Original title: L’Aube sera grandiose

© Éditions Gallimard Jeunesse, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

Эта история началась здесь — сразу после развилки на Сен-Совер и Бомон, на дороге местного значения, которая ведёт через возвышенность. Стоял июнь, дело близилось к ночи. Машина с включёнными фарами сбавила скорость, съехала с шоссе, свернула в лес и покатила в сторону озера по туннелю из веток.

Этот старый немецкий драндулет загрязнял атмосферу с конца прошлого века, и девушке, сидевшей на заднем сиденье, было за него стыдно.

Девушку звали Нин, на следующей неделе ей исполнялось шестнадцать, и, судя по счётчику, она молчала уже пятьсот километров. Она смотрела в окно на уродливые кусты и жалела, что не набралась храбрости и не выпрыгнула прямо на ходу, пока машина ещё ехала по городу. Потому что сейчас, вот в это самое время, если бы мать её не похитила, она бы дома, в Париже, готовилась к праздничному вечеру.

Понятное дело, сначала она орала:

— Так нечестно! Несправедливо! Там будет весь класс, весь лицей, вообще ВСЕ!

Дальше шёл список имён (Марго, Бене, Изель, Артур, Сами, Ким, Мануэла), услышав который, мать просто обязана была развернуться и поехать обратно. Однако ни крики, ни уговоры не помогли. Пока Нин всё это кричала, машина уже выкатила на трассу: прощай, Париж, прощай, праздник.

Нин забралась с ногами на сиденье — подальше от матери — и вцепилась в телефон. Она буквально клокотала от злости. Титания просто двинулась. Думает только о себе, как всегда. Даже не сказала, куда они вообще тащатся на ночь глядя! И когда вернутся обратно!

Интересно, можно ли подать на собственную мать в суд за похищение?

Нин даже не успела высушить голову после бассейна, и капли хлорированной воды падали на экран телефона вперемешку со слезами.

Но километр за километром волосы постепенно высыхали.

Глаза — тоже.

Потом телефон разрядился.

И Нин стала смотреть в окно.

Очень хотелось есть.

Впервые порог этого лесного домика Титания переступила ещё в двадцатом веке, и лет ей было тогда приблизительно столько же, сколько сейчас Нин. Роз-Эме, стоя перед дверью, потрясала связкой ключей.

— Это наш дом, — говорила она детям. — Здесь мы сможем укрыться. Кроме нас четверых, никто не должен знать о нём, ясно?

Роз-Эме велела им поклясться, а потом показала тайник: железный ящик под одной из досок на полу террасы. Непреложное правило: кто уходит последним, кладёт ключи обратно в ящик.

— Ключи на месте, — констатировала Титания, отодвинув покосившуюся крышку.

Несколько ночных мотыльков ошалело бросились на свет телефона. Она закрыла ящик и ударом каблука вернула доску на место.

У неё за спиной Нин в коротких шортах и футболке стучала зубами от холода. Сложив руки на груди, девушка смотрела в сторону загадочного озера, которое плескалось совсем рядом. С тех пор, как они вышли из машины, Нин решила больше не злиться и ни о чём не спрашивать. Праздник в лицее уже начался, и теперь они даже к концу не успеют, это ясно. А ответы на свои вопросы она всё равно получит не раньше, чем мать решит, что настало время. Она всегда диктует правила и задаёт темп истории. Не зря ведь журналисты прозвали её Феей саспенса[2].

— Ну, пошли, — сказала Титания. — А то совсем околеем.

Нин двинулась за матерью, волоча дорожную сумку.

В доме оказалось не так холодно, как можно было бы ожидать. Зато удушливо пахло плесенью вперемешку с дезинфицирующими средствами и чем-то ещё — розмарином или тимьяном, не разберёшь. Нин немного замутило, и она задержала дыхание, пока мать искала электрощиток, подсвечивая себе телефоном.

Щёлкнул выключатель. Свет хлынул с потолка, как в театре. В центре комнаты обнаружился обеденный стол. Словно в сказке, он оказался накрыт: три глубокие тарелки, три чистых стакана, стеклянный кувшин с водой и оранжевая чугунная кастрюля на подставке такого же цвета. Нин ничего не понимала.

— Похоже на наши с тобой весёлые обеды на двоих, когда ты была маленькой, — улыбнулась Титания. — Помнишь? Как мы сидели в пижамах на диване, что-нибудь жевали и смотрели кино.

Нин эта картина напоминала скорее сказку о трёх медведях, поэтому она в ответ только пожала плечами. Титания тем временем приподняла крышку кастрюли.

— Рагу из кролика, — объявила она. — Ещё тёплое, но лучше давай подогреем.

Она указала подбородком в неосвещённый угол комнаты.

— Зайчонок, зажжёшь плиту, ладно?

Когда Нин наконец-то решилась отпустить ручку сумки, Титания заметила под одной из тарелок лист бумаги. Записка от Окто.

Нин обнаружила в углу электрическую плитку, ещё более старую («и ещё более уродливую», — подумалось ей), чем их допотопная машина. Справа была глубокая раковина, в которой стоял тазик с водой (грязной); сверху пылились на крючках кастрюли разных размеров.

— Кто приготовил нам еду? — спросила Нин, поворачивая ручку на плите. — Окто?

Титания не слышала. Облокотившись о спинку стула, она читала письмо.

Внутри лесной дом казался просторнее, чем снаружи. Кроме большого стола здесь была дровяная печь, вокруг неё — четыре кресла, на дальней стене на крючках висела груда разной одежды: соломенные шляпы, дождевики, старомодные куртки, которые, кроме как в деревне, нигде не наденешь. На другой стене Нин увидела календарь и несколько цветных фотографий в рамках. А под лестницей, ведущей на второй этаж, валялись удочки, ящики с инструментами и угадывался силуэт мужского велосипеда с безнадёжно спущенными шинами.

Взгляд Нин дошёл до раскрытого окна с видом на озеро. В Париже ночью никогда не бывало так темно, никогда не возникало этого ощущения помутнения сознания, придавленности, потерянности.

Она поискала в карманах телефон. Только бы мать захватила зарядку!

— Ты догадалась взять…

— В общем, они приедут только завтра утром, — объявила Титания, пряча письмо в карман брюк.

Нин удержалась от того, чтобы спросить, кто такие эти «они». Всё равно мать никогда не отвечает.

— Я знаю, что тебе очень хотелось попасть на праздник, — произнесла Титания.

Говоря это, она взяла со стола чугунную кастрюлю и переставила её на плиту.

— Ясное дело, ты злишься.

Нин пожала плечами. Час назад она готова была придушить родную мать. Но теперь как будто провалилась в другое измерение, и ей стало на всё плевать. Происходило нечто поважнее пропущенного праздника, и девушке ужасно хотелось узнать, что именно.

— У тебя в лицее есть возлюбленный? — вдруг спросила Титания, чтобы не казаться бесчувственной. — Мальчик, который нравится?

— Что-то мне подсказывает, что мы приехали сюда не для того, чтобы говорить об этом, — заметила Нин и всё-таки, хоть это и было абсолютно неуместно, подумала о Маркусе.

— Угадала, — призналась Фея саспенса.

Титания Карельман повернулась к дочери. Нин стала совсем взрослой и красивой. Нет, не красивой: великолепной. Великолепной и фантастической.

— Я должна рассказать тебе одну историю, — произнесла она.

— Мне не привыкать, — пожала плечами Нин.

— Это довольно длинная история, — предупредила Титания.

— Ну, раз мы всё равно здесь, времени у нас, видимо, сколько угодно?

Титания кивнула и тут же подумала, хватит ли одной ночи. Она давным-давно бросила курить, но сейчас ей вдруг мучительно захотелось затянуться.

— Загляни-ка в стенной шкаф у тебя за спиной, — попросила она дочь. — Там Окто обычно прячет свои сокровища.

Нин пошарила рукой в темноте. Шкаф оказался глубоким. Наконец она что-то нащупала. Бутылка вина. И, похоже, последняя.

— «Шато Тальбо» 2011-го, — разобрала она на этикетке. — Это сокровище?

— Возможно, — улыбнулась мать.

Перерывая ящики буфета в поисках штопора и вдыхая аромат кролика с грибами, которым согревалась комната, Титания вспоминала другую ночь. Бессонную ночь тридцатилетней давности. Ночь, которая перевернула всю её жизнь.

Ей никогда не удавалось написать об этом, и теперь она не знала даже, с чего начать. Может, с собственного рождения? Со сквота? Или ещё раньше — со знакомства Роз-Эме с тем, чьё имя вчера утром появилось в газетах? У некоторых историй, как у старых домов, вход так порос быльём, что не сразу отыщешь.

А, вот он, штопор.

— Ну надо же, Фея саспенса! — проговорила она, откупоривая бутылку. — Придумали прозвище, спасибо.

— Нормальная кликуха, — отозвалась Нин. — На твоём месте я бы гордилась.

Титания наполнила свой стакан, и свет лампы отразился дрожащей луной в тёмно-красной глади вина. Детективы, которые она публиковала, очень долго оставались почти никому не известными. Несколько тысяч читателей, один-два перевода, ничего выдающегося. Вплоть до прошлого года, когда вышло «Кровавое дело». Почему именно эта книга вдруг стала так хорошо продаваться? Титания до сих пор не могла понять.

— Ты права, — согласилась она. — Хорошая кликуха.

У неё вдруг зазвучали в ушах слова Роз-Эме, произнесённые тридцать лет назад, в ту невероятную ночь, когда всё изменилось раз и навсегда: «Отныне тебе нельзя называться настоящим именем. Выбери псевдоним. Придумай себе новую личность». В честь пьесы Шекспира, которую они как раз изучали в университете, она взяла имя королевы фей, Титании, не подозревая о том, что много лет спустя журналисты состряпают из него метафору.

— Кстати, теперь, когда ты прославилась и начнёшь нормально зарабатывать, может, наконец купишь другую машину? — предложила Нин. — Честно говоря, куча ржавого металлолома — это как-то недостойно феи!

— Правда? В каких же каретах, по-твоему, разъезжают феи?

— В тыквах! — улыбнулась Нин. — Ну хорошо, но купить мне новый телефон ты ведь могла бы? Этот… он уже немного…

— Немного чего? — сухо прервала мать. — Он совершенно новый. Если ты забыла, я подарила тебе его на Рождество. Мы уже тысячу раз это обсуждали, Нин, хватит. Давай садись.

Они действительно обсуждали это уже тысячу раз, потому что Нин тысячу раз пыталась объяснить матери, как важно ей иметь такие же вещи, как у остальных (в классе ни у кого больше нет телефона этой китайской марки!), но Фея саспенса отказывалась её понять. Каждый раз она выходила из себя и начинала выкрикивать разные громкие слова: «консюмеризм», «стадное чувство», бла-бла-бла.

— Ладно, забей, — вздохнула девушка, усаживаясь за стол.

Титания сняла с плиты дымящую кастрюлю, поставила её на подставку в центре стола и стала раскладывать рагу по тарелкам.

— Окто планировал поужинать с нами, но передумал и поехал в аэропорт встречать Ориона и Роз-Эме.

Нин воткнула вилку в кусок мяса, такого мягкого, что оно само отделялось от кости. Мысленно она составляла список незнакомых имён: Окто, Орион, Роз-Эме.

— Это, я так понимаю, главные герои твоей истории?

— Да, зайчонок. Только на этот раз не я их придумала.

Титания сделала глоток вина, ещё один. От тарелки, стоявшей перед ней, валил пар. Она посмотрела в сторону окна.

— Немного не по себе от того, что так темно, — призналась Нин, проследив за её взглядом.

— Здесь всегда так, — отозвалась Титания. — Кажется, будто утро никогда не настанет. Но увидишь: новый день обязательно придёт.

Она поставила стакан.

— Историю, которую я расскажу, тоже придумала не я. Она произошла на самом деле и началась ещё в моём детстве.

— А, понятно! — хихикнула Нин. — В палеолите.

— Именно. До того как наступила эра компьютеров, смартфонов, mp3 и интернета. Можешь себе представить?

— Ну… вообще-то не очень. Кстати, ты случайно не догадалась взять с собой мою зарядку?

— Потом посмотрю, зайчонок. Я собиралась впопыхах, не знаю, что там. Но сеть здесь всё равно не ловит. Ничего? Сумеешь это пережить? Я могу продолжать?

Нин сидела с полным ртом рагу и пыталась прийти в себя: ни праздника, ни сети, а значит, совершенно не с кем поговорить.

Титания сосредоточенно смотрела в невидимую точку где-то над окном.

— Когда я впервые поднялась на эту забытую богом возвышенность, мне было четыре года. Ну, почти пять. В то время моя мать водила что-то вроде небольшого фургона, «панар» пятидесятых годов. Тебе это, конечно, ни о чём не говорит. Но если коротко, то машина была ещё древнее, чем наш драндулет.

— И ещё уродливее?

— Представь себе летающую тарелку небесно-голубого цвета с двумя иллюминаторами сзади, круглыми, как рыбьи глаза!

Нин подцепила несколько грибов и улыбнулась. Машина с глазами как у рыбы? Отлично. Вот подходящая карета для феи.

— В тот вечер, — продолжала Титания, — когда моя мать остановилась на заправочной станции, стрелка бензина уже зашла за красную полоску.

Фея саспенса закрыла глаза. Она представила себе во всех подробностях эту сцену из далёкого прошлого.

— И небо тоже было красным, — добавила она.

Я сидела, прислонившись лбом к одному из иллюминаторов, на заднем сиденье нашего «панара» и уже несколько часов молчала. Я высматривала первые признаки ночи. Боялась, что машина сломается и нам придётся опять спать на обочине. Меня пугал лес, из которого мы только что выехали. Но и облезлые холмы, показавшиеся впереди, мне тоже не нравились.

— Ну, — проговорила мать, выключая зажигание, — кто был прав?

Я отлепила лоб от стекла и увидела две колонки заправки, а чуть подальше — магазинчик с чудно́й закруглённой витриной.

— Ты, — признала я с облегчением.

— Очень важно, чтобы ты мне доверяла, Консолата. Иначе у нас ничего не получится.

Я повернулась к ней. В свои четыре года (почти пять) я уже понимала, какой моя мать была красивой, юной и одинокой. Слишком красивой, слишком юной и слишком одинокой, чтобы заботиться о таком количестве детей.

— Ты не голодна?

— Всё нормально, — соврала я.

После варёных яиц, которыми мы закусили в Сен-Бонне, у нас в желудках ничего не было. Яйца уже давно переварились. Хорошо, что малыши спят.

— Мне тоже нормально, — сказала мать. — Но я бы не отказалась от чего-нибудь вкусненького. Например, от супа из тапиоки. А ещё тартинок с тунцом-и-помидорами и перчёных сухариков!

У меня тут же слюнки потекли. Роз-Эме умела подобрать верные слова. Она знала их силу, их вкус. Жонглировала ими, как мячиками.

— Ух ты, смотри! Думаешь, вон тот месье не угостит нас?

Она распахнула дверь фургона и вытянула наружу ноги, длинные и стройные, как у фламинго. Из глубины «панара» я хорошо видела этого типа: он стоял у заправки, неподвижный, как манекен, и смотрел на мою мать. На нём был рабочий комбинезон, в левой руке — пластмассовая канистра, а над головой — нимб. То есть всего лишь закат, красное солнце, которое залило всё вокруг и подожгло витрину магазина у него за спиной.

Я перебралась через сиденья и тоже выпрыгнула из фургона. Мне совсем не хотелось, чтобы опять было как в сквоте и чтобы этот тип возомнил себе всякое про мою мать. Я думала, что моё присутствие хоть как-то защищает её от мужчин.

— Я уже закрываю, — сказал он.

— Мы на секунду, — ответила мать. — Наверное, вы наш ангел-хранитель.

Заправщик направился к ней, щурясь от яркого света заката.

— Уж не знаю, кто из нас двоих ангел, — сказал он, опуская канистру на землю.

Я поняла, что он меня не увидел, поэтому подбежала и вцепилась в мамины ноги. Пусть знает, что это моя территория.

— О… — произнёс заправщик, впервые взглянув в мою сторону. — Так вон он где, ангел!

— Её зовут Консолата, — сказала мать. — Это итальянское имя.

— Вы итальянки? — удивился заправщик, глядя на наши светлые волосы.

— Нет, но у меня большая страсть к языкам! — Роз-Эме рассмеялась как-то чересчур громко.

Заправщик тоже чересчур громко рассмеялся, и я нахмурилась.

С тех пор как восемь дней назад мы уехали из сквота без единого су в кармане, нам встретилось уже несколько ангелов-хранителей: старик-свиновод, сваривший нам сосисок, хозяйка продуктовой лавки, у которой я спала в настоящей постели и пила лимонад, добрая женщина из Сен-Бонне с варёными яйцами… Но на сей раз, хоть у нас и не осталось ни капли бензина, я была недовольна. Я люто невзлюбила этого типа с заправки — конечно же, из-за того, что он понравился матери.

— И куда же вы едете? — спросил он, снимая с колонки заправочный пистолет.

— Куда глаза глядят, — сказала Роз-Эме, играя прядью волос. — Я работу ищу.

Я вздрогнула.

— Но ты же сказала, что нам надо найти…

— Конечно, мы найдём что-нибудь поесть! — перебила мать и пристально посмотрела на меня. — Но для этого, представь себе, надо сначала найти работу.

Она с раздражением закатила глаза. Мне хотелось её укусить.

— Какую работу ищете? — поинтересовался заправщик, пока бензин рывками заливался в бак фургона.

— У меня много талантов, — соврала мать.

— А, ну да! Например, к языкам! — расхохотался он.

— Не знаете никого, кому я могла бы пригодиться? — вдруг очень серьёзно спросила Роз-Эме.

Тип медленно вернул пистолет в гнездо и, не сводя с неё глаз, вытер руки о комбинезон.

— Уже поздно, — сказал он. — Тут, на возвышенности, даже летом ночи холодные. Я живу в Сен-Совере, несколько километров отсюда. Вам есть где ночевать?

Помимо всех прочих талантов моя мать обладала великолепной улыбкой. В тот самый миг, когда солнце окончательно исчезло за линией горизонта, она подарила её заправщику.

Вот так и получилось, что на следующий день, припарковав фургон на склоне, мать подсунула под передние колёса тормозные колодки и принялась выгружать из машины наши вещи. Я пыталась ей помешать.

— Консолата, прекрати!

Но я не слушалась.

— Перестань! — крикнула мать, уронив сумку в мокрую траву.

— Но ты обещала, что мы поедем к…

Она приложила палец к моим губам.

— Поедем чуть позже, Консо. Но, если я ещё хоть раз об этом услышу, не поедем уже никогда, понятно?

Вне себя от злости, я развернулась и побежала прочь.

Мать даже не попыталась меня остановить. Вокруг была такая глушь — куда здесь было деваться малышке четырёх лет (почти пяти)?

Метров через сто я остановилась и посмотрела на свои ноги. Как сейчас помню: стёртые на мысках белые сандалии с вышитым цветком сбоку. Мне ничего не оставалось, только повиноваться матери.

Я вернулась к дому. Заправщик сидел на подоконнике, голый по пояс, свесив одну ногу вниз. Он умиротворённо курил, а за его спиной громоздились рыжие кровли Сен-Совера, похожие на кубики, которые кто-то рассыпал у подножия церкви. Утреннее небо над головой было совершенно прозрачным.

Проснувшись в тот день довольно рано, я слышала через перегородку, как они разговаривают — моя мать и он.

— В издательстве каталогов есть рабочие места, — говорил заправщик. — Я там кое-кого знаю. Могу про тебя спросить.

Мать в ответ хихикнула, и вскоре из-под одеяла донеслось их приглушённое дыхание. Роз-Эме, как обычно, думала только о себе, забывала свои обещания, не считалась со мной, не говоря уж о малышах.

У меня даже в глазах потемнело от бешенства.

— Не хочу тут оставаться! Не хочу тут оставаться! — вопила я и изо всех сил топтала насыпь над дорогой.

Каблуки сандалий крушили комья глины, из-под ног врассыпную мчались муравьи и выползали из укрытий дождевые черви.

— Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Конечно, никакого проку от этого не было, но я топтала землю и кричала ещё довольно долго.

А потом колокола церкви Сен-Совер пробили полдень, я вернулась к дому и прямо в сандалиях, облепленных землёй, направилась на кухню.

— Есть хочешь? — спросил заправщик.

Я в те времена всегда хотела есть.

Его бёдра были обвязаны таитянским парео, он что-то помешивал в кастрюле; пахло очень вкусно.

— Картошка со шкварками, моя фирменная. Жареный лук и омлет с зеленью.

Он победил: я выдвинула стул и уселась. Ноги не доставали до пола. Я слышала, как наверху, в спальне, плачут мои братья, а мама поёт в душе.

— Меня зовут Жан-Ба, — сказал заправщик.

Он растёр между ладоней несколько веточек тимьяна, и над кастрюлей пролился ароматный дождь.

— Я предложил Роз-Эме записать тебя в школу. Учителя зовут месье Сильвестр. Ты уже ходила в школу?

Я покачала головой. В сквоте никому и в голову не приходило об этом позаботиться. Там дети были предоставлены сами себе и бегали повсюду без штанов и без забот. Они смотрели, как взрослые играют на гитаре, курят, ложатся спать когда придётся и засыпают в путанице ног, рук и волос. Но здесь, на краю возвышенности и в стране озёр, общепринятые правила всё ещё соблюдались. Дети не разгуливали с голым задом, ходили в школу, разучивали песенки, правила спряжения и историю Франции.

— Кон-со-ла-та… — по слогам произнёс Жан-Ба. — Это на итальянском что-нибудь означает?

Я посмотрела на него опухшими от слёз глазами.

— Конечно, — всхлипнула я. — Это означает «та, которую утешили».

— Надо же, — усмехнулся заправщик.

А потом подмигнул и пустился в пляс («ва-пи-ду ва-пи-да!»), вращая бёдрами, как таитянка. И танцевал, пока я наконец не перестала дуться.

Вскоре, уже с сухими глазами, я поглощала свою порцию омлета и картошки со шкварками, а мама вышла из душа и занялась малышами.

Через три дня я впервые отправилась в школу Сен-Совера, в класс месье Сильвестра.

А в следующий понедельник мама устроилась кладовщицей в издательство каталогов.

Я тогда ещё не знала, что начинаются самые важные годы моей жизни.

Рагу из кролика в тарелке совсем остыло. Ночь за окнами замерла как вкопанная. Нин — тоже.

— Ну? Ты совсем не ешь, — заметила Титания.

— Ем-ем, — встрепенулась Нин, как будто её разбудили.

Она машинально подцепила вилкой еле тёплый кусочек. Теперь она, пожалуй, не скоро сможет что-нибудь проглотить.

— Ты говорила, что…

Девушка запнулась, пытаясь собраться с мыслями, и откашлялась: в горле стоял комок.

— Ты говорила, что Окто уехал в аэропорт… встречать Ориона и Роз-Эме?

— Так он написал.

— Значит, завтра они будут здесь? Все трое? В этом доме?

— Если всё пойдёт по плану — да.

— Но… — Нин, прищурившись, посмотрела на потолок, будто надеялась сквозь него разглядеть небо. — Ты всегда говорила, что твоя мать умерла.

— Да. В определённом смысле так оно и было.

Нин мысленно повторила эту абсурдную фразу: в определённом смысле так оно и было. Её бабушка в определённом смысле умерла.

— И, значит, этот Окто… — продолжала она, — твой младший брат?

— Один из братьев, да. Они с Орионом близнецы.

— Ясно, — чуть слышно проговорила Нин.

Она набрала в лёгкие воздуха. Чтобы задать следующие вопросы, ей пришлось приложить немало усилий, тщательно проговаривая каждый слог, словно она обращалась к глуховатой старухе.

— То есть ты не единственный ребёнок в семье, как всю жизнь рассказывала?

— Нет.

— И ты не сирота?

— Нет.

— И тебя зовут не Титания?

— Не совсем. Скажем, это мой псевдоним. Ник, если так тебе понятнее.

— То есть, — подытожила Нин, — всё, что ты рассказывала раньше, было ложью. Подставой? Да?

— Я была вынуждена врать, — объяснила Титания. — Но со вчерашнего дня необходимость в этом отпала. Поэтому-то мы сюда и приехали.

Нин медленно отодвинула тарелку. Ещё немного, и она бы швырнула её в стену вместе с остатками мяса и соуса.

Девушка несколько раз глубоко вдохнула, стараясь протолкнуть ком, по-прежнему стоявший в горле. И подумала, что ещё ни разу не пила вина.

— Можно мне немного? — спросила она.

Титания оглядела бутылку «Шато Тальбо», стоявшую на столе, потом перевела глаза на дочь, такую взрослую и красивую.

— Можно тоже вина? — повторила Нин, протягивая свой стакан. — Мне надо как-то приободриться.

Титания испугалась. Рядом не было никого, кто мог бы принять решение за неё. Например, отца Нин. Впрочем, Ян никогда не проявлял к дочери большого интереса, и его мнение мало что значило.

— Нет, — решила Титания наконец.

— Почему? — воскликнула Нин, даже подпрыгнув от возмущения.

— Ты задала вопрос, я ответила. Мой ответ: нет.

— Считаешь меня ребёнком, да?

— Есть куда более интересные способы взросления, зайчонок.

— Перестань называть меня зайчонком! Это глупо!

Нин вскочила так стремительно, что опрокинула стул.

— Почему? Думаешь, меня развезёт от одного стакана вина?!

— Насколько я понимаю, тебе не требуется моего разрешения, чтобы делать всё, что взбредёт в голову, — холодно заметила Титания. — Поговорим об этом в другой раз. А пока ты будешь пить воду. И поднимешь стул.

— Нет. Всё, хватит. Я замёрзла и хочу спать! Где в этом сарае спят?

Титания спокойно заткнула бутылку пробкой, поставила её на пол и налила себе воды.

— Поспишь в другой раз, — произнесла она. — Я рассказала только самое начало, а история эта длинная, я предупреждала. Если ты замёрзла, у тебя в сумке есть одежда.

Фея саспенса снова взяла вилку и невозмутимо принялась за еду. Нин бросила на неё убийственный взгляд. Мать, оказывается, не только эгоистка, но ещё и совершеннейшая… как это вообще называется? Так и не подобрав нужного слова, она взорвалась:

— Какой-то бред! Ты мне всё это рассказываешь с таким видом, будто я… не знаю… какая-нибудь твоя читательница! Заваливаешь меня всеми этими именами, датами, воспоминаниями — шарах, шарах! Но я не читательница, если ты забыла! Я ТВОЯ ДОЧЬ!

С этими словами Нин вдруг побледнела. По спине пробежала дрожь.

— Если, конечно…

— Нет! — крикнула Титания, роняя вилку. — Конечно же, ты моя дочь! Моя единственная и неповторимая, обожаемая дочь! Клянусь!

— Супер, — невесело усмехнулась Нин. — А тебе не приходило в голову поинтересоваться, хочет ли твоя обожаемая дочь всё это выслушивать? Просто спросить, готова ли я к этому?

Лицо Титании стало очень серьёзным. Конечно, она думала об этом.

— Никто не бывает готов к правде. Поверь моему опыту. Для этого никогда нет подходящего момента. Просто однажды ты узнаёшь что-то и не можешь этому противостоять.

— Я — могу!

Нин зажала уши руками и стала громко распевать: «Ла-ла-ла-ла», — как вредная девчонка четырёх лет, которая не желает слушаться старших.

Титания закусила губу и не двигалась с места. Бунт дочери справедлив, но ей-то как себя вести?

— Прости меня, пожалуйста, — сказала она.

— Ла-ла-ла-ла-ла…

— Прости, пожалуйста, — повторила Титания чуть громче.

— Ла-ла-ла-ла-ла…

— Нин, перестань! Хватит! Всё равно теперь ничего не изменишь!

Нин замолчала, медленно опустила руки и посмотрела Титании прямо в глаза. Ей хотелось испепелить мать этим взглядом, разложить на молекулы, распылить!

— Я тебя очень прошу, прости меня, — снова произнесла Титания, уже менее жёстко.

Фея саспенса не спеша вытерла рот бумажной салфеткой, задумчиво свернула её в трубочку, развернула обратно, сложила вдвое, вчетверо, ввосьмеро… и только после этого наконец продолжила:

— Поверь, я со вчерашнего утра только и думала, говорить тебе или нет. В самом деле, я могла бы оставить тебя в Париже. Приехать сюда одной и ждать ещё несколько недель или даже лет, прежде чем рассказать тебе правду. И если я решила, что в этот раз мы поедем вместе, то как раз потому, что больше не считаю тебя ребёнком. Наоборот, Нин! Я считаю тебя человеком восхитительного ума, взрослым, весёлым, сообразительным и живым. Я слишком тебя уважаю, чтобы продолжать держать в неведении относительно твоей собственной истории. Понимаешь?

— Нет.

Нин повернулась к ней спиной и оказалась нос к носу с непроглядной тьмой, которая будто бы залепила оконное стекло свежим асфальтом. Нелепо, но Нин вдруг вспомнила о купальнике и полотенце, которые так и лежали сырым комом в сумке для бассейна. Надо бы их повесить, чтобы высохли. Ещё подумала, что, наверное, не сможет приехать на соревнования в воскресенье. И надо бы позвонить, предупредить об этом. И про Маркуса тоже подумала. И про подруг. И вообще про всю свою жизнь.

Она с рождения жила вдвоём с матерью, у них больше никого не было. Не к кому поехать на Рождество или юбилей: ни бабушки, ни дедушки, ни дяди, ни тёти, ни двоюродных братьев и сестёр. Да она даже отца почти никогда не видела! Только она и мать, одни на белом свете, как последние представители вымирающего вида. И теперь вдруг…

Одно слово застряло в горле. Застряло и раздувалось там, разрастаясь с огромной скоростью, пока слёзы вдруг не выплеснули его наружу и слово не взорвалось у Нин на губах:

— Ты меня предала! Зачем? Зачем ты меня предала?!

Вопрос хлестнул Титанию по лицу как пощёчина. Она снесла удар. Он был предсказуем и заслужен.

— Мне очень жаль, — проговорила она, не придумав ничего лучше.

Титания встала, обошла стол и с распахнутыми объятиями шагнула к дочери.

— Иди ко мне, — ласково позвала она.

Нин помедлила (не слишком долго) и позволила себя обнять. В ней боролись гнев, смятение и страх. Можно ли подать в суд на собственную мать за всё, что она сделала? Можно ли вообще подать в суд на человека, которому позволяешь себя утешать? Ведь, как ни крути, Нин вынуждена была признать, уткнувшись лбом в мамину шею: это самое надёжное место на Земле.

— Я понимаю, — прошептала Титания, прижимая к себе дочь. — Поплачь, мой зайч… Упс!

— Всё нормально, — давясь рыданиями, пробормотала Нин. — Можешь называть меня так.

— Да? Ты уверена?

— Да.

— Но ты ведь говоришь, что это глупо.

— Глупо, но ничего.

— Хорошо, зайчонок, — облегчённо вздохнула Титания.

Она покачивала тело Нин, большое тело, которое совсем недавно было таким маленьким, что умещалось у неё между ладонью и локтем. Она чувствовала волосы дочери у себя на щеке и вспоминала, сколько раз за эти годы ей приходилось утешать свою малютку. Из-за разбитой коленки, ссоры с подружкой, из-за того, что та ужасно устала или потеряла любимую игрушку.

— Хорошо, — повторила она. — Хорошо, мой зайчоночек.

— Эй! — возмутилась Нин. — Не увлекайся!

По тихому дому прокатился смех Титании.

— Зайчоночек, котёночек, козлёночек, — забормотала она.

Помимо воли Нин тоже рассмеялась сквозь слёзы, и слово, которое она никак не могла подобрать, вдруг возникло само собой: бесцеремонная. Мать была бесцеремонной. Но теперь Нин больше не хотелось на неё сердиться.

Они просидели вот так, в обнимку, неизвестно сколько времени; каждая неслась по своему потоку мыслей. Наконец Нин почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы высвободиться из объятий.

— Они вообще знают о моём существовании? Ты им обо мне рассказывала?

Титания кивнула.

— Что ты им обо мне говорила? — допытывалась Нин. — Они знают, что я здесь?

Вместо ответа Титания опустила руки на плечи дочери.

— Подожди. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Она прошла через комнату и взбежала по лестнице на второй этаж.

Оставшись одна внизу, Нин привела в порядок дыхание, подняла стул и села, оглушённая и пьяная — не хуже, чем от пары стаканов вина. Когда мать вернулась, она уже успела высморкаться в бумажную салфетку, вытереть глаза рукавом свитера, вытащить из сумки штаны и натянуть поверх коротеньких шорт.

— Ну вот, — объявила Титания, водружая на стол стопку тетрадей.

Это были толстые школьные тетради на спирали, вроде тех, которыми до сих пор пользовались у Нин в лицее. На них лежал толстый слой пыли, и страницы пожелтели от времени. Титания взяла верхнюю тетрадь и открыла наугад.

— Здесь наш тайный код, — объяснила она. — «Система Ориона». Сейчас объясню.

То, что увидела Нин, совсем не походило на тайный код. Это были какие-то странные наброски чёрным карандашом. Кто-то не поленился нарисовать кучу садовой мебели: разные виды столов — круглые, квадратные, прямоугольные, — скамейки, всевозможные модели шезлонгов и тентов. На следующем развороте были изображены ножки от пляжных зонтов, гамак и совершенно безвкусные кресла в цветочек. Она удивлённо приподняла брови.

— Зачем тут всё это?

— Посмотри ещё, — настаивала Титания. — Открой в любом месте, давай!

Нин полистала тетрадь. На этот раз ей попались изображения старых швейных машин, пылесосов и предметов, чьё назначение можно было определить только прочитав подписи внизу, сделанные той же прилежной рукой: масляный обогреватель, настольный вентилятор, газовая горелка, мазутная печь. Каждая картинка сопровождалась ещё и ценой в старых франках.

Титания с нежностью погладила бумагу и улыбнулась.

— Это тетради Ориона, — объяснила она. — Когда Роз-Эме приносила домой каталог, он первым на него набрасывался. И потом часами копировал в тетрадь понравившиеся страницы. Настоящая страсть. Только успевали покупать ему новые тетради.

Нин раскрыла рот от удивления и указала на стопку тетрадей.

— Ты хочешь сказать, это он все их изрисовал?

— Все!

— Какая странная мания.

— Орион всегда был особенным, — подтвердила Титания.

Она разложила тетради на столе и стала открывать одну за другой: собачьи будки, покрывала, мужские пижамы, настольные лампы, диапроекторы, рыболовные крючки, тачки, дрели, велосипеды разных видов. Даже огнестрельное оружие.

— Красиво, правда?

— Скорее странно, — ответила Нин. — Зачем это нужно — перерисовывать сотни страниц?

— Вообще-то Орион не только перерисовывал. Постепенно он начал изобретать то, чего в каталогах не было. Хочешь посмотреть? Он придумывал новые предметы, столько всего! А потом сочинял к ним описания.

Титания собиралась достать из стопки тетрадь в зелёной обложке, но Нин состроила недовольную гримасу, и рука матери замерла. Ну что интересного в пыльных тетрадях? Разве они смогут ответить на её вопросы?

— Да, конечно, — вздохнула Титания, — ты не понимаешь, какое это имеет отношение к делу. Чтобы понять, надо знать, что за человек мой брат. А для этого придётся рассказать, что произошло.

— И что же?

Титания закрыла тетради. Она объяснит Нин «систему Ориона», но чуть позже.

— Давай переберёмся туда, — предложила она, указывая на кресла, стоявшие у печи. — Я замёрзла, надо развести огонь.

— Ты умеешь? — удивилась Нин, идя за матерью.

Титания опустилась на корточки перед печью и пододвинула к себе корзину, полную щепок, старых газет и сухих веток. Нин свернулась клубочком в одном из колченогих кресел. То, что Фея саспенса собиралась сейчас поведать дочери, она уже неоднократно рассказывала. В каждом своём романе, но всегда туманно, скрытно, замаскированно, словно это вымысел. Теперь всё. Больше никаких выдумок, никакой маскировки.

— Это произошло в субботу, — сказала она. — Было начало зимы, прошло всего несколько месяцев с тех пор, как мы поселились в Сен-Совере.

В те годы многие любили заказывать вещи по каталогу. Конечно, получалось не так быстро, как через интернет, но система была хорошо отлажена, и в издательстве каталогов работали сотни людей: верстальщики, фотографы, наборщики, бухгалтеры и куча работников без квалификации — благодаря всем этим людям раз в год из типографии Сен-Совера выходил новый каталог. Только представь: кирпич в тысячу страниц, разноцветный, на глянцевой бумаге, попадал в почтовые ящики по всей стране. Библия современного потребления! В каждой семье дрались за него: загибали уголки страниц, отмечали галочкой самые вожделенные товары, выбирали, сомневались и до последнего момента бесконечно что-то исправляли в бланке заказа. Когда прибывал каталог следующего года, старый подкладывали на стул детям, чтобы те могли есть за одним столом со взрослыми.

Благодаря Жану-Ба мою мать взяли кладовщицей на один из складов издательства. Она наполняла коробки, заклеивала их скотчем и передавала на отправку; потом принимала другие коробки, вскрывала их и разбирала содержимое. В начале семидесятых всякий, у кого было две ноги и две руки, легко мог найти себе несложное дело вроде этого. Вот только Роз-Эме не собиралась довольствоваться малым. Хоть она нигде и не училась, амбиции у неё были высокие. Ей нравилось играть словами и складывать фразы. И получалось это так хорошо, что, едва устроившись на склад, Роз-Эме тут же нацелилась на одну из самых престижных должностей в издательстве: редактора.

Стремясь, чтобы её заметили, она разыгрывала из себя образцовую сотрудницу и бралась за любое поручение. Предлагали отработать дополнительные часы — отрабатывала, просили заменить кого-нибудь — соглашалась. Иногда переработка выпадала на поздний вечер, иногда на субботу. Для меня это было сущее наказание.

— Сегодня я не смогу забрать тебя из школы, Консо, — говорила она. — Вы с братьями пойдёте к мадам Руис.

— Не-ет! Не хочу!

Мадам Руис была няней близнецов. Она жила одна в мрачном доме, втиснутом между школой и булочной госпожи Шикуа. Мадам Руис приехала из Испании перед войной, и у неё были акцент, варикоз и изжога. Она целыми днями окучивала огород, такой же тошнотворный, как хозяйка, натирала воском бесконечные лестницы, которые, казалось, тянулись через весь дом, или во весь голос звала своих кошек. Близнецов она ещё терпела, но меня (возможно, из-за того, что я была девочкой) едва выносила.

— Не хочу к мадам Руис! Не хочу к мадам Руис! Не хочу к мадам Руис!

— Ради бога, Консолата, я сейчас оглохну от твоего ора.

— Не хочу к мадам Руис! Пожалуйста, пожалуйста!

Увы, как я ни умоляла, мать поступала по-своему, и я в очередной раз оказывалась перед дверью испанки — понурив голову, со слезами на глазах. Едва Роз-Эме исчезала за поворотом, как старуха злобно шлёпала меня по пальцам.

— Иди мыть руки, — командовала она. — У меня в доме никаких маленьких свиней, claro?

И начинался долгий день бесконечных упрёков.

Но в тот раз, когда Роз-Эме опять объявила, что ей нужно в издательство, я не успела запустить сирену отчаяния.

— Я нашёл парня, который заменит меня на заправке, — сообщил Жан-Ба с радостной улыбкой.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Значит, я не пойду к мадам Руис?

— Вы останетесь здесь, в тепле, со мной, — ответил заправщик. — Адьос, мадам Руис!

Я бросилась ему на шею.

Надо сказать, что с моего первого приступа гнева Жан-Ба успел приручить меня омлетами, баловством и картошкой, жаренной в сале. Он был невероятно терпеливый, всегда готовый поиграть и какой-то совсем не взрослый; за пару недель мы превратились в лучших друзей.

Он закинул меня за спину, и я оплела его, как лиана.

— Давай беги! — сказал он матери. — А то опоздаешь!

Мы преследовали Роз-Эме по всему коридору, издавая рыки диких зверей. Когда она открыла входную дверь, в дом ворвался ледяной вихрь.

— Бр-р, — воскликнула мать и накинула перуанское пончо поверх толстого свитера.

— Я знал, что сегодня из дома лучше не высовываться, — сказал Жан-Ба. — Смотри!

Он указал мне на небо над церковью, которое было цвета серых крыш.

— Первый снег, — объяснил он. — Хорошо, что я успел убрать дрова в дом.

Роз-Эме помахала нам на прощанье и ушла в издательство. Едва закрылась дверь, я спросила:

— Ну? Поиграем?

В то время моим братьям было месяцев восемь-девять, так что они меня совершенно не интересовали. Они всё время спали, не умели ни ходить, ни говорить, ни тем более играть в Тарзана. То ли дело Жан-Ба — он запросто забирался на кухонный стол и допрыгивал до потолочных балок, издавая знаменитый крик: «А-а-а-а-и-а-и-а-а-а-а-а-а!» А я тем временем изображала Читу и всех зверей — обитателей джунглей.

— Ок, поиграем! — ответил он.

Обстановка для игры была простой и не требовала никаких денежных вложений. Нам хватало воображения, чтобы превратить дом в джунгли. Стулья в столовой служили горами, ковёр в коридоре — бурной рекой, веник из кухни — факелом, с которым можно входить в тёмную пещеру (то есть в бельевой шкаф, где всегда обнаруживалось несколько пауков, вполне себе настоящих, из-за которых я вопила от ужаса). В тот день я хотела играть и играть без передышки. Но через несколько часов прыжков и криков Жан-Ба поднял руки.

— Перерыв! — потребовал он.

Я замотала головой: лично я ещё не закончила исследовать Африку.

— Но Тарзан быть сильно голодный! — взмолился Жан-Ба, хлопая себя по животу. — Очень дико хотеть есть!

Я никогда не сопротивлялась слишком долго. Жан-Ба открывал огромную банку шоколадной пасты и разрешал макать туда бананы целиком, даже если я влезала в шоколад пальцами, и есть, пока не затошнит.

Но в эту субботу мы не успели открыть банку. Мы были ещё в самых дебрях джунглей (Жан-Ба — с голым торсом, а я — завёрнутая в оранжевый плед, который играл роль львиной шкуры), когда кто-то постучался в кухонное окно.

Жан-Ба узнал через стекло одного из своих клиентов. Он спустился с пальмы, чтобы открыть дверь, и чужак протопал прямо на середину кухни в ботинках, облепленных снегом. Я вдруг осознала, что вокруг нет ни кокосов, ни крокодилов, и если нам и жарко, то исключительно благодаря тому, что в печи горят дрова.

Человек был взвинчен, на лбу у него блестел пот, хотя на улице стоял собачий холод. Оказалось, на заправке проблемы: и бензин налить некому, и на кассе никого, и лобовое стекло никто протереть не может.

— Вообще никого! Ты в своём уме? Заправка стоит открытая, входи кто хочет!

— А как же мой сменщик? — проговорил Жан-Ба.

