© Москвина М.Л., 2015

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Фото Леонида Тишкова

Фото Аркадия Ревенко

Люся выключила магнитофон и отправилась в обратный путь.

Она вечно уносилась в неведомые дали, месяцами по колдобинам тряслась в пропыленном «газике», записывая на пленку всех и вся на своем пути.

Однако благодаря радиоточке у нас дома был абсолютный эффект ее присутствия. Так что королевский пудель Марчелло, заслышав позывные радиостанции «Юность», бросался к приемнику, яростно его обнюхивал и озабоченно укладывался под ним, шевеля ушами и постукивая хвостом. Видимо, из радиоточки доносился не только Люсин голос, но и ее неуловимый запах.

Порой она звонила из какого-нибудь заштатного городка и кричала нам – через реки, горы и долины:

– Как вы, мои дорогие? Скучаю ужасно!

Всегда интересовалась, какой стул у Марчелло.

– Почему ты никогда не спрашиваешь, какой стул у бабушки, какой стул у Марины? В конце концов, у меня?! – возмущался Лев.

В свободное от работы время он обучался игре на аккордеоне, разучивал популярные песни. Как бесценную реликвию храню я нотную тетрадь времен его бесшабашной молодости. Чьей-то уверенной рукой простым карандашом красивым почерком записаны там ноты «Подмосковных вечеров» Соловьева-Седого, песенки «Пять минут», «За фабричной заставой» Фрадкина («темп вальса!»), «Уральская рябинушка» Родычина («не спеша, певуче!»)…

Но самый хит был у нашего Льва – это песня «Любовь пожарника». Он так лихо ее наигрывал – и мелодию, и басы:

– Хо-хо! – восклицала бабушка.

– …Какими славными песнями порадовали нас жители села Мокроусово, – доносился из радиоприемника голос нашей Люси.

И вот я в один прекрасный день явилась на радио с первой записью, вошла в студию и на большом станке (в 80-х годах ведь не было компьютеров!) начала монтировать пленку. Раньше очень сложно было монтировать, сплошь механическая работа, причем ювелирная. Отрезал – подклеил ацетоном, отрезал – склеил, весь дрожа. Чуточку промахнулся – и все загубил! Особенно сложно в середине фразы выкинуть лишнее слово и не «зарезать» соседнее, да соединить интонацию… И все-таки я сама сварганила свою радиопередачу, хотя в университете училась на газетном отделении.

Все страшно удивились. Кто-то сказал:

– Ну, Люськина дочка! Она это всосала с молоком матери.

Учиться журналистике легко. Недаром у нас на факультете через одного были спортсмены и балеруны, коим наставала пора покинуть сцену. А на вечернее и заочное отделение принимали абитуриентов без ограничений в возрасте. Естественно, при окончательном конкурсном отборе предпочтение отдавалось героям войн и даже революций.

Был мифологический случай, когда на заочное не приняли-таки участника Великой Октябрьской революции, хотя ему достался на экзамене билет по Гражданской войне и он блистал познаниями: разные детали всплывали, известные ему одному как очевидцу событий.

А в заключение он сказал:

– Ух, мы этим красным тогда показали!!!

…И возникает парадокс: учиться легко, а научиться невозможно. Тут есть один секрет – всего ничего: надо быть живым.

Я вспоминаю журналиста и поэта Александра Аронова – ему я обязана одной из первых своих публикаций, в «Московском комсомольце». Иду как-то, вижу, он стоит на Пушкинской улице. Александр-то Яковлевич меня не узнал, конечно, нас у него таких много было, кому он помог опубликоваться… А я прохожу и получаю в подарок удивительную фразу, незабываемую. Если человек готов, – услышав подобное, вполне можно обрести внезапное, глубокое и полное просветление.

Так вот, он произнес:

– Живым бы быть, а остальное все х..!

И я так обрадовалась: попал в самую точку.

Что ж это такое – быть живым?

И какой-то древний мудрец отвечает мне через века:

– Самое близкое знакомство и самое глубокое поклонение – вот что такое жизнь.

С тех пор я с особенным трепетом внимаю мудрецам. И всячески транслирую это по радиоприемникам нашей страны. Хотя мой сосед, писатель Владислав Отрошенко, порой упрекает меня:

– Излагаешь такие вещи, – с грустью говорит он, – которым в древние времена имели право внимать только брамины. Шудрам[1] в это время закрывали ладонями уши.

А директор съемочной группы фильма «Ричард Львиное Сердце» Люба (фильм снимали в Крыму, в Коктебеле, мы с ней жили в одном коттедже в Доме творчества писателей и любили посидеть на закате за рюмочкой коньяка и черешней с абрикосами), встретив меня случайно в театре, в Москве, издалека закричала:

– Я все время слушаю твои передачи! И думаю: «Боже мой! КОМУ она все это говорит?!!»

Текст об изобретении радио я решила на всякий случай послать в Тулузу моему другу из Института астрофизики и планетологии Андрею Федорову – проверить, так это было или не так? Не упростила ли я сам процесс этого удивительного открытия?

И получила такой ответ.

Фото Владислава Ефимова

На фото Владислава Ефимова мы видим окно.

В памяти всплыли мои скандальные дебюты. Первая в жизни публикация в «Вечерней Москве». Я еще училась в школе, там у нас был клуб интернациональной дружбы с Индией – имени Рабиндраната Тагора, и как раз мы лихорадочно ожидали прибытия сановитых индийских гостей. От этого многое зависело – поездка в Индию активистов клуба и прочее.

Объятые волнением, взбудораженные, взвинченные, разгоряченные, считали мы дни, часы и минуты до их приезда. И это, конечно, на нервной почве меня угораздило в своей заметке перечислить на пару-тройку гостей больше, чем, собственно, предполагалось.

Причем самое удивительное не то, что в моем воображении в школьный клуб имени Рабиндраната Тагора на Варшавке уже летели очертя голову Радж Капур, Индира Ганди, Джавахарлал Неру и чуть ли не Махатма Ганди чемоданы паковал. А то, что статья была напечатана без всяких поправок и сокращений.

Страшно гордая, принесла я газету в школу и вручила ее руководителю клуба – энтузиасту, общественному деятелю, учительнице английской литературы Валерии Федоровне Быковой. Я ждала почестей, славы, что меня первой занесут в список избранников для поездки в Индию…

Каково ж было мое удивление, когда эта замечательная женщина добрейшей души, бросив только взгляд на мой опус, впала в неописуемое волнение и, не откладывая в долгий ящик, созвала собрание в актовом зале. От первого класса до последнего сняли с уроков. Позвали директора, завуча, всех учителей…

И Валерия Федоровна, вскинув над головой газету, как всадник – обнаженную шашку на всем скаку, вскричала:

– Товарищи! Во вчерашней «Вечерней Москве» напечатана статья «Не счесть алмазов в Индии чудесной…» Москвиной из 10 «Б». Так вот – это «политическая утка»! НЕ ВЕРЬТЕ НИ ОДНОМУ ЕЕ СЛОВУ!!!

В Екатеринбурге – через дорогу от гостиницы увидела одноэтажный особнячок. Оказалось, это музей Попова. Здесь у своей сестры гостил когда-то «изобретатель радио». Теперь там огромная коллекция радиоприемников. Есть даже радиола, почти такую же привез мой дед Борис Москвин, торгпред СССР в Соединенных Штатах, возвращавшийся из Америки на грандиозном трехпалубном пароходе «Queen Mary» в октябре 1933 г.

Вот он стоит на палубе, мой бесподобный дед, в шляпе с бантом цвета темного никеля, в пальто из бостона с завышенной талией, хлястиком и манжетами. Отутюженные стрелки брюк, удобные ботинки, повторяющие контур ступни, а поверх шнуровки – изысканные гамаши светлого сукна с лямкой под каблук.

Облокотившись на бортик, он придерживает на перилах пятилетнего дядю Валю в черном котелке, словно какого-нибудь отпрыска заморского аристократа. Мой папа Лев семи с лишним лет – в двубортном пальто с отложным бобровым воротником, тоже в респектабельном котелке с перехваченной лентою тульей, в чулках и лакированных туфлях – глядит исподлобья: солнце слепит глаза. И совсем юная Мария, немка, Мария Корниловна Беккер, моя будущая бабушка, а пока их гувернантка, стоит рядом с ним.

В грузовом трюме плыли с ними в Москву три весьма габаритных предмета: раскладной кожаный диван на пружинах, холодильник и радиола.

Возможно, это был первый многоканальный приемник в Советском Союзе. Когда его включали, загорался яркий зеленый глаз. В детстве мне казалось, какой-то хищник семейства кошачьих выглядывает из радиолы – может быть, лев или ягуар наблюдает за мной изумрудною дужкой, малахитовым зрачком. Под этим пристальным взглядом начала я ходить и разговаривать. Еще там была костяная ручка с углублениями для большого и указательного пальцев, стоило ее покрутить – короткая малиновая риска двигалась вдоль горизонтальной ртутной шкалы: Прага, Лондон, Варшава, Нью-Йорк, Берлин, Париж… Заморские голоса и неведомые наречия отзывались на ее малиновое прикосновение. Или на волне Вены звучал Штраус, и дедушка Боря учил меня танцевать вальс под эту радиолу…

Окончив университет, я стала колумнистом газеты «Московская правда», мне дали колонку на третьей полосе, чтобы я рассказывала обо всем, на мой взгляд, знаменательном в жизни города.

В поисках материала я забрела в Зоологический музей на улице Герцена, куда Верховный революционный совет Мадагаскара, положив конец неоколониалистскому режиму и провозгласив Хартию малагасийской социалистической революции, в знак дружбы и любви к Советскому Союзу прислал самое дорогое, что у них было: выловленную у африканских берегов, практически не существующую уже на нашей планете реликтовую кистеперую рыбу. Такие гигантские рыбы из отряда целакантовых чуть не 400 миллионов лет назад бороздили океаны и считались вымершими в конце мелового периода, приблизительно 70 миллионов лет назад.

Находка живой кистеперой рыбы для человечества была столь же ошеломляющей, как если бы произошла встреча с живым и свежим динозавром. Это открытие в 1938 году совершила мисс Марджори Куртене-Латимер, обитательница африканского городка Ист-Лондон, где она создала скромный музей на основе стареньких маминых платьев и украшений. Биолог, орнитолог, ихтиолог, основатель Ассоциации южноафриканских музеев, городских Исторических обществ и Ассоциации дикорастущих цветов, учредитель птичьих и ландшафтных заповедников, почетный доктор Родезийского университета, почетный гражданин Ист-Лондона, писательница, скульптор и художник!..

Вот с кем бы я с удовольствием сделала радиопередачу! Да что передачу… Позови меня Марджори куда-нибудь – на остров Птиц или в плавание на Коморские острова, я бы за ней в огонь и в воду, до того выдающийся человеческий экземпляр.

Явление целаканта народу считается самым солидным зоологическим открытием ХХ века и всей жизни мисс Латимер. Похоже, за девяносто семь лет она так и не удосужилась выйти замуж. Ископаемый кистеперый целакант для нее затмил целый мир. Он стал для нее опорой и отрадой, счастьем и судьбой. Никто не выдерживал с ним никакого сравнения. В свои девяносто шесть Марджори с мечтательной улыбкой рассказывала в интервью:

– Это было самое удивительное существо, какое я когда-либо встречала!

Она умерла по чистой случайности, подхватив воспаление легких, иначе жила бы вечно. Ее встретила на небесах и унесла в голубые дали сияющая душа целаканта.

«Уважаемый доктор Смит[3]! – строчила Марджори письмо своему коллеге, когда грянул ее звездный час. – Вчера мне пришлось ознакомиться с весьма необычной рыбой. Сообщил о ней капитан рыболовного траулера. Я немедленно отправилась на судно и увидела синий плавник, выступающий из большой кучи рыб. Я быстро удалила все экземпляры с вершины кучи и обнаружила такую красивую рыбу, какую можно увидеть только во сне.

Вот моя очень приблизительная зарисовка. Надеюсь, вы сможете помочь мне определить это существо. Оно покрыто мощной чешуей, настоящей броней, плавники напоминают конечности – сплошь в чешуе до самой оторочки из кожных лучей. А каждый луч колючего спинного плавника ощетинился маленькими белыми шипами (смотрите набросок красными чернилами).

Искренне ваша М. Куртене-Латимер».

«…И возникло видение древних морей, рыб, живших в отдаленном прошлом и известных нам лишь по ископаемым окаменелостям, – написал потом в книге “Старина Четвероног” о целаканте профессор Дж. Л. Б. Смит. – Я не сводил глаз с зарисовки, пытаясь увидеть то, о чем не мог ни мечтать, ни помыслить…»

И доктор Смит объявил мировой общественности об открытии самой древней из живущих на планете рыб, этакого чудища морского, назвав его в честь прекрасной Марджори Латимер – Latimeria.

Все, конечно, кинулись изучать анатомию натуральной латимерии, явно пограничного существа между водной и земной стихией – двоякодышащего и живородящего. Особенное внимание притягивали плавники, имеющие на конце подозрительные твердые лучи с мягкой подушечкой посередине.

Плавник это, лапа, кисть или стопа? Во всяком случае именно кистеперая рыба могла стать отважным первопроходцем, который, на свой страх и риск, выбрался из океана и начал осваивать сушу! Неистовым хордовым, кому мы обязаны тем, что через миллионы лет появились наземные позвоночные.

То, что латимерия по сей день существует на свете, – сказочное чудо. Их в океане считанные единицы, ловить латимерию запрещено Вашингтонской конвенцией: статус «неприкосновенности» имеют все целакантовые, включая еще не открытые виды.

Чтобы взглянуть, как она живет в естественных условиях, Жак-Ив Кусто самолично спускался на километровую глубину засвидетельствовать ей свое почтение.

А тут, пожалуйста, в обычном железном ящике, не в жидком азоте, не забальзамированную, а просто так – нам присылают в Москву мертвую кистеперую рыбу.

Быть может, этот на редкость нецивилизованный ящик летел к нам в каком-нибудь рефрижераторе. А тут о нем сначала забыли, потом стали думать да гадать, что с этой тварью морской делать… В конце концов являюсь я, в ту пору внештатный репортер престижной столичной газеты (пара оптимистических репортажей, и примут в штат!), и застаю ужасную картину тления и распада.

Уже издалека чую нестерпимый запах. С зажатым носом приближаюсь к мадагаскарскому ДАРУ и, главное, знаю, что не надо заглядывать в ящик, а то эта рыба потом будет сниться ночами, – бежать оттуда, бежать во все лопатки! Но – как-то неудобно при исполнении служебных обязанностей.

Два бледных криптозоолога в белых халатах ведут меня холодным лабиринтом подвала, оправдываясь наперебой, дескать, прилагали отчаянные усилия, чтобы сохранить целакантыча, да куда там! Смотрите, какой ржавый ящик.

И тут же старенький скульптор в сатиновом халате сидит на табуретке и то ли из гипса, то ли из папье-маше с натуры лепит кистеперую рыбу, которая вскоре станет экспонатом музея. Ее и сейчас можно там увидеть. Я стояла над этим загубленным существом – настолько могучим и прекрасным, что даже в таком плачевном виде оно было великолепно. Огромный целакант, овеянный славой и легендами: колючий лучистый плавник на спине, словно гребень дракона, застывшее тело, неоново-синее, с белыми пятнами, разбросанными в беспорядке по чешуе, и – чуть ли не кисти рук, сложенные на груди.

…Я быстро шла, не оглядываясь, мимо Никитских ворот, по Тверскому бульвару к дому в Большом Гнездниковском переулке, на крыше которого провела детство. Туда я всегда прихожу, когда становится не по себе.

И гневная песнь рвалась из моего сердца – о том, что сегодня посреди Москвы в ржавом ящике железном распалась на пять изначальных элементов бытия чудом сохранившаяся с древнейших времен, возможно, последняя латимерия на планете:

«Я объявляю день памяти и скорби по нашему предку – целаканту, вынырнувшему в нижнем девонском периоде из океана и зашагавшему по земной тверди ради жизни на Земле!

Мы, люди – прямые потомки кистеперой рыбы, – не только благополучно развеяли по ветру ее таинственную способность слышать Зов Несбыточного, а услышав, поставить на карту ВСЕ, чтобы на собственной шкуре испытать то самое чудо преображения. Мы и хозяйственности никакой не нажили за эти миллионы миллиардов лет.

Хотя б успели сделать настоящий экспонат для музея! Исследовали бы ДНК, изучили бы клетку на молекулярном уровне. Скелет бы сохранили, черти! Показывали бы школьникам в экскурсии. НИ-ЧЕ-ГО!».

Так я плакала и пела, сидя на лавке на Тверском бульваре у стен отчего дома, и эту песнь, опять-таки безо всяких ограничений, напечатали в «Московской правде» – органе городского комитета Коммунистической партии.

Тут же из горкома партии главному редактору газеты пришла грозная депеша. На «ковер» вызвали заведующего отделом науки, школ и вузов, где я нештатно сотрудничала, теперь уже тщетно надеясь на зачисление в штат. Смысл письма был такой: публикация М. Москвиной вводит в заблуждение наш народ, распространяя заведомо ложные сведения, что советский человек произошел от какой-то там кистеперой рыбы, тем более африканской! В то время как МЫ произошли от обезьяны. От НАШЕЙ обезьяны!

И подпись высокопоставленного по тем временам партийного руководителя.

Наученная горьким опытом, я принялась за свою программу на радио с предельной осторожностью. Отныне – Правда, Правда, ничего кроме Правды. Как говорил мой славный друг Даур Зантария, есть такие писатели, которые пишут только о том, что видели своими глазами. Если он написал: «Из трубы вылетела ведьма на метле», – значит действительно это видел, иначе бы не написал.

Вот так я и решила действовать.

* * *

Достоевский говорил: когда пишешь роман, следует запастись хотя бы одним очень сильным жизненным переживанием. То же можно сказать о радиопередаче.

По-моему, радиопередача – сочетание сильного переживания и досконального знания, о чем, собственно, ты собираешься поведать миру. Нужно погрузиться в предмет до такой непереносимой степени, чтобы не мочь ни думать, ни говорить ни о чем другом. Пока ты в себе самом не услышишь гудок, я бы даже сказала, сирену: если не сейчас, то все! Тогда ты приходишь в студию и садишься к микрофону.

Это в идеале. И особенно поначалу.

Но даже съев собаку в этом деле, не стоит перед микрофоном чувствовать себя как дома – позевывающим, в пижаме и тапочках. Ты должен быть на взводе. У птицы перед взлетом повышается температура – и у нас должен быть такой энергетический накал. Его надо передать слушателю. Как говорил мой учитель поэт Яков Аким, когда пишешь стихи для детей – необходимо обрести какое-то особое состояние подтянутости, даже побриться не мешает. Вот так и тут.

Мы ощущаем напряженную сосредоточенность и в то же время удивительную свободу. Но это ощущение основано не на пустой самоуверенности («Гори оно огнем! Что-нибудь наболтаю…»), а на устремленности в эфир, как в открытый космос, откуда ты можешь не вернуться.

Слушателю это будет ясно по вибрации твоего голоса.

Радиоприемник «Звезда-54». Мой одногодок. Выполненный Александровским заводом в 1954 году. Красивый, словно глубоководная рыба латимерия, весь сияющий, с лучезарными глазками ламп – в окружении радиоточек, как рыба латимерия в стае трески. Это было такое время, когда на передней панели писали только города Советского Союза: Минск, Новосибирск, Ташкент, Кишинев, Ленинград, Таллин, Рига, Воронеж… А волны – длинные, средние, короткие и ультракороткие (УКВ).

Фото Екатерины Фроленко

Снова послышалась электронная музыка, и я – на легком ревербераторе, будто бы из глубины галактик, завораживая странностью и неизвестностью, голосом то ли сирены, то ли кентавра, то ли какой-то огромной мерцающей мыши, произнесла:

Может быть, для кого-то это и было откровением. Что касается меня, за несколько лет до своего эпохального эфира я видела летающую тарелку – поздней осенью вечером в Подмосковье. Она летела над лесом, и от нее исходило оранжевое свечение. Вдруг она остановилась.

Мой приятель – до этого момента мы с ним тихо-мирно прогуливались по лесу, шурша осенними листьями, – начал махать руками, подпрыгивать и кричать:

– Ну, давайте, летите сюда, тут надо с вами кое-что обсудить!

Я пыталась его унять. А он:

– Ерунда, – кричит, – неужели мы, два таких продвинутых человека, не в состоянии осуществить межпланетные переговоры?

Вообще, мне кажется, не нужно так ни к кому приставать. Придет время, к тебе подойдут и обратятся. А ты со своей стороны зрей, наращивай понимание, дружелюбие и готовность вступить в контакт не только с представителями Высшего Разума Вселенной, но и со своими близкими родственниками, соседями по лестничной клетке, со всеми предметами и обитателями этого мира, где Дух и Вещество постоянно переплавляются одно в другое. Потому что далее в обращении говорилось:

Прежде на радио я вела только детские передачи. На этот раз мне нужно было выступить весомо, зримо, вовлекая в горячий поток волнующих меня образов буквально все возрасты, все слои населения, все души, ищущие освобождения. Пусть кто-то, верящий, как и я, в нечто невыразимое и легкое, в то, что каждый шаг смиренно подготавливает грядущие чудеса, найдет в моих словах подтверждение своих догадок и прозрений.

А те, кто усмотрит лишь бред сумасшедшего, сбежавшего из психбольницы, воспримут мою песнь как чистую поэзию, голос вымысла и литературы. Так однажды писатель Франц Кафка, случайно разбудив спящего на бульваре, попросил: «Считайте меня своим сном».

Короче, в их обращении говорилось, и я это, конечно, не утаила, что в атмосферу нашей планеты уже вошли мощные потоки энергии Водолея. Они пронизывают и очищают пространство, наполняют целебными силами Землю. Всё вокруг преображается, меняет качества и свойства. Продукты, лекарства, травы действуют сегодня уже не так, как раньше. Поэтому они советовали особо не налегать на тяжелую пищу. Лучше есть мед, орехи, фрукты и злаки.

Я это сама чувствую по себе и по своей семье: буквально накануне я угадала семь геометрических фигур, которые мне мысленно передал Лёня. Нам даже стало неприятно. И мы ели в разных комнатах.

В общем, это очень серьезный документ. Привожу только выдержки, наиболее поразившие меня:

…От имени всей пятой цивилизации я поблагодарила Высший Разум за деликатность. Ума у нашего брата, конечно, палата, этого не отнять, но упомянутое заведомое ограничение нет-нет да и сказывается.

Будь моя воля, я выдала бы щедрую россыпь анекдотов на эту тему, но Виктор Трухан из-за стекла поднял указательный палец.

Ладно, один так один. Когда американский астронавт Нил Армстронг ступил на поверхность Луны, советское правительство потеряло покой. В ЦУПе собрались конструкторы, космонавты.

– Что ж это делается, – запрашивает Политбюро. – Американцы на Луне высадились, а русские – все вокруг Земли да вокруг Земли? В общем, мы тут с товарищами посоветовались и решили высадить человека на Солнце.

– Сгорим, – заметил кто-то с места.

– Ни боже мой, – ответил докладчик. – Мы все обдумали и постановили: высаживаться на Солнце будем ночью.

Среди миллионов прохожих и разных происшествий, посреди гигантского пересечения вещей и обстоятельств, в сущности, посредине своей жизни, я сидела перед микрофоном и отчаянно пыталась донести до человечества сбивчивую анархическую информацию.

Речь моя шла по неровному руслу. У меня не хватало слов, чтобы обозначить, наметить, описать нехоженые тропы, которые ведут Человека к будущему или, быть может, к его подлинному началу. Сердце у меня билось так, что стук его записался у Витьки на пленку.

В своей гордыне я прикоснулась к тайне эволюции Человека. Причем к ее кульминационному, поворотному моменту. И если уж родоначальником этой теории на Земле принято считать Чарльза Дарвина, а не бесконечно древних, скажем, индийских мудрецов – риши, когда еще провозгласивших, что «в пустоте каждого атома лежат обширные миры, разнообразные, как пылинки в солнечном луче», то – пожалуйста. Около 1835 года на Галапагосском архипелаге Чарльз Дарвин впервые сформулировал основы своей теории эволюции:

Ослепительное озарение, перевернувшее все представления о мире и до такой степени потрясшее самого Дарвина, что ему понадобилось 20 лет, прежде чем он осмелился выпустить в свет, как сокола с кожаной рукавицы, свой труд «Происхождение видов».

Этим вопросом жадно интересовался писатель Жюль Верн. Отцы квантовой физики Макс Планк и Альберт Эйнштейн пытались погрузиться в пустоту, откуда возникает вся тьма вещей и подготавливаются вселенские перемены. На берегу Бенгальского залива Учитель Шри Ауробиндо и его сподвижница Мирра Альфанса на примере своей удивительной жизни провозгласили: «Человек – это переходное существо». И таинственный гений Фридрих Ницше устами пророка Заратустры сказал, как отрезал: «Человек – это мост!»

…К иному существу, к другому способу существования. Так, первая амфибия вышла на солнечные берега нового мира. Первая рептилия разбежалась и полетела и стала птицей. Это ж моя любимая тема. Я даже сочинила притчу про крокодила: как у всех крокодилов вылупились из яиц крокодильчики, а у него – птенец. Но крокодил не бросил сына, не съел, не сделал вид, будто у него никто не родился. Он растил его, кормил-поил, защищал от других крокодилов, учил добывать червяков и мошек. Однако атмосфера вокруг была до того удушающей, что они вдвоем улетели оттуда к чертовой матери.

А что? Взмыли в небо и полетели!

У крокодила сначала не получалось летать. Тогда птенец – крокодилу, сварливо:

– Я не понимаю, в чем дело?! Ну, папа! Отталкивайся хвостом от земли!! Двигай, двигай лапами, как будто в воде плывешь…

Вдохновленный судьбой моего героя, режиссер Александр Горленко снял мультфильм «Что случилось с крокодилом». Это был абсолютный хит. Правда, народ подумал, что фильм французский, поскольку за кадром идет синхронный перевод. Но это перевод с крокодильего языка.

Кадр из мультфильма «Что случилось с крокодилом». Киностудия «Союзмультфильм», 1982 г.

Режиссер Александр Горленко.

Художник Ольга Боголюбова

«– Тук-тук! – будто кто-то изнутри стучал молоточком.

Треснула скорлупа, из дырки показалась голова. Крокодил замер.

– Тук! – И на траву из расколотого яйца выпал мокрый желторотый птенец.

– Пф-ф! – зашипела бабка-крокодилица. – Это еще что за новости?

Крокодил пожал плечами. А птенец с любопытством поглядел вокруг и поскакал, сначала тихонько, а потом все веселей и уверенней – к своему крокодилу.

– Слушай, – опомнилась зеленая зубастая старуха. – Я прожила долгую жизнь, многое повидала, но такого – никогда. Хочешь знать мое мнение? Сделай вид, будто у тебя никто не родился».

Вся жизнь моя переменилась с безумным взлетом этого крокодила. Весь мир, в котором мы с ним жили раньше, остался позади. Отныне мы сделались обитателями иного пространства, и время для нас потекло по-другому. Сверхъестественное стало естественным. Сознание раздвинуло границы. А тело обрело невиданную свободу.

Вот так и новый вид человечества – все станет иным: зрение, осязание, в одно мгновение можно будет достичь отдаленных галактик, будто расстояний и нет совсем, будто все происходит внутри нас. Мы сможем находиться одновременно на Борнео, в Уваровке и в Комсомольске-на-Амуре. И бог еще знает, где. Мы выйдем в открытое пространство жизни!

В том обращении еще говорилось:

Все, кому посчастливится перейти из пятой цивилизации в шестую, переменятся к лучшему. Вы измените облик: внешние черты останутся прежними, но каждый обретет совершенство, о котором сейчас имеет очень отдаленное представление. Новый человек будет божественно красив. При этом он сохранит вид человека пятой расы. Дети повзрослеют. А пожилые люди помолодеют до двадцати-тридцати лет.

Рост человека увеличится – со 170 сантиметров до 3 метров. Кожа посветлеет и станет молочно-розового и персикового цветов. Глаза у людей станут всех оттенков голубого, синего и зеленого. Вырастут недостающие зубы. Человечество обретет идеальный облик, и возможности его станут беспредельными.

Каждый человек шестой расы, ведомый высшим разумом Земли, будет гениален. Цивилизация, которая придет на смену вашей, начнет развиваться на более тонком уровне в новой среде обитания. Ни войн, ни национальных распрей, ни религиозных предрассудков, ни экологических катастроф.

Вы достигнете высшей мудрости отношений между мужчиной и женщиной. Связи будут вечно неизменными, каждый обретет свою половинку, а соединение этих двух начал примется излучать невиданные свет и гармонию.

Человек шестой расы отчетливо поймет, что смерть – иллюзия. Болезнь – иллюзия. Они лишены реальности. Только ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ и ЛЮБОВЬ – безмерная, огромная, беспредельная, всеподдерживающая и всеобъемлющая.

Он без труда найдет связь между двумя измерениями, где мирно сосуществуют живые и мертвые, и поймет, что между теми и другими нет никакой разницы.

И последнее. Переход будет мгновенным. С помощью одной только силы мысли. Но вхождение в эту расу бессмертия предусматривает строгий духовный и физический отбор. Вам надо постоянно двигаться к совершенству. Поскольку целые страны и народы, наполненные злобой, алчностью, самомнением, уйдут в небытие, впадут в спячку, возможно, на многие-многие миллиарды лет, чтобы потом начать новое восхождение…

Витя из-за стекла стал чертить пальцем в воздухе круг, намекая, мол, пора закругляться.

…Мать моя, Люся, рассказывала, как однажды в прямом эфире беседовала с генералом. И он до того увлекся – вообще выкинул из головы, что когда-нибудь все кончается, даже выступление по радио. Она показывает недвусмысленный жест – «закругляемся»… На что тот радостно восклицает:

– О! Забыл вам рассказать про окружную железную дорогу!!!

– В общем, – стала я подводить итоги, – нам надо как-то сосредоточиться, понимаете? Потому что каждый новый день чреват разными неожиданностями. Каждое утро в масштабах Вселенной – новая эра! Недаром один мудрец китайский, он был император, не дожидаясь феерического момента, когда Небо смешается с Землей, взял и на собственной ванне начертал такие слова:

Каждый день начинай все сначала,тогда, что бы ни случилось,куда бы ни повела тебя жизнь, –ты готов.

– То же самое, – воскликнула я, – начертано на ваннах режиссера нашей передачи Виктора Трухана и редактора Жанны Переляевой. До новой встречи, дорогие друзья! Пока! – и мой вздох облегчения пронесся по звездным космическим просторам.

– Вы слушали передачу «В компании Марины Москвиной», – сказала Жанна.

А Витя дал звук тяжелой дубовой двери, захлопнувшейся со скрипом.

* * *

Радио – своеобразный гиперболоид инженера Гарина, тут сфокусированы личность выступающего, тембр голоса, интонация, смысл и энергетический заряд, которым наполнено твое выступление.

Вспомним великого диктора Второй мировой войны Юрия Левитана. С детства у него был потрясающий голос и прозвище Юрка-труба. Однако долгое время его и близко не подпускали к микрофону. Юрий Левитан по-владимирски «окал» и выправлял речь у логопеда. Как он старался искоренить свое «о»! По ночам распевался, читал книги вслух, в текстах всюду перечеркивал «о» и сверху писал «а». Вставал на руки и – вниз головой – читал незнакомые тексты. Или он читал вслух, а кто-то поворачивал листок – то боком, то вообще вверх тормашками. Он отрабатывал столичную артикуляцию усилиями, достойными оратора Демосфена, который с камнями во рту произносил свои монологи перед бушующим морем.

В конце концов Левитану доверили огласить какое-то незначительное сообщение в эфире. Звучный торжественный бас понравился Сталину. С тех пор Левитан регулярно зачитывал его доклады и приказы, продолжая совершенствовать дикцию.

На протяжении четырех лет войны люди с замиранием сердца слушали фронтовые сводки от Левитана. Жизнь его превратилась в круглосуточный радиоэфир. Был даже такой анекдот. У Сталина спрашивают: «Когда закончится война?» Тот ответил: «Когда Левитан скажет!»

Все, о чем мечтал министр пропаганды Геббельс, – это взять Москву, поймать Левитана и заставить его прочитать, что Москва пала. За голову диктора объявили огромное вознаграждение, немецкие бомбардировщики прицельно бомбили здание Радиокомитета, поторопившись, объявили о гибели главного диктора. А через полчаса – опять: «ГОВОРИТ МОСКВА! Работают все радиостанции Советского Союза!»

Левитана прятали, охраняли, шифровали, он читал фронтовые сводки из секретного бункера в Свердловске.

Никогда больше диктор не играл такой огромной роли в жизни народов и каждого отдельного человека, его называли «стратегический голос Советского Союза», говорили, что голос Левитана равносилен целой дивизии, хотя он никогда не держал в руках оружия.

Никто не знал, как он выглядит. Ходили разные слухи, что он горбатый, рыжий, карлик или громадина. А он был обычным человеком. Папа мой после войны работал с ним на радио, Юрий Борисович – «диктором номер один» и худруком дикторской группы, а папа – журналистом международного отдела. Вот он рассказывал: «Левитан очень любил автомобили. Одним из первых в Москве он приобрел “Победу”. Когда Юра проезжал по улицам, ему постовые честь отдавали».

А у моего папы Льва появилась «Волга» с серебристым оленем. Из голубой он ее перекрасил в черно-белый цвет. Это была передвижная графическая картина, на дорогах с нее не сводили глаз.

Однажды с ним поравнялась машина, и кто-то машет, чтоб он пристал к тротуару. Лев остановился, выходит. Это был Юра Левитан.

– О, это ты? – удивился Юрий Борисович. – Слушай, я совершенно поражен расцветкой, устрой мне тоже такую!

Но вот что удивительно: после войны его карьера пошла на спад. Ему давали текст, он начинал читать, и у людей мороз по коже – что, опять война? Слишком много металла в голосе для мирной жизни, слишком чеканные фразы. «Живей! Живей!» – говорили ему, а он уже не смог перестроиться на мирный лад.

…Жизнь его продолжалась дальше, а голос так и остался на войне.

Фотографироваться рядом с машиной было страстью советского человека, личная машина была редкостью, иногда неосуществимой мечтой всей жизни. Первые автомобили ГАЗ-М-20, или «Победа», появились сразу после войны, а в 50-е гг. стали выпускаться серийно.

С гордостью стоят уральцы возле этой машины, кому она из этих людей принадлежит, сразу не поймешь, но, скорее, всего это служебный автомобиль. Второй слева – начальник в кителе, по-отечески взявший под руку свою жену и бравого мужчину в галифе – видимо, водителя.

Отныне меня волновали исключительно взаимоотношения с космосом и то место, которое мы занимаем в мироздании, больше ничего. Не прерываясь на сон или еду, я записывала на пленку солидные доклады и задушевные разговоры, свидетельства очевидцев, размышления астрономов, математиков, философов, геологов, биологов, антропологов, специалистов по биолокации, физиков, инженеров – словом, уфологов с большим стажем.

Сам Владимир Георгиевич Ажажа выразил готовность дать мне интервью у себя дома. Я приехала, позвонила, он открыл дверь, вдруг неожиданно выхватил из кармана согнутую под прямым углом металлическую спицу и с этой спицей стал медленно, но неуклонно на меня надвигаться. Однако я сразу поняла: не таков Владимир Георгиевич, чтобы протыкать малознакомую женщину спицей. В руке он держал биоэнерголокационную рамку. Видимо, с ее помощью хотел определить прямо на лестничной клетке, как я, во-первых, к нему отношусь, а во-вторых, мое отношение в целом к летающим тарелкам[4].

Когда-то Владимир Георгиевич служил командиром подводной лодки «Северянка», вроде «Наутилуса» Жюля Верна – с иллюминаторами и подводным телевизором. Они бороздили глубины Атлантического океана.

– Бывает так: ночь, море, тишина, корабль, – рассказывал Владимир Георгиевич. И, прильнув к радиоприемникам, на кухнях нашей необъятной страны слушал его рассказ советский народ. – Внезапно из глубины поднимается свет. Корабль попадает в сердцевину светового круга. Свет вспыхивает и гаснет. Матросы выходят на палубу, хотя их никто не будил и не звал. По воде пробегает рябь. Корабль дрожит. Людей охватывает страх. Эхолот нащупывает какой-то мощный предмет под килем на глубине двадцати метров. Он может вынырнуть, или растаять в небе, или зависнуть над кораблем, или лечь на дно – НЛО может все. Они даже выскакивают из-подо льда рядом с ледоколами, взламывая толстый арктический лед… Иногда НЛО висит в воздухе несколько суток. Потом растворяется, меркнет, сквозь него просвечивают звезды. Дальше звезды остаются, а он исчезает. Или опускается на землю. Я сам не видел, но, говорят, это происходит, будто падает осенний лист. Оттуда выходят энлонавты – под покровом тьмы, когда шума меньше, а зелени больше, они бродят здесь, верша свои таинственные дела…

Мы очень подружились с Владимиром Георгиевичем. Он даже проявил ко мне какую-то особенную космическую теплоту и говорил потом:

– Простите, что я протянул к вам свои протуберанцы.

– Видимо, я напомнила вам, – отвечала я, – карликового гуманоида – малорослого, яйцеголового, с большими и круглыми глазами.

Блистательная Марина Попович, летчик-испытатель первого класса, инженер-полковник ВВС, на протяжении четырех часов давала нам интервью в студии, вернувшись из Соединенных Штатов, где участвовала во Всемирном уфологическом конгрессе и была так наэлектризована, что у Вити Трухана глючила аппаратура.

В Америке она познакомилась с одной женщиной (мне была показана фотография), у той мама – наша, землянка, а папа – из созвездия Плеяды. По отцу инопланетянка, красивая, как Аэлита, высоченная – мы с Мариной Лаврентьевной ей примерно по пояс. Она может входить в волновое состояние, приподниматься над землей и минуты на три вообще исчезать из виду.

Еще Марина Попович показала печальную фотографию – погибшего в катастрофе пришельца. Он лежал с закрытыми глазами, сомкнутыми губами, похожий на спящего резинового японца в ярком серебряном комбинезоне.

Мы с Жанной так расстроились, что в финале передачи я даже спросила у Марины Попович, не страшно ли ей было на войне бороться с фашистскими «мессершмитами».

– Деточка моя! – воскликнула Марина Лаврентьевна. – Я во время войны пешком под стол ходила. А ты – бороться с «мессершмитами»!

Мудрейший палеоуфолог Советского Союза Владимир Иванович Авинский, автор грандиозного международного проекта, цель которого – привлечь внимание ученых к руинам древних космических цивилизаций на Земле, Луне, Марсе и на других беспредельно далеких планетах, – нанес нам с Лёней и Серёней визит в Орехово-Борисово. Я испекла пирог, поджарила треску, накрыла стол, включила диктофон, и он сказал:

– Здравствуйте, друзья! Первым делом я хочу сказать спасибо моим родителям. Именно благодаря моим дорогим родителям я хожу по этой прекрасной планете и могу поведать вам о своих поистине сенсационных открытиях.

Дальше он поднял бокал и с глубоким чувством прочитал стихотворение Омара Хайяма:

После чего со всеми подробностями, будто сам был тому изумленным очевидцем, приступил к эпическому повествованию о древних посещениях Земли пришельцами с далеких звезд.

– Кто они? – риторически спрашивал нас с Лёней и Серёней Владимир Иванович. – Небесные лыжники… Человекоптицы… Круглоголовые, будто в скафандрах люди, запечатленные первобытными художниками на скалах, в пещерах и пустынях. Почему на древневавилонской печати изображен крылатый диск? Что за непонятные предметы с крыльями вырезаны на клыке моржа две тысячи лет назад на Чукотке? Кто и для кого рисовал картины в пустыне Наска? Действительно ли на других планетах существуют пирамиды, как две капли воды похожие на те, что уцелели в Мексике или Египте?..

В общем, я стала таким зубром в разных таинственных вопросах, даже академик Мигдал не мог со мной сравниться.

Новая работа творческого дуэта художников Франциско Инфанте и Нонны Горюновой из цикла «Метаморфозы мгновений» сделана с применением зеркальных лент, которые предстают перед объективом камеры как ширма, завеса сияющих световых линий. Когда смотришь на фотографию, – реальность ускользает от тебя, расслаивается, становится неуловимой. И ты понимаешь, что реальность – всего лишь свет, пронизывающий мир, и если прислушаться, то можно почувствовать что-то еще, таящееся за полем, деревьями и небом или между ними.

Кстати, Владимир Георгиевич Ажажа, обиженный на Аркадия Бенедиктовича Мигдала за то, что тот не признаёт «летающих тарелок», говорил нам на лекции: «Вот академик Мигдал – прекрасный ядерщик, кавалер ордена Ленина, ордена Октябрьской революции, трех орденов Красного Знамени, человек гражданских позиций, защищает борца за права человека – Андрея Сахарова… Но абсолютный профан в области НЛО!»

В нашем воскресном уфологическом университете у каждого был свой стул. Всем велели запомнить соседей. Например, со мной рядом сидел консул Аргентины. В первую встречу, чтобы наладить добрососедские отношения, он подарил мне красивый значок с девизом Бразильской академии: «Стой на земле и устремляй свой взгляд к звездам».

Я всякий раз боялась – вдруг приду, а мой стул занят.

Лёня успокаивал меня:

– Иди, не бойся. Обязательно найдется свободное местечко. Кому-нибудь дома скандал устроят: «Куда? Всю неделю тебя нет дома, а теперь и по субботам с воскресеньями не будет? Мамка мне говорит: “Какие гуманоиды? У него там, наверное…” – А он: “Маш, ну, Маш!” – “Давай-давай, с детьми на прогулку! Гуманоиды!”» Вот на его место и сядешь.

Я неистово, буйно формировала и углубляла свое космическое сознание, как рекомендовал нам философ Г. И. Куницын.

А заодно и космическое сознание радиослушателей.

– Для великой философии, – вещал вдохновенно, расхаживая по сцене, Георгий Иванович (его речи мы с Жанной, практически не монтируя, на свой страх и риск транслировали в эфир), – связь с космосом никогда не была неожиданностью. Древний грек Анаксимандр утверждал, что жизнь на Земле возникла не спонтанно и не сама собой, но имеет космический характер. Джордано Бруно провозгласил идею множественности обитаемых миров. Родоначальник немецкой классической философии Иммануил Кант ни на секунду не сомневался, что Земля – часть космической вселенской системы. Русский философ Николай Федоров всерьез размышлял о преодоленной смерти в масштабах Вселенной. Школьный учитель физики и математики Циолковский, уникум, с детства тугой на ухо, самоучка, считай, на пустом месте наметил все пути земной космонавтики и ракетостроения на ближайшие несколько веков! Он так и говорил: «Для меня ракета не самоцель, а средство достижения иных миров». Поскольку был убежден, что наша вселенная таит миллион миллиардов цивилизаций. «А что там в других вселенных?..» – вопрошал Циолковский, глядя в небо, а потом опускал голову и быстрым почерком записывал в тетрадь «Космическую философию», «Космическую этику», «Волю Вселенной», «Грезы о Земле и Небе», как будто сверху ему диктовали слышный ему одному небесный диктант. Профессор Вернадский! Александр Чижевский, открывший солнечные бури, за что несколько лет отсидел в тюрьме! И тот и другой высказывали похожие гипотезы. Причем все эти бесчисленные цивилизации, считал Кант, человеческого типа. Того же мнения придерживался писатель-фантаст Иван Ефремов. Разумная цивилизация, говорил он, должна быть гуманоидной! Из космоса могут прийти только человеческие сущности. Пусть мы, земляне, замешаны на углеродной основе, а посланцы иных миров – на фторовой или кремниевой, Нравственный Закон, провозглашенный Кантом, идет из протоцивилизации. Это уважение ко всему живому, сократовское «Единство Истины, Добра и Красоты» – применительно к Мирозданию. «Я никогда не перестану восхищаться двумя вещами, – сказал Иммануил Кант, – звездным небом над головой (он подразумевал мировой разум) и нравственным законом в моем сердце!»

