Очевидно, что наша книжка вскоре появится не только в легальных магазинах, но и в огромном количестве библиотек с возможностью бесплатно ее скачать. Мы не сильно против, но все-таки мы хотим заработать. Конечно, кто-то легально купит книжку, но очевидно, что таких людей будет немного. (Вот вы знаете кого-нибудь покупающего электронные книги? И даже если среди ваших знакомых случайно водятся такие оригиналы, то много ли их?) Мы не собираемся лукавить и говорить, что переводили эту книгу ради удовольствия — наша цель в том, чтобы наладить регулярный перевод новых детективов, и только лишь энтузиазма для этого мало.

Аудитория читателей электронных книг огромна, и мы рассчитываем, что среди них найдутся читатели, которым не жалко поддержать переводческое дело. Если кто желает в этом поучаствовать, загляните в блог нашей серии deductionseries.blogspot.ru (http://deductionseries.blogspot.ru/) и в нашу группу «Вконтакте» (https://vk.com/deductionseries).

Немного жаль, что детективы часто путают с триллерами, ведь это совсем не одно и то же. Триллер, как следует из названия,[1] — это история, полная захватывающих происшествий. В каком-то смысле, конечно, триллер может быть и детективом, потому что в нем иногда речь идет о раскрытии преступлений. Раскрытие одного конкретного преступления вовлекает читателя в череду самых разнообразных событий: предшествующих и последующих преступлений, спасений от гибели и всяческих других интересностей, от которых стынет кровь в жилах.

Но в обычной жизни сыщики крайне редко сталкиваются с будоражащими сознание происшествиями. Например, во время расследования убийства едва ли встречаются еще три-четыре связанных убийства или других злодеяния. И чтобы написать настоящий детектив, основанный на изложении фактов, а не на выдумках, следует избегать всяческих нежизненных описаний. Детектив — это загадка; загадка о том, кто и как совершил преступление. Для нахождения ответа часто требуется решить более мелкие проблемы, в то же время не отклоняя повествование от основной темы. Преступление и разгадка — вот настоящий детектив.

В этой книге я буду тщательно придерживаться именно такой структуры. Загадка постепенно разрешится в ходе полицейского расследования. Каждая деталь его будет раскрыта читателю, и он будет знать все, что известно сыщику. Автор попытался «играть» по-честному, и для этого максимально ограничил количество мало связанных с реальностью «страшилок».

— Ага! Вот и снова он. Как обычно, в первый вторник месяца.

— Кто?

— Парень, что выходит из легковушки у ворот колледжа. Внимание: сейчас он достанет свой багаж. Ну, что я говорил? Два чемодана и коричневый сверток — всегда одно и то же. Но что же в этом свертке? Глянь, он длинный, будто в нем пара дренажных труб, а? Какие только идеи уже не приходили мне в голову. Вот что, Бадген: вместо того, чтобы просиживать штаны в страховом офисе, мне нужно было стать детективом. У меня врожденное любопытство к окружающему миру, и его не так-то просто удовлетворить заполнением всяких там бумажек. А вот парень напротив…

— Кто он?

— Хотелось бы и мне это знать. Но, как я уже сказал, мне любопытно. Вон он: паркуется, пока швейцар перетаскивает его вещи. Наверняка они все снова застрянут там до одиннадцати. Но кто же эти люди? И какого черта они тут собираются каждый месяц? Хотел бы я знать. Видишь тот эркер?

Он указал на окна первого этажа колледжа Сен-Освальда через дорогу.

— Ну?

— Они собираются в том помещении. Чем бы эти чудаки ни занимались, они проводят там весь день, не считая перерыва на обед. Их там около дюжины. Сейчас они пойдут вдоль дороги… Ладно, пойдем лучше разберемся с бумагами — шеф вот-вот придет.

Он взглянул на офисные часы. Пишущая машинка Бадгена застрекотала, а Джордж Уилкинс, старший клерк эксбриджского филиала «Объединенной страховой компании», склонился над бесконечными колонками с числами.

Офисы компании располагались на втором этаже здания над швейной мастерской и галантереей на главной улице университетского городка Эксбридж, прямо напротив колледжа Сен-Освальда, а окна помещения, в котором работали Уилкинс с новым клерком, выходили прямо на дорогу. Тот, кто причислял любопытство к своим достоинствам, конечно, довольно часто поддавался искушению время от времени выглядывать из окна на оживленную улицу.

— Ага! — вдруг воскликнул он. — Они собираются — как всегда по двое и по трое. Смотри! Вон тот парень, который машину парковал, я называю его Президентом, и с ним два священника. Высокий и надутый до того, что если нагнется, того и гляди треснет — это преподобный Старчи, а коротыш с улыбкой до ушей — преподобный Смайли.

— Откуда ты знаешь, как их зовут?

— А я и не знаю. Просто даю им имена, подходящие к облику. Вон там еще двое: Полковник — крупный парень с усами. А тот чисто выбритый товарищ с цветком в петлице выглядит важной шишкой, а? Я обозвал его Герцогом, а еще там стоит Малыш Джокер.

— Который из них?

— Бородач в гольфах. Этакий живчик. Кажется, он всегда всех смешит. Ты только посмотри на него! Сэр Старый Морж — чудак с длиннющими свисающими усами — смеется над какой-то его шуткой. Обрати внимание на только что подошедшего сноба в светло-сером костюме и белом галстуке. Не могу понять кто он, но почти уверен, что очередной пастор. Я окрестил его Официантом-на-пьянке. Похож, не? Интересно, чем же они все там занимаются. С чемоданчиками…

— Наверное преподаватели или кто-то в этом роде.

— А вот и нет! Сейчас не время учебы и не время экзаменов, так что они не могут быть преподавателями…

Его оживленная речь резко оборвалась: дверь отворилась, впуская менеджера филиала. Разговор о загадках пришлось отложить.

Не подозревая о столь пристальном наблюдении за собой, объекты любопытства Джорджа Уилкинса группками проходили в колледж Сен-Освальда. Портье почтенно встречал каждого гостя и предупреждал:

— Осторожнее у лестницы в кабинет мистера Хенлоу. У нас проводят какие-то работы, там большая дыра.

Пройдя через ворота, прибывшие оказались на прекрасной маленькой лужайке, окруженной серыми стенами старейшего колледжа. По мощеной каменной дорожке они резко свернули направо, а дойдя до угла — налево. Пройдя примерно две трети пути, они вновь повернули направо и прошли через арку во внутренний дворик — совершенно тихое место, буквально отделившееся от шумной мирской суеты.

Минуя левый поворот (он вел в другую часть здания), гости снова свернули направо, обнаружив в дальнем уголке дворика проход без дверей. Именно в этот момент они вспомнили предостережение портье. Здесь работали двое мужчин. Они удалили несколько каменных плит и вырыли глубокую яму. Половина прохода была завалена кучей земли, а над самой ямой рабочие положили пару досок, соорудив импровизированный мостик. Они стояли с инструментами в руках, пока члены загадочной компании по одному проходили по дощечкам.

— Простите за неудобства, — сказал один из рабочих, — но нужно закончить работу до вечера, и тогда мы все вернем на место.

— О, все в порядке, — ответил «Президент», осторожно ступая по доскам. — Мы вам мешать не будем. Только выйдем на обед — он начнется около часа, — а вернемся к половине третьего.

— Спасибо, что предупредили, сэр. Мы с помощником тоже должны отлучиться на ланч в час, а к тому времени работы еще не будут закончены, так что мы положим эти доски еще раз специально для вас.

В проходе показалась старая дубовая лесенка в два пролета, на верху которой помещалась крохотная площадка с двумя дверьми. Дверь слева не была никак обозначена, а вот на правой на двух булавках висела потрепанная карточка с надписью «Мистер Сидни Хенлоу».

«Президент», шедший во главе компании, без стука открыл дверь и вместе со всеми проследовал внутрь просторного помещения. Окно на левой стене смотрело во двор, а из двух правых окон — обычного и эркерного — открывался вид на городскую улицу. В центре комнаты стоял широкий стол; между окнами находился камин, у которого расположилась пара вместительных кресел. Вокруг стола были расставлены обычные стулья. У стены напротив двери был огромный книжный шкаф, начинавшийся у эркера и тянувшийся почти во всю стену, огибая другую дверь, которая, по всей видимости, вела в какую-то внутреннюю комнату. В полукруге эркера уютно пристроился мягкий диван. Так выглядел кабинет мистера Сидни Хенлоу. Сам мистер Хенлоу был человеком Сен-Освальдского колледжа — выдающимся ученым и преподавателем греческой литературы. Вышеупомянутый книжный шкаф хранил в себе помимо всего прочего не одну книгу с его именем на обложке.

Когда все вошли, «Преподобный Старчи» занял место во главе стола, а остальные расселись по бокам. «Президент», на самом деле оказавшийся секретарем, вынул из чемоданчиков огромные кипы бумаг, а из свертков — столь же внушительные свитки документов. Собрание приступило к работе.

И все же кем были эти люди? Перво-наперво каждый из них, клирик или мирянин, был человеком здравомыслящим, с хорошими знаниями и изысканными манерами. Их объединяли прекрасный вкус и творческий взгляд на жизнь, а некоторые из мирян после своего имени в подписи ставили буквы F.S.A. или R.A.[2] «Президентом» был мистер Стейси Пеннингтон, выдающийся архитектор; «Старчи» — художественно одаренный клирик-каноник Алан Рослунер; «Полковник» был сэром Джоном Литтлпортом, пусть не профессиональным, но зато общепризнанным знатоком искусства; «Герцог» — Френсисом Хаттоном, сельским джентльменом-дилетантом, знатоком и любителем архитектуры; «Малыш Джокер» был художник по фамилии Стэнхоуп — энтузиаст и один из лучших экспертов по средневековому церковному искусству в стране; «Старый Морж» — Гай Бакленд, знаменитый архитектор; священник, названный «Официантом-на-пьянке», был непревзойденным экспертом в области убранства церквей, и звали его на самом деле Джеймс Кершоу. Помимо них, группа состояла еще из каноника Херберта Файнстока, Ангуса Макфейла, Хартли Прайора, а также человека, чье имя мы уже встретили на дверной табличке, — Сидни Хенлоу. В общем, каждый из них был так или иначе связан с миром искусства в лучшем смысле этого слова.

Эти личности входили в учрежденный епископом Эксбриджа Консультативный комитет, в котором они участвовали, не получая жалованья или какого-либо другого вознаграждения. Этот комитет выполнял важную роль в епархии Эксбриджа: без его особого разрешения нельзя было ничего менять и переделывать (будь то памятники или витражные стекла) во всех церквях округа. Епархия была большой, так что за месяц скапливалось много работы. Установка электрического освещения или обогревательной аппаратуры, новая мебель, алтари, гранитные плиты и другие мемориалы, расширение зданий, новые органы — и так до бесконечности. Многие приходы сначала подавали свои проекты в комитет, а потом уже обращались к казначею. И в каждый первый вторник нового месяца члены собрания внимательно изучали все присланные документы, досконально разбирая каждое обращение, читая письма с описаниями, оценивая планы и чертежи, и после отвергая или утверждая проект.

Все искусствоведы были хорошими друзьями. Хоть встречи эти были исключительно деловыми, тем не менее проходили они в непринужденной обстановке. Большинство членов комитета курили и могли свободно высказываться за или против проекта, но редко не оказывались единодушны в решении. Это были встречи братьев по духу. Они могли бы, конечно, подобно остальным епархиальным комитетам собираться в одном из пустующих городских офисов, но Хенлоу любезно предоставил для встреч свой кабинет в колледже Сен-Освальда, так что собрания комитета проходили в уютном месте. Обедала эта дружная компания в любимых ресторанчиках, а на прощание Хенлоу всегда угощал товарищей чаем. В эти вторники они выполняли уйму работы, но поскольку она была им близка, не замечали, как проходит время. Это была действительно славная группа единомышленников.

Итак, что бы там ни предполагал молодой клерк из конторы напротив, теперь читателю известно, кем были эти люди и чем они занимались. Это был комитет экспертов, и хоть он и назывался «консультативным», в девяти случаях из десяти его решения носили не рекомендательный, а приказной характер. У них была власть, и церкви, предлагавшие непрактичные или безвкусные проекты, знали об этом!

В этот первый сентябрьский вторник в одиннадцать часов утра девять членов комитета приступили к работе. Пеннингтон вынырнул из тонны зарисовок, планов и чертежей и открыл чемоданы, вытаскивая новую партию чертежей, планов и зарисовок. Каноник Рашмер занял свое место, несколько членов комитета закурили трубки. Методы работы у них были самые дружеские и неформальные. Прежде чем зачитать протокол последней встречи, Пеннингтон показал всем почтовую открытку.

— Она от Хенлоу, — пояснил он. — Я получил ее с последней почтой в пятницу, судя по всему, из Женевы. Я зачитаю.

В открытке было всего несколько строк:

Уильямс, один из работников колледжа, видимо действительно получил указания от хозяина кабинета — в камине весело полыхал огонь, а сам он вошел с вопросом, кто и какой будет чай. Семеро решили остаться. Хаттон сказал, что ему нужно будет уйти пораньше, а сэр Джон Литтлпорт собирался выпить чаю со знакомым доном[3] из другого колледжа.

Спокойно и неторопливо по одному начали разбирать пункты длинного перечня дел на день. Некоторые члены комитета отчитались о сделанных ими визитах в несчетное число церквей с последнего собрания — это был еще один пункт повестки дня. Все они прибыли из разных частей епархии, большинство были автовладельцами. В трудные моменты, или когда был необходим осмотр отдаленной церкви, обычно поручали кому-нибудь, кто живет поближе к ней, съездить на место и приготовить отчет.

— Итак, — сказал Пеннингтон, протягивая руки к очередной связке писем, — у нас снова были небольшие трудности вот здесь, в церкви Литтл-Марплтон.

— Что, опять то окно? — спросил Бакленд.

— Именно.

— Но я думал, что с этим покончено, разве нет?

— Не совсем так, — сказал каноник Рашмер. — Вспомните, мы предложили существенные изменения в дизайне и посоветовали обратиться к казначею. Это его дело. Они уже пытались выпросить у него разрешение без обращения в наш комитет, а тот все равно перенаправил их к нам.

— И они готовы принять наши предложения? — спросил Хартли Прайор.

— А вот пусть Хаттон расскажет нам об этом, — ответил секретарь. Хаттон, ты ведь ездил в Литтл-Марплтон, не так ли?

Хаттон вынул трубку изо рта и рассмеялся.

— Да, и в общем-то это был не самый приятный визит.

— Расскажи нам, — предложил председатель.

— Вся проблема в том, что в местном приходе есть один сквайр старого толка — старик Мэтью Финмер. Взгляды и веяния двадцатого века ему чужды, и он хочет самостоятельно управлять деревней, церковью и всем-всем, причем железным кнутом. По-хорошему он способен на это — большинство местных жителей являются его арендаторами, так что этот сквайр там что всеобщий покровитель. Сварливый старикашка с жестким характером, да еще и скупой до ужаса, хотя денег у него предостаточно. Год назад его жена умерла — бедная женщина! — думаю, он доставил ей хлопот. То ли раскаявшись в плохом обращении с ней или, предположим, дело в сильной привязанности, но он захотел в память о жене вместо обычного стекла установить витраж в восточной части алтаря, а заодно увековечить и собственное имя, поместив его на огромной латунной табличке под подоконником прямо над жертвенником.

Ни с кем не советуясь, он обратился к парнишке, который называет себя художником. Сам по себе Финмер особым вкусом не одарен — максимум может судить о лошадях да о выпивке. А вот в искусстве он точно ничего не смыслит. Так вот, он пошел к тому парню — Гастингсу…

— Гастингс? — переспросил Стэнхоуп. — Знаю я этого скота, — Стэнхоуп никогда не стеснялся в выражениях, — третьесортный маляр, я бы не стал нанимать его даже установить окна в свинарнике — после его руки через них любая приличная свинья будет казаться бесноватой. Продолжай, Хаттон.

— Так вот, этот Гастингс состряпал Финмеру набросок, и тот сказал что это то, что надо.

— Еще бы, — буркнул Стэнхоуп.

— Затем он поручил викарию созвать приходской совет. Финмер — церковный староста и, как вы можете предположить, одновременно и глава совета. На самом деле он один и выполняет все его функции. Викарий мягко намекнул, что все в самом деле не по-должному, чем, бедняга, обрушил на себя гнев старика. В итоге они пришли к компромиссу и все-таки договорились просить разрешения на установку витража. Вот такие дела.

Да, на прошлой неделе я действительно был там и встретился и с викарием, и со сквайром. Викарий толком ничего сказать не смог, а вот старый Финмер буквально набросился на меня. Я попытался убедить его обратиться к художнику, который может спроектировать что-то подобающее церкви — скажем, ажурное прямое окно или что-то вроде того. Но он и слышать ничего не хотел. Сказал, что уже сделал Гастингсу заказ, стекло в процессе изготовления, и он не намерен тратить лишние деньги из-за вмешательства каких-то пустоголовых идиотов.

— То есть нас? — спросил каноник Рашмер.

— То есть нас. Он добавил, что собирается установить витраж, не взирая на наше согласие.

— Естественно сделать этого он не сможет, — сказал Литтлпорт. — Давайте еще раз оценим эскиз.

Пеннингтон развернул огромный рулон и приколол его к шкафу булавками. Все встали со своих мест и образовали у рисунка полукруг. Это в самом деле был абсолютно бездарный проект с грубыми линиями, в вычурных, кричащих цветах. Он изображал святую Сесилию[4], (покойная миссис Финмер вроде как была пианисткой и играла на церковном органе) в желто-зеленых одеждах, с немыслимой арфой и в окружении восхищенных длинноволосых ангелов с радужными крыльями в аляповатых робах.

— Ох! — вырвалось у Стенхоупа. — Какая кошмарная нелепость! Это непозволительно — никуда не годится!

Все единодушно согласились с ним, и секретарю поручили вернуть проект казначею, сопроводив его ярко выраженным осуждением и советом не выдавать разрешения на установку витража. После комитет перешел к обсуждению других дел.

Без десяти час они пришли к согласию по вопросу новой запрестольной перегородки в церкви Кэтфилда. Секретарь вновь взглянул на длинный список дел.

— Следующий вопрос достаточно сложен, — сказал он. — Он касается Вестингхерстской церкви — они хотят перенести орган в старинную часовню возле алтаря. То есть перенести его в западную часть церкви и восстановить часовню. Я думаю, что лучше обсудить это дело после обеда.

Сказано — сделано. Члены комитета начали облачаться в пальто и шляпы и расходиться группками по ресторанчикам. Почти все ушли, но Хаттон все еще сидел за столом. Стэнхоуп закурил трубку. Он обратился к товарищу:

— Я собираюсь пообедать в «Колокольчике». Хаттон, пойдешь со мной?

— Нет, — ответил тот. — Я принес обед с собой и съем его здесь. Мне нужно, эм-м, написать пару писем.

— Хорошо, — сказал Стэнхоуп, возвращаясь к столу. — О! Я ее даже не заметил!

Он взял в руки книгу.

— Что это?

— А, сообщение от «Общества защиты памятников старины». Думаю, Хенлоу оставил его для нас посмотреть. Интересно, что в нем говорится о старом рынке в Фраттенбери? — он глазами прошелся по содержанию. — Мм, пятьдесят вторая страница не разрезана.

Хаттон передал ему нож для бумаги, вернее нож, использовавшийся Хенлоу для этой цели. На самом деле это был небольшой кинжал с массивной бронзовой рукояткой и лезвием порядка шести дюймов в длину. Стэнхоуп разрезал им листы книги.

— М-да, здесь не так-то много, я погляжу. Клянусь, Хаттон, этот малыш выглядит довольно опасным, — он положил нож на стол. — Ну что ж, пойду я тогда. Увидимся в половине третьего.

Хаттон кивнул. Он вынул из кармана какую-то бумажку и начал внимательно ее рассматривать. Стэнхоуп вышел из кабинета и по привычке взглянул на часы: без трех минут час!

Первыми с обеда вернулись Джулиан Стэнхоуп и низенький бородатый священник-художник в сером костюме с белым галстуком — преподобный Джеймс Кершоу. Джордж Уилкинс, также отлучавшийся на свой законный обед, только что вернулся в офис и выглянул в окно. Там он увидел двух мужчин, явно направлявшихся в соседний колледж; как только они вошли туда, внимание нашего героя переключилось на каких-то вновь прибывших незнакомцев.

Тем временем, обсуждая утренние дела, Стэнхоуп и Кершоу частично обошли главный двор и прошли через арку во внутренний дворик, где резко свернули к лестнице. Здесь они ненадолго остановились — Стэнхоуп хотел закурить трубку. Двое рабочих все еще были у лестницы, один из них в раскопанной яме.

— Минуточку, — сказал он остановившимся мужчинам. — Прошу прощения, сэр, я поставлю доски, чтобы вы смогли пройти, — продолжил рабочий, обращаясь к Кершоу. — Господа, сегодня перед уходом отсюда никто из вас ничего не обронил?

— А почему вы спрашиваете?

— Когда мы вернулись с обеда, я нашел эту штуку в яме. Но когда мы уходили, там ничего не было, я точно это помню.

С этими словами он вынул находку из кармана.

— Господи! — воскликнул Стэнхоуп. — Да это же «канцелярский» нож Хенлоу! Я сегодня разрезал им книгу. Вы говорите, что нашли его здесь?

— Да, сэр, — ответил рабочий. — Он лежал на дне ямы присыпанный рыхлой землей. Я б его и не нашел, если бы не копнул чуть глубже, ведь мы уже начали ее заполнять.

— Очень странно, — заметил Кершоу, забирая у рабочего нож и рассматривая его. — Интересно, как он туда попал. Стэнхоуп, ты сказал, что уже пользовался им?

— Да. Но я, конечно, не уносил его с собой, — с нервным смешком сказал Стэнхоуп. — Я оставил его на столе.

— Там был еще кто-нибудь?

— Да. Хаттон. Он принес обед с собой и остался писать письма.

— Ну, вероятно, он все еще там. Пойдем и расспросим его обо всем.

Мужчины поднялись по лестнице к кабинету Хенлоу. Стэнхоуп открыл дверь, и они с Кершоу вошли.

— Здравствуй, Хаттон, — начал Стэнхоуп мы хотим знать…

Он резко смолк, заметив в одном из кресел у камина полулежащего и укрывшегося газетой товарища.

— Уснул! — засмеялся Кершоу. — Ну, ленивец, подъем!

Он шагнул вперед и потряс Френсиса Хаттона за плечо, но тот никак не отреагировал. Стэнхоуп, выкрикнув пару крепких слов, склонился над его лицом.

— Что происходит?

В комнату вошли каноник Рашмер и сэр Джон Литтлпорт. Стэнхоуп обернулся к ним одним из своих быстрых дерзких движений.

— Кажется, Хаттон упал в обморок. Мы думали что он спит, но…

— Без сознания! — перебил его сэр Джон. — Какого черта… Дайте я взгляну на него: он белый как простыня.

В голосе сэра Джона промелькнуло что-то зловещее, что заставило всех переглянуться друг с другом.

— Расстегните ему воротник, — предложил Стэнхоуп. Сэр Джон согласно кивнул и, отбросив газету в сторону, расстегнул жилет Хаттона.

— Господи Боже мой! — воскликнул он. — Что это такое?

На белой рубашке «спящего» выступило темно-красное пятно. Сэр Джон разорвал окровавленные рубашку и майку и приложил руку к груди бездыханного товарища. Подняв руку, он с ужасом обнаружил, что и она вся была в крови.

— Он мертв! — объявил сэр Джон. — Кершоу! Что ты делаешь с этим ножом?

Кершоу все еще вертел в руках найденный рабочим нож. На несколько секунд в воздухе повисла напряженная тишина — вопрос сэра Джона пробудил страшную мысл, но лишь на несколько секунд.

— Стэнхоуп вам расскажет, — спокойно ответил Кершоу. Он прекрасно понял намек этого вопроса.

Стэнхоуп коротко объяснил.

— Конечно вы никогда бы не подумали… — начал он.

— Нет, нет, конечно, нет, — оборвал его сэр Джон. — Но спросить человека с ножом в руках было естественно — ведь сами видите… Хаттона зарезали. Нам нужно бежать по горячим следам.

— Я сбегаю вниз и поговорю с привратником, — сказал каноник Рашмер.

— Да, будьте добры, — распорядился сэр Джон, инстинктивно взявший на себя роль командира. Внимание сюда: в его каморке есть телефон, позвоните в полицию и срочно вызовите врача. И еще, каноник, скажите привратнику запереть вход и ни под каким предлогом не выпускать никого из колледжа до прибытия полиции.

— Есть! — воскликнул Стэнхоуп. — Очень мудрое решение! Какой кошмар, какой ужас! — судорожно протараторил он.

С обеда начали возвращаться остальные члены комитета, и все как один буквально немели от свалившейся на их головы трагедии. О дальнейшей работе не могло быть и речи. Все в ужасе прижались друг к другу и ждали. Вернулся каноник Рашмер.

— Полиция уже едет сюда, — объявил он. — Сэр Джон, привратник запер вход, как вы и сказали. С этого момента никто не покинет колледж.

— А доктор? — спросил Кершоу.

— Полиция привезет его с собой. Ах, кажется, кто-то идет.

Снаружи раздался звук шагов: кто-то поднимался по лестнице. Через мгновение открылась дверь, и в проходе показался человек в форме суперинтенданта полиции. Пару секунд он стоял молча и не шевелясь. За ним виднелись еще двое человек в штатском.

Офицер Плестоу был типичным современным полицейским высшего звания: никаких округлостей — прям и строен как стрела. Черты лица его были не грубы, а, наоборот, неожиданно приятны: с первого взгляда он создавал впечатление интеллигентного человека. Можно даже сказать, что суперинтендант был весьма красив: небольшие аккуратные усы, широкий лоб с тонкими бровями над парой добрых серых глаз. Голос его был мягок и учтив, но манера говорить с первого слова обнаруживала в этом человеке бдительного полицейского.

— Кто из вас, джентльмены, обнаружил тело? — спросил он.

Стэнхоуп и Кершоу вышли вперед.

— Скажите мне, пожалуйста: с тех пор здесь что-нибудь передвигали?

— Нет, думаю, что нет, — ответил Кершоу. — Разве кроме того, — добавил он, указывая на лежащее в кресле тело, — что мы расстегнули жилет и рубашку, чтобы посмотреть…

— Конечно, — прервал его офицер, ступая в кабинет. — Я прекрасно понимаю. А помимо этого?

— Мы ничего не двигали.

— Когда вы нашли его, он был уже мертв?

— Насколько мы можем судить, да.

— Прошу, припомните, в котором часу это было?

— Насколько я помню, это было за пару минут до половины… половины третьего.

Офицер кивнул.

— Доктор, — обратился он к одному из своих спутников, — будьте добры, проведите обследование. Я подожду, пока вы закончите. Джентльмены, я хочу, чтобы вы все также ненадолго задержались, — добавил он.

Высокий худой врач пересек комнату и склонился над телом Хаттона. Остальные стояли молча. Проницательные глаза суперинтенданта внимательно осмотрели комнату и на пару мгновений задержались на ноже для бумаг, оставленном Кершоу на столе.

Врач обернулся и выпрямился с мрачным и серьезным выражением лица. Он покачал головой.

— Ничего нельзя сделать, — медленно сказал он. — Должно быть он умер почти мгновенно. Говоря простым языком, суперинтендант, заколот в сердце. Я хотел бы провести более тщательное обследование позже, а сейчас… — Доктор пожал плечами.

— Давно ли он умер, доктор? — спросил офицер.

— Совсем недавно. Не более часа назад.

— Джентльмены, кто из вас последним видел его в живых?

— Я, — отозвался Стэнхоуп.

— Как давно?

— Незадолго до часу дня.

Полицейский ненадолго задумался, а затем сказал:

— Спасибо, доктор Фарнборо. Не смею больше вас задерживать. Джентльмены, я не хочу беспокоить вас дольше, чем это потребуется — из уважения и к вам, и к себе. Но все же должен попросить вас, сэр, и вас, — сказал он, кивая по очереди в сторону Стэнхоупа и Кершоу, — ненадолго задержаться. Итак, никто из вас случайно не занимает эти комнаты? — полицейский взглянул на дверь за книжным шкафом. Он кое-что знал об устройстве колледжа и точно догадался, что за дверью находится спальня.

Каноник Рашмер, как председатель комитета, вызвался ответить:

— Нет, — сказал он. — Они принадлежат мистеру Сидни Хенлоу, он сейчас за границей. Вероятно я должен пояснить вам, суперинтендант, что все мы — члены епархиального комитета, учрежденного епископом. Мы встречаемся ежемесячно для решения всевозможных возложенных на нас вопросов, а мистер Хенлоу предоставляет нам для собраний эту комнату.

— Спасибо за информацию, сэр, — поблагодарил Плестоу. — А этот несчастный джентльмен тоже был членом комитета?

— Так точно.

Офицер обратился к Стэнхоупу:

— Вы сказали, что видели его последним. Это так? Вы были с ним наедине?

— Да.

— Как все происходило?

Каноник Рашмер вновь взялся объяснять:

— У нас есть перерыв на обед, обычно мы ходим в городские ресторанчики. В этот раз ушли все, кроме мистера Хаттона и мистера Стэнхоупа.

— Понятно, — ответил Плестоу. — Ну, джентльмены, не буду больше вас задерживать, но сначала я должен записать ваши имена и адреса.

Все вынули свои визитные карточки, а Пеннингтон сказал:

— Вы позволите мне задержаться и собрать чертежи и прочие документы? — он указал на груды бумаг на столе и на полу.

— Да. Но пока, пожалуйста, не трогайте их. Эмброуз, — офицер обернулся к своему второму спутнику, — проводи этих джентльменов вниз и скажи констеблю Форду, что они могут выйти из колледжа. Позвони из сторожки привратника — вызови фотографа и санитаров. Всего хорошего, господа. Извините, но больше ничего я пока сказать не могу. Пожалуйста, проследуйте за сержантом.

Отпустив всех, кроме Стэнхоупа, Кершоу и Пеннингтона, офицер обратился к оставшимся мужчинам:

— Понимаете, в подобных делах большое значение имеет время, — начал он. — Я хочу провести тщательный осмотр места преступления, но сначала я должен задать вам несколько вопросов. Сэр, — обратился он к Стэнхоупу, — вы сказали, что последним видели несчастного джентльмена живым. Пожалуйста расскажите, кем он был?

— Его зовут Хаттон, Френсис Хаттон. Он живет… жил в Карнфорд-Мэнор.

— Возле Чилтонбери?

— Да.

— Кем он работал?

— Никем, офицер. То есть, он жил на личные средства. Вы могли бы назвать его архитектором — это был член общества искусств. Чрезвычайно известен в наших кругах.

— Понятно. Его родственники? Мы должны дать им знать о случившемся.

— Он был вдовцом. В доме хозяйничает его незамужняя сестра.

— У них есть телефон?

Стэнхоуп было открыл рот, чтобы ответить, но Кершоу перебил его:

— Суперинтендант, я собираюсь ехать домой, а мой путь лежит как раз через Чилтонбери. Может будет лучше, если я загляну в Карнфорд-Мэнор и сам сообщу мисс Хаттон эту ужасную новость? Понимаете, я хорошо ее знаю, она не пышет здоровьем и…

— Спасибо, сэр. Замечательная идея. Передайте ей, что мы заберем тело в местный морг — доктор захочет провести дополнительную экспертизу. А сейчас, — полицейский вновь обратился к Стэнхоупу, — пожалуйста, в подробностях расскажите мне о том, как вы ушли из этой комнаты, оставив в ней мистера Хаттона.

На мгновение суперинтендант замолчал — сержант-детектив Эмброуз вернулся сказать, что вызвал фотографа. Плестоу жестом велел ему остаться. Затем Стэнхоуп объяснил, как Хаттон принес обед с собой и сказал, что хочет написать несколько писем. Суперинтендант бегло оглядел комнату. На одном из подоконников лежали три портфеля и пара курток.

— Среди тех сумок есть портфель мистера Хаттона?

— Да, — ответил Стэнхоуп, — самый дальний.

— А куртка?

— Та серая — его.

Плестоу прошел через всю комнату прямо к окну. Сначала он обыскал карманы куртки, затем раскрыл портфель. Из него он вынул два маленьких пакета, обернутых в белую бумагу, и фляжку. Офицер сорвал белые обертки.

— Что бы тут ни произошло, свой обед он не съел. Здесь сэндвичи, бисквит и сыр, да и фляжка полна. Интересно, написал ли он письма? — Суперинтендант осмотрел стол. — Здесь ничего нет. Нужно проверить карманы. Ну а сейчас расскажите мне, что происходило, когда вы вернулись сюда. Вы двое, — он указал на Стэнхоупа и Кершоу, — пришли вместе. Не встретился ли вам по пути какой-нибудь незнакомец?

— Нет, — ответил Стэнхоуп.

— Мы никого не встречали, — добавил Кершоу, — но в свете настоящих событий все-таки произошло кое-что необычное.

— Что именно?

Кершоу рассказал о рабочих и о ноже, который сейчас лежал на столе.

— Вы, конечно, брали его в руки? — резко спросил Плестоу.

— Естественно.

— И рабочий тоже! Отпечатков теперь не найти, хотя попытаться безусловно надо. Этот нож, да? — полицейский склонился над столом, с любопытством разглядывая оружие.

— Так значит его зарезали именно этой штукой! — воскликнул Пеннингтон.

Суперинтендант быстро обернулся к нему.

— Вы не имеете право этого утверждать, сэр. Мы не знаем — пока не знаем.

— Но ведь выглядит это именно так?

— В моей профессии, — сухо сказал Плестоу, — не принято руководствоваться первым впечатлением. Мы должны основываться на чем-то более определенном. Пока доктор не сравнит рану с лезвием ножа, я не могу ничего даже предполагать!

Он задал еще несколько вопросов, а затем сказал, что Кершоу и Стэнхоуп могут идти.

— Ваше присутствие еще потребуется на дознании, — добавил он. — Я постараюсь увидеться с коронером как можно скорее и дам вам знать о точной дате его проведения. А что касается вас, сэр, — обратился он к Пеннингтону, — я не стану вас более задерживать. Если хотите собрать ваши бумаги — пожалуйста… Я лишь хотел удостовериться, что ничего не было тронуто до моего тщательного осмотра помещения… У вас, кажется, очень много чертежей!

— Наш комитет довольно загружен, — ответил Пеннингтон, собирая документы и складывая их в папки. — Сами видите! А вот это уже странно!

— Что странно?

— Кое-что пропало, и это крайне подозрительно.

— Что же?

— Незадолго до перерыва мы приняли решение относительно одного витражного стекла. Набросок был довольно большим, и я пришпилил его к шкафу, чтобы все могли видеть. А теперь я нигде не могу его найти.

Пеннингтон торопливо перелистал все свои бумаги.

— Нет, — продолжил он, — его здесь нет. Куда он только мог деться?

— Это был ценный набросок? — поинтересовался суперинтендант.

Плестоу улыбнулся.

— Вовсе нет, — ответил он. — Мазня, а не работа. Совсем не та вещь, что могла бы кому-то приглянуться.

— Но когда вы уходили, он был здесь?

— Да. Я, как уже упоминал, сам вешал его на шкаф.

— Но вы ведь были не последним из ушедших?

— Нет. Здесь были Стэнхоуп и Кершоу.

— Вы не думаете, что они…

— Конечно нет, — перебил полицейского Пеннингтон. — Они не стали бы забирать его. Стэнхоуп скорее разорвал бы набросок. Ну что ж, раз так, то оставлю все как есть. Суперинтендант, я вам больше не нужен?

— Думаю, вы рассказали все, о чем мне хотелось бы знать, большое вам спасибо. Эмброуз, — обратился офицер к сержанту-детективу, — не поможете мистеру Пеннингтону? Все в порядке, сэр, он отнесет ваши вещи вниз и выпустит вас из колледжа. Эмброуз, после прошу вас вернуться обратно.

Оставшись наедине с самим собой, суперинтендант приступил к тщательному осмотру. Не касаясь тела, он осмотрел его со всех возможных углов. Обойдя кабинет, он проверил каждое окно, изучил все предметы на столе и так далее. Вдруг на лестнице раздались шаги. Это вернулся Эмброуз, как оказалось, вместе с фотографом. Еще два человека ждали за дверью — это подоспели санитары.

— Необходимо бы допросить всех без исключения в этом колледже, — сказал суперинтендант Эмброузу. — Я начну с привратника, а вы можете заняться теми рабочими у лестницы. Как только закончу, я к вам присоединюсь.

Началась рутинная работа: мертвец и комната были как положено сфотографированы; тело погрузили в карету скорой помощи, как только суперинтендант изъял содержимое его карманов. Когда вся официальная часть была завершена, Хаттона увезли в морг.

— Скажите привратнику, чтобы поднялся сюда, — попросил Плестоу уходящих санитаров и фотографа.

Вновь оставшись один, полицейский продолжил обследование и зашел во внутреннюю комнату. Пред ним предстала типичная спальня холостяка: никаких шкафов, только у одной из стен стоял большой гардероб красного дерева. Суперинтендант открыл его и бегло осмотрел содержимое: одежда на вешалках, шляпы на верхней полке, несколько пар туфель да тапочки на полу.

Теперь офицер убедился, что никто здесь спрятаться не мог, а если б даже кто-то это и удумал, то во время возвращения Стэнхоупа и Кершоу выбраться ему бы точно не удалось. Единственное окно выходило во двор, но оно было слишком высоко, чтобы пытаться из него выпрыгнуть. На стенах не было ни водосточных труб, ни плюща — ничего такого, что помогло бы спуститься. Да и если бы даже чисто теоретически кто-то и умудрился это сделать, он все равно был бы замечен рабочими у лестницы. Выглянув из окна, суперинтендант мог видеть, как Эмброуз с ними беседовал.

Полицейский вернулся в главную комнату как раз когда вошел привратник.

— Итак, — начал суперинтендант, — я хочу узнать, сможете ли вы пролить хоть какой-нибудь свет на сложившиеся обстоятельства. Присаживайтесь, старина, — сигаретку?

