Верка вошла в дом и первым делом оглядела стол:

— И это все? Трудно будет жить нашему народу.

Посреди помидоров, огурцов, вяленой рыбы и горки ломтиков хлеба стояли две непочатые бутылки мутноватого самогона.

— Девки, — прикрикнула она. — Кончай курить! Господи, как в свинарник зашла! Где тарелки, где масло, где соль? Рюмки помыть надо, лук нарезать… А ты, Коленька, по такому поводу мог бы и разориться, блин. О коньяке не говорю, но хотя бы шампанское выставил.

Коленька, полулежа в старом кресле, поправил очки и опять скрестил руки на груди:

— Коньяк мы вчера выпили. А шампанского, прости, я не мог достать даже в Ростове.

— Вчера тоже надо было выпить. — Верка по-хозяйски подошла к старому резному буфету, открыла створки. — Вчера отмечали твой приезд, чем не повод? Девки, блин, я два раза мало когда и кого прошу, запомните. Могу ведь и врезать в качестве знакомства… Коленька, где вы таких откопали?

Две девочки, обе в мини, с полненькими, но стройными, загорелыми до красноты ножками, одновременно затушили сигареты и с опаской взглянули на Верку. Коленька ухмыльнулся, потом сладко потянулся и, закрыв глаза, пояснил:

— Ты не пугай их. Я и Сиротка вчера на пляже с ними познакомились, когда вы с Бильбао слиняли в неизвестном направлении. Эта вот, у которой груди большие, — Настя, которая потоньше — Вика.

— Наоборот, — сказала полногрудая девочка и первой встала из-за стола. — Вика — это я. А хозяйничать в чужом доме мне как-то не с руки. К Николаю обратилась — он молчит, не говорит, что делать.

— Коленька и так уже слов десять сказал, — улыбнулась Верка. — Это для него рекорд. Коленька, как же ты их имена перепутал, а? Себе-то какую выбрал?

— Выбирать Бильбао будет, а мне — какая останется, — не размыкая глаз, ответил он.

Верка тотчас взъярилась:

— Чего? Ты, блин, шутить шути, да меру знай! Ты лучше им сам скажи: если кто на моего Бильбао глаз положит, то я этот глаз… В общем, девки, на полном серьезе предупреждаю…

Настя тоже выпрыгнула из-за стола и тотчас пошла к двери:

— Нет, хватит! Один молчит, другая кричит. Сумасшедший дом. Не хватало еще, чтоб мне тут грозили. И все ради чего?

— А ради чего? — спросил, не меняя сонной позы, Коленька.

Настя обернулась к нему:

— Дружок же твой заливал: скучать не будете, выпьем, поболтаем… Да видела я в гробу такую болтовню! А спящих мужиков и на пляже полно. Адью!

Вторая гостья тоже потянулась было к выходу, но тут у ворот дома загрохотал мотоцикл, взревел и стих, а потом послышался истошный крик:

— Эй, кто в теремке? Приготовились к разврату! Все, кроме покоящегося в кресле Коленьки, невольно посмотрели в окно, мимо которого прошествовали с коробками в руках два парня, в одинаковых синих джинсах, голые по пояс, русоволосые… И вот они уже в комнате, выставляют на стол бутылки лимонной водки, консервы, выкладывают батоны колбасы. Парни очень похожи друг на друга, но один мускулист, смугл, а у другого можно увидеть все ребра, да и загар его, видно, обошел стороной. Худой сразу обнял за талии девочек, подвел их к столу:

— Ну-ка, милые, покажите, как колбаску нарезать умеете… Вы давно колбаски не видели? А шпроты когда-нибудь пробовали? В наше голодное время все это притащить…

Верка быстро нарезала овощи: красные и зеленые кружки красиво как бы сами собой укладывались на тарелки.

— Шпроты ладно, а водку где раздобыли? Она же только по талонам, да и то не выкупишь.

— Мы — да не достанем! — хлопнул себя по впалой груди худой, но Верка махнула рукой:

— Сиротка, блин, ты помолчи. Ты пойди без Бильбао и достань хоть чего-нибудь, хоть гвоздь ржавый. У тебя получается только за ним коробки таскать.

Сиротка не обиделся, хохотнул, попытался было схватить со стола помидор, но Верка ловко выбросила нож навстречу его руке:

— Полегче, блин! Хоть руки у тебя и выросли не из того места, какого надо, но все равно их лучше беречь. — Заметив, что Бильбао оглядывает девочек, она почти жалостно продолжила: — Сереж, скажи ему: пусть угомонится. И вообще, давайте сейчас нормально сервируем стол, сядем по-человечески, а? — Верка приблизилась к Бильбао, заглянула ему в глаза: — Сереж, у нас же не просто пьянка, а повод, так же?

Он провел ладонью от ее плеча до бедра, легонько хлопнул по широкому заду:

— Молодец, правильно рассуждаешь, подружка! Гостей наших в дело увлеки. Смотри, каких прелестниц Сиротка оторвал! А ты его вечно ругаешь! У него, оказывается, вкус есть. Красота невиданная! — Тут же заметив, как поскучнела Верка, он добавил: — Им бы еще сердце твое, да такого сердца нет ни у кого. Ты неповторима, Верунчик.

Верка заулыбалась, в голосе ее вновь появилась уверенность.

— Колбасу очистить от шкурки сначала надо, потом нарезать. И раскладывайте кружочки, а не пирамиды из них стройте. Эх, дайте я сама…

Бильбао уселся на подлокотник кресла, где полулежал, так и не открывая глаз, Коленька, спросил:

— Не выспался?

Тот покачал головой:

— Все нормально. Мне просто хорошо. Я так ждал этих каникул…

— Оторвемся! На полную катушку! Что пожелаешь, дружок, то и сделаем. Скучать не будешь! Пойдем к столу. — И уже через плечо бросил:

— Вер, убери рюмки, мензурки эти. Ставь стаканы!

— Во, дело! — хлопнул в ладони Сиротка, но Верка тут же осадила его радость:

— Помолчал бы. Тебе из пробки пить надо! А лучше — только нюхать. И с этого пьян будешь. Сереж, а чего — стаканы-то? Есть большие рюмки…

— Стаканы, — только и ответил Бильбао, и Верка метнулась к буфету.

Славно погудели.

Уже после третьего тоста, который был за женщин, естественно, Бильбао повел Верку в соседнюю комнату. Старая кровать так славно скрипела, что завела даже инфантильного Коленьку, тот еле дождался появления на пороге Верки и Бильбао и исчез за створками дверей, обнимая полногрудую подружку. На Вике была расстегнута кофта, груди уже готовы были выпрыгнуть из ажурного лифчика.

За столом возвышался Сиротка и ныл так, как ноют нищие, прося подаяние. Рядом с ним сидела, распрямив спину, Настя, и недовольно морщилась, то и дело отбрасывая со своей коленки руку соседа. Верка, не останавливаясь, прошла мимо них, вышла на улицу.

— Бильбао, — сказал пьяный Сиротка. — А она не хочет со мной. Ну, скажи ей, Бильбао…

Настя пристально посмотрела на Бильбао, облизала кончиком языка красивые губы.

— Женщин нельзя упрашивать и заставлять. — Бильбао сел напротив, плеснул в стакан водки, выпил одним глотком. — Не хочет — отпусти ее. Женщина — как птица, она должна быть всегда свободной. Отпусти ее и ищи другую.

— А если я захочу быть с тобой? — не сводя с него взгляда, спросила Настя.

— Тогда я попрошу у тебя прощения, подружка. Желание женщины — конечно, закон, но я никогда не продаю друзей. Вот если бы не Сиротка, а я нашел тебя вчера на пляже…

— А как же твоя эта, которая роль хозяйки тут выполняет? — Настя кивнула на входную дверь.

— А подружки мне не диктуют, как жить. Я не диктую, и они не диктуют. Взаимоуважение.

Настя очередной раз сбросила руки Сиротки со своих ног, сказала, обращаясь к Бильбао:

— Действительно, жаль, что не ты меня вчера нашел. Предупреди, когда в следующий раз на поиски отправишься, постараюсь на глаза попасться.

— Ты меня правильно поняла, — кивнул Бильбао. — Мы еще найдем друг друга. А сейчас — побудь с Сироткой, представь, что это я.

Она перевела взгляд на плечи Бильбао, на широкую грудь, на живот с квадратами мышц.

— Не ты, — сказала. — Далеко не ты.

Сиротка мало что понял из их разговора, но кое-что все же уловил:

— Мы братья, понимаешь? Мы с ним одна кровь! Мы всегда друг за друга, до конца…

Настя даже не вслушивалась в его бормотанье, протянула Бильбао стакан:

— А как насчет брудершафта?

— Оставим на потом.

— Я снимаю комнату на Приморской улице, третий дом от края, справа. Еще четыре дня тут буду. Придешь? Я хочу, чтоб ты пришел.

Бильбао кивнул.

Она встала, прошла так, чтоб задеть бедром руку Бильбао:

— Я завтра ждать тебя буду. Посмотрю, как ты держишь слово.

И твердой, уверенной походкой направилась во вторую комнату. Сиротка поскакал вслед за ней, оборачиваясь и победно подмигивая Бильбао.

Вечером, когда солнце уже по пояс окунулось в море, они всей гурьбой вышли из дома и отправились на побережье. Левее городского пляжа, за огромными серыми камнями, разделись догола, всколыхнули зеркальную воду залива, и волны, медные от последних лучей светила, заплескались в отрывистый берег…

А утром следующего дня Бильбао сидел напротив человека в милицейской форме и уныло разглядывал трещины на лаковой крышке стола. Разговор складывался очень даже неприятно.

— Ты что-нибудь слышал про статью сто семнадцатую? Знаешь, какой срок там светит?

— Что, на меня заявление от изнасилованных поступило? — спросил Бильбао.

— Еще нет, но вполне, думаю, может поступить. Вчера вот опять притон в доме организовал, потом голыми в море купались. Было?

— Было. Но ведь, дядя Федя, повод какой: друг первый курс университета окончил, в отпуск приехал…

— Колька-то? Исаев? Видишь, парень какой молодец. Вы в школе за одной партой сидели, а он вон как пошел. Учится, и не где-нибудь, а в университете.

— Так мы же два события вчера отмечали: я тоже в университет поступил, на журфак. Заочно, правда. Вот и выпили. А без девочек и водка в горло не идет.

— Нашел девочек, — хмыкнул милиционер и снял с капитанского погона невидимую пылинку. — Ты ведь всех, кого ни встретишь, без разбору в кровать тянешь… Неприятно мне, племяш, с тобой на эту тему говорить, но приходится, потому что сеструху жалко. Мамку твою жалко, понял?

— Ты меня, дядя Федя, вообще половым гангстером представляешь?

— А кто ж ты? Гангстер и есть. Даже Полякову!..

Бильбао удивленно вскинул голову, а капитан продолжил:

— Да, даже Полякову, заместительницу редактора районной газеты, отодрал! А ей уже почти тридцать, и страшнее она атомной войны. Не так, что ли?

Бильбао тяжело вздохнул:

— Об этом знал только я и никому не говорил. Как это тебе стало известно, дядя Федя?

— Как стало известно… Я тебе могу даже сказать, подшивки каких газет вы для своих целей на стол подкладывали. Не в деталях суть. Чего ты с этой старухой связался?

— Она не старуха, а нормальная женщина бальзаковского возраста. Мне рекомендация от редакции нужна была, для поступления на журфак. А я в районке печатался, вот и пошел, попросил. Ну и она… попросила.

— Попросила, — вновь повторил милиционер. — Оно понятно, без мужа не сладко, да в таком возрасте… Хочется, конечно. А тут — вон качок какой, под два метра, с шампуром стальным. Как стало известно, спрашиваешь? У нас же, Серега, город такой — на одной окраине пукнешь, а на другой слышно. Тут все как на ладони.

Городок, где родился и вырос Сергей Калганов по прозвищу Бильбао, был действительно крохотным. Пять трехэтажек составляли его центр, были еще высотные корпуса рыбозавода, да райкома партии, да гостинки… Все остальное — частные застройки, хатки с садами на улицах, упирающихся с одной стороны в море, с другой — в степь. Тихо и покойно жил городок все месяцы, исключая летние. Уже с середины мая население его увеличивалось раза в три, почти в каждом дворе селились прибывающие сюда со всех концов страны «дикари», оживал базар, оживали мальчишки, торгующие связками сушеных бычков, и бабки, предлагавшие отдыхающим самогон. Впрочем, самогон по большей части раскупали свои же, местные ребята и мужики, так как большинство отдыхавших составляли представительницы слабого пола, от восемнадцати до сорока, привыкшие не тратиться, а угощаться за счет ухажеров.

Бильбао тоже когда-то начинал с бычков. Отца своего он почти не помнил, а то, что осталось в памяти, ничего хорошего не составляло. Отец пил и горланил песни. Раньше он был женат на живущей на их же улице Сироткиной, но та его выгнала, как только родила сына. Через год после этого появился на свет Серега. Еще через пять лет отца похоронили: отравился самодельным пойлом. О его существовании напоминал отныне Сереге такой же беловолосый и высокий Вовка Сироткин, его сводный брат. Они вместе ловили и продавали бычков, но вот первую артель основал сам Серега. Он ввел специализацию: под его руководством одни пацаны теперь только добывали бычка, другие его солили, третьи продавали. По поводу выручки, за дележ которой отвечал Калганов, никогда не возникало споров. Между прочим, ему тогда исполнилось чуть больше десяти, а большинство артельщиков были старше на два-три года…

— Я жалею, Сергей, что тебя в армию не забирают — единственный кормилец матери — инвалида труда, — продолжил капитан. — Надо было тебе послужить, может, ума набрался бы. Понял бы, что сыновнее дело — в первую очередь матери помогать.

— Да разве ж я не помогаю? На заводе пашу.

— Знаю, я ведь туда тебя электриком и устроил.

— Ну так а чего же говорите? Я у матери ни копейки для себя не беру, а ей с каждой получки что-нибудь покупаю.

— Правильно делаешь. Но у вас же еще сад есть, огород большой, а я тебя с лопатой никогда не видел. Вот в землю бы ты свою энергию и направлял, а не в баб, и земля была бы плодородней… Чего ржешь?

— В землю — это как, дядя Федя? В мышкину норку?

— Э, у тебя опять на уме одно. Но может, лучше и в мышкину, чем… Вот сейчас ты с этой связался, которая телеграфисткой на узле связи работает…

— С Веркой?

— Ага, с Веркой по прозвищу Трахтенберг. Знаешь, почему ее так назвали? Она же со своим передком Крым и рым прошла, она старше тебя почти на четыре года.

— Это не страшно, дядя Федя. Зато из-за нее уж точно по сто семнадцатой не сяду.

Капитан нехорошо улыбнулся:

— По сто семнадцатой не сядешь. Но не думаю, что все закончится лучше. Знаешь, что она своим подружкам говорит? Что поставила задачу забеременеть от тебя и потом затащить в ЗАГС. И ты от этого не откажешься, потому что… В общем, потому, что я тебя знаю. И все после этого. И сопьешься тут, и скурвишься, и сгоришь. И подзахоронят тебя к отцу. Хочешь этого? Хочешь в девятнадцать лет крест на себе ставить?

— А ты хочешь, чтоб я в девятнадцать в монастырь ушел? Или чтоб редиску на рынке продавал?

Капитан тяжело вздохнул, помассировал затылок, потом пригладил свой седеющий чубчик.

— Да не знаю я, Серега, чего хочу. Только жалко мне и свою сестру, и тебя. Боюсь, с такой жизнью в тюрьме кончишь, и даже я тебе ничем не помогу. Пьешь, баб без разбору дерешь, мужикам морды бьешь…

— В рифму у тебя получается, дядя Федя.

— Чего?

— Ну, говоришь, как стихи сочиняешь. А морды в прошлое воскресенье на танцах я бил за дело, между прочим. И те, кому бил, на другой день еще и бутылку мне поставили.

— Все, — сказал милиционер и встал со стула. — Все, Сергей. Не получается у нас с тобой разговора. Плохой из меня воспитатель. Не могу подсказать, куда тебе силу девать надо.

Поднялся и Бильбао:

— Да не переживай, дядя Федя. Насчет Верки — спасибо за предупреждение, умней буду. А так — все у меня нормально. Маму никогда на свете не обижу, слово даю. Вот сейчас она в больнице лежит, так спроси, какие я ей передачи ношу и какие лекарства достаю.

— Все, — повторил капитан. — Хотя нет, еще один вопрос, Сергей. Может, самый серьезный. Дошли до меня слухи, что пушкой обзавелся, стрелять начал?

Бильбао не спешил с ответом, и капитан продолжил:

— Ты, знаю, врать не умеешь, так что и сейчас не старайся это сделать. Скажи как на духу.

Бильбао поднял глаза на дядю:

— У меня есть самопал, под малокалиберные патроны. Сам сделал. По мишеням с Сироткой бахал. Но и ты же когда-то сам рассказывал, что тоже в детстве такой имел, забыл разве?

— В детстве, — поднял палец капитан. — А когда повзрослел, в туалете его утопил. Лет пятнадцать мне тогда стукнуло. Бывают такие игрушки: детям можно с ними возиться, а старшим — опасно. Так вот, советую, если ты уже не дите… Понял, да?

Бильбао промолчал.

— У пистолета, Сергей, одна особенность есть, ты уж мне поверь. Порой подумать еще не успеешь, а он уже стреляет. Первым стреляет, понимаешь? А кто стреляет первым, да еще точно, тот всегда виноват, по-нашему. Тут я если и захочу, то не смогу тебе помочь.

— Я вторым всегда буду стрелять, дядя Федя. Слово даю.

Бильбао лежал на животе, а Настя выводила пальцем на его загорелой спине понятные одной ей фигуры. Палец чуть дрожал — так она устала.

— И все же ты негодяй, Бильбао, — сказала она вовсе без зла и поцеловала его в плечо, в то место, где от недавнего метания, остервенения от сладостной муки остался след ее острых коготков.

— В чем дело? — спросил он, не повернув головы.

— Я все поняла. Я поняла, почему за тобой бабы табунами ходят. Ты влюбляешь их в себя. А так нельзя. Это нечестно.

— Я что тебе, стихи читал или цветы дарил? — Он продолжал лежать не шевелясь.

— Нет. Но ты пообещал — и пришел. Ты и обнимаешь, и целуешь по-особому, так больше никто не может. Ты очень хороший негодяй. Искренний негодяй. Я хотела бы сегодня быть с тобой долго-долго, но обманывать не буду. Уже полчаса ходит возле забора твой меньший брат. Он тебя не зарежет из-за ревности?

Бильбао рывком вскочил, сел на кровати:

— Сиротка? Он, кстати, на год старше.

— Никогда бы не подумала. И честно признаюсь, не хотела бы, чтобы он пришел ко мне в гости. — Настя на миг прижалась щекой к его плечу. — Даже если ты попросишь. Но ты не попросишь, ведь так?

— Сиротка пришел за мной, — сказал Бильбао.

— Он знал, что ты у меня? — удивилась Настя.

— А чего мне скрывать.

— Тогда ведь, у тебя в доме, у нас с ним ничего не было. Он упал рядом и сразу заснул. И я была просто счастлива от этого.

— Я и не сомневался, что так оно и произойдет, — ухмыльнулся Бильбао. — Только потому и обратился к тебе с просьбой.

— И еще спрашиваешь, почему я назвала тебя негодяем! — Настя стукнула его кулачком в грудь. — А он тут уже полчаса ходит. Знаешь, зачем я это говорю?

— Знаю. Значит, время у него терпит и может еще полчаса подождать, так?

Настя тихо засмеялась:

— Какой же ты хороший негодяй!

Как Лукаш изготовлял игральные кости, никто не знал. Лепил он их из хлебного мякиша, но что-то добавлял туда и обрабатывал затем так, что они были прочнее фабричных.

Через две недели Лукашу уже подоспеет время покидать зону, но оставлять остающимся в неволе дружкам секрет своего мастерства он не хотел. На хрена? Лучше готовую продукцию менять на чифир и водку. Правда, это добро он и так имеет. Выигрышами. Кости слушаются его, как верные собаки. «Лежать!» — рявкает он прежде, чем бросить их, и они ложатся так, как он велит. Если надо, даже тремя шестерками.

После очередного шмона его как-то вызвал к себе оперативник, показал глазами на кости:

— Твои?

А чего скрывать? Ссученных рядом полно, раз заложили, значит, заложили. И потом, не заточку же нашли, не кенаф или кикер — наркоту то есть. Признался Лукаш. Опер шуметь не стал, наоборот даже. Дверь закрыл, говорит: «Играем». Так себе он игрок. Трижды кряду продул ему Лукаш. У того, у дурака, рот до ушей: «Говорили, тебе равных нет, а ты говнюк, оказывается». Тогда Лукаш ему: «Все, гражданин начальник, считаем, что игра закончена, а теперь говори, сколько очков светить». Опер улыбается, как придурок, семнадцать, говорит. Лукаш взял три кости, тряхнул, выкинул на стол — две шестерки, пятерка. «Теперь, начальник, сколько?» — «Семь!» Будь по-твоему, получай пятерку с двумя единицами. Дальше четырнадцать видеть хочешь? Да нет проблем!..

Опупел опер, схватил кости, разглядывает их с разных сторон. А чего их разглядывать? Это заточенные стиры, то есть меченые карты исследовать можно, а тут ведь — ажур, тут ведь в бараке лучше рентгена все проверено. Нашли бы свои обман — голову бы оторвали.

Так обалдел опер, что даже кости тогда ему вернул, предупредил только, чтоб «на три косточки» не играл. Это значит, чтоб на кон ничью жизнь не ставил. Бывает, конечно, что и побег на азарт разыгрывают, и жизнь чью-то, но такие игры не для Лукаша. Он из двадцати шести своих лет семь за два присеста на нарах провел, не за клопами охотился, не пьянчуг обирал, — домашним шнифером работал, чудные хаты брал, а попадался по собственной дурости. «Мокрые» дела за ним не водились и никогда водиться не будут. И на нары он больше не сядет: умней стал. Вот досидит спокойненько две недели…

— Захар, сыграем?

Его одногодка, Захар Скрипач, азартен до трясучки, но играть не умеет. Все уже проиграл, что мог. Вот и сейчас — глаза горят, но печаль в голосе.

— Не хочу.

— Ставить нечего?

Захар молчит.

— В долг могу.

— Какой долг? Я выхожу скоро.

— Так и я, забыл, что ли? В один день же! На свободе и поквитаемся.

— Не, у меня и там ничего нет, а в шестерки к тебе не пойду.

Да, каждый уже о воле думает. Захар, похоже, и вправду завязать решил, засохнуть. Его дело. Хотя вором-то он никогда и не был.

— Я у тебя снимок хороший видел, прекрасная курочка. Кто такая?

— А, Натка! Красивая, да. Сеструха моя двоюродная. В университете учится. А чего тебе? — подозрительно спросил он.

— А ничего, это я так. Садись, кинем пару раз.

— Говорю же, не играю. Я и так тебе уже все отдал.

— Так попробуй отыграться. Это же как рулетка: все выпасть может.

Лукаш потряс в ладонях кости, бросил их, огорченно сказал:

— Ну вот, не подфартило. Одиннадцать очков. Сейчас ты меня сделаешь.

Захар нерешительно уставился на кости, и Лукаш, усмехнувшись, подвинул их поближе к нему:

— Сделаешь меня. Как, говоришь, ее зовут?

— Натка. Наташа. А на что играем?

— А на нее и сыграем.

Скрипач дернулся, будто его током стукнуло:

— Ты что, спятил?

Лукаш засмеялся:

— Чего, думаешь, я ее прирезать хочу, что ли? Познакомишь, рекомендуешь — и все. А дальше — как сложится. Да и потом, у меня всего одиннадцать очков. Ты меньше и не набирал никогда. Выигрываешь — костюм тебе покупаю. Как только за ворота зоны выходим — сразу в магазин идем. Деньги у меня будут, ты же знаешь, мне почти все должны. Ну? Ничем ведь не рискуешь!

Костюм для Скрипача был мечтой жизни, и это знали все. Не носил он еще костюмов, так получилось. Потому и уворовал колхозный комбикорм, чтоб продать и приодеться. Застукали. Не посадили бы, если б в первый раз с ним такое случилось. Предупреждали уже…

— Так я тебе тоже должен, — неуверенно сказал Скрипач.

Лукаш махнул рукой:

— А, копейки! Спишу долг, если выиграешь. И еще костюм куплю, гадом буду! Ладно, бросай, не тяни! Чувствую, раскошелюсь из-за тебя.

Захар наконец решился, быстро схватил кости, словно их отнять кто у него хотел, яростно затряс, тут же бросил…

— Десять, — сказал Лукаш вроде бы огорченно. — Не повезло тебе, парень. Что ж, и такое бывает. Главное, ведь не проиграл ничего, да? Дай-ка мне снимок этой девочки-то.

Скрипач вздохнул, достал фотографию, протянул ее Лукашу. Тот блаженно заулыбался:

— Ишь ты, какая! Груди хорошие. Целовать их буду. Ты у кровати со свечой станешь, а я ее…

— Чего? — У Захара желваки заходили на крупном некрасивом лице, он сжал огромные свои кулаки.

— Да ничего. Мы как договаривались? Что ты ее рекомендуешь, правильно? А вот кто как это слово понимает, об этом можно и поговорить. Если ты мне пиво какое-нибудь рекомендуешь, то я его как минимум попробовать должен, так?

У Захара и мысли работали туго, и слова рождались медленно, поэтому он только и сказал:

— Я прибью тебя, понял?

Лукаш выглядел по сравнению с Захаром мальчишкой. Невысокого роста, худощавый, да еще с бледной нежной кожей, не поддающейся загару. Даже лагерная жизнь не огрубила ее. Чужой силы на себе Лукаш не испытывал, умел ладить со всеми, но при этом перед авторитетами лишний раз не кланялся, держал свою марку, и его в общем-то уважали.

— Понял, Скрипач, понял! Отложим наш разговор до лучших времен. А сейчас давай еще по разу кости кинем. На то, кто кого угощать будет, когда выйдем отсюда. Ты опять ничем не рискуешь: все равно ведь по такому случаю стол накрывать надо. Я, если ты не против, сразу к тебе в гости махну, поскольку мне все равно подаваться некуда. Сядем мы с тобой в саду, под яблоней, возьмем банку самогонки, нарежем огурцов с помидорами, маслицем их заправим… Масло на воле, правда, говорят, дефицит, по талонам, но я его люблю, и потому достану.

Захар смягчился, мечтательно погладил короткий белесый чубчик:

— Мать с маслобойни принесет, у нее там знакомая работает.

— Вот и ладненько. Но сеструху-то пригласишь свободу нашу обмыть?

— Я ж тебе говорю: она студентка, в Ростове учится, на экономическом.

Захар приехал в Светловск к поезду провожать двоюродную сестру, гостившую у матери и теперь уезжавшую в Ростов, в университет. Надо было помочь ей погрузить в купе сумки с яблоками и грушами, коробку с виноградом. И еще надо было познакомить ее с Лукашом: ну что ж делать, раз попался на удочку.

Захар — человек прямой, он Наташе правду сказал. Мол, в кости проигрался, должен тебя познакомить с друганом, ты уж потерпи его до ухода поезда. Думал, сеструха обидится, но та все правильно поняла.

Переживал Скрипач, что Лукаш хамить начнет, чего доброго, приставать к Натке, но все получилось совсем не так. Подошел к вагону друган с таким букетом роз, какие только в кино показывают. И слова умные складно говорить начал — откуда такого набрался? Захару даже приятно стало, что Лукаш не забыл, вовремя на вокзал пришел.

До отправления минут пять осталось, когда к Натке еще двое провожающих подошли. Подошли так, будто не было рядом с ней ни Захара, ни Лукаша. Один с ней поздоровался, стал говорить, а другой, высокий, белесый, ни слова не проронил. Она тоже вела себя так, будто не замечала его. Только когда состав дернулся и она уже встала на ступеньку вагона, белесый взял и надел ей цепочку. Золотую цепочку с крестиком. Она даже сказать ничего не успела. Молча смотрела на него, хмурого, неулыбчивого, до тех пор, пока проводница не оттеснила ее в вагон.

Ушел поезд.

И тогда Лукаш сказал Скрипачу:

— А рожу начистить этому белесому даже тебе слабо, да? Накачанный, зверюга.

— Слабо, не слабо… Они мне и Натке ничего плохого не сделали.

— А в чужую малину на хрена лезут? Ты подумай. Я бы очкарика на себя взял.

Захару драться не хотелось, да и причины для драки он не видел. Только понял сразу, что белесого уложить будет непросто. Неизвестно, как бы все дело закончилось, но тут очкарик сказал своему напарнику:

— Все, Бильбао, пошли.

И Лукаш аж дернулся, когда это услышал. Парни уходить, а он за ними:

— Эй, стойте, базар есть!

Те остановились. Бильбао стал сразу пальцы разминать, поглядывая на подходящего Скрипача, но Лукаш тут же разрядил обстановку:

— Тики-так, граждане! Все путем! — И показал пальцем на Бильбао: — Парень, я на тебе сегодня немного заработал! Вот и все, что я хотел сказать! Впрочем, не все!

Бильбао посмотрел на верткого худощавого человека с любопытством, потом перевел взгляд на Захара:

— У тебя друг ненормальный, что ли?

Скрипач тоже обеспокоенно ждал, что предпримет Лукаш дальше. Пока и он его не понимал.

— Да нормальный я, нормальный! — Лукаш не обиделся, а развеселился. Он стоял пританцовывая, и, кажется, двигалась каждая его косточка. — Позолоти руку, подкинь пару сотен — я тебе такое выдам!

Последнее слово Лукаш сказал уже в подвешенном состоянии. Бильбао так быстро шагнул к нему и приподнял за затрещавшую рубаху, что вчерашний зэк не успел даже стереть с лица улыбку. Скрипач попробовал было вмешаться в ситуацию, но на его пути встал Коленька и неожиданно решительным тоном осадил Захара:

— Подожди, без кулаков разберемся. Твой бледнолицый еще просто не знает, что мы никогда не торгуемся. Это наш принцип.

— Все равно, опустите его, — растерянно сказал Захар. Вступать в драку он опять не видел причины. На месте того, кто подарил его сестре цепочку, он, вполне вероятно, поступил бы еще круче. Непонятную чушь порет Лукаш.

А Лукаш, поняв, с какими парнями имеет дело, быстренько сменил пластинку и заговорил без лишнего трепа и по существу:

— Ты Дойника знаешь, Павла Павловича? Так вот, он мне сегодня деньги дал и попросил тебя попугать, чтоб ты рынок оставил за ним. Но я не такой дурак, я и не собирался… Иначе зачем бы тебя окликнул… А от денег дармовых чего отказываться…

Бильбао посмотрел на Коленьку. По выражению его лица многое понял и сказал:

— Выкладывай все по порядку. С самого начала. Как на тебя Дойник вышел? Где его контора?

— Да бросьте, ребята! Это вам ни к чему. Клянусь, я и не думал ничего предпринимать!

— Дело не в тебе, — задумчиво и, как всегда, спокойно произнес Коленька. — Но Дойник ведь и другого исполнителя поискать может.

Павел Павлович домой теперь не торопился. Ему нравилось сидеть в кабинете, за столом, наливать в тонкий стакан боржоми, листать перекидной календарь и делать в нем пометки. Он установил на столе три телефона, хотя вполне хватило бы и одного: звонили нечасто. Еще он был очень доволен тем, что, как у настоящего начальника, у него была приемная с секретаршей и компьютером. Компьютер был дорогой, последней марки, — это все, что знал о нем Дойник. Секретарша была пожилая и опытная: ее сосватал бывшему своему шоферу Стариков. Женщина эта работала с ним лет двадцать в райкоме. Дойник мечтал в скором времени почетно проводить ее на заслуженный отдых и посадить в приемную голубоглазую красавицу.

О красавице этой он и мечтал, когда тонко запел телефон, связывавший его с секретаршей.

— Слушаю!

— Павел Павлович, уже восьмой час… Если нет работы, я могу уйти?

Женщина не привыкла покидать рабочее место раньше шефа, и это тоже льстило Дойнику.