Зал рукоплескал.

Георгий Иванович Куницын обвел горящим взором взбудораженную публику, вознес руку, словно пушкинский Медный всадник, остановивший над бездной коня, и произнес:

– Не обязательно всем думать, как я. Моя задача – загнать вам под череп ежа, чтобы он вас подвиг на собственные концепции!

– Георгий Иванович – это песня! – восхищался Куницыным Владимир Георгиевич Ажажа.

А мой сын Серёня, которого я умышленно прихватила с собой для формирования его космического сознания, мрачно заметил:

– Какая-то взрослая бубня! Понимаю, если б ты еды взяла – нашу большую черную сумку, – ворчал он по дороге домой, – я бы все время ел, пил пепси-колу и молчал. А так?! Ни одного слова не понял!

Я же отвечала ему сердито:

– Больше слов надо знать. Стыдно семилетнему ребенку скучать на шестичасовой ученой лекции. Позор!

Поздно вечером я увидела, что он сидит с большой общей тетрадью и на обложке печатными буквами пишет:

«ИНОПАНТЯН РАЗЫСКИВАЮТ»

Недавно я нашла эту тетрадь. На первой странице там нарисован человек у окна – спиной к зрителю, с чайником в руке. А под ним стихотворение:

Мне кажется, мой папа –    инопланетянин.Он длинный весь, худой,    большеголовый.Он любит чай пить    и конфеты кушать,И радио он почему-то    любит слушать.Наверное, на той планете    дальней,С которой прилетел    мой папа Лёня,Ни песен не поют,    ни чайника не ставят,Конфет не продают    и май веселый не встречают.И он глядит на небо    утром ранним.А я боюсь, чтоб он    не улетел.* * *

На первых порах лучше попробовать взять интервью у родных и близких, чем опростоволоситься, выйдя с микрофоном в «открытый космос». Они с удовольствием расскажут свою жизнь, вспомнят детство.

Кстати, если это сделано с умом, душой да плюс еще умеючи, могут получиться неплохие вещи. Большинство из нас, даже радийщики, не придают подобной архивации никакого значения, а зря.

Мои родственники – музыкант дядя Миша-трубач, его жена тетя Ася, она работала психологом в интернате для глухонемых детей, и дочь их Маша – в конце 80-х уехали в Америку. А я давно пишу роман о своих стариках и лет примерно шесть тому назад попросила:

«Маш, сделай хорошее дело, которое и самой тебе пригодится. Позаписывай дядю Мишу – какие-то подробности, предметное окружение, как разворачивалась судьба, кто был рядом и какие он запомнил события. Не думай, что это бесконечная история, поскольку память удерживает только самые значительные эпизоды или особенно яркие впечатления.

О музыке – как она вошла в его жизнь? О первом учителе, первом инструменте. Дальше – война (он был сыном полка, трубачом), помнишь, баба Мария говорила: “Я знала, что Миша любит жареную картошку, и специально всегда жарила картошку к его приходу!”

Конечно, как встретился с тетей Асей, как влюбился. Наверняка там будет много трогательного и смешного. Что она любила готовить, чем привлекла сердце Миши… Эпизоды, случаи…

Конечно, гастроли, цирк – обязательно – во всех подробностях, цирковой оркестр… все-все меня интересует. И тебя ведь, конечно, тоже? Может, Миша бережет какие-то старые письма? И о любви – как можно больше о любви! Не хочется дать таким людям исчезнуть в клокочущей Вселенной. Начинай потихоньку, посылай порциями».

«Привет, дорогая наша Мариночка! – отвечает мне Маша. – Как замечательно, что у меня теперь есть твой адрес и я могу с тобой пообщаться! Значит, ты работаешь над новой книгой и тебе нужна страничка о папе? Дай мне знать, что бы ты хотела отобразить: биографические данные? или пару ярких эпизодов (папа работал в Театре киноактера, в цирке с Никулиным, много делал записей с Силантьевым и Михайловым, да и сейчас играет в оркестре, хотя почти совсем не слышит).

Я порасспрашиваю папу, а ты отберешь, что тебе будет интересно.

Целуем тебя и обнимаем».

«Моя золотая Машуня!!!

И то, и другое, и третье! Как я обрадовалась, получив твое письмо. Сразу повеяло чем-то родным, и я еще и еще раз поражаюсь этому гениальному изобретению, благодаря которому люди в разных полушариях могут столь скоро окликнуть друг друга.

Я пишу нечто вроде “Саги о Форсайтах” – и мне хочется взять за основу характера и судьбы моего героя-трубача судьбу дяди Миши.

Записывай на диктофон, чтобы у нас были не только факты, но и интонация рассказчика, его неповторимая речь…»

Прошли пара-тройка лет.

«Здравствуй, Мариночка, дорогая наша! – пишет мне Маша. – Извини, что сразу не ответила – была закручена на работе и никак не могла тебе написать: коротко не хотелось, а по-другому просто не было времени.

Мы все страшно обрадовались твоему замечательному и обстоятельному письму. Маришка, ты меня здорово вдохновила, и теперь я всерьез решила взяться за папу. Как-то вот у меня получилось, что я лучше и детальнее знаю о маминых родственниках и родословной, то ли в силу того, что мама была чудная рассказчица, удивительно образно и выпукло рассказывала, искусно подчеркивая детали и выделяя главные вехи в нашей семейной истории.

А вот с папой сложнее, так как он воспитывался в детдоме и не очень многое помнит о детстве. Не раз я слышала увлекательные и забавные рассказы из жизни цирка, папиного оркестра, когда он служил в Академии Жуковского.

Теперь, с твоей своевременной подачи, с удовольствием возьмусь за этот проект и начну целенаправленно собирать все эти откровения, и вместе с папой попробуем выстроить нечто упорядоченное.

Принесла папе диктофон, объяснила, как пользоваться, и вот так вот, вперемешку между просто набросками от руки до сумбурных и эмоциональных (и тем более ценных!) диктофонных записей, будем вместе с папой стараться что-то сделать.

Как только возникнет первый “удобоваримый” черновичок, я обязательно тебе его направлю.

Пиши, не пропадай.

Целую и обнимаю».

«Про тетю Асю мне тоже ужасно интересно! – мгновенно откликаюсь я. – Ты только не думай: “Вот я ужо засяду – чуть выдастся свободный денек, и вы все ахнете!..” Берешь за правило – каждый день эпизод. И чтоб этот ручеек потихоньку струился к океану. Главное – настроиться, разок попробовать, и все покатится, как трамвай по рельсам.

Теперь: если человеку дать диктофон и рассчитывать, что он станет рассказывать себе свою жизнь, – даже не надейся. Надо сесть с ним рядом, хлопнуть по рюмке и слушать! Сама удовольствие получишь, и дяде Мише будет приятно. Да, дядь Миш?»

Пролетела еще тройка лет. Я ей пишу: «Маша, ау!»

«Здравствуй, дорогая моя Мариночка! – отвечает мне Маша. – У нас все потихоньку, без особых всплесков: папа неважнецкий, но держится. Со здоровьем не все в порядке – проходит химиотерапию, но по-прежнему посещает “детский садик” – учреждение для пожилых людей, откуда их возят на экскурсии, прогулки, в магазины.

Не помню, рассказывала ли я тебе, но у них в коллективе есть бывшие профессиональные музыканты, которые создали свой небольшой оркестр, так что папа там нашел себя и играет на тромбоне. Относится к этому чрезвычайно серьезно и ответственно, – всегда просит назначать ему визиты к врачу не в дни репетиций. Почти совсем глухой, но играет на тромбоне каждый день. Так что не стареют душой ветераны…

Мы работаем, катаемся на великах по выходным, путешествуем, но не могу далеко уезжать от деда… А так все, наверное, как у всех.

Как вы там? Если соберешься в NY, дай знать».

Я:

«Машуня! Я прочитала папе твое письмо, он был растроган.

Старики относятся к каждой весточке друг о друге с огромным трепетом. Какой рассказ замечательный о Мишином оркестре и тромбоне! Будь другом! Пришли мне хотя бы пару малюсеньких историй о его цирковом прошлом. Ну, сделай одолжение? Хоть что-нибудь!»

«Мариночка моя золотая, – отвечает она. – Спасибо за отклик и теплые слова. Прочитала твое сообщение папе. Он просто весь ожил, засветился. Был ужасно тронут и клятвенно пообещал написать рассказик. Просто всех нас заинтриговал, сказав, что уже знает, чем с тобой поделиться. Так что не только ты, но и мы с нетерпением будем ждать “Мишиных” баек. Если все получится складно, попробую с диктофончиком взять у папы интервью. Самостоятельно он робеет с техникой и, мне кажется, не может сосредоточиться.

Обнимаем и целуем».

Минул еще год. Вы думаете, она мне прислала хоть что-нибудь?

Но я не перестаю надеяться…

С каждым годом у нашего пса Лакки открывались новые возможности. На пятом году он стал есть арбуз и виноград, на десятом – курить трубку, а на пятнадцатом – пить шампанское на Новый год.

Сынок мой Серёня, выглядывая из своей комнаты, испуганно спрашивал:

– Это что – твои поклонники?

Я не удивилась бы, если б явились инопланетяне. Серьезно. Поскольку души, которые слетались на мой пылающий в ночи костер, были настолько не от мира сего, что по самобытности не уступали инопланетянам. А некоторые дали бы тем небольшую фору.

Однажды ранним утром незнакомый голос в трубке произнес:

– Алло, Марина? Это некая Алла. Я приехала из Доминиканской Республики, город Санто-Доминго, пойди посмотри на карте, где это. И привезла тебе книжку про мальчика-инопланетянина. Ее написал чилийский писатель Энрике Барриос. Я перевела ее на русский язык и твердо верю, что ты приложишь все силы, чтобы ее издать.

Напрасно пыталась я объяснить, что категорически не в состоянии ничего издать. Вечером она к нам пожаловала. Русская, рослая, загорелая, руки такие у нее крупные, большой размер ноги. Войдя, крепко сжала меня в объятиях, немного приподняв (у меня даже дух перехватило), потом, бросив мимолетный взгляд на маленького Серёню, лежавшего в кровати, произнесла:

– Это ОРЗ, – пообещала, – мы вылечим за одну минуту!

Хлопнула по плечу Лёню Тишкова и воскликнула:

– О, мой земляк с Урала!

– Как вы догадались? – удивился Лёня.

– По ауре, – ответила Алла.

На кухне, пока мы гоняли чаи, она вытащила из сумки рукопись и торжественно прочитала:

– «Ами – мальчик со звезд». «Посвящается детям всех возрастов, всех народов этой круглой и прекрасной родины, этим будущим наследникам и строителям новой земли без границ между братьями».

С самых первых строк Энрике Барриос предупреждал, что сочинил сказку. С виду она неуловимо смахивала на «Маленького принца» Экзюпери. Однако по существу точка в точку совпадала с тем, что поведал о встрече с инопланетянами Анатолий Николаевич Малышев, «контактер третьего рода» из Солнечногорска, по-настоящему приглашенный инопланетянами на борт НЛО.

Помню, меня очень взволновал случай с Малышевым, я все ждала, когда он придет в наш университет «Базис», а я запишу его на магнитофон. Однако в назначенный день Анатолий Николаевич не явился. Владимир Георгиевич смущенно объяснил, что у Малышева наверняка очередной приступ хандры, одолевающей его с тех самых пор, как он путешествовал с инопланетянами на другую планету.

Главное – все, что Малышев видел в полете, он изобразил на своих картинах. По профессии Анатолий Николаевич слесарь, а художник – по зову души.

Получились фантастические живописные полотна. А ведь до этого случая он был закоренелым художником-реалистом – «что вижу, то пою», рисовал одни только подмосковные пейзажи да портреты родных и друзей.

Кстати говоря, на опушке леса, куда Анатолий Николаевич однажды с мольбертом и палитрой отправился писать пейзаж и вдруг увидел, как неподалеку приземлился сияющий корабль с тремя человекоподобными существами в серебристых скафандрах, словом, на месте предполагаемой посадки под Солнечногорском работала научная группа, и с помощью специальных приборов подтвердили: посадка была.

– А мой младший сын Юра, – гордо сообщила нам Алка-доминиканка, – давно уже контактирует с инопланетянами. В странах Латинской Америки в этом случае мамы не тащат своих детей к психиатру, а расспрашивают – во всех деталях, с пристрастием. Надо ж разобраться, какой именно тип гуманоидов вышел с твоим ребенком на связь. Ведь у нас каждый день и по телевидению, и по радио рассказывают о людях, повстречавших инопланетян. Я спрашиваю: «А как они к тебе приходят?» Юрка отвечает: «Они у меня в голове. Но я их вижу и с ними разговариваю». А еще он сказал, откуда они прилетают: «Они прилетают, – мой Юра говорит, – с другой планеты, которая называется Марс».

Вечером к нам явился Андрей Игоревич Лотов, репетитор нашего сына по математике. Он уже собрался диктовать Сергею свои сверхсложные задачи, например: «Сколько попугаев съел на необитаемом острове Робинзон Крузо, если в день он съедал… А всего на острове было…» И вдруг услышал, какие у нас на кухне ведутся разговоры.

Тогда Андрей Игоревич сел за стол, попросил налить ему чаю покрепче и произнес прямо в микрофон своим хорошо поставленным голосом (с некоторых пор у меня, как у шпиона, постоянно работал диктофон):

– По роду занятий я физик. Занимаюсь исследованиями Земли из космоса – но только с наших спутников, а не с чужих. Однако я лично наблюдал летающую тарелку. Это случилось в прошлом году, недалеко от моего дома. Вообще она была хорошо заметна по всему городу. А я как раз поздно вечером, зимой, гулял с собакой. У меня тоже сеттер, но не английский, как этот обормот Лакки, а ирландский. И вдруг мы с друзьями на улице увидели летающую тарелку, она поднималась с поверхности Земли.

Я:

– Боже мой, где? Где это происходило?

– А происходило это, – отвечал многомудрый Лотов, – где-то в районе платформы Москворечье около Борисовских прудов. Есть такой прием, с помощью которого можно измерить угловое расстояние до любого объекта, – доверительно сообщил он Алке-доминиканке. – Не расстояние в километрах, а угол – расстояние в градусах. Вот мы с приятелями-физиками, которые тоже гуляли со своими собаками, этот угол и померили. А на следующий день узнали размер угла, который померили другие физики в другом конце Москвы. Решив простую математическую задачу, я вычислил размер космического корабля: примерно сто метров в длину. Высотой с тридцатиэтажный дом. Причем макушка светилась в ночи. Такая громадная башня стартовала. Я видел, как включились двигатели по днищу корабля. Воздух был ионизирован и светился зеленовато. Потом корабль разогнался и стал невидимым. И это неудивительно, – со знанием дела добавил Андрей Игоревич. – Если мы регулярно запускаем спутники и ракеты для исследования других планет, то вполне вероятно, что другие цивилизации запускают такие же спутники для исследования Земли.

– Ну-ну, – попытался урезонить гостей Лёня. – Пока еще ни один корабль, отправленный на разведку, не принес утешительных вестей. Нигде. Никого. Чуть ли не на прошлой неделе американцы бороздили просторы Марса. Брали пробу грунта!

– Подумаешь, какое дело, – с жаром возразила Алла. – Те же американцы провели такой эксперимент: высадили копию корабля, изучавшего Марс, в Антарктиду. И этот аппарат, как его предшественник на Марсе, искал у нас жизнь. Так вот он пришел к выводу: нет тут никакой жизни. Опять же, приземлится инопланетный вояжер в пустыню Сахару. Что он обнаружит? Безжизненную планету. Даже с Луны незаметны земные города. А мы-то – вот они! Сидим, пьем чай с тортом «Полет». Может, наш земной аппарат как раз угодил в марсианскую пустыню? А другие спутники исследуют планеты уж слишком с большой высоты. Снизились бы, увидели!..

– Что? Что они увидели бы? – прошептал Серёня, и его шепот записался на пленку. С тех пор всякий раз, когда мне кажется, что он начинает забывать о Чуде, я ставлю эту кассету, включаю магнитофон, и он спрашивает снова и снова, едва дыша: «Что? Что они увидели бы?..»

– Гуманоидов! – развеивая оставшиеся сомнения, ответила Алка-доминиканка, и это прозвучало как нечто само собой разумеющееся. – И с Венеры, и с Марса, – гордо перечисляла она. – В Полинезии на Бора-Бора французская миссия «Галатея» контактирует с пришельцами из звездного скопления Плеяды в созвездии Тельца. В Испании ассоциацию «Адонай» вдохновляет известный итальянский контактер Евгений Миракуз, они общаются с обитателями самых разных созвездий. А мы – во главе с моим приятелем, перуанцем Сиксто Пасом Уэллсом, – поддерживаем отношения с жителями Ганимеда. Все это запротоколировано и внесено в наши каталоги.

– Что ж это за каталоги такие? – удивлялся Лёня.

– Дак… Миссии «Рама», – певуче, по-уральски ответила доминиканка.

Оказалось, наша Алла – посланец разветвленного латиноамериканского общества, осуществляющего контакт с инопланетным разумом. Имя «Рама» означает «Солнце на Земле», иными словами – пламя из космоса, которое пришельцы пытаются возжечь в каждом человеке и во всем человечестве. Это космическое пламя полыхает в Доминиканской республике, Чили, Аргентине, Уругвае, Бразилии, Боливии, Перу, Эквадоре, Колумбии, Коста-Рике, Сальвадоре, Гватемале, Гондурасе, Мексике, а также в США, Канаде, Испании, Франции, Австралии, на Таити… Примерно восемь тысяч землян из сообщества «Рама», в том числе и наша подруга Алла с чернокожим мужем и двумя уральско-доминиканскими сыновьями, регулярно выходят на связь с коренными обитателями крупнейшего спутника Юпитера Ганимед, хотя первоначально те прибыли из созвездия Орион.

– Поймите, они основали на Ганимеде целые города, – горячо убеждала нас Алла. – И в некоторых нашли пристанище земные люди. Слышали про Бермудский треугольник, там пропадают корабли и самолеты? Так вот, в таких точках на планете, – заявила она, понизив голос, – пассажиры не просто исчезают – их забирают на Ганимед. Поселения на Ганимеде небольшие. Атмосфера искусственная, у каждого городка своя, общей нет. Но с земных спутников эти крошечные скопления просто невозможно заметить. Поэтому Сиксто Пасу Уэллсу многие не верят. Даже души участников Миссии «Рама», самого ближнего окружения Сиксто Паса, порою подтачивает сомнение: а не сочиняет ли это все их дорогой и любимый Сиксто? Вдруг он просто-напросто фантазер?

Тогда он вот что придумал.

В центре Санто-Доминго в отеле «Оскар Мирафлорес» перуанец Сиксто Пас Уэллс организовал международный уфологический конгресс. На открытии в громадном зале, переполненном журналистами, он выступил с пламенной речью – мы, мол, не одиноки во Вселенной. Существуют иные космические цивилизации, которые – да-да-да, уж мне-то вы поверьте! – заботятся о нас, помогают преодолевать невзгоды, предупреждают об опасности. Они учат нас, исцеляют. Рассказывают, кто мы на самом деле, в чем заключается смысл и реальность нашего присутствия на этой планете, информируют о нашем прошлом, будущем, о том, что человек неумолимо приближается к началу крупных изменений и трансформаций.

– Влияние высших разумных существ, – страстно убеждал собравшихся Сиксто Пас, – всегда привносило в земные культуры прогрессивные элементы этики, морали, технологии, а также несметные сокровища, такие как мудрейшие Учения о человеке как проводнике огромной силы и Вселенской любви. Поскольку одна Любовь способна гарантировать выживание человечества!.. И нет никакого проку делать вид, что на Земле не происходит плодотворнейшего диалога с инопланетным разумом!

Тут кто-то не выдержал и крикнул из зала:

– Где доказательства?

– Доказательства? – задумчиво произнес Сиксто Пас. – Значит, вам нужны доказательства?

И он внимательно посмотрел в окно – безграничное окно отеля «Оскар Мирафлорес», выстроенного из стекла и бетона. Бетон пошел на пол и потолки, а стенки целиком и полностью прозрачны.

Все машинально повернули головы вслед за ним.

Сгущались сумерки. Таинственные тропические сумерки, воспетые Гарсиа Маркесом в романе «Сто лет одиночества». И в этих доминиканских сумерках в небе над Санто-Доминго на уровне того самого этажа, где расположились участники конгресса, сквозь прозрачную стену отеля «Оскар Мирафлорес» сперва чуть заметно, а потом все ярче, интенсивней, красочней стал проявляться неизмеримый, сияющий разноцветными огнями инопланетный корабль…

– То есть вы считаете, – нарушил Лёня наше изумленное молчание, – мы не одиноки во Вселенной?

– Я думаю, – важно сказал физик Лотов, – было б очень самоуверенно считать, что мы единственные и неповторимые.

Перед тем как покинуть нас навсегда, гостья сделала несколько пассов руками перед Серегиным носом и горлом.

– Болит? – спросила она.

– Не болит.

– Нос дышит?

– Дышит.

На прощание она научила его черпать энергию из космоса.

– Встань у окна, – они встали плечом к плечу, – подними руки ладонями к небу, вытяни пальцы-антенны. А теперь вдохни поглубже и, глядя на звезды, попроси у неба энергии, силы, пожелай здоровья всем людям и зверям, птицам и рыбам, воде и земле, Лакки, самому себе. И почувствуй, как все это тебе дается. А теперь поблагодари, – сказала Алла. – Никогда не забывай благодарить Вселенную!

– Ему бы еще по математике способностей, – вздохнул Андрей Игоревич.

– Все у него будет нормально по математике, – ответила Алла.

Я говорю:

– Может, ты останешься ночевать? Поздно уже, темно. Вдруг на тебя кто-нибудь нападет?

– Ерунда, у меня черный пояс по карате.

– И вы всем – бац! Бац?! – с завистью спросил Серёня, которому хотелось быть сильным и смелым и, если что, всем как следует навалять.

– Ни в коем случае, – воскликнула она. – Я просто убегу. Как я ударю человека? Ему же больно…

Лакки был в отчаянии, что она покидает нас. Он лил крокодильи слезы, ложился у порога, перекрывая выход. Уверял, что уйдет, уйдет навсегда. А когда хлопнула дверь и шаги Алки-доминиканки затихли в неведомой нам дали, рухнул на коврик, как подкошенный, и заснул.

Ему снились высокие Кордильеры, парящие над хребтами орлы, прозрачные серные озера, белые пеликаны, розовые фламинго, носороги, тропические леса, гордые олени, страшные питоны и другие обитатели полностью недосягаемой для него Доминиканской республики, – куда там! Во-первых, из-за политической обстановки с ее железным занавесом. А во-вторых, до Царицына-то не каждый раз доберешься: контролеры лютуют, в метро не пускают даже в наморднике…

Потом ему снились инопланетные корабли, о которых так все интересно рассказывали друг другу за ужином, умные и добрые представители космического разума. И его будущая жизнь в виде человека.

Фото космонавта Анатолия Иванишина

Глядя на фотографию Байкала, огромнейшего и глубочайшего озера у нас на планете, снятую из космоса мужем кузины моей хорошей знакомой Жени из Иркутска, я вспомнила свое письмо настоятельнице русского православного монастыря Вознесения на горе Елеонской в Иерусалиме – высокую башню колокольни их церкви (кампанилла, 64 метра), она видна издалека, называют в народе «Русская свеча».

«Милая дорогая Матушка Моисея! Спасибо за Ваше светлейшее поздравление! На Пасху возвращалась я с мужем из Египта, куда возила его полечить от бронхита.

Я летела и оглядывала этот громадный кусок земного шара – с Сирийской пустыней, землей Иордании, озерами, древним Евфратом, заснеженными Анатолийскими горами, и всюду – казалось бы, в полностью непригодных для жизни песках или грудах скал – поблескивали крыши домишек, теплились огоньки…

Еще я думала о саде, который вырастили во дворике гостиницы садовники, о пальмах, шелестящих огромными листьями, цветущих деревьях, неведомых мне, суданской розе и запахе ночного цветка табака, который так любила моя мама Люся, когда мы с ней жили у деда в Подмосковье.

Этот сад они вырастили на голых камнях и земле и поливали, поливали, поливали, потому что стоит им не полить хотя бы раз – и благоухающий цветущий сад исчезнет. Вы ведь знаете израильские сады и парки, эти квадратики травы, расстеленные на камнях и вручную высаженные деревца!..

Так же и Вы излучаете добро и любовь, и это не пропадет, невзирая на все земные обстоятельства».

* * *

Прежде всего корреспондент должен быть уверен в своем главном инструменте – магнитофоне. Нужно заранее опробовать – в порядке ли он? Батарейки не сели? На всякий пожарный возьмите два диктофона: если один откажет, на выручку придет другой. И обязательно запасные батарейки.

Проверьте, есть ли место на флешке, а то придется в самый ответственный момент сбросить прежнее удачное интервью, чтобы записать новое – пока еще неизвестно какое. Вдруг оно окажется ни то ни се, а старое, гениальное, вы позабыли перекачать в компьютер.

Какой у вас микрофон? Остронаправленный или с широким захватом? Он правильно включен? Не слишком ли близко микрофон от диктофона? Не будет ли накладываться шум его мотора? Если микрофон, даже цифровой, встроен в диктофон, – шум слышится всегда. Микрофон лучше иметь выносной и по возможности водрузить его на стойку. А то при хорошей чувствительности запишется много мусора.

В Институте современных искусств, где я обучала радиожурналистике, на первых порах мы тренировались в классе. Разбиваемся на пары, и начинаются ролевые игры. Каждый выбирает амплуа. Один, скажем, дрессировщик львов, а другой корреспондент. Журналист задает своему герою вопросы о тонкостях дрессуры. Тот важно отвечает. Потом корреспондент говорит: «А можно посмотреть, как вы кладете голову в пасть ко льву?»

Дрессировщик: «Разумеется!»

Импровизация захватывает всех. Финал интервью обеспечивается шумовыми эффектами, кто-то отбивает барабанную дробь ладонями по столу: львиный рык «Р-р-р», «Ах!» корреспондента и затихающий вопль дрессировщика.

После «междусобойчиков» мы пускались в экспериментальное плавание – в ближайший парк или на выставку, чтобы попробовать заприметить кого-то, «взять на мушку», завести разговор, сделать первый шаг навстречу нашему – ремеслу или искусству? Конечно же – ремеслу. И конечно же – искусству.

Все теперь вспоминают со смехом, как в 90-х мы явились на Гоголевский бульвар, студентки уселись на лавку, я встала перед ними и объявила голосом полнозвучным, с богатыми модуляциями, так что прохожие недоуменно косились на наш подозрительный десант:

– Сегодня, девочки, я буду учить вас работать на бульваре!

“Учение” заключалось вот в чем: приближаться с микрофоном к людям ты должен максимально приветливо и дружелюбно, хотя и тут, гляди, не перегни палку, поскольку любая чрезмерная эмоция отпугнет незнакомого человека. Он сразу подумает, что ты ему хочешь что-то всучить или его обмишулить.

Кто бы он ни был: известный актер, легендарный спортсмен, искатель пиратских кладов или туалетный работник, – к нему нужно обращаться как к мастеру своего дела. А то и просто – к Мастеру жизни, что может скрываться в каждом. Ты его выбрал из миллиардов обитателей Земли, значит, он тебя чем-то зацепил, примагнитил. Пусть даже это заведомый прохиндей – не стоит менять общего настроя доброжелательности и сострадания к человечеству.

Если тебя не послали с ходу, а хотя бы замедлили шаг, не спеши задавать свои главные вопросы: поговори о чем-то незначительном, пусть твой собеседник почувствует комфорт, безопасность, внимание и сердечную заинтересованность. Глядишь, человек освоился, оторвал взгляд от микрофона и втянулся в обыкновенную беседу. Тогда переходи к сути дела.

«Способность влияния на умы других людей и на течение событий является одной из сил йоги, – сказано в древнеиндийском священном тексте “Упанишады”. – И объясняется это явление как результат всеобъемлющей симпатии».

Фото Юлии Говоровой

«Особенностью Марины как педагога, – пишет Юля Говорова, – ее новаторским методом обучения (который не каждый принимал) было то, что она почти всегда опаздывала. На 15, 20, 30 минут, на 40… Час от часу ученики расходились. И в результате в пустынном классе оставалась одна только я.

Ждать Марину я могла бесконечно. И мне было уже не важно: вышла она из дома или едет пока еще в метро. Ее передачи, записанные мной на магнитофон, я могла воспроизвести почти дословно. «Париж», например, знаю наизусть, ну и про Коваля, конечно, тоже. Коваль с гитарой, с шишками на гитаре для клеста, и тут же Марина с микрофоном – пытается сберечь каждое его слово. Так и он когда-то вручную, а может быть, на старенький свой магнитофон записывал былины седобородого Шергина.

Потом ее расшифровки – длиннющие рулоны с подклеенными включениями, комментариями, приложениями, отступлениями и прочими вставными конструкциями разворачивались на монтаже, как манускрипт. Все это напоминало священнодействие мистагога, сохранившего для вечности голоса дорогих людей, их смех, печаль и мудрость».

Фото Леонида Тишкова

Я шел, не упуская его из виду. Он понял, что его заметили. Проводил до кромки леса и остановился. Я пересек поле, добрался до озера, посидел на берегу. И все мысли у меня, естественно, о нем. Как я пожалел, что не взял с собой камеру! Когда я возвращался, он меня встретил на том же месте и проводил обратно до лагеря. Было уже поздно, темно. А утром я отправился туда, где он ждал меня вчера, и снял наугад. Я уже не видел его. А на фотографии, обратите внимание, он стоит и смотрит прямо на меня. По всем приметам – снежный человек: остроконечная голова, покрыт шерстью. Видимо, такой тип гуманоидов.

– Нет, ну надо же, – говорю, разглядывая снимок. – Вполне человекообразная фигура, довольно объемная. Главное, не просвечивает.

– Я же и говорю: нормальная форма жизни, только плазменная, – радостно воскликнул Генрих Михайлович. – Я снимаю в ультрафиолетовом диапазоне, Лучиано Боккони – в инфракрасном, так что по обе стороны маленького спектра, в котором мы обитаем, лежат гигантские области, где кипит своя жизнь.

– А если бы вам расширили границы видения, – спрашиваю, – вы бы согласились?

– Да, – твердо сказал Генрих Михайлович. – Потому что инстинкт исследователя и любовь к неизведанному влекут меня.

– А я бы ни за что не согласилась! – сказала Ольга.

– Почему?

– Страшно.

– Понимаете, – стал объяснять Силанов, – когда происходит контакт, страх блокируется. Хотя потом он догоняет – дня через два, через три. Вот напугаю вас сейчас. Такое покажу…

– Может быть, хватит? – спросила Ольга.

Но мы с Генрихом Михайловичем так увлеклись, прямо оторваться не могли. Тем более он стал демонстрировать фрагменты перемещения цилиндра с иллюминаторами – извилистую траекторию полета над Хопром.

– О, как он был красив, – воспевал Генрих Михайлович свои «нормальные формы жизни». – Днище красное, розовое, голубое, синее, синее, синее! Весь тот берег заслонил, когда приземлился. Материальное тело – порвал металлический трос! И оттуда повалила компания сороконожек-саламандр. Креветки светящиеся – по пять метров.

– Вы с таким восторгом рассказываете, – говорю.

– А как без восторга? – воскликнул он. – Когда мир так разнообразен! Можно, я вас сфотографирую? – неожиданно спросил Генрих Михайлович у Ольги.

– Ни в коем случае, – сказала Ольга, перепугавшись, что на фотографии у нее из-за плеча будут выглядывать какие-нибудь ужасные призраки.

– Видите ли, – Силанов замялся, – я мог бы сфотографировать вас и без вас, после того как вы уйдете. Мой фотоаппарат умеет снимать прошлое. Я это обнаружил, когда сфотографировал абсолютно пустынный берег реки, где не только людей, даже следов их пребывания не было. А на снимках получились палатки, сохнущие рыбацкие сети, часть надувной резиновой лодки, несколько автомобильных бамперов с четкими номерами… Просохшие сети давно сняли с кольев, палатки свернули, рыболовы отчалили восвояси, а берег помнит их. Так я обнаружил, что у Земли есть память. Фотографировал тополь над рекой – у него от старости обрушилась верхушка, а на снимке отчетливо, хотя и бледнее, чем остальное, видна ветвистая крона. Снимал траву, а на снимке проявилось изображение дикого кабана. Снимал поляну – обычную, с кустами и травкой, а на фотографии – мужские фигуры с оружием древних воинов. Вот еще – танк времен Первой мировой войны. Или – на фоне безлюдного хоперского леса на фотографии проявились солдаты: сидящие в окопе, идущие сквозь деревья, в касках, со скатками шинелей и винтовками. Краеведы по форме каски определили, что этот солдат – ополченец чехословацкого корпуса, сформированного в здешних краях Людвигом Свободой в 1943 году. Машина времени! – воскликнул Силанов. – Жаль, моими путешествиями правит случай. Мне пока непонятно, как попасть в определенную эпоху. Но я верю, что когда-нибудь можно будет запечатлеть любое событие, происходившее на Земле, если суметь настроиться. Даже момент зарождения жизни у нас на планете! Впрочем, если я сниму табуретку, на которой вы только что сидели, а потом встали и ушли, на отпечатанной фотографии вы будете сидеть, как ни в чем не бывало, хотя при съемке, повторяю, вас тут уже не сидело.

…Через неделю Генрих Михайлович прислал нам конверт с фотографией. Там отчетливо просматривалась его комната и – на фоне окна – пара неясных энергетических сгустков. Судя по очертаниям, это были мы с Ольгой Мяэотс.

Фото Виктора Ускова. 1988

(Слева направо: Юрий Коваль, Николай Устинов, Виктор Чижиков, Саша Дорофеев, Анатолий Митяев.)

Фото Леонида Тишкова

Петр Фоменко и Юлий Ким. Фото Виктора Ускова

Все это я к тому, что и у меня была кое-какая школа игры на шестиструнной гитаре. Я тоже распевала песни Булата Окуджавы, Редьярда Киплинга, Александра Галича. Поэтому смело могла предлагать свою кандидатуру театру Камбуровой в качестве хотя и неказистого, но рыцаря духа и света.

Отец мой Лев был в ужасе от нашего легкомыслия. Он-то помнил, каких трудов и заоблачных пируэтов нам стоило мое поступление в МГУ. А мы с Люсей, как бабочки, готовы снова лететь на огонь. Люся только не велела сразу признаваться Елене Камбуровой, зачем я звоню.

– Начни издалека, – она учила меня. – Спроси, нельзя ли взять интервью о новом театре? …А заодно действительно сделай передачу.

Мы раздобыли телефон, и я позвонила:

– Алло? – произнесла Камбурова встревоженным голосом, таившим в себе термоядерную мощь.

– Здравствуйте, Лена! – сказала я. – Ходят слухи, что вы собираетесь открыть театр?

– О чем вы говорите, – она грустно отозвалась. – Сейчас о театре и речи быть не может.

– А я читала, вы хотите…

– Хочу. Но кто ж мне разрешит?

И такая печаль была в ее голосе, что я сказала бодро:

– Ну тогда я сделаю передачу – о вас.

Она почему-то ответила:

– Не выйдет.

Потом мне объясняли, вроде Камбурова подписала какую-то мятежную петицию – то ли в защиту прав человека, то ли против того, чтобы вводить наши войска куда ни попадя…

– Эт-то мы еще посмотрим! – я почувствовала себя Дон Кихотом с медным тазом на голове, скачущим защищать свою несравненную Дульсинею. – Где встречаемся?

– Я сегодня выступаю на вечере в Колонном зале. Так – сборная солянка… Можем встретиться в полшестого на «Площади Свердлова». Я буду в белом милицейском тулупе.

– Вот и я тоже, – обрадовалась я. У меня как раз белая дубленка-самопал, скорняк на станции Болшево продал из-под полы.

А сама подумала: «Да я вас и в космическом скафандре узнаю».

В метро народу! Все с работы возвращаются. И в людском водовороте, никем не узнанная, поджидает меня певица Елена Камбурова.

Мы поприветствовали друг друга: я – восторженно, Камбурова – нейтрально. И зашагали в милицейских тулупах деловыми походками прямо в служебный вход Колонного зала. У нее на плече сумка с концертным костюмом. У меня «Репортер». Я на седьмом небе от счастья. А она, я вижу, мрачнее тучи.

Тут она мне и говорит:

– У меня аккомпаниатор заболел.

– Вот черт, – говорю, – а что же делать?

– Просить кого-нибудь придется. Как я этого не люблю!

– Кто ж любит, – сказала я понимающе.

Ну, мы пришли, скинули тулупы. И с места в карьер начали беспокоиться насчет аккомпаниатора. Все ходят довольные – Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Валентина Толкунова. А мы с Еленой Камбуровой все в заботах, глядим на них исподлобья и держимся особняком. Я даже не помню, поздоровались мы с кем-нибудь или нет. Как в разных мирах несоприкасающихся.

К нам вышла женщина – как говорится, без праздника в душе. И строго сказала:

– Давайте ноты, попробуем.

Камбурова протянула ноты и понуро поплелась за ней к роялю. Невооруженным глазом было заметно: эти люди не созданы друг для друга. Что и не замедлило подтвердиться.

Аккомпаниаторша играла то слишком громко, то не в меру акцентированно, то чересчур бравурно – словом, однозначно. Не было в ней трепетности, зыбкости, вот этой игры теней и лунного света, присущей Камбуровой, шелеста листвы или звука набегающей волны. И в то же время – темной глубины, безутешности, неутоленности. Короче, «Капли датского короля» в ее исполнении смотрелись обычной валерьянкой.

Я сидела в углу на столе и переживала за Камбурову. Она пробовала и так, и эдак, приноравливалась, обрывала и начинала сначала. Иногда она бросала на меня взгляд утопающего. А я ей подавала ответные знаки: мол, ничего, все образуется, только не надо отчаиваться. О, не так уж и плохо!

Хочется думать, ей было чуть легче оттого, что в эту трудную минуту на чужом для нее празднике, подчеркнуто официозном, в парадном, чрезмерно освещенном тяжелыми хрустальными люстрами, многолюдном Колонном зале, за кулисами, на обшарпанном столе, свесив ноги, сидел один человек, который ее понимал.

Расстроенная, рассерженная, Камбурова переоделась в бархатный костюм и шелковую кофту с жабо. Черным карандашом подвела глаза – вот и весь грим. Тут ее объявили. Она отправилась на сцену, а я в зрительный зал.

Это была полностью не ее публика. Неодолимая пропасть лежала между зрителями и певицей. Колонный зал показался мне драконом, которому привели на съедение принцессу.

– пела Камбурова, будто потерявшаяся на огромной сцене, – песни из спектакля «Глазами клоуна» Генриха Бёлля. В них слышались и вызов, и мольба, и горечь, и неусыпная боль, нежность и какая-то светлая печаль. Однако публика громко разговаривала, кашляла, шуршала обертками от конфет…

Я включила магнитофон, пытаясь записать это удивительное пение, но оно почти не пробивалось сквозь глухую стену равнодушия зрительного зала.

В черном бархате она казалась нарисованной тушью на полях стихотворения чьей-то легкой рукой. Ее не слушают? Ну так что ж? Разве это важно? Стоит ли соловью заботиться о таких вещах? В кольце непонимания: впереди – «закрытая» публика, за спиной – беспонтовая аккомпаниаторша, ни к дереву прислониться, ни на камень опереться. Ясно, что пора сматывать удочки.

Но, возвысив голос, Камбурова запела «Песню клоуна»:

Увы, публика осталась безучастной к переживаниям доброго клоуна. Мало того, она откровенно заскучала. Хорошо что не затопала ногами, а ведь могла бы и помидором бросить. Вот такие простые, жестокие люди сидели в креслах Колонного зала Дома союзов.

Я скорее побежала за кулисы. Ни слова не говоря, мы с ней надели наши милицейские тулупы и стали спускаться с лестницы, а вслед нам неслось:

– Стою на полустаночке, в цветастом полушалочке, а ми-имо-о про-олетают поезда. А рельсы – так уж водится, за горизонтом сходятся, где-е ж вы, мои весенние года-а?

– Вот это они будут слушать, – горестно произнесла Камбурова с видом гонимого ветрами короля Лира.

Боюсь, того праздничного вечера в Колонном зале Дома союзов хватило, чтобы погасить мою иллюзию – мол, актрисой быть лучше, чем «трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете…».

Жаль, я тогда еще не слыхала о четырехкратном отрицании тибетского мудреца Нагарджуны:

– Ни это, ни то, ни оба, ни один из них.

Фото Юрия Черных. Геодезисты. Дальний Восток

Вячеслав Полунин.

Фото Владимира Мишукова из книги «Полнополуние», 2010

Фото Леонида Тишкова из проекта «Путешествие Частной луны в Америку».

Под тенью монумента Вашингтону. 2013

Кумирами Юрика были Чарли Чаплин и Бастер Китон. С другом Женькой (Юрик звал его по-ковбойски – Джон) они часто ходили в «Иллюзион» на старые комедии, а дома разыгрывали в лицах, как Бастер Китон с женой перевозят громоздкую тележку через железную дорогу: толкают, тянут, замешкались, застряли, вдруг смотрят – поезд!

Муж с женой обнялись напоследок, головы втянули.

А тот пронесся мимо по другому пути.

Парочка возликовала, радостно запрыгала.

Тут сзади их другой поезд – бац!

Однажды на даче в Кратове Юрик и Джон забыли зайти за мной в детский сад. Мой дед Степан со второй женой Матильдой обитали поблизости, в поселке старых большевиков, и воспитательница Ольга Ивановна, дружившая с ними еще с довоенных времен, хотела сама отвести меня к деду. Но я ни в какую. Я знала, что рано или поздно они вспомнят обо мне.

Мы с ней сидели в саду. Смеркалось. Уже запахло ночными фиалками, цветками табака. В небе зажглись первые звезды.

– А ВОТ И МЫ! – по-клоунски воскликнул Юрик и прошелся колесом.