Плестоу намеренно предложил свой портсигар — он считал, что на допросе люди должны себя чувствовать как можно более непринужденно. Он объяснял своим друзьям, что иногда это усыпляет бдительность рассказчиков, а в таком случае у них можно больше узнать.

— Полагаю, вы знаете этих джентльменов из комитета? — начал он.

— Да, сэр. С тех самых пор, как они начали здесь встречаться, то есть уже добрую пару лет. Я точно знаю каждого в лицо и поименно.

— Хорошо. Мне представляется, что вы, как и мы — сыщики — должно быть неплохо натренированы обращать внимание на людей, — в вашем случае проходящих через университетские ворота, — не так ли?

— Естественно, ведь это моя работа. Конечно, сэр, время от времени приходят люди, которых я не знаю — гости там всякие, посетители. Но всех, кто имеет отношение к колледжу я знаю, а значит могу узнать и…

— Постороннего? — внезапно спросил суперинтендант.

— Постороннего? Ну, увидев человека я могу понять, что он не из колледжа, если вы это имеете в виду.

— Да. Я имею в виду именно это. Утром вы видели всех этих джентльменов?

— То бишь перед одиннадцатью часами? Да, сэр. Девять человек, из них с тремя или четырьмя я говорил.

— И вы видели как они выходили… Около часу пополудни?

— Мимоходом да. Я был в своей сторожке. Но не могу сказать, что обращал на них особое внимание.

— Понимаю. Получается, вы не знали, что мистер Хаттон оставался здесь?

— Нет, сэр, не знал.

— Хорошо. Заходил ли кто-нибудь посторонний между одиннадцатью часами и временем, когда члены комитета отлучились на обед?

— Да. Компания из четырех американцев.

— Откуда вы знаете, что они были американцами?

Привратник улыбнулся.

— Американцы здесь часто бывают, их сложно с кем-то спутать, — ответил он. — Во-первых, акцент, во-вторых, они были здесь всего шесть-семь минут — в суматохе, как у них и заведено.

— Угу. Кто-нибудь еще?

— Никого, насколько мне известно.

— Хорошо, а сейчас самое важное. Джентльмены из комитета ушли незадолго до часу дня и вернулись около половины третьего. В этот промежуток времени мистер Хаттон был убит. Понимаете?

— Конечно, сэр.

Суперинтендант подался вперед и вытащил изо рта сигарету.

— Так вот вопрос в том, входили или выходили из колледжа какие-нибудь посторонние за это время?

— Ну… сэр, боюсь, что не смогу сказать наверняка. Понимаете, сейчас не время учебы, и как следствие, я позволяю себе работать несколько небрежно. Дайте-ка подумать… Около часа я пообедал в своей сторожке, а затем выкурил трубку. В половину второго я вышел отправить посылку — меня не было минут пять. Затем… да, я уверен что посторонние не входили и не выходили.

— Хм! Это значит, что с часу до часу тридцати пяти кто-то мог войти на территорию колледжа? В вашей сторожке есть окно?

— Да, сэр. Но поскольку сейчас каникулы, я особенно не наблюдал за происходящим.

— Вот несчастье, — заметил Плестоу. — Дайте мне минутку пораскинуть мозгами.

Суперинтендант откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь припомнить, что говорил врач. Доктор прибыл в два сорок (он открыл глаза и посмотрел в свои записи, чтобы для себя это подтвердить). В два сорок. И доктор сказал, что Хаттон был мертв не более часа. Даже если убийца вошел в то время, когда привратник отдыхал от своей работы, то мог ли он выйти так, чтобы его не заметили?

Он снова задал вопрос, и привратник снова уверенно заявил, что с часу тридцати пяти никто посторонний не входил в колледж и не выходил из него. Полицейский продолжил допрос. Кто-нибудь приходил или выходил из колледжа между часом тридцатью пятью и половиной третьего? Да, приходил бакалейщик с корзиной продуктов для кухни. Преподобный мистер Чепстоу, старый колледжский дон, приходил с двумя леди показать им окрестности — ушли они буквально через пятнадцать минут, около половины третьего. Еще вышли и вернулись двое служащих. Немногим позже двух часов двое рабочих пришли с обеда. Вот и все.

Ах, значит двое рабочих. Суперинтендант сделал заметку в блокноте. Нужно опросить их как можно скорее. Они находились у подножия лестницы с двух часов, и все посетители обязательно должны были пройти мимо них.

— Еще один вопрос, — сказал Плестоу, глядя поверх блокнота. — Здесь, конечно, есть люди, все это время не выходившие из колледжа. Кто они?

— Служащие в сокращенном составе — некоторые уехали на каникулы. И мистер Доусон, казначей. Он все каникулы провел в своей резиденции. Еще мистер Хьюит, один из донов. Скорее всего весь сегодняшний день он провел в своем кабинете — работает над книгой, так что вообще выходит очень редко.

Суперинтендант пожал плечами.

— Мне придется встретиться с каждым из них — таков порядок. Дайте им знать об этом. И еще скажите мне вот что: кто присматривает за этими комнатами, пока мистер Хенлоу в отъезде?

— Уильямс, парнишка на побегушках мистера Хенлоу.

— Понятно.

Суперинтендант поднялся, пересек комнату и открыл дверь в спальню.

— Предполагаю, что мистер Хенлоу спит здесь?

— Да, сэр. Когда остается в резиденции.

Плестоу еще раз вошел в спальню и осмотрелся. Привратник прошел за ним. Обращаясь скорее к себе чем к своему спутнику, полицейский сказал:

— Нет. Я не представляю, как кто-либо мог здесь спрятаться.

— Если только в гардеробе, сэр.

— Я заглядывал в него, — объяснил Плестоу, снова отворяя дверцы, — внутри только одежда, видите? Ладно, пойду поговорю с рабочими.

На лестничной площадке полицейский внезапно остановился. До него вдруг дошла мысль, что он ни разу не обратил внимания на противоположную дверь. Плестоу повернул ручку. Она была заперта.

— Что там? — спросил он у привратника.

— Эта комната почти не используется, она также принадлежит мистеру Хенлоу. Он хранит там книги и всякие коробки.

— Где ключи?

— Должны быть у Уильямса.

— Хорошо. Пойдите и скажите Уильямсу, чтобы шел сюда с ключом. Я хочу осмотреть это помещение.

Они спустились вниз. У подножия лестницы стояли Эмброуз с рабочими. Заметив вышедших, сержант тут же доложил:

— Я пытался разузнать все подробности, сэр.

— Хорошо. Сейчас мы ими займемся, но сначала я хочу сам задать этим мужчинам пару вопросов, — он обернулся к старшему из рабочих.

— Во сколько вы начали работать сегодня утром?

— В семь часов, сэр.

— Во сколько вы ушли на обед?

— В час.

— Вы были здесь все время?

— Да, сэр, мы с помощником оба были здесь.

— Значит никто без вашего ведома не мог подняться по лестнице?

— Скорее всего.

— Кто поднимался?

— Только джентльмены, прибывшие на встречу — девять человек. Я их считал.

— И тот другой тип, чуть раньше, — вставил младший рабочий.

Суперинтендант резко обернулся к нему.

— «Другой тип?» Кого вы имели в виду? Кто это был?

— А, — ответил старший, — он имеет в виду парня, пришедшего прибрать комнату перед встречей. Это один из служащих колледжа. Вот он, сэр, идет сюда.

Плестоу посмотрел в сторону, в которую указывал рабочий: к ним навстречу с дальнего конца дворика шел человек на вид лет около сорока, чисто выбритый и в темном костюме. Суперинтендант продолжил задавать вопросы:

— Никто больше не проходил?

— Нет, сэр.

— Во сколько вы вернулись с обеда?

— Около двух часов.

— Кто входил после этого?

— Те же джентльмены, что и утром, сэр. Возвращались все по очереди в течение получаса.

— Кто-нибудь выходил до того, как они вернулись?

— Нет, сэр. В этом могу поклясться.

Суперинтендант обернулся к только что подошедшему мужчине:

— Вы — Уильямс?

— Да, сэр. Привратник сказал, что вы хотите меня видеть.

Говорил он спокойным, почтительным тоном.

Суперинтендант обратился к Эмброузу:

— Вы сказали, что разузнали все подробности, — где был найден нож и так далее.

— Да, сэр, думаю, все.

— Хорошо. Тогда вы двое, — он обратился к рабочим, — можете продолжить работу. Но не уходите из колледжа без моего разрешения. А сейчас Эмброуз, Уильямс, будьте добры подняться со мной наверх.

— Для начала я хочу, чтобы вы открыли эту дверь, — сказал он Уильямсу, когда они поднялись на площадку. — Вы принесли ключ?

— Принес, сэр.

Он вставил ключ в замок и распахнул дверь. Все трое вошли внутрь.

Это была маленькая душная комната без ковров, наполненная особенным ароматом типографской краски и тоненьким запахом сырости. Несколько шкафов у стен были забиты книгами; книги также лежали и на полу рядом с несколькими коробками и старым чемоданом.

— Эта комната служит мистеру Хенлоу чуланом, — пояснил Уильямс. — Он никогда не использовал ее иначе, чем для хранения книг и всяких вещей, которые ему долго не надобятся.

Суперинтендант кивнул, внимательно осмотрел комнату, вышел из нее и вместе со своими спутниками вернулся на место преступления. Здесь он начал допрашивать Уильямса.

— Я правильно понимаю, что вы — слуга мистера Хенлоу?

— Да, сэр.

— Где сейчас находится мистер Хенлоу?

— В Швейцарии, он уехал туда на каникулы.

— Но он позволил джентльменам — комитету — собраться здесь?

— Да, сэр. В первый вторник месяца.

— Кто следит за комнатами во время отсутствия хозяина?

— Я, сэр.

— Они запираются?

— Конечно.

— У кого есть ключи?

— У меня. На самом деле сейчас это единственный ключ — их было два, но один потерялся. Мистер Хенлоу отдал мне оставшийся в день своего отъезда.

— А! — воскликнул суперинтендант. — Так значит, есть второй ключ, и кто-то вполне мог завладеть им, и входить в комнаты, когда ему заблагорассудится.

— Я так не думаю, — ответил Уильямс. — Второй ключ был моим, и я знаю, где его потерял.

— Если вы знаете место потери, то почему до сих пор его не нашли? — резко спросил Плестоу.

— Потому что не могу, сэр. Я был на речке с друзьями — катались на лодке. Этот ключ вместе с некоторыми другими вещами выпал из кармана, когда я снимал пиджак, и упал прямо в воду.

— Хм! И вы уверены, что нет других ключей?

— Насколько я знаю, их нет.

— Хорошо, продолжим. Итак, уезжая, мистер Хенлоу отдал вам свой ключ. Часто ли до сегодняшнего дня отпирались эти комнаты?

— Не могу сказать точно, сэр. Три или четыре раза — проветрить, прибрать.

— Угу, замечательно. Перенесемся в сегодняшний день. Перед тем, как уехать, мистер Хенлоу говорил вам о том, что вы должны все приготовить к собранию комитета?

— Нет, сэр. Но он написал мне уже из Женевы. Вот письмо, я принес его с собой на случай, если вы захотите взглянуть.

Суперинтендант прочел:

Плестоу продолжил допрос:

— Расскажите, как вы подготавливали комнату этим утром. Можете вспомнить, во сколько точно вы начали работу?

— В половине девятого я отпер дверь и разжег огонь — все для этого я подготовил с вечера. Утро было холодным. Я расставил стулья вокруг стола и окончательно привел кабинет в порядок к прибытию гостей.

— Вы заходили в спальню?

— Да, сэр.

— Зачем?

— Мистер Хенлоу отправил один из своих плащей в чистку. Плащ вернулся сегодня утром, и я зашел повесить его в гардероб.

— Теперь все ясно, — пробормотал Плестоу. Таким образом единственное место где кто-то, мог прятаться, было чисто. — Продолжайте. После этого вы возвращались в кабинет?

— Я заглянул в половине двенадцатого спросить, кто из джентльменов останется на чай.

— А потом?

Уильямс, ранее исправно отвечавший на вопросы, впервые замялся и даже побледнел.

— Ну, сэр… Не хочу ничего от вас утаивать, сэр…

— Вам этого лучше не делать!

— Так вот, сэр. Я заходил поправить огонь, когда комитет ушел на обед.

— Да? И что? — подавшись вперед, спросил полицейский. — Во сколько вы заходили?

— В час дня, сэр.

— Черт возьми! И кто там был?

— Только мистер Хаттон.

— Теперь внимательнее, Уильямс! Это чрезвычайно важно. До сих пор мы полагали, что последним человеком, видевшим мистера Хаттона живым, был Стенхоуп. Расскажите мне в точности обо всем, что происходило. Что делал мистер Хаттон?

— Стоял у книжного шкафа, спиной ко мне. Когда я вошел, он обернулся.

— Да? Он вам что-нибудь сказал?

— Я сказал, что пришел поправить огонь в камине, на что он ответил что-то вроде: «Давайте, Уильямс, сегодня прохладно». Вот и все, сэр.

— Как долго вы оставались в комнате?

— Всего пару минут, сэр.

— Когда вы уходили, он все еще стоял у шкафа?

— Нет, сэр. Он зашел в эркер и больше не обращал на меня внимания — просматривал какую-то бумагу.

— Это была газета?

— Нет, сэр. Просто бумажка, может половина листа писчей бумаги. Не могу ничего сказать наверняка, я всего лишь взглянул в его сторону.

— Чем вы занимались после этого?

— Вернулся на кухню, — продолжил Уильямс, — могу даже назвать точное время, когда вернулся — шесть минут второго.

— Откуда вы знаете?

— Дело в том, что мистер Доусон, наш казначей, как раз в тот момент вошел на кухню и спросил у меня точное время — его часы остановились. Я сверял свои по радио в десять часов, так что смог ему сказать.

— Иными словами, у вас есть алиби, начиная с шести минут второго?

— Да, сэр.

Плестоу нахмурился.

— Уильямс, я должен вас предупредить, что вы находитесь в щекотливом положении. Я…

— Сэр, надеюсь, вы меня не подозреваете?

— Я этого не говорил. Напротив, я хотел попросить вас никому не пересказывать того, о чем мы с вами говорили, до дознания, на нем вам, безусловно, придется дать показания. Буду откровенен: вы не должны удивляться, если вдруг обнаружите, что за вами наблюдают. Не волнуйтесь — мы совсем не хотим ополчиться на невиновного. Просто в моей профессии нельзя рисковать. Сейчас можете идти!

— Он не должен покидать колледж, — обратился суперинтендант к сержанту после того, как слуга вышел. — И нам нужно следить за ним после того, как я позволю открыть ворота. А сейчас, Эмброуз, что вы обо всем этом думаете?

Все это время сержант-детектив сидел и молча курил трубку. Он ничего не говорил, но внимательно слушал. Мистер Эмброуз был человеком лет около тридцати; темные волосы, лысеющая макушка, чисто выбритое лицо и торжественно глядящие совиные глаза были самыми заметными атрибутами его внешности. У него была странная привычка сидеть с приоткрытым ртом даже во время молчания. Прибавьте к этому постоянное деревянное выражение лица без каких-либо эмоций. Вероятно в профессии сыщика все его действия и привычки были эффективны и оправданны, но со стороны он выглядел глуповато. Но это только со стороны.

Это был один из типичнейших современных полицейских. Сын деревенского священника, он учился в средней общеобразовательной школе. Попав со смертью отца в достаточно затруднительное положение, он обнаружил, что даже выпускники государственных школ не всегда занимают прибыльную должность. Сирота бродил по свету, прикладывая молодую руку к самым разным занятиям, но все они в конечном итоге оказывались или временными или неподходящими, пока он не поступил на службу в полицию в начале двадцатых годов — эта работа оказалась близка ему по духу, хоть в бытность констеблем Эмброузу и приходилось выполнять рутинную работу. Когда представлялась возможность, он проявлял себя в более сложных и тонких процессах, то есть в тех видах полицейской работы, в которых нужно, как говорит молодежь, «шевелить извилинами». Старший констебль округа, имевший нюх на способных подчиненных, заметил его и продвинул на занимаемую им ныне должность.

Он был скромным интеллектуалом. Что касается личной жизни, сержант до сих пор поддерживал связь с людьми, которых снобы скорее бы назвали «его кругом». С начальством же и другими сотрудниками он старался быть «полицейским».

— Эмброуз, что вы обо всем этом думаете?

Суперинтендант Плестоу вопросительно посмотрел на подчиненного. Сам он был одним из современных образованных полицейских, идущих в ногу со временем. Но где-то в глубине своего сознания он чувствовал, что у Эмброуза была интуиция, действительно заслуживающая внимания, даже если временами она и не проявлялась.

Эмброуз вынул трубку из рта и неторопливо проговорил:

— Сэр, я не думаю, что нам нужно волноваться насчет этого парня, Уильямса. Сказанное им ставит точку в вопросе о маленьком бородаче, который как нам казалось, видел Хаттона последним. Теперь он очищен от подозрений.

Суперинтендант немного покраснел. Было бы логично, если бы со Стэнхоупом он был так же резок, как с Уильямсом. Он взглянул на бесстрастное лицо коллеги, но оно ничем не выдавало, что Эмброуз имел в виду именно эту мысль.

— Да, знаю. Но общее представление о деле? У вас есть какие-нибудь мысли?

— Так вот, следует рассмотреть всех, кто был внутри в пределах обозначенного времени — с пяти минут второго до половины третьего. Или даже до пяти минут третьего, то есть до времени, когда вернулись рабочие, ведь они видели, что с тех пор никто не выходил. Если в стенах колледжа найдутся люди без алиби на этот отрезок времени, то, конечно, их следует взять на заметку. Сэр, вы опросили привратника. Что он сказал о входивших в это время?

— Он не уверен, по крайней мере в первом получасе.

— Хм! Как бы то ни было, я не слишком на него надеялся. Сейчас каникулы, а эти ребята в такое время дают себе расслабиться. Да и естественно кто-то мог бы войти еще раньше утром.

— Я думал об этом. Но сейчас это исключено — в квартире никто не мог спрятаться до встречи комитета. Единственное место, где можно было укрыться, — это гардероб в спальне, но Уильямс открывал его, когда заходил разжечь огонь. И рабочие внизу сказали, что никто не заходил внутрь.

Эмброуз на пару минут задумался, а затем сказал:

— Еще рано формировать предположения, но есть пара странностей, с которых следует начать. Во-первых, почему Хаттон не пошел обедать вместе со всеми? Он говорил, что собирается писать письма, но этого никак нельзя подтвердить. Далее — он не начал есть свой обед, даже не притронулся к нему. Так по какой же причине он остался здесь? Все выглядит так, как если бы он условился с кем-то о встрече в этом кабинете. Вторая странность — исчезновение рисунка, приколотого секретарем к шкафу. Это нужно объяснить. И третья странность — вот эта газета.

Ранее, во время допроса суперинтендантом Уильямса, сержант поднял просмотреть лежавшую на полу газету.

— Это та газета, которую, вероятно, читал мистер Хаттон перед тем, как мистер Стэнхоуп обнаружил его труп в кресле.

— Да, знаю. Вы изучили ее? Это вчерашняя «Ивнинг Газетт». Причем ранний выпуск — посмотрите вот на эти строки. Они о результате голосования в палате общин. Вот здесь: «Второе чтение закона о местном налоге. Правительственное большинство — 91». Заметка о голосовании не могла появиться здесь до семи вечера.

— И?

— Логично предположить, что газета была куплена вчера вечером в Лондоне. Иначе она не успела бы сюда попасть.

— Она могла прийти с почтой.

— Да, могла. Это значит, что нам нужно опросить каждого члена комитета, получил ли он газету с утренней почтой или принес ее с собой. У нас есть их имена и адреса, так что я позвоню или напишу каждому уже сегодня. Если нет, то, очевидно, кто-то купил ее в Лондоне — либо вчера вечером, либо сегодня утром. Вчера вечером она могла прибыть только на одном поезде — в одиннадцать тридцать пять. К этому времени ворота колледжа уже были закрыты, и кто-то должен был отпереть их. Это легко проверить. Если после этого времени никто не приходил, то все выглядит так, будто газету принесли сегодня.

— Ну, Хаттон мог получить ее с утренней почтой и в самом деле читать, когда его внезапно убили.

— Конечно, это возможно. Мы должны спросить у его сестры. Хотелось бы мне оказаться здесь до того, как Стэнхоуп снял газету с тела. Это могло бы облегчить задачу. Но я сомневаюсь, что Хаттон действительно читал ее.

— Почему?

— Если бы убийца застал его врасплох, он скорее всего не стал бы церемониться и ударил ножом через газету, но дырок в ней не было. Либо Хаттон сжал бы ее, и тогда Стэнхоупу наверняка пришлось бы эту газету порвать, вынимая ее у бедолаги из рук — хватка мертвеца, как известно, очень сильна; или Хаттон просто отбросил бы ее в сторону. Может я выражаюсь не очень понятно, сэр, но я имею в виду, что газета не была бы аккуратно над ним расстелена, как нам рассказал Стэнхоуп.

— Но как же тогда она приняла это положение? А! Я кажется понял, о чем вы говорите, Эмброуз. Очень умно!

— Конечно вы понимаете, сэр. Если бы кто-то вошел, — к примеру, Уильямс, — то все выглядело бы так, будто Хаттон, читая, уснул у камина. Никто ничего бы не заподозрил и не тронул бы его. Именно так и решили Стэнхоуп и прочие, вернувшись с обеда. Так что убийца, кем бы он ни был, — тип хладнокровный — после содеянного преспокойно привел все в порядок. И еще: сдается мне, убийство едва ли было преднамеренным.

— Вы имеете в виду, что раз он воспользовался этим ножом, то значит он не принес другого оружия?

— Именно. Схватил его со стола. Но, сэр, продолжим. После того, как он привел здесь все в порядок, он спрятал нож в той яме у лестницы. Это должно было произойти до двух часов, то есть до того времени, как вернулись рабочие.

— И тогда он улизнул из колледжа?

— Конечно. Если он ушел из колледжа. Но вы сказали, что по словам привратника, после часа тридцати пяти никакие посторонние из колледжа не выходили?

Суперинтендант сверился с блокнотом.

— Бакалейщик пришел и ушел. Мистер Чепстоу приводил двух леди и так же с ними и вышел. Двое служащих колледжа выходили и вернулись. Вот и все. Все выглядит так, будто это произошло в промежутке между часом и часом тридцатью пятью — если это все-таки был посторонний! Тем не менее, — задумчиво продолжил он, — здесь есть сложность. Смотрите, Эмброуз: вы, я и доктор прибыли сюда без четверти три, разве не так?

— В два сорок один, если быть точным, сэр.

— Вот именно. Доктор совершенно уверенно заявил, что Хаттон был мертв не так уж много времени — «точно не более часа», вот как он сказал. А если это так, то он не мог быть убит до часа тридцати пяти, не так ли?

— Или после двух часов.

— Почему? А, да, понимаю. В два часа рабочие вернулись, и с тех пор никто не выходил из квартиры. Странно. Нет ли из этих комнат какого-нибудь другого выхода?

Эмброуз встал и обошел комнату, подходя к каждому окну. Затем он заглянул в спальню, а сразу после вышел на лестничную площадку.

— Нет, — сказал он, вернувшись. — Окна во двор, находятся слишком высоко, чтобы из них выпрыгивать, но даже если бы кто-то и смог спрыгнуть, то рабочие услышали и увидели бы его. Нет, сэр, отсюда помимо двери выход только один, но это не очень-то правдоподобно.

— И что же это за выход?

— Убийца мог выбраться через эркерное окно, повиснуть на руках, и спрыгнуть на тротуар — здесь не больше десяти футов. Но там же людная улица, так что это крайне маловероятно!

— Хм! Я должен поговорить с доктором. Он мог ошибиться. Даже показания эксперта о времени смерти могут быть ненадежны. А теперь мы с вами побеседуем со всеми в колледже. Если разделим их между собой, сэкономим время. Ах да, я обыскал карманы Хаттона — их содержимое на столе, я все оставил специально для вас. Хотите взглянуть?

— Нет, сэр. Я бы предпочел изучить их в свободное время. У меня есть сумка и я сложу все в нее… А что это за бумаги?

— Подозреваю, что их здесь оставил секретарь, мистер Пеннингтон. Похоже на наброски.

— На всякий случай прихвачу и их.

Эмброуз собрал все в сумку. Суперинтендант в последний раз окинул взглядом комнату, и они с коллегой вышли на улицу.

Плестоу запер кабинет и соседнее помещение и сунул оба ключа в карман. Впоследствии он рассказал об этом Уильямсу, добавив, что никому нельзя входить в эти помещения без его личного разрешения.

Суперинтендант и сержант-детектив приступили к очередной скучнейшей рутинной работе по опросу всех находившихся в пределах колледжа, но в итоге это не принесло никаких плодов. Все сотрудники, казначей и мистер Хьюитт смогли доказать, что между часом и двумя они не заходили в квартиру Хенлоу. Единственным исключением был Уильямс, но он уже рассказал свою историю.

— Вот! — сказал своему клерку Джордж Уилкинс, выглядывая из окна напротив. — Наконец-то они отпирают ворота, суперинтендант только что ушел. Бадген, даю слово, там что-то случилось! Полиция, скорая, вынесли тело, и все эти франты ушли так рано! И вот еще — приехали репортеры из «Эксбридж Обсервер» и разговаривают с полисменом у входа! Как только выйду, я обязательно выясню, что там стряслось.

Эмброуз сидел за столом в своем кабинете в полицейском участке Эксбриджа, тщательно изучая лежавшую перед ним россыпь предметов — содержимое карманов убитого. Часы, горсть монет, бумажник с банкнотами на один фунт и десять шиллингов, перочинный ножик, связка ключей и всякие подобные мелочи. Сержант просмотрел четыре или пять писем, адресованных Хаттону, надеясь найти ключ к встрече с убийцей в квартире Хенлоу в этот день, но его ждало лишь разочарование: во всех письмах не нашлось ни малейшей зацепки, которая могла бы пролить свет на это дело.

Затем он еще раз заглянул в карманный ежедневник мистера Хаттона с записями о предстоящих встречах — все так же безрезультатно. На сегодняшний вторник была единственная запись: «Консультативный комитет».

На столе также лежали странные бумаги, оставленные комитетом в кабинете Хенлоу. Судя по всему это были черновики записей с собраний. Но среди них нашлась еще половинка листа писчей бумаги, сложенная вчетверо и явно носившая следы пребывания в кармане. С помощью увеличительного стекла Эмброуз нашел две-три ворсинки — как раз такие, что скапливаются в карманах. Так же было легко заметить, что чернила на этой бумажке были уже не свежие — точно не сегодняшние.

А написано на ней было:

Сержант-детектив внимательнейшим образом изучал эту надпись, припомнив слова Уильямса, видевшего Хаттона последним, о том, как тот стоял в эркере с чем-то вроде половинки листа бумаги. Но из записки он ничего не смог понять, кроме того, что две маленькие черточки возле тройки скорее всего означали дюймы. Но сейчас у него не было времени на разгадывание шифра — он только что договорился о вечернем визите в Карнфорд-Мэнор, где ему предстоит разговор мисс Хаттон. Сперва он позвонил туда и спросил, будет ли она в состоянии принять его, еще не оправившись после шока от известия о смерти брата.

Он взглянул на лежавшую перед ним среди бумаг открытку, которую Хенлоу отправил Пеннингтону из Женевы. Тот забыл ее в кабинете на столе.

Только лишь Эмброуз запер все «экспонаты» в ящике, к нему вошел констебль:

— Сержант, вас хочет видеть какой-то молодой человек. Сначала он хотел встретиться с супером, но его нет на месте.

— Нет, я никак не могу сейчас его принять. Отправь парня к Джойсу — я слишком занят делом Хаттона.

— Насчет него он и хочет поговорить. Когда я сказал ему, что супера нет на месте, он ответил, что в таком случае он должен увидеться с самым главным из тех, кто доступен — у него есть какая-то информация.

— Хорошо, пустите его.

Эмброуз бросил суетливый взгляд на часы на каминной полке. По прошлому опыту он знал, что когда совершается преступление, тут же появляется огромное множество желающих лично или письменно предоставить информацию, причем впоследствии эти сведения не приносят никакой пользы расследованию. Так что когда вошел Джордж Уилкинс, сержант с ним не церемонился и, позабыв манеры, даже не предложил гостю присесть.

— Что у вас? — спросил он. — Я могу выделить вам лишь пару минут. Пожалуйста, представьтесь?

Юноша быстро и содержательно ответил:

— Меня зовут Джордж Уилкинс. Я клерк в «Объединенной страховой компании», мой офис находится на втором этаже здания, расположенного прямо напротив главного входа в колледж Сен-Освальда.

— О! — в голосе сержанта появился интерес. — Пожалуйста, продолжайте.

— Мой стол стоит у окна, так что я могу видеть, как люди у колледжа перемещаются кто куда.

Эмброуз метнул на молодого человека быстрый заинтересованный взгляд: прямолинейность Уилкинса была ему по душе.

— Также я могу видеть, как кто-то стоит в эркере, выходящем на Хай-стрит.

— Неужели? И вы увидели что-то заслуживающее внимания?

— Это решите вы. Я подумал, что должен прийти и рассказать вам об этом — лишь только узнал, что герцог был убит.

— Герцог? Какого черта вы имеете в виду?

— Извините. Это прозвище, которое я ему дал. Понимаете, я приметил этих джентльменов, что приходят раз в месяц, и придумал для них имена — насколько хватило фантазии.

— Его настоящее имя — Хаттон. Ну, продолжайте и как можно короче, а затем я задам вам пару вопросов, если конечно будет что задавать.

— Незадолго до одиннадцати часов этим утром я заметил джентльменов, входящих в колледж Сен-Освальда. Их как обычно было девять — я пересчитывал. Около часа они вышли, но среди них я не заметил гер… мистера Хаттона. Но немного позже я выглянул в окно и увидел его стоящим в эркере.

Эмброуз быстро соображал: все в точности совпадало с показаниями Уильямса. Но только ничего нового не было.

— В котором часу это было? — спросил он.

— В час тринадцать, — быстро ответил клерк.

Неожиданно заинтересовавшийся сержант-детектив подался вперед. Уильямс вернулся в колледж в шесть минут второго, у него было алиби.

— Не тринадцать минут второго, — сказал он, — вы наверное имели в виду более раннее время — скажем, три минуты второго?

— Нет. Я имел в виду именно то, что сказал. Могу в этом поклясться.

— Почему?

— Потому что я ждал собственного перерыва, а он начинается в час пятнадцать, и я постоянно смотрел на офисные часы, а они всегда показывают точное время. Было ровно тринадцать минут второго.

— Гм! Что-нибудь еще?

— Да. Я видел, как он внезапно обернулся, и затем я краем глаза заметил человека, буквально за минуту до того вошедшего в колледж, — но, как я уже сказал, лишь вскользь. Они оба отошли в сторону, я имею в виду от окна, и…

— Стоп, — перебил его внимательно слушавший Эмброуз. — Вы сказали, что кто-то вошел в колледж. Кто это был?

— Не знаю, никогда прежде его не видел.

— Можете его описать?

— Да. Краснолицый старик с седыми усами. В коричневом костюме с брюками-гольф и в мягкой шляпе. Выглядел важной шишкой, никак не профессором из колледжа или кем-то вроде. У него был зонтик.

— Вы весьма наблюдательны! — воскликнул Эмброуз.

— Я любопытен. Примечаю все, что вижу. Тем утром я сказал Бадгену (моему коллеге), что мне надо бы стать сыщиком. Я…

— Ну, — оборвал его Эмбоуз, — сейчас вы выполняете небольшую работу детектива, и она может быть очень даже полезна. Расскажите мне больше про этого человека в коричневом костюме. Вы заметили, с какой стороны он пришел?

— Да. Слева.

— И он вошел прямо в колледж?

— Да.

— Он не медлил, не мялся?

— Нет, не думаю.

— У вас не появилось впечатления что Хаттон ждал его: к примеру, в нетерпении выглядывал из окна?

— Нет. И я не думаю, что Хаттон вообще видел, как он пришел.

— Почему?

— Он стоял у окна, а потом слишком внезапно обернулся, будто его застали врасплох.

— И затем вы увидели человека в коричневом костюме?

— Всего на полсекунды: лишь увидел его лицо, и только.

— Но вы узнали его?

— Да, думаю, узнал.

— Хорошо! А теперь очень важная вещь: видели ли вы, как он после выходил из колледжа?

Уилкинс покачал головой:

— Нет. Понимаете, в четверть второго я вышел на обед.

— Когда вы вернулись?

— Через час.

— Полагаю, что в таком случае вы не могли ничего видеть. Если бы вы только заметили, как он уходил, но тут уж ничего не поделаешь. Продолжим. Я хочу, чтобы вы сделали краткое заявление — просто перескажите показания стенографисту и подпишите их. Я сейчас провожу вас к нему. Потом я должен буду снова увидеться с вами; и кстати, рассказывали ли вы об увиденном кому-нибудь еще?

— Нет. Я пришел прямо к вам.

— Хорошо; и пока, будьте добры, держите рот на замке. Я очень благодарен вам за информацию, она может быть важна. Во всяком случае сейчас я буду действовать, исходя из этих данных. А сейчас идите сделайте заявление и подпишите его.

Вскоре описание человека, которого видел Уилкинс, было передано во все полицейские участки Эксбриджа, а также на железнодорожные и автобусные станции. Предупрежден был каждый полисмен. Повсюду искали краснолицего старика с седыми усами в коричневом костюме.

Затем Эмброуз отправился в десятимильную поездку за город побеседовать с сестрой убитого. В машине его взгляд упал на маленькие часики на приборной панели: половина седьмого.

Карнфорд-Мэнор был домом внушительных размеров в одноименной деревушке. Свернув с главной дороги, Эмброуз начал присматриваться к окрестностям. Все говорило о том, что мистер Хаттон был человеком со средствами: сад поддерживался в прекрасном состоянии, и сама атмосфера свидетельствовала о достатке. Его провели в богато обставленную комнату, очевидно служившую кабинетом покойнику. В интерьере изысканность сочеталась с легкостью; чувство прекрасного подсказывало сержанту, что картины на стенах были хороши. В ожидании мисс Хаттон он осмотрел множество книг на полках, занимавших две стены: здесь были различные труды, поэзия, беллетристика, архитектура и, — тут сержант не смог сдержать улыбки, — целая полка казалось бы неуместных среди прочей литературы детективов. Тут вошла хозяйка.

На первый взгляд это была чопорная женщина средних лет. К ее умному лицу и очень спокойным, величественным манерам так и просилось слово «Викторианская».

Легкая тень удивления отразилась на лице мисс Хаттон, когда Эмброуз обернулся. Руководствуясь чувством долга, она согласилась встретиться с полицией этим вечером и ожидала увидеть обычного полицейского, но вместо него ей навстречу легко и непринужденно шагал молодой со вкусом одетый джентльмен в темно-сером костюме.

— Прошу прощения за беспокойство в такой тяжелый для вас момент, — начал он. — Могу понять, какой ужасный шок вы перенесли — примите мои искренние соболезнования.

— Спасибо, — ответила она. — Да, это действительно ужасно. Я с трудом осознаю произошедшее. Мистер Кершоу был очень добр и лично принес мне эту весть днем. Не присядете ли, мистер?..

— Я — сержант-детектив Эмброуз. Очень хорошо, что вы сразу же согласились увидеться со мной.

— Я чувствую, что должна. Хотя, если честно, плохо представляю, чем могу помочь вам.

— Вы очень поможете мне, мисс Хаттон, если позволите задать вам несколько вопросов. Я хотел бы прояснить, что все мои действия и вопросы я совершаю и задаю не из праздного любопытства, а по долгу службы. Мы действительно хотим разрешить эту ужасную загадку и увидеть, как свершится правосудие. В подобных случаях нам часто помогает исследование личных дел, и все эти сведения редко подвергаются огласке. Так что я прошу вас довериться мне.

— Я попытаюсь рассказать вам все, о чем вы хотите знать.

— Спасибо. Вы видели вашего брата этим утром до того, как он отправился в Эксбридж?

— Конечно, мы вместе завтракали.

— В его поведении было что-либо необычное?

— Право, не заметила.

— Можно узнать, о чем вы говорили?

— В основном о встрече, на которую он собирался. Он всегда с нетерпением ждал собраний консультативного комитета. Брат очень интересовался церковной архитектурой и чувствовал себя на своем месте, ежемесячно встречаясь в Эксбридже с друзьями.

— Он упоминал о каком-нибудь конкретном заинтересовавшем его моменте, касающемся встречи?

— Да, был такой. Брат шутил о каком-то нелепом витраже, предназначенном для одной из церквей епархии. Думаю, он даже говорил, для какой именно церкви, но я уж не припомню. Но помню как он сказал, что комитет не одобрит этот проект и что с мистером Стэнхоупом (это один из членов комитета) случится припадок, когда он увидит набросок.

— Понятно. Теперь, если вы не против, поясните еще один момент. Кажется, обычно члены консультативного комитета обедали в ресторане. Но, к несчастью, сегодня ваш брат не присоединился к ним.

— Знаю. Он взял обед с собой. Прежде чем уйти, он попросил меня сказать кухарке, чтобы та приготовила для него сэндвичи.

— Угу. А раньше он брал с собой обеды?

— Н-нет, насколько я помню.

— У него была причина взять с собой обед?

— Нет.

— Вы его не спросили об этом?

— Нет. Он уже выходил из комнаты, когда вспомнил об этом. А больше я его не видела.

— Вас не удивило такое необычное намерение — взять с собой обед?

— Я не думала об этом. И я не могу понять, почему это вас так интересует?

— Вот почему, — мрачно ответил Эмброуз. — В свете событий и фактов все выглядит так, будто у вашего брата была назначена встреча с кем-то в кабинете мистера Хенлоу во время обеденного перерыва. И мой следующий вопрос крайне важен. Дал ли он вам хоть малейшую причину подумать, что он собирается с кем-то встретиться?

— Ни на секунду. Я уверена, нет.

