Сергей Слепухин История одной дружбы Эдвард Лир и Уильям Холман Хант

Возможно, Эдвард Лир разделил бы славу с художниками-анималистами Гульдом и Одюбоном[1], если бы не участившиеся у него в 1837 году приступы астмы и резкое ухудшение зрения. Лорд Стенли, граф Дерби, в чьем величественном имении Ноусли-Холл шесть лет назад юноша создал знаменитый иллюстрированный атлас семейства попугаевых, болезнью Эдварда был весьма огорчен, поскольку считал Лира своим воспитанником. Скорее всего, именно граф дал совет молодому человеку оставить кропотливое занятие анималистической графикой и попробовать себя в пейзажной живописи. К аргументам патрона стоило прислушаться: став пейзажистом, Лир мог позволить себе уехать из Англии, поселиться в недорогом месте (скажем, в Италии), путешествовать по свету и рассчитывать на стабильный заработок, продавая написанные «виды» в Лондоне.

В то время существовало понятие «топографическая живопись». Интерес европейцев к чужим странам был велик, этот жанр появился еще в XVI веке.

Известно, что Дюрер, не задумываясь, бежал сломя голову туда, где возникала любая возможность зарисовать какую-нибудь невидаль — будь то носорог в зверинце или кит, выброшенный на зеландский[2] берег. Гравюры с диковинами хорошо раскупались.

На протяжении всего XVII века несколько поколений художников антверпенского семейства Петерс[3] безбедно существовали за счет репринта и благодаря продажам созданного ими атласа с пейзажными видами заморских стран. Предприимчивый Маттеус Мериан[4] сказочно разбогател, выпустив тридцатитомную «Topographia Germaniae», а пражский график Венцель Холлар[5] получил из рук английского короля щедрую награду за «Виды Лондона» и серию офортов с маринами и ландшафтами Танжера.

В 1837 году, когда решалась судьба Лира, жанр топографической живописи в Англии был довольно доходным бизнесом.

Италия, Сицилия, Греция, Албания, Турция, Мальта, Каир, Суэц, Синай… Так прошли двенадцать лет.

Когда летом 1849 года Эдвард Лир вернулся в Англию, в Лондоне обсуждалось знаменательное событие. В одном из залов Королевской академии художеств открылась выставка трех необычных картин, подписанных «P. R. B.». «Братство прерафаэлитов»[6] — а именно так расшифровывалась аббревиатура — состояло из трех дерзких живописцев: Джона Эверетта Милле, Уильяма Холмана Ханта и Данте Габриэля Россетти[7].

Название «прерафаэлиты» подчеркивало духовное родство с флорентийской живописью раннего Возрождения. Новаторы отказывались от «кабинетной» живописи, предлагая работать на природе. Живописная техника тоже была обновлена. Намечая композицию на загрунтованном холсте, прерафаэлиты наносили слой белил и убирали из него промокательной бумагой масло. Затем они писали поверх белил полупрозрачными красками, что позволяло добиться ярких и свежих тонов. Свет, отражаясь от поверхности, заставлял краски сиять.

Летом 1852 года Роберт Мартино[8] ввел Лира в круг прерафаэлитов, познакомив с Уильямом Холманом Хантом, одним из «отцов-основателей» Братства. В «Автобиографии» Хант вспоминает[9], что во время встречи Лир вел себя беспокойно, рассказывая гостю о том, как работает с акварелью. Когда Лир показывал незаконченное полотно «Каменоломня в Сиракузах», Хант понял причину нервозности коллеги: меловые глыбы и фиговые деревья на переднем плане картины выглядели неубедительно, ведь Лир работал по памяти, используя зарисовки, сделанные во время давней поездки в 1847 году. Тогда-то новый знакомый и поведал хозяину мастерской, что все можно исправить. Не надо снова отправляться в Сиракузы, чтобы оживить впечатления. Виды, очень похожие на сицилийские, оказывается, можно зарисовать и здесь, в Англии, например, в Фэрлайте, в окрестностях Хастингса. Хант как раз собирался отправиться работать в те края. Он пригласил нового знакомого присоединиться к работе на пленере, и Лир с радостью согласился.