– Ю-РИ-ИК! – закричал Джон точно так же, как в настоящем цирке Михаил Шуйдин вызывал на манеж Юрия Никулина.

Я им, конечно, все простила, а Ольга Ивановна вообще была очарована, поскольку великий клоун Юрий Никулин приходился ей единственным и неповторимым, родным и безгранично любимым племянником.

Она рассказывала нам истории из его детства, как некоторые другие воспитательницы – про маленького Ленина:

– Дома, под Новый год, Юрочка всегда выставлял ботинки, зная, что Дед Мороз обязательно положит в них игрушку или что-нибудь вкусное. Иногда Юра несколько дней подряд выставлял ботинки – и Дед Мороз все время в них что-нибудь оставлял. Но однажды он подошел к ботинку, а там лежал завернутый в лист бумаги кусок черного хлеба, посыпанный сахаром. Это у родителей кончились деньги, – рассказывала Ольга Ивановна. – Юра увидел, возмутился и закричал: «Да что, Дед Мороз, обалдел, что ли?» А его папа сказал: «Да-а, надо будет мне переговорить с Дедом Морозом». И на следующий день Дед Мороз положил в ботинок пряник в форме рыбки…

В молодости Юрий Никулин с Ольгой Ивановной у нашего деда Степана и бабушки Матильды частенько вечерами гоняли чаи (и не только чаи!). Степан Степаныч Захаров был большой хохмач и шутил напропалую над всеми подряд, невзирая на лица.

Рыжий, конопатый, хромой, сам себя дед называл мордоворотом.

– Я иду, а на меня все морды воротят, – с гордостью говорил он.

Дед был участником двух войн и двух революций, героической личностью. Люся сохранила богатые архивы, свидетельствующие о жизни Степана, полной опасностей и приключений, о его сумасшедшей отваге, силе духа, абсолютной преданности друзьям, а также экстравагантных выходках.

Это легло в основу моей книги «Мусорная корзина для Алмазной сутры».

Например, как во время Великой Отечественной войны он работал в Центральном авиационном институте в городе Жуковском и вахтер потребовал, чтобы Степан сфотографировался на пропуск. Деду неохота фотографироваться, его и так все хорошо знали, но вахтер, старый заводской кадр, уперся: время военное, порядок есть порядок.

– Ладно, – сказал Степан.

Он пошел в фотоателье – там был пластиночный фотоаппарат на треножнике. Сел перед объективом и состроил кошмарную рожу. Его сняли, и он приклеил эту фотографию на удостоверение.

У него все фотографии носили несерьезный характер. Особенно одна – он там уже в зрелом возрасте сидит у окошка в платке, по-бабьи подперев голову рукою.

В то время у них жила домработница из деревни, она помогала Матильде по хозяйству. Когда началась война, Степан устроил ее в заводскую столовую посудомойкой, чтобы ей доставались хлебные карточки. Жила она по-прежнему у них в доме и переписывалась с солдатом. Тот все просил ее фотографию, ведь они никогда не виделись.

В один прекрасный день Степан Степанович заметил на столе готовое письмо на фронт, еще не запечатанное, и вложил туда свой портрет, где он в зрелом возрасте в бабьем платке.

Солдат замолчал. Девушка расстроилась, подумала, что друг по переписке погиб, давай его оплакивать. Тогда Степан признался, что он послал ему свою карточку. Та страшно обиделась, разозлилась, пришлось деду писать молодому бойцу объяснительную записку.

Степан был уникальный тип – и по характеру, и по фактуре, поэтому неудивительно, что Никулин любил с ним общаться. Мне хочется думать, некоторые черты своего клоунского образа он почерпнул из этого бездонного колодца всяческих эскапад и художеств.

В своих письмах Ольге Ивановне с фронта Юрочка неизменно передавал приветы нашим старикам. Когда на побывку приехала в Кратово Люся (ее зенитная батарея стояла в Крылатском под Москвой), Ольга Ивановна читала им письмо от племянника, вроде бы из Латвии. Там было написано, что в боях они заняли роскошную усадьбу, брошенную хозяевами. Обследуя окрестности, разведчики заметили взрыхленную землю и подумали, что убежавшие буржуи зарыли клад. Под командованием старшего сержанта Никулина красноармейцы вооружились лопатами и стали энергично копать. Вскоре выяснилось, что там зарыт нужник.

Надо сказать, Юрия Никулина и мою маму Люсю с детства объединяло то, что они были ярыми фанатами «Динамо». Только Никулин обожал футбол, а Люся – хоккей. Юрий Владимирович сквозь всю войну пронес, как портрет возлюбленной, фотографию любимой футбольной команды – в рамке под стеклом («Тяжесть жуткая, – он говорил. – Но своя ноша не тянет»). А Люся играла за «Динамо» в юношеской хоккейной команде: в любой мороз, еще затемно, до рассвета, с коньками, каской и клюшкой, она выходила из нашего дома в Большом Гнездниковском переулке и ехала на стадион.

Весной 1945-го, вернувшись с фронта, Никулин сдал документы на актерский факультет ВГИКа, где ему дали от ворот поворот: «Что-то в вас, товарищ Никулин, есть, но для кино вы не годитесь. Не тот профиль. Скажем честно: вас вряд ли будут снимать в кино».

Этот человек ахнул бы, если б увидел фильмы «Когда деревья были большими», «Ко мне, Мухтар!», «Двадцать лет без войны» или «Деловые люди». Я уж не говорю про «Кавказскую пленницу» или «Бриллиантовую руку»…

Правильно кто-то заметил: судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Никулина ждал цирк, манил его, подсвистывал, торжествовал в предвкушении встречи. И хотя Юрия Владимировича всячески соблазняли работать в милиции: «Вы прошли войну, имеете боевые награды. Жалованье будет хорошее, спецодежда. Хватит вам выдумывать насчет артиста!» – он откликнулся на зов цирка, как Мухтар на призыв лейтенанта милиции Глазычева.

В цирке Никулин учился у легендарного клоуна Карандаша. Ольга Ивановна, заглядывая к Матильде на огонек (та ей и себе красила брови с ресницами черной сурьмой; они раскладывали пасьянс, до трех ночи вышивали, пили на веранде чай, щипцами раскалывали сахарные головы), так вот, Ольга Ивановна жаловалась, что Карандаш заставляет Юрочку с Шуйдиным наряжаться в шкуру коровы. А в программе работает известный дрессировщик со львами. И для репризы Карандаша «Дрессированная корова» Юра с Мишей, напялив коровью шкуру, проходят мимо клеток с хищниками. Львы ревут, встают на задние лапы, а передними бьют по прутьям клетки – принимают Никулина с Шуйдиным за настоящую корову.

– Просто страшно подумать, что будет, если кто-нибудь из хищников разобьет клетку и кинется на Юрочку, – огорченно говорила тетя Оля.

К тому же Карандаш настолько своенравный, прямо невозможно терпеть. «Он велел Юрочке прийти к одиннадцати утра, тот пришел без пяти. И Карандаш недовольно спросил: ПОЧЕМУ ТАК ПОЗДНО?»

В результате Никулин стал до того удивительным клоуном, что с него даже сделали игрушку. У меня была такая в детстве – мягкое, вроде бы из губки, лицо Юрия Никулина с надвинутой на лоб тюбетейкой. А позади – пять дырочек для пальцев. При помощи пальцев и этих вот дырочек лицу можно было придать любое выражение – лукавое, насупленное, озадаченное – любое!

Помню, его лицо раскупили в один момент. Причем не тетушки Юрия Никулина, не товарищи по работе, а просто какая-то незнакомая публика.

Лицо Никулина я очень любила, носила его в кармане и никогда с ним не расставалась. Но однажды к нам в Черемушки заехал друг моего папы Мохсен аль-Айни, араб; в 1962 году, спустя год после нашей встречи, он возглавил демократическую революцию и стал премьер-министром Йеменской Арабской Республики, а в тот день уезжал к себе в Аравию. И я на прощание отдала ему эту голову с условием, что, когда она объедет с ним разные страны, он вышлет мне ее в Москву обратно по почте.

Настоящего Юрия Никулина я увидела в цирке, когда мой – игрушечный – уже отправился за границу.

– Ю-ри-ик! – позвал его Михаил Шуйдин.

И ОН явился, весь целиком, в плоской шляпе, испуганно озираясь по сторонам. Руки у него длинные, кургузый пиджачок, узенькие в полоску брюки, штанины короткие. Такой прекрасный в своих громадных разлапистых башмаках.

Он пробежал со стаканом воды. Потом с кружкой. Потом с ведром. Его спрашивают:

– Куда?

– Пожа… Пожа… – на бегу отвечает Никулин.

– Где ПОЖАР?!

– Да не пожар, – говорит Никулин. – Пожарник селедки объелся, пить хочет.

Главное – сам ни разу не улыбнулся. Он выступал со своим собственным, а не наклеенным носом. Почти обыкновенный человек, только страшный недотепа. То за ним по всему манежу гоняется ненастоящая резиновая змея. То на манеж из-под его дивана вдруг выползут огромные бутафорские тараканы…

Или Юрий Никулин совал за шиворот кусок льда Михаилу Шуйдину.

– Измеряю больному температуру, – объяснял он. – Если лед будет долго таять, значит, нормальная, а если быстро – повышенная…

Мой брат Юрик бурно восторгался, глядя, как Никулин с Шуйдиным «на киносъемках перед камерой» дубль за дублем таскали туда-сюда неподъемное бревно. Министр культуры Фурцева даже заподозрила, не намекают ли клоуны на тот исторический субботник, когда Ленин с большевиками нес бревно.

Все сказали:

– Что вы! Что вы!

И реприза была спасена.

А меня заворожило, когда Никулин выехал на какой-то придурочной лошади. И меланхолично прогуливался верхом по манежу. Причем на полном серьезе зазывал народ прокатиться.

Я сказала Люсе:

– Я выйду.

Она:

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Ноги ненастоящие!

– ???

Тут она мне объяснила, что Никулин ходит по манежу на своих ногах – а «лошадь» у него искусственная. И на ее боках висят тряпичные ноги в больших ботинках.

Культ Юрия Никулина в нашей семье достиг апогея, когда Люся тайно от имени Юрика отправила письмо в цирк на Цветном бульваре, где он якобы спрашивал, что нужно для того, чтобы поступить в студию клоунады.

Из цирка пришел ответ, который мы с ней сохранили как сказочную, но неиспользованную возможность.

Жаль, его год был призывной. Юрик поступил в геодезический техникум с военной кафедрой и стал военным геодезистом.

Мы с Лёней тоже мечтали, чтобы наш сын стал клоуном. Только не знали, как говорил Енгибаров, ждет ли его переполненная чаша цирка, на золотистом донышке которой так тяжело работать, или таинственная сцена, медленно раздвигающийся занавес, обнажающий все самое сокровенное, что есть у тебя на душе.

А с нами по соседству жила Людмила Николаевна Уразова, красавица, искусствовед. В любое время года она спала на балконе, вела здоровую и счастливую жизнь, кажется, вполне одинокую. Ни разу я не слышала, чтобы она выказывала недовольство, когда поздними вечерами после концерта к нам приходили музыканты Сергей Рыженко и Андрей Жабин из ансамбля «Последний шанс», а также другие неукротимые гости и шумный пир длился до рассвета. Или когда наш громадный пудель Марчелло оглашал кооператив журналистов заливистым лаем или тоскливым воем, стоило нам только выйти без него из дому.

Жаловались все, особенно соседка сверху, сочинитель сатирических куплетов.

– Когда воет ваша собака, – сердито заявляла она, – такое впечатление, будто сочиняешь сатирические куплеты на кладбище.

– Какая ерунда, – отвечала достойнейшая, я бы сказала, рафинированная Людмила Николаевна. – А как же люди живут в деревне? На рассвете петухи, ночи напролет – собаки…

Эта восхитительная женщина влюбилась в выдающегося историка цирка Юрия Арсеньевича Дмитриева (ему было семьдесят, когда они поженились, он прожил с Людмилой Николаевной долгую жизнь, наполненную творчеством, путешествиями, разными интересными встречами и событиями, в начале третьего тысячелетия они отпраздновали серебряную свадьбу!).

Отныне все разговоры у нас с ней велись исключительно о цирке. Мы только и слышали от Людмилы Николаевны: «Дмитриев сказал то… Дмитриев сделал это…» – с сияющими глазами.

Про нас она говорила:

– Первый раз вижу родителей, которые хотят, чтоб их сын стал клоуном. Попрошу Дмитриева, он присмотрит Сергею тепленькое местечко в цирковом училище.

Эх, самое большее, на что Серега согласился в сознательном возрасте, лет пять ему было или шесть, – попытать счастья в джазовой студии ДК «Москворечье» (еще одна моя голубая мечта – чтобы он стал джазменом. Однако туда можно было поступить только по протекции Луи Армстронга).

– Вот так живешь, – потом он ругался на меня, – доволен жизнью и собой, и вдруг выясняется: ТЫ НЕ ПОДХОДИШЬ ДЛЯ ДЖАЗА! И что теперь? Вся жизнь кувырком?

Эта катастрофа подвигла меня на книгу «Моя собака любит джаз».

Но – прав был индийский учитель Ошо: «Вы никогда не видите целого, поэтому, куда бы вы ни шли, идите танцуя. Доверьтесь потоку, и навстречу выйдут именно те люди, которые должны выйти, и произойдут события, которые приведут еще к большим чудесам».

Впрочем, даже такой мудрец, как Юрий Никулин, Ходжа Насреддин наших дней, на своем семидесятилетии на вопрос: «А если бы начать все сначала?» – ответил: «Я бы не согласился».

Наверное, так, ради красного словца. Ибо это был редкий человек, исполнивший свою судьбу, настоящий воин света против уныния и озлобленности. Само его присутствие на Земле наполняло людей теплом и состраданием.

Когда он взялся перестраивать старый цирк на Цветном бульваре, мне на радиостанции «Юность» предложили записать с ним интервью – сама бы не решилась.

Я позвонила Юрию Никулину в конце декабря 1985 года. Как раз мы переехали на новую квартиру в далекое Орехово-Борисово. Метро у нас тогда не было. Телефона тоже. Звонила из автомата на улице.

– Юрий Владимирович, это Марина Москвина.

(«Ты так важно представляешься, – посмеивалась надо мной Люся, – будто незнакомый человек на том конце провода должен воскликнуть: “О боже! Собственной персоной?!”»)

– Сейчас не могу, переезжаем из цирка, нет ни минуты. Позвоните после Нового года. Я с вами встречусь.

13 января в девять утра – на улице снег, метель. Трубка ледяная. А в этой трубке – голос Никулина!

– Приезжайте в одиннадцать. Петровский бульвар, дом 25. Некрашеная дверь. На первом этаже ремонт. Поднимайтесь на второй. Только не опаздывать.

А мне до центра больше двух часов на перекладных. Я побежала домой за «Репортером». Что интересно, по телевизору показывали фильм «Бриллиантовая рука». Лёня с Сережей сидели на диване, пили чай с соевыми батончиками, Лёня «Бриллиантовую руку» смотрел в сотый раз, Серега – в пятый.

– Ты куда? – спрашивают, не отрываясь от экрана.

– К Юрию Никулину.

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

Я взяла фотографию деда и бегом – на автобусную остановку. Час – автобусом, чуть ли не час – в метро. От «Пушкинской» на троллейбусе. Поднимаюсь по темной пустынной лестнице, перемазанной краской, мчу гулким коридором, притормаживаю у двери и прямо не верю, что сейчас увижу Никулина, буду с ним разговаривать…

Захожу – ОН!

Юрий Никулин в кресле за огромным письменным столом выжидательно смотрит на меня. Я на краешке стула для посетителей, онемевшая от восторга, с включенным магнитофоном. Передо мной фотография Аллы Пугачевой «Юрию Владимировичу – с любовью!», бюст Пушкина и керамическая лягушка.

Мне кажется, он понял, что путь, который меня сюда привел, не так прост, как дорога от Орехово-Борисова до Цветного бульвара. Встал, взял с вешалки пальто, накинул на плечи, там холодно было у него, окна не заклеены, и… занялся своими делами.

Какой-то мужик явился, давай с ним про зубы разговаривать.

Юрий Владимирович говорит:

– Мне в институте делали снимок – круговую панораму. Через минуту вынесли ВОТ ТАКУЮ ЧЕЛЮСТЬ! – никулинский жест – разведенные кисти рук – как будто он держит дыню-торпеду. – Потом операция в госпитале для ветеранов войны. «У вас кровь как сворачивается?» – спрашивают. – «Да ничего», – отвечаю. Положили меня на стол. А там плюс шесть градусов. В результате с зубами все нормально, а у самого – воспаление легких!

Тут к нему валом повалил народ – от самых сановитых до канонических уборщиц со швабрами в сатиновых халатах. Придут, уставятся и глядят на него, как будто чего-то ждут. Он улыбнется, пошутит, и все – абсолютно все и каждый – уходят с хохотом.

«Подзаряжаться приходят», – подумала я.

– Вы извините, – сказал мне Юрий Владимирович, кивнув на безостановочный людской поток.

А я и рада. Ну что мне у него спрашивать? Ведь самые лучшие случаи он описал в своей книжке «Почти серьезно». Я у знакомых взяла ее почитать и целый год не отдавала. Да просто посидеть с ним, пусть даже в холодной комнате, поглядеть на него, послушать. Такой родной человек.

Когда ушел дядька с зубами, в дверь робко постучал фронтовой товарищ Витя.

Никулин – ласково:

– Вить, ты садись, – а сам по телефону кому-то объясняет, слегка раздраженно, как добраться до цирка грузовику с кирпичами: – До Трубной площади! Труб-на-я! Вы знаете, есть такая площадь – Трубная?

Водитель не знал. И пока записывал адрес, Юрий Владимирович, прикрыв трубку, совсем другим тоном – Вите:

– Вить, ну ты как?

Витя, волнуясь:

– Живой… Здо…

Никулин:

– Нет, ты живой, оказывается?

Тот ему стал подробно рассказывать про свой телевизор. Как он плохо работает, хотя и новый… По всем программам помехи. На первой и второй продольные, а на остальных – поперечные. Не может даже комедию посмотреть с участием фронтового товарища. Ушел в отставку, а времени все равно ни на что не хватает!

Юрий Владимирович слушает его терпеливо и смотрит задумчиво на большой лист картона, где расписан его рабочий день – ровно двадцать пунктов. Каждое утро он намечал себе двадцать дел.

– Если к концу дня половину зачеркну, – бросил мне, – очень хорошо.

Архитекторы склоняются над его столом, проектировщики расстилают перед ним чертежи, приходят прорабы из Главмоспромстроя, заглядывают строители из финской фирмы «Полар»… Незнакомый цирковой артист уговаривает Юрия Владимировича принять его аттракцион. Никулин объясняет, что это никак не вписывается в программу. И сам же огорчается – не любит отказывать артистам. Поэтому провожает его ободряющим анекдотом:

– Телефонный звонок директору цирка. «Скажите, пожалуйста, вам не нужна говорящая лошадь?» Директор бросает трубку. Снова звонок. «Скажите все-таки, вам не нужна говорящая лошадь?» – «Перестаньте хулиганить!» Снова звонок: «Слушай, кретин! Ты думаешь, мне легко набирать копытом номер?»

– Знаете, сколько желающих выступить в нашем цирке? – грустно говорит он мне. – Семь тысяч! А в каждой программе занято всего семьдесят-восемьдесят артистов. Что делать? Заставлять людей в очереди по нескольку лет стоять? Тоже ведь жестоко. А менять программы – очень дорого. Иной раз нечем артистам платить, зверей кормить. Я уж не говорю про гастроли, оплату гостиниц и дороги. Каких денег это все стоит – ой-ой-ой! Но в убыток себе – не будем повышать цены на спектакли, чтобы и малообеспеченные семьи иногда могли своих детей порадовать…

Погрузки, разгрузки, уборки, продукты для животных – все к нему.

– И репетиции, и строительство, – подхватывает Юрий Владимирович. – И заботы о том, увезут ли вовремя говно из конюшни, или нас опять оштрафуют. Тем не менее наши звери получают все, что положено по международным нормам. А мясо у нас почем нынче, вы в курсе? Вот и нам оно не дешевле достается.

…Однажды служитель из московского циркового поезда в провинциальном городке придумал продавать мясо, предназначенное для тигров, местному населению. У вагона выстроилась очередь. Подходит мужик в кепке и в телогрейке: «Мне два кило», – протягивает деньги, берет мясо. Парень смотрит, а это Никулин: «Мальчик, не обижай тигров!»

Явился пожарный, угрожая санкциями.

Никулин:

– С кем не могу договориться – это с пожарными. Мы с Игорем Кио выступали в Америке, ездили по разным городам. У него был номер – сжигание женщины. На репетиции вечно толпятся пожарные и полицейские. И все спрашивали: «Как это у него получается?» Я говорю: «А что, разве у вас в Америке сложно каждый вечер новую бабу найти?» Тогда пожарные стали выяснять, что за пламя, какой высоты, другие технические подробности. Я говорю: «Что вы так волнуетесь? Мы в Америке два месяца выступаем, и всего два зала сгорело…» Они взяли и запретили представление. Кио на меня страшно разозлился: «Вот до чего ваш юмор доводит!» Но было уже поздно. Там пожарные железные – если уж сказали «нет», ничто их не переубедит.

Какая-то девушка потребовала автограф на цирковую афишу:

– Юрий Владимирович, подпишите: Петру Федоровичу Синельникову.

Никулин, подписывая:

– А кто это – Петр Федорович?

Та:

– Не знаю. Меня тоже попросили.

Пришел человек, ведя за руку шимпанзе, для серьезного разговора с директором. «Ну все, – подумала я. – Человек с шимпанзе, а я со своим дедом Степаном. Разве тут встрянешь? Да и время мое истекло». Но вдруг речь зашла о собаках.

– У меня, – сказал Юрий Владимирович, – одна маленькая: фокстерьер жесткошерстный Кутя, ее сын подобрал, когда учился на первом курсе. А второй – ризеншнауцер Данила. Зверь! Когда я играл жуликов и совершал очередное преступление, она сурово сдирала с меня штаны. Потом собака перестала работать в цирке, теперь слово «цирк» при ней нельзя произносить.

– А я помню спаниеля вашей тети Ольги Ивановны, – сказала я наконец.

– А? – изумленно отозвался Никулин. Он уж не надеялся, что я заговорю.

– Я у Ольги Ивановны в Кратове была в детском саду.

– Да вы что?! Вы?! А она там живет. Я ей терраску пристроил. Только сейчас она в Москве. У нее инфаркт был, но теперь получше.

– Вы и моего деда, наверное, помните…

И даю фотографию.

– Степан Степаныч! Это твой дед? А Матильда Ивановна – бабушка? Ой, сегодня же передам привет Ольге Ивановне от внучки Матильды Ивановны! А ты где живешь? В Москве? Вы же в Риге…

– Это мой дядя Степа в Риге, мамин брат.

– Я от него как раз новогоднее поздравление получил и ответил. Я в Риге у них останавливался. Надо же, Степан Степаныч! Ты его хоть помнишь? Это ж мировой был мужик. А выпить любил! Ты замужем? Дети есть? Дай я твой телефон запишу! Нет телефона? Ну тогда позвони сама. Как отстроимся – приходи. Кто у тебя – сын или дочка? Семь лет? Наш человек!

Когда мы прослушивали пленку, Сережа спросил удивленно: «А что, разве Никулин не знал, что я есть, тут, дома, на свете?»

И, раз такое дело, Юрий Владимирович повел меня показывать цирк. Привычно запахло конюшней, опилками, я почувствовала себя в отчем доме. Правда, лошадей здесь уже не было. Двери нараспашку. Сквозняки.

На полу – скрученный занавес, как хобот слона.

Возле клоунской комнаты («Надо говорить “клоунская комната”, а не гардеробная!» – настаивал Ю. Н.) табличка: «Олег Попов», «Карандаш», «Альперов»… Кругом ящики, запакованная мебель, лампы, вешалки, зеркала…

– Как себя чувствуем, Юрий Владимирович? – на бегу спросил кто-то.

– Замечательно! Завтра похороны… – с легкостью отозвался Никулин.

– Хочу все сохранить – когда станем открывать новый цирк, старый новый цирк, – сказал Юрий Владимирович. – Та же мебель будет стоять в кабинете, тот же самый диван, тот же самый – висеть абажур. Этот шкаф – в нем лежат моя клоунская шляпа и мои клоунские ботинки. Мало ли, вдруг придется выйти на манеж…

– Юрочка! Посмотри, какие костюмы остались от Чинизелли…

– Зоя – наш костюмер, – познакомил нас Юрий Владимирович.

– Так не хочется с вами прощаться, – сказала Зоя.

– Да никто и не прощается! – ответил Никулин.

Когда старый новый цирк на Цветном бульваре открылся, развернули занавес, подмели манеж от строительной пыли, грянул цирковой марш, зазвучали смех и аплодисменты зрителей, его директор вышел на ковер в своем клоунском костюме. И запел песню, которую сам сочинил:

Мы сидели у самого бортика, на каком-то металлическом ящике. Чуть ли не на манеже. Так все было ничего, а когда кони поскакали, мы с Серегой струхнули и спрятались за бортик.

На этот ящик нас посадил сам Юрий Владимирович. Перед премьерным спектаклем он встретил нас у входа:

– Значит, ты, рыжик, правнук Степана Степановича? Вижу породу! В нем есть что-то наше, клоунское, – сказал Никулин и пожал Сереже руку.

Больше мы с Юрием Владимировичем не виделись. Но пути наши снова пересеклись – круг разомкнулся, чтобы сомкнуться во времени. Никулин умер во время операции на сердце в клинике Александра Семеновича Бронштейна. Того самого Александра Семеновича, который помог мне сохранить Сережку, еще не родившегося, когда его мама – то есть я – на восьмом месяце поступила по скорой помощи в Седьмую горбольницу с приступом острого аппендицита. Александр Семенович организовал моментальное обследование, позвал самого лучшего в больнице хирурга, и все закончилось для нас хорошо.

А тогда, после представления, мы ехали в метро, оглушенные светом рампы, трубами музыкантов, перед глазами скакали кони и летали воздушные гимнасты. Как величайшую драгоценность, несли мы домой фотографию Никулина с надписью и автопортретом. Поскольку Юрий Владимирович надписал фотографию на обороте, мы придумали повесить ее на ниточку. Чтобы она поворачивалась к нам то лицом Никулина, то автографом.

Еще был один секрет, который я сейчас открою – спустя столько лет! Юрий Владимирович подписал свою фотографию только мне и Сереже. А чтобы Лёне было не обидно, я взяла и прямо в метро, по дороге, вписала его имя никулинским почерком.

Этот почерк – летящие смешные буквы – теперь всегда напоминает мне, что наша жизнь куда веселее, чем нам кажется. И что клоун Юрик стоит за цирковым занавесом – глядит в щелочку, как мы работаем на манеже, и переживает за нас.

* * *

Бывают голоса, которые создают атмосферу, наполненную кислородом. Вы, наверное, сами ощущали: мы как будто получаем благословение, услышав чей-то голос. И когда человек уходит, а звук его голоса продолжает поддерживать и вдохновлять очень многих людей, клянусь вам, я испытываю мистический трепет перед этим явлением.

Что это? Характерная окраска, сообщаемая голосу обертонами, призвуками? Особо организованная система звуковых колебаний? Тон? Оттенок? Колорит? Голос может быть совсем не такой благозвучный с точки зрения кастинга дикторов или диджеев, но если он исходит от светлого, умного, талантливого души-человека, тот становится до того любимым и родным, что все его воспринимают как близкого родственника.

Какой уж такой особенный голос – у Юрия Никулина? Однако мы с радостью узнаем его из миллиона. Или же у Марка Бернеса? Злопыхатели в газете «Правда» трубили, что он безголосый певец, но люди, наделенные даром интуиции, по чувству, исходящему от его песен, прекрасно понимали: Бернес – великий артист, он «поет душой».

Вряд ли голос корреспондента радиостанции «Юность» Аркадия Ревенко назовешь виолончельным. Или хриплый, как будто вечно простуженный, голос журналиста Максима Кусургашева! Тогда почему где-то меж Кандалакшей и Апатитами, за три месяца одурев от белых ночей, комаров, дождей и болот, одна, в глухой тайге, услышав его сквозь потрескиванья в маленьком приемничке, я сразу воспряла духом и как-то особенно остро ощутила прям-таки жизненную необходимость радио для человечества, особенно в тайге, в глуши, на далеких полустанках… И в каком-нибудь заброшенном селе… И для одинокого человека, затерявшегося в московских переулках.

Похоже, дело тут все-таки в масштабе личности.

Так в ноосфере нашей планеты звучит голос Юрия Визбора, негромкий и улыбчивый. Визбор – Эдисон в журналистике, всюду, куда бы ни забрасывала его судьба, с ним был уже заранее включенный микрофон: он мчался с Чегета на лыжах, огибая скалы и уступы, и одновременно вел репортаж с места событий. Задыхаясь от недостатка кислорода, бормотал в микрофон, что он видит и чувствует, поднимаясь на Памир, Тянь-Шань и прочие колоссальные возвышенности над уровнем моря. Все эти рискованные приключения он фиксировал на пленке – прерывистое дыхание, скрип снега под ногами, сорвавшийся камнепад, эхо далеких лавин.

Визбор говорил о своей жизни так:

«Я рыбачил, стоял с перфоратором смену, менял штуцера на нефтедобыче, подучивался навигаторскому делу, водил самолет, участвовал во взрывных работах, снимал на зимовках показания приборов, был киноактером, фотографии выставлял в Доме журналистов, прыгал с парашютом, стоял на границе в наряде, служил радистом и заработал I класс, ремонтировал моторы, водил яхту, выступал с концертами, чинил радиоаппаратуру, тренировал горнолыжников, был учителем в школе, работал на лесоповале, водил в горах и на севере альпинистские и туристские группы, строил дома, занимался подводным плаваньем. Вот, пожалуй, и все.

Не, не все. Я еще журналист. Все это я делал во имя своей основной и единственной профессии. Во имя и для нее».

И – спохватившись:

«Еще я сочинял песни, рассказы, пьесы, стихи».

В честь Юрия Визбора названы горные вершины: пик Барда Визбора (Алтай) и пик Визбора (Памиро-Алтай). На Памире и в Забайкалье существуют перевалы Визбора, по Икшинскому водохранилищу ходит буксир «Юрий Визбор». На горе Чегет (Кабардино-Балкарская Республика) установлена мемориальная доска, его именем назвали звезду в небе…

Особая тема – Визбор-киноартист, крупные роли в фильмах «Июльский дождь», «Красная палатка», «Начало», «Белорусский вокзал», «Рудольфио», «Ты и я», плюс ярчайшее воплощение на экране образа «партайгеноссе» Бормана в сериале «Семнадцать мгновений весны».

Осталось перечислить около сорока документальных фильмов, где он был то сценаристом, то автором дикторского текста, то сочинителем и исполнителем песен, а порой и тем, и другим, и третьим сразу.

Ох, даже и не знаю, сможем ли мы с вами взять его метод на вооружение?

Фото Виктора Ускова

«Пока хватает сил смеяться над бедой, беспечны мы, как в праздник эскимосы», – пел Юрий Визбор. Он работал с Люсей, часто приходил к нам домой, на дачу приезжал, от него узнали мы с Юриком первые «три гитарных аккорда». Юрик стал осваивать новые горизонты («еще три», – он шутил), а я так до сих пор и насвистываю любую песенку под этот бесхитростный аккомпанемент. Визбору я обязана прозвищем Курица, и первая спетая мной песня – его: «Я кровать твою воблой обвешаю…»

Юрий Визбор, Юлий Ким, Юрий Коваль – в зоне механического рассудка вы так ярко и счастливо исповедовали вольный лицейский дух.

У них много общего – у Визбора и у Коваля. Куда больше, чем имя – Юрий Иосифович. Умение рассмешить людей – необыкновенное качество, дар судьбы. Такое впечатление, что когда появлялся Визбор, все или пели, или хохотали.

Просто жизнь моя – манеж,Подарите мне любовь, подарите…

На вечере памяти Визбора переполненный зал ВТО – кто был там, не даст соврать – то и дело взрывался смехом. И сам Визбор улыбался СВОЕЙ УЛЫБКОЙ с большой черно-белой фотографии.

Как ни крути – о смерти – любимый мой рассказ Коваля «Вода с закрытыми глазами». Он глубок, как колодец, такой огромный, что деревня Ковылкино в нем песчинка.

И он – смешной!

Такова их школа, а мы в ней ученики.

Гений фотоальбомов, она собрала увесистый альбом «В лучах чужой славы». Он открывается крестинами – в 1920-х годах это называлось «октябрины». Там с маленькой Люсей сфотографирован брат Ленина – врач Дмитрий Ильич Ульянов, друг деда Степана, Люсин крестный.

Кумир миллионов, прославленный тенор, народный артист СССР Сергей Яковлевич Лемешев, «вечный Ленский». Когда он выходил на сцену, зал взрывался такими сокрушительными аплодисментами, что приходилось останавливать оперу. У его подъезда вечно толпились поклонницы. Говорят, если они видели, как их любимец в Елисеевском гастрономе покупает сыр, весь фан-клуб сметал этот сыр с прилавка. За что почитательниц Лемешева прозвали «сыроежки».

Дальше – знаменитая московская «школа Капцовых» в Малом Гнездниковском переулке, где учились многие прославленные люди: актриса Целиковская и режиссер Андрей Гончаров, доктор искусствоведения Дмитрий Сарабьянов, педагог Леонид Мильграм…

Потом война, непродолжительная эвакуация в Казань. Несколько месяцев Люся проучилась в Казанском университете. Ее спрашивали: «Ты из Москвы?» – «Да». – «Лемешева знаешь?» – «Знаю», – отвечала Люся, и ей все завидовали.

Однажды студенты видят: по улице им навстречу Лемешев. «Лемешев! – ей шепчут. – Лемешев!» Люся: «Да, это Лемешев». Что делать? Люся – на свой страх и риск: «Сергей Яковлевич, здрасьте!» Лемешев очень удивился, но ответил: «…Здрасьте». – «Вы давно из Москвы?» – «Не-ет, недавно». – «Ну, как там в Москве?» – «М-м, ничего…» А сам идет, не останавливаясь. Она говорит: «Ну, хорошо, до свидания!» – «До свидания», – ей ответил Лемешев. САМ СЕРГЕЙ ЛЕМЕШЕВ! Сможем ли мы ощутить сейчас то ее торжество?..

Всю жизнь Люся сначала собирала, а потом хранила открытки с изображением Лемешева. Пересматривая старые фотографии, мы вдруг обнаружили поразительное сходство между Лемешевым и моим папой Львом. Вот как вершатся наши судьбы!..

Мы жили в Большом Гнездниковском переулке, в первой московской высотке, доме Нирнзее, построенном в 1913 году. Свой небывалый многоэтажный проект Эрнст-Рихард Нирнзее назвал «домом дешевых квартир» или «домом холостяков». Там внутри пересекались длинные светлые коридоры, по которым милое дело гонять на самокате, а по сторонам, как в гостинице, располагались «типовые жилые ячейки».

На пятерых у нас была несказанно светлая однокомнатная квартира с огромным окном, глядящим на Тверской бульвар, предназначенная для одинокого служащего. Поэтому ничем не огороженный санузел стоял прямо посреди крошечной кухни. Бабушка жарила гренки, обваливая хлеб в яйце. А ты сидел на унитазе и уплетал жареный хлебушек прямо с пылу с жару.

Со временем бабушка позвала из столярной мастерской одноглазого плотника Котова, и тот, повозившись денек-другой, окружил унитаз деревянными стенками.

Здесь по сей день живут, пошли им бог здоровья, герои моих радиопередач, и я нередко захожу туда, охваченная священным трепетом, вдыхая запахи детства, чтобы записать какой-нибудь душевный разговор под стаканчик-другой кагора. Или просто побродить по лестницам и коридорам, потоптаться под дверью бабушки Марфуши, которая собирала серебряные обертки от чая. Она шила юбки всему этажу и ввязывала туда крючком серебряные чайные обертки – для красоты. Две наши юбки, моя и Люсина, потом еще долго хранились на антресолях.

Говорят, после революции в Доме селились одни партийцы. Да нет, в любые времена – кто здесь только не жил и не бывал! Среди первых большевистских жильцов дома присутствуют даже таинственные члены ордена тамплиеров, в квартире бывшего торгпреда СССР в Англии Н. Богомолова на пятом этаже происходили их тайные совещания и посвящения. Ходят слухи, сам архитектор Нирнзее был теософом и умышленно затеял это строительство, желая отыскать золото тамплиеров, зарытое в Гнездниках.

В год рождения Люси, когда наш «московский тучерез» праздновал свое десятилетие, Булгаков знакомится тут со своей второй женой, а потом и с третьей! Дом Нирнзее он называет «заколдованным домом». Мастер из одноименного романа Булгакова идет за еще незнакомой Маргаритой, судя по описаниям – явно по Гнездниковскому переулку. В том же доме, напротив квартиры поэта и художника Давида Бурлюка, гостил Маяковский. Сам Председатель Земного Шара Велемир Хлебников, поэт и ясновидец, размышлял тут о судьбах человечества, о том, как покончить со всеми войнами, с войной вообще, и объединить континенты. Выстраивая грандиозную концепцию «Всемира», Хлебников мечтал и о роли, которую в этом сыграют такие изобретения, как радио. Вид на Москву с нашей крыши легко узнаваем у Ильи Ильфа, Евгения Петрова, Валентина Катаева…

Мой дом был испокон века населен интеллектуалами всех мастей, инженерами, философами, врачами, журналистами, актерами, учеными, футуристами, аэронавтами, даже одним замдиректора Музея фарфора!

Фото Олега Горяйнова

Дом Нирнзее, Большой Гнездниковский переулок

Мой тучерез, дом-каланча, дом-крыша, вместивший в себя такое обилие событий, что его история кажется неправдоподобной. Легче сказать, чья нога не коснулась метлахской плитки на полу подъездов этого дома, чем назвать имена людей, чьи голоса и шаги звучат и поныне в его гулких коридорах.

Первый московский небоскреб вошел в историю не просто Москвы, но – мира, ибо все дороги ведут не столько в Рим, сколько в наш дом. Дом-корабль, Дом-призрак, Дом-океан вобрал в свою космическую память судьбы его обитателей, их взлеты и низвержения, любовь и разлуки, надежды, которым не суждено было сбыться, пики счастья и вершины трагедии тех, чья слава не померкла с годами, и тех, что исчезли как солнечные тени на стенах их квартир, когда пришел вечер.

На крыше этого дома я провела свое детство[7].

Брату Юрику был год, когда в доме поселился Юрий Олеша, в конце сороковых годов он писал тут книгу «Ни дня без строчки». На моей памяти по соседству с нами в квартире 422 жил популярный артист театра и кино Владимир Володин, знакомый зрителю по фильмам «Кубанские казаки», «Волга-Волга» и, конечно, «Цирк». Это он катался на трехколесном велосипеде по манежу, неустанно напевая: «Весь век мы поем, мы поем, мы поем…» И под колыбельную «Спя-ят медведи и слоны…» укачивал негритенка Джеймса Паттерсона, который не раз приходил играть с Юриком, а когда вырос, то стал поэтом.

В подвале находился театр «Ромэн», где некоторое время «выправляла партийную линию» моя бабушка Фаина, первая жена Степана. Ее деятельность закручивалась вокруг того, чтобы худо-бедно пополнять ряды коммунистической партии представителями малочисленных народов – в данном случае цыган. Не важно, чем ты занимался до встречи с Фаиной, – гадал на кофейной гуще или крал коней, отныне ты артист советского цыганского театра, член партии и не имеешь никакого морального права смываться с заезжим табором на месяц или навсегда, если у тебя вечером спектакль!

Фаина не мыслила жизни без нашего дома. И все-таки мечтала о расширении жилплощади. Но крупногабаритных квартир в доме Нирнзее не было и нет.

Видимо, в связи с этим к нам как-то заглянула прима «Ромэн» знойная красавица Ляля Черная. Они с мужем, актером МХАТа Михаилом Яншиным, собрались перебраться поближе к своим театрам.

– У-у, – низким грудным голосом разочарованно произнесла цыганка Ляля, оглядев нашу крохотную кухню и туалет, похожий на бочку Диогена. – У вас тут Яншин не поместится в уборной!

В нашем доме – он один такой в Москве – крыша заменяла жильцам двор. Там был клуб, клумбы, качели, волейбольная площадка. Мы разъезжали по крыше на самокатах, роликах и велосипедах. А вечерами в клубный телескоп разглядывали звезды и планеты.

На десятом этаже было издательство «Советский писатель». Отправляясь гулять на крышу, мы сталкивалась нос к носу в лифтах, на лестнице и в коридоре со знаменитейшими писателями, ходячими легендами, которых потом будем изучать в университете, но кто да кто движется тебе навстречу и отвечает на твое «Здрасьте!», для нас пока оставалось тайной.

Огромные издательские окна смотрели на крышу. Однажды летом мы играли в 12 палочек. Игра вроде пряток, но выручаться надо, стукнув ногой по доске. С доски падает 12 палочек. Пока ты их подбираешь, все снова прячутся. В тот день мне страшно не везло, я эти палочки собирала раз восемь. Вдруг из окна издательства шагнул на крышу человек. Он был в очках, костюм с жилетом. Платок в кармане на груди. Как дирижер. И он сказал:

– Чур, на новенького!

– Вот вы и водите, – говорю, – раз «на новенького».

– Я и буду. – Он собрал палочки, сложил на край доски.

Но из окна послышалось:

– Кассиль! Где вы?

– Зовут, – сказал он. И ушел. Обратно в окно.

Это был швамбранский адмирал Лев Кассиль, автор «Необычайных приключений двух рыцарей, в поисках справедливости открывших на материке Большого Зуба великое государство Швамбранское».

Тем летом я перешла в пятый класс и с жадностью проглотила «Кондуит и Швамбранию». Все там было любимое, вплоть до Длинношеего, Тараканьего Уса, Историка Э-мюэ, даже Цап-Царапыча!

«У нас в Швамбрании здорово, – шпарила я наизусть. – Мостовые всюду, и мускулы у всех во какие! Ребята от родителей свободны. Потом сахару сколько хочешь. Похороны редко, а кино каждый день. Погода – солнце всегда и холодок. Все бедные – богатые. Все довольны. И вшей нет».

Я старалась представить, что творилось во времена детства Лели и Оси в Покровске. Жизнь на материке Большого Зуба бурлила чудовищными потрясениями: войнами, путешествиями, приключениями и чемпионатами. Чего стоит фраза «О закате в тот день адмирал ничего не пишет, очевидно, в Швамбрании по случаю переворота был сплошной непрерывный восход».

Я пыталась вообразить Брешку – Брехаловку – Базарную площадь, городской театр, гимназию, Народный сад. Как Леля с Оськой, наказанные родителями, томятся в темном углу, сочиняя гимн Швамбрании, тщательно продумывая герб – шахматная Королева, Корабль, Автомобиль и Зуб; ни на миг не теряют из виду остров, блуждающий в поисках единой всеобщей Истины…

– Ну а зачем вам это нужно? – спрашивали их.