— И все же, мисс Хаттон, у нас есть причина верить, что кто-то нанес ему визит вскоре после часу дня, то есть времени, когда он остался один в квартире мистера Хенлоу.

— Правда? И кто же это был?

— Этого мы еще не знаем. Но надеюсь, что вскоре все выясним. У меня есть его описание. Итак…

Эмброуз пересказал все, что было известно.

На какое-то время мисс Хэттон настороженно задумалась.

— Нет, — медленно проговорила она. — Я точно не могу узнать по этому описанию ни одного из друзей брата. Но конечно он знал множество незнакомых мне людей. Так вы думаете, — она понизила голос, — что этот человек убил его?

— Сейчас мы не можем этого сказать. Но, насколько нам известно, это единственный человек, у которого была возможность совершить убийство.

— Но отчего… отчего у кого-то появилось такое ужасное желание?

— Ах, мисс Хаттон, если бы только мы сами это знали, решение загадки не заняло бы столько времени.

— Я знаю, что у него не было врагов во всем мире.

— К несчастью, у большинства из нас есть враги, мы просто можем не знать об этом.

— Но я не могу представить никого… — она запнулась. — У вас есть идеи?

Сержант покачал головой.

— Я хочу разрешить это дело, мисс Хаттон. И как раз в этом вы можете мне очень помочь: расскажите мне о брате. Каким он был? Его привычки? Можете кратко описать его? Полагаю, вы прожили вместе с ним какое-то время?

— Десять лет. Я переехала к нему, когда его жена умерла. У них не было детей. За исключением коротких отпусков мы проводили все время вместе. Он был зажиточным человеком, и с легкостью удовлетворял свои достаточно скромные желания. Он посвятил жизнь искусству, главным образом архитектуре. Еще он много читал и писал. Большинство его друзей были творческими людьми, и он состоял в нескольких обществах — антикварных и тому подобных. Но большую часть времени он проводил дома.

— У него были другие хобби?

— Он интересовался садоводством.

Эмброуз взглянул на книжные полки.

— О людях часто судят по библиотеке, — сказал он. — Я увидел эти книги и могу сказать, что мистер Хаттон кажется, интересовался не только искусством. По-видимому, он любил детективы.

Мисс Хаттон слабо улыбнулась.

— Да, любил. Очень часто читал их на ночь. Говорил, что дает мозгам отдохнуть, но я никак не могла понять, как такое возможно, ведь они, наоборот, только возбуждали его воображение.

— Возможно он давал отдых своему уму, направляя его в другое русло.

— Я не знаю. Я всегда говорила, что они только беспокоят его.

— Почему?

— Потому что, видите ли, он никогда не читал их прямо до конца. Он пытался решать загадки. Я знаю, как он проводил неделю, я имею в виду, что после обеда он пытался найти решение с карандашом и блокнотом в руках. А затем он возвращался к книге и читал последнюю главу, чтобы проверить, был ли он прав. Вот буквально на прошлой неделе мне три дня подряд не удавалось вытянуть из него ни слова.

— И он решил загадку, над которой работал? — спросил Эмброуз, чей мозг сейчас работал над собственной загадкой.

— О да. Я помню как он внезапно сказал: «Наконец-то я догадался!» Но и после этого он продолжал размышлять.

— И он сверился с книгой?

На мгновение мисс Хаттон задумалась.

— Он… Нет, в этот раз он не сверялся с книгой. Но конечно, вам это вряд ли интересно…

— Прошу прощения. Вы пробудили мое профессиональное любопытство.

Сержант-детектив задал мисс Хаттон еще несколько вопросов, в конце спросив о близких друзьях ее брата. Насколько она знала, среди них были Пеннингтон и Стэнхоуп. Все они были связаны с миром искусства.

— Ох, — добавила она, — в Эксбридже у него был еще один хороший друг — доктор Блейк, — Пурбек, как они его называли, профессор богословия. Они часто встречались.

— Спасибо, — сказал сержант, вставая со стула. — Очень любезно с вашей стороны позволить мне приехать к вам в гости. Больше не буду вас беспокоить. Только, — сержант немного замялся, — в делах такого рода иногда можно получить ключ из документов, записок…

— Я вас поняла. Конечно, я должна через все это пройти. Я его единственная родственница, и он сказал мне недавно, что назначил меня одним из своих душеприказчиков. Если я найду что-нибудь, имеющее отношение к трагедии, то вспомню ваши слова. И еще: пожалуй, сейчас лучше держать эту комнату запертой.

— Я как раз это собирался предложить. Доброй ночи, мисс Хаттон. Пожалуйста, примите еще раз искренние соболезнования от меня лично. Если я могу как-либо вам помочь, пожалуйста, дайте знать.

— Я не мстительна, как мне всегда казалось, — ответила она, — но не могу не желать вам успеха в раскрытии этого дела.

— Мисс Хаттон, можете быть уверены, что мы сделаем все возможное.

В половине девятого вечера Эмброуз вернулся в полицейский участок и пошел прямо к суперинтенданту. Но прежде чем он успел рапортовать о встрече с мисс Хаттон, Плестоу сказал:

— Эмброуз, послушайте. Есть одно новое обстоятельство, по крайней мере оно ново для меня. Мне только что позвонил Дженнингс — констебль из Литтл-Марплтона. Он полчаса назад вернулся домой с обхода и прочел разосланное вами описание того типа в гольфах — его за отсутствием хозяина передали жене. Он говорит, что описание очень похоже на их местного сквайра — старого Мэтью Финмера, и утверждает, что сегодня утром видел его на городской станции одетого, как разыскиваемый.

— Кто этот мистер Финмер, сэр? Я никогда о нем не слышал.

— Не слышали? А вот я знаю его, как и все живущие близ Литтл-Марплтона. Я вам скажу больше: он мировой судья в Деррингфорде — сущий кошмар для браконьеров — вешал бы каждого, если б мог. Он что-то вроде местного магната — владеет огромным поместьем в Литтл-Марплтоне и половиной деревни впридачу. Правит местностью железным кнутом. Старомодный деревенский сквайр с раздутым самомнением и дьявольским характером. Пару лет назад попал в передрягу за избиение рабочего с фермы — в итоге к суду не привлекался, но ему пришлось немало заплатить, чтобы все утрясти. Таков человек, которого по мнению Дженнингса ты ищешь, и если это действительно он, то у нас с вами, Эмброуз, большие проблемы.

— Сэр, вы дали Дженнингсу инструкции на его счет?

— Нет. Дженнингс не тот человек, который сможет управиться со старым Финмером. Если в этом деле как-то замешан сквайр, то нам нужно работать аккуратно. Хитрющий старикашка, не говоря уже о прескверном характере. И если он действительно по какой-то причине зарезал Хаттона, то доказать это будет непросто. Как, вы очень утомились?

— Все в порядке, сэр.

— Отлично. Тогда если поднажмете, то можете за полчаса доехать до Литтл-Марплтона. Я хочу, чтобы вы как можно скорее наведались к старому Финмеру. Не думаю, что нам стоит откладывать этот визит.

— Абсолютно с вами согласен, сэр. Сейчас же отправлюсь туда.

— И еще кое-что: если вы решите, что есть хоть малейший повод для подозрений, велите Дженнингсу начать наблюдение за Финмером. С этим он справится — просто даст нам знать, если старик уедет из деревни. Машины у него точно нет — не признает современные средства передвижения. Так что если сквайр попытается улизнуть, то только на поезде. Когда вернетесь, я еще буду здесь — шеф зайдет проведать меня в половине десятого.

Шефом был полковник Лэнгдейл, старший областной констебль.

Эмброуз снова завел машину и «поднажал». Было еще светло, и путь в Литтл-Марплтон проходил в основном по не очень загруженному шоссе. Была всего лишь четверть десятого, когда сержант-детектив оказался на частном секторе дороги, который шел прямо до поместья.

Это было действительно большое, монументальные строение из красного кирпича, с каменной лестницей в один пролет, служащий портиком. Эмброуз вышел из машины и позвонил в дверь. После довольно продолжительного молчания дверь все-таки отворилась, и за ней показался дворецкий в домашнем сюртуке и жилете.

— Мистер Финмер дома?

— Мистер Финмер в отъезде, сэр.

— Ох! А мне нужно срочно с ним увидеться. Когда он вернется?

— Не могу сказать точно, сэр. Думаю, не раньше чем через две-три недели-с.

— Правда? Полагаю, вы сможете дать мне его адрес, чтобы я написал ему письмо?

— Нет, сэр. Барин его не оставили-с. Уехали за границу, сэр.

— Уехал за границу?

— Да, сэр, буквально сегодня-с.

— И он не сказал вам, куда едет?

— Мистер Финмер никогда не говорят мне об этом, сэр. Но иногда из-за границы они мне сами пишут-с. Если они и в этот раз напишут, я смогу отправить им сообщение — если вы его оставите-с.

— Да не стоит.

— Известить их о вашем визите?

— Этого тоже не стоит. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр.

Эмброуз уже развернулся уходить. Дворецкий затворил дверь, но вдруг засомневался, снова открыл ее и вышел на портик.

— Сэр, мистер Финмер могли сказать мистеру Раджу о том, куда направляются.

Застывший на середине лестницы Эмброуз обернулся.

— Мистер Радж?

— Викарий, сэр. Я знаю, что мистер Финмер вчера вечером были в доме викария.

— Угу! Прекрасно. Где же его дом?

— В конце этой дороги поверните налево, сэр, — второй дом справа немного поодаль, прямо возле церкви-с.

Эмброуз застал викария в его кабинете. Худой, вялый человек средних лет почти без подбородка был весь погружен в чтение за старой доброй трубкой; в каждом его движении было что-то нервное. Сержант-детектив представился.

— Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, сэр, — начал он, — но я пытаюсь получить информацию относительно серьезнейшего преступления, совершенного сегодня в Эксбридже.

— Преступления? Какого преступления?

— Убийства, сэр.

— Батюшки! Это ужасно. Кто же этот несчастный?

— Мистер Хаттон, сэр.

— Хаттон? Вы случайно не о мистере Френсисе Хаттоне из Карнфорда?

Эмброуз кивнул.

— Именно о нем, сэр.

— Убит, говорите? Какой кошмар! Ведь он был здесь всего несколько дней назад, мы пили чай. Как это произошло? Расскажите мне.

Сержант описал викарию все, стараясь быть максимально кратким. Выслушав, викарий промолвил:

— Надеюсь, вы сможете найти негодяя. Но чем же я могу вам помочь? Я едва знал мистера Хаттона. Думаю, до его визита на прошлой неделе я встречался с ним всего лишь раз.

— Это не важно, сэр. Мы не вполне уверены, но у нас есть основания полагать, что сегодня один из ваших прихожан встречался с мистером Хаттоном в колледже Сен-Освальда в кабинете, где проходят встречи епархиального консультативного комитета.

— В кабинете мистера Хенлоу?

— Именно. И этот самый прихожанин, если это и правда он, был с мистером Хаттоном совсем незадолго до убийства. Судя по всему он вообще был последним человеком, который видел Хаттона живым.

— Но вам конечно было бы лучше по такому делу обратиться к самому прихожанину, а не ко мне, неправда ли? Кто…

— Что я буквально только что и попытался сделать, сэр. Но его нет дома. Это местный сквайр, мистер Финмер. Его дворецкий не знает, где хозяин, и посоветовал мне обратиться к вам.

— Батюшки! Батюшки! — воскликнул викарий, нервно барабаня пальцами по столу. — Мистер Финмер? Что же… — священник с минуту помолчал. — Я надеюсь, вы не думаете, что он может иметь какое-то отношение к этому страшному делу?

— Я этого не говорил, сэр. Но если это он был с мистером Хаттоном в вышеупомянутое время, то у меня есть причины побеседовать с ним.

— Если это он был с мистером Хаттоном, говорите? Батюшки! Право, как неловко!

— Что неловкого, сэр? — резковато спросил сержант. — Почему вы так сказали?

— Потому что… ну… я вообще-то совсем не хочу впутываться в это дело, сержант. Я к нему никакого отношения не имею. И где мистер Финмер я тоже не знаю. Кроме того, что он за границей — ночным поездом собирался в Париж, где останется на два-три дня. А затем он говорил что-то об Эвиан-ле-Бан. Но еще не решил окончательно, даже про отель ничего не упомянул.

— Благодарю вас за предоставленную информацию, мистер Радж, — ответил Эмброуз. — Но мне все же нужно узнать, почему вы употребили слово «неловко» в отношении встречи мистера Финмера и мистера Хаттона?

— Но это ведь так, не так ли? Я имею в виду, пойдут слухи… И мистер Финмер может подумать, что это я сказал вам э-э… как бы сказать…

— Сказали мне что, сэр? Прошу вас ничего не таить и выражаться яснее. Это очень серьезное дело, и если вы знаете что-либо, что может хоть малейшим образом помочь следствию, то, полагаю, вы и сами прекрасно понимаете, что молчание в конечном итоге может вам дорого обойтись.

— Но я и правда ничего не знаю… как бы это сказать… Я лишь подумал…

— Да, сэр? Что?

Внезапно викарий принял решение. С видом, какой бывает у большинства слабых людей, в момент, когда они уже не могут никак себя защитить, он промолвил:

— Ладно, буду с вами откровенен (хотя это не самый приятный предмет разговора), я подумал о несчастном характере мистера Финмера. Иногда из-за малейшей провокации он совершенно теряет самообладание. Так что… если ему на пути встретился Хаттон, как вы только что сказали…

— Нет, — перебил Эмброуз, — так далеко я не заходил. Я всего лишь сказал, что у нас есть основания считать, что они виделись. И даже больше. У нас есть описание человека, бывшего с мистером Хаттоном как раз перед его внезапной смертью, и это описание в точности совпадает с внешностью вашего сквайра.

— Я… я не сомневаюсь в этом. Понимаете, м-м… Полагаю, мне все-таки лучше вам все рассказать. Мне довелось узнать, что (с большой вероятностью) мистер Финмер собирался сегодня заглянуть в колледж Сен-Освальда — ну, заскочить на пути в Лондон.

Сержант-детектив подался вперед: наконец-то весомая зацепка!

— Мистер Радж, как вы это узнали?

— Он сам мне сказал — вчера вечером. Давайте я попробую объяснить, но… э-э… это только между нами.

— Минуточку, сэр! Вы должны понимать, что я, как полицейский, не могу никому гарантировать никакой конфиденциальности, если речь не идет о чем-то совсем личном и не относящемся к делу. В интересах правосудия вы обязаны рассказать мне все, что вам известно. При этом я обязан вас предупредить о том, в ваших интересах лучше рассказывать откровенно и честно, так как все вами сказанное возможно придется повторить на дознании.

— О! Да если б я знал, я б никогда!.. Н-да, что тут скажешь, я в прескверном положении. Мне ужасно не хочется портить отношения с мистером Финмером, понимаете, ведь он хозяин моего прихода и мой покровитель.

Эмброуз пожал плечами:

— Исполнять долг не просто. Осмелюсь напомнить, что вы и сами этой теме посвящаете проповеди.

Викарий покраснел: сержант-детектив попал в яблочко.

— Ладно, — сказал он. — Думаю, лучше вам обо всем рассказать, невзирая на обстоятельства. Понимаете, все началось с мемориала — витражного стекла, — которое мистер Финмер пожелал установить в моей церкви в память о своей усопшей жене. Подмечу, что он был чрезвычайно настойчив, и намеревался во что бы то ни стало воплотить свою идею в жизнь. Я предупреждал, что проект должен быть согласован с консультативным комитетом, но мистер Финмер даже слушать ничего не хотел. Ни с кем не посоветовавшись, он нанял знакомого художника нарисовать эскиз и изготовить стекло. Признаюсь, я был разочарован, увидев этот эскиз, но… м-м… наш церковный совет единодушно одобрил его, и мы обратились к казначею епархии за разрешением на установку мемориала.

Казначей передал это дело консультативному комитету, и они послали к нам одного из своих членов — несчастного Хаттона. Как я уже говорил, он был здесь на прошлой неделе. Мы с ним и мистером Финмером вошли в церковь, и, как мне ни горько это признавать, мистер Финмер в какой-то момент вышел из себя. Понимаете, Хаттон прямо сказал ему, что комитет не даст согласия на установку этого стекла, и попытался уговорить мистера Финмера обратиться к другому художнику, которого назначит сам консультативный орган. Сквайр пришел в ярость и, конечно, не слушал Хаттона. Он бескомпромиссно и упрямо твердил, что, с разрешением или без, установит витраж. Все кончилось заявлением Хаттона о том, что он доложит обо всем произошедшем комитету на сегодняшнем собрании в колледже Сен-Освальда. В своих словах он снова сделал упор на то, что собрание ни за что не одобрит подобный проект.

— Это было в прошлую среду, и, полагаю, мистер Финмер с тех пор все тщательно обдумывал. Во всяком случае вчера вечером он пришел ко мне еще раз обсудить ту встречу. Мистер Финмер был очень зол — его высказывания и замечания о мистере Хаттоне буквально резали мои уши и сердце. Так вот, он заявил мне, что не будет подчиняться ни комитету, ни казначею. Сказал, что раз они не собираются одобрять эту идею, он сменит тактику. У него будет этот витраж (в это время он уже изготавливался), но вместо того, чтобы устанавливать его в церкви, он поставит стекло в собственной столовой и, когда вернется из-за границы, увидится со строителем и позовет художника для консультации. В тоже время — собственно, к чему я и подвожу разговор, — он сказал, что собирается забрать эскиз у комитета прежде, чем они свяжут ему руки, забраковав стекло. Как я уже говорил, Хаттон упоминал о том, что собрание комитета назначено на сегодня, так что сквайр собирался утренним поездом прибыть в Эксбридж, забрать рисунок и увезти его в Лондон, чтобы переговорить с художником прежде, чем отправиться на континент.

Эмброуз внимательно слушал. Одна из странностей, связанных с делом, — исчезновение эскиза, о котором Пеннингтон говорил, будто приколол его к шкафу в кабинете Хенлоу, а потом не смог найти по возвращении туда, — была разрешена.

Викарий продолжал:

— Мистер Финмер спрашивал меня, где именно проходят собрания в колледже Сен-Освальда. К тому времени я уже знал, что Хенлоу предоставляет для встреч свой кабинет и точно знал, где находится этот кабинет находится. Я и сам часто там бывал. Мой друг занимал эти помещения во времена моей учебы в Эксбридже, да и после мне случалось заходить к Хенлоу — мы интересовались одним и тем же предметом, а именно греческой мифологией, и он иногда обращался к моим скромным знаниям во время работы над очередной книгой.

Так что я набросал грубый план колледжских двориков и показал Финмеру, как пройти к комнатам Хенлоу. Помню, как вчера вечером я сказал ему: «Вы не ошибетесь — в первом дворе через арку и направо, и прямо перед вами в дальнем углу внутреннего дворика окажется лесенка, она и ведет к квартире Хенлоу». Вот и все! Я рассказал вам все, что знаю.

— Премного благодарен вам, сэр. Но не могу понять, отчего вы так волновались…

— Все из-за непредсказуемого характера Финмера. Он легко мог пойти на…

— Даже если и так, то вряд ли это должно вас беспокоить.

— Да. Но он может разодрать меня в клочья из-за того что я рассказал вам об этом, и…

— Боюсь, вам придется рискнуть. К тому же мы еще не знаем, заходил ли он в комнаты Хенлоу. Но вскоре мы это выясним.

— Как?

— Ну — у вас есть адрес художника, рисовавшего эскиз?

Викарий выдвинул ящик письменного стола.

— Да, вот он: С.У. Гастингс, 3А Эмберли-Роуд, Сен-Джонс Вуд.

— Прекрасно! Он сможет рассказать нам, назначал ли ему сегодня мистер Финмер встречу, и был ли у него с собой эскиз. Если да, то это все доказывает. А сейчас я хочу задать вам вопрос, который может показаться немного странным. Вы безусловно очень хорошо знаете мистера Финмера. Скажите, какие ежедневные газеты он получает?

— Ежедневные газеты? Ну, насколько я знаю, он не читал никаких газет, кроме «Таймс». Почему вы спросили?

Эмброуз уклонился от вопроса, задав свой:

— Вы не знаете, получал ли он вечерние газеты из Лондона?

— Я, право, не могу сказать. Даже если и получал, то я никогда не видел их в его доме.

— Понятно.

Сержант ненадолго задумался. Очевидно, что нужно спросить всех членов комитета, не приносил ли кто из них на встречу «Ивнинг Газетт». Он сегодня уже задал этот вопрос мисс Хаттон и получил отрицательный ответ.

— И вы говорите, мистер Финмер упомянул, что возможно поедет в Эвиан-ле-Бан?

— Он сказал, что возможно туда поедет после пары дней в Париже.

— Ну, — сказал Эмброуз, поднимаясь со стула, — не буду вас больше беспокоить. Большое спасибо за предоставленную информацию.

— А дознание? — спросил викарий, провожая сержанта-детектива до двери. — Мне нужно будет присутствовать?

— По крайней мере пока — нет. Когда оно официально начнется — думаю, в четверг, — все действия будут лишь формальны. Мы будем просить об отсрочке заседания. Я дам вам знать. Доброй ночи, сэр.

Прежде чем вернуться в Эксбридж, Эмброуз наведался к Дженнингсу, местному полицейскому. Он застал коллегу за ужином.

— Мы получили ваше сообщение, — пояснил Эмброуз.

— Да, сержант — что-то не так со старым сквайром?

— Пока не могу сказать. Этим утром он отправился в Эксбридж. Во сколько?

— На поезде в 12:14 с местной станции. Так получилось, что в тот момент я как раз был там. У него с собой было несколько чемоданов.

— Я хочу, чтобы вы кое-что разузнали.

— Что именно, сержант?

— Вы знаете местного почтальона?

— Хорошо знаю. Мы с ним частенько беседуем.

— Так: постарайтесь у него выведать — спросите как бы невзначай — доставляет ли он с утренней почтой какие-нибудь газеты в усадьбу Финмера.

— Хорошо. Это не составит труда.

— И сразу же сообщите мне по телефону.

— Есть, сержант.

Когда Эмброуз вернулся в полицейский участок Эксбриджа, дело уже шло к одиннадцати вечера. Однако несмотря на поздний час, суперинтендант все еще был в своем кабинете вместе с полковником Лэнгдейлом.

Старший констебль был высоким, гладковыбритым мужчиной с волосами цвета серой стали и лысиной на макушке. Его приятное, вдумчивое лицо с мечтательными серыми глазами вкупе с немного протяжным и очень вежливым мягким голосом создавали невероятное впечатление. Внимательно выслушав рассказ Эмброуза о беседе с викарием, он обратился к суперинтенданту:

— Вы, конечно, возьмете это на заметку?

— Конечно, сэр. Мы должны начать с этого художника. Если мистер Финмер действительно виделся с ним сегодня, то это может нам помочь. Хотя в любом случае, нам нужно как-нибудь проследить за Финмером.

— Полагаю, да, — протянул полковник, — но это чрезвычайно неловкая ситуация. Я очень хорошо знаю Финмера и его характер. Но то, что он довел его до убийства, да уж! — он пожал плечами.

— Факты неловки, — вставил суперинтендант.

— О да, неловки, действительно очень неловки. Ну, мне пора домой. Ах да, кстати, — сказал полковник, обращаясь к суперинтенданту, — перед уходом я должен спросить вас насчет другого дела. У вас или инспектора-детектива Хилтона есть какая-нибудь информация об этих грабежах в Эксбридже?

— Если бы, сэр. Мы с Хилтоном сделали все возможное, но у нас ни малейшей зацепки.

— Понимаю. Жаль. Это не просто загадка — на кону наша репутация. Уже пять крупных краж! — полковник начал загибать пальцы: во-первых, вормингхэмский служебник, похищенный из библиотеки колледжа Макхам — это было чуть больше года назад; во-вторых, статуэтка Аполлона — из музея Брендона; далее — та миниатюра из частной коллекции доктора Блейка; затем — вроде снова из музея Брендона, да? Что же это было… а, точно: та маленькая этрусская ваза. И, наконец, всего месяц назад, вырезанное из рамы полотно Коро, висевшее в столовой ректора колледжа Малверн. Все это не просто так: он знает, что ему нужно и точно знает, где это искать.

— И все эти предметы были небольшого размера, — заметил суперинтендант.

— Точно. Полотно Коро было единственной маленькой картиной в комнате. Но кому они нужны? Вот в чем вопрос. Кто крадет их?

— Вы имеете в виду?… — начал Плестоу.

— Я имею в виду, — продолжил главный констебль, — что их нельзя сбыть обычным образом. Либо этот парень сам коллекционер, причем не осознающий разницы между моим и твоим, либо есть еще и другие коллекционеры, с тем же самым чувством и готовностью рискнуть честью. Я не могу больше задерживаться, но только хочу увериться — вы думаете что теперь Эмброуз должен сосредоточиться на расследовании убийства?

— Да, — ответил суперинтендант. — Если только вы не хотите, чтобы я вызвал Скотленд-Ярд.

— Думаю, сначала нужно дать шанс вам.

— Спасибо, сэр. Делом о кражах будет заниматься Хилтон — он проворный парень. Но знаете, музей консультировался с частным агентством, и, как я слышал, доктор Блейк намекал, что также собирается обратиться к ним.

— Да, знаю. Присмотрите, суперинтендант, чтобы они не потеснили вас. В этих агентствах много шустрых парней, к тому же они не ограничены так, как мы. Доброй ночи. Доброй ночи, Эмброуз, желаю вам удачи.

Следующим утром Эмброуз проснулся с ощущением, что его ждет очень хлопотливый день. Скорый поезд в Лондон отправлялся без чего-то одиннадцать утра, но перед поездкой на встречу с художником сержант-детектив хотел еще раз полностью осмотреть комнаты мистера Хенлоу. Сперва нужно позвонить в полицейский участок. Вчера он уже опросил всех членов комитета, до кого смог дозвониться, на предмет вечерней газеты, которой был укрыт убитый, но оказалось, что она никому из них не принадлежала. Теперь полицейский направлялся в колледж Сен-Освальда с ключом, который передал в его распоряжение Уильямс.

Со вчерашнего дня в комнатах мистера Хенлоу конечно же ничего не изменилось. Свежим взглядом на кабинет можно было заметить, что он полон следов пребывания комитета: бесконечные окурки, сигаретный пепел, две пепельницы на столе и в камине; на полу — комки желтоватой глины, занесенной с улицы. Их-то точно с трудом можно было назвать полезными уликами, так как у подхода к лестнице раскопана яма, и каждый, кто заходил, приносил кусочки земли на своей обуви — Эмброуз и сам смахнул парочку со своих ботинок.

Четко, неторопливо и методично сержант-детектив осмотрел и изучил каждый уголок кабинета. У двух окон были створчатые рамы, которые закрывались на обычные засовы. Одно из окон эркера, которое висело на петлях и открывалось внутрь, сейчас было плотно закрыто на защелку — Эмброуз сам закрыл его вчера, потому что, кажется, оно было распахнуто все собрание. Он вспомнил слова Уильямса о том, как Хаттон стоял напротив книжного шкафа, и переключил свое внимание на него: у подножия валялось несколько канцелярских кнопок. Ага, эскиз того витража был приколот к шкафу, так что эти кнопки обязательно надо принять во внимание.

На полках перед книгами и на самих книгах лежал толстый слой пыли, но в одном месте ее очевидно потревожили. Присмотревшись повнимательнее, Эмброуз заметил, что одна из полок была буквально исполосована чистыми «дорожками» — должно быть кто-то вытаскивал оттуда четыре или пять томов. Он очень осторожно вынул две книги и подошел к окну их изучить. В верхней части каждой скопилось солидное количество пыли, но ближе к корешку она была более рыхлой, как если бы кто-то положил на это место палец, вытаскивая книгу. Такие же следы были еще на трех оставшихся на полке подозрительных томах.

Две из книг были под авторством мистера Хенлоу: «Современное искусство управления страной сквозь призму «Государства» Платона» и «Лекции по «Этическим идеалам» Платона». Другие носили названия «Теннисон. Ближайшие шоссе и выезды из Дауншира» и «Мемуары отставного судьи». М-да, если Хаттон действительно зачем-то сверялся с этими книгами, то такое разнообразие не связанных друг с другом тем будет довольно трудно объяснить!

Далее Эмброуз переместился к мусорному ведру у стола, но там снова не нашел ничего стоящего внимания. В нем лежали только смятые комки бумаги с каким-то заметками членов консультативного комитета.

Сержант решил выйти на лестницу: снова комки земли на ступеньках и площадке, не несущие никакой информации. Немного подумав, он отпер соседнюю дверь и вошел в «чулан» — все те же желтоватые глиняные комочки. Конечно, он же сам с суперинтендантом и Уильямсом давеча заходил сюда.

В конце концов Эмброуз вернулся в основные комнаты, зашел в спальню и принялся к ее тщательному изучению. И опять — ничего! Механически он открыл дверцы шкафа: там было полно места, чтобы поместиться взрослому человеку, но, конечно, тут никого и быть не могло — суперинтендант сразу по прибытии осмотрел эту комнату. В шкафу аккуратно висела одежда, и сержант-детектив смотрел на нее в упор, пытаясь воспроизвести в своей голове возможную цепочку событий. В настоящий момент единственным очевидным выводом было то, что убийство совершил Финмер во время одной из своих столь частых вспышек неуправляемого гнева. Все факты указывали на это. Но если предположить, что это не так, то кто же и самое главное — как — смог зайти в эти комнаты и выйти отсюда, оставшись незамеченным? Взять, во-первых, проникновение. С момента, как двое рабочих начали перекоп у лестницы рано утром, до двадцати минут второго — ближайшего времени, в которое Финмер предположительно оставил Хаттона одного (все еще допуская, что старик невиновен) — сделать это было невозможно.

Далее, предположим, что убийца пришел совсем рано, еще до прихода рабочих, или даже ночью. Предположим также, что он заранее знал, что Хаттон намеревался по той или иной причине остаться в обеденный час в кабинете, — а это было весьма очевидно, — и целенаправленно ждал несколько часов в засаде, не замеченный ни привратником, ни кем-либо другим, пока шло заседание комитета? Место засады вероятно находилось в спальне, так как соседняя дверь на площадке была заперта, а ключом владел только Уильямс. Но убийце в любом случае было бы крайне небезопасно открыто оставаться в спальне, ведь (Эмброуз сейчас вспомнил) Уильямс рассказал суперинтенданту, что держал в этой комнате кувшин с водой на случай, если кому-нибудь из членов собрания понадобится помыть руки. Конечно преступник не мог этого знать, но в любом случае мог и должен был предвидеть риск быть обнаруженным в столь очевидном месте. Вывод отсюда напрашивается один: он спрятался в этом шкафу. Правда Уильямс сказал, что открывал шкаф, когда заходил с утра разжечь огонь в камине, но не исключено, что к тому моменту убийца мог уже перебраться в кабинет и спрятаться где-нибудь там. Например, за занавеской у эркера было полно места, чтобы укрыться за ней и не попасться слуге на глаза. А незадолго до начала собрания ему ничего не стоило перебраться в шкаф. Наверное высосанное из пальца развитие событий, но и его нельзя исключать. Итак, предполагая, что все это могло и вправду быть — где какие-либо следы?

Сержант-детектив опустился на корточки и принялся внимательно разглядывать нижние полки гардероба: три пары идеально чистых туфель, стоящих вряд, — Уильямс вероятно был знатоком полировки кожаной обуви. Странность была только одна — в одном из ботинок не оказалось шнурка, однако уже через мгновение взгляд Эмброуза упал на короткую порванную ниточку в дальнем углу нижней полки. Здесь лежал еще один маленький предмет, привлекший внимание сыщика: нечто ослепительно-красное с черным кончиком. Предмет оказался горелой красной спичкой, какие продаются в коробках и носятся в карманах пиджаков; на спичке виднелись буквы «TAINE» — остальные сгорели. Скорее по привычке, чем целенаправленно, Эмброуз сложил обрывок шнурка и спичечный огарок в свой специальный конвертик, содержащий, как он их называл, «возможные доказательства». Привычка, потому что это был один из его излюбленных методов ведения расследования — собирать все казалось бы примитивные и отвлеченные предметы на месте преступления на случай, если один из них вдруг окажется как-то связан с делом. Он уже собрал найденные у книжного шкафа канцелярские кнопки, смятые комочки бумаги с заметками из мусорного ведра, пару кусочков желтоватой грязи и т. д. и т. п.

Поднялся на ноги сыщик с чувством полного разочарования. В итоге оказалось, что теорию о ком-то спрятавшемся в шкафу или просто в этой комнате никак нельзя подтвердить, ведь все это было практически неосуществимо. Да и даже если бы все было именно так, то каким образом убийца смог выбраться? В этом, по сути, и была загвоздка. В спальне не было никого, как никого не было и в кабинете, когда обнаружили тело — это абсолютно точно. И также никто не мог покинуть колледж без ведома привратника после 1:35. И по лестнице никто не спускался, пока рабочие были на месте. Таким образом, если убийца действительно заранее спрятался в спальне, и, как следствие, Финмер никак не причастен к преступлению, сие деяние должно было свершиться в экстремально короткий промежуток времени. Клерк из офиса напротив заметил в эркере Финмера в 1:13. Допустим, старик зашел к Хенлоу забрать эскиз своего витража. Итак, ему бы определенно потребовалась пара минут, чтобы снять рисунок со шкафа и свернуть его, так что самое раннее время, когда сквайр мог покинуть кабинет, — около 1:20, может на пару минут позже. При подобном раскладе у убийцы было бы всего десять минут на то, чтобы выйти из спальни, заколоть Хаттона, аккуратно усадить тело и расстелить на нем газету, спрятать (как ему вероятно показалось) канцелярский нож в рыхлой земле на дне ямы у лестницы, пройти через два двора и выйти из ворот колледжа до 1:35. Ну нет! Просто абсурд.

Последний взгляд на комнаты, и Эмброуз вышел из колледжа, снова заперев все помещения. Перейдя через дорогу, сержант-детектив направился в офисы «Объединенной страховой компании», встретился с главой отдела, объяснил ситуацию и попросил разрешения пройти к Джорджу Уилкинсу. Там он попросил «начинающего детектива» показать все давеча замеченное им в деталях и убедился, что все происходящее в эркере Хенлоу отсюда было идеально видно. И снова сыщик резко спросил юного клерка насчет времени, но Уилкинс твердо стоял на своем: он видел «губителя в коричневом костюме» ровно в 1:13 именно там.

— Думаете, поймаете его? — жадно спросил Уилкинс.

Эмброуз улыбнулся:

— Весьма вероятно.

— И его повесят, да?

— Вы чересчур торопите события, мой друг. Мы еще не уверены, что это именно он. Но даже если и так, доказать это будет весьма проблемно, не говоря уже о том, что вынесут присяжные. И да, я все еще вынужден просить вас хранить молчание.

— А дознание?

— Так это завтра, но на нем вы нам не понадобитесь. Будет коронерское расследование, и ваши свидетельские показания понадобятся несколько позже. Я дам вам знать.

Эмброуз отправился на вокзал и сел на лондонский поезд.

Гастингса он застал за работой в его студии в Сен-Джонс Вуд. Сержант-детектив представился и объяснил цель своего визита, но очень осторожно, чтобы не вызвать у художника никаких подозрений.

— Нам кажется, — сказал сыщик, — что мистер Финмер может нам помочь в разрешении этого ужасного дела. Мы абсолютно уверены, что он был с мистером Хаттоном незадолго до того, как последнего убили, и по некоторым данным предполагаем, что вы с ним должны были недавно встречаться.

Гастингс был мужчиной неопрятного вида, будто резко проснувшимся в 5:40 утра, с торчащими в разные стороны волосами цвета соломы, короткой бородкой и одетый в комбинезон. Пальцы его были в краске — вероятно он как раз работал над витражом.

— Да, да, — ответил он, — так точно. Он наведывался ко мне вчера поздно вечером.

— Понятно. Итак, не расскажете ли, с какой целью он к вам наведывался, и не упоминал ли о своем визите в колледж Сен-Освальда до отъезда из Эксбриджа?

— Почему же, конечно. Именно за этим он и пришел — принес эскиз витража, который мне предстояло изготовить в честь покойной миссис Финмер для установки в церкви Литтл-Марплтон. Я сам отсылал его мистеру Финмеру несколько недель назад, и тот дал добро. Но кажется, там были какие-то проблемы с разрешением на установку этого мемориала… В любом случае, вчера он принес эскиз обратно и сказал, что передумал и решил установить стекло у себя дома. Мистер Финмер пришел ко мне обговорить это, потому что, конечно, в связи с новой ситуацией, необходимо было много чего обсудить. Я пытался его вразумить, но он был непреклонен, и в конце концов мы условились, что через пару недель мне нужно будет съездить к нему в усадьбу и обсудить установку с монтажником. Не могу представить, что вызвало столько суеты вокруг разрешения на установку, и почему его не дали. До этого все мои проекты принимались церквями на ура, но по словам мистера Финмера, это комитет рафинированных идиотов-любителей, которые думают, что знают все о…

— Да, да, — прервал его Эмброуз. — Итак, вы говорите, что мистер Финмер принес вам эскиз. Не упоминал ли он о том, что забрал его из колледжа Сен-Освальда?

— Я как раз собирался объяснить, — немного раздраженно ответил Гастингс. — Этот комитет, эскиз как раз должен был быть обсужден на вчерашнем собрании. Казначей епархии отправил его к ним на рассмотрение. Но, как я уже сказал, мистер Финмер изменил планы и пошел туда забрать рисунок.

— И он вам не сказал о… хм… кого он там увидел?

— О да, сказал. И отзыв его был не лестным.

— Что же он сказал?

— Что там был только один член комитета — остальные ушли обедать.

— Сказал, кто именно это был?

— Нет, он не упомянул имени. Сказал лишь, что встретил чертова идиота, который несколько дней назад приезжал в церковь Литтл-Марплтон, и еще кинул пару фраз про то, что он думает и обо всем комитете в целом и о встретившимся ему члене в частности. Ах да, еще мистер Финмер сказал, что обнаружил мой рисунок приколотым кнопками к шкафу, и что эти (сами знаете, он не привык сдерживаться в выражениях) «чертовы хрычи» пришпилили бумагу так крепко, что ему пришлось выковыривать кнопки ножом для бумаги, лежавшим на столе.