В Фэрлайте Хант принялся за полотно «Наше английское побережье». Рёскин[10] позже скажет: «…оно дает нам представление, с чего начиналась история искусства». Абсолютный баланс между тенью и светом в картине был достигнут, по мнению критика, благодаря мастерскому владению краской и кистью.

Правдивость — вот, к чему так стремился Лир! Ко времени знакомства с Уильямом Хантом он уже совершил много долгих поездок, сделал тысячи зарисовок экзотических мест и гордо называл себя «поэтическим топографом».

Интуитивно Лир понимал, что истинная правда заключается в умении подчинить себе палитру. А вот в этом вопросе Лир чувствовал себя, увы, не совсем уверенно.

Формально Лир не получил художественного образования, воспитывавшая Эдварда старшая сестра сумела дать лишь домашние уроки. Да, к моменту встречи с Хантом он уже был опытным рисовальщиком, его акварели считались замечательными, но Эдвард хотел во что бы то ни стало научиться создавать большие полотна, писать их масляной краской. Только внушительных размеров холсты он называл картинами! А для этого мастерства рисовальщика и развитого чувства цвета было мало. Хант догадался при встрече, чем сможет помочь коллеге.

Десять дней пейзажисты вместе работали на природе. Совершая ночные прогулки с фонарем, Хант как-то наткнулся на заброшенный сад, где утром построил соломенный шалаш. Друзья стали использовать его, чтобы изучать эффекты лунного света, проникающего через деревья. Местные жители посчитали джентльменов с этюдниками и фонарями в руках бродячими сумасшедшими. Вечерами Лир записывал в записную книжку все, что ему рассказывал учитель. Эдвард называл свой дневник «Книгой находок», обыгрывая имя друга — «Ye Booke of Hunte»[11]. Уильям тоже получал удовольствие. Он давно мечтал о поездке в библейские места и теперь с жадностью слушал рассказы Лира.

Хант верил в необходимость тщательно изучать природу. Он опирался на теорию пейзажа Рёскина, названную ее автором «теорией патетической иллюзии» и изложенную в третьем томе трактата «Современные художники». В ней утверждалось, что «художники обращаются к пейзажу, желая создать иллюзию жизни в обществе, в котором господствует безжизненное. Люди стараются уйти в поля и горы, находя там цвет, свободу, разнообразие и мощь, наслаждаются всем этим так, как никогда».

Настало время, и Хант уехал в Лондон, пожелав другу продолжать систематические наблюдения над жизнью природы. Лир остался в Хастингсе. Поначалу все шло хорошо, но уже через несколько недель в столицу пришло письмо, полное отчаяния:

Последнее время я все никак не могу поладить с “Сиракузами” — вообще не было никакого солнца. Если вы не подскажете, как должны падать тени окаянных галок, то я не представляю, что мне делать с тенями трех каменных блоков. Они слишком похожи по цвету, но я не знаю, как их изменить. Предвижу возможность провала с картиной, и то, что она останется незаконченной, если Вы не поможете мне выбраться из этой путаницы. Последнее время совершенно нельзя было увидеть природу — а тем более, запечатлеть ее, ведь живопись, эта скверная бестия, ведет нечестную игру.

Все лето и осень 1852 года Лир работал под руководством Ханта. В письмах Эдвард называет учителя папашей Хантом, давая понять, что хотя и не смеет причислить себя к прерафаэлитам, но относит к последователям движения.

Однако неудачи и сомнения не оставляют живописца всю осень. Нередко в письмах звучит крик о помощи. Лир пишет, что перестанет считать себя причастным к «P. R. B.», если ему не удастся решить очередную техническую задачу.

За короткое время палитра художника заметно изменилась. Спектр желтых и коричневых красок теперь радовал глаз многообразием оттенков. Живописцу стали подвластны почти все известные на тот момент пигменты этой области спектра. Летом 1853 года Лир уже чувствует себя готовым продемонстрировать приобретенные навыки работы на природе своему благодетелю, лорду Стенли. Однако «Виндзорский замок», над которым по просьбе графа трудился живописец, ожидала неудача. Пейзажисту так и не удалось правдоподобно изобразить на картине небо, ведь погода тем летом менялась ежеминутно.