– Мечтаем, – они отвечали, – чтоб красиво было.

Главу «Бог и Оська» мы с Люсей перечитывали по многу раз вслух.

«Мой мяч упрыгнул, где “цветы не рвать”, – сказал Оська в спину даме. Дама обернулась, и Оська с ужасом увидел, что у нее густая борода.

– Тетя! А зачем на вас борода?

– Да разве я тетя? Я ж священник.

– Освященник? А юбка зачем?

– Сие не юбка, а ряса зовется».

А этот чудесный эпизод, когда священник пытается катехизировать Оську и спрашивает, простерев длань:

«– Ну, кто это сделал?

Оська, заметив помятые цветы на газоне:

– Честное слово, не я!

– Бог все это создал!..

И он ушел, пыля рясой.

– Такой смешной весь, – рассказывал потом Оська. – Сам в юбке, а борода».

Наше затейливое семейное предание гласит, что одно из первых изданий «Кондуита…» подарил Люсе сам Лев Кассиль. В начале 30-х на крыше устраивали грандиозные футбольные чемпионаты окрестных дворов и переулков. Их непременным участником бывал такой же, как моя Люся, футбольный фанат Костя Есенин, сын Сергея Есенина и актрисы Зинаиды Райх.

На матчах Люся бегала «заворотным хавом» или «загольным кипером», так называли подающего мяч футболистам. Если мяч вылетал за ограду и падал вниз, лифтерши лифт не гоняли, и Люся съезжала по перилам или спускалась по железной пожарной лестнице, которую я уже не застала. Особым шиком среди ребят считалось перелезть через ограду и гулять по карнизу над бездной. «А кто боялся, того все считали слабаком, и мы до сих пор помним их имена», – сказала служившая на войне в десантных войсках на войне и чудом уцелевшая подруга Люси Галя Полидорова.

На фотографии девочек с крыши дома Нирнзее Люся крайняя справа. Еще долго до войны, но уже на эти детские лица упала тень тревожного будущего. Не хватит целой книги, чтобы мы смогли рассказать их жизнь. Но хочется остановить то самое мгновение, когда зимним светлым белым днем какой-то фотограф позвал их, гуляющих на крыше, и запечатлел на фотоаппарат.

Однажды во время футбольного матча вратарь получил травму. Ворота заслонил «загольный кипер» и не пропустил ни одного мяча. Почетным членом жюри был Лев Кассиль. Он вручил кубок победителям и спросил: «А что, ваш вратарь девочка?» – «Да, бывший заворотный хав, голкипер Люся». Тогда-то и получила мама в подарок от Кассиля «Кондуит и Швамбранию»!

Кстати, «голкипером» Люсю назвали потому, что вратарем защитника ворот стали называть позже. Сразу после того, как Лев Кассиль написал нашумевший роман «Вратарь республики». Это история о подвигах волгаря-арбузника, легендарного футболиста Антона Кандидова, непобедимого, непробиваемого чудо-вратаря. Будто роман был ответом на письмо школьника Льву Кассилю: «Дорогой Лев Кассиль, пожалуйста, напишите такую книгу, на каждой странице которой что-нибудь бы случалось!»

Другой парень – Коля Коврижкин – переписал от руки целый роман и послал Кассилю как знак своей сумасшедшей любви, преданности и поклонения.

Свист голубятников, дрынчание воздушных змеев, гомон пристаней, великолепный бас-профундо большого парохода, скрежет мотора глиссеров, уханье паровозных труб, восторженный рев зрителей на трибунах стадиона… Лев Кассиль знал это все, и не понаслышке. Как болельщик и спортивный журналист он объездил весь мир.

«Мо-лод-цы!» – кричат болельщики на стадионах спортсменам и даже не подозревают, что этот зажигательный клич изобрел Лев Кассиль. Дело происходило на зимних Олимпийских играх в Италии. Разыгрывались титулы мировых и олимпийских чемпионов по хоккею с шайбой. Советская команда встречалась с американской. Шла сухая ничья. И вдруг наш Хлыстов распечатывает ворота противника. До этого советские болельщики кричали своим: «Давай!» А тут Лев Кассиль говорит:

– Что бы нам крикнуть такое позвучнее хором? Хо-ро-шо!.. Нет, слабо. Впе-ред!.. Не звучит. Мо-лод-цы! А? Мо-лод-цы! Попробуем?

И вот из ложи прессы маленький, но дружный хор во главе с Кассилем начал скандировать: «Мо-лод-цы!»

Не берусь утверждать наверняка, но секретарь детско-юношеской секции Союза писателей, хорошо знавшая Кассиля, рассказывала, что Лев Абрамыч умер от огорчения, когда Марадона забил нашим гол. Не знаю, правда это или миф. Лев Кассиль, он же Лев Швамбранович, он же Арделяр Кейс-Каршандарский, – человек мифологический.

Даже один астроном, открыв малую планету, не удержался и назвал ее Швамбранией. Что же говорить о коренных жителях Покровска (ныне Энгельса), небольшого городка на другой стороне Волги от Саратова, силой воображения Кассиля превращенного в Швамбранию? О, там есть особые знатоки достопримечательностей материка Большого Зуба, готовые провести желающих по самым укромным его закоулкам.

Видимо, и для меня свидание с Кассилем, как для четырехлетнего Андроникова в Петербурге с Блоком, не прошло бесследно. Теперь мне, наверное, столько же лет, сколько было Льву Абрамовичу, шагнувшему из окна издательства «Советский писатель» на мою крышу. Я тоже знаменитый детский писатель. Меня торжественно приглашают в Энгельс на открытие памятника Кассилю. Я почетный гость. Меня встречают на вокзале с машиной, везут в музей, где готовится мое выступление.

В стеклянной витрине выставлены мои книги, рисунки детей по мотивам моих сказок и рассказов. А посередине – парадный портрет …какой-то блондинки спортивного вида в топике, лет двадцати пяти, довольно симпатичной – веселая, голубоглазая, улыбающаяся. Не я. Но есть что-то общее. И подпись: «Марина Москвина».

Конечно, вида не показываю, пускай.

Два часа выступала на фоне портрета, ни взрослые, ни дети ничего не заподозрили. Я подумала: надо мне эту фотографию у них попросить и поместить в своей новой книге на четвертую сторонку переплета.

Про музей Кассиля рассказывала на «Эхе Москвы». О моем восхищении людьми, которые не позволили снести покосившийся, вросший в землю двухэтажный кирпичный дом отца Лели и Оси, известного в городе врача-гинеколога. Сохранили его кабинет, стол, старинные книги на столе, инструменты в медицинском шкафчике. Долго думали – поставить в кабинете гинекологическое кресло или не надо? Для достоверности надо бы. А с другой стороны, в музей приходят толпы детей. Что они подумают?

Так до сих пор и не решили, ставить кресло или не ставить. Просто ширму раздвинули, а за ширмой тайна.

Много было звонков от благодарных радиослушателей.

Все и повсюду любят Кассиля, открывателя трех государств, которых не существует на карте мира: Швамбрании, Синегории и Джунгахоры. Вспоминают о нем его же добрыми словами:

Он открывал детям страны,Которых на свете нет,Уча любить ту землю,Что была ему дороже всего на свете.

Один отчаянный поэт-лианозовец, Генрих Сапгир, однажды явился к нему в день рождения на дачу, где коллеги как раз собрались чествовать всеобщего любимца, председателя секции детско-юношеской литературы (и члена секретариата СП), и бросил, как перчатку, в приступе безумной дерзости:

– Лев Абрамович, вы говно!

Конечно, Кассиль этого не заслужил. Да, он был крупным функционером в Союзе писателей, блистательным, успешным, а Генрих – нонконформист, как сказали бы сейчас, его печатали со скрипом. После той выходки вообще стали считать диссидентом и с некоторой опаской поглядывали на его детские стихи.

А стихи у Сапгира – чудесные. «Погода была ужасная, принцесса была прекрасная», – пели наши друзья-музыканты из «Последнего шанса». Но книг его долго не было.

Тогда у Генриха, наверное, и родилась идея – сонет на рубашке. Если не печатают издательства, то взять и самому размножить несколько копий на пишущей машинке, как делал его друг Игорь Холин, или фломастером крупными буквами начертать сонет на белой рубашке – выходишь в такой рубашке на улицу, и прохожие читают твои стихи. А ты идешь с гордо поднятой головой в толпе, поэт без единой книжки, но зато со стихами на рубашке.

Конечно, в таком виде не попадешь в Союз писателей. Вот и высказал Генрих прямолинейно, но искренне, что было на душе. Может, они с Игорем Холиным тоже согласились бы поехать бесплатно в Англию или Испанию поболеть за наших спортсменов, но кто их, маргиналов, пустит? Только в Московскую область, по линии общества пропаганды, выступать в школах или интернатах.

Как-то Сапгир и Холин отправились на заработки – читать стихи в школу города Гжель. Им пообещали заплатить по двадцать рублей за выступление. В этот момент оба были на нулях, и предложение показалось им заманчивым. Рано утром они встретились на вокзале, долго ехали, выступили в школе, дети были в восторге. После концерта завуч пригласила поэтов к себе в кабинет и сказала:

– Огромное вам спасибо за ваши прекрасные стихи. Для ребят это настоящий праздник. Только с деньгами у нас сейчас перебои, поэтому примите от нас в подарок…

И протянула им две авоськи расписной посуды и статуэток.

Вот тут Генрих снова проявил свою неукротимую натуру анархиста – на станции перед электричкой раскокошил об асфальт весь «гонорар» на мелкие голубые кусочки. То же самое сделал и Холин.

«Не знаете Холина, и не советую знать», – грозно писал патриарх литературного андеграунда Игорь Холин. Я знала его, мы в столовой в Переделкине сидели с ним за одним столом. Я не смела есть, когда он приходил – налысо остриженный, неопределимого возраста. Недавно прочитала, что он родился в двадцатом году! И что он ветеран Отечественной войны. Под два метра ростом, худой, словно «житель города Кале» Родена, в коротких фетровых валенках и заячьей душегрейке (родня пугачевскому тулупчику). Глядела на него, разинув рот, и застенчиво предлагала причитавшиеся мне котлеты. Холин их принимал.

Это был один из лучших людей на свете. Его доброта, юмор, бесстрашие и абсолютная подлинность вдохновляли человека, с которым он считал возможным вступить в разговор.

Собеседников он делил на три категории:

Творческие люди.Те, с которыми есть о чем поговорить.Те, с которыми говорить не о чем.

Из третьей категории, где я по всем приметам должна была очутиться, он переместил меня во вторую исключительно из-за моих родственных связей.

Холин так прямо и заявил, возвращая лучшую мою книгу, отмеченную высокими международными наградами:

– Ох, Марина, какой у вас бытовой язык. Прямо невозможно читать. Ваше назначение знаете какое? Художника Лёню Тишкова беречь.

И с негодованием отверг мою просьбу записать его на радио.

Генриха тоже помню в Переделкине – то ли осень, то ли зима такая теплая, он в светлой куртке распахнутой идет по дорожке на обед из нового корпуса. Вдруг остановился, к дереву прислонился.

И я подумала: «Ой. Сердце у него, наверное, болит, одышка». Он постоял и дальше пошел.

Люди небо придумалиЛюди солнце придумалиЛюди любовь придумалиЛюди себя придумалиИду навстречу небуИду навстречу СолнцуИду навстречу страхуИду навстречу смерти…[8]

…В тот день мне страшно не везло. Я эти палочки собирала раз восемь. На девятый снова все собрала, сложила на край доски и пошла искать своих друзей, спрятавшихся на крыше дома. Тут кто-то выбежал и стукнул ногой по доске.

Палочки летят-летят.

И почему-то не падают на землю.

* * *

Забегая вперед, скажу: коль скоро после финальных аккордов передачи вместо похвал на тебя обрушилась хула, не унывай. Я знаю пару хороших способов отреагировать на критику.

1. Принять ее с благодарностью. Благо тебе не просто заявили, что ты козел, а разложили по полочкам, конкретно – где и в чем ты лопухнулся. Если порицатель достоин доверия, а критика его конструктивна – только «спасибо» и никаких обид.

2. Огульное охаивание плода твоих раздумий означает, что человек не захотел войти в тот мир, который ты нарисовал, поскольку он ему не близок. Это надо почувствовать. И, как говорится, завить горе веревочкой. Милое дело – вспомнить анекдот, рассказанный в курилке артистом Георгием Бурковым, когда он в моем мультике озвучивал Дикобраза.

Один актер спрашивает у другого:

– Ну как я вчера играл?

– Плохо, – отвечает тот.

– Нет, я серьезно?..

Как бы мы ни старались, невозможно угодить всем. У всех на всё очень разные взгляды и соображения.

Судьба этой рубашки с начертанным на ней сонетом для выставки книг художников и поэтов в Ленинской библиотеке не похожа ни на одну другую. Сначала ее, белую и новую, купил Лев Москвин в Праге в конце 60-х годов, когда участвовал во Всемирном конгрессе профсоюзов. Из гардероба тестя она перекочевала к зятю, художнику Леониду Тишкову, и тот отвез ее в Германию в 1989 году, на выставку визуальной поэзии в Касселе. Во время чтения стихов поэт Вальшер нарисовал на ней несколько знаков, демонстрируя принцип футуристических перформансов. Тишков ее постирал, отнес поэту Генриху Сапгиру, и Генрих написал на ней свой знаменитый «Сонет на рубашке».

Сапгира уже нет с нами, а эта рубашка хранит его почерк, очертание его души.

Универсальны лишь семь жизненных принципов Леонардо да Винчи:

Curiositã – ненасытно-любознательный подход к жизни и неистребимая жажда учения.

Dimostrazione – глубоко укоренившаяся привычка проверять свои знания реальным опытом, настойчивость и готовность учиться на собственных ошибках.

Sensazione – постоянное совершенствование органов чувств, особенно зрения и слуха, чтобы достичь большей свежести и непосредственности нашего чувственного опыта.

Sfumato – готовность безропотно принять всяческую неопределенность, парадоксальность и двойственность.

Arte/Scienza – стремление уравновесить науку и искусство, логику и воображение. Целостное мышление, основанное на гармоничном взаимодействии обоих полушарий.

Corporalita – развитие физической выносливости, умения владеть своим телом, способности одинаково свободно действовать обеими руками и следить за правильной красивой осанкой.

Connessione – глубокое осознание взаимосвязи всех вещей и явлений[9].

Примерно так же ответил журналист Максим Кусургашев на вопрос, какие черты характера в журналисте он ценит превыше всего, Макс ответил: любопытство и порядочность.

Я бы добавила: умение прислушиваться к своему внутреннему голосу. Ибо в каждого из нас встроен компас, который при любой погоде показывает стороны света, а не куда ветер дует.

В 1919-м Захаровых направили освобождать Крым от Врангеля и Деникина, Степу – секретарем обкома ВКП(б), Фаину – начальником госпиталя. Два раза Красная армия в Крыму отступала с колоссальными потерями. Дважды Фаина формировала эшелоны – отправляла раненых бойцов и больных сыпным тифом в тыл. Оба раза – лично – по нескольку месяцев сопровождала до Москвы переполненные санитарные поезда под обстрелом и бомбежками. В 1920-м Степан был прикомандирован к 46-й дивизии 13-й армии, той самой, которая брала Перекоп и форсировала Сиваш. Фаина готовила съезд Третьего конгресса Коминтерна, в кожаной тужурке с маузером на бедре возглавляла в Москве борьбу с беспризорностью.

– Ой, милая, спаси, помоги, последние гроши отобрали мальчики у подъезда, – плачет старушка.

Фаина кожаную куртку наденет, ремнем подпояшется и – в подвальный кабачок, где у ребят «малина». Возьмет стакан чая. Сразу к ней подсядет какой-нибудь чумазый авторитет в стоптанных башмаках.

– Что, Фаин?

– Кто бабушку ограбил, Мясницкая, дом семнадцать, возле второго подъезда?

– Сколько взяли? В чем деньги лежали? …Сейчас, Фаин, подожди.

Пойдет, все урегулирует, вернется, деньги на стол положит:

– Кошель не нашли.

Все помнила дальней памятью, рассказывала с подробностями, достойными «Улисса» Джойса. Когда жарила оладьи, варила борщи, по старой памяти напевала цыганские романсы, любила гадать на картах, раскладывать пасьянс.

Над нами жил чудной старикан, Соломон Израилевич.

– Как вы поете, Фаина Федоровна, – искренне восхищался он, встречаясь с нею около мусоропровода. – Вам надо непременно пойти к нам в хор старых большевиков.

– Спасибо, я еще не выжила из ума, – простодушно отзывалась бабушка.

Хор старых большевиков Соломона Израилевича я тоже записывала.

С галерки в Театре на Таганке мне удалось увековечить спектакль «Галилей» с Высоцким в главной роли. И «Вкус черешни» в «Современнике» с Олегом Далем. Да я еще «Без вины виноватые» Островского могла бы записать с артисткой Аллой Тарасовой, которая училась у Константина Сергеевича Станиславского! Только у меня тогда не было диктофона.

Ей-богу, это граничило с безумием. Моя школьная подруга для острастки рассказала про своего мужа: тот до того увлекся теннисом, что записал с телевизора на простой магнитофон весь Уимблдонский турнир.

– Теперь каждый вечер заводит, – она говорила. – И слушает: стук-стук, стук-стук, стук-стук. По-оздно ложится!..

24 января 1982 года мы встретились в концертной студии Останкино с Эдитой Пьехой. Я собиралась сделать о ней передачу – двадцать пять лет концертной деятельности, и у нее самой, как мне тогда казалось, немалый юбилей – сорок пять лет.

Она подъехала на черной «Волге» – в темных очках и в норковой шубе с голубоватым отливом. А я как цуцик мерзну перед входом. Она махнула мне рукой (не забыла, что ее ждут!), и мы пошли с ней рядом – Пат и Паташонок (я ниже Пьехи на две головы).

Вот мы приходим с ней в гримерную. А там сидит комический артист из Театра сатиры – лысоватый, в костюме пожарного – и курит папиросу.

– В чем дело? – говорит Эдита Пьеха. – Здесь женская комната!

– Не, Эдита Станиславовна, это общая комната.

– Что значит – общая? И потом – пожарный, а курите!

– Ухожу, ухожу, ухожу… – Видя такую царственность, он не стал вдаваться в подробности, что он никакой не пожарный.

Я включила «Репортер» и попросила рассказать смешные истории из ее жизни. Она немного подумала и говорит:

– Так, сейчас позвоним Алисе Фрейндлих, у нее всегда есть что-нибудь смешное. И сделаем вид, как будто это с нами вместе произошло. Со мной и с ней. Хотя я знаю одну историю. Два композитора, Кац и Богословский, выступали где-то в Сибири. Богословский в первом отделении, Кац – во втором. Зная, что первое отделение Богословского, Кац не приехал к началу концерта. А Богословский выходит и говорит: «Я – композитор Кац. Родился там-то и там-то…» Рассказывает о себе, как будто он – Кац. И поет все песни Каца. Ко второму отделению приезжает Кац. Выходит на сцену. «Добрый вечер. Я – Кац…» Рассказывает, поет – а все хохочут.

Я не фанат Эдиты Пьехи, но с каждой минутой она мне больше и больше нравилась.

– Знаете, как я впервые услышала Шульженко? – спрашивает. – В пятьдесят восьмом году в Запорожье, еще совсем девочкой, иду после концерта домой, расстроенная, все у меня кувырком, и вдруг из репродуктора – нежный бархатный голос: «Руки, вы словно две большие птицы…» Я оцепенела у телеграфного столба. Вот как надо петь! А случайный прохожий мне и говорит: «Что, нравится? Это Клавдия Шульженко». Потом я специально поехала из Ленинграда в Тбилиси на ее концерт. Она выплыла на сцену, и я слушала голос, который вернул мне веру в себя. В Москве я преподнесла ей цветы. Она потом говорила, что букет в руках у Пьехи горел, как факел. Старые харьковчане называли ее «Шульженко Клава – кипучая лава».

Вот уж не думала не гадала, что с Эдитой Пьехой, вечным кумиром моего папы, мы будем сидеть на разболтанных стульях в прокуренной гримерке и дружески беседовать о том о сем. Я прямо предвкушала, как вечерком на кухне мы с ним за ужином послушаем эту запись.

А Пьеха раскочегарилась, все, ее не остановить, что вы хотите – четверть века на эстраде!

– Еще одна встреча: я выступала в Гомеле на стадионе. Смотрю, в углу гримерной – женщина в народном костюме. Оказывается, Лидия Русланова. Я ахнула. И легендарная Русланова сказала мне после концерта: «Девочка, ты далеко пойдешь!» А с Лидией Руслановой был такой случай, – нанизывала она бусины историй, – вдруг через целый стадион к ней идет мужчина с огромным букетом сирени. Поднимается на сцену и говорит: «В мае сорок пятого вы пели на ступенях рейхстага. Тогда молодой солдат преподнес вам обгорелую ветку сирени. Теперь примите от меня этот букет!» – и поклонился ей низко в ноги.

Эдита сняла с вешалки бирюзовое платье с бантом, встала перед зеркалом и приложила к себе. Ох, уж эти платья Пьехи, изумрудные, голубые и розовые с шелковым пышным цветком на груди, до встречи с ней я как-то скептически относилась к ее нарядам.

– Вам нравится мое платье? – спросила она. – Таким высоким артисткам, как я, нелегко доставать сценические костюмы. Одной знаменитой польской певице постоянно привозили наряды из Парижа. Как-то ей принесли чрезмерно декольтированное платье. Она отказалась его принять. Возмущенная перекупщица спрашивает: «Кто ж у меня его купит?» «Отдайте в публичный дом», – отвечает певица. А та ей: «Где ж я возьму такую длинную б…, как ты?» Это была очень талантливая актриса, – поспешно добавила Эдита Станиславовна. – Когда она умерла, злющий критик написал: «…осталась верна себе и после смерти. У нее на похоронах был полный аншлаг».

Я засобиралась, чтобы не мешаться под ногами, и на прощание получила «смешную» историю:

– В шестьдесят первом году я выступала в старом цирке в Павловске, в Казахстане. За кулисами клетки со зверями – львы, пантеры, собаки, петухи. Полконцерта стояла гробовая тишина. Как только я запела тихую лирическую песню, вдруг от песни завелся петух. И давай кукарекать. Под раскаты хохота я позорно бежала с манежа. Наверное, это было очень смешно, только не мне…

Интересно, что после разговора с Эдитой Пьехой на меня накатил колоссальный прилив энергии и созидательной силы. В тот вечер я написала свой первый рассказ «Кроха» – про черепашонка, которого привезли мне в подарок из пустыни Каракумы. Вскоре он заболел, и ветеринарный врач поставила Крохе диагноз «ностальгия». Тогда я сунула Кроху в варежку, отправилась в аэропорт и попросила геолога, летевшего в Ашхабад, доставить его в Каракумы.

Я строчила как ненормальная. Через три часа рассказ был готов. Больше я так никогда не сочиняла – на всех парусах. Правда, понятия не имела, чем закончить. И Лёня придумал финал: спустя некоторое время пришла телеграмма:

«КАРАКУМАХ ЦВЕТУТ ТЮЛЬПАНЫ НЕ СКУЧАЙТЕ ВАШ КРОХА»

Этот рассказ теперь входит в школьную программу начальных классов. По-хорошему надо бы посвятить его Эдите Пьехе.

Не важно, для мига или для вечности, при каждом удобном случае я включала диктофон и получала уникальные аудиоснимки.

На семинаре молодых писателей в Дубултах мэтр Валерий Медведев, автор книги «Баранкин, будь человеком!», массируя ладони карандашом:

– Вот я, например, считаюсь очень остроумным человеком. А я ведь не родился таким! Наоборот, я родился совсем неостроумным. Я этот юмор в себе натренировал.

Галстук у него пышный, что-то наподобие банта, рубашка разукрашена женщинами с тевтонскими рогами, на нем велюровый пиджак и на фиолетовом переливающемся лацкане орден Надежды Константиновны Крупской.

– Вот вам поучительный пример из моей практики, – рассуждал он. – Смотрите, как рождается реприза! «Где бабка?» – «Она вышла». – «Куда?» – «Замуж». – «???» – «Да вы подождите, она скоро вернется!» Понимаете? – массирует указательным пальцем какую-то важную точку на макушке. – Она вышла – НЕ ПРОСТО! – и жест, классический, эстрадный: ладонями приглаживает на затылке волосы. – Так. Про графоманов я вам говорил… – листает свои записи. И тут же зигзагообразным движением подтягивает штаны к банту. – …Да! Однажды я так сострил. Кто-то нудно рассказывал, как у него пропало триста рублей. Он дал взаймы, ему не вернули… Я: «Значит, у вас случился пожар трёхстага?» Все это вызвало очень большой хохот.

Я слышала, спустя некоторое время у самого Валерия Владимировича занял деньги поэт Григорий Поженян. После чего долго не показывался ему на глаза. Когда они встретились, Валерий Медведев ласково спросил:

– Куда запропастился, Гриша?

Григорий Поженян ответил:

– Понимаешь, старик, в дружбе, как и в море, бывают приливы и отливы.

– Да, но почему-то, – ответил находчивый Медведев, – приливы бывают, когда нужно занять денег, а когда приходит пора отдавать – неминуемо наступают отливы.

– Я собираю частушки, – доверительно сообщал нам Валерий Владимирович. – Взять хоть вот эту:

– Видите, – радостно восклицал он, – как рождается остроумие и острота? И что без острот обойтись нельзя. Певец Александр Вертинский гастролировал в Сибири. Заходит в гостиничный номер, а в кровати уже лежит сибирячка. Он – ей: «Только ничего не говорите, я уже ВСЕ слышал от женщин!..» «Запомните, – поучал он, и мы внимали с благоговением, – беседа – это бой на шпагах. Укол! Двойной укол! Ты должен разить собеседника наповал своими остротами. Тут все собирается воедино: и юмор, и полет фантазии. Уж выдумщик-то я дай боже! Хоть я и дружу с Валентином Катаевым, но, должен сказать, я пишу острей и, с позволенья сказать, умнее. Вот у меня выходит книга “Петины помогайки”. Чувствуете, какая игра слов? Все это вызывает очень большой хохот».

И повторял после каждого пассажа:

– В этом весь мой кость зарыт!

Больше всего меня притягивали старики: мирно беседующие на лавочке у подъезда, старые художники, писатели и артисты.

Кто-то радостно и доверчиво раскрывал мне навстречу двери – как художница Татьяна Алексеевна Маврина.

– Марина? Из «Московской правды»? Ах, по случаю вручения мне золотой медали Андерсена? Конечно, приходите!

И вот мы сидим на тяжелых деревянных стульях у стола, покрытого скатертью с кистями, под абажуром, все ее сундуки с живописью, акварелями, рисунками распахнуты предо мною. Перебирай – и любуйся сокровищами Мавриной.

Как хорошо, что Леокадия Яковлевна Либет, редактор моего учителя и одного из лучших на свете писателей Юрия Коваля, свела их под одной обложкой (книги «Бабочки», «Стеклянный пруд», «Журавли», «Заячьи тропы», «Жеребенок», «Весеннее небо» – плод этой любви – на международных книжных конкурсах наполучали гору медалей). Потом (после меня!) Коваль сидел на том же деревянном стуле и, трепеща, перебирал столь близкие ему акварельные сюжеты.

В свою очередь, моя ученица Юля Говорова, заставшая Коваля, да не видевшая Маврину, напишет о них обоих:

В этом и есть, пишет Юлька, щедрость и мастерство художника – в узнавании: и ты мог там быть, и ты мог видеть…

– Было ведь и такое, – рассказывал Юрий Коваль, – и я стоял на бугре, с которого был написан этюд. Тот дальний лес называется «Мишуковский», а речка внизу – Сестра, и вон под теми ветлами лучше не ловить – коряги, ловить тут надо с лодки, да вот и лодка на рисунке, стоит над ямой, где берет язь…

Прошло восемнадцать лет, Коваль одарил мир удивительными книгами: «Чистый дор», «Кепка с карасями», «Пять похищенных монахов», «Приключения Васи Куролесова», «Самая легкая лодка в мире». Завершил грандиозный роман «Суер-Выер», который, по скромным подсчетам, писал без малого сорок лет. И тогда уже согласился выступить в моей радиопередаче.

Мы договорились встретиться около кинотеатра «Иллюзион». Неподалеку, на Яузской набережной в Серебряническом переулке, среди старых тополей находилась его мастерская. Он ведь и живописец, и скульптор, мастерил деревянную скульптуру из бревен и дров («столб-арт»), делал эмали с евангельскими сюжетами, обжигал их на кастрюльной фабрике. И заявлял со знанием дела, что у художника в руках должно быть ощущение уверенности и счастья.

К тому же Юрий Коваль играл на всем, что под руку попадет, в том числе на банджо. И у него было шесть гитар, разбросанных по свету. Куда ни приедет – там его ждет не дождется родной инструмент.

– Эта гитара, – он мне сказал горделиво, перебирая струны, – между прочим, роскошная.

– Под стать гитаристу! – отвечала я.

Теперь услышать голос Коваля с хрипотцой, когда мы вместе («Подпевать только!» – велел Юрий Иосич) поем под гитару, можно лишь на пленке. Чего мы только не пели: «Стоял товарищ прапорщик на посте боевом, стоял он с автоматиком, немножечко кривым…», «Осенняя россыпь мозаик гоняет над Яузой лист, в начале я только прозаик и только в конце гитарист…» А в португальской песне «Джамбалая» оказалось всего одно слово «Джамбалая!». Ее подпевать легко и доступно каждому.

– Давайте просто поговорим о чем-нибудь, – предлагала я. – Радио все-таки. Если был бы телевизор, то можно просто бы на вас смотреть, любоваться…

Так мы сидели друг перед другом, пили чай, Юрий Коваль рассказывал о своем последнем романе «Суер-Выер». Увы, и в самом деле – последнем. Однажды Коваль сказал: «Напишу роман и умру». Написал… и умер.

– Ах вы какие, – Лёня Тишков горевал, – разве можно так говорить? Надо: «Напишу роман и начну второй!»

Наверное, Коваль отправился в настоящее путешествие, которое уже совершил в воображении с капитаном Суером-Выером на фрегате «Лавр Георгиевич». Он просто полетел над островами Теплых Щенков и Валерьян Борисычей, Голых Женщин, Пониженной Гениальности и Самовоспламеняющихся камней – на остров Истины, куда все всегда отправляются поодиночке. «Но ведь много еще осталось и не открытого, поверь, Марина…»

– Счастлив ли я? – отвечал он вопросом на вопрос. – Большое человеческое счастье есть ли у меня? Тут надо подумать…

И этот ответ надо слышать, чтобы понять, как работал, как жил и странствовал, что чувствовал в это время Юрий Коваль.

Я шла пешком от «Таганки», а он шагал мне навстречу. И, что удивительно, больше никого, ни одного человека. В тот день был чудовищный листопад. Не пойму, откуда он взялся – такой, там и деревьев-то – раз-два и обчелся.

Немного оставалось пройти до нашей встречи с ним, минут, наверное, пять, примерно метров двести. И вдруг я вспомнила: однажды Юра прочел свой новый рассказ старому другу поэту Якову Акиму.

– Рассказ написан, – говорит Коваль, – но как его назвать – неизвестно.

А там были слова: «Навстречу мне шел…» и так далее.

– Вот так и назови, – ответил Аким. – «Навстречу мне».

Теперь уже не встретишь Коваля, как тогда, на Яузской набережной. Распались «узы Яузы». А так хочется, чтобы он шел и шел мне навстречу.

Писатель Борис Викторович Шергин

Фото Виктора Ускова

«Необыкновенного, мне кажется, строя была голова Бориса Шергина. Гладкий лоб высоко восходящий, пристальные, увлажненные слепотой, глаза и уши, которые смело можно назвать немалыми. Они стояли чуть не под прямым углом к голове, и, наверное, в детстве архангельские ребятишки как-нибудь уж дразнили его за такие уши.

Описывая портрет человека дорогого, неловко писать про уши. Осмеливаюсь оттого, что они сообщали Шергину особый облик – человека чрезвычайно внимательно слушающего мир».

Юрий Коваль. «Веселье сердечное»

…Все перемешалось в моей жизни, переплелось, а узор выходит красивый.

Когда я уходила, Татьяна Алексеевна протянула мне «Сказки» Пушкина – расписанные, словно чудесный терем, за которые она и получила всепланетную золотую медаль Андерсена.

– Это вам подарок, – сказала, выводя фирменные мавринские буковки вокруг Ученого кота:

«Дорогой Марине Москвиной

на память.

3 мая 1976 г.

Т. Маврина».

И память моя, память, где-то хрупкая, а где-то цепкая, как у Фаины, когда она вспоминала о Гражданской войне, – память пока не подводит меня.

– У моей жены что-то с памятью, – жалуется доктору Ходжа Насреддин.

– Она ничего не помнит?

– Нет, доктор, она помнит ВСЕ!!!

…И тех, кто позволил подойти поближе, и тех, кто отфутболил, как Виктор Борисович Шкловский, – практически с одинаковой любовью и благодарностью.

Ему было за девяносто, когда я позвонила и попросила его к телефону.

– А вы по какому вопросу? – спросила жена Шкловского, Серафима Густавовна.

– Я хочу взять у него интервью.

– Деточка, – ответила мудрая женщина, – Виктор Борисович работает. У него уже нет времени встретиться с вами.

* * *

Бывают журналисты, которые сразу связывают карьеру с определенной темой. Не то что сегодня собрал мед с незабудки, завтра – с иван-чая, и любой дока по этой части, если не лень, найдет способ сообщить тебе, что ты профан. Сколько раз я попадала в подобный переплет, не счесть.

Такой подход к делу тоже не возбраняется, но очень уж плодотворно иметь свой конек. Любой радиослушатель способен узнать по голосу журналиста, который изо дня в день рассказывает о здоровье или экологии, спорте, балете, ресторанах, изобразительном искусстве, криминале, вечном двигателе или предстоящем переселении на другие планеты. И для журналиста удобство – всякий раз не раскочегариваться с нуля.

Скажем, если ты спец по военной форме – тебе известны какие-то особые, никому неведомые подробности, например что солдаты русской армии при Петре Первом гульфик набивали сеном, чтобы выглядеть мужественней.

Кто с нами разговаривает о музыке?

Артемий Троицкий, Дмитрий Ухов.

Дружно назовем первого диск-жокея в истории радиовещания на просторах Советского Союза, радиоведущего Русской службы Би-би-си Всеволода Новгородцева, прославленного автора программы «Рок-посевы», около 30 лет продержавшейся в эфире, программы «Севаоборот» и ежедневной информационной передачи «БибиСева».

В 80-годы его радиопередачи записывали на магнитофонные ленты, тексты перепечатывали. Группы Queen, Deep Purple, Pink Floyd, Led Zeppelin прогремели в СССР, считай, лично благодаря Севе.

Фото Юлии Морозовой

Вот и я в лучах чужой славы – стою рядом с Севой Новгородцевым в лондонском офисе Би-би-си.

В юности за полночь, в темноте, в обнимку с приемничком слушала я завораживающий голос Виктора Татарского. Чуть не полвека стукнуло «Встрече с песней», где он зачитывал письма фронтовиков – истории о том, какую громадную роль в их судьбе сыграла та или иная песня.

Именно истории жизни, связанные с очень редкими композициями – их Татарский разыскивал среди меломанов, филофонистов, чудом сохранивших старые пластинки.

Кто смог бы произнести вслед на ним: «Дело в том, – говорил легендарный ведущий, – что у меня в передаче примерно восемьдесят процентов вещей, ни разу прежде не звучавших, потому что написаны были давно и след их потерян»?

Разве что главный редактор радио «Культура», ведущий теле– и радиопередачи «Мой серебряный шар» Виталий Вульф, который служил Актеру, таланту, уникальной человеческой индивидуальности, как Дон Кихот – несравненной Дульсинее. 30 лет он работал в Институте международного рабочего движения АН СССР, в отделе, где заведующим был мой папа Лев. Там Виталий Вульф начал изучать американский театр, переводил пьесы Юджина О’Нила, Эдварда Олби, Сомерсета Моэма, Теннесси Уильямса (около 40 пьес!) и всегда приглашал Льва и Люсю на премьеры. Иногда и мне перепадала контрамарочка.

Виталий Яковлевич много ездил с выступлениями по стране.

– Как я могу не отпустить Виталия, – говорил папа, – если он приходит ко мне уже с билетом на самолет и говорит: «Левушка! Я сегодня улетаю в Новосибирск, в Академгородок на встречу … со мной»?

Кто-то из великих тонко подметил, будто имея в виду нас, журналистов: надо знать все о чем-то и что-то – обо всем. Какое удовольствие слушать корифея по современному искусству Григория Заславского, книжного фаната и литературного критика Александра Гаврилова.

Уж на что я спокойно отношусь к автомобильной теме, но как попаду на «Парковку» Сан Саныча Пикуленко, искренне считающего, что человечество за свою историю ничего не создало лучше, чем автомобиль, слушаю и восхищаюсь. Это ж надо так въехать в топик, что на небесный глас разума: хорош загрязнять атмосферу, айда пересаживаться на велосипеды – он чуть не выскочил из студии, шваркнув дверью.

Не знаю, мне ближе другой путь. Есть такое понятие – «запах огня». Тибетцы, путешествующие по горам или пустыням севера, обладают способностью на большом расстоянии чуять запах горящего костра, даже если он горит без дыма.

Так я всегда устремляюсь на «запах огня». И порою берусь за тему, которая для меня полностью терра инкогнита, но чувствую, что работа над ней расширит границы моего мира.

Бывают профессионалы, у которых жизнь и работа неразделимы. Однажды знакомый корреспондент радио отправился на Север в фольклорную экспедицию. Хотел записать свадебный обряд или хотя бы похоронный, а там ни свадьбы, ничего. Сплошные серые будни.

Командировка недолгая, того гляди возвращаться, что ждать у моря погоды? Тогда он взял и женился. Нашел невесту, сделал предложение и такую свадьбу записал! Все ахнули. Да еще в Москву привез красавицу жену.

Поэт Арсений Тарковский.

Фото Виктора Ускова

Меня интересуют чудеса этой жизни. В их непередаваемости. В зримом и незримом. Таинственные человеческие существа, которые становятся источником мощных потоков иррационального.

Был такой клоун Грок, в 1957 году в Мюнхене вышли его воспоминания, «мемуары короля клоунов», под названием «Das ist unmöglich» – «Невозможно».

Клоун хочет поиграть на рояле – но стул и рояль в разных концах сцены. Что делать? Казалось бы – пододвинуть стул к роялю и играть. Но Грок после мучительных раздумий, ценой невероятных усилий, наконец придвигает рояль к стулу.

Вместо того чтобы поднять и надеть упавший цилиндр, он проделывает причудливый путь скатившегося с головы цилиндра.

Когда партнер предлагал ему более простой выход из положения, Грок всякий раз недоверчиво спрашивал – возможно ли это?

В нескольких университетах мира клоуну Гроку присвоили звание доктора философии.

– Мне семьдесят четыре года, – говорил просветленный учитель Нисаргадатта Махарадж, – однако я чувствую себя как младенец. Несмотря на внешние изменения, я ребенок – это мое истинное Я».

– Вернитесь в чистое бытие, – зовет Нисаргадатта Махарадж, – в незамутненное «Я ЕСТЬ», до того как оно стало «я есть это» или «я есть то». Отбросьте свои ложные отождествления. Я говорю вам – вы божественны! Сфокусируйтесь на чистом бытии, и вскоре покой, радость и любовь станут вашим естественным состоянием.

Такой была актриса Джульетта Мазина, такими были ее Джельсомина и Кабирия из фильмов Федерико Феллини.

В межцарствии, между мирами – враждебным и до потерянности нежным – жила рядом с нами гениальная артистка Рина Васильевна Зеленая.

Рина Зеленая была национальным кумиром, ее боготворили все – от академика до распоследнего забулдыги.

Как я осмелилась ей позвонить, не понимаю! Восьмидесятилетней актрисе! И зазывать не на главную роль в какой-нибудь высокохудожественный фильм, чего она так всегда ждала. А всего-навсего в утреннюю детскую телепередачу «Будильник»!

– Здравствуйте, Рина Васильевна, – радостно сказала я. – Как ваше здоровье, как ваше настроение, не согласились бы вы принять участие в нашей передаче?

– Здоровья у меня никогда не было, настроение плохое и лучше не будет, – ворчливо ответила она.

Казалось, разговор окончен. И вдруг слышу – спасительное:

– …А что я должна делать?

– Ну, что-нибудь расскажете веселое и споете, – предложила я, по неопытности наступая прямо на хвост тигру.

– Никогда и ничего такого веселого в моей жизни не было! – воскликнула она возмущенно. – И до каких, интересно, пор мне самой себе все выдумывать? Сколько ни танцую, пою, говорю – все придумываю сама себе! Я Геннадия Гладкова с 1902 года прошу, чтобы мне песню написал. Ему в одно ухо влетает, в другое вылетает. Кто еще будет в передаче?

– Юрий Энтин.

– Энтот Энтин Очень Энтиллигентен, – с выражением продекламировала Рина Зеленая. И быстро добавила: – Это не мое. Можете ему передать, но не ссылайтесь на меня. Скажите энтому Энтину, чтобы сочинил для Рины песню. Или, может, у него уже есть какая-нибудь – завалящая?.. ЧТОБ ЕЕ НАЗАВТРА ПЕЛИ ВСЕ?

Рина Зеленая знала, у кого спрашивать песен. Мало кому удавалось покрыть себя столь неувядаемой славой, как Юрию Энтину и Геннадию Гладкову со своими «Бременскими музыкантами», где Олег Анофриев распевал на все голоса недетским тембром: «А кто увидит нас – тот сразу ахнет! И для кого-то жареным запахнет. А кое-что за пазухой мы держим… К нам не подходи-и, к нам не подходи-и-и – а то зарежем!!! Мы раз-бо-бо-разбой-ни-ки, разбойники, разбойники!..» Тираж этой поистине революционной пластинки в фирме «Мелодия» мигом вырос до десятков миллионов – и это не предел для «Бременских музыкантов».

Звоню Энтину в самом благодушном настроении, уверенная, что Юрий Сергеевич отнесется к нам с пониманием. До того момента я не была с ним знакома, но мне рассказывала сокурсница, преданная поклонница Андрея Миронова, как Юрий Энтин сочинял песню «Вжик-вжик-вжик, уноси готовенького». Это был гениальный момент, ради которого мы готовы были ехать через всю Москву, сто раз смотреть кинофильм «Достояние республики» и шепотом подпевать Маркизу – Миронову, блаженно шевеля губами:

Сначала Маркиз не пришел в восторг от этой песни (мы так и звали между собой Андрея Миронова – Маркиз), несмотря на выигрышные слова:

Казалось бы, апофеоз.

Но Маркизу чего-то не хватало. О чем он прямо заявил Юрию Энтину:

– Вы, наверное, не дочитали сценарий до конца. Мой герой кончает жизнь трагически.

Ни слова не говоря, как гласит легенда, Энтин удалился на кухню и сочинил последнюю строфу:

Миронов обнял его.