— Интересно, почему он об этом упомянул?

— Думаю, потому что эскиз был немного порван, — нож соскользнул, как он сказал. Но главное, ничего важного не повредилось.

Сержант-детектив задумался. Художник без сомнения выдвинул новую идею о том, как могли разворачиваться события. Вспыльчивый старый сквайр с ножом в руке сыплет на Хаттона проклятия. Тот в свою очередь отпускает колкие замечания по поводу стекла. Внезапный импульс, порожденный неистовым гневом, непреднамеренный удар, такое же внезапное отрезвление Финмера, быстрая работа мозга: усадить тело, сбежать по лестнице, спрятать оружие. Все вполне вписывается во временные рамки — до 1:35.

В то утро до отъезда из Эксбриджа Эмброузу пришли результаты экспертизы отпечатков пальцев с ножа, но все было безнадежно: рабочий, нашедший нож, уничтожил все возможные свидетельства, которые только могли там быть. Мужчина брал нож в руки, очищал от земли и держал в своем кармане перед тем, как отдать его Стенхоупу.

Эмброуз продолжил допрос.

— В котором часу мистер Финмер уехал от вас вчера?

— Около половины шестого.

— Он сказал, куда направлялся?

— Да. Он дожидался поезда — сказал, что уезжает в Париж, а оттуда (возможно) в Верхнюю Савойю.

— Он упоминал о маршруте?

— Нет.

И снова Эмброуз погрузился в размышления. Прошлой ночью, когда он готовил отчет суперинтенданту, тот обзванивал порты на юге страны, призывая их пристально следить за передвижениями мистера Финмера, отслеживая его по паспорту, и также просил донести это сообщение до парижского Сюрте. Но, если старик выбрал короткий маршрут до континента на раннем вечернем поезде, то он скорее всего добрался до Кале раньше, чем сообщение дошло до места назначения, так что выследить его может быть очень трудно.

Эмброуз задал художнику еще пару вопросов и ушел. Внутренний «обычный человек» напомнил ему, что даже детективам нужно есть, и, поймав такси, сыщик направился в один из богемных ресторанов Сохо, где приличный обед стоит вменяемых денег, — место, в которое он заходил каждый раз, оказавшись в Лондоне.

Был уже послеобеденный час, основная суматоха с бизнес-ланчами закончилась, и в ресторанчике сидело не многим более десяти человек за столиками в длинном узком зале, которым славилось это заведение. Один из посетителей показался Эмброузу знакомым: маленький бородатый человечек, курящий трубку из шиповника за чашкой кофе. Они внимательно друг на друга посмотрели и тут же признали. Это был Стенхоуп. Сержант-детектив немного спешился, но быстро взял себя в руки и поприветствовал маленького художника, а тот жестом пригласил его за свой столик.

— Удивительно, что мы снова так скоро встретились, — сказал Стэнхоуп.

— Ни капельки, — возразил Эмброуз. — Мы живем в мире неожиданностей, и я бы очень удивился, если б они периодически со мной не случались, на такой-то работе.

В этот момент подошел официант, и Эмброуз сделал заказ. После Стэнхоуп продолжил:

— Ну раз так, то позвольте спросить, чем же вы в настоящее время на своей работе занимаетесь и куда она вас привела?

— Привела она меня в Лондон. Хотя в настоящий момент, признаюсь, я тут больше по воле случая.

— Да? Предполагаю, из-за этого ужасного дела с несчастным Хаттоном?

Сержант-детектив кивнул.

— И вы снова по этому поводу хотите меня подоставать? Вчера же именно этим занимался ваш суперинтендант.

— Вообще-то и впрямь собирался. Осмелюсь сказать, что мне есть еще чего у вас выспросить!

— Я вам обоим рассказал все, что мне известно.

— Да, но мне бы хотелось отмотать события немного назад. Это дело чрезвычайно запутанно, мистер Стэнхоуп. Я работаю над ним всего несколько часов, но чем дальше, тем больше окунаюсь в мистическую загадку.

Стэнхоуп сделал пару глубоких затяжек из трубки, а затем произнес:

— Полагаю, мне не нужно спрашивать, подозреваете ли вы в убийстве Хаттона кого-либо конкретного?

— Вы, конечно, можете меня об этом спросить, но отвечу я как полицейский: не всегда полезно подозревать конкретного человека на первых шагах расследования. Мне необходимо размышлять максимально непредвзято, иначе я рискую исказить объективные факты. Убийство — это самое серьезное из возможных преступлений, мистер Стэнхоуп. Оно касается жизни человека. Так что если вы концентрируете внимание на одном конкретном человеке, который вполне может оказаться невиновным, вы обрекаете себя на две прямые опасности: во-первых, соблазн подогнать факты под этого человека, а во-вторых, проигнорировать любые умозаключения о том, что эти факты на самом деле подходят кому-то другому. Так что велик шанс не только потерять след настоящего преступника, но и повесить невиновного.

— Вы меня чрезвычайно заинтересовали, — ответил Стэнхоуп, — и, если можно так сказать, подняли в моих глазах методы полицейской психологии, хотя не то чтобы я много знал о полиции. Но знаете, из-за ваших уклончивых ответов у меня создалось впечатление, что все-таки у вас есть кто-то на примете.

Эмброуз влил в себя бокал кьянти, принесенного официантом, и рассмеялся.

— К слову, я могу подозревать любого из членов консультативного комитета, включая вас.

— Что! — вздрогнул маленький бородач.

— Легко! Кто-нибудь из вас, зная, что мистер Хаттон собирался остаться один, вполне мог вернуться в колледж — скажем, в половине второго — совершить убийство, спуститься по лесенке до прихода рабочих и провести оставшееся время где-нибудь в пределах колледжа до прихода остальных членов собрания.

— Боже правый! — воскликнул Стэнхоуп. — Пожалуйста, сэр, это был не я, сэр! У меня алиби!

— Должен сказать, оно есть у всех вас, — сказал Эмброуз. — Я лишь показал вам, какими простыми и естественными могут быть у человека подозрения. Но теперь к делу: раз уж нам довелось встретиться, я хотел бы задать вам пару вопросов. Мне важно знать, почему мистер Хаттон вчера принес обед с собой и остался в том кабинете один.

— Он сказал, что ему нужно было написать несколько писем, и…

— Да, вы уже нам об этом говорили. Но понимаете в чем дело… никаких писем он не писал, даже не начал ни одного. Теперь скажите мне, знал ли мистер Хаттон заранее, что кабинет в обеденный час будет пуст? Я имею в виду, что мистер Хенлоу будет в этот день в отъезде?

— Дайте-ка подумать! Да… точно, да, думаю, он знал. На нашем прошлом собрании мистер Хенлоу упомянул, что возможно в следующем месяце уедет за границу в отпуск. Но знаете, даже если бы мистер Хенлоу и присутствовал на встрече, он бы не остался на обед в своих комнатах.

— Почему?

— Потому что он никогда не трапезничает у себя, кроме разве что чаепития.

— Понятно. Так получается, что Хаттон мог рассчитывать на то, что его в это время там никто не побеспокоит?

— Именно.

— Теперь мне интересно, назначил ли он в том кабинете кому-либо встречу. Скажите мне, мистер Стэнхоуп, был ли мистер Хаттон хоть как-то заинтересован в витражном стекле, эскиз которого вы вчера обсуждали?

— Вы про этот тошнотворный, мерзостный, никуда не годный мемориал в честь покойной жены Финмера? — выпалил маленький художник. — Заинтересован! Да он возненавидел этот кошмар так же, как и все мы. Он уже даже спорил с самим Финмером на эту тему.

— Не возможно ли, что он пригласил мистера Финмера прийти и обговорить с ним еще раз все вчера, или может сквайр сам сказал, что наведается?

— Конечно, нет. Хаттон бы нам сказал. У него безусловно могла быть встреча, но она точно никакого отношения не имела к делам комитета, иначе бы мы знали.

Эмброуз молча кивнул, затем на пару минут отвлекся на свой обед и потом снова сказал:

— Вы близко знали мистера Хаттона, мистер Стэнхоуп?

— Нет. Мы в той или иной степени увлекались одними и теми же предметами и темами, но не более. А почему вы спрашиваете?

— Мне бы очень помогло, если б я смог узнать как можно больше деталей и фактов о личной жизни мистера Хаттона: его привычках и, в особенности, его товарищах.

— Боюсь, что ничем не могу помочь, но вот его сестра…

— Да, я уже виделся с ней. Но иногда оказывается, что близкие друзья знают о человеке гораздо больше, чем его родственники.

— В таком случае я бы посоветовал вам обратиться к доктору Блейку, профессору богословия. Он уж точно знает о Хаттоне больше, чем кто-либо другой. Они еще со школы были не разлей вода.

Сержант-детектив припомнил, что мисс Хаттон говорила ему о близком друге ее брата — профессоре, и решил как можно скорее отправиться к нему.

Стэнхоуп допил кофе, почистил трубку от пепла, встал и потянулся за шляпой.

— Еще вопросы?

— Нет. Вы получили записку о завтрашнем допросе?

— Я приду.

— Ах да, последний вопрос. Вы случаем не знаете, приносил ли вчера с собой мистер Хаттон последнее вечернее понедельничное издание «Ивнинг Газетт»?

— На это я могу ответить: точно не приносил. У него не было времени читать утренние газеты перед поездкой на собрание, и он попросил меня дать пробежаться глазами по моей «Мэйл» — хотел взглянуть на счет в крикете в тренировочном матче.

— А он, конечно, был в вечерней газете. Спасибо, мистер Стэнхоуп!

Доктор Блейк, высокий темноволосый мужчина сурового вида, был одним из лучших университетских профессоров богословия. Он создавал поразительное впечатление сухого, четкого человека, не терпящего двусмысленности и отвлеченности, и его лекции и стиль преподавания полностью отражали его характер.

Широкий лоб, изборожденный морщинами, густые брови, большой романский нос и твердый, бескомпромиссный изгиб рта, — одним словом, внешний вид, — полностью отражали внутреннее содержание этого человека. Лишь изредка уголки его рта немного смягчались в легкой улыбке, но при этом уже становилось очевидно, что у доктора Блейка на самом-то деле добрая душа и веселый нрав.

Он был четок, методичен и любил идеальный порядок во всем. Один из его близких друзей (также университетский дон), знающий доктора Блейка достаточно хорошо, чтобы суметь над ним подшутить, однажды прислал ему в качестве рождественского подарка рейсшину с пояснительной запиской. В ней говорилось, что теперь он сможет идеально расставлять и раскладывать свои книги, бумаги и всякие другие нужности на письменном столе. Это было весьма забавно, ведь на столе ученого все всегда было уложено строго параллельно или перпендикулярно всему. Если вдруг какой-нибудь посетитель или гость вдруг брал в руки что-либо с этого стола (книгу, линейку, или может карандаш) и клал обратно небрежно или криво, доктор Блейк тут же приводил все к первозданному виду, и эта вещь снова оказывалась на своем месте.

Немного отодвинувшись в кресле от рабочего стола, доктор Блейк разглядывал визитную карточку, принесенную дворецким на подносе.

— Сержант-детектив Эмброуз, — объявил слуга.

— Прекрасно, — сказал профессор. — Пусть заходит.

Он пристально посмотрел на вошедшего сержанта своим проницательным взглядом и до того, как тот успел вымолвить хоть слово, сказал:

— Вы не родственник Эмброуза — викария Деррингфорда?

— Я его сын.

— Я так и думал. Вы очень похожи. И еще я слышал, что его сын стал полицейским. Я давно знал вашего отца, мистер Эмброуз. Так получается, вы не пошли по его стопам?

— Нет, сэр. Он конечно хотел этого, но мне кажется, что это не мое предназначение.

— И правильно. Никто, у кого нет на то искреннего зова души, не должен посвящать себя церкви. Итак, — сказал доктор Блейк, снова взглянув на визитку, — вы, стало быть, детектив. Очень интересно! Полагаю, вам приходится перевоплощаться в разных людей, чтобы выследить преступника?

Эмброуз засмеялся:

— Никогда в жизни не надевал маски, сэр. Разве что на курсах любителей театрального искусства. Это только в детективах сыщики переодеваются в разные наряды, а в реальной жизни не думаю, что мне удалось бы скрыть настоящего себя под какими-то одежками и накладками.

— О, еще как удалось бы! — возразил профессор с видом человека, явно не привыкшего к возражениям. — Теперь слушайте!

Эмброузу не терпелось поскорее перейти к цели своего визита, но доктор Блейк был не тем человеком, которого можно перебивать. Те, кто хорошо его знал, были прекрасно осведомлены о том, что если уж профессору попадались слушатели, то он полностью ими завладевал.

Так что Эмброузу пришлось безропотно подчиниться влиянию столь авторитетной личности, и он принялся внимательно слушать. Доктор Блейк продолжил:

— Как вы считаете, легко ли мне удалось бы замаскировать свою внешность?

Эмброуз не сдержал улыбки: эти густейшие брови, этот широкий лоб, огромный нос и твердый, прямой рот.

— Не думаю, — признался он.

— И очень ошибаетесь, молодой человек, — торжествуя, сказал профессор. — Потому что я это уже проверял.

Тень улыбки, скользнувшая по лицу доктора Блейка, вдохновила Эмброуза на вопрос:

— В погоне за преступниками?

— Нет. Я ни в коем случае не посягаю на вашу работу. Это произошло, можно сказать, случайно. Я вам расскажу.

Прошлым летом я отдыхал в Кромере. У меня тогда сильно болели глаза, так что я купил пару солнечных очков в роговой оправе. Во время отпуска я не всегда придерживаюсь монашеского стиля в одежде в строгом смысле — в общем, порой снимаю с себя воротник, который некоторые грубо и пошло называют «собачьим ошейником», и вместо него ношу обычный мягкий воротничок с темным галстуком. Также, если в своей университетской резиденции я всегда в старомодной круглой шляпе священника, то в Кромере я заменяю ее на обычную панаму. А теперь, молодой человек, — профессор потихоньку переходил на свой привычный стиль чтения лекций, — следите за моей мыслью: очки, воротничок с галстуком и соломенная шляпа. Вот и все, что во мне изменилось. Но уже в первое же утро смена имиджа принесла результаты. Я прошел в таком виде мимо моих соседей в отеле (с ними мы познакомились при въезде), и они меня не узнали, хотя мы внимательно смотрели друг на друга. И тут мне в голову пришла мысль провести любопытный эксперимент, и вскоре даже представилась замечательная возможность. Через некоторое время я встретился лицом к лицу с человеком, которого действительно очень хорошо знал. Он посмотрел на меня, а я сделал вид, что его не знаю, и он прошел мимо. На следующий день я сидел с ним на одной скамейке где-то с полчаса, но он меня даже не заметил. На третий день я снова его встретил и прямо перед ним снял шляпу и очки, и только тогда он меня узнал — человек, как я уже сказал, мне хорошо знакомый. Теперь понимаете, что облик человека окружающие в какой-то степени связывают с его одеждой. Такая вот психологическая особенность. Люди, знающие меня, субъективно представляют мой образ без очков, в церковном воротничке и круглой черной шляпе. Любое изменение в этом подсознательном представлении… ну, наверное, я должен остановиться, — хотя вы сами меня раззадорили. Итак, мистер Эмброуз, вы пришли сюда конечно не для того чтобы слушать мои лекции по психологии перевоплощения. Зачем же вы здесь?

— Я пришел задать вам несколько вопросов касательно одного серьезного дела, которое я расследую, — вчерашнего убийства мистера Хаттона в колледже Сен-Освальда.

— Бедный Хаттон! Я ужасно потрясен этой новостью еще со вчерашнего дня. Он был одним из моих самых близких друзей. Но мне ничего не известно об этой ужасной трагедии, и боюсь, что не смогу вам ничем помочь.

— Как раз потому что вы были его близким другом, вы можете мне помочь, сэр. Я только начинаю расследование, так что любые факты имеют вес, и я уверен, все они в итоге приведут нас к разгадке. Подобное преступление, задуманное или ненарочное, должно быть ведомо неким сильным мотивом, и моя цель этот мотив найти. Итак, сэр, поскольку вы близко знали мистера Хаттона, скажите мне, были ли у вас причины хоть как-то предполагать, что какие-либо действия вашего друга могли вызвать у кого-либо чувство ненависти, зависти или желание отомстить?

Профессор закрыл глаза и откинулся в кресле. Немного подумав, он заговорил:

— Даже представить подобного себе не могу.

— У всех есть секреты, сэр, — нажал сержант-детектив.

— И даже если бы я и знал кого-либо из личной жизни Хаттона, вы бы заставили меня предать доверие и уважение моего покойного друга?

— Конечно, если бы эта информация позволила свершиться правосудию.

— Тут я с вами не согласен. Бывают секреты, которые не делают чести памяти усопших — de mortuis nil nisi bonum[5], — решительно продолжал профессор. Возможно, нечто подобное было и у Хаттона. Дайте мне минутку поразмыслить, молодой человек.

Он снова закрыл глаза и откинулся в кресле и через какое-то время произнес:

— Хотя я не могу представить себе возможным, чтобы у Хаттона были враги, думаю, мне все же следует кое-что рассказать. Но только, если возможно, я попросил бы вас держать мои слова в тайне.

— Если смогу, сэр, но понимаете, если обстоятельства…

— Да, я понимаю. Это ни в коем случае не оскорбляет покойного Хаттона, но он бы не вынес, если бы об этом шептались вокруг. Не знаю, достаточно ли вы знакомы с человеческой природой, чтобы знать, что не многие из нас удовлетворены своими повседневными занятиями. Поэтому мы создаем своеобразные обходные пути, которые называем «хобби». Порой человек уделяет больше внимания и усердия именно своему хобби, нежели реальной профессии. К слову, ваш отец был по душе больше цветовод-любитель роз, нежели пастор. Когда я читаю лекции о Святом Луке, я акцентирую внимание студентов на том, что хотя он на самом деле был медиком, имя его прошло сквозь века только благодаря его литературоной деятельности, а вот что касается его медицинских записей, так вот до наших дней они не дожили, а даже если бы и дошли, то вряд ли представляли бы большую ценность. И я сам иногда подумываю, что мое имя вполне может прославить моя коллекция миниатюр, которую я завещаю музею, а вот мои книги по теологии не будут стоить и гроша на полках потрепанного книжного киоска. Но вернемся к несчастному Хаттону. Он был прекрасным знатоком церковной архитектуры. Если б не его личные принципы, он бы очень быстро смог заработать большие деньги на поприще архитектора. Но все это время у него было хобби, и подозреваю, что я единственный человек, которому о нем известно. На самом деле однажды Хаттон мне сам так и сказал.

— Что же это?

— Ваша взяла, мистер Эмброуз. Раскрытие преступлений.

— Детектив? — воскликнул Эмброуз, немного опешив.

— Нет, не совсем детектив, хотя возможно из него бы получился отличный сыщик. Но Хаттон был глубоко увлечен преступлениями как raison d’etre[6] для составления интересного паззла и попытки его собрать. Он читал детективы, но никогда не доходил до их конца. Если решение дела было очевидным, он просто бросал книгу. Однако если в истории встречалась сложная загадка, он принимался ее разгадывать. Простая душевная разрядка, мистер Эмброуз. Кто-то находит ее в шахматах, Хаттон же обнаружил ее в преступлениях.

Но помимо книг Хаттон любил раскрывать и настоящие преступления, если конечно в них была тайна. В таких случаях он изучал газеты и разрабатывал разные теории, — даже записывал их в свои блокноты, но мне их никогда не показывал. Так что чисто теоретически в один из таких «детективных» состояний ума Хаттон мог нажить себе врага, как вы спросили, но повторюсь, я не считаю это возможным.

— И все же не скажете ли мне, почему вас вдруг посетило такое предположение?

— Конечно скажу. Потому что однажды Хаттон действительно раскрыл настоящее преступление. Я имею в виду, что благодаря ему настоящий преступник предстал перед судом.

— Очень интересно, сэр.

— Вы когда-нибудь слышали о деле в Сильвертон-Курт? О краже?

— Да, конечно. Хотя к нам это никакого отношения не имеет, произошло-то все в другом районе. Тогда вызвали Скотленд-Ярд, и они его поймали.

— Скотленд-Ярд никого не поймал, молодой человек. Всю работу сделал Хаттон. Тогда все газеты пестрили подробнейшими отчетами об этом деле, и он их очень внимательно изучал. Его попытки удовлетворить свое любопытство этим не ограничились. Он провел около двух недель в Бритвуде (прибрежный городок близ Сильвертон-Курт), изучая окрестности. Так вот, однажды вечером мы с ним вместе ужинали, а после пошли покурить в его кабинет. Там он вытащил несколько исписанных страниц и сказал, что мне конечно будет скучно, но он все же хотел бы зачитать свои решения по поводу этого дела в Сильвертон-Курт. Но мне не было нисколько скучно. Все было настолько четко, ясно и логично, что я действительно очень проникся стараниями друга и сказал, что он непременно должен показать это ответственным за дело сыщикам. Поначалу он и слушать ничего не хотел — сказал, что проделал работу только для собственного развлечения, но уж точно никак не для публичной огласки. Но я надавил на него, сказав, что наше общество зиждется на честном долге каждого, и он в конце концов (хотя и весьма неохотно) согласился напечатать свои рукописи и анонимно отправить их главному комиссару Скотленд-Ярда, но ни при каких других условиях. Так он и сделал, и по дальнейшим действиям Скотленд-Ярда было очевидно, что они приняли предположения Хаттона, и он действительно оказался прав.

— Если не ошибаюсь вором оказался парень по имени Блэйтвейт, один из гостей дома во время ограбления, и ему дали три года.

— Именно! Теперь предположим (что кажется невозможным), что этот Блэйлвейт как-то узнал, что в его поимке виновен Хаттон, но абсурдность такой догадки даже не обсуждается. Трех лет еще не прошло, да и…

— Да, но, — перебил Эмброуз, — Блэйвейта могли досрочно освободить за примерное поведение.

— Хм! Никогда не думал об этом!

— В любом случае мне придется провести допрос. По вашим словам, сэр, это кажется невозможным, но все же ничего нельзя исключать. Я очень обязан вам, сэр, за ваш рассказ. Есть ли еще что-либо, что мне по вашему мнению стоит знать?

— Хм, не знаю, поможет ли вам это, но думаю, мне лучше сказать. Хаттон буквально перед смертью пытался решить еще одну загадку — она касается меня лично. Кстати говоря, это может вас заинтересовать, потому как местная полиция уже осведомлена. Пропажа моей Косвэй.

— Ах да, я знаю, о чем вы. Но сам я не участвую в этом деле, оно на плечах двух моих коллег и суперинтенданта.

— И мне не кажется, что они там хоть как-то шевелятся! — сухо сказал профессор. Моя Косвэй, молодой человек, — лишь одна из серии пропаж, продолжающихся вот уже два года: эти злодеи охотятся за маленькими предметами высшей ценности. Мою миниатюру украли около трех месяцев назад, затем этот Коро — вырезан прямо из рамки в столовой ректора Мальверна. Весь вопрос в том, что же с ними стало, ведь эти вещи нельзя открыто продать. Но вернемся к Хаттону. Его сильно зацепила история с пропажей моей Косвэй — как раз такие загадки были ему по душе. Он чрезвычайно проникся этим делом и чуть ли не каждый день наведывался ко мне с вопросами. Дней десять назад он сказал мне, что увидел слабый проблеск в этом деле и попросил меня дать ему взглянуть на замок, на который запирается сундук с миниатюрами. Сейчас, хочу вам показать.

Доктор Блейк встал и прошел в другой конец комнаты, сержант-детектив последовал за ним. В углу стоял деревянный полированный корейский сундук с резными латунными зажимами.

— Здесь я держу сокровища свой коллекции, — сказал профессор. — О нет, я ни в коем случае не доверяю этим неуклюжим корейским замкам, на самом деле вообще нигде их не использую. Моя надежда — этот висячий замок с кодом, как вы уже успели заметить. Восемь крошечных крутящихся цилиндриков с восемью буквами на каждом. Вам что-нибудь известно о комбинаторике?

— Мне кое-что известно о колокольном звоне, — засмеялся Эмброуз. — Я научился звонить в отцовском приходе. Так что я знаю, что существует пять тысяч сорок комбинаций из букв в этом вашем замке.

— Совершенно верно! И не похоже, что простое обдумывание поможет вам подобрать верную. Но это не тот замок, что висел на сундуке в день, когда исчезла Косвэй. Он новый, так сказать, повешенный на дверь стойла, когда лошадь уже украли. И создатели этого замка, когда я его покупал, дали мне кодовое слово и уверили меня, что подобного нет и никогда не будет. И я единственный, кому это слово известно. Нет, я не открою его даже полицейскому. Можете посмотреть, но вы все равно ничего не найдете.

Осторожно проводя пальцами по верху замка, он крутил цилиндрики, пока не набрал нужную комбинацию. Через мгновение устройство разделилось на две части и тут же вновь перемешало все буквы на цилиндриках.

— Ага! Вы же ничего не видели?

— Нет.

Профессор усмехнулся.

— Я очень осторожный человек, — заметил он, — и особенно внимателен и аккуратен, когда открываю этот сундук в присутствии кого-либо. Даже своим близким друзьям, даже жене и дочери я не даю и взглянуть на кодовое слово. Но несмотря на все предосторожности, Косвэй нет! Сами посмотрите, пропала только одна!

С этими словами профессор открыл сундук: он был полон самых разнообразных миниатюр.

— Конкретно та, — продолжил он, — была маленькой золотой табакеркой с росписью Косвэя на крышке — изысканный дизайн. Сама коробочка чрезвычайно ценна не только из-за красиво расписанного золота, а в основном из-за ее принадлежности истории. Знатоки практически уверены, что это та самая табакерка, которую принц-регент[7] подарил Красавчику Браммелу[8] еще до их ссоры. Продажа браммеловской табакерки заверена официально. Эта миниатюра — один из шедевров Косвэя, возможно лучшее произведение великого художника. И конечно эта вещица была небезызвестна всему миру, хотя и принадлежала моей частной коллекции, о чем все так же прекрасно знали.

Но не будем больше тратить время на разговоры о хобби, — прервал свой рассказ доктор Блейк, — и вернемся к моему незаконченному повествованию о Хаттоне. Как я уже говорил, он попросил меня дать ему взглянуть на старый замок (он был с похожим устройством). Вот он.

Профессор вернулся к своему столу и вытащил из ящика точно такой же замок, какой висел сейчас на корейском сундуке, но только немного меньше.

— Итак, Хаттон его очень внимательно изучил, сперва попросив у меня кодовое слово, которое я ему тут же сказал. Я не собирался больше пользоваться этим замком, так что не было причин скрытничать. После осмотра и осмысления увиденного он произнес: «Блейк, у меня есть догадка. Она очень далеко идущая, но я думаю, что буду вести свою мысль именно в этом направлении». Я попросил его поделиться со мной, но он не захотел. «Скорее всего я ошибаюсь, — сказал Хаттон, — а раз так, то я бы не хотел, чтобы кто-либо знал, что творится в моей голове». Вот и все! Не думаю, что это хоть каким-то образом связано с ужасным убийством моего друга, но вы попросили меня рассказать, что я знаю о Хаттоне.

— Я очень благодарен вам за ваш рассказ, сэр. Конечно вряд ли я что-либо из него на данный момент извлеку, но обязательно приму все вами сказанное к сведению. Весьма вероятно, что взяв на себя работу над делом о пропаже вашей миниатюры, мистер Хаттон ступил на опасную почву. Для отнятия человеческой жизни нужен очень весомый мотив, и порой именно мотив становится основным стержнем всего расследования.

Тем временем доктор Блейк вернулся к корейскому сундуку и защелкнул замок.

— Готово! — воскликнул он. — Сомневаюсь, что кто-либо кроме меня в состоянии открыть его, если конечно не потратит несчетные часы, пробуя каждую возможную комбинацию!

Сержант-детектив улыбнулся:

— Позволите мне?

Профессор резко обернулся.

— Вы! — вскричал он, — невозможно, чтоб вы знали…

— Я могу попробовать?

Доктор Блейк быстро пришел в себя и засмеялся.

— Конечно! Но только я не вижу смы… А впрочем, давайте.

Он отступил от сундука, уступая Эмброузу дорогу. Сыщик подошел, нагнулся и принялся медленно крутить замочные цилиндрики.

Не прошло и трех минут, как он уже стоял с простертой к доктору Блейку рукой, а в ней — открытый замок.

— Да как такое возможно! — в изумлении прокричал профессор. — Вы часом не новый Гудини, мистер Эмброуз? Как вам удалось догадаться?

— Догадки весьма опасны в моей работе, сэр, так что я стараюсь их избегать. Я не догадывался. Я знал код.

— Но вы не могли знать. Я лично в этом удостоверился, когда запирал замок. Вы не видели слова.

— Уж простите меня, сэр, но я постоянно практикую искусство наблюдения, особенно на мелких деталях. Сказав, что не собираетесь показывать мне кодовое слово, вы можно сказать бросили вызов моему профессиональному любопытству. В самом деле вам удалось скрыть сам код от моих глаз, но ваши пальцы не полностью закрывали цилиндрики, так что я сумел разглядеть все предшествующие буквы. Я запомнил их: Б. Л. Т. Е. Ф. Т. Ц. Ю. Так вот, я сразу же понял порядок следования букв, так что мне лишь оставалось прокрутить цилиндрики, чтобы открыть замок. Я потратил на это немного больше времени, чем планировал, потому что на первом цилиндрике оказалось две буквы Б, а на пятом — две Ф, и мне не повезло с первого раза промахнуться с обеими. Испробовав еще семь комбинаций я наконец получил что-то отдаленно напоминающее слово — «ИЫТСОЯТЬ». Это напомнило мне буквенный паззл, если можно так выразиться, и я быстро подобрал реальное слово — «ВЫСТОЯТЬ». Все очень просто, сэр, и все это я проделал лишь чтобы доказать вам, что не стоит полагаться на обычные кодовые замки.

— Думаю вы разумно подошли к выбору своей профессии, молодой человек, — ответил профессор, — вас ждет большое будущее. Но ваш эксперимент показывает кое-что еще, — а именно то, что я круглый дурак!

— Что вы, сэр, я бы так никогда не сказал.

— Конечно не сказали бы. Я никому не позволяю называть меня в лицо дураком — даже старшекурсникам. Я лишь имел в виду, что раз вы так быстро подобрали код, то кто-то с такими же острыми умом и сообразительностью вполне мог именно так и открыть предыдущий замок.

— Вам придется вспомнить всех людей, видевших, как вы открываете сундук.

— И как же вы это себе представляете? — вспыльчиво воскликнул профессор. — Я показывал свою коллекцию десяткам людей: близким друзьям, знакомым коллекционерам, да даже некоторым иностранцам-американцам! Я не смогу их всех припомнить. Но одно я знаю точно: сегодня же иду и покупаю замок с ключом! Нельзя больше рисковать.

— Мудрое решение, сэр, — собираясь, сказал Эмброуз, — и еще раз спасибо вам за уделенное время и неоценимую помощь.

Они пожали руки.

— Я очень рад, что смог быть вам полезен. Во-первых, потому что вы сын вашего отца, а во-вторых, потому что я готов приложить все свои силы на поимку негодяя, отнявшего жизнь у моего друга. Мои двери всегда открыты для вас, мистер Эмброуз, и я был бы рад узнать ваш домашний адрес. Если я вдруг о чем-нибудь узнаю, то свяжусь с вами напрямую. Ваши коллеги-полицейские произвели на меня не лучшее впечатление, потому что ни на капельку продвинулись в деле о пропаже моей Косвэй, но вот вы кажетесь мне парнишкой сообразительным. Не буду вас более задерживать. До встречи!

Такси подъехало прямо к главным воротам колледжа Сен-Освальда. Тут же подбежал привратник забрать вещи прибывшего.

— Уильямс получил мою открытку?

— Да, сэр, этим утром. Он сразу же отправился в полицейский участок за ключом и все приготовил к вашему приезду.

— В полицейский участок? Ах да, припоминаю. Ужасное дело! Я был за границей в тот день и в последнее время не читал английских газет. Да и сейчас, признаюсь, не знаю всех деталей, но я в полнейшем шоке от произошедшего.

— Мы все в шоке, сэр. Ничего подобного никогда не происходило в стенах нашего колледжа… Я пошлю Уильямса отнести ваши вещи.

— Скажите ему сперва заварить мне чай. Остальное подождет.

— Хорошо, сэр.

Пятидесятилетний худощавый седовласый мужчина с лысеющими висками и чисто выбритым лицом — мистер Сидни Хенлоу — медленно прошелся через два двора и поднялся по лесенке к своему кабинету. Немного сутулый, он создавал впечатление «домашнего человека», редко покидающего свое обиталище. Интеллигентное лицо с капелькой важной торжественности — среди друзей и знакомых он был известен как настоящий ученый со скудным чувством юмора.

Однажды кто-то сказал, что он будто стягивает атмосферу вокруг — столь суха была его манера общения, и с тех пор мужчина получил прозвище Стянидни Хенлоу.

В камине кабинета весело трещал огонь. Мистер Хенлоу окинул свое обиталище взглядом человека, чувствующего теплейшую радость от возвращения домой. Он неспешно разделся, уселся в одно из кресел у камина и протянул к огню руки погреться — был стылый сырой осенний день. Через минуту зашел Уильямс с чаем, поджаренными тостами с маслом и пирогом на подносе.

— А, это вы, Уильямс! Как ваши дела?

— Все в порядке, сэр, спасибо. Рад, что вы наконец-то вернулись. Надеюсь, у вас все хорошо?

— Все в порядке, Уильямс, но только я очень взволнован. Никак не могу поверить, что эта кошмарная трагедия произошла прямо здесь, в моем кабинете.

— Действительно кошмарная, сэр. Сам не могу выкинуть это из головы… Чаю, сэр?

Хенлоу кивнул. Уильямс подал ему чай с тостом и продолжил:

— Я был с несчастным мистером Хаттоном буквально перед самой смертью. Ни за что бы не подумал, что меньше чем через полчаса он будет сидеть убитый в этом самом кресле, в котором сейчас сидите вы, сэр.

Хенлоу невольно вздрогнул.

— В этом самом кресле, говорите?

— Да, сэр. Мистер Кершоу и мистер Стэнхоуп обнаружили его как только вернулись с обеда.

— Расскажите мне обо всем, Уильямс. Я знаю не больше, чем написано в газетах.

— Конечно не знаете, сэр, вы же в тот момент были в Женеве…

Уильямс, ничего не тая, стоял и рассказывал о произошедшем. Хенлоу все пил чай, периодически задавая разные вопросы или что-то подмечая, а Уильямс время от времени приостанавливался подлить чаю или передать тост или пирог.

— Полагаю, полиция провела тщательный осмотр моих комнат, Уильямс, — и главное, своевременно?

— Именно так, сэр. Суперинтендант все проверил, даже соседнюю по площадке комнату — я сам принес ему ключ. Осмотрели еще спальню и гардероб, сэр. По крайней мере мне так сказали. Также были опрошены все служащие колледжа, нам даже пришлось докладывать о каждом своем передвижении. Говорю вам, сэр, суперинтендант положил на меня глаз: он сам на это намекнул словами, что я последний, кто видел мистера Хаттона живым. Он так и сказал, что я мог его сам убить… Так убедительно, будто я и правда это сделал, сэр. Но мое мнение, сэр (как и у большинства людей в колледже), что полиция только зря тут потеряла время. Убийца к их приезду уже давно скрылся, так что искать его в этих комнатах было бесполезно. Но все равно один из людей супера — сержант-детектив — следующим утром провел здесь несколько часов наедине с собой. Полная глупость с моей точки зрения. И кстати, сэр, когда я пришел сегодня в полицейский участок за ключом (мне не разрешаюсь держать его у себя), суперинтендант попросил меня уведомить его, когда вы приедете. Он сказал, что хочет вас увидеть.

— Это вполне естественно, Уильямс. Сейчас же пойдите и позвоните ему — скажите, чтобы приходил в любое удобное время. Думаю, я не уйду отсюда до ужина.

— Хорошо, сэр.

Хенлоу не спеша допил свой чай, закурил сигарету и удобно откинулся в кресле. Вскоре вернулся Уильямс с чемоданами и принялся убирать со стола.

— Я позвонил суперинтенданту, сэр, и он сказал, что немедленно выезжает.

— Спасибо, Уильямс. Думаю, он знает как сюда добраться?

— Должен, сэр.

Уильямс вышел. Хенлоу пересек комнату, открыл сигарный ящик, извлек оттуда коробочку и положил ее на стол. Затем он вернулся в кресло и принялся ждать. Через несколько минут в дверь постучали.

— Входите. Ах это вы, суперинтендант. Присаживайтесь.

— Прошу прощения за беспокойство, сэр, но мне не терпелось увидеться с вами сразу после вашего приезда.

— Понимаю. Сигару? — сказал хозяин, передавая коробочку. — Очень жаль, но мне совсем нечего предложить вам выпить.

— Спасибо, сэр, но я все равно не пью.

Он зажег сигару. Пару минут мужчины обсуждали убийство, Хенлоу задавал наводящие вопросы. Затем он произнес:

— Можно поинтересоваться, вы уже напали на след преступника?

— Мы делаем все, что в наших силах, сэр. Но в настоящий момент я не намерен более обсуждать эту тему.

— Я прочел короткую заметку о коронерском расследовании в ежедневной газете. Мне показалось, что они так ни к чему и не пришли.

— Они бы и не смогли, сэр. Вся эта процедура была чистейшей формальностью, настоящий допрос перенесли. Я не вызывал свидетелей.

— А у вас есть свидетели?

Суперинтендант постарался уклониться от вопроса.

— Хотелось бы мне найти свидетеля самого убийства, — мрачно сказал он, — но такое редко случается! Итак, мистер Хенлоу, у меня есть к вам пара вопросов. Если вы, конечно, не возражаете.

— Ничуть.