— Сделайте мне кофе и — свободны, — сказал он уставшим и озабоченным голосом, разглядывая цветной заграничный журнал с обнаженными красотками. Ах, если б одна из них сидела сейчас за этой тоненькой стенкой! Тогда бы был кофе на двоих, и он бы вынул из стола бутылку коньяку…

Секретарша ушла. Кофе она, наверное, делала чудесно, но Дойник просто не любил его, как не любил вонючие и дорогие кубинские сигары. Он вновь выпил минералки, закурил сигарету.

Ну кто б мог подумать, что так переменится жизнь?! Что обычный шофер, закончивший, правда, заочно сельхозинститут, — спасибо, надоумил Стариков! — может заиметь свой офис и делать деньги! Тут уже перестройке спасибо. Конечно, потратиться на учебу пришлось, ведь учебников он не открывал, возил с собой на сессию баранов да коньяки, зато сейчас все можно вернуть. Он видит, где деньги, и знает, как их взять. Ах, были бы толковые исполнители!

Кто-то шумно распахнул дверь приемной. Странно, посетителей он не ждет. На всякий случай журнал с красавицами надо спрятать в стол…

Через считаные секунды после этого Дойник лежал в углу кабинета, и голова его покоилась в корзине для мусора. Все произошло до того стремительно, что он не мог сообразить, отчего это тело утратило вес и с такой легкостью поднялось в воздух. Даже момент удара не запомнил. Ну, зашли двое, ну, он встал им навстречу… И все. Дальше — эта корзина и сигарные огарки под носом. Лежать страшно неудобно, рука неудачно подвернулась, но не хочется ни шевелиться, ни спрашивать о чем-нибудь незваных гостей. А чего спрашивать? И так все ясно. Калганов с дружком заявились. Можно предположить почему. Не справился, видно, с задачей Лукаш, выдал, стервец.

Бильбао подошел к нему, поправил ногой корзину, чтоб та еще глубже налезла на голову Дойнику. Павел Павлович сжался, ожидая удара.

— Не бойся, лежачих не бью. Но что с тобой делать, даже не знаю. Что делать с ним, Коленька? — повернулся он к другу, усевшемуся на краешек стола.

Тот старательно протирал платком стекла очков, и кажется, только это его заботило. Но ответил Коленька сразу и на удивление миролюбиво:

— Пал Палыч, считай это первым предупреждением, ладно? И не доводи дело до второго. Не надо.

Дойник только хлопал глазами, глядя на гостей через крупную пластиковую вязь корзины.

— Ты ведь что-то говорил о проектах, о палатках, — продолжил Коленька. — Вот и занимайся этим. На недвижимости свой бизнес делай. Но о рынке забудь. Сигарой можно угоститься?

Бильбао так же, ногой, подвинул корзину, освободив из нее голову Дойника. Тот, все еще не придя в себя, продолжал лежать до тех пор, пока Коленька не приказал ему:

— Вставай. И иди сюда, садись на стул. В конце концов, мы ведь поговорить пришли. Сигару-то взять можно?

— Хоть всю коробку, — ответил Павел Павлович и боязливо поднялся, глядя на Бильбао. Но тот, казалось, полностью потерял интерес к хозяину кабинета. Бильбао рассматривал японский настенный календарь с полуголыми красавицами.

— По рынку все понятно и вопросов нет? — спросил Коленька.

— Есть. Я уже говорил, что за рынок плачу кое-кому. Если перестану это делать, то Аслан… Ну, вы же понимаете? Он будет недоволен, поскольку ему тоже приходится тратиться. Его торгаши переехали на новую точку, а там выручка уже не такая.

— В таком случае он не тратится, а просто меньше получает, — сделал вывод Коленька. — Думаю, ему хватит и того, что он имеет.

— Да, но вряд ли так думает и он…

— Будут проблемы — ты уже знаешь, где меня искать, — резко повернулся к Дойнику Бильбао. — Можешь этот адрес сообщить своему Аслану. Пусть подъезжает в любое время — потолкуем.

— Я, конечно, все ему скажу, однако не уверен… — начал Павел Павлович, но Бильбао прервал его:

— Дальше пошли пустые разговоры: уверен, не уверен. Я на ромашках не гадаю. Но одно скажу точно: если еще раз попробуешь меня на испуг взять, заикой до конца жизни ходить будешь. Все, Коленька, уходим.

— Уходим. А сигары я с твоего разрешения, Пал Палыч, забираю.

— Может, на мировую? — неожиданно даже для себя предложил Дойник. — По стопочке коньяку выпьем? Хороший армянский коньяк…

Бильбао взглянул на Коленьку, но тот покачал головой:

— В другой раз как-нибудь. Когда повод будет посущественней.

Они ушли так же стремительно, как и появились, а Дойник, наливая дрожащей рукой коньяк в стакан, решил, что он отделался еще очень легко.

Автостанция стояла на окраине их городка. К центру от нее отходил асфальтированный тротуар, засаженный с двух сторон кустами желтой акации. Давно, еще в застойные времена старых правителей, по ночам тротуар освещался желтоватыми фонарями, ныне же все утопало во мраке.

Автобус, на котором возвращались домой Бильбао и Коленька, прибыл поздним вечером. С моря дул ветер, тащил с собой тучи и мелкий уже нетеплый дождь. Все было бы еще ничего, если бы сам тротуар содержали в надлежащем виде, но ремонтировать его забыли с тех самых пор, как погасли фонари. Предстояло топать по лужам.

Коленька коротко чертыхнулся, заранее морщась от перспективы вымочить ноги, но тут рядом с автобусом остановилась старенькая блеклая волжанка и так же старчески, хрипло засигналила. Бильбао сразу узнал машину: это была редакционная тачка. В районке он был не то чтоб своим человеком, но когда год назад пошел работать на завод и дал матери слово стать студентом-заочником, то выбрал журналистику. Поступить в университет можно было, только имея опубликованные материалы, вот он и принес в газету заметку об одном ветеране труда. Ее тут же опубликовали, не поправили ни слова, попросили писать еще. Но дело вовсе не в просьбах: в университет надо было представлять несколько работ, потому Бильбао и взялся за перо…

— Сергей! А мы специально за тобой сюда приехали!

Бильбао сразу же узнал голос, грудной, с легкой картавинкой. Ольга Ивановна Полякова, замредактора, приоткрыла дверцу машины:

— Садись на заднее сиденье.

— Я не один, Ольга Ивановна.

— Ну и что? Садитесь вдвоем. Товарища доставим по назначению, а тебя — куда надо.

Когда Полякова улыбалась, лицо ее хорошело, и Бильбао сейчас подумал, что дядя Федя не прав: женщина эта недурна даже на трезвую голову.

— А куда меня надо? В кутузку?

— В редакцию.

— Я бы завтра к вам зашел. Надо проставиться, поскольку в университет благодаря публикациям и рекомендации поступил.

Полякова продолжала улыбаться:

— На пьяную голову серьезные проблемы не решают, а если редакция даже машину прислала, чтоб тебя на автостанции встретить, то, значит, проблема серьезная. Ты согласен?

— Он согласен, — ответил за друга Коленька. — Меня у поворота на пляж высадите.

Водитель волжанки был молчуном, за всю дорогу не проронил ни слова и, только затормозив у здания редакции, спросил:

— Мне вас ждать, Ольга Ивановна?

— Нет, я домой сама дойду, а будет страшно — Калганов проводит. Так? — И, адресуя дальнейшие слова больше водителю, чем Бильбао, продолжила: — У нас ведь разговор пойдет о кадровой политике редакции, в которой одну из ролей мы отводим вот этому молодому человеку, талантливому во всех отношениях. С утра завтра летучка, и я должна сказать главному редактору, чем закончились переговоры с моим протеже. По сути, Калганов, я ведь открыла тебе зеленую улицу в журналистике. И теперь хочу, чтобы тебя зачислили в штат редакции. Так что прошу в мой кабинет.

Водитель уехал. Она поднялась на слабо освещенное крыльцо, отомкнула дверь, жестом пригласила его пройти в темное помещение:

— Прошу. — Шагнула следом. — Не спеши, лучше дай мне руку. Ты ведь не знаешь, где здесь выключатель. Или он нам пока не нужен?

И тут же прильнула к нему, запустила руки под рубашку:

— Ой, мочи уже нет! Порви меня на кусочки! Можешь прямо здесь!

От Поляковой пахло духами и водкой.

— Или нет, пойдем лучше наверх. Там подшивки. Ты не забыл про мои подшивки? Про нашу ночь?

— О ней почему-то не может забыть и мой дядя, — слабо реагируя на ласки женщины, ответил Бильбао. — Откуда он узнал?

Полякова уже решительно вела его за собой, на ходу расстегивая кофточку:

— Не думай, не от меня. Мы просто вели тогда себя неосторожно. Уборщица уходила из редакции и видела, что мы оставались. А утром увидела помятые и в пятнах подшивки. Да и черт с ней. Это я должна разговоров бояться, а не ты. Тебе еще о репутации твоей рано беспокоиться. Слушай, ну не могу я уже: тело гудит!..

Минут через сорок она зажгла в своем кабинете свет, включила чайник, разлила по стопкам водку:

— Вот теперь можно и о деле поговорить. Появилась вакансия литсотрудника, пойдешь? К концу года станешь завотделом писем, это я тебе гарантирую. Ты талантливый во всех отношениях, Сережа! Не исключено, что в скором времени я под твоим началом работать буду.

— Подо мной ты уже работала, — ухмыльнулся он, выпив водку. — Нормально получается.

— Циник! — Полякова пнула его кулачком в грудь. — Ну да ладно! Главное, что тебе и мне нравится. Так что редактору говорить?

— Еще не знаю. Подумать надо.

— Подумай. Только завтра не исчезай никуда. До обеда у нас летучка, а после обеда может случиться такое, что он с тобой захочет встретиться.

— Что у тебя за вид?! — сказал Петров, едва переступив порог. — Расхристался, как в предбаннике.

Бильбао покосился в зеркало, висящее над туалетным столиком. Ничего крамольного не заметил. Галстук, правда, расслаблен, верхняя пуговица светлой рубашки расстегнута. Горловина ее хоть и не тесная, но все равно такое чувство, что петля на шее.

— Душно тут. — Бильбао быстро привел себя в порядок, взглянул на часы. — И потом, Иван Николаевич, ты прибыл на пятнадцать минут раньше. К назначенному времени я бы выглядел как на фотокарточке для паспорта.

Петров сел в кресло напротив Бильбао.

— Во-первых, не на пятнадцать, а двадцать минут: запомни еще раз, что твоя профессия требует точности. Во-вторых, ты независимо от ситуации должен выглядеть как денди лондонский. В-третьих, никогда не оправдывайся, если сам чувствуешь свою вину. А теперь без лишних разговоров докладывай: все нормально?

— Да, гуляли по парку, сейчас Елена пошла по магазинам, а Денис в детской, спит.

Петров потер длинными тонкими пальцами виски, прикрыл глаза:

— Принеси там, из холодильника… И не забудь захватить лимон.

Петров был высоким, пожалуй, даже чуть выше, чем Бильбао, но худым. Лицо его выглядело изможденным, темные глаза будто бы были посажены в фиолетовые ямы, острый кадык то и дело бегал по длинному тонкому горлу. Но руки у Петрова оказались необычайно крепкими. Бильбао поначалу недооценил силу и ловкость своего начальника. Тот потащил его в спортзал, на маты, и несколько раз подряд так приложил лопатками к полу, что потом и ночью ныла спина. С тех пор они регулярно тренируются вместе, но ни разу еще Бильбао не выиграл.

Полгода уже Бильбао живет в чужом городе, в неплохой комнате коммунальной квартиры. Кухня и ванная с туалетом — еще на две семьи, обе тихие, спокойные, доживающие свой век пары. Он ими доволен, они тоже не высказывают ему претензий. Да и чего высказывать-то? Окурки не разбрасывает, бутылки на кухне не оставляет, не шумит ночами, а днями, даже в выходные, все время на работе.

Работа у Бильбао странная. Он так и не понял, на кой черт привез его сюда дядин друг Василий Егорович Солодовых. Солодовых, конечно, не Дойник, он человек серьезный, большим делом занят, хотя пока и не понимает Бильбао, каким именно. Кабинет шефа — на втором этаже старинного кирпичного особняка, окруженного металлической оградой. А на охраняемой рядом площадке машины стоят. У Солодовых — белый мерс, в котором, кажется, днюет и ночует Ром, третий член их группы охраны. Лишь иногда Рома за рулем сменяет Петров. Бильбао даже в салон мерса ни разу не садился. У него — другая машина: волжанка, тоже белая, новая, лишь недавно прошедшая обкатку.

Бильбао прав никогда не имел, хотя дома гонял на «запорожцах» и «москвичах» своих друзей. Тут с ним вождением занялся Петров. Заставлял мотаться по городу, по самым запруженным транспортом трассам, выучить названия и местоположение всех улиц. Сам же вручил ему и права.

У Бильбао одна обязанность: выгуливать вместе с гувернанткой Еленой двухлетнего сына шефа. Еще Петров поручает ему проезжать по определенным маршрутам и производить, так сказать, рекогносцировку местности. Глупое занятие. Плюнуть бы на все, но… Но все же что-то удерживает его здесь. Петров со своей философией удерживает.

Он вообще трепач, но мало говорит о себе. До недавней поры носил погоны, служил в одном из силовых ведомств, имел орден. Над правым соском у него — шрам, след Афгана. Ушел со службы, хлопнув дверью. Ему в районе пятидесяти. В русых, по-военному коротко подстриженных волосах — седая полоса, идущая от темени к правому виску. Не курит. Пьет. Только, правда, в те дни, когда не надо быть рядом с шефом.

Сейчас Солодовых в деловой поездке, и Петров позволяет себе хозяйничать в его холодильнике.

Бильбао берет оттуда бутылку темного коньяка, нарезку ветчины, дольки лимона, пересыпанные сахаром, ставит маленький серебряный поднос прямо на ковер возле кресла Петрова.

— Ты принес одну рюмку.

— Я не хочу пить, Иван Николаевич.

Петров чуть пожимает плечами, наливает до краев высокую рюмку, говорит:

— Все правильно. Если хочешь добиться чего-то большого… Хочешь добиться большого, Калганов?

— Пока я выполняю роль няньки и официанта. Петров поднимает на уровень глаз рюмку и с прищуром смотрит на нее:

— Понимаю. Тебя коробит, что ты, король своей деревни, прислуживаешь мне. Четыре месяца назад я тебе уже сказал: уезжай. Не хочешь учиться подчиняться, не хочешь играть вторые роли — так в чем же дело? Тебя здесь насильно никто не держит! Ты человек даже по сравнению со мной обеспеченный, у тебя там свое дело осталось, свои слуги — уезжай! Только запомни, Калганов: не пройдешь мою школу — так и останешься этим… Как там тебя называли — Бильбао, да? Останешься Бильбао районного масштаба. А у тебя задатки большие.

Он выпил медленно, острый кадык лишь чуть вздрагивал на каждый его глоток. Закуска и лимон остались неприкосновенными, но рюмка тотчас наполнилась снова.

— Я такого, как ты, ждал, Калганов. Думаешь, это Солодовых тебя нашел? — Он покрутил головой. — Никак нет! Мы с Солодовых давно знакомы, по одним девкам с ним когда-то бегали. Так вот, когда я к нему пришел, то сказал, кто мне в идеале нужен вторым номером. Первое — не местный, чтоб не было никаких связей с тутошними структурами, никаких родственников, любовниц, долгов и так далее. Второе — молодой, не до конца испорченный новой жизнью. Третье — честолюбивый, сам за себя отвечающий, не обремененный семьей.

Петров таким же способом выпил вторую рюмку, только теперь потянулся за лимонным кружком.

— Такой вот у нас разговор вышел перед тем, как Василий Егорович поехал посетить могилы своей малой родины. Там ему попался ты. Пластилин, из которого я хотел бы что-то слепить. Я психологией очень серьезно занимался, Калганов, кулаки, пистолеты — это для меня второе. Я…

В дверь позвонили. Два звонка: короткий и длинный.

— Точка, тире. Елена пришла?

— Наверное, — сказал Бильбао.

— Ну ладно, заканчиваю трепаться. Открывай ей дверь, и потом мы уже по делу поговорим.

Елене было под пятьдесят. Тихая невысокая женщина с некрасивым лицом, со старомодной прической, в которую уложены густые ярко-рыжие волосы. В школе она вела французский и английский, замужем не была, оклада преподавателя, может быть, ей и хватало, но Солодовых предложил ровно в десять раз больше… Елена была школьной учительницей новой жены шефа, Татьяны.

— Денис еще спит? — спросила она с порога Бильбао.

Тот кивнул.

— Тогда я пойду сразу на кухню. Что приготовить на ужин?

— Что угодно. Звонила Татьяна. Завтра они с Василием Егоровичем в три дня будут дома. С ними прибудет гость.

— У меня, кажется, порядок.

— У тебя всегда порядок, Елена.

Бильбао помог ей занести на кухню сумки с продуктами, зашел в комнату, где сидел Петров. Судя по содержимому бутылки, он выпил еще рюмку. Перед ним уже лежала раскрытой карта города.

— Ты успел поработать на Пионерской?

— Успел.

— Я просил тебя узнать, насколько безопасен по ней проезд. Нет ли заброшенных домов, открытых чердаков, строек. Особенно там, где установлены светофоры. Понятно, почему, да? По стоящей машине из-за любого укрытия может выстрелить и малец.

— Пионерская — улица старая, засаженная тополями. Сплошняком трехэтажки стоят, прицельно стрелять вниз даже с крыш невозможно: листва закрывает видимость. Светофор только один, у перекрестка с улицей Буденного. Там частный сектор…

— Старая, говоришь, Пионерская?

— Еще брусчаткой выложена. Пленные немцы дорогу строили.

— Твое решение: ездить по ней шефу можно?

— Во всяком случае, она не хуже других.

— Другие улицы заасфальтированы.

— Ну, если только это принимать во внимание…

Петров потянулся за бутылкой.

— Так все-таки: Пионерскую осматривал поверхностно или досконально?

— Я вначале проехал по ней, потом бросил машину и прошел по обеим сторонам. Дома — хрущевки, без чердаков, с плоскими крышами. Забраться на них проблема, но даже если заберешься, листва все скрывает.

— Сам пробовал забираться? — Петров внимательно стал изучать этикетку на бутылке, и сейчас его интересовала, кажется, только она.

— Пробовал. Я даже записал номера тех домов, где…

— Порви. Порви и выбрось. — Петров не дослушал его, налил рюмку, так небрежно стукнул бутылкой о поднос, что мог бы и дно отбить. — Ты медленно учишься, пацан! Ты и на подсказки мои не реагируешь! Не надо было даже ходить по этой улице! — Теперь он выпил залпом, опять заел долькой лимона. — Старая брусчатка, камень даже ножом перочинным выковырять можно и поставить туда такую игрушку, от которой у нашего мерса не только колеса отвалятся, но и… Какого хрена по крышам лазил?! Под ноги смотреть научись!

Петров сложил карту, бросил ее в свой кейс, неожиданно улыбнулся:

— Терпишь, смотрю, мои крики, молчишь. Не то что вначале. Гонор исчезает или ума прибавилось, а?

— Мне всегда нравилось учиться, Иван Николаевич. Правда, теории я предпочитал практику.

— Будет тебе практика. А пока… Ты ведь журналистом стать собираешься, да? А знаешь, что на журналистов не учат? Им только дипломы дают, и все. Умеешь писать, не умеешь — это от бога.

— И что из этого следует?

— А ничего не следует. Раз практику во всем предпочитаешь, то практикуйся. Сочини объявления, что принимаются заказы на бурение колодцев для дачников, укажи вот этот телефон. — Петров написал на листке цифры. — И расклей их в районе южного автовокзала.

Бильбао нахмурился:

— Я не нанимался клеить…

Петров перебил его резко, чеканя каждое слово:

— Ты будешь клеить, и задницу ребенку вытирать, и делать все другое, что я скажу! Будешь! Если действительно хочешь чему-то научиться. А нет — езжай своей пацанвой командовать!

Бильбао положил записку в карман пиджака: — Завтра к обеду все сделаю.

— Нормальный ответ. — Петров сразу поменял тон и продолжил вполне дружелюбно: — Осмотрись в комнате. Скоро хозяйка приезжает, и мы с тобой будем встречаться в других апартаментах. Тут не наследили? Татьяна — девочка строгая. Или тебе она такой не кажется?

— Я к ней не приглядывался, — ответил Бильбао.

Василий Егорович Солодовых выглядел старше своих пятидесяти. Среднего роста, он еще и сутулился, ходил медленно, почти не отрывая подошв от земли. Фотографии его получались красивыми, на них шефа можно было принять за киногероя, играющего роль рокового любовника, но на самом деле лицо Солодовых было болезненно белого, даже с зеленоватым оттенком, цвета. В большие, но обреченно печальные глаза его Бильбао старался не смотреть, и был, право, рад, что шеф почти не вызывает его на беседы, а все, что нужно, передает через Петрова.

Однако в этот день, едва Бильбао вместе с Еленой и Денисом вернулись с прогулки по парку, из своей комнаты вышла Татьяна:

— Сергей, только что звонил Василий Егорович, он выслал за тобой машину. Можешь уже спускаться, Ром будет ждать у подъезда.

Жене Солодовых двадцать пять лет. Даже домашний халат не мог скрыть ее точеную фигуру, впрочем, Татьяна не больно-то и старалась спрятать свое тело в ткань. Разговаривая с Бильбао, она теребила на шее золотую цепочку, и белые груди при этом оказались почти обнажены.

Елена повела малыша в детскую, Татьяна проследовала туда же, чуть задев плечом Бильбао и тихо при этом сказав:

— Ах, кто бы меня по паркам выгуливал! Кто бы меня за ручку водил!

Букет аромата пьянящих духов и молодого женского тела остался после нее. Остался даже тогда, когда Бильбао выскочил на лестничную площадку и сбегал вниз по ступеням, усеянным окурками.

Ром уже ждал его:

— Шеф приказал, чтоб ты сразу к нему поднимался.

— Без стука, что ли, входить? Я ведь у него еще ни разу не был.

— Тут стучать не принято, — чуть улыбнулся водитель. — Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Солодовых был в кабинете не один, за длинным столом сидели еще двое: полный мужчина в строгом костюме, с черной шевелюрой, и Петров. Бильбао хотел тут же выйти, но шеф сделал ему знак, — иди, мол, сюда, — а незнакомому посетителю сказал:

— Мои люди в твоем распоряжении, Яков Яковлевич. Детали обсудите с Петровым. Надо будет — привлеките этого молодого человека.

Толстяк лишь рассеянно скользнул взглядом по Бильбао, поднялся, то же сделал Петров, и оба вышли. Шеф показал рукой на кресло:

— Присаживайтесь. — Полез в верхний ящик стола, вынул оттуда темную папку. — Сегодня вечером поедете в Светловск. Запомните адрес… Передадите там вот эти документы, а оттуда привезете деньги. Вам дадут дипломат и ключ. Никаких расписок, никаких пересчетов. Билет на обратный путь там уже куплен, поезд уходит из Светловска в девять десять утра. В девять вы обязательно должны сидеть в своем купе, деньги принесут прямо туда. Все.

Он не задал Бильбао ни одного вопроса, лишь протянул руку для прощанья и, когда Сергей встал, добавил:

— Петров вами пока доволен. Это много значит.

Дела в Светловске заняли пять минут. В здании без вывесок, но с прекрасными кабинетами Бильбао принял вежливый, однако не назвавший себя при знакомстве человек, взял папку, провел в помещение с уже накрытым и сервированным столом:

— Не буду стеснять. Номер в гостинице заказан, билет на завтрашний поезд вам принесут прямо сюда через две минуты, если нужна машина — внизу джип, до самого отъезда он ваш.

На джипе Бильбао доехал до конторы Дойника и, узнав, что Павел Павлович на месте, отпустил водителя.

На столе Дойника опять стояла коробка с сигарами, и по-прежнему след пепла угадывался на светлом костюме. Молоденькая голенастая секретарша принесла им кофе, неумело, со звоном, поставила чашки на стол, делано взвизгнула, когда хозяин кабинета шлепнул ее по заду.

— Старуха — помнишь, в приемной сидела? — сама от меня ушла, не пришлось увольнять. А эта — такая, скажу тебе, кобылица! За ночь не объездишь!

Кофе был перегоревший и чересчур сладкий.

— Хочешь, чтоб я тебя домой отвез? Нет проблем. А по пути к Лёнчику заскочим, сейчас ему звякну…

Бывший секретарь комсомола нисколько не изменился, сейчас он обустраивал второе кафе.

— Бильбао, у вас же деревообрабатывающий комбинат есть, помоги с мебелью. И еще — со спиртным. Та машина, которую ты прислал, вмиг разошлась. А вообще все идет неважно. Шпана досаждает, а твой Сиротка с водителем райкома, — он специально подчеркнул это, — никак не могут решить, кому ордой командовать.

— Бильбао, — сказал Дойник. — Этот вопрос действительно надо решать. Чем тот же Чех хуже его? И потом, ну не может Сиротка дистационарно управлять моими городскими ребятами!

— Дистанционно, — вздохнул Лёнчик. — А то, что раскол намечается, — это точно, Бильбао.

Из-за стола на трех машинах светловцы поехали к взморью, к тем камням, где, кажется, совсем недавно любил сидеть Бильбао. Там уже их ждали местные с Сироткой. Брат носил несвежий тельник, золотой «ролекс» на руке и грязь под ногтями. Выпили, поговорили… Но не так, как прежде, пилось и не так говорилось. Сиротка быстро захмелел: «Бильбао, возьми меня к себе! Не пожалеешь!»

Спокойней стало на душе только ночью, когда Верка, положив голову на его грудь, признавалась:

— А знаешь, Сережа, я без тебя ни с кем не была. Даже не хотелось!

Спали они в ее саду на деревянной кровати. Дом, где всю жизнь прожил Бильбао, занимали теперь квартиранты.

Утром машина Дойника отвезла его на вокзал.

— В Светловске ты поработал хорошо, но одну ошибку допустил.

— Какую? — спросил Бильбао.

— Большую, — ответил Петров, выдержал паузу и только потом ответил по существу: — Надо было пересчитать все деньги, которые тебе дали. Все до рубля и при том человеке, который их тебе вручил. Потом взять с него расписку.

— Но шеф мне говорил…

— А шефу надо было сразу сказать, что ты не хочешь в лучшем случае быть подозреваемым, а в худшем — получить пулю в затылок. Он бы правильно оценил твои слова. Ну да ладно, это тебе совет на будущее, а сейчас настоящим займемся. Проработкой проездов. Улица Фрунзе.

— Только для разовых использований. Я бы ее исключил из наших маршрутов, — сказал Бильбао и тут же поймал на себе острый взгляд Петрова.

— Обоснования?

— Узкая, к тому же покрытие плохое, на скорости никак не проехать. Запросто могут подрезать, прижать к тротуару. А еще вдоль дороги сплошняком стоят гаражи, из них много пустующих, ветхих. Замки гвоздем открыть можно.

— Открывал?

— Открывал. Там проржавело все, на стыках такие дыры… А обзор из них хороший. В час пик, когда транспорт еле ползет, можно успеть и выстрелить, и легко уйти во дворы домов.

Петров хмыкнул, глядя на карту, потом открыл записную книжку и пометил в ней что-то.

— Для разового использования улицу Фрунзе все-таки оставим. Как презерватив. А вообще, ты молодец! Соображать начинаешь. — Он захлопнул книжку и сразу положил ее во внутренний карман пиджака. — Ладно, с этим на сегодня все. Что у нас со Щеглами? Не удалось там местную красавицу закадрить и соединить прекрасное с полезным?

Накануне Петров дал ему необычное задание: проехать электричкой до станции Щеглы и на улице Южной закадрить любую из тамошних красавиц. «Хочешь, другим методом действуй, но советую этот, поскольку девки обычно поговорить любят. А мне надо узнать по возможности все, кроме биографии, о семье Григоришиных. По средствам ли живет, не изменяет ли муж жене…»

Бильбао нашел там чудную деваху… Но об этом говорить не стал, доложил по сути:

— Григоришин работал распорядителем на оптовом рынке, хорошо получал, но этой зимой уволился, почему — я так и не выяснил. Для моей подружки это тоже загадка.

— Для твоего источника информации, — поправил Бильбао Петров.

— Ладно, пусть для источника. Месяца два мужик нигде не работал, потом устроился продавцом в мясной отдел магазина.

— «Потом» — когда именно, уточнить можешь?

— В марте, сразу после женского праздника. Однако он и там уже не работает, Иван Николаевич. Месяц назад, а точнее, с двадцатого мая, взял расчет и уехал достраивать свою дачу.

— Бригаду строителей нанял?

— Нет. Там вроде бы отделочные работы остались, он без помощников, сам управляется. Даже без жены. Она дней пять назад поехала туда, а потом соседям жаловалась, что муж ее и на порог не пустил, сказал, что хочет ей сюрприз устроить и показать комнаты только тогда, когда последний гвоздь вобьет и последний мазок краски нанесет. Хотя в принципе какой там сюрприз? Они ведь за городом жить не собираются, для продажи дачу построили. И дом в городе вроде продавать хотят. Уезжают на Кубань, к родителям жены.

— А может, Григоришин на даче любовницу держит и не хотел, чтоб жена это видела?

Бильбао чуть пожал плечами:

— Если верить соседям, он не бабник. И потом, ему уже сорок лет.

Петров покрутил головой:

— Ну даешь, Калганов! Ты что же, думаешь, только в твои двадцать девок шерстят?! Ты вообще, кроме них, чем-нибудь занимаешься? Может, какие-нибудь интересные книги читаешь?

— Есть предложение? — спросил Бильбао.

— А как же. — Петров вытащил из дипломата тонкую брошюру и положил ее перед собеседником. — Просмотри на досуге. И вообще, вникни в суть: что люди этой профессии делают, когда приезжают к месту работы.

Брошюра называлась «Бурение грунтов».

Телефонный звонок раздался в восемь утра, в это время Бильбао обычно завтракал. Готовить он не любил, поэтому обходился бутербродами с кофе.

— Я тебя не с девочки слезть заставил? — спросил Петров.

— Девочек до утра не оставляю, Иван Николаевич.

— Правильно делаешь. Они долго умываются, одеваются и причесываются, а тебе через полчаса надо быть у моего подъезда. Форма одежды — без галстука.

— Я сегодня не выгуливаю ребенка?

— Так точно, этот вопрос согласован с семьей. Комнату, где жил Бильбао, рекомендовал ему сам Петров, от нее было минут десять ходьбы что до дома Солодовых, что до подъезда Петрова. В квартире его, кстати, он не был ни разу.

Вишневая «семерка» Ивана Николаевича тихо тронулась навстречу Бильбао, едва тот показался на тротуаре.

— Лицо у тебя сонное, — сказал Петров вместо приветствия, как только Бильбао сел на заднее сиденье. — Живешь, видно, скучно. Дома веселее было?

— Там время от времени хоть кулаками махал.

— А тут я тебя мало в спортзале гоняю? — Не дождавшись ответа, Петров продолжил: — Тут, Калганов, другой уровень работы. Тут носы квасить не придется, а если ошибешься, сразу пуля в лоб — и все.

Бильбао невесело засмеялся:

— Да кому мы нужны, господи! Шефу что, хоть раз кто-то угрожал?

— А ты думаешь, он ради престижа нами обзавелся? Ему наша свита нужна, чтоб значимость свою подчеркнуть? Или деньги у него лишние?

— Не исключаю.

— Он не пацан, в отличие от некоторых. А ты, Калганов, напрасно газет не читаешь, за политикой не следишь. Мало в жизни понимаешь, а еще хочешь стать журналистом.

Жигуленок довольно быстро вырвался за город, помчался по трассе в сторону реки. Только сейчас Бильбао обратил внимание на то, что рядом с ним лежат зачехленные удилища.

— Рыбалить едем, Иван Николаевич?

— А ты это дело любишь?

Он свернул на проселочную дорогу у указателя «Тихий залив», но поехал не к самому заливу, уже виднеющемуся впереди, а влево, к лесу. Заглушил мотор, загнав машину в молодой осинник.

— Вот тут и поговорим, Калганов. Ты, кстати, успел позавтракать? У меня термос с чаем, минералка, галеты, консервы — сухпаек по полной программе. Не спеши говорить «нет»: вполне возможно, и ужинать нам не придется.