Так же, я думала, Юрий Сергеевич кинется со всех ног выполнять просьбу Рины Зеленой. Но он вскричал:

– Для Рины? Ни за что!

– Как? – я страшно удивилась.

В кинофильме «Золотой ключик» Рина сыграла трехсотлетнюю черепаху Тортиллу. Она должна была восседать в кресле – якобы на огромном листе кувшинки, а на самом деле на резиновой камере от колеса МАЗа. Вода – пять градусов, колесо крутится, качается, кресло с берега подтягивают на веревке, вокруг лягушки…

– И вы хотите, чтобы я туда поперлась? – не без сарказма спрашивала Рина режиссера.

Глядь, а она уже не только плывет по болоту на колесе, но и поет песню на слова Энтина.

– Когда по радио диктор на полном серьезе объявляет: «Романс Тортиллы. Исполняет Рина Зеленая», я себя чувствую тенором Большого театра, – говорила Рина Васильевна.

Оказывается, жаловался Энтин, в арии Тортиллы имелся еще один куплет. В разгар съемок, когда уже ничего нельзя было изменить и поправить, Рина Зеленая сказала: «Не буду петь этот куплет – и все. Не хочу. Надо мной все смеяться будут». Куплет был такой:

Шедевр.

Огласить эти слова Рина Зеленая категорически отказалась.

Не знаю почему, но уже тогда, в 1982-м, я ее поняла. Правда, и безутешный Юрий Энтин достоин был сострадания. Шутка ли, «романс черепахи» слышался из каждого окна. Его без конца крутили по радио, фильм показывали по телевизору. И повсюду без этого пронзительного четверостишия.

– Я ей человеческим языком объяснял, – бушевал Энтин, – это ж не вы, это же че-ре-па-ха! А она и слышать ничего не хотела. Спела без куплета. Теперь его никуда не вставить – и фильм, и пластинка вышли без него.

Что мне было делать? Звоню Рине.

– Песенки нет? Энтина нет? – трагически произносит Рина. – И никого, кто написал бы для меня хоть когда-нибудь чего-нибудь хорошего, хронически нет? На всем белом свете? Я так и знала…

Все у меня внутри оборвалось от этих ее слов. Будь я не Москвиной, а Бородицкой, я сама написала бы для нее песенку. Стала бы мыть посуду после обеда и сочинила. Но, как говорится, выше головы не прыгнешь.

Ладно, думаю, скажу хотя бы на прощание что-нибудь хорошее. Как раз мне дали почитать книжку Рины Зеленой «Разрозненные страницы». Кстати, она там пишет:

Ну я и сказала:

– Прочитала вашу книгу – с наслаждением.

– Да? – недоверчиво спросила Рина Васильевна. – И что же в ней такого? Все как с ума посходили. …Вы заметили, что она грустная?

– Конечно, – отвечаю. – Смешная и грустная, настоящая.

– Мне звонил Лапин[10], – голос у Рины Васильевны помягчел. – И мне даже не пришло в голову его о чем-нибудь попросить.

– Как с Горьким? – вспомнила я историю из книжки, где Рина приходит в гости к Алексею Максимовичу Горькому. И он ее спрашивает, словно сказочная золотая рыбка: «Чего тебе надобно, Рина?» А у нее – ни кола, ни двора, ни постоянной работы. В питерском «Балаганчике», когда она приходила в кассу получать зарплату, ей вместо денег протягивали ведомость: «Распишитесь, товарищ! С вас рубль семьдесят пять копеек. У театра крыша протекает».

В Москве Рина пела и танцевала в ресторане и в ночных кабаре. В подвальчике нашего дома в Большом Гнездниковском переулке было первое в России кабаре «Летучая мышь». Рина изображала там ресторанную певицу с пышными формами, причем сама придумала и раздобыла себе огромный надувной бюст. Она его надувала перед выходом на сцену и пела: «В царство свободы дорогу грудью, ах, грудью проложим себе…»

Потом выпускала из него воздух, прятала в карман и бежала в кабаре «Нерыдай».

То же и в кино. Всю жизнь ждала большую настоящую роль, а режиссеры предлагали только эпизоды. Скажи она тогда Горькому, признайся, пожалуйся: «Эх, Алексей Максимыч, все у меня шиворот-навыворот. Кино я обожаю. Но это любовь без взаимности, моя постоянная боль. Мне ужасно не везет. Режиссеры меня игнорируют. То, что я сыграла в кинематографе, только в лупу можно разглядеть. Ни моя секретарша в “Светлом пути”, ни моя гримерша в “Весне”, по-моему, даже в титры не попали! Смилуйтесь, Алексей Максимыч, похлопочите…» – и судьба сложилась бы по-другому.

Но она ответила:

– Что вы, Алексей Максимыч, у меня все есть, ну просто все, о чем можно только мечтать. Не беспокойтесь.

И судьба сложилась так, как сложилась.

Внезапно меня осенило:

– Я знаю, – говорю, – какой у вас будет номер.

Дело в том, что у меня в сценарии ведущий задавал вопросы. Кто лучше ответит, получит приз: лично от живого бурого медведя Амура – билет в Театр зверей имени Дурова. С вопросами тянулась ужасная канитель. Режиссер требовал комплект из яркого неожиданного вопроса и остроумного, блистательного ответа. Все мои многострадальные придумки он с лету забраковывал. Пришлось на коленях умолять Лёню, уже тогда всемирно известного карикатуриста, помочь мне хоть как-то соответствовать столь высоко поднятой планке.

С большой неохотой Лёня откликнулся на мою мольбу.

К примеру, мы ехали в гости, и он меня спрашивал высокомерно, забросив ногу на ногу:

– Марин, в метро слоны ездят?

И после паузы, насладясь моим скудоумием, отвечал:

– Да! А иначе зачем в вагоне на дверях написано: «Не приСЛОНяться?»

Или звонил с работы (он работал терапевтом в городской больнице) и говорил:

– А бывают такие слоны, что их можно в коробочку посадить? …Бывают, – отвечал сам, – если они сделаны из мухи.

– Какой любимый праздник у пауков? – мог он спросить ни с того ни с сего.

И отвечал:

– Первое мая.

– Почему? – искренне удивлялась я.

– К первому мая все мухи просыпаются.

– Ну-у, брат, не очень, не очень…

– Ладно, – делал он второй заход. – Какой любимый праздник у пауков? …Новый год. Ты спросишь – почему? Потому что можно повисеть на елке, как игрушка.

– О, это лучше.

– Какой у пауков любимый музыкальный инструмент? Что? Не знаешь? Гитара.

– Почему?

– Потому что в ней есть специальная дырка для паутины.

Единственное, что мне самой удалось придумать, – это вопрос для Рины Зеленой: можно ли утихомирить расшалившегося мальчика, если его утихомирить невозможно?

Я живо представила себе, как она ответит: «Да. Очень просто», усядется в кресло, дети соберутся вокруг нее, как лягушата вокруг Тортиллы. И она, особо не заморачиваясь, перескажет главу из своей книги, где они с племянником Никитой сочиняют стихи.

– Прелестный эпизод, – согласилась Рина Васильевна. – Но он не для детей: детские стихи, автор – ребенок, это история для взрослых. Как сказал один мой знакомый художник: «Скоро мы будем учить детей рисовать по-детски». А главное, – добавила она грустно, – я стала не любить свое лицо. Я никогда не боялась телевидения. А теперь просто не хочу себя видеть на экране.

Я ответила:

– У вас любимое лицо.

– Ладно, – вздохнула Рина Васильевна. – Когда вы мне позвоните, чтобы я вам сказала окончательное «нет»? Звоните и сразу говорите, что вы с телевидения, чтобы мне о вас уже не думать.

– Забудьте обо мне.

– Э, нет, я уважаю чужой труд. Ну, пока, девочка. Вам ведь не больше тридцати лет?

– Чуть поменьше.

– …И спасибо вам за любовь.

Видит бог, я старалась раздобыть ей песню.

Встреча с Екатериной Васильевной мне кажется теперь чудесным сном. Лишь надпись на конверте – детским почерком зеленым фломастером – не дает моей истории о Рине превратиться в сказку. Эх, цела была бы наша старинная американская радиола, завела бы эту пластинку и услышала, как черепаха Тортилла произносит бесподобной интонацией Рины Зеленой, ее незабываемым голосом: «Если люди думают, что счастье – это деньги, а деньги – это счастье, то они никогда не получат от меня Золотого Ключика…»

Яков Аким, о котором Рина Зеленая так тепло отозвалась («Это удивительный человек и прекрасный поэт! Мы с ним выступали на костре у Корнея Чуковского, а на заборе висело объявление: “Сегодня на костре – Рина Зеленая”»), рассказывал:

– Маленькая дочка моего армянского друга попросила привезти ей из-за границы живого крокодила. «Но они не продаются», – возразил он. «А ты сделай через ЦК», – посоветовала девочка.

Вот и я тоже пыталась дотянуться рукой до звезд – в прямом и в переносном смысле. Чтобы затеять разговор с композитором Владимиром Шаинским, я написала для него сценарий телепередачи «Утренняя почта». За день до съемок являюсь на рекогносцировку: дом вверх дном, кругом валяются мячи, гантели, повсюду спортивные снаряды. Рояль Petroff завален нотами, пластинками, книгами о спорте и о пчеловодстве. А сам Шаинский на фоне большой фотографии – где он с цветами, вскинув над головой руки, приветствует ликующую толпу, понуро сидел в кресле, уставясь на телефон.

Оказывается, композитор переезжал, дом рушили, уже отключили отопление и воду, связь с миром оборвана, короче, Армагеддон.

Стали с ним думать, как он встретит ведущего Игоря Николаева.

– А можно в узбекском халате и в тюбетейке? – встрепенулся Шаинский.

Ушел в другую комнату, возвратился – узбек! Причем в руках шипастая сушеная рыба-шар.

– А как показать мои подводные трофеи? – спросил он озабоченно. – Которые я наловил у берегов Кубы с подводным ружьем? Вы знаете, что я лицом к лицу встретил барракуду? Она так лениво подплывает ко мне…

– И поет, – подхватила я: – «Ма-аска, я вас знаю, я вас знаю…»

– Я испугался и удрал. Не стал ждать, пока она запоет. Я и мурену видел, – гордо сказал Шаинский. – Но ей было не до меня. Она заглотила морского окуня, а тот выпустил плавниковые шипы. Ни выплюнуть его, ни проглотить. Так и погибли оба на моих глазах.

– Вашу рыбу-шар мы покажем так, – говорю, чтобы отвлечь его от мрачных воспоминаний. – Вы скажете Николаеву, указывая на кресло: присаживайтесь, Игорь. Он сядет и сразу вскочит. Вы: «Осторожно! Это же рыба-шар, мой подводный трофей!»

– Здорово, – радовался Шаинский. – А как мы покажем моего кота Дюдю?

– Так же!

За стеной мальчик Йося, видимо, из-под палки, разучивал «Волынку» Баха.

– Йоська, с душой! – крикнул Шаинский. – Не хочет заниматься, стервец. Играть по часу в день, – крикнул он, – все равно что не играть вообще! Не меньше четырех часов сидеть!

В десять вечера мы вышли с ним на улицу. Шаинский на ночь глядя ехал записываться на радио – в пиджаке.

– Зима… – я напомнила ему.

– А! – отмахнулся он. – Иначе совсем обалдею.

Во дворе со скрипом раскачивался единственный жестяной фонарь, и наши огромные тени заметались по стенам. Шаинский выгнал машину из гаража. И мы помчались с ветерком. Он крутил руль и что-то напевал бравурное. Воспользовавшись моментом, я предложила ему сочинить песенку для Рины.

– Для Риночки Зелененькой – всегда рад, – ответил он.

– Она просила – какую-нибудь, какая получится, ЧТОБ ЕЕ НАЗАВТРА ПЕЛИ ВСЕ.

– Других не пишу, – ответил Шаинский.

– Вот я и стихи подобрала, – скромно говорю. – «Пошел чудак на рынок купить себе штаны, пошел чудак на рынок – купил себе шары…»

– Больно гладкие, – поморщился Шаинский. – Песня не должна быть слишком литературной. Если б вы знали, – он пожаловался, – как я был против, когда писал музыку для «Чебурашки», чтобы в «Песне крокодила Гены» звучали слова: «Я играю на гармошке у прохожих на виду». И так ясно, что он не яичницу жарит!

Пока я совершала осторожные вылазки и проводила разведку боем, без моего ведома и согласия режиссер «Будильника» Спиридонов сам нашел стихи и заказал фонограмму двух песен для Рины Зеленой.

После чего отправил за ней машину, чтобы поставить перед фактом.

3 декабря 1982 года к нам в студию прибегает ассистентка:

– Что же вы? – кричит. – ЕЕ полчаса назад привезли! ОНА ни раздеваться не хочет, ни подниматься наверх.

Мы кинулись в гардероб. Смотрю – узенькая ниша в стенке, и в эту щель забралась Рина Зеленая. В серой синтетической шубе полосатой, в черной шелковой чалме, из-под которой выбивается челка от парика, и в темных очках. Нахохлилась, как воробей.

Мимо носятся работники телевидения, торопятся, спешат, никто даже внимания не обращает, что в темный уголок спряталась от них такая большая актриса.

Мы к ней:

– Рина Васильевна, это недоразумение. Думали, вы только выезжаете, а вы уже здесь!

Я предложила ей раздеться.

– Ни за что! – ответила Рина.

Спиридонов:

– Тогда пойдемте слушать фонограмму прямо в шубе!

– Я вся дрожу от страха, – сказала Рина.

Взявшись за руки, мы с ней поднялись в студию. Спиридонов отважно запустил фонограмму. А сам стал исполнять куплеты, которыми наивно собирался удовлетворить ее взыскательный вкус. Он пел очень старательно и почему-то настолько тихо, даже кузнечик или комар намного громче поют. К тому же у него под глазом сиял колоритный фингал, поскольку днем раньше он защитил артиста Будрайтиса от пьяного хулигана.

С песней не заладилось. Сбежались музыкальные редакторы. Им было велено представить стихи под фонограмму, но профессионалы наотрез отказались петь без нот.

– Виктор Анатольевич, – почтительно произнесла Рина Зеленая. – Пускай поет Марина. Я с удовольствием послушаю, что вы мне приготовили, в ее исполнении.

Я взяла листок со стихами, которые видела в первый раз, и бодро принялась за дело под аккомпанемент, который впервые слышала. Спела обе песни, одну за другой – про жирафа и слона, безбожно подвирая мотив. Зато очень громко.

– Какая музыкальная девочка! Она далеко пойдет, – сказала Рина Зеленая, совсем как Лидия Русланова про Эдиту Пьеху.

Музыка ей не понравилась:

– Про жирафа – облегченная, сто раз пережеванная, про слона – чересчур тяжеловесная. Ладно, давайте снова, – сказала Рина Васильевна. – Я плохо вижу, разучивать буду с голоса. А что делать с Мариной? Включать и выключать, как магнитофон?

Я выразила готовность служить ей, как служит рыцарь Ланселот королю Артуру.

* * *

Ты входишь в студию и садишься к микрофону. Состояние духа приподнятое. Чувствуешь себя Вольфгангом Амадеем Моцартом, который сейчас взмахнет смычком и заиграет струнный концерт с оркестром.

Оркестр – твои соратники: литературный редактор, режиссер, музыкальный редактор и звукооператор. Как в старой непальской пословице: каша нуждается в четырех товарищах – лепешке, кислом молоке, топленом масле и специях.

Радио – коллективное действие. И если в твоей компании царит гармония, предприятие обречено на успех. Сразу скажу, взаимопонимание в группе – немалый душевный труд. Люди на радио творческие, характеры порой не ангельские, каждый в своем деле – ас, а ты только вылупился из яйца. Ты должен их обаять, воспламенить своими идеями, вселить веру в тебя и твою счастливую звезду.

Перво-наперво – редактор. Обычно это журналист с опытом, у него свои программы в эфире, одна лучше другой. А тут он еще берет на себя роль Проводника. Теперь он твой защитник, союзник, штурман дальнего плавания. Он может многому научить тебя и понимает, что это взаимно. Если редактор не настроен на твою волну – будет постоянная изматывающая борьба, на нее уйдут все силы.

Но и в случае согласия будущее теряется в тумане. Было дело, мне позвонила журналистка с «Культуры» и неожиданно предложила участвовать в радиопередаче – я не расслышала: то ли «Забытые голоса», то ли «Незабвенные».

– Хочу приблизить ушедших певцов с их несравненными голосами, – сказала она. – Я делаю серию передач про Нежданову, Козловского, Лемешева, Александровича… И мне порекомендовали вас. Дайте, пожалуйста, послушать ваш диск с песнями. Я подумаю, кого запускать вперед – Надежду Обухову или Марину Москвину.

Первое, что пришло мне в голову: наконец кто-то оценил мое скромное музыкальное дарование. Следом возникла мысль – а хорошо ли мне дебютировать вот именно в «Незабвенных голосах»? Лучше бы, конечно, в «Утренней звезде». Оказалось, что передача называется «Незабываемые голоса».

Я записала диск со своим пением и отправилась на радио. В голове звучали фанфары, а также четверостишие, сочиненное поклонником моего таланта, обращенное к народам Земли:

Так выходи скорей из подземельяВершить свои великие дела!Нам не о том ли песни свои пелиВысоцкий Вова и Марина Москвина…

Это было очень важное свидание, практически судьбоносное. Мы проговорили четыре часа, не могли расстаться. Ночью она позвонила, диск еще не слушала, просто сказать, какие мы близкие души, она все время думает обо мне. Нам надо замыслить совместную программу!

Больше она никогда не звонила, видимо, послушала диск с моими песнями.

Казалось бы, полная гармония, альянс, на горизонте вспыхивают радужные перспективы. Но столь безоблачное единодушие не обязательно конструктивно. И наоборот, горячие споры, когда редактор заводится без керосина, накаленные провода вдруг приводят к рождению истины.

А с моей Жанной бывало такое: приношу ей написанную передачу – и читаю. Она слушает внимательно, никаких возражений. После чего я возвращаюсь домой и переписываю все от первого слова до последнего.

Потому что существует бездонная вода, которую ты не можешь увидеть. Можно только почувствовать.

Если у тебя подходящий редактор, он соединит тебя с конгениальным режиссером (только сейчас узнала, что это слово означает «родственный»!).

Как здорово, что Виктор Трухан оказался открыт для наших вольнолюбивых изысканий в области формы и содержания, с лету подхватывал и оплодотворял любые сумасбродные идеи и моментально генерировал свои – острые, смелые, казалось, неосуществимые, но тут же, не сходя с места, их виртуозно реализовывал.

Чтобы соорудить серьезное, философское и в то же время – веселое, легкое, музыкальное Послание Человечеству, участники проекта должны быть подвижными, гибкими, контактными, а главное, влюбленными, все равно в кого: важно состояние влюбленности. Тогда ты можешь все.

Редко бывало, почти никогда, чтоб кто-то из нас уперся рогом. У нас и рога-то не было. Просто мы все понимали, что это Праздник нашего странствия. Как говорил философ Мераб Мамардашвили: «Надо быть с людьми в совместности и извлекать из этого мысль». Вот мы как раз и были в такой совместности.

Звукооператоры, угодив к нам в артель, радостно въезжали в процесс. Их совсем не смущало, что наши герои порой страдали заиканием или другими дефектами речи. На выходе мы имели идеально артикулирующих златоустов.

Естественно, такое слаженное и вдохновенное звучание оркестра во многом зависит от первой скрипки. Ты должен поднять оркестрантов, как журавлиный клин, чтобы они, курлыча, поплыли за тобой. Для этого тебе надо неуклонно набирать высоту и становиться свободным от земного тяготения.

Скульптура Леонида Тишкова – башня, сложенная из коньков. Однажды художник попал на заброшенный коньковый завод в уральском городке Верхотурье, и ему показалось, что коньки, обреченные ржаветь в пустых цехах, достойны иной участи – подняться с пола, преодолевая гравитацию, и устремиться ввысь, увлекая и нас, нелетающих, в полет.

Как говорил Казимир Малевич: «Мы должны готовить себя к восприятию неба!»

Фото Юлии Говоровой

Рина Васильевна сидела в гримерной перед зеркалом, гримерша Нина приклеивала знаменитые Ринины ресницы, а на голову прилаживала ободок с эффектными черными перьями, возможно, африканской птицы марабу.

– Эти ресницы – такая сволочь! – говорила Рина Васильевна. – А как вам мои перья? Это страшно модные перья.

Нина сделала ей аккуратный пучок и спросила:

– Подбрить шею?

– Бритая шея – это гадость, – ответила Рина Васильевна. – Перчатки! – воскликнула она.

Мы подали ей черные шелковые перчатки, чуть ли не до локтя. Она встала и взяла меня под руку.

Потом Нина мне рассказала, что гримировала Рину Зеленую ровно десять лет назад. Тогда ее тоже водили под ручку. Потом она – раз! – и исчезла. Все с ног сбились, обыскались. А та пробралась в аппаратную и просматривала отснятый материал.

– Ну? – сказала Рина Васильевна. – Ведите меня к свету ваших рамп.

Войти она должна была на вопрос «Откуда берется электричество?».

– Я просто вам удивляюсь! – произнесла она, вплывая в кадр в черных шелковых перчаточках, с нимбом из перьев. – В наше время научно-технической кибернетики, понимаете ли, это каждый знает. Но раз у вас возник такой вопрос – я вам помогу. Вы подходите к выключателю и дергаете за веревку.

Музыка и аплодисменты встречают эту шутку. Рина Зеленая улыбается детям. Начало положено. Дальше по плану ей задают вопрос – как можно усмирить разбушевавшегося мальчика, если усмирить его нельзя?

Она оглядывает публику, оценивает ситуацию и произносит интригующую фразу:

– Знаете, сейчас очень непедагогично рассказывать при детях непедагогичные истории. Но я все-таки расскажу один крохотный случай.

До этого дети бегали, шумели, дрались, Ирка и Спиридонов им кричали:

– Кто будет орать, того не покажут по телевизору!

И вдруг все стихло, угомонилось, улеглось. И в полной тишине Рина Зеленая начала рассказ:

– Мы с Никитой долго были соседями и дружили. Только мне казалось, что для своих четырех лет он какой-то слишком воинственный и даже немного кровожадный. Проходя мимо его дверей, постоянно я слышала вопли или зловещий шепот. Это он ломал свои игрушки и комментировал: «Они ка-ак навалились! Ка-ак оторвали у него все ноги, а он как вскочил, как схватил кубик и как стал их душить!.. А он выхватил саблю и всех их тогда убил!»

Мы с Юрой засмеялись. Но дети сидели сосредоточенные и серьезные.

– Однажды, – продолжала Рина Васильевна, – когда он вопил слишком громко, я пообещала, что усмирю его в течение нескольких минут. Ни мама, ни бабушка – никто мне не поверил. А я вошла в комнату и говорю: «Нико, ты можешь мне помочь?» – «Могу, – ответил Никита. – Чего тебе надо?» – «Мне нужно, чтобы ты написал стихи».

В студии стояла такая тишина, как будто это был детектив, а не юмористический рассказ. Никто не кашлянет, не шевельнется. Даже медведь Амур замер, и Юрина дворняга Эммочка, похожая на здоровенного мутанта-спаниеля, затихла и прекратила выпрашивать вафли.

– «Рина, ты свободна? – врывался ко мне Никита. – Я уже придумал заглавие “Зима”. Только у меня нет еще рихмы!..» – не теряла надежды Рина растормошить зрителей. – Иногда мы долго спорили и ссорились. «Ну, нет, так не пойдет», – заявлял он, когда я что-нибудь предлагала. «Ну, а это совсем никуда не годится, – говорила я возмущенно. – Как это может быть такая строчка? “Иду я, видно, в валенках по горке ледяной”?»

Гробовое молчание.

– Сочинять нам приходилось довольно редко, – мужественно продолжала Рина Васильевна. – Мы оба были занятые люди, а кроме того, он иногда заявлял мне: «Слушай, я сейчас ухожу с бабушкой гулять, а ты пока садись и сочиняй мои стихи».

С великим сочувствием глядели дети на Рину Зеленую, в неодолимом безмолвии внимали ее рассказу. Их вдумчивые лица так и не озарились улыбкой, даже когда она прочла плод ее совместного творчества с Никитой – стихотворение «Гроза»:

Отчаянным взором окинула Рина Зеленая поле боя, где ее армия потерпела полное поражение, и гневно двинулась на меня.

– Ах вы, противная Маринка! – зашептала она. – Я вам говорила – дети не поймут этого юмора! Почему вы не верите, черт вас всех побери, что у моих рассказов есть точный адрес?

Тут из-за ширмы выскакивает режиссер Спиридонов и шипит, потирая ладони:

– Превосходно! Только теперь развеселите их как-нибудь. А я при монтаже соединю – ваш рассказ и веселый детский смех.

– Это как же мне их развеселить? – сардонически спрашивает Рина.

– Ну, расскажите им что-нибудь. Как вы снимались в кино…

– Вот пойдите и расскажите, как вы снимаете «Будильник»! Уверяю вас, это о-очень смешно.

Дальше она поворачивается и идет обратно к детям. Как в бой. А те уже усталые, голодные, зажаренные юпитерами.

К тому же Спиридонов, чуть ли не вслед Рине Зеленой, устрашающе закричал:

– Кто съел все баранки???

Публика насупилась.

Рина Васильевна прямо на ходу бросает ему:

– Я вынуждена признаться, Виктор Анатольевич, хотя мне страшно неудобно: я знаю, кто съел ваши баранки!

– Кто? – спрашивает Спиридонов сердито.

– Я! – отвечает Рина с ослепительной улыбкой.

Тут наконец раздался долгожданный детский смех.

– И вообще, – она повела плечами, – надо с уважением относиться к детям. Лично я даже записываю их высказывания. Вот, например: «…Когда Мите в первый раз сделали прическу с боковым пробором, он страшно возмутился: “Я не буду так ходить! Так только женщины причесываются”. “Тогда скажи, – спросила я, – какая же прическа мужская, по-твоему?” – “Не знаю. Ну, хотя бы лысина”».

Все так и покатились, а Рина продолжала:

– «Мишенька, ты своим рыбкам воду менял?» – «Нет, не менял. Они еще эту не выпили».

«Папа, купи мне барабан. Не бойся, я тебе не помешаю – я буду барабанить только ночью, когда ты спишь!»

Под самый натуральный радостный хохот к Рине выбежал косолапый Амур с букетом. В букет была вложена записка: «Дорогая Рина Зеленая! Считаю, что билет на представление в Театр зверей нужно отдать Вам. Буду за Вас хлопотать перед жюри. Об одном прошу, спойте песню про медведя. Всегда Ваш – Амур».

– Дорогой товарищ Амур, – отвечала ему Рина. – Я с удовольствием спою, я очень хорошо пою! Но автора попросили написать песню про медведя, а он как раз страшно занят и написал про зверя из совершенно другого полушария!

Все это она сама придумала – от слова до слова.

И неожиданно добавила:

– Кстати, однажды медведь прокусил мне руку. В мою руку налили сгущенки, и он ее лизал, а я заговорилась, он все слизал и прокусил насквозь. Но! – она сделала эффектную паузу. – У него, оказывается, такие чистые зубы, что мне даже не делали уколов, а просто обмотали руку тряпкой – и все.

Неотвратимо приближался момент, когда Рина должна была исполнить песню про жирафа. А надо сказать, несмотря на все наши старания, не было такого случая, чтоб она всю песню целиком спела сама. Мы то пели вдвоем, то по очереди, то я начинала – она заканчивала, словом, насчет ее сольного номера у меня были серьезные опасения. Я честно поделилась ими со Спиридоновым.

– Что-нибудь придумаем, – ответил он озабоченно. – Будем снимать по куплету с остановками. Или потом озвучим. Главное – вовремя рот открывать!

Включили фонограмму.

Рина вздохнула и запела – свободно, ярко, выпукло, каждое слово на месте, как влитое. Ничто не было упущено из виду, ничто не забыто. Живой молодой жираф пробирался сквозь непролазные джунгли.

И точка.

Как только стихли последние аккорды, я бросилась к ней, чтоб обрушить на нее свой восторг.

– Не подходите ко мне! – царственно произнесла она. – Я вас предупреждала. Я просто удручена. Это халтура.

Вконец ошалелый мальчик уставился на нее, как на восьмое чудо света. Рина Зеленая сказала сердито:

– Ну что? Ты так и будешь стоять?

Какой-то мужчина приблизился к нам с добродушной улыбкой.

– Сейчас Рина Васильевна развеселится, – сказал он. – Вы узнаете меня? Я делал вам фотографии для книжки.

– Разумеется, узнаю, – ответила она ему ласково. – Это Володя – очень хороший человек. А это – Марина, очень плохой.

Ерунда, у нас получилась отличная передача. Порой внимательная тишина в зале мне кажется более ценной, чем смех. Но понимаю: страшный сон клоуна – ты на манеже, а публика безмолвствует. Притом что клоуну, как говорил Леонид Енгибаров, ничего не стоит перенести вас из конца в конец этого огромного мира[11].

– Это изумительно ужасно! – сказала Рина Васильевна, когда я проводила ее домой.

…И позвонила ей через два года. В творческом объединении «Экран» снимали мультфильм по моей сказке «Подарок на новоселье». Все было готово – пустыня, барханы. Образы героев придумал художник Борис Ардов: Черепаху, Тушканчика и харизматического Дикобраза, чем-то смахивающего на самого Борю.

Тушканчика согласился озвучивать Михаил Кононов, Дикобраза – Георгий Бурков, на роль Черепахи была приглашена Людмила Иванова, но она не смогла, и все хором сказали: «Рина!»

– Рина Васильевна, здравствуйте, вы меня, конечно, не помните…

– Конечно, Марина, почему я должна помнить вас… так долго?

– Не согласились бы вы озвучить одну героиню в мультфильме?

– Какую?

– М-м… Черепаху.

– ОБРАТНО ЧЕРЕПАХУ???

– Вы только сразу не отказывайтесь. Вот привезу сценарий, почитаем вслух, тогда откажетесь.

– Вы будете у меня через полчаса? – спросила она.

– Через полтора.

– Откуда же вы претесь?

– Из Орехово-Борисова.

– Что ж, – величаво промолвила Рина. – Доезжайте до «Парка культуры». Перебирайтесь на ту сторону. Садитесь на троллейбус, в основном это «Б». Всех дураков, которые едут в троллейбусе, спрашивайте, все будут говорить разное… Спокойно плетитесь мимо громадного дома на куриных ногах. И по тайге – асфальтовая дорожка. Третий подъезд, код: «девятка», «пятерка», «тройка». Я говорю, как Пиковая Дама, вы должны запомнить.

– Я же у вас была, я помню.

– Разве можно что-нибудь помнить в вашем возрасте? – обронила Рина.

– Я помню все связанное с вами.

– А, это может быть, так бывает. – Она помолчала. – Кстати, зачем я вам понадобилась? Любая актриса могла бы с этим справиться.

– Но как вы – никто!

– Люблю грубую лесть, – сказала она. – В «Шерлоке Холмсе» я не произношу буквально ни единой фразы, но все утверждают, что я лучше всех. Ираклий Андроников позвонил: «Рина, ты там сама респектабельность». А одна молодая женщина-критик заявила: «Вы так по-английски просыпаетесь…»

Я тоже похвалила миссис Хадсон.

– Вы это не потому, – подозрительно спросила Рина Васильевна, – чтобы я сыграла вашего тушканчика? Нет? Ну, тогда напишите мне мою роль крупными буквами. И не забудьте предыдущие реплики.

После чего добавила с обидой:

– Я озвучивала первые мультфильмы, которые хоть что-нибудь да значили. А в Министерстве культуры понятия не имеют, есть ли я, была ли, не дала ли дуба раньше Раневской? …В общем, езжайте осторожно, помните: КРУГОМ ВСЕ ПЬЯНЫЕ!

Жаль, звезды не встали – и моя черепаха не оказалась в гордом ряду золотых героев нашей мультипликации, буквально увековеченных Риной Зеленой: Вовка из Тридевятого царства, Лягушонок, который ищет папу, Щенок, отчаянно пытавшийся понять, кто сказал «мяу», Лошарик…[12] Не каждый готов иметь дело с таким отъявленным перфекционистом. Всем было известно – первое, что возмущенно говорила Рина, получив роль:

– Как все шаблонно!

И аккуратно переписывала текст, со своими пометками и исправлениями, в школьную тетрадку.

Кто-то сказал: нам всегда кажется, что великий человек плотно окружен родней, друзьями, почитателями. Никому и в голову не приходит, каким он может быть одиноким.

А мне и правда казалось, что в доме Рины всегда были гости. Особенно в тот сентябрь 1984-го – дверь открыл взрослый Никита. Я стою на пороге с букетом лиловых астр, в длинном белом шерстяном пальто (мать моя Люся связала нам его – одно на двоих).

Рина обомлела.

– На какое же время года оно рассчитано?

– На любое.

– Валерия Федоровна! Валерия Федоровна!

Из кухни вышла прекрасная девушка с очень знакомым лицом.

– Это сценарист Марина Москвина, она принесла отвратительный сценарий.

– Ну и хорошо, – ободряюще улыбнулась мне Валерия Федоровна. – А то что ж вам – все хорошие да хорошие?

– Валерия Федоровна знает, что я шучу, – сказала Рина.

Мы уединились в комнате, я читала сценарий, а Рина Васильевна комментировала:

– Вылитый Винни-Пух! Содрала у Заходера. И почему все песни – нечленораздельно?

– Потому что у них во рту мороженое.

– А как это скажется на оплате?

С кухни доносились веселые голоса и запах пирога…

…Говорят, на исходе 80-х Рина стала обитателем Дома ветеранов кино. Она ничего почти не видела и с трудом передвигалась после перелома шейки бедра. В Доме ветеранов ни с кем не дружила, хотя знала всех.

– Бог покарал меня долголетием, – говорила она.

Увы, рыцарь Ланцелот ничего не знал о бедствиях короля Артура.

Только чувство юмора не изменило ей в трудные времена.

Однажды во время прогулки Рина оступилась и упала в кусты около дорожки. Встать она не смогла, дожидалась, когда кто-нибудь пройдет мимо. А потом сказала:

– Обратите внимание! Здесь валяется Рина Зеленая! Она упала!

Врачи, которые были свидетелями ее последних дней, говорили:

– Рина не шутила только в коме.

1 апреля 1991 года Рине Зеленой собирались присвоить звание народной артистки Советского Союза. В этот день она окончила свой жизненный путь, а вместе с ним и свой неустанный поиск.

Узнав о новости, в правительстве не дали хода документам.

– Поверьте, Марина, – сказала она мне, но я ничего не услышала. – Такое может случиться только со мной!

Поэт Татьяна Бек

Фото Виктора Ускова

Ладно, я засучила рукава и принялась за дело. С меня ведь как с гуся вода. Я не помню труда и невзгод, а только помню, как что-то лучилось, позванивало… А потом – раз! И повесть. Или – оп! Сценарий.

Прежде чем войти в студию и приблизиться к микрофону, я с жаром излагала Жанне будущую передачу целиком – где-нибудь в осеннем Ботаническом саду, в буфете радиокомитета, в парке Горького на прудике, яростно крутя педалями водного велосипеда, или в «стекляшке» за бутылочкой киндзмараули. Народ оборачивался, кое-кто крутил пальцем у виска. Но мы, как токующие глухари, ничего не замечали вокруг, по ходу дела изображая завывание ветра в печной трубе, стук вагонных колес, позвякивание ложечки в стакане, призывный стон самца-горбыля, крики альбатроса, канкан, «Патетическую» сонату Бетховена и саксофон, хриплый тенор, скажем, «Касание твоих губ» Бена Уэбстера. Армстронга в особености мы подняли на стяги! Луи задает уровень всему, накаляет обстановку. Если за твоим монологом следует голос Сачмо или, не приведи бог, вы звучите одновременно, причем ты погромче, а он потише, то уж изволь держать марку и дотянуться хотя бы до пояса маэстро…

Жаль, великолепный Макферрен, посреди тысячи и одной неприятности поющий «Don’t worry, be happy!», не виден слушателям. Надо что-то придумать, чтобы не было потерь. Чем-то восполнить отсутствие зрительного ряда.

Это было время мудрых притч. И я с трепетом предоставляла слово Будде, Иисусу, Магомету, Чжуан-цзы, Баал-Шем Тову, даосским мастерам, древнегреческим философам, православным старцам.

– Мне тут рассказывали притчу, – говорила я как бы невзначай.

Так и я старалась позволить простору коснуться нас, расширить сознание, все время смотреть на звезды, на небо и необъятные дали. Я понимала, что наступил переломный момент, когда мне нужно сделать шаг. Но я могу его и не сделать. Это шаг в понимании.

Фото Александра Забрина

Когда рухнул железный занавес, в новую Россию приехали главные люди джаза. Буквально с небес к нам на землю спустился некоронованный король мирового блюза Би Би Кинг. И мы, затаив дыхание, своими собственными ушами услышали незабвенный хит «The Thrill Is Gone» – «Страха больше нет!»

Я еще ничего не знала о медитации, а уже объявляла по радио, что мы нечто большее, чем это слабое тело или ограниченный ум, что Вселенная для нас не является чем-то внешним. И тогда знающие люди, продвинутые, просветленные, откликались на мои голословные заявления, присылали мне ксерокопии книг о пробуждении (такие издания только-только начали выходить в свет), звали на свидания, учили медитации – этому несравненному искусству одинокого радостного существования.

– Говори только о том, что ты знаешь экзистенциально, – советовали они, – тогда будет весть, а так – только информация.

– Сначала сама узнай, кто ты. На собственном опыте. И когда откроешь в себе источник Вселенной, чистое бытие и осознанное блаженство – тогда и вещай. Козлиха!

Я спрашивала:

– Нет, а все-таки мир – это благословенное место или юдоль для печали?

– Мир – это зеркало, – посвистывая, отвечали мне.

Медленное пламя стало разгораться во мне, первые проблески – что Я ЕСТЬ. Что Я СИЯЮ. Что я – чистое бытие и осознанное блаженство. И ничто конечное не относится ко мне.

А надо сказать, я обожаю занятные истории, из которых складывается картина, как поток времени, состоящий из мгновений, или мозаика из разноцветной смальты. Все удивляет меня. Будто я уже на том свете и мне позволили здесь часок погулять.

Слово пустотно, певуче, небуквально, в таких словах мне всегда хотелось рассказывать обо всем вокруг. Я запойный рассказчик. Ни грамма не выдумывая, будто акын, плывущий на верблюде в раскаленной пустыне, я пою свою песнь о том, что вижу.

Вот еду в метро – в вагоне сидит женщина, перед ней стол стоит, на нем – книга, очки, бутерброд. Не чудится ли мне? Даже в столь кратковременном пристанище, как метро, человек пытается обосноваться с чувством и с толком.

Тут же входит бабушка с сумкой на колесиках, в стоптанных ботинках, с дачи возвращается. А с ней муж – натуральный старый самурай с косицей и в кимоно. Только что без меча на боку.

Вдруг женщина, сидевшая рядом, покосилась на меня и говорит:

– Вы знаете, у вас лицо гораздо симпатичней, чем в отражении. Ничего общего с отражением. Там все криво, косо – просто кошмар какой-то!

Когда у меня возникла иллюзия, что я писатель? А наша Земля – потрясающий театр, с которым не сравнится никакой МХАТ?

Возможно, Федерико Феллини ближе всех подошел к восприятию этого мира как броуновского движения солнечных зайчиков. Недаром персонажи его фильмов, где мимолетное сменяет мимолетное, частенько подруливают ко мне – поболтать, всучить что-нибудь, огорошить, взять на пушку, соблазнить, развести или дружески похлопать по плечу.

На радио один шумовик, очень добросовестный, узнавший, что я в передачах вне всякой меры употребляю божественное звучание жизни, предложил мне «из-под полы» звук молчания у гроба.

– Ни у кого больше нет, – сообщил он доверительно. – Если понадобится – обращайтесь.

– Спасибо, – говорю. – Но в этом случае я могла бы использовать «партию молчания на колоколах».

– Не то! – ответил он, щелкнув пальцами.

Люди были так открыты друг другу, одухотворены переменами! Песня «Дождь» Шевчука наполняла атмосферу 1990-х, как воздух – майский гром:

ДОЖДЬ!Мокрой пеленойНаполнил небоМайский ДОЖДЬ…

…В начале перестройки журналистам, кажется, «Московского комсомольца» предложили вместо зарплаты безвозмездно прыгнуть с парашютом. Только в аргентинской провинции Миссионес хозяева учреждений и контор пошли еще дальше, выдав служащим зарплату… таблетками аспирина.

…И представил я:Город наводнился вдругВеселыми людьми.Вышли все во двор,Хором что-то пелии плясали, черт возьми!

Мой приятель поэт Хамид Исмайлов собирался то ли на выставку к Лёне, то ли на вечер поэзии, короче, сварил фирменный узбекский плов – целый казан – на всю ораву и нес его, горячий, в рюкзаке, в карманах которого аккуратно лежали ложки и салфетки. Около «Метрополя» его остановил милиционер. Попросил предъявить документы и показать, что он несет.

Хамид испугался, вдруг у него сейчас отберут плов. Но милиционер взял из рюкзака ложку и сказал:

– Я должен попробовать, мало ли что у вас там такое.

В общем, он поел, вытащил салфетку из того же рюкзака, вытер губы и отпустил Хамида.

И тот со своим пловом зашагал дальше.

Вся атмосфера была напоена авантюризмом. Как в анекдоте.

Прохожий кинул монетку слепому.

– Она фальшивая, – вскрикнул тот возмущенно.

– Так ты не слепой?

– Я его замещаю.

– А где слепой?

– В кино пошел.

– А ты кто такой?

– А я немой…

Почему-то прекратили финансировать ученых. Я слышала о находчивых археологах, которые тайно зарыли в землю бесценные музейные экспонаты, после чего сенсационно их откопали, дабы привлечь инвесторов к археологическим экспедициям.

В мирных общественных местах тебе мог повстречаться вооруженный маргинал, как правило, психически неуравновешенный, да еще под парами. Люся ехала на дачу в Уваровку с новым веником, торчащим из сумки. В Жаворонках в электричку заходит мужик, вынимает из кармана пистолет и говорит:

– Если я проеду Кубинку, всех уложу.

Люся ответила ему приветливо:

– Сядьте, товарищ, и сторожите своим пистолетом мой веник. А я пойду, посмотрю по расписанию, когда будет Кубинка.

Признаком новой эпохи стали куртизанки на Тверской. Некоторые москвичи даже не подозревали, что такое в принципе может быть. Где-нибудь в Париже, на Сен-Дени, в кино мы еще видали нечто подобное. Или в «Ночах Кабирии» Джульетта Мазина пронзительно играет потерянную итальянскую женщину. Но в Москве, на улице Горького, среди доблестных тружениц, ударниц коммунистического труда!..

Продолжая созидать нашу передачу на «Радио России», Витя Трухан открыл собственную студию в центре Москвы. У него был помощник Шурик, довольно простодушный парень. Как-то Витя отправил его встретить сценаристку на Тверскую. Шурик вышел, ждет, озирается, к нему подходит девушка, заводит разговор.