— Знал ли мистер Хаттон заранее, что вы будете отсутствовать на прошедшем собрании по причине отъезда за границу?

— Скорее всего он мог что-то подозревать, ведь я сам упомянул об отъезде еще на предыдущей встрече.

— Получается, что вам не было необходимо писать мистеру Пеннингтону из Женевы, что комнаты как обычно в распоряжении комитета?

— Нет-нет, никакой необходимости! Просто мистер Пеннингтон очень четкий человек и любит, когда все подтверждено на бумаге.

— Понятно.

— Вам известны случаи, когда кто-либо из членов комитета приносил обед с собой на собрания?

— Нет.

— И, как я понял, сами вы тоже никогда не обедаете в этих комнатах?

— Никогда.

— Тогда мистер Хаттон скорее всего сообщил бы, что останется один в вашем кабинете во время ланча?

— Разумное умозаключение.

— Вы конечно же хорошо знали мистера Хаттона?

— Да, конечно.

— Вам приходят в голову какие-нибудь причины или события, способные заставить кого-либо питать к нему неприязнь?

— Даже не представляю такого.

— Или скажем, кому-то могло сильно не понравиться его присутствие в тот момент в кабинете?

Хенлоу улыбнулся:

— Разве что грабителю. Хотя вряд ли вор счел бы стоящей попытку пробраться в мои комнаты — у меня здесь нет ничего ценного за исключением пары-тройки книг.

С этими словами он указал на книжный шкаф.

Все это время суперинтендант записывал ответы Хенлоу в свой блокнот. Вдруг он остановился, рука с ручкой застыли в воздухе. Редкие книги! Эмброуз рассказывал о своем разговоре с доктором Блейком и о том, как Хаттон увлекся делом о хищении маленьких, но чрезвычайно ценных вещей, длящимся уже около двух лет. Он также вспомнил, что одной из украденных вещей как раз была редкая книга — уормингхэмский молитвенник. Следующая мысль полицейского была о том, что любые другие люди помимо членов комитета могли знать, что комнаты Хенлоу обычно открыты и не заняты в обеденный час в первый вторник месяца.

— Не пропала ли у вас какая-нибудь из них? — резко выпалил суперинтендант. Так резко, что Хенлоу опешил.

— Не пропала ли какая-нибудь? — повторил Хенлоу. — Вы имеете в виду мои книги?

— Да, сэр. Не взглянете на полки?

Хенлоу поднялся с кресла и медленно подошел к книжному шкафу. Он стоял там, тянясь к верхним полкам и наклоняясь к нижним, но перебирая только определенные книги и очень внимательно проверяя их наличие.

— Нет, — сказал он через какое-то время, — все на месте. Почему вы вдруг подумали, что какая-либо из них могла пропасть?

Суперинтендант пожал плечами:

— Вы сами предположили возможность проникновения вора. Или, — добавил он, слегка улыбнувшись, — строго говоря, я должен был сказать взломщика! Грабители — это джентльмены, работающие после девяти вечера.

Озадаченный Хенлоу вернулся в свое кресло. Суперинтендант взглянул на свои записи и слегка вздрогнул. Он был осторожным человеком и быстро просчитывал в уме, как глубоко он сможет втереться в доверие Сидни Хенлоу. Пока что ему не хотелось озвучивать имя Финмера, ведь он знал, что рано или поздно визит сквайра в эти комнаты всплывет наружу. Викарий Литтл-Марплтона знал, что Финмер собирался сюда зайти, художник Гастингс знал, что он был здесь, а клерк из страховой компании, Уилкинс (хотя и не знавший точно, что это был он), видел старого сквайра в комнате. Но суперинтенданту очень хотелось, чтобы пока все эти факты не просочились в газеты.

И в то же время он хотел вытащить из Хенлоу как можно больше информации. Он был настоящим владельцем комнат и мог знать гораздо больше других по крайней мере с одной точки зрения. Суперинтендант прекрасно знал, что если Финмер совершил это преступление, он точно покинул колледж до 1:35, никем не замеченный. Но он также разделял сомнения Эмброуза по поводу того, стоит ли сосредоточить внимание на одном Финмере, закрыв глаза на все остальные варианты. Если Финмер ушел до 1:35, то кто-то другой вполне мог зайти сразу после, также незамеченный и так же до 1:35. Вопрос был в том, как этот человек смог выбраться.

Он решил немного рискнуть, не называя имен.

— Мистер Хенлоу, — сказал полицейский после долгого раздумья, — все, о чем я у вас сейчас спрошу, я должен попросить вас держать в строжайшем секрете — по крайней мере пока.

— Понимаю.

— Это очень трудное дело, и базируется оно отчасти на времени. Нам точно известно, что убийство было совершено между 1:15 и 2:30. Мы также знаем, что внимание сторожевого было отвлечено с часу до часу тридцати пяти. Итак, ваш слуга, Уильямс, был с мистером Хаттоном в одной комнате в начале второго.

— Он мне так и сказал только что. Сказал, что был последним видевшим бедного Хаттона живым.

— Быть такого не может! — отпарировал суперинтендант.

— Почему?

— Потому что последним, кто видел его живым, был убийца, сэр.

— Да-да-да, понимаю. Конечно он. И?

— Нам довелось узнать, что еще один человек зашел в ваш кабинет практически сразу после ухода Уильямса.

— Почему? Конечно… убийца?

— Может быть — а может и нет, — сухо ответил суперинтендант. — В любом случае есть свидетель, видевший, как он входил.

— Видевший, как входил? — машинально повторил Хенлоу. — В таком случае, — сказал он, выйдя из оцепенения, — кто же его видел?

— Пока не могу вам сказать. Но у нас есть его описание, и оно должно быть верным.

— Каково же это описание?

— И его я тоже не могу озвучивать, сэр. У меня есть на то свои причины. Несмотря на описание и нашу уверенность в том, что он был там с мистером Хаттоном, мы совершенно не уверены, что этот человек совершил преступление. Если это был он, он должен был бы покинуть колледж до 1:35. Если нет (а это веская причина предполагать, что мистер Хаттон был убит немного позже), то убийца вероятно вышел до 2:30. И мы точно знаем, что он не выходил после двух часов, потому что двое рабочих у лестницы его бы увидели.

— Из того, что я услышал от вас и Уильямса, я могу сделать очевидный вывод, что убийца ушел до прихода рабочих. Не доказывает ли это находка моего ножа в яме?

— Итак, куда же ушел этот человек? — сказал суперинтендант. — Он не мог покинуть колледж без ведома привратника.

— Возможно он где-нибудь спрятался на территории колледжа, а в удобный момент улизнул.

Суперинтендант покачал головой.

— Мы с двумя моими людьми провели тщательный обыск. Такого не могло быть, сэр. И это наводит меня на вопрос. Вы, бесспорно, знакомы с устройством этих комнат лучше, чем кто-либо другой, потому что вы их занимаете. Итак, мистер Хенлоу: есть ли отсюда какой-нибудь выход — не через лестницу, два двора и главный вход? Особенно не через лестницу?

— Не спускаясь по лестнице? — отозвался Хенлоу и начал задумчиво тереть свой подбородок. — Дайте-ка подумать… На крышу он конечно подняться не мог и… Говорите, он вышел до половины третьего?

— Должен был. Никак иначе.

— Вы смотрели в соседней по площадке комнате?

— Конечно, сэр. Она была заперта, а единственный ключ был у Уильямса.

— Хм! — Хенлоу встал и принялся расхаживать из стороны в сторону, весь погруженный в раздумья. Затем он зашел в эркер, открыл окно и выглянул на улицу.

— Я слышал, — сказал он, — что бывший здешний постоялец — старшекурсник, которого тут заперли на две недели, — однажды выпустил из этого окна веревку и по ней выбирался и возвращался обратно. Также вполне возможно, что человек моложе меня вполне мог выпрыгнуть отсюда и без веревки. Я бы и сам попробовал!

Суперинтендант улыбнулся.

— Мы думали об этом, сэр. Но все произошло в разгар дня, когда улица полна людей. Мы бы совсем скоро узнали о том, что кто-то вылезал из окна!

— Ну тогда больше я путей отсюда не вижу. Полагаю, мою комнату вы тоже тщательно обыскали?

— Да, сэр. Сразу же после убийства, и еще на следующий день (здесь был мой сержант-детектив).

— И вы совсем ничего не нашли? Ни зацепочки, ни подсказки на улику?

Суперинтендант покачал головой. Он не собирался цитировать тривиальные газетные статьи, собранные Эмброузом. Они в любом случае не имели никакого отношения к его настоящему разговору с Хенлоу. Мужчина бросил окурок в камин.

— Еще раз простите за беспокойство, сэр. И еще простите за все доставленные неудобства. Неприятно, когда ваш дом становится местом преступления.

— Никаких неудобств. Меня же здесь не было, сами знаете. Но мне очень жаль, что я потерял коллегу, и сочувствие мое относится больше даже к несчастной сестре покойного. Она им очень дорожила.

— Бедная леди! — воскликнул суперинтендант. — Она перенесла это очень мужественно, по крайней мере внешне. Еще одно суровое испытание для нее — дознание. Нам всем ее очень жаль.

— Не сомневаюсь! Я должен завтра же поехать в Литтл-Марплтон навестить ее. Доброй ночи, суперинтендант.

Как только суперинтендант вышел, мистер Хенлоу взял с полки книгу, закурил трубку и удобно устроился в кресле, в котором так недавно лежало тело его друга. Он очевидно нисколько не был суеверным человеком. Тут Уильямс постучал в дверь и вошел.

— Мне распаковать ваши чемоданы, сэр?

Не отрывая взгляда от книги, мистер Хенлоу опустил руку в карман жилета и вытащил ключ.

— Только большой чемодан, Уильямс. Второй подождет.

И продолжил читать. Уильямс возился в комнате, разбирая и укладывая вещи. Закончив, он вышел из спальни, и мистер Хенлоу взглянул на него поверх книги.

— Что вы делаете с этими ботинками? Я собирался их сейчас обуть, не надо их чистить.

— Они не из чемодана, сэр, это одна из пар, которые вы оставили в шкафу. Я заметил, что на одном из ботинок нет шнурков, так что я их забрал на перешнуровку, у меня целый ящик.

— Ах да, понимаю.

Хенлоу не сразу вернулся к чтению. Он сидел очень озадаченный и даже забыл о зажженной трубке. Она выгорела.

Старший инспектор Фергюссон, из отдела по расследованию преступлений, сидел за столом в своем кабинете в Скотленд-Ярде, изучая обширный доклад машинописного текста. Это был высокий, грузный мужчина со светлыми волосами и усами. Выглядел он как человек, не принимающий невзгоды жизни близко к сердцу. В общении он действительно был легок на подъем, и хотя вкладывал в работу, как и его коллеги, все свои силы, ничто не могло потревожить его естественно позитивное мировосприятие и самообладание. На лице его всегда сияла улыбка, будто он постоянно вспоминал какую-то смешную шутку. Но в работе эта улыбка была опасной приманкой, о чем прекрасно были осведомлены джентльмены, наслаждающиеся развратной жизнью и потому часто бывающие у Фергюсона. Никогда инспектор не был так свиреп и опасен для преступника, как в моменты, когда склонялся над ним с кажущимися любовью в сердце и пониманием в глазах.

В Ярде старший инспектор Фергюсон был известен как человек с феноменальной памятью на даты и числа. У него была привычка постоянно ссылаться на месяцы, дни и даже часы. Он никогда не обращался ни к записным книжкам, ни к календарям, когда речь заходила о времени какого-то события из прошлого, а будто сам был живым дневником.

Клерк зашел в его офис и передал карточку. Фергюсон взглянул и сказал:

— Ага, Эмброуз из Эксбриджа. Хорошо, я могу его сейчас принять, — скажите, пусть заходит. Доброе утро, сержант. Мы раньше не встречались? Вы кажется приходили ко мне тринадцатого октября в прошлом году. Итак, есть новости из Эксбриджа? Вы пришли сюда попросить Ярд приехать и разрешить для вас то дело об убийстве?

Эмброуз засмеялся:

— Это во власти моего шефа, инспектор. Но я надеюсь, что делать он этого не собирается, — по крайней мере пока.

— Как обычно в репертуаре деревенщин. Сначала вы завариваете дикую неразбериху, а потом посылаете за нами, чтобы мы все прибрали.

— В любом случае я приехал сюда поговорить о том убийстве, — ответил Эмброуз. — Не скажу, что я в тупике, но точно в небольшом замешательстве.

— Никогда не доводите себя до замешательства, мой друг, — изрек инспектор. — Плохая привычка, которая ни к чему не приводит. В человеческой природе нет ничего замысловатого, а что таковым кажется, просто подразумевает, что его надо обойти. Итак, что у вас?

— Как я помню, вы некоторое время назад были задействованы в деле о краже в Сильвертон-Курт.

— Ночь 15 июля 1929 года, — сразу ответил инспектор. — И что же?

— И вы поймали вора?

— Блэйтвейта — да. Сообразительный пес, но голова дырявая. Капитан Блэйтвейт. Закончил среднюю школу и университет. И?

— Здоровый кусок дела на ваших плечах, инспектор? — бросил Эмброуз с искоркой в глазах. — Ярчайший пример дедукции, как бы сказал детективный писатель.

Фергюсон посмотрел на него и просиял:

— Итак, к чему вы клоните, сержант? — спросил он. — К чему эта лесть? Это определенно неспроста.

— За вашим расследованием стояло кое-что еще, не так ли?

— Что?

— Анонимное письмо?

Старший инспектор подался вперед:

— Даже если и так, — сказал он, — каким чертовым образом это связано с вами? Что вам об этом известно?

— Что оно было адресовано местному комиссару и было написано мистером Френсисом Хаттоном — человеком, которого убили в Эксбридже в прошлый вторник.

— Э… что? Откуда вы это знаете, сержант?

Эмброуз все рассказал. Инспектора это очень заинтересовало.

— Так вот кто прислал письмо! Я часто думал над этим. Все, что могу сказать, — ваш покойник был чертовски сообразительным малым! Письмо было просто шедевром. Сперва я хотел выбросить его в помойное ведро вместе с остальными мусорными письмами — столь абсурдной казалась его теория. Но чем больше я ее обдумывал, тем яснее мне открывалась холодная логика рассуждений, и я увлекся. И мне не стыдно признаться, что с помощью этого письма я пришел к разгадке. Я бы хотел встретиться с этим парнем, Хаттоном. Но как это связано с его смертью?

— Просто предположение. Блэйтвейт мог каким-то образом разузнать, что это письмо прислал Хаттон и…

— Месть? — перебил Фергюсон. — Не думаю. Блэйтвейт мог рискнуть — и рискнул — делом, достойным тюрьмы, но никогда не сделал бы ничего, что угрожало бы его жизни. Кроме того, ему вынесли приговор во Фраттенбери 24 сентября того года, так что он еще не мог выйти, даже за самое прилежное поведение. Хотя давайте я уточню.

Он поднял телефонную трубку с рабочего стола и позвонил в один из отделов здания.

— Нет! — сказал он, — он все еще в Парк-Херсте. Вот так! Вы молодец, сержант, что разъяснили свое замечание, ведь все это совсем не очевидно. Блэйтвейт вряд ли догадывается, что этот парень Хаттон навел нас на его след. Мы не знали автора письма, не говоря уж об упоминании о письме вообще — конечно мы никому о нем не сказали. По всей видимости только Хаттон и этот ваш профессор знали об этом. Нет! Не стоит рассматривать подобную возможность.

— Я понял, особенно учитывая то, что Блэйтвейт все еще в тюрьме.

— Но если взглянуть немного глубже, этот факт не должен отметать вашу теорию.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что у Блэйтвейта есть жена, которая не в тюрьме. И я бы скорее заподозрил в мести женщину, чем мужчину — даже если бы она свершилась через много лет. Я не говорю, что это как-то вяжется с делом, но думаю, мне стоит рассказать вам все, что нам известно о семье Блэйтвейтов. Это может быть вам полезно, если вдруг Блэйтвейт решит по выходу из тюрьмы попроказничать на вашей территории.

Он снова взял телефонную трубку и отдал приказ. Через несколько секунд вошел клерк с небольшим портфолио в руках и положил его на инспекторский стол.

— Ага! — сказал Фергюсон, открывая папку. — А вот и мы. В основном информация, которую мы собрали уже после ареста Блэйтвейта. Некоторая была получена после вынесения приговора. Когда птичка попадается в нашу маленькую сеть, мы хотим вытрясти из нее все, что можем. Ничего не бывает бесполезным. Давайте-ка глянем — я расскажу вам суть. Хартли Джеймс Блэйтвейт, образование в Банхерсте и Эксбридже. Личный секретарь сэра Питера Деверела во время проживания в Америке; служил во Франции во время Первой Мировой — честно дослужился до капитана. Затем кажется пробовал себя в разных занятиях и в последнее время весьма успешно. Принимался в светском обществе. Обвинен в краже жемчужного ожерелья и других украшений у леди Фалингер, приютившей его с женой в своем доме во время их отдыха в Сильвертон-Курт. Следующая информация указывает на связи с криминальным миром, но ничего не доказано. Дело против жены не заведено, хотя она и подозревается в сообщничестве во время кражи драгоценностей.

После вынесения обвинительного приговора мужу миссис Блэйтвейт заняла дом на Элсуорт-Роуд, Хэмпстед, под своей девичьей фамилией Хартфорд. Залегла на дно. Конечно под частичным наблюдением, но пока ничего не произошло. Заметка — бдительное наблюдение за обоими супругами по выходу Блэйтвейта из тюрьмы.

Ага! — продолжил инспектор. — Видите, у нас есть некоторые подозрения насчет его жены. Я поместил ваши предположения в раздел «важное», но не думаю, что они могут помочь вам в расследовании именно вашего дела. Совсем не похоже, чтобы кто-либо из них хоть немного заподозрил Хаттона в написании нам письма. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

— Нет, благодарю.

— Если понадобится помощь, дайте мне знать. Ну ладно, удачи вам, сержант. Надеюсь, вы поймаете злодея. Интересное дело судя по тому, что о нем пишут. Как раз такие мне по душе — возможно я им когда-нибудь и займусь! — со смехом добавил инспектор, когда сержант-детектив собрался уходить.

Эмброуз засмеялся в ответ:

— Надеюсь, что нет — ради моей репутации.

На минуту главный инспектор Фергюсон немного засомневался, а затем мягким голосом произнес:

— Я собаку съел в таких делах, дружище, и знаю, что вы сейчас чувствуете. Но мы не гоняемся за преступниками только ради поддержания репутации, и успех работы полиции в основном базируется на командной работе, а не на одной личности, — мы живем в реальном мире, а не в детективе. И еще кое-что — уже не официально: мне нравится видеть перед собой смышленых людей. Если вам когда-нибудь понадобится совет от сведущего человека, приходите ко мне — по-дружески.

Эмброуз буквально остолбенел от такой приветливости, внезапно нашедшей на главного инспектора. Бывают моменты, когда человеку помимо официальных разграничений необходимо еще и доверие, и Фергюсон как раз сейчас предлагал установить столь нужную часть взаимоотношений. Молодой человек, уже вот-вот готовый выйти, задержался с рукой на дверной ручке. Немного постояв, он закрыл дверь и вернулся на место.

— Вы очень добры, — сказал Эмброуз. — Тогда можно у вас кое-что спросить — по-дружески?

Фергюсон усадил гостя в кресло.

— Давайте, — сказал он.

— Итак, вот как, — начал Эмброуз. — Я напал на след человека, который по всем взглядам и предположениям подходит под описание убийцы мистера Хаттона, и против которого есть даже маленькая толика свидетельства — свидетель, который точно видел этого типа рядом с Хаттоном за очень короткое время (вероятно не более нескольких минут) до убийства. Я знаю, что у него был нож в руке все время, что он находился с Хаттоном. Мне также известно, что у него прескверный характер, и именно он предположительно затеял длительную ссору с убитым. Я точно знаю, что у него были все возможности убить Хаттона и уйти из колледжа незамеченным, да и на самом деле он вообще единственный человек, который в принципе мог все это совершить в пределах установленного экспертизой времени. Но несмотря на все это, я совершенно не уверен… что-то мне подсказывает, что убийца не он.

— Однако кое-что совершенно точно, — сухо заметил Фергюсон. — Преобладание какой-либо возможности зачастую затуманивает рассудок и заставляет нас идти на риск. Но вы меня заинтересовали. Я не собираюсь лезть в ваше дело, просто разговариваю с вами: поделитесь со мной деталями?

Кратко как только мог Эмброуз рассказал ему о визите Финмера в комнаты Хенлоу и пересказал свой разговор с художником Гастингсом. Главный инспектор слушал молча, но те, кто хорошо его знал, могли бы заметить на его лице легкую добродушную улыбку, которая свидетельствовала о глубокой заинтересованности.

— Вот так, — закончил Эмброуз. — Я был бы рад услышать ваше мнение.

— Что думает на этот счет ваш суперинтендант? — резко спросил Фергюсон.

— Вместе с главным констеблем за кандидатуру Финмера. Они очень хотят его поймать.

— Хм! Вполне естественно. В любом случае вам нужно присмотреть за этим типом.

— Знаю. Если бы он был дома, мы бы его непременно задержали.

— Да. Но вы всегда можете его забрать — у нас же есть экстрадиция. Вы хотите услышать мое неофициальное мнение? Хорошо. Я разделю его на «за» и «против». С одной стороны — вспыльчивый человек внезапно встречает того, кто встал у него на пути: спор — внезапный приступ ярости — удар подвернувшимся под руку оружием — стремительный побег с места преступления. Но вот только все остальное не сходится. Есть одно большое «против» — его поход к художнику и их разговор о визите к Хенлоу, встрече с Хаттоном и выковыривании конкретным ножом канцелярских кнопок. Только полнейший дурак завел бы подобную беседу. Полагаю, — продолжил он, внезапно наклонившись вперед, — вы точно уверены, что Хаттона зарезали именно тем ножом? Что говорит об этом врач?

— Он очень четкий и осторожный человек, — ответил Эмброуз, — и отказывается говорить что-либо свыше того, что рана была нанесена колким режущим инструментом и что этим инструментом предположительно мог быть тот нож.

— Что заставляет его сомневаться?

— Он говорит, что ширина пореза немного больше ширины лезвия, но что это вполне могло быть вызвано неосторожным движением вбок в момент нанесения удара, но он не может этого утверждать.

— Понятно. Ладно, оставим это. Давайте лучше попробуем трезво проследить и обдумать действия Финмера. Если он действительно совершил это преступление, доказать это будет весьма сложно. У вас только один свидетель, и видел он подозреваемого лишь мгновение и мимоходом. Вторая и последняя улика — это разговор Финмера с художником, но нельзя полностью полагаться на него, ведь парень мог и солгать. Не думаю, что у вас достаточно оснований для экстрадиции, но в то же время разумно было бы поймать Финмера как можно раньше, точно не дожидаясь его приезда в Англию. Допустим он невиновен, но вы утверждаете, что в таком случае он бы вышел на связь. Не подходит. Сквайр уехал до того, как новость попала в газеты, а он, как нам известно, едет на материк. Так что вполне вероятно, что он даже не читал английских новостей. Вы сказали, он сначала собирался у Париж и упомянул, что возможно после отправится в Эвиан-ле-Бан?

— Да.

— Так что нет причин сомневаться в его словах, если он невиновен, верно? Теперь вот что: так получилось, что я знаком с районным commissaire[9]— оказал ему однажды хорошую услугу во время решения одного из дел. Я позвоню и попрошу уведомить меня, если Финмер объявится на его территории — ему в любом случае придется зарегестрироваться при въезде в отель. Это сэкономит ваши силы и время. Затем вам нужно будет поехать в Эвиан-ле-Бан — думаю, вы согласуете это с вашим супером?

— Легко.

— Отлично! Как только мне что-нибудь станет известно, я вам позвоню в Эксбридж.

— Огромное спасибо.

— Не стоит. И еще кое-что (хотя готов смело предположить, что вы уже об этом и сами думали): если Финмер не тот, кого вы ищите, то все, что могу сказать, — вы имеете дело с чертовски умным парнем!

Вымотанный долгой поездкой в поезде сержант-детектив Эмброуз вышел на станции Эвиан-ле-Бан и сразу же направился в полицейское бюро.

Там он нашел комиссара. Это был тучный и неповоротливый, но крайне добродушный чиновник с проникновенными темными глазами, глубина которых сразу же покоряла и моментально отбрасывала у всякого входящего ложное впечатление о его лености. Commissaire оторвал свой взгляд от рабочего стола:

— Ах! — сказал он. — Мой добрый друг мсье Фергюсон предупреждал меня о вашем скором приезде. Присаживайтесь, мсье. Говорите по-французски? Прекрасно! Тем лучше будем понимать друг друга.

Мужчины обменялись парой теплых слов и перешли к делу.

— Мсье Финмер, да! Вы можете найти его в «Lion d’Or» — отель напротив реки, прямо на набережной. Мы наблюдали за ним с самого его приезда, но, сами понимаете, без каких-либо формальностей. Вы же пришли сюда не за профессиональной помощью, не так ли?

— Нет, мсье. Но я вам очень признателен за отзывчивость и оперативность.

— Ба! Не стоит! Для меня большая радость быть полезным мсье Фергюсону и вам в его лице. Но сейчас моя крохотная роль в вашем деле подходит к концу: оставляю его вам, мсье, делайте то, что считаете нужным. Но только никого не арестовывать!

— Понимаю, мсье комиссар. Я приехал лишь за тем, чтобы попросить его подписать заявление и, если он согласится, вернуться со мной в Англию.

Комиссар почесал свой нос и засмеялся:

— Ох уж эта мне ваша английская деликатность! Меня это всегда забавляло. Вы такие осторожные, даже когда имеете дело с настоящими преступниками. Своим обращением вы буквально вынуждаете их сдать самих себя, постоянно общаясь с ними таким образом, будто они невинные ангелы. Мне все-таки ближе наши французские методы работы, мсье. Но не будем соревноваться. Где вы остановились?

— Я прямо с поезда отправился к вам. Отель еще не искал.

Лицо француза на мгновение приняло крайне задумчивое выражение.

— Тогда позвольте дать вам совет, мсье. Отправляйтесь в отель «Belle Vue» на улице Альбион. Я за него ручаюсь, он небольшой — но кухня! Ах! Восторг. Обязательно скажите хозяину, мсье Шарлье, что вы от меня, и чтобы велел шефу приготовить один из своих омлетов и непременно принес бутылочку бургундского вина, которое я пил там в последний раз. И еще один совет. Уже поздно — почти кончился ужин. В вашем деле торопиться не стоит, ведь вы сможете забрать мистера Финмера не ранее чем завтра. Так что подождите лучше до утра, он никуда не убежит. Не испортьте столь хороший момент, мой друг!

По пути в «Belle Vue» уставший Эмброуз весьма решительно настроился следовать всем советам комиссара. Он узнал, что поезд в Париж отходит около полудня, и решил спокойно поужинать, выспаться и встретиться с Финмером пораньше следующим утром.

«Lion d’Or» был большим отелем с собственным садом и завораживающим видом на озеро. Эмброуз добрался туда к девяти утра и застал нескольких гостей беседующих за столиками на крытой веранде. Сержант-детектив спросил швейцара, был ли на месте мсье Финмер, а оказавшийся рядом официант ответил за него, что мсье Финмер завтракает с остальными постояльцами на террасе, и что он проводит мсье Эмброуза прямо к нему.

Как только сержант увидел сидящего за одним из столиков краснолицего мужчину с седыми усами, в его памяти сразу четко всплыли детали описания внешности, предоставленные Джорджем Уилкинсом. Финмер вылупился на подошедшего полицейского:

— Да. Что такое?

Эмброуз представился.

— Я прибыл сюда из Эксбриджа, сэр, — объяснил он, — и был бы признателен, если бы вы позволили мне с вами поговорить об одном очень важном деле.

— Эксбридж, говорите? — воскликнул Финмер. — И на что ж я вам?

Эмброуз осмотрелся вокруг.

— Если вы закончили завтракать, сэр, — ответил Эмброуз, — не будете ли против пройтись и поговорить со мной наедине?

Финмер пронзил детектива нехорошим взглядом, с минуту посомневался, а затем резко встал со стула и сказал:

— Пошли!

Эмброуз прошел за ним в отель. Они направились в небольшую курительную комнату, и убедившись, что в ней больше никого нет, Финмер захлопнул дверь.

— Итак! — воскликнул он, — поскорее, дружок! Пришли меня арестовывать? Покажите мне ордер, если он у вас есть. Предупреждаю, что все должно быть в законном порядке, — экстрадиция и всякое такое, — и я прежде всего настаиваю на встрече с британским вице-консулом.

Сержант-детектив буквально остолбенел от такого неожиданного взрыва.

— Вы ошибаетесь, мистер Финмер, — тихо ответил он. — Я не собираюсь вас арестовывать, но вижу вы уже в курсе, по какой причине я здесь.

— Конечно в курсе, — с раздражением процедил Финмер. — Я не идиот. Хотя на самом деле я только прошлым вечером обо всем узнал, — добавил он. — Речь об этом проклятом Хаттоне, не так ли?

Эмброуз кивнул.

— Именно так, сэр. Я расследую дело.

— Черт бы вас побрал! Хотите, чтобы я сам во всем признался, ага? Не дождетесь!

— Извините, мистер Финмер, но вы делаете слишком поспешные выводы. Я же сказал, что у меня нет ордера на арест, и я не имею ничего против вас. И тем более я не собирался принуждать вас в чем-либо признаваться. Я лишь хотел попросить вас мне помочь.

— Ага, сказав прежде, что все мною сказанное будет записано и…

— Подождите, сэр! Ничего подобного! Но вы сами знаете, что произошло ужасное убийство, и что вы были с Хаттоном буквально за минуты до его смерти.

— И вы думаете, что я его убил, да?

— Даже не предполагал подобного. Мистер Финмер, да будьте же благоразумны! Я не обвиняю вас в преступлении! Я лишь выполняю свой долг, помогая вершиться правосудию. Вы должны понимать, что ваше положение требует разъяснения — в ваших же интересах.

Вспыльчивый старый сквайр начал потихоньку подчиняться спокойствию и учтивости сержанта-детектива и снова пришел в себя. Но в его голосе все еще слышались нотки раздражения:

— Я не приемлю принуждения. Говорю вам, я узнал об этом ничтожном деле только вчера вечером. Думаете я стал бы прятаться здесь, ничего не предпринимая? Конечно же нет. Я только собирался писать своему адвокату, как внезапно появились вы. Я скорее повешусь, чем дам полиции издеваться надо мной!

— Возможно, — спокойно сказал Эмброуз, — вы могли бы мне рассказать о том, как именно вы вчера узнали о произошедшем, и почему не слышали об этом раньше. Этим в последнее время пестрят все газеты.

— Думаете, что во время отпуска я утруждаю себя чтением газет? Никогда не читаю тупую французскую макулатуру, — я не лингвист и не собираюсь им становиться. Английского мне более чем достаточно. А английских газет я не видел до вчерашнего вечера — случайно подвернулась тут мне, и там я вычитал что-то об убийстве. Но лишь вкратце, никаких деталей не предлагалось. Полагаю, они уже потратили много чернил на детальное описание в предыдущих изданиях. Все, что мне известно: Хаттон найден заколотым в тех комнатах в колледже Сен-Освальда в день, когда мы с ним встретились, и что время убийства волшебным образом совпадает со временем моего пребывания там. Естественно я разволновался, а тут еще вы, и конечно сразу передо мной предстала картина очередного полицейского промаха и ареста невиновного человека.

— Но конечно вы с легкостью можете доказать свою невиновность?

Финмер было открыл рот, чтобы ответить, но так и застыл; с пару секунд молча поглядев на Эмброуза, он вновь очнулся и сказал:

— К черту все это, парень! Ни одного свидетеля, если вы об этом.

— Алиби тоже вполне подойдет, — сказал Эмброуз.

— Или алиби, — повторил Финмер. — Я точно оставил Хаттона живым в тех комнатах и, не встретив никого на своем пути, направился, к вашему сведению, прямо на станцию.

— Тогда, сэр, — ответил Эмброуз, — вы без сомнения понимаете, что вам лучше прямо и честно рассказать мне все именно так, как оно было на самом деле. У меня нет никакого права принуждать вас делать какие-либо заявления, но я прошу вас об этом — в ваших же интересах (не говоря уже о том, как сильно это поможет следствию напасть на след настоящего преступника).

— Получается вы верите, что я не убивал парня?

Эмброуз улыбнулся.

— Я ничего подобного не говорил, сэр. Итак, будете ли вы так любезны рассказать мне обо всем, что происходило, когда вы видели мистера Хаттона в комнате, в которой он был убит?

Финмер на минуту задумался.

— Ладно, — сказал он. — Мне бы конечно сперва хотелось проконсультироваться со своим адвокатом, но если вы пообещаете, что не будете использовать мои слова против меня, я готов вам все рассказать.

— Не думаю, что ваши слова смогут быть использованы против вас, мистер Финмер. Наоборот, вы можете помочь мне по-новому посмотреть на дело. Перед тем, как вы начнете свой рассказ, я хочу еще раз вас предупредить, что я не вправе принуждать вас к каким-либо заявлениям. Ваш рассказ — это чисто добровольный выбор.

— Понимаю. Тогда я, пожалуй, начну.

Эмброуз достал свой блокнот и сказал:

— С момента, как вы только зашли в колледж, пожалуйста. Это было, насколько мне известно, в тринадцать минут второго.

— Откуда вы знаете?

— Вас видели входящим, сэр.

— Я никого не видел.

— Даже в сторожке привратника?

— Да. Ни души от ворот до комнат мистера Хенлоу.

— Понятно. Зачем вам понадобилось прийти туда?

Финмер рассказал все, что Эмброузу было уже известно, — все о том же витражном стекле.

— Понимаете, — продолжил он, — после того, что Хаттон высказал, когда приехал в церковь, мне сразу стало понятно, что их убогий комитет не одобрит этот проект, так что я поменял свои планы. Хорошо все обдумав, я понял, что нельзя терять времени и нужно забрать эскиз до отъезда за границу. Хаттон сказал, что их собрание состоится во вторник, так что я решил сделать небольшой крюк в своем путешествии в Лондон через Эксбридж, чтобы успеть на него.

— Вы ожидали застать членов комитета в полном сборе?

— Я никогда не задумывался об этом, в общем-то мне даже в голову не приходило, что они могут уйти на обед. Я лишь знал, что мой эскиз в том кабинете, и все.

— И вы застали там Хаттона одного?

— Да. Он стоял в эркере, когда я зашел.

— А дальше?

— Можете себе представить, я испытывал не самые приятные ощущения от этой встречи. Конечно я с ним заговорил и объяснил цель своего визита. Его ответ меня порядком взбесил: он сказал, что комитет еще с утра завернул мою идею, так что мне нечего даже обращаться к казначею за разрешением. «Вот там эта мазня. Мы прикололи ее к книжному шкафу, чтобы получше разглядеть» — сказал он. «Вы мой эскиз, конечно, всеми словами обругали?» — ответил я. «Ну, — сказал он, — на самом деле мы и правда отпустили по парочке колких замечаний. Эта штука действительно никак не подходит под описание церковного окна, сами понимаете».

Это просто вывело меня из себя, и признаюсь, я не сдержал эмоций и обругал его и весь их комитет, попутно пытаясь выковырять канцелярские кнопки и снять эскиз, но они были слишком плотно вбиты. Когда я обернулся к столу, на глаза мне попался металлический нож для бумаги, который я и взял, чтобы поддеть кнопки. В тот момент я был в ярости, как вы видите, так что думаю это сделало меня неосторожным: я даже немного порвал бумагу — нож соскользнул.

— А что же Хаттон делал все это время?

— Молча стоял спиной к камину.

— И?

— Я расстелил рисунок на столе, чтобы свернуть его в рулон. И далее произошло кое-что, чего я даже точно не могу описать. Как я уже говорил, я вышел из себя, — такое, к несчастью, частенько со мной случается, — и знаете, когда вы работаете над чем-то с диким рвением, вы порой можете не осознавать, что происходит вокруг, и что вы сами в этом «вокруг» делаете. В общем, как оказалось, пока я сворачивал эскиз и уходил, нож все время находился в моей руке. Я имею в виду, что совсем забыл о нем и не положил обратно на стол. Бросив Хаттону резкое «до свидания», я вышел на улицу со свертком в левой руке и только на середине лестницы вдруг понял, что в правой несу этот самый нож.

— Неужели? Очень интересно. Прошу, мистер Финмер, продолжайте. Что вы сделали далее?

— Я на мгновение засомневался и задумался. Первой мыслью было вернуться, но мне совершенно не хотелось снова видеть Хаттона, — я был сыт им и его комитетом по горло. Так что я спустился по лесенке и бросил нож в разрытую яму: он упал в рыхлую землю на самое дно.

Эмброуз присвистнул.

— Черт возьми, сэр! Значит, мистера Хаттона убили не этим ножом.

— Полагаю, — угрюмо сказал Финмер, — если иначе взглянуть на ситуацию, все выглядит так, будто я выкинул этот нож после того, как зарезал им Хаттона?

— Именно так, — сухо ответил сержант-детектив, — но прошу, сэр, продолжайте. Что было после того, как вы ушли из колледжа?

— Ничего.

— Вы никого не видели? Даже в окрестностях колледжа?

— Никого.

— И при входе никого?

— Нет.

— Не заметили ли вы время, когда выходили, — имею в виду, точное время?

— Да, почему же. Мне нужно было успеть на поезд, так что я посмотрел на часы, когда шел через двор: было двадцать пять минут второго.

Эмброуз быстро перебирал в голове все известные ему ключевые моменты. Если Финмер говорил правду, то отрезок времени, в который кто угодно мог зайти и выйти незамеченным, сузился до едва ли десяти минут: с 1:25 до 1:35 — времени, когда сторож вернулся на пост.

— Расскажите мне, — сказал он, — когда вы выходили через ворота колледжа, вы не заметили на улице никого, кто бы собирался входить туда?

— Нет, по крайней мере насколько мне было видно. Я же не осматривал прохожих.