— Такой клев хороший ожидается, что не оторвемся от удочек?

Петров вышел из салона машины, жестом предложил то же самое сделать Бильбао, обогнул густую поросль кустарников, остановился у темного дуба. Внизу простиралось поле, за ним были видны яркие крыши дачного поселка.

— Поговорим, значит, — повторил он. — Есть у нашего шефа хороший знакомый, партнер, можно сказать. Коган Яков Яковлевич. Ты его в кабинете Солодовых недавно видел.

Поскольку Бильбао бывал в этом кабинете редко, он тут же вспомнил полного брюнета с цыганской кучерявой шевелюрой. Да, именно так шеф и назвал его по имени-отчеству.

— А у этого Когана есть дочь, Инна. — Петров помолчал, взглянул на Бильбао, усевшегося на траву, опустился рядом. — Знаешь, чем ты мне еще нравишься? Говоришь мало. И вопросов глупых не задаешь. Кто такая, мол, и при чем мы тут…

Бильбао жевал травинку, глядя в небо.

— Так вот, Инна эта темненькая, худенькая, большеглазая. Восемнадцать лет, второй курс иняза. В Ростове училась. Три недели назад ехала на выходные домой, но не доехала. Видели, как она выходила из электрички на станции Щеглы и ее сопровождала ватага подвыпивших парней, среди которых был некто Красин, ее бывший одноклассник. Дальше — полная неизвестность.

— И когда прошло три недели, Коган попросил вас найти дочь?

Петров улыбнулся:

— Глупым вопрос не считаю. Я действительно сказал не все. Инна выросла в строгой еврейской семье, в загул удариться просто не могла, о своем приезде позвонила заранее, и родители ночь ее прождали, а утром отправились в милицию…

Бильбао по-прежнему смотрел в небо, жевал травинку, но слушал говорившего внимательно.

В милиции довольно быстро вышли на Красина, на тех, кто был в тот вечер вместе с ним. Красин жил в районе Щеглов, в частном секторе, друзья его — тоже. По их первоначальной версии, на станции они купили пива, воблы и поехали на автобусе в лесопарк. Куда делась Инна, понятия не имеют, хотя она действительно сошла на этой платформе. От Щеглов до своего дома ей тоже можно было доехать автобусом, правда другого маршрута.

Милиционеры не поленились и побывали на той площадке лесопарка, где гулял Красин с друзьями. Нашли и тех, кто видел там эту компанию. Ни одной девицы с ними не было. Только вот пили парни не пиво, а коньяк и закусывали его сыром, дорогой колбасой. Откуда такие деньги у тех, кто перебивается случайными заработками? Но даже и с деньгами такой коньяк и закусь на вокзале они купить не могли: сухой закон в винных ларьках, а на полках продтоваров только обветренная ливерная лежит…

В общем, начали менты колоть пацанву и раскололи в конце концов. Знакомый Красина, Портнов, якобы увидел, как тот разговаривает в электричке с Коган, и пристал к нему: познакомь да познакомь, угощу за это на славу. Ну а почему бы и не познакомить? Портнов дал им, как и обещал, пакет с двумя бутылками и закусью, сам сел рядом с Инной, начал ей о своей жизни заливать, потом все вышли на платформе, Красину с дружками пришлось сразу бежать к автобусу, потому что он уже отходил, и ничего больше они не видели.

— Но на Щеглах, Иван Николаевич, ты попросил меня совсем о другом человеке справки навести.

— Ну вот, только похвалил, а ты тут же начал форсировать события. Правильно, о другом.

Портнова в милиции уже знали, он имел одну ходку за то, что обчистил квартиру директора гастронома, отсидел три года, теперь шабашил в строительной артели, возводя дачи для богатых горожан. Двадцать семь лет, не женат, живет с матерью в убогом домишке, но и телевизор хороший купил, и видеомагнитофон, и одевается шикарно. Правда, получает он тоже прилично…

Портнов показания Красина подтвердил. Да, в тот день была получка, выпил немного, с собой прикупил, увидел красивую девочку, хмель в голову ударил, захотел познакомиться… А разве нельзя? Решил пригласить даму к себе, но она была против, и он, как истинный джентльмен, усадил ее в такси и даже дал водителю деньги, поскольку сама Инна их взять отказалась. Номера машины он, естественно, не запомнил, приметы водителя тоже.

Свидетели показали, что тот вечер Портнов провел дома, ходил по улице с орущим на всю громкость приемником.

Через пару дней после исчезновения дочери Когану пришла записка: с него требовали деньги за возврат Инны. Сумма была такой, что он схватился за голову и вновь побежал в милицию. В милиции додумались только до одного: проверить дома, которые строил за городом Портнов: не прячет ли он там девчонку. Это была их единственная зацепка и версия. Никаких следов там не нашли. А Когану пришла вторая записка: ему дали на сбор денег десять дней и предупредили, что если он еще раз обратится в милицию, то и выкуп не понадобится.

— Срок в десять дней истекает завтра. — Петров встал с травы, помассировал пальцами висок. — А ментов и ругать особо не за что. Умные и толковые кадры из органов ушли, пацанва осталась. Энергии через край, а опыта… Все за один конец нитки уцепились, когда надо было за второй потянуть. В общем, утомлять тебя не буду, Калганов, кратко скажу. Коган — не Солодовых, он на Корейко больше похож, богатство не демонстрирует, внешне живет скромно, бизнес вроде бы не броский. Соседи и те, думаю, не догадываются, какими суммами он ворочает. Значит, тот, кто потребовал денег, знал Когана хорошо. Я составил список и начал их щупать. Остановился на Григоришине. Две причины тому было. Первая — когда Портнова за кражу судили, Григоришин по делу свидетелем проходил. Дружками они числились. И вообще, несколько раз этот тип от тюрьмы откручивался. Скользкий и головастый, безусловно. А вторую причину ты уже знаешь сам.

— Догадываюсь. Григоришин работал на рынке, где директорствовал Коган.

— Так точно. И теперь он торчит на даче. Дальше ты все знаешь, кроме одного: вчера Когану звонили, сказали, чтоб был готов завтра с шести до восьми вечера деньги передать, а где и кому — они в последний момент также по телефону скажут. В таких условиях врага трудно брать. Потому мы приехали сюда. Если нет вопросов, пойдем минералки попьем.

Бильбао тоже поднялся и посмотрел на поселок.

— А если Коган там нет? — спросил он.

— Если нет, значит, я правильно сделал, что сорвал с себя погоны. Возьми в машине бинокль, поглазей на все. Я покажу, какой дом нас интересует. Главная трудность знаешь в чем? Поселок маленький, все друг друга знают, и ведет к нему одна-единственная дорога через поле, которая тупиком у реки заканчивается. Если, предположим, на нужном нам доме сидит сторож и тоже смотрит сейчас в бинокль, то я не могу угадать, что он предпримет, увидев незнакомую машину.

— А если пройдем туда без нее?

— И постучимся в ворота, чтоб воды попросить испить? Очень оригинально. Только Григоришин, повторяю, вовсе не дурак, плохую приманку не заглотит. Пойдем к машине, я еще тебе кое-что покажу.

Этим «кое-что» оказались снимки интересовавшей их дачи. Она была в два этажа и обнесена высоким цельнометаллическим забором. Петров перевернул одну из фотографий. Бильбао увидел чертеж, выполненный четко, тушью.

— Теперь смотри сюда. Планировка здания как лабиринт, но ты все же постарайся запомнить. Да, еще есть пес на цепи, он вошедшего не достанет, если только тот будет пробираться возле самой стены, и то бочком. Крест красный видишь? В этой комнате — люк в подвал, наверняка закрытый ковриком. Слева — темная комната, без окон. Думаю, это те места, где можно содержать пленницу.

— Забор высокий, — сказал Бильбао.

— Так точно, — кивнул Петров. — Притом, заметь, со всех четырех сторон. И дерева рядом нет подходящего, чтоб забраться и перепрыгнуть. К тому же пес-кавказец. Что остается?

Бильбао молча смотрел на чертеж.

— Вот и я не знаю. — Петров взглянул на часы. — Один шанс, маленький-маленький. Скоро туда буровая машина должна пройти, с питьевой водой в поселке проблема, вот и решил один из соседей Григоришина колодец бурить. Откликнулся на твое объявление. Труднее было убедить его именно на это число машину заказать, но — получилось. Так что поедем бурить, а там видно будет. Ты хоть брошюру-то прочитал?

— Прочитал и посмотрел, как на практике все это происходит. Но почему нельзя было мне сказать обо всем заранее, Иван Николаевич?

— А чтоб не перегорел и в шпиона самостоятельно играть не начал. Пей воду, хорошая минералочка! И бутерброды жуй.

— Не перегорел бы. Но зато хотя бы оделся соответственно.

— Об этом не переживай. — Он взглянул на часы. — Скоро подъедет буровая, один товарищ останется сторожить нашу машину, а нам выдадут тряпье.

— Товарищ — из органов?

— Нет, к сожалению. Так что давай надеяться только на свои силы.

— Слушай, Иван Николаевич, но если Григоришин собрался продавать дачу… Мы же можем прийти как покупатели!

— Никак нет, не можем. Ты где-то читал, что он дачу продает? Или скажешь, что подружка тебя такой информацией снабдила? И потом, ты серьезно надеешься, что он поведет тебя показывать комнаты, в том числе и ту, где содержится наша девочка?

— А на что же тогда нам надеяться?

— Ты многое узнал о Григоришине, но не все. Жаден он, как говорится, за копейку удавится. Вот на этом и попробуем сыграть. Так, буровая идет. Приготовились…

Попробовать водичку прибежала почти вся улица.

— Эталон для питья, — говорил собравшимся Петров. — Тут лаборатория анализы проводила: лучшей воды в природе не существует. Так что пользуйтесь, мужики, пока мы здесь. И дешевле ведь выйдет: за вызов машины уже не платить.

Григоришин долго стоял у калитки, потом не выдержал, подошел, потянулся за стаканом… Был он упитанный, помаленьку стал обрастать жиром, но мышцы бугрились под синей футболкой. Такого не сразу вырубишь.

— Хороша! — не переставал хвалить Петров. — Хоть спирт ею разводи, хоть самогонку на ней ставь!

— А за вызов, значит, сумму разделите на всех, кому бурить будете? — спросил Григоришин.

— Тебе, сосед, наверное, не будем. — Петров посмотрел на высокий зеленый забор. — Двор у тебя вроде узкий, не развернемся. Да и колец осталось всего на одну скважину — видишь, как все загорелись. На одну скважину, братцы! Кому?

К нему поспешили сразу двое, но Григоришин тотчас остановил их рукой:

— Погодите, я же первый поинтересовался. Как это не развернетесь? Я машину шифера привозил, та запросто во двор въезжала!

— Ну, тогда с тебя и начнем, чтоб далеко не переезжать. Сеня, — обратился Петров к водителю. — Рули к соседу, только в темпе, у нас же на сегодня работы по горло.

Дальше все было даже неинтересно. Буровая въехала во двор, ворота за нею закрылись, Григоришин упрятал в будку огромного пса.

После этого Петров сказал ему скучающе, чуть ли не зевая:

— Ну что, сам покажешь, где девушку прячешь, или нам искать?

Ошарашенный хозяин на мгновение замер, потом попробовал схватить Петрова за горло…

— Значит, не скажешь. — Тот без видимых усилий швырнул его через бедро на землю, крутанул руку за спину. — Полежи возле меня, милый. А ты, Калганов, иди в дом, он, кажется, не заперт. С подвала начинай.

Григоришин по-собачьи завыл.

Инна Коган сидела в холодном темном подвале на кушетке. Лестница была вытащена и лежала у стены. В люк вела веревка, к которой была привязана за ручки кастрюля с вареной картошкой и зелеными перьями лука.

Бильбао взглянул на будильник: пошел двенадцатый час ночи. Он повернул голову, сказал лежащей рядом с ним женщине:

— Тебе пора.

Она поцеловала его в плечо:

— Мне пора. Меня ждет муж. — И при этом тихо рассмеялась. — Но я отсюда не уйду. Ты не сделал самого главного.

— Тебе нужны деньги?

Вечером эта женщина, сама подошедшая к нему и пожелавшая познакомиться, выглядела очень эффектно, но все же на дорогую проститутку похожа не была. Он зашел в бар, чтобы выпить легкий коктейль, и сразу вслед за ним у стойки этого полюбившегося ему подвальчика показалась она.

— Угостишь?

— Что хочешь?

— Что пьешь сам. Только с одним условием: после угощаю я. Идет, Бильбао?

Она знала его, и уже хотя бы поэтому Бильбао не мог ей отказать. Да и к чему, собственно, отказывать? Все при ней: и ноги длинные, и грудь в порядке, холеная, следящая за собой блондинистая куколка, желающая, видно, походить на Мэрилин Монро.

После коктейля им подали по рюмке холодной водки.

— Бильбао, ты пригласишь меня к себе?

Она дотронулась ладошкой до его локтя и сама же вздрогнула при этом.

А почему бы и нет, подумал он. День выдался нелегким, трижды мотался в аэропорт, встречал приезжавших к шефу разными рейсами людей, размещал их в гостинице, затем вдвоем с Петровым проехали и осмотрели сауну, где завтра предстоит развлекательная программа. Место вроде бы проверенное, но опять пришлось все окрестные дворы и чердаки осмотреть. Кому, интересно, нужны эти молчаливые бледные люди, за которых так переживает Иван Николаевич? Уж если их по месту жительства никто не трогает, то почему здесь должны отстреливать? Не удержался-таки, спросил Петрова. А тот: «Помнишь дело с Коган? У Григоришина ведь пистолет на веранде хранился, с полной обоймой, и если б мы с тобой дурака сваляли, понадеялись, что все обойдется, и напролом поперли, то где бы сейчас и мы были, и та девочка? Так что не стыдись подстраховываться…»

В конце концов Петров отказался от этой сауны: очень уж неудобной показалась ему автостоянка, граничащая с развернувшейся новостройкой. Пришлось мчаться по новому адресу и начинать все сначала.

Так почему же не отдохнуть после этого по полной программе?!

— Только у меня гости до полуночи не задерживаются, — сказал он блондинке.

— Мы успеем. — Она улыбалась чуть вымученно, нервно. — Пойдем прямо сейчас.

Уже в комнате, при задернутых тяжелых шторах и слабом свете ночника, она раздевалась, словно стесняясь его, но щеки ее при этом пылали, и она обессиленно упала на кровать, не сняв лифчик:

— Крючок заел, рви его, прошу тебя, рви…

И неумело и жадно прильнула к нему, как будто отдавалась в первый раз. Тело ее так часто содрогалось под ним, и ненаигранные, естественные стоны раздавались при этом так волнующе, возбуждающе, что Бильбао завелся, распалился, а это происходило с ним редко.

Вот она, обессилевшая после очередной конвульсии, ткнулась лицом в его грудь, и он ощутил слезы на своей коже.

— Тебе больно?

Она чуть качнула головой, прошептала:

— Замечательно. Я не знала, что так бывает. Положи меня рядом и пять минут не трогай, а то умру. Но через пять минут опять делай что хочешь.

Бильбао даже имени ее не узнал. Она только и успела сказать ему, что четыре года замужем, что кроме мужа не знала других мужчин, а мужу ничего не надо, кроме своей машины и компьютера. «Его свекровь приучила по часам сок морковный пить, и только с этим он справляется регулярно. А еще мать называет его не иначе как деточкой!» В устах женщины это звучало страшным обвинением, глаза ее вспыхнули яростью. Бильбао даже хотел засмеяться, но пять минут прошло, и он погладил блондинку по мягкой щеке…

И вот теперь она на вопрос о деньгах презрительно скривилась:

— Деньги, мне? Да ведь это я должна тебе заплатить! Нет, я не уйду, пока ты не скажешь, когда мы вновь сможем увидеться.

Бильбао стало скучно.

— Видишь ли, подружка, у меня есть принцип: не ставить встречи с женщинами на постоянную основу.

— Но я прошу еще об одной встрече. Честное слово, об одной! Я тоже не хочу разрушать свою семью, поскольку нахожусь на содержании родителей деточки.

— Тогда найдешь меня так, как нашла сегодня. Кстати, откуда ты меня знаешь?

— А не заложишь?

— Кому?

— Татьяне, жене твоего шефа. Мы с ней в одной школе учились, и она откуда-то узнала, что о тебе тут бабы почти легенды сочиняют. Но я теперь знаю, что это не легенды. Умоляю, подари еще один такой вечер, мне больше ничего не надо…

Бильбао всегда возвращался с малышом в двенадцать тридцать, в час дня тот засыпал. И сейчас минута в минуту он вошел в прихожую. Из своей комнаты выглянула Татьяна:

— Ты один? Где Елена?

Свою бывшую учительницу она теперь называла только по имени.

— Пошла за покупками.

Бильбао стал раздевать ребенка, но Татьяна подошла, взяла в руки малыша:

— Не надо, я сама. — Посмотрела в упор на Бильбао: — Минут через десять он уже заснет, и вот тогда мне понадобится твоя помощь. — Она чуть повела плечом, и халатик распахнулся, обнажив грудь. — Я хочу тебя. Ты понял? Я тебя хочу!

— Меня через полчаса ждет Петров, — сказал Бильбао.

— Обойдется.

— Нет. Если я не приду, он тут же станет меня разыскивать.

— Это главная причина, по которой мы не можем заняться любовью?

Бильбао очень редко чувствовал себя припертым к стене.

— Я служу твоему мужу… — не слишком решительно начал он, но Татьяна перебила его:

— Ну и что? Ты хочешь сказать, что рискуешь потерять работу? Тогда подумай, что могу потерять я. Даже ребенка, которого Солодовых отберет. Но в доме никого нет. Это самое безопасное место для нас.

И тут раздался звонок в дверь. Бильбао поспешил открыть ее. Вошла Елена.

Татьяна, уже в запахнутом халате, понесла малыша в детскую, спросила с порога:

— Почему так быстро вернулась с рынка?

— Мне на рынке ничего не надо было покупать. Я зашла только в булочную. — Елена произнесла это с затаенной улыбкой, переводя взгляд с хозяйки на Бильбао. — Внизу стоит Ром. Мне он, правда, ничего не сказал, но он не вас ждет, Сергей?

Часы показывали без десяти час, время у Бильбао еще было, однако он без промедления вышел на лестничную площадку и стал спускаться вниз.

Ром дремал за баранкой, в его руках она казалась игрушкой. Это был огромный мужчина ростом под два метра и весом в полтора центнера. Кажется, все свободное время он только тем и занимался, что читал газеты. И сейчас стопка их лежала на его коленях.

Ром открыл один глаз и тотчас захлопнул его. Даже на часы не взглянул, но безошибочно сказал:

— Еще есть время, постоим.

Рома, Бильбао уже знал это, Солодовых взял себе в водители из милиции. А до милиции Ром занимался автогонками. Ему тридцать два года. Машину он водит, конечно, классно. Что еще профессионально может делать — молчать. Бильбао до сих пор не знает даже настоящего его имени, не знает, есть ли у него семья. Знает только причину ухода Рома из органов, это произошло всего месяца за два до переезда сюда Бильбао. «Солодовых больше платит», — как-то обронил он.

Через десять минут Ром повернул ключ зажигания.

— Ты знаешь, что шефа сегодня в сауну везешь? — спросил Бильбао.

— Вроде, — услышал краткий ответ.

— Давай проедем еще раз по этому маршруту. Тот пожал плечами, сорвал машину с места, через пять минут выскочил уже на центральную улицу, только там спросил:

— Так по какой ехать будем?

— По Фрунзе.

Ром вскинул голову, наверное, он крайне удивился:

— Петров меня просил опробовать Луганскую.

Луганскую Бильбао тоже исследовал. Вполне подходящая оказалась.

— И как она тебе?

— Я по любой проеду, — ответил Ром.

— Тогда остановимся на Фрунзе.

Светофор был виден издали, Ром рассчитал так, что мерс не пришлось притормаживать, и он, не замедляя хода, повернул направо.

— К самой сауне подъезжать?

— Не стоит, — сказал Бильбао, про себя отметив: Ром, скорее всего, не знает о том, что сауну, как и дорогу, они выбрали другую. Слишком уж страхуется Петров. Это именно по его просьбе колесит сейчас Бильбао ложным маршрутом…

Иван Николаевич, как всегда, без всяких приветствий показал ему пальцем на свободный стул, продолжая читать отпечатанные на машинке листы. Он стоял у окна с опущенными жалюзи еще минут пять в полном молчании, затем сел напротив Бильбао.

— День сегодня славный, Калганов.

— Потому что сауна ожидается? Париться любишь, Иван Николаевич?

— Так точно. Париться сегодня придется. Без сауны только. Мы с тобой когда-нибудь потом в сауну сходим, когда дел будет меньше.

— Да брось, Иван Николаевич! Нет у нас никаких дел! Разве что постоим на стрёме, да и то ради оправдания зарплаты, в то время, когда в предбаннике хозяин с гостями коньяк пить будет.

— Не читаешь ты, в отличие от нашего Рома, прессу, — сказал Петров с деланым сожалением. — Хотя, конечно, там не все пишут, но… — Он взял лежавшую перед ним газету. — Но кое-что любопытное можно найти. Вот, к примеру. В Сибири убит при выходе из подъезда жилого дома некто Красухин, нефтепромышленник, кандидат в депутаты, меценат. Что скажешь?

Бильбао хмыкнул:

— Таких фактов сейчас в каждой газете полно.

— Понимаю. Это других, значит, стреляют, а нас не тронут, мы особые… Я, Калганов, только одно тебе скажу: к Солодовых должно было приехать шесть гостей, а приехало пять. Красухин не приехал. Он как раз в аэропорт собрался отправиться, и тут — автоматная очередь в грудь и контрольная пуля за ухо. Что тебе еще не ясно?

— Причина. — Бильбао вспомнил Аслана. — У нас однажды дело тоже до перестрелки почти дошло, но мне было понятно почему. А тут… Если какого-то Красухина два дня назад, да еще в Сибири грохнули, то почему мы должны сегодня сауну в южном городе охранять?

Петров отложил газету, потянулся за закипевшим чайником:

— Тебе кофе?

Раздался непонятный щелчок, при котором Петров тотчас отставил чайник и вновь шагнул к столу. Уже оттуда сказал:

— Наливай, Калганов. Мне покрепче, полчашки и без сахара.

— Что это было, Иван Николаевич?

— А ничего особого. Дверь в автомашине хлопнула. Ром размяться вышел. Жучок в нашем мерсе стоит, а я иногда слушаю, не случилось ли там чего: вот он, микрофон, в приборе с авторучками.

Бильбао посмотрел вниз сквозь жалюзи. Ром, присев на корточки, протирал бампер и фары. Он вылизывал машину при любой возможности.

— Он знает, что салон прослушивается? — спросил Бильбао.

— Вряд ли.

— А у меня на квартире тоже жучки стоят?

Петров стал перебирать шариковые авторучки, защелкал одной, с минуту молчал, занимаясь только этим, потом вздохнул:

— Кофе остынет, давай садиться. Мы о Красухине разговор начали, да? Газета пишет примерно то же, что говоришь ты. Был он, мол, примерным семьянином, в азартные игры не играл, с подозрительными личностями не якшался, и совершенно не понятно, кому понадобилась его смерть. Для журналистов не понятно. А ты, Калганов, напряги извилины. Я кратким быть постараюсь, без нюансов информацию тебе выдам. Шеф и все его товарищи занимаются знаешь чем? Продажей одного из самых ходовых и пока недефицитных в стране товаров. Нефтью он называется. Недефицитный он в том плане, что если очень повезет, то и на дачном участке можно на фонтан нефти наткнуться. Труднее этот товар продать и получить за него валюту. Коридоры для этого все же ограничены. У Красухина он был, у Солодовых — есть. Короче, людей с нефтью больше, чем коридоров, и от этого возникают проблемы.

— И у Солодовых? — спросил Бильбао.

Петров выдвинул верхний ящик стола, что-то нажал там, сказав при этом:

— Вчерашняя запись. При желании можно и другие послушать, но, если что-нибудь хочешь понять, тебе и этой достаточно будет. Техника, правда, еще из старых запасов, хрипит малость, так что извини.

Мужской голос тем не менее был слышен вполне отчетливо:

«Васятка, долго базарить не будем, сразу говорю мое последнее условие. Сумму, которую раньше тебе обещал, удваиваю. Можешь опять отказаться, на нет и суда нет, согласен, но предупреждаю: есть кое-что посущественней. Калибр в девять миллиметров, к примеру. Звоню тебе через полчаса, скажешь свое решение».

Запись закончилась.

— И что произошло через полчаса, Иван Николаевич?

Петров отхлебнул кофе, откинулся на спинку кресла.

— С завтрашнего дня ты с малышом уже не гуляешь, Сережа. — Кажется, впервые он назвал Калганова по имени. — Есть дела поважнее. Я могу тебе сейчас показать фотографию человека, который звонил нашему шефу, но это ничего тебе не даст. Он — заказчик. Охотиться за Солодовых будет кто-то другой, и мы его не знаем.

— Значит, Василий Егорович отказал в просьбе?

— Да, отказал в просьбе поделиться миллионами, а в конечном итоге — уступить место у кассы, скажем так. Экономическими деталями голову по-прежнему забивать не хочешь?

Бильбао смотрел в окно. Ром закончил протирать машину, подошел к стоящему рядом киоску «Союзпечати», купил несколько газет, так же, вразвалку, направился к своей «вольво» и сел за баранку. Микрофон на столе Петрова отозвался ясным стуком дверцы.

— А при чем тут Ром? — спросил Бильбао.

— Скорее всего, ни при чем. Но он из местных, могли остаться какие-то связи. Кстати, если на свое место найдешь подходящего земляка, будет неплохо. Отдашь ему ключ от своей квартиры, сам переселишься в другую. Отдельное изолированное стойло, мечта жеребца. Води баб хоть табунами. Правда, времени для этого, предупреждаю, маловато будет.

Бильбао сел за стол, взял чашку с уже остывающим кофе.

— Все же покажи мне фотографию заказчика, Иван Николаевич.

— Пожалуйста. Можешь даже на память взять. Но эту рожу ты, скорее всего, никогда не увидишь.

Со снимка смотрел мужчина лет тридцати, в темном костюме, кулак подпирает подбородок, на пальце перстень с большим синим камнем. В лице ничего особенного, только, пожалуй, слишком густы брови, они почти сошлись на переносице.

Бильбао перевернул фотографию.

— Надпись ищешь? — ухмыльнулся Петров. — Думаешь, эту фотку Пугачев мне подарил? Фамилия у него такая звучная — Пугачев. Опять же — пугает… Ну да ладно. Теперь ты, надеюсь, понял, что великолепную семерку охранять придется без дураков.

— Почему семерку? Пять гостей плюс Солодовых — шестеро получается.

— Так точно! Силен ты, оказывается, в математике. Все правильно. Только с ними в сауне будет еще один местный — Борг Илья Борисович. Я последние дни пытался с его охраной контакты наладить, но после того, как и ему Пугачев позвонил, коллеги на сближение не идут. Жаль, конечно.

Выпили кофе. Петров еще раз напомнил, что хорошо бы найти человека, который станет прогуливать Елену с мальчишкой. Бильбао подумал о Сиротке, но мысль эту пока оставил при себе. Выйдя из кабинета Петрова, он вместе с Ромом поехал в сауну: Иван Николаевич распорядился до прибытия гостей еще раз все облазить и исследовать.

— За светофором — направо, — сказал Бильбао.

— Так мы что, сначала не в сауну едем?

— В сауну. Только в другую. Ее и подготовим к встрече гостей.

Саун в городе было всего три, и Ром тут же сообразил, к какой именно надо держать путь.

— Понял. Это та, что на Зорге. Напрасно ее выбрали, там пар неважный.

— А, — махнул рукой Бильбао. — Была бы водка хорошая, тогда и пар нормальным покажется. И потом, не нам же на полках потеть придется.

— Посему обзаведемся чтивом. — Ром сбросил скорость, притормозил у киоска «Союзпечати». — «Известия» я не купил, возле нас их уже не было. А там результаты футбольного тура должны быть. Тебе взять что-нибудь? Скучать ведь, я так понимаю, долго придется. Гости во сколько подъедут?

Бильбао взглянул на часы:

— Есть еще время.

— Этим же маршрутом?

Не услышав ответа, Ром криво улыбнулся и вышел из машины. А Бильбао невольно взглянул на кипу газет, лежавших на заднем сиденье. «Комсомолка», «Спорт», «Труд», «Известия»… Растяпа Ром, отметил он, уже не помнит сам, что покупает. А на вопрос водителя в самом деле ответ дать непросто: ведь Петров, вполне возможно, и в последний миг все может переиграть.

Но — не переиграл.

Гости съехались минута в минуту, все, кроме Борга. Париться не спешили, сразу же сели в предбаннике за уже сервированный стол, место во главе его занял Солодовых. Из ближайшего ресторана привезли горячий ужин, два молчаливых и пожилых официанта сделали свое дело и тотчас уехали. Петров с Бильбао проводили их до машины и больше в баню не входили.

— Теперь наше дело — чтоб и муха туда не залетела, — сказал Петров.

— Кроме Борга? Он же опаздывает. Иван Николаевич покачал головой:

— Такие люди не опаздывают. Я, конечно, не знаю, в чем тут дело…

Запищал телефон. Петров молча выслушал говорившего, потом, все еще держа трубку в руках, взглянул на Бильбао:

— Ну вот, теперь все стало на свои места. На улице Комсомольской двадцать минут назад взорвалась машина, водитель и пассажир погибли.

— Машина Борга?

— Зачем спрашиваешь? Неужели не понятно?

Петров весь разговор безучастно просидел у окна, не сводя взгляда с носков своих туфель. Говорил только Солодовых. Сейчас он казался Бильбао еще старше и сутулее, а тихий болезненный голос с хрипотцой как бы подчеркивал его возраст и немощность.

— Сережа, я очень доволен тем, как вы возились с моим малышом. И как в целом к моей семье и работе относитесь. Вообще, это редко для вашего возраста — сочетать такт и добропорядочность с молодым задором и наглостью. Будете кофе с коньяком?

— Нет, спасибо.

Василий Егорович тяжело встал, обошел свое кресло, открыл дверцу резного, старой работы, шкафа, вынул оттуда и поставил на стол бутылку коньяку, коробку конфет, две рюмки.

— В рабочем кабинете я ни посетителям, ни даже друзьям не предлагаю спиртное. — Он опять сел, налил две рюмки, будто вовсе забыл о Петрове. — Но сейчас выпью. Это скорее надо мне. Разговор у нас будет нелегкий. Выпьем.

Не чокаясь, он одним глотком опорожнил рюмку, подождал, пока то же самое сделает Бильбао, подвинул поближе к нему коробку с конфетами.

— Так вот, трудный будет разговор, Сережа. Вы наверняка знаете, что Татьяна — моя вторая жена, а вот по поводу развода с первой ходят только сплетни. Будто я женился только потому, что она была богатой. Не будем об этом и сейчас говорить, скажу лишь, почему мы расстались. У нас не было детей, теща ходила в крупных медицинских чиновниках, и когда я обследовался… В общем, мне сказали, что в бездетности повинен я. И я с этим смирился. Давай еще по одной.

Бильбао так и не полюбил коньяк, но сейчас, понял он, был не тот случай, чтоб отказываться.

Шеф продолжил:

— Я никогда не был ловеласом по многим причинам — и мордой не вышел, и гигантом секса не считался… Татьяна оказалась едва ли не первой женщиной, с которой я вступил в интимные отношения, не считая жены. — Солодовых говорил именно так, официально, словно для печати. — И она забеременела. Когда сказала мне об этом… Нет, вы молоды и не можете представить мое состояние. Дело не в любви к женщине — дело в том, что у меня мог появиться ребенок. Не составило большого труда узнать, что благодаря теще медики меня просто обманули. И все же, когда родился Денис, я привлек непродажных специалистов, чтоб еще раз удостовериться, что сын мой. Вот тогда развелся и женился. А через месяц в Дагестане сорвался с горной дороги — в машине оказались неисправными тормоза. Повредил спину и… Я думал, для нормальной жизни человека главное — сердце, а оказалось — спина. С ней многое связано. Вы хотите еще выпить?