Он говорит:

– Давайте!

Она:

– Не здесь.

– Витя велел спросить, сколько это будет стоить?

– Двести баксов, – отвечает она Шурику.

– Вы с ума сошли! – вскричал Шурик. – У нас таких денег нету!

– Тогда идите на…

Шурик пришел, рассказывает, все над ним хохочут.

В нашем обиходе появилась иностранная валюта. К этому тоже надо было приноровиться.

В Голландии напечатали мой рассказ «Шар-пилот», и редактор сборника Йоб Айсберг лично привез мне гонорар, сказочную сумму – сто долларов.

Мы их внимательно изучали с Серёней под яркой лампой, читали надпись: «One hundred dollars». В середине в овальной рамочке был напечатан портрет очень симпатичного, в шубе и жабо на груди, господина с двойным подбородком, которого звали Франклин. Слева от портрета красивым почерком собственноручно поставил подпись главный хранитель сокровищ Соединенных Штатов. С другой стороны расстилался сад, сквозь который виднелся дом. У входа целовались двое влюбленных, совсем крошечных, меньше спичечной головки. Респектабельный господин в шляпе стоял под фонарем – мы его разглядели в лупу. В небо уносился шпиль башни с часами. Часы показывали полвторого, и там, в заоблачной вышине, реяла надпись: «In God we trust». Это означало что-то простое и сердечное, типа «Мы надеемся на Бога».

– Ух ты, – ликовал Сережка. – Давай накупим значки и наклейки с изображением качков! Большую фотографию Шварценеггера. А еще я б купил семена гладиолусов и лилий, кактуса, гороха, «чапаевки». Купим и посеем семена красного дерева. У нас вырастет огромное красное дерево, а когда оно состарится, мы сделаем из него стол. Потом выпишем журнал «Здоровье». И купим магнитофончик.

Вот что мне понравилось – магнитофончик!

Мы взяли большую сумку и в приподнятом настроении двинули в специальный японский магазин Sony – на «25 октября» возле Красной площади.

На улице уже стемнело, но магазин был залит ярким светом. Магнитофончиков там – пруд пруди, мы с Серегой выбрали самый лучший, черный, матовый, удлиненный, со встроенными колонками и радио, можно переписать на кассету лучшую из моих передач, а потом сесть и слушать в кругу семьи. Легкий, как пушинка! Хоть в Уваровку с собой бери! Никогда у нас не было ничего подобного. Стоим довольные. И протягиваем им нашего Франклина в шубе. Сережка сумку раскрыл пошире. А продавцы в брусничных пиджаках и кипенно-белых рубашках заявляют:

– Ой, а мы сегодня доллары не принимаем. Идите, меняйте в ГУМ.

Мы в ГУМ, бегом, возбужденные, взволнованные. Я в летчицкой шапке, Серёня – с открытой сумкой пустой. Влетаем: прямо у входа банк и очередь минут на пятнадцать. Мне бросилось в глаза объявление: «Граждане! Не меняйтесь ничем с незнакомцами в очереди!» Что-то в этом духе. И сразу к нам подошла очень милая пара – девушка с молодым человеком, обаятельные, не то что постные лица в окошечке банка.

– Валюту продаете? – спрашивают.

Мы потоптались немного, привстали на цыпочки, переглянулись и говорим:

– Продаем.

– Сколько у вас? – а глаза веселые-веселые.

– Сто долларов, – ответила я гордо.

Главное – у мужчины лицо, на редкость располагающее к доверию. Мне даже захотелось у него спросить, не читал ли он в юности рассказ «Шар-пилот», опубликованный в журнале «Пионер», каким-то ветром занесенный в Голландию…

Тут он возьми и предложи:

– Давайте я вам обменяю – по курсу? Чтобы время не терять.

– По какому? – неожиданно и строго спросил Сережа.

– У нас все как в банке, – успокоил его парень.

Невооруженным глазом заметно – людей-то я вижу насквозь, – что человек он порядочный, надежный. Не подведет.

Ладно, достали нашего Франклина, простились с ним навсегда, парень еще посмотрел на свет, не фальшивые ли, а мы посмеялись с Сергеем – ишь, ты, какой обстоятельный.

Поменялись.

– Все? – спрашиваем.

Он отвечает:

– Все.

Мы обратно в «Соню», бежим, торопимся.

– Где наш магнитофончик?

Нам давай демонстрировать звучание. Мы еще поспорили с Сережкой: я просила поставить мою кассету с Ивом Монтаном.

А Серега:

– Ой, нет, не хочу, чтоб на моем магнитофоне первым зазвучал какой-то Ив Монтан. Поставьте мою Guns N’ Roses.

И нам завели песню «You could be mine…».

Все подтанцовывают, такое пошло веселье. Я тоже, приплясывая, подмахиваю технический паспорт, свой адрес им оставляю, номер телефона – видно, продавцы после расставания следят за судьбой своих товаров, чтоб они попали в хорошие руки.

Серёня опять открывает сумку… Я протягиваю кассирше деньги… А она глядит – так внимательно, и улыбка сходит с ее лица.

– Что-то мне не нравятся эти купюры, – говорит.

Земля качнулась под нашими ногами, все вокруг завертелось, закружилось, лица, люстры, магнитофоны, брусничные пиджаки.

– Деньги-то фальшивые, – заговорили все разом. – Вас обманули. Бегите обратно. Хотя он, наверное, ушел…

Мы в ГУМ – а ОН там! Но уж не весело встречает нас, не с распростертыми объятиями, а скорее величаво.

Ну, я подхожу и спрашиваю:

– Как вас зовут?

Он отвечает:

– Вадим.

– Очень приятно, – говорю я.

И стала рассказывать, как мы хотели вырастить красное дерево, смастерить из него стол. Про черный шар-пилот, который мне подарил настоящий полярник Тит Акимыч, дрейфующий на льдине. А мы этот шар надули водородом на метеостанции Тушинского аэродрома. Ой, он разбух на все водородохранилище. И как рванул вверх! Я еле успела зажать в кулаке веревку! У пассажиров был шок, когда я везла его домой в метро. Мы привязали черный шар на балконе, и в нем всю ночь отражались фонари. Потом я написала про это рассказ. Его напечатали в Голландии, в туманной Голландии, стране красных тюльпанов…

– Не понимаю, к чему вы клоните, – пожал плечами Вадим. – Я вас впервые вижу.

– Что?! – воскликнула я изумленно. – Пяти минут не прошло, как мы с вами улыбались друг другу. Вы подошли к нам вот с этой девушкой, помните?

– Я не знаком с этой девушкой. – Вадик печально вздохнул. – Да посудите сами, если б я вас «кинул», то я бы убежал, а я остался. Где логика? Хотите – зовите милиционера.

Да, он был гений, парадоксов друг. Одно лишь слово «остался» могло послужить доказательством, но очень уж тонким, стилистическим… Вадим был чист не только перед милицией, но и перед самим Господом Богом. Когда мы расставались, у меня возникло странное желание – извиниться за причиненное ему беспокойство. …Прости, брат мой, что я ввел тебя в искушение…

Однажды мне приснилась нескончаемая вереница моих героев, едущих вверх на встречном эскалаторе. Лица наплывают и растворяются, словно облака на ветру. Это был сон, исполненный глубокой печали и непереносимого ликования.

Есть такой анекдот.

Шотландский священник обнаруживает в канаве одного из своих прихожан.

– Где вы были ночью, Эндрю? – строго спрашивает он.

– Я не знаю точно, – еле ворочая языком, отвечает Эндрю, – на похоронах или на свадьбе… Но что бы это ни было, это было грандиозно!

Вот и я, как падший Эндрю, считаю высшим литературным жанром Песнь и Хвалу. Где-то я прочитала: хвала – мощный двигатель поэзии, она выражает сокровенную потребность души, она – голос радости и жизни, долг всего творения. Великая поэзия прошлого от ведических гимнов до Песни Солнцу святого Франциска – хвала. Причем поющий хвалу никогда не одинок. Даже звезды небесные, читаем в Писании, составляют ему компанию.

Звезды пели со мной хвалу сочинителю волшебных историй, художнику и режиссеру кукольного театра Резо Габриадзе.

Резо был уже знаком с Лёней Тишковым, а со мной – пока нет. И я через Лёню передала ему варежки, на которых вышила красным бисером и золотыми нитями: «Здравствуй, Резо!» с тайным умыслом – познакомиться с ним и подружиться.

Резо получил варежки, очень обрадовался и говорит:

– А МНЕ что подарить Марине? Что она любит?

Лёня отвечает:

– Она любит ВCЕ.

Резо крепко задумался. В ответ на это надо было дарить либо все, либо ничего. В тот раз он не подарил ничего. Зато через несколько месяцев передал мне бумажный кулек с песком из пустыни Гоби.

Стали вручать Резо Габриадзе Государственную премию и для этой цели пригласили в Кремль. А он нас с Лёней пригласил на церемонию. Как все равно свидетелей на свадьбу.

– Только, – говорит, – не опаздывайте! Это очень серьезно. Рихтер опоздал на три минуты – ему не дали.

Я мчу, опаздываю, январь, снежные заносы. Подлетаю к Красной площади – милиционеры загораживают дорогу.

– Но меня там ждут, – объясняю, – понимаете, Резо Габриадзе не дадут без меня Государственную премию.

Милиционеры помялись, почесали затылки, и один отвечает:

– Что ж, идите.

Я смотрю – Лёни нет. Никого вообще нет. Пустая заснеженная площадь.

Красная площадь – белая. Непроглядный снегопад. И только от Исторического музея к Спасской башне пролегают мои одинокие следы.

Вижу, идут с Васильевского спуска получать Государственную премию Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, сценарист Валерий Приёмыхов, Юрий Коваль привез на машине жену Арсения Тарковского Татьяну Алексеевну…

Мавзолей, Лобное место, кулисы стен, ведущих к Мавзолею. Меня поразили большие звонки, похожие на велосипедные. Суровая проверка документов.

А метель! Метель!.. Мне показалось, что я никогда не найду и не увижу больше Лёню. Не говоря уже о Резо, который вчера по телефону говорил нам:

– Красная площадь прекрасная, красивая. Но – там не хватает запахов, а должно пахнуть пирожками, ванилью, где многолюдные торговые ряды по воскресеньям? Верблюд принес рахат-лукум… Так ведь и было когда-то – живая жизнь… Там нет запаха и того веселого ярмарочного шума…

И вдруг – как снегирь на снегу – в красной кофте из-под расстегнутой дубленки возник Резо. Я сразу его узнала, хотя никогда раньше не видела – ни в журнале, ни по телевизору. Ну кто же еще может быть с такой красной грудью, как не Резо?

– Резо!!! – я обняла его и расцеловала.

– А вы кто? – он произносит в моих объятиях.

– Я Марина, – отвечаю. – Я тут Лёню совсем потеряла в пурге!

Что-то пушкинское было в том дне, из «Метели», из повестей Белкина. И вдруг Лёня, бежит – весь в снегу, бьются на ветру, развеваются полы его пальто. Он машет мне букетиком нарциссов в промокшей бумажке. Мы так обрадовались друг другу! И, конечно, сразу давай ругаться.

– Если я сказал, – кричит он, – что буду ждать тебя возле Исторического музея, мое слово – закон!

– Но почему я должна слепо доверять тебе, почему? – кричала я. – Когда все так зыбко в этом мире?

Замерзшие, промокшие, с бледными нарциссами, продвигались мы сквозь нескончаемые кордоны, пока не очутились в круглом зале Совета Министров. Президиум сверху нависал, как театральная директорская ложа. Голубой купол, юпитеры, телевидение. Но свет над головой Резо перекрывал все осветительные приборы.

Речь министра печати, министра культуры.

Долгая церемония вручения.

Потом все кончилось. Мы пошли обнимать Резо, а он дал нам понюхать совсем новенькую коричневую коробочку с медалью и удостоверением. Они пахли столярным клеем.

– Инвалиды делали, – сказал Лёня.

Этот день мне запомнился на всю жизнь.

* * *

Однажды я включила радио и услышала: «Вы хотите поехать в отпуск и не знаете, куда деть животных, растения, стариков…» Далее предлагался ловкий выход из положения: то ли у них накопительный центр, то ли лагерь, куда это все свозится. Причем тон такой оптимистичный: мы приедем и увезем, а вы можете спокойно отправляться в Гагры или на Кипр.

Стариков – последними назвали.

Иосиф Бродский говорил, что в Анне Ахматовой прежде всего привлекала ее личность, ее манера вести себя, говорить, смотреть на мир, относиться к людям. Шкала ценностей у нее была иная, и она продолжала сохранять эту как бы уже отодвинутую временем в сторону шкалу.

Читать, читать, наверстывать упущенную, возможно, когда-то детскую литературу. «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?» Ульфа Старка прочел, и у тебя уже язык не повернется озвучить в эфире упомянутый текст, наверняка огорошивший немало радиослушателей.

Знать писателей, биографии, судьбы. Не ограничивать свои изыскания «Википедией». Пусть интернет-ресурс богат, но если кто-то заглянул только туда – он отмечен своеобразной печатью: сделал то, что могут все.

Даже заведующий кафедрой новых медиа и теории коммуникации МГУ Иван Засурский, размышляя о будущем журналистики, сказал, что современный интернет на звание ноосферы (коллективного разума по В. И. Вернадскому) не тянет. Хотя бы потому, что важнейшие сведения о мироздании не оцифрованы.

Иди в музей, в библиотеку, окунись в их насыщенное пространство, пускай тебе с книжных полок достанут запыленные фолианты. Пошелести страницами, заройся с головой. Любой понимающий слушатель снимет шляпу, почуяв дух истинного Искателя.

Встречайтесь с живыми свидетелями Времени. Они расскажут такие вещи – нигде не прочтешь. А в случае радио это будет еще и единственная интонация, особенная музыка, которую источает каждый, не отдавая себе отчет, поскольку все мы инструменты в оркестре Вселенной.

Если мы не в состоянии встретиться с Марджори Латимер или с Маркони, то можно отыскать людей, водивших с ними дружбу.

В романе, который я сейчас пишу, один из героев – реальный ученый, изобретатель Лев Термен. В 1920 году он придумал первый и самый необычный в мире электронный музыкальный инструмент – «голос Термена», или «терменвокс»: чтобы он зазвучал, к нему не надо прикасаться, но лишь определенным образом водить руками. Еще он создал бесконтактную сигнализацию, подслушивающее устройство «Буран», «дальновидение» (телевидение) и целую кучу интересных вещей.

В последние годы жизни Лев Термен занимался поиском путей для достижения бессмертия, и если не добился успеха, то исключительно потому, что все считали его мечтателем-визионером и тормозили исследования. Иначе он решил бы и эту проблему.

Он жил в Нью-Йорке, общался с Дюпоном, Фордом, Рокфеллером, Чарли Чаплином, Эйнштейном, Гершвином, в России встречался с Лениным…

И где мне искать живые свидетельства?

Случайно заговорили о Термене с художником Вячеславом Калейчуком, который конструирует кинетические и звучащие скульптуры. А Слава – мне в ответ: «Я видел его, лично знал, разговаривал».

Не только в магнитофоне должна быть батарейка. Мы сами батарейки. Ираклий Андроников говорил: «Нет ничего интереснее интересного человека».

Есть существа, заряженные невероятной энергией. От них словно током бьет. Нам нужно научиться распознавать полные силы, добра, духовной красоты образы в самой жизни, среди бесконечной толчеи типажей, являющих собой общее место. Иметь обостренное чувство времени, не упускать сокровища человечества, каким-то чудом совпавшие с нами на Земле.

Услышал о Человеке – хватай диктофон и несись к нему сломя голову, потому что ты можешь опоздать. Время неумолимо, люди поднимаются и улетают целыми стаями.

Записывайте рачительно, кропотливо, храните живое устное слово, голоса, интонации. Не важно, пойдет это сию минуту в передачу или нет: если человек готов рассказать тебе свою жизнь – поторопись. Когда-нибудь обязательно пригодится, как припрятанный слиток золотой.

Тем более записи можно выкладывать в интернет, личный блог приравнивается к СМИ. Социальные сети, мобильная связь, любая цифра, новые устройства, новые каналы передачи информации – у тебя может быть свое радио. Во времена, когда я училась у Ясена Николаевича Засурского, дедушки Ивана, мы о таком даже и не мечтали.

Звуковая труба. Музей радио. Екатеринбург.

Фото Леонида Тишкова

Философ и писатель Георгий Дмитриевич Гачев.

– Все есть путешествие: рождение, взросление, творчество, любовь, жизнь, смерть… – говорил мне Георгий Дмитриевич, когда я спустя пятнадцать лет после нашей первой встречи в Малеевке отважилась вступить с ним в разговор и записать его для моей передачи. – Можно путешествовать по разным наукам, переменить ментальную среду обитания. Вдруг я, гуманитарий, преисполнился неодолимым влечением к естествознанию и тут же перебрался в Институт естествознания и техники, обосновался в секторе истории механики, физики и засел за трактат: «Эллин, итальянец, француз и германец – о воде», посвященный тому, как одна и та же реальность – ВОДА – видится глазами Архимеда, Стейвина, Галилея и Паскаля. Я вольный мыслитель, чем хочу, тем и занимаюсь, – говорил Георгий Дмитриевич, расцветая под моим восторженным взглядом. – У меня такой стиль: куда ни вхожу, подобно простодушному вольтеровскому Кандиду, наивному человеку, всему удивляюсь. Таковы мои трактаты «Гуманитарный комментарий к физике и химии», «Евангелие от растений», «Дневник удивлений математике». Свежесть первых удивлений – это большая ценность. Когда материал тебе становится привычным, ты перестаешь замечать узловые вещи. Я, в общем, молчалив и мало общаюсь. Мои писания – это мои разговоры с возможным собеседником.

– А как же, – спрашиваю, – задушевные ваши собеседники Иммануил Кант и Рене Декарт? Кто-то сказал, что Цицерон ему куда более близкий друг, чем сосед по лестничной клетке Вася…

– «Зимой с Декартом» я сочинял зимой 1972/73-го, когда купил избу в Новоселках. И там, среди лесов и снегов, сладко совершалось французское путешествие. Лыжи взял с собой, тома Декарта. Из русской зимы взирал я на французский космос, впитывал его поэзию: Корнеля, Расина, музыку Равеля, вихри Декарта видел в мазках Ван Гога… Печку топил, как и Декарт в Голландии. У печки ему пришло вот это озарение – «Cogito ergo sum», «Я мыслю, следовательно, существую».

Как-то зашел ко мне сосед Устин Андреич Мазай, бывший председатель колхоза: «Что это у тебя за книги тут навалены?» Я отвечаю: «Был такой Декарт, французский философ, хочу понять, о чем он мыслил». – «О чем? – говорит. – А я тебе скажу, о чем он мыслил». – «Да ну!» – говорю. – «В охряпку!» – «Как так?» – «Да как бы бабу в охряпку! Об этом все думают. Хоть это французский мыслитель, хоть русский…» В самое яблочко угадал! – торжествовал Гачев. – Я бы и свой трактат с удовольствием назвал не монотонно – «Доктрина Декарта», а именно: «Декарт в охряпку»! Забористое русское слово, произведенное русским мужиком.

И Георгий Дмитриевич преподнес мне собственную монографию «Русский эрос», подписав: «Оставляю Русский Эрос в компании с Мариной Москвиной – вместо себя».

– Каждый в творчестве сублимирует свой эрос, – продолжал Гачев. – В том числе и Декарт. Он предпочитал прямо из сна переходить в мышление. Лежа в постели, брал бумагу и решал геометрические, математические задачи. Вот он лежит – как бы в материнском лоне, из полусна к нему приходят мысленные видения. И он начинает записывать. Происходит перерастание природно-материнского в сыновне-мужское-интеллектуально-математическое творчество… А переписка Декарта с принцессой Елизаветой! Даже умер-то он, бедняга, когда поехал к шведской королеве Кристине. Стал знаменит, и королева пригласила его преподавать ей его философию. А он соблазнился, тщеславен все-таки был. Из теплой Турени, из Франции, отправился в Швецию, в мороз. Нет чтобы из сна плавно переходить в свои мыслительные видения. Сел в холодную карету, куда-то помчался. Полностью сменил свой космос.

В начале 1980-х и Гачева стали звать переменить космос, уехать жить в Болгарию.

– В Болгарии был ренессанс, связанный с дочерью Живкова, ценившей культуру. И поскольку у меня отец из Болгарии, – рассказывал Георгий Дмитриевич, – мои доброхоты говорили: «Что ты живешь, света белого не видишь, сидишь в деревне, пишешь в стол. Брось, приезжай! Ты будешь у нас в чести, мы откроем для тебя весь мир». Я поехал посмотреть и совершенно обезумел от их непрерывных разговоров. Вся жизнь проходит в общении. Все дружат, все родные, встречаются: «Ай, Георгий!» Чаши вина… А в Росси-то другого склада душа человека образуется – затворника, молчальника, сидит у себя и размышляет, созерцает. Я такой. А они свыклись к хоровой жизни. Поэтому я решил остаться здесь. Тут я родился, тут мой язык, мое пространство. Снег – это моя религия. Там за снегом надо куда-то в горы лезть. А тут вышел и прямо на лыжи. Выбеливает! Здоровью моему полезен русский холод.

На лыжах мы встречались и в лесу Переделкина.

– Слышал, слышал, – говорил Гачев, – как вы странствуете по Индии, Японии, Непалу…

– А вы-то, – говорю я, – какой пожиратель пространств!

– Но вы, матушка, – парировал Гачев, – путешествуете телесно, а я по большей части ментально…

Как раз я читала его книгу «Образы Индии». Там лейтмотивом проходят самые что ни на есть фантастические сообщения древнегреческого философа Страбона. И до того Георгий Дмитриевич их колоритно преподнес, я даже позавидовала.

Естественно, взявшись писать об Индии, я чуть ли не первым делом позаимствовала у Сережи Страбона, подаренного ему в институте преподавателем истории культуры, и давай там выискивать приличествующие случаю цитаты. В конце концов, подумала я, и кошке не возбраняется смотреть на короля: пусть мою повесть-странствие тоже украсит собою Страбон, не личная же он собственность многоуважаемого Георгия Дмитриевича!

И только решив отметить Страбона в библиографии («Российская академия наук», серия «Памятники исторической мысли», научно-издательский центр «Ладомир», Москва, 1994), вдруг замечаю коротенький текст на титульном листе: «Издательство благодарит Г. Д. Гачева за предоставление экземпляра книги, с которого осуществлено данное репринтное издание».

Увидимся на лыжне, в смущении расскажу вам эту историю, Георгий Дмитриевич, подумала я.

…Увидимся на небесной лыжне.

* * *

Порой мне кажется: наша собственная жизнь должна стать предметом искусства, главным, над которым мы работаем. И это «произведение» вполне может быть ключевой, глубинной темой радиопередач, веселым и грустным сюжетом для небольшого рассказа. Поэтому, по примеру Гачева, я время от времени пишу о моем ближнем окружении, взвиваясь в эмпиреи.

В радиопередаче о жизни и смерти у меня есть веселый эпизод, как мой приятель Седов говорит: «Когда ты умрешь, Маринка, я никому не позволю плакать, а на твоей могильной плите напишу: “Ура, ура, умерла с утра!” А если я умру первым, ты на моей напиши: “Ура, ура, умер вчера”». Потом звонит и говорит: «Знаешь, я передумал. Все-таки это не очень: “Ура, ура, умер вчера”. Я сочинил новую эпитафию: “Всем спасибо“». Потом опять звонит: «Слушай, не надо “Всем спасибо!“. Напишешь так: “Чего тянуть-то?“»

Семь пятниц на неделе!

Раз как-то мы гуляли в парке.

Солнце, желтые деревья, листопад. Седов шел-шел и лег на землю. Лежит, листья падают на него.

– Я бы хотел так умереть, – сказал он. – Почувствовать, что – пора, уйти в лес, идти-идти и упасть, и все.

– А я бы хотела, – говорю, – чтоб меня развеяли над Гималаями.

– Ну, это надо суетиться, – сказал Седов. – Нет хуже, – говорит, – чем перед смертью засуетиться. «Господи помилуй, Иисусе Христе!.. О! Будда!.. Нет бога, кроме Аллаха!.. А-а-а!» И умереть, засуетившись. Так ничего и не поняв.

Поэт пишет письмо своей возлюбленной, а сопереживает ему весь мир. В эпоху коллективизации Маяковского спрашивали:

– Почему вы всегда пишете – Я, Я, Я?

Он отвечал:

– А если вы, допустим, начнете объясняться в любви девушке, вы так и скажете: “Мы вас любим”? Она же спросит: “А сколько вас?”»

Рассказывая о своей жизни, ты должен ощущать связи с мирозданием. Необходима сверхзадача, поскольку фишка в том, чтобы воспарить над повседневностью, чтобы свет вечности освещал сиюминутные проблемы. Это напоминает стих «Проторенье дороги» Юрия Левитанского:

И почти незаметное, медленное, продвиженье,передвиженье, медленное, на семь слогов,На семь музыкальных знаков, передвиженье,на семь изначальных звуков, на семь шагов,и восхожденье, медленное восхожденье,передвиженье к невидимой той гряде,где почти не имеет значенья до или после,и совсем не имеет значенья когда и где…

На примере собственной судьбы легче рассказывать о том, что мы живем в вечном времени и связаны со всем, что нас окружает.

В Испании, в старинном городке Сеговии, в каменном дворике монастырском, залитом солнцем, я помню гигантский зеленый мирт. Под ним колодец. Если в него тихонько петь, то песня будет гулко звучать во всем соборе.

Бывают счастливцы, одаренные глубоким звучным голосом, идущим прямо из сердцевины существа. Другому для проникновения в самое чрево звука предстоит созреть как личности, многое пережить, повидать, прочитать, пройти сквозь огонь, воду и медные трубы. Тогда, лишь подав голос, ты сможешь затронуть душу слушателя.

Радио должно объяснять, утешать, поддерживать. Каждый человек испытывает невзгоды, разлуки, потери – любой, в самое, казалось бы, мирное время. Поэтому необходимы мягкость и теплота в разговоре, выразительность и жизнелюбие. Но запредельно молодцеватый тон ведущего кажется неискренним, таким же, как раньше – казенное чтение по бумажке. Возникает атмосфера сфабрикованной бодрости, не оставляющей места для других эмоций.

Ведь в студию может позвонить человек немолодой, из больницы, которому не с кем словом перемолвиться. Я слышала, как в эфир такому вот бескомпромиссному оптимисту позвонила женщина с грустным голосом, назвалась по имени-отчеству, сказала, что ей сделали операцию… Повисла до того продолжительная пауза – пока он искал верный тон, сбавлял обороты, тормозил, как паровоз, перед которым возникли человеческие очертания, – что за это время в космосе зародилось несколько новых миров и пара-тройка угасли.

Нам нужна память детства, воспоминания о доме, где мы родились, о людях, которые нас окружали и согревали своей любовью, о книгах, спектаклях, фильмах, на которых мы росли, о друзьях детства, об утраченной любви, о жизни, когда каждая секунда была напряженной, пылающей, жгучей.

Моя подруга Нина провела детство в горах Армении, в деревне Вачаган. И вот она рассказывала, как недавно зашла в старый дом, где когда-то пекли хлеб – в глиняных мисках замешивали тесто, разводили огонь… Там стояли тогда на столе граненые стаканы, большой чайник всегда кипел на огне. И какие-то старые женщины ей говорили: «Заходи, возьми хлеба, пей чай, осторожно, не обожгись».

– Это были совсем незнакомые женщины, – рассказывала она. – А теперь я шла мимо и заглянула туда: пусто, сыро, в потолке дырка, стены покосились. И вдруг все так ожило, я как будто увидела этих женщин, услышала их голоса: «Заходи! На, возьми хлеба, пей чай…» И этот запах…

Философ и богослов Павел Флоренский вел странный дневник. Вроде все обычно: год, дата, а что он пишет? О том, что в этот день вспомнил. Время не есть некое движение по прямой, говорил он, время круглое. Прошлое не уходит, а просто сворачивается в клубок. Он так и назвал свой дневник: «Дневник воспоминаний».

Хочется удержать прошлое, запечатлеть бывшее. Мне близка идея космиста Николая Федоровича Федорова о Музее Предков – собирании, хранении, изучении поглощенных временем феноменов, по тающим следам, исчезающим отпечаткам, письмам, дневникам, вещам, документам, фотографиям, меркнущему сиянию, стихающим отголоскам. Все это – кирпичики, из которых строится дом, куда возвращается человек, чтобы воскреснуть в нашей памяти.

Фото Леонида Тишкова

После выставки «Жизнь, смерть и воскресение аптекаря Крафта» во дворе Тульского историко-архитектурного музея, он раньше назывался «Тульский некрополь», на соседнем гараже осталась надпись, сделанная неизвестным художником. Теперь главная мысль философа-космиста Николая Федоровича Федорова доступна дворникам, шоферам и просто случайным прохожим.

Все обнимаются, целуются! Кругом одни влюбленные. Даже завидно. Я попросила сфотографировать меня на фоне Джоконды, встала и улыбнулась загадочно. Но Лёня сказал, что улыбка не получилась, а только выпученные глаза. Тогда я попросила сфотографировать меня на фоне скульптуры Альфонса Доде, автора знаменитого романа «Тартарен из Тараскона»: я все-таки опасалась, что на фоне Джоконды буду невыигрышно смотреться как женщина.

– А на фоне Альфонса Доде, – заметил Лёня, – ты будешь невыигрышно смотреться как писатель.

На Эйфелевой башне я вдруг увидела телефон-автомат, опустила монетку, набрала наш московский номер. Мы не дозвонились домой. А если б дозвонились, то прямо на Эйфелевой башне узнали бы, что в этот самый миг (начало октября 1993-го) по Москве шли танки, люди стреляли друг в друга. И наш Серёня боится выходить на улицу, потому что снайперы с крыш палят по кому попало.

То-то нам с Лёней на выставке все выражали сочувствие, а мы не понимали, в чем дело. А в аэропорту «Шарль де Голль» нас притормозили таможенники и серьезно спросили, глядя, как на идиотов: «Вы действительно хотите вернуться?»

Из ветреной французской осени взирали мы на русский космос.

Помню возвращение. Кромешная темень. В тот вечер даже на Тверской не горели фонари. Писатель Владислав Отрошенко встретил нас в Шереметьеве, погрузил на крышу автомобиля сундук с книгами (была там и книга его стихов «Пасхальные хокку» с иллюстрациями Тишкова, Владик ее послал потом японскому императору на день рождения) и повез нас домой. А когда мы встали на светофоре, абсолютно пьяный человек сунул к нам в открытое окно пистолет и приставил дуло к виску водителя.

Горы аудиозаписей притащила я своим студентам в Институт современных искусств: мы ели хлеб, пили чай и слушали голоса Парижа.

Начинался учебный год, и я, пользуясь случаем, поздравила по радио своих учителей: дзенских мастеров Бодхидхарму, Лао-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы, Линь-чи, Хуэнэна, Какуана, Джидду Кришнамурти, Ошо и Эллу Эдуардовну Кац.

И, конечно, учеников. Милое дело, скажу я вам, иметь учеников и последователей. Самому уже можно ничего не делать, а только поучать и давать наставления.

Как-то моя ученица Юля Говорова, памятуя о давней любви учителя к дальним странствиям, позвала меня к знакомому путешественнику, руководителю и организатору самых авантюрных и экстремальных экспедиций по всему свету. Перечисление его званий и регалий займет отдельный абзац.

Президент транснациональной школы выживания, инструктор европейской школы выживания, почетный член международного центра духовного, нравственного и физического возрождения, академик международной академии сохранения жизни, инструктор по рукопашному бою, подводному плаванию и так далее, и тому подобное.

Он бывал в пустынях, на полюсе холода, в морях и океанах, в тайге, в горах, в подводных экспедициях и в аномальных зонах, исследовал подземную Москву, без денег, документов, ни слова не понимая по-итальянски, проехал весь Апеннинский полуостров, провел целую ночь в действующем вулкане.

Короче, мы отправились к Виталию Сундакову.

Тем летом Сундаков совершил небывалую экспедицию в Южную Америку к истокам реки Ориноко. В глубинах сельвы Амазонии, куда не ступала нога белого человека, где накануне этой экспедиции бесследно пропали трое французских ученых-антропологов, Виталий Сундаков и его друг, путешественник и журналист Яцек Палкевич, основатель школы выживания в Риме, добрались до обитающего в густых тропических лесах племени индейцев яномами.

Эту встречу смело можно приравнивать к «межпланетному» контакту, поскольку индейцев яномами вообще не коснулась современная цивилизация. Путешественники поселились у них, познакомились поближе, подружились. Хотя ходят слухи, что яномами – каннибалы. Одно неверное движение, и Яцека с Виталием просто съели бы, такие дела.

– Они не каннибалы, они некроканнибалы, – скромно уточнял Виталий, чтобы журналисты не преувеличивали его и без того невиданную отвагу. – Сжигают почивших родственников, пепел смешивают с банановой кашей и съедают. А каннибалы – асматы в Ириан Джая. Это западная часть острова Новая Гвинея, входит в состав Индонезии. У асматов я тоже гостил в этом году.

И показал фотографию, где он с копьем стоит между двумя воинами-асматами, весь разрисованный, а на фаллосе у Виталия Сундакова красуется холим. Это такая трубка, она делается из оболочки тропического плода, ею определяется твой социальный статус. Чем солидней холим – тем выше статус. Один из воинов подарил Сундакову холим со своего, гм, плеча. На фотографии эта штука едва не упиралась Виталию в подбородок.

Великий путешественник встретил нас с Юлей очень радушно, готовый рассказывать и пересказывать, как все было, со всеми подробностями, хотя каждый шаг в сельве Амазонии, предупредил он, достоин отдельного романа.

Итак, он начал:

– Неделю я уже в Москве и, как видите, в состоянии членораздельно отвечать на ваши вопросы.

Я включила диктофон – парижский, высшего качества, способный регулировать скорость записи, и мы почти час сидели с Юлей, затаив дыхание, слушали рассказ Виталия о том, как живут племена яномами в верховьях Ориноко. Сундаков с Яцеком Палкевичем увидели яномами первыми. Это очень важно. Увидели первыми и не напали. Это означало одно: у белолицых нет коварных замыслов.

– Но самое интересное, – рассказывал Виталий, – яномами не имеют никакого представления об окружающем мире дальше их района джунглей. И вполне этим счастливы.

Тут я решила проверить, как идет запись. Нажала на «стоп», перемотала пленку, включаю – боже мой! Такого героя! Географа, академика – на глазах ученика – я записала на «буратине». Это когда слова разборчиво, но очень быстро и высоким голосом.

Я понимала: то, что было, уже не повторить, и предложила оставить как записалось.

– Ну уж нет! – возмутился Сундаков. – Народ подумает, что я вернулся из джунглей не таким, каким уехал.

И мужественно начал сначала.

Я снова включила диктофон, и вновь зазвучала удивительная история о том, как в верховьях Ориноко два путешественника в непроходимой сельве нашли тех, о ком они столько слышали и мечтали, к кому они столько лет стремились. Нетронутая цивилизация, племя низкорослых людей, чья одежда состоит из веревочек, обвязанных вокруг талии, а тела разрисованы красной и черной красками. Женщины там, он рассказывал, очень красивы, мужчины – охотники и воины, в качестве оружия используют копья, луки и стрелы, наконечники которых пропитываются ядом кураре. И что самое интересное, яномами не имеют никакого представления об окружающем мире за их участком джунглей. И, похоже, вполне этим счастливы.

Я снова: дай, думаю, проверю, как проходит запись? Остановила, отмотала. Караул! Теперь записалось на «карабасе барабасе». Это когда вообще ничего не понятно – и очень низким голосом:

– ОАОАММММ… – как будто на языке яномами.

– Все, – сказал Сундаков.

И я с гордостью отметила, что своим техническим кретинизмом практически до смерти замучила самого прославленного выживальщика у нас на планете. Сундаков и на Юлю стал поглядывать с подозрением – что ж за ученик может быть у подобного учителя?

Тогда я говорю:

– Виталий! Держитесь, вы не должны падать духом!

– Да, – ответил он мне слабым голосом.

Помедитировал немного, собрался с силами:

– …и вот мы на катере, – снова говорит, – поплыли по Ориноко… потом на лодке, потом на долбленке, потом пешком. Было очень жарко, было холодно, тропические ливни, шкура висит лохмотьями – мгновенные ожоги, повышенная влажность, очень трудно двигаться, дышать. Джунглями мы уже были сыты по горло, поэтому мгновенного переноса в первобытные века не ощущали. А только: слава богу, дошли, теперь можно высушиться и отдохнуть.

– С чего же вы начали разговор? С подарков? – спросила я.

Холодное презрение отразилось на лице любителя нехоженых троп.

– Это огромное заблуждение: чтобы вызвать расположение туземцев, надо им дарить бусы и бубенчики. На самом деле за такое могут убить.

– Почему? – спросили мы с Юлькой хором.

– Да потому что вы явились на их территорию и все, включая ваши потроха, принадлежит им. Раз мне что-то вручают, значит, я сам взять не могу? И вообще, отчего ты считаешь, что без этой дребедени я не обойдусь?

Впрочем, – Виталий смягчился, – индейцы подолгу держали в руках мои механические часы, наблюдая за передвижением секундной стрелки. Это очаровывало все племя. Один смотрел минут сорок, передавал другому, тот садился на корточки, не спуская глаз. Я показал: их еще можно слушать. Они стали вслушиваться. Мы с Яцеком на двое суток перебрались в другое шабоно[14], часы кто-то унес, я про них забыл. А когда вернулся, яномами подхватили меня под руки и привели к жилищу, там к перекладине кусочком лианы были подвязаны мои часы. И вот, как скорбно подводят проститься к телу близкого человека и отходят, чтобы ты побыл с ним наедине, так они подвели меня, отошли и понуро сели на корточки. Что ж такое? Оказывается, часы встали. «Вита ушел, и часы умерли». Я взял их и завел. О, какое было всеобщее ликование, что они ожили. Я их оживил!

С этими словами Виталий включил свой магнитофон, откуда послышались звуки сельвы, ветер с Ориноко, крики попугаев, и хрипловатыми, низкими голосами яномами самозабвенно запели свои песни.

– О чем они поют?

– Эта песня без слов, – отвечал Виталий. – Поют они носом, даже не носом, а серединой головы. Есть такие песни, которые не воспроизвести нашим голосовым аппаратом – я пробовал. А когда записывал, не знал, кому подносить микрофон – губы ни у кого не шевелятся, рот у всех закрыт, полностью невозмутимые, сидят и дружно сверлят взглядом диктофон. Кто поет – обнаружить невозможно. Песни у них мужские и женские, песня мальчика, песня охотника, песня воина, песня шамана. Каждая имеет смысл, цель, время исполнения. Но им было до того любопытно услышать себя на пленке, что они пели мне все подряд, испуганно оглядываясь по сторонам, чтобы духи не уличили – с чего это он вдруг ни с того ни с сего начал просить себе жену? Или чтоб охота была удачной?

«Топа, топа…» – вдруг сказал кто-то из индейцев.

– Что это такое – «топа»? – спрашиваем мы с Юлькой.

– Топа – это бусы, – смущенно признался Сундаков. – Он мне говорит: «Бусы дашь мне, если я спою?» Причем песня должна исполняться на одном дыхании, – поспешил Виталий перевести разговор на другую тему. – Сколько длится выдох, столько и песня. И каждую поют дважды. Как ни проси спеть один раз – нет, им кажется, второй раз они споют лучше.

«Шау-шау-шау… – запели яномами. – Шау-шау-шау… Пщ-пщ-пщ!»

И раздался хохот.

– Шуточная песня о том, – мирно переводил нам Виталий, – как охотник отправился на охоту. Но эти слова не произносятся. Просто – идет охотник, понимаете? И вдруг – шау-шау-шау – он увидел птиц. О, думает, вон она сидит, сейчас я ее убью. Стоит и слушает, как она поет. А она – шау-шау! – и пщ-пщ-пщ – улетела. Всякий раз, как ее пели – даже исполнитель не мог сдержать смех. Десять раз поют – десять раз племя заливалось смехом.

Яномами очень просили Сундакова спеть им песни его далекой родины. И тот в жарком влажном тропическом лесу, обливаясь потом, пел: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Они слушали внимательно, серьезно, поражаясь ее продолжительности, пробуя повторять на свой манер: «Ай, Моро, Моро, ай, Моро, Моро…»

– Я сначала думал, что это их песня, а они: «Это твоя песня, спой нам ее, пожалуйста, еще раз!»

На пресс-конференции, посвященной сенсационным экспедициям Сундакова в Амазонию и Новую Гвинею, кто-то из журналистов спросил у его жены Эли Сундаковой, как она ко всему этому относится. На что Эля спокойно ответила:

– С моим мужем ничего плохого случиться не может. А если могло бы – то нужен ли мне вообще такой мужчина?..

Ну, думаю, если у человека такая женщина, ему действительно ничего не страшно. А я-то своему Лёне всегда говорю, когда он идет в магазин, выводит гулять собаку или едет на дачу: «Лёня, если какие-то неприятности – все отдай и беги!»

Моя радиопередача о прелести дальних скитаний заканчивалась парадоксально:

– Когда-то, – сказала я, – дух странствий манил и меня. А тут у нас в Уваровке на вокзале подошел ко мне цыган. Обнял за плечо, – молоденький, кучерявый: «Ромэла, – говорит, – поедем с нами?!» А я ему: «Куда мне ехать, сынок? Я уже приехала. Это перед тобой открыты все пути…»

…Если бы мне сказали тогда, что пройдет восемь лет и мы с Лёней отправимся без проводника в Высокие Гималаи восходить на Аннапурну, а потом на маленьком паруснике двинем в Арктику по Ледовитому океану, я бы не поверила, просто не поверила!

И все-таки:

– Так что ж теперь, – спросите вы, – сидеть, из дому не выходить?

А я вам знаете что отвечу? Это не важно. Сам Сундаков, выдающийся русский путешественник, сказал: «Начните жить ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС».

Все путешествия и приключения мира могут случиться там, где вы есть – если вы есть, конечно. Поскольку БЫТЬ, – говорит Ошо, – большое искусство. Даже если вы посетите Джомолунгму, вам придется возвращаться к себе. И в конечном счете обнаружится, что все Джомолунгмы мира находятся во мне, – а я столько всюду бродил…

Не важно, шагаете вы, плывете, летите над целым миром или у себя дома валяетесь на диване. Но чувствуете ли вы, что

…А эти радиослушатели – мед для меня…

С радостью бы отправилась с Виталием Сундаковым и Яцеком Палкевичем к индейцам яномами в амазонскую сельву, пела б «Ой, мороз, мороз!..» под созвездием Южного Креста. И записывала бы, записывала все подряд, пока не сели батарейки и мой диктофончик не оплакали бы трогательные некроканнибалы.