— Если можете, мистер Финмер, постарайтесь вспомнить. Не видели ли вы кого-нибудь рядом с колледжем?

— Дайте подумать… Как вышел, я сразу повернул направо в сторону станции. На тротуаре было несколько человек, точно, — сейчас припоминаю, что заметил одного парня, — он переходил улицу и немного припустил, чтобы его не сбила машина, — я в тот момент даже немного вздрогнул. Должно быть он близорукий.

— Почему?

— Ну, мельком посмотрев на него, я заметил, что он был в темных очках. И да, он определенно был священником.

— Священником?

— На нем была шляпа священника, — такая старомодная с круглыми краями и плоским верхом, — сегодня такие не часто увидишь.

— Можете описать его поподробнее?

— Нет, не могу, я не видел его лица или чего-то более, чем вам уже рассказал.

Эмброуз погрузился в глубокие размышления. То, что человек перебегал дорогу прямо напротив колледжа, означало, что он направлялся именно туда. С другой стороны, финмеровское скудное описание было слишком туманным — Эксбридж полон подобных людей. Университетский городок был буквально переполнен священнослужителями: доны, пасторы на пенсии, служащие бесконечного числа приходов, не говоря уже об их начальниках, которые постоянно приезжают в город. Эксбридж был местом, где на каждом шагу можно встретить духовное лицо в любое время дня и в самом разном облачении — в том числе в круглых шляпах и темных очках.

«В круглой шляпе и очках!» Было в этом что-то знакомое. Где же он раньше мог это слышать? И вдруг Эмброуз вспомнил: словоохотливый профессор богословия доктор Блейк рассказывал ему, что всегда носит круглую шляпу священника и что однажды в отпуске он вышел в темных очках и панаме и тем самым ненамеренно скрыл свою внешность от друга — тот совсем его не узнал. Но все же кое-что не сходилось: очки и круглую шляпу вместе он не носил.

Эмброуз просмотрел свои записи.

— И затем вы сели на лондонский поезд и заехали к Гастингсу в Сен-Джонс Вуд?

— Откуда, черт побери, вы это знаете?

Сержант-детектив рассмеялся:

— Я уже разговаривал с Гастингсом, мистер Финмер. И должен сказать, что именно этот разговор заставил меня засомневаться в вашей причастности к убийству. Думаю вы и сами прекрасно понимаете, что факт вашего присутствия рядом с Хаттоном буквально перед самой его смертью ставит вас в чрезвычайно сомнительное положение. Но как только мне стало известно, что вы поехали к художнику и рассказали ему обо всем — даже упомянув нож, который следствие рассматривало как орудие убийства, — я сразу понял, что ваши действия никак не совпадают с поведением преступника. Я очень признателен вам за все предоставленные сведения и уверяю вас, что вы поступили абсолютно правильно, решив все мне рассказать. Теперь я должен составить из вашего рассказа заявление, чтобы вы смогли его подписать. Но прежде есть еще кое-что, о чем бы мне хотелось вас попросить, — в наших общих интересах.

— Что?

— Хочу, чтобы вы вернулись со мной в Англию, мистер Финмер. Как можно скорее. Да, сэр, — перебил Эмброуз хотевшего было запротестовать Финмера, — это будет самым мудрым решением. Необходимо, чтобы вы дали показания на ранее перенесенном дознании (для начала). Но более того, сам факт вашего скорого возвращения домой сразу после известия о вашей причастности к делу вместо суетливых пряток за границей выгодно представит вас в глазах всех сомневающихся в вашей невиновности. Поверьте мне, сэр, это лучшее, что вы можете сделать.

До приходящего в себя Финмера стала понемногу доходить рациональность предложения сержанта-детектива. Он достал из кармана трубку и начал медленно ее набивать.

— Когда вы хотите ехать?

— Сегодня, сэр. Как раз скоро отходит поезд до Парижа — в 12:45.

— Тогда у меня очень мало времени.

Эмброуз пожал плечами:

— Это действительно очень важно, мистер Финмер.

Эмброуз вытащил сигарету и начал шарить в кармане в поисках спичек, а Финмер тем временем закурил трубку и подтолкнул свой коробок по столу в сторону сержанта.

— Ладно, — решительно сказал сквайр, — последую вашему совету. Пойду распоряжусь, чтобы собрали мои вещи.

— Отлично!

Эмброуз взял со стола спичечный коробок (один из популярных с плоским держателем, в которых хранят бумажные спички). Он был набит плоскими красными спичками, на каждой из которых виднелось какое-то слово.

Сержант-детектив не подал виду, но все это вызвало у него жгучее любопытство. Он тут же вспомнил полусгоревшую спичку, которую нашел в спальне Хенлоу, с отрывком слова «TAINE» на уцелевшей части.

Не навешал ли Финмер ему лапшу на уши? Не был ли его визит к художнику хорошо продуманной профанацией, чтобы сбить следствие с толку?

Эмброуз небрежно сломал одну из спичек с надписью «DE LA FONTAINE», а свою сигарету зажег другой и как бы между прочим сказал:

— Компактные спички, особенно хороши для жилетных карманов. Всегда ими пользуетесь, мистер Финмер?

— Нет. Просто вчера я купил немного английского табаку, и продавец дал мне этот коробок.

— Английского табаку? — повторил сержант-детектив. — Мой мешочек как раз пустеет. Не подскажете, где здесь можно его найти?

— По пути отсюда на станцию первый поворот направо выведет вас на маленькую узкую улицу. Буквально в нескольких шагах от начала этой улочки стоят табачный и канцелярский магазинчики. Там я все и купил.

— Спасибо. О, кстати, сэр, во время встречи с мистером Хаттоном вы курили?

— Нет, не курил. Почему вы спрашиваете?

— Изучаю найденные на месте преступления окурки, — вежливо ответил Эмброуз.

— Никогда не курил ничего кроме трубки, — сказал Финмер. — Хм, итак, уже десять часов. Вы сказали, что поезд отходит без пятнадцати час. Мы встретимся с вами прямо на станции или как?

— Я зайду за вами, сэр, к половине первого. Вам удобно?

— Прекрасно. Возьмем такси до станции.

Как только Эмброуз вышел из отеля, сидящий на берегу озера мужчина встал и направился прямо к нему.

— Пардон, мсье, — сказал он, приподнимая шляпу, — мсье комиссар дал мне задание узнать у вас, как продвигается дело. Мужчина слегка развернулся, и на отвороте его плаща был отчетливо виден металлический бейдж.

— Передайте мсье комиссару поклон и скажите, что мсье Финмер сегодня возвращается со мной в Англию.

— Он будет в восторге, мсье.

— Мы отправляемся на поезде в 12:45. Обязательно скажите мсье комиссару, что решение мсье Финмера об отъезде совершенно добровольное. Но, — немного подумав добавил Эмброуз, — я зайду за ним в «Lion d'Or» к половине первого, и я должен быть уверен, что к назначенному времени он точно будет на месте.

— Можете быть совершенно уверены, мсье, — с улыбкой ответил собеседник. — Мсье Финмер не покинет это место без вашего сопровождения.

— Передайте огромное спасибо мсье комиссару.

— Непременно, мсье!

Эмброуз отыскал табачную лавку на той самой маленькой улочке и зашел купить упаковку табака.

— Et des allumettes,[10] — добавил он.

— Bien, monsieur,[11] — сказал мужчина за прилавком, доставая спичечный коробок.

Эмброуз набил трубку и зажег ее новой спичкой.

— Ага, — сказал он, — ваши собственные спички? Я заметил вывеску «De la Fontaine» над входом. Их делают специально для вашего магазина?

— Не совсем, мсье. Это очень популярные во Франции спички. Производитель предоставляет возможность печатать на них названия в качестве рекламы.

— Интересно, — ответил Эмброуз. — И полагаю, никто не может купить такие с вашим названием где-либо кроме вашей лавки?

— Вы правы, мсье: это исключено.

Эмброуз попрощался с продавцом и уже было собирался выйти из магазина, как вдруг кое-что вспомнил. Восьмилетняя девочка, дочка его домовладельцы, собирала открытки с картинками, которых в этой лавочке оказалось навалом. Он выбрал одну и, зная как сильно дите будет ценить открытку, пришедшую по почте, нацарапал на ней пару слов и даже поставил печать — в табачных лавках всегда продаются печати. Выйдя на улицу, он опустил ее в почтовый ящик.

Вернувшись в отель, сержант-детектив собрал свой небольшой чемоданчик, перекусил и в 12:15 направился в сторону отеля «Lion d'Or». Разговаривавший с ним утром мужчина все еще сидел на лавочке. Увидев Эмброуза, он встал, дружелюбно помахал ему и поспешил удалиться.

У входа уже ждало такси, и через пару минут в дверях появился собранный Финмер. Он был в гораздо более лучшем настроении, чем при первой встрече с сержантом-детективом.

— Вот уж не думал, отправляясь в путешествие, — со смехом сказал он, — что возвращаться из него буду в сопровождении полиции.

— Ну без наручников же, сэр! — весело ответил Эмброуз. — Все же примите мои извинения за то, что так резко прервал ваш отдых. И кстати, вы когда-нибудь раньше бывали в Эвиан-ле-Бан?

— Много раз, — ответил Финмер. — Местные воды для меня лучше самых дорогих спа. Я был здесь еще около трех месяцев назад. Как только мои старые кости начинают скрипеть, я тут же собираю манатки и приезжаю сюда лечиться.

— О! — ответил Эмброуз и продолжил молчаливые размышления. Эти спички можно было купить только в этой табачной лавке в Эвиан-ле-Бан!

По возвращении в Эксбридж Эмброуз доложил суперинтенданту о результатах своей поездки в Эвиан-ле-Бан.

— Хм, — сказал супер, — кажется Финмер действительно все честно рассказал, хотя от этого все равно толку мало. В любом случае я очень признателен, что вы убедили его вернуться. Нам все же лучше понаблюдать за ним какое-то время.

— Загвоздка в его истории — вот эта спичка, — ответил Эмброуз. — Судя по словам Финмера, весьма вероятно, что он привез с собой из Эвиан-ле-Бан коробок с такими, когда был там в последний раз.

— Вы действительно думаете, что в этом что-то есть?

— Но, сэр, гравировка на спичке…

— Я знаю. Но на ней всего несколько букв, и они вполне могут быть не от «De la Fontaine». Существуют сотни видов этих спичек с надписями, и они могут быть у любого члена комитета. И даже если конкретно эта принадлежала Финмеру, он вполне мог закурить трубку, когда был с Хаттоном.

— Он сказал, что не курил там.

— Возможно. Но он может и не помнить — сам же признался, что был не в себе в тот момент. К тому же есть еще кое-что: предположим он зажег спичку. Вряд ли он бы обронил огарок у гардероба в спальне, не правда ли? Нет ничего, что заставило бы Финмера вообще заходить в эту комнату.

— Не уверен, — вставил Эмброуз.

Суперинтендант пожал плечами:

— Не понимаю почему. Я долго гонял эту мысль и пришел к выводу, что вы придаете слишком большое значение этой спичке.

— Но сэр, вы забываете о порванном шнурке на ботинке.

— На что мне это помнить?

— Возможно это притянутое за уши замечание, но всему же есть причина. Один ботинок без шнуровки и отрывочек шнурка в обувном ящике рядом. Почему? Очевидный ответ: кто-то обнаруживает, что на его ботинке порвался шнурок, и ему срочно нужно найти новый. Где же? За дверью находится спальня холостяка, в которой с большой вероятностью можно найти пару ботинок. Человек осматривается — вокруг никого. Затем открывает нижние дверцы шкафа, и при наклоне из кармана выпадает спичка, — на дне ящика очень темно, и он не замечает этого.

— Прелестно! — пробубнил Плестоу, — но, как вы и сами заметили, это немного надуманное развитие событий. Думаете, убийце есть дело до порванного шнурка, когда рядом лежит бездыханное тело? Сомневаюсь! Если вы еще раз обдумаете свою идею, то поймете, что именно так и поступили со шнурками, но только это был сам мистер Хенлоу прямо перед своим отъездом за границу. А что касается спичечного огарка, он мог лежать там недели, и вероятнее всего лежал!

— В любом случае мне нужно будет опросить всех членов комитета на предмет пользования этими спичками.

— Думаю, вам стоит это сделать. И кстати, пока вас не было, каждый из них прислал ответ по поводу той вечерней газеты. Оказалось, никто ее с собой на собрание не приносил!

— Это еще больше усложняет дело, сэр. Эта газета ни с чем не состыкуется в моей голове.

Суперинтендант откинулся в своем кресле и погрузился в размышления.

— Полагаю, вы и сами уже об этом думали, Эмброуз, — на самом деле вы даже об этом однажды упоминали, — что только у одного человека могла быть эта газета и все возможности совершить преступление.

— Кто же это, сэр?

— Сторож.

Эмброуз медленно кивнул.

— Понимаете, — продолжил суперинтендант, — вы судите о его действиях лишь по его словам. Если Финмер рассказал правду и действительно покинул колледж в 1:25, то у сторожа было времени аж до двух часов — до возвращения рабочих. Все, что он говорил о входящих и выходящих людях вполне могло быть правдой, но это совсем не значит, что сам он все это время находился на своем посту — да и ему потребовалось бы всего несколько минут, чтобы дойти до кабинета Хенлоу, убить Хаттона и вернуться обратно. Более того, этот человек как никто другой был осведомлен о всех передвижениях членов комитета. Он также помнил о том, что они обычно возвращаются в колледж не раньше половины третьего и точно знал, что рабочие отлучились на обед до двух часов.

— Это действительно так, сэр, но где мотив? Зачем ему убивать Хаттона?

— Зачем вообще кому-либо понадобилось его убивать? — ответил суперинтендант. — Это вопрос, на который мы столько времени тщетно пытаемся отыскать хоть какой-нибудь ответ. Если бы нам только удалось выяснить причину, по которой кому-то понадобилось убрать Хаттона, мы бы смогли выйти на след преступника. Но даю голову на отсечение — я не вижу ни одной. А вы?

— Я т-тоже, — медленно произнес Эмброуз. — Ни одной мысли. Кроме разве того, что все выглядит так, будто это убийство не было спланировано. Я почти уверен, что все произошло спонтанно, и будущий убийца шел туда без намерения марать руки.

— Весьма вероятно. И я собираюсь развивать эту идею дальше. Я все еще склоняюсь к мысли, что кто бы ни направлялся в комнаты Хенлоу, он точно не ожидал там кого-либо встретить.

— Да, сэр, но с другой стороны не выглядело ли все так, будто Хаттон кого-то ждал? Зачем еще ему понадобилось бы брать с собой обед и притворяться, будто собирается писать какие-то письма?

— Ну в конце концов возможно ему действительно нужно было кому-то написать. Мы теперь этого уже не узнаем. Но вернемся к сторожу. Предположим, что он не заметил, что Хаттон не вышел с остальными на обеденный перерыв. Обычно они уходят все вместе, так что ему вполне могла прийти в голову мысль, что комнаты Хенлоу в это время пусты и не заперты. Это была единственная возможность проникнуть туда без чьего-либо ведома, пока Хенлоу в отъезде — единственный ключ был у Уильямса, и все остальные дни он держал комнаты закрытыми.

— Зачем ему вообще нужно было идти туда, сэр?

— О! Да тут есть одна весьма внушительная причина. Во время моего интервью с мистером Хенлоу он рассказал, что на полках в его кабинете хранится несколько очень редких книг. Все эти служащие колледжа, сторожа и так далее, — они кое-что знают, Эмброуз. Я не просто так провел десять лет в университетском городке. Редкие книги не по моей части — это правда, — но могу себе представить, каких денег они могут стоить. И мы, к сожалению, уже знаем, что в последнее время кто-то орудует прямо у нас под носом, воруя чрезвычайно ценные предметы искусства. И мы подозреваем — не так ли? — что в этом замешан не один человек. И тогда, даже если этот сторож не главарь банды, он вполне может быть ее участником. Скажем, он направился в тот кабинет забрать какие-то из дорогих книг. Из рассказа Уильямса мы знаем, что Хаттон стоял прямо напротив книжного шкафа. Приколотый к шкафу эскиз витражного стекла закрывал только часть полок, и не ту часть, на которой стояли редкие книги — я узнал это, когда Хенлоу потянулся проверять, все ли из них на месте. Нам также известно, что Хаттон расследовал пропажу миниатюры доктора Блейка, которая вероятно была связана с серией подобных нашумевших краж. Возможно Хаттон как раз думал об этом деле, рассматривая коллекцию книг мистера Хенлоу. Я не утверждаю, что эти книги могли быть следующей целью воров, но он скорее всего предполагал такую возможность в уме.

Продолжим. Предположим, что после ухода Финмера Хаттон вернулся на эркерный балкончик. По обе стороны этого окна висят занавеси, так что вошедший не смог бы сразу заметить стоящего там, особенно если ожидал попасть в пустую комнату. Сторож входит и направляется прямо к книжному шкафу. Все еще не замечая Хаттона, он начинает по очереди доставать книги с полок, и затем — это, конечно, лишь догадка, — Хаттон улучает преступника и обвиняет его в краже. Между ними разгорается спор, в котором разъяренный грабитель протыкает грудь Хаттона ножом, тем самым избавляясь от нежелательного свидетеля, и сразу возвращается на свой пост у ворот колледжа. Что вы об этом думаете, Эмброуз?

Эмброуз слушал очень внимательно.

— Это, конечно, вполне приличная теория, сэр. Но тут не на что опереться и, как бы сказать… меня это не убедило.

— И все же, — сказал суперинтендант, — мы не можем просто так отбросить ее. Я как раз сейчас изучаю личное дело этого сторожа и его образ жизни, — кое-кто из наших за ним приглядывает. Но тут есть кое-что еще. Это письмо пришло сегодня утренней почтой. По вашей телеграмме из Эвиана я узнал, что вы будете здесь уже сегодня, так что не трогал его. Вам лучше бы его просмотреть и изучить, вдруг там что-нибудь найдется.

Он подтолкнул лежащий на столе конверт в сторону сержанта-детектива. Письмо было адресовано суперинтенданту полиции в Карнфорде и подписано мисс Хаттон, сестрой убитого:

Эмброуз взглянул на часы: начало десятого вечера. Этим утром он приехал из Парижа на десятичасовом поезде — на следующий день после приезда туда вместе с Финмером.

— Отлично, сэр, — сказал он. — Поеду в Карнфорд завтра же утром. Напишу ей записку и отправлю по пути домой.

— Не нужно, — ответил суперинтендант, поднимая со стола телефонную трубку. — У нее есть телефон. Сейчас позвоню… да… спасибо… здравствуйте-здравствуйте… да… мисс Хаттон, пожалуйста… да… жду… да? Говорит суперинтендант Плестоу, полицейский участок Эксбриджа. В ответ на ваше письмо, мисс Хаттон, мой сержант-детектив приедет к вам завтра утром. Десять часов вас устроит?… Отлично, спасибо. Вам есть, что сейчас ему передать?..

Он положил трубку.

— Она сказала, что просматривала бумаги брата и наткнулась на пару непонятных вещей. Скажу вам, все это беспричинная суета, но все же вам лучше съездить туда… Доброй ночи, Эмброуз.

— Доброй ночи, сэр.

Сержант-детектив взял свой небольшой чемоданчик (они с Финмером прямо с поезда отправились в участок, но Финмер после короткого разговора с суперинтендантом уехал в ближайший отель на ночь) и поехал домой.

— Рада, что вы наконец-то вернулись, сэр, — сказала хозяйка. — Я вам приготовила вкусный горячий ужин. Я получила телеграмму и готовилась к вашему приезду. Ваша открытка для Мюриель пришла сегодня утром — словами не передать, как она была ей рада, мистер Эмброуз. Так мило с вашей стороны вспомнить о моей малышке. Она уже спит, но ей очень хотелось поговорить с вами об этой открытке: она не может разобрать, что же за слова на ней напечатаны, и боюсь, что я тоже. Это какой-то иностранный язык, не так ли, мистер Эмброуз?

Эмброуз рассмеялся:

— Да, миссис Гловер, это французская открытка, а у них там принято говорить и писать на французском. Я все ей переведу.

— Обязательно переведете, мистер Эмброуз. Ох, что-то я разговорилась, вы же наверняка очень голодны, — пойду накрою на стол.

Однако утром у Эмброуза уже не было времени увидеться с Мюриель. Перед поездкой к мисс Хаттон ему нужно было провести еще пару часов в полицейском участке за делами. Наконец освободившись, сержант-детектив поехал в Карнфорд и уже в начале одиннадцатого был в комнате, которую хозяйка специально приготовила к его приезду.

Выглядела мисс Хаттон очень уставшей и вымотанной, лицо ее исказилось горечью и душевными страданиями, которые она пережила с момента смерти брата. Но даже такое глубокое горе не смогло надломить ее спокойное, великолепное достоинство.

— Очень благодарна за то, что пришли, — сказала она, — особенно сейчас, когда вы спокойно можете думать, что я впустую трачу ваше время. Для меня это очень больная тема, но все же позвольте спросить, есть ли хоть какая-то надежда найти убийцу?

— С момента нашей с вами встречи я только и делал, что занимался этим расследованием, мисс Хаттон.

— И? — она вопросительно приподняла брови.

— На сегодняшний день, — ответил он, — достаточно трудно оценить, чего я все-таки в этом деле достиг. Этот случай не из простых, но можете быть уверены, что мы прилагаем все усилия. Камень преткновения здесь — мотив. Если бы мне только удалось найти хоть малейшую зацепочку к тому, за что же кому-то понадобилось убивать вашего брата!

— Знаю. Я все время думала об этом, и не могу даже представить себе кого-либо, кто мог бы совершить это чудовищное преступление. И с нашей встречи я каждый день перебирала бумаги брата в надежде найти хоть какой-то знак того, что он был в беде или обзавелся врагом..

— И вы что-то нашли, мисс Хаттон?

— Не знаю, — медленно ответила она. — Именно поэтому я и хотела с вами посоветоваться. Брат всегда был скрытен в вопросах своей личной жизни, и даже мне почти ничего о ней не известно. Он также был чрезвычайно скрупулезен: все бумаги в идеальном порядке, каждая в своем ящике — письма, документы, рисунки и чертежи с работы (церковная архитектура) и так далее. Но там я не нашла ничего хоть сколько-нибудь подозрительного. Но (думаю, я уже вам говорила об этом) у него было любопытное хобби. Ему нравились преступления — особенно их расследование и раскрытие. Я вроде упоминала, как сильно он любил читать детективы до определенного момента и затем пытаться разгадать тайну собственным умом?

— Да, вы мне об этом рассказывали.

— Значит должна была еще говорить, что за несколько дней до смерти он очень увлекся очередным делом и как внезапно сказал: «Наконец-то я понял». Вы меня еще спросили, было ли это очередное расследование из книги, на что я ответила «нет».

Заинтересованный сержант-детектив подался вперед.

— Я прекрасно это помню, — сказал он.

Мисс Хаттон продолжила:

— У моего брата была привычка записывать все свои мысли по поводу расследования в записную книжку, правда все пометки были весьма кратки. Я часто бывала с ним после ужина, когда он сидел за этой книжкой, но думаю он знал, что я не очень-то интересовалась его хобби, поэтому никогда мне ее не показывал. После смерти я конечно полистала ее, мистер Эмброуз. Большую часть я даже не пыталась понять и осмыслить, но в ней точно не было ничего особенного, а вот последние две страницы, — внезапно она запнулась, — там упоминается кто-то по имени Косвэй, мистер Эмброуз, и мне очень интересно, кто же это может быть.

Эмброуз почти вспрыгнул от удивления.

— «Косвэй»! — вскричал он. — Я могу вам сказать, кто такой Косвэй, и думаю мне кое-то известно о последнем деле, над которым работал мистер Хаттон. Косвэй — имя известного художника, занимавшегося изготовлением миниатюр, одну из которых совсем недавно украли из коллекции доктора Блейка. И доктор Блейк рассказал мне, что ваш брат взялся за расследование этой пропажи, и объявил, что преуспел в этом деле. Почему вы спрашиваете?

— Потому что это имя мелькает в странных заметках моего брата. Понимаете, он никогда даже не упоминал об этом.

— Я могу взглянуть?

— Конечно. За этим я вас сюда и позвала. Наш с вами разговор помог мне понять, как важно расследованию узнать как можно больше о жизни моего бедного брата — даже о хобби.

Она выдвинула ящик письменного стола и вытащила несколько пачек бумаги и пару блокнотов.

— Можете забрать их с собой, если хотите, и изучить в своем участке, но не думаю, что вы найдете там что-нибудь полезное. В большинстве своем здесь записи на тему архитектуры, пара связок с расписками по счетам и личные переписки. Я их уже внимательно все просмотрела. Но есть тут одна особенная книжка — называется «Проблемы раскрытия преступлений» — минуточку… Вот она!

С этими словами мисс Хаттон вытащила записную книжку в кожаном переплете и передала ее Эмброузу.

Сержант-детектив открыл книжку и быстро ее пролистал. Хаттон бесспорно был очень аккуратным, каждая страничка была посвящена определенной «проблеме» и соответствующе озаглавлена. В некоторых заголовках узнавались загадки известных детективных романов. Символ «Х» видимо использовался для обозначения неизвестных.

Грубые наброски, размышления и так далее, за каждыми из которых следовал вывод, записанный в виде алгебраической задачи:

«Х = дворецкий», «Х = незнакомец в поезде» и т. д.

Однако на последней странице никакого вывода не было, а вот символ «Х» использовался довольно часто. Записи были упорядочены в виде списка:

Эмброуз изучал эти странные записи с нахмуренными бровями.

— Если бы он только написал, кем был этот Х! — пробубнил он.

— Нашли что-нибудь?

— Возможно найду. Думаю, это очень важно, мисс Хаттон. Понимаете, ваш брат упоминает не только миниатюру Косвэя, но и Коро, которую украли у ректора в Мальверне. Очевидно, что он напал на след вора, по крайней мере так он сказал доктору Блейку. Итак, тут отмечены три даты. Надеюсь, нам удастся выяснить, как вашему брату удалось выйти на них. Четвертого августа он скорее всего видел дневник Х. Десятого августа мистер Хаттон, по всей видимости, вычислил Х. А двадцать шестого августа он встретил кого-то по имени Табби — спросил что-то про виски. И что же все это может значить?

— Думаю, тут я смогу вам помочь, — ответила мисс Хаттон, — подождите минутку.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, неся в руке небольшую книгу.

— Это мой дневник, — объяснила она, — и иногда я пишу в нем о каких-то событиях в жизни моего брата, как обычно о своих. Итак, четвертое августа. Конечно, это же был первый вторник месяца. Вот — Фрэнсис в его «Епархиальном комитете». Что там дальше? Десятое, четверг — о, кажется я совсем ничего не написала о брате, хотя я все равно могу вам сказать, где он был в тот день. Сама я провела его в Деррингфорде с друзьями, и помню, что брат подвез меня на машине до Эксбриджа, где я села на поезд, а потом в пять часов он встретил меня. Он рассказал, что все это время был не дома, — обедал у доктора Блейка и посетил какое-то очередное заседание. Последняя дата — двадцать шестое августа — да, я написала, что он поехал в Лондон.

— Очевидно, чтобы увидеться с Табби, — поддержал Эмброуз. — Итак, мисс Хаттон, у вас есть хоть какие-то мысли по поводу того, кого же ваш брат мог так назвать?

— Не могу утверждать, но должно быть это человек, с которым брат был хорошо знаком. Есть один человек, которого он неплохо знал и внешность которого вполне отвечает прозвищу — коротенький, грузный мужчина.[12]

— Да?

— Сэр Уилфред Хейнс — бариста. Знаю, что он живет в Мидл-Темпл. Они с братом дружили на старших курсах. Он даже оставался у нас недавно, и у меня есть смутные воспоминания о том, как Фрэнсис называл его Фэтти, а может Табби, не могу точно сказать.

— О, это просто замечательно, мисс Хаттон. А сейчас я хочу, чтобы вы постарались кое-что вспомнить. Четвертое августа. В тот день состоялось очередное заседание консультативного комитета — это очень важно. Чей дневник мог увидеть ваш брат? И когда? Не припомните, говорил ли он вам по возвращении домой о чем-то, касающемся того дела?

— Боюсь, не вспомню. Дайте подумать — консультативный комитет — да, к шести вечера он уже был дома. Да-да, минуточку… Кажется, он кое-что мне все-таки сказал… Вспомнила. Он сказал, что обедал в прелестном ресторанчике на Джордж-стрит — мистер Стэнхоуп убедил его пойти туда вместе.

Стэнхоуп! Маленький бородатый художник. Один из двоих мужчин, нашедших Хаттона мертвым в кресле. Второй — Кершоу. Они вернулись в колледж вместе, — первые, кто пришел с обеда.

В голове сержанта-детектива вдруг вспыхнула неожиданная мысль. А действительно ли эти двое вернулись вместе? Возможно ли, чтобы Стэнхоуп пришел гораздо раньше — сразу после ухода Финмера — и оставался на территории колледжа, пока не появился Кершоу, и только тогда присоединился к нему? Он должен выяснить это у Кершоу.

Был ли Стэнхоуп этим загадочным мистером Х? Четвертого августа двое мужчин обедали вместе. Мог ли именно тогда Хаттон увидеть дневник, в котором содержались эти на первый взгляд бессмысленные записи?

Мисс Хаттон вытащила Эмброуза из пучины раздумий:

— Что могут значить эти странные наборы букв? Это криптограмма?

— Не совсем. Но думаю, я знаю к чему они относятся. Я бесконечно обязан вам за предоставленную информацию, мисс Хаттон.

— Думаете, это поможет вам выйти на след убийцы, мистер Эмброуз?

— Зависит от того, насколько связано это дело со смертью вашего брата, но у меня очень весомые подозрения, что так оно и есть. Вот что я обо всем этом на данный момент думаю: мистер Хаттон, чрезвычайно увлеченный разгадкой разного рода преступлений, поставил перед собой задачу найти похитителя миниатюры доктора Блейка. Так или иначе нам все еще неизвестно, связывал ли он кражу с человеком, с которым пересекся четвертого августа — в день заседания консультативного комитета. Очень важным фактом является то, что в день следующего заседания ваш брат намеревался остаться один в кабинете мистера Хенлоу во время обеденного перерыва. Важно это потому, что в тот момент он все еще пытался раскрыть дело о краже, так что судя по всему именно в этот день он мог ожидать очередной встречи с мистером Х. И я склонен думать, мисс Хаттон, что он специально подготовился к этой самой встрече, зная, что произойдет она именно в обеденный час, именно в комнате, где проходят заседания.

— И у вас есть какие-то подозрения насчет личности Х?

Мысли вихрем проносились в голове сержанта-детектива. Кроме Стэнхоупа ему на ум так же приходил слуга Уильямс (нужно обязательно будет перепроверить его алиби) и еще теория суперинтенданта насчет сторожа. Затем он вдруг вспомнил рассказ Финмера о священнике, перебегавшем дорогу напротив ворот колледжа. Он снова взглянул на заметки Хаттона. «Невозможно!» Для такого человека слово более чем подходящее. Действительно кажется невозможным, что священник — вероятно весьма уважаемый эксбриджский дон или известное духовное лицо, — может быть замешан в серии ограблений.

В ответ на столь прямой вопрос мисс Хаттон Эмброуз произнес:

— Пока у меня на этот счет нет мнения. Вы предоставили мне много сведений, требующих глубокого осмысления, и мне непременно нужно будет проверить пару вариантов, на которые с большой вероятностью указывают эти записи. Одно из первых и неотложных дел в списке — встреча с сэром Уилфредом Хейнсом.

— Боюсь, я не знаю его точного адреса.

— Это не имеет значения, мисс Хаттон. Я сам его скоро узнаю из лондонского справочника. Прошу, разрешите мне забрать эту записную книжку с собой; и еще я должен вас попросить никому ни слова не говорить о нашей с вами беседе — никому — даже самым близким друзьям мистера Хаттона. Это очень важно.

— Можете на меня положиться, — ответила мисс Хаттон. — Я найму адвоката. Вы же будете держать меня в курсе всего происходящего?

— Надеюсь, что нам своевременно удастся ознакомить суд присяжных с результатами расследования, — ответил Эмброуз.

Первым делом по возвращении в Эксбридж Эмброуз направился к доктору Блейку, профессору богословия. Ему сообщили, что профессор на лекции в духовной семинарии, но точно должен вернуться в течение четверти часа. Сержант-детектив показал слуге свое удостоверение и попросил разрешения войти и подождать хозяина. Немного посомневавшись, слуга открыл дверь и впустил его в профессорский кабинет.

— У меня приказ, сэр, — объяснил слуга, — не пускать незнакомцев, но в вашем случае, я полагаю…

— Я не собираюсь набивать карманы ценными вещами и убегать — да и профессор меня знает.

— Да, сэр. Я помню, вы однажды уже приходили к нему. Именно поэтому я и дал вам войти.

— Что бы я делал без вас, мой друг! — пробормотал Эмброуз вслед выходящему из комнаты слуге. Улыбка, внезапно озарившая лицо сержанта, стала еще шире. Он сел за профессорский стол, достал листочек бумаги из подставки, вытащил записную книжку Хаттона из кармана и начал не спеша выписывать черными чернилами восемь буквенных комбинаций. Затем он оставил на бумаге кляксу, сложил листок и поместил его в карман жилета.

Вскоре вошел профессор с набором книг под мышкой.

— Доброе утро, молодой человек, — поздоровался он. — Надеюсь, вы не пытались открыть мой сундук с сокровищами — хотя я же все равно повесил на него замок на ключе.

— Я заметил, сэр. Нет, я пришел сюда без каких-либо подлых намерений.

Профессор положил книги и с любопытством посмотрел на сержанта.

— Все еще пытаетесь выяснить, кто же убил бедного Хаттона?

— Да, сэр.

— Хм! Есть успехи?

— Надеюсь что так. Но это требует много времени, сэр. Сейчас я как раз пришел об этом поговорить: мне снова нужна ваша помощь.

— Снова? Разве я вам когда-то уже помогал?

— Да, сэр. Все, что вы мне сказали во время нашей встречи, оказалось очень полезным для меня. Я зашел не надолго. Я бы хотел, чтобы вы мне показали тот замок с шифром, на который был заперт ваш корейский сундук в день пропажи миниатюры. Если позволите!

— Уникальный механизм… Ах да, он у меня здесь.

С этими словами доктор Блейк достал замок из ящика своего письменного стола.

— Итак, сэр, не будете ли вы так добры сказать мне код от него?

Как только профессор сказал ему шифр, Эмброуз извлек из кармана своего жилета сложенную бумажку. Доктор Блейк передал сержанту замок через стол.

— Вот, — сказал он, — я его открыл.

Но Эмброуз не сразу взял замок.

— Помимо этого кодового слова должно быть еще семь других комбинаций. Думаю, вы найдете их на этой бумажке.

Доктор Блейк развернул листок и прочел записи.

— Покупать. Да, это кодовое слово, а все остальные… Слушайте, молодой человек, — воскликнул профессор, положив бумажку на стол. — Вы полицейский или волшебник? Вот что мне интересно знать. Вы никак не могли угадать эти комбинации. Как вы это сделали?

— Достаточно просто, — смеясь, ответил Эмброуз. — Вы сами рассказали мне, что мистер Хаттон изучал ваш замок. Так что вполне закономерно было бы предположить, что все перебираемые комбинации он записывал в свой блокнот. Там я их и нашел — и переписал. Но тема эта чрезвычайно серьезна, сэр. Кажется, он вычислил человека, который каким-то образом завладел нужными комбинациями, и если это так, то у него был прямой ключ к самому кодовому слову.

Теперь я попрошу вас снять ваш новый замок с сундука и заменить его на этот кодовый — замечательно! А сейчас, пожалуйста, наберите кодовое слово, чтобы его открыть, — как если бы вы делали это в присутствии какого-нибудь гостя, — скрывая от глаз само слово. Да, вот так. Видите, сэр? Я с легкостью могу прочесть комбинацию — ХЕМЛТАЦХ. Вот тут-то вас и поймали!

— Да, но, — сказал профессор, — мне бы хотелось знать, кто же это был.

— И мне. Но вот Хаттон в своих заметках дает кое-какие подсказки насчет человека, у которого может быть доступ в ваш дом. Это вполне очевидно. Можете ли вы вспомнить, в чьем присутствии открывали этот замок?

Профессор начал раздраженно расхаживать по кабинету.

— Милый молодой человек, — сказал он, — я могу предоставить вам список из имен доброй половины университетских донов, которым я показывал свою коллекцию, — не говоря уже о дюжинах друзей!

— Позвольте мне предложить вам несколько человек на выбор, сэр. Показывали ли вы когда-нибудь свою коллекцию сторожу из колледжа Сен-Освальда? Или слуге оттуда же по имени Уильямс?

— Они ни доны, ни мои близкие знакомые, — едко возразил доктор Блейк. — Так что нет. Конечно же нет!

— А может художнику мистеру Стэнхоупу?

— Стэнхоупу? Почему же, показывал. Мы с ним хорошо знакомы, думаю, я должен был ему показывать.

— Ага!

— Только не говорите, что подозреваете Стэнхоупа! — выпалил профессор. — Сами понимаете, это невозможно.

— Не невозможно, сэр.

— Ладно. Тогда совсем не похоже. Совершенно.

— Последний вопрос, сэр: вы когда-нибудь открывали кодовый замок в присутствии священника, который носит темные очки?

— Да бросьте, молодой человек! Не доводите до абсурда. Половина духовенства здесь ходит в очках. Как я могу среди них выделить какого-то особенного! Но все же, могу ли спросить, как все это связано с поиском убийцы Хаттона?

— Пока не могу ответить на ваш вопрос, сэр. Хотел бы, но не могу. Но у меня есть одна мысль, которую я собираюсь развить. Мне думается, что Хаттон вышел на след похитителя Косвэй и других ценных вещей, и назначил в тот роковой вторник встречу в кабинете мистера Хенлоу, которая была с этим связана. И если это так, то мы сможем выяснить причину убийства. Он там же и был зарезан, сами знаете.

Профессор наконец-то уселся в свое кресло и в задумчивости откинулся на спинку.