— Товарищ, похоже, удрал! — воскликнул тип и промокнул лоб большим носовым платком. — И что прикажешь делать с моим грузовиком? Бак пустой! Ты же знаешь, тут до самой долины ни одной заправки!

— Вот дерьмо, — вздохнул Жан-Ба.

— Ты сказал плохое слово, — указала я.

— Знаю, Консо. Но тут, по-моему, никакое другое не подходит.

С тех пор как я пошла в класс к месье Сильвестру, я всюду отслеживала непристойности, чем страшно раздражала Роз-Эме. «Занудная какашка», — фыркала она. «Какашка — тоже плохое слово», — отвечала я, и она грозилась отправить меня спать без ужина.

— Ну? Что мне делать-то? — принялся за своё водитель грузовика. — Ещё и погода такая, что прохлаждаться некогда!

Жан-Ба посмотрел на меня, что-то быстро прикинул и выпалил:

— Прости, Консо. Придётся всё-таки отвести тебя и малышей к мадам Руис.

— Нет, нет! Не хочу к мадам Руис!

В ужасе я принялась бегать по дому — вокруг стола, в коридор, через гостиную — и орать во всё горло. Плед развевался у меня за спиной, как плащ супергероя.

— Прекрати, Консо! — крикнул Жан-Ба. — Иди сюда!

Он бросился за мной, поймал, схватив за плащ, привёл на кухню.

— Мне нужно сходить посмотреть, что там происходит, — сказал он. — Тащить вас с собой я не могу. Снег валит, на дороге очень опасно, понимаешь?

Я заглянула на самое дно его глаз; губы у меня дрожали, грудь ходуном ходила от рыданий.

— Не хочу к мадам Руис, не хочу к ма… да…

— Хорошо, хорошо, — вздохнул Жан-Ба.

И стал ходить туда-сюда, пытаясь что-нибудь придумать, а водитель грузовика нервно топтался на месте в луже растаявшего снега, и я слышала, как у него скрежещут зубы.

— Я могу подождать тебя здесь! — предложила я. — Присмотрю за малышами! Они спят!

— Даже не обсуждается, — отрезал Жан-Ба. — Придётся всё-таки…

Но тут у водителя лопнуло терпение:

— Мы же ненадолго! Если девчонка говорит, что может остаться одна, значит, оставляй её! Мне же только бак налить, и всё!

Жан-Ба натянул футболку и толстый свитер. Он ещё раз сказал слово «дерьмо», а потом достал из буфета банку шоколадной пасты и поставил на стол, рядом с корзиной с фруктами.

— Консолата, слушай внимательно.

Передо мной забрезжила надежда. Я во все уши слушала, как Жан-Ба даёт мне указания. В конце он показал на часы:

— Если две стрелки соединятся в одну, а меня всё ещё не будет, ты побежишь за мадам Руис, понятно?

— Да!

— Знаешь, где она живёт?

— Между школой и булочной мадам Шикуа!

— Дорогу найдёшь?

— Да!

— Хорошо.

Он тяжело вздохнул и махнул рукой водителю грузовика.

— Поехали.

— Не прошло и года, — проворчал тот.

И они ушли.

В доме настала небывалая тишина. Близнецы спали на втором этаже, снег приглушал все звуки, которые могли доноситься снаружи, и я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Целую вечность я просидела, не делая вообще ничего, но, когда посмотрела на часы, увидела, что стрелки ни на одну чёрточку не сдвинулись с места.

— Гр-р-р, — громко прорычала я.

Рык вышел неубедительный. Было так тихо и так много снега скопилось на оконном карнизе, что мне не удавалось поверить в то, что я — настоящий лев.

Я подтащила к столу табурет. Забравшись на него с ногами, очистила первый банан, чтобы окунуть в шоколад. Без Жана-Ба это было не так весело, но я всё равно засунула банан в пасту вместе с пальцами.

Наверное, приблизительно на третьем банане мне вдруг сдавило горло от едкого запаха. Запах был сильный, противный и ел глаза так, что из них покатились слёзы. Я всё бросила — и банан, и банку с шоколадной пастой, — попыталась утереть слёзы, но пальцы были липкие и грязные, я только перемазалась и испугалась, что скажет мадам Руис, если я заявлюсь к ней в таком виде. Скорее! Воды! Отмыть это свинство!

Кубарем скатившись с табурета, я бросилась к умывальнику. И только теперь осознала, что кухня полна густого тумана. Это из-за него тут так воняло и щипало глаза. Но откуда он? От какого пруда к нам поднялся? От какой реки? От какой выдуманной Замбези?

Мне стало совсем трудно дышать, я бросилась к двери, и в лицо хлестнул холодный декабрьский воздух. Я закашлялась и кашляла так сильно, что согнулась пополам и меня вырвало моим полдником прямо на снег. Вернувшись в дом, я увидела языки пламени, от которых постепенно начинали чернеть стены гостиной, и только тогда поняла.

Возможно, из огня выпрыгнул один маленький уголёк? А может, моя львиная шкура приземлилась слишком близко к камину?

Первое, о чём я подумала: как бы поступил Тарзан на моём месте? И мне сразу стало очевидно: Тарзан ни за что не сбежал бы, бросив в беде Читу. Ни за что!

Я набрала воздуха и поскакала, как испуганная газель, к лестнице, крича на бегу:

— Орион! Окто! Держитесь! Я иду!

Второй этаж ещё не полностью заволокло дымом. В спальне братья плакали, вцепившись в прутья кроватки, красные, как их махровые пижамы.

— Я здесь! — кричал верный Тарзан. — Я здесь!

Вцепившись в того, кто был ближе, я вытащила его из клетки.

— Сейчас вернусь! — крикнула я тому, которого пришлось оставить и который орал теперь пуще прежнего.

Не знаю, как я ухитрилась спуститься и не упасть. С тяжёлым младенцем на руках пришлось пробираться сквозь густой дым, который заполнил уже всю нижнюю часть лестницы. Выбежав наружу, я стала искать сухое место, чтобы опустить мою ношу. Всё вокруг было покрыто снегом, я выбилась из сил, но брат вопил с такой силой, что я держала себя в руках. Тарзан не плакать.

Наконец я нашла навес, под которым Жан-Ба хранил дрова, положила перепуганного малыша прямо в щепки и побежала за вторым близнецом. К несчастью, я потеряла драгоценное время. Дым стал таким густым, что превратился в настоящую стену, перегородившую вход в дом. Я попыталась прорваться сквозь эту стену один раз, другой. Невозможно.

В итоге я осталась снаружи, стояла словно в параличе перед дверью и икала как сумасшедшая. Неужели всё пропало? Брат теперь умрёт по моей вине? А что, если стрелки на часах уже соединились? Может, пора бежать за мадам Руис?

Нин вытянула ноги и откинулась на спинку кресла, в котором до этого сидела, свернувшись клубочком. Титания замолчала и смотрела на огонь, будто загипнотизированная миниатюрным пожаром, лизавшим стекло печи.

— А дальше?

Титания потёрла глаза. Воспоминания, которые казались потерянными, вернулись к ней. Обрывки жизни, как в тех немых фильмах, которые Жан-Ба снимал на восьмимиллиметровую плёнку и иногда показывал на стене в столовой. Там была Роз-Эме в огромной шляпе с мягкими полями, застигнутая без верхней половины купальника в гамаке, несколько секунд футбольного матча с ребятами из деревни, эпизод празднования дня рождения или весёлые клиенты на террасе бара «Четверо лучших». Хотя как мог Жан-Ба крутить фильмы на стене в столовой, если именно эта стена тогда сгорела? Возможно, киносеансы происходили уже после того, как дом отремонтировали? Конечно, так и было, подумала Титания. Ведь в её памяти стена в столовой совершенно белая — совсем как экран в кинотеатре. Интересно, где теперь эти плёнки? И можно ли где-нибудь раздобыть кинопроектор? И оживить беззвучные фрагменты прошлого?

— Так что потом? — настаивала Нин.

Титания не слышала. Нин к этому привыкла. Она знала, что порой мать словно переносится на другую планету. Подружки из лицея считали, что это «нормально для писателя», но Нин бесилась. Что ли, раз ты писатель, тебе всё можно?

— По крайней мере, никто не погиб, да? — вздохнула Нин и сама ответила на свой вопрос: — Ну да, ведь ты сказала, что твои братья завтра будут здесь. Но кто вас спас? А второй близнец пострадал от пожара, да?

Титания резко поднялась из кресла и вернулась к столу за бутылкой вина.

— Соседи увидели дым и вызвали пожарных, — сказала она. — Если бы не они…

Вместо того чтобы снова сесть, Титания прислонилась к стене.

— Когда Жан-Ба вернулся, — продолжала она, — он обнаружил, что в доме полно пожарных, в комнатах по колено воды и в ней плавают кресла из гостиной. Денёк у него выдался паршивый: сначала тот парень, который вызвался его заменить, сбежал, прихватив содержимое кассы, а потом и дом наполовину сгорел. Дом, который завещали ему дедушка и бабушка…

— Подумаешь, дом! Он мог потерять всех вас!

— Да, конечно. И всё-таки дом — тоже важно.

Титания положила ладонь на стену, к которой прислонялась.

— Даже старая лачуга на берегу озера — это очень важно.

Она думала о том, как часто приезжала сюда искать убежища. Отдышаться, поплакать, поработать над книгой или набраться сил перед рождением Нин. Материнских объятий в её взрослой жизни не было, поэтому утешение она находила в стенах этого дома. Здесь можно было остановиться, выпасть из времени, спрятаться от городского шума. Тут Титания становилась стражем. Присматривала за беспросветной тьмой, укрывавшей озеро, и думала, что это место создано для тех, кто хочет писать: здесь можно находиться в полном одиночестве, замерев между двух миров, как замирают птицы в тревожном ожидании рассвета.

— Ну, и что дальше? — снова напомнила о себе Нин.

— Дальше? Жан-Ба, конечно, бросился нас искать, но в доме никого не было. Нас уже увезла скорая помощь, всех троих, в больницу в долине. По дороге медсестра всё время заставляла меня дышать через кислородную маску. Я ревела не переставая.

— А Роз-Эме?

— Жан-Ба сразу бросился в издательство, чтобы её предупредить, и они вместе побежали в больницу. Когда влетели в палату, обезумевшие от беспокойства, я уже не плакала. Я играла с Окто. Так чудно́, что я это помню: в детском отделении был зал с разрисованными стенами и с какими-то феноменальными запасами деталек лего. До этого я никогда не видела их столько сразу. Ясное дело, ни Окто, ни я не хотели уходить!

— А Орион?

— Он оставался под наблюдением врачей. Его продержали в больнице несколько дней — из-за повреждения дыхательных путей. Но в конце концов после обследования отпустили, сказав, что всё в порядке. Нам троим крупно повезло. Врачи заверили, что ни для кого из нас несчастный случай не будет иметь никаких последствий.

— Они ошиблись? — спросила Нин.

Титания, улыбнувшись, кивнула.

— Ошиблись.

— По поводу Ориона?

— Да.

— Что с ним случилось?

— Сначала ничего особенного не происходило. Но постепенно мы стали замечать изменения. Например, он мог на несколько минут вдруг замереть, глядя в пустоту. Иногда переставал реагировать, когда его звали. Роз-Эме даже думала, не оглох ли он из-за перенесённого потрясения. Но нет, через мгновенье он подскакивал, услышав крик петуха на другом конце деревни. А потом Орион начал издавать странные звуки. В отличие от Окто, он не лепетал, как все младенцы. Это было скорее что-то вроде дребезжания, скрипа. Он пищал и даже свистел! Роз-Эме называла его «мой чайничек».

Титания произнесла прозвище брата ещё раз и как-то очень странно рассмеялась. Нин не понравился её смех, и Титания это заметила.

— Короче говоря, — сказала она, заправляя за ухо прядь волос, — шло время. Окто научился говорить, сам ел, умел держать фломастер и приклеивать наклейки, как все остальные дети в его возрасте. А Орион — нет. Ему показывали раз, два, десять, как что делать. Напрасно. Роз-Эме говорила, что он витает в облаках. Каждый раз, когда она произносила это, я видела пожар, и мне казалось, что часть его мозга осталась в плену ядовитого дыма. Никто из нас не решался признаться в этом, и даже мадам Руис, эта старая карга, ничего не говорила. Но когда Орион пошёл в школу…

Титания залпом осушила стакан. И снова рассмеялась.

— Бедный Орион. Он всё делал и говорил невпопад! Сама понимаешь, от остальных детей это не укрылось, они начали над ним смеяться, и нам пришлось наконец признать, что он никогда не будет таким, как мы, что наш Орион — не просто милый мечтатель.

Она беспомощно развела руками.

— Мой младший брат стал инвалидом. И я прекрасно знала: это случилось из-за того, что я не сумела вынести его из горящего дома. Он стал инвалидом из-за меня.

Нин ошарашенно молчала. Она вдруг подумала об одной девочке из лицея. Скрюченное тело в инвалидной коляске, которая проезжает мимо на большой перемене. Нин не знала, как её зовут. Все говорили просто: «калека из десятого экономического». Похоже, она училась лучше всех в классе, но Нин, так любившая плавать, бегать, прыгать и лазить, ни за какие оценки не согласилась бы поменяться с этой девочкой местами даже на пять минут.

— А что именно с ним не так? — спросила она.

Вместо ответа Титания указала на лестницу.

— Пойди посмотри фотографии. Орион там есть. Мы все там есть.

Нин, не выбираясь из уютного кресла, издалека посмотрела на покосившиеся рамки, висевшие на стене. До этого ей не хватало любопытства подойти к ним ближе, будто она ждала разрешения.

— Все? Даже Жан-Ба?

— Нет, Жана-Ба там нет, — сказала Титания и, усмехнувшись, добавила: — Извини, что говорю это, но, если бы моя мать решила вывесить фотографии всех своих любовников, стены бы не хватило!

— Пф! — фыркнула Нин. — Ты, конечно, загнула.

— Не так уж и загнула, зайчонок. Дело было в семидесятых. Тогда все перегибали палку.

Нин не горела желанием знакомиться с подробностями интимной жизни собственной бабушки, поэтому поскорее спросила:

— А твой отец? Его тоже нет на фотографиях?

— Подожди, — остановила её Титания. — Ты забегаешь вперёд.

— Но ведь это его ты тогда хотела поехать искать, когда сидела в «панаре», да? Об этом обещании Роз-Эме шла речь?

— Оставь пока моего отца в покое. Когда придёт время, он займёт своё место в истории.

— Ладно, — вздохнула Нин. — Ты решаешь. Как обычно.

Она поднялась и подошла к стене с фотографиями. Это были обыкновенные снимки, сделанные на дешёвую автоматическую камеру и напечатанные на матовой бумаге, как было тогда принято. Цвета немного потускнели, но Роз-Эме всё равно сражала наповал: царственная осанка, светлые волосы — и такая юная, что сгодилась бы Нин в сёстры.

— Та женщина, которую ты увидишь здесь завтра, будет на сорок лет старше, — предупредила Титания.

— Хочешь сказать, у неё будут седые волосы?

— Это необязательно. Но вот морщины будут точно. И возможно, ходить она будет очень медленно, опираясь на палочку!

— Не верится.

— Мне тоже.

В голосе матери что-то было не так, и Нин вдруг осенило:

— Когда ты её в последний раз видела?

— Роз-Эме?

— Да.

Титания вздохнула и нервно сглотнула. Ответ на этот вопрос повлечёт за собой другие вопросы, которых она предпочла бы избежать.

— Ну что? — спросила она вместо ответа. — Нашла Ориона?

Нин нагнулась ближе к фотографиям и стала вглядываться в них в резком свете лампы. Она узнала свою мать, такую же светловолосую, как Роз-Эме, но более хмурую. Мальчишеской внешностью и ясными глазами Консолата из прошлого была похожа на сегодняшнюю Титанию. Роз-Эме на снимках держала её то за плечо, то за руку, так что непонятно было, чего ей хочется больше: удержать дочь рядом с собой или отдалиться от неё. Что до близнецов, то они всегда стояли бок о бок. Одежда у них была разная (кроме той фотографии, где оба брата и сестра оделись в футбольную форму). Нин поразила красота этих мальчиков. Различить их можно было только по шраму на середине брови у одного из близнецов. За исключением этой маленькой детали, они были совершенно одинаковые. Невозможно угадать, который Орион.

— Присмотрись внимательнее, — сказала Титания. — И увидишь разницу.

Нин слегка отстранилась, ухватившись за лестничные перила. Что она видела теперь? Четыре одинаково освещённых лица, четыре улыбки разной степени вымученности, четыре молодых крепких тела, четыре… нет, три открытых и искренних взгляда, направленных в объектив с вызовом и прямотой. Четвёртый же взгляд вызова никому не бросает. Четвёртый взгляд — отсутствующий, мутный, будто подёрнутый дымкой.

— Вот Орион, — объявила Нин, указывая на того, у которого был маленький шрам.

Титания кивнула.

— После пожара в его глазах что-то погасло, — сказала она. — Никто не смог объяснить почему. Он как будто перешёл на другую сторону.

— На другую сторону чего?

— Не знаю, зайчонок. Может, на другую сторону зеркала, как «Алиса в Зазеркалье».

— Хм… — произнесла Нин. — Теперь я начинаю понимать, почему у тебя в романах всегда происходят несчастные случаи и дело распутывает аутичный инспектор.

Титания изумлённо вытаращила глаза, оторвалась наконец от стены и шагнула к дочери.

— Орвель Шпигель не аутист! — воскликнула она. — Да, он увлечённый, фанатичный и замкнутый, но не…

— И всё-таки это совершенно очевидно, — перебила Нин, указывая на другой снимок. — Прототип инспектора — твой родной брат! Кстати, у Орвеля даже имя начинается так же, как у Ориона, ведь да?

— Я думала, ты не читаешь моих книг, — произнесла Титания удивлённо.

Это правда, Нин остерегалась романов матери. Боялась обнаружить там что-то такое, о чём ей знать не хотелось.

— Разница лишь в том, что у Орвеля нет брата-близнеца, — сказала девушка вместо ответа.

— Это правда.

— Но старшую сестру ты ему всё-таки дала.

— Да.

— А близнеца почему нет?

Фея саспенса открыла рот и на мгновенье застыла так, ни слова не говоря. Она могла ответить на этот вопрос двумя способами: короткая версия («мои романы не имеют никакого отношения к моей жизни») была бы ложью, а долгая постепенно привела бы их к правде.

— Мне надо рассказать тебе об Окто, — сказала она. — И вообще обо всём по порядку. Ты готова слушать?

Нин посмотрела на фотографии. Теперь, когда она увидела их лица, персонажи рассказа обрели плоть и кровь, стали для неё и более близкими, и более загадочными. Ей захотелось узнать их тайну.

— Я тебя слушаю.

Как-то утром Роз-Эме побросала все наши вещи в «панар», вытащила клинья из-под колёс, и рыба-машина покинула бугристую местность перед домом Жана-Ба, чтобы припарковаться на ровном дворе самого красивого дома во всём Сен-Совере.

Четырёхлетний Окто сразу узнал кованые ворота, тополиную аллею и странную колокольню, которая венчала башню на одном из крыльев здания.

— Не хочу укол! Не хочу укол! — закричал он, пиная ногами кресло перед собой, куда Роз-Эме, за нехваткой места сзади, усадила меня.

— Эй! — возмутилась я. — Я не груша для бокса!

— Чк-чк-чк, — прощёлкал Орион — он делал так всегда, когда в воздухе чувствовалось высокое напряжение.

— Не хочу уко-о-о-о-ол! — Окто завопил пуще прежнего. — Я не болею! Я не бо…

— Прекрати, Окто! — прикрикнула Роз-Эме. — Сегодня никому не будут делать укол, обещаю!

Я тоже узнала этот дом: здесь жил доктор Борд. Но я-то в свои девять лет сообразила, что на сей раз мы приехали сюда не на приём к врачу.

Тем более что доктор Борд ждал нас на крыльце без докторского халата и стетоскопа. На нём были куртка цвета хаки с накладными карманами и сапоги выше колен. Рядом сидел рыжий кокер-спаниель, неподвижный, как на страницах каталога в рубрике «Охота и рыбалка».

— Здравствуйте, дети! — протрубил доктор и помахал над головой собачьим поводком.

Никто из нас ему не ответил.

Когда Роз-Эме потянула ручной тормоз, я скрестила руки на груди и сказала:

— Я остаюсь в машине.

— И я тоже, — немедленно поддержал Окто.

Краем глаза я увидела, как он повторил мой жест, и почувствовала безграничную нежность к младшему брату.

— Ты поступай как хочешь, — заявила я Роз-Эме. — А я туда не пойду.

— И я тоже, — снова сказал Окто. — Я солидарен с Консолатой.

Для своего возраста Окто мог похвастать неплохим словарным запасом. Надо сказать, что я часто заставляла его играть в школу, и он всегда был моим единственным учеником.

— Мы не предатели, — добавила я.

— Не предатели, — повторил Окто.

Орион, понятное дело, в заговоре не участвовал. Роз-Эме сунула ему в руки каталог, чтобы не шумел, поэтому он сидел и тихонько потрескивал, изучая страницу с осветительными приборами. Даже если бы с неба хлынул дождь из лягушек, а Земля раскололась надвое, Орион продолжал бы листать свой обожаемый каталог.

Роз-Эме посмотрела на нас, вздохнула и открыла дверь, а доктор, с этими его накладными карманами и огромными сапогами, бросился нам навстречу.

— Добро пожаловать в мой дом! — воскликнул он. — Лулу приготовила для вас блины!

— Блины? — переспросила Роз-Эме. — Какая жалость! Октябрь и Консолата их не любят!

Она открыла дверь машины со стороны Ориона.

— Зато мой маленький котёнок — уж он-то обожает блины! Правда, Орион?

Она взяла брата на руки и, виляя бёдрами, пошла вслед за доктором; только щебёнка трещала под каблуками сабо.

Мы с Окто остались в «панаре», тихие, как рыбки в аквариуме.

Нам уже несколько недель было известно, что Роз-Эме бросит Жана-Ба, а значит, и нам тоже придётся его покинуть. Решение было принято без единого крика, без ударов, без разбитых тарелок. Разбилось нечто более хрупкое, чем тарелка (объяснил мне Жан-Ба):

— Это доверие, понимаешь?

Я вся съёжилась где-то глубоко внутри и проговорила:

— Из-за пожара?

Конечно же, доверие разбилось из-за пожара.

Роз-Эме и Жан-Ба прожили вместе несколько лет. Но, увы, каким бы замечательным кулинаром ни был мой друг-заправщик, ему так и не удалось найти чудесный рецепт, который восполнил бы урон, понесённый в тот день.

— Вы ведь остаётесь в Сен-Совере, а значит, мы будем видеться, — говорил он мне. — Я буду покупать тебе жетоны на игру в пинбол, Роз-Эме обещала тебя отпускать.

Понимая, что я вот-вот разревусь, он попытался меня рассмешить:

— Будем выводить из себя мадам Шикуа в булочной! Нажимать на её дурацкий звонок, и первый, на кого наорут, получит щелбан, договорились?

Я не удержалась и улыбнулась. Все дети Сен-Совера забавлялись со звонком, который булочница установила на своём прилавке. Игра заключалась в том, чтобы нажать на кнопку и заставить хозяйку поверить, что её ждёт клиент. Тогда ей приходилось вынимать свои сто килограммов из кресла, в котором она клевала носом, укрывшись в подсобке, и идти встречать посетителей. Конечно же, убегать полагалось в самый последний момент — так, чтобы тебя не увидели, но чтобы успеть услышать, как мадам Шикуа вздыхает и проклинает пустоту перед прилавком.

— Понятное дело, в футбол мы тоже продолжим играть, — добавил Жан-Ба. — Может, не каждое воскресенье, но…

Я сжала зубы и стиснула его в своих объятиях.

— Кон-со-ла-та, — проговорил по слогам Жан-Ба. — Это ведь означает «та, которую утешили», ты помнишь?

Мы плакали, и я клялась себе, что больше никогда-никогда-никогда не полюблю любовника матери. Конечно, за исключением моего отца, если Роз-Эме когда-нибудь решит наконец отправиться на его поиски.

— Думаешь, это правда? Про блины? — спросил Окто после долгого молчания.

— Конечно же нет. Это ловушка.

— А кто такая Лулу?

— Кухарка доктора Борда, — ответила я. — Этот остолоп даже омлет с салом не умеет приготовить.

— Кто тебе сказал?

— Ну подумай сам. Если бы он знал, как разбить яйцо, разве стал бы заводить кухарку?

— Проблема в том, — протянул Окто, — что я, как назло, ужасно проголодался.

Я обернулась, встала коленями на сиденье и одарила его самым злым взглядом, на какой была способна.

— Если ты выйдешь из машины, ты предатель, и я больше не буду с тобой разговаривать. Никогда.

— Я не предатель! — крикнул Окто.

— Тогда сиди здесь. Со мной!

— А Орион?

— Ты прекрасно знаешь, что Орион не имеет к этому никакого отношения.

На нас опрокинулась тишина весом в тридцать тысяч тонн.

Через задние иллюминаторы виднелось крыльцо под железным, немного ржавым козырьком, тополя, с которых уже начали облетать листья, а чуть дальше — огромная лужайка с целой горой дров. Спаниель вырыл яму между кустов, откуда торчал только его нелепый хвост.

— Дурацкое место, — проворчала я.

— Согласен, — поддержал Окто.

Как обычно, Роз-Эме не позаботилась предупредить нас заранее о дне, на который назначен переезд. В то утро она вдруг велела нам быстро освободить свои комнаты, собрать чемоданы и упаковать игрушки в коробки: из этого мы сами должны были сделать вывод, что сегодня переезжаем. Но куда? Тайна, покрытая мраком.

Орион взял с собой каталоги, Окто — переносной проигрыватель для пластинок и гоночную трассу с машинками, а я — футбольный мяч и коллекцию «Великолепной пятёрки».

— Мы будем тут жить? — спросил меня Окто.

— Нет, конечно, — фыркнула я.

— Где же тогда мы будем жить?

Я вспомнила один разговор, который услышала в школе: две девочки разговаривали про своих старших братьев.

— У нас нет выбора, — ответила я. — Нам придётся стать отказниками совести[3]. Знаешь, что это значит?

— Нет, — честно признался брат.

— Это значит, что мы должны будем уехать. Доберёмся автостопом до какого-нибудь секретного места и там укроемся. Никто не сможет нас найти. И больше нам никогда не придётся делать то, чего нам не хочется.

Окто тщательно переваривал эту информацию, ёрзая в кресле. Я прекрасно видела, что ему не по себе.

— Хочешь писать?

— Нет, что ты! — ответил он.

Одной рукой он поднял крышку ближайшей коробки и вытащил первое, что попалось. Это оказался его плюшевый барашек. Окто улыбнулся и принялся сосать большой палец, прижимая к себе игрушечного зверька, а я продолжала излагать свой план побега.

— Мама станет нас повсюду искать, и тогда она поймёт, что мы не хотим жить у доктора Борда. Она будет с ума сходить от беспокойства, а нам будет на это плевать, правда?

— Да, — сказал Окто и стал сосать палец с удвоенной силой.

— Мы будем отказниками совести до тех пор, пока она не решит вернуться к Жану-Ба.

— Думаешь, она решит?

— Ну, или до тех пор, пока она не выполнит своё обещание и не поедет искать моего отца.

— И моего тоже? — спросил Окто.

— Да, и вашего.

— Ладно, — сказал он, немного успокоившись.

А потом, немного помолчав, спросил:

— А можно нам перед отъездом поесть блинов?

Хотя Окто и был удивительно зрелым для своего возраста, сознательности в нём не было ни на грош. Прежде чем я успела схватить его за рукав, он открыл дверь и выпрыгнул наружу.

— Подлый предатель! — крикнула я, глядя, как он бежит, сверкая пятками, к крыльцу.

Он резко остановился и повернулся ко мне, нахмурив брови.

— Знаешь, Консо, я для этого ещё слишком маленький, — объявил он с самым серьёзным видом. — Вот ты сможешь это сделать! Я никому ничего не скажу, обещаю!

Окто торжественно поднял руку, в которой держал барашка, и плюнул на гравий доктора Борда. А потом бесстыдно отвернулся, бросился вверх по ступенькам и открыл дверь своего нового дома.

Я осталась в салоне «панара», среди коробок, чемоданов и океана печальных мыслей. С самого рождения я была как чемодан: Роз-Эме таскала меня за собой, ни разу не спросив моего мнения. Я для неё ничего не значила, как и Окто. Только Орион, похоже, был исключением. С тех пор как он чуть не погиб в огне, он стал «котёнком», «чайничком» и «любимым мальчиком».

— Эгоистка, предатель и любимчик, — составляла я неутешительный список моих родственников. — А теперь ещё и тупой докторишка в сапогах и с дурацкой псиной. Тьфу.

Когда я чувствовала себя одинокой и потерянной, то начинала думать об отце. Я ничего о нём не знала и поэтому могла воображать всё что угодно. Ни в чём себе не отказывать.

Скинув на пол пару коробок, я открыла нижнюю в надежде отыскать альбом с наклейками «Панини»[4]. Он оказался втиснут между двумя мохеровыми свитерами, которые связала мне коллега матери. Я открыла на странице «Сент-Этьена», моей любимой команды, и нашла фото моего любимого футболиста.

Это открытие я сделала в прошлом году, одним майским вечером, когда Жан-Ба взял меня с собой поиграть в пинбол и выпить воды с мятным сиропом в баре «Четверо лучших». В тот вечер по телевизору, который стоял в глубине зала, показывали матч против Марселя. Я жевала соломинку, рассеянно поглядывая на экран, и тут «Сент-Этьен» забил гол. Через секунду на экране крупным планом появилось лицо игрока, забившего мяч, и меня пронзило в самое сердце. У футболиста были светлые волосы и глаза, меланхоличный взгляд — в общем, всё, чтобы я могла легко узнать в нём себя саму. Это он! Сомнений быть не могло. Я сидела на своём табурете как приклеенная до самого финального свистка, забыв про мятный напиток и не отрывая глаз от крошечного силуэта, который бегал по полю, и волосы его развевались на ветру.

С тех пор я изводила Жана-Ба, требуя смотреть как можно больше матчей. Я увидела, как «Сент-Этьен» играет против «Сошо», «Труа», «Пари Сен-Жермен», «Ланса» и «Метца». И всякий раз я сидела неподвижно, заворожённо разинув рот.

— Что это с ней? — спрашивали друг друга посетители бара, никогда не видевшие, чтобы девочка питала такую страсть к футболу.

— Влюбилась? — смеялся хозяин.

И только Жан-Ба, который не был идиотом, разгадал причину моего восхищения красавцем-футболистом. Пару раз он пытался тактично объяснить, что моя гипотеза необоснованна: спортсмен этот слишком молод, и моя мать никогда с ним не встречалась, и живут они в разных частях страны, — но я твёрдо стояла на своём: Доминик Батеней — мой отец. И когда дела шли не очень, как, например, сейчас, я долго с ним разговаривала, раскрыв альбом «Панини» и обращаясь к наклейке с его фото.

— Нет, ты видел физиономию этого докторишки? Наша Роз-Эме, кажется, двинулась! Что она в нём нашла? Усы точь-в-точь как хвост у его собаки. Страшный и старый, да! И в футболе наверняка полный ноль. Спорим, я ему забью десять пенальти подряд и даже не устану!

Конечно же, после того как я совершенно уверилась в том, что Доминик Батеней — мой отец, я уговорила Роз-Эме купить мне футбольный мяч.

Я постоянно тренировалась на бугристой площадке рядом с домом Жана-Ба: дриблинг, удары, работа ног, финты — я часами отрабатывала всё это. А когда дело доходило до отрабатывания голов, я отрывала Окто от машинок и пластинок и звала во двор.

— Пошли, мне нужен вратарь!

Два мохеровых свитера, свёрнутые в клубок и брошенные в траву на нужном расстоянии друг от друга, обозначали границы ворот.

— Вставай в середину.

— Вот так?

— Да, только не стой столбом! Согнись! Давай, шевели ногами! И руки расставь!

— Так?

— Давай, ныряй!

Я била, и мои пушечные снаряды систематически пролетали в метре над головой брата.

— Верхний угол! — кричала я.

Окто морщился.

— Ворота слишком большие! — упрекал он, поднимаясь с коленок, на которых были пятна грязи.

Я разрешала ему положить свитера поближе друг к другу и продолжала его расстреливать, пока он не уходил дуться к себе в комнату.

Однажды, за неимением лучшего, я попыталась поставить на ворота Ориона. Я не успела даже прицелиться, как он присел на корточки и начал собирать маргаритки. На этом его карьера вратаря закончилась.

К моей великой радости, по воскресеньям Жан-Ба водил меня на футбольное поле на другом конце деревни. Там мы находили десяток детей и их отцов в шерстяных спортивных костюмах. Я была единственной девчонкой среди них, но за несколько игр заработала авторитет, так что мне даже доверили распределение ролей на поле.

— Ты будешь крайним нападающим, а ты — центральным.

— А ты? — спрашивали игроки.

— Что же до меня, — отвечала я с достоинством, — то я всегда центральный полузащитник.

Волосы у меня успели отрасти, а грудь — ещё нет, так что во время этих неистовых матчей я могла почувствовать себя знаменитым футболистом, с точностью копируя каждое его движение. В конце с меня градом катился пот, и мальчишки с уважением подходили пожать мне руку.

Как-то раз после игры, в которой я забила три гола, один тип из соседней деревни бросил:

— И не скажешь, что девчонка! Может, ты на самом деле пацан и сама этого не знаешь?

— Скажи это моему отцу! — ответила я, подперев кулаками бока.

— Кто твой отец-то? Вот он? — спросил тип, с усмешкой указывая на Жана-Ба, который согнулся пополам и еле дышал, запыхавшись после матча.

— Ха, вот ещё! Это парень моей матери. А мой отец — Батеней.

— Доминик Батеней? — ошарашенно переспросил мальчишка.

— А ты сам не видишь? Я похожа на него как две капли воды!

Я говорила с такой уверенностью, что мой собеседник буквально онемел. На следующий день слух о моём происхождении разнёсся по всей долине, от Сен-Совера до Бомона…

— И как? — насмешливо перебила Нин. — Сколько времени ей понадобилось, чтобы сбежать от идиота доктора?

— Ну-ну-ну, — остановила Титания. — Не забегай вперёд! Я не люблю, чтобы меня торопили во время истории, ты же знаешь.

Нин закатила глаза.

— Мам, мы ещё только в 1974 году! С таким темпом целой ночи не хватит!

Титания, нахмурившись, пошла за сумочкой, которую оставила у входной двери, и достала телефон.

— У тебя ещё остался заряд? — с завистью спросила Нин.

— Достаточно, чтобы посмотреть, который час.

— И который?

— Ничего, ещё не слишком поздно. Итак, я продолжаю.

— Подожди, мне надо в туалет. Где он?

Титания указала наверх.

— Дверь — прямо напротив лестницы, выключатель слева.

Нин немного помедлила, прежде чем подняться.

— Не знала, что ты умеешь играть в футбол, — улыбнулась она, оглянувшись на мать. — И не знала, что Окто — это сокращение от Октября.

— Роз-Эме всегда испытывала слабость к странным именам и уменьшительным прозвищам.

— Совсем как ты! — усмехнулась Нин.

— Точно. Ну ладно, иди скорее, а то сейчас назову тебя твоим полным именем!

— О нет, только не это!

Поднявшись наверх, Нин нашла выключатель и увидела, как выглядит остальная часть дома: второй этаж был у́же первого, три двери из необработанного дерева вели в ванную и, видимо, в спальни. Нин толкнула среднюю дверь.

Только здесь, в этой крошечной комнатке, она осознала, как нужно ей было сейчас хоть минуту побыть одной, собраться с мыслями. Нин открыла кран и не спеша вымыла руки, после чего решилась наконец посмотреть в зеркало, висевшее над раковиной. Своё отражение она знала наизусть. Но сейчас в этом знакомом лице появилось что-то необычное: казалось, будто поразительное сходство с Роз-Эме — юной бабушкой, которую она пока видела только на фотографиях, — отобрало у Нин часть её самой.

Невозможно было поверить, что через несколько часов настоящая Роз-Эме войдёт в эту лачугу — и в жизнь Нин.

На лестнице раздался голос Титании:

— Я нашла твою зарядку!

Нин тряхнула головой и вернулась в реальность.

— Супер! — крикнула она через дверь. — Я сейчас!

Она быстро пописала, снова помыла руки, ещё раз взглянула в зеркало, поправила выбившуюся прядь, выдохнула, как актриса перед выходом на сцену, торопливо вышла из уборной и сбежала по лестнице.

— Держи, — сказала Титания, помахивая в воздухе проводом.

Нин бросилась к сумке, достала бездыханный аппарат и вернула его к жизни. Даже если прямо здесь нет сети, завтра она её непременно найдёт. Даже если для этого придётся идти обратно до самого шоссе, даже если понадобится пройти десять километров до ближайшей деревни!

— Так тебе легче? — поинтересовалась Титания с лёгкой иронией.

— Да, — созналась Нин, не заметив насмешки в словах матери. — Честно говоря, я не представляю, как в ваше время обходились без этого.

Титания приглушённо хихикнула. Она достала из кармана собственный смартфон и постучала по экрану, открыв наобум пару первых попавшихся приложений, в надежде отыскать ответ на этот вопрос. Как она обходилась без этого в свои шестнадцать лет? Как жила с пустыми руками и довольствовалась в качестве единственного средства связи громоздким дисковым аппаратом, который был присоединён шнуром к стене гостиной?

— Думаю, нам просто было привычнее скучать, — сказала она, вспомнив, как долго тянулись некоторые воскресенья.

Нин скривилась, искренне сочувствуя матери.

— Такая уж у нас была жизнь, понимаешь! — принялась разъяснять Титания, чуть ли не утешая дочь. — В определённой степени мир был гораздо более медленным и безлюдным, чем сейчас. Всё, что мы делали, требовало времени и усилий, но никто не жаловался, потому что это было нормально. Например, фотографии. Нужно было отнести плёнку в фотомастерскую, чтобы там её проявили в специальной лаборатории. Иногда между моментом съёмки и получением фотографий проходили многие месяцы — бывало, забирая в мастерской снимки, ты даже толком не помнил, кого и где фотографировал! Не было вообще ничего, что можно получить моментально, не считая растворимого кофе и какао! Чтобы послушать любимую песню, приходилось ждать, пока её передадут по радио. Или надо было пойти и купить виниловую пластинку в музыкальном магазине. А если, к несчастью, такого магазина поблизости не было, приходилось заказывать пластинку по каталогу, а на это требовалось ещё больше времени… На худой конец, можно было делать как Окто: пиратским образом переписывать пластинки на кассеты.

— Жесть.

— Ты вообще хоть знаешь, как выглядели кассеты? — рассмеялась Титания.

Нин пожала плечами, что означало: «Естественно», и Титания улыбнулась, вспомнив первый магнитофон Окто, чёрный тяжеленный куб, который он получил по какому-то особому поводу, потому что его старый проигрыватель в пластмассовом оранжевом корпусе в конце концов исцарапал все пластинки.

— Может, ему тогда исполнялось семь лет? Сейчас уже точно не скажу, но зато помню название марки: «Радиола»! — сказала Титания. — Это Вадим ему подарил.

— Вадим? Кто это?

— Ах да, извини. Вадим — это доктор Борд. На самом деле его звали Владимир — его мать была то ли из России, то ли из Сербии, не помню, — но все называли его Вадимом. Ты бы видела лицо Окто, когда он развернул подарочную бумагу!

Титания снова улыбнулась своим воспоминаниям, которые толпились и наступали друг на друга: гордость брата, его сеансы первобытной звукозаписи с канала «Европа 1», для которых требовалось свято блюсти во всём доме полнейшую тишину, чтобы на кассету не записались посторонние звуки, и голос ведущего, который, к отчаянию Окто, постоянно попадал к нему на кассеты, потому что продолжал звучать во время первых тактов каждой песни.

— Зато плейлисты у него получались совершенно неожиданные! — смеясь, рассказывала Титания. — Роз-Эме их все сохранила. Если будет время, я тебя отведу покопаться наверху, сама посмотришь.

— Значит, если я правильно понимаю, вы всё-таки остались у доктора Борда?

— Да, — ответила Титания. — Мы прожили у него чуть больше пяти лет. И знаешь, теперь когда я об этом думаю, то понимаю, что именно там я провела самые безмятежные годы детства.

— Правда? То есть в итоге ты и его полюбила?

— Я представила тебе его с невыгодного ракурса. Я была в тот день ужасно зла на Роз-Эме! Но на самом деле Вадим оказался очень хорошим человеком. В свои сорок лет он влюбился в нашу мать и искренне полюбил нас. Он обожал доставлять нам радость!

— Ага. Лучше скажи, что он был богат и это тебя вполне устраивало!

— Нет, зайчонок, тут всё было гораздо тоньше.

Состроив насмешливое лицо, Нин спросила:

— Да что ты говоришь? И что же такое он сделал, чтобы завоевать твоё сердце? Можно узнать?

Сен-Совер был совсем небольшим городком. И, как во всех маленьких городах, здесь все знали всё про всех. Так что Владимир Борд был в курсе, что я считаю себя дочерью известного футболиста Доминика Батенея. Он слышал о моих воскресных подвигах на футбольном поле и ещё до того, как Роз-Эме со всеми пожитками высадилась у его подъезда, заказал некие загадочные брёвна, которые я заметила сгруженными на бескрайнем газоне в наше первое утро у него дома.

В следующие дни в окно спальни на втором этаже, куда я в конце концов согласилась занести свои вещи, я наблюдала за непонятным строительством, развернувшимся на лужайке. Трое рабочих рыли ямы, устанавливали брёвна, соединяли их друг с другом, и я сначала подумала, что доктор велел построить манеж для лошадей. Это вполне в его духе, думала я: охотник, рыбак, коневод, любитель сапог и грязи, всё сходится.

Однако, когда вся лужайка оказалась обведена ровной оградой, я увидела, как рабочие разложили на огороженной площадке металлические прутья, которые подозрительно напоминали футбольные ворота.

Я стояла, приклеившись к окну, и не могла поверить собственным глазам, пока никаких сомнений оставаться уже не могло: в качестве приветствия Вадим превратил эту часть сада в уменьшенную копию стадиона «Жефруа-Гишар». Он сделал это для меня. Чтобы порадовать.

Дверь моей комнаты вдруг распахнулась, и влетел Окто.

— Ты видела? Там, во дворе! Видела?

Запыхавшись, он подбежал и тоже прижался носом к стеклу. Мы молча смотрели на прямоугольник лужайки, где трое рабочих завершали волшебство: с помощью специального валика рисовали на траве белой краской линии штрафной площадки.

— Вадим ждёт тебя на кухне! — наконец сообщил Окто.

— Это он тебя прислал?

— Да. Пойдём, ты не пожалеешь, честно!

Он взял меня за руку и потащил к двери.

— Давай! Скорее!

Мы спустились по лестнице, прошли через прихожую, через пустынную гостиную, и наконец Окто втолкнул меня в кухню.