Хотя не ручаюсь, что запись прошла бы успешней, нежели в Чертанове в квартире у дерзновенного путешественника, уж больно в полевых условиях обстановка боевая, ее можно кратко охарактеризовать трехстишием японского поэта Рию:

Все это мы называем обыденным словом «шумы». Благодаря им передача становится объемней, ярче, ощутимей. Шумы передают атмосферу, создают иллюзию присутствия, драматизм, звуковой аромат! Отличная уловка, избавляющая от нудных описаний и излишнего поиска специальных слов и выражений!

Не знаю, удалось бы мне без шумового сопровождения изобразить перформанс Германа Виноградова – поэта и художника, отца мировой бикапонии? (Бикапо – это музыкальные инструменты, изобретенные Виноградовым: трубочки, жестянки, банки, таз для варенья, бак, пружины от матраса, крючья и газовые горелки…)

Босой, наголо обритый, Герман бесшумно движется среди стволов Небесного Леса, постукивая колотушкой по железкам.

Все его инструменты – «синданд», «дзоинг», «джауз», «крусиляси», Небесный Лес – найдены им на свалке и обрели второе рождение.

Фото Натальи Силаевой

Музыкант и художник Герман Виноградов – с фотографией духовного наставника, белобородого Порфирия Иванова, народного мыслителя и целителя. Здесь, в своей квартире, он впервые реализует звуковую инсталляцию, называя ее «Бикапо». Две кошки сопровождают его по жизни, одна черная, другая белая. А однажды у острова Ньюфаундленд маленький корабль с Германом на борту окружила стая китов, они плавали вокруг, ныряли под суденышко, – он и сейчас слышит их голоса.

Что же такое жизнь, а что искусство, спрашиваем мы Германа Виноградова? И то и другое – всего лишь легкий звенящий звук Небесного леса. Иногда громкий, иногда тихий, но никогда не исчезающий для того, кто умеет слышать.

«Чирк!» – занялся огонь в металлической сетке для яиц. Пламя перекидывается из сетки в сетку. Огромный огненный столб ударил в щит! А Гарик в это время в бубен бьет, гудит в английский рожок…

– Я всю жизнь прожил на шумном Садовом кольце, – рассказывает Гарик. – И в один прекрасный день мне удалось превратить этот звуковой хаос в явление благородное, преобразив его посредством инструмента, который я называю “кагуди”, что представляет собой трубу, высунутую на улицу и улавливающую шум. В нее вставлен микрофон. Уличный шум возбуждает собственное звучание трубы, каждая проезжающая машина задает свой лад и ритм. Так выражается идея свободной вибрации, к ней я всегда неосознанно стремился…

И мы даем «техно» Садового кольца. Нельзя упускать такие живописные средства, заменять их сплошным говорением!

К добыче шумов стоит относиться с не меньшим азартом и пониманием, чем к записи разговора с героями. Вообще запись шумов – вещь сама по себе захватывающая. Радиожурналист обязан быть их фанатиком и собирателем. Разумеется, использовать это дело надо с умом, не перебарщивая.

Как-то раз, путешествуя по Японии, я встретила высокого худого норвежца, ходившего от селения к селению в горах острова Хонсю. Звали его Стол. Профессор художественной школы в Осло, он вел там занятия по саунд-арту. Это искусство, полностью построенное на звуке: вместо кистей и красок в нем используются звуковые вибрации.

Человеческая речь, оттенки голосов, интонации – тоже палитра красок.

Профессор Стол записывал встречных японцев, чтобы построить инсталляцию в виде карты тех мест, где он побывал. Через какое-то время в музее Ичихары я увидела его творение. Это был воссозданный рельеф горной местности с точно обозначенными населенными пунктами. Когда зритель подносил руку к одному из них, включались динамики, и в зале слышались голоса жителей этого городка или деревеньки. Они рассказывали истории о себе, о своей любви, о месте, где родились и живут.

Зрители простирали ладони над этой маленькой землей и слушали живые голоса ее невидимых обитателей. Музей как будто заполнился жителями гор. Их было много, и каждый говорил о своем, вливаясь в грандиозный человеческий хор, объединяющий всех нас, живущих по разным уголкам Вселенной.

Певец и композитор Том Уэйтс говорил, что его любимый звук издает жарящийся на сковороде бекон. Если вы его запишете и проиграете задом наперед, то он будет трещать и пощелкивать, в точности как старая пластинка на 33 оборота. А такую пластинку сейчас не так просто найти…

Среди вопросов, наиболее волнующих Уэйтса, был такой: могла ли Элла Фицджеральд разбить бокал своим голосом?

«Самая странная запись в моей коллекции, – сказал он в одном из интервью, – это пластинка “Лучшее от Марселя Марсо”[15], выпущенная в семидесятые одной лос-анджелесской конторой. Там было сорок минут тишины, а потом аплодисменты. Продавалась она превосходно, естественно, я ее себе тут же купил. Я люблю ее ставить, когда приходят гости, и меня безумно раздражает, когда кто-то начинает разговаривать во время прослушивания».

Однажды Том Уэйтс увидел на улице бездомного старика. Тот перебирал какие-то предметы в мусорном баке и напевал песенку, из-за которой Том забыл, куда он шел:

It’s a time, time, time to love,It’s a time, time, time…It’s a time, time, time to love,It’s a time, time, time…

Незамысловатый мотив, четыре строчки, но Уэйтс был заворожен. История гласит, что он записал ее в студии дуэтом со старым бродягой. Начинает старик – голосом потрепанного жизнью субъекта, расслабленным и блеклым. Однако в его тембре есть какой-то внутренний свет. Потихоньку вплетается голос Уэйтса, описанный музыкальным критиком так: «Он словно вымочен в бочке с бурбоном, будто его коптили в коптильне, а затем проехались по нему на тракторе».

Хриплый голос Тома набирает силу, крепнет, старик уходит в тень, звучит торжество тестостерона, непобедимого мужского обаяния и притягательности.

Потом они поют вместе, на равных, и возникает поразительная вещь: «городской путешественник» слаб, уязвим, гоним, словно лист осенний… Но он что-то постиг, судя по его пению и песне. Уэйтс – в расцвете лет, на пике славы, поддержал «арию» бездомного старика своим роскошно интонированным голосом. А тот ему помог всею жизнью своею. Вместе у них получилось объединить мудрость и буйное жизнелюбие, самый сок жизни.

Когда-то Лёня Тишков, зная мое неравнодушие к звукам различной этимологии, на вопрос, что он подарит мне на пятидесятилетие, ответил:

– Я подарю тебе, Марина, звон от будильника. Заведу и скажу: слышишь, как звенит? Это тебе подарок на юбилей!

В своих передачах использовала я гул солнечного ветра, гудение тибетской чаши, на которое отзывается мировое пространство; пение Земли, кружащейся вокруг оси, шелест звезд, крики снежного человека, бой в огромный царский барабан, несомый слоном по улицам Дели, хор китов, вздох лох-несского чудовища…

Когда не стало моего друга Юры Дубкова по прозвищу Пиротехник, в финале посвященной ему передачи, чтобы не проговаривать эту печальную весть, я объявила, что возжигаю в его честь бенгальский огонь…

И тот горел, потрескивая, в тишине, пока не зазвучала музыка и не пошли титры.

Голубой кит.

Фото Андрея Волкова

В плавании по Ледовитому океану меня ждал божественный подарок – встреча с голубым китом, описанная мной в книге «Гуд бай, Арктика!». Совсем близко от нас появился он – громадная голова, покатая темная спина, вспыхнувшая на солнце, потом острый плавник а спустя довольно долгое время – гигантский хвост, похожий на два распростертых крыла.

У меня есть кассета с голосами китов. Подобно старинному эпосу исчезнувшего с лица Земли народа, китовое пение длится часами. Призывная серенада, вакхическая песнь объятий и соития. Брачные пиры. Колыбельная для китенка. Гимны, плачи, псалмы. Молодецкие посвисты взрослых и тучных самцов… И отдельно – стук сердца кита. Стоит ему только разинуть пасть, особенно когда он с открытым ртом проплывает по планктонному морю, и на целый Мировой океан слышен медленный ритм его пульса…

Мне было семнадцать лет («Разве можно что-нибудь помнить в этом возрасте?» – спросила бы Рина Зеленая). Впрочем, сохранилась программка.

Сначала возникли музыканты в блеске своей неувядаемой славы. Трубы – Кути Уильямс, Джонни Куолз, Гаролд Мани Джонсон, Мерсер Эллингтон, Эдди Престон; саксофоны: три тенора – Пол Гонсалвес, Норрис Терни, Гаролд Эшби, два альта – Гаролд Минерв, Рассел Прокоуп и – чуть не полвека проработавший с Эллингтоном – сакс-баритон Гарри Карни. Три сказочных тромбона, контрабас, ударные – Спиди Руфус Джонс и пара отменных вокалистов, Мейл Брукшайр и Тони Уоткинс.

А за роялем… «Вот и я, великий, великолепный, грандиозный Дюк Эллингтон» (говорят, с этой фразы начинал день, спускаясь из спальни к родителям, маленький мальчик, будущий «Маэстро Дюк»).

Под гром аплодисментов он появился из левой кулисы, взглянул в зал, приветственно поднял руки и улыбнулся. Выглядел он феерически – в красном пиджаке, ворот на рубашке распахнут. Чуть покачиваясь в ритме, неуловимо дирижируя (два-три «подхлестывающих» акцента, поворот головы, короткий взмах рукою), присаживаясь время от времени к роялю и бросая реплики на ходу, Эллингтон буквально вскипал музыкой, он творил ее вместе с оркестром.

Живой Эллингтон!

«Black, Brown and Beige», «The Harlem Suite», «Creole Rhapsody», «Three Black Kings», «Prelude to a Kiss» «Warm Valley»… А «Караван»!

– Па-а, па-пи-би-па-па-пи-би-па-а… Па-па-па-па-ба-па-па-па-па-па-а-а… Па пи-би-пи-би-пи-би-па-а…

И, разумеется, старая добрая классика «Daybreak Express». Вот поезд выползает со станции, набирая скорость, затем короткий далекий свисток – мимолетный граул, зов, которым Кути Уильямс предваряет соло на саксофоне, а поезд на всех парах уже мчится в ночи. Трубе в верхнем регистре отвечают медные духовые, вступают саксофоны. Машинисты на Юге умели дуть в свои свистки. Дюк воспроизвел в лучшем виде – эти сурдины, эта медь, готовая лопнуть от напряжения. В конце концов поезд замедляет ход, прибывая на станцию, и, содрогнувшись, останавливается.

В тот вечер они исполнили много старых вещей. Эллингтон был ровесником века. В 1971-м ему стукнуло 72 года. Три года оставалось патриарху играть в его горячем биг-бенде.

Мы их увидели, этих ребят, можно сказать, в старости. И то они оставались «неисправимыми шалунами». А что было в молодости, когда артисты, окрыленные первым успехом, являлись на концерты под парами, выкидывали разные фортели…

Саксофонист Пол Гонсалвес, само благодушие, даривший москвичам застенчивые белозубые улыбки, в свое время так напивался перед концертами или прямо в процессе, что много раз сваливался со стула. Как-то на гастролях в Японии Пол, играя соло, рухнул навзничь, пришлось его выносить со сцены.

Но Эллингтон закрывал на это глаза, выдумывал – мол, его парни – герои и инвалиды войны. Он считал, что жесткая дисциплина ограничивает свободу самовыражения.

Действительно, в середине 1950-х, когда у оркестра дела шли из рук вон плохо, именно Гонсалвес вернул биг-бенду былую славу. На Ньюпортском фестивале Пол забыл, что именно должен играть. И с перепугу выдал такой драйв, что публика взревела, люди повскакали с мест, кинулись танцевать. Все с ума посходили. Это был блеск, настоящий фурор. Опасаясь, что зрители выйдут из-под контроля, Дюку велели притормозить эту дикую энергетическую атаку.

Мы жадно глотали все, что просачивалось в СССР о джазе. Большей частью ругательные, сатирические статьи, мол, джазмены – хулиганы и головорезы. Что они играют музыку для гангстеров и для буржуев. Но именно из подобных заметок извлекали мы информацию о наших кумирах.

Иногда нам перепадали пластинки «из-за бугра». Это был вообще дар небес. На обороте конверта на английском или польском рассказывалось о жизни любимых музыкантов, именно из текста на конверте можно было узнать о том, что к Эллингтону поступил на службу Диззи Гиллеспи. И что могучий, сочный, слегка сумрачный тенор-саксофон Бена Уэбстера оставил неизгладимый след в истории оркестра Дюка. Даже «Пташка» Чарли Паркер подумывал, не поиграть ли в нашумевшем оркестре. Однако затребовал пять сотен в неделю, включая расходы на «травку». Маэстро ответил ему: «Приятель, за такие бабки я сам к тебе пойду работать…»

А если к нам в Черемушки чудом залетала пластинка с записью джем-сейшена, где с Эллингтоном встретился Луи Армстронг, Коулмен Хокинс или Джон Колтрейн, – все, жизнь удалась. Ты мог небрежно распахнуть окно, как это делал Юрик, включить проигрыватель, крайне осторожно поставить иголку на пластинку – только бы не поцарапать! И весь двор уже собирался у тебя под окном, задрав головы, замерев от счастья, блаженно прикрыв глаза и пританцовывая под композицию «I Can`t Give You Anything but Love». (Кстати, в дворовой компании встречались хорошенькие девушки! Такие, как Валя Абрамович со злющим фокстерьером Тюбиком, едва не откусившим мне руку. Или длинноногая обворожительная брюнетка Ира Пинча.)

И теплота звучания заморского оркестра, неподражаемый свинг, чувственный и страстный, приносили к нам, на второй этаж четвертого подъезда в квартиру 47, волны любви, пьяня и одурманивая Юрика, бас-гитару трио «Сверчок» Серегу Новикова, очкарика Володю-толстого (ударные), меня, белого пуделя Марчелло и бабушку Фаину.

О, неслучайно звуки джаза вместе с другими символами современной цивилизации были заложены в закодированное Послание Человечеству и на космическом корабле отправлены в бесконечное плавание по Вселенной.

– Порой человек думает, – говорил суфийский музыкант Хазрат Инайят Хан, – что однажды сказанное исчезает или сделанное заканчивается, чувство прошло и его больше нет. Но оно остается и неумолимо движется своим курсом, потому что все здесь – является жизнью. Когда вы ударите в колокол, – объяснял суфий, – само действие займет мгновение, но резонанс продолжается. Он присутствует в нашем понимании до тех пор, пока мы его слышим, а затем идет дальше. И хотя звон уже неуловим для нас, где-то он существует, удерживается, длится. Такова тайна жизни – все, что одухотворено, облекается смыслом, влиянием. Видно ли это глазами, материально или нет? Не имеет значения. Ничто не уходит, ничто не теряется никогда.

С годами оказалось: многие, с кем я потом познакомилась и подружилась, кто мне подставил в трудную минуту верное плечо, в кого я влюблялась очертя голову, кому вязала расписные свитера, кто стал героями моих рассказов, романов, радиопередач и документальных фильмов, – чуть ли не все побывали на этом концерте.

«Лужники» тогда превратились в огромное звездное небо, звезды сияли не только на сцене, но и зрители, пришедшие на концерт, составили констелляции – созвездия, похожие на те, что мы наблюдаем на небосводе.

Правда, их видел только Эллингтон: именно его мировоззрение собрало на первый взгляд случайных людей в одном зале. Маэстро видел их, как мы видим созвездие Большой Медведицы, а ведь звезды созвездия и не подозревают о своих незримых связях, поскольку находятся на разных орбитах вселенской жизни.

Не торопясь, в назначенный срок, переплетались наши судьбы, как будто невидимый режиссер выпускал на сцену героев, которые не могли разминуться, поскольку были из одного созвездия, или караса, как это называл Курт Воннегут в романе «Колыбель для кошки».

Там были карикатурист Олег Теслер – джазмен и рок-н-ролльщик, страстный любитель джаза. Известный литературный критик, в то время учитель средней школы Лёня Бахнов. Трубач и дрессировщик медведей Юра Ананьев. Меломан Валера Силаев, щедрою рукою подбиравший для моих радиопередач уникальные композиции. Создатель грандиозного культурного центра «ДОМ» Коля Дмитриев. Врач-реаниматолог Евгений Александрович Тишков, который на мой вопрос в студии, есть ли жизнь после смерти (а то американский писатель Моуди приводит свидетельства людей, испытавших клиническую смерть, мол, они видели свет в конце туннеля и некие прекрасные сияющие сущности), ответил задумчиво:

– Не знаю, может, ТАМ У НИХ – в связи с более высоким уровнем благосостояния и хорошим питанием – существует жизнь после смерти. А ТУТ У НАС ничего такого нет!

Герои моих будущих передач сидели рядом со мной на концерте – кричали, вскакивали, аплодировали. Их всех видел Дюк, без всякой подзорной трубы или телескопа он любовался ими и улыбался нам своей прославленной мудрой улыбкой.

Джаз невозможно остановить, это волна-цунами, которая ломает границы и накрывает народы и континенты. И наш советский народ не устоял. Наверное, самая главная ошибка правительства и партийного руководства была – дать волю джазу. А началось все с тех самых концертов, когда разрешили сначала Бенни Гудмену в 60-х, а потом биг-бенду Дюка Эллингтона приехать и выступить в СССР.

Вот когда начался развал империи – когда страна услышала: «Все ерунда, кроме свинга!» Появились самодеятельные оркестры и клубы. На улице Чехова (Малая Дмитровка) открылось кафе «Синяя птица», где зажигали саксофонист Козлов и скрипач Голощекин, куда сразу, как только мы познакомились, пригласил меня Лёня Тишков и танцевал там со мной весь вечер томительно-медленные танцы, чего больше не делал никогда в жизни.

В ДК «Москворечье» пианист Козырев создал школу-студию джаза. На концерты было не попасть! Вся Москва съезжалась туда. В Доме культуры на Каширском шоссе, у черта на куличках, мы слушали не только потрясающих музыкантов, но и доподлинный джазовый мейнстрим. Регтайм, блюз, джаз-рок и авангард. Залы переполнены, люди висели на люстрах, когда одновременно на двух саксофонах играл Владимир Чекасин или импровизировал Курехин.

Фото Владимира Чекасина, играющего на двух саксофонах, было сделано Александром Забриным, летописцем советского и российского джаза, аж в 1980 году! Знаменитый авангардный музыкант, саксофонист Чекасин, участник культового трио Вячеслава Ганелина, или «ГТЧ», вместе с барабанщиком Владимиром Тарасовым «зажигали» в ДК «Москворечье» на Каширском шоссе. Одно из редких мест в Москве, где можно было услышать настоящий джаз.

Именно там я увидела и услышала пианиста с черной бородой, он играл не только руками, но – и ногами! Так прямо и подыгрывал большим пальцем правой ноги. Это был Михаил Альперин, уроженец южной Молдавии, автор взрывных «балканских буги», «Буги-вуги по-гагаузски», «Немолдавского блюза», «Латиноамериканских берез»… Глядя на этого человека, вряд ли кто-нибудь поверил бы, что скоро он поселится в неторопливой северной стране, почти на необитаемом берегу норвежского фьорда, станет преподавать в Норвежской академии музыки в Осло композицию и импровизацию для классических исполнителей.

Помню, будущий профессор вышел на сцену в соломенном шлеме, зеленых, цвета свежей весенней травы, носках и красной рубашке, а в качества галстука у него на шее болтался пояс от халата. Тут я услышала:

– Все, ребята, «толстое» время началось!

Я сначала не поняла, а как Миша отразился – красно-зеленый – в черной крышке рояля, коснулся клавишей… сразу стало ясно, что это за «толстое» время.

Зрители вошли в такой раж – вытащили дудки, давай дудеть, звенеть ключами, стучать ногами, у кого-то с собой был пузырь с горохом. Публика неистовствовала.

Все кричат:

– Нон-стоп!

Дескать, шпарь, Миша, дальше, не останавливайся!

Я прямо глазам своим не поверила, когда увидела такую картину: мы с Мишей Альпериным сидим у нас дома на кухне и всей компанией налегаем на черешню. Художница Лия Орлова, которая заманила его к нам, заранее предупредила, что он вегетарианец, любитель исключительно плодов и ягод, особенно вишни и черешни.

Ну, я, конечно, включила свой «Репортер», поставила микрофон…

Говорю:

– Миша! Кушайте черешню.

А он отвечает:

– Спасибочки, Марина!

…Жизнь моя протекала счастливо и ликующе, с большими провалами и головокружительными взлетами. Я чувствовала безбрежность, безграничность. Это было ошеломляюще – сохранять недосягаемую связь с мирозданием и одновременно быть открытым для людей, особенно вот таких, как музыкант Альперин, который весь – музыка, всё вокруг него наполнено ею. Хотя, если разобраться, каждый человек – инструмент вселенского оркестра, но Миша – это что-то особенное.

– Как многие, в детстве я ненавидел музыку, – рассказывал нам с Лией и Лёней Миша, – наверное, поэтому и стал музыкантом. Моя мама – пианистка, а дедушка был кантором в синагоге, композитором. И я интуитивно восставал против того, что меня хотели погрузить в мир культуры. Он казался мне тюрьмой, где томятся артисты, музыканты, поэты и художники. Поскольку начало нередко связано с насилием.

– Да, вот Моцарта поколачивали, – сочувственно заметила я. – А вас?

– Меня просто заставляли выполнять ритуалы, учить ноты, играть гаммы, зубрить классику, – горько произнес Миша. – Я бежал из музыкальной школы домой по мосту и с наслаждением сбрасывал с этого моста партитуры!

– Другой бы сам сбросился… – сказала Лия.

– А я бросал Бетховена! Это доставляло колоссальную радость – видеть, как ноты летят над пропастью и плывут по воде. И я до сих пор готов делать то же самое. Люди преклоняются перед великими именами, будь то джаз или не джаз, а для меня авторитеты неприемлемы. «Ты джазмен – играй как Эллингтон!» А моя мама не была негритянкой. Она не пела мне «Бадин сонг» на ночь, не пела спиричуэлс, она была еврейская мама, она пела мне «Фрейлехс» и еврейские колыбельные, смешно, да? А вдумаешься, оказывается, в этом все. Впрочем, я получил неплохое академическое образование, – признался Миша, выкладывая косточки на тарелке, как ноты на нотном стане. – Я много играл Скрябина, Прокофьева, очень люблю Стравинского, и вообще музыка XIX века и западноевропейская классическая музыка – это мои корни. Но когда мы получаем столь солидный багаж, у нас появляется возможность со временем спустить его в мусоропровод! Только тогда есть шанс почувствовать, что мы живем в прекрасном мире, где есть все. Забудьте, чему вас учили, читайте поменьше книг…

– Слушайте поменьше музыки, – радостно подхватила Лия, – но ешьте побольше черешни!

С горящими глазами внимал монологу Альперина Сережка, весьма прохладно относившейся к начальному и среднему образованию, зато в отрочестве любивший сочинять древнескандинавские саги, старинные славянские и кельтские напевы. Сутками напролет писал он симфонию «Ледовая пустошь» с инструментами и голосами, отпустил волосы, сшил себе одеяние, в каком ходил Садко, и уже взял у Лёни деньги, чтобы заказать гусли у одного почитаемого хранителя русских традиций – дядьки Василия. Но дядька Василий своенравно ответил ему:

– Настоящий гусляр должен сам сделать себе гусли! – чем крайне нас озадачил.

Из педагогических соображений мне пришлось немного подтасовать факты:

– Вот именно, – сказала я. – Уж ты будь любезен получить этот груз, чтобы в случае чего от него избавиться. А то, если не получишь, потом и выбрасывать будет нечего.

Но Лёня вскричал:

– Ерунда! Музыка, она везде, она уже есть, садись за рояль и играй. Шевели пальцами, отпусти их на волю, дай им самим жать на клавиши! Главное – не препятствовать, копчиком играть, не осознавая, что играешь!

Кому-кому, а Лёне Тишкову вообще нечего спускать в мусоропровод. Ни на художника он не учился, ни на музыканта, а всю жизнь отважно пишет картины, снимает видеофильмы, строит инсталляции и музицирует по нескольку часов в день. Ему даже известный композитор Антон Батагов хотел продать свой синтезатор. Видимо, собрался уезжать в Тибет или Непал, позвонил Тишкову и сделал такое предложение. А у того уже была старинная фисгармония, которую Люся купила и привезла из Германии.

– Я с американцами так часто играю, – согласился Миша. – С Иваном Маслаком. Менеджер его спрашивает: «Вы будете репетировать?» – «Ты что, с ума сошел?» – «Да вы же три года не виделись!» – «Прекрасно, если мы не будем видеться 30 лет, мы еще лучше сыграем!» – «А вам пульт для нот нужен?» Иван чуть со сцены не упал. Самое большое оскорбление для него: его приняли за музыканта, который играет по нотам.

– Надо, чтоб смелость была, – понимающе сказал Леня. – Одна только смелость. И больше ничего. И чтоб ни одной лишней ноты. Вот так.

А меня всегда интересовало: какое чувство, когда ты выходишь на сцену и понятия не имеешь, что сейчас будешь играть?

– Это состояние, похожее на сумасшедший транс, – попробовал объяснить Миша. – Напоминает ходьбу по лезвию ножа. Ты еще не свободен, но предполагаешь, что свобода скоро наступит, и чем легче отказываешься от своего опыта… И выходишь на сцену расслабленный и раскрепощенный…

Авангардный композитор и пианист Михаил Альперин, всецело погруженный в поток импровизации, на концерте в 1989 году. Непонятно, каким образом удалось Александру Забрину сделать столь «звучащий» снимок, видимо, он владеет секретом фотографировать звук.

Я жил в Кишиневе, – рассказывал он, – играл молдавские свадьбы с фольклорными музыкантами. Сутками – в болоте по колено, падали с аккордеонами в ямы: ни одной лампочки, страшная молдавская деревня, каждую неделю – новая. Сюрреалистическая драма, когда на свадьбах ты получаешь все: образование, общение с музыкантами, пьешь спирт, теряешь сознание оттого, что не спишь ночами… Грандиозное зрелище – накрывается палатка на тысячу человек, устланная коврами, все едят сладкий перец и брынзу, пьют молдавское вино. А когда выходят, пьяные, танцевать, обязательно начинается дождь. Все пляшут под дождем, невеста, румяная, подымает свое белоснежное французское платье, а под ним кирзовые сапоги месят глину, это сочетание я хорошо помню! Муж в кримпленовом костюме танцует ламбаду в молдавской деревне. Звучит румынская, молдавская музыка. И люди принимаются избивать друг друга от большой любви – такое наслаждение гулять на свадьбе, танцевать в кругу друзей, и первое, что приходит в голову, – разбить кому-нибудь нос. А через секунду они начинают целоваться, обтирать губами кровь на лицах друг друга. Вот этот контраст от сумасшедшего веселья до сумасшедшей трагедии, происходящей на твоих глазах, родил во мне концепцию, которую я называю трагикомическим джазом.

– Говорят, что цветы на дереве появляются только тогда, когда дерево переполняется излишней энергией, – слышала я от Альперина. Когда мы с ним познакомились, это был уже целый цветущий сад.

Однажды он репетировал дома, в своей московской квартире на первом этаже. Окна открыты, лето. Вдруг почувствовал: кто-то стоит под окном. Выглянул – парень с велосипедом.

– Ты кто? – спрашивает Миша.

– Музыкант, валторнист, работаю в Большом театре, – ответил тот. – Еду мимо, слышу – необычная музыка. Дай-ка подойду поближе…

Так Аркадий Шилклопер, лучший джазовый валторнист Европы, мастер игры на флюгельгорне, встретился с композитором Альпериным. Вскоре к ним присоединился третий.

Как-то ночью на фестивале авангардной музыки Миша Альперин мирно отдыхал в своем номере, когда за стенкой лихо и ритмично запели что-то фольклорное. Послышались голоса большого хора. Мише стало не до сна. Он вскочил с кровати, грозно постучал в соседний номер и сказал:

– Либо успокойтесь, либо давайте сообразим что-нибудь вместе.

Через пять минут они уже не давали спать другим соседям. В ту ночь две реки – Михаил Альперин и Сергей Старостин – слились в единое русло и вместе принялись скрещивать «яблоко джаза» с «грушей фольклора», свинговые негритянские ритмы – с молдавскими интонациями и еврейским румынским фольклором… Русский фольклор – с горловым тувинским пением…

– Горловое пение, – рассказывал Миша, – потрясающая вещь, ритуальная штука, вся на обертонах, у них масса резонаторов во лбу, в носу, в горле, там одновременно извлекаются по три звука. Редкостная техника, которой даже в Монголии нет. Они впадают в транс благодаря пению, у них это единственный метод достичь абсолютной медитации.

Однажды в поезде Старостин протянул ему кассету и сказал:

– Послушай, какой ансамбль из Курской области.

Миша послушал.

– Теперь другую кассету.

Пели тувинцы.

Тут Альперина осенило:

– У тебя есть второй магнитофон?

И они разом включили два магнитофона с двумя песнями. В правом ухе у них женскими голосами разливалась раздольная русская кантилена, в левом – тувинское горловое пение. И Старостин с Альпериным, два стреляных воробья, видавших виды, не сговариваясь, упали в обморок от этой красоты.

Миша сказал:

– Так, тебе задание – найти тувинцев, а я ищу этих русских ребят.

– Я не знаю, где они живут, – отвечал Старостин. – 15 тысяч километров от Москвы, за Кызылом, от Кызыла еще на вертолете лететь, они где-то сидят в глухом лесу. Вытащить их невероятно, они бьют шишку и доят кумыс. Когда я спросил «может, у тувинцев есть факс?», мне ответили: «Ты давно обращался к врачам?» Парадокс в том, что они объездили весь мир. Но жены стараются их не отпускать, поскольку они возвращаются без копейки и страшно пьяные.

И все-таки Миша организовал эту запись. Курский женский хор и ламаистские певцы из дремучих лесов глядели на Альперина вытаращенными глазами. Тувинцы не понимали по-русски. Но среди них был удивительный человек, он тоже – ни бум-бум по-русски, но в совершенстве владел английским, являясь почетным гражданином Калифорнии.

Альперин кайфовал, когда со своим советским соотечественником на ломаном английском пытался объясниться в московской студии. И у него возникла идея плюс ко всем приглашенным добавить негритянского исполнителя спиричуэлс.

– Дело в том, – доверительно сообщил нам Миша, – что мы все дети единого Отца. У нас у всех абсолютно одни и те же корни. Про лапландский яйк молдаване вам скажут, что это молдавская интонация. В любой уральской деревне заметят, как много уральского в индийской музыке – косяком идет интонация русского фольклора. Когда вы слушаете тувинскую музыку, там разливанное море интонаций из Норвегии. Все перемешано, такова гармония мира, она существует объективно. А то, что нам кажется – мы разобщены, у разных народов различные культуры, у вас та религия, у нас другая, – да это бред собачий, такого не существует в природе, мы единое целое. Джазмены разных стран, они как родные братья. Мы живем полностью открытые, вбираем в себя все, что слышим. Никакой конкуренции не существует в джазовых кругах…

– Вообще я считаю, – возбужденно проговорил Лёня, – что каждый человек должен стать джазменом. Если он даже не музыкант, он обязан быть джазменом в душе!

– Да, – ответил Миша Альперин.

– Главное – это путь к радости, – не унимался Лёня.

– Совершенно верно! Совершенно!

– И тут, как нигде, присутствует любовь, – говорю я.

– Это единственное, – ответил Миша, – во имя чего стоит заниматься джазом. Знаете, что означает «джаз»?

– Нет, – говорю.

– «Jazz» – английское слово, ругательное, вы потом можете стереть. …Как бы сказать по-русски?.. – и шепчет слово «fuck».

Я киваю величественно.

– Слово «jazz», – провозгласил композитор Альперин, вольный как птица, – весьма по значению сходно со словом «fuck» – когда Божественная Энергия переливается через край, и случается непредсказуемое. Божественное не предугадаешь, ему нужно только уступить место и забыть себя. И тут и там главная сила – не монологи или рециталы, а музицирование и обмен энергиями. Музыканты это называют «оказаться в зоне и отдаться». Самое большое достижение, которое есть во Вселенной, – соединять то, что в природе находится в разомкнутом состоянии. Ибо, сочетаясь, мы достигаем упоительной гармонии, если сумеем полностью слиться друг с другом и ощутить это парение, этот драйв.

Кстати, пройдет время, и Альперин отыщет русский эквивалент, он назовет одну из лучших своих композиций «Вместо того чтобы делать детей» («Instead Of Making Children»).

– Потому что существует музыка, – свинговал Миша, – которая подразумевает полное отрешение от себя самого, полную свободу и медитацию, любование звуков, тембров, красок – самими собой, наслаждение от того, как звук расщепляется на призвуки-обертоны, когда вы слышите паузы, когда воздух вокруг нот живой, присутствует фантастическая акустика и звук для вас – ценнее, нежели вы сами. Самое лучшее, когда я чувствую, что не я играю на рояле, а рояль играет на мне!

С этими словами выдающийся импровизатор Михаил Альперин съел последнюю черешню, выплюнул косточку, обнял нас с Лёней и сказал:

– Спасибочки! Спасибочки и до свиданьица!

…Как он там сейчас, интересно, у моря, среди фьордов?

Иногда он пишет мне письма:

«Марина, привет.

Я сегодня катался на лыжах.

Солнце, серебряный снег, у меня улыбка до ушей от блаженства.

Стою в очереди в кафе за чаем и думаю:

Так хочется поделиться этим кайфом.

С кем бы?

Вдруг приходит на ум –

с Мариной МОСКВИНОЙ!

Я так же, как и ты, сегодня хотел расцеловать весь мир…»

Или:

«Друзья,

наконец-то я нашел, что искал.

И это действительно Красота.

Я вдохновлен.

Спать не хочется. Полно Энергии…»

Явно с Альпериным что-то случилось в Норвегии.

Теперь его пьесы отражают покой вечного движения, тайну Вселенной, которая разгадывается постепенно и открывается всем по-своему и в свое время: «Лети, лети, моя печаль…» или «Звуки, уступающие только тишине».

Быть может, с ним случилось то, о чем в свое время предупреждали древние даосы? Ибо сказано: когда стрелок совершенен, он отбрасывает лук. И когда музыкант достигает совершенства, он отбрасывает цитру, она больше не нужна, музыка вошла внутрь.

А Леонид Тишков вообще заявил, что художник рисует не то, что рисует. Он творит белое пространство вокруг своих рисунков. Если оно удалось и живет – значит хорошо.

Недаром главным испытанием монаха дзен было сыграть на сплошной железной флейте, без дырочек! Да еще перевернутой другим концом.

И услышать звук хлопка одной ладонью.

* * *

Имея вполне жизненную природу, радиовещание все-таки – плод с древа Искусства, поэтому здесь, как в литературе и музыке, важна композиция, сюжетная линия, кульминация и финал.

Композиция выстраивает все элементы в единое целое. А элементов тут, как мы поняли, вагон и маленькая тележка! Какое буйство звуковой материи, если использовать максимум выразительных средств: запись в студии за двумя дубовыми тяжелыми дверями, за тремя толстенными стеклами, запись выездная, шумы – естественные, искусственные, звуковая атмосфера, в которой живет герой; сцены из спектаклей, фрагменты музыкальных сочинений, лейтмотив самой передачи в конце концов!

И это щедро приправлено нашими ремарками, вкраплениями, связками, размышлениями – авторским текстом, пронизывающим и сплавляющим «звуковой негатив».

Что касается жанрового своеобразия, лично я предпочитаю «ерш» – интервью, зарисовки, репортажи, портреты, путевые заметки, тщательно подготовленный литературный текст и спонтанную импровизацию. Писательская работа уплотнит авторскую речь, возвысит слог. Живое слово взвихрит, поднимет градус.

Все идет в дело: артистизм, ораторское искусство, импровизация (на мой вкус – хотя бы слегка подготовленная). Тем более в прямом эфире: обстановка напряженная, время мчится, главное обязательно упустишь, набросай хотя бы тезисы…

Причем каждое звено, деталь, ингредиент – должны буквально растворяться в целом.

Не знаю, откуда во мне эта приверженность к полифонизму. Прямо наваждение, врожденная страсть. Я двигаюсь на ощупь, интуитивно, не призываю вас следовать за мной, просто рассказываю о своем опыте, скорее даже эксперименте.

Однажды завуч нашего института заглянул ко мне на занятие и спросил:

– Марина Львовна, а по какому учебнику вы преподаете?

– Жихарев и Балабанова, «Основы радиожурналистики», – ответила я, не раздумывая ни секунды.

Когда за ним закрылась дверь, студенты вопросительно уставились на меня.

– Да, есть такие радиожурналисты – Жихарев и Балабанова, – сказала я, уже начиная в это верить. – Сами в эфир не выходят, но зато все знают, как надо.

О, Жихарев и Балабанова! Придите на помощь моим ученикам, когда они окажутся на перепутье! Бывают же такие моменты, когда нас может поддержать исключительно традиция – протоптанная веками дорога. Я же в своих передачах (а заодно и в преподавании) следую заповедям поэта Мацуо Басё: в них, как в японском трехстишии, три главных правила – искренность, непричесанность и соразмерность.

Все зависит от всего: периоды фразы, темп речи, монтаж, качество звучания и – попрошу внимания! – техника «стыков», сочетание разнородных элементов.

Секрет на секрет, как правильно пришвартовать студийную запись к «звуковому снимку» и хорошенько состыковать их, чтобы они звучали примерно в одной тональности, являя собой единое неделимое.

Нужно согласовать текст и «снимок» не только по смыслу, но и по настроению. Например, ты в студии зашелся от восторга, а в голосе, запечатленном на «снимке», сосредоточилась вся мировая скорбь.

Кстати, подобные фрагменты вполне поддаются сочетанию посредством музыки или стихов, а можно и того и другого. Если чрезмерно сгустились тучи, музыкой, интонацией можно развеять грусть, крутануть кульбит или совершить пируэт, короче, взыграть духом. Чем богаче и подвижней эмоциональная палитра ведущего, тем лучше.

Как только мы угадали правильные сцепления, так сразу сами собой открываются внутренние связи, от одного бережка к другому перебрасываются мостки. И, выходя на финишную прямую, мы окидываем мысленным взором пройденный путь, отсекаем лишнее, дописываем недостающее, словом, приходит пора, как говорится, подбить бабки.

Милое дело, когда концовка органична, словно бабочка, присевшая на протянутую ладонь. Особенно если в ней заключена изюминка, нечаянный сюрприз или негромкая мудрость.

А так – нормальное прощание, простое, без излишеств, как в моей передаче о мошенниках:

«Все хорошо, друзья мои, все идет как надо, до и после друг за другом следуют, высокое и низкое друг к другу тянутся, бытие и небытие друг друга порождают, короткое и длинное друг с другом соизмеряются. А мы – режиссер Виктор Трухан, редактор Жанна Переляева и я – желаем вам достойно повести себя, если вы попадете в лапы к мошеннику, зато ко всем мошенникам – нашим радиослушателям – мы обращаем слова древнейшего китайского мудреца Чжуан-цзы:

– Чти жизнь! – говорил он. – Кто чтит жизнь – презирает корысть!»

* * *

«Здравствуй, Марина! – пишет мне письмо абхазский филолог Циала Чачибая. – Ты сочиняешь книгу о Звуке, о Слове Звучащем, и мне захотелось напомнить тебе наш разговор – помнишь в Сухуме, в сумерках, глядя на море, мы пили кофе на берегу с тобой, Игорем Сидом и моей подругой поэтом Гундой Сакания. Мы говорили о том, что мир – это отражение бесчисленных звуковых сочетаний и что все на свете – от самой большой звезды до крошечного цветка, даже мы четверо – это всего лишь вибрация, сгущение звуковых волн.

Древние индусы говорили: “Нада Брахма”. Весь мир – это звук.

Слово творит и пронизывает все сущее.

„Если хочешь узнать секрет Вселенной, размышляй об энергии, частотности и вибрации”, – сказал великий изобретатель Никола Тесла.

В 60-е годы ХХ века швейцарский ученый Ганс Дженни продемонстрировал созидательную силу звука. Он соорудил прибор, с помощью которого становились видимыми звуковые вибрации. Подвергая воздействию разных звуковых колебаний песок, пасту-замазку и металлические опилки, исследователь получал до боли знакомые структуры: спиральную галактику, биологические клетки, нечто похожее на радужную оболочку человеческого глаза. Так возникла “киматика”, изучающая узор звуковой волны, геометрию любого звука или музыкальной композиции.

Неужели наука открыла заново, что звук созидает материю? Что в основе материи лежат звуковые волны?

Каждый человек являет собой симфонию космических масштабов.

Важно, какие частоты мы проецируем в мир.

Излучая деструктивные электромагнитные волны, мы, люди, разрушаем окружающую природу, вызываем наводнения и землетрясения, наносим вред здоровью друг друга.

В то время как древние молитвы и песнопения, их ритм и мелодия ублаготворяют Землю и атмосферу, усиливают иммунитет у человека, вырабатываются гормоны здоровья и счастья. Поразительно, что это касается песен и молитв, текст которых тебе непонятен. Индийские мантры, суфийский зикр вызывают те же химические реакции в организме, раскрывают способности к долгожительству, жизнестойкости, влияют на генетические коды.

Данные акустической стереоскопии говорят о том, что ДНК имеет свою уникальную мелодию, цветущая роза издает звук, похожий на приглушенное гудение органа. Резонирующие тоны, исходящие из каждого атома или молекулы, вместе образуют гармонию. Вся природа существует в некоем огромном колебательном диапазоне звуков, который можно назвать песней жизни, хорошо отлаженным оркестром.

Язык обладает способностью порождать реальность.

Я желаю твоим читателям разыскать и прочитать книжки удивительного ученого, философа Альфреда Коржибски, основателя науки общая семантика, считавшего, что жизнь – это Текст и наша судьба складывается в точном соответствии с тем, что и как мы говорим.

Человек запускает в космос межпланетные корабли, научился фотографировать нейроны, создал технику на грани фантастики, успешно соединяет ее с живой тканью… Однако общение, отношения и взаимопонимание у нас по-прежнему на уровне средневековья. Мы конфликтуем, воюем, делимся на “своих” и “чужих”, выстраиваем искусственные иерархии, живем в плену иллюзий, предубеждений и трактовок. Наш общий друг писатель Даур Зантария горько шутил: “Надо ввести такое правило: если ты убил противника, ты должен его съесть. Это будет означать окончательное торжество над врагом”.

Как современно смотрится книга “Science and Sanity” („Наука и здравый рассудок”), написанная в 1933 году легендарным основателем общей семантики, одной из самых перспективных и спасительных для цивилизации дисциплин. Она ломает стереотипы, развенчивает аристотелевскую логику: “либо А, либо не А, другого не дано”.

Если бы Аристотель увидел, куда завела человечество его логика, какая бездна пролегла между категоричностью языка, “аристотелевской” традицией мышления – и куда более сложной многообразной реальностью, сколь ужасающие социальные катастрофы сотрясают мир благодаря его – когда-то прогрессивной – формулировке, он бы отрекся от своего изречения.