— Нет, — быстро сказал Бильбао.

— Я тоже. Словом, с молодой женой я с тех пор сплю отдельно. Мало того, стал терять координацию в движениях, руки иногда уже не слушаются. Поеду скоро на Запад, на сложнейшую операцию… Ну да ладно, не во мне дело. У меня растет сын, и я не хочу его потерять. А потерять могу, потому что Татьяна — живой человек и ей, извините за прямоту, хочется совокупляться.

«Сейчас он попросит меня следить за женой», — подумал Бильбао. На душе стало скверно. Последнее дело — следить за чужими женами.

— Я не ревнив, — продолжил шеф. — Но я не хочу, чтоб Татьяна превратилась в шлюшку, и не хочу, чтоб завела такого любовника, к которому со временем могла бы сбежать вместе с сыном.

Он опять, морщась, поднялся, убрал со стола в шкаф бутылку, конфеты, рюмки, а оттуда вытащил и положил на стол большой серый пакет.

— Я хочу, Сережа, чтоб в постели ее ублажали вы. С сегодняшнего дня я удваиваю вам зарплату, кроме этого, возьмите пакет, в нем, думаю, неплохая сумма. В нашей сделке все честно и чисто.

Бильбао даже не сразу нашелся что ответить Солодовых. Он перевел взгляд на Петрова, словно прося у того подсказки. Петров по-прежнему рассматривал носки туфель.

— А если я не соглашусь, Василий Егорович?

— Я не пойму мотивацию вашего отказа. И не приму этого. Но если все же не захотите… — он забарабанил пальцами по серому конверту, — конечно же, после всего, что вы узнали, нам просто придется расстаться. Немедленно.

Бильбао встал, без слов шагнул к двери, вышел в коридор. Петров наконец поднял голову, взглянул на шефа:

— Я же вам говорил…

— Верни его. Скажи, что это была очередная проверка, и он ее выдержал, другое что-то придумай. Верни. А зарплату ему я действительно удваиваю.

Дорогой костюм на Сиротке висел как на вешалке, галстук тоже был повязан неопрятно. Плюс к этому — грязные туфли.

В таком виде он впервые заявился в квартиру Солодовых. Бильбао молча поблагодарил судьбу, что в это время в доме не было ни Татьяны, ни Василия Егоровича. Зато нянечка Дениса, Елена, прочла мысли Бильбао и улыбнулась:

— Думаете, что вы сюда пришли в лучшем виде?

— А что, в таком же? — растерянно спросил он. Теперь она уже засмеялась:

— И еще вы нож в руках держать не могли, коньяк селедкой закусывали… — Елена повернулась к Сиротке: — Начнем с галстука. Я покажу, как его завязывают, а вы дома сто раз, никак не меньше, будете проделывать это у зеркала. И обувь, обувь!..

Уже через неделю после этого Сиротка свыкся с костюмом. На новоселье у Бильбао он выглядел как подобает.

Впрочем, никакого новоселья не было. За кухонным столиком уселись три мужика и распили бутылку водки. После этого Сиротку слегка повело, его отправили домой, а Петров и новый хозяин уютной однокомнатной квартиры начали служебный разговор.

Тема его была, конечно же, связана с событием, случившимся этим утром. Вместе с прочей корреспонденцией на стол шефу легло письмо, в котором лежала лишь фотография. Даже записки в конверте не было, хотя, впрочем, она и не нужна была. Что могли добавить слова к снимку, на котором запечатлена черная плита гранита, поставленная на могиле Ильи Борисовича Борга? Ниже этой фамилии искусный художник вывел еще одну: «Солодовых Василий Егорович» — и годом смерти датировал текущий год.

— Шеф попросил расширить штат, мы зарегистрируемся как частное охранное предприятие, добьемся того, чтоб нам легально разрешили иметь оружие…

— И что дальше? — спросил Бильбао. — Ты ведь сам неоднократно говорил, что от пули снайпера человека не спасет никакой спецназ.

— Стекла его машины уже через неделю будут тонированными, пуленепробиваемыми. Охрану выставим в подъезде дома… — Голос Петрова был не слишком уверенным.

— Все это туфта, Иван Николаевич. Нельзя играть только от обороны.

— У тебя есть конкретное предложение?

— Есть. Набить морду Пугачеву. Сделать так, чтоб он нас боялся, а не мы его.

Петров наполнил рюмки водкой, но пить не спешил, мрачно глядя в темное ночное окно.

— В твоем Светловске сколько всего улиц, десять?

— Вполне нормальный и не такой уж маленький городок, — сказал Бильбао, не совсем понимая, к чему клонит собеседник.

— А в поселке, в котором ты вырос, тебя каждая собака знала. Стоило тебе только свистнуть — и они сбегались. Так?

— Допустим.

— Большое сообщество, Сережа, живет по другим правилам. Десять собак могут образовать одну стаю, но сто собак — никогда. Далее, стаи между собой почти никогда не дерутся, иначе бы псы уже давно исчезли как вид. Они нападут на одного, самого слабого, и загрызут. Это — в порядке вещей. Но если стая пойдет на стаю — это большая война, понимаешь? Шерсть клочьями и море крови.

— Значит, ждать, пока загрызут?

Петров медленно выпил водку, оценивая правоту своих слов:

— Нет. Надо показать, что мы не слабые. Но показать не при помощи клыков. Я не хочу этого. Боюсь этого. Беспредел тогда грянет, понимаешь? Мочилово, и никаких правил. Хотя, может быть, к этому все и идет…

— А как показать, Иван Николаевич?

Он чуть пожал плечами:

— Мы увеличим свои ряды, получим оружие, мы докажем, что умны и неуязвимы. Что Пугачеву лучше поискать более слабого. Хотя, конечно… Конечно… У этого Пугача есть, так сказать, наш коллега, такой же охранник. Брут. Я немного знаю его, и, думаю, он знает нас. Не глупый… Черт, надо напиться…

И он успешно выполнил намеченный план. Однако ночевать у Бильбао не захотел, и тот проводил его до такси.

Голоса позвонившего Бильбао не узнал и сразу удивился лишь этому, поскольку теперь у него были не только новая квартира, но и новый телефон.

— Сережа, вы бы не смогли сегодня к семнадцати забежать к нам на полчаса? Я могу прислать за вами машину… Это Коган говорит, Яков Яковлевич Коган. Отец Инны.

Инна, девочка, которую они с Петровым вытащили из подвала дачного дома Григоришина. Бильбао почти забыл о ней.

— Я не знаю, как у меня будет с работой, Яков Яковлевич. — Он взглянул на часы: семь тридцать утра. Особых вводных на этот день ему не поступало, но задачки порой возникают самые неожиданные.

— Понимаю, понимаю. — Голос у Когана был мягкий, приятный. — Но если все будет нормально… Кстати, я с Василием Егоровичем уже говорил на эту тему, он сказал, что после семнадцати вы будете свободны.

— У вас опять проблемы? — спросил Бильбао.

— Нет, что вы, мне их на этот год хватило. Однако хотелось бы встретиться. Привезу и отвезу, не сомневайтесь…

Бильбао записал адрес Когана, допил утренний кофе и вышел из дому. Сделал он это пораньше потому, что решил забежать к Сиротке, перекинуться парой слов.

Сиротка только проснулся, открыл дверь, пошел умываться, а Бильбао, чтоб не терять время, начал разговор, став на пороге ванной:

— С восемнадцати ноль-ноль будь сегодня дома.

— Извини, братан, не могу.

— А я не спрашиваю, можешь или нет. Я говорю: будь дома.

Сиротка сполоснул зубы, провел ладонью по щеке:

— Бриться или нет, как ты думаешь?

Бильбао не ответил, и Сиротка продолжил:

— Братан, я понимаю, что нахожусь под твоей командой, что должен тебя слушаться, но, если какое-то срочное дело, сможешь же ты меня подстраховать, а? Ну поверь, у меня как раз на шесть вечера выпадает одно интересное дельце…

Бильбао криво улыбнулся:

— Думаю, тебе надо бриться. У Татьяны нежная кожа, не дай бог, от твоей щетины начнется раздражение.

Сиротка замер, перевел взгляд с зеркала на брата:

— Откуда?.. Она сама сказала? Больше же в квартире никого не было!

Бильбао мрачно кивнул:

— Не было. Но я знаю все. Сегодня в восемнадцать Елена должна вывести на прогулку Дениса, и ты ее должен сопровождать, но Татьяна сказала, что она договорится и с Еленой пойдет другой охранник, или, в крайнем случае, один раз можно обойтись и без охраны. Все правильно?

Сиротка опустил глаза, пробурчал:

— Можно подумать, что если бы тебе предложили, то ты бы отказался от такой…

— Предлагали или нет — об этом не будем. Но я ни разу не оставлял пацана без присмотра. Это во-первых. А во-вторых, я тебе говорил, как надо себя вести в этой семье? Говорил или нет?

— Братан, но бывают же исключения…

Бильбао ответил жестко:

— Сегодня с Еленой и Денисом действительно будет другой человек. Ты в восемнадцать будешь сидеть дома, и один, понял намек? А теперь — последнее. Если к жене Солодовых хоть пальцем прикоснешься, уже через час после этого будешь стоять у вокзальной кассы и покупать билет домой. Это в самом лучшем случае.

— А что мне тогда сегодня Татьяне сказать?

— Твои проблемы. Тут я и пальцем не пошевелю, чтоб помочь.

Бильбао развернулся, пошел к двери и уже не услышал, как Сиротка, натягивая рубаху, сказал вслед ему:

— А ты изменился тут, братан…

Шеф был на рабочем месте, секретарша сразу же пригласила Бильбао пройти к нему. Настрой у него был вроде неплохой.

— Хорошо, что вы раньше пришли, Сережа. Дело есть. Завтра поедете на неделю в Ростов, а потому сегодня надо будет решить три-четыре вопроса, и это потребует времени. — Он посмотрел при этом на часы. — Но думаю, к семнадцати уложитесь. Вам уже звонил Коган? У него тоже будет пустяковая просьба насчет Ростова, так вы уж, как говорится, не в службу, а в дружбу… Как он с вами расплатится, меня это не касается, но от денег не отказывайтесь, мой совет.

Дел действительно выпало немало, однако в семнадцать Бильбао стоял возле нужной двери и жал на звонок. Она тотчас открылась, и Коган довольно улыбнулся:

— Какая пунктуальность! Ну, проходите, ждем только вас!

В зале был накрыт стол на четверых, хрустальная и фарфоровая посуда горела в бликах люстры. Икра, дорогие бутылки вин и коньяка, осетрина… Бильбао смутился:

— Тут, наверное, какое-то семейное торжество, не буду мешать. У вас ко мне дело по поводу Ростова?

— Забудем на время о делах. Я же говорю, что мы ждали вас.

За столом сидела действительно лишь семья: тонкая черноглазая Инна, ее мать, как и муж, полная, высокая. Голос ее тоже был мягкий, грудной.

— У нас действительно семейный праздник, сегодня день рождения Инночки, но мы не позвали гостей, потому что она никого не хочет видеть. Никого, кроме вас, Сережа. Так что уж не откажите…

Нельзя сказать, что застолье прошло весело, все было слишком чинно и почти официально. Хорошо еще, что не пришлось произносить тосты — Бильбао этого не переваривал.

Курить вышли в комнату, где, видно, работал хозяин: на массивном столе стоял компьютер, книжные полки были загружены совсем не художественной литературой. Женщины в это время принялись за подготовку к чаепитию.

— Относительно просьбы по Ростову, — начал Яков Яковлевич. — Понимаете, Сергей, я бы сам туда мог проехать, езды — всего ничего, но мне по некоторым причинам нежелательно светиться в обкоме. А надо туда просто зайти, позвонить снизу и передать пакет. У меня там работает сейчас друг, бывший биолог, между прочим…

— Пакет с чем?

Коган сузил глаза, рассматривая тлеющий кончик сигареты.

— Это имеет значение?

— Да, Яков Яковлевич. Если в нем деньги, я пересчитаю их и дам вам расписку.

Коган чуть улыбнулся:

— К чему такие формальности? Я вам полностью доверяю…

— И возьму расписку у человека, которому вручу пакет. Только так!

Коган, кажется, растерялся:

— Но этот человек никогда не даст никакой расписки, он же… — Потом подумал, чуть кивнул. — Ладно, деньги возьмет тот, кто оставит вам автограф. Только не просите его ничего писать при вас и пересчитывать. Он придет уже с готовой запиской… У вас, смотрю, профессиональный подход к делу. Это хорошо.

— Это нормально, — ответил Бильбао.

Коган взял с полки новый кошелек из натуральной кожи, протянул Бильбао:

— Это, как у вас, журналистов, говорят, гонорар, так?

В комнату вплыла хозяйка:

— Мужчины, свечи на торте уже зажжены.

От машины Бильбао отказался, и к автобусной остановке его вышли провожать всем семейством. Рядом у освещенного окна магазина пожилая женщина продавала розы. Бильбао взял все и протянул Инне:

— Простите, что пришел без подарка.

Торговка, увидев, сколько денег ей дал покупатель, тут же ушла, словно опасаясь, что ее вернут и попросят сдачи.

— Ах, какой вы!.. — сказала восхищенная мамаша.

Лица Инны не было видно из-за огромного букета.

— Приходите к нам почаще, мы будем рады, честное слово, — пропела она.

Дел-то было всего на день, остальные можно было гулять в свое удовольствие.

Не гулялось.

На левом берегу Дона, который горожане называли «лебердоном», в стекляшке-кафе Бильбао пил кислое пиво, глядел на грязноватую воду и слушал Коленьку.

Коленьку, как и прежде, слушать было приятно, но говорил он совсем не радостные вещи. Орды, по сути, нет, распалась орда. Каждый за себя стал жить. До чего дошло — вернулся Аслан, и Дойник перед ним, кажется, протянул лапки кверху. С Лёнчиком, который бывший комсомольский секретарь, вообще беда: убили Лёнчика. Обложили налогом, он отказался платить, мало того, заявил в милицию, думал, бывший райкомовский вес поможет.

— Но менты, так думаю, его бандитам и сдали. — Коленька пиво не пил, смотрел на старика еврея, играющего на скрипке. — Музыка какая. Мурашки по коже, до того печальная.

— А что с девочкой, которая была у райкомовца пионервожатой?

— С Ирой? Спилась, пошла по рукам. Ребята Чеха тоже на все забили, живут кто как может.

— Предлагаешь на недельку заявиться туда и навести порядок?

Коленька грустно улыбнулся:

— Это никому теперь не нужно, даже торгашам. Люди Аслана на грузовой машине объезжают села, покупают мясо и платят за него вполне прилично. Экономика правит политикой.

— Вовремя, значит, я Сиротку к себе выдернул.

Коленька посмотрел на Бильбао так, словно решал, стоит ли ему говорить то, что накипело, или нет. Решил.

— Не хотел расстраивать тебя, но с отъездом Сиротки, Серега, не все ладно получилось. Я, может быть, не все понимаю…

Он все еще не сводил взгляда с Бильбао, и тот, предчувствуя недоброе, поставил бутылку с пивом на край стола:

— Выкладывай.

— Конечно, Серега, бывают обстоятельства, в которые не посвящают даже близких, чего там…

— Выкладывай, — повторил Бильбао.

Впервые Коленька говорил с ним вот так, намеками, и это начинало раздражать.

— Ладно. Наши не поняли, зачем тебе столько денег. В денежных вопросах ты всегда играл с нами открытыми картами. А тут не поняли. И это одна из причин того, что все — вдрызг.

Бильбао прикрыл глаза, словно устал смотреть на мутную воду.

— Поясни.

Коленька глубоко и прерывисто вздохнул, ему неприятен был начинающийся разговор.

— Сиротка, как ты знаешь, держал нашу кассу, там было много на день его отъезда, и он ни с кем не расплатился. Сказал, что деньги везет тебе. Если бы ты хотя бы объяснился, понимаешь?..

Бильбао резко встал, при этом задел ногой пластиковый стол, и бутылка упала на пол, разбилась.

— Идем отсюда!

Он шагнул к выходу, и Коленька заметил, как дернулась навстречу ему буфетчица, — наверное, выговаривать за разбитую посуду. Бильбао остановился возле скрипача, вытащил из кармана несколько купюр, не считая и даже не глядя на них, бросил деньги в черную широкополую шляпу, лежащую на коленях музыканта.

— Благодарю… — начал тот и замолчал, завороженно глядя на крупные купюры. Буфетчица тоже застыла, вытянув шею.

— Вы, наверное, ошиблись, — наконец выдавил скрипач и улыбнулся. Улыбка вышла заискивающей, жалкой.

Бильбао ничего не ответил, прошел мимо него и дальше, по песку, к самому берегу. Остановился, когда носки туфель почти соприкоснулись с серой спокойной водой. Коленька стоял за его спиной.

— Я не брал у Сиротки ни рубля. Я даже ничего не знал об этом.

Коленька положил ему ладонь на плечо.

Загорелые девчонки в открытых купальниках прошли рядышком, едва не задев их, очевидно надеясь на то, что услышат от этих высоких парней хоть слово. Не услышали. Мимо проплыла баржа, от нее взбугрилась волна, и только тогда Бильбао, уже с мокрыми ногами, повернулся и зашагал в сторону города. Коленька поначалу едва поспевал за ним, потом тронул его за рукав:

— Постой. Ну виноват я. Мы ведь меняемся, реже видимся… Я не должен был, конечно, этому верить, но Сиротка все же твой брат.

Бильбао лишь на миг остановился:

— Он вернет всё до копейки, можешь передать нашим. Только не говори…

— Я понял, — сказал Коленька. — Сиротку ты закладывать не хочешь.

— Сам с ним разберусь.

— За это ему можно и врезать. Но он все-таки недальновиден. Неужели не просчитал простейшего хода, что ты когда-нибудь встретишься со мной или с кем-либо из наших и все узнаешь?

— Ты слишком мягко говоришь. Дурак он.

— А мы умные? — спросил Коленька.

Бильбао недоуменно взглянул на него через плечо:

— О чем это ты?

— Трезвые до сих пор. Так нельзя. Сегодня вечером идем на маленький сабантуй, у однокурсника моего день рождения.

— Я там буду чувствовать себя лишним. Лучше по вечернему городу полазаю.

Коленька чуть улыбнулся:

— Как знаешь. Но на вечеринке Наташа будет. Еще помнишь ее?

Ресторан стоял на берегу Дона. На набережную можно было спуститься по бетонной лестнице или прямо по крутой тропинке меж высокой травы.

— Пойдем по тропинке, — сказала Наташа.

Ноги скользили по глинистой сырой почве, ему надо было идти чуть впереди и то и дело поддерживать спутницу. Наконец Бильбао достиг ровной площадки под огромной ивой, от которой вниз вела хоть и плохая, но выложенная из битого кирпича дорожка. Наташа стояла еще вверху небольшого обрывчика, который он только что преодолел.

— Прыгай, поймаю.

Наташа прыгнула, и руки ее нечаянно оказались на плечах Бильбао. Бильбао чуть отстранился, словно испугавшись близости ее тела, но Наташа сама прильнула к нему и сказала просто, без придыхания и томления:

— Что ли, поцелуемся?

Поцелуй получился коротким и скорее дружеским.

Они ушли из ресторана в самом начале пирушки, только успев выпить за именинника. Остаться на чужом празднике их никто не упрашивал, — Коленька, видно, провел соответствующую работу.

Солнце едва-едва зашло, и катерок у причала собирался совершить последний на этот день маршрут к противоположному берегу. На ночь глядя к пустеющему пляжу и в темнеющий негустой лесок за ним отправлялись только парами. Парни уже на палубе начинали проверять на прочность пуговицы женских блузок и трогать своих подружек за колени.

Наташа обвела оценивающим взглядом пассажиров и тихо сказала:

— Только без глупостей.

— Тебя можно будет после прогулки пригласить в гостиницу?

— Нет.

Она произнесла слово твердо, словно давая понять: тема эта, по крайней мере на ближайшее время, закрыта.

Кафе, где днем сидели Бильбао с Коленькой, закрывалось: над стойкой горела лишь одна лампочка, и стулья вверх ножками покоились на столах. Окончил свою работу и старый музыкант: он как раз шел навстречу, к катеру, неся футляр со скрипкой. Остановился, глядя вслед прошедшему Бильбао. Конечно же, он узнал его.

А Бильбао аккуратно приоткрыл подпертую ведром с водой дверь кафе, зашел в полутемный зал. Буфетчица, протирающая стойку, крикнула недовольно:

— Повылазило, что ли? Не видите, что закрыто? Прут как я не знаю!

— Пойдем отсюда, — тихо сказала Наташа. — Рядом стекляшка открыта.

Но за ее спиной раздался мягкий старческий голос:

— Проходите, проходите! Верочка, это… Я не знаю, кто это, но очень тебя прошу!

Буфетчица Вера, вне сомнения, уважала музыканта, и голос ее теперь уже прозвучал мягче:

— О чем просишь?

Скрипач взглянул на Наташу, потом на Бильбао:

— Обо всем, чего хотят эти молодые люди.

— Мы хотим посидеть в вашем мраке за столиком, — сказал Бильбао.

Старик кивнул, обратился к буфетчице:

— Я плачу. Накрой, пожалуйста. — Потом повернулся к Бильбао: — У Веры есть коньяк, но неважный, и вино, местное, донское. И сухое, и крепленое. Девушки, конечно, предпочитают сухое, но я бы рекомендовал…

Бильбао взглянул на Наташу.

— Следую рекомендациям, — улыбнулась она.

— Вера, все под вино! — Голос музыканта звучал теперь торжественно. — Груши, виноград… Сыр! Нарежь сыр, который я сегодня ел!

— Свет включить? — спросила буфетчица.

— Не надо.

— Свечей у меня нет.

— Нам ничего этого не надо, — опять ответил Бильбао.

— Да, — понимающе склонил голову музыкант. — Вы хотите посидеть в тишине и одни. Посмотрите, вот тот столик. Вы будете видеть лес и поднимающуюся луну. Сегодня красивая полная луна. Она покажется минут через двадцать. Вера, крайний слева столик, застели его красной скатеркой.

— Вы ему по-королевски заплатили, — сказала Вера, проходя мимо с бокалами и бутылкой. — Он даже со мной поделился. Отстегнул за то, чтоб я убрала разбитую бутылку.

— Ах, перестань! — Старик театрально вскинул руку. Затем тише, словно по секрету, обратился к Бильбао и Наташе: — Она меня любит, как отца. Старого, дурного еврея. Так иногда любят бродячих собак: специально для них носят в сумочках косточки. Я сам видел: приличные люди, и носят косточки. — И уже к буфетчице: — Дело вовсе не в деньгах. Этот молодой человек так внимал музыке! Но сейчас я не буду вам докучать, мы с Верой уйдем в подсобку.

— А если мы попросим сыграть? — спросила Наташа. — Мы попросим? — взглянула она на Бильбао.

— Как хочешь.

Старик, словно и ждал этого, уже расстегивал футляр и вынимал из него скрипку:

— О, я с радостью, с большой радостью… Вы садитесь за свой столик, Вера там уже все сделала. Садитесь, наливайте, пейте… А я сыграю… Вы даже о сыре забудете, вот увидите. Только музыка и темное вино! Музыка и вино.

— Выпейте с нами. — Наташа протянула ему бокал.

Он было замялся:

— Печень… — потом махнул рукой: — А, ладно! Вера, неси еще два бокала! Этот я беру… Неси себе и девушке. Вы не против, если мы выпьем с вами? Потом Вера сразу уйдет, а я сыграю и тоже уйду. Мы выпьем за знакомство. Меня зовут Миша. Мойша, если хотите. Здесь меня знают все.

Вера выпила стоя, даже не присаживаясь, и действительно сразу ушла, сказав напоследок:

— Сидите сколько хотите, но не дольше десяти. В десять я уезжаю.

— А я, можно сказать, живу тут, на лебердоне, — пояснил скрипач. — В дачном поселке меня нанимает на лето одна семья. Скорее не на роль охранника, а на роль чучела. Вороны не садятся на грядки, где стоит чучело. Вот и я: хожу по двору, включаю свет… Демонстрирую, что тут есть кто-то живой. И в дом никто не залазит. А другие дома обчищают. Столько развелось жулья…

Вино было густым, приятным на вкус, не отдавало пережженным сахаром, как все остальные вина, которые пробовал Бильбао.

Миша, поставив на стол опустошенный бокал, не закусывая, тотчас забормотал:

— Что же вам… что же такое… Ага, вот! Хотите Чайковского? «Памяти великого художника»? Он посвятил это Мендельсону. Тут бы еще виолончель и фортепьяно, но и одна скрипка… Послушайте, послушайте…

Вышла луна, тьма за окнами стекляшки окрасилась в зеленоватый цвет, вспыхнули рубином наполненные вновь бокалы. Музыка была красивой и печальной, — лучшего определения ей Бильбао не нашел. Он пожалел, что она стихла.

Вновь подошла Вера, поставила на стол еще одну бутылку, вытерла ладонью щеки:

— Ну, Мойша проклятый, довел меня! Ты так еще не играл никогда.

— Некому было, — ответил Миша. — Все просят черт-те что. А эти ничего не просят, эти внемлют. Я могу еще выпить?.. Теперь послушайте. — Он тронул смычком струны, потом сделал паузу, сказал почему-то шепотом: — Это Бен-Хаим, тут его почти никто не знает. И наши даже мало знают. Бен-Хаим…

Позже, когда Бильбао и Наташа сидели на стволе огромного дерева, рухнувшего почти у самой воды, казалось, эта мелодия еще звучала, тихо, как звучит вода, шуршащая о песок.

— А почему тебя все так зовут — Бильбао?

— Не все.

— Но все же?

— Это давно было. Лет в десять. Я рыбачил в море с лодки и увидел, как проплыл мимо пароход. Обычно они далеко проплывают, а тут я даже название прочел — «Бильбао». Белый, красивый. А днем позже, не знаю, как так вышло, но моряки с него у нас на рынке появились, трое. Я там бычков продавал и целую связку отдал иностранцу. Просто так, без денег. И тогда он вытащил из сумки футболку, новенькую, в пакете еще, и подарил мне. Шикарная такая футболка с надписью «Бильбао». Я долго ее носил…

— Это где-то в Испании — такой город?

Бильбао кивнул:

— Говорят, небольшой и грязный.

— Тебе хочется туда съездить?

— Сейчас нет. Может, когда-нибудь…

Он обнял ее за плечи, поцеловал, на миг прильнувшую, в прохладную щеку. Наташа тотчас встала:

— Пойдем, пора. И не надо больше ни поцелуев, ни приглашений в гостиницы. Мне и без всего этого сегодня хорошо.

— А завтра?

— А завтра будет видно.

В город они возвращались через огромный Ворошиловский мост, который заметно дрожал под ногами от проезжающих тяжелых машин.

В гостинице Бильбао ждал тот человек, к которому он прибыл от Солодовых.

— Василий Егорович передал, что вам надо срочно возвращаться. Уехать отсюда непросто, билетов нет, потому я вас провожу и посажу в вагон…

Солодовых выглядел еще старше и сутулее. Руки его поначалу лежали на столе, и Бильбао заметил, как мелко дрожат тонкие длинные пальцы. Шеф перехватил его взгляд и убрал руки на колени.

— Петров хотел с ними договориться, — продолжил он. — Разговор, видно, не сложился. Его просто изрешетили, полтора десятка пуль.

До этого Василию Егоровичу вновь позвонил Пугачев, напомнил о судьбе Борга и стал диктовать свои условия сотрудничества в бизнесе. Они были неприемлемы, и все же Петров убедил шефа разрешить ему встретиться с теми, кто недавно расправился с Боргом и не оставляет попыток сломать Солодовых. Иван Николаевич не хотел войны, он рассчитывал договориться…

Судя по всему, разговор и не думал слаживаться, как сказал о том шеф. Петров выехал на шоссе, на триста пятый километр, там остановил свою машину, вышел из нее и курил, прислонившись к багажнику. Встреча должна была состояться в два часа дня. И, как зарегистрировано в милицейских протоколах, в тринадцать пятьдесят пять из проезжающей мимо машины — белой «копейки» — был открыт автоматный и пистолетный огонь, в результате которого Петров получил множественные ранения, несовместимые с жизнью.

— Чего вы хотите дальше?

Солодовых непонимающе взглянул на Бильбао:

— То есть?

— Вы хотите отдать бизнес Пугачеву и отойти от дел или…

Солодовых вскинул худую руку вверх:

— Или. Я знаю, что у меня не много шансов уцелеть, раз пошла такая охота, но… Но я скажу тебе, Сережа, сейчас фразу, полную цинизма. Меня убьют последним, после тебя. Я им нужен живым, потому что без моих подписей, без моих действий эти ребятки ничего не добьются. Они будут продолжать меня пугать, расправляясь с моими людьми.

— И с вашей семьей, — вставил Бильбао.

— Это для них уже сложнее. Вчера я отправил сына далеко отсюда и, считаю, в надежное место. Даже Татьяна не знает, куда именно. Обязан сказать вам также, что смерти от рук убийц не боюсь, поскольку, если не начну серьезно лечиться, жизни мне осталось и так немного. А чтоб лечиться, нужны деньги. Следовательно, выбора у меня нет. Но он был у Петрова, сейчас есть у тебя, поскольку ситуацию ты знаешь и можешь отказаться от меня.

— У вас есть хоть какие-то связи с милицией? Солодовых невесело улыбнулся:

— Ты хочешь, чтоб я там поискал защиты? Это совершенно бесполезно. Наша власть вывела данную структуру из игры. Правовой бардак, как это ни странно, на руку всем.

— Меня интересует другое, Василий Егорович, — сказал Бильбао. — Хочу знать, кому принадлежали «жигули» первой модели, задержали ли тех, кто стрелял.

— Конечно, не задержали. Конечно, машина значилась в угоне, конечно, ее нашли брошенной в лесополосе, конечно, ни оружия, ни гильз в салоне не оказалось. Но если ты, Сергей, согласен продолжать работать со мной на месте моего старого товарища Вани Петрова, тогда у нас будет и другой разговор. Я ведь приплачиваю кое-кому и из тех, кто погоны носит. Они не в больших чинах, правда, и не из героев, но дополнительную информацию могут поставить.

— Пусть поставляют.

Солодовых удовлетворенно кивнул:

— Понял. Я организую тебе встречу с таким человеком, когда скажешь. А ты, если надо, набирай людей…

Человек этот никак себя не назвал, от встречи уклонился, сказал, что в этой дыре, слава богу, телефонные разговоры еще толком не научились прослушивать, и, выслушав вопросы, обещал перезвонить без четверти девять вечера.

Слово свое он сдержал, и в девять Бильбао знал, может быть, не много, но хотя бы кое-что из того, что хотел узнать.

В «копейке» за рулем сидел Акимов, или Леша Шанс, тридцати лет, год назад вышедший из зоны. Срок мотал на Пуксе, под Архангельском, за кражу машин. Сейчас лег на дно, дома не появляется, выясняет, знают или нет в милиции о его причастности к убийству Петрова. Из двух других пассажиров известна лишь кличка одного — Брут. У этого — прямой выход на Пугачева. Как оба выглядят, где их искать — темный лес. В милиции команды «фас» на них пока не поступало. Может быть, и не поступит. У Пугачева хорошие связи.

Все.

Здесь, в еще незнакомом городе, Бильбао отдавал себе в этом отчет, сам он убийц не найдет. И на Пугачева сам не выйдет. А выйти надо. Петров ошибался, когда заранее уповал лишь на стратегию защиты. Договариваться с врагом нельзя.

Сиротка, поскольку сына Солодовых увез, отвечал теперь за безопасность Татьяны, которая большую часть времени сидела дома. Почти не выходила отсюда и нянечка Дениса Елена, превратившаяся в домработницу. На этом настоял Бильбао. Он не хотел, чтоб Сиротка и Татьяна надолго оставались одни.

Сразу по приезде из Ростова объясниться с братцем не удалось, не до этого было, а сейчас для серьезного разговора появилось сразу две причины. Бильбао стоял у окна и видел, как Сиротка вышел из машины Рома и направился к подъезду, а водитель, как всегда, к газетному киоску.

Сиротка вошел в кабинет по-свойски, чуть ли не ногой открыв дверь, плюхнулся на стул, вытащил сигареты.