Роз-Эме и Орион сидели спиной к окну, а Вадим стоял у конца длинного стола, на котором Лулу обычно расстилала старые газеты и чистила на них овощи. Но сейчас кухарка стояла, убрав руки в карманы передника, и ждала, пока освободится её рабочее место. Потому что на столе вместо продуктов лежали три пергаментных пакета. Сердце моё перестало биться. В каждом пакете было по футболке зелёного цвета с сине-бело-красной каймой на горловине и рукавах и со знаменитыми белыми буквами на груди — эмблемой команды Сент-Этьена.

— Почтальон только что доставил, — улыбнулся Вадим. — Одна для тебя, одна для Окто и одна для Ориона.

Я не могла поверить собственным глазам.

— Совсем как настоящие, — прошептала я.

— Сделаны на той же фабрике, — подтвердил мою догадку Вадим. — Открывай скорее. Конечно, к ним прилагаются шорты и носки.

Я наконец развернула пакет, очень осторожно, чтобы ничего не испортить.

Майка, белые шорты и, как положено, пара зелёных гетр — всё было просто идеально. От изумления я не могла проговорить ни слова.

— А для меня… — начал Вадим, поднимаясь со стула.

Я изумлённо смотрела, как он разворачивает жёлтую фуфайку вратаря Ивана Чурковича.

— И перчатки тоже есть. Говорят, у тебя мощный удар, а я дорожу своими пальцами! — добавил он хитро, доставая из-под стола кожаный мяч.

Окто стал скакать на месте, как блоха, и орать:

— Ура! Будем играть! Ура! Будем играть!!

— Конечно, — воскликнул Вадим, натягивая поверх рубашки фуфайку Чурковича.

Роз-Эме помогла Ориону тоже облачиться в новую форму, и мы впятером вышли из дома, величественные, как олимпийцы, под восторженные крики воображаемых болельщиков, которые заняли места на трибунах моей фантазии.

Стоял ноябрь, день клонился к вечеру, и под плотной завесой облаков было уже довольно сумрачно, но холода ещё не настали. Пилюля, рыжий кокер-спаниель, вертелся у наших ног и радостно лаял. Когда мы вышли на аллею, Вадим заметил вдали рабочих, которые убирали строительное оборудование.

— Как думаешь, они не откажутся с нами сыграть?

Так состоялся первый футбольный матч на нашем собственном футбольном поле: играли вшестером плюс сторож, не считая спаниеля, который не желал уходить из игровой зоны. Зная, что Орион предпочёл бы смотреть, как плывут по небу облака, а Окто, несмотря на регулярные тренировки, к которым я его принуждала, был не силён в футболе, я поняла, что мне придётся одной сражаться против команды рабочих.

— Давай, Консо! — кричала наша единственная болельщица. — Вперёд, девочка моя! Покажи им! Не сдавайся! Долой фаллократов![5]

Единственный вид спорта, которым Роз-Эме когда-либо занималась, имел прямое отношение к интимной обстановке её спальни. Но свою роль матери она тоже исполняла со страстью и, как большинство женщин того времени, исповедовала агрессивный феминизм.

— Давай! Ты лучшая! Раздави этих мачо! Покажи, кто здесь главный! Разбей оковы! Порви им за… Го-о-о-ол!

Матч закончился со счётом 4:2 в пользу Сент-Этьена. И хотя я подозреваю Вадима в том, что он заплатил рабочим, чтобы они мазали по воротам или пропускали мои мячи, я совершенно убеждена: в тот день я играла как Батеней.

Мы стали часто проводить матчи — такие же невероятные, как и первый. В течение недели Вадим набирал добровольцев среди своих пациентов («Мишель, вам это будет очень полезно!», «Давайте, Жильбер, я прописываю вам позицию центрального нападающего, считайте, что это мой рецепт!»), и по выходным больные игроки собирались вместе со здоровыми на лужайке у доктора. Поначалу команды были малочисленными, но потом к делу подключился ухогорлонос, и скоро мы могли комплектовать полные составы, нам даже было кого усадить на скамейку запасных. Маленькие, большие, старые, с простудой и температурой, женщины, мечтающие сбросить вес, пациенты с депрессией, надеющиеся переключиться с печальных мыслей, дочь мясника с её дополнительной хромосомой[6], жандармов сын с ногами разной длины, работники издательства, мои одноклассники, водитель школьного автобуса и порой даже господин мэр собственной персоной. А посреди этого разношёрстного сборища сияющий Вадим щеголял футболкой голкипера, и спаниель Пилюля радостно путался у него под ногами, не отходя от хозяина ни на шаг.

— Спорт — это здоровье! — восклицал доктор. — Чем больше двигаешься, тем меньше чихаешь!

Он надевал перчатки, вставал на ворота и давал свисток к началу матча. Он ловил мяч в прыжке и в падении, мастерски пританцовывал в ожидании удара и оказался таким свирепым вратарём, что в конце концов я вынуждена была признать, что в футболе он всё-таки не полный ноль.

В одно из воскресений на тополиной аллее, ведущей к нашему полю, появился какой-то молодой человек. Его силуэт казался знакомым. Он был одет в синий спортивный костюм, на шее висело махровое полотенце. Гость подмигнул мне.

— Привет, чемпион!

У меня перехватило горло от нахлынувших чувств. Это был Жан-Ба. Я перескочила через ограду и бросилась ему на шею. Я так давно его не видела!

— Вот это ты шевелюру отрастила! — улыбнулся он, взъерошив мне волосы.

Он взглядом поискал мою мать, но на этот раз её не было среди зрителей.

— Так захотелось вас увидеть, тебя и мальчишек. С тех пор как вы перебрались сюда, в деревне вас не встретишь. Вас тут взаперти, что ли, держат?

Он ткнул пальцем туда, где сердце, добавил:

— Я записался на приём к доктору Борду, сказал, что у меня болит вот здесь. И он прописал мне матч. Утверждает, что нет лучшего средства от любовных огорчений.

В эту секунду нас заметил Вадим, и Жан-Ба приветственно поднял руку.

— А он симпатичный, этот тип, — сказал он.

— Ты лучше! — запротестовала я.

— Ну ещё бы, — улыбнулся Жан-Ба. — Уверен, с ним ты не играешь в Тарзана!

Я энергично замотала головой. Ни за что бы я не стала запрыгивать на спину доктору Борду!

— Ты как-то уж слишком выросла, — заметил Жан-Ба. — Неужели я больше не смогу таскать тебя на плечах?

Я разревелась, и Жан-Ба крепко обнял меня. Думаю, ему тоже хотелось заплакать, но он сдержался.

— А меня? Меня ты сможешь поднять? — раздался голос Окто.

Братишка стоял за спиной у Жана-Ба, в шортах, которые были уже далеко не такие белые, и в майке, которая была уже далеко не такая зелёная.

— О! А это что за малэнкая свинья? — воскликнул Жан-Ба, имитируя акцент мадам Руис. — У меня на спине никаких маленьких свиней, claro?

Он подхватил Окто, забросил его на плечи и помчался вокруг поля так быстро, что мой брат хохотал и повизгивал.

Орион бежал за ними следом и аплодировал. Жан-Ба опустил Окто на траву и наклонился ко второму близнецу; глаза у него при этом были немного красные.

— Привет, птица-синица! — сказал он и поднял Ориона на руки. — Ну как ты? Чирикаешь?

В ответ мой брат засвистел.

— И бумкаешь? — продолжал Жан-Ба.

— Бум! Бум! — весело ответил Орион.

— Гудишь и веселишься?

— Чух-чух-чух, бр-р, дрын-дрын!

Жан-Ба звонко чмокнул Ориона в щёку, поставил его на землю и вытер глаза.

— Ну что, доктор? — крикнул он Вадиму. — В какой я команде?

— Спросите у Консолаты! Это она здесь решает!

— Как всегда, — улыбнулся Жан-Ба.

Он развёл руки, показывая, что отдаётся в мою власть, и я тут же постановила, что играть он будет нападающим в моей команде.

В конце матча, измотанный, но довольный победой, он подошёл пожать руку Вадиму.

— Вы были правы, доктор. Я чувствую себя намного лучше!

— Да, эти ребята — отличное лекарство, — улыбнулся Вадим. — Приходите к нам в любое время.

Я догадалась: Жан-Ба очень расстроился, что не повидался с Роз-Эме. Он подошёл к нам попрощаться, и, когда вышел из ворот, мне стало очень больно — как будто меня рвали на части. Это была боль от того, что всё меняется, время проходит, и мы ничего не можем с этим поделать.

— Мама, нет!! Как жестоко! Мне самой конфет захотелось! Нин сложила ладони перед грудью и с мольбой посмотрела на мать: — Может, тут найдётся что-нибудь сладенькое?

— Вряд ли, — ответила Титания. — Но поройся вон в том шкафу, вдруг что-нибудь завалялось.

Нин вскочила с кресла и бросилась на поиски, спасаясь от внезапного голода, стиснувшего желудок.

— Макароны, рис, кофе, мясной соус, тунец, тунец… — с досадой перечисляла она. — Тьфу!

— Подожди-ка, — вспомнила вдруг Титания. — Кажется, у меня кое-что есть.

Фея саспенса снова порылась в сумочке и с триумфальным видом вынула плитку шоколада, которую купила вчера в автомате — и совсем забыла съесть.

— Ура! Ты спасла мне жизнь! — крикнула Нин, выхватывая шоколадку у матери.

Девушка плюхнулась в кресло и с наслаждением зашуршала обёрткой.

— Сахар, глюкозный сироп, масло какао, подсолнечное масло, эмульгатор, яичный порошок, гидролизованный молочный белок, — прочитала она на упаковке. И, набив полный рот, спросила: — В твоё время тоже была вся эта дрянь?

— Да, зайчонок, конечно, — рассмеялась Титания. — А ещё у нас были шоколадки «Банжо»! И пряник «Йес»! И еще… «Топсет — батончик силачей»!

Она покачала головой, вспомнив старую рекламу, от которой у неё когда-то текли слюнки: «король пряников», «друг завтрака»…

— Но лично я больше всего любила «Пикоретт»! Ты их, конечно, не знаешь, они давным-давно пропали.

— М-м… — протянула Нин. — А Жан-Ба? Он тоже так и пропал? Совсем?

Титания открыла стеклянную дверцу, положила на раскалённые угли два небольших полена и немного поворошила в печи кочергой.

— Да, он в итоге уехал из Сен-Совера со своей английской дантисткой и их маленькой дочкой. Насколько я знаю, они поселились в Лондоне.

— Как папа! — удивлённо воскликнула Нин.

— Надо же, действительно. Как твой отец.

— А представь, если они знакомы? Вот был бы прикол!

— Представляю, — повторила Титания, задумавшись над тем, что реальная жизнь часто складывается более неправдоподобно, чем её книжные подделки.

Нин смяла обёртку и бросила в печь. Фольга вспыхнула и мгновенно растаяла, окрасив пламя в странный зеленоватый оттенок, напоминавший северное сияние.

Титания закрыла дверцу печки. Посмотрела на Нин.

— Я продолжаю?

В начале лета 1975 года мне исполнялось десять лет.

Упорная и талантливая, Роз-Эме наконец получила продвижение по службе и начала работать в редакции каталога. Вероятнее всего, и зарплата у неё тоже выросла, но главное — обязанностей стало гораздо больше. Она уходила из дома рано, а возвращалась поздно. Думаю, ей это очень нравилось.

В те дни, когда она не работала, Роз-Эме ставила лежак между рядами живой изгороди за домом и там, укрытая от посторонних взглядов, намазывалась маслом из таитянской гардении и загорала голышом, почитывая «Женщину в современном мире» или «Потерянную честь Катарины Блюм»[7].

За три года шёл уже второй энергетический кризис. Цены на топливо росли, французов призывали экономнее расходовать бензин, а президент Жискар д’Эстен столкнулся с проблемой безработицы.

В своём медицинском кабинете в глубокой провинции Вадим продолжал как ни в чём не бывало лечить крапивницу, радикулит, обострение подагры и вросший ноготь. А в тот год во Франции были узаконены аборты, умер Майк Брант[8], закончилась война во Вьетнаме и началась гражданская война в Ливане.

Времена менялись.

И я менялась вместе с ними. Волосы мои отросли уже до плеч, черты лица удлинились, груди по-прежнему не было, но почему-то в футбол играть мне больше не хотелось.

С тех пор как закончился учебный год, я не знала, чем себя занять. Одни мои подружки уехали с родителями на каникулы с палатками, другие помогали косить на семейной ферме. Стояла жара, у меня не было ни компьютера, ни видеоигр (их тогда вообще не существовало); что же мне оставалось делать? Смотреть телевизор? Да, конечно. Но летняя программа была не самая увлекательная для девочки моего возраста, поэтому трёх имевшихся в наличии каналов мне надолго не хватало.

В итоге я, конечно же, читала. Коллекцию «Розовой библиотеки»[9], а ещё — «Остров сокровищ», «Чарли и шоколадную фабрику»[10], «Вокруг света за восемьдесят дней» и комиксы про Тинтина… А в оставшееся время слонялась со своей хандрой из комнаты в комнату.

Дом доктора был огромный. Три уровня, не меньше шести спален и уж не знаю сколько ванных комнат. На первом этаже находились медицинский кабинет, приёмная, комната ожидания для пациентов, гардеробная, большая гостиная и дальше — территория Лулу: кухня, подсобка и кладовая. Все этажи соединяла между собой каменная лестница. На третьем она упиралась в люк чердака, а внизу — в подвал. Только через подвал, и никак иначе, можно было попасть в башню-пристройку.

Однажды утром, проснувшись раньше обычного, я застала Вадима, поднимавшегося из подвала. Он был весь мокрый и цветом лица напоминал помидор. При виде меня он подпрыгнул, будто я застигла его на месте преступления, схватился за сердце, выдохнул и только после этого смог наконец улыбнуться.

— Уф, Консо, как хорошо, что у меня нет проблем с сердцем!

Я спросила, почему он так вспотел, и доктор мотнул головой в сторону подвала:

— Это мой секрет, юная мадемуазель! И чтобы его раскрыть, требуется отвага. Придётся спуститься, в кромешной темноте пройти через весь подвал и подняться с другой стороны.

В подтверждение своих слов Вадим два раза нажал на выключатель, но свет не зажёгся.

— Электричество не работает, — объяснил он.

Он распахнул передо мной дверь подвала.

— Ну как? Хочешь посмотреть?

Я взглянула на ступеньки, исчезавшие в темноте. После «Великолепной пятёрки и тайны золотых статуй»[11] я не очень-то доверяла мрачным и сырым помещениям.

— Нет, спасибо… я… лучше пойду позавтракаю, — ответила я, отступая в сторону кухни.

Вадим со смехом закрыл дверь, но моё любопытство, конечно, было разбужено. Поэтому, едва проглотив бутерброды, я отправилась искать Окто.

Он был у себя в комнате, валялся в пижаме на мягком пуфике, прижав к уху приёмник, и искал среди потрескивания радиоволн какую-нибудь музыку.

— Мы начинаем расследование! — с порога объявила я. — Ты будешь Диком, а я — Джордж. Как в «Великолепной пятёрке»!

(По моему совету, хотя ему и было всего пять с половиной, Окто уже прочёл несколько книг из этой серии. Я даже заставила его написать краткое содержание и выполнить по тексту упражнение с пропущенными словами, которое сама составила.)

— Ладно, — протянул он со вздохом. — Всё равно ни одна станция не ловится.

Он с досадой поставил приёмник и заметил:

— Если мы играем в «Великолепную пятёрку», нам нужен Тимоти.

— Точно, — улыбнулась я.

И мы воскликнули в один голос:

— Пилюля!

Спаниель, как водится, околачивался на кухне в надежде стянуть бифштекс, если Лулу зазевается и отвернётся от стола. Мы приманили его несколькими кусочками сахара, и пёс добежал с нами до подвальной двери.

— И как называется наше расследование? — поинтересовался Окто, вдруг осознав, что дело принимает серьёзный оборот.

— «Тайна тёмной башни», — быстро придумала я.

Ключ повернулся в замке, и дверь подвала со скрипом распахнулась (по крайней мере, я думаю, что без скрипа там не обошлось).

Окто с опаской заглянул в темноту.

— Может, сначала сходим за Орионом? — предложил он. — Он мог бы сыграть роль Джулиана. Или даже… Энн?

Оценив зияющую пустоту лестничного проёма, я сочла эту идею блестящей.

— Можно было бы заодно захватить фонарик, — сказал Окто, делая шаг назад.

— И перочинный нож! — добавила я, вспомнив, что нож всегда может пригодиться, особенно если придётся давать отпор чудовищам.

Я снова заперла дверь, мы оставили Пилюлю стеречь вход, а сами бросились на второй этаж.

— Орион! — звал Окто, пока мы поднимались по лестнице. — Орион!

Когда дома бывала мать, наш странный братец ходил, уцепившись за её юбку. В остальное время он сидел на полу и играл сам с собой. Разбрасывал вокруг предметы (целые галактики вещей, огромные груды того и сего) и организовывал их по системе, известной ему одному. Он как будто создавал проекцию того бардака, который творился у него в голове. И, разбираясь с ним, надеялся навести порядок в собственных мыслях.

В тот день он вывалил на пол тысячу элементов пазла, содержимое ящика с кубиками и все свои стеклянные шарики, а поверх насыпал пакет макарон-ракушек, утащенный из кухни. Орион играл в войну: размахивая руками, руководил армией солдат, расставленных по четырём углам: это были пластмассовые индейцы, которые доставались нам в пакетиках с сюрпризом, два плюшевых кролика, погрызенный Пилюлей Снупи и моя гипсовая фигурка Зорро — я чуть с ума не сошла, пока выковыривала её из формы.

— Орион! Пошли! — крикнул Окто с порога: в комнату мы войти не решились — боялись что-нибудь сломать. — У нас расследование!

Брат в ответ сначала затарахтел, потом заскрежетал, а под конец изобразил взрыв. Др-р-р-р-р, вж-жи-и-и, бабах! Он посмотрел на нас и улыбнулся с загадочным видом, не двинувшись с места.

— Он не хочет с нами играть, — перевёл Окто.

И тут же добавил:

— Ну и пусть! Значит, устроим расследование в другой раз!

— Испугался! — процедила я сквозь зубы. — Тебе просто слабо́ спуститься в подвал!

— А вот и нет!

— А вот и да! Трус! Боишься темноты!

— Неправда!

— Трус, трус, трус! — распевала я самым противным голосом, на который была способна.

— Неправда! Неправда! — вопил Окто.

— А ты докажи! — крикнула я.

Мой бедный брат обиженно нахмурился, замахнулся на меня кулаком и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пулей бросился вниз по лестнице.

Когда я добежала до первого этажа, дверь в подвал была распахнута, и Окто уже поглотили тёмные недра подземелья. Пилюля с растерянным видом дожидался меня.

— Что же ты, Тимоти? — проворчала я. — Отпустил его туда одного?

Спаниель виновато застучал хвостом. Я схватила его за ошейник, проворчав:

— Да ладно тебе!

Подтолкнув Пилюлю в темноту, я побежала следом; сердце у меня при этом колотилось с такой силой, что даже уши закладывало.

— Окто? — позвала я, оказавшись внизу.

Ответа не последовало. Я вцепилась в ошейник. Мне казалось, будто я ослепла. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и стали проявляться очертания предметов.

— Вперёд, Тимоти! Давай!

Пёс потащил меня среди стеллажей, старых матрасов, стопок газет, и наконец мы прошли через весь подвал, так и не встретив ни одного монстра.

С лестницы на другой стороне подвала в помещение проникал слабый свет.

Какую тайну предстояло нам обнаружить в этой башне? Честно говоря, уже не помню, на что я рассчитывала, но, начитавшись приключенческих романов, я, вероятно, представляла себе сундук с золотыми монетами? Или старого пирата-отшельника?

Чего я никак не ожидала, так это встретиться с настоящим призраком.

— Кто это? — спросил Окто, когда разглядел меня в темноте. — Ты его знаешь?

Брат стоял в центре круглого помещения, уходившего метров на двадцать вверх, и указывал на три огромные картины, прикреплённые к деревянным балкам и тихонько покачивавшиеся у нас над головами. Каждое полотно представляло собой портрет одного и того же улыбавшегося мальчика.

— Не знаю, — сказала я, рассматривая лицо на портретах.

Окто бросил на меня разочарованный взгляд.

— Это и есть тайна тёмной башни?

Я пожала плечами и внимательно огляделась. Пол был усеян каплями краски. Казалось, давным-давно здесь прошёл праздник, после которого тысячи конфетти окаменели, прилипнув к полу. Я увидела шкаф и большой стол, уставленный ржавыми банками с кистями. У одной из балок стояло несколько велосипедов.

Пилюля, осторожно принюхиваясь, подошёл к шкафчику и вдруг заскулил. Мы с Окто переглянулись. Возможно, настоящая тайна там? В шкафу?

Я открыла дверцу.

— Ну? Что? — спросил Окто, остававшийся на безопасном расстоянии и готовый, если понадобится, немедленно удрать.

— Одежда, — ответила я.

— И всё?

— Да.

Я оглядела стопки аккуратно выглаженных вещей.

— По-моему, это одежда мальчика, — сказала я.

— Того, с картины?

— Именно, Дик. И если он больше не может её носить, то для этого есть серьёзная причина.

Окто задумался и выдвинул своё предположение:

— Он вырос?

Я покачала головой.

— Конечно нет! Думаю, он умер!

Поражённая драматизмом собственной фразы, я отошла подальше от шкафа. Пилюля рылся носом в аккуратно сложенной одежде, без конца скулил и махал хвостом.

— Тим, перестань! — приказала я.

Я боялась, что он разрушит святилище, и оттащила его от шкафа.

— Думаешь, Пилюля знал этого мальчика? — спросил Окто. — Поэтому он так расстроен, да?

Я посмотрела на брата взглядом героев вестернов: прищурив глаза, будто меня слепило солнце.

— Если ты прав, Дик, это означает, что мальчик жил здесь. У доктора Борда.

— Точно, — прошептал Окто.

Мы довольно долго простояли молча, глядя на гигантские картины на стенах. Мальчик нам улыбался. Ему было, наверное, лет одиннадцать-двенадцать, не больше. Казалось, он тихонько посмеивается над нами и нашим расследованием.

— Думаешь, это Вадим нарисовал картины? — спросила я.

Окто пожал плечами. Кто знает?

— А велики чьи?

Я подошла к велосипедам, приваленным к балке. Их было штук шесть. Под брезентом стояли детские, остальные были взрослые.

Я рассказала Окто, как утром Вадим выходил из подвала, взмокший от пота.

— И что? Он приходит сюда кататься на велосипеде? — усмехнулся Окто.

Я ещё раз оглядела помещение: круглое, изрезанное узкими окнами, ужасно высокое, но в диаметре совсем небольшое. Трудно было представить, чтобы кто-нибудь оседлал велосипед и принялся кружить по такой тесной башенке.

— Нет, это какая-то ерунда.

— Ну и что теперь? Расследование окончено? Уходим?

Окто переминался с ноги на ногу; мне и самой было немного не по себе под взглядами нарисованных глаз.

Я протянула брату руку.

— Ладно, пошли отсюда.

— Да! — радостно подхватил Окто.

Мы быстро двинулись обратно по подвалу, Тим-Пилюля мчался впереди, указывая путь. Когда мы наконец поднялись по лестнице, на нас лица не было от страха.

— Откуда это вы, дети? — воскликнула Лулу, как раз проходившая мимо.

У неё в руках была корзина: кухарка шла в огород за овощами.

Она окинула нас пристальным взглядом и всё поняла.

— О господи, — проговорила Лулу, прикрыв рот ладонью.

Корзина выпала у неё из рук, глаза наполнились слезами. Она закрыла дверь подвала на два оборота и прижала нас к себе.

— Я же говорила доктору, чтобы не оставлял ключ в замке. Ох, боже мой, детки милые, зачем вы туда ходили?

Тут у Окто сдали нервы.

— Это всё Консо! — заревел он в голос. — Она хотела играть в Великолепную пятёрку!

Я не стала спорить и спросила, указывая на дверь подвала:

— Кто это? Тот мальчик, внизу?

Лулу тяжело вздохнула. Она подняла глаза к потолку, ещё несколько раз пробормотала «господи боже мой» и повела нас в свои кухонные владения. Там она налила каждому по стакану воды с гранатовым сиропом и вручила по соломинке.

— Этот мальчик… — начала Лулу. — Его звали Жак.

У неё тут же сдавило горло, и ей потребовалось несколько минут, чтобы справиться с собой.

— Очаровательный был мальчишка. Доктор и его жена души в нём не чаяли. Единственный сын, шутка ли.

Мы с Окто уткнулись носами в стаканы и слушали почти не дыша.

— Он ещё даже ходить толком не научился, а доктор ему в ручки уже сунул велосипедный руль — и пошло-поехало! — заразил своей страстью к велосипедам. Малыш оказался даровитый, так что доктор при любой возможности уходил кататься с ним по здешним дорогам. Ну, скажу я вам, и накатали они вдвоём километров! Малыш рос и становился всё сильнее. И скорость набирал, и мастерство. Настоящий маленький чемпион. Доктор так им гордился… Вместе они устанавливали себе цели: решали, какие знаменитые перевалы на трассе «Тур де Франс» им бы хотелось преодолеть. Раскладывали на столе дорожные карты и часами над ними нависали, всё что-то там придумывали.

Лулу налила себе стакан воды и залпом его осушила.

— Однажды утром — семь лет назад — они выехали очень рано, на рассвете. Дорога предстояла долгая. Я приготовила им с собой перекусить, налила сок во фляги, всё так хорошо шло… Жена доктора тоже встала рано — хотела сфотографировать их отъезд. Она ведь художницей была. Рисовала картины, и фотографии делала тоже очень красивые. Мы с ними попрощались, стоя на крыльце. Помню, как наш мальчик обернулся и посмотрел на мать. Такой счастливый! Это была последняя фотография сына, которую она сделала. Бедная женщина.

Лулу утёрла глаза.

— Малыша Жако сбила машина в ста километрах отсюда. Какой-то лихач нёсся так, что не вписался в поворот: сбросил велосипед с дороги и укатил. Доктор пытался спасти сына, но не получилось. Так наш Жак и умер, прямо там, на обочине. Всего одиннадцать лет ему было.

По спине у меня пробежала дрожь. Кухарка не мигая смотрела в окно. Она с такой силой вновь переживала ту трагедию, что почти забыла о нашем существовании.

— Бедный мальчик, — прошептала она. — Весь Сен-Совер пришёл на похороны. Ничего печальнее я в жизни не видела. После этого доктор перестал ездить на велосипеде. Его жена заперлась в мастерской, которую перенесла в башню. Я приносила ей туда еду два раза в день, но она почти ничего не ела. За два года она только и нарисовала, что вот эти три портрета. Увеличенные копии той фотографии, которую она тогда сделала, стоя на крыльце, в его последнее утро. Когда картины были закончены, она повесила их на стену, собрала чемодан и уехала. Доктор давно понимал, что не сможет её удержать. С тех пор прошло уже пять лет.

Окто подул в соломинку, чтобы сделать пузыри в остатках воды с сиропом.

— Получается, мы тут заменяем этого мёртвого мальчика? — спросил он.

Я пихнула его локтем.

— Ты совсем, что ли? Невозможно заменить того, кто умер.

— Да, умерших никто не заменит, — вздохнула Лулу, улыбнувшись сквозь слёзы. — Но всё-таки с тех пор, как вы здесь, доктору Борду стало лучше. И мне тоже… и даже собаке!

— Ага! Видала? Так-то! — ухмыльнулся Окто и высунул язык.

Я опять толкнула его, потому что краем глаза увидела Вадима. Он стоял покачиваясь в дверном проёме. И всё слышал. Мы с Окто притихли, ожидая, что нам сейчас достанется. Но доктор просто подошёл и сел рядом.

— Лулу права, — сказал он. — С тех пор как вы здесь, в дом вернулась жизнь. Всё ожило: сад, комнаты, эта кухня…

Он покачал головой.

— Я думал, вы испугаетесь темноты и не полезете в башню!

— Я же говорила, что не надо оставлять ключ в замке, — проворчала Лулу, ставя перед доктором чашку кофе.

— Может, я нарочно! — ответил Вадим. — Надо, чтобы жизнь снова наполнила все уголки этой старой лачуги! Я чувствую, как кровь опять бежит по венам! И это так здорово!

Он взъерошил мне волосы.

— Ну, инспектор Консо? Догадалась, почему утром я был весь мокрый?

Я помотала головой. Теперь в моём распоряжении было множество деталей, но не хватало нескольких кусочков пазла, чтобы собрать всю картину целиком.

Вадим отхлебнул кофе. Похоже, он успокоился, даже развеселился.

— Дождёмся Роз-Эме, — сказал он. — Когда все будут в сборе, я отведу вас вниз, и ты, Консо, получишь последнее недостающее звено в загадочной истории. Но в обмен на это я хочу попросить тебя об услуге.

Брови у меня полезли вверх от удивления.

— Меня? — не поверила я.

— Да, тебя.

— О какой ещё услуге?

— Я хотел бы, чтобы ты её записала, эту историю, — сказал Вадим. — Чтобы придумала детективный роман — как те книги, которые ты любишь.

— «Тайна тёмной башни»! — закричал Окто своим пронзительным голоском.

Я почувствовала, что попалась, и прикусила губу. Моё страстное желание всё разведывать усугублялось другой страстью, более глубокой и сокровенной, которую я сама пока ещё толком не осознавала: желанием писать. Как Вадиму удалось столь глубоко заглянуть в мою душу?

Смутившись, я начала ворчать. Написать роман? Мне? Ну нет. Слишком сложно. И к тому же это ведь так долго!

— Лето тоже обещает быть долгим, — напомнил Вадим. — По крайней мере попробуй. Я же не говорю, что ты должна взять и с ходу написать весь роман целиком.

Он посмотрел на меня добрыми сияющими глазами и протянул ладонь.

— Ну? По рукам?

Титания вытянула ноги. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Сейчас поспать бы часок-другой… Она взглянула на экран телефона и покачала головой. Ещё столько всего нужно рассказать! На сон времени нет; придётся не спать вовсе.

— Ты, кажется, видела в буфете пачку кофе? — спросила она Нин.

— Да, отличная мысль! — воскликнула девушка, тоже потягиваясь.

Титания рылась в шкафчиках в поисках фильтра для кофе, а Нин задумчиво споласкивала под краном кофеварку.

— Так это что, правда из-за твоего булыжника?

— Конечно нет, зайчонок! Но очень здорово совпало!

— И Орион заговорил? Вот так, просто — раз! — и заговорил?

— Точь-в-точь как я тебе рассказала. Раз, и заговорил.

Нин вытерла кофеварку и посмотрела на мать с недоверием. Как разобрать, где правда, а где вымысел, когда имеешь дело с писателем? И уж тем более когда речь идёт о воспоминаниях детства?

— Что такое? — спросила Титания, почувствовав тяжёлый взгляд дочери. — Не веришь?

— Как-то слишком складно, тебе не кажется?

— Орион сам это подтвердит, когда приедет. Не веришь мне — спроси у него.

Титания встряхнула пачку с кофе.

— Тебе крепкий?

Нин нахмурилась. Крепкий, слабый, какая разница: она вообще не пьёт кофе. По-настоящему важно совсем другое. Орион и Окто выросли, и она сможет с ними поговорить — прямо здесь, всего через несколько часов!

— Так значит, — продолжала она, — он перестал быть инвалидом?

— Этого я не говорила, зайчонок. Орион, конечно, заговорил, а потом стал читать, писать, рисовать: я тебе уже показывала его тетради. Даже научился сам завязывать шнурки. Но всё равно он оставался очень-очень странным!

Насыпая в фильтр кофе, Фея саспенса снова думала про Орвеля Шпигеля. Пятнадцать лет назад, придумывая своего любимого персонажа, она считала, что асоциальный сыщик, который любит ездить на велосипеде и коллекционирует аккордеоны, — плод её воображения. Теперь она вынуждена была признать, что придумала не так уж много.

Титания включила кофеварку.

— Душновато здесь, да?

Она нащупала задвижку балконной двери и, легонько надавив, сняла блокировку.

— Иди-ка посмотри.

Застеклённая дверь со скрипом отъехала, и Титания шагнула через порог. Ночь тут же окутала её со всех сторон, влажная и тяжёлая, как намокший под дождём свитер.

От свежего воздуха сразу стало легче. Здесь было так вольно и дико! Совсем не так, как в городе! Разве что оглушительный крик лягушек, прячущихся в траве и камышах, немного напоминал городской шум.

— Ух, холодно! — сказала Нин, выходя на террасу вслед за матерью.

Она похлопала себя по плечам и попрыгала по доскам террасы, чтобы согреться. Вообще-то это была не совсем терраса — скорее продолжение плавучего моста, который тянулся вдоль озера и проходил прямо перед домом.

— Жутковато от всех этих звуков… А мы ещё жалуемся, что в Париже трудно уснуть! Надеюсь, тут хотя бы волки не водятся?

Титания улыбнулась.

— Волки — вряд ли. Но вот лягушек и жаб буквально тысячи! Когда я приезжаю сюда с ночёвкой, всегда беру с собой беруши.

— Ты часто приезжаешь?

— Последние годы — нет. Но было время, приезжала частенько.

Нин посмотрела наверх, на миллионы звёзд. Конечно же, у всех матерей на свете есть своя тайная жизнь, какие-то дела, которыми они не делятся с детьми, друзья или коллеги, о которых они никогда не рассказывают, сумасшедшие сны, тревоги. Иногда — любовники. Вот у её матери есть секретный домик на берегу озера.

— Ты тоже сюда приезжала. Но была такой маленькой, что не помнишь.

— Сколько мне тогда было?

— Годик. Вот там, в маленькой комнате на втором этаже, я начала придумывать первое расследование Орвеля Шпигеля.

— «Тёмное убежище»?

— Да. Это место мне всегда помогало сделать правильный выбор.

После недолгой паузы Титания добавила:

— Именно здесь я решила уйти от твоего отца.

— А, — тихо отозвалась Нин.

Мать обхватила дочь за плечи и прижала к себе.

— И когда я узнала, что беременна, тоже приехала сюда. И приняла здесь лучшее решение в своей жизни.

— Оставить меня?

— Да.

Титания указала куда-то в ночь. Если прищуриться, можно было различить границу между водой и небом, одинаково чёрными.

— Я стояла вот тут. На этом самом месте. Жизнь моя в то время была очень запутанная, и я спрашивала себя, что смогу дать ребёнку. Я ждала рассвета. И, когда солнце пересекло линию горизонта, вон там, я поняла, что хочу дать тебе именно это.

— Восход солнца?

— Да, вот этот красный отблеск, который появляется на рассвете. А ещё птиц, воду, туман, лягушек…

— И комаров, — договорила Нин, пришлёпнув вампира, усевшегося ей на плечо.

— Да, и комаров, — растроганно прошептала Титания. — Мир — такой, какой он есть: с его бескрайней красотой и всеми заморочками. Понимаешь?

Нин кивнула.

Она прекрасно понимала, потому что всегда любила жизнь. Даже когда дела не клеились и было грустно, когда она болела и ужасно выглядела, даже когда Маркус проходил мимо по коридорам лицея, не удостоив её взглядом, она продолжала ценить в жизни главное: возможность дышать, бежать. Пить холодное, когда жарко. Пить горячее, когда холодно. Слушать музыку на последнем сиденье автобуса. Смотреть, как между двух домов возникает Эйфелева башня. Ловить на лету слова чужого разговора. Забираться на тумбу номер три (её счастливое число), нырять в бассейн и быстро плыть. Плыть хорошо. Плыть от души.

— Мне надо повесить вещи для бассейна! — вдруг сказала она, вспомнив про сумку и скомканное полотенце.

— Сейчас?

— Ну да!

Она вернулась в дом и стала искать сумку с мокрыми вещами, а Титания осталась одна на мосту. Нин развернула купальник и полотенце, встряхнула их, развесила на спинке кресла и подвинула его поближе к печке.

— А купаться в этом озере можно? — спросила она у матери.

Титания оглянулась.

— Можно. Правда, дно илистое и вода холодная, но можно.

Нин улыбнулась. Если завтра будет хорошая погода, возможно, она разок нырнёт. Произведёт впечатление на бабушку и продемонстрирует дядям, что она девчонка не промах.

— Там дальше даже есть необитаемый остров, — сказала Титания. — Мы с братьями плавали туда на лодке, но ты-то, думаю, запросто доберёшься и вплавь.

— Легко! А ты, конечно же, сразу бросишься меня догонять, я тебя знаю!

— Не уверена. Бедная лодка, наверное, уже совсем трухлявая, ей миллион лет.

Титания вернулась в дом, дрожа от холода, и закрыла дверь балкона. Хор лягушек и жаб прекратился; слышно было только потрескивание дров, шипение воды в кофейнике и стук капель, стекающих на пол с купальника Нин.

— Домик купила Роз-Эме? — спросила Нин.

— Да. Это была часть её плана.

— Что за план? — удивилась Нин.

Титания нашла в шкафу две кружки, налила дымящийся кофе и поставила на стол, рядом со стопкой тетрадей. Она помассировала уставшие плечи, встряхнула руками и запрокинула голову, чтобы размять шею. «Совсем как пловчиха, которая готовится к заплыву на четыреста метров», — подумала Нин.

— Ну что ж, постараюсь рассказать, пока не настал новый день, — сказала Фея саспенса. — Тебе с сахаром?

«Тайну тёмной башни» — моё первое дело — я раскрыла блестяще, но оставались ещё и другие, не менее важные загадки. Например: почему Роз-Эме не рассказывает, где мой папа? И почему не говорит братьям, кто был их отцом? Каждый раз, когда мы задавали ей эти вопросы, она закрывалась, как устрица в раковине. И тут же меняла тему, а нам оставалось самим сочинять сказки про своих отцов.

Конечно, мы искали замену: людей вроде Жана-Ба, Вадима или даже месье Сильвестра и некоторых пап наших школьных друзей. Но никто не мог сравниться с далёкими знаменитостями, на которых мы проецировали свои фантазии. Если я искренне верила, что мой отец — Доминик Батеней, то Окто отдавал предпочтение рок-звёздам.

Каждый месяц он поднимал истерику, умоляя купить ему журнал «Бест» (пять франков в журнальной лавке Сен-Совера), и Вадим всегда уступал. Вернувшись домой, брат бросался к себе в комнату, прижимая к груди драгоценный журнал, и первым делом открывал центральный разворот, где был напечатан огромный постер, который он тут же прикалывал на стену.

Обои покрывались всё новыми изображениями потных типов, улыбающихся или строящих страшные рожи, разной степени лохматости, но почти всегда светловолосых: вокалист и гитарист Pink Floyd, барабанщик Rolling Stones, басист Led Zeppelin и Дэвид Боуи были представлены на стенах в нескольких экземплярах; рядом с ними можно было встретить Рода Стюарта и Питера Фрэмптона. За дверью у Окто висела даже одна фотография Бенни Андерссона, гитариста группы Abba. Это Лулу вырезала из журнала «Пари Матч» и очень гордилась своей находкой. Брат подумал, что будет нехорошо не повесить вырезку на стену, хотя Бенни был шведом, и к тому же, на его взгляд, слишком попсовым.

— Всё равно это вряд ли он, — заявил он однажды, когда я рассматривала настенный хит-парад.

— Почему?

— Мама не говорит по-шведски.

— Но что, если Бенни говорит по-французски? — предположила я.

— Точно. Вот поэтому я и решил всё-таки его повесить.

Потом Окто указал пальцем на три или четыре постера с изображением своего любимого исполнителя, которые висели прямо над кроватью. Это был Роджер Долтри, основатель группы The Who, — блондин с крупными кудрями.

— Все девчонки в него влюблены, — гордо сообщил брат. — В журнале пишут, что, когда он играет на гитаре, они падают в обморок!

— И он всё время такой? Полуголый? — спросила я.

— Да. Голый торс и куртка с бахромой. Это его look! И на Вудстоке он выступал именно в этом виде. Cool, да?

Несколько минут я рассматривала вокалиста группы The Who, очарованная его глазами цвета морской волны, загорелыми плечами и шрамом на животе.

— А он хулиган! — похвастался Окто. — Даже набил морду Киту Муну, их барабанщику.

— И ты думаешь, мама могла…

Окто убеждённо кивнул.

— Это он, точно.

— Почему ты так уверен?

— У мамы полно пластинок The Who!

— Но ведь у неё много и The Beatles, и Led Zeppelin…

— Да, но больше всех она любит The Who!

В доказательство Окто тряхнул волосами: уже много месяцев он отращивал шевелюру и всё ждал, когда она начнёт завиваться.

Потом брат вытащил из коробок всю коллекцию пластинок Роз-Эме, разложил их у себя на кровати и стал сортировать по группам и по датам выхода альбомов. Из этого он делал какие-то невразумительные выводы.

Потом Окто стал в качестве эксперимента проводить время в большой гостиной, прокручивая пластинки на вертушке Вадима. Каждый вечер после уроков величественный буржуазный дом захватывали орущие гитары «You Shook Me»[12], лестничный пролёт сотрясался от навязчивой ритмичности, с которой открывалась денежная касса в песне «Money»[13], а от воплей в «Sympathy for the Devil»[14] Лулу испуганно подскакивала и потом жаловалась доктору Борду на тахикардию, добавляя, что у всех её родственников по материнской линии было слабое сердце.

— Мне больше нравились ваши пластинки! — кричала кухарка, пытаясь перекрыть завывания Роберта Планта[15] в «Immigrant Song».

— Этому дому не помешает немного современной музыки, — смеялся Вадим. — Она тонизирует, Лулу! Делает нас моложе!

— Всё равно! Я предпочитала Тино Росси![16] И даже ваши сюиты для виолончели Баха! — ворчала Лулу, захлопывая дверь кухни.

Едва Роз-Эме переступала порог, мой брат выкручивал громкость на полную, надеясь привлечь её внимание, но на самом деле получал одни упрёки:

— Окто, малыш, сделай потише!

— Но ведь это же рок-н-ролл! — оправдывался он. — Его надо слушать на полной громкости!

— Да, но я устала, дорогой! Я пришла с работы, понимаешь? В издательстве весь день было так шумно, мне очень хочется тишины…

И властным жестом Роз-Эме поворачивала рукоятку музыкального центра.

Однажды вечером она вырубила самого Роджера Долтри, причём прямо на восхитительной «My Generation».

— Какая тоска, — посетовал Окто. — Ты, похоже, совсем растеряла дух Вудстока.

Роз-Эме изумлённо взглянула на него и рассмеялась.

— Что ты можешь знать о духе Вудстока? — спросила она, стоя посреди комнаты и насмешливо подперев кулаками бока. — Ты тогда ещё даже не родился!

— Почти родился! — немедленно ответил Окто. — Ведь в августе 1969-го мы с Орионом были у тебя в животе, правильно?

Роз-Эме нахмурилась. Для своего возраста мой брат был неплохо осведомлён и в области рок-н-ролла, и в отношении вынашивания детей. Она посчитала на пальцах и наконец признала, что он прав.

— Ага! Вот видишь! — возликовал Окто.

— Что я должна видеть?