Лишь несколько картин были написаны Лиром в строгом соответствии с установками Ханта. Все они имели большой успех. За «Сиракузы» щедро заплатил покупатель, другие полотна тоже были распроданы, а «Храм Афины в Бассах» даже вызвал восторг самого сэра Родерика Мёрчисона, главы британской геологической школы. Картина, как заметил ученый, была написана Лиром столь достоверно, что по изображенным на переднем плане каменным глыбам можно было даже изучать минералогию Греции.

Еще во время поездки в Фэрлайт летом 1852 года друзья договорились о совместном путешествии в Египет и Палестину. Но две последовавшие за этим зимы вновь напомнили Лиру об астме. Приступы участились, и в декабре 1853 года Лир, не дождавшись Ханта, занятого работой над полотном «Свет мира», торопливо покинул Англию. Эдвард отправился в Египет в компании Томаса Седдона[12].

18 декабря 1853 года англичане высадились в Каире. Лир решил остаться в египетской столице и ждать приезда Ханта. Здесь художник исполнил несколько великолепных акварельных портретов, в частности, этнографа Ричарда Бёртона[13]. Шли дни, но Хант не спешил появляться. Вскоре Лир почувствовал первые признаки лихорадки, возможно, давней малярии, и спешно распрощался с Каиром. Путь его лежал в верховья Нила, и скоро он достиг Фил[14]. Решив переждать здесь, Эдвард занялся исследованием живописного острова.

Филы — рай для птиц, питающихся рыбой: нескольких видов цапель и бакланов, живущих огромными колониями. Лир был в восторге. Ему хотелось зарисовать все: священного ибиса, рыжего пеликана, гнездящихся на деревьях марабу, аиста-разиню, чья удивительная форма клюва позволяет ловить улиток. Деревья на Филах растут колючие, птенцы нередко выпадают из гнезд и ранят себя о колючки. Вараны и питоны осматривают деревья и, находя птенцов или яйца, съедают их. Если птенец падает в воду, он становится добычей маленьких крокодилов и хищных рыб. Просто чудо, что цапли и аисты вообще выживают в этих местах. Художник неутомимо рисовал. Особенно Лира впечатлил китоглав, живущий на болотах, поросших зарослями папируса. У птицы был огромный клюв, напоминающий перевернутую лодку, серое оперение и белесые глаза.

Работа на пленере доставила Эдварду Лиру сказочное удовольствие. Для передачи волшебства тех мест, фантастических эффектов воды, воздуха и растительности художник применял совершенно немыслимые сочетания пигментов. Он вдруг почувствовал полную свободу и окончательно уверовал в теорию брата-прерафаэлита.

Возвратившись в Каир, Лир узнал, что разминулся с Хантом. Приятель пробыл в египетской столице недолго и сразу отбыл в Палестину. Эдвард хотел было догнать друга, но путешествие в одиночку было ему не по карману, а попутчиков в тот момент не нашлось. Совместному посещению Святой земли не было суждено состояться. Дороги разошлись: Лир возвращался в Англию, а Хант — шел «открывать» Палестину.

Дорога в Вифлеем похожа на любую другую в Палестине. Верблюды безмолвно, мягко ступая, как тени, идут по ней, мучнистой от известняковой пыли, почти ее не тревожа. Жара, небосвод раскален, в оливковых рощах стрекочут цикады. Белые силуэты каменных стен, цепкопалые коричневые ящерицы с лягушачьими головами в расщелинах, их горло быстро-быстро пульсирует. Увидев путника, гекконы мгновенно исчезают в пыли. Любой звук, кроме стрекота цикад, здесь кажется непозволительным вторжением, пронзительный треск насекомых сливается с самой жарой.

Палестина существовала в воображении Ханта задолго до встречи с чудаком Лиром. Она с детства казалась ему волшебной страной. Но реальная Палестина всегда вступает в конфликт с Палестиной воображаемой. Этот конфликт настолько жесткий, порою жестокий, что люди часто отказываются от воображаемой страны, испытывая чувство тяжелой утраты. Многие вояжеры, отправившиеся вместе с Холманом Хантом, вернулись из Святой земли в состоянии глубокого разочарования.

Каждый христианин переводит историю Христа в систему собственных образов и помещает Младенца в собственные ясли. Прибыв в Палестину, Хант попал не в волшебный край детских грез и средневековой живописи, а в пространство суровых скал и утесов реальной земли.