— У меня не курят, — сказал Бильбао.

— Ты табличку соответствующую повесь, — недовольно произнес тот.

— Может, повесить табличку и о том, что нехорошо обворовывать своих?

Сиротка не понял смысла фразы, но сигареты спрятал.

— Зачем я тебе понадобился? Дом ведь без охраны остался.

Бильбао оставался спокоен:

— Сколько денег ты забрал у наших и светловцев? Называй точную цифру, вплоть до копеек.

Сиротка побелел, и пот сразу выступил крупными каплями на его лбу.

— Сколько? — переспросил Бильбао.

Сиротка разлепил тонкие губы:

— Братан, они там еще заработают, а нам здесь, чтоб обустроиться… Мы же не пешками были, наша доля должна выделяться…

— «Мы», «нам», «наша» — это ты о ком?

Сиротка еще не полностью пришел в себя, но остекленевшие было глаза теперь забегали.

— Я и не думал все оставлять себе, просто не было случая объясниться, сразу столько всего навалилось… Я тебе принесу деньги завтра же, я их ни на что не тратил…

— Принесешь сегодня же. Под периной такую сумму хранишь?

Сиротка дернул головой:

— Ты что? В сберкассе… Ну, прости! Так получилось. Когда вырастаешь в нищете, и тут такое… Прости, братан!

Бильбао вновь подошел к окну. Ром наводил блеск на боках машины.

— Поедешь сейчас с Ромом и привезешь деньги. Куда и зачем едешь, ему ни слова.

— Понял. Но может, не все снимать со счета? Только твою долю?

Бильбао кстати вспомнил слова Коленьки: «За это можно и врезать». Вспомнил уже тогда, когда Сиротка докатился по полу от удара до стены. Вспомнил и успокоился:

— Вытри нос, бери листок и садись писать, кому и сколько денег надо отдать. Отдашь с теми процентами, которые набежали, мне привезешь расписки, поскольку доверия к тебе уже нет. И поклонишься им низко в ноги, если они не захотят тебя убивать.

— Ты никогда на меня не поднимал руки, — сказал Сиротка хрипло, неуверенно поднимаясь с пола. — Что б там ни случилось, но я тебе все-таки брат. Такое не прощается…

— Ничего ты не понял, — покрутил головой Бильбао. — Придется, видно, еще раз тебе мозги прочистить. Если бы я не был твоим братом, то или плюнул на тебя, или вообще прибил. А так — не теряю еще надежды человеком сделать. Даже после того, как ты постарался, чтоб ребята думали, будто их деньги прикарманил я.

Сиротка оставался стоять у стены, привалившись к ней плечом. Слезы выступили на его глазах.

— Сволочь я, гад недорезанный! Ну, прости, братан! Рассудок помутился. Прости! Больше никогда в жизни!.. Ты вспомни, разве я когда-нибудь подводил? Первый же раз! Прости!

— Садись и пиши список тех, кому должен, никого не забудь. — Бильбао сощурил глаза, словно вспоминал что-то, потом спросил: — В этом списке будут Лукаш и Захар Скрипка?

Сиротка поднял упавший стул, поставил его на место, присел, теперь робко, почти на краешек:

— Знаешь, Серега, я ведь вел всю бухгалтерию, привез записи сюда. Они у меня дома. Я заодно заеду и за этой тетрадкой, все выпишу с нее… А Лукаш и Скрипка там есть. Им, правда, не много причитается.

— Где они сидели, под Архангельском?

— Ну да, в Пуксе.

— А чем занимались перед твоим отъездом сюда?

— Лукаш — основной профессией. Кошельки тырил. Может, его и посадили уже. Захар Скрипка работал в своем колхозе.

Лукаш еще раз оглядел квартиру, недоверчиво покрутил головой:

— Это что, действительно моя одноходочка?

— Служебная, — скрывая улыбку, сказал Бильбао.

— И у Скрипки такая же?

— Примерно.

— Черт возьми! У меня никогда в жизни не было своего угла, не считая шконки в зоне. Родительский дом не в счет, там всегда такой бедлам творился, что я терпеть его не мог.

— Давай все-таки ближе к делу, — напомнил Бильбао. — Ты можешь мне помочь?

Лукаш потрогал рукой упругость кресла, сел, покачиваясь, блаженно улыбнулся:

— То, что ты просишь, — не задача, а одно баловство. Корешей мне тут найти — раз плюнуть. Ни одного города в Союзе нет, где бы я братьев по профессии не встретил. Мы друг друга с полувзгляда видим. Я с ними общий язык найду, не в том смысле, что лагерный…

Бильбао тоже сел на соседнее кресло:

— Ты много говоришь.

Лукаша эта фраза, похоже, задела за живое.

— Думаешь, я болтун? Клянусь, завтра вечером скажу, где находится Леша Шанс и как лучше с ним повидаться. Честно признаюсь: не хочется выступать в роли моссера, вроде как своего закладывать, но этот Шанс — вшивый, его и в зоне не терпели… У меня что, и ключи от этой квартиры будут?

Бильбао вытащил из кармана ключ на брелке и бросил его Лукашу:

— Держи.

Лукаш поймал, тотчас сунул в карман, словно боясь, что его отберут, но потом счастливо, по-мальчишески, рассмеялся:

— Веришь, последние недели по сараям и пустым дачам ночевал. А тут — ванная, зубная щетка, мыло, сортир и в нем даже рулон бумаги…

— И неплохая оплата за выполненную работу.

— Мне Сиротка уже немного подкинул, когда сюда приглашал.

— Те деньги я тебе был должен. Теперь за работу заплачу.

— Долгов никогда не помню. А это не работа, честно говорю. Баловство. Ты только подскажи, где тут рынок и где мужики бомжуют.

Следующим вечером они сидели в этой же комнате на этих же креслах. Разница состояла лишь в том, что Лукаш был отмыт, причесан, одет в чистую футболку и новые, еще с этикеткой, синие джинсы. Когда Бильбао вошел в квартиру, Лукаш уже успел выпить полбутылки дорогого марочного вина. В пальцах его дымилась тонкая ароматная сигара.

— Когда делаешь дело, лучше не пить, — сказал Бильбао.

Лукаш тотчас наполнил уже два стакана янтарной жидкостью:

— Такую задачу можно выполнять и пьяным.

— Ты что-нибудь узнал?

Тот принял вид глубоко оскорбленного человека:

— Как это — «что-нибудь»? Это не город, а одна сплошная малина, тут, оказывается, все свои. Я сделал вид, что куш сорвал, угостил их, и… Я с Шансом два часа назад за встречу выпил, можешь поверить? Зону вспомнили, корешей… Он уже тепленьким был. Как ты и просил, я с ним ни о чем ни слова, только о зоне. И правду говорю: закладываю его с удовольствием. Как был он дерьмом, так дерьмом и остался. А если на «мокрое» дело пошел, то пусть ответит, гад!

Лукаш готов был сразу же ехать в дачный поселок и показывать, где таится Акимов по прозвищу Шанс, но Бильбао решил, что светиться вместе им не стоит, — коль Лукаш уже был сегодня там, то его может кто-то узнать.

— Мы с Захаром справимся. А ты сиди дома, если понадобишься — позвоним.

— Буду сидеть хоть сто лет. Можешь даже не предупреждать — никакого желания покидать эти стены не испытываю.

Дачный поселок был старым, только на окраинах его стали появляться каменные особняки, а в центре стояли в основном простенькие бытовки, покрашенные в один цвет: бледно-голубой. Утро выпало будничное, народ, торопившийся на работу, уже схлынул с автобусных остановок, уехали и владельцы легковушек. Теперь в поселке оставались в основном пенсионеры с детьми.

Бытовой домик, где, по информации Лукаша, отсиживался Акимов-Шанс, стоял по окна в бурьяне, на положенных сотках грядки даже не прослеживались. По крайней мере, в этом сезоне огородом здесь никто не занимался, и потому вполне логично смотрелся на двери большой амбарный замок. Хорошо, Лукаш предупредил, что замок этот висит на одной петле и входу в дом никак не мешает.

Бильбао и Скрипка прибыли в поселок так рано, что во многих окнах тут горел еще свет. В этих — тоже. Сейчас уже почти девять утра, а сквозь неплотно прикрытые шторы, если присмотреться, видна светящаяся лампочка.

— Может, выключить забыл? — предположил Захар. — Как с вечера нажрался и заснул, так и… Со мной когда-то тоже такое было.

Бильбао оглядел улицу. В конце ее бабка гнала двух коз. Подождав, когда она свернет за угол, он легонько хлопнул Скрипку по плечу:

— Ладно, идем. И никакой самодеятельности, действуем так, как договорились.

Неспешной походкой праздношатающихся они подошли к калитке. Та была без запора, легко открылась. Теперь по бурьяну обогнули домик так, чтобы пройти вдоль глухой стены, а не под окнами. Все. Вот она, дверь. Бильбао легко нажал на нее — лишь чуть поддалась. Заперта изнутри на крючок. Такой вариант был предусмотрен.

— По счету «три», — сказал Бильбао.

Два нехрупких плеча врубились в дверь, и она распахнулась — то ли с петель сорвалась, то ли крючок с косяка выскочил — некогда было смотреть.

Комнатка была крохотная, тут размещались только узкий шкаф, стол и кровать. Стол был уставлен коряво открытыми банками консервов, огрызками хлеба и бутылками. На кровати лежали двое: обнаженный мужик и женщина, тоже в костюме Евы. Женщине было лет двадцать пять, она не испугалась, не засуетилась, тут же легко вскочила с кровати, начала деловито одеваться, подбирая с полу свои вещи. Даже улыбнулась при этом Бильбао.

Шанс тоже сел на кровать, стянув несвежую простыню на колени. Похожий на ощипанного воробья, тонконогий, темный от загара, он не запаниковал, потер ладонями виски — видно, от попойки болела голова:

— Менты, вы напрасно это… Брут вас в порошок сотрет, если меня вязать вздумаете. Господи, граммов пятьдесят бы сейчас!..

Скрипка ударил его без замаха, но этого хватило, чтобы Акимов взлетел в воздух и шлепнулся у ножки стола. В этот самый момент женщина, еще в расстегнутой блузке, рванула к двери, выскочила во двор.

— Жаль, — сказал Бильбао.

— Догнать? — спросил Скрипка.

— Надо было бы. Но бегать по улице, шум поднимать… Она кто такая?

Вопрос адресовался уже Акимову, тот все еще лежал на полу, тряс головой, приходя в себя после нокаута.

— Суки, вы что делаете? Вас мало Пугач кормит, да? Да завтра же вас по стенке размажут за меня…

— Мы с тобой это сделаем сегодня. Сейчас. — Бильбао ногой подфутболил к нему лежавшие на полу трусы. — Оденься. Хотя перед смертью, конечно, все чистое надевать положено, но тебе и так сойдет.

— Попугайте, попугайте. — Акимов потянулся за трусами, потом надел рубашку. — Я вас, ментов, никогда не боялся и бояться не буду. Нечего мне вас бояться. И тебе, боров, — он посмотрел на Скрипку, — за то, что ударил меня, я попрошу руки-ноги повыдергивать, по одной, понял? Я водитель Брута, это вам что-нибудь говорит?!

Второй удар был по силе таким же, ощипанный воробей пискнул и от стола переместился по воздуху к ножкам буфета.

— Кто эта женщина? — еще раз спросил Бильбао.

Шанс обеими руками держался за верх груди, куда пришелся удар, голос его был теперь слабым.

— Я не знаю, у магазина вчера познакомились… Менты, вы чего? За что бьете? Если надо — ведите в отделение, а так — на хрена?

— А почему ты решил, что мы — менты?

— Ну а кто же… — Шанс криво улыбнулся, но улыбка стала застывать, а лицо его бледнеть. Он внимательно оглядел незваных гостей, и только после этого глаза его стали испуганными. — Не менты. Точно. Фраернулся. Чего вам надо, мужики?

— Мы уже сказали, чего нам надо. — Бильбао смотрел в окно. Отсюда были видны ярко-синий продуктовый ларек, пустая улица, пустая автобусная остановка, к которой как раз подходил автобус. Он не остановился, видно, пассажиров на высадку не было. — Надо, чтоб ты ответил за смерть нашего друга, расстрелянного на дороге.

Шанс вскочил на ноги:

— А что, я разве стрелял? Я вообще ничего не знал! Я только баранку крутил, думал, базарить едем.

— Ну что, пристрелить? — спросил у Бильбао Скрипка и сунул руку в карман пиджака.

Только сейчас Шанс по-настоящему перепугался. Он разевал рот, но при этом ни звука не выходило оттуда.

— Погоди, — сказал Бильбао. — Может, он действительно ни при чем. Брать грех на душу… Кто стрелял?

Шанс смотрел только на карман Скрипки, видно, думал лишь о том, когда оттуда появился ствол.

— Брут, сам. И Михась. Михась из автомата, а Брут из пистолета.

— Кто такой Михась?

— Мишка Чума, который в военкомате работает.

— А Брут сейчас где?

— А чего Брут? Брут где надо… — Скрипка пошевелил рукой в кармане, и Шанс скороговоркой продолжил: — Брут просто дома, он же при Пугаче работает.

— Адрес?

Страх в глазах Шанса на миг сменился удивлением.

— Вы чего? Вы к нему хотите?

— Это наше дело, что мы хотим, — сказал Бильбао. — Может, проверить, не врешь ли ты.

— С чего мне врать. Адрес Брута — не тайна. Только вы знайте, на кого замахиваться.

— А ты знай, что в твоем положении лучше всего держать язык за зубами. Если твои узнают, что закладывать их начал…

— Это точно. Но и вам же нет смысла меня подставлять, да? Я не дурак, я понимаю, что и те пришить могут, и вы. Но вы — вот они, тут… Я скажу адрес…

К обеду Бильбао был на своем рабочем месте. Едва вошел в кабинет, как зазвонил телефон. Он сразу узнал голос секретарши шефа.

— Не могу вас разыскать. Василий Егорович просит немедленно зайти.

Солодовых говорил по телефону, но, увидев входящего Бильбао, тотчас сказал невидимому собеседнику:

— Все, у меня важное дело, вам перезвоню через полчаса… Нет, все договоренности остаются в силе, по крайней мере до конца месяца.

Положил трубку, помассировал пальцами заострившийся подбородок, затем показал глазами на откидной календарь, висевший на стене:

— А до конца месяца десять дней.

Бильбао ни о чем не спросил, но для себя отметил эту цифру.

Шеф засмеялся, некрасиво оскалив зубы, потом смех перешел в надсадный кашель. Нескоро успокоившись, он открыл стол, вытащил оттуда свою походную аптечку, бросил в рот две таблетки, минуту помолчал, потом сказал:

— А Пугачев все-таки большой дурак. Если бы он снизил цену, я бы еще подумал. Но он потребовал в два раза больше, чем раньше. Это безумие. Он вышел на меня сегодня в девять тридцать. Именно в это время я зашел в кабинет, и он сразу позвонил. Он, видно, следит за каждым моим шагом.

— Пугачев дал вам десять суток на то, чтоб расплатиться с ним?

— Именно так. Сказал, что брать частями не согласен, хоть это ему никто и не предлагал, и если в пятницу, второго, мешок с деньгами не будет у него, то…

Солодовых все же оставался спокоен, даже улыбка застыла на его губах.

— Что прикажешь делать, Сережа?

— Вы можете исчезнуть из города до этой даты?

— Нет, это категорически исключено, и даже обсуждать такое предложение не будем. Мне надо работать. Пугачев активен не зря, именно сейчас в нашем бизнесе решается очень многое.

— Тогда мне понадобится людей больше…

— На затраты не скупись, деньги мои. Сколько надо, столько дам. Но с кадрами не помогу, я не знаю, на кого в этом деле ты можешь опереться. Мне кажется, ни на кого.

— Сюда приедут ребята со стороны.

Солодовых прищурил глаза, видно, обдумывал только что услышанные слова. Потом кивнул:

— Хорошо. Мне кажется, это правильно. При любом раскладе я их не обижу, задаток на них возьми сегодня, а если у вас все получится… Но я в это мало верю, если честно.

— Вы после звонка Пугачева не связывались со своим человеком в милиции? — спросил Бильбао.

— Мне незачем это было делать. Если желаешь, звони.

— Меня одно интересует: когда начнется заварушка между нами и Пугачевым, на чью сторону они станут? Не кинутся все против нас?

Солодовых хмыкнул:

— Хороший вопрос. Однозначно не ответить. Там многие куплены, конечно, но сейчас такое время… Время страха и шухера. Никуда они, думаю, не кинутся. Очень скользко под ногами. Выжидать будут.

Выйдя из кабинета шефа, Бильбао сказал Рому:

— Привези мне Сиротку. И вечером будь готов доставить его на вокзал, он домой уезжает.

— Навсегда отсылаешь? — усмехнулся водитель.

— А что, жалко?

— Мне — нет. Ни к черту был помощничек. Извини, конечно, он твой брат…

— Это тебе не шарик под наперстком прятать, тут все без обмана, согласен?

Крупный парень в модном малиновом пиджаке уже который раз тщательно осмотрел игральные кости, чуть ли не на зуб их попробовал и согласился:

— Вроде без дураков.

— Тогда бросай!

— Не. — Он погладил короткий чубчик и обиженно надул щеки. — Мне уже ставить нечего. Ты у меня и кошелек прибрал, и часы.

Лукаш махнул рукой:

— А, ладно! Я не жадный. Забирай часики, они золотые, мне бы самому их жалко было. И играем без интереса, просто так. Но поскольку на ноль играть нельзя, я копейку ставлю. Идет?

Малиновый пиджак теперь недоверчиво почесал в бритом затылке:

— Чую, опять обмануть хочешь.

Лукаш засмеялся:

— Какой обман? Я начинаю. Смотри.

Три кости выдали восемь очков.

Его соперник долго тряс кости на ладони, потом бросил их, на миг закрыв глаза и перекрестившись. Это помогло: выпало две четверки и пятерка. Лукаш крякнул от обиды:

— Невезучий я сегодня. А ну, еще по разу.

Вышло даже хуже: семь очков. Малиновый пиджак выбросил почти максимум: шестнадцать.

— Вот видишь, — сказал Лукаш. — Начни играть мы на интерес, вернул бы ты свои деньги. Не фартовый я сегодня. Мне только по четвергам везет.

Он забрал кости, собрался было уходить, но парень придержал его за локоть:

— Стой! Бросим: часы на кошелек.

— Нет, Федя, — отказался Лукаш. — Раз не везет, значит, не везет. Ты меня разденешь сегодня.

— Один раз! — с жалобной ноткой попросил тот, кого он назвал Федей. — Слово: один раз — и все! Сначала бросаем, кто первый начнет.

Выпало начинать Феде. Он бросил — тринадцать. Не такая уж и плохая цифра при этой игре.

— Ты смотри, — сказал Лукаш. — А у меня случайно невезуха закончилась. Четырнадцать у меня.

Федя оскалился в нервной улыбке:

— Дуру не гони, бросай давай.

Лукаш бросил. Шестерка и две четверки.

Малиновый пиджак так утробно застонал, что Лукаш поежился и быстро сказал:

— Часы можешь опять оставить себе.

— Да мне не так их жалко, как… Не пойму, как у тебя это получается!

— Посиди с моё — зона не тому научит. И потом, если игра твоим хлебом становится…

— А это что, прибыльное дело?

Лукаш загадочно пожал плечами и в свою очередь спросил сам:

— А как думаешь, за какие бабки я в городе квартиру снял? Сигары покупаю? Тебя коньяком угощаю? Если плотно недели две поработаю — машину могу купить. Только мне она не нужна, терпеть не могу баранку.

Федя заворочал широкой шеей — видно, той стало тесно в вороте рубахи.

— Брешешь. Если б тебе так хорошо жилось, разве бы ты уехал из дому?

Лукаш зажонглировал костями, это у него получалось тоже ловко, и ответил:

— Я ведь из деревни, Федя. С кем прикажешь мне там играть, с коровами? Или с бабами на стакан семечек? Нет, Федя, я тут развернусь. Найду себе надежных хлопчиков, человек пять-шесть в зазывалы и охранники, старого своего дружка Шанса приглашу…

Федя ухмыльнулся:

— С его мордой лучше на люди не показываться.

— А чего? Морда как морда.

— Ты, видать, давно его видел.

— Дня четыре назад.

— После этого его отделали. Сам Брут разбирался, кто и за что. Вроде из-за бабы. Девку какую-то снял, а наутро ее хахали пришли и засветили один раз под глаз, а другой — в грудь. И морда синяя, и ребра. Не, он тебе не скоро помощником станет.

— Ладно, найду других. В день по полтыщи платить буду. Никого не порекомендуешь?

— Сколько? — Толстяк опять погладил чубчик.

— Полтыщи. На первое время. Потом, когда раскручусь, и больше дам. Для тебя это, наверное, не деньги…

Федя скривился:

— Думаешь, в золоте купаюсь? Шеф вообще месяцами не платит, крутимся кто как. Все обещает, что скоро куш сорвет, и тогда заживем. А пока у нас почти что по нулям, честно признаюсь.

— Ну так чего ж? Давай подучу, что делать надо, бери еще корешей, в четверг поедем или к рынку, или к вокзалу. Вся выручка — поровну.

— А почему именно в четверг?

— Говорю ж тебе: по четвергам я фартовый…

Мент, по-прежнему не желавший встречаться, в разговорах по телефону был словоохотливым. Бильбао попросил его рассказать, чем занимается Пугачев, на что живет, и вот выслушивает подробный ответ.

— Я не знаю, насколько это все вам пригодится, но вот некоторые ниточки…

Мент есть мент, он знает, на чем делать акценты.

Итак, Пугачев держит рынок, на котором продают товары «челноки». Нет, по документам он вроде как муниципальный, но хозяин на нем — Пугачев. Другими словами, руководители города именно через него имеют куш от торгашей. Он их кормит, и потому его никто не трогает.

А еще в город два года назад приехал некто Вагиз, азербайджанец. Вагиз сдружился с Пугачевым и предложил тому пристроить его нефть. У самого Вагиза такая биография, что даже за деньги напрямую никто его вопросы решать не отважится. К тому же в Карабахе война идет, и контакты с азербайджанцем могут попасть в разряд политических.

В общем, Вагиз обратился к Пугачеву, тот пообещал помочь, взял у кавказца кругленькую сумму в счет платы за операцию по нефти. Но Борг отказался с ним сотрудничать. И Солодовых отказывается. На это есть весомые причины, и не по телефону их объяснять…

— Наверное, вам будет интереснее другое. У Вагиза есть любовница, которую подсунул ему Пугачев. Любовница сосет с кавказца денежки и подарки, а Пугачев прибирает их к своим рукам. Как и саму девку. Пугачев вообще самец завидный. Он и старшую сестру ее трахает.

— Как фамилия сестер?

— Да это не обязательно… Впрочем, если надо… Кострюковы. Старшая — Зина, киоскерша в «Союзпечати», младшая — Виолетта, нигде не работает, если не считать работой торговлю неплохим телом. Эту Виолетту Пугачев затащил в кровать, когда ей пятнадцать только исполнилось, мы тогда чуть дело не открыли, но он откупился от ее мамаши. Вагиз — человек горячий и брезгливый, и если узнает об этом… В общем, я не знаю, что будет, но что-то быть должно.

— А как можно доказать, что Пугачев держит любовницу Вагиза в наложницах?

— Можно. Есть хорошие снимки. За отдельную плату, конечно же.

— Знал об этом Петров?

— Естественно.

— И почему же… — Бильбао запнулся, подбирая нужные слова, но мент догадался, о чем он хотел сказать:

— Иван Николаевич хотел договариваться. Потому что если не договориться, то будет море крови, честное слово. И… и я вам не завидую. Пугачев тут на своем поле будет играть, а на своем поле он еще не проигрывал.

— А у меня неплохо получается игра на выезде, — сказал Бильбао. — К тому же новичкам и бездарям иногда чертовски везет. Особенно когда они приперты к стене и не имеют выбора.

Вообще-то, можно было посчитать и совпадением то, что Пугачев звонил шефу ровно в девять тридцать, то есть в ту минуту, когда Солодовых только вошел в свой кабинет. До этого, секретарша сказала, звонков не было.

Может быть, и совпадение.

А может — нет.

Секретаршу шеф знает более десяти лет, уверен в женщине, как в себе. Ладно, решает Бильбао, пусть пока это будет аксиомой. И без этого много доказывать придется.

Охранники здания. Их нанимал Петров, не хочется верить, что он ошибся. Все офицеры запаса, все довольны окладом и условиями охраны. Не пьют, держатся за свои места…

Ром.

Иван Николаевич, скорее всего, не доверял ему, если прослушивал салон машины. Правда, прослушка, кажется, никаких результатов не дала.

Ром.

А если он обнаружил прослушку, знал о ней? Или, может…

Бильбао подошел к окну. Ром с кипой газет шел от киоска к машине.

Совершенно дурацкая идея неожиданно пришла на ум. Бильбао даже усмехнулся и покрутил головой — до того она ему самому показалась дурацкой. Сейчас он вспомнил, как по дороге к бане в день, когда погиб Борг, водитель по забывчивости приобрел вторые «Известия».

Он позвонил вниз, охранникам, попросил одного из них пойти к киоску и купить «Комсомолку».

— И узнайте, как зовут киоскершу. Обычно их фамилии вывешиваются на стекле.

Через окно он проследил, как человек в камуфляже вышел из подъезда, прошел к газетному лотку, вернулся оттуда с газетой в руке. Ром в это время протирал машину и даже не взглянул на охранника.

Через минуту газета лежала уже на столе Бильбао, а он сам знал, что продавщицу киоска зовут Вера Васильевна и ей уже за шестьдесят.

— А чего ж ты хотел? — пробурчал в свой адрес Бильбао. — Ром покупал «Известия» вовсе не в этом киоске.

Он опять взялся за телефон, на этот раз связался с Сироткой.

— Поезжай и выясни…

Сиротка перезвонил довольно быстро:

— Женщине лет тридцать, так себе, губы тонкие, а это не в моем вкусе.

— Я тебя просил узнать о другом, — нетерпеливо напомнил Бильбао.

— Зовут ее Зинаида, фамилия — Кострюкова. Еще вопросы будут?

— Слушай, — сказал Лукаш, — а мне все это нравится. Даже лучше, чем кошельки тырить.

— Короче, — перебил его Бильбао.

— Короче, — согласился тот, — о Бруте я узнал все, что мог. Тут непуганая братва, она держать языки за зубами еще не научилась. Конкурентов у нее нет, оттого и расслабон полнейший. Брут живет четко по графику…

Бруту тридцать семь лет, кандидат в мастера спорта по боксу, правда, на ринг в последний раз выходил более десяти лет назад, не курит, пьет мало, хотя вечера любит проводить в ресторанах. Среда, четверг, пятница — в «Золотом колосе», суббота, воскресенье — в «Центральном». В понедельник и вторник он или на квартире матери — частный домик с садом на краю города, или в загородном особняке. Здесь, в огромном трехэтажном строении, где даже лифт есть, одна стена сплошь уставлена энтомологическими коробками. У него странное хобби: огромная коллекция бабочек. В бабочках Брут знает толк, и это единственный товар, на который он тратит деньги. Машина — обычная «пятерка», жены, детей нет, в женщинах разборчив, пьет в основном сухое молдавское вино, одевается тоже без лоска, но за бабочку может выложить бешеные бабки. Откуда капитал? Кажется, от торговли наркотой.

— Но на эту тему, Бильбао, как ты понимаешь, люди говорят неохотно, и потом, подобные расспросы подозрительны, а ты просил работать без этого.

Лукаш приобрел себе очки в желтой оправе, он не снимает их и сейчас, в комнате. На плечах — махровый светлый халат, он все время стягивает его у горла, наверное не желая, чтоб кто-нибудь разглядел впалую безволосую грудь.

— В замке у Брута живут еще двое, Валера, тоже боксер, и девка, красивая, говорят. Правда, девок там время от времени меняют. Они как домработники, охрана, повара…

Весь, так сказать, световой день Брут проводит с Пугачевым. С Пугачевым же нередко появляется в ресторанах. Тогда за соседние столики тоже рассаживаются охранники. Пугачев это любит, он позер. Он броско одевается, швыряется деньгами, напивается так, что его под руки ведут к машине. Как правило, туда усаживают и понравившуюся ему мадам, а потом везут домой. Загородного дома у Пугачева нет, есть огромная пятикомнатная квартира в центре.

Впрочем, речь сейчас пока не о нем. С ним, как это ни странно, будет легче, подумал Бильбао. Вот Брут — посерьезней. Брут командует охраной, и сам по себе он не шпана, не Дойник, это уж точно. Такого ударом по морде не испугать. Да и ударить трудно.

И мало, очень мало времени в запасе.

— А где он достает в нашей дыре бабочек? С сачком по степи бегает?

Лукаш пожал плечами:

— Вот этого не знаю. Тут только одно могу сказать. Пугач рынок «челночный» держит, и там есть Кисляк, то ли фамилия, то ли кличка, я не в курсе. Он на куртках турецких специализируется. Так вот, в последний раз Кисляк привез из Турции трех бабочек, специально для Брута.

— И за сколько продал?

— Подарил ко дню рождения. Брут, говорят, после этого добился через Пугача, чтоб Кисляку лучшее место на рынке выделили. А это многого стоит.

Солодовых, слушая Бильбао, ни разу не перебил его, не задал ни одного вопроса. Лишь когда тот закончил говорить, шеф, выдержав паузу, спросил:

— Откуда в тебе все это?

— Не понял, Василий Егорович.

Шеф опять помолчал, потом сказал:

— У Петрова было соответствующее образование, был жизненный опыт. Он столько шишек за свои годы набил… И не сумел разгадать Рома. И таких сложных многоходовок, которые ты предлагаешь, тоже не вынашивал. В другое время я бы о них сказал, что это мальчишество, но сейчас… Вдруг получится, а? Если получится, я тогда не знаю… Я готов тебя назвать гением. Фотографий Пугачева с этой… Как ее?

— Виолетта.

— Да, с Виолеттой у тебя не осталось?

— Мы передадим их послезавтра азербайджанцу, но копии, конечно же, себе отпечатали.

— Жуть?

— Он ее имеет во всех позах, какие только можно себе представить. Один снимок особенно хорош: на пальце Виолетты отлично виден перстень, который подарил ей Вагиз.

Бильбао достал из папки конверт и вынул из него с десяток фотографий. Солодовых стал рассматривать их с явным удовольствием. Спросил:

— А как, интересно, они делаются?

— По приказу Пугачева. У него целый шкаф подобных фоток, со всеми девками, которых он возит домой. Это его бзик. В стены вмонтированы камеры, был человек, обслуживающий их… Теперь Пугачев взял другого, а тот уволился и уехал, кое-что перед этим продав вашему осведомителю из милиции.

— И послезавтра, значит, может произойти самое интересное?

— Вариантов, Василий Егорович, и не сосчитать, но самых реальных — два. Лично вы бы как поступили на месте кавказца?

Солодовых погладил ладонью щеку, раздумывая.

— Большие деньги, очень большие деньги на кону. И я думаю, Вагиз не схватится за кинжал. Вот если бы я увидел сейчас на фотографиях свою Татьяну и… — Он сделал паузу и после нее эту фразу уже не продолжил. Сказал сухо: — Ты ошибаешься, если делаешь ставку только на то, что кавказец немедленно ступит на тропу войны.

— Да, — сказал Бильбао, — если бы я только так думал, я бы ошибался. Кстати, днем раньше, то есть завтра, эти снимки лягут и на стол Пугачева, с запиской о том, что с ними ознакомлен Вагиз. Мне не надо их войны, Василий Егорович. У меня другая цель — попробовать, чтобы Пугачев почувствовал угрозу цейтнота. В цейтноте ошибаются и великие шахматисты. Пусть у Пугачева, а не у нас болит голова от раздумий, что предпримет Вагиз, испугались ли вы его угроз, куда подевалась охрана накануне важного для него дня…

— А охрана точно подевается? — спросил шеф.

— Если вы поможете нам приобрести бабочку. У Когана в Ростове есть друг, биолог… Я бы мог поговорить с Коганом сам, но для этого ему пришлось бы многое объяснять, а это лучше сделать вам.