— Ну, что я был на Вудстоке! С тобой и с…

Он запнулся и чуть не произнёс «с моим отцом».

— И со всеми! — поправился он.

Роз-Эме покатилась со смеху.

— Мой дорогой, но ведь я там не была! Ты представляешь, как далеко отсюда Америка? Где бы я взяла денег на такое путешествие?

Окто было больно слышать смех Роз-Эме, ведь он так серьёзно продумал этот сложный сценарий: встреча матери с лидером The Who во время гастролей группы по Европе (май 1969-го), их сумасшедший роман (май 1969-го), отъезд Роз-Эме вместе с группой в Америку и путешествие по американским дорогам, а в августе 1969 года — величайший концерт всех времён, после чего, в феврале 1970-го, появление плода этой волшебной страсти (точнее, плодов). Всё складывалось. Ну, почти всё.

— Но… Но ведь на концерте на острове Уайт ты была? — настаивал он. — Англия — это ведь недалеко. Туда-то тебе хватило денег доехать, правда?

Роз-Эме видела, как страшно разочарован мой брат. Она перестала смеяться и опустилась рядом с нами на диван. Орион тоже сидел там. Он молчал, что было очень кстати: мечта Окто сама по себе производила достаточно шума, разбиваясь о жёсткую реальность.

— Мне очень жаль, — начала Роз-Эме, усаживая Окто к себе на колени.

— Ты не была на острове Уайт?

Она покачала головой.

— И не ходила на концерт The Who? Ни разу?

— Ни разу.

— Ты, получается, просто… просто покупала все их пластинки?

— Да.

— И Роджера Долтри никогда не видела?

— Никогда.

Окто свернулся клубочком под боком у Роз-Эме, и я подумала, что его светлые пряди тем не менее немного напоминают кудри знаменитого вокалиста.

— И даже Бенни Андерссона? — прошептал Окто.

— Бенни Андерссона? — удивлённо переспросила Роз-Эме. — Из группы Abba?

— Да. Как ты думаешь, он говорит по-французски?

— Не знаю, мышонок. Честно, не знаю…

— А Дэвид Боуи?

— Что — Дэвид Боуи?

Весь вечер мой брат перечислял своих кумиров, и Роз-Эме сидела с ним на диване, пытаясь его утешить. Орион сходил за бумажными носовыми платками. А я в итоге вытащила первый попавшийся диск из стопки и поставила на проигрыватель. К счастью, это оказалась смешная песня, шлягер группы The Beatles про жёлтую подводную лодку — от него ноги сами пускались в пляс. Орион на первом же припеве принялся бегать вокруг стола и трясти головой, как болванчик, а когда припев заиграл во второй раз, стал во всё горло подпевать:

— Вы-ло-вил и не ел асум-марин, ел асум-марин!

Я присоединилась к нему и тоже запела на тарабарском языке. Роз-Эме потянула за руку Окто, и вот уже мы все бежали вереницей за Орионом, как на праздновании Дня взятия Бастилии, и орали: «Выловил и не ел асум-марин!» В дверь заглянула изумлённая Лулу и расхохоталась во весь голос.

Летом 1976 года в стране случилась страшная засуха. С самого мая температура начала стремительно расти и в июне достигла рекордной отметки. В июле все газеты только об этом и писали: пожары, нехватка воды, гибель урожая, пересохшие реки, закрытие заводов, прекращение государственного строительства; дело доходило даже до того, что от пассажирских составов открепляли вагоны, чтобы отправлять на них солому скотоводам, которым больше было нечем кормить скот.

Даже в Сен-Совере, на возвышенности, которая славилась прохладными ночами, установилась нестерпимая жара. Кабинет Вадима заполонили обезвоженные старушки, младенцы с сыпью потницы, изнурённые фермеры и переевшие мороженого дети с резью в желудке.

Несмотря на это, Роз-Эме продолжала много работать и часто отсутствовала по причине того, что она называла командировками. По утрам она вихрем влетала на кухню: волосы убраны, на лице макияж, надушенная. Она торопливо целовала каждого из нас в щёку и выбегала со словами: «До вечера!» или «До пятницы!» И всегда добавляла: «Повеселитесь от души! Только не выводите из себя Пилюлю, договорились?» За ней тянулся шлейф из аромата пачули[17] и неприятного ощущения, что у неё всегда находятся вещи поважнее, чем мы. У нас была современная и амбициозная мать, и мы вынуждены были с этим мириться.

Вадим отремонтировал для меня один из велосипедов из башни — тот, что раньше принадлежал его жене. На велике мне разрешалось болтаться где захочу, я была свободна как ветер при одном условии: возвращаться домой до темноты. Но в то лето стояла такая жара, что все сидели по домам, плотно закрыв ставни. Сен-Совер и ближайшие деревни напоминали призрачные селения из вестернов, и иногда, возвращаясь из своих путешествий, умирая от жажды и переживая, что так задержалась, я не встречала по дороге ни одной живой души.

Братья мои, в свою очередь, унаследовали велосипеды Жака: Вадим опустил на них рули и заменил шины. Он по очереди усаживал близнецов на сиденье и терпеливо катал их по тополиной аллее, пока они не научились держать равновесие. Орион сразу проявил себя более сообразительным и, главное, упорным. Он падал, но продолжал остервенело крутить педали, тогда как Окто, разбив коленку, мстительно пинал колёса, кричал, что с него хватит, называл велосипед рухлядью, бросал его посреди дороги и уходил, обвиняя брата в выпендрёже.

Но Ориону всё было как с гуся вода. Он плевать хотел на то, что думает о нём брат: велосипед стал для него откровением.

Конечно, это вылилось в очередной кризис. Когда Орион не сидел на велосипеде, стремясь докатиться по аллее до ворот и потом обратно, он сидел на стуле, в метре от телеэкрана, и как заворожённый смотрел трансляции велогонки «Тур де Франс»: он ни разу не пропустил ни одной минуты. За какие-то два-три дня он научился называть по памяти имена всех велосипедистов, команду за командой, а их там было сто тридцать человек, и наш брат знал не только фамилию каждого, но также их вес, рост, возраст и рейтинг.

В то лето, стоило Вадиму пройти мимо двери, как Орион бросался к нему:

— Задай вопрос! Давай! Трудный!

С тех пор как наш брат научился говорить, он говорил не умолкая. (Не умолкая ни на секунду, утверждал Окто.) Но Вадим не мог нарадоваться болтовне Ориона. Поэтому он только поглаживал усы, говорил: «Ну-ка, посмотрим», — и наконец придумывал вопрос:

— За какую команду выступает… ну, скажем… Жан Шассан?

— «Житан-Кампаньоло»!

— А Хенни Кайпер?

— «Ти-Рали»!

— А Джанкарло Беллини?

— Легкотня! «Бруклин»! Потруднее!

— Потруднее? Хм-м, сейчас… Кнут Кнудсен?

— «Джолли-Черамика»!

Эта игра могла продолжаться часами, Орион от неё никогда не уставал. А вот нам, по правде говоря, слушать их было скучновато.

— И что же, кто, по-твоему, выиграет «Тур»? — спрашивал его Вадим.

Орион подскакивал от возбуждения и пускался в утомительное перечисление результатов того или иного гонщика, и это было уже совершенно невыносимо.

— Знаешь что? — улыбался Вадим, видя, как мы изнываем от скуки. — Давай сегодняшнее положение дел ты мне расскажешь после обеда. Только мне одному, договорились?

— Выиграет Фредди Мартенс!

— Ой как интересно! — с сарказмом выкрикивал Окто.

Орион бросал на брата хмурый взгляд.

— А вот и да! Фредди Мартенс придёт первым!

— Да мне плевать на твоего Фредди Мартенса! — отвечал Окто. — Главное, чтобы ты заткнулся!

Нижняя губа Ориона начинала дрожать, и, чтобы прекратить драму, требовалось как минимум появление Лулу со стопкой блинов. (Если мне не изменяет память, в тот год «Тур де Франс» выиграл не Фредди Мартенс.)

А однажды утром в августе, когда мы завтракали, Роз-Эме спустилась на кухню. Она появилась без косметики и без запаха пачули, босиком и с распущенными волосами.

Спокойно села рядом со мной, налила себе чашку кофе и с облегчением выдохнула. На губах её сияла улыбка.

— Ты не идёшь в издательство? — удивилась я.

— Нет, доченька. Сегодня не иду!

— И не едешь в… в командировку?

Она отрицательно тряхнула длинными светлыми прядями.

— Сегодня, мои дорогие дети, я в отпуске. И знаете что? Мы с вами сделаем что-нибудь все вместе!

Окто и Орион не обратили никакого внимания на это невероятное объявление. Они спорили из-за коробки «Несквика» с клубникой — химической новинки, которую Роз-Эме привезла нам из очередной командировки.

— Я первым его попросил! — кричал Окто.

— Нет, я! — протестовал Орион, привыкший, что его капризы всегда исполняются.

Чтобы прекратить спор, я встала, вырвала у них из рук коробку и от души сыпанула розового порошка себе в чашку.

— Эй! Консо, не всё! — хором возмутились оба.

Лулу одним глазом следила за нами, другим — за ломтиками хлеба, которые поджаривала, а рядом смирно сидел спаниель и дожидался, пока мы что-нибудь опрокинем.

— Ну так что? — снова спросила Роз-Эме. — Как вам идея провести этот день вместе? Может, съездим искупаться?

— На море? — спросил Окто.

— Нет, на озеро, — ответила Роз-Эме.

— На море! На море! — закричал Орион.

Роз-Эме нагнулась к своему котёнку, прижала его к себе и объяснила, что море находится очень далеко от дома и что туда стоит ехать, только если в твоём распоряжении есть несколько дней.

— Отличная мысль! — воскликнул Вадим, входя в кухню.

Отчего-то и он тоже был сегодня не обут. И тоже улыбался той особой улыбкой, с которой поднимаются из постели влюблённые. Он сел рядом с Роз-Эме и нежно приобнял её за талию. На матери была свободная туника с глубоким вырезом и индийскими мотивами на ткани, выгодно подчёркивающей загар. Глядя на неё, просто с ума можно было сойти от восторга.

— Ты всё время работаешь, — мягко упрекнул Вадим, зарываясь носом ей в шею. — И я тоже! Может, нам всё-таки следует выделить несколько дней на то, чтобы отвезти детей на каникулы?

— На море! На море! — завопил Орион вне себя от счастья.

— Но… — начала Роз-Эме. — А как же твои пациенты?

— Подождут, — махнул рукой Вадим и рассмеялся. — Всё, решено! Лулу, дом и Пилюля остаются на вас. Мы едем на море!

Час спустя мы сидели на заднем сиденье «панара» вместе с чемоданами, палатками, ведёрками, лопатками, ракетками для пинг-понга и велосипедами. Орион так разволновался, что Роз-Эме для надёжности вручила ему по каталогу в каждую руку.

— С тех пор как он научился разговаривать, с ним ни минуты покоя, — вздохнула она.

— Это нормально, — заверил её Вадим. — Он ведь постоянно узнаёт что-то новое, и ему хочется этим делиться. Вот он и грохочет, как фейерверк!

Но к этому моменту у нас в машине грохотал уже не просто фейерверк, а настоящий динамит.

— Сен-Совер! — прочитал Орион на табличке на выезде из посёлка.

Когда мы въехали в соседний городок, он прокричал во всю глотку:

— Круа-Бланш!

И так далее, в каждой деревне:

— Бомон! Сент-Илер! Мортероль!

— Меня тошнит, — захныкал Окто, когда мы ещё и часа не проехали.

— Открой окно, — предложил Вадим.

— Вильдьё!

— Голова болит, — закричал наш брат. — Это из-за Ориона! Он без конца вертится и орёт!

— Бельвю!

Окто пнул близнеца ногой, тот в ответ его шлёпнул. Я попыталась вмешаться, но меня так крепко сдавило со всех сторон велосипедными колёсами и колышками для палатки, что выбраться наружу и предотвратить драку мне не удалось, и скоро братья сцепились и покатились по полу фургончика.

Вадим свернул на обочину и остановил «панар».

Орион зарыдал, Окто вырвало.

И если нам всё же удалось в итоге целыми и невредимыми добраться до моря пять часов спустя, то исключительно из-за того, что остаток пути близнецы ехали порознь: один сидел на коленях у Роз-Эме, а второй остался на заднем сиденье и продолжал оттуда во всё горло оглашать каждую надпись, которая нам встречалась.

— Опасный перекрёсток! Внимание, школа! Закусочная у Деде! Станция техобслуживания! «Антаргаз»! Железнодорожный переезд! Аперитив «Дюбонэ» с корой хинного дерева!

Угомонить его было невозможно, нам оставалось только заткнуть уши и терпеть.

Наконец, когда он выкрикнул «Сен-Жан-де-Сабль!», Вадим заглушил мотор «панара» на стоянке, с которой открывался вид на море. И Орион притих.

— Ух! — вздохнула Роз-Эме.

Я вдруг осознала, что мы впервые в жизни отправились в отпуск и я первый раз вижу море.

Роз-Эме открыла дверцу и для начала выпустила наружу Окто. Потом она вытянула свои длинные ноги перелётной птицы, скинула сандалии, сняла тунику, солнечные очки и широкополую шляпу, бросила всё это на сиденье и крикнула:

— Кто последний в воду, тот мокрая курица!

Мы только успели заметить, как она яркой вспышкой перемахнула через невысокую ограду, и тут же потеряли её из виду.

— Ну что же вы, дети, вперёд! — весело воскликнул Вадим. — Догоняйте!

Мы с Окто и Орионом, растерянно переглядываясь, несколько секунд потоптались у «панара». Когда асфальт начал обжигать ступни, я схватила братьев за руки, и мы бросились за матерью.

Как три неуклюжих щенка, мы выскочили на сухой песок и понеслись по нему, петляя среди голых тел, пляжных зонтов и складных кресел, пока не добежали до тёмной линии влажного песка. Там я наконец остановилась, чтобы перевести дух. Матери в море я не видела, она затерялась среди купальщиков, волн и надувных лодок.

Небо было точь-в-точь как в старых книжках про девочку Мартину[18], которые я откопала на чердаке у Вадима: идеально голубое, с пухлыми облаками, похожими на вату, и несколькими чайками, с криками кружащими у нас над головами. Справа и слева от меня тянулся пляж: огромный, кишащий людьми, небезопасный.

Я повернулась к стоянке в надежде разглядеть Вадима, но и его не увидела. Только слепящее солнце отражалось вспышками в лобовых стёклах машин, всё вокруг светилось разноцветными пятнами, мелькали розовые тела и тела коричневые, люди разговаривали друг с другом на непонятных языках, и развевался на ветру флаг пляжного клуба.

Я почувствовала, что у меня подгибаются колени, и покрепче стиснула руки братьев.

— Консо? — окликнул меня Окто. — Всё хорошо?

— Конечно! — соврала я. — Отлично!

— Я хочу к маме! — потребовал Орион.

Я снова вгляделась в море. Конечно, я читала «Двадцать тысяч льё под водой» и «Отважных капитанов», но литература в данный момент мне ничем не могла помочь. Передо мной лежал лишь подёрнутый дымкой бесприютный простор, исчерченный полосками волн, а над волнами громоздилось бескрайнее небо, которое укрывало собой весь пляж с его цветными пятнами и размытыми лицами: вокруг была целая вселенная, и я в ней медленно тонула.

— Вон она! — вдруг закричал Окто.

Я почувствовала, как он отпустил мою правую руку, и Орион тут же отпустил левую.

— Эй! Подождите!

Ноги меня почти не слушались. Бежать было невозможно. Верхняя половина тела дрожала от холода, а нижняя — плавилась от жары. Солнечный свет слепил глаза, от воздуха, насыщенного йодом, кружилась голова, и я вдруг оступилась и качнулась в сторону.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу в шезлонге под тенью пляжного зонта. Надо мной склонились Вадим и Роз-Эме.

— Солнышко! — воскликнула Роз-Эме. — Ну ты меня и напугала!

— Обыкновенное недомогание, — успокоил её Вадим, меряя мне пульс. — Такое бывает…

И он тихонько сказал на ухо матери загадочную фразу, которую я всё равно услышала:

— Особенно у девочек, которые совсем скоро станут девушками.

Роз-Эме оглянулась и посмотрела на него как-то странно.

— Ты думаешь, это оно? Уже?

— Почему бы и нет? — ответил Вадим. — В одиннадцать лет это очень даже возможно.

— Что возможно? — спросила я.

— Ну… ну как бы… — забормотала Роз-Эме.

— На! — вдруг раздался громкий голос Окто. — Смотри, что мы тебе купили в баре!

Под зонтом появились близнецы с палочками фруктового льда в руках. Окто протянул мне бутылку лимонной шипучки, и Роз-Эме воспользовалась этим, чтобы не отвечать на мой вопрос.

— Я думаю, надо будет проверить ей зрение, — сказала она Вадиму. — Может, ей нужны очки?

— Что? Нет, пожалуйста! Это ведь такое уродство! — воскликнула я, вспомнив о девочке из нашего класса, которую все дразнили Очковой змеёй.

— Не волнуйся, Консо! Ты слишком хорошенькая, чтобы вдруг стать уродиной из-за каких-то очков, — улыбнулась Роз-Эме, довольная тем, что можно сменить тему.

Хоть моя мать и называла себя феминисткой, она оказалась не готова объяснить мне, что такое менструальный цикл. Поэтому я вынуждена была довольствоваться шипучкой и пребывать в неведении.

Вечером после купания мы отправились в кемпинг «Бо Риваж», который, согласно туристическому буклету, предлагал современные удобства, американское кафе, площадки для петанка[19] и детские игровые площадки. Оставив Вадима и Роз-Эме с колышками и инструкцией по установке палатки, я потихоньку слиняла, прихватив в каждую руку по братцу.

Мы пошлёпали в пляжных тапочках по песочным дорожкам, усыпанным хвоей. Погода стояла замечательная. Кожу немного щипала въевшаяся соль. Вокруг фургонов и палаток пахло солнцезащитным маслом и маслом для готовки, выстиранным бельём и нагретой резиной. Постукивали друг о друга шарики петанка, плакали младенцы, звучали в отдалении аккорды гитары, смешиваясь со стрекотом сверчков. Теперь, когда все переживания этого долгого дня были позади, я чувствовала себя гораздо лучше.

Я довела братьев до детской площадки, и в опускающихся сумерках мы лежали на карусели, смотрели, как зажигаются звёзды, и голосом фонарщика из «Маленького принца» распевали: «Добрый день!.. Добрый вечер!» Потом мы катались с горки и играли в салки на «паутинке». В кои-то веки обошлось без криков и ссор. Это был один из тех редких мирных моментов, почти идеальных, которые намертво врезаются в память как образ детства. Один из тех моментов, в которых хочется остаться навсегда, как внутри надёжного пузыря.

Но, конечно же, Роз-Эме вздумалось нас искать. И когда она ворвалась на детскую площадку, вид у неё был далеко не мирный. Она успела обежать с фонариком весь кемпинг и с ума сходила от беспокойства. В тот год по телевизору часто говорили об исчезновении детей, и теперь она принялась срывающимся голосом перечислять их имена.

— И мне совсем не хочется, чтобы и вы попали в этот список! — подытожила она и велела нам немедленно слезть с качелей.

Было очень странно слышать от Роз-Эме такое, ведь обычно она разрешала нам делать всё что вздумается. Ну да ладно. Мы уже не в первый раз сталкивались с её непоследовательностью и противоречивостью.

— А, вот вы наконец! — обрадовался Вадим, увидев, что мы приближаемся. — Вы только взгляните на этот шедевр!

Он направил луч фонарика на холщовую конструкцию, которая возвышалась в центре лужайки.

— Вообще-то могли бы остаться и помочь! — не переставала ворчать Роз-Эме. — Если вы думаете, что эта штуковина устанавливается сама собой по щелчку пальцев, то это не так.

Она была настолько рассержена, что, будь тут дверь, она бы ею непременно хлопнула. Но за неимением двери Роз-Эме пришлось ограничиться застёжкой-молнией на палатке. Она резко закрыла её за собой и крикнула нам уже изнутри:

— А теперь все в постель!

Потом я ещё слышала, как она злилась на комаров, и поняла, что наша мать не большая любительница палаточного отдыха.

На следующее утро Вадим достал из «панара» велосипеды. Он до упора накачал шины, проверил тормоза, смазал цепи и наконец объявил:

— По коням! Приглашаю всех на экскурсию!

— Ура! — закричал Орион, быстро переодеваясь из пижамных штанов в шорты.

— Пф-ф, — вздохнул Окто, окунув нос в чашку с шоколадом.

— Давай-давай, — подбодрил его Вадим, — ты справишься. Дороги тут совершенно плоские, без подъёмов.

— Совершенно плоские? — разочарованно переспросил Орион.

— Ну, может, не совершенно, — поспешил успокоить его Вадим. — Какой-нибудь небольшой склон мы наверняка найдём.

— Устроим гонку? — спросил Орион. — Как Пулидор и Делисль?[20]

— Да тебе меня не догнать! — засмеялся Вадим.

— Ну коне-е-ечно! — усмехнулся брат.

— А ты, Консолата? В порядке? — забеспокоилась Роз-Эме. — Голова больше не кружится?

Я сказала, что всё хорошо, если не считать острого камня под спальным мешком, мучившего меня всю ночь.

— А живот? — доискивалась она. — Не болит?

— Нет, а что?

— Да так, ничего, — улыбнулась мама. — Ну, значит, в путь?

Вадим надел каждому на голову по шлему и сфотографировал нас всех на фоне палатки — для истории. После этого мы длинной вереницей покатили под палящим солнцем по дорогам морского побережья. Вадим на своём красном «Эльетте» ехал во главе кортежа, мы с Орионом катились за ним, а Роз-Эме подбадривала Окто, который тащился в самом хвосте.

— Не люблю кататься на велосипеде! — ныл он. — Это скучно, и к тому же попа болит!

Окто ехал зигзагами, рискуя в любой момент свалиться в кювет. Что же до второго близнеца, то он вжал голову в плечи и вращал педали как сумасшедший, с азартом обгоняя меня на поворотах.

— Молодец, Орион! — кричал Вадим, сияя от счастья. — Так держать! Руки пониже! Дыши!

— Воображала! — вопил Окто, когда его брат увеличивал скорость.

Когда перед нами появился единственный во всей округе довольно крутой холм, асфальт уже почти плавился под полуденным солнцем. Чтобы показать нам пример, Вадим встал на педали.

— Давайте, дети, вот так, танцовщицей! Руки ближе к центру! Малая передача!

Копируя его позу, мы с Орионом продолжали «сидеть на колесе» у Вадима, и, пока с усилием крутили педали, забираясь в гору, никто из нас не оглядывался. Когда же мы наконец оказались наверху, страшно гордые и красные от жары и усилий, — только тогда мы услышали, что снизу нас зовёт перепуганная Роз-Эме.

— Он задыхается! Он задыхается!

Вадим обернулся. Я увидела, как он побледнел.

Окто лежал у ног Роз-Эме и бился в конвульсиях, а велосипед валялся рядом.

Вадим вскочил в седло, колёса взвизгнули, и он на бешеной скорости полетел вниз, а мы с Орионом остались стоять, как два каменных столба. Я уже второй раз в жизни думала, что у меня на глазах умирает мой брат. И тут у меня на самом деле очень сильно заболел живот.

Два часа спустя, после короткого визита в больницу, Вадим и Роз-Эме много кричали друг на друга. Мать обвиняла доктора, что тот вынудил ребёнка кататься на велосипеде в тридцатипятиградусную жару, а Вадим как мог отбивался, напоминая, что симптомы у Окто никогда не проявлялись, — как же он мог догадаться, что у мальчика астма? Ну как?

— И если бы я не оказался рядом… — хотел добавить Вадим, но Роз-Эме резко его перебила:

— Если бы ты не оказался рядом, у Октября не случилось бы приступа! Тебе мало того, что одного сына ты уже потерял?

Удар пришёлся прямо в сердце. Вадим скривился от боли.

— Больше никогда не говори так, — проговорил он еле слышно. — Никогда.

И бесцветным голосом добавил:

— Астма могла начаться у него когда угодно.

— Ладно, проехали, — сказала мать. — В любом случае я не люблю кемпинг.

Она прижала Окто к себе и объявила, что каникулы окончены.

Мы без возражений разобрали палатку, сложили велосипеды, убрали в фургон вьетнамки и ракетки для пинг-понга и понуро забрались в «панар».

На этот раз Орион понимал, что вести себя следует тихо: все пять часов обратной дороги он просидел молча, склонившись над каталогами, а Окто, с аэрозолем «Вентолина» в руке, ехал с чопорным видом, как светская дама.

Я сидела в глубине фургона, не решаясь пошевелиться. Тайком я подсунула под себя пляжное полотенце, и всё равно медленно и неотвратимо на махровой ткани разрасталось кровавое пятно, которое до этого уже успело испачкать мне шорты. Даже самое сильное воображение не помогало мне понять, каким образом пара очков могла избавить меня от кровотечений подобного рода.

— И тебя дразнили Очковой змеёй? — спросила Нин со смехом.

— Конечно! Дети жестоки, ты знаешь не хуже меня.

— «Очковая змея» — по-моему, это даже мило. Если бы ты видела, как люди унижают друг друга в соцсетях…

Титания не была зарегистрирована ни в одной из сетей, но ничуть не удивилась. Едва ли не каждый месяц появлялись новости о самоубийстве очередного подростка, который не вынес издевательств виртуальных «друзей». Она поднялась и пошла на кухню. Кофе ещё не остыл, и она налила себе вторую чашку.

— Тебя тоже кто-нибудь унижал?

— Всех кто-нибудь унижает, мам.

— Ясно. И тебя?

— И меня, — Нин пожала плечами. — Всех, говорю же. Это даже что-то вроде игры.

— Игры? — поперхнулась Титания. — То есть ты находишь это забавным?

— Я — нет. Просто так обстоят дела. Нужно научиться защищаться. Если кто-нибудь желает тебе зла, его надо заблокировать.

Нин теребила чехол от телефона, уже несколько часов не выполнявшего своей главной функции. С каждым часом ей становилось от этого всё более не по себе. Ночью было ещё куда ни шло, но вот когда встанет солнце, отсутствие связи с внешним миром станет совершенно невыносимым, Нин это прекрасно знала.

— И что, ты уже кого-нибудь блокировала? — поинтересовалась Титания.

— Ну конечно, — вздохнула Нин. — Даже папу однажды заблокировала.

— Папу?! И что он такого сделал? Неужели тоже тебя унижал?

— Конечно нет. Это было после ноябрьских терактов[22]. Он стал меня доставать, и я его заблокировала. Правда, ненадолго, всего на несколько дней. Потом приняла обратно.

— А, — отозвалась Титания; ей это вовсе не казалось забавным.

Она стояла и наблюдала за дочерью, сидевшей у огня. Оглядывала её силуэт, манеру сидеть, подложив под себя одну ногу, плечи пловчихи и лицо с правильными, приятными чертами. Она видела дочку так отчётливо на этом расстоянии только потому, что уже много лет назад сменила очки на контактные линзы. Но в те времена, когда она познакомилась с отцом Нин, Титания всё ещё носила уродские тупые очки! А он находил это очаровательным. Таким же очаровательным, как и её литературные замыслы. И почти таким же очаровательным, как её счёт в банке.

— И что же случилось с твоим отцом после терактов? Почему ты мне об этом не рассказывала?

— Потому что и без тебя могу справиться. Ты же сама только что сказала: я «девушка восхитительно умная, взрослая, смешная»…

Цитата развеселила Титанию.

— Ну хорошо, сдаюсь, ты права.

Нин положила телефон и серьёзно посмотрела на мать.

— Папа тогда совсем двинулся. Присылал мне по миллиарду сообщений в день.

— Ну, это нормально, зайчонок. Я в первые недели тоже часто тебе писала, помнишь?

— Да, но ты-то меня растишь с рождения. А он и живёт далеко, и вечно отменяет наши каникулы, когда всё уже спланировано, и постоянно про всё забывает, а тут вдруг ни с того ни с сего…

— Ну хорошо, хорошо, — перебила её Титания. — Я согласна, это твоё личное дело. Ты достаточно взрослая, чтобы принимать такие решения.

— Вот именно.

Нин выбралась из кресла и подошла к печке — перевернуть вещи для бассейна, чтобы лучше просохли. Встряхнула банное полотенце. Ей не хотелось сейчас говорить об отце. И уж тем более о терактах.

— Смешно представить, как ты сидишь на полотенце и боишься пошевелиться там, в фургоне, когда у тебя начались месячные, — сказала она. — Ты правда не знала, что с тобой происходит?

— Нет, — сказала Титания, покачав головой.

— Как глупо! Какие же вы были тогда зажатые, раз не могли об этом разговаривать!

— Я не знаю, все ли были такими, но моя мать совсем не просветила меня на эту тему, что правда, то правда.

Нин бросила взгляд на фотографии над лестницей. Личность бабушки казалась ей сложной и противоречивой, она никак не могла понять, сможет полюбить её или нет.

— Слушай, ну так и что же это был за план? Ты ведь собиралась рассказать о плане Роз-Эме!

— Да, точно, собиралась. Извини, немного отвлеклась. Но мы уже приближаемся к плану.

— Эти её командировки, наверное, были враньём, да? — спросила Нин.

Титания проглотила остатки кофе, поставила чашку на стол и отключила кофеварку от сети.

— Да, но только наполовину враньём, зайчонок. Скажем так: Роз-Эме немного хитрила, и её командировки проходили не так, как мы могли себе представить.

— Как ты об этом узнала? Провела очередное расследование?

— Нет. Роз-Эме сама нам об этом рассказала годы спустя. Вот здесь, в этом самом доме. Одной долгой ночью, немного похожей на сегодняшнюю.

За балконным окном была всё такая же непроглядная темень. Но время, несмотря на это, всё-таки шло. Память Титании переполняли самые разные воспоминания, но рассказывать приходилось выборочно, чтобы успеть добраться до той самой ночи 1986 года, двадцать девять лет, одиннадцать месяцев и несколько дней назад.

Она вернулась к лестнице и сняла со стены фотографию, попутно задержавшись рядом с велосипедом, который стоял под лестницей. Шины были спущены, на раме лежал толстый слой пыли, но всё равно даже сквозь пыль угадывалось, что велосипед красный. Титания нагнулась и вытащила его из укрытия, под свет плафона.

Нин подбежала к ней.

— Можно мне? — спросила она.

— Давай.

Кончиками пальцев девушка стёрла грязь в середине руля и обнаружила под ней табличку, на которой красовалась женщина в соломенной шляпе и шесть букв названия марки.

— Э — эль — мягкий знак — е — тэ — тэ, — прочитала Нин.

Титания почувствовала, как у неё сдавило горло.

— Это он! Тот самый! — изумлённо выдохнула Нин. — Велосипед Вадима!

— Он здесь уже так давно, в этом углу, — проговорила Титания. — Я совсем его забросила. Бедный Вадим…

Она покачала головой, вспомнив день, когда Роз-Эме, верная себе, в очередной раз принялась грузить вещи в багажник «панара».

— У нашей матери был особый дар: она разбивала сердца, — вздохнула она.

— То есть ты хочешь сказать, что она бросила Вадима?

— Да. Но на этот раз тяжелее всего проходило расставание Ориона с Вадимом.

Титания взяла велосипед из рук Нин и осторожно вернула его на прежнее место под лестницей, как святыню в нишу собора.

— И она вас увезла далеко от Сен-Совера? — спросила Нин.

— Не слишком далеко. Но нам показалось, что нас сослали на другую планету.

Перед глазами Титании возникла изморось на оконном стекле, которую она наблюдала в тот далёкий день. Примерно в середине февраля.

— Всю ночь шёл снег, — начала она. — И, когда я услышала шум во дворе, снег всё ещё сыпал. Я нащупала очки, подошла к окну и увидела мать, которая ходит вниз и вверх по ступенькам крыльца.

Роз-Эме носила из дома коробки, чемоданы, полиэтиленовые пакеты разных цветов и размеров и загружала их, будто в печь, в багажник «панара». Вокруг неё всё было белым.

Сидя на соломенном коврике под козырьком крыльца, Пилюля следил взглядом за её перемещениями. Он был уже слишком стар, чтобы резвиться в пушистом снегу. Близнецы пока не вернулись из школы, а я в тот день занятия пропустила: у меня была температура 39,5 и горло драло так сильно, что слёзы наворачивались на глаза. Каждый мой выдох оставлял запотевшие кружки на оконном стекле; постепенно кружок уменьшался и на его месте появлялся новый — в забытье лихорадки я находила эти метаморфозы совершенно удивительными. Я смотрела на мать, на картонные коробки, на синий «панар», на парк, укрытый снегом, и всё это становилось то матовым, то прозрачным, то снова матовым, то опять прозрачным. Накрытые шапками взбитых сливок чёрные ветки аллеи напоминали стаканы с шоколадом по-льежски. Мне было пятнадцать лет, и я слишком сильно разболелась, чтобы беспокоиться о том, что происходит: я провела в этом доме пять лет, но сейчас наблюдала за очередным переворотом своей жизни как бы со стороны.

Дрожа от холода, я вернулась в постель.

Через мгновение в комнату без стука вошла Роз-Эме. Щёки её раскраснелись от холода, волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки-ушанки, покрылись кристаллами снега, и казалось, на лбу у неё сверкает диадема.

— Мы уезжаем, — сообщила мать. — Я помогу тебе собрать вещи.

Я рассеянно улыбнулась. Голова была просто неподъёмная!

— Забрать всё сразу мы не сможем, — продолжала Роз-Эме. — Придётся часть вещей оставить, Вадим нам их потом вышлет.

— Хорошо, — сказала я, натягивая одеяло до самого носа. — Разбуди меня, когда всё будет готово.

Я повернулась к стене, закрыла глаза и провалилась в блаженный сон, уронив наконец на подушку чугунное ядро, служившее мне черепом.

Мать подошла к постели, и я почувствовала у себя на лбу её холодную руку. А потом услышала голос, эхом прокатившийся по комнате:

— Ладно, малышка. Поспи. Поспи.

Та же холодная рука вытащила меня из небытия несколько часов спустя. Я услышала, как на первом этаже кто-то всхлипывает.

— Одевайся потеплее, — посоветовала Роз-Эме.

— Куда мы едем? — проговорила я, с трудом управляясь с тягучими словами.

— Домой. Тебе понравится, вот увидишь.

Она помогла мне натянуть штаны и пару американских кроссовок, которые я вытребовала себе к началу восьмого класса.

— Кто это плачет? — прислушалась я.

— Не обращай внимания, — сказала Роз-Эме.

— Как будто бы Лулу, нет?

— Да, может быть… Пойдём скорее.

На ватных ногах я двинулась за матерью вниз по лестнице, пересекла парадную гостиную и вышла в прихожую. Там я увидела Лулу: она прижимала к глазам платок, а к груди — Окто и Ориона, уже одетых.

— Нам пора, — сказала мать. — Дети, надевайте шапки и поцелуйте Лулу.

Близнецы молча повиновались. Я целовать Лулу не стала, чтобы не заразить. Когда Роз-Эме открыла дверь, в прихожую ворвался ледяной воздух, мы один за другим спустились с крыльца и двинулись к машине, в которой уже, фырча, разогревался мотор.

— Можно я впереди? — спросил Окто.

— Я тоже хочу! — закричал Орион.

— Нет, — строго оборвала их Роз-Эме. — Впереди поедет ваша сестра.

Вадим не спустился с нами попрощаться. Последнее, что запомнилось мне из печальных и горячечных минут отъезда, — это сгорбленный силуэт Лулу, который, как в театре теней, вырисовывался на фоне входной двери, с тенью Пилюли у ног, и снежные хлопья, кружившие в воздухе и отчего-то создававшие ощущение лета, когда в воздухе полно мошкары.

Я уснула, едва мы выехали за ворота.

Я не видела ни заснеженных дорог, ни ёлок, присыпанных белой лёгкой пудрой, ни напряжённого лица Роз-Эме, когда она вела машину с возвышенности вниз в долину по петляющей и обледеневшей дороге.

Я проснулась с затёкшей шеей сто километров спустя, когда мы остановились у высокого здания где-то в пригороде.

Роз-Эме высадила нас из машины, вручила каждому по чемодану, отвела на четвёртый этаж и открыла дверь в конце тёмного коридора.

— Это мы где? — поинтересовался Орион.

— Это мы дома, — ответила Роз-Эме.

— Дома у кого?

— Дома у себя, — улыбнулась мать. — Здесь будем жить только мы вчетвером.

— Да? — удивлённо проговорил мой брат, оглядывая почти пустые комнаты и пол, покрытый потёртым ковролином. — А куда же я поставлю велосипед?

— Я это предусмотрела, котёнок. Для велосипедов в подвале есть специальное место.

Я догадалась, что Орион не слишком рад этой новости — ведь он привык спать, уложив голову на велосипедное колесо.

— А магазин пластинок тут есть? — спросил Окто.

— И это тоже предусмотрела, — гордо ответила Роз-Эме. — Магазин называется «Диско Фазз», он в центре города, я тебя отвезу.

Что же до меня, то мне хотелось только одного: лечь и продолжать спать.

— Вот твоя комната, доченька, — сказала Роз-Эме и открыла дверь, за которой обнаружилось помещение размером не больше шкафа.

У стены стояла кровать, а ничего другого мне и не надо было. Я пошатываясь шагнула к ней, бросила на пол чемодан и свернулась калачиком на матрасе, даже раздеваться не стала.

— Ты его видела? — спросила Титания. — Я же тебе показывала на DVD.

Нин задумчиво прикусила губу.

— Ты мне показывала целую кучу всякой нудятины, — сказала она. — Насчёт именно этого точно не помню.

Титания подскочила.

— «Великолепный»? Фильм Филиппа Брока? Нудятина??

— Не, ну старьё ведь, чего! — сказала Нин, наморщив нос. — Чёрно-белая какая-нибудь ерунда, да?

— Слушай, ты меня разочаровываешь, — вздохнула Титания.

Нин рассмеялась. Она обожала подшучивать над матерью. На самом деле она прекрасно помнила этот фильм.

— А слушай, это случайно не та история про писателя, который всё время пишет детективные книжки? — с хитрой ухмылкой спросила Нин. — Денег у него вечно нет, одет он плохо, его вечно изводит консьержка и эксплуатирует начальник?

— Да!

— И ещё весь фильм он курит как пожарный, да? И как заведённый стучит на пишущей машинке?

— Да!

— И в какой-то момент эта машинка так разболталась, что некоторые буквы стали западать? И персонажи разговаривают, пропуская буквы «в» и «р»?

— Точно! Именно! — чуть ли не затопала от радости ногами Титания. — Мне страшно понравился этот фильм, с первого же раза!

— Я знаю! — засмеялась Нин. — Ты поэтому и решила писать детективы!

Титания кивнула, глаза её блестели.

— Так ты помнишь?

— Я его ради тебя раз десять смотрела, когда была маленькой, — напомнила она матери. — Такое забудешь!

Титания улыбнулась. Сколько вечеров они провели вдвоём, сидя в пижамах на диване, тесно прижавшись друг к другу и ужиная перед телевизором со старыми фильмами, которые она откапывала на полках медиатеки? «Пуговичная война»[30], «Волшебник страны Оз»[31], «Дед Мороз — отморозок»[32]…

— По-моему, твоя любимая была «Бесконечная история»[33].

— А вот и нет! «Поющие под дождём»[34]!

Девушка посмотрела на потолок, что-то припоминая. Вдруг она резко вскочила с кресла, встала перед матерью, сделала несколько танцевальных па и простучала три шага чечёткой, а потом запела как Кэти Селден — это была любимая сцена Нин:

— «Good morning! Good morning! We’ve talked the whole night through! Good morning, good morning to you!»[35]

Нин столько раз пересматривала эту сцену, что могла воспроизвести её с поразительной точностью.

— «Good morning! Good morning! It’s great to stay up late! Good morning, good morning to you!»[36]

Титания стала хлопать в такт, пока её дочка кружилась вокруг кресла, смеясь и отбивая на деревянном полу чечётку.

— Я мечтала научиться танцевать так же здорово, как Джин Келли! — воскликнула она. — А ты записала меня на плавание… И вот результат: я танцую как корова!

— Неправда! — воскликнула Титания, удивлённо заморгав. — Ты сама попросила, чтобы я записала тебя в бассейн! Помнишь? Розали пошла на плавание, и ты тоже захотела.

Нин вдруг с оскорблённым видом прервала танец.

— Что? Розали Маршан? Эта дура?

— Прости, я не знала, что она дура, — сказала Титания. — В те времена ты её просто обожала! Если бы она записалась на курсы вязания, ты бы тоже начала вязать.

— Пф-ф! Что за ерунда!

— Напрасно сердишься, зайчонок. Нам всем время от времени бывает нужна модель для подражания. Например, у меня были Доминик Батеней и Жан-Поль Бельмондо. А у тебя — Розали Маршан…

Нин, нахмурившись, скрестила руки на груди.

— Может быть, — нехотя признала она. — Но всё равно она страшная стерва. Больше никогда мне о ней не говори, ладно?

— Конечно, — поспешно пообещала Титания, предположив, что речь идёт о спортивном соперничестве двух пловчих.

Нин снова забралась в кресло, вид у неё был мрачный. Ей совсем не хотелось объяснять матери, что Розали Маршан встречается с Маркусом с того самого вечера, когда все они были на вечеринке у девочки из выпускного физического, чьё имя она забыла. Ей совсем не хотелось рассказывать, как она плакала в чужой кухне, где пахло мокрой псиной и плесневелым сыром.

— Ты когда-нибудь влюблялась в парня, который даже не знает, как тебя зовут? — вдруг спросила Нин.

Вопрос вырвался сам собой, и девушка прикусила губу.

— О-оу, — протянула Титания, понимая, что соперничество между двумя девушками выходит за пределы дорожек бассейна.

Она ненадолго задумалась, мысленно перелистывая альбом воспоминаний, и наконец улыбнулась.

— Патрик Вивье-Лажель, — сказала она.

Услышав это имя, Нин не удержалась от улыбки.

— Кто это? — спросила она. — Похоже на название фирмы, которая выпускает замороженные продукты[37].

— Ты почти угадала! — воскликнула Титания. — Его отец был директором консервного завода!

— И?

— Ну и вот представь себе: Патрик Вивье-Лажель был самым популярным мальчиком во всём лицее. И я, бедная дурочка, в него влюбилась. Я только-только перешла в лицей, мне было ровно столько же, сколько тебе сейчас. Рассказать?

Нин обхватила руками ноги и положила подбородок на колени.

— Конечно, — сказала она.

Прошёл уже целый год с тех пор, как Роз-Эме закинула нас с братьями, как багаж, на четвёртый этаж скромного многоквартирного дома на окраине Моншателя, и я худо-бедно привыкала к новой жизни.

В лицее я вписалась в девчачью компанию: неразлучные Жеральдин и Стефани, бунтарка Фло, Виржини, Кристель и красавица Анн-Шарлот. По субботам после уроков те, у кого был мопед, сажали к себе на багажник тех, у кого мопеда не было, под рычание моторов мы покидали свой район, переезжали на тот берег и ехали в центр города. Там мы часами разглядывали витрины «Нувель Галери» и «Приз-уник», вертели рекламные стенды с кассетами в «Диско Фазз» и смотрели, как мальчишки играют в пинбол в прокуренных кафе на главной улице.