— Да, я понял, о чем вы, — медленно произнес он. — Все это сложно, но осуществимо. Также я думаю, что у вас есть еще подозрения, и более определенные. Но все же я даже представить себе не могу, что мистер Стэнхоуп…

— Прошу вас, сэр, в разговорах ни с кем не упоминайте его имя в таком ключе.

— Я уважаю ваши старания, молодой человек, но, говоря на языке скачек, вы седлаете не ту лошадь.

— Я не седлаю никакую лошадь, сэр, — ответил Эмброуз, вставая со стула. — В работе я никогда не позволяю себе делать ставку на неопределенности. Продолжая вашу метафору, у меня нет фаворитов на поле. Я хочу быть уверенным в победителе, и уже тогда вступать в игру.

— Скоро вы поймете, что он — темная лошадка, — сухо сказал профессор.

— Думаю так, сэр. Хорошего дня, и большое спасибо.

Вернувшись от доктора Блейка, Эмброуз первым делом взялся за лондонский справочник в поисках адреса сэра Уилфреда Хейнса. Найдя его и убедившись, что бариста был на телефоне, сержант-детектив позвонил назначить встречу. Однако тут его ждала неудача — трубку взял клерк и сообщил, что сэра Уилфреда в тот момент не было дома: его пригласили в даунширский суд в качестве присяжного. Клерк добавил, что если сержант звонит по срочному делу, то он может связаться с сэром Уилфредом, который должен вернуться не позднее, чем через два дня, — к тому моменту дело уже должно быть закрыто.

Эмброуз взял с клерка обещание позвонить, как только сэр Уилфред назначит дату возможной встречи.

Покончив с этим, сержант начал собираться на совещание к полковнику Лэнгдейлу, который как раз зашел в кабинет, чтобы его вызвать.

Эмброуз заметил, что главный констебль пришел вместе с суперинтендантом, который как раз рассказывал ему о результатах поездки сержанта-детектива в Эвиан-ле-Бан. Затянулась долгая беседа, в ходе которой Эмброуз показал всем записную книжку Хаттона и рассказал о своих утренних успехах. Полковник Лэнгдейл слушал очень внимательно.

— Итак, — выслушав все, сказал он, — если ноги растут именно оттуда, и все эти преступления между собой связаны, то мы, можно сказать, сорвем джекпот. Да вы, кажется, довольно успешно подогнали под подозрение четверых мужчин: сторожа, Уильямса — слугу колледжа, Стэнхоупа и одно неизвестное лицо.

— Думаю, Уильямса можно смело вычеркнуть, сэр, — сказал суперинтендант, сверяясь с одной из многочисленных бумаг по этому делу, лежащих на столе. — У него достаточно весомое алиби, особенно учитывая то, что нам точно известно — из слов свидетеля Уилкинса и рассказа мистера Финмера, их подтверждающего, — что после ухода Уильямса из комнат Хаттон был еще жив.

— Тогда ладно, — сказал главный констебль, — давайте его исключим. Далее — что там со сторожем?

— Вот как обстоит дело, сэр, — ответил суперинтендант. — Я буквально вчера вечером говорил сержанту, что у сторожа были все возможности совершить это преступление и немного приукрасить правду на допросе, чтобы отвести от себя подозрения, — все равно никто бы ничего не заметил. Но если хорошенько все это обдумать, я очень сомневаюсь, что он причастен к убийству. Я навел справки и кое-что узнал об этом человеке — в Карнфорде он довольно известен своим образцовым проведением. Хотя конечно, когда дело доходит до преступления, это совершенно ничего не значит. Я все еще приглядываю за ним, сэр.

— Отлично! Ладно, допустим на какое-то время мы подвергнем сомнению подозрения по поводу сторожа. Теперь поговорим об этом маленьком художнике — Стэнхоупе. Что там насчет него?

— Он сказал мне (шутя), что у него есть алиби, — сказал Эмброуз.

— Вы его обвинили?

— Нет, сэр. Конечно нет. Я лишь сказал ему мимоходом во время нашего разговора, что пока он не докажет обратное, все члены комитета, включая и его самого, находятся под подозрением. Это и заставило его сказать про алиби.

— И оно действительно у него есть?

— Мы как раз сейчас с этим разбираемся, сэр. Мистер Стэнхоуп сказал, что вернулся в колледж вместе с мистером Кершоу, так что нам нужно узнать у него, так ли это было на самом деле.

Главный констебль кивнул.

— И, — продолжил он, — еще один — пастор, которого видел Финмер. Несколько туманно, не правда ли?

— Мы не можем сбрасывать со счетов что-то только потому, что оно кажется туманным, — ответил Эмброуз.

— Именно, — сказал суперинтендант, — хотя все равно это больше напоминает поиск иголки в стоге сена.

— У меня есть мысль по этому поводу, сэр, — вставил Эмброуз, — и я намереваюсь ее развивать. Но для этого нам нужно принять во внимание еще две вещи.

— Какие же? — спросил полковник Лэнгдейл.

— Та вечерняя газета и полусгоревшая спичка.

— Стэнхоуп мог принести эту газету, — размышлял главный констебль, — а вот что касается спички — что вы думаете по этому поводу, суперинтендант?

— Я сказал Эмброузу вчера вечером, что не возлагаю на нее никаких надежд. Конечно Финмер вполне мог привезти эти спички из своего прошлого путешествия в Эвиан и зажечь одну, когда пришел за рисунком, но, как я уже говорил, не похоже, чтобы он обронил огарок в гардеробный ящик, хотя Эмброуз выдвинул на этот счет целую теорию.

И он все пересказал.

— Хм! — воскликнул главный констебль, взглянув на часы. — И что же вы предлагаете делать сейчас, сержант?

— Я собираюсь связаться с мистером Кершоу, сэр, и как можно скорее поговорить с сэром Уилфредом Хейнсом. И еще мне бы хотелось переговорить со сторожем.

— Отлично. Итак, коронерское расследование состоится в четверг, да? Замечательно! Надеюсь, что нам удастся к тому времени прийти к какой-то определенности. Я бы хотел перекинуться парой слов с мистером Хенлоу, если мне удастся с ним пересечься. Не виделся с ним с тех пор, как он вернулся из Швейцарии.

Полковник Лэнгдейл вышел из полицейского участка и пошел вдоль Хай-стрит своей привычной походкой, в которой отчетливо была видна военная выправка. У входа в колледж Сен-Освальда он обратился к сторожу:

— Мистер Хенлоу у себя?

— Думаю да, сэр. Если нет, то скорее всего он в колледже. По крайней мере я не видел, чтобы он сегодня выходил.

Главный констебль вошел на территорию колледжа, прошел во внутренний дворик и неспешно поднялся по лестнице в дальнем углу. А вот и место преступления. Смогут ли они раскрыть его? Он постучал в дверь кабинета.

— Входите.

Хенлоу сидел за столом, весь обставленный книгами и исписанными листами бумаги.

— Здравствуй, Хенлоу! — сказал полковник Лэнгдейл (они были хорошо знакомы). — Не сильно тебя побеспокоил?

— Вовсе нет, полковник. Рад тебя видеть.

— Отлично, — сказал главный констебль, усаживаясь в кресло и вытаскивая сигарету. — Не хилую задачку ты подкинул нам, несчастным полицейским, а? Что ты хотел этим сказать?

— Я ничего не подкидывал! Хотя некоторые газетные репортеры действительно так думают. Они меня как коршуны окружили.

— Еще бы! Сочувствую, Хенлоу. В твоем доме произошло ужасное преступление.

— Вот что случилось с несчастным Хаттоном, когда он решил превратить мой кабинет в ресторан, — мрачно ответил Хенлоу. — Он никогда так не делал, как не делал и ни один из наших коллег.

— Ты наверняка был в шоке, когда обо всем узнал?

— Конечно. Я как раз возвращался домой из Женевы, когда купил английскую газету — ждал поезд на станции Валлорб. Первое, что я почувствовал — полное непонимание. Я слышал, ваш суперинтендант почти сразу приехал на место происшествия?

— Времени не терял. Не прошло и часа с момента смерти Хаттона, как мы начали расследование.

— Но тем не менее, вы все еще не вышли на след убийцы?

Главный констебль покачал головой:

— Нет. Дело очень сложное, Хенлоу.

— Я ничего не знаю о полицейских методах работы, Лэнгдейл, но думаю, что мой нож — та вещь, от которой можно было оттолкнуться, — отпечатки и все такое.

— Боюсь, что это не помогло. Понимаешь, с большой вероятностью этот нож никак не фигурировал в момент совершения преступления. Не думаю, что еще более тщательное его обследование могло быть нам хоть сколько-нибудь полезным.

— Но правда, как еще его могли убить?

— Существует множество видов оружия.

— Но это кажется таким очевидным.

— Не всегда можно полагаться на очевидное.

— Что заставляет тебя думать, что Хаттон был убит не этим ножом?

— Ах! Я пока не должен тебе ничего говорить, Хенлоу. Но у нас есть очень весомая причина. Скорее всего ты все узнаешь на дознании. Ты же придешь?

— Из чистого любопытства. Но я не смогу дать никаких показаний — давать просто нечего.

— Думаю, тебе и не придется. Мой суперинтендант уже виделся с тобой, по крайней мере так он мне сказал.

— Да. Но боюсь, что я не смог ему ничем помочь.

— У меня есть к тебе пара вопросов, Хенолу. Я прямо не занимаюсь этим делом, но сам понимаешь, я ответственное лицо. Теперь между нами — ты должно быть уже сам все обдумывал — ты знаком со всеми членами комитета. Есть ли среди них кто-либо…

— Не могу думать ни о ком из них, — перебил Хенлоу. — Я пытался, конечно, но это кажется мне невозможным.

— К примеру Стэнхоуп? Напоминаю, Хэнлоу, это только между нами.

— Стэнхоуп! — со смехом повторил хозяин комнат. — Безумие! Он конечно зажигательный человечек, но это только снаружи. Стэнхоуп и мухи не обидит! Что вообще заставило тебя задать подобный вопрос?

Главный констебль в ответ лишь пожал плечами.

— Я знал Хаттона и Стэнхоупа несколько лет, — продолжил Хенлоу, — и у меня было предостаточно времени, для того, чтобы хорошенько их изучить вместе и порознь в нашем комитете. Они были очень дружны, хотя бывало горячо спорили об архитектуре. Думаю, вы не туда смотрите, полковник.

— Я не говорил, что я вообще куда-либо смотрю, — уклончиво ответил полковник. — Я должен принимать во внимание каждую мелочь. Ссора может разрушить даже самую крепкую дружбу.

— Даже представить себе не могу, чтобы Хаттон со Стэнхоупом могли настолько сильно поссориться.

— А если Хаттон затеял спор? — предположил главный констебль.

Хенлоу посмотрел на него в изумлении:

— Не совсем понимаю.

Полковник Лэнгдейл достал новую сигарету из портсигара и закурил.

— Я могу сказать тебе, Хенлоу, что у нас есть причины полагать, что Фрэнсис Хаттон намеренно нарывался на неприятности. Ни слова больше. Дознавался ли он до Стэнхоупа — или до кого еще — проблема, над решением которой мы усиленно работаем. И должен сказать, задачка эта не из простых.

Хенлоу немного помолчал, а затем спросил:

— Вы просили Скотленд-Ярд о помощи, Лэнгдейл?

— Нет — пока нет, — ответил полковник. — Знаю, люди думают, что мы должны к ним обращаться каждый раз, когда сталкиваемся с серьезным делом. Но Скотленд-Ярд — хотя официально я об этом никогда не заявлял — не всегда безупречен, да и конкретно это дело ведет один очень сообразительный малый. Не вижу причин не дать ему шанса.

— Ваш суперинтендант? Да, он мне показался весьма цепким и прозорливым.

— Нет, не Плестоу. Он, конечно, тоже первоклассный сыщик, но я поручил расследование одному из наших сержантов-детективов — Эмброузу. Думаю, с ним вы не знакомы.

— Да, я его никогда не видел.

— Ах! Хороший парень этот Эмброуз. Ладно, мне пора идти. Ты же сохранишь нашу небольшую беседу в секрете, Хенлоу?

— Конечно. Но я все же настаиваю на том, что ты ошибаешься, Лэнгдейл. До встречи! Надеюсь, вы поймаете злодея, кем бы он ни был.

Главный констебль вышел с территории колледжа. На Хай-стрит он встретил Эмброуза и остановился на пару слов.

— Я иду поговорить со сторожем, — объяснил Эмброуз. — У меня есть к нему пара вопросов.

— Ага! — сказал полковник Лэнгдейл. — Я как раз иду от мистера Хенлоу и должен вам сказать, ловить там нечего.

— Нет, сэр. Суперинтендант рассказал мне об их разговоре с мистером Хенлоу, так что я не думал, что стоит с ним еще раз увидеться.

— Именно, — ответил полковник, кивнул и пошел своей дорогой.

Эмброуз застал привратника в его сторожке и сразу перешел к делу.

— У меня к вам несколько вопросов, — начал он. — Постарайтесь мысленно перенестись в день, когда произошло убийство. Вы были на посту в 1:35.

— Да, сержант. Сразу после того, как вернулся с почты.

— Прекрасно. Мне известно, что определенный человек мог пройти в колледж до вашего возв…

— Я не мог его видеть…

— Знаю. Но я хочу выяснить, можете ли вы что-то мне рассказать об этой личности.

— Знать бы о ком именно, сержант?

— А! Вот об этом-то и речь. У меня есть всего лишь скудное описание внешности. Смотрите: священник в старомодной круглой шляпе с плоским верхом и темных очках. Итак, вам известен кто-либо, подходящий под эти приметы?

Сторож улыбнулся.

— И не один, сержант! Но мне на ум пришел один пастор. Приходит сюда время от времени — как раз всегда в такой шляпе и темных очечках. Это друг мистера Хенлоу — и казначея.

— Кто он?

— Преподобный Гилберт. Духовный наставник, сержант. Живет в одном из домов на улице Святого Эдмунда. Иногда по воскресеньям он помогает в церкви Святого Уилфреда. И да: он вполне мог зайти, пока меня не было.

— Говорите, он друг мистера Хенлоу?

— Именно так, сержант.

— Так что он определенно знает дорогу к дому мистера Хенлоу?

Сторож засмеялся:

— Конечно знает. Говорю же, он часто сюда захаживает.

— В тот вторник вы не видели, как он уходил?

— Нет.

— А все же могли видеть, сами об этом не зная!

— Каким чертовым образом?

— Читали рассказы Г. К. Честерсона про отца Брауна?

— Нет. При чем тут вообще это?

— Прочитайте один, называется «Человек-невидимка», и сами все поймете, — ответил Эмброуз. — Где, говорите, живет этот мистер Гилберт?

— На улице Святого Эдмунда. Но я не знаю, в каком доме.

— Ничего, я сам найду. Но сначала я бы хотел увидеться с мистером Хенлоу.

— Его сейчас нет дома, сэр. Он ушел совсем недавно. Только что беседовал с вашим боссом.

— Тогда с казначеем.

— Он уехал на неделю.

— Ладно, не важно. Значит, улица Святого Эдмунда. Доброго дня.

Вскоре Эмброуз нашел квартиру мистера Гилберта и спросил хозяйку комнат, был ли их постоялец на месте.

— Мистер Гилберт не дома, сэр.

— Ох! Вы случайно не знаете, куда он ушел?

— Он на семинаре чтецов на острове Уайт. Он часто устраивает подобные собрания во время длинных каникул.

— Понятно. Когда он уехал?

— С месяц назад, сэр.

— Ага! Получается, восьмого числа этого месяца — в первый вторник — мистера Гилберта в городе не было?

— Нет, в тот день он как раз был здесь.

— Но вы же только что сами мне сказали, что его нет уже месяц.

— Ну строго говоря так и есть. Понимаете, он приезжает почти каждые выходные на воскресные службы в церкви Святого Уилфреда, но конкретно на той неделе мистер Гилберт не вернулся в понедельник утром на Уайт как обычно, а дождался вечера вторника: должен был с утра провести церемонию венчания, — викарий сейчас в отъезде.

— Венчание? В котором часу?

— Около полудня, сэр.

Эмброуз на мгновение задумался.

— Полагаю, после он вернулся домой на обед?

— Нет, сэр, не возвращался. Он обедал в ресторане, а вернулся сюда без чего-то три, чтобы собрать вещи.

— У вас есть его адрес?

Эмброуз записал его в свой блокнот (Пресноводный район) и поблагодарил хозяйку. По пути оттуда сержант-детектив размышлял, стоит ли ему немедленно связаться с мистером Гилбертом или подождать до воскресенья, когда тот снова приедет на службу в церковь Святого Уилфреда. В первом случае придется звонить в полицейский участок острова Уайт и просить у них провести допрос, либо непосредственно самому туда за этим ехать. Общественности нравится читать о расследованиях в газетах и давать показания, но люди никогда не рады длинному, кропотливому и утомительному процессу допроса, на котором часто приходится вспоминать тонны событий, произошедших за какие-то полчаса. А сыщик (особенно если речь идет об убийстве) не может позволить себе упустить из виду ни одной детали, какими бы нелепыми, отвлеченными и тривиальными они ни казались, ведь любая мелочь может привести к разгадке даже самого запутанного дела.

Так что ясно было одно: нужно непременно встретиться с мистером Гилбертом. С большой вероятностью разговор с этим человеком ничего не принесет, хотя из кратких допросов, проведенных в последние дни, Эмброуз почерпнул приличное количество полезной информации. Вернувшись в полицейский участок, сержант-детектив в уме разложил все свои мысли по полочкам примерно следующим образом:

Следующим утром, составляя план дел на день, Эмброуз неожиданно получил телефонное сообщение от сэра Уилфреда Хейнса.

Сэр Уилфред рассказал, что вчера вечером вернулся из Дауншира и узнал от клерка, что полиция Эксбриджа хочет с ним связаться. Он также сообщил, что будет дома до двух часов дня. Эмброуз ответил, что приедет на ближайшем лондонском поезде и зайдет побеседовать. Так, как бы само собой, сложилось первое на тот день задание сержанта-детектива.

Посмотрев расписание поездов, Эмброуз понял, что у него есть полчаса на сборы до отъезда на станцию. Эти полчаса он провел, советуясь в суперинтендантом. Тот согласился, что сомнительное алиби Стэнхоупа надо проверять немедленно.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — сказал он. — Стэнхоуп живет в Деррингфорде, не так ли? Да… хорошо… и телефон у него тоже есть. Сейчас позвоню ему и выясню, сможет ли он меня встретить, если я приеду на машине. Если у него есть алиби, то нам непременно нужно это доказать. Если повезет, закончу с этим сегодня, и мы будем знать, как действовать дальше. А вы поезжайте в Лондон и узнайте, что же это у Хаттона за такое «виски Табби»!

И Эмброуз отправился на станцию. В причесанном, аккуратном молодом человеке в элегантном штатском костюме никак нельзя было заподозрить полицейского.

Когда он вышел на платформу с билетом «Эксбридж — Лондон», поезд уже подъезжал к станции. Заняв место в «курящем» вагоне попутно еще с парой незнакомых мужчин, сержант-детектив развернул только что купленную у проводницы газету и погрузился в чтение.

В уже тронувшийся поезд в последний момент забежал еще один мужчина и занял место прямо напротив Эмброуза. Тот сначала не заметил новичка, — внимательно изучал очередную статью. Покончив с ней, Эмброуз отложил газету, начал набивать трубку, одновременно как бы мимоходом оглядывая своих спутников.

Вбежавший в последнюю минуту человек читал «Церковный вестник», держа газету прямо напротив своего лица. Эмброузу пришлось применить свои навыки дедукции, чтобы определить, что мужчина был священником. Эта мысль подтвердилась, когда он немного опустил газету, за которой показалась старомодная круглая шляпа с плоским верхом.

На пару секунд священник опустил газету еще ниже, и взгляду Эмброуза открылась верхняя часть лица незнакомца: пара темных круглых очков с толстой оправой из черепашьего панциря. Мысли и цепочки ассоциаций вихрем пронеслись в голове сержанта-детектива. Это были те самые атрибуты, которые носил преподобный Джеймс Гилберт (ну а с ним еще и дюжина других священников). А Гилберт в тот момент находился на острове Уайт на литературном семинаре — по крайней мере так вчера сказала хозяйка комнат.

Первый порыв — податься вперед и сказать: «Простите, вы случайно не мистер Гилберт?» Но сержант сдержался. Если это действительно он, то задавать следственные вопросы в присутствии посторонних было бы совсем не правильно. Лучше подождать до Лондона, а там при выходе уже завести разговор. Кем бы ни был этот человек, вряд ли вообще стоило задавать ему вопросы в роде «Были ли вы в колледже Сен-Освальда с часу до двух дня в первый вторник этого месяца?» Точно нет: если и начинать, то только оставшись с ним наедине.

На какое-то время Эмброуз вернулся к чтению газеты. Докурив трубку, он снова ее набил, а человек напротив все читал и читал «Черч Таймс». Мужчина сидел со скрещенными и вытянутыми вперед ногами, так что Эмброуз практически собрал в своей голове образ этого человека (за исключением лица, которое все еще было скрыто газетой). Сержант-детектив внимательно изучил каждую деталь одежды — от пуговиц на темно-сером жилете до ботинок.

Эмброуз сидел, слегка нахмурив брови. Что-то здесь определенно было не так. Что-то, что цепляло его взгляд и течение мыслей. Но что же? Ах да: металлические эглеты на шнурках священника! На правой ноге они были маленькие и черные, а на левой — большие и блестящие, медные и даже подлиннее других. Это определенно была не пара шнурков. «Случайно» стряхнув пепел из трубки на пол, Эмброуз наклонился его подобрать и заодно пригляделся шнуркам: они были даже разной толщины.

Шнурки. Снова вихрь ассоциаций! Мысли сержанта сами собой переключились на мелочи-улики, найденные им в доме Хенлоу. Маленькие кусочки желтоватой глины, пара сигаретных окурков, использованные спички вместе с одной особенной — плоской и красной — и порванный шнурок. Он уже не раз тщательно раскладывал эти вещи в своей голове и перебирал все возможные варианты событий, связанных с ними, пытаясь выловить хоть какую-то информацию. Они были, можно сказать, сфотографированы на чувствительную пленку памяти Эмброуза.

Что-то до боли знакомое! Приглядевшись получше, он увидел, что медные эглеты шнурка на левом ботинке были точно такие же, как и на том обрывке, который лежал в шкафу рядом с парой обуви в спальне мистера Хенлоу. И один из тех ботинок был без шнурков.

Сомнительное совпадение, чтобы делать из него какие-то выводы, но было в этом что-то маняще-логичное. И была даже возможность проверить свои предположения. Этот слуга Уильямс. Он же скорее всего следит за вещами Хенлоу — по крайней мере видит, в каком они состоянии.

И почему он раньше об этом не подумал? При первой же возможности надо увидеться с Уильямсом и попросить его постараться вспомнить, были ли зашнурованны оба ботинка в шкафу в день отъезда мистера Хенлоу. Если да, то вполне очевидно (если, конечно, Уильямс сам не вытащил один шнурок), что это сделал кто-то другой в то единственное время, когда комнаты Хенлоу были открыты — в день собрания комитета.

И в конкретный час. Финмер сказал, что видел человека, похожего на спутника Эмброуза, который перебегал улицу напротив главного входа в колледж Сен-Освальда. И вдобавок у сидящего напротив человека очень странные шнурки, один из которых — точь-в-точь найденный обрывок в шкафу Хенлоу!

Все выглядит очень убедительно. Человек внезапно обнаруживает, что шнурок на его ботинке порвался. Поспешный поиск другого — естественно в гардеробе спальни. Любой бы стал искать пару ботинок именно там. Быстрая замена и…

И? А дальше что?

А дальше теория о «человеке-невидимке». Он, знакомый всем, легко мог выйти незамеченным.

Но если все и вправду было так, каким дьявольски холодным рассудком надо обладать, чтобы заморачиваться с порванным шнурком, когда рядом в кресле сидит только что убитый человек!

Да, но убийца в принципе должен быть дьявольски хладнокровным. Очевидно, он усадил убитого Хаттона в кресло и накрыл газетой. И ему нужно было оставаться чрезвычайно собранным и спокойным, иначе бы просто не удалось уйти!

Эмброуз вновь вернулся к газете, но скорее чтобы отгородить себя от мужчины напротив, чем из интереса к чтению. У него в голове сложился новый план, и он не хотел, чтобы этот священник запомнил его внешность. Нет, по прибытии в Лондон он ни за что не упустит шанса проследить за этим человеком, даже рискуя пропустить встречу с сэром Уилфредом Хейнсом. У сержанта есть время до двух часов дня, так что в любом случае еще минимум два часа в его полном распоряжении.

Поезд начал подъезжать к густо застроенному Лондону, и Эмброуз приготовился действовать. После остановки он дал священнику выйти первым и последовал за ним уже на платформе. Их встретила вереница таксистов, подлавливающих прибывших пассажиров, но священник прошел мимо. У выходных турникетов Эмброуз подошел достаточно близко к мужчине, чтобы суметь разглядеть все его действия: тот отдавал билет. То есть половину билета, значит он в оба конца, и этот человек собирался вернуться в Эксбридж.

Сержант-детектив вышел за незнакомцем на улицу, где тот окликнул такси. Эмброуз тут же сделал то же самое, и поехал прямо за ним.

— Я сержант полиции, — сказал он водителю, показывая удостоверение. — Следуйте вон за той машиной. Вперед!

— Ох! Еду-еду, — ответил таксист и нажал на газ.

Оба такси набирали скорость. Эмброуз достал блокнот и записал номера передней машины. Он успел как раз вовремя: какой-то автомобиль выехал из-за поворота и начал лезть вперед, не обращая внимания на гудок таксиста. Чтобы избежать столкновения, водителю такси пришлось резко дать по тормозам и пропустить машину перед собой, и она загородила обзор. Несколько раз они пытались обогнать незваного попутчика, но им помешала образовавшаяся впереди пробка. Далее произошло то, чего боялся Эмброуз: патрульный в белых перчатках начал регулировать движение и пропустил на правый поворот несколько машин, последней из которых было такси со священником. Автомобиль перед ними проехать уже не успел, и покорно встал в ожидании своей очереди.

На мгновение Эмброуз опешил, но быстро собрался и сунул свое удостоверение прямо под нос патрульного.

— Я преследую то такси, — объяснил он. И указывая на свою машину, сказал:

— Быстро пропустите меня!

Патрульный действовал довольно оперативно, но даже самый лучший полицейский не может за мгновение разогнать автомобильную пробку на перекрестке, так что преследуемое такси успело уже далеко отъехать и скрылось из виду за поворотом.

Водитель Эмброуза старался изо всех сил, но когда они свернули, такси со священником уже исчезло.

— Мне жаль! — сказал таксист, оборачиваясь к своему пассажиру. — Я сделал все, что мог.

— Уже ничего не поделаешь, — ответил Эмброуз. — Отвезите меня к ближайшей телефонной будке.

Ближайший телефон оказался в почтовом отделении. Сказав водителю немного подождать, Эмброуз вышел позвонить в Скотленд-Ярд и попросил соединить его с главным инспектором Фергюсоном.

— Говорит Эмброуз из Эксбриджа. Не будете ли вы так добры, главный инспектор… да… это связано с убийством… слушайте. Я только что упустил человека, за которым мне очень нужно было проследить, — он уехал на такси. Номер машины RX1173, взял он его на Хэмильтон-стрит, прямо у выхода со станции. Вы не могли бы связаться с водителем и узнать, куда он отвез пассажира? Большое спасибо, я позвоню сегодня вечером. Надеюсь, вам удастся его найти.

Сержант повесил трубку и уже собрался выходить, как вдруг его осенила мысль. Он сверился с блокнотом и позвонил в полицейский участок Пресноводного района острова Уайт. Через несколько минут установилось соединение, Эмброуз представился, объяснил ситуацию и сказал адрес, который сообщила ему хозяйка комнат мистера Гилберта.

— Выясните, пожалуйста, но так, чтобы никто ничего не заподозрил, там ли сейчас находится преподобный Джеймс Гилберт, и вообще в Пресноводном ли районе он сегодня. Как выясните, позвоните старшему инспектору Скотленд-Ярда Фергюсону и скажите, что эта информация для меня.

— Теперь в Мидл-Темпл, пожалуйста, — сказал Эмброуз, снова садясь в такси.

Увидев воочию сэра Уилфреда Хейнса, он сказу понял, почему среди друзей баристу называли Табби. Округлость была его ведущей чертой. Он был коротенький и тучный, а его большое лицо было действительно круглым. Бариста сразу перешел к делу и спросил Эмброуза, почему им вдруг заинтересовалась полиция. Сержант-детектив объяснил, что он расследует дело об убийстве Хаттона.

— Надеюсь, вы поймаете негодяя, — сказал сэр Уилфред. — Хаттон был моим старым другом. Но я все же понятия не имею, зачем я вам понадобился. Я ничем не могу помочь.

— О, сэр Уилфред, очень даже можете. Мне думается, мистер Хаттон недавно заходил к вам?

— Заходил. Буквально за пару дней до смерти. Он буквально забежал увидеться. Мы обедали вместе. Откуда вы знаете, что он здесь был? Хотя полагаю, вы ответите «По полученным данным», да? Вот так вы, полицейские, всегда говорите, когда пытаетесь быть загадочными. Ладно, забудем об этом. Да, он приходил. И что?

— Думаю я окажусь прав, если скажу, что он пришел о чем-то вас попросить?

— Нет, насколько я помню, он ни о чем не просил. Просто зашел по-дружески проведать.

— И все же, — продолжил Эмброуз, — у меня есть веские причины предполагать, что это был не простой визит. Вы абсолютно уверены, что он не задавал вам никаких особенных вопросов, сэр Уилфред?

— Нет. Не помню, чтобы было нечто подобное.

— Не расскажете, о чем вы беседовали в тот день?

— Не вопрос. О многом говорили: политика, путешествия, искусство, немного повспоминали юность и так далее. Самая обычная беседа.

— И ничего о виски?

— Виски? Какого черта вы имеете в виду?

— Наверное мне все-таки лучше объяснить, сэр Уилфред. Но только между нами, хорошо?

— Конечно. Говорите.

— Мистер Хаттон оставил в своей записной книжке пару любопытных заметок, смысл которых я уже который день пытаюсь разобрать, потому что думаю, что они могут иметь отношение ко всему произошедшему. Я уже выяснил, что все эти записи напрямую относятся к одному очень важному делу, которое по моему мнению могло привести к этому страшному убийству. Итак, в этих заметках написано следующее (простите за фамильярность, сэр Уилфред, я лишь зачитываю): «Виски Табби. Спросить у него!» Подчеркнуто в знак того, что этот пункт выполнен.

Бариста рассмеялся:

— Это мое прозвище от пары старых друзей, неплохо меня описывает. Значит, мое виски? Что же ради всего святого — ага, я вспомнил!

С этими словами он опустил руку на стол открытой ладонью вверх.

— Приходил спросить меня об этом, говорите? Ах, как он умно это провернул. Я и не понял даже, что он спрашивал об этом с какой-то целью — да и сейчас, когда вы сказали, все равно не очень понимаю. Я вам расскажу. Мы с Хаттоном вместе учились в Эксбридже, но в разных колледжах — он был в Мальверне. А я снимал комнаты в Сен-Освальде. Пока мы разговаривали, он напомнил мне о паре историй из тех времен, среди которых слуга, которого я подозревал хищении моего алкоголя. Мое виски исчезало слишком быстро, чтобы грешить на выветривание. Правда я совсем не хотел разводить скандал, так что просто поставил преграду на пути к моим ликерам. Я всегда был плотником, Хаттон как раз об этом говорил.

— Что же это была за преграда?

— В моих комнатах в Сен-Освальде стоял книжный шкаф — очень большой, но хорошо вписывающийся в интерьер. Я выкупил его у прошлого постояльца и продал человеку, который занял эти комнаты после меня. Насколько мне известно, он до сих пор там.

— Книжный шкаф! — воскликнул Эмброуз. — Очень интересно. Прошу, продолжайте.

— Вот, за этим шкафом в стене я обнаружил большую дыру — достаточно большую, чтобы вместить с дюжину винных бутылок. Я подумал, что это идеальный тайник. Конечно, я не мог и не хотел отодвигать эту громадину от стены каждый раз, как мне хотелось выпить, так что я просто вырезал небольшую дырку в задней стенке этого шкафа и приделал у ней откидную панель на пружине. Я конечно над этой системой изрядно постарался. У тайника не было замков, но зато никто не мог открыть его, если не знал секрет.

— Послушайте, сэр Уилфред, — вклинился в речь Эмброуз, — мистер Хаттон просил вас в том разговоре рассказать этот секрет?

— Не спрашивал, я сам рассказал. Я и не думал, что он из меня это выуживает. Натаскался где-то, умник! Так вот оно что, ага! Да, я ему рассказал.

— В чем же секрет?

— О, очень простой. Панель находится справа над третьей полкой снизу. Нужно надавить пальцем посередине, около трех дюймов сверху, и найдешь свое виски. Панелька падает. Записываете? — спросил сэр Уилфред, увидев, как Эмброуз достает свой блокнот.

— Нет, сэр Уилфред. У меня все уже записано, и сказать, что эти заметки меня запутали, — ничего не сказать. Я переписал это с бумажки, которую мы нашли в комнате, где убили мистера Хаттона, а исследование под микроскопом показало, что она определенно какое-то время лежала в кармане — крошечные катышки совпали по составу с тканью, из которой были сделаны карманы жилета мистера Хаттона. Взгляните!

С этими словами он протянул блокнот сэру Уилфрэду.

— «3-тья вверх — П.В. 3'' вниз. Ц.» Да, я понял, о чем вы. Третья полка снизу вверх справа, три дюйма вниз к центру. Но как, ради всего святого, это связано с убийством Хаттона, сержант?

— Его видели стоящим напротив книжного шкафа буквально перед самой смертью, — он изучал эту бумажку. Позже я обнаружил, что кто-то вытаскивал пять или шесть книг именно с той самой полки.

— Вы хотите сказать, что его убили в моем старом жилище?

— Точно.

— Боже мой! Я как-то даже и не думал об этом. И не знал, что в этих комнатах теперь живет Хенлоу. Но что все это значит, сержант?

— Это лишь гипотеза, сэр Уилфред, но думаю это значит, что мистер Хаттон, сам того не зная, подверг себя большой опасности. У него было подозрение насчет того, что в том тайничке могли быть спрятаны украденные ценные вещи, и, вероятно, решил проверить свою теорию, — тут его и застали.

— Но кто?

— Ах если бы я знал! — вырвалось у Эмброуза. — Теперь я хочу вас кое о чем попросить, сэр, Уилфред. Можете вспомнить всех людей, кому рассказывали о вашем тайнике?

— Никому, кроме человека, которому перепродал шкаф во время переселения, но он уже умер, — царствие небесное. И вот недавно Хаттону. Но был один человек, который узнал об этом совершенно случайно.

— Кто?

— Сторож колледжа.

— Сторож?

— Да. Однажды он зашел ко мне — незадолго до моего переезда, — а панель в тот момент была откинута. Я помню, как он на нее смотрел. Но он умер уже. Думаю, его место теперь занял племянник.

— Его племянник? Получается этот сторож — Бейтс?..

— Да, этот парень.

Эмброуз в задумчивости нахмурил брови.

— Это усложняет дело, — сказал он. — Не скрою, что сторож находится под нашим наблюдением, но на данный момент это не тот человек, который находится лично у меня под подозрением.

Сэр Уилфред подался вперед, наклонившись над столом.

— Возможно. Я читал показания сторожа на дознании. Иногда решаю задачки криминалистики, сержант, так что мне это действительно интересно. И мне в голову пришла мысль, что про людей, бывших в колледже в расследуемое время, вы знаете только со слов этого сторожа. Он мог сам и не убивать, но вполне возможно был чьим-то сообщником. Рассказал убийце про секретную панель в шкафу, о которой узнал от дяди. Думаю, стоит проработать этот вариант.

— Непременно.

— Между тем — не отвечайте, если не считаете нужным, но уверяю вас, мы с вами, можно сказать, компаньоны, и вы можете на меня положиться, — что по вашему мнению Хаттон ожидал найти в этой дыре?

— Миниатюру Косвэй, — ответил Эмброуз, — вероятно вместе с остальными крадеными ценностями.

— Ох! Интересно, они все еще там?

— Скоро узнаем, сэр Уилфред. Хотя я уже не жду их там обнаружить.

— Когда она туда попала, чулан был пуст, м? Ладно, желаю вам удачи, сержант. Хотя своими действиями вы вполне можете лишить меня работы!

— Да как же так, сэр Уилфред?

— Ну, если вам удастся поймать злодея, и его адвокат попросит меня выступить в защите, я не очень-то справлюсь с этой задачей, как думаете? Меня вообще могут пригласить как свидетеля! В любом случае, я ни за что не буду работать в интересах чудовища, которое подписало моему старому другу смертный приговор!

— Добрый день, сержант! — весело воскликнул главный инспектор Фергюсон. — Что же такого натворил пастор? Убежал с церковными ценностями? Мне пришло телефонное сообщение из участка в Пресноводном районе. Вот оно, — сказал он, взяв в руки исписанный клочок бумаги. — Преподобный Джеймс Гилберт вернулся домой после утреннего плавания. Не можете дать ему спокойно насладиться отпуском?

Эмброуз рассмеялся.

— О, так это оно? Да не буду я его дергать. Не удивлен такому повороту, потому что это не тот человек, за которым я гоняюсь. А вот что насчет такси, главный инспектор? Вы его выследили?

— Да, — сказал Фергюсон. — Только что пришел отчет. По всей видимости очередной пастор. У вас есть на руках козыри?

— Куда он поехал?

Улыбка озарила лицо главного инспектора, что свидетельствовало о его чрезвычайной заинтересованности.

— Ну, мой мальчик, — ответил он, — неплохая работа. Помните, когда вы пришли ко мне в прошлый раз и спросили меня о Блэйтвейте в связи с приключениями Хаттона? Кажется мне, это было довольно меткое попадание. Хотя тогда я так не подумал. Я вам говорил, что миссис Блэйтвейт живет в Хэмпстеде под другим именем. Так вот, туда ваш священник и отправился на такси в то утро — Элсуорт-Роуд, 84.