Солодовых согласно кивнул. Потом спросил: — Ты ведь учишься на журналиста?

— Я уже пропустил зимнюю сессию. И вообще…

— Это дело поправимо. Диплом мы тебе купим. У тебя есть… — Он прервался, собрал фотографии, оставленные Бильбао, положил их в один из ящиков стола. — Знаешь притчу? Трем грекам дали задание попасть на островок в море, не замочив ноги. Островок рядом с берегом был, рукой подать, но вода есть вода. И вот один грек стал строить лодку, другой изобретать воздушный шар, а третий отправился спать. В конце концов все трое выполнили задание, но царь за сообразительность наградил именно третьего, который просто дождался часа отлива. Так вот, у тебя есть многое от этого третьего. Ты предугадываешь события.

— Грек их не предугадывал, — улыбнулся Бильбао. — Он знал, что будет отлив.

— Я же и говорю. — Солодовых посмотрел на телефон. — Думаю, найдем какую-нибудь бабочку. Но ее ведь надо будет срочно доставить из Ростова сюда.

— Это уже моя забота, Василий Егорович. Я поставлю такую задачу перед Сироткой, и пусть он ее решает. Это ему по плечу.

— Что собираешься делать с водителем, Ромом?

— Во всяком случае, не пристреливать. Я дал дяде слово никогда не стрелять первым. И пусть он до поры до времени ни о чем не догадывается.

Звонок в дверь раздался почти в полночь. Бильбао открыл ее. На пороге стоял Коленька. Чуть позади довольно улыбался Сиротка:

— Задание выполнено, шеф.

Как оказалось, он позвонил Коленьке лишь для того, чтобы проконсультироваться, кто бы из общих знакомых мог доставить коробку с бабочкой из Ростова сюда. Коленька вызвался сделать это сам.

— Смотри, какое я тебе чудо привез.

Бабочка была огромной, будто вырезанной из черного бархата, отливающего одновременно золотом и изумрудом. На коробке была подпись по-латыни, и Коленька пояснил:

— Я у хозяина, у того, кто мне ее передал, кое-что выяснил. Называется райская орнитоптера, водится только в Новой Гвинее, и нигде больше. У мужика в основном гвинейские бабочки, ему там в свое время поработать пришлось. А ты над чем голову ломаешь?

— Отдохнешь с дороги? — спросил Бильбао.

— Нет, ехать-то к вам всего ерунда, но я и в поезде умудрился поспать.

— Тогда садись, прикинем вместе, что у меня получается.

У Брута — десять активных штыков, те, которые на его содержании. В четверг Лукаш четверых из них попробует увезти с собой на вокзал, где начнет игру в кости. Оттуда они поедут обмывать выигрыш за город, в пустующий дом одного из знакомых Солодовых. Дело техники — довести гостей до такого состояния, чтоб на следующий день они не в состоянии были подняться. Водка там будет особая, с соответствующей начинкой. В ту же ночь Лукаш уедет отсюда на поезде и больше тут не появится.

Водитель Брута Леша Шанс тоже из игры выходит. С ним уже побеседовали, в четверг он умчится к якобы внезапно заболевшей матушке.

Михась, он же Мишка Чума, прапорщик из военкомата, а по сути первый помощник Брута, тот, который стрелял из автомата в Ивана Николаевича Петрова, сейчас взял отпуск и из города выехал. Наверняка из-за страха, что менты, прекрасно знающие обо всем, могут его в любую минуту сцапать.

Остальных бойцов армии Брута прибывшие из Светловска члены орды будут выводить из строя по одному. Адреса есть, известно, какими маршрутами брутовцы добираются до своего шефа…

— Ничего сложного, — подытожил Бильбао. — На нас играет и то, что мальчики эти еще непуганые. Думаю, разберемся с ними. А главное — выключить бы из игры Брута. Прорабатываю несколько вариантов, но я его почти не знаю, и трудно угадать, что он предпримет.

— И что это за варианты? — спросил Коленька.

Бильбао неопределенно пожал плечами:

— К примеру, я уже поговорил с теми, кто строил Бруту загородный дом, и теперь знаю, что там есть глубокий бетонный подвал с приставной деревянной лестницей. В подвале хранится в бочонках и бутылках сухое виноградное вино — любимый напиток этого господина.

Коленька покрутил головой:

— Иногда кажется, что ты курсы усовершенствования при КГБ заканчивал.

Сиротка при этом рассмеялся.

Бильбао серьезно ответил:

— Все это — простая самодеятельность, а не профессионализм. Но — чем богаты…

— Ты сам повезешь бабочку Бруту?

— Я боюсь, что он меня знает. Петров как-то об этом обмолвился. К Бруту пойдут Чех, Захар Скрипач, ну и еще кто-нибудь крепенький. А я — уж сразу к Пугачеву.

— Возьми меня с собой.

— Нет, Коленька. Ты свое дело сделал. Ты привез райскую орнитоптеру.

— Черт, — удивился Коленька. — Как же ты с первого раза название такое запомнил?

— Нужно, вот и запомнил.

Чех без труда нашел на рынке место, где торговал Кисляк. Ему было лет двадцать пять, одет торгаш был как на картинке и источал аромат дорогого одеколона.

— Привет, — сказал ему Чех и улыбнулся, как старому знакомому. Впрочем, за знакомого себя он и выдал. — Не помнишь меня?

Кисляк сощурил глаза:

— Хоть на память и не жалуюсь…

— Мы как-то из Турции одним рейсом возвращались. Я знаю, ты бабочек вез.

Кисляк хмыкнул:

— Ну допустим. Только я их вроде никому не демонстрировал.

— Это не важно, — сказал Чех. — Главное, разбираешься в таком товаре. Потому у меня к тебе просьба: подскажи, сколько эта штука может стоить?

И он показал торгашу коробку с бабочкой.

Кисляк аккуратно поставил ее на прилавок, покачал так, чтоб солнечный цвет заиграл на черном бархате крыльев. Крылья вспыхивали золотом и изумрудом.

— Пару бутылок дам.

Чех улыбнулся:

— Я похож на лопуха? Прости, ошибся. Поверил, что ты можешь советом помочь. У меня ведь таких коробок целая партия, я бы тебе отстегнул как посреднику, если бы дельного покупателя предложил. Но на нет и суда нет. Бывай.

Кисляк тотчас положил ладонь на коробку:

— Не спеши. Может, я тебя за полного лоха принял, вот и прощупывал.

— Девок прощупывай.

Чех решительно взял коробку и повернулся было с твердым намерением уйти отсюда, но Кисляк сказал уже другим тоном:

— Ладно, постой тут минут пять, узнаю сейчас о покупателях. Как бабочку твою зовут?

— Читай, если латынь знаешь. — Чех ткнул пальцем в надпись на коробке.

— У меня, между прочим, пединститут за плечами, — улыбнулся Кисляк. — Там учили кое-чему. — Зашевелил губами, глядя на подпись, потом спросил: — Теперь честно скажи: из музея, ворованная?

— Чистая. Из-за хреновых обстоятельств мой дед, зоолог, коллекцию распродает.

— Так родственника с продавцом и надо бы свести.

Чех улыбнулся:

— Правильно по идее. Но, во-первых, моему деду под семьдесят, и не будет он по рынкам бегать, а во-вторых, если б он бегал, мы бы с тобой без барыша остались, так? В общем, звони кому хочешь, только я сейчас никого ждать не намерен, поскольку спешу. Не одними бабочками живу. Приду к вечеру, часов в пять, узнаю, что к чему.

— Сколько коробок продаешь и откуда бабочки?

— Десятка три. А бабочки — из Новой Гвинеи. И учти: торговаться не буду. Не устроит цена — от винта сразу. Сам найду покупателей.

В этот же день, в четверг, Лукаш в компании четырех крепких ребят дурачил публику на городском вокзале, обыгрывая зевак в кости. Менты не мешали, ментам хватило нескольких крупных купюр, и они делали вид, что не замечают кучки людей, крутящихся на бойком месте.

Часа в четыре Лукаш закончил играть и предложил своим помощникам проехать на загородную дату: отметить сорванный куш. А уже в семь вечера, перед тем как сесть в вагон поезда, он позвонил Бильбао и сказал, что по крайней мере завтра никто на помощь четырех крепких лбов может не рассчитывать. Квартет как минимум сутки будет вне игры.

— Бильбао, ты, если что, зови — я с удовольствием приеду.

Бильбао в этот вечер сидел у телефона. Он ждал звонков из разных мест. До Лукаша уже звонил человек, которого он так ни разу и не видел — тот, кто носил погоны и работал на Солодовых, и сам шеф.

Но первый звонок был от того самого милиционера.

— Вагиз получил снимки Пугачева с Виолеттой, я записал все, что он сказал после этого по телефону Пугачеву. Сплошной русский мат.

— И ничего, кроме мата?

— Ну почему же ничего. Сказал, что больше не хочет иметь с ним дела, и потребовал до понедельника отдать деньги. А если денег не будет, с гор спустятся его соплеменники и сотрут в порошок самого Пугачева и всю его банду — так сказал Вагиз.

Бильбао усмехнулся: именно такому варианту он и отдавал предпочтение.

— У тебя все? — спросил он.

— Не совсем. Пугачев тут же набрал номер Василия Егоровича. О чем они говорили, тебе лучше спросить у самого шефа. Потом он стал набирать номер Брута.

— Ну и?..

— Почему-то не дозвонился. Это даже для меня странно: Брут дисциплинированный, всегда отзывается на оклики хозяина.

— Ничего странного, — сказал Бильбао.

— Почему?

— По обстоятельствам.

На этом их разговор закончился, и Бильбао ждал теперь звонков от Солодовых и от Чеха. Солодовых вскоре позвонил и сообщил тоже в общем ожидаемое: завтра утром, то есть в пятницу, Пугачев свяжется с ним и скажет, куда подвезти деньги.

— Представляешь, я даже к черту не успел его послать — он трубку положил.

— Представляю, Василий Егорович. Скажите Рому, что через час вы с ним заедете сначала в банк, а потом он вас должен отвезти на вокзал. Через час банк еще будет работать?

— Ну да, он в восемь закрывается. Только что мне там прикажешь делать? Деньги снимать со счетов?

— Вы никуда не поедете, Василий Егорович. Вы должны только сказать это. Пусть Ром, сам того не ведая, на нас поработает.

— Понял. Прямо сейчас вызову его.

Бильбао взглянул на часы.

По всему выходило, что Чех и Толян уже должны были тоже звонить ему.

Но телефон пока молчал.

Чех, как и обещал, подошел к Кисляку примерно в то же время, в какое Лукаш вез четырех охранников из команды Брута в загородный дом. С Чехом были Толян и Захар Скрипач.

У стойки торгаша стоял высокий мужчина в темном тонком свитере, подтянутый, с широкими плечами.

— А вот и продавец, — сказал ему Кисляк.

Мужчина вначале посмотрел на сопровождающих Чеха и усмехнулся:

— С охраной, смотрю. Рассчитываешь, я столько бабок отвалю, что один не донесешь? Или чтоб сразу на троих сделку обмыли?

— Я только сухое вино пью, — сказал Чех.

Брут хмыкнул, потом перевел взгляд на сумку:

— Показывай товар.

Он долго держал коробку с бабочкой, явно любуясь ею, казалось, он вообще забыл, зачем здесь, и Чех не мешал ему, но все же решил проявить свои познания в области биологии:

— Райская.

— Парадисиа, — непонятно ответил Брут. — Послушай, а если у твоего родственника действительно гвинейская коллекция, то нет ли там приамуса? Тоже из орнитоптер, только зеленоватая?

— Есть и зеленые, и красные, только я в них не разбираюсь, — пожал плечами Чех. — Ты мне хотя бы на картинке ее покажи.

— Поехали к твоему деду, — решительно сказал Брут.

Чех коротко рассмеялся:

— Нашел дурака. Посмотришь, покупать откажешься, а потом квартиру обчистишь. Или с хозяином напрямую договоришься, и я куш потеряю. Нет, не выйдет.

Брут все еще не выпускал коробку из рук.

— Если и остальные бабочки такие, то коллекция дорого стоит, честно говорю. За глаза покупать ее не могу. Посмотреть надо, может, у меня кое-что есть уже. Как же нам с тобой быть?

— Так книжки со снимками бабочек в магазинах продаются, — опять сказал Чех. — У меня зрительная память хорошая, сразу определю, какие у деда из них есть. Я такую книжку в «Глобусе», что в центре, видел. Проедем туда.

Брут подумал немного, потом взглянул на часы:

— Нет, мы не так поступим. Я на машине, садись, махнем за город, ко мне на дачу…

— Я с ребятами, — прервал его Чех.

— Да пожалуйста.

— И у магазина тормознешь, я хорошего вина куплю. Ведь эту коробку купишь же? Обмыть надо будет.

— Считай, что уже купил, — сказал Брут. — Но вином я угощу. Настоящим, бочковым. Поехали.

Коробку с бабочкой он так и не отдал, положил ее в сумку, висящую на плече. Оттуда же вытянул несколько сотенных, протянул Чеху:

— Цену знаю, расплачиваюсь без дураков.

И после паузы добавил:

— Даже если предположить, что никакого деда-зоолога у вас троих, залетные вы мои, нет. Был бы в нашем городе зоолог, разве я бы его не знал?

Ехать пришлось недолго: от трассы вдоль лесополосы к дачному поселку вела грунтовая, но хорошо укатанная дорога километров в пять.

Поселок этот был элитным, дома из красного штучного кирпича строились явно не по типовым проектам. И даже в ряду строений с башенками, садами на крышах, уменьшенных средневековых замков жилье Брута выделялось. Оно было огромным и мрачноватым, словно предназначалось для дикаря-великана, с которым в конце концов расправился Кот в сапогах. Так успел подумать Чех, прежде чем тяжелые грязно-зеленые ворота распахнулись и машина въехала во двор.

Ворота открыл человек в спортивном костюме с маленьким и кривым носом боксера.

— Все нормально, Стас? — спросил его хозяин.

— Никто не звонил, — ответил тот.

— Мы сейчас с гостями поднимемся наверх, коллекцию посмотрим, а ты спустись в подвал, накрой там столик.

Стас кивнул.

Из пристройки, которая, скорее всего, служила летней кухней, показалась женщина. Ей было лет двадцать пять. Красивое лицо печалили красные, кажется, заплаканные глаза.

— Исчезни, — процедил Стас, и женщина тотчас ушла внутрь помещения.

— Слушай, — сказал Чех, — а может, сразу горло промочим, а? Если честно, мне все эти бабочки до лампочки.

Брут заулыбался:

— Душа горит? Ладно, пойдем. — И к Стасу:

— Пивные кружки там? — Тут же пояснил: — Недавно мне бочонок молодого вина привезли, дегустацию я провел, теперь пить надо, а не дегустировать. Хорошее вино.

Зашли на веранду, открыли люк в полу. Подвал оказался глубокий, бетонированный, в него вела крепко сбитая деревянная лестница. Внизу стоял грубо сколоченный стол, возле него на подставках покоились три бочки.

— С какого начнем, молодые люди? С белого, красного?

— Если грузинское, то с красного, — сказал Чех.

— И я того же мнения.

Он взял первый бокал, склонился над краном, словно специально подставив для удара шею. Толян не упустил такого шанса. Брут упал, припечатавшись лбом к бетону. Но все же он был слишком крепок. Перевернулся на спину, отжался на локтях, посмотрел помутневшими глазами на Чеха:

— Не понял. За что?

Кровь заструилась по рассеченному лбу.

— За Петрова.

Он, кажется, удивился:

— И кем же вы ему доводитесь?

Подогнул ноги, и Толян тотчас сказал:

— Если вздумаешь дергаться, отсюда уже в жизни не выйдешь, поверь. Я хоть и не чемпион, но в лоб попаду.

— Что вам надо? — спросил Брут, кажется поверив в заверения Толяна.

— Для начала пригласить сюда твоего слугу.

— А я-то поначалу думал, что имею дело с музейными ворами. — Он вновь вытянул ноги и прикрыл глаза. — Не ожидал, не ожидал. Разбросал бы вас как котят, а теперь — пас. Башка болит, сотрясение, видно.

— Надо, чтоб сюда спустился Стас, — повторил Чех.

Брут пожал плечами:

— Идите приглашайте. Скажите, я вызываю.

Чех сам поднялся наверх. Стас надевал на водопроводный кран шланг, готовясь поливать деревья.

— Тебя Брут вызывает, — сказал ему Чех, не сходя со ступенек веранды.

Слуга кивнул, снял с рук толстые резиновые перчатки, надел куртку, висевшую на ближайшей яблоне. Не торопясь подошел к веранде, поравнявшись с Чехом, выкинул из кармана руку и приставил к его груди пистолет.

— Мальчик, у нас есть договоренность, как вызывать друг друга. Я, конечно, допускаю, что на этот раз Брут забыл об условном слове, но лучше будет, если ты пойдешь к подвалу под конвоем. И вот так, пятясь.

Возле открытого люка они остановились. Стас, не опуская ствола, заглянул вниз, в свете горящей лампочки увидел лежащего шефа.

— Что там у тебя, Брут?

Брут рассмеялся:

— Детишки меня чуть не купили, представляешь? Голову разбили. Но мы им тоже, думаю, кое-что разобьем.

Стас крикнул сверху:

— Эй, вы! Производим обмен. Сейчас поднимается Брут, а если вы против, то вниз без ступенек летит ваш дружок. А потом я вас всех перешлепаю. Я неплохо стреляю, поверьте. Брут, ты можешь сам подняться?

— Попробую.

Стас стал возле самого люка, чтоб видеть все происходящее внизу. Стволом пистолета показал Чеху отойти:

— А то вдруг толкаться вздумаешь.

На веранду с ведром воды и шваброй зашла женщина, та самая, которая выглядывала из кухни.

— У тебя все лицо в крови, — сказал слуга поднимающемуся Бруту. Тот был уже на середине лестницы.

— Ничего, расплатимся.

Чех стоял, смотрел в черный зрачок пистолета и ничего не мог предпринять. Он понимал, что выстрел может прозвучать в любую минуту.

— Тебе помочь? Давай руку.

Стас наклонился над люком, при этом кося глазом на Чеха и чуть покачивая пистолетом.

Женщина была одета в спортивный костюм и кроссовки. Или она шла совсем тихо, или Стас просто не обратил на нее внимания.

Женщина ударила Стаса ногой в выставленный зад, а потом бросила ему в спину ведро с водой. Ведро догнало его уже в полете. Стас словно нырял вниз головой, выставив вперед руки. В падении он сбил с лестницы Брута.

Все произошло неожиданно, и, наверное, целую минуту все молчали, не соображая, что делать дальше. И лишь когда Чех крикнул, чтобы Толян и Захар быстро поднимались, снизу послышался топот ног по деревянным ступенькам.

Бледная женщина молча продолжала стоять у люка. Только когда Толян и Захар выбрались оттуда, она спросила неожиданно тонким, девичьим голосом:

— Они живы?

— Кажется, — сказал Захар. — Чуть шевелились.

— Надо их добить. Дайте мне пистолет. Вы не взяли у них пистолет?

— Да ладно, — махнул рукой Толян. — Бежать надо быстрее.

— Лестницу, — сказал Чех. — Вытаскиваем лестницу.

Втроем вытянули наверх тяжелую лестницу, захлопнули крышку люка.

— Ну вот. — Чех стер пот со лба. — Произошло все почти так, как и предполагал Бильбао. За исключением мелочей. — И посмотрел при этом на женщину.

— Они меня затащили сюда и не выпускали почти два месяца. Они меня тут… Суки… Их надо было добить!

— Делаем ноги, Чех, — сказал Толян.

— Естественно. Садимся в машину. Бросим ее в лесопосадке, не доезжая до трассы.

— Подождите, — попросила женщина. — Подождите пять минут, я переоденусь. Не бросайте меня.

Она побежала наверх, в дом.

— Да ну ее на фиг! — воскликнул Толян. — Сматываться надо!

— Она нас выручила. — Чех пошел к машине. — Хорошо, ключ здесь.

— Может, она за пистолетом побежала. Сейчас вернется и нас тут положит, — не успокаивался Толян.

Женщина появилась у машины в том же спортивном костюме, только теперь в руках у нее были две объемистые сумки. На их вопросительные взгляды она ответила, что переоденется в лесополосе, чтобы не задерживать их.

Всю дорогу молчали. Женщина часто оборачивалась, всматриваясь в заднее окно, словно боясь, что кто-то их догонит.

Машину загнали в балку, при этом еще заехав в густые заросли гребенчука. Женщина с сумками осталась в салоне, Чех со спутниками поспешили к трассе. Отсюда недалеко была автобусная остановка.

Уже стоя на ней, они видели, как по грунтовке вышла к обочине асфальтовой дороги девочка в красной короткой юбочке со знакомыми чемоданами. В таком наряде ей не дашь и двадцати. Девочка остановила первую же легковушку и поехала прочь от города.

— Есть, видно, деньги, — сказал Толян. — Сейчас частники дерут — будь здоров. Тяжелые сумки она у Брута прихватила. Не догадались мы посмотреть, что в них.

— Дурак ты, — пробасил Захар. — Чех правильно говорит: она же нас спасла. А ты…

Подошел автобус. Она сели и поехали к уже зажигающему в сумерках огни городу. Вышли, увидев первую же будку телефона-автомата.

После разговора с Чехом вновь позвонил шеф.

— Я сказал Рому, что прежде, чем ехать в банк и на вокзал, надо на минуту заскочить домой. Вот из дому и звоню, а Ром с машиной у подъезда.

— Можете делать что хотите, хоть ванну принимать, — сказал Бильбао. — А водила пусть стоит и ждет.

Всех людей, которых сумеет собрать, Пугачев бросит сейчас на вокзал, решил Бильбао. Ему нужны деньги Солодовых, чтоб рассчитаться с Вагизом или просто положить их себе в карман, если он чувствует, что с кавказцем управится.

Он прошел на кухню, где пили кофе Коленька и Сиротка, постучал по циферблату часов, глядя на брата:

— Через десять минут выходим.

Налил маленькую чашку себе, присел на стул.

— Возьми меня с собой, — сказал Коленька. — Крови адреналин нужен. И потом, я просто засиделся. Возьми. Завтра же я уеду в Ростов, больше ни о чем просить не буду.

— Я не хочу этого делать. — Бильбао поставил уже пустую чашку в раковину, посмотрел на Коленьку: — Поначалу сам думал тебе предложить, но… На квартире у Пугачева, по идее, все должно пройти гладко, я с ним просто поговорю, объясню, что есть сила, которая его переиграла и переиграет в любое другое время. Ты там мне, конечно, сгодился бы, ты умеешь вставлять слова в нужные места. Только что-то вот тут… — Он постучал себя по груди. — Посиди дома, а?

— Брось, — сказал Коленька. — Нам всю жизнь везло. Не беда, даже если один раз и схлопочем по морде. Я одеваюсь.

Втроем они за двадцать минут добрались до дома, где жил Пугачев. Сиротка позвонил. Дверь почти сразу открылась. На пороге стоял хозяин и недоуменно рассматривал нежданных гостей.

Бильбао отодвинул его плечом от проема двери, дал возможность зайти в светлую квадратную прихожую брату и Коленьке, сказал при этом:

— На первый же звонок, вообще-то, открывать двери не рекомендуется. Надо хотя бы поинтересоваться, кто это приперся.

От Пугачева пахло спиртным.

— А в чем, собственно, дело? — спросил он. — Кому обязан вашим появлением?

Он старался выглядеть хозяином положения, но голос при этом дрожал.

— Ивану Николаевичу Петрову, — ответил Бильбао. — Помнишь такого?

Пугачев не ответил, только шумно глотнул воздух и глубоко выдохнул.

— В теле его сидят пули калибра пять сорок пять, — продолжил Бильбао, по-свойски пройдя прихожую и опустившись в мягкое кресло. — Из этого автомата стрелял тот, которого вы называете Мишкой Чумой, еще Михасем, а на самом деле фамилия его Чумаков. Стрелял, как мы знаем, и ты, и за это с тебя тоже будет спрос, но пока меня интересует другой вопрос: где Чума?

Пугачев еще старался держать марку, видно, выпитая водка помогала ему в этом.

— С кем имею честь… — начал он, но его перебил Коленька:

— Ты имеешь честь общаться с Бильбао, запомни это имя, думаю, пригодится. А вообще советую не спрашивать, а отвечать, хотя морда твоя, естественно, в обоих случаях будет бита.

Сиротка, стоя рядом с Бильбао, удивленно зашептал ему в ухо:

— На кой нам сейчас Чума? Давай с этим разбираться!

— Этот уже никуда не денется, — тоже тихо, но так, чтобы слышал Пугачев, ответил Бильбао. — Мне сейчас нужно все узнать о Чуме.

Коротким, без замаха, ударом он впечатал свой кулак в грудь хозяина квартиры, тот откинулся, и только близость стены не дала ему упасть. Так Пугачев и стоял теперь — прижавшись спиной к богатым темным обоям.

— Времени на раздумье я тебе не даю, — сказал Бильбао. — Где Чума? Быстро!

— В Ростове. Там есть дачи, на левом берегу Дона, в одной из них подружка его живет.

— Фамилия? — спросил уже Коленька, подходя к Пугачеву. — Нам нужны точный адрес и фамилия этой подружки.

— Я не знаю. Они когда-то в одном классе учились…

— Теперь в одном гробу лежать будут, — вставил Сиротка. — И ты рядышком.

Коленька стал так, что Бильбао не видел сейчас Пугачева. Он слышал только его голос, растерянный, дрожащий:

— Я вправду не знаю. Чума уехал в Ростов на время — отсидеться.

Бильбао чуть улыбнулся:

— Не хочешь ты говорить — скажет Ром.

— Так вот кто нас сдал, — прошелестел Пугачев. — Я же предупреждал Брута: не верь ментам, даже бывшим. Сдал, сука. Он столько знал… Все теперь…

Послышался хлопок, нерезкий такой, будто бахнуло шампанское. Коленька почему-то отшатнулся, потерял опору, и Бильбао подхватил его, не давая упасть. Тут же он заметил, что лежащим на ковру оказался и Сиротка. Но брат тотчас изогнулся, как кошка, в прыжке вскочил на ноги, прыгнул на дверь, уже захлопывающуюся за Пугачевым. Дверь все же закрылась чуть раньше, Бильбао до предела обострившимся чутьем услышал даже, как щелкает сложный автоматический замок. Теперь, чтобы открыть ее, надо разобраться с механизмом, — без толку, как Сиротка, бить кулаками в обтянутый кожей металл. Без толку.

Сиротка тоже это понял, повернулся к ним, и Бильбао увидел, как белеют у того глаза.

— Ты чего? — спросил он брата, и тут почувствовал, как тепло и влажно становится ладони, лежащей на щеке Коленьки.

Бильбао рывком повернул Коленьку к себе. Над левой бровью друга из пулевой дыры вытекала густая кровь.

— Что теперь? — спросил Солодовых.

— Теперь, по крайней мере в ближайшее время, вас никто не будет беспокоить, — сказал Бильбао.

Солодовых слабо кивнул:

— Я готов взять на себя все расходы на похороны…

— Не надо. Это мое дело, — перебил его Бильбао.

Они сидели в неосвещенном кабинете. Синий вечер уже проник сюда через открытое окно, и худой, сутулый хозяин был похож сейчас на темную носатую птицу.

— Что я могу для тебя сделать, Сережа?

— Узнать через своего милиционера все о Чуме. Кажется, он сейчас в Ростове, а там у него есть подружка, одноклассница…

— Хорошо. Это не проблема.

— И еще я должен уехать. Думаю, недели на две.

Василий Егорович ничего не ответил, Бильбао понял причину его молчания и добавил:

— Здесь ничего уже не случится. С вами остается Сиротка, я его проинструктирую на все случаи жизни. И потом, буду звонить сюда сам, в час, который вы назначите.

— Мне эти инструкции… — без энтузиазма сказал Солодовых, но тут же махнул рукой. — Отпускать не хочу, однако и отказать тебе, конечно, не могу.

— Ром не объявлялся?

— Думаю, уже и не объявится. Вчера я держал его у дома почти до девяти вечера, а потом приказал прибыть сегодня к восьми утра. Ни его, ни звонков.

— Иначе и быть не могло. Ром неглуп, и когда узнал, что на его стаю проведена облава… — Бильбао зло улыбнулся. — Не дай бог попасться ему теперь на глаза Пугачева.

Солодовых удивился:

— И что будет? Ведь они, как ты говоришь, из одной стаи?

Бильбао не ответил. Он подошел к темному окну. Звезд на небе не было видно. Далеко на западе молнии подсвечивали темные тучи. Приближалась гроза.

— Я умею только играть на скрипке, и больше мне, признаться, ничего не хочется!

Миша сидел в летнем кафе за тем же столиком, где он когда-то поздним вечером играл Бильбао и Наташе. Глаза его были так печальны, как могут быть печальны лишь глаза старых евреев.

— Вот если бы ты просто искал друга… Но я ведь чувствую, что ты ищешь не друга.

— Я ищу не друга, — подтвердил Бильбао.

Миша горестно вздохнул:

— Когда-то я дал себе слово ни во что не вмешиваться. Мое вмешательство уже выходило мне боком. — Он приложил ладонь к низу живота. — В прямом смысле. Меня пырнули финкой только за то, что я решил заступиться за женщину. Ее били, и я сказал свое слово. Тогда начали бить меня, и эта же женщина обозвала меня жидовской вонючкой.

Скрипач вновь наполнил стаканы вином, взял пальцами кусок белого солоноватого сыра.

— Почему ты не пьешь? — спросил он Бильбао.

— Я на работе, — чуть улыбнувшись, ответил тот. — Ладно, мне пора.

Бильбао встал, и Миша задал еще один вопрос:

— Почему ты не привел сюда свою девушку? Она очень красивая.

— Своих девушек я не привлекаю к своей работе. И тебя не буду. Прости.

Он положил на стол крупную купюру и собрался уже было уйти, но старый скрипач сказал:

— Я знаю, кто тебе нужен. Вера Маслова. Она живет через три дома от того, который охраняю я. Белый кирпич, синие ворота, на крыше флюгер в виде петуха. Он один такой на дачный поселок. Ты увидишь его сам. Я не пойду с тобой. Я всех знаю — и меня все знают. Зачем тебе проводник, так?

Бильбао хотел добавить к купюре еще одну, но Миша, заметив это, покачал головой:

— Здесь хватит, чтобы рассчитаться за вино. Больше не надо. А с девушкой обязательно приходи. Я вам сыграю. Хотя она не любит музыки. Но терпит, и то хорошо.

— Почему ты думаешь, что не любит?

— Потому что я старый еврей и понимаю больше, чем вижу. Наташа сложна… Ну да ладно, не слушай меня. Тебя сейчас ведь интересует другое, да?

— Эта Маслова живет одна?

— Дача принадлежит ее старшему брату, он с женой и детьми приезжает туда на выходные. А по будням она обычно одна. Правда, сейчас с ней живет друг, я думаю, ты приехал как раз из-за него. Мой тезка, тоже Миша, только молодой.

Бильбао задержался у стола еще на минуту, чтобы спросить:

— Почему ты думаешь, что я ищу именно его?

— Потому что он почти не выходит из дому, только выглядывает из-за забора. Этот Миша чего-то боится, я так думаю. Но он крепкий, иди к нему не один, если у тебя тут есть друзья.

— С друзьями такие походы кончаются плохо. Но за совет спасибо.

— Я когда-нибудь тебе еще сыграю, — сказал Миша и поднял тонкий белый палец. — Ты любишь нашу музыку.

По пустой дачной улочке от Дона в сторону трассы шел рыбак с удочкой. Был разгар будничного дня, и рыбак, как рыба, хватал ртом воздух. Он шел медленно, разморенно и остановился лишь у белого дома с синими воротами, да и то только лишь потому, что наконец-то увидел за ними живого человека.

— Хозяин, воды не дашь?

Тот, кого рыбак назвал хозяином, — плотно сбитый парень лет двадцати пяти, — чуть поколебался, но потом все же открыл калитку:

— Заходи, колонка во дворе. Сейчас я тебе кружку принесу.

— Да не надо, я так напьюсь, — сказал рыбак, склонился над колонкой и подставил запекшиеся от жары губы под струю.

— И как сегодня клев? — спросил хозяин.