Денег у нас обычно почти не бывало, но под вечер мы часто оказывались в кинотеатре «Лё Рояль», где показывали новые фильмы примерно через полгода после их выхода на экраны в Париже. Именно там я посмотрела «Последнее метро»[38], «Звёздные войны. Эпизод V», мюзикл «Слава»[39], из-за которого мне ужасно захотелось научиться танцевать, и главное — «Бум»[40], из-за которого мне ужасно захотелось целоваться с мальчиками.

Мальчиков в лицее было предостаточно! Десятки и десятки! Но меня угораздило поступить точь-в-точь как все остальные: влюбиться в Патрика Вивье-Лажеля.

Он был в выпускном классе, мрачный и загадочный, с репутацией донжуана, и восемьдесят процентов девочек в лицее Альберта Эйнштейна мечтали с ним встречаться. Понятное дело, у меня не было ни единого шанса. Думаю, что именно по этой причине я его и выбрала: чтобы иметь возможность страдать в одиночестве, страдать много и долго, как героини книг. История неразделённой любви сыграла в тот год для меня гораздо большую роль, чем оценки или отношения с преподавателями: под неё подстраивались моё расписание, настроение и, что особенно важно, мировоззрение.

В тот год дела в мире, как обычно, шли так себе. Началась война между Ираном и Ираком, СССР вторгся в Афганистан[41], Джона Леннона убил какой-то психопат, вьетнамские «люди в лодках»[42] тонули в Южно-Китайском море, а в Англии Маргарет Тэтчер разгоняла забастовки. Во Франции атмосфера была не менее мрачной. Мы потеряли Жан-Поля Сартра и Джо Дассена, не попали на чемпионат Европы по футболу, а семилетнее правление Валери Жискар-д’Эстена, на которое пришлись два нефтяных кризиса, завершалось настоящей агонией: цены росли, и безработица от них не отставала. Майские выборы[43] обещали быть напряжёнными.

Обстановка у нас дома тоже была непростой.

Через некоторое время после нашего отъезда из Сен-Совера издательство каталогов, доселе процветавшее, разорилось, и все его сотрудники оказались на улице. Роз-Эме ничуть не удивилась. Она давно чувствовала, что ветер переменился. Собственно, это и стало одной из причин, вынудивших её переехать в город: Роз-Эме надеялась найти здесь новую работу. Несколько месяцев отмечалась она в бюро по трудоустройству и каждое утро просматривала объявления о работе, которые появлялись в местной прессе.

— Редакторы каталогов больше никому не нужны, — объяснила она нам как-то вечером, немного упав духом после целого дня бесплодных поисков.

— Почему? — удивился Орион. — Описания товаров — это очень красиво!

— Да, красиво, — улыбнулась Роз-Эме. — Но теперь всё производят далеко отсюда. В Корее, в Тайване, в странах, где даже нашим алфавитом не пользуются. Так что теперь нужно использовать не слова, а международный язык: рисунки.

Она показала нам листок, вырванный из каталога шведского производителя сборной мебели.

— Смотрите. Вот за этим — будущее.

Мы с братьями несколько минут озадаченно разглядывали схемы, которые объясняли, как собрать шкаф.

— Будущее — это изображение! — стояла на своём Роз-Эме. — Слова — вчерашний день.

— Что же ты теперь будешь делать? — забеспокоился Окто.

— Ну, пока не знаю. Возможно, научусь рисовать? Или говорить по-корейски?

Я взглянула на мать. Мне вспомнился далёкий июньский вечер, когда мы, голодные, дотянули на последней капле бензина до заправочной станции Жана-Ба. Я опять увидела свою мать такой, как тогда: юной, одинокой, дерзкой (с каким апломбом она заявила, что у неё «много талантов»).

Я сказала:

— Мам, ты не пропадёшь.

Роз-Эме взяла мою руку и крепко сжала. Я почувствовала, как между нами пробежал мощный электрический разряд, ударная волна страстного желания жить, жить несмотря ни на что. Несмотря на безработицу. Несмотря на бедность. Несмотря на одиночество.

— Ты тоже, Консо, — сказала Роз-Эме. — Что бы с тобой ни случилось, ты не пропадёшь.

Титания Карельман выдержала паузу, достойную лучших романов, и развела руками. Она явно ждала какого-то отклика от аудитории, прежде чем продолжать. Нин нахмурила брови:

— Только не говори, что…

— Именно!

— Нет. Я тебе не верю.

— И тем не менее это правда! — воскликнула Титания, довольная произведённым эффектом. — Клянусь тебе: на следующий день, ровно в восемь, Роз-Эме явилась на консервный завод Вивье-Лажеля, чтобы приступить к работе в отделе кадров.

— Офигеть!

— Вот именно! Отныне нашу маленькую семью кормил тот, кого мой донжуан называл заклятым врагом. Интересный поворот, правда?

— И что же ты стала делать?

Титания снова развела руками.

— Ничего, зайчонок. А что я могла поделать? Я продолжала любить Патрика Вивье-Лажеля, страстно и тайно. Мне было шестнадцать лет! Я тогда считала важным только одно: верить во что-то сильное и новое! Во что-то прекрасное!

— Во что-то типа любви?

— Да, в любовь, конечно, тоже. А ещё — в справедливость, в устройство лучшей жизни на земле! Я нуждалась в идеале, понимаешь? И Патрик был для меня всем этим сразу.

Нин кивнула. О да, это она прекрасно понимала! На сто процентов. Хоть мир и изменился с тех пор, как её маме было столько же лет, сколько ей самой сейчас, некоторые вещи, похоже, остались точно такими же. Интересно: то, что Маркус тоже страстно увлечён политикой, всего лишь совпадение? Прошлой весной это ведь он возглавил в лицее движение против реформы трудового кодекса. Это он организовал в социальных сетях забастовку среди учащихся, и он же устроил блокаду и велел навалить мусора перед воротами, чтобы никто не смог войти. Нин была в восторге: приходишь утром на занятия и обнаруживаешь, что вместо очередного обыденного дня там происходит нечто совершенно необыкновенное. И неважны причины, поводы и обоснования. Ей нравился Маркус, стоящий на горе из деревянных ящиков, красивый, как певец, и с мегафоном в руке. Нравились человеческая теплота, энтузиазм и желание бороться вместе за великие цели.

— А дальше? — спросила она у матери. — Что было дальше?

— Ну что, Арлетт Лагийе проиграла. В мае 1981-го президентом был избран Франсуа Миттеран.

— Ну ясно. Но дальше-то что?

— К сожалению, мир не стал лучше, зайчонок. А потом наступил конец года, Патрик Вивье-Лажель получил степень бакалавра и уехал, не попрощавшись и не оглянувшись, учиться в Париж. Мы с подружками остались в Моншателе, растерянные и разочарованные, с нашей «Красной книжечкой», от которой больше не было никакого проку.

— Вау. Печаль, — вздохнула Нин.

— Да уж, настоящая драма. Но я тебя успокою: сердца наши были разбиты недолго, и ни одна девочка из лицея Альберта Эйнштейна не вскрыла себе вены из-за Патрика Вивье-Лажеля. Жизнь пошла своим чередом, вот и всё. А когда настало лето, Роз-Эме устроила нам сюрприз: впервые привезла нас сюда.

Никому ничего не сказав, на свои сбережения Роз-Эме купила странный домик в лесу, в самом конце дороги, прямо у воды. Изначально эта лачуга, построенная на возвышенности и окружённая деревьями, служила пунктом наблюдения за птицами, сюда приезжали группы орнитологов. Но со временем исследователи забросили это место, и оно стояло всеми забытое, пока сюда не явилась перелётная птица Роз-Эме, чтобы обосноваться здесь и оживить заброшенный дом.

Наша мать считала, что ей невероятно повезло, потому что с дороги его было совершенно не видно. В тот день, когда она впервые привезла нас сюда, нам пришлось выбраться из «панара» и расчищать себе путь. Окто, Орион и я голыми руками убирали с дороги упавшие ветки, которые уже обросли насыпью из камней и земли. Ещё немного, и мы бы совсем не смогли проехать. С тех пор мы больше никогда не являлись сюда без лопаты и секатора. Приходилось то и дело прорубать себе дорогу, а уж если весной шли сильные дожди, потом надо было выдирать из земли корни-щупальца, разрывать лопатой засохшую грязь, разравнивать рытвины… Я даже придумала специальную игру в фанты, чтобы без ссор решать, кому на этот раз выпадет самая грязная работа.

— О нет, — злился проигравший. — Это несправедливо! Я на прошлых каникулах драл корни!

— А не надо было проигрывать в «Да и нет не говорите»! — радовались двое остальных.

Признаться, чаще всего из машины с лопатой приходилось вылезать Ориону. Из-за особенностей в развитии он соображал медленнее нас, и мы с Окто бессовестно этим пользовались. Подсчитывая очки, мы каждый раз ухитрялись его запутать.

— Какие вы подлые! — вздыхала Роз-Эме, глядя через лобовое стекло, как её бедный котёнок сражается с зарослями.

— А вот и нет, — оправдывался Окто. — Просто мы играем по правилам!

— И мы не виноваты, что Орион всё время проигрывает! — добавляла я.

— Идите и помогите ему сейчас же! — не выдерживала Роз-Эме. — Втроём у вас дело пойдёт в три раза быстрее.

— Я что-то не очень хорошо себя чувствую, — вдруг говорил Окто слабым голосом и доставал из кармана ингалятор. — Если я выйду, боюсь, не обойдётся без приступа…

— А если не выйдешь, боюсь, не обойдётся без подзатыльника!

Раздосадованные, мы с братом слезали с уютных сидений и отправлялись на помощь Ориону.

Когда «панар» наконец добирался до конца дороги, мы были все в поту, грязные как свиньи, и Окто без конца брызгал себе в горло «Вентолином», мрачно поглядывая на Роз-Эме. Если погода была хорошая, я первой бросалась в озеро. «Кто последний в воду, тот мокрая курица!» Я прыгала не раздеваясь с моста и через секунду выбиралась из воды, счастливая и с туфлями, полными ила.

Так начинались наши каникулы — мы называли их «каникулами робинзонов». Несколько недель полного отшельничества вдали от Моншателя, вдали от всего вообще, без электричества и водопровода — по крайней мере в первые годы; потом ситуация изменилась. Но с 1981-го по 1986-й каждое лето, пять раз подряд, мы проводили здесь абсолютно дикие и вольные каникулы и очень привязались к этому месту. К нашему убежищу. К нашей тайне.

Когда мы в первый раз ступили на террасу, Роз-Эме заставила нас поклясться, что мы никому не расскажем об этом доме.

— Даже моим подружкам? — уточнила я.

— Прости. Даже твоим подружкам.

— Даже Вадиму? — спросил Орион, который продолжал видеться с доктором во время велогонок.

— Да, котёнок, даже Вадиму.

— И Барнабе? — поинтересовался Окто, который завёл дружбу с молодым продавцом из «Диско Фазза».

— Да, и Барнабе тоже! — раздражённо воскликнула Роз-Эме. — Если я говорю «никому», значит, я именно это и имею в виду. Я же, кажется, по-французски разговариваю?

Она потрясла у нас перед глазами связкой ключей.

— Дети, запомните: этот дом существует только для нас четверых. Мы должны сохранить его в полнейшей тайне. Как будто он невидимый.

— Как сказочная избушка? — подсказала я.

— Вот! Именно так.

— Но почему? — не унимался Окто.

— Бессмысленно выяснять почему, мой дорогой. Это правило игры. Правило, которое не обсуждается, понятно?

Роз-Эме раскрыла объятия, и мы все втроём нырнули к ней под крыло.

— Мы дадим клятву, — объявила она. — Тот, кто её нарушит, поставит под угрозу безопасность всей семьи.

— Что значит «поставит под угрозу»? — спросил Орион.

— Значит, всё станет очень плохо, — перевёл его брат.

— Правильно, — подтвердила Роз-Эме. — Если кто-нибудь из вас раскроет тайну нашего убежища, он нарушит клятву, и это приведёт к катастрофе.

В безмятежности летнего вечера это слово показалось мне несколько преувеличенным. Как могла произойти катастрофа, когда воздух такой тёплый, а в лиловом небе порхают ласточки? Я тихонько хихикнула, но мне хватило одного взгляда на Роз-Эме, чтобы понять, что она не шутит: глаза её были как два холодных камня. Я заглушила в себе смех и, когда мать с торжественным видом попросила нас поднять руки, чтобы произнести клятву, безропотно повиновалась.

— Повторяйте за мной: «Я обещаю…»

— Я обещаю, — сказали мы хором.

— «Никогда не рассказывать о нашем доме в лесу…»

— Никогда не рассказывать о нашем доме в лесу…

— «Никому».

Роз-Эме плюнула в озеро. Мы с братьями повторили за ней и опустили руки.

Ласточки пищали у самой воды, глотая комаров. Наша мать спокойно выдохнула. Глаза её снова ожили, и она спросила:

— Ну а теперь — кто хочет супа из тапиоки, тартинок с тунцом-и-помидорами и перчёных сухариков?

— Я!

— Я!

— Я!

Она кивнула на «панар».

— Вытаскивайте вещи из багажника! Сейчас всё будет.

Нин оглянулась на балконную дверь, обрамлявшую тревожную темноту, которую мать только что сравнила с состоянием комы.

— Знаешь, что мне это напоминает? Картины, которые мы изучали в прошлом году, помнишь? Тот тип, который писал совершенно чёрные полотна, как там его… забыла фамилию.

Титания улыбнулась, вспомнив, как бесилась Нин, когда ей задали написать сочинение по серии монохромных работ.

— Пьер Сулаж, — подсказала она.

— Да, точно! Пьер Сулаж! Фамилия, конечно, в тему![46]

Нин покачала головой. Сколько часов она терзала свой бедный мозг, разглядывая концептуальные картины, по поводу которых ей было совершенно нечего сказать! Кроме того, что, по её мнению, нарисовать такое мог бы любой детсадовский ребёнок, если ему дать в руки кисть!

— Погоди-ка, у меня идея! — сказала она, выпрыгивая из кресла.

Она отключила телефон от зарядного устройства и погасила свет, отчего комната погрузилась в непроглядную тьму.

— Что ты делаешь? — спросила Титания.

— Подожди, сейчас увидишь…

Освещая себе путь телефоном, Нин добралась до балконного окна и сфотографировала фрагмент беспросветной ночи, устрашающей бездны, которая навалилась на стекло с той стороны.

— Ха! — выкрикнула она, оценивая результат. — По-моему, неплохо!

На экране телефона не было ровным счётом ничего. Одна только чернота. Чернота и едва различимые очертания её собственного отражения в стекле.

— Как думаешь, смогу я это выставить в «Бобуре»?[47] Я бы назвала это… подожди, сейчас… «Посвящение Пьеру Сулажу»!

Она с триумфальным видом вручила телефон Титании. Фея саспенса рассмеялась.

— Чего смеёшься? — надулась Нин, забирая телефон. — Твоя мать говорила, что всегда нужно пробовать. Вот и я тоже хочу попробовать заняться современным искусством — что, нельзя? А вдруг моя фотка будет стоить миллионы?!

Не зная, всерьёз это или нет, Титания на всякий случай оборвала смех. У Нин часто от шутки до важного разговора — один шаг.

— Я думала, ты хочешь стать чемпионом по плаванию, — осторожно напомнила она.

— Что?! Я этого никогда не говорила!

— Но я помню…

— Ну хорошо, может, один раз сказала, — признала Нин. — Но это глупости.

— По-моему, не большая глупость, чем выставлять совершенно чёрную фотографию в «Бобуре», — заметила Титания.

Девушка снова взглянула на экран телефона, сердито и задумчиво. Это правда: когда она плавает, иногда ей кажется, что она в состоянии побеждать в крупных соревнованиях. Может, даже в чемпионате Франции. С каждым вздохом, каждым взмахом руки она представляет себе первую ступень пьедестала, и эта мысль подгоняет её, вдохновляет, кружит голову. Но в конце дорожки мечта разбивается: одна минута четыре секунды, сто метров. Как бы она ни старалась, ей не удаётся превзойти других. Вот в живописи, фотографии или литературе кому есть дело до скорости? Ведь Пьеру Сулажу никто не говорит, что он рисует слишком медленно!

— Всё равно плавание — это не настоящая профессия, — вздохнула она. — Если не быть самой лучшей, на этом ничего не заработаешь.

Удобно устроившись в кресле, по-прежнему в полной темноте, Титания закинула ногу на ногу.

— То есть ты отказываешься от своей мечты из-за обыкновенного комфорта? Ради денег?

Нин взбесил не столько сам вопрос, сколько агрессивный, даже несколько презрительный тон матери. Вообще, каждый раз, когда они заговаривают о деньгах, происходит одно и то же: Титания заводится с пол-оборота, начинает злиться, и Нин никогда не удаётся внятно высказать свою точку зрения.

Девушка на ощупь вернулась к выключателю, зажгла свет и снова поставила телефон на зарядку. Если тут нет сети, то хотя бы заряд будет.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, мам. Но я не такая, как ты, вот и всё.

— Что значит «не такая, как я»?

— Это значит, что тебе плевать, есть у тебя деньги или нет. Ты всегда говоришь, что тебе ничего не надо.

— Да, говорю. Но, зайчонок, я ведь говорю об излишествах.

Нин закатила глаза.

— Понятно, но для тебя ВСЁ — излишества. Так что выходит…

Титания стиснула зубы, удерживая резкий ответ, который так и вертелся на языке. Она перевела дух, выпрямилась и положила руки на бёдра.

— Ты права, — сказала она. — Тема денег всегда выводит меня из себя, это действительно так.

— Ну наконец-то, — проговорила Нин с удивлением. — Я думала, ты не в курсе.

Титания поёжилась. «Ну вот. Добрались», — подумала она.

— Если ты послушаешь дальше, то, возможно, поймёшь, в чём дело.

Нин взглянула на мать с интересом и недоверием. Из всех родителей, которых она знала, Титания была единственной, кто не хотел иметь больше денег. Нин не знала, чем можно объяснить подобную странность. Разве что мать сейчас расскажет, как однажды ей на голову упал кирпич.

— Ладно, — сказала она. — Давай.

В начале лета 1986 года мне было двадцать лет, почти двадцать один, и мир продолжал вращаться как мог. Продолжалась война в Ливане, в Афганистане, война между Ираном и Ираком. Певец Даниэль Балавуан разбился на вертолёте, Колюш[48] — на мотоцикле, и, пока взрыв реактора номер четыре атомной электростанции в Чернобыле заражал СССР и Европу, Франция продолжала читать новости по «Минителю»[49], смотреть пять каналов телевизора и, к огромной радости Окто, ездить на автобусе с плеером в ушах.

В марте я впервые в жизни приняла участие в голосовании на выборах законодательной власти. Роз-Эме надо мной посмеивалась, вспоминая наши бурные дискуссии в 1981-м.

— Ну что, Консо? Будешь голосовать против страшного Капитала, или твой новый возлюбленный не революционер?

— Пф, — раздражённо фыркала я, потому что у меня вообще не было никакого возлюбленного.

Я проголосовала (хотя и не была уверена в своей правоте) за социалистическую партию, в то время как десять процентов избирателей заняли сторону Национального фронта.

На стене нашего дома кто-то намалевал: «Франция — французам». Кто-то другой замазал этот лозунг и написал поверх: «Национальный фронт = нацисты». А кто-то третий ограничился тем, что приписал рядом: «New wave[50] навсегда!» (думаю, это был Окто).

Фло уехала учиться в Париж и оттуда написала о грандиозном концерте против расизма на площади Согласия. В конверт она вложила жёлтый флуоресцентный значок в форме руки, на которой было написано «Не трогай моего приятеля»[51]. Я прикрепила руку на пробковую доску рядом с фотографиями подруг, их открытками и значками Black Sabbath и AC/DC — подарками Окто.

На фотографиях Жеральдин и Стефани обнимались на фоне Берлинской стены, Виржини позировала в жёлтых сапогах и такой же куртке на рыболовном судне в Бретани, Кристель стояла в окружении детей у диспансера в Эфиопии, куда отправилась бороться против голода, а красавица Анн-Шарлот улыбалась, сидя у моих ног всего за пару недель до того, как приняла слишком большую дозу наркотиков, стоившую ей жизни.

Я же получила два взрослых документа: водительские права и аттестат со специализацией по литературе, который все считали бессмысленным. Поступила в ближайший университет, на отделение французского языка и литературы, но ходила туда не часто, предпочитая печатать свой первый роман на электрической пишущей машинке, которую наконец-то смогла себе позволить.

«И о чём твой роман?» — спрашивала меня Фло в письмах.

«Это история о человеке, который однажды утром просыпается и обнаруживает, что его тело постепенно исчезает, стирается», — отвечала я, с гордостью объясняя, что вдохновлялась рассказом Франца Кафки[52].

В ответе Фло написала: «Когда ты наконец решишься стать по-настоящему взрослой и начнёшь искать правду о своём отце?»

Эти вопросы и замечания курсивом действовали мне на нервы. Фло всегда считала Роз-Эме выдумщицей и вруньей. Но, поступив на психфак, стала совсем невыносимой.

— Не вижу никакой связи между отцом и книгой, которую я пишу, — кричала я в телефонную трубку. — Это просто история! Я её придумала!

— Придумала? Вот именно! Прислушайся к своему бессознательному, Консолата! Ты что, не понимаешь, что твоя мать всегда стремилась стереть отца из твоей жизни?

Даже по телефону было слышно, какие слова Фло выделяет курсивом. Я пригрозила при встрече расквасить ей нос.

— Ладно, проехали, — вздохнула она. — В любом случае, пока ты торчишь в Моншателе, у тебя нет ни единого шанса кого-нибудь найти. Ни отца, ни издателя. Почему бы тебе не приехать ко мне в Париж? Тебе здесь страшно понравится!

Она заводила этот разговор уже примерно девяносто девятый раз. Пытаясь отвязаться, я сказала:

— Посмотрим в следующем году.

Фло не понимала, что я не могу уехать от матери и братьев. Я, правда, и сама не знала почему. Но я должна была оставаться с ними — должна, и всё тут. Бог с ним, с Парижем, бог с ней, со славой! И бог с ним, с моим отцом, который давным-давно умер от сердечного приступа, что меня вполне устраивало.

Три раза в неделю я работала днём и вечером в «Жемчужине Меконга», азиатском ресторане, который недавно открылся на главной улице. С такими светлыми волосами и голубыми глазами было бы уместнее устроиться в датский ресторан, но их в Моншателе не было, а месье Чо, хозяин «Жемчужины», думал, наняв местную девушку, втереться в доверие к публике, ещё не привыкшей к спринг-роллам.

Близнецам исполнилось по шестнадцать лет, и они тоже не слишком интересовались учёбой.

Орион всё свободное время катался на велосипеде или его ремонтировал. Мы всегда точно знали, где найти нашего брата: внизу, в комнате для велосипедов, рядом с красным «Эльеттом», который Вадим ему в конце концов подарил. Орион с маниакальной тщательностью смазывал цепь, начищал раму, менял тормозные тросы или обмотку руля, измерял высоту и положение седла, натирал особым составом спицы, чтобы блестели, и с насторожённостью охотника, идущего по следу, выискивал в шинах крошки дорожного покрытия. По выходным он в любую погоду вставал до рассвета и отправлялся состязаться с такими же чумными, как он сам, гоняя по окрестным дорогам. Вечерами он возвращался счастливый или несчастный, в зависимости от того, выиграл гонку или нет, но в любом случае грязный и голодный.

На полках в его комнате стояли медали, кубки, а рядом с ними — фотографии с автографами Бернара Ино и Грега Лемонда, которые Вадим прислал ему на день рождения.

Окто всё время посвящал музыке. И мы тоже всегда точно знали, где его искать: в «Диско Фаззе», где он нота за нотой прослушивает последнюю вещь Aerosmith или New Order, пока Барнабе открывает ему магию немецкого андеграундного панка. По субботам брат подрабатывал, разбирая коробки с новинками, расставляя пластинки в алфавитном порядке, протирая витрину и подметая после ухода последнего клиента. Как только решётка магазина опускалась, Барнабе допускал его к своей вертушке Akaï и синтезатору Yamaha CX5M. В такие моменты искать Окто становилось попросту бессмысленно: его больше ни для кого не существовало. Он улетал далеко-далеко, в такое место Вселенной, куда может перенести одна лишь музыка. Единственное место, где он мог дышать свободно, полной грудью, даже не вспоминая про астму.

Ну а Роз-Эме в то время вовсе даже не летала. Она изнывала от тоски в офисе консервного завода, заполняя таблицы, формуляры и бланки заказов. На смену словам пришли цифры. Она никогда не жаловалась, но я слышала, как она вздыхает каждое утро перед выходом из дома, и спрашивала себя, куда же делись её выдумки, её смелость и тот особый свет, который исходил от неё прежде. Как пел в тот год Жан-Жак Гольдман, теперь наша мать «жила как марионетка».

Впрочем, вечером 9 июля всё изменилось.

В самый разгар моей смены в «Жемчужине» Роз-Эме вдруг заявилась в ресторан.

У месье Чо, как всегда по пятницам, было полно посетителей. Я как раз принимала заказ у одной многодетной семьи и вдруг краем глаза увидела, как мама пробирается ко мне среди шумных столиков.

— А утка с пятью специями не слишком острая? — интересовалась мать семейства. — Потому что я не выношу чересчур острое. У меня от этого печёт вот тут. Понимаете?

— Эм-м… нет, нет-нет, всё нормально, она…

Чем ближе подходила моя мать, тем труднее становилось сосредоточиться.

Лицо у неё было такое бледное и застывшее, что казалось, будто по залу движется кукла из музея восковых фигур.

— Если она всё-таки острая, может, лучше взять осьминога с лимонной мятой? — продолжала дама. — Скажите, он, наверное, острый?

— Он? — глупо переспросила я.

Роз-Эме набросилась на меня, как хищная птица, и властно схватила за руку.

— Пошли, мы уходим.

— Но мам! Я работаю, ты не видишь?

— Нет. Ты больше не работаешь.

Я упиралась как могла, а она тащила меня под оторопевшими взглядами клиентов. Я выронила блокнот для записи заказов прямо на стол с едой.

— Но послушайте, мадам! — воскликнула мать семейства. — Вы же видите, что я ещё не определилась с выбором блюд!

— Мне плевать на ваши блюда! — закричала Роз-Эме. — Я увожу отсюда свою дочь!

— Но! Ох! Ох! — стала задыхаться дама — можно было подумать, ей в горло засунули острый перец целиком.

Услышав эти охи, к нам бросился сам месье Чо. Он хотел было возмутиться, но взгляд моей матери пригвоздил его к месту.

— Она увольняется, — объявила Роз-Эме, рывками развязывая мой розовый передник.

Когда он упал на пол, в зале повисла тяжёлая тишина. Под неодобрительными взглядами посетителей мы прошли, взявшись за руки, через всю «Жемчужину Меконга», и, когда были уже у двери, Роз-Эме сказала очень громко: «Людям, похожим на осьминогов, следует запретить употреблять в пищу своих собратьев!»

Оказавшись на улице, мы посмотрели друг на друга.

Я была раздосадована выходкой Роз-Эме, но в то же время едва сдерживала смех.

— Можешь объяснить, что происходит? — спросила я.

— Объясню. Пошли, надо заехать за Окто.

В «панаре», который она припарковала, заехав двумя колёсами на тротуар, обнаружился Орион в велосипедном костюме, позади него пристроился велосипед, а на коленях брат держал большую мягкую сумку. Вид у него был немного потерянный — правда, он всегда так выглядел.

— Ты суперкрасивая, — сообщил он, глядя, как я приподнимаю юбку официантки, чтобы сесть.

— Ты тоже, Орион. Тоже суперкрасивый.

— Знаешь, я нашёл идеальное положение седла.

— О, молодец.

— А ты знала, что Эдди Меркс[53] тоже его искал?

— Что искал?

— Идеальное положение седла.

— Нет, не знала.

Роз-Эме завела двигатель и поехала по пустынным улочкам Моншателя в направлении музыкального магазина.

— Ты можешь сказать, что происходит? — снова попросила я.

Она резко затормозила перед опущенной решёткой «Диско Фазза», поставила машину на ручной тормоз и три раза посигналила.

— Окто знает, что ты за ним приехала?

— Я позвонила перед выходом. Барнабе обещал выгнать его пинками.

Мы сидели и молча ждали, опустив стёкла «панара» и слушая ворчание мотора. Вечер только начинался, город дышал ровно и спокойно, чего нельзя было сказать о нашей матери, которая беспрестанно стучала по рулевому колесу. Я посматривала на неё краем глаза. Она крепко сжала челюсти, нахмурила лоб и нервничала так сильно, что казалось, всё её тело вибрирует. Однако я заметила и кое-что ещё: в её глазах снова появился свет. Знаменитый свет моей матери.

— Чего ты улыбаешься? — спросила она меня.

Я притворилась, что это из-за клиентки, похожей на осьминога. Я изобразила, как та охала: «Но, ох, ох», — и Роз-Эме немного отпустило. Наконец она набрала в лёгкие побольше воздуха и произнесла:

— Я тоже уволилась.

Не знаю почему, но это меня не слишком удивило. Я кивнула и сказала:

— Ну что ж. Значит, да здравствует революция!

В этот момент металлическая решётка магазина задрожала и со скрипом приподнялась. Под ней показались головы Барнабе и Окто, и оба выбрались наружу. Брат был страшно зол, Барнабе над ним посмеивался.

— Я надеюсь, ты меня отвлекла по важному поводу! — проворчал Окто, открывая дверцу. — Я как раз такую гениальную вещь придумал!

— Я сохраню этот кусочек в компьютере, — утешил Барнабе. — Придёшь завтра и доделаешь!

Роз-Эме высунулась в открытое окно и улыбнулась Барнабе.

— Прости, завтра, боюсь, не получится. Мы уезжаем на несколько дней.

— Что? — завопил наш брат. — Слушай, ну нет! А как же магазин?

— Да не волнуйся, я управлюсь, — успокоил Барнабе.

Продавец расстегнул косуху, под которой обнаружилась чёрная футболка с изображением обложки «Highway to Hell»[54], и нагнулся ко мне.

— Консолата, ты сегодня суперкрасивая.

Орион несколько минут назад сказал то же самое, но это было совсем другое дело. Я почувствовала, как краснею под очками, и потянула подол юбки, пытаясь прикрыть ляжки, но, пока я собиралась с духом, чтобы подобрать достойный ответ, Барнабе нырнул обратно под металлическую штору и скрылся в своём логове.

— Куда мы едем? — рявкнул Окто у меня за спиной.

— В дом в лесу, — ответила Роз-Эме.

— Но ведь ещё не каникулы? — удивился Орион.

— Нет, котёнок. Лучше, чем каникулы. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она тронулась с места, и мы покинули Моншатель, его покатые улицы, реку и мосты. Когда мы выехали на шоссе, у меня возникло странное ощущение, будто бы мы оставляем позади часть нашей жизни. «Highway to Hell», — подумала я.

Окто всю дорогу ворчал. И, как обычно, когда что-то шло не так, как ему хотелось, плохо дышал и то и дело впрыскивал дозы «Вентолина» себе в бронхи.

Орион крутил вхолостую колесо велосипеда.

Роз-Эме молчала, а я думала о Барнабе. Я всегда видела в нём только товарища брата и не могла предположить, что могу быть для него чем-то иным, нежели сестрой Окто. Почему же он дотянул до нашего скоропостижного отъезда, чтобы проявить ко мне интерес?

«Панар» катил через ночь, и на горизонте вспыхивали молнии, рисуя в воздухе небесные вены. Вдалеке грохотала гроза. Мне было немного грустно. Жизнь казалась в этот час не слишком хорошей штукой.

С тех пор как речь зашла о спортивной сумке, набитой деньгами, Нин не шевелилась и даже почти не дышала. Мозг же, напротив, работал на полную катушку. Матери мало было ошарашить её новостью о существовании целой семьи, так теперь она собирается сообщить, что у них где-то спрятано целое состояние? Может, даже прямо здесь, в этой лачуге?

— Десять миллионов франков — это сколько в евро? — спросила она.

Титания покачала головой. Она никогда не была сильна в математике.

— Думаю, необязательно переводить франки в евро, зайчонок. Просто представь себе десять миллионов евро — и у тебя будет примерная картина, чего стоили эти чемоданы, набитые пачками денег.

— Чума. И они были настоящие?

— Конечно.

Титания почувствовала, как расслабляются челюстные мышцы. Даже черты её лица будто бы изменились теперь, когда она раскрылась дочери. Казалось, она наконец сняла с себя маску, которую носила много лет.

— В ту ночь, — продолжала она, — с девятого на десятое июля 1986 года Роз-Эме рассказала, что скрывала всю нашу жизнь. Мы с братьями до самого утра слушали её. Я попытаюсь изложить тебе главное. Думаю, ты без труда представишь, как я себя чувствовала тогда.

Нин, еле дыша, кивнула. Ей казалось, она погружается в туман, в котором лишь одна мысль была ясной как день: она хочет знать всё.

Гроза прошла. Огонь в печи разгорелся, и горячее молоко нас всех немного успокоило. Вместо порванной футболки Окто надел старую трикотажную рубашку Жана-Ба, которую Роз-Эме оставила себе на память. Орион больше не дрожал. Свернувшись калачиком, он примостился под боком у Роз-Эме и как будто бы дремал.

— С чего же начать? — вслух спросила себя наша мать.

— С начала? — предложил Окто.

Роз-Эме заметила, что не у всех историй начало бывает такое уж очевидное.

— В одни истории входят через парадную дверь, в другие — с чёрного хода. И даже через потайные лазы.

— Ну, может быть, — вздохнул брат, — только постарайся не забраться в каменный век в поисках начала.

Роз-Эме улыбнулась. Она понимала, что Окто настроен мрачно, и не винила его.

— Ну что ж, пожалуй, начну со своего знакомства с Пьетро Пазини.

— Кто это? — спросила я.

— Твой отец, Консолата. И ваш тоже, мальчики.

Меня охватило чувство, которое невозможно описать. Паника, облегчение и счастье вперемешку. Эмоция была настолько сложная, что я поспешила представить, будто речь идёт не обо мне, будто не я ждала этого момента всю жизнь. Я защитилась от потрясения, сделав вид, что всё это происходит с кем-то другим.

— Но, — задыхаясь, проговорил Окто, — ты же всегда говорила…

— Знаю, — перебила Роз-Эме. — Вы должны забыть всё, что я рассказывала вам до этого момента.

— Наш отец не погиб, прыгая с парашютом? — спросил Орион, который больше не дремал.

Роз-Эме покачала головой.

— Почему ты нас обманула?

Лицо Ориона выражало такое искреннее недоумение, что Роз-Эме прикусила губу.

— Вы без конца задавали вопросы. Я не могла на них ответить, поэтому пришлось выдумывать.

С этого момента мы слушали не перебивая, позволяя матери постепенно разматывать клубок запутанного рассказа — правдивой истории её и нашей жизни.

Роз-Эме родилась в конце войны, в буржуазной семье.

Её родителям принадлежали земли на юге Франции, где стоял большой особняк, окружённый шелковицей. Роз-Эме росла там, среди виноградников и лошадей, вместе с двумя братьями и двумя сёстрами.

Семья была строгих правил: здесь придерживались распорядка дня, традиций и обычаев. По воскресеньям следовало ходить на мессу, по вечерам читать молитву, к родителям надлежало обращаться на «вы». Кроме того, полагалось быть исполненным патриотизма, поддерживать генерала де Голля и соблюдать девственность до брака.

В 1962 году старший брат Роз-Эме, служивший в Алжире, погиб, наткнувшись на засаду в горах. С тех пор в доме поселилась неизбывная скорбь. Роз-Эме казалось, что она медленно умирает в этой траурной тишине.

К счастью, у неё были Мари-Одиль и Жаклин, старшие сёстры, с которыми ей разрешали иногда выходить из дома. Вместе они ходили на праздник в честь святого покровителя города, устраивали пикники и просто гуляли. Мари-Одиль и Жаклин присматривали за младшей сестрой, и втроём они здорово проводили время. Только в эти моменты Роз-Эме удавалось дышать полной грудью.

14 июля 1963 года тайком от родителей две старшие сестры ухитрились отвезти младшую на праздничный бал в соседний город. Играл оркестр с аккордеоном, горели разноцветные фонарики, работал буфет, и под деревьями был устроен танцпол. Людей собралось немало: мужчины и женщины со всей округи, местные крестьяне, рабочие оружейного завода, студенты и военные в увольнении.

Как только аккордеонист затянул «Мельницу Монфермея» (это вальс), к Роз-Эме подошёл какой-то парень. Он был почти такой же светловолосый, как и она сама. У него были ясные глаза, крепкие руки рабочего человека и очаровательная улыбка. Звали его Пьетро Пазини. Родом он был из Ломбардии, региона с такой запутанной историей завоеваний и смены границ, что там запросто могли появляться на свет итальянцы-блондины. Улыбка Пьетро сразила Роз-Эме наповал: сначала она отдала за неё сердце, потом тело и наконец — всю свою жизнь.

Всего через два месяца после бала Роз-Эме ночью сбежала из печального родительского дома вместе с возлюбленным. Конец трауру, конец молитвам и мессам, конец де Голлю, и конец — наконец-то! — девственности до брака: Роз-Эме мечтала стать свободной! Свободной любить кого захочет и жить, как велит сердце.

В отличие от родителей Роз-Эме, Пьетро шёл по жизни налегке: у него не было ничего, кроме мотоцикла. Поэтому, перед тем как убежать, Роз-Эме по совету красавца «одолжила» у родителей немалую часть их сбережений, которые хранились между аккуратно сложенных простыней в бельевом шкафу.

Похищенные деньги позволили Роз-Эме и Пьетро несколько месяцев жить припеваючи, путешествуя из одного города в другой. Они останавливались в скромных отелях, вкусно ели, купались в бухтах и реках и быстро мчались по горным дорогам, ничуть не тревожась о полиции, которая, несомненно, их разыскивала.

Однако деньги быстро закончились, и им пришлось менять привычки. Приближались холода, и Пьетро отвёз невесту в убежище, о котором давно знал. Это была старая ферма далеко от побережья, где обитали всевозможные маргиналы: сквоттеры, молодые дезертиры, отказавшиеся отправляться на войну в Алжир, и друзья друзей Пьетро, итальянцы, испанцы, португальцы, все в той или иной степени нелегалы и неформалы.

Приученная к комфорту, Роз-Эме вдруг обнаружила, что способна довольствоваться малым. Пока рядом был Пьетро с его притягательной улыбкой, красноречивыми рассуждениями и ласковыми руками, она могла мыться холодной водой из колодца, колоть дрова на снегу, есть зёрна и проросшую картошку — ей это ничего не стоило. Она наконец-то была свободна! Началась новая жизнь! У неё просто дух захватывало от восторга!

Работая на севере Италии, Пьетро водил дружбу с коммунистами и синдикалистами. С их помощью он проводил лекции и научился хорошо говорить. Для молодого человека своих лет Пьетро много прочёл и много пережил. Стоило ему открыть рот, как слушатели замирали, словно заворожённые: он говорил о лучшей жизни, о новом мире, который будет становиться всё прекраснее и справедливее, о новом обществе, где не будет богатых и бедных. Он говорил о будущем. И конечно же, о любви. Пьетро мог убедить кого угодно пойти за ним в этот новый мир, в новую чистую любовь, контуры которой он обрисовывал, лаская бёдра Роз-Эме.

После полутора лет бродяжничества и страстных споров у костра Роз-Эме обнаружила, что беременна. Это было зимой 1965 года, ей едва исполнилось двадцать. Такого поворота событий она не ожидала. Как-то совсем не думала, что с ней может произойти нечто подобное. Но это произошло: она носила у себя в животе подарок.

— Что может быть лучше для строительства нового мира, чем ребёнок, правда, Пьетро?

— Да, ничего не может быть лучше, — ответил он с сильным акцентом.

Так что всё складывалось просто чудесно.

Единственной загвоздкой были деньги. Сама-то Роз-Эме, может, и могла довольствоваться малым, но ребёнок — так ей казалось — заслуживал лучшего.

— Не беспокойся, если в этом возникнет серьёзная необходимость, я пойду работать, — успокаивал Пьетро. — Если понадобится, вернусь обратно на завод!

Роз-Эме никогда не видела, чтобы Пьетро работал. Зато часто наблюдала, как он «берёт взаймы» необходимое: перекачивает бензин из баков машин, чтобы заправить мотоцикл, вытягивает у зевак бумажники, взламывает двери и выносит из домов ценные предметы. Это было частью его образа. Ведь их жизнь состояла из одних приключений! К тому же Пьетро всегда брал деньги только у богатых. «Я не вор, — объяснял он. — Я — борец за справедливость!»

В сентябре 1965 года Роз-Эме родила девочку, светловолосую и очаровательную. Исполненная любви, она дала дочери итальянское имя, которое носила мать Пьетро: Консолата.

Настала новая зима, а вместе с ней — страшные холода, и жить стало непросто. У них не было отопления, не было электричества и почти не было еды, так что Роз-Эме страшно волновалась за малышку.

Вопреки обещаниям, на завод Пьетро не вернулся. Он продолжал разъезжать повсюду на мотоцикле и одалживать всё, что было нужно. Для этого он исчезал на два-три дня. Иногда на четыре. Возвращался всегда королём — с подарками, которые раздавал направо и налево: сигареты, книги, шейные платки, пальто, украшения, целый ворох вещей, которые тут же расхватывали его дружки.

— А для неё? — спрашивала Роз-Эме, прижимая малышку к груди.

Для дочки частенько ничего не было. Пьетро забывал.

Но достаточно было улыбки, поцелуя и немного ласки, чтобы возлюбленная всё простила. В следующий раз, обещал Пьетро, он обязательно привезёт игрушку, коляску, шапочку или подгузники. Но снова забывал.

А однажды он вернулся с девицей.

Она слезла с мотоцикла, прямо перед носом у Роз-Эме. С короткой стрижкой, в штанах, похожая на американку. Говорила она с акцентом и вдобавок к этому глупо хохотала. Не удостоив взглядом Роз-Эме и Консолату, Пьетро удалился с девицей в одну из спален фермы.

В тот день Роз-Эме захотелось вернуться домой, чтобы повидаться с родителями, сёстрами и маленьким братом, снова побывать в старом доме, окружённом шелковицей. Но как же вернуться после такого долгого отсутствия? Как посмотреть им в глаза после того, как она украла деньги, спрятанные в бельевом шкафу? Как сообщить, что у неё родился ребёнок, хотя она не замужем? И потом, как туда добраться? У Роз-Эме не было ни мотоцикла, ни машины. Она даже водить не умела.

В тот день она много плакала.

Наконец она взглянула правде в глаза, утёрла слёзы, сжала зубы и осталась с Пьетро.