Любимым его пейзажем стал вид, открывающийся с дороги в Вифлеем. Панорама пестрой долины и бесплодных, безводных Моавских гор, жаркая дорога, ведущая вниз — к Мертвому морю.

Легко понять, почему мистики так часто уходили в эти ужасные горы, дабы обрести истину. Столь полное безразличие к потребностям человека обещает Божественное откровение. Нежелание утолить жажду тела говорит о страстной тяге утолить жажду духовную.

Что же объединило этих столь непохожих друг на друга живописцев на долгие-долгие годы? Как ни странно, общее для обоих желание ответить на вопрос, что такое художественная правда.

Уильям Холман Хант хотел привнести в современное ему искусство дух проповедничества, морально-назидательный смысл, чтобы картина говорила больше, чем на ней изображено. Он насыщал живопись религиозными аллюзиями. Друзья называли Уильяма «великим священником прерафаэлитов». Как и Рёскин, Хант полагал, что правда не просто переносится из жизни в произведение искусства, а осмысляется интеллектом художника, проходит через его душу. Важно не подражать природе, а воспринимать ее духовно. Оригинальность произведения искусства Хант видел не в новизне художественных приемов, а в глубоком постижении самого духа природы. По его мнению, искусство являлось не только выражением личности художника, но и воспроизведением фактов, преображенных воображением.

Лир, напротив, решительно возражал против какого-либо вторжения личности художника в мир картины. Во время первого же посещения Рима он восстал против авторитета Никола Пуссена и Сальватора Розы. Пейзажи Пуссена, способные поднимать зрителя до высоты сознания, рождающего мифы, все эти «психеи римского пейзажа»[15] были совершенно чужды Эдварду Лиру.

Как и когда-то Пуссен, молодой англичанин обыкновенно вставал рано и час или два гулял за городом или в городе вокруг палаццо Барберини, где обычно останавливался у друзей. Он поднимался на Монте-Пинчио, что неподалеку от церкви Тринита, где рисовал в тени прекрасных деревьев, под которыми шумят фонтаны. Отсюда открывается великолепный вид на Вечный город, на его холмы и здания, расположенные как сцена огромного театра. В отличие от Пуссена, Лир вовсе не стремился, да и не был способен увидеть в волшебной зелени ожившего фавна или нимфу. Ему гораздо ближе был Клод Лоррен.

Для Лоррена правда заключалась в подчинении природы законам идеальной композиции, в нем художник сочетался с лирическим поэтом. Лоррен придумывал свои пейзажи, многое изображал по памяти, свободно комбинировал фрагменты зарисовок из разных мест. Лоррен составил сводный каталог своих эскизов и готовых живописных произведений, которым нередко пользовался, многократно варьируя изображения. Эту книгу он назвал «Liber Veritatis» — «Книга Истины», или «Книга Правды».

В картинах Лоррена заметно большое влияние барочного театра: фасады зданий напоминают декорации, скрытые кулисы, перспектива подчеркнута, ярко прописан задник. Несмотря на то что картины его никогда не выходят за пределы романтического и мечтательного видения, в них всегда есть особая притягательная сила — свет.

Джон Рёскин, кумир Холмана Ханта, возглавил восстание против искусственности Клода Лоррена, наверно, потому, что просто не знал римской Кампаньи. А Лир знал! Он сумел ее познать! Эдвард понял, что правдивость картин любимого француза зиждется на глубокой фантастичности, инстинктивности и даже на простодушии. Лоррен был первый, кто исследовал проблему солнечного освещения, утреннего и вечернего; первый, кто серьезно заинтересовался атмосферой, ее светонасыщенностью. Именно такой правды и хотел Лир. Разрабатывая новую живописную тему, художник нередко старался соотнести ее с конкретным стихотворением любимого Теннисона. Лир нашел свою правду благодаря Ханту, который искал правду совсем другую!

Дружба двух живописцев длилась долго и оборвалась со смертью Лира в 1888 году. Незадолго до кончины Эдвард написал другу, что дал своему архитектору задание сделать на вилле в Сан-Ремо окно в мастерской как можно более широким, таким, чтобы была видна вся открывающаяся взору панорама. Все должно было напоминать о счастливых летних днях 1852 года, первых уроках папы Ханта.