— Не знаю, я рыбу не ловил.

— А что ж ты делал? — хмыкнул плотный парень.

— Стоял на вымостке, в бинокль смотрел.

— Куда?

— На твой дом. Как только увидел, что ты во дворе крутишься, так и подошел, воды вот попросил.

Парень какое-то время непонимающе смотрел на вошедшего, потом, видно, сообразил, о чем тот говорит, крутанулся, чтобы убежать, но Бильбао поймал его за левую руку, сделал подсечку, и тот с маху упал лицом вниз на колючий гравий, которым был усыпан двор.

— Дома кто-нибудь есть? — спросил Бильбао.

— Нет. Вера придет к двум.

— Значит, до двух часов мы должны решить все вопросы, Михась, или Чума… Как желаешь, чтоб тебя называли?

— Я ничего говорить не буду, ни на один вопрос не отвечу, — не слишком уверенно выговорил Чумаков, видимо, заранее выученную на всякий случай фразу.

— А я спрашивать ничего не буду, — сказал Бильбао. — Я все и так знаю. Если думаешь, что это тебя мент мордой на землю положил, то ошибаешься.

Чума повернул голову и посмотрел на Бильбао. Щеки и лоб военкомовца были до крови изрезаны острыми мелкими камнями.

— Ты кто? — спросил он.

— Друг того, кого ты расстрелял из автомата. А зачем пришел к тебе — соображай сам. Сейчас я тебя подниму, и мы прогуляемся в рощицу.

Чума захрипел, попробовал было вывернуться, но рука его была взята на излом, и держал ее совсем не слабый человек.

— Будешь дергаться — и здесь все решим, — сказал Бильбао. — Но не хотелось бы, для хозяйки будет лишняя травма — первой всё видеть.

Чума сник, сдулся, как сдувается воздушный шарик. Он, кажется, стал сразу худее и дряблее.

— Меня заставили, — просипел он. — Под стволом заставили. Пугач ствол под ребро сунул и предупредил, что если я промахнусь… Мне ничего не оставалось делать…

— Ты не левша, случайно? — спросил Бильбао.

— Нет. А что?

— Не хочу эту руку отпускать, уж больно она ладно повернута. Сейчас мы пойдем на веранду дома, и ты там все напишешь. О Пугачеве, Бруте, о себе любимом, понял? А если не понял…

— Напишу, — тотчас сказал Чума.

— А после поедешь со мной в наш любимый город. И если сделаешь хоть слабую попытку рвануть…

— Не сделаю. Я не дурак. Я знаю, что Пугач сейчас в бегах. Чтоб в случае чего выйти чистеньким, он замочит меня и повесит на труп все, что угодно. Я, когда тут сидел, его больше боялся.

Доехали действительно без приключений. Вдвоем, как старые добрые друзья, пришли на квартиру к Бильбао, там даже выпили по бокалу вина. Потом хозяин сделал телефонный звонок, и через двадцать минут к нему вошли Сиротка и Толян. Они увели с собой Мишку Чуму под напутствие Бильбао: «Глаз с него не спускать!» А сам Бильбао лег спать.

Проснулся он от звонка в дверь. Сразу посмотрел на часы: было десять дня. Надел спортивный костюм, ополоснул холодной водой лицо. В дверь настойчиво продолжали звонить.

Бильбао даже не спросил, кто там. Открыл, впустил в квартиру двух людей, один из которых был в милицейской форме. Третий остался стоять на лестничной площадке.

— Калганов? — спросил невысокий, но крепко сбитый майор. — Сергей Владимирович?

— Он самый.

— Позвольте взглянуть на ваши документы.

Паспорт из его рук взял мужчина в гражданском, на вид ему было лет тридцать.

— Одевайся, — сказал он же. — Поедешь с нами.

Бильбао ни о чем не спросил, при них надел костюм, положил в карман сигареты.

— Я готов.

— Оружие дома держишь?

Бильбао несколько мгновений молчал, потом расстегнул спортивную сумку, лежавшую на полке одежного шкафа, вытащил оттуда самопал, деревянный, с медной трубкой под малокалиберные патроны.

Майор удивленно вскинул брови:

— Ты за кого нас принимаешь?

— Больше ничего нет.

Человек в гражданском примерил самопал к своей ладони, сказал:

— У меня был точно такой же, только ствол двойной: медь в латунную трубку загонял. Все равно разорвало. Чудом живой остался. Мне тогда тринадцать лет было, — и он с интересом взглянул на Бильбао.

— Для меня он тоже память детства.

Майор хмыкнул и сказал не слишком понятно:

— Как дело пойдет. Игрушка года на два лишних потянуть может.

Бильбао привезли в милицию и сразу из машины отправили в комнату, где стояли два жестких топчана и деревянный стол. Майор пошутил при этом, что селят его в номер люкс и тревожить тут никто не будет.

И действительно — не тревожили. Словно забыли о его существовании, даже еду не приносили. Хорошо хоть, на столе стоял чайник с водой.

Вспомнили о Бильбао лишь следующим днем, то есть ровно через сутки.

Наверное, это можно было назвать допросом. Человек в цивильном костюме, с седым венчиком, обрамляющим красную лысину, довольно долго не обращал на него внимания, все читал лежащие в папке листы, даже шевелил при этом губами, наконец спросил:

— Ты в курсе, что вашего водителя, которого вы звали Ромом, нашли убитым за городом?

— Нет, — односложно ответил Бильбао.

— И не в курсе, что Чумаков сидит у нас?

Бильбао промолчал. Если это было правдой, то она была для него не совсем приятной.

— Взяли мы Чумакова. Вернее, нашли, где ты его прятал. Зачем он тебе нужен? И что он тебе за признания писал?

Бильбао опять промолчал.

— Молчи, твое дело. Брут у нас тоже, вместе со своим телохранителем, или как там его… Из подвала их вытащили. Ты скажи только, на след Пугачева не сел?

— Не успел, — сказал Бильбао. — Выйду отсюда — сяду.

Человек с красной лысиной забарабанил пальцами по столу:

— Ситуация. От нас ведь можно не скоро выйти, товарищ Калганов. Если инкриминировать вам и разбойные нападения, и захват заложника, и хранение оружия. Говорят, были грехи и раньше. Тут, понимаешь, как оглобли повернуть.

— А как вам хочется? — спросил Бильбао.

Тот фыркнул:

— Сейчас, понимаешь, время такое, что не все от нашего хотения зависит. Уж как карты лягут. Пока одно скажу: Пугачев многих достал. Но это почти ничего не значит. — Он поднял палец к потолку. — Идет КВН, понимаешь. Конкурс капитанов. И от тебя, Калганов, нам ничего не нужно, но будет для всех лучше, если ты посидишь немного тут. Мало ли что…

— Насколько я вижу, у меня нет выбора, — ответил Бильбао.

— Тоже правильно. Значит, откровения от Чумакова, я так понимаю, ты нам не дашь?

— Я бы и самого Чуму вам не отдал.

— Понимаю. — Майор закрыл лежавшую перед ним папку. — По-своему логично поступаешь. Оно, может, и для нас к лучшему. До поры. А там… Ладно, иди отдыхай.

— А на довольствие меня здесь поставят? — спросил Бильбао, поднимаясь.

— Ты насчет еды? Неразбериха была, понимаешь. Теперь этот вопрос решен. Супы у нас, конечно, без особого навара, но я подошлю человека, скажешь ему, что купить. Хотя и без этого… Две дамочки тебе по свертку принесли, там, по-моему, даже что-то булькает. Но мой совет: не пей. А то и нас подставишь, понимаешь. Тут сейчас вокруг твоей персоны…

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Бильбао пошел к двери, и уже у порога его догнала последняя фраза майора:

— Да, а брат твой — жидковат. Сразу нюни распустил, сдал всех с потрохами. Хотя братьев, понимаю, не выбирают. Другой парень — тот ничего, покрепче.

— Вы их взяли?

— Да на хрена они нам? Гуляют.

Бильбао вышел в коридор и нос к носу столкнулся с плотным кучерявым мужчиной. Это был Коган. Яков Яковлевич чуть кивнул ему и зашел в кабинет майора.

На столе рядом с чайником уже лежали два тех самых свертка, о которых говорил майор. Хоть Бильбао и было не до смеха, но он не смог сдержать улыбки: так одинаково комплектовались обе передачи. Копченая колбаса, шпроты, сыр, апельсины и даже одной марки плоские бутылки коньяка.

Вошел лейтенант, по возрасту совсем уже не мальчик, лишь мельком окинул стол, сказал:

— Обед в час будет, а если еще что подкупить…

— Ничего не надо. Вот от свежих газет не отказался бы.

— Ясно. Принесу все, что закажешь. А ты коньяку не дашь, а?

Он взял одну бутылку и тотчас исчез.

Передачи были от Инны Коган и Татьяны, жены Солодовых. Конечно, принесли их сюда не сами женщины, но записки были написаны ими. «Всё закончится нормально», — это от Инны. От Татьяны — более витиевато: «Ты достоин благодарности. Отблагодарю».

День прошел без всяких происшествий. Он лежал на жестком топчане, листал газеты и время от времени чувствовал, как кто-то разглядывает его через глазок.

Часов в семь вечера дверь открылась, вошел уже знакомый майор и рослый, но узкий в плечах подполковник. Они сели на соседний топчан, закурили. Заговорил подполковник, причем так, словно они были давным-давно знакомы и в последний раз виделись всего час назад:

— Ну задал ты нам задачу! — Он оглядел стол, заваленный продуктами, остановил взгляд на коньяке. — Наливай, что ли.

— Не во что, — сказал Бильбао.

Майор тотчас выскочил и через минуту вернулся уже с рюмками. Сам же он на правах хозяина стал разливать спиртное.

— Задачу, говорю, задал, — повторил подполковник. — И сам не знаешь какую. Разворошил муравейник. По твоей милости к нам и из области люди в погонах прибыли, и из Москвы. Плюс к этому и другие мирные уважаемые граждане подключились.

Бильбао молчал.

— Да у тебя, оказывается, выдержка покрепче этого коньяка. В общем, так, Калганов: как поступить — твое дело, но я бы тебе советовал на время исчезнуть. Знаешь, любопытных много будет, на тебя они, конечно, выйдут, а ты хоть парень, как вижу, не болтливый, а все ж можешь сказать то, чего не надо.

— Кому? Охранникам в коридоре?

Подполковник махнул рукой:

— Да это… Сейчас отвезем тебя домой, так что про топчаны и охрану забудь. А на будущее… Мы же почти одно дело делаем, правда? Думаю, наведем, так сказать, порядок в этом доме, если будем сотрудничать, найдем общий язык. Хотя с некоторыми нашими сотрудниками, как я догадываюсь, у тебя уже установлены контакты?

Бильбао натянуто улыбнулся:

— Предлагаете назвать их имена?

— Имен ты, конечно, не назовешь, но хорошо уже то, что подтвердил сам факт.

— Я ничего не подтверждал, — возразил Бильбао.

Майор заерзал, закряхтел, потянулся к бутылке, но подполковник прикрыл ладонью свою рюмку:

— Мне не наливай.

— Мне тоже достаточно, — сказал Бильбао.

— Ты все не так понимаешь, Калганов. — Подполковник встал, начал мерить широкими шагами камеру. — Я действительно хотел бы, чтоб мы нашли взаимопонимание. Жизнь сейчас такая, знаешь ли… — Он помолчал, потом добавил без тени иронии: — Может, через пяток лет я к тебе на работу проситься буду — все возможно.

— Или к Пугачеву?

— Да нет, по нему вроде определились. Зарвался так, что дальше некуда. Теперь мы на нем немного наживемся. — Подполковник хлопнул ладонями по столу, встал. — Читай через день газеты. Только не больно удивляйся тому, что в них написано будет. Тебя подвезти?

— Коган к вам приходил по мою душу? — спросил Бильбао, тоже поднимаясь.

— Представь себе, за ним было чуть ли не решающее слово. Так что, поехали?

— Нет, спасибо. Я на своих двоих пройдусь, засиделся немного.

В местных газетах эти материалы были почти полосные, в центральных — поменьше, конечно, но все равно стояли на видных местах.

Подполковник был прав: удивляться напечатанному стоило.

Оказывается, только благодаря проведенной спецоперации, в которой умело и решительно действовали чекисты города и области, удалось задержать членов преступной группы, наводивших ужас на жителей города, убивших крупного предпринимателя Борга, бывшего сотрудника одной из силовых структур Петрова… Фамилии преступников в интересах следствия назвать пока нельзя. Одних повязали в квартирах, других — на дачах, главаря взяли в пригороде Ростова. В общем, вырвали сорняк с корнем.

Солодовых внимательно просмотрел несколько газет, сложил их стопкой на краю стола, затем поднял глаза на Бильбао:

— А о Пугачеве ни слова?

— Зачем? — пожал плечами Бильбао. — Его надо в розыск объявлять, признаваться, что не с корнем все вырвано, что истинный главарь на свободе… Не тот эффект получился бы.

— Черт с ними, — сказал Василий Егорович. — Для меня важно другое: что Пугачев по крайней мере на ближайшее время исчезнет с моего горизонта. Так?

— Так.

Солодовых открыл стол, достал оттуда серый пакет, положил его перед Бильбао:

— Ты заработал это. Проси, что еще хочешь.

— Мне надо бы на недельку смотаться в Ростов.

— Мне тоже посоветовали тебе подсказать, что надо на время исчезнуть из города. Только перед этим найди возможность заглянуть к Якову Яковлевичу Когану. У него к тебе есть разговор.

Коган был дома, и Бильбао сразу же поехал к нему.

— Ах, как жаль, что нет моих женщин! Дочь в институте, жена в парикмахерской. Стол бы накрыли… Но обойдемся тем, что есть в холодильнике, да?

— Обойдемся даже без этого, Яков Яковлевич. У меня мало времени, хочу сегодня же уехать в Ростов.

— Тогда придется отложить наш разговор, ему спешка противопоказана. Дело в том, Сережа, что меня приглашают на работу в Москву, и у меня есть возможность взять тебя с собой. Возможность и огромное желание. Я знаю новый круг своих обязанностей, и мне просто необходим будет такой человек, как ты. Подумай над таким предложением.

Вот этим и завершился их короткий разговор. Коган проводил его вниз до машины, сказал на прощание:

— Я просто уверен, что мы бы сработались там.

Был ранний вечер.

За рулем машины сидел Толян — новый водитель Солодовых. Он не скрывал радости по поводу этого назначения.

— Спасибо, Бильбао. Я все равно подумывал уезжать из Светловска. Там всё хреново. А тут шеф даже комнату выделил и платить хорошо обещает.

— Как вы Чуму ментам сдали? — спросил Бильбао.

Толян тяжело вздохнул. Ответил неохотно:

— Моя б воля — не получили бы они его. Мы Чуму за город отвезли, в один подвальчик дачный. Сидим, значит, с твоим братаном в соседнем доме, пьем кофе, и тут ментура врывается, нас мордами на пол: «Где Чумаков?» Настучал им кто-то о нас. Вот так.

— И кто из вас сказал, где Чумаков?

Толян нахмурил лоб:

— Поверь, я бы не сдал. Сиротка просто перепугался, побелел, и…

— Останови здесь.

До дома надо было еще ехать два квартала, но Бильбао решил немного пройтись.

— Серега, я слово тебе даю: на куски бы меня разрывали — ничего бы не сказал. Веришь?

— Не верил бы — домой отправил.

Он протянул руку Толяну, попрощался с ним и зашагал по улице.

Улица была тихой, в кленах, но на их широких листьях лежал слой пыли. Серым от нее был асфальт щербатого тротуара, и небо выглядело серым, и даже заходящее солнце светило тускло, словно через запыленное стекло. Бильбао стало грустно и тоскливо. Возможно, это было чувство усталости, но он еще не знал его и потому просто почувствовал тоску и грусть.

Из открытого окна дома, вдоль которого он сейчас шел, гремела мелодия, била по перепонкам. В такой серый вечер надо было слушать скрипку старого еврея Миши. Сидеть за бутылкой красного вина, смотреть на Наташу и слушать скрипку.

Завтра он обязательно сделает это.

В подъезде дома в нос ударил запах хлорки.

Он поднялся на свой этаж, вытащил ключи, но они, оказывается, не понадобились. Дверь была не заперта. Бильбао толкнул ее, не спеша переступил порог и спружинился, готовясь к худшему.

В проеме двери показалась Татьяна.

— Заходи, я одна. — И тут же пояснила: — Эта квартира давно куплена отцом, и у меня от нее есть ключи, так что извини…

Бильбао зашел.

На кухонном столике стояла бутылка коньяку, уже начатая, тарелки с овощами, мясом.

— Выпьем? — спросила Татьяна. — После службы ведь можно?

— Ты пришла меня отблагодарить, как в записке писала?

Татьяна хищно улыбнулась, лицо ее было красным то ли от коньяка, то ли от волнения. Медленно расстегивая блузку, ответила:

— Я сегодня встречалась с подружкой, с той, которую ты не так давно… Она во всех красках мне это расписала, и я распалила себя… Вот и прибежала. У нас мало времени. Муж может прийти домой раньше, и ему не нравится, когда меня там нет.

Она медленно сняла блузку. Под блузкой был легкий бюстгальтер, который ничего уже не скрывал.

— Выпьешь? — спросила она.

Бильбао покачал головой:

— Я спешу на поезд.

— Ты трахнешь меня, — сказала она медленно, глядя ему прямо в глаза. — Боишься, что узнает Солодовых? Так вот, слово тебе даю: если ты меня сейчас же не… — она высказалась грязно, как мужики в подворотне, — я скажу Солодовых такое… Я скажу, что приходила к тебе и буду приходить. Он в порошок тебя… Иди сюда, я не могу уже! Не могу!

Она прижала ладони к низу живота, опустилась коленями на ковер, лежащий в прихожей, чуть откинулась назад, не сводя взгляда с Бильбао.

— Ну, пожалей же меня! — сказала, почти плача.

Бильбао повернулся и вышел из квартиры.

И было все, как он желал накануне.

Вязкой ртутью отливал Дон под светом белой луны, на песке, у ног, стояла бутылка вина, Наташа и он держали в руках бумажные стаканы, сидя на огромном поваленном дереве, а еврей Миша играл им Бен-Хаима.

Потом, когда закончилось вино, Миша сказал им:

— Катер через Дон уже не ходит, поздно, а по мосту далеко обходить. Вы останьтесь у меня, в доме, где я работаю пугалом. Хозяева не придут, но даже если бы они и пришли — ничего страшного, они разрешают мне принимать гостей. Пойдемте.

Дом был богатый, кирпичный, в два этажа. Миша завел их в комнату, где стояла большая кровать, и тотчас ушел.

— У меня есть где спать. А вам пусть сегодня не спится.

Наташа присела на кровать, попросила Бильбао:

— Выключи свет.

В темную комнату тотчас заглянула луна.

— Сережа, — сказала Наташа. — Ты только пойми правильно… Я не хочу, чтоб у нас что-то случилось. Я сейчас лягу и засну. Ты понял?

— Не совсем, — ответил он.

— И ты ляжешь и просто заснешь.

— Критические дни? — спросил он.

— Нет. — Она ответила просто, подошла к окну и задернула тяжелые шторы. — Дело совсем не в этом. Я не хотела бы тебе говорить в чем… Ну да ладно. Я еще не была с мужчиной, Сережа, и вот так, здесь — не хочу. И потом, не обижайся только, но ты не мой идеал. Мы еще можем стать друзьями, как дети говорят, но любовь — это другое, согласен?

— Я еще не знаю, что это.

— Вот видишь.

Наташа разделась в полной темноте и легла. Он присел у ее ног.

— Я прошу тебя, Сережа…

Бильбао нащупал ее руку, лежащую поверх одеяла, и поцеловал.

— Не знаю, что такое любовь, однако готов носить тебя на руках. Ты приедешь ко мне?

— И еще, Сережа, — сказала она, вместо ответа. — Ты не надейся ни на что, ладно? Я жила в развалюхе… И не затем из дыры уехала, чтоб в такую же вернуться. Я знаю, зачем себя берегу. Я уеду туда, где театры, фонтаны, где в помятых брюках не ходят и грязи нет. Где иные люди. Я уже засыпаю… Ложись рядом и не трогай меня, прошу. Засыпаю…

Бильбао подошел к окну, сквозь щель штор взглянул во двор дома. На клумбе, огороженной битым кирпичом, цвели розы, под луной они казались черными. В углу валялись обрезки досок, провода, металлические уголки. В луже, просвечивающей сквозь дощатый забор, кричали лягушки.

Такой дом он может уже купить.

Только зачем?

Не раздеваясь, он лег на край кровати, поверх одеяла, прикрыл глаза.

И ему вспомнилось, что он ловит бычков, потом тащит их на базар, и смуглый моряк протягивает ему новую майку с надписью «Бильбао». И еще вспомнился пляж, и орда пьяных друзей, веселых, хохочущих, вспомнился живой Коленька, сидящий с книгой на валуне, и обнаженная строгая девочка в кабинке для переодевания.

Любовь?

Знать бы, что это.

Только ради этой девочки он бросил все. Именно ради нее, а не потому, что уговорил дядя Федя, не потому, что побоялся навсегда остаться в старом мамином доме, где бы хозяйничала Верка, работать в районной газете и спать на подшивках газет с Поляковой… Он тогда уже боялся другого: что эта вот высокая белокурая девочка, сложенная как богиня, захочет большего пространства. Богиням надо ведь не только песок и море, им нужна высота Олимпа.

Луна все же прорвалась в узкую щель неплотно задвинутых штор. Бильбао посмотрел на Наташу и улыбнулся. Волосы ее отливали сейчас золотом, как нимб.

Солодовых выглядел плохо. У него был потухший взор, и на это в первую очередь обратил внимание Бильбао. И раньше худой, сутулый, он как бы олицетворял собой образ человека, нуждающегося в срочном лечении, но живой блеск глаз придавал оптимизм в прогнозе на выздоровление.

Сейчас оптимизма не было.

— Мне надо успеть поставить сына на ноги. — Он пил чай на травах, и валерьяновый их запах витал в сумрачном кабинете. — Татьяна не помощница. Она главного не понимает. Без меня, даже если все деньги достанутся ей, она мало что сможет сделать для Дениса. Деньги мало иметь, с ними надо уметь обращаться.

Бильбао сидит напротив шефа, молчит, пробует угадать, к чему тот затеял разговор на семейные темы. Неужели Татьяна выполнила свою угрозу и сказала мужу, что приходила на его квартиру? Наверное. Но даже если и так, то оправдываться глупо. Остается сидеть и слушать.

— С такими бедрами и энергией грешно не завести пару любовников, и я бы ее понял. Живая женщина, природа требует. — Он болезненно и коротко рассмеялся. — Ты знаешь, под кого она пробовала ложиться? Под твоего братца. А потом сказала: с мужем и то лучше. Не мне, конечно, сказала. Но я знаю все, что она говорит. Все.

При этих словах Солодовых остановил печальный, тусклый взгляд на Бильбао:

— Ты мне ничего не хочешь сказать?

— Нет.

Солодовых кивнул, словно соглашаясь с этим.

— У нас с тобой состоялся когда-то диалог о Татьяне. Я тебе кое-что предлагал, а ты…

— Появилась нужда вспомнить старое? — спросил Бильбао.

— Да. Новое заставило это сделать. На днях моя жена приходила к тебе.

Он аккуратно отставил в сторону уже пустую чашку из-под чая, ослабил галстук.

Бильбао ни одним движением не показал, что эта фраза касается его.

Пауза была долгой, и прервал ее вновь Василий Егорович:

— За дверь ты ее не выставил, хотя надо было при этом еще и стукнуть под зад. Ты ушел сам. Но она дала слово, что все равно переспит с тобой. Или…

Опять возникла пауза. И у Бильбао вновь не появилось ни малейшего желания ее прерывать.

— Тебе в такой ситуации легче, чем мне, согласись. — Солодовых посмотрел на часы, полез в стол, вынул оттуда таблетку, бросил ее в рот. — Тебе еще можно что-то советовать. Будь я посторонним в этой истории, я бы посоветовал тебе трахнуть ее как следует, и она бы успокоилась. Я ведь знаю ее. Татьяна как альпинистка: на покоренную вершину ее уже не потянет, будет новые искать. Хотя быть уверенным в этом, конечно, трудно. И самое главное, я не посторонний, а потому… Можешь верить, можешь нет, но мне жалко и ее. По отношению к ней у меня появляется родительский инстинкт. Выгоню — кому она будет нужна? Скурвится ведь очень быстро. И потом, выгоню, а сына оставлю у себя, и очень скоро Денис останется на свете один. А он любит мать, и она к нему очень хорошо относится. Ты умный, Сережа. Ты не по годам умный. Подскажи, что всем нам делать?

— Ответ один, и вы его знаете, — сказал наконец Бильбао.

— Ошибаешься. Если бы я знал…

— Вы не зря сказали, что у Когана есть для меня стоящее предложение. А с вами мне надо расстаться. Вот и решение проблемы. Ничего сложного.

Наверное, Солодовых эти слова было слышать неприятно. Он опустил глаза и сказал тише обычного:

— Я сделаю так, что ты не останешься на меня в обиде.

Все эти дни Сиротка избегал с ним встреч. Не звонил, не заходил, не напоминал о себе другими путями.

Столкнулись они совершенно случайно. Бильбао вышел от Солодовых и сразу же направился в свой любимый подвальчик — пить кофе.

Сиротка сидел за угловым столиком, перед ним стояла опорожненная наполовину бутылка вина и в пепельнице дымилась гора окурков.

Увидев Бильбао, он натянуто улыбнулся:

— Серега? Вот не ожидал…

— Встретить меня на свободе? — спросил тот. Бильбао взял крепкий кофе, сел напротив Сиротки, положил на стол кулаки. Он был абсолютно спокоен, с минуту рассматривал брата, так, будто не видел его сто лет. Сиротка, оказывается, быстро вошел в новую роль, по крайней мере, пальцем в носу уже не ковыряет и грязную тельняшку носить не будет. Но если б только это изменилось в нем…

— Зачем ты сдал Чуму ментам?

Сиротка, конечно же, ждал этого вопроса, ответил быстро:

— А иначе они бы не отпустили тебя! Они бы тебя сгноили там!

— Так, значит, ты ради меня старался?

— Конечно! Ну, скажи, какая нам польза от Чумы? Он там расколется, своих выдаст — и хорошо! И всё ладушки! А не выдаст — его проблемы. Главное — ты на свободе! Эх, братишка!.. Давай по коньячку возьмем, а?

Бильбао поднялся, так и не выпив кофе, не попрощавшись с братом, вышел.

Домой идти не хотелось.

Он свернул на одну из тех улиц, которую когда-то обследовал по заданию Ивана Николаевича Петрова. Меж старыми раскидистыми тополями стояли ржавые гаражи. Тротуар был почти пуст, и только за светофором, у входа в центральный универмаг, толпились люди. Он свернул туда, прошел сквозь толпу.

— Сережа!

Голос женщины он не узнал, решил, что обращаются не к нему, и продолжил свой бесцельный путь, пока его снова не окликнули:

— Сережа, Калганов!

Теперь он обернулся. За спиной стояла жена Якова Яковлевича Когана.

— Здравствуйте, Сережа. А мы вот решили с Инночкой пробежаться по магазинам. — Только теперь Бильбао увидел, что на ступеньках универмага стоит и Инна. Она вскинула руку в приветствии. — Сумку покупками набили, а машину не взяли. Вы не поможете донести к дому? Тут ведь недалеко, если помните, всего три квартала.

Сумка оказалась хоть и объемной, но совсем не тяжелой, и приглашать для нее носильщика женщинам было, конечно же, не обязательно. Но не скажешь же им об этом. Бильбао все равно делать в этот вечер было нечего, и тем не менее он подумал: хотя бы на чай не пригласили.

Однако разговор жена Когана начала именно с этого:

— Сейчас организуем легкий ужин. Вы составите нам компанию за столом? Яков Яковлевич уже уехал в Москву, — вопрос с жильем решается, и мы с Инночкой надеемся, что квартиру нам дадут нормальную. У вас тоже квартира там будет. Вы ведь приняли уже решение работать с Яковом Яковлевичем? Если нет, то принимайте, не пожалеете, честное слово! Мы с Инночкой очень надеемся, что вы будете рядом. Вы такой надежный, а в чужом городе, особенно на первых порах…

Она стрекотала без умолку, а Инна молчала, время от времени бросая на Бильбао робкие взгляды.

Вот и их дом, подъезд, этаж, дверь. Занеся сумку в прихожую, Бильбао решил все же раскланяться и уйти, но жена Когана решительно заявила:

— Нет, мы вас не отпускаем! Я бегу на кухню, а ты, Инночка, займи гостя. Проходите в гостиную.

Отказывать было неудобно, и Бильбао сел за журнальный столик в глубокое мягкое кресло.

— Мама очень хорошо к вам относится и хотела бы, чтобы вы у нас бывали чаще, — сказала Инна, опускаясь в кресло напротив. При этом она тщательно, обеими руками, натянула платье на колени, хоть оно было совсем не мини.

— А ты этого хотела бы? — спросил он.

— Да, — тихо ответила та, опустила глаза и покраснела.

«Иван Сергеевич Тургенев, — подумал Бильбао. — Это его героиня: дворянская девушка тихого уездного городка. Впрочем, и в столице она не станет светской дамой».

Он с трудом подавил зевок.

В тот же день, уже поздним вечером, Бильбао еще раз встретился с Сироткой. Пришедший к нему брат был выпивши.

— Я специально на грудь принял, чтоб легче говорить было. Я во многом не прав, конечно, не спорю. Но мы же все не ангелы, так, братан?

— Наверное, — согласился Бильбао.

— Точно! Ты тоже… Когда руку на меня поднял…

— Сиротка, я хочу спать. Завтра у меня много дел. Ты с чем пришел?

— Знаю, что дел много. Уезжаешь ведь. Как видишь, я тоже это знаю, только почему-то не от тебя, хотя ты мне первому должен был рассказать…

— Короче, Сиротка.

— Ладно, короче так короче. Я с шефом беседу имел, ну, с Солодовых. Он сказал, что мог бы поставить меня на твое место, если бы ты… Ну, как это… Рекомендовал меня. У него все равно нет подходящей кандидатуры. А я ж не полное дерьмо, Бильбао, я уже многому научился.

— А рекомендация жены Василия Егоровича не устроит? Татьяна за тебя похлопотать не хочет?

Сиротка болезненно поморщился:

— Не подкалывай. У нас с ней всё… — Он развел руками. — Ты же сказал когда-то, чтоб я к ней не подходил…

— Ты меня не послушался, ты подходил, так что не ври.

Сиротка тяжело вздохнул.

— Ладно, братан, речь ведь сейчас не о ней. Обо мне речь. Мы же вместе росли…

В Москву он приехал впервые и, конечно же, был более чем уверен, что тут его никто не знает. И вдруг…

В самом центре, на Горького, где бодренько, несмотря на почтенный возраст, восседал на лошади князь Долгорукий, кто-то схватил его за руку, и женский голос восторженно прокричал:

— Ну это вообще полный прикол! Бильбао! Какими судьбами?

Женщина эта выскочила к нему из темной иномарки. Дверь машины, застывшей у обочины, оставалась открытой, возле нее стоял молодой амбал в красном пиджаке и при бабочке. К нему уже спешил милиционер в капитанских погонах, с полосатым жезлом в руке. Амбал был спокоен. Зато женщина подняла руку и быстро зашевелила пальчиками, крикнула гаишнику:

— Все нормально, капитан, это я.

Милиционер, без сомнения, узнал ее, тут же умерил свою прыть, улыбнулся, но сказал:

— Проезжайте, все равно нельзя здесь стоять, начальства полно.

В отличие от стража порядка эту полноватую женщину с копной светлых, цвета созревшей пшеницы, волос Бильбао не узнал. Она, кажется, была этому лишь рада, потащила его к машине:

— Поехали! Слышал же мента — нельзя здесь останавливаться, даже мне! — Она почти затолкала его на заднее сиденье, сама села рядом, а амбалу в бабочке только и сказала: — Вперед, на мое место падай. И не оглядывайся: мы, может быть, целоваться будем. Гони ко мне, Гоша.