Американка уехала, но вскоре её заменила другая девушка. Испанка. Когда ему наскучила и испанка, Пьетро нашёл себе немку. А когда и эта исчезла, появилась парижанка.

Каждый раз, когда вид у Роз-Эме бывал грустный или сердитый, Пьетро кричал: «Я не твоя собственность! Ревность — это буржуазное чувство! Посмотри на себя! Думаешь, очень красиво, когда у тебя глаза такие красные?»

Роз-Эме душила гнев и прятала слёзы. Она съёживалась и уходила в себя. Она больше не решалась смотреться в зеркало и чахла на глазах. И чем хуже ей становилось, тем сильнее и увереннее делался Пьетро.

Ферма к тому времени стала известна на весь регион и даже дальше. Люди из разных уголков приезжали послушать Пьетро. Они добирались автостопом или приходили пешком, как паломники. Бросали в углу грязные вещи, умывались водой из колодца, садились в кружок и слушали того, кого отныне называли Маэстро.

Пьетро заботился о своих слушателях. Он дарил им всё, чего они ждали: время, табак, химические наркотики, красивые обещания, жестокость и презрение.

Роз-Эме сидела в уголке и слушала, как он говорит. Она наблюдала за ним. Пьетро был таким красивым, когда появлялся на публике! Таким убедительным, когда требовал разрушить старый мир и призывал к революции! «До сегодняшнего дня мы с вами двигались в ночной мгле. Но завтра, товарищи, будет новый день! И у нас тоже настанет Октябрь! — распалялся он, намекая на революцию в России. — Мы свергнем олигархию и поведём человечество к счастью, чего бы нам это ни стоило!»

Он был похож на поп-звезду и зажигал сердца речами не хуже папы римского.

Но когда они оставались наедине и Пьетро снимал маску народного защитника, он переставал быть красивым. Страшная гримаса искажала его лицо, и в те вечера, когда он слишком много выпивал или укуривался, Маэстро выплёскивал всю свою злобу, разочарование и отчаяние на Роз-Эме. Он обзывал её буржуйкой. Он говорил: «Надеюсь, твой братец хорошенько помучился, прежде чем сдохнуть в африканских горах! Вы это заслужили, грязные колонисты!» Если Роз-Эме пыталась возражать, он позволял себе её ударить, чтобы заставить замолчать.

Утром было лучше. Он не кричал и не злился. Просил прощения и обещал, что больше так не будет. Целовал, прижимал к себе. Клялся, что любит только её одну. Иногда доходило даже до того, что Пьетро принимался говорить о свадьбе: как они вдвоём поедут в его деревню в Италии и малышка Консолата в платье, как у принцессы, будет шествовать в свадебной процессии. В такие минуты он становился необыкновенно милым и так воодушевлялся, что забывал про революцию и про свою ненависть к буржуям. Он говорил: «Я буду любить тебя вечно! Ты моя женщина!» Но Роз-Эме в этих словах слышалась вовсе не любовь, а угроза.

Почти три года она терпела такое обращение.

Почти три года её швыряло то вверх, то вниз и она мирилась с безумием, злобой и безразличием Маэстро. А потом она опять забеременела, и на некоторое время Пьетро снова стал мягким. Каждое утро он гладил живот Роз-Эме и разговаривал с младенцем. Он с гордостью говорил: «На этот раз будет мальчик! Настоящий Пазини!»

Роз-Эме пыталась на всякий случай предупредить его разочарование. Она спрашивала: «А если будет девочка?» Пьетро пожимал плечами. Он был совершенно уверен, что прав.

А потом как-то раз, наглотавшись наркотиков, он схватил Консолату за волосы и пригрозил бросить её в колодец. И впервые поднял руку на малышку.

Роз-Эме охватил страх, и на следующий день она взяла дочку, сумку и села в первую проезжавшую мимо машину, чтобы сбежать от этой жизни, которую больше не могла выносить.

Был конец августа 1969 года. Пока на другом конце Земли Роджер Долтри демонстрировал свой загорелый торс сотням тысяч зрителей, Роз-Эме убегала, без гроша в кармане, в поисках места, где им с дочерью можно было бы спрятаться. Ей частенько приходилось укрываться в коммунах хиппи, хотя их атмосфера была ей совсем не по нутру.

Поначалу она жила в страхе, что Пьетро её найдёт. Боялась, что он их разыскивает и хочет опять ударить Консолату или ещё не рождённого малыша в животе. Ей снились кошмары. Она спала в коридорах, в стенных шкафах, в чуланах без окон — только так она чувствовала себя в безопасности. Чтобы избавить её от постоянных страхов, соседи предлагали проглотить, покурить, занюхать. И Роз-Эме глотала, курила и занюхивала. Ничуть не заботясь о том, как это отразится на ребёнке, которого она носила.

С затуманенными глазами она говорила Консолате: «У тебя скоро будет братик или сестрёнка!» Консолата кивала. Да, она бы не отказалась от братика. Но и сестра — тоже неплохо. Она уже забыла лицо и имя того, кто назывался её отцом, но по сути никогда им не был.

За месяцы, проведённые в коммунах, Роз-Эме немного встала на ноги. Научилась водить машину, печь хлеб, открывать чакры, бренчать несколько аккордов на гитаре и танцевать под The Who и Led Zeppelin.

Роды начались в середине зимы 1970 года, в сквоте, где, по счастью, жил один шведский врач. Он помог Роз-Эме произвести на свет ребёнка — да не одного, а двоих. «Дыши как собачка! Вот так, очень хорошо!» — подбадривал он её, в то время как одна женщина из сквота била в барабан и читала вслух стихи, призванные облегчить боль.

Роз-Эме успела выбрать имя для мальчика: Октябрь, в честь русской революции, которой бредил Пьетро. Ведь, несмотря на страдания, которые он ей причинил, она всё ещё верила в светлое будущее и яркий рассвет, который Маэстро так страстно проповедовал.

Появления второго мальчика она не предвидела и имени для него не подготовила. Она обернулась к женщине с барабаном, которая читала стихи. «Прочитай ещё раз то, где про звёзды», — попросила Роз-Эме.

Женщина cнова прочитала стихотворение.

Оно называлось «Орион»:

После двойных родов Роз-Эме решила больше не прикасаться к наркотикам и взять жизнь в свои руки. В двадцать пять лет она была уже трижды мать, красивая, одинокая и очень печальная: и без наркотиков забот хватало.

Однажды солнечным июньским утром по её просьбе один из обитателей сквота отвёз Роз-Эме к особняку, окружённому шелковицей. Она не видела родителей целых семь лет.

Отец и мать Роз-Эме не сильно изменились. Разве что стали ещё жёстче и суше, чем в её воспоминаниях. Мари-Одиль и Жаклин вышли замуж за достойных людей, и с родителями остался только младший брат Роз-Эме, который её толком и не помнил — только знал, что она заклеймила позором доброе имя семьи.

Роз-Эме надеялась, что присутствие Консолаты и малышей смягчит сердца родителей. Она долго готовила речь. Собиралась извиниться, выплатить долги, загладить ошибки, снова взяться за учёбу. А они, возможно, взамен выделили бы ей уголок в одной из пристроек?

Но вышло совсем не так, как она рассчитывала.

Родители и раньше-то не были особенно ласковы, а теперь и вовсе перестали испытывать к ней какие-либо родственные чувства. Эта девушка с косичками, увешанная детьми и похожая на хиппи, ровным счётом ничего для них не значила. Она была чужой. Бродягой. Отверженной.

Даже не взглянув на внуков, отец Роз-Эме знаком велел ей следовать за собой. В гараже он указал на пыльный брезент и бросил:

— Бери и уезжай. Навсегда.

Под брезентом стоял старый «панар» небесно-голубого цвета, который отец Роз-Эме купил после войны. Им давно никто не пользовался.

И вот Роз-Эме усадила Консолату назад, пристроила корзины с младенцами между двух сидений и, ни слова не сказав, завела мотор.

— А дальше ты знаешь, зайчонок. Как мы добрались до возвышенности. Как дотянули до заправочной станции. Каким красным было тогда небо. Как Жан-Ба встретил нас с канистрой в руках. Как мы остались в Сен-Совере.

— Да, но всё это не объясняет миллионов в спортивной сумке и чемоданах, — напомнила Нин.

— Ты права.

Титания бросила взгляд на экран телефона, а потом посмотрела в окно. Очень скоро небо начнёт светлеть.

— Все те годы, что мы жили у Жана-Ба, Роз-Эме ничего не слышала о Пьетро Пазини. Она пыталась совсем стереть его из памяти, но какое там! Людей, как и прошлое, не сотрёшь… В первый раз он возник из небытия в 1975 году. Мы жили тогда у Вадима, Роз-Эме только-только устроилась редактором в издательство каталогов, и всё шло отлично. Пока в один прекрасный день она не увидела имя нашего отца в газете.

— Так он всё-таки прославился? — воскликнула Нин и в шутку добавила: — Стал поп-звездой или папой римским?

Титания не рассмеялась. Она вздохнула.

— К сожалению, ни тем и ни другим.

В статье, снабжённой фотографией, говорилось об аресте человека, взятого с поличным во время налёта на парижский бар. Вор, итальянец по имени Пьетро Пазини, находился в розыске у себя на родине. Его подозревали в причастности к революционной организации, совершавшей теракты. Был выдан международный ордер на его арест, и Италия требовала высылки Пазини в Милан.

Роз-Эме сложила газету. Что-то тяжёлое навалилось на грудь, стало трудно дышать. Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Болезненное прошлое, которое она так старалась забыть, годы дурного обращения, унижения, нужды и страха — всё это снова выплеснулось на неё.

Вадим видел, что она нервничает и чем-то обеспокоена. Он хотел помочь ей снять напряжение и выписать успокоительные и отдых, но Роз-Эме категорически отказалась. Отпуск? Ни в коем случае! Стоило ей остановиться, перестать работать и заниматься разными делами, как тревога накрывала с головой.

Она стала отслеживать новости о Пьетро во всех газетах, по телевизору и радио. Она уходила спозаранку и возвращалась очень поздно, объясняя это напряжённой работой в издательстве, но на самом деле просто выкраивала несколько часов, чтобы уединиться, читать и размышлять.

В июле она наконец узнала, в какой тюрьме содержится наш отец. В тот день она ушла с работы, села в «панар» и поехала по трассе, ведущей к одному из парижских пригородов.

По дороге заехала в кафе, чтобы позвонить домой. К телефону подошла Лулу. Роз-Эме, конечно, соврала: она не собиралась объяснять старой кухарке со слабым сердцем, что едет в тюрьму проведать отца своих детей!

Увидев Роз-Эме в комнате для свиданий, Пьетро едва не разрыдался. Он стал без умолку говорить, как всюду её искал, с ума сходил от беспокойства, что её исчезновение едва его не убило. Он тогда почувствовал себя таким несчастным и покинутым, что вернулся в Италию. Там он нашёл своих старых товарищей по борьбе и, чтобы притупить печаль и тоску, посвятил себя Делу. Он ни о чём не жалел, но в конечном итоге вернулся спустя шесть лет только ради неё одной и только потому, что никак не мог её забыть. Её и своих детей.

Роз-Эме дала ему выговориться, не перебивая. Укрывшись за переговорным стеклом, она ощущала свою недосягаемость для этого человека, которого в прошлом так любила и который причинил ей столько страданий. Было похоже на зоопарк, когда стоишь перед клеткой с хищниками.

Когда Пьетро поинтересовался, родился ли у неё сын, Роз-Эме не смогла соврать и кивнула. Да, сын. Но про второго рассказывать не стала.

Пьетро разрыдался горючими слезами.

— Сын! У меня есть сын! — повторял он, всхлипывая, а Роз-Эме ждала, когда закончится этот спектакль.

Пьетро ни разу не поинтересовался, как она поживает, здорова ли, не выразил ни малейшего раскаяния по поводу того, как с ней обращался. Для него Роз-Эме была не более чем вещь.

И всё-таки, несмотря на это, она приехала к нему снова. Один раз, второй, третий: именно это она называла своими командировками.

В переговорной она почти всё время молчала, а Пьетро без конца говорил. Он читал проповеди, мешая французский с итальянским. Но на каком бы языке он ни говорил, его слова были полны злобы и радикальных призывов. Он хотел всё сломать, уничтожить и поджечь — во имя того, что называл своим идеалом.

Роз-Эме незаметно качала головой. Если раньше Маэстро, может, и был идеалистом, то теперь перед ней сидел исполненный ненависти фанатик. И когда он спрашивал, можно ли увидеть сына, она неизменно отвечала: «Нет».

Пьетро пытался её уговорить, умолял. «У меня есть бабки, — говорил он. — Много бабок, в надёжном месте. Приведи ко мне сына! Я заплачу».

Но Роз-Эме нельзя было купить. Ни её саму, ни её детей.

Каждый раз, выходя из здания тюрьмы, она чувствовала себя выжатой как лимон, опустошённой. Она говорила себе: «Этот человек безумен и опасен, но он отец моих детей…» Она ничего не могла с собой поделать, не могла махнуть на него рукой.

В 1976 году, после нескольких месяцев переговоров, Италия добилась высылки Пьетро Пазини. В августе его под строгим надзором перевезли в миланскую тюрьму, и внезапно тяжесть, душившая Роз-Эме, пропала. Вдали от этой отравы она почувствовала, что ожила. Она снова могла обниматься с Вадимом, ей снова хотелось смеяться, любить и ездить на море.

В Италии Пьетро приговорили к пожизненному заключению за проведение террористического акта. Но год спустя появилась информация о побеге нескольких миланских заключённых. Среди них был и Пьетро Пазини.

С этого момента Роз-Эме приступила к осуществлению плана: она экономила каждый сантим, предвидя наш переезд в Моншатель, а главное — покупку дома в лесу, где каждое лето учила нас обходиться малым, жить как робинзоны и надёжно прятаться. На всякий случай.

Шли годы. Роз-Эме не подавала виду, но всё время была настороже, хоть Пьетро Пазини и находился далеко (сначала в Гватемале, потом в Никарагуа). Когда в 1985 году президент Миттеран принял решение даровать, на определённых условиях, политическое убежище итальянцам, осуждённым за терроризм, она сразу поняла, что Маэстро не заставит себя ждать.

И вот в июне 1986-го — та-да! — она получила письмо. Пьетро её разыскал, теперь у него был их адрес. Он вернулся тайком во Францию и утверждал, что хочет всё наладить и — воспользовавшись правом убежища — начать новую, мирную жизнь. Он поручил своё дело хорошему адвокату, но на данный момент всё ещё находился в розыске, и ему по-прежнему грозило заключение из-за ограбления, устроенного в Париже одиннадцать лет назад. В том же письме он просил Роз-Эме наконец позволить ему увидеться с дочерью, которая, писал он, стала «уже взрослой и наверняка такой же красивой, как её мать».

Вместо того чтобы тревожно ждать или опять скрываться, Роз-Эме сделала упреждающий удар: она ответила Пьетро, что согласна, но для начала хочет увидеться с ним сама. Они назначили встречу 9 июля, в конспиративной квартире, которую друзья предоставили Маэстро, на двухстах километрах от Моншателя.

Роз-Эме взяла отгул на консервном заводе, рано утром 9 июля села в «панар» и поехала к условленному месту. Её план был не вполне продуман: она хотела заключить нечто вроде соглашения с Пьетро, чтобы он оставил нас в покое, но не очень представляла себе, как это сделать, не знала, что предложить взамен. Она надеялась, что за прошедшие годы он изменился, стал спокойнее и благоразумнее. Но главным образом она надеялась выиграть время, чтобы подготовить нас к столкновению с правдой куда менее привлекательной, чем то, что мы себе придумывали.

Следуя указаниям из письма, она проехала двести километров до пустынного перекрёстка в чистом поле. Когда она приехала, Пьетро сидел на капоте старого «Рено 4» и курил. Одинокий, ссутулившийся, с осунувшимся за годы тюрьмы и скитаний лицом.

Он улыбнулся Роз-Эме.

— Ты не изменилась, — сказал он. — Всё такая же красивая.

Он принял меры предосторожности и обыскал «панар», прежде чем позволить гостье следовать за ним на конспиративную квартиру. Они доехали каждый на своём автомобиле до старого склада, стоявшего посреди рапсового поля. Было ясно, что вокруг на многие километры нет ни одной живой души.

Роз-Эме было не по себе, она хотела остаться снаружи. Пьетро показался ей слишком нервным и перевозбуждённым. Она заметила капли пота у него на висках и подумала, что он, видимо, что-то принял. Она прекрасно помнила амфетамины, ЛСД и прочую дрянь, которую он глотал раньше.

Пьетро рассмеялся.

— Что с тобой? Ты меня боишься? Мир сошёл с ума! Ведь это я рискую, позволив тебе приехать сюда, а боишься почему-то ты!

Он раскинул руки.

— Меня ищут легавые, а я, видишь, доверяю тебе на сто процентов! Тут никого нет. Даже собаки. Давай, идём!

Наконец они вошли в здание, огромный заброшенный склад с разнокалиберной мебелью, расставленной тут и там, который отапливался, похоже, только небольшим камином.

— Я провёл здесь всю зиму, чуть не околел, — рассмеялся Пьетро. — Разводил огонь и сидел, стуча зубами, как сумасшедший. Вот это жизнь, да?

Он с досадой плюнул на пол.

Час или два он говорил о себе, как обычно. Хвастливо рассказывал, как жил в тропиках, как был в бегах, как кому-то заговорил зубы, как разжился баблом, как сделал то, придумал сё. Рассказывая, он без остановки пил виски, отхлёбывая прямо из бутылки.

— Точно не хочешь? — спрашивал он после каждого глотка.

Было ещё утро, не больше одиннадцати. Роз-Эме слушала его и думала, в какую ужасную историю вляпалась.

Потом Маэстро захотел, чтобы она показала ему фотографии детей. Он просил её об этом в письмах: «Привези мне их фото. Я хочу увидеть, какими они были в разном возрасте. Хочу наверстать упущенное время».

Но Роз-Эме ничего не привезла. Ни единого снимка. Она стала делать вид, что ищет фотографии в сумке, и тут поняла, что Пьетро не изменился ни на йоту: он всё так же жесток, вспыльчив и совершенно не в состоянии себя контролировать. И это с ним она рассчитывала о чём-то мирно договориться!

— Ну? Где фотографии?

Надеясь, что, возможно, с этого свидания удастся сбежать прежде, чем оно успеет начаться, Роз-Эме сказала:

— Ох, ну я и дура, забыла их в машине!

Но Пьетро уловил неуверенность в её голосе. И в глазах Маэстро вспыхнул недобрый огонь.

— Наврала, да? — воскликнул он. — Ничего не привезла! Ты что задумала? Хочешь меня поймать, да?

Он двинулся на неё, плюясь итальянскими ругательствами. Он размахивал бутылкой виски, и Роз-Эме почувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Пьетро преградил ей дорогу к двери, она отступила к камину — и схватила подвернувшуюся под руку железную кочергу.

Она была так же напугана, как тогда, в августе 1969 года, когда схватила в охапку малышку-дочь и сбежала от него. Нужно было действовать. Пока Пьетро, обезумев от алкоголя и злобы, продолжал орать страшные угрозы, она обеими руками покрепче ухватилась за кочергу и ударила. Изо всех сил, наотмашь.

Маэстро рухнул на пол.

На волосах показалась кровь. На секунду Роз-Эме почудилось, что он убит.

Повинуясь какому-то животному инстинкту, она бросилась обшаривать здание. В нише, когда-то служившей свинарником, ей попался на глаза сундук. Внутри лежал револьвер, а под ним — огромный мешок, набитый стофранковыми купюрами, такой тяжёлый, что она не смогла его поднять.

Отыскав среди хлама спортивную сумку, она заполнила её деньгами, после чего мешок удалось вытащить из сундука и перенести добычу в багажник «панара».

Она вернулась в здание, на всякий случай с револьвером в руке. Пьетро по-прежнему лежал на животе у камина. Она наклонилась к нему и увидела, что он дышит, хоть и слабо.

Пока она стояла над Пьетро, мозг её работал быстро и сосредоточенно. В груде немытой посуды Роз-Эме отыскала то, что нужно, и вернулась во двор, вооружённая острым ножом. Солнце стояло высоко в небе. Подойдя к машине Пьетро, она проколола одну за другой все шины и зашвырнула нож в заросли сорняков.

После чего села в «панар» и тронулась с места.

Некоторое время она ехала наугад через поле, пока не вырулила к дороге, ведущей в Моншатель. В первой же деревне она остановилась у телефонного автомата и позвонила в полицию.

Назвавшись вымышленным именем, Роз-Эме сообщила, что налётчик и террорист Пьетро Пазини, много лет находящийся в розыске, тайно вернулся во Францию и в данный момент лежит на полу заброшенной фермы посреди рапсового поля. Она описала местность настолько подробно, насколько смогла, и повесила трубку, так и не узнав, воспринял ли полицейский её слова всерьёз.

Затем она набрала номер консервного завода. К телефону подошла её коллега, Роз-Эме сообщила, что увольняется, и тут же повесила трубку.

Когда она приехала в Моншатель, уже вечерело. В квартире никого не было. Роз-Эме взяла все чемоданы, спустилась в гараж и там, укрытая от посторонних глаз, переложила деньги из мешка. Пять тысяч пачек.

Управившись с деньгами, выехала из гаража и припарковалась у входа, чтобы дождаться возвращения Ориона с ежедневной тренировки. Когда он появился из-за поворота на своём красном «Эльетте», мать вышла из машины. Не дав ему перевести дух, она попросила забросить велосипед в машину и самому тоже забираться.

— А что? — удивился он. — Мы куда-то уезжаем?

— Да, котёнок. Это сюрприз.

Роз-Эме хлопнула дверью.

— Нужно заехать за Окто и Консолатой.

— А Пьетро? — обеспокоенно спросила Нин. — Он потом умер? Она его правда убила?

— Зайчонок, в тот момент Роз-Эме этого ещё не знала.

Нин нахмурилась.

— Понятно, но ты-то знаешь?

— Конечно.

— И что же??

— А то, что следует набраться терпения. И не быть как читатели, которые заглядывают на последнюю страницу, не прочитав того, что написано в середине. По-моему, это ужасно.

— Ну опять ты за своё! При чём здесь страницы! Ты минуту назад рассказала, что твоя родная мать, возможно, убила твоего отца, а теперь говоришь…

— Окей, окей! — прервала Титания. — Который час?

Нин раздосадованно вздохнула, но, будучи послушной дочерью, потянулась за телефоном. Хоть он и китайский, квадратный, тормозной и неудобный (мать выбрала его, потому что он прочный и водонепроницаемый (вроде бы), а главное — недорогой), по крайней мере, если его подзарядить, он безупречно показывает время.

— 4:33.

— Хм-м… — задумчиво произнесла Титания.

Она поднялась из кресла, подошла к балконной двери. И несколько секунд неподвижно стояла там, глядя, как над озером появляется едва заметное свечение и понемногу вырисовывается линия, отделяющая небо от воды.

— Если Окто прикинул правильно, они будут здесь около восьми. У нас осталось не так много времени.

Она повернулась к Нин.

— Ты хочешь знать, убила ли Роз-Эме Пьетро 9 июля 1986 года?

Девушка кивнула.

— Хорошо. Что ещё ты хочешь узнать?

— Что вы сделали с деньгами, — ответила Нин не задумываясь.

— Ладно. Что ещё?

— Ну… я бы хотела понять, почему ты была вынуждена мне врать на протяжении шестнадцати лет. И почему теперь вдруг можешь не врать.

— Да-да, конечно, — еле слышно сказала Титания. — А ещё? Что ещё тебе рассказать?

Нин выпрямила ноги и потянулась. Облизнула губы. Страшно хотелось пить.

— Ты правда ответишь на все мои вопросы? — спросила она.

— Обязательно. Мы сюда за этим и приехали.

Нин выбралась из кресла, подошла к столу, взяла один из стаканов и налила себе из крана воды. Она выпила её одним махом и налила снова.

— Я бы хотела узнать, что случилось с «панаром», — ответила она, утолив жажду. — А ещё — с Вадимом и Жаном-Ба. И Барнабе — ты его потом видела? А Патрика Вивье-Лажеля?

Лицо матери озарилось улыбкой.

— Ну, с ним-то всё просто! Унаследовал отцовский завод, женился на выпускнице политеха, у них родилось двое детей, и он уже три срока является мэром Моншателя. Я тебе его покажу в интернете, сама увидишь. Прибавил тридцать килограммов, носит галстук в полосочку и лысый, как коленка!

— Эх! — поморщилась Нин. — Не слишком привлекательная картина.

— Такова жизнь! — рассмеялась Титания. — Со временем многие революционеры прячут флаги в шкаф. Галстук — это, возможно, менее сексуально, зато более безобидно.

Она бросила взгляд на озеро: интересно, какой свой флаг когда-то свернула она сама? Мечту стать писательницей она осуществила, но всё-таки от чего-то и ей приходилось отказываться. А разве бывает иначе?

Она нахмурилась.

— Что же касается остальных твоих вопросов — садись. Я постараюсь рассказать как можно больше до восьми.

Роз-Эме проговорила всю ночь. Секретов больше не осталось.

На рассвете мы вчетвером вышли на террасу, не в силах произнести ни слова. Прижались друг к другу и смотрели, как первые лучи пробиваются сквозь листву на другом берегу и поджигают воду в озере. Никогда ещё красота этого места не казалась нам такой печальной.

— А я так хотел, чтобы моим отцом оказался Роджер Долтри, — чуть слышно сказал Окто.

Я посмотрела на брата. С тёмными кругами вокруг глаз он как будто постарел за эту ночь лет на пять.

— Даже гитарист Abbа — и то было бы лучше! — воскликнул он. — Да даже любой никому не известный эстрадный певец!

Роз-Эме хотела снова обнять его, но он грубо вырвался и стал дышать быстро и со свистом — как всегда, когда приближался приступ.

— «Вентолин», — мягко подсказал Орион.

— Как мне это… это всё… надоело… просто до смерти! — проговорил Окто, задыхаясь.

Орион побежал в дом за ингалятором, но, когда вернулся, приступ уже начался.

Окто сидел съёжившись на полу и задыхался.

Мы уже привыкли видеть его таким и слышать страшные звуки, исходящие из бронхов. Но на этот раз он вдруг выпрямился и, вместо того чтобы взять ингалятор, который протягивал ему брат, издал сиплый крик, рванул на груди рубашку, будто хотел разорвать себе лёгкие. А потом раскинул руки и прыгнул с террасы. Прямо у нас на глазах плюхнулся в воду.

— Окто, нет! — закричала Роз-Эме.

И как была, в туфлях, прыгнула за ним.

— Мама! — завопил в панике Орион.

— Не двигайся! — приказала я, зная, что Орион плавает как кирпич.

Я приготовилась прыгнуть следом, но Роз-Эме и Окто один за другим вынырнули на поверхность и теперь брызгались и отплёвывались, как глупые собаки.

— Пусти! — орал Окто, потому что Роз-Эме вцепилась в него обеими руками. — Пусти, говорю тебе!

— Перестань немедленно! — яростно крикнула Роз-Эме. — Замолчи!

Она замахнулась, словно хотела влепить ему пощёчину, но Окто остановил её и, продолжая грести свободной рукой, расхохотался.

— Ты меня никогда не била! Было бы странно начать именно сегодня!

— Если захочу — ударю, мой дорогой! Чтобы не забывал, что я твоя мать.

— Попробуй ударь! — крикнул Окто и поплыл прочь от неё.

Роз-Эме даже не пыталась его догнать. Она закашлялась и тоже принялась хохотать.

— Ну и ладно! Зато проснулась! — крикнула она нам с Орионом. — Вам тоже стоит попробовать! Вода замечательная!

— Да-да, давайте, тут здорово! — веселился Окто, хлопая ладонью по поверхности озера.

Орион посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Кто последний в воду, тот мокрая курица!

Он сбросил велосипедные ботинки, которые не снимал со вчерашнего дня, а я — туфли, и мы взялись за руки.

— Раз! Два! Три! — сосчитал Орион.

Мы прыгнули вместе, прямо в одежде, в воду, которую за ночь освежила гроза, и пронзительно завопили.

У берега озеро было не слишком глубоким. Пальцами ног мы нащупали ил, и вода мягко обволокла нас со всех сторон и прилепила одежду к телу. После бессонной ночи это купание казалось благословением.

Я немного поплавала вместе с Окто и Роз-Эме, пока Орион бултыхался, ухватившись за сваи террасы.

Когда мы решили, что пора выбираться на берег, усталость как рукой сняло, нам хотелось есть, и приступ Окто прошёл. Он впервые в жизни перенёс его без помощи лекарства.

— Ну, как я вам? — спросил он, усаживаясь в траву и задрав нос к солнцу.

— Герой! — усмехнулась я.

— Идиот! — проворчала Роз-Эме.

— Ты был похож на невероятного Халка[56], — добавил Орион и изобразил киногероя, когда тот рвёт рубашку на груди.

Мы рассмеялись.

— Только я, в отличие от него, не превратился в зелёного монстра! — уточнил Окто.

— Ты уверен? — спросила я, снимая водоросли с его спины.

Мы ещё немного постояли так, улыбаясь, в этом хорошо знакомом нам покое — дождались, чтобы сердца застучали медленнее и тише. И тут скобки, заключавшие в себе это счастливое отступление от основного сюжета, неотвратимо закрылись.

— Я не знаю, жив ли ещё Пьетро, — сказала Роз-Эме. — Не знаю, поехала ли полиция на ферму. Но ясно одно: ваш отец не единственный, кто знает о существовании денег, и я сомневаюсь, что его друзья оценят эту шутку.

Она вытерла лицо.

— Рано или поздно они бросятся меня искать. Найдут адрес квартиры. Может, они уже там…

Я почувствовала, как по всему телу пробежала дрожь, от головы до пяток.

— Пьетро никогда не был святым, — продолжала Роз-Эме. — Я рисковала, встречаясь с ним, и теперь готова за это отвечать. Проблема в том, что если найдут меня, то найдут и вас, а рисковать вами я не готова. Нужно замести следы. А это можно сделать только одним способом: разорвать связь на столько, на сколько понадобится. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Мы с братьями переглянулись. И ничего не ответили. Я думаю, что в каждом из нас бушевала буря вопросов и невыразимых эмоций.

— Я предлагаю вот что, — сказала Роз-Эме, которая непрестанно думала с тех пор, как выехала с фермы. — Из десяти миллионов я беру себе один и уезжаю. Вы поделите оставшиеся деньги на три равные части. Такой суммы каждому из вас хватит, чтобы безбедно прожить всю жизнь. Любая мать мечтала бы сделать такой подарок своим детям. Ну, по крайней мере, я так думаю.

Она предпринимала нечеловеческие усилия, чтобы выглядеть спокойной, но голос предательски дрожал. Роз-Эме замолчала. Две длинноногие птицы пролетели вдали над озером и опустились на воду. Увидев их, я подумала, что это утро навсегда впечатается в мою память и всякий раз, вспоминая его, я буду видеть двух голенастых птиц. Белых цапель.

— Мальчики, вам уже исполнилось шестнадцать, — сказала Роз-Эме. — Рановато, конечно. Но вы справитесь. Я в вас верю.

Орион нахмурил брови, вид у него был растерянный, а Окто вжал голову в плечи — казалось, он внимательно изучает травинки у себя под ногами, но было ясно, что он прячет слёзы.

— Эй! — воскликнула Роз-Эме с напускной весёлостью. — Вы представляете, сколько всего сможете купить на эти деньги? Котёнок, напомни-ка мне марку велосипеда твоей мечты?

— «Джиос-Торино», — улыбнулся Орион.

— Точно! Так вот, теперь ты сможешь его себе купить. Даже два или три, если захочешь!

— Ты думаешь?

— Конечно! А ты, Окто…

Мой брат не дал сформулировать вопрос. Глотая слёзы, он проговорил:

— Yamaha CX5M, как у Барнабе. Но…

— Что «но», сынок?

Окто посмотрел на неё, и слёзы всё-таки полились из глаз.

— Ничего. Всё классно, мам. Реально классно, ты права.

Роз-Эме улыбнулась, глядя на озеро. Теперь и её слезы перелились через край. И мои, понятное дело, тоже.

— Консо, помнишь, когда-то ты спросила, правда ли я считаю тебя талантливой рассказчицей? Это было как раз здесь, на террасе.

Я помнила этот момент с кинематографической точностью.

— Я не изменила мнения: ты должна попробовать. Эти деньги подарят тебе время, необходимое для того, чтобы стать писательницей.

— Значит, ты правда уедешь? — спросил Орион, до которого всегда доходит как до жирафа.

Роз-Эме сжала кулаки. У неё расширились ноздри, плечи ссутулились — всё тело противостояло горю.

— У меня нет выбора, котёнок. Либо так, либо получить пулю в лоб.

Она встала. Одежда её промокла, и, несмотря на солнце, которым было залито всё кругом, Роз-Эме дрожала от холода.

— Револьвер я тоже забрала, — сказала она. — Он в бардачке «панара».

Мама пошла к дому.

— Ладно, хватит реветь! Времени совсем мало, а нужно ещё столько всего вам рассказать!

Мы с братьями молчаливой вереницей последовали за ней. В доме Роз-Эме сказала очень решительным и властным голосом (на другой не было ни времени, ни сил):

— Мальчики, о вас Пьетро ничего не знает. Ни ваших имён, ни того, как вы выглядите. Он даже не знает, что вас двое, ему никогда не придёт в голову искать близнецов. Но вам нельзя больше носить мою фамилию. Понимаете? Избавьтесь от документов и раздобудьте себе новые.

— Как? — спросил Окто.

— Всё можно купить, — ответила Роз-Эме. — Что же до тебя, Консолата, то тебе даже имя сохранить нельзя. Очень кстати, что ты хочешь стать писательницей. Вот тебе первая задача: подбери псевдоним. Придумай, кем теперь будешь. Понятно?

— Понятно, — пробормотала я.

Осознавая собственное бессилие, мы растерянно смотрели, как Роз-Эме, стоя на коленях, отсчитывает деньги, которые полагались ей. Затем она выстелила ими дно одного из чемоданов, который предварительно освободила от пачек, а сверху положила старую одежду, которую уже не носила.

— И последнее, — сказала она. — Нужно найти способ передачи сообщений на случай экстренной важности.

— Там, куда ты едешь, не будет телефона? — спросил Орион.

— Котёнок, телефоном пользоваться ни в коем случае нельзя. Это недостаточно тайный способ.

— Тогда, может, почтой?

Застёгивая чемодан, Роз-Эме покачала головой.

— Когда человек скрывается, он не оставляет адреса. Он нигде не живёт. Его больше нет. Это правило игры.

— Тогда как? — спросила я. — У тебя есть идея?

— Возможно, — ответила она с улыбкой. — Подождите минутку.

Роз-Эме встала и пошла к лестнице. Мы слышали, как она роется на антресолях на втором этаже. Наконец наша мать спустилась, держа в руках несколько старых тетрадей — тех самых, куда Орион перерисовывал страницы каталога, когда был маленьким.

— О-о-о! — воскликнул он. — Ты их сохранила?

— Конечно.

Она разложила тетради на столе и наугад открыла одну, потом другую. Мазутная печь, швейные машины, мужские пижамы, гамаки, стойки для садовых зонтов, покрывала, тачки, рыболовные снасти и собачьи конуры: каждая страница была заполнена рисунками и описаниями, и мы все стали подвывать от умиления, глядя на них.

— Но зачем ты нам это показываешь? — спросил Окто, не видя никакой связи между нашим теперешним положением и старыми тетрадями брата.

Роз-Эме достала из пачки тетрадь в зелёной обложке.

— Орион ведь не только копировал каталог, — сказала она. — Помнишь, сынок?

Орион кивнул, и Роз-Эме стала листать зелёную тетрадь с причудливыми картинками, придуманными предметами и подписями, в которых ничего нельзя было понять.

— Эта идея пришла мне в голову, когда я вспомнила изобретения Ориона.

Мы слушали её объяснения. Нам следовало договориться о системе зашифрованных посланий, которые позволят передавать друг другу важные новости посредством рубрики частных объявлений в газетах. Ничего сложного, достаточно просто сформулировать несколько строчек в телеграфном стиле и, если потребуется, сопроводить их фотографией или рисунком. Впоследствии мы назвали это «Системой Ориона».

— Всем понятно? — спросила она.

— Понятно, — улыбнулись братья.

— Понятно, — подтвердила я.

Затем Роз-Эме переоделась, и всё произошло очень быстро. Она прижала к себе Ориона и Окто. Потом резко отстранилась от них — с той же решительностью, с какой когда-то, в нашем детстве, резким движением отрывала пластырь с наших разбитых коленок.

— Консолата отвезёт меня на вокзал на «панаре», — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы тоже ехали, будет слишком тяжело прощаться. Машину я оставляю вашей сестре. Оставайтесь все трое здесь сколько захотите. Это ваше укрытие, не забывайте. А когда будете готовы, уезжайте каждый сам по себе. Старайтесь нигде не показываться вместе.

Мы кивнули, наконец осознав, для чего она взяла с нас клятву, когда мы приехали сюда в первый раз.

— Когда ты вернёшься? — спросил Орион, обеспокоенно глядя на мать своими огромными глазами.

— Когда это будет безопасно, котёнок.

— Когда больше не будет угрозы? — уточнил Орион.

— Именно.

— После каникул?

— Нет, позже. Гораздо позже.

Она легонько ущипнула его за щёку.

— Если вернёшься к Вадиму, не говори с ним ни о деньгах, ни обо мне, хорошо? Он поймёт и ни о чём не будет спрашивать.

— Хорошо, — кивнул Орион.

Роз-Эме подняла чемодан. Она едва держалась на ногах.

Братья вышли на террасу и смотрели, как мы идём к машине. Роз-Эме уступила мне водительское место, а сама села рядом, неподвижная, будто мёртвое тело.

— Скорее, прошу тебя.

Нога на педали сцепления дрожала, и, пока мне удалось переключиться на задний ход и развернуться, машина два раза заглохла. Потом я опустила стекло и крикнула братьям:

— Я скоро вернусь! Провалиться мне на этом месте!

Они помахали мне, и я повела «панар» по ухабистой дороге, не глядя в зеркало заднего вида. Роз-Эме опустила голову на чемодан и закрыла глаза. На потёртый кожаный бок градом текли слёзы.

Через час мы спустились в долину и остановились у пустынной маленькой станции, где теперь уже я попрощалась с Роз-Эме. Она сжала меня в объятьях так сильно, что у меня на плечах потом ещё несколько дней держались синяки.

Мне было двадцать, почти двадцать один, я не знала, увижу ли её когда-нибудь, и смотрела, как мать поворачивается и уходит, с чемоданом в руке, в неизвестном направлении.

小

На обратной дороге, несмотря на помутнение в голове, я сообразила заехать в магазин, чтобы купить продуктов. Подойдя к кассе с корзиной, набитой паштетами, молоком, печеньем, шоколадом и сладкой газировкой, я стала шарить в карманах в поисках кошелька и вдруг остановилась и расхохоталась. Сначала я смеялась тихо, а потом всё громче — так, что слёзы полились из глаз. Другие покупатели не понимали, что происходит. Не могла же я им объяснить, что у меня теперь есть гора денег, но на данный момент с собой ни сантима!

Продавец был так мил (к тому же он видел меня раньше), что позволил взять продукты в кредит. Я пообещала вернуться и расплатиться как можно скорее и поехала с багажником, набитым едой, утешая себя тем, что, по крайней мере, в своей тоске мы не рискуем умереть с голода.

Следующие дни текли невыносимо медленно. Время будто вляпалось в клей. Стояла жара, нас изводили мухи, с озера доносился плеск, но ни у кого не было желания купаться или плавать на лодке до острова. Орион даже ни разу не катался на велосипеде. Мы много спали. Сон защищал от реальности и от решений, которые предстояло принять.

Иногда Орион спрашивал:

— Как вы думаете, где она сейчас?

За несколько дней на поездах и самолётах можно было переместиться довольно далеко.

— Может, в Токио? — предполагала я. — Или в Рио-де-Жанейро?

У Окто были другие идеи.

— На её месте я бы поехал в Вудсток. Ну, или в Восточный Берлин.

Орион вытащил откуда-то старый атлас и теперь часами просиживал над ним в поисках идеального убежища для Роз-Эме. В мире было сколько угодно странных и уединённых мест. Он перечислял названия городов, стран и регионов, о которых я раньше даже не слышала: Саскачеван, Ориноко, Юкатан, Гаочжоу, Перхентианские острова, пустыня Танами… Как обычно, он изнурял нас своими списками, но нам не хватало духу его остановить, и мы как могли поддерживали эту новую манию.

Мы ели шоколад, паштет и печенье в любое время суток и мечтали о том дне, когда Роз-Эме вернётся и приготовит нам тартинки с тунцом-и-помидорами и суп из тапиоки.

Нас тревожило, что под лестницей стоят чемоданы, полные денег. Что мы будем делать со всеми этими миллионами? Роз-Эме пыталась убедить нас, что это потрясающий подарок, но мы пока не могли обрадоваться полученному состоянию. Кроме вопроса о деньгах был ещё один, гораздо более щекотливый. Что мы станем делать дальше со своей жизнью, зная, кто мы такие: потомки вора, дети террориста-наркомана?

На третий день я вдруг вспомнила про долг, который так и не вернула магазину. Я больше не могла сидеть без дела, поэтому вытащила купюру в сто франков из предназначенного мне чемодана, села в «панар» и поехала в деревню.

Я припарковалась у крытого рынка. Проходя мимо газетного ларька, вдруг остановилась как вкопанная, прочитав заголовок «Беглый Пазини пойман». Ниже была сама новость, она начиналась со слов: «Террорист арестован благодаря анонимному телефонному звонку в полицию». С влажными руками я купила по экземпляру всех сегодняшних газет.

Вернувшись в лесной дом, я отодвинула мусор, скопившийся на столе, и бросила пачку газет на освободившееся пространство.

— Разделим поровну и будем читать, — сказала я братьям. — Все статьи, в которых говорится о нём, вырезаем и складываем вот сюда.

Я не могла называть этого человека иначе, как просто «он».

За пару часов мы собрали настоящий урожай. Одни заметки были совсем короткие (шесть строчек в «Лё Монд»), другие — гораздо длиннее (целая страница в «Ля Републик дю Сантр»). Все они сопровождались одной и той же фотографией, благодаря которой мы впервые в жизни увидели лицо нашего отца — на снимке из полицейского участка. Впечатление было удручающим. Никто из нас не искал на фотографии фамильное сходство, но было очевидно, что близнецы унаследовали его чётко очерченные губы и высокий лоб.

Информация во всех статьях была более-менее одинаковой: Маэстро был ранен в голову, но не умер. Под надёжной охраной его перевезли в больницу, где он будет находиться до заключения в тюрьму.

Больше всего подробностей обнаружилось в «Ла Републик дю Сантр». Журналист побывал на месте событий вскоре после ареста Пьетро и рассказал о расследовании, проведённом в окрестных деревушках. Несколько свидетелей сообщили полиции о том, что видели на здешних пустынных дорогах необычную машину небесного цвета. «Панар PL17, внедорожник пятидесятых годов, — утверждал один из них, в прошлом владелец станции техобслуживания. — Ещё бы я её не заметил! Этой модели уже нигде и не встретишь! К тому же мотор у неё грохотал так, что за десять километров слышно!» Возможно, это и не имело отношения к делу, но полиция объявила в розыск удивительную машину и её водителя.