Кстати, у Стюарта Чейза, американского экономиста и социолога, есть книга с красноречивым названием “Тирания слов” („The Tyranny of Words”) о взаимоотношениях человека и языка: не только люди используют слова, но и слова используют людей.

Коржибски, видевший, что такое война, стремился дать человечеству инструмент для очищения взгляда на мир и осознания того, что люди борются не с реальными врагами, а со своими языковыми и мыслительными конструктами. Ведь изначально у людей нет причин ненавидеть друг друга. Враждебность и конфликты по большей части возникают субъективно – из индивидуальных трактовок.

Разные языки порою противоречат друг другу просто по методу отображения мира, по образу мысли, и семантический код, расширяющий сознание, целенаправленно объединяющий людей, который успешно искал философ, зовет нас задуматься над тем, что и как мы говорим и какие чувства стремимся выразить в словах.

Хотя человек, источающий дружелюбие к миру, я уж не говорю – любовь, даже особо не заморачиваясь, говоря на родном языке, виртуозно владеет этим кодом. Как тебе объяснял художник Нодар Цвижба:

– “Я тебя люблю” на абхазском звучит как “Хорошо тебя вижу”. “Небо” – “корова-мать”, “амра” – «солнце».

– А на арабском “амра” – это “женщина”, – сказал Сид.

– КАКАЯ РАЗНИЦА?! – воскликнул Нодар.

Вот таким я и вижу этот язык, который никогда не приведет к войне, а только к хорошему застолью.

Приезжай в сентябре, это лучшее время – море теплое и совсем не жарко.

Искренне –

Циала».

Сердце на снегу.

Фото Леонида Тишкова

– Блестящая работа! – сказал Лев Ефимович. – Весьма своеобразный орган, который участвует во всех наших жизненных проявлениях от первого и до последнего вздоха.

Он немного грассировал и выражался высокопарно. Столько разных фактов бурлило у него в голове! За пять минут разговора мы с Лёней узнали, что еще за полторы тысячи лет до нашей эры в папирусе фараона Аменхотепа указано: если врач приложит палец к шее, голове, кистям, предплечьям, ногам, то везде он найдет сердце, ибо оно не только указывает путь к каждому органу, но и звучит в нем.

– Сердце, образно выражаясь, всюду! – профессор торжествующе глянул на нас поверх очков. И неожиданно предложил: – Если хотите узнать о сердце, то приходите ко мне на лекцию в Первый медицинский институт на Моховой.

Через несколько дней я поднималась по лестнице Первого мединститута. Его просторные коридоры помнят еще физиолога Сеченова. На первом этаже пахло формалином. Скорей, скорей – мимо анатомического театра, там студенты склонились над неподвижной фигурой. Мимо анатомического музея, где руки-ноги заспиртованы в колбах, печень алкоголика и печень нормального человека… Студенты в белых халатах выстроились перед банкой, а в банке – мозг. Рядом стоит человек без кожи в полный рост. И черепа разложены на полке. На одном написано «якут», на другом – «русский». Какой же он якут, когда от него остался один череп? Нет, им надо написать: «якут».

В общем, поднимаюсь на третий этаж, аудитория – полукругом, амфитеатр с наклоном, уходящий под потолок, на скамейках сидят студенты, а внизу доктор Этинген у доски в белом халате и белой шапочке. Перед ним таблицы, картинки, и он рассказывает увлеченно:

– Сердце примерно на пять восьмых построено из хорошо развитой мышечной ткани. Эта мышечная ткань запрограммирована таким образом: она всю жизнь сокращается. Сто тысяч сокращений в день и до сорока миллионов в год. Подобные цифры свидетельствуют о колоссальной надежности сердца. Как только оно перестает сокращаться, мы и умираем. Самое интересное, что никто не знает, почему на третьей – в начале четвертой недели зародышевой жизни эта мышечная ткань начинает сокращаться. Нет, понятно, в нас заложена генетическая программа. Но отчего именно тогда у всех людей одинаково? Может быть, в этот момент устанавливается связь с чем-то высшим, которая далеко выходит за пределы нашего с вами земного шара? И налаживаются синхронные ритмы с мирозданием?

Голос Льва Ефимовича звучал гулко под сводами старинной аудитории. И так же гулко раздавался стук мела по доске. Он вдохновенно рисовал контуры человеческого тела.

– Имейте в виду, что у нас не одно тело, а семь, – убежденно говорил он, – и вокруг физического тела слой за слоем мерцают и переливаются живые, чувствительные, пульсирующие, пускай невидимые глазу, но уже наконец зафиксированные научными приборами энергетические тела. Последнее, седьмое называется Пуро Люс, что означает «чистый свет»! А древнетибетское учение гласит: в основе человека находится «тело экстаза», которое питает возвышенная радость…

Лев Ефимович рассказывал настолько необыкновенные вещи, что я стала с любопытством поглядывать на его слушателей. Что за курс такой? Оказалось, факультатив. Совершенно необязательное занятие, а тут яблоку негде упасть! Видимо, люди, желающие о сердце знать ВСЕ!

– Сердце представляется мне весьма загадочным и таинственным органом, – доверительно сообщал студентам профессор. – Оно бьется, оно звучит, в отличие от других органов оно постоянно дает о себе знать. «Клянусь вам всем сердцем!» – воскликнул Лев Ефимович. – Почему именно сердцем, а не ушами, волосами, ягодицами? С древности у разных народов сердце признавалось главным органом тела, его князем, вместилищем души, средоточием духовной жизни и разума. Сказочники Гауф, Андерсен, братья Гримм, Эрнст Теодор Амадей Гофман в один голос говорили, что сердце бывает каменное, бывает мутное, даже… волосатое!

Лев Ефимович не поленился и подсчитал, что в Библии сердце упоминается 851 раз: оно и «веселится», и «скорбит», и «терзается», и «рвется», и «горит трепетным предчувствием», «мыслит», «созерцает» – это заключенная в нас божественная тайна, место свидания Бога и человека…

Да, мудрецы всех времен повторяют: слушай свое сердце. Там что-то кроется научно необъяснимое.

И все мои герои – только и твердят: сердце, сердце, сердце.

Когда Леонид Енгибаров в первый раз шагнул на арену цирка, он осторожно достал из своей груди бьющееся сердце, тут же вдребезги расколол на тысячи пылающих кусочков и раздал притихшей публике.

Зритель дрогнул. В ответ на арену полетели букеты, обрушился шквал аплодисментов, а Енгибаров, собрав в охапку цветы, стал бросать их обратно в зал. Потом тихо лег на краешек арены, положил голову на ладони и «заснул» под гром оваций.

– Вы когда-нибудь держали птичку в руках? – спрашивал меня Резо Габриадзе. – Как бьется ее сердце! Мне кажется, – он сказал, понизив голос, – что у них в одном ритме билось сердце – у Пушкина и у птички.

«Сердце, – говорил Ошо, – вот наш дом, который мы ищем. Там – любовь. Только там ты не чужеземец».

А Петр Гурвич, иппотерапевт благотворительной организации «Живая нить», открыл мне великую тайну лечения больных людей – лошадьми:

– Когда лошадь идет ритмичным шагом, ритм ее сердца соответствует ритму сердцебиения человека. Всадник сливается с лошадью, она становится его телом, его продолжением, она движется во всех плоскостях, человек на ней качается вверх-вниз, и одновременно происходит боковое движение, она массирует, согревает, пробуждает все чувства – осязание, обоняние, – улучшает зрение, слух, наконец, рождает в его сердце страсть.

Петр Гурвич создал Русское иппотерапевтическое сообщество и стал его президентом, собрав людей, верящих в целительные силы лошадей.

– Для меня сесть на лошадь – это все равно что для вас взойти на Эверест, – сказал один умнейший человек, колясочник Антон.

– Лошадь – не панацея, – строго предупреждал Петя. – Она не лекарство, которое запросто лечит тебя от ДЦП, от аутизма, от синдрома Дауна, от того, что ты будешь воровать или убивать, или от наркотиков. Она просто живая, гармоничная, в ней целый океан энергии. Даже если возникает ощущение, что мир неразумен и несправедлив, – два часа иппотерапии, – говорил он, – и все пройдет.

– Петя целую жизнь посвятил одной девочке, – рассказывала мне Света, ученица Петра. – Ее зовут Лиза. Она не ходит и не говорит, а только лежит и что-то бормочет. Он ее выносит на солнце весной и летом, играет с ней, женился на ее маме. Согласитесь, не каждый человек отдаст жизнь, чтобы ухаживать за ребенком, – не общаться, а ухаживать, – это ведь труд великий. Раньше Лиза ничего не могла. А сейчас она сидит со всеми за столом и пьет чай…

– Мы растем и забываем, как смотрели на людей, когда были маленькими, – говорил Петя Гурвич в нашей радиопередаче. – А взрослый человек, сидящий в коляске, на всех смотрит, как ребенок, снизу вверх. У него другой угол зрения, ему видно только пиджак стоящего рядом человека. Но окажись он на лошади – сразу становится на голову выше всех. Я это осознал, когда на конференции, посвященной детям-инвалидам, познакомился с одним педагогом из Новосибирска. Он в детстве переболел полиомиелитом, а теперь обучал детей, которые испытывали разные трудности, обращаться с компьютером. Ростом он был со своих учеников.

Иногда его на коляске возили, а иногда кто-то поддерживал, и он шел сам. Случилось, что ему стало плохо с сердцем. Был поздний вечер, мы шли по улице, нас двое или трое, мы решили по очереди нести его на руках. А я предложил ему сесть ко мне на плечи. Он мне потом сказал: «Поразительное впечатление, когда тебя ветки бьют по лицу!» Раньше-то он всегда был внизу и даже представить себе не мог, что это такое – ветки, бьющие по лицу. Он об этом только читал…

Кроме радиопередачи мы сделали о «Живой нити» два документальных фильма. Один из них снимали Сережа и Лёня. Там Петя Гурвич все время несет кого-то на руках. Поднимает, сажает на лошадь, снимает с лошади. Он казался мне добрым великаном, сильным и могущественным.

И вот Пети нет больше на Земле. Ему было тридцать восемь лет. Не выдержало сердце. Но космическое сердце бьется без остановки. Он превратился в созвездие Кентавра и теперь наблюдает с небесного свода за своими воспитанниками.

Говорят, что на свете очень много плохих людей. Не верьте! Да кого ни возьми из героев моих передач: священник Жан Ванье, больничный клоун Патч Адамс, создатели хосписа в России Вера Миллионщикова – в Москве и Андрей Гнездилов – в Петербурге… Главный терапевт Москвы, геронтолог Леонид Лазебник. Девяностолетняя Ксения Ивановна Золотова – в ГУЛАГе, в казахстанских степях она выращивала лес и вырастила фруктовый сад. В теплицах у нее росли цветы. Когда срок закончился, она даже не хотела оттуда уезжать. Хирург, директор НИИ детской онкологии Лев Дурнов. Детский врач-онколог Евгения Моисеенко. Цирковой силач Валентин Дикуль – по всей планете открывающий центры реабилитации, в прямом смысле слова поставивший на ноги тысячи людей. Антонина Хлебушкина – директор Ташкентского детского дома, усыновившая сотни, а то и тысячу сирот, причем вся эта компания носит ее фамилию – Хлебушкины…

«Тех, кого общество считает не имеющими ценности, бесполезными людьми, мы считаем драгоценными для жизни и для Земли, – провозгласил француз Жан Ванье, основатель всемирной общины “Вера и свет”, объединившей умственно отсталых детей, их родителей и друзей. – Эти люди не требуют могущества, власти, богатства или значимости. Они призывают к нежности, пониманию и любви. Община “Вера и свет” – маленькое дело, почти ничто, всего лишь знак, что любовь в этом мире возможна!»

Такие общины теперь существуют во всех странах: и в Африке, и в Австралии, Индии, Ливане… Движение «Вера и свет» докатилось и до Москвы. Здесь беззаветный человек Миша Завалов принял под крыло «людей, драгоценных для жизни на Земле».

Фото Сергея Давидяка

Андрей Гнездилов, врач, писатель, психолог, создатель первого хосписа в России, в Лахте под Петербургом. В его квартире на последнем этаже старого питерского дома есть башенка с колоколами. Гнездилов говорит: «Звон колокола утишает боль. Как звуковое солнце, колокол может создать для человека мост через пространства».

У себя дома он устраивал костюмированные вечера для пациентов. Гости наряжались в старинные костюмы и становились персонажами сказочного спектакля. Возникал живой театр, в котором нет зрителей, где все актеры.

«Невероятно тяжела роль больного человека, он живет с ощущением отверженности и постоянной тревоги, – рассказывает Гнездилов. – А выйти из этого состояния помогает мой театр. В мире сказки многое меняется, да и сам ты, уже владея волшебными силами, можешь справиться с болезнью. И увидеть свет бесконечной жизни».

Героем нашей радиопередачи стал Саша Хавкин по прозвищу Нежный – с таинственнейшим на планете синдромом Дауна. Саше стукнуло двадцать пять, но в душе он как Питер Пэн, навсегда оставшийся ребенком.

– Ах, Марина, – сразу поразил меня Саша, – я давно о вас мечтал, я всю ночь не спал, я с вами с трех лет знаком, вы мне очень нравитесь!

Я была растрогана, смущена… Следом он подошел к звукооператору и сказал ей те же самые слова, полные искренней любви и неподдельной сердечности.

Саша Нежный, к тебе обращаюсь я из радиоприемника, про тебя я пою свою песню. День, когда я увидела тебя, – счастливый день. Ты встретил меня словами: радость моя, ты пел и аккомпанировал на гитаре, в тот день ты научил меня играть в шашки, и мы играли с тобой в шашки пять часов.

Все истории, связанные с тобой, – не просто истории, но притчи, как странствующие сюжеты о Серафиме Саровском, Чжуан-цзы или Франциске Ассизском.

Однажды ты показал мне кассету, черную с золотыми буковками.

– Это моя любимая кассета, – сказал ты. – Я ее часто слушаю.

– А что на ней записано?

– НИЧЕГО, – ответил Саша.

Как-то ребят из общины друзья привели в Сокольники, покататься на аттракционах. Они сели на карусели, в лодку, лодка стала раскачиваться и подниматься. Все перепугались, но молчат. А Саша говорит:

– Я уже не так молод, чтобы кататься на каруселях.

С этими словами он снял с головы кепку и бросил вниз.

– Мужчина! – крикнул он. – Остановите аттракцион, я кепку уронил!

А когда мы ехали всей общиной на дачу, народ в электричке на нас как-то подозрительно косился. Даже пальцами показывали. Обычное дело. Многих это ранит, и детей и родителей. А Саша Нежный улыбнулся и сказал:

– Гляди, как на нас смотрят. Как на иностранных туристов.

В то лето Саша по личному приглашению Жана Ванье собирался во Францию. Вот список вещей, которые он счел необходимым взять с собой в Париж: «Черные очки, тапочки, тельняшка, карманный фонарик, фломастеры». На обложке русского перевода книги «Ковчег» Жана Ванье напечатан Сашин рисунок: цветными карандашами сильной линией, которая свойственна ребенку или гению, Саша нарисовал большую лодку с хрупкими людьми в бушующем океане.

Бывает, что человек утрачивает свой огонь, писал просветленный Мастер Джидду Кришнамурти. Но это бездействие предшествует полноте действия. Если внутри существует стремление найти, вы найдете, но не с помощью непрерывного усилия, а благодаря тому, что будете оставаться ясными и огненными в спокойном устремлении. Тогда у вас появится острая бдительность, при которой вы сможете воспринять каждый намек, и это приведет в действие механизм раскрытия.

В юности американский доктор Хантер Адамс потерял отца, в молодости страдал депрессиями, из-за несчастной любви собирался покончить с собой. И вдруг решил стать клоуном. Более того, разработал систему лечения смехом!

Так пошел по Земле человек с заплетенной косой, высоченного роста, дипломированный врач с малиновым носом картошкой и торчащими в разные стороны усами, в шутовском колпаке – клоун Патч вместе с карнавальной братией «Клоуны – миру». Люди разных профессий из разных стран отправляются в отпуск за свой счет – туда, где идут войны, назревают этнические конфликты. Привозят медикаменты, общаются с враждующими сторонами, шутят, наполняют раскаленное пространство мыльными пузырями, дарят воздушные шары, играют на дудочках, бьют в барабаны. Они побывали в Боснии, Афганистане, Палестине…

Каждый год в ноябре, когда у нас особенно холодно и хмуро, Патч Адамс прилетает в Россию и совершает привычный рейд по детским больницам, приютам, хосписам, странноприимным домам – престарелых, одиноких, приунывших…

– Я не знаю русского языка, – сказал Патч Адамс в нашей радиопередаче, – но я знаю тайну здоровья, долголетия и блаженства. Есть только две силы в жизни, способные исцелять, – это смех и любовь.

Я сразу вспомнила притчу о рабби Лейбе по прозвищу Шпольский дедушка, обладавшем таинственным талантом делать людей счастливыми. При этом он страшно любил танцевать. Наблюдая, как он кружится и раскачивается, сын великого Магида из Межрича воскликнул:

– Твой танец значит больше, чем мои молитвы!

У Адамса Патча есть собственная клиника «Гезундхайт», что означает «Здоровье». Адамс написал о ней книгу. По книге сняли фильм с чудесным актером Робином Уильямсом в главной роли.

Надо ж было такому случиться, что этот фильм посмотрел русский мальчик Костя Седов. И хотя Костя собирался, когда вырастет, стать юристом и даже учился в Высшей школе экономики, он испытал такое потрясение, что все бросил и начал постигать азы лечебной клоунады.

«…Я очень люблю своих маленьких пациентов, всех-всех люблю… и спустя только один год я понял, – пишет клоун Костя в Живом Журнале, – что не хочу никуда больше стремиться в плане карьеры или работы… мне нравится то, чем я занимаюсь, и я хочу развиваться и расти именно в этом направлении… и что Бог привел меня к больнице для моего служения… которое, я робко надеюсь, – помогает детям…»

С Костей Седовым мы познакомились в Коктебеле. Ему тогда было десять лет. И все вместе – Лёня, Серёня, Костя, писатель Владик Отрошенко и я – дружно отправились пешком в Лисью бухту – купаться и загорать. Мы шли, наслаждаясь солнцем, одетые в небеса, увенчанные звездами, единственные наследники всего мира, понимая и чувствуя это тенистое небытие, безымянное, непостижимое, несокрушимое, из которого сотворен мир.

Наш путь пролегал вдоль глухого зеленого забора, и вдруг я смотрю – из дырки в заборе появилась рука. Неясно чья – мужчины, женщины, ребенка или старика. Я шла последней и, проходя мимо, остановилась и ее пожала. И эта ладонь, вероятно, принадлежащая всему человечеству, ответила мне крепким рукопожатием.

Жму руку и вам, друзья.

До встречи в эфире, пока!

«Пляжный супрематизм» – так называется серия фотографий художников Вячеслава Мизина и Александра Шабурова (группа «Синие носы»), созданная ими на одном из фестивалей современного искусства в городе Пореч, Хорватия. Тема этого летнего фестиваля называлась «Художники на отдыхе». «Синие носы», как истинные пересмешники, создали свою очередную пародию на русский авангард, конкретно, на «Белый квадрат» Казимира Малевича, взяв для этого то, что было под рукой, – белые пляжные полотенца. Кстати, и название группы возникло случайно – художники нашли синие пробки от пластиковых бутылок с водой и надели их на свои носы. После этого они и стали «Синими носами».

Леонид Бахнов: Когда мы с тобой познакомились, я, по правде говоря, и не думал, что знакомлюсь с человеком, чьи книги у меня будут регулярно просить почитать, а потом зачитывать.

Марина Москвина: Да, наступал Новый год, дело было в Малеевке, снега, снега… Моя армия несла великие потери на любовном фронте. Я покинула поля сражений, поселилась во флигеле, взяла напрокат деревянные лыжи с креплениями «Ротофелл» и громадными черными ботинками сорок первого размера, меньше не было, обернула газетами ноги, все это нацепила, вышла на улицу. И вдруг ты, незнакомый еще, возвращаешься из леса!.. Карлос Кастанеда, которого я тогда открыла для себя, безошибочно определил бы эту встречу как свидание ищущего путь с космическим союзником.

Л.Б.: Не знаю, помнишь ли ты, что у космического союзника вся борода была в сосульках, а в руках он тащил сломанную лыжу?.. Той зимой ты сочиняла повесть «Не наступите на жука». Она была напечатана в журнале «Пионер», и я знаю детей, причем в разных городах, которые уже выросли, но по сей день хранят те номера журнала в диванах и тумбочках. Тогда все считали тебя детским писателем… А ты сама?

М.М.: Я заблудилась, Лёнь, в этом мире и уже не понимаю, к какой категории населения себя отнести: к детям, старикам, женщинам или кому еще. Удалось ли мне что-либо сочинить исключительно для детей? Я пишу как бог на душу положит, не имея в виду конкретного адресата, а просто рассказываю о своей жизни, что было и чего не было. Кому-нибудь да пригодится. И детям, конечно, перепало! По правде говоря, во взрослых повестях и романах я тоже обращаюсь к людям, которые помнят о своем детстве, не упускают его из виду. Бывает, напишется такая вещь – ребенок поймет одно, хотя нутром почует, там есть какой-то секрет, который он пока не просек, взрослый нырнет поглубже. Специализация здесь, как и повсюду – выглядит слегка однобоко.

Сергей Михалков – Валентину Берестову:

– Валя, почитай! Г-гениально, з-здорово, з-замечательно… Валя, а теперь прочитай, ч-чтобы МНЕ было инт-тересно…

Или другой случай – полярный: на книжном фестивале один французский издатель, выступая перед первоклассниками, на протяжении сорока минут рассказывал о своих занудных издательских проблемах, конфликтах с начальством, каких-то организационных обломах, финансовых неурядицах и пр. Да еще с последовательным переводом. Я очень удивлялась: он что, не понял, что перед ним дети? Наверное, подумал, это взрослые русские так выглядят…

Л.Б.: Положим, лично мне ты однажды рассказывала, как и когда начала писать. Но кто-то, может быть, не в курсе? И еще: я знаю, с каким трепетом ты произносишь имена тех, кого числишь своими учителями. Давай еще раз.

М.М.: На семинар молодых писателей, который вели Яков Аким и Юрий Сотник, к нам иногда приходил Юрий Коваль. Вот ты представь, каково было слышать от Коваля:

– Ничего сногсшибательного…

Или:

– Тут есть привет, который некому передать.

– Чудовищно усатый рассказ, – он говорил кому-то неодобрительно.

А чего стоит его коронная фраза: «Стоило бы писать погениальней…»

Чуть ли не сигнал своей первой книжки, который мне самой-то дали на время – показать родителям, я почтительно преподнесла в ЦДЛ Юрию Ковалю. Он ее тут же в трубочку свернул, бурно ею жестикулировал, почесывался, дирижировал, кого-то окликнув, постучал по плечу, кому-то дал по башке, потом вдруг опомнился и спрашивает:

– Слушай, ничего, что я твою книгу… скатал в рулон?

Впрочем, Коваль со свойственной ему щедростью открыл свой самый главный секрет: «Пишите о вечном вечными словами».

Открыть-то открыл, да только как им воспользоваться?

Л. Б.: Роман, который ты сейчас пишешь, посвящен твоим предкам – это продолжение «Мусорной корзины для Алмазной сутры»?

М.М.: В каком-то смысле да, – и тут и там, да и вообще повсюду пытаюсь я понять, кто – человек в центре толпы теней, которого я отчего-то считаю собой? Какими путями он двигался на эту Землю, что этому предшествовало, сколько людей должны были выжить, встретиться и полюбить друг друга. Тем более мама оставила мне в наследство сундук с сокровищами деда, полный дорогих ему вещей: стопок удостоверений и мандатов, свидетельств на право ношения огнестрельного оружия – револьвера системы парабеллум за номером 2929 (револьвер вместе с шашкой Люся успела сдать в Музей Революции как раз перед самым его упразднением), документов, фотографий, рисунков. Сундук свой старик пронес сквозь тьму времен, войну и перемену мест. Пробил час – я в него нырнула, и, знаешь, невозможно дотронуться ни до чего, чтобы это не отозвалось сквозь поколения. Герои моего романа материализуются, расхаживают по дому, рассказывают разные подробности, порой ошеломляющие, и эти связи и контакты с ушедшими людьми и временами окрашивают сны мои во сне и наяву. Роман романом, а сундук Степана я велю своим потомкам хранить в веках, кто сколько сдюжит. Как «Вояджера» во Вселенную с голосами Земли, я отправлю этот сундук, намагниченный мистерией бытия, в далекое будущее.

Л.Б.: Так это будет «Калевала»?

М.М.: Еще какая! И чем она страшна – батальными сценами. Я рою землю носом, подробнейше все изучаю: одна битва при Танненберге в начале Первой мировой в Пруссии чего стоит! Или оборона крепости Осовец. А чуть доходит до дела – буксую и зову на помощь Тишкова. Тот храбро садится за компьютер и описывает батальное полотно, словно художник Верещагин. Главное, лепит от фонаря, но в результате так получается – как будто он все это видел своими глазами. Я только его прошу, чтобы он писал не как Горький, а как Платонов, а он утверждает, что Горький был великим новатором, о чем свидетельствует первая фраза романа «Мать».

Л.Б.: Только батальные?

М.М.: Не только. Еще мне как писателю с довольно-таки радужной палитрой катастрофически не по плечу тяжелые ранения и гибель моих персонажей. Завидую Курту Воннегуту, который в «Бойне номер пять, или Крестовом походе детей» – когда кто-то умирал, он вместо этого писал «Такие дела». Помнишь момент, когда при обстреле Лейпцига он повторяет как заведенный: «Такие дела. Такие дела. Такие дела». Гениальная находка. А как иначе? Война.

Недавно я в очередной раз собралась переложить эту ношу на плечи Тишкову, но он отказался. «Слишком тяжело, – говорит. – И потом, – он скромно заметил, – такие вещи должен писать профессиональный писатель, а не какой-нибудь графоман…»

И добавил: «…заезжий».

Л.Б.: В чем тебе, вернее, твоей прозе не откажешь – это в природном оптимизме. Умираю от зависти! Он действительно природный или ты это драгоценное качество сама в себе воспитывала и культивировала?

М.М.: Абсолютно природный, причем наследственный. Это вошло с молоком матери, с переполненными смехом и радостью генами дедов и отца.

У нас был огромный родовой клан, переживший войны и революции, свинцовую историю нашей страны. И при этом каждый обладал потрясающим чувством юмора.

Мне так повезло, я всю жизнь вижу перед собой смеющихся людей. Я младшая в семье, меня все любили. Я выросла, защищенная от холодных ветров, под крылом удивительно прекрасных птиц высо-окого полета. Они и меня ставили на крыло, наделив веселым нравом.

Нам, Лёня Бахнов, сын Владлена Бахнова, легко быть оптимистами, тут нет нашей заслуги. Зато с огромным уважением, даже почтительно гляжу я на человека, который, не имея этого обстоятельства как некой данности, угрюмо, самостоятельно, назло всем врагам, воспитывает и культивирует в себе радость, внутренний смех, веселье сердечное. Это я считаю подвигом в миру.

Л.Б.: По правде сказать, мой отец, писатель-сатирик, отнюдь не был таким уж оптимистом. Скорее наоборот. Это он на людях сверкал остроумием, выдавал разные, как он называл, «пёрлы». Поэтому его и считали большим весельчаком. А дома он если и улыбался, то по большим, одному ему ведомым праздникам… Но поехали дальше. Как и твоя собака, мы с тобой любим джаз. Наверное, за одно и то же – за импровизацию. В. П. Аксенов считал джазовым писателем Ю. Казакова. Я считаю джазовым писателем М. Москвину, которая свингует, даже описывая свои путешествия по разным странам. Если хочешь, попробуй меня разубедить.

М.М.: Зачем же мне разубеждать тебя в очевидном? То, что мы играем, и есть жизнь, говорил Армстронг. Ни с чем не сравнимый опыт – наблюдать, как рождается музыка или картина, я уж не говорю – роман.

Я смотрела фильм о блистательном Эдди Рознере. Он обладал феноменальной способностью одновременно играть на двух трубах. «Я артист, я должен, улыбаясь, умереть на сцене», – сказал Рознер – и словно в воду глядел. Следующий кадр – по дороге идут заключенные с пилами, топорами, лопатами. Снег, ветер, лесоповал. А он, замотанный в какое-то тряпье, играет им на трубе, стоя на обочине дороги.

«Все ерунда, кроме свинга» – чья композиция, Лёня? Молодец: Дюка Эллингтона. Я видела его еще школьницей на концерте в «Лужниках». Он выходил и улыбался, а все тащились от его присутствия. Он и сейчас улыбается – с Каунтом Бэйси, Майлсом Дэвисом, Рэем Чарлзом, Диззи Гиллеспи, мерцая в бесконечности моего существа. Мне страшно близки эти люди. С их отношением к жизни, к Богу, к смерти. Они телом чувствовали, что божественное может скрываться где угодно, оно повсюду. Концерт памяти Луи Армстронга. Заключительное выступление Эллы Фицджеральд. Она поет своим низким хрипловатым голосом: «Ты здесь, Луи, я не верю, что тебя нет! Ты же с нами, ответь…» И – то ли из динамика, то ли с неба, то ли бог его знает откуда – послышалось его непревзойденное:

– О, yes!..

Л.Б.: Какие имена, Марина! Душа поет. Кстати, об Эллингтоне. Похоже, мы с тобой были на одном концерте. Могу поспорить, это было осенью 1971 года. В сентябре, максимум – в октябре.

М.М.: Ну и память!

Л.Б.: Сейчас объясню. Не могу удержаться и не рассказать. Я только-только окончил институт и по распределению попал в одну из московских школ – словесником. Первые уроки, представляешь? А тут концерт Эллингтона. Тогда ведь джазистов вообще не приглашали, тем более американских, тем более такого класса. Может, единственный случай в жизни. Не побывать на таком концерте, а?! В общем, отстоял я в воскресенье с лиловым номером на руке шесть часов в очереди за билетом и, естественно, ничего не купил. А как раз в ту пору я подружился с замечательным человеком, уже пожилым, тоже большим любителем джаза и старинных романсов. Как он их исполнял!.. Кстати, он был братом знаменитой Татьяны Пельтцер. А его жена работала со мной в одной школе, преподавала биологию. Так вот, вечером прихожу к ним, рассказываю о своей беде. «Тамара, – говорит он жене и по совместительству моей коллеге, – а не позвонить ли нам Фирочке, а?» И эта Фирочка, представь, волшебным образом устраивает билет. Какие там шесть часов – полминуты понадобилось. Есть, правда, одна проблема: концерт дневной, у меня в это время уроки. «Ерунда, – говорит Тамара, – я тебя подменю».

Словом, сижу я в «Лужниках», до сцены рукой подать, а там – ну, просто сонмище звезд, ведь каждый в этом оркестре сам по себе знаменитость, чистейшей музыки чистейший образец. Дюк Эллингтон в малиновом пиджаке (тогда никто таких не носил), седой, прямой, высокий… Действительно, герцог. Он, бедняга, простужен был, и на рояле лежал носовой платок, в который он то и дело сморкался в свободное от личных импровизаций время. В общем, кайф, мечта, не то слово!

На следующий день раненько утром я уже в учительской раздевалке. В ушах все еще то ли «Караван», то ли «Настроение индиго». Только замечаю: все на меня как-то странно посматривают. Но молчат. Наконец Светлана Ильинична, математичка, не выдерживает. «Вчера приходили из районо, – шепчет. – Работу молодых специалистов проверять. Зашли к вам в класс – а там Тамара Михайловна. Спрашивает вашего Старостенко: “Кто такой воробей?” А тот отвечает: “Птица. Из семейства порхатых”…»

Стыдно, конечно, Марина, что я променял исполнение профессиональных обязанностей согласно школьному расписанию на концерт великого музыканта. Не говоря уже о том, что подвел директора школы, милейшую Калерию Федотовну. Да и Тамаре, кажется, досталось. Но, честно говоря, я думаю, что не попади я на тот концерт – как-то по-другому сложилась бы моя духовная биография. А может, и даже физическая…

М.М.: Ты прямо буддист…

Л.Б.: Про себя не знаю. А вот про тебя как раз собирался спросить. Нынче модно слово «позиционировать». Так вот, ты часто позиционируешь себя как буддистку – не поймешь, когда с иронией, когда без. Не говоря уже о том, что постоянно ссылаешься на разные сутры и даже используешь это слово в названиях своих вещей – «Мусорная корзина для Алмазной сутры». Ты действительно ощущаешь себя буддисткой?

М.М.: О, Лёнь, буддист – это звучит гордо. Но в буддизме, особенно в дзен-буддизме, не дадут особо заважничать, получишь затрещину. Есть такая древняя история, ее уважительно передают из поколения в поколение. По дороге шагают двое. Один, нагоняя другого:

– Почтенный человек!

Другой останавливается, оборачивается.

– Идиот! – говорит первый, проходя мимо.

И вот многие века толкователи, ученые, исследователи дзен пытаются понять, в чем дело. Почему тот сказал «Идиот», хотя только что сам окликнул идущего впереди господина? А это коан, задача, не подразумевающая ответа. Можно засмеяться, хлопнуть себя по лбу, ахнуть, расплакаться, обнять и поцеловать мир, но ПОНЯТЬ – невозможно.

Или еще. В древнейшем монастырском саду камней Рёандзи на белом гравии – группы валунов по два, пять, три, два, три… Всего пятнадцать штук. Но как бы ты ни двигался по веранде – я сама проверяла, когда была в Японии, – вправо, влево, где ни остановишься, в любой точке из пятнадцати камней видны только четырнадцать!

Просто счастье слышать, как тебя насмешливо окликают из незапамятной древности: Эй, Маринка! Что ты знаешь о Реальности? О Боге, о любви? Об этом таинственном Существовании? Да КТО ТЫ в конце концов?

А ты ни черта не знаешь о том, что имеет хоть какую-то ценность.

Примерно об этом Будда проповедовал Сутру Сердца под скалой грифов. У многих слушателей случился сердечный приступ. Он звал войти в такую полноту видения, где каждый фрагмент имеет смысл, каждая темнота – свет, где человек в своей земной жизни – просто берег космического океана, а медитация – погружение в океан, сущность бытия.

Все это по непонятным причинам заставляет звенеть колокольчик в моем сердце. Хотя недавно я перебирала детские фотографии и на одной обнаружила надпись, давным-давно сделанную директором школьного клуба интернациональной дружбы имени Рабиндраната Тагора: «Марина! Пусть Тагор всегда будет в твоей душе и в твоей жизни!..»

Л.Б.: Ну ты и послушная!.. Вот о верности заветам мы сейчас и поговорим. В смысле о постоянстве. По-моему, твой основной жанр – это миф. Миф о Японии, Индии, Непале… Мифы о твоей семье и друзьях… Очень симпатичные, надо сказать, мифы получаются. После них хочется жить и дышать полной грудью. Ты сама-то сознаёшь, что творишь мифы? И вообще: каково у тебя соотношение вымысла и реальности? От чего ты отталкиваешься?

М.М.: Разве я мифотворец? Что ты! Иногда радуга нам кажется трехцветной, но она все равно семицветная, даже если не улавливаешь остальные цвета. А когда воспринимаешь мир, я уж не говорю во всем великолепии, а хотя бы чуть пристальней, чем обычно, тут и боги появляются, и жители подземных миров, и человеку становятся по силам волшебные свершения.

За что мы ценим писателей и художников с каким-то не таким взглядом? За то, что каждый новый взгляд трансформирует мир. Тогда лес наполняется неизвестными породами деревьев, и все становится открытием. Это как любовь просто так ко всему. Кстати, отличный пример истинного и ложно истолкованного реализма приводит мой любимый английский писатель Гилберт Кит Честертон. Он вспоминает рассказ о том, как кто-то мастерски верещал и хрюкал, и все его за это страшно ценили, а его соперника, спрятавшего настоящую свинью, безжалостно освистали. Слушатели, пишет он, тонко разбирались в искусстве. Обыкновенную свинью они могли увидеть и в свинарнике. Они пришли за другим. Они пришли узнать, что именно художник считает сутью свиньи, достойной преувеличения. Им нужна была свинья, увиденная человеком искусства, глазами его души!

Л.Б.: Вот чем мне нравится сэр Гилберт Кит – никогда не поймешь, шутит он или серьезно? Я сколько раз пробовал определить направление, в котором работаешь ты, Дина Рубина, Валерий Попов, наверное, кто-то еще, начиная с Довлатова. А ты как-нибудь его определяешь?

М.М.: Спасибо, что ты поставил меня в ряд таких замечательных писателей.

Я тебе так скажу: СВЕЖО ПИСАТЬ – мой закон и девиз!

А кто действительно творит невиданные миры – это муж мой Тишков, и они витают, материализуются, просачиваются из нашей квартиры во Вселенную с его легкой руки – Даблоиды, Космические Водолазы, Живущие в Хоботе…

Л.Б.: Вот как раз об этом я и говорю. Один из Лёниных Космических Водолазов действительно высочился из вашей квартиры и просочился в мою. Только прибыл он в нее не из Вселенной, а Лёня просто передал его мне из рук в руки как подарок на день рождения, помнишь?.. Ладно. Художник Тишков у тебя – то папа Миша в «Моей собаке…», то Лёвик в «Гении безответной любви», то Кеша в «Романе с Луной», а в повестях-странствиях – просто Лёня, и все тут. Столь мифологизируемый, он по жизни как, не бунтует?

М.М.: В своем бесконечном потоке творчества Тишков крутится, как щепка в водовороте. Эти водолазы, русалки, врачи, птицы, охотники, доярки, моряки – и черный юмор во всем его разнообразии заполняют вокруг мое жизненное пространство.

Приходится жить, смеясь и плача, глядя из-под руки, как Тишков, словно герой собственных карикатур, легко шагает по летящим птицам вглубь белого листа и сам выбирает для себя – перешагнуть через горизонт или не рисовать его вообще.

Л.Б.: Ты пишешь книжки, Лёня их оформляет. Лёня придумывает даблоид, красную большую ногу с маленькой головой, а ты занимаешься носочно-сборочным производством. Он придумывает «макаронную» выставку, а ты клеишь башни и людей из макарон. Такое, понимаешь, соавторство. Помнишь, Ильф и Петров писали, как они работают? А как работаете вы? Похоже, полная гармония. Вы к этому долго шли или у вас такая кама получилась с самого утра?

М.М.: Я к носочному производству пришла очень быстро. Когда ставили спектакль «Даблоиды» в Стокгольме, для сцены подвига ефрейтора Крюкова мной были изготовлены замшевая печень в цветах, трикотажная рука телесного цвета и большое бархатное сердце, с венами и артериями. Эти объекты плавно спланировали на авансцену, когда герой подорвался на мине, окруженный даблоидами, чем опять же украсили действие.

Л.Б.: Ладно, оставим в покое вашу идеальную семью, поговорим о вещах более земных. Ты рисуешь картины, играешь на гитаре, связала мне расписной жилет. Кстати, ты обещала рукава лет 10 тому назад, где ж они? Ты что, хочешь стать Леонардой да Винчей наших дней?

М. М.: Помнишь, у Ричарда Баха в повести «Приключения Мессии, который Мессией быть не хотел» один герой говорит другому: «Представь себе: кто-то подходит к Иисусу, протягивает ему гитару, а он отвечает: «Я не умею играть». Или кто-то заговорил по-персидски. Ты что думаешь, Учитель, стоящий своей ауры, не понял бы, что он говорит?» – «Так ты правда знаешь все?» – «Конечно. И ты тоже. Я просто знаю, что я знаю. Откажись от всех своих запретов и ограничений, а также от веры в то, что ты что-то не умеешь. Дотронься до вещи так, словно она часть твоей жизни… А так оно и есть…»

Л. Б.: Ты много ездишь, общаешься с разными людьми. А как насчет тяги к одиночеству? Что ты делаешь, когда хочешь остаться наедине с собой?

М.М.: Все мои разъезды и общение – это верхушка огромного айсберга одинокого времяпрепровождения в полнейшей тишине. У меня такая тишина! Тут пришел мастер компьютер починять, сел ко мне за стол, а я на диване, шью папе одну большую шапку из двух маленьких. Вдруг смотрю, а он уронил голову на клавиатуру и спит. Я его не бужу, молча шью шапку. Он просыпается и смущенно говорит:

– Вы извините, у вас такая тишина, я прямо не выдерживаю. Можно хотя бы радио включить?

Л. Б.: Тогда включаем радио! Как без него? Оно в твоей жизни особая песнь. Расскажи о передаче, которая называлась «В компании Марины Москвиной». Там было все – и шутки юмора, и серьезный разговор, джаз там играл, да весь твой крутой замес звучал натуральным горячим джазом!

М.М.: Такая была задумка, хотя иначе у меня и не вышло бы: жизнь автора – как резонанс оркестра Вселенной, некой умопомрачительной композиции, где у каждого свой «соул» и свой «стайл». Что не исключает, конечно, свинга и джазовой импровизации.

Если мы хоть на миг прислушаемся к самим себе – услышим неподражаемые ритмы: удары пульса и сердца, вдохи и выдохи. Дыхание проявляется как голос, в голосовом потоке рождается слово. Это наша внутренняя музыка, все наше существо – это музыка. И Существование, конечно, тоже. Не зря Луи Армстронг говорил: «Воздух так наполнен звуком, что стоит поднести к губам трубу, и она заиграет сама собой».

Я встречалась с уникальными людьми, беседуя о жизни, о любви, об искусстве, о странствиях, о старости, о страсти, о смерти, о бессмертии, о просветлении. И с какими людьми! Режиссер Резо Габриадзе, философ Георгий Гачев, незабвенная Рина Зеленая, Юрий Никулин, джазовый пианист Михаил Альперин, руководитель первого хосписа в России Андрей Гнездилов, поэт Андрей Туркин, анатом Лев Этинген, писатель Юрий Коваль… Некоторых из них сейчас нет на Земле, но уже навсегда остались их голоса.

Л.Б.: А можно это где-то послушать? Уверен, что многие бы не отказались заиметь такой диск. Твоя передача длилась сорок пять минут, но там было столько драйва, что все казалось мало.

М. М.: Есть цифровая запись этих программ. Но каждая из них вбирает в себя столько музыки, притч, поэзии, песен, историй и анекдотов, невесть откуда взявшихся, – чтобы встретиться с каждым участником этой фантасмагории и спросить разрешение на выпуск многотиражного диска, мне придется обойти весь Земной шар.

Л. Б.: Кажется, для тебя это несложно. Ты часто выступаешь перед различными слоями населения, ведешь семинары и мастер-классы, сочинила, я посмотрю, целый учебник по радиожурналистике. Чувствуешь ли ты себя учителем с большой буквы У?

М. М.: Ты сам ведешь семинары и прекрасно знаешь: научить таким вещам нельзя, можно только научиться. Как в том анекдоте: идет мужик по пустыне, изнывает от жажды. Видит, стоит кувшин, открыл, а из кувшина вылетает джинн.

– Что прикажешь, мой господин?

– Хочу домой.

– Пошли.

– Я быстро хочу.

– Ну, тогда побежали…