— Ничего себе! — воскликнул сияющий Эмброуз. — Так вот что Хаттон имел в виду под «Х знает Б-ов»!

— Я не очень хорош в алгебре, — сухо ответил Фергюсон. — Не будете ли вы так добры объяснить. Начнем с того, кто такой Х?

— Ни малейшего понятия, — кроме моего предположения о том, что это тот священник на такси.

И он принялся объяснять. История была длинной, но Фергюсон слушал очень внимательно.

— Неплохо! — сказал главный инспектор, выслушав рассказ. — Правда жаль, что вам все-таки не удалось догнать то такси. Сейчас он уже не на Элсуорт-Роуд, 84 — уехал буквально перед тем, как мы отследили таксиста.

— Откуда вы знаете?

Фергюсон снова добродушно улыбнулся.

— Потому что так случилось, что мы заинтересованы в передвижениях той леди, и я наконец нашел человека, который ее прикрывает. Я уже говорил вам, что у нас были подозрения и мы практически уверены в том, что она не лучше своего муженька. Мы хотим поймать ее с поличным при первой попытке отмыть украденные вещи.

— Западня? — спросил Эмброуз.

Фергюсон кивнул.

— Вроде того. Дорогуша, преступный мир уже не тот, каким я его знал, когда только поступил на службу. В нем было больше честной, прямой игры, когда предприимчивый вор начинает выкручиваться старым добрым способом: избавляется от краденного в учреждениях, за которыми в той или иной мере приглядывает полиция. Сейчас же преступники стали совершенно другими ребятами, на самом деле даже не всегда нам известно, кто они на самом деле такие и уж тем более как отмывают награбленное добро. И еще: сегодняшний преступник начинает разбираться в вещах и точно знает им цену. Он уже не будет выковыривать камни из ювелирных украшений, а золото переплавлять, чтобы продать как металл, если дело идет о чем-то историческом или изысканном. Он знает, что всегда может выручить за эту вещь целое состояние по другую сторону океана у коллекционера, который не задает вопросов. И вот тут-то миссис Блэйтвейт выходит на сцену. У нее, кажется, вошло в моду переправлять товары по воде. Но мы ее достанем! Жаль конечно, что это отсрочит их счастливое воссоединение с мужем. Я очень надеюсь, что это дело принесет еще одного постояльца в наш любимый казенный дом. Как говорится, после мужчин заходят леди!

Тут главный инспектор рассмеялся.

— Так что, — продолжил он, — как только я узнал про историю с такси, я послал одного из наших людей на Элсворт-Роуд. Там он увидел священника, вошедшего в дом в начале первого. Вышел он где-то через полчаса. Вот так. Теперь возвращайтесь в Эксбридж и занимайтесь своими делами, сержант. Я пригляжу за миссис Блэйтвейт и если найду какую-то связь с вашим делом, я дам вам знать. Но будьте предельно внимательны, юноша. Ни за что не давайте сторожу ни малейшей причины подозревать, что вам известно о тайнике! Конечно, он может быть и не при делах, но не смейте делать ставку на это!

— Но этот пастор… — начал Эмброуз.

— Держите ухо востро. Ставлю все до последнего цента на то, что он уже уехал в Эксбридж, если конечно не решил ненадолго задержаться в городе. Говорите, у него был обратный билет?

— Не просто обратный билет, — ответил Эмброуз, — а сегодняшний обратный билет экономкласса. Они отличаются по цвету от обычных. И его был того же цвета, что и мой.

— Да ладно! — шутливо воскликнул главный инспектор. — Выделываетесь? Такими темпами скоро вам предложат место помощника комиссара в Ярде. Ладно, сержант, — добродушно добавил он, — вы отлично справляетесь! Думаю, вы поймаете вора в Эксбридже. Но только не перепутайте все! Вам потребуется побольше доказательств на суде, чем есть сейчас. И еще: кем бы ни был этот «Х», он очень коварный тип. Смотрите в оба!

В Эксбридж Эмброуз добрался в позднем часу вечера и отчитался обо всем суперинтенданту. У того, в свою очередь, тоже были новости для сержанта-детектива.

— Вычеркиваем Стэнхоупа, — сказал он. — У него непрошибаемое алиби. Он не очень-то обрадовался, когда я начал расспрашивать о его действиях в день убийства, но все же согласился все рассказать, когда я упомянул, что это все в его же интересах. Так что нам нечего на него повесить. Стэнхоуп обедал у Симпкина в «Колокольчике» на Вест-стрит, и был там до двух часов. Симпкин и главный официант подтвердили это. Затем он купил немного табаку в лавочке Слейтера, и дальше я уже не стал спрашивать, потому что все было и так понятно. Затем я отправился к Уилкинсу — клерку из страховой компании напротив Сен-Освальда в надежде узнать, случайно не заметил ли он за окном Стэнхоупа. Тот сказал, что видел его (узнал по описанию). Он показался у колледжа немного позже половины второго и стоял у входа с трубкой. Как раз в этот момент к нему присоединился Кершоу, и они вместе вернулись в комнаты.

Доклад сержанта-детектива чрезвычайно взволновал суперинтендента, и он решил немедленно звонить главному констеблю. Тот, к счастью, оказался дома, так что мужчины быстро собрались и отправились к нему в гости. Там они беседовали очень долго. В итоге было решено провести тщательное исследование мнений всех эксбриджских людей, коснувшихся этого дела — смогут ли они узнать в описании человека, который с Эмброузом путешествовал в одном поезде в Лондон. А еще Эмброузу нужно было нанести следующим утром визит мистеру Хенлоу, посвятить его в тайну расследования и попробовать отыскать тайник в книжном шкафу.

Домой Эмброуз приехал очень вымотанным и голодным. В дверях его встретила маленькая дочурка хозяйки.

— Здравствуй, Мюриель, — сказал он. — Еще не спишь?

— Мы с папой вечером ходили в музей и только что вернулись. О, мистер Эмброуз, я так хочу, чтобы вы мне рассказали все о той открытке. Могу вам ее принести?

— Конечно, — ответил Эмброуз, — если мама не возражает.

— Не беспокой мистера Эмброуза, Мюриель, — сказала ее мать, показавшись в проходе. — Тебе пора спать.

— Ну мамочка!

— О, миссис Гловер, позвольте ей остаться, пока готовится ужин. Я ее не задержу.

Девочка стрелой выбежала из комнаты за открыткой и совсем скоро вернулась.

— Итак, — добродушно сказал молодой человек, — что тебе хочется узнать об этой открытке, Мюриель?

— Хочу, чтобы вы мне объяснили, что значат все эти слова, и о чем вообще эта картинка.

— Тогда усаживайся в кресло рядом со мной. Вот так, — он положил открытку на стол. — Смотри, на этой картинке изображен большой-большой водоем…

— Прямо как море, мистер Эмброуз?

— Нет, не совсем как море. Не такой большой, и вода в нем не соленая. Это называется озеро.

— А, поняла! Нам в школе рассказывали об озерах.

— Здорово, ну так вот, это очень красивое озеро, окруженное горами, — на вершинах некоторых из них снег лежит целый год!

— Даже летом?

— Да, даже летом. Понимаешь, там, наверху, всегда очень холодно, так что снег не тает.

— Как называется это озеро мистер Эмброуз?

— Мы его называем Женевское озеро, потому рядом с ним стоит большой город Женева. Но для местных жителей оно озеро Леман.

— Об этом и говорят эти забавные слова на открытке?

— Не совсем. Смотри, сейчас проведем с тобой урок французского.

И он принялся водить по открытке пальцем, переводя каждое слово.

— Evian-les-Bains — так называется местечко, где я ее купил. Evian — название города, потому что люди приезжают туда пить необычную воду и в ней же принимают ванны, поэтому его называют «Эвианские Ванны» — les Bains — по-французски значит «ванны». Quay des bat. l’eaux значит пристань, куда приходят пароходы — на озерах у них много таких кораблей. И вот эта фотография была сделана как раз у Quay или у причала. Vue de lac et la Suisse значит «вид на озеро и Швейцарию». Понимаешь, на противоположном берегу озера уже Швейцария, а Эвиан — это еще Франция.

— А! Теперь понятно, мистер Эмброуз! А что написано вот тут?

И девочка показала пальцем на крошечную надпись в левом нижнем углу открытки.

Эмброуз прочел вслух:

— Jean Natier, phot., Evian-les-Bains. А, так это имя человека, который сделал эту фотографию. «Джон Натье, фотограф, Эвианские Ванны». Никакого отношения к содержанию картинки, Мюриель.

— Спать, милая! — позвала мать девочки, заходя в комнату с подносом с ужином. — Пожелай доброй ночи мистеру Эмброузу и быстро в кровать.

Взяв открытку, взволнованное дитя прошептало:

— Огромное спасибо, мистер Эмброуз. Спокойной ночи!

— Доброй ночи, Мюриель.

И Эмброуз остался один на один со своим ужином, но несмотря на жуткий голод, ел очень медленно. Он размышлял. Что-то в словах этой открытки было очень знакомое, сержант-детектив готов был поклясться, что где-то это уже видел, но никак не мог вспомнить, где или хотя бы когда. Jean Natier. Где же он мог видеть фотографа с таким именем?

В итоге сержант-детектив отбросил попытки вспомнить, доел ужин и закурил трубку.

Но снова и снова в его голове всплывало это имя.

«Jean Natier!»

— Хочу задать вам один весьма любопытный вопрос, — обратился Эмброуз к колледжскому слуге Уильямсу следующим утром. — Но прежде мне нужно убедиться, что вы об этом точно никому не расскажете.

— Понимаю, сержант. Я умею держать рот на замке.

— Так вот, — продолжил Эмброуз, — я не хочу, чтобы эта тема обсуждалась кем-либо. Вот и все. Я скоро все объясню мистеру Хенлоу, но кроме вас с ним об этом не должна знать ни одна живая душа. Итак, начнем. Полагаю, вы следите за предметами одежды мистера Хенлоу?

— Да, временами. Чищу их и всякое такое.

— Ага. И обувь тоже?

— Нет, обувь не трогаю. Только отношу в чистку.

— Угу, понятно, спасибо. Теперь вот что: когда мистер Хенлоу уезжал за границу, он же оставил одну пару ботинок в шкафу?

— Да, оставил. Не понимаю, как вы об этом догадались, сержант.

— Я не догадывался. Я проводил тщательный обыск помещений и увидел эти ботинки там. Теперь расскажите, когда мистер Хенлоу только уехал, оба оставленных ботинка были зашнурованы?

— Забавно, что вы об этом спросили, — ответил Уильямс. — Думаю, вы заметили, что в одном из ботинок шнурка не было?

— Да. Именно поэтому и спрашиваю.

— Так вот, сержант, я не замечал этого до самого дня возвращения мистера Хенлоу. Когда я распаковывал его вещи (в том числе и обувь), мой взгляд и зацепился за оставленную в шкафу пару. В одном ботинке, как вы и говорите, не было шнурка. Я тогда забрал их на перешнуровку и мистеру Хенлоу об этом сказал. Но почему я назвал это забавным, так потому что я готов поклясться, что буквально перед отъездом мистера Хенлоу оба шнурка были на месте. И я точно знаю, что эту пару он не носил как минимум неделю до отъезда.

— О! — воскликнул Эмброуз. — Очень интересно. Спасибо, пока достаточно. Пойду проведаю мистера Хенлоу, если он у себя.

— Сейчас он не дома, сержант. Думаю, ушел в библиотеку. По крайней мере полчаса назад я видел, как он туда шел.

— Хорошо. Будьте добры, проводите меня до библиотеки.

Сержант-детектив застал мистера Хенлоу за книгой. Он был с головой погружен в чтение и не заметил подошедшего.

— Простите, что отвлекаю вас, сэр. Сержант-детектив Эмброуз, полиция Эксбриджа. Я расследую дело об убийстве мистера Хаттона. Можете уделить мне пру минут?

Хенлоу резко посмотрел на него.

— Конечно. Чем могу помочь?

— Не будете ли вы так добры пройти со мной в ваши комнаты, сэр? Мне бы хотелось поговорить с вами именно там.

— О, конечно, если вам так угодно. Пойдемте.

Они прошли через коридоры, пересекли внутренний дворик и подошли к угловой лестнице в комнаты. Мужчины зашли и уселись в кресла по обе стороны камина. Затем мистер Хенлоу вытащил сигарету.

— Итак, что вам нужно? Курите? — сказал он, протягивая портсигар сержанту.

— Спасибо, сэр. Я прибыл по чрезвычайно конфиденциальному делу, понимаете?

С этими словами он зажег сигарету. Хенлоу сделал то же самое.

— Безусловно.

— Есть несколько обстоятельств, сэр, которые с большой вероятностью тесно связаны с совершенным здесь преступлением..

Он оборвался на полуслове: спичка упала из его рук прямо на ковер. Он нагнулся за огарком и бросил его в огонь.

Казалось бы, совершенно обычное действие, но для сержанта этого отвлекающего маневра было достаточно, чтобы спокойно прогнать в голове тонну свалившихся на него мыслей. В этот момент он осознал, что ему понадобится вся его полицейская сноровка и самообладание, чтобы не сделать резких непоправимых движений и разрулить ситуацию.

Нагнувшись, он кое-что увидел — что-то, что заставило бы менее сдержанного человека торжественно (или удивленно) воскликнуть: Хенлоу сидел в кресле напротив в самой непринужденной позе — нога на ногу. Он был в темно-коричневом костюме. За несколько секунд до этого, когда Эмброуз только зажигал сигарету, его взгляд опустился вниз, и он поймал себя на мысли, что подобное движение он уже делал вчера и даже увидел то, что при похожих обстоятельствах видел вчера.

Шнурки! Пара шнурков на ботинках Хенлоу была совсем не парой. Они разные. На одной ноге заметно толще, с черными металлическими эглетами, а на другой — с блестящими медными, о которых он так много думал в последнее время.

В чрезвычайных ситуациях порой кажется, что на размышления нет времени — они вереницами проносятся в голове со скоростью света за какие-то секунды. Невозможно! Хенлоу, уважаемый профессор Греческой литературы, жесткий, даже суровый человек. Типичный эксбриджский дон! Невозможно.

«Невозможно!» Такой была одна из странных заметок в записной книжке Хаттона.

«Невозможно!» Хенлоу был за границей в день, когда произошло убийство.

Но все же это совпадение слишком бросается в глаза. Эти странные шнурки! Что же все это значило, Эмброуз пока понять не мог, но одно он понял сразу же: нужно быть предельно осторожным. Любой ценой сегодня должны быть разрешены два вопроса: о шнурках и о тайнике за книгами.

С идеально сыгранной непринужденностью сержант-детектив медленно разогнулся и продолжил свою фразу:

— Вещи, которые на первый взгляд кажутся незначительными, но могут значить очень много для дела.

— Да? — ответил Хенлоу. — Какие же?

Эмброуз было запнулся, но быстрая работа ума спасла его. Еще один отвлекающий маневр — потушить сигарету, и ответ готов:

— Итак, сэр, беру с вас слово о совершенной конфиденциальности нашего разговора и хочу задать вам пару вопросов о Уильямсе.

— Подозреваете его?

Эмброуз пожал плечами.

— Я этого не говорил. Но все же я не совсем удовлетворен его показаниями.

— А как же его алиби?

Хенлоу произнес эти слова весьма холодно. Его глаза его были прикованы к лицу сержанта-детектива, так что Эмброуз сразу понял, что это был провокационный вопрос.

— Есть-то оно есть, — ответил он, — но нельзя всегда полностью полагаться на алиби. Люди могут быть совершенно уверены в каком-то времени или определенном событии, но иногда память играет с нами злую шутку, перемешивая и подтасовывая даже какие-то пустяковые мелочи, не говоря уже о чем-то более серьезном. Вы давно знаете его, сэр?

— Несколько лет.

— Его поведение?

— Образцовое.

Тем временем Эмброуз вытащил свой блокнот, чтобы иметь возможность выигрывать немного времени, периодически «сверяясь» с записями.

— Уильямс сказал, — продолжил Эмброуз, — что от этих комнат есть только один ключ, который вы и доверили ему.

— Все верно. По глупости он утопил свой в реке. Но правда совсем недавно я сделал дубликат, так что теперь их снова два.

— Понятно.

С каждой минутой уверенность Эмброуза в подозрениях все крепла. Теперь уже проще было придумывать, как ловко обойти опасную тему. Он продолжал разговор, задавая самые разнообразные вопросы: о Уильямсе, о членах комитета, об обычаях на их собраниях и так далее. И ни разу не упомянул о священнике, перебегающем дорогу напротив колледжа.

И пока говорил, его мысль формировалась все более живо и отчетливо, сложившись в итоге в остроумный план.

Вскоре он встал, чтобы уходить, поблагодарил собеседника за беседу и уделенное время и еще раз извинился за беспокойство.

— Ну что вы, — ответил Хенлоу, — я рад быть полезен. Надеюсь, у меня это получилось!

С этими словами он вновь очень пристально посмотрел на сержанта-детектива, но тот лишь еще раз взглянул в свои записи, убрал блокнот в карман и вышел.

У ворот Эмброуз снова обратился к сторожу:

— У вас в сторожке, если не ошибаюсь, есть телефон? Прекрасно. Можно мне позвонить? О, не нужно, я сам справлюсь.

Он набрал суперинтенданту и заговорил с ним очень тихим голосом:

— Есть свободные люди в штатском, сэр?

— Да. Джексон.

— Прошу вас, сэр, немедленно пришлите его в Сен-Освальд и скажите, чтобы побродил вокруг и приглядел за мистером Хенлоу, если тот выйдет из колледжа.

— Хенлоу? — от удивления громко спросил суперинтендант.

— Я скоро все объясню, сэр. Мне нужно будет нанести еще один визит, и я сразу к вам. Если Хенлоу уедет из города, Джексон должен будет поехать за ним.

Выйдя с территории колледжа Эмброуз перекинулся парой слов с полицейским на обходе.

— Пока не придет Джексон, — объяснил он.

И констебль, оставляя дорожную пробку на произвол судьбы, занял наблюдательную позицию неподалеку от главного входа в колледж. Тем временем Эмброуз вызвал такси и отправился домой к доктору Блейку.

В такси у сержанта-детектива было достаточно времени, чтобы еще раз все хорошенько обдумать. Перед ним сейчас стояли две главные трудности, обе касающиеся доказательства вины Хенлоу не только в убийстве Хаттона, но и в преступлении, которое привело к этому убийству. Удастся ли ему найти причину, которая могла заставить Хенлоу выдавать себя за слабовидящего священника, и сможет ли он отыскать хоть одно доказательство того, что Хенлоу не был в Женеве в день смерти Хаттона? Три вещи непрестанно крутились в голове сержанта-детектива. Одна из них — огарок красной спички. Еще две от двух невольных свидетелей, которые, сами того не подозревая, натолкнули его на эти улики.

Эмброуз застал профессора в его кабинете.

— А, молодой человек! Снова вы? Что такое? Могу уделить вам всего несколько минут. У меня встреча в половине восьмого.

— Я не надолго, сэр. Помните, вы мне рассказывали, как однажды в Кромере встретили своего друга в темных очках и панаме вместо шляпы священника, и он вас даже не узнал?

— Помню. И что же?

— Кем был этот ваш друг?

— Кем? О, дорогуша, что за странный вопрос! Ну если вам так важно, то это был мистер Сидни Хенлоу.

— Я так и знал! — торжествуя, воскликнул Эмброуз. — Большое спасибо, сэр. Вы оказали мне огромную услугу.

— Минуточку, вернитесь! — закричал профессор вслед убегающему Эмброузу. — Что на этот раз у вас на уме, молодой человек? Я должен знать…

— Простите, сэр, но мне пора бежать. Когда-нибудь я вам все расскажу. Доброго дня!

Он выбежал до того, как профессор успел вымолвить хоть слово. Сев в такси, сержант-детектив велел водителю ехать в полицейский участок и ждать его там. Приехав, он мигом вломился в свой офис, открыл ящик письменного стола и вытащил оттуда стопку бумаг со статьями и записями, которые удалось подобрать в кабинете Хенлоу. Но сержанту нужна была только одна — открытка с швейцарским штампом из Женевы, которую Хенлоу послал Пеннингтону с сообщением, что не сможет присутствовать на очередном собрании комитета. Открытка была с картинкой, и Хенлоу написал свое краткое сообщение на передней стороне в месте, которое предназначалось для записи адреса.

Эмброуз перевернул открытку: фотография изображала южный берег озера с горами на заднем плане. Очевидно сделана она была с борта парохода. Надпись гласила:

Но Эмброуз искал не это. Тут его взгляд переместился на мелкую надпись в левом нижнем углу:

— Эврика! — воскликнул он. — «Устами младенцев», — и поспешил к суперинтенданту.

— Понимаете, сэр, — и Эмброуз объяснил и рассказал все о его встрече с Хенлоу этим утром и о подозрительных шнурках, — вот как я к этому пришел и думаю, что я прав. Хенлоу и тот священник — это один и тот же человек. Идею простого, но эффективного перевоплощения он позаимствовал у доктора Блейка. Профессор рассказал мне, что однажды темные очки, обычный галстук и панама в Кромере сделали его неузнаваемым даже для самых близких знакомых, одним из которых был Хенлоу. Он поймал суть идеи и воплотил ее на себе в обратном виде, — за исключением очков.

— В смысле «в обратном виде»?

— Смотрите, доктор Блейк, как священник, сошел за мирянина. Хенлоу же, как мирянин, сошел за священника. Круглая шляпа и воротник — вот все, что ему для этого понадобилось. Это очень хитрое перевоплощение, потому что в нашем городе, сами понимаете, подобных пастырей пруд пруди. Взять хотя бы мистера Гилберта, который частенько захаживал к Хенлоу в гости. Так что вполне возможно, что его уже как и Хенлоу не замечали, ведь он был «своим человеком».

— Да, но — зачем?

— Затем, что Хенлоу и есть «Х», сэр. Я в этом абсолютно уверен. Так же был уверен и бедняга Хаттон. За что и поплатился.

— Но Хенлоу был за границей!

— Нет, сэр! Никак не был. Священник, которого видел мистер Финмер при выходе из колледжа, и был Хенлоу.

— Но как такое возможно?

— Все указывает на это, сэр. Его выдал спичечный огарок. Эти спички из Эвиан-ле-Бан, и куплены они могли быть только там и только в одной табачной лавке. Это я уже доказал.

— Но он же прислал открытку из Женевы.

— Точно. Но купил он ее в Эвиан-ле-Бан. Вот она. Посмотрите на имя фотографа внизу. Эвианский фотограф. Я купил одну из этой же серии, когда был там. Он мог, конечно, купить ее и в Женеве, но сомневаюсь, что они там торгуют французскими открытками. Так что обзавелся он ей, когда был в Эвиане, и мы это с легкостью докажем: вопрос одного звонка — пробить по базе регистраций в отелях.

— Но если все действительно так, как вы говорите, то я все еще в тупике, сержант. За каким чертом ему вдруг понадобилось проникать в свой собственный дом в чужом облике в день, когда там назначено собрание их комитета?

— Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы это выяснить, сэр. Вероятно ему нужно было оттуда что-то забрать, но тайно, чтобы все думали, что он этого сделать не мог. А единственная возможность для этого была как раз в тот вторник. Ключ от комнат был только у Уильямса, но в день заседаний комитета он всегда оставлял двери открытыми. Посколько в обед все обычно оттуда уходят, Хенлоу рассчитывал, что и в этот раз его дом будет пуст. Но он ошибся, в тот день там остался Хаттон. И Хаттон почти разгадал тайну пропавших ценностей, над которой ломал голову неделями. А Хенлоу не мог дать ему возможности всем об этом рассказать.

Суперинтендант задумался. Через какое-то время он ответил:

— Думаю, в этом что-то есть. Но и нам есть еще над чем работать. Но если вы правы, то как ему удалось улизнуть из колледжа? Скажите мне, Эмброуз!

Эмброуз покачал головой.

— Не могу, сэр. Это единственное, что вводит меня в ступор. Если конечно сторож не заметил его как человека-невидимку, знаете, который слишком знаком, чтобы бросаться в глаза.

По лицу суперинтенданта расползлась усмешка.

— Я не верю книжные сказки, Эмброуз, и не намерен принимать эту теорию. Все, нельзя терять ни минуты. Хорошо пока не нужен ордер на арест по обвинению в убийстве. Для начала мы с вами пойдем и выведем его на чистую воду.

— Я так и думал, что вы это предложите, сэр. Такси уже на улице. Мы же не поведем его пешком по Хай-стрит.

— Нужно быть поосторожнее, — сказал суперинтендант, садясь в такси, — я не хочу прямо с порога предъявлять ему обвинения. Сначала привезем его в участок и немного побеседуем.

Такси выехало на Хай-стрит и уже приближалось к колледжу. Как только они подъехали, сержант-детектив вдруг вскричал:

— О Господи, сэр! Там такси у ворот! Точно…

— Черт! — перекричал его суперинтендант. — Почему этот дурачина Джексон его не задерживает? Садится, ах! Они отъезжают, ворюга!

Хенлоу бегом выбежал из ворот и сел в ожидающее такси. Джексон, слонявшийся вокруг, сделал резкое движение в его сторону, но было уже слишком поздно. Водитель надавил на газ, и они тронулись. Такси вильнуло влево, пытаясь оторваться от полицейских.

Они поравнялись, и суперинтендант высунул голову из окна и окликнул рядом идущего таксиста, но в этот момент между машинами пристроился большой грузовик, скрыв соседнее такси из виду. Тогда суперинтендант крикнул уже своему водителю:

— Объезжай его, скорее, друг, и не отставай от того такси! Слышишь?

— Есть, сэр!

Они объехали мешавшую громадину и снова набрали скорость. Другому такси еще не удалось скрыться из виду.

Суперинтендант вздохнул с облегчением.

— Так-то лучше, — сказал он. Слава Богу мы приехали вовремя. Теперь он далеко не удедет. А! Я так и думал. Едут на станцию! Там мы его и поймаем.

Эмброуз посмотрел на часы.

— И очень даже скоро, — воскликнул он. — Скорее всего он хочет успеть на поезд в четверть первого. Сейчас тринадцать минут.

— Даже если успеет, мы все равно его там же и схватим, — угрюмо протараторил суперинтендант. — Хвала Богу за то, что дал нам телефон! Быстрее! — прикрикнул он на водителя, снова высовывая голову из окна.

Подъездная дорога к станции была широкой и у главных вокзальных ворот превращалась в огромное открытое пространство. Когда такси с Хенлоу въехало в ворота, машина с полицейскими была всего лишь в пятидесяти ярмах от них. Но Хенлоу успел выпрыгнуть еще до того, как его такси остановилось, кинул что-то в руки таксисту, метнулся прочь и скрылся в толпе людей. Секунд через тридцать полицейские уже были на платформе и увидели прибывающий поезд.

Суперинтендант подбежал к контролеру у турникетов.

— Не впускайте никого и не выпускайте! — крикнул он. — Да, работает полиция.

Мужчина закрыл и запер все входы и выходы.

Плестоу быстро что-то сказал станционному инспектору, отдал приказы сторожам и караульным и подошел к Эмброузу.

— Пусть теперь все зайдут в поезд, и мы с вами по нему пройдемся. Не заметили его нигде?

— Нет.

— Не переживайте. Теперь ему не уйти. У него даже не было времени купить билет, я видел очередь из трех человек у кассы, когда мы зашли. О, станционный смотритель, доброе утро. Мне нужна ваша помощь.

Все было выполнено очень четко и систематично. Эмброуз занял позицию у турникетов, пристально рассматривая всех, кто через них проходил. На платформе все было чисто. Сторож пробежался вдоль поезда и запер все двери. Двое других сделали то же самое с другой стороны. Теперь сбежать оттуда было невозможно. Затем суперинтендант вместе со станционным смотрителем и контролером прошлись по поезду, тщательно проверяя билеты всех пассажиров, а инспектор в это время осматривал коридоры и уборные.

Но все тщетно. В поезде не было ни следа Хенлоу, так что суперинтенданту через силу пришлось дать разрешение трогаться.

Но осмотр был еще не закончен. Несколько вызванных по телефону полицейских прочесали каждый уголок станции, но и это ничего не дало.

Контролеру у турникетов устроили строгий допрос, но он заявил, что без билетов никто не прошел. Прямо все с билетами? Конечно нет, люди же приходят на платформу проводить друзей и близких. Он вытащил контрольные отрывочки билетов. Сколько прошло людей? Сложно сказать, он их не считал. Билеты были куплены пассажирами в автоматах у касс.

Тут Эмброуза осенила внезапная мысль. По подземному переходу он перебежал на соседнюю платформу и снова допросил контролера этой стороны. Тот ему еще раз сказал, что поезд уехал как раз, когда прибыл экспресс, и без билета с него никого не выпустили.

— Слушайте, — сказал Эмброуз, — проходил ли здесь кто-нибудь с билетом из подземных касс?

— Только одна леди, это точно.

— Дайте мне посмотреть все билеты, которые вы собрали. Да, я так и думал! У вас два таких билета, ух! Спасибо, что дали преступнику улизнуть.

— Но как я мог знать?..

— Вижу, никак.

И он вернулся на другую платформу к суперинтенданту.

— Его здесь нет, — объяснил Эмброуз. — Он купил другой билет. Видимо понял, что на тот поезд уже не успеет, перебежал на соседнюю платформу и уехал оттуда, пока мы искали его здесь.

— Черт! — разозлился суперинтендант. — Мы просто потеряли время. Я должен предупредить все станции, пусть следят за поездами, идущими из Эксбриджа. Давайте!

Но несмотря на все приготовления и действия, в тот день не пришло ни одного сообщения. И на следующий день тоже. Так или иначе у Хенлоу получилось сбежать.

Позже днем главный констебль, суперинтендант и Эмброуз устроили совещание в комнате, где произошло убийство. У сержанта-детектива с собой был клочок бумаги. С одной из полок он вытащил все книги и у стенки ровно посередине и примерно в трех дюймах сверху приложил большой палец. С резким щелчком панель провалилась внутрь, открывая дыру в стене.

— И? — воскликнут полковник Лэнгдейл. — Что же вы собираетесь тут найти? Это если еще Хенлоу тут что-то оставил. Давайте, сержант. Вы сделали открытие, вы нам его и показывайте!

Эмброуз просунул в дыру руку и извлек оттуда коричневый сверток около трех футов в длину и обвязанный тонкой леской. Он порезал леску и развернул сверток. Это оказался холст, а на нем красивый пейзаж.

— Господи! — вскричал полковник. — Это же потерянная Коро! Есть там еще что-то, Эмброуз?

— Надеюсь, что Косвэй доктора Блейка. Он точно ее заслужил. Ага! А это у нас что?

— А вот и второй экспонат! — угрюмо сказал главный констебль. — Не хватайте так, Эмброуз, аккуратнее! Там могут быть отпечатки.

— Да, сэр. Я не тронул рукоятку.

Он осторожно положил кинжал на стол. Камни переливались на его золотой рукоятке, а лезвие было спрятано в красивый кожаный футляр, тисненый золотом. Очень осторожно, кончиком своего перочинного ножа Эмброуз вытащил кинжал из футляра, обнажая элегантный, идеально наточенный клинок длиной около шести дюймов. Суперинтендант склонился над оружием, пожал плечами и указал на коричневое пятно у рукоятки.

Главный констебль кивнул.

— Вот как, — сказал он. — Мы конечно отправим его на экспертизу. Но лично у меня сомнений больше нет.

— Я конечно периодически задумывался, действительно ли мистер Финмер рассказал нам всю правду о том ноже для бумаги, — отметил суперинтендант. — Но я отдаю ему должное, он нас не обманул. Что-нибудь еще, сержант?

— Лучше сначала глазами посмотрю. Ваше замечание об отпечатках, сэр, я действительно был немного нерасторопным.

С этими словами Эмброуз достал из своего кармана небольшой фонарик и осветил им двое.

— Больше тут ничего нет! — сказал он. — Пусто. Очень жаль, я так хотел вернуть миниатюру доктору Блейку и удивить его очередным «фокусом».

Еще в комнате удалось найти небольшой чемоданчик на замке, который Эмброуз с легкостью открыл одной из своих отмычек. Там полицейские нашли круглую черную шляпу с плоским верхом, пасторский воротничок и пару темных очков в оправе из черепашьего панциря.

— Вы выслушали заявления, — сказал следователь на дознании, — которые даже суду, привыкшему к самым неожиданным показаниям и признаниям, могут показаться из ряда вон выходящими. Прежде чем вы вынесете вердикт, я бы хотел сделать по поводу этих заявлений несколько поясняющих замечаний.

Таким образом, я в первую очередь хочу заявить (и думаю, вы со мной согласитесь), что с мистера Финмера снимаются все подозрения в причастности к смерти мистера Хаттона, и конечно же поздравить его с успешным выходом из такой чрезвычайно неприятной ситуации. Если в этом деле и был указующий перст на поспешную недальновидность следствия и неудачное стечение обстоятельств, то этот перст принадлежал мистеру Финмеру. Его заметили рядом с мистером Хаттоном за минуты до убийства, к тому же ранее между мужчинами разгорелся нешуточный спор, и, простите за нетактичность, мистер Финмер, можно сказать, славится своей вспыльчивостью и тяжелым характером. К тому же со стороны на первый взгляд казалось, что он вообще единственный человек, который мог побывать на месте преступления — в жилых комнатах в колледже Сен-Освальда — в рамках времени, в которых и произошло собственно преступление. Да и оружие, которым «очевидно» было совершено убийство, было прямо под рукой — на письменном столе. Плюс ко всему мистер Финмер неожиданно резко уехал из страны — так сказать, «при первой возможности». Встреча мистера Финмера с художником в Сен-Джонс Вуд и позднее наш с ним разговор могли бы послужить прямым доказательством невиновности подозреваемого. Но совсем не обязательно. Многие преступники сами выдают себя при разговоре с полицией, допуская от волнения логические или фактологические ошибки в своем рассказе. Даже то, что мистер Финмер добровольно заявил, что выбросил нож в яму, совершенно не доказывает, что он прежде не совершил им убийство.

Общественность порой склонна считать полицию недотепами. И самой настоящей глупостью и недальновидностью с их стороны было бы проигнорировать все остальные возможности и зафиксировать внимание на том, что выглядело самым очевидным. Так вот в этот раз перед вами пример тех самых тщательности и пытливости, которые редко приписывают к нашим достоинствам. Не согласные принимать за правду самое простое и очевидное, полицейские рассмотрели это происшествие со всех мыслимых и немыслимых ракурсов, не упуская даже какие-то, казалось бы, пустяковые и не несущие особого смысла мелочи. И вот результат — самое неожиданное и немыслимое развитие событий, хотя я и не жду, что в вердикте суд сделает на это ссылку. Но все же я прошу вас при обсуждении решения принять во внимание ту цепочку улик, которая была выявлена в ходе расследования. Кусочек порванного шнурка — спичечный огарок — вечерняя газета — половина листа из записной книги с загадочными надписями — подсказка от университетского профессора в рассказе о том, как пара деталей в одежде меняют человека до неузнаваемости даже близкими друзьями — и так далее, о чем я уже прежде упоминал.

Следовать ли по этой цепочке и отыскать в ней связь между человеком, от рук которого мистер Хаттон встретил свою смерть, решать вам. Это лишь вопрос логики. Сама полиция, думаю, уже давно приняла по этому поводу решение. Даже тот факт, что главный подозреваемый сумел избежать ареста, конечно, не является исчерпывающим доказательством его виновности. В преступлениях такого рода практически никогда не бывает прямых улик. Но все же справедливость из раза в раз готова принять даже косвенные улики, руководствуясь четкой логикой и здравым смыслом.

И еще несколько слов перед тем, как я попрошу вас вынести вердикт. Это расследование, начатое с целью отыскания причины убийства мистера Хаттона, оказалось вплотную связано с цепочкой других преступлений, которые, как выяснилось, и послужили той самой основной причиной. Полиция словно приняла участие в драме, главный герой которой, как они утверждают, сыграл в ней не одну роль. Представляясь вам, вероятно, совершенно абсурдной, эта трагическая история, буквально преисполненная двуличия, показывает нам ярчайший пример того, как самый искусный, самый опасный и, возможно, самый успешный преступник — это не человек, который предстает реальному миру в таком же обличье, но тот, кто скрывает свои злые намерения под покрывалом публичности и общественного доверия. Теперь я прошу вас вынести в форме вердикта ваше взвешенное решение по поводу причины убийства мистера Хаттона.

После довольно недолгого совещания председатель суда присяжных озвучил вердикт:

— Мы пришли к выводу, что Фрэнсис Хаттон встретил свою смерть от рук Сидни Хенлоу.

— Что означает, — сказал коронер, — вердикт об умышленном убийстве?

— Это то, что мы имеем в виду, сэр.

— И я полностью с вами согласен. Объявляю дело закрытым. Но прежде чем закрыть заседание, я хотел бы добавить, что искренне надеюсь, что полиция преуспеет в исполнении действий, исходящих из настоящего вердикта, и сделает все приготовления к следующему суду, который, в отличие от сегодняшнего, будет решать уже вопрос жизни и смерти!

Вероятно два письма сформируют более полную картину о раскрытии дела об убийстве Хаттона, если конечно его вообще можно считать полностью раскрытым.

От англ. thrill — нервная дрожь, трепет и т. п.

Аббревиатуры, указывающие на членство в той или иной организации, ученую степень и так далее. Здесь F.S.A. — член Общества антикваров, R.A. — член Королевской академии искусств.

Дон — традиционное название членов совета колледжа и преподавателей в английских университетах.

В католической церкви является покровительницей церковной музыки.

О мертвых только хорошее (лат.).

Зд. — основание (фр.).

Георг IV (1762–1830).

Джордж Брайан Браммел — законодатель моды в эпоху Регентства в Великобритании.

Комиссар (фр.).

И спички (фр.).

Да, мсье (фр.).

Tubby (англ.) — бочонок, бочкообразный.