Прочитав это, мы с братьями вышли на террасу.

«Панар» смирно стоял на привычном месте. Мы знали его всю жизнь: он служил нам верой и правдой и возил из Сен-Совера на пляж, из дома Вадима — в Моншатель и из Моншателя — в лесное убежище. Это был наш второй дом, наш преданный боевой товарищ. И вот теперь, из-за умника-автомеханика, «панар» стал представлять угрозу.

— Что будем с ним делать? — спросил Окто.

Дыхание у него стало сиплым, и он вдохнул несколько доз «Вентолина».

— В общем-то, выбора нет, — ответила я.

— Спрячем в лесу, — предложил Орион.

— Да! — подхватил Окто. — Завалим кучей веток!

— Нет, — вздохнула я. — Слишком рискованно.

— Что же тогда? — спросил Орион со слезами на глазах.

Я была старшей, и только я умела водить, поэтому я поняла, что решение придётся принимать мне.

На следующий день, в праздник 14 июля[57], под потрясёнными взглядами братьев я завела «панар», включила заднюю передачу и покатила по лесной дороге. Когда машина встала под хорошим уклоном, я выключила двигатель, потянула ручник и застопорила руль доской, надеясь, что она удержит «панар». Потом открыла дверь, сняла машину с ручника, и она медленно покатилась вниз по склону. Не дожидаясь, пока фургон сильно разгонится, я выпрыгнула из салона. Я вывихнула лодыжку, неудачно приземлившись среди рытвин, но даже не заметила боли. Я бежала, бежала как сумасшедшая за «панаром» всё время, пока он неутомимо катил прямо, со своей болтающейся передней дверцей, — казалось, это детство уезжает от меня, уезжает навсегда.

Я правильно рассчитала траекторию.

Когда машина докатила до берега, она разогналась достаточно для прыжка. С того места, где я находилась, было видно, как её нос взлетел, затем резко нырнул вниз, и два задних иллюминатора бросили на меня прощальный взгляд, грустный и полный укора.

С весёлыми брызгами наш «панар» ушёл под воду, увлекая за собой на дно озера все наши воспоминания и пистолет Пьетро, который так и остался лежать в бардачке.

Нин и Титания стояли плечом к плечу перед застеклённой дверью террасы и щурили усталые глаза. За последний час небо побледнело, и звёзды сначала стали размытыми, а потом и вовсе исчезли.

— Смотри, — прошептала Титания. — На том берегу есть место, где ели немного расходятся, видишь? Летом солнце поднимается именно там. Можно подумать, деревья расступаются перед ним и с почтением стоят по обе стороны дороги.

Солнце пока ещё не вышло из-за горизонта, но робкий свет между верхушками деревьев говорил, что оно вот-вот появится. Титания отодвинула стекло и взяла Нин за руку, приглашая выйти.

— Это удивительный момент, пошли.

На террасе дул лёгкий ветерок. Жабы и лягушки умолкли, пела какая-то птица, вода в озере была зеркально гладкой, оттуда не доносилось ни всплеска. Всё казалось прозрачным и хрупким.

Титания чувствовала, как где-то глубоко внутри одновременно растут радость и страх. Через несколько часов, если всё будет хорошо, персонажи её истории снова соберутся на том же месте, где попрощались друг с другом вот уже почти тридцать лет назад. Она и ждала этого момента, и опасалась его.

— Подумать только, «панар» — где-то тут, под водой… Ты помнишь, где именно он утонул? — спросила Нин, и голос её от усталости прозвучал немного сипло.

Титания подняла руку, чтобы указать место недалеко от берега, но в это мгновение на горизонте вдруг вспыхнул пожар. Казалось, кто-то чиркнул спичкой: ели загорелись, озеро осветило ярким огнём, и в небе появился пылающий шар солнца.

Ослеплённые, Нин и Титания зажмурились.

Тишину нарушил шелест крыльев, вздох ветра рябью скользнул по поверхности воды, мать и дочь почувствовали на утомлённых лицах уже тёплое дыхание новорождённого летнего дня.

Обе долго молчали, а потом Титания спросила:

— Ты есть хочешь?

— Хочу. Съела бы сейчас целого слона.

— Круассаны из супермаркета подойдут?

Нин открыла глаза и посмотрела на мать. Фея саспенса зевнула, потянулась и наконец с удовлетворением улыбнулась.

— В багажнике лежит пакет. Я заехала в магазин перед тем, как поехать за тобой. Ты же знаешь, какой это для меня кошмар — пропустить завтрак!

Нин в несколько шагов перемахнула через террасу, кубарем слетела с лестницы, пробежала по влажной траве и остановилась перед «опелем». Она положила руку на помятый кузов, открыла багажник и вдруг подумала, что это старое корыто, немодное и уродливое, было частью её жизни. Из него она смотрела на пробегающие мимо пейзажи, в нем мечтала, спала, пела, злилась, плакала и хохотала. Это был её собственный «панар».

— Я беру свои слова обратно! — сказала она матери, занося в дом сумку с завтраком. — Всё, что я вчера наговорила. Не надо покупать новую машину.

— Правда? — удивилась Титания. — Мне казалось, тебе стыдно в ней ездить?

— Пф! — фыркнула Нин. — Это в коллеже мне было стыдно. Боялась, что́ обо мне подумают другие. А теперь мне плевать. Какая разница, что там они думают.

Они вернулись в домик, оставив дверь на террасу открытой.

— Ты права, зайчонок. Плевать, что думают другие. Важно только одно.

Титания разбирала продукты и выкладывала на стол всё, что купила в маленьком супермаркете на улице Дидо: пакет кукурузных хлопьев и бутылку молока, упаковку круассанов, баночку варенья (конечно, абрикосового), мёд, шоколадный порошок и растворимый кофе с цикорием.

— Важно только одно: чтобы желудок не был пустым!

Нин согласилась и сказала, кивнув на банку варенья:

— Правда, я бы предпочла абрикосы от Муни.

— Я тоже! — рассмеялась Титания. — Мы попросим, чтобы она нам сварила варенье, когда приедем на юг, договорились?

Пока Титания грела молоко и споласкивала чашки, Нин стояла, прислонившись к косяку балконной двери. Ей нечасто доводилось чувствовать себя вот так: одновременно настолько хорошо и настолько плохо. Интересно, как она сейчас выглядит. Наверняка похожа на живого мертвеца, страшная, с кругами под глазами. Что о ней подумают Окто, Орион и Роз-Эме? Если бы можно было хотя бы принять душ!

Ей вдруг показалось, что снаружи донёсся шум двигателя, она вздрогнула и прислушалась, но это было всего лишь гудение первых утренних насекомых в камышах. Нин вздохнула и обвела восхищённым взглядом озеро в отблесках зари.

— Ты была права, — сказала она. — Я действительно думала, что день никогда не настанет.

— Но он настал, видишь?! — весело заметила Титания, стоя у плиты.

— Да, — проговорила Нин тихонько себе под нос. — И заря действительно грандиозна.

Совсем скоро у неё день рождения. Шестнадцать лет. Следует ли считать сегодняшнюю ночь чем-то вроде подарка?

— Помнишь, какой сюрприз ты мне устроила в прошлом году? — спросила она, оглянувшись на Титанию. — Это было круто!

Вечером, когда Нин исполнилось пятнадцать, Титания, ничего не сказав, отвезла её в парк Ла-Виллет. От выхода из метро к парку двигалась огромная толпа, и, когда Нин поняла, что она тоже часть этой толпы, сердце её забилось вдвое чаще. Она не могла поверить собственным глазам: мать, которая всегда думает только о себе и ни о чём не заботится заранее, ухитрилась добыть два билета на концерт Sign of the Brothers, лучшей электронной группы нашего времени! Весь вечер она шокировала друзей, публикуя селфи, сделанные прямо перед сценой. Изель и Артур чуть с ума не сошли: у неё за спиной был отчётливо виден лидер группы в своём легендарном костюме. Класс!

— Почему ты вдруг вспомнила? — спросила Титания.

— Потому что в этом году твой подарок ещё безумнее: целая семья! Ты превзошла саму себя!

Титания Карельман сняла кастрюлю с огня и разлила молоко по чашкам.

— Признаться, я не подгадывала под твой день рождения, — вздохнула она. — Но очень рада, что ты воспринимаешь это как подарок…

Она отвернула крышку с банки варенья, и они с Нин уселись завтракать.

— Я уже лет двадцать не просиживала всю ночь до утра! — воскликнула Титания, набрасываясь на первый круассан.

— А у меня это вообще в первый раз, — улыбнулась Нин.

Она проглотила круассан и снова заговорила:

— Ведь твои братья были моего возраста, когда Роз-Эме вас оставила.

— Да, им было шестнадцать с половиной.

Нин задумчиво сжевала второй круассан. Иногда с подружками они болтали о том, что бы стали делать, если бы родители вдруг исчезли. Они представляли, как сидят совсем одни в пустых квартирах и никто не говорит, что надо и чего не надо делать, никто не мешает жить, как хочется. Но это, понятное дело, были всего лишь фантазии.

— И что же вы стали делать после этого?

— После того как утопили «панар»?

— Да.

Титания подула на кофе. Разорвала посередине следующий круассан, наполнила его абрикосовым вареньем и откусила большой кусок. Перед тем как продолжать, необходимо было подзаправиться.

Утром 15 июля я обнаружила Ориона, одетого в велосипедную майку, около дома. Он возился с «Эльеттом»: перевернул его вверх ногами, подложив под руль и седло подстилку. Мне была хорошо знакома эта его привычка — миллиметр за миллиметром осматривать резину велосипеда. Рядом стоял открытый чемоданчик с инструментами: устройством для съёма шин, шестигранными ключами, шестерёнками и ниппелями.

— Поедешь кататься? — спросила я, потягиваясь на солнышке.

Брат ответил не сразу. Он стоял, склонившись над велосипедом с сосредоточенным видом хирурга, спасающего чью-то жизнь, а потом кивнул на старый багажник, который валялся рядом в траве, и я поняла, что он готовит велосипед не к заурядной прогулке по округе.

Я опустилась на ступеньки, вдруг почувствовав себя столетней старухой, и молча наблюдала за процессом подготовки.

Когда багажник был надёжно прикреплён, Орион поднял «Эльетт», чтобы перевернуть и поставить колёсами на землю.

— Не подержишь, Консо?

На дрожащих ногах я подошла ближе. Я ощущала стопами травинки, ещё мокрые от росы. Но в горле у меня пересохло, как в настоящей пустыне.

Пока я держала велосипед, брат сходил в дом. Мне было ясно, что вернётся он со своим чемоданом, поэтому я закрыла глаза, будто надеясь, что смогу оттянуть этот момент. Лес и озеро вокруг меня плескались, шелестели и гудели как ни в чём не бывало, и я могла сколько угодно сжимать веки и стискивать в ладонях руль — мне было не по силам что-нибудь изменить: мир продолжал вращаться, и время шло.

— Всё, можешь отпускать, — услышала я мягкий голос Ориона.

Я открыла глаза. Он зажал заднее колесо между коленей и ремнями прикреплял чемодан к багажнику.

— Я взял атлас, — сообщил он.

— Правильно сделал.

— И ещё последний пакет лодочек с клубникой, — извиняющимся тоном добавил он. — В первые километры всегда ужасно хочется есть.

— Знаю, — улыбнулась я. — Я куплю ещё.

Я вдруг поняла, что теперь могу купить сотни, тысячи упаковок лодочек с клубникой — и чего угодно ещё, включая те вещи, которые Роз-Эме отказывалась покупать, потому что они были слишком дорогие, слишком сладкие, слишком такие и слишком сякие, — потому что отныне никто больше не станет принимать решения за меня. От этого у меня слегка закружилась голова.

— Ты знаешь, куда ехать?

— Да, — ответил Орион, закрепляя последнюю стяжку.

Я не стала спрашивать, собирается ли он вернуться в Сен-Совер, к Вадиму. Отступив на три шага, я охватила взглядом всю картину целиком и поняла, что брат готов к отъезду.

— Пойду разбужу Окто.

— Не надо, пусть спит. Мы уже попрощались вчера вечером. Так будет лучше.

Пока я тщетно пыталась сглотнуть слюну, мой братишка оседлал «Эльетт».

— Ты заметила? — спросил он.

Он нажал на педали и стал кружить по траве вокруг меня.

— Нет. Что я должна заметить?

— Ну посмотри внимательнее! — с сияющей улыбкой воскликнул он. — Положение седла безупречно!

Поглощённый своей радостью, Орион не видел моих слёз — да так было и лучше. Он, хохоча, сделал последний круг и покатил в сторону дороги. Не оглядываясь, поднял руку.

— Пока, Консо! Ещё увидимся! Обещаю!

— Когда? — крикнула я вдогонку.

— Скоро!

Стоя босыми ногами в траве, я смотрела, как он забирается на крутую тропинку. Он встал с седла и крутил педали танцуя, внимательно глядя на дорогу: он больше был сосредоточен сейчас на рытвинах и камешках под колёсами, чем на той боли, которую мы оба испытывали. Мне оставалось только позавидовать.

— Он в отличной форме, скажи? — произнёс Окто у меня за спиной.

Я подскочила от неожиданности. Мой второй брат стоял на террасе, одетый в джинсы и футболку с Depeche Mode с разорванным рукавом. Рядом стоял его чемодан.

— Тоже уезжаешь? Прямо сейчас?

— Да.

Мир заходил ходуном. Я взглянула на деревья, пытаясь найти опору, что-нибудь прочное и надёжное, за что можно уцепиться.

Конечно, с тех пор, как я отвезла Роз-Эме на вокзал, я и сама знала, что буду делать — сяду на поезд до Парижа и наконец поеду к своей подруге Фло, — но до этого я надеялась провести ещё несколько дней здесь, с братьями. Надеялась на каникулы, передышку между тем, что было, и тем, что будет. Между жизнью с ними и жизнью без них. Но близнецы решили иначе. Как и Роз-Эме, они отрывали пластырь сразу и резко.

Сжимая ручку чемодана, Окто спустился ко мне по лестнице.

Я с самым беспечным видом сказала:

— Если случайно увидишь Барнабе, передавай ему привет, хорошо?

Брат обещал не забыть.

— А ты не забудь положить ключи в ящик, — сказал он, кивая на тайник под доской террасы.

Мы оба притворялись, что в этом мгновении нет ничего особенного, будто мы очень скоро увидимся снова. Например, сегодня вечером.

Окто нагнулся поцеловать меня в щёку.

— На твоём месте один я бы долго здесь не задерживался.

— А я бы на твоём месте убежала без оглядки немедленно.

— Ну, мы ведь всё равно очень скоро увидимся.

— Конечно.

Вот так за какую-нибудь четверть часа я простилась с обоими братьями: один укатил на велосипеде, другой ушёл пешком, ухватившись за ручку чемодана, как за спасательный круг посреди океана.

Я уехала только на следующее утро, предварительно тщательно отмыв кухню и избавившись от всего мусора, чтобы не завелись муравьи и чтобы всё было в полном порядке, когда кто-нибудь из нас вернётся.

Я закрыла дверь, положила ключ, как было условлено, в ящик под полом и двинулась в сторону дороги.

Небо затянуло тучами, и запахло грозой: воздух был такой же тяжёлый, как чемодан в моей руке. Я прошла несколько километров по липкому асфальту, не встретив ни одной живой души, пока на перекрёстке не появился трактор. Крестьянин высунул из окна старое высохшее лицо.

— Поедешь или планируешь умереть от жажды прежде, чем доберёшься до деревни? — спросил он.

Когда я залезла на сиденье рядом с ним, у меня перед глазами мелькали бабочки, я была красной как рак и со лба градом лился пот. Он протянул мне кожаную флягу. Вода оказалась тёплой и странноватой на вкус, но мне так хотелось пить, что я бы выпила сейчас какую угодно дрянь.

— Куда же ты идёшь вот так, одна, и с этой махиной?

Он смотрел на дорогу, но искоса поглядывал на меня. Девушку моего возраста естественнее было встретить с рюкзаком. Я же двумя руками вцепилась в ручку жуткого винилового чемодана, будто сошедшего со страниц каталога 1975 года, и выглядело это очень несовременно.

— Надеюсь, из дома не убежала?

Я успокоила его, сообщив, что я совершеннолетняя, у меня есть все прививки и я еду к матери в Моншатель.

— С отцом поссорились, — придумала я, чтобы он от меня отвязался.

Тракторист со вздохом пожалел современных детей, чьи родители то и дело разводятся.

— В наше время если уж ты женился, то на всю жизнь. А не нравится — что поделаешь. Терпи, пока второй не откинется, чтобы можно было немного пожить в своё удовольствие вдовцом!

Я слушала его философствования до самой деревни. Он высадил меня на площади, указав, где находится остановка.

Я дождалась автобуса и доехала до маленькой станции, куда совсем недавно отвезла Роз-Эме. Потом на поезде доехала до столицы.

Было одиннадцать вечера, когда я вышла на мрачную платформу вокзала Аустерлиц. Я никогда раньше не бывала в Париже, тут пахло соляркой и стоячей водой, и никто меня не ждал.

В первой же телефонной будке, которая попалась на глаза, я набрала номер Фло, моля небеса, чтобы та оказалась дома.

Я слушала, как в пустоту летит гудок за гудком, и сердце бешено колотилось в груди. Когда она наконец подошла к телефону, я расплакалась.

В первой версии истории (единственной, которая была до этого момента известна Нин) Титания явилась в Париж вскоре после похорон родителей и точно так же нашла пристанище у Фло, на улице Гэтэ. Нин запомнила это название, потому что каждый раз, когда мать рассказывала, она добавляла: «Идеальный адрес, чтобы дать приют тому, кому грустно»[58]. Ясное дело, писательский вымысел.

— А вот и нет, зайчонок! Фло действительно жила на Рю-де-ля-Гэтэ! Такие детали нарочно не придумываются.

— Допустим, — с сомнением вздохнула Нин. — И ты действительно благодаря ей познакомилась с папой?

Титания закрыла банку с вареньем и бутылку молока и начала убирать со стола.

— Нет, не совсем. Когда я познакомилась с твоим отцом, мы с Фло уже много лет не общались.

Нин разочарованно покачала головой. В общем-то уже неважно: одной ложью больше, одной меньше…

— Тогда как же ты с ним познакомилась?

— Ты наелась?

— Да, всё в порядке. Как ты познакомилась с папой?

Стол был засыпан крошками, и Титания поднялась, чтобы сходить за тряпкой, лежавшей в раковине. Конечно, она обещала Нин говорить правду. Но насколько полную? Например, должна ли она рассказать дочери, что в то время спала со всеми подряд? И что отец Нин был лучшим другом её любовника, одного из многих? Пожалуй, всё-таки нет.

— Нас познакомил один друг, которого ты не знаешь, зайчонок. По правде говоря, это не имеет никакого значения.

— Но если ты меня обманывала по поводу папы вообще, то, наверное, и про то, из-за чего вы расстались, тоже наврала?

Рука Титании с тряпкой зависла над столом. Она задумалась. Посмотрела на дочь и наконец кивнула.

— Ну вот видишь! — воскликнула Нин, не в силах сдержать охватившую её дрожь.

В детстве она была уверена, что, если бы не она, родители продолжали бы любить друг друга. Считала себя причиной всех бед и раздоров.

— То есть я была права? Да? Это из-за меня вы разошлись?

— Нет. Твоё рождение не имело никакого отношения к нашему решению, я уже говорила, и это правда. Клянусь тебе, Нин.

— Тогда из-за чего?

— Из-за денег.

Подбородок Нин перестал дрожать. Она почувствовала, что мать говорит искренне. И всё-таки что за ерунда? Каким образом деньги (много денег) могли стать помехой любви?

— Я объясню, — сказала Титания, забыв про губку, и та, облепленная крошками, так и осталась лежать посреди стола. — Но ещё так много… Всё связано, понимаешь? Поэтому, если я буду перескакивать через эпизоды, ты ничего не…

— Ладно, ладно! — Нин подняла руку, чтобы положить конец материнским оправданиям. — Рассказывай как хочешь. Больше не буду задавать вопросов.

Титания снова села на стул.

За окнами было уже совсем светло, и ей оставалось меньше двух часов, чтобы коротко изложить Нин одиннадцать следующих лет. Хотя ей это и не нравится, придётся ускориться и обобщать, у неё нет выбора. В любом случае, после 15 июля 1986 года жизнь братьев протекала вдали от неё. То немногое, что ей известно, она собирала по крупицам из их рассказов во время встреч (два-три раза в году) в лесном домике. В этих коротких отступлениях от обычной жизни они забывали про внешний мир — совсем как раньше, на «каникулах робинзонов». Они много болтали, вспоминали детство и, если погода позволяла, купались. Или же плавали на лодке к острову. Расставаясь, всегда обещали скоро встретиться. По крайней мере, до встречи в ноябре, восемнадцать лет, семь месяцев и двадцать дней назад.

— Но не будем забегать вперёд, — одёрнула себя Титания.

Она вернулась к тому времени, на котором остановилась:

— Как я и предположила, Окто сумел добраться обратно в Моншатель. Вечером 15 июля водитель грузовика высадил его на кольцевой дороге, и остальной путь он проделал пешком — до самого магазина Барнабе.

Когда он приехал, металлическая решётка была уже опущена, но внутри горел свет. Окто представил своего друга в подсобке с проигрывателем Akai, компьютером Yamaha CX5M — и у него на глаза навернулись слёзы.

Он стал как сумасшедший колотить в ставни до тех пор, пока в дверном проёме не появилась всклокоченная голова Барнабе. Вместо того чтобы наброситься на него за весь этот грохот, продавец пластинок только улыбнулся, приобнял Окто за плечи и сказал:

— Ты как раз вовремя, я собирался поесть. Пошли.

Брат ночевал в подсобке «Диско Фазза» до конца лета.

Днём он сворачивал матрас, убирал в угол и приступал к работе: обслуживал клиентов и расставлял на полках новинки, — а вечером снова раскладывал матрас среди коробок и гитар, требующих ремонта. Подсобка была тесной и пыльной и раздражала его бронхи, но он наконец-то, впервые в жизни чувствовал, что обрёл дом, и мог выплакивать здесь свою печаль, не опасаясь, что кто-нибудь придёт жаловаться на шум.

В то лето Барнабе задал ему всего один вопрос. Это было вечером, когда они уже закрыли магазин.

— А Консолата вернётся?

Окто догадывался, что я поехала в Париж, хотя и не был в этом уверен. Поэтому он покачал головой, и Барнабе разочарованно кивнул, а через несколько секунд сказал со вздохом:

— Твоя сестра была слишком красивой для нашей дыры, правда?

Потом откупорил банку пива и воскликнул:

— Смотри! Сегодня прислали последнего Питера Гэбриела. Послушаем?

Брат развернул матрас, Барнабе поставил диск на вертушку, зазвучали первые такты «Красного дождя», они легли и унеслись далеко к звёздам.

Спустя некоторое время Барнабе связал Окто с приятелем, у которого был другой приятель, и тот помог оформить фальшивые документы. Роз-Эме не ошиблась: всё можно было купить. С этого дня Окто носил новое имя — Октябрь Д’Алтре. Конечно же, в честь Роджера Долтри, вокалиста группы The Who.

— Ну конечно! Я её помню! Она стоит на полке у тебя над столом!

— Да. Я с ней не расстаюсь.

— В детстве я думала, что это какой-то наш родственник…

— Конечно нет. Ты не замечала, что я убрала из его фамилии одну букву «Н»? Просто мне приятно было послать ему такой мысленный привет.

— А… Октябрь Д’Алтре? — спросила Нин неуверенным голосом. — Имя точно такое же, как у лидера группы Sign of the Brother?

— Да, точно такое же, — подтвердила Титания. — И человек тот же.

Нин ошарашенно вытаращила глаза.

— Что? То есть… Получается, в тот вечер, когда ты отвела меня к ним на концерт в честь моего дня рождения, ты…

— Я тебе уже говорила, зайчонок, всё связано.

— Ты хочешь сказать, что твой брат Окто — основатель Sign of the…?

— Да, — улыбнулась Титания. — И если напряжёшь память, может, вспомнишь, как зовут гитариста?

Нин оттолкнулась от стола и изумлённо привалилась к спинке стула. Плакат этой группы висел у неё в комнате уже несколько месяцев, и она, как все фанаты электронной музыки, разумеется, наизусть знала имена этих музыкантов, но ей не приходило в голову связать одно с другим.

— Барнабе! — выдохнула она. — Слушай, офигеть!

Она инстинктивно бросилась за телефоном (который к этому моменту зарядился уже на сто процентов) и с досадой эхнула, вспомнив, что сеть не ловит.

— Окто совсем скоро приедет, — утешила Титания. — Сфотографируешься с ним, будет ещё круче.

— Какой в этом смысл! Ведь никто не знает его лица.

— Может, он привезёт с собой маску?

— Пф-ф, ну нет, бред какой-то.

Титания согласилась, что её брату нет никакого резона приезжать сюда в концертном костюме. Это было бы абсурдом, ведь он появляется на сцене в маске именно для того, чтобы в обычной жизни можно было беспечно разгуливать с открытым лицом.

— Но если тебе хочется впечатлить друзей, можешь рассказать им, как родился look группы. Потому что я была рядом, когда Окто осенило идеей, представь себе.

Голос Титании прозвучал чуточку хвастливо, но Нин этого не заметила. Девушка стучала по экрану телефона — напрасные усилия. Ни одной палочки. Ей мучительно захотелось отсюда поскорее убраться, но она всё-таки села обратно в кресло.

— Ладно, — сказала она. — Давай рассказывай дальше.

Титания снова взяла тряпку и протёрла стол. Когда приедет Роз-Эме, надо, чтобы в доме царили чистота и порядок.

После этой бессонной ночи ей бы хотелось, чтобы и в голове у неё царили чистота и порядок. И в голове у Нин — тоже.

На протяжении одиннадцати лет, которые последовали за роковым днём 15 июля, Орион жил только ради велосипеда. Учёба? Её он забросил без малейших сожалений. Друзья? Они ему были не нужны. Любовь? Любви Вадима и привязанности старой Лулу ему вполне хватало. Марш мира? Неинтересно. Пусть где-то распадался коммунистический блок, рыли тоннель под Ла-Маншем, студент стоял перед колонной танков на площади Тяньаньмэнь, — всё это не имело для него ни малейшего значения. Крепко сжимая руль, мой странный братец крутил и крутил педали.

Если он когда и вынимал деньги из чемодана, то исключительно для того, чтобы купить себе самое лучшее снаряжение. Туфли «Сиди», педали «Тайм», колёса «Кампаньоло Шамаль». И, конечно же, тот самый велосипед «Джиос Торино», на котором он выигрывал большинство гонок. А кроме этого, ему ничего не было нужно.

Он вставал на заре, говорил очень мало, изучал карты, внимательно осматривал в зеркало свой стройный силуэт, наматывал километры, разгонял до предела сердце, преодолевал горные перешейки, ел за четверых, но все калории немедленно сжигал.

Постепенно Орион вбил себе в голову, что пора побить какой-нибудь большой рекорд. Как Фаусто Коппи, Жак Анкетиль и, главное, Эдди Меркс в 1972 году в Мехико, он решил установить новый рекорд часовой езды.

В тот день, когда он решился раскрыть свою мечту Вадиму, доктор напустил на себя задумчивый вид.

— Хм-м, задача не из лёгких, — сказал он, поглаживая усы. — Ты действительно этого хочешь?

— Да.

— Тогда необходимо найти велодром для тренировок. Есть идеи?

С горящими глазами брат сунул под нос Вадиму номер «Зеркала велосипедиста», в котором загнул уголок нужной страницы. Там почти весь разворот занимала фотография финала «Тур де Франс» 1971 года на легендарном велодроме Венсенского леса, с Эдди Мерксом во главе.

И вот однажды весенним утром (наверное, это был 1989 год) Вадим прикрепил на дверь своего кабинета табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам» и вместе с Орионом открыл просторный багажник новенького «Рено Эспас». Они вдвоём укутали «Джиос» в одеяла и с благоговейной осторожностью установили между блоков пенопласта.

— Поехали? — спросил Вадим.

Орион молча кивнул и опустился на пассажирское сиденье, а доктор сел за руль и уже собрался отъезжать, когда они увидели Лулу, мчавшуюся к ним, размахивая бутербродами, завёрнутыми в фольгу.

Хрустнув гравием аллеи, автомобиль тронулся. Они проехали под усыпанными почками липами, миновали ворота и взяли курс на север.

За всю дорогу ни Вадим, ни мой брат не произнесли ни слова; только иногда еле заметная улыбка касалась их губ. Обоих объединяла та особая радость, которая сопутствует всем, кто выезжает из дома ни свет ни заря. За окнами тянулись сельские пейзажи, грязные поля, деревушки, примостившиеся на склонах холмов. Они проехали вдоль канала, пересекли несколько мостов, посмотрели издали на замки, промчались через леса и наконец увидели первые парижские пригороды, плотно прижавшиеся друг к другу, как курицы на насесте. Дальше были светофоры, пробки, дорожные развязки, лавирование между машин на съезде с кольцевой дороги — и наконец они добрались до велодрома.

Моросил мелкий дождик, поэтому они съели бутерброды Лулу, укрывшись под трибунами и не сводя глаз с кольца трека. Когда-то на этом разбитом бетоне их кумиры одерживали свои знаменитые победы под приветственные крики тридцати тысяч болельщиков, но сегодня и велодром, и трибуны были практически пусты, если не считать нескольких чудаков. Но Орион не обращал на это никакого внимания: ни дождь, ни разбитые велодорожки, ни печальное забвение не могли поколебать его решимости. Ведь он приехал прикоснуться к своей мечте.

Они вернулись к машине, чтобы вынуть из багажника «Джиос». Орион надел форму (ради торжественного случая Вадим подарил ему точно такую же майку, в какую был одет Меркс в Мехико: оранжево-чёрную. Она сидела на нём как влитая).

— Напомни-ка мне рекорд Эдди? — попросил Вадим, пока они шли к треку.

— 49 километров и 431 метр, — без запинки ответил мой брат. — До сих пор никем не побит.

Конечно, Орион не рассчитывал установить новый рекорд с первой же попытки. Но мечтал хотя бы приблизиться к нему и заодно оценить усилия, которые предстоит приложить.

Он встал перед стартовой чертой, а Вадим — у него за спиной, придерживая велосипед за седло. Несколько секунд они стояли так молча, наконец Вадим скомандовал: «Go!»[59], и Орион рванул вперёд. Час безумного вращения педалей, верчения по кольцу трека подобно белке в колесе, час тонкого расчёта сил и беспокойства о том, как бы не свело ногу, не скрутило внезапным голодом желудок и не срубила усталость, час сосредоточенности лишь на том, чтобы придерживаться линии трека и ехать всё быстрее и быстрее.

Вадим сидел на трибуне и считал круги. У него бешено колотилось сердце, и он думал о своём малыше Жаке. А ещё — о бывшей жене и собаке Пилюле. О Роз-Эме и об Окто — как тот задыхался у дороги, переживая свой первый приступ астмы. И обо мне он тоже думал. Глаза его наполнились слезами, но он не забывал нажимать кнопку счётчика кругов каждый раз, когда Орион пересекал стартовую черту, навалившись на руль и круг за кругом прилагая всё больше усилий.

Когда прошёл ровно час, Вадим остановил счётчик и с кромки трека дал сигнал остановиться.

— Ну? — выкрикнул Орион, когда смог наконец перевести дух.

— 42 километра! И ещё примерно… 250 метров! — объявил Вадим, оценив на глаз расстояние последнего, неполного круга.

Орион наморщил брови так сильно, что шрам исчез в складках на лбу. Подбородок его дрожал, ноги подкосились, он бросил велосипед и сел на землю.

— Ну, сынок! Для первого раза просто потрясающе! — попытался приободрить его Вадим.

Но для моего брата ничего потрясающего в этом результате не было. Он был далёк, слишком далёк от цели и колотил землю кулаком, пока не ободрал кожу.

Через минуту он успокоился. Его особенный мозг уже приступил к поискам выхода из того, что казалось ему ужасным провалом. Он уже разрабатывал планы, схемы и приёмы. Наконец Орион поднялся на ноги и сказал:

— Едем домой. У меня много дел.

Вадим докатил «Джиос» до машины, и они двинулись в обратном направлении: огни, пробки, дождь, развязки, а дальше — леса, мосты, замки, сельские пейзажи, грязные поля, деревни на склонах холмов — и всё это без единого слова, до самого Сен-Совера.

После этого эпизода брат заперся со своим велосипедом и инструментами в башне и принялся работать над опытным образцом, сошедшим со страниц воображаемого каталога, который он начал рисовать ещё в детстве в своей зелёной тетради.

Я приехала в наш лесной дом около часа дня.

Помню ворон и осеннее небо, неподвижное и серое, отчего озеро казалось наполненным жидкой ртутью.

Я приехала первой. Ключ лежал в ящичке под половицей. Я открыла дверь домика, растопила печь и, поскольку согреться сразу не удалось, поставила кипятить воду. Потом, сжимая чашку горячего чая, вышла на террасу покурить в ожидании братьев.

В тот год мне исполнилось 32 года. С тех пор, как я переехала в Париж, в моей жизни мало что изменилось. Мне так до сих пор и не удалось ничего написать, и если я когда-нибудь что-то и публиковала, то это были исключительно короткие объявления по «Системе Ориона». Печальные итоги, на мой взгляд.

Правда, коллекционировать любовные разочарования я перестала. С тех пор, как за два года до этого я встретила Яна, моя личная жизнь наконец устаканилась. Мы жили вместе (в моей квартире), нам нравились одни и те же вещи, и наши надежды на будущее тоже были схожи (он мечтал стать художником). Нас окружали друзья, и с финансами никаких проблем не возникало (я положила деньги из чемодана на несколько разных счетов в банке), мы часто ездили отдыхать, но несмотря ни на что я не чувствовала себя счастливой.

За год до этого меня вдруг осенило. Раз не получается писать, нужно сделать кое-что другое: родить! Ну конечно! Нужен ребёнок, чтобы в моей жизни появился смысл и дни не протекали так бесцельно! Но, увы, забеременеть тоже не удавалось. Ян уверял, что для этого требуется время и никакой спешки нет, а я чувствовала, что огромная преграда мешает мне осуществить и эту затею. У преграды было имя: Пьетро Пазини.

Я много думала и делала записи в блокноте, прежде чем прийти к кое-каким выводам. Вот почему я назначила встречу в лесном домике: нужно было задать братьям один вопрос.

Я поставила кружку на ступеньку крыльца и достала из кармана блокнот, чтобы ничего не забыть. Некоторые слова я подчеркнула, а некоторые написала красной ручкой: «заброшенность», «несправедливость», «идол», «отец», «успех» и «примирение».

Я сидела одна у озера и непрерывно курила, понимая, что пора бы остановиться. Я вспомнила Роз-Эме, которая, сидя на этом самом месте много лет назад, тушила в пепельнице окурок за окурком, и добавила к своему списку в блокноте ещё два слова: «преданность» и «предательство».

Было около трёх, когда на лесной дороге показался Орион. К моему удивлению, он был не на велосипеде, а под ним. Опасаясь испортить колёса выполненного на заказ «Джиоса», он нёс драгоценный драндулет над головой как трофей и мелкими шагами спускался к озеру.

— Это украшение? — пошутила я, когда наконец с огромной осторожностью он опустил своё сокровище на траву.

Орион улыбнулся.

— Спорим, ты никогда не видела ничего подобного, Консо! «Джиос», разработанный специально для соревнований на треке! Титановая рама, вилка из углеволокна, цельный диск у заднего колеса. Всё выверено лично под меня, с точностью до микрона. Год работы. Стоит целое состояние. Во всём мире такой велосипед — единственный!

— Обалдеть! — проговорила я в искреннем изумлении.

— «Формула-1» велосипедного спорта, — гордо подытожил Орион. — По большой дороге я сюда ещё ехал, но по этой дурацкой тропинке, конечно, нет!

Он занёс сокровище в дом и только после этого подошёл поцеловать меня в щёку. Прошло полгода с нашей прошлой встречи на озере, и мы были очень рады друг друга видеть.

— Чай будешь? — спросила я.

Пока вода закипала, я задала ему серию традиционных вопросов, на которые Орион, как обычно, терпеливо ответил.

— Как Вадим и Лулу?

— Хорошо. Лулу устаёт. Вадим велел ей взять отпуск, и она уехала к сестре.

— А ты? Как у тебя дела?

— Хорошо.

— Правда?

— Иногда на тренировках побаливает спина, — признался Орион. — А, Вадим подобрал кота. Сиамского. Мы назвали его Чиполлини, как чемпиона Италии.

— Смешно. А как у тебя с любовью? — улыбнулась я.

— …

— По-прежнему никак? Никого? Совсем?

— …

— Ладно. А когда следующая гонка?

Я знала, что Ориона бессмысленно пытаться разговорить. Он отвечал всегда по минимуму, а глава его любовных историй оставалась безнадёжно пуста. По крайней мере, я находила это безнадёжным, а он смеялся: его включили в состав команды Франции в гонке преследования, а ещё он готовился к отборочному туру Олимпийских игр в Сиднее. В этом и заключалось его счастье.

Спустя некоторое время мы услышали, как к дому подъехал Окто за рулём одной из огромных машин, которые ему так нравилось водить: что-то вроде пикапа, который делал его похожим на техасского землевладельца, отправляющегося на охоту. Он открыл дверь, выпрыгнул на землю, загорелый и прекрасный, в своей белой рубашке и кожаной куртке.

— Ты откуда? — спросила я, пока он сжимал меня в объятьях.

— Из «Диско Фазза», — ответил Окто и подмигнул.

Прежде чем по традиции заехать к Барнабе, он побывал на солнечных Карибах, но не из-за этого так горели его глаза. Сияя от радости, он сообщил:

— Невероятная новость! Мы с Барнабе наконец-то создаём группу! Решено! Я прекращаю своё кривляние за диджейским пультом, бросаю чемоданы в Моншателе, и мы переоборудуем магазин в студию звукозаписи! Всё равно никто больше не покупает диски, так почему бы не заняться любимым делом? Будем записывать классную музыку!

Окто был полной противоположностью Ориона: когда он говорил, я слова не могла вставить. Он буквально подпрыгивал от волнения и по дороге в дом продолжал излагать свои планы во всех подробностях.

— Вода вскипела, налить тебе чаю?

Нет, нет, спасибо, чаю Окто не хотел. Ему нужно было придумать название для группы. А ещё — сценический образ для себя, Барнабе и басиста, которого они недавно нашли. А ещё он искал звуки, особую атмосферу и старые музыкальные приёмы из семидесятых.

— Скоро всё это опять будет в моде, я уверен, — объяснял он. — Как думаешь, мама сохранила мои старые кассеты?

— Те, которые ты записывал на «Радиоле»?

— Да. Думаешь, они уцелели?

— Может, наверху? На антресолях? — предположил Орион. — Во всяком случае, все мои велосипедные вещи мама держала там.

Окто достал из кармана ингалятор. Три раза нажал на поршень, вдохнул лекарство и только после этого поспешил на второй этаж. Мы двинулись следом.

Год за годом Роз-Эме складывала на чердаке все наши реликвии: старые туфли, мою полную коллекцию «Великолепной пятёрки», пробитый футбольный мяч и форму команды «Сент-Этьена», альбомы с наклейками футболистов, все каталоги, выпущенные издательством в период между 1970 и 1980 годами, тетради Ориона, сотни фотографий и бобин с киноплёнкой, которые снимал на камеру Жан-Ба (правда, теперь невозможно было добыть проектор, чтобы их посмотреть). Кроме того, на чердаке громоздились коробки с велосипедными запчастями Ориона и какие-то ещё. Отыскав среди них свои старые записи, Окто прошептал:

— Восторг! Мама, спасибо!

Он уселся на пол по-турецки и принялся изучать кассеты, расшифровывая собственный детский почерк на полустёршихся наклейках.

— Kiss, Элис Купер, Джорджо Мородер… О! «Галактика» Rockets![62] Мой любимый!

Пока я с трепетом разглядывала коллекцию фотографий Батенея, Орион открыл шкафчик в дальнем углу. Внутри обнаружился полный набор его старых велосипедных маек. Он доставал их и показывал нам одну за другой. Я вспомнила, как будто вчера, его воскресные тренировки, на которые Роз-Эме часто таскала нас всех, чтобы поддержать её «котёнка». Конечно, среди прочих там была и майка команды Моншателя (с рекламой консервов «Вивье-Лажель»), а ещё те, что Вадим коллекционировал в семидесятых, с названиями его любимых команд: «Бик», «Рено», «Бианши» и знаменитая майка «Мольтени» Эдди Меркса.

— Ого! Смотрите-ка! — вдруг радостно воскликнул Орион.

— Вот это да! — ахнул Окто. — Мама не выбросила! Она ведь её терпеть не могла! Помнишь?

Орион расхохотался, а Окто изобразил Роз-Эме:

— «О нет, котёнок, сними немедленно! Это настоящий кошмар!»

Это была кофта-шутка, которую Орион купил во время школьной поездки в Англию, когда ещё учился в коллеже. На ней был изображён человеческий скелет — рёбра и лёгкие, причём реалистично, как на рентгене. Иногда Орион не снимал её даже за ужином, чтобы позлить Роз-Эме.

— Погоди-ка, — вдруг ошарашенно проговорил Окто. — А ведь это идея…

Он снял белую рубашку и, выхватив у брата кофту-скелет, натянул на себя. В этом виде он спустился с антресолей, чтобы посмотреться в зеркало в ванной.

Вернулся он, сияя, как начищенный пятак.

— Помните, как я разорвал на груди рубашку и прыгнул в озеро? У меня ещё приступ прошёл сам по себе.

Я отчётливо вспомнила эту сцену, и мне сдавило горло.

— Ты имеешь в виду тот… последний день? Перед тем как уехала мама?

— Да.

— Когда ты сделал как Халк, — добавил Орион.

— Точно! А теперь смотрите.

Он расстегнул молнию на кофте-скелете, потом снова застегнул, расстегнул, застегнул и так далее, пока я не уловила его мысль. Если включить воображение, можно было представить, что он разрезает скальпелем грудную клетку, потому что она слишком тесная и не даёт ему дышать полной грудью.

— Представьте, какой эффект будет на сцене! — воскликнул Окто. — С ультрафиолетовой подсветкой в темноте и с дымом получится просто жуть!

Мы с Орионом смотрели на брата с недоверием, а он всё расстёгивал и застёгивал молнию.

Наконец я спросила, поморщившись:

— Ты серьёзно? Думаешь, в этой штуке можно играть в группе?

— Да! Если Орион не откажется мне её отдать…

Орион пожал плечами. Выступать в этом в Сиднее на Олимпийских играх он всё равно не сможет, так почему бы и нет?

— Возьмите, к примеру, Rockets! — продолжал Окто, всё больше вдохновляясь. — Или Мэрилина Мэнсона! Что отличает их от других, не считая музыки? Сценический образ! Их look!

Он расцеловал брата в обе щеки.

— Я всегда считал тебя гением, братишка! Барнабе наверняка не откажется нарядиться живым мертвецом!

Я улыбнулась, представив нашего друга — продавца пластинок — в таком костюме. И ради смеха добавила:

— Можно ещё и маски сделать! Было бы круто.

Окто кивнул и сказал, что подумает. После этого мы закрыли коробки, спустились вниз и уселись у огня.

— Ну? — спросил Окто.

Это я попросила их приехать, значит, и разговор предстояло вести мне.

— Я долго думала… — начала я.

— Ой! — Окто изобразил испуг и рассмеялся.

— И приняла решение.

— Ай! — веселился Окто, по-прежнему в прекрасном настроении.

Я предполагала, что ему станет не так смешно, когда я выложу всё, с чем приехала. И не ошиблась.

— Я хочу написать единственную историю, которая, на мой взгляд, достойна того, чтобы быть написанной. Я напишу нашу историю. Историю Роз-Эме, Пьетро и всех остальных.

Близнецы сидели в креслах напротив, и я увидела, как они синхронно подпрыгнули. Будто я их одновременно больно ущипнула.

— Смеёшься? — спросил Окто.

Сам он больше не смеялся.

— Мама будет против, — отозвался Орион.

— Подождите! Я же не сказала, что опубликую эту историю. Речь пока идёт только о моей потребности её записать. Это разные вещи.

Как я и предполагала, братья заняли оборонительную позицию, но у меня были заготовлены для них аргументы. Главное, чтобы они меня выслушали.

— Для этого мне нужно… Мне буквально необходимо поговорить с Пьетро.

— Что?! — не поверил Окто.

— Этого делать нельзя! — воскликнул Орион.

— Конечно можно. Нет такого закона, который запрещал бы мне разыскать собственного отца и поговорить с ним. Единственное, что мне мешает, — закон, который провозгласила на этом самом месте Роз-Эме.

— То есть ты не станешь этого делать? — дрожащим голосом уточнил Орион.

— Роз-Эме исчезла из нашей жизни одиннадцать лет назад, — продолжала я, цедя слова сквозь зубы. — И все эти годы она даже не пыталась с нами увидеться.

— Но ты ведь прекрасно знаешь почему! — закричал Окто, стукнув кулаком по подлокотнику кресла. — Она что, непонятно объяснила? Консо, её жизнь в опасности! И наша, соответственно, тоже!

Я попыталась усмирить безумный стук сердца, но от волнения меня всю колотило. Я понимала: мои доводы идут вразрез со всем, что Роз-Эме вбила нам в голову, и с моей стороны очень рискованно говорить братьям то, что думаю.

— Правда может иметь много сторон, — попыталась я объяснить. — Взгляните на себя! И на меня! Мы уже давно взрослые. И можем наконец подумать о себе самих, вам не кажется? Откуда нам знать, права ли Роз-Эме? Вам не кажется, что нам пора пересмотреть положение дел?

— Да что с тобой такое? — спросил Окто, поморщившись. — Можно подумать, ты…

Его голос прозвучал сдавленно и сипло. Точно таким же непонимающим тоном фразу за него закончил Орион:

— Можно подумать, ты разлюбила маму!

Слова хлестнули меня по лицу, было ужасно больно их слышать. Но следовало во что бы то ни стало оставаться сильной, и я поборола желание заплакать.

Я всегда любила Роз-Эме. Любила, по правде говоря, даже слишком сильно. Обожала. Все эти годы память о ней была впечатана глубоко во мне и превратила живую Роз-Эме в статую, идол, несокрушимое божество. Даже в тысячах километров от неё я задыхалась под тяжестью нашей клятвы. И братья мои, сами того не сознавая, задыхались точно так же.

— Я должна познакомиться с моим отцом, — повторила я. — Он хранит вторую половину истории. Без него я не смогу сдвинуться с места. Если я этого не сделаю, то остаток жизни проведу задержав дыхание и дожидаясь маловероятного возвращения Роз-Эме.

— И чего ты хочешь от нас? — буркнул Окто. — Разрешения?

Я поморщилась.

— Не думаю, что мне требуется разрешение. Но вот ваша поддержка — да. Она бы не помешала.

Окто решительно покачал головой, и я повернулась к Ориону: он елозил в кресле и явно чувствовал себя неважно.

— Может, мама скоро вернётся? — пробормотал он еле слышно.

Я делано рассмеялась.

— Слушайте, вы что… не видите? Она же нас совершенно забросила!

— Что за ерунда! — взвился Окто. — Ты забыла, что она для нас сделала? Забыла всё, что она нам рассказала? Консо, ты вообще в своём уме??

Мой брат, вне себя от гнева, вскочил с кресла и вышел на террасу. На нём по-прежнему была кофта-скелет Ориона. В сумрачном ноябрьском освещении выглядело действительно жутковато.

Я схватила сигареты и вышла за братом, Орион проводил меня взглядом.

— Консо, тебе надо бросить курить, — сказал он.

— Да! Я знаю! Спасибо! Совсем не обязательно каждый раз мне об этом сообщать!

Ну вот. Я разнервничалась, хотя обещала себе, что буду сохранять спокойствие.

Снаружи воздух был прохладный, пахло водой и сухой листвой. Я закурила. Окто стоял ко мне спиной, сунув руки в карманы джинсов.

Я ещё так много хотела сказать. Я чувствовала, что должна торопиться.

Франсуа Миттеран уже два года не был у власти, и больше никто не мог гарантировать снисхождения Франции к бывшим итальянским террористам.

— Что, если Пьетро экстрадируют в Италию? — набросилась я на Окто. — Что, если его приговорят к пожизненному заключению?

— Вот и хорошо! — воскликнул брат. — Пусть этот подонок сдохнет, мне на него плевать!

— Ты только послушай себя! — вспылила я. — Ведь ты говоришь точь-в-точь как Роз-Эме! Ты никогда в жизни не видел этого человека, ни разу не разговаривал с ним — и уже его ненавидишь! А ведь он так хотел с нами увидеться. Даже рисковал жизнью, чтобы нас найти!

— Что ты хочешь сказать? Что мама преувеличивала? Наговаривала на него? Манипулировала нами?

Я пожала плечами и отвернулась к озеру. В то время я была потерянной и слабой. Всего боялась. Пытаясь разобраться в своей истории, я прочитала много книг и статей о радикальном политическом движении, в котором принимал участие наш отец. Я задавалась вопросами о том, что справедливо, а что нет. Бывали дни, когда, исполненная отвращения, я осуждала все формы жестокости, а бывали и такие, когда мне казался близок мятежный дух Пьетро и его товарищей по борьбе. Порой я чувствовала себя полной неудачницей, и тогда меня охватывало желание всё разломать и уничтожить! В такие моменты я с гордостью вспоминала, что я — дочь революционера. И мне бывало очень хорошо, когда я переставала ненавидеть того, кому обязана половиной жизни. Похоже на примирение с самой собой.

— Может, он не такой уж и плохой человек? — прошептала я. — Возможно, пришло время нам… его реабилитировать?

Окто подошёл ко мне. Он дрожал в своей тонкой кофте со скелетом.

— Консо, — произнёс он. — Предупреждаю: если ты поедешь к нему, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

У меня подкосились ноги. Ну вот и всё. Случилось то, чего я так боялась.

Я повернулась к Ориону. Он стоял, прислонившись плечом к косяку балконной двери.

— А ты?

Орион взглядом попросил подсказки у брата. Губы его задрожали.

— Нельзя нарушать клятву, — сказал он. — Мы же поклялись, все вместе. Правда, Окто?

Окто молча кивнул.

— Но если эта клятва мешает нам жить?! — крикнула я.

— Мне она не мешает, — бросил Окто. — Ни мне, ни Ориону.

— Это ты так думаешь! Вам почти тридцать, а вы до сих пор никого не любили! Почему? Ты, Окто, сбегаешь каждый раз, когда кому-то из девушек вдруг вздумается провести в твоей постели больше чем одну ночь, а Орион прячется под крылышком у Вадима и Лулу, будто ему десять лет! Почему?

Я была в панике, поэтому уже не сдерживала себя и без обиняков швырнула им в лицо болезненное открытие, к которому сама приходила так долго.

— Потому что вы боитесь предать маму! Боитесь полюбить кого-нибудь, кроме неё! Вы ждёте, чтобы она вернулась и наконец позволила вам расти и жить своей жизнью! И не говорите, что это не так, я прекрасно знаю, я сама такая же!

— Ладно, — холодно произнёс Окто. — Хватит.

Даже не взглянув на меня, он вернулся в дом, взял рубашку и куртку, коробку со старыми кассетами и вышел. Спустился по ступенькам и пошёл к машине.

— Окто! Подожди меня! — крикнул Орион.

Окто подождал, пока тот сходил за велосипедом и поставил его рядом с автомобилем.

— Подбросишь до дороги, ладно?

Он осторожно погрузил чудо техники в багажник, закрыл дверцу и сел рядом с братом. Робко и грустно махнул мне на прощанье, но я не нашла в себе сил помахать в ответ. Я стояла одна на террасе, смотрела, как пикап разворачивается среди деревьев, и не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Когда задние огни машины исчезли в густых кустах тропинки, я поняла, что потеряла всё, что имела.

Вернувшись в Париж, я решила, что обойдусь и без поддержки братьев: подумаешь, не очень-то и нужно. Я провела расследование и отыскала номер телефона и адрес Пьетро. Но каждый раз, когда я пыталась ему позвонить, меня охватывала такая паника, что я вешала трубку, не дождавшись ответа. Когда же я собиралась отправиться к нему в гости, всегда возникала какая-нибудь помеха: то дикая головная боль, то температура, а однажды я чуть не попала под автобус. После этого, всё ещё дрожа от пережитого стресса, я решила отказаться от своего замысла.

Короче, я так и не повидалась со своим отцом.

Когда французское и итальянское правительство возобновили переговоры по бывшим террористам, Пьетро Пазини предпочёл тайно покинуть страну, прежде чем его придут арестовывать. Он исчез, и у меня не осталось ни малейшего шанса когда-нибудь с ним поговорить.

Я вернулась на исходную позицию.

Приближался 2000 год, и за несколько месяцев до перехода в XXI век, пока люди опасались апокалипсиса или всемирного компьютерного сбоя[63], я решила во что бы то ни стало покончить со своим прошлым.

Ничего не сказав Яну, я отправилась в банк.

К тому времени моё состояние изрядно поизносилось, но всё равно на счетах оставалось больше миллиона франков — вполне внушительная сумма. Я сняла все деньги мелкими купюрами, набила ими простенькую дорожную сумку, бросила её в багажник и поехала.

После ссоры мы с братьями договорились предупреждать, если кто-то из нас ехал в лесной дом, чтобы случайно не столкнуться. На этот раз я не стала давать объявление в газете и появилась в лесу без предупреждения, посреди ночи.

Ключ лежал в ящике под половицей, в нашем укрытии никого не было. Дом и озеро в ту ночь полностью принадлежали мне.

Наутро я обшарила кусты вокруг дома. Нашла четыре больших камня, самых тяжёлых, какие смогла отыскать, и положила их в сумку с деньгами. Потом сходила за лодкой, которая, как обычно, лежала под деревьями, погрузила в неё потяжелевшую сумку и поплыла.

Минуту-другую я гребла в лёгком тумане, висящем над поверхностью озера, и, когда мне показалось, что лодка отошла уже на достаточное расстояние от берега, я отпустила вёсла, подняла со дна лодки сумку и бросила за борт.

— Что? — подскочила Нин, выпучив глаза. — Ты хочешь сказать, что выбросила больше миллиона в озеро?

Титания молча кивнула. Она догадывалась, что Нин разозлится, услышав об этом.

— Но это же глупо! Полнейший абсурд!

Девушка ошеломлённо закрыла лицо руками. Титания не стала дожидаться от Нин новых комментариев и осуждающих возгласов. Время неумолимо шло вперёд, и следовало во что бы то ни стало закончить рассказ.

У меня на глазах сумка камнем опустилась на дно в самом глубоком месте озера.

Я взялась за вёсла и вернулась к берегу, ничуть не сожалея о том, что сделала. Наконец-то мне хоть что-то в своей жизни удалось довести до конца. Было чувство, будто я разрубила цепи, мешавшие двигаться вперёд. Чувство освобождения.

Я вернулась в Париж, и Ян вскоре заметил, что во мне что-то изменилось. Я была всё время на взводе, и у меня так часто менялось настроение, что в конце концов он спросил:

— Может, ты беременна?

Я сказала, что дело не в этом. Просто я ищу работу, неважно какую. Ян взглянул на меня с удивлением и расхохотался. Он решил, что это такая причуда. Но, когда я добавила, что и ему надо бы поскорее этим озаботиться, а то не на что будет покупать дорогущие холсты, на которых он тщетно пытается нарисовать что-нибудь стоящее, Ян рассвирепел.

— Твою мать! — рявкнул он. — Что на тебя нашло?

Вместо ответа я разложила перед ним на столе банковские выписки. На всех моих счетах, где раньше лежали приличные суммы, теперь значился ноль.

— Конец безмятежной жизни! — прокомментировала я. — Добро пожаловать в реальный мир.

И я рассказала, что натворила.

Для меня новое положение дел было некомфортным, но увлекательным. Ян же был застигнут врасплох и растерялся. Мой поступок показался ему взбалмошным, эксцентричным, он почувствовал в нём угрозу, а главное — решил, что я его предала.

— Ты вообще подумала про мой выставочный проект? — кричал он. — Как, по-твоему, я смогу его подготовить, если стану по сорок часов в неделю работать кассиром в супермаркете?

— Ян, у тебя было целых пять лет на то, чтобы подготовить какой угодно проект. И, насколько я знаю, за эти годы ты так и не создал ничего выдающегося.

После этого разговора мы стали часто ссориться и с каждым разом говорили друг другу всё более резкие вещи. Пока в один прекрасный день не осознали, что дальше так жить нельзя.

Ян собрал чемоданы.

Когда он ушёл, в квартире стало невозможно тихо. У меня закружилась голова, затошнило, возникло ощущение нестерпимой пустоты. Но, как это ни странно, уже через несколько дней стало легче. Вместо чувства пустоты появилось ощущение свободы и безмятежности. Я никогда ещё не была такой свободной и безмятежной, как теперь.

Один друг помог мне устроиться продавщицей в большой магазин, в книжный отдел. Приближался конец года, настали горячие предпраздничные дни, так что я с головой ушла в работу: вставала рано, поздно ложилась, каждый день переносила с места на место десятки коробок с книгами, не успевая следить за временем.

Только позже, в январе, я смогла немного выдохнуть и наконец обратить внимание на некоторые симптомы, которые мне следовало бы заметить гораздо раньше. Я пошла к врачу, и он велел мне сдать кровь на анализ.

Получив результаты, подтвердившие беременность, я отправилась прямиком в кондитерскую и там, как во времена мадам Шикуа, набрала себе всего, чего хотела. Потом, несмотря на холод, уселась на скамейке на бульваре и стала поедать один за другим разноцветные шарики драже, мармеладных крокодилов, желатиновую клубнику и сладкие пустышки всех цветов радуги.

В выходные я приехала сюда: мне нужно было подумать. Стоял мороз, озеро почти полностью затянуло льдом, и ночь я провела под четырьмя одеялами, стуча зубами от холода, а рано утром вышла на террасу, и, когда зимнее солнце показалось из-за деревьев, решение было уже принято.

Твоего отца я больше не любила. Но тебя, моя дорогая Нин, я уже успела полюбить.

— Спустя каких-то полгода ты появилась на свет. Твои родители к тому моменту были уже в разводе.

— В разводе и в нищете, — уточнила Нин, беззвучно рыча от гнева.

— Да. Но ты ведь знаешь, что только тогда я наконец стала писать. Подработки оплачивались плохо, а работать приходилось много. Квартиру пришлось продать, но зато теперь у меня была ты. Рядом с тобой я чувствовала себя сильной и бесстрашной и была счастлива, как никогда прежде.

— Не знаю, как такое может быть, ну да ладно, тебе виднее.

— Наверное, это трудно понять. Иногда наследство оказывается непосильной ношей, зайчонок, и я никогда не сожалела о том, что избавилась от своего. Ну, по крайней мере, от его денежной части. Остальное, к сожалению, так просто за борт не выбросишь.

Титания вдруг повернулась к озеру.

— Который час? — забеспокоилась она.

Нин молча протянула ей телефон: 7:55.

— Хорошо. Мне осталось показать тебе всего одну вещь.

Титания вынула из сумки газетную вырезку и положила на стол перед Нин. На странице стояла позавчерашняя дата, и статья называлась «Смерть Маэстро».

Пробежав текст по диагонали, Нин ухватила ключевые слова: сведение счётов, раздел награбленного, поджог автомобиля, обгоревший труп. Не было необходимости читать подробности, чтобы понять, что после долгих лет общения с неподходящей компанией Пьетро Пазини в итоге просто пристрелил кто-то посильнее его.

— Новость появилась в четверг, с утра. Сразу после этого Окто прислал мне письмо по электронной почте. Ему только что звонил Орион. За три клика всё было устроено: куплены билеты на самолёт для Роз-Эме и назначена наша встреча здесь. Вот.

Нин медленно встала с кресла: шея затекла, и спина онемела. Сейчас она больше ничего не хотела слышать. Достаточно. Свою дозу истории она получила.

Солнце било по поверхности озера утренними косыми лучами. День обещал быть знойным, ярким. Нин сделала несколько шагов, остановилась, сняла кроссовки — и с наслаждением ощутила голыми стопами прикосновение деревянных досок. Заведя руки за спину, она вдохнула через рот и резко выдохнула, чтобы разогнать застоявшиеся нейроны и другие клетки тела. Она повторила комбинацию глубоких вдохов и резких выдохов несколько раз. Но этого было мало.

Приставив ладонь ко лбу, она попыталась оценить расстояние от понтона до острова. Семьсот, восемьсот метров? Максимум километр. С учётом усталости понадобится двенадцать или тринадцать минут, чтобы туда доплыть. Раз плюнуть.

Нин уже совсем было собралась в дом за купальником, как вдруг рядом послышался звук мотора. Она оглянулась на тропинку, и сердце её бешено заколотилось. Она ничего не увидела, но услышала вдали скрежет шин по гравию, а за ним — шорох веток по крыше автомобиля. Всё говорило о том, что к дому вот-вот подъедет машина.

Мать выглянула на террасу.

— Ты слышишь?

Нин молча кивнула, и они обменялись встревоженными взглядами.

— Никогда не бывает подходящего момента, — повторила Титания, не столько для Нин, сколько для себя самой. — Просто однажды всё происходит, и ты не можешь этому противостоять.

Шум мотора приближался, и Нин всем телом развернулась к озеру. Нет. Она не готова увидеть собственными глазами персонажей, которыми была населена эта ночь. Противостоять моменту невозможно, окей. Но Титания забыла о том, что всегда остаётся запасной вариант: убежать.

Недолго думая, Нин достала из кармана телефон, расстегнула джинсы, спустила их до щиколоток и выбралась из штанин. Коротенькие шорты и футболка не будут слишком сковывать движения. Что же до телефона, то и для него тоже настал момент истины. Пора выяснить, действительно ли он такой уж непроницаемый!

Титания сделала несколько шагов в сторону приближающейся машины, а Нин разбежалась и нырнула с понтона вниз головой в озеро. Она только успела услышать, как мать выкрикнула её полное имя: «Антонина!» — но была уже под водой, надёжно укрытая от внешнего мира.

Мускулы сковало холодом, поэтому она максимально вытянулась в воде и инстинктивно стала производить хорошо знакомые движения. Оттолкнуться ногами, развести руки в стороны — и скользить под водой, задержав дыхание и наслаждаясь горсткой быстротечных секунд, когда все звуки приглушены, и находишься в невесомости, и только чувствуешь, как пузырьки воздуха ласково прокатываются по всей поверхности ног.

Когда она снова вынырнула на поверхность, крики матери стали вдвое громче:

— Нин! Что ты делаешь? Вернись! Нин!

Девушка не стала оглядываться: она наметила направление и поплыла кролем. Только телефон, зажатый в левой руке, мешал выполнять верные движения. В остальном она всё делала правильно, как на тренировке: следила за дыханием, контролировала положение тела, подбирала хороший ритм, понемногу прибавляла скорость. Первые двести метров продвигаться вперёд было нелегко. Вода в озере оказалась вязкой и гораздо более плотной, чем в городском бассейне. Но понемногу Нин привыкла, и удовольствие снова взяло верх.

Она быстро удалялась от домика, с облегчением, перерастающим в эйфорию.

Голубое небо над головой напомнило ей о прошлогоднем спортивном лагере в Испании. Четырнадцать дней она и другие девочки из клуба интенсивно тренировались и вернулись домой загорелыми, подтянутыми, настроенными на победу — и действительно выиграли три ближайших соревнования. Это были хорошие воспоминания, и Нин ухватилась за них. Она больше не хотела думать о том, что рассказала мать. Она хотела лишь одного: плыть, плыть и плыть. Никто в этой её новой семье не сможет понять, какие чувства она сейчас испытывает. Разве что Орион? С ним бы она наверняка поладила. А вот остальные казались ей подозрительными, с ними как-то не хотелось встречаться. По крайней мере пока.

Нин рассекала воду почти идеальными движениями, сердце стучало ровно, руки двигались свободно, и через десять или одиннадцать минут, когда она добралась до острова, девушка чувствовала себя гораздо лучше.

Ноги увязли в иле, но ей была приятна мучнистая нежность этого прикосновения и тепло воды, прогретой у островка. Некоторое время Нин сидела неподвижно на корточках в этой тёплой прибрежной воде, давая сердцу успокоиться, а солнцу — подсушить ей плечи.

Островок утопал в густой зелени, на первый взгляд совершенно непроходимой. Но чуть дальше, справа, нашёлся небольшой выступ, поросший мхом, — пожалуй, на него можно было сесть. Нин поднялась на ноги, пошла в ту сторону и выбралась из воды.

Усевшись на крошечный мыс, она положила телефон на солнышко и наконец подняла глаза на берег, с которого только что приплыла.

С этого расстояния домик казался игрушечным. Рядом с «опелем» стояла чёрная машина, а на понтоне копошились четыре малюсенькие фигурки. Лиц Нин разобрать не могла, только догадывалась, что они смотрят в её сторону и что силуэт, который машет рукой, принадлежит Титании.

Она пожала плечами.

— Давай-давай. Позвони мне.

Она постучала по экрану телефона, лежавшего на мху. Включить его она пока не пыталась, и, честно говоря, было бы настоящим чудом, если бы здесь ловила сеть.

— Плевать. Попрошу у папы новый на день рождения, — сказала она вслух. — В Лондоне уж точно продаются телефоны получше этого.

Девушка дрожала в мокрой футболке. Ну конечно, ещё совсем рано, солнце еле греет.

В обычное время она бы сейчас ещё лежала в постели. Или нежилась на диване с планшетом и серией «Хора»[64]. Нин злилась на мать, что та втянула её в эту историю, которая перевернула привычную жизнь с ног на голову!

— Да ещё и деньги выбросила! — воскликнула она.

Она оторвала кусок мха и швырнула в озеро.

Ну ладно, «Кровавое дело» тоже принесёт матери неплохие деньги. Но ведь не три миллиона, и даже не один! Нин теперь не могла перестать думать, насколько иначе сложилось бы её детство, если бы Титания не вывалила наследство в воду. Она жила бы не в социальном жилье с видом на кольцевую дорогу, как сейчас, а в каком-нибудь красивом районе. На зимние каникулы ездила бы кататься на лыжах, а на летние — на Лазурный берег, как Бене, а не в дурацкие деревенские лагеря. Она могла бы покупать себе классные шмотки, и смартфон у неё был бы достоин своего названия![65]

Нин оторвала ещё один клочок мха и со злостью бросила его в воду как можно дальше.

Там, у понтона, все собрались вокруг какого-то предмета.

— Что это они там затевают?

Девушка прищурилась. Они, похоже, тащили к воде какую-то штуку.

— Чёрт, лодка, — догадалась она.

Мать, кажется, говорила, что лодка трухлявая и протекает, но вдруг на самом деле нет? Нин встала и почувствовала, как мокрая футболка огромной холодной присоской облепила ей спину и грудь.

— Давайте-давайте! — крикнула она. — Попробуйте догоните!

Она подняла телефон и решила обойти островок кругом, идя по кромке воды. Может, тут найдётся какое-нибудь укрытие? Пещера, где можно спрятаться?

К несчастью, островок так густо порос колючим кустарником, что проникнуть на него могла разве что выдра или нутрия, а человек — вряд ли. Нин поморщилась, подумав о том, что тут, может, и змеи тоже водятся. А может, и какие-нибудь другие твари, жалящие и ядовитые? Она решила отойти подальше от берега, раскинула руки и несколько секунд полежала на спине, погрузив голову в тёплую воду озера. Небо над ней было таким высоким, чистым, бескрайним и мирным. И тут девушка заметила два пятна, шевелившиеся в кустах на острове. Нин опустилась на ноги. Наполовину скрытые листвой пятна оказались двумя большими птицами, которые вдруг взмыли в воздух и грациозно полетели над озером. Величественные длинноногие птицы с белым оперением.

— Цапли, — изумлённо прошептала Нин.

Они летели в сторону противоположного берега очень быстро, почти касаясь крыльями воды, и вскоре исчезли в камышах. Нин улыбнулась.

— Подождите меня! Я с вами!

Уверенная в своих силах, она повернулась к лесному домику спиной и решила переплыть оставшуюся часть озера. Если грести достаточно быстро и держаться под прикрытием островка, её никто не увидит.

— Пусть сколько хотят гоняются за мной на своей тупой лодке, — сказала Нин и нырнула.

Ей нечасто доводилось плавать в природных водоёмах. Удовольствие, которое она испытывала, рассекая поверхность дикого озера, было огромным, глубоким и обострялось от усталости после бессонной ночи. Переходя с кроля на брасс, переворачиваясь на спину, Нин проплыла минут пятнадцать и наконец добралась до камышей на другом берегу.

Она снова почувствовала дно под ногами; воздуха не хватало, но тело больше не болело, как будто вода его очистила, сняла всё напряжение. Минуту девушка постояла неподвижно, прислушиваясь, не шевельнётся ли кто-нибудь в траве, но нет, ничего. Цапли пропали.

Нин швырнула телефон на берег. Теперь-то он точно захлебнулся водой. Ну и ладно. Она сняла футболку и выжала её, скрутив насколько хватило сил, потом проделала то же самое с шортами.

Одевшись, она всё-таки взяла телефон и решила просто идти вперёд, через лес. По логике, дорога должна была огибать озеро и проходить чуть выше. Нин оставалось только стиснуть зубы и шагать босыми ногами по веткам, корням, ракушкам и острым камням.

— А там посмотрим.

Нин была не приспособлена к тому, чтобы провести всю ночь сидя на стуле или в кресле. Теперь, в движении, голова заработала лучше, и девушка попыталась разобраться в огромной горе новостей, которые узнала за последние часы. И хотя тысяча сложных вопросов по-прежнему не находили ответа, с каждым шагом гнев понемногу утихал.

Она вспомнила о маленькой ворчунье Консолате и её неспокойной жизни среди хиппи. Вспомнила про пожар, который едва не стоил девочке жизни, про мечты о футболе и все тяготы, выпавшие на её долю. Вспомнила про двух белых цапель. Сколько лет живут такие птицы? Десять? Двадцать? Больше? Возможно ли, что это те самые цапли, которых видела мать в утро, когда уехала Роз-Эме? Как узнать?

С уверенностью Нин могла сказать сейчас только одно: очень всё-таки больно тут идти босиком. Ужасно больно.

— Ай! — воскликнула она, пробираясь между тесно растущих стволов.

Когда Нин наконец вышла на дорогу, лодыжки были все в царапинах, на ступнях выступила кровь, но радость, которую она испытала, встав на твёрдый тёплый асфальт, затмевала боль. Добралась!

Первым делом она рефлекторно достала из кармана телефон. Не слишком веря в успех, нажала на кнопку включения, и тут, к её изумлению, аппарат вдруг завибрировал в ладони, экран засветился и на нём появилась просьба ввести пин-код.

Проведя более получаса под водой, эта китайская штуковина всё ещё была в состоянии связать Нин со всем миром? Затаив дыхание, она ввела код.

На экране появились её обои — фотография Бене, Марго и Ким на фоне лицея, которую Нин сделала дней пять или шесть назад. Увидев родные хохочущие лица, Нин чуть не заплакала от радости и благодарности. Она стала подпрыгивать на месте.

— Ну же, давай, давай! — просила она телефон.

Невероятно, но факт: несмотря на свою квадратность и ограниченность функций, этот предмет, похоже, выдержал испытание плаванием! Он немного потормозил, как обычно, но потом вдруг — ура! — в верхнем углу экрана появились целых две палочки сети.

— Ловит!

Нин дрожащим пальцем коснулась иконки мессенджера.

И тут же увидела десятки непрочитанных сообщений, которые подружки присылали ей вчера во время праздника в лицее.

Ноги у Нин подкосились, она уселась по-турецки прямо на обочине и стала лихорадочно просматривать сообщения.

Телефон показывал фотографии, комментарии, всякие глупости, которыми вчера обменивались подружки, смешные рожи парней, нелепые позы девчонок, «нам тебя так не хватает», заезженные фразы, которые совсем ничего не значат. Нин вдруг показалось, что ей только что удалось избежать катастрофы планетарного масштаба или же что она вернулась из путешествия в иное измерение. Как будто бы Париж, лицей, сплетни девчонок и все обычные вещи, которые раньше составляли её жизнь, вдруг, за одну только ночь, стали ненастоящими.

В некоторых сообщениях Ким и Бене речь шла о Маркусе. О Маркусе, который — первая новость! — похоже, порвал с Розали Маршан. О Маркусе, который якобы подходил к Бене, а потом и к Ким и спрашивал их, где Нин. Маркус, у которого, если верить подругам, был суперогорчённый вид (sic!), когда он узнал, что она не придёт на праздник.

«Клянусь, он прямо совсем такой:(((((("

«Он реально в тебя влюбился!»

Сидя в одиночестве на обочине дороги, петляющей среди елей, Нин вдруг расхохоталась. Сердце бешено колотилось. Она-то считала, что Маркус её не замечает, она для него прозрачная тень! А он, оказывается, даже знает, как её зовут? И знает, кто она?

Ошарашенная этой новостью, Нин подняла голову и огляделась по сторонам.

Вокруг было так тихо и спокойно. Так красиво.

— Вообще-то нет, — сказала она громко и отчётливо. — Он не знает, кто я. Я этого и сама не знала до сегодняшней ночи.

Она положила телефон на землю. Он твёрдо держал свои две палочки сети, но Нин не хотелось сразу же отвечать подругам. Что она им напишет? Как передать в нескольких фразах пережитое этой ночью? А Маркус? Он что, правда думает, что можно вот так, по щелчку пальцев, перебежать от Розали к Нин?

Вдруг тишину леса нарушил приближающийся гул мотора. Нин поднялась на ноги и прислушалась. Да, так и есть: по дороге ехала машина. Возможно, грузовик?

Нин подумала, не пробежать ли обратно вниз по насыпи и не спрятаться ли за деревьями, но всё-таки решила остаться на обочине, усталая, босая и с мокрыми волосами. А что, если какой-нибудь местный тип остановится, чтобы подвезти её на своём тракторе до ближайшей деревни, как подвезли её мать тридцать лет назад? А что, если она сейчас возьмёт и убежит от всех, как Роз-Эме когда-то?

Машина вдруг резко вынырнула из-за деревьев, и это был не трактор. И не грузовик. Скорее, что-то вроде танка цвета старой железяки, старомодное немецкое корыто с вмятинами там и сям, которое загрязняет атмосферу с конца двадцатого века. При виде этой знакомой развалюхи сердце девушки запело от радости.

Все окна в машине были открыты, и Титания Карельман остановила «опель» прямо перед Нин. Не снимая рук с руля, посмотрела на дочь и молча улыбнулась.

Нин прикусила губу и взмахнула в воздухе телефоном:

— Представляешь? Он правда водонепроницаемый!

Девушка открыла дверь и уселась в мокрых шортах рядом с матерью. На заднем сиденье она успела заметить обе их дорожные сумки.

— Чего нельзя сказать о нашей лодке, — заметила Титания. — Кажется, я угробила кроссовки.

Нин заглянула под приборную панель и поперхнулась от смеха, увидев белые кроссовки, вымазанные илом.

— Если хочешь, можем поехать в Париж прямо сейчас, — предложила Титания.

— В смысле… Прямо сейчас?

— Если хочешь — да.

Двигатель «опеля» работал вхолостую и покашливал. Перед лобовым стеклом в солнечном луче, проникающем сквозь листву, роилась мошкара. Нин прижалась лбом к стеклу и посмотрела на озеро, небо, деревья. С этого места дом невозможно было обнаружить. Бабушка выбрала отличное укрытие.

— Я немного проголодалась, — наконец сказала девушка. — Как думаешь, Роз-Эме согласится сделать мне суп из тапиоки, тартинки с тунцом-и-помидорами и перчёные сухарики?

Так и не двигаясь с места, крепко сжимая руль в руках, Титания Карельман почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Она сглотнула.

— Думаю, с радостью согласится.

Нин вздохнула, прижалась к матери и положила голову ей на плечо.

— Ты всё-таки была права.

— Что решила привезти тебя сюда?

— Да.

— Даже несмотря на пропущенный праздник в лицее?

— Это ведь не последний праздник, правда?

Лицо Титании озарилось улыбкой. Она включила первую скорость, и машина тронулась с места.

— Развернёмся на развилке на Сен-Совер и Бомон.

Машина покатилась между елей. Нин попыталась привести в порядок волосы, которые пахли озером и илом. Чтобы распутать их окончательно, времени понадобится очень-очень много, она это знала. Но пока девушка испытала приятное чувство, похожее на то, которое охватило её, когда она впервые поднялась на пьедестал: особая гордость, которая наполняет лёгкостью и верой в то, что завтра всё будет хорошо. Так, может быть, вот оно — её наследство? Эта самая сила жизни? Отчаянная уверенность, что она справится — всегда и везде? Как её мать? Как бабушка?

— Как ты думаешь, Окто сможет сделать мне пригласительные на следующий концерт? — спросила она. — А как думаешь, Орион сможет отрегулировать красный «Эльетт» под меня, чтобы я попробовала на нём прокатиться? А как думаешь, если нырнуть с маской, можно обнаружить на дне обломки «панара»? А как думаешь, Барнабе до сих пор в тебя влюблён? Вот было бы классно, представляешь: отчим — гитарист из Sign of…!

Титания расхохоталась, продолжая вести машину по петляющей лесной дороге.

Где-то там, укрытые в высокой траве, сушили на солнце перья две белые цапли. Стоял конец июня. Начинался новый прекрасный день.

Крахмал, полученный из корня маниоки — клубневого растения из Южной Америки.

От английского «suspense» (неопределённость, беспокойство, тревожное ожидание). В русском языке используется для описания тревожного предчувствия неизбежного и страшного поворота сюжета в фильме или книге. Термин часто связывают с именем режиссёра Альфреда Хичкока (1899–1980), которого прозвали мастером саспенса из-за того, что он первым стал активно использовать в своих фильмах приём создания напряжённой атмосферы.

Отказники совести — это люди, которые из моральных соображений отказываются принимать участие в военных действиях и уклоняются от службы в армии.

«Панини» — итальянская компания, специализирующаяся на издании коллекционных карточек и наклеек (и альбомов для их вклеивания), особенно известная своими наборами с изображениями футболистов — участников крупнейших спортивных соревнований.

Фаллократы — мужчины, считающие женщин существами низшего порядка и относящиеся к ним с презрением.

То есть с синдромом Дауна — врождённым заболеванием, вызываемым лишней хромосомой.

«Потерянная честь Катарины Блюм, или Как возникает насилие и к чему оно может привести» — роман немецкого писателя Генриха Бёлля 1974 года.

Майк Брант — израильский музыкант, в начале 1970-х перебравшийся в Париж и сразу снискавший славу популярного французского певца. Покончил с собой в апреле 1975 года, выбросившись из окна в день выхода своего нового альбома.

Серия книг для детей, созданная в 1856 году издательством Hachette и выпускаемая по сей день. В серию входят книги разных авторов для детей от 6 до 12 лет.

Повесть английского писателя Роальда Даля, чьи книги для детей славятся своим чёрным юмором.

Одна из книг детской детективной серии английской писательницы Энид Блайтон.

Блюзовая композиция, исполнявшаяся многими музыкантами; самая известная версия принадлежит британской рок-группе Led Zeppelin.

Композиция группы Pink Floyd.

Песня группы Rolling Stones.

Вокалист Led Zeppelin.

Французский эстрадный исполнитель.

Эфирное масло тропического кустарника пачули широко применяется в парфюмерной промышленности. В духах с пачули слышится терпкая, горьковатая нота.

Серия детских книг бельгийского автора Жильбера Делаэ и художника Марселя Марлье, которая выходила с 1954 по 2011 год. В русском переводе главную героиню зовут не Мартина, а Маруся.

Французская народная игра, заключающаяся в бросании металлических шаров.

Французские велогонщики Раймон Пулидор и Раймон Делисль, которые в гонке «Тур де Франс» 1976 года сражались за третье место, показывая почти одинаковое время (третье место в итоге досталось Пулидору).

Ежегодная однодневная велогонка, которая проводится в Бельгии. Её продолжительность — 250 километров, и она считается одной из самых трудных однодневных велогонок в мире из-за длины и большого количества крутых подъёмов.

Террористические акты в Париже и его пригороде произошли 13 ноября 2015 года. Они стали крупнейшими по числу жертв за всю историю Франции (130 погибших и 352 раненых). После терактов в стране было введено чрезвычайное положение.

Французский поп-певец Жак Иглен и поэт-бард Рено Сешан.

Ежедневный тележурнал для женщин, который выходил на французском телевидении с 1970 по 1982 год.

Французская ежедневная детская телепередача, которая выходила с 1978 по 1988 год: она длилась час (два часа по средам, когда не надо было ходить в школу) и включала в себя мультфильмы и серии фильмов; здесь исполняли детские песенки и читали вслух книги.

Американский сериал о семье, живущей на ферме в штате Миннесота. Сериал был основан на серии книг писательницы Лоры Инглз Уайлдер и транслировался на протяжении девяти сезонов (с 1974 по 1983 год).

Французская телеигра, в которой двое участников соревнуются в знании родного языка и математических способностях.

Популярная телеигра, которая выходила во Франции с 1976 по 1987 год.

Горячий сэндвич с сыром и ветчиной.

Французский фильм 1962 года режиссёра Ива Робера о войне между двумя армиями мальчишек из соседних деревень.

Американский музыкальный фильм-сказка 1939 года режиссёра Виктора Флеминга, экранизация книги Фрэнка Баума «Волшебник из Страны Оз».

Комедия-гротеск французского режиссёра Жана-Мари Пуаре 1982 года.

Фильм 1984 года совместного производства ФРГ и США по одноимённому роману Михаэля Энде.

Американский музыкальный фильм 1952 года режиссёров Джина Келли и Стэнли Донена.

«Доброе утро! Доброе утро! Мы проговорили всю ночь напролёт! Доброго утра тебе!» (англ.)

«Доброе утро! Доброе утро! Как здорово засиживаться допоздна! Доброго утра тебе!» (англ.)

По-французски имя собственное Lagel звучит как нарицательное существительное la gel — «мороз, заморозка».

Драма Франсуа Трюффо 1980 года с Катрин Денёв и Жераром Депардье в главных ролях.

Американский фильм для подростков режиссёра Алана Паркера 1980 года.

Французская романтическая комедия Клода Пиното 1980 года, главную роль в которой сыграла 13-летняя актриса Софи Марсо.

Вторжение СССР в Афганистан на самом деле началось двумя годами раньше, в декабре 1979 года.

Так называли беженцев из Вьетнама, которые действительно пытались покинуть свою страну на лодках.

Имеются в виду президентские выборы 1981 года.

Французский политик-троцкист, одна из основателей коммунистической партии «Рабочая борьба», которую прозвали «вечным кандидатом» от троцкистской партии на выборах президента Французской республики: Арлетт участвовала в выборах шесть раз на протяжении 33 лет, но максимальное количество голосов получила в 2002 году — 5,72 %. Свои речи она обычно начинает с обращения: «Работницы, работники!»

Книга изречений Мао Цзэдуна, лидера коммунистической партии Китая.

Soulager — по-французски «утешать», «облегчать страдания», а французский художник-абстракционист Пьер Сулаж (1919 года рождения) прославился использованием в своих работах чёрной краски, которую называет «чёрным светом», и его картины трудно назвать утешительными.

Национальный центр искусства и культуры имени Жоржа Помпиду, в народе — просто «Бобур», по названию района Парижа, в котором он расположен.

Французский комик (1944–1986).

Minitel — французская информационная система, которая с начала 1970-х годов и до появления интернета была самым популярным во Франции средством телекоммуникации.

Новая волна — музыкальное направление конца 1970-х — начала 1980-х, характеризующееся использованием новых музыкальных технологий — например синтезаторов — и поиском разнообразных новых звучаний. Самые известные представители направления new wave — The Police, Depeche Mode, The Cure, Blondie, The Clash.

«Touche pas à mon pote» — слоган французской ассоциации SOS Racisme, созданной в 1984 году для борьбы против расизма, антисемитизма и всех других форм дискриминации.

Речь идёт о рассказе Кафки «Превращение», в котором герой однажды утром просыпается и обнаруживает, что превратился в огромное насекомое.

Бельгийский велогонщик 1945 года рождения.

«Шоссе в ад» (англ.). Название альбома группы AC/DC 1979 года.

Стихотворение швейцарского писателя и поэта Блеза Сандрара (1887–1961), перевод Михаила Кудинова.

Герой одноимённого фантастического боевика.

День взятия Бастилии, национальный праздник во Франции.

Rue de la Gaîté — в переводе «улица Веселья».

«Поехали!» (англ.).

«Берлин — снова Берлин!» (нем.)

Площадь праздников.

Альбом 1980 года французской спейс-рок-синтипоп-группы Rockets.

Это явление, вошедшее в историю как «Проблема 2000 года» или «проблема Y2K», было связано с опасением, что программное обеспечение, выпущенное в XX веке, не сможет быть использовано в XXI веке, так как во многих старых программах для обозначения года в датах использовались две цифры вместо четырёх, и при наступлении 2000 года на смену году 99 должен был прийти год 00, что могло привести к серьёзным сбоям в работе важнейших технологических и финансовых систем. Во всём мире на подготовку к переходу в XXI век было потрачено 300 миллиардов долларов, и, несмотря на это, люди опасались, что с первым ударом часов в новогоднюю ночь всё пойдёт наперекосяк.

В русском прокате — «Лузеры» — молодёжный телесериал с элементами мюзикла.

Слово «smart» в составе общего названия смартфонов в переводе с английского означает «умный, толковый, стильный, продвинутый».