Последние слова были уже обращены к водителю, иномарка тотчас сорвалась с места, а женщина весело и по-свойски хлопнула Сергея по плечу:

— Ну прикол! Всё не узнаешь?

— Нет, — ответил Бильбао.

— А так?

Она сорвала пышный парик, под которым оказались короткие, ежиком, темные волосы. И тотчас помолодела, стала как бы худее, меньше ростом.

— А так — нормально. — Бильбао улыбнулся. — Так ты Нина.

Теперь эту женщину он узнал. Нина, певица, отдыхавшая в их городке, на улице, ведущей к пляжу.

— Ну-ка, скажи, что тебе во мне больше всего нравилось?

Бильбао бросил нерешительный взгляд на парней, сидящих впереди, и Нина уловила это:

— Не обращай на них внимания. Мальчики знают свой шесток. Так вот, если ты забыл, то я напомню: тебе нравилась моя задница! Я не думаю, что она подурнела с тех дней.

Нина весело расхохоталась, но быстро оборвала смех:

— Бильбао, я тебя тоже не узнаю. Сразу узнала, а теперь — нет. Ты чего такой замороженный? Будто в Москву от импотенции приехал лечиться. А? И вообще, какими здесь судьбами оказался?

— Теперь я здесь работаю.

— Да? Вот здорово! У меня сексуально озабоченных подруг — хоть пруд пруди, сведу тебя с ними, пусть узнают, что такое бабье блаженство. Гоша, — обратилась она опять к водителю, — багажник затоварить надо, я не знаю, что у меня дома в холодильнике.

Машина остановилась у магазина, Гоша и красный пиджак пошли за покупками, а женщина тут же обняла Сергея и коротко поцеловала его:

— А ты давно из дому.

— Как ты определила?

— У тебя губы были чуть соленые и пахли морем. Полный прикол! А сейчас этого не чувствуется. Но все равно волнительно, черт возьми!.. Знаешь, после того, как ты меня там отлюбил, я ведь на следующий год приехала, но узнала, что тебя нет, — и адью через день! Ой, Бильбао, какая же ты сказочка! Не женился, случаем? У меня сегодня останешься?

Он не успел ответить, потому что дверцу распахнул Гоша:

— Марина, есть соленые огурцы — брать?

Она лукаво взглянула на Калганова:

— Ты коньяк все еще закусываешь огурцами? Он тоже задал встречный вопрос:

— Ты что, имя сменила?

— А как же! Нина — это не для современных афиш, понимаешь? Не звучит! Марина Сереброва — это уже что-то, правда?

— Так ты — Сереброва? У меня твои кассеты есть. И по радио часто слушаю, но не думал…

Он запнулся, и она продолжила:

— Не думал, что у меня, кроме задницы, и голос неплохой? — Затем к Гоше: — Бери огурцы. И фруктов, побольше фруктов. Какие из них лучше потенцию поддерживают? Или тебе стимуляторов не надо?

И она опять заразительно рассмеялась.

Нина-Марина уже успела поездить с гастролями по Европе, заработала на евроремонт и мебель, у нее есть свой водитель и охранник. Ее приглашают на телевидение и радио, на светские тусовки. Она успела побывать замужем.

— Целых полгода с дураком жила, представляешь? Целых полгода! Он хотел, чтоб я ему борщи варила и танец живота исполняла, это после того, как на сцене семь потов с себя сгоню.

После душа Нина-Марина явилась на кухню, где уже хозяйничал Бильбао, в домашнем халате и с мокрым ежиком волос. Без грима и парика она была даже привлекательней той женщины, которая зазвала его в машину.

— Так как все же вас теперь называть, мадам? — спросил Бильбао.

Она лишь махнула рукой:

— Да как тебе вздумается. Хоть стервой. — Она обеспокоенно взглянула на старые, с гирьками, ходики. — Суперремонт сделала, но решила от бабушки память оставить. Это святое. Ты до которого часа свободен?

— До одиннадцати утра.

— О, хорошо! Тогда мы с тобой все-все успеем сделать.

Она была такой же, как и раньше, на море. Она даже, кажется, пахла сейчас просоленной полынной степью.

Назавтра Сереброва была свободна от концертов и репетиций, потому ночь они не спали. Любовью занимались в охотку и с желанием, но было время и поговорить.

— Бильбао, возникнут проблемы с работой — звони сразу: устрою. Знаешь, как это ни смешно, но в Москве не хватает нормальных мужиков. Вот и сейчас подружка охранника ищет, так что если есть кто на примете… А не будет проблем — все равно звони. Поспать — само собой, но мне и поговорить по-человечески даже не с кем.

«Я тоже давно по-человечески ни с кем не говорил», — подумал Бильбао.

В одиннадцать часов, как и договаривались, он зашел к Когану.

Московский кабинет Яков Яковлевич обустроил почти так же, как и в родном городе, даже старая его пепельница стояла на дальнем углу стола. Поздоровавшись с Бильбао, он взглянул на часы:

— До четырнадцати ноль-ноль я занимаюсь только с тобой, и никто нам мешать не будет. Времени вроде много, но и разговор наш тоже не пустяковый. Мы ведь сюда приехали Москву и мир покорять, так? И уже есть план, с чего надо начинать. Слушай внимательно. Один американец хочет на наших верфях построить шикарный пассажирский корабль, но я нынче на виду и, как госслужащий, выступить посредником между заказчиком и подрядчиком не могу. Потому ты сегодня же зарегистрируешь на себя предприятие, допустим, по оказанию полиграфических услуг… Впрочем, не важно каких, важно — что ты будешь числиться в сфере малого предпринимательства и с тобой можно будет заключать контракты…

Яков Яковлевич продумал уже все мелочи, решил все вопросы. Бильбао оставалось только обойти с нужными бумагами нужные кабинеты, и вечером того же дня он открыл ключом, полученным от Когана, дверь на первом этаже многоэтажного дома. Это была квартира, переоборудованная под офис. Две из трех комнат были еще пусты, но одна уже заставлена приличной мебелью, оргтехникой. Стоял даже посудный шкаф, где с чашками-рюмками красовалась нераспечатанная бутылка виски. Завтра ее предстояло открыть для американского судовладельца.

Уже завтра.

Яков Яковлевич объяснил спешку так: за подобными заказами охотятся многие, и охотятся в прямом смысле — могут и на мушку взять. Надо дело провернуть оперативно, чтоб конкуренты глазом моргнуть не успели.

— Строить судно будем в Николаеве, там у меня старый друг работает, предварительная договоренность с ним уже есть. При удачном раскладе твой процент в рублях составит…

Он даже не сказал об этом вслух, взял авторучку и написал цифры на листе, потом протянул Бильбао. Бильбао взглянул на лист, свернул его и сунул в карман рубашки. Весь день хотелось вытащить его и еще раз взглянуть на многочисленные нули, но сделал это только сейчас. Уселся за новенький стол, включил настольную лампу.

Солодовых действительно расплатился с ним по-царски, да и без того личные его сбережения были вроде бы немалыми.

Вроде бы.

Но это — смотря с чем сравнивать. Если с написанными Коганом цифрами, то весь уже существующий капитал Бильбао — мелкие карманные расходы.

— Ни фига себе, — говорил Лукаш, обходя комнаты. — Чтоб я так жил! Ты буржуем стал, Бильбао! А ванная! Можно я искупаюсь?

— Давай. К вечеру ты должен выглядеть как денди лондонский — на концерт идем. Нам будет петь звезда советской эстрады Марина Сереброва.

— Иди ты! Захар, слышь? — крикнул он в сторону кухни. — На саму Сереброву пойдем.

Ответа не последовало. У Захара Скрипача был занят рот: он поглощал мясной салат. Проголодался в дороге: Бильбао ведь прислал им деньги только на билет, а своих сбережений хватило лишь на чай да пару пирожков.

Не складывалась жизнь у Захара. Родной колхоз развалился, работы там для него не нашлось. Прибился к Лукашу, охранял его, когда тот дурачил публику наперстком и кубиками, но заработки их становились всё меньше, чаще приходилось пускать в ход кулаки. Конкуренты Лукаша работали бригадами, платили ментам, соперничать с ними в городах становилось всё труднее. А в селах и станицах у людей не было денег, чтоб платить за дурацкие фокусы.

Сиротка приехал в Москву еще накануне вечером: дорогой костюм, золотой перстень, швейцарские часы. «Я деньги не коплю, это ненадежно, я их сразу в себя вкладываю, правильно?» О взаимоотношениях с Солодовых сказал коротко: «Пусть молится на меня». Выпили за встречу они немного, но Сиротку так развезло, что он всю ночь блевал в ванной, а теперь спит мертвым сном.

После осмотра квартиры Лукаш и Бильбао возвратились на кухню, сели за стол.

— Так объясни, Бильбао, на кой черт ты нас пригласил? Повод?

— Да просто повидать захотелось, — засмеялся он. — Вы же Москву еще не видели?

— Нет, зоны в основном севернее расположены. А столица, конечно, громадная. Я тут развернулся бы. Нашел бы для себя дело. Скрипач, переедем в столицу, а?

Захар откусил бутерброд с ветчиной, запил, как компотом, стаканом водки и лишь пожал плечами.

— Да… — протянул Лукаш, взяв свой старенький дипломат и щелкая замками. — Ты же не в курсе, Бильбао. О Захаре в газете писали. Представляешь, голыми руками волка задушил. Спас, так сказать, колхозную отару. Овцы за деревней паслись, и на них волк напал. Захар взял и скрутил ему башку. А работы для него все равно не нашлось. Где справедливость? Вот, посмотри, материал в районной газете.

Заметка называлась «Гладиатор из Ракитного».

— Оставь газету себе, — разрешил Лукаш. — Я двадцать экземпляров ее купил. Это ведь вроде как рекомендательное письмо для друга. Авось пригодится.

Вечером они пошли на концерт. Потом Марина пригласила их на ужин. Героем стола стал Захар. Лукаш всем рассказывал о том, как его друг расправился с волком, все ахали, а тот, кто был в центре внимания, невозмутимо поглощал ужин.

Марина, сидевшая рядом с Бильбао, прошептала:

— Удивительный экземпляр. Его бы за деньги в цирке показывать. Но в телохранители не пойдет, извини. Тут все-таки светская среда, а он… Только не обижайся, Бильбао.

В это время Лукаш совал газету со статьей о деревенском гладиаторе мужчине лет тридцати, с бледным, даже зеленого оттенка лицом.

— Кто это? — спросил Бильбао.

— Да так, один из представителей шоу-бизнеса. Сейчас их расплодилось больше, чем артистов…

Грязная и осклизлая, отлетела зима, незаметно, как отлетает от подошвы башмака засохшая глина. Весна пришла такой ранней жарой, что молодые, светлые еще листья клена, растущего под окном, висели к вечеру на дереве стираными простынями.

Бильбао не ушел бы еще с балкона, но раздался, который уже за вечер, телефонный звонок. Бильбао совсем недавно сменил номер, и об этом знали только те, кому надо было знать.

— Я слушаю!

Звонил Коган:

— Если я тебя прямо сейчас приглашу в гости, что на это ответишь?

— Спасибо за приглашение, Яков Яковлевич, но я не смогу.

— Причину, конечно, как всегда, назовешь уважительную?

— Если вам надо услышать причину…

— Не надо, — сухо сказал он. — Но надеюсь, что откроешь мне дверь, если я загляну к тебе минут через пятнадцать? Я за рулем, так что никакого спиртного. Если есть, завари кофе.

Коган был у него в гостях всего раз, когда Бильбао только купил эту квартиру — в старом доме, с высокими «сталинскими» потолками. Тогда в комнатах были видны еще следы ремонта, и тем не менее Яков Яковлевич не поскупился на похвалу: «То, что надо! Гнездо орла на скале». У него часто вырывались неожиданные сравнения.

Как всегда пунктуальный, он позвонил в дверь ровно через четверть часа. Вошел в прихожую, потянул носом воздух:

— Чую, кофе уже заварен. Веди сразу к столу. В зале он остановился у полки, заставленной книгами. Взял одну из них, раскрыл:

— «Популярный учебник французского языка. Издательство «Друг». Твое издательство. Молодец. Я ведь помог его тебе открыть так, для отвода глаз, а ты, смотрю, развернулся там. Учебные пособия, справочники… Доходное дело?

— Корабли строить прибыльней, но и книги издавать не в убыток.

— Да, если голова варит… — Коган сел за журнальный столик, продолжил, размешивая кофе:

— А у тебя она варит, Сережа. Ты все хватаешь на лету, в любом деле сразу видишь суть. Капитал, знаю, с умом вкладываешь, золотые цацки на шею не покупаешь, как другие. Опять же, не испортился, старых друзей не забываешь, — это тоже знаю. Вот только…

Он отхлебнул кофе, чему-то кивнул, — то ли напиток понравился, то ли решился на что-то. Но продолжить мысль не спешил, сидя в кресле, оглядел комнату:

— Все хорошо, но холодновато. Не в плане температуры. Женского тепла квартире не хватает, понимаешь?

— Я прохладу люблю, — сказал Бильбао, однако Коган не оценил шутки. Сделал вид, что вообще не услышал эту реплику.

— Ладно, Сергей, будем говорить откровенно. Знаешь, почему именно тебя я пригласил в Москву?

— Да. Вам нужен был человек, который не предаст, не продаст, поможет в бизнесе, если надо, защитит. Свой, но не связанный родством.

Коган чуть поморщился:

— Я же говорю, суть видишь. Но в этот раз — не всю. Тебя десятки раз моя жена в гости приглашала — почему ни разу не пришел? Я, конечно, понимаю, что ты умный, что догадываешься — не только на чай тебя зовем. Потому, собственно, сегодня и приехал. Чем тебе Инна не подходит, Сергей? Может, конечно, она не писаная красавица, но ведь и не Баба-яга. И потом, есть другие аргументы. Она у нас одна, следовательно, ей — всё. А всего немало, просто поверь этому.

— Я и сам не беден, Яков Яковлевич, — сказал Бильбао.

Тот поднял указательный палец:

— Не будем уточнять, благодаря кому?

— Так вы меня что же, еще тогда покупали?

— Не покупал. Просто имел виды, как говорят. И с нар вытаскивал, потому что дочь ночами по тебе плакала. Можешь поверить? Ночами! Она вообще тебя боготворит после того, как ты ее спас…

— Двумя, — хмыкнул Бильбао. — Я две ночи там провел.

— Провел бы год — год бы плакала. И сейчас вечерами у телефона сидит, все надеется… В театр билеты доставала, приглашала тебя… Но ты вечно занятой. Почему избегаешь встреч с Инной?

Бильбао нахмурился:

— Это мне решать, с кем встречаться. Извините, конечно, Яков Яковлевич, но у нас странный разговор получается. Вы вроде как товар не просто продаете, а навязываете.

Рука Когана дрогнула, он отставил в сторону чашку:

— Круто берешь. Ну да ладно. Раз в таком плане разговор пошел, то откровенней буду. Вы бы с Инной могли в любое время уехать жить за границу, у нас в Израиле есть родственники и друзья, которые бы и приняли вас, и обустроили. Ты, конечно, плевать на наше еврейское происхождение хотел, но знаешь, зачем я тебе это все же говорю? Затем, чтоб ты понял: на таких условиях кандидаты на руку моей дочери выстроились бы в очередь, и в этой очереди я бы отыскал человека, во всяком случае, не хуже тебя. Веришь?

— Я себя никогда не переоцениваю, Яков Яковлевич.

— Но это я бы отыскал. А Инна… — Голос Когана стал глуше, слова начали даваться с трудом. — Ты многого не знаешь. Она бредит тобой. Это уже сродни болезни, и как бы в самом деле у девочки не произошел нервный срыв. Она у нас неплохо рисует, у нее в комнате всегда лежат обычные такие школьные альбомы с карандашными набросками… И знаешь, там ты на каждом листе. На каждом!

— Яков Яковлевич, — сказал, уже мягче, Бильбао. — Из данного положения есть хороший выход. Я с ней пару раз встречусь, и она быстренько перестанет бредить. Конечно, сделаю так, чтоб это не было для вашей дочери потрясением…

— Лично я как ее отец желал бы другого… Но буду признателен тебе и за это, Сергей.

— Инна, — сказал ей по телефону Бильбао. — Как ты смотришь на то, чтобы сходить на концерт?

— В филармонию? — спросила та.

— Не совсем.

— Господи, о чем я, не все ли равно… Конечно, пойду!

На этот раз Марина выступала в Доме культуры, на окраине города. Зал был набит битком, подвыпившая молодежь танцевала под песни в проходах между рядами, сама певица тоже часто соскакивала со сцены, не расставаясь с микрофоном, и это встречалось восторженным визгом и топотом.

Марина несколько раз бросала взгляды на Инну, любопытные, по-женски оценивающие, но Инна не замечала этого. Она вообще, кажется, ничего и никого не замечала. И даже когда, уже после концерта, за столом, Сереброва называла Бильбао родненьким и, сидя с ним по другую сторону от Инны, то и дело терлась щекой о его плечо, Инна восприняла это совершенно спокойно, — ведь никто же не думает ревновать к идолу всех других, кто так же поклоняется ему.

А может, все объяснялось проще. Дело в том, что Инне, как, впрочем, и всем, налили коньяк, и она со страхом смотрела на него. Марина заметила это и с улыбкой сказала:

— Сегодня прошел мой сотый концерт, и я расценю как неуважение, если кто откажется выпить по этому поводу.

Для Инны, Бильбао знал это, крепким напитком служило и шампанское, поскольку ничего существеннее она еще не пробовала. Но, услышав речь певицы, тут же одним глотком выпила содержимое рюмки. Большие глаза ее стали влажными.

Было несколько тостов, и по каждому поводу Инна исправно пила, сначала испуганно косясь на Бильбао, потом уже не обращая внимания и на него. Лицо ее меняло цвет — становилось то бледным, то пунцовым. С первого раза она уже не попадала вилкой в салатницу.

Ближе к полуночи гости начали расходиться, и слова попросил зеленолицый, тот, с которым шептался когда-то Лукаш.

— Марина, в честь такого события я приглашаю тебя на зрелище, достойное богов. Я давно обещал…

— Да, — сказала Марина. — Я помню, ты что-то говорил о необходимости обогащать кровь адреналином. Ну что ж, если приглашаешь вместе со мной и Бильбао…

Зеленолицый ухмыльнулся:

— Для твоего друга это будет своеобразный сюрприз. Конечно, пусть едет. Но вот свою спутницу… Как у нее с нервами?

— Я с тобой, Сережа, — сказала уже пьяненькая Инна.

Машина Марины, в которой сидели и Бильбао с Инной, шла метрах в десяти за «ауди» зеленолицего. Уже давно миновали город, свернули с трассы на дорогу, выложенную бетонными плитами. Потом закончились и плиты — через лес пошла грунтовка.

Она оборвалась внезапно. Водитель резко свернул вправо, затормозил и выключил мотор. Во тьме, расположившись эллипсом от них, высвечивались светлячки подфарников других машин. Было их здесь немало, десятка два. Бильбао хотел уже выйти из салона, размять ноги, понять, на кой черт они притащились сюда, но едва открыл дверцу, как к нему подбежал зеленолицый:

— Разгуливать здесь не принято. Ты уж посиди…

А сам пошел от машины к машине, нигде, впрочем, не задерживаясь, лишь принимая от приехавших конверты.

— Понятно, — хмыкнула Марина. — Люди ставки делают. Что же за зрелище он хочет нам предложить?

Зеленолицый обошел всех, сел в свою машину и тотчас включил яркий свет. Это было, наверное, некой командой, потому что вспыхнули фары и в других легковушках. Осветилось плоское, как небольшое футбольное поле, дно карьера, вокруг которого и стояли автомобили. Посреди него застыл бородач, вся одежда которого состояла из куска шкуры, обматывающей бедра и держащейся на лямке, переброшенной через левое плечо. На голенях видны были медные щитки, такого же цвета широкие браслеты украшали руки. Рядом стояла металлическая клетка без верха.

Зеленолицый вышел из «ауди» уже с портативным мегафоном, сказал:

— Сегодня на нашей арене Гладиатор проводит семнадцатый бой. Это человек, в биографии которого записаны строки о схватках с дикими зверями. Правда, как Давид, он не разрывал пасти львам, но зато сражался со стаями волков и выходил неизменным победителем. Шкура на нем — от одного из волков, задушенных голыми руками. Обратите внимание — никакого оружия у Гладиатора нет, лишь короткая резиновая палка, да и та не для нападения, а для обороны. Его самое сильное в мире оружие — сила духа и мускулов!

Человек в шкуре изобразил что-то вроде поклонов на все четыре стороны, потом поднял руки над головой и издал звериный рык. В одной его руке видна была резиновая дубинка, действительно небольшая, сродни милицейскому жезлу.

Зеленолицый продолжил:

— Гладиатор будет разминаться с равным себе, тоже волкодавом, овчаркой Добби.

От одной из машин на арену спустился парень с собакой на цепном поводке. Она была молодая, неискушенная в подобных боях, и уже нетерпеливо рвала цепь, чувствуя соперника в бородаче. Вот ошейник отстегнут — и Добби молнией и с бешеным лаем бросилась на того, кто напялил на себя ненавистную ей шкуру волка.

Ойкнула Инна, вцепилась в локоть Бильбао. Но ничего страшного не произошло. Челюсти пса сомкнулись на резиновой дубинке, а сам он, подброшенный сильной рукой, перевернулся в воздухе и влетел, как мяч в лузу, в клетку. Взвизгнул, бросился грудью на металлическую решетку и застыл, опустив голову, словно устыдившись своего поражения.

Еще одну овчарку постигла та же участь, а потом клетку убрали, и зеленолицый объявил:

— Теперь, господа, начинается настоящий бой. До конца. До победы. Против Гладиатора будет выпущен один из сильнейших зверей столицы — Дик! Посмотрите — не пес, а теленок! Думаю, недаром многие из вас поставили именно на него.

На арену теперь уже на двух цепях вывели действительно крупную собаку.

Инна прижалась лбом к стеклу, глаза ее расширились.

— Послушайте, как же так… Зачем это?

Марина отвинтила пробку от плоской бутылки коньяка, сделала глоток, передала Бильбао:

— И своей этой… дай, пусть успокоится. Хотя меня тоже мутит от такого зрелища.

— Остановить? — спросил Бильбао.

— А ты сможешь?

— Во всяком случае, смогу попытаться.

— Верю. Но — не надо. Скорее всего, перед нами разыгрывают спектакль, и в конце будет хеппи-энд. Ты так не думаешь?

Инна сама взяла коньяк из его рук, отхлебнула. Она была пьяна первый раз в жизни. Но спиртное не заглушило страха.

— Отпускайте Дика! — крикнул зеленолицый. Ошейник с пса тотчас слетел, и зверь молча, вроде бы не торопясь, пошел на бородача, уставясь на него холодными глазами. Он словно бы прикидывал, куда лучше впиться своими клыками, а найдя такое место, изменил тактику и огромными прыжками устремился на Гладиатора. Тот ждал нападения, но то ли оступился, то ли не выдержал силы удара и упал на спину, все же подставив псу вместо собственного горла резиновую палку.

Овчарка не сразу раскусила фокус, некоторое время азартно и зло возилась с обманкой, и Гладиатор успел подняться и занять боевую стойку. Левое плечо его стало красным от крови. Скорее всего, пес полоснул по нему лапой.

Гладиатор ждал нового нападения, но теперь его руки были пусты. Против острых зубов пса у человека были только медные браслеты на запястьях.

Дик оставил резину в покое и опять молча бросился на бородача. Навстречу его морде, как и ожидал Бильбао, Гладиатор выставил металл и уже опускал свой громадный кулачище на хребет зверя…

Машины начали разъезжаться. Марина тоже приказала водителю заводить мотор, но тут подбежал зеленоглазый:

— Нет-нет, останьтесь на пять минут.

Вскоре, кроме их машины и «ауди» зеленолицего, у старого карьера никого не осталось.

Гладиатор поднимался вверх по склону, галька сыпалась под его ногами. Вскоре он стоял уже шагах в трех от Бильбао.

— На руки воды не сольешь? — попросил великан.

Бильбао не поверил своим глазам: перед ним стоял Захар Скрипач.

Кровь на плече оказалась бутафорской и легко смылась. Захар переоделся, немного выпил и начал рассказывать:

— Это псы только на улице страшные, когда из подворотни выскакивают. А когда стоишь и ждешь… Хотя цапали поначалу.

Бильбао уже заметил два свежих шрама — на боку и немного выше правого колена.

— Потом, эти овчарки меня знают, уже не первый раз я с ними дерусь. И последнюю — думаешь, до смерти зашиб? Ничего с ней не случилось. — Он чуть нахмурился. — Правда, скоро валять такого дурака не придется, тут один хочет против меня своего кавказца выставить. Представляешь, бой через месяц, а уже ставки делают. Хорошо получу, если…

Немного помолчали, и Бильбао спросил:

— Хочешь, найду тебе нормальную работу?

— Нет! — решительно ответил Скрипач. — Здесь меня всё устраивает. Я деньги честно отрабатываю. Они мне нужны. Сеструху мою, Натку, помнишь? В Ростове учится? Так вот, у нее мать померла, надо помочь, а то ведь так диплом и не получит. Да и самому прибарахлиться не помешает. И еще Лукашу малость подкинуть.

— Он что, тоже в Москве?

— А то где же.

— В наперсток играет?

— Нет. Сидит в грязной гостинке, новое что-то изобретает. Говорит, миллионами замысел пахнет. Но пока и на чай у него не хватает, так что…

К ним подошла Марина, сказала Бильбао:

— Твоя крысавица заснула. Не подумай, что я ревнивая, но чего ты такую серенькую выбрал? Хочешь, получше найду? Себя в постоянные спутницы не предлагаю, ни мне, ни тебе это не нужно, будем жить без оков, только поверь, Бильбао: ты и эта… — Она посмотрела в сторону машины, где спала Инна. — Вы не пара. Увози ее и отдай папе с мамой.

— Я сейчас увезу ее к себе домой, — ответил Бильбао.

Марина кисло улыбнулась:

— У тебя портятся вкусы. Тебе надо спать с королевами.

— Я не буду с ней спать.

Он направился к машине, и Скрипач спросил уже вслед:

— Серега, ты придешь на мой бой с кавказцем?

— Нет. Я не люблю такие зрелища.

— Это будет настоящий бой, без подстав.

— Тем более, — сказал Бильбао.

Всю обратную дорогу Инна спала. Марина изредка косилась на нее, пренебрежительно хмыкала, но ничего не говорила. Только когда машина затормозила у подъезда дома и Бильбао взял на руки так и не открывшую глаз девушку, Сереброва заметила:

— Верю, что спать с ней ты не будешь. Она бесчувственная, радости это не доставит, так же? Если нужна радость, то…

Марина сделала паузу, словно приглашая его продолжить фразу, и Бильбао понял это:

— То я приду к тебе.

Она коротко засмеялась:

— Абсолютно верно. Но я, кажется, могу не только радость разделять, мой милый мальчик с юга. Отметь это на всякий случай в своей памяти.

Уложив Инну на кровать, Бильбао тотчас позвонил ее отцу, лишь для того, чтобы сказать, что все в порядке, за дочь не надо тревожиться и утром она будет дома.

— Я сейчас к тебе еду, — даже не дослушав Сергея до конца, выкрикнул Коган.

— Два часа ночи. К чему спешка? Если вы думаете, что я…

— Да не в дочери дело. Вернее, не только в дочери. Мне нужен ты.

Бильбао едва положил трубку, как на пороге комнаты показалась Инна.

— Я могу принять душ? — слабым голосом спросила она.

— Конечно. Я дам тебе новый халат.

— Это больно? — спросила она.

Бильбао не понял ее:

— Надевать новый халат? Вовсе не больно.

Инна еще неуверенно стояла на ногах, хмель не выветрился из нее, она придерживалась за косяк двери.

— Сережа, ты же знаешь, я имею в виду… Я сейчас стану твоей, после душа… Я никогда еще ни с кем… Но я хочу этого!

Она гордо вскинула головку, при этом страх все же отразился в ее глазах, как у партизанки, идущей на казнь. Бильбао сдержал улыбку:

— За тобой уже выехал отец. Через пятнадцать минут он будет здесь.

— И мы… И мы не успеем?..

— Это занятие не терпит суеты.

Она кивнула, глаза ее потеплели, видно, такой поворот событий все же устроил ее.

— Говорят, что если женщина выпьет, то это отразится на наследстве, а я не хочу… У нас все должно быть… — Она побледнела. — Ой, меня тошнит. Куда мне?.. Ой!

Бильбао проводил ее в ванную, включил чайник. Кофе он любит в зернах… Интересно, с чем пожалует Коган? Почему среди ночи? Чем вызвана такая спешка?

Яков Яковлевич действительно прибыл через четверть часа. Проходя на кухню, поинтересовался, где дочь, услышав ответ, кивнул:

— Пусть знает, что такое выпивка, в следующий раз умнее будет. И хорошо, что именно ты преподал ей такой урок. Кофе не заваришь?

— Этим как раз и занимался.

— Славно. Ученик из тебя вышел прилежный, теперь надо думать о равноправном компаньонстве. Налей себе коньяк, если хочешь. Я бы тоже выпил, но — за рулем.

Коган сел за столик, по-хозяйски, жестом приглашая Бильбао занять место напротив.

Из ванной раздался звон разбитого стекла, запах одеколона тотчас выплыл из-за закрытой двери. Коган безошибочно определил:

— «Душистый табак». Ты пользуешься такой дешевкой?

— Дань юности. Тогда он был модным.

— Больше Инна ничего там не разобьет?

— Пусть. — Бильбао присел на стул, стал разливать кофе.

Коган кивнул:

— Разобьет — купит. Завтра же выставь ей счет. Нолик в конце прибавь.

Бильбао улыбнулся:

— С вашей помощью, Яков Яковлевич, я человек совсем не бедный, так что прощу ей.

— Ты можешь стать богатым в полном смысле этого слова. — Коган добавил в кофе сахар, стал не спеша помешивать его, глядя на Бильбао. — Если согласишься заняться со мной проблемами нефти. Здесь крутятся настоящие деньги. Уже завтра нам с тобой надо будет позаботиться о том, чтобы их поток пошел в нужном направлении. Время терять нельзя — конкурентов очень много, потому приехал к тебе ночью.

— Завтра не могу, Яков Яковлевич. Он словно не услышал возражения.

— Мы должны застолбить свой участок, хотя и после этого спокойной жизни долго не увидим. Но игра стоит свеч. От нее зависит будущее наших детей и внуков. Наших, — повторил он, все еще не сводя взгляда с Бильбао. — Лично мне уже много не надо. Где-то через год я уеду — в Израиль, в Америку… Все оставлю вам. Тебе и Инне. Да, я хочу, чтоб вы были вместе. Готов заплатить тебе за это столько, сколько нужно для безбедной жизни в Москве. А в ценах столицы я немного разбираюсь. Отказываться не спеши, Сережа, — от такого предложения вообще грех отказываться.

— Я не покупаюсь, Яков Яковлевич, — хмуро ответил Бильбао. — Я привык деньги зарабатывать. А покупать меня не надо.

Коган, кажется, был готов к такому повороту, слишком поспешно сказал:

— Хорошо, забудь, что я сейчас наболтал, хотя ты позже поймешь, что я прав. Возможно, думаешь, что цена недостаточна за то, что свободу теряешь… Но — забудь, и начнем зарабатывать. Завтра будем решать вопросы по нефти. Опасное дело, и надо, чтоб мне кто-то прикрывал спину. Понимаешь, о чем я?

— Завтра я уезжаю в Ростов. — Бильбао не притронулся ни к кофе, ни к коньяку. — Уезжаю к женщине, Яков Яковлевич. Вполне возможно, привезу ее сюда.

Коган перевел взгляд на серебряную ложку, лежащую у сахарницы, в центре стола. Он выдержал весьма длительную паузу, прежде чем сказал:

— Ты не собирался этого делать раньше, обещал заняться Инной… Непредвиденные обстоятельства?

— Да, Яков Яковлевич.

— Девочка ждет от тебя ребенка?

— Нет. У нее умерла мать, и она осталась одна. Совсем одна.

Коган с облегчением вздохнул:

— Ну, это… Решаемая проблема, скажем так. Отложишь Ростов на пару дней…

— Я еду туда завтра.

Яков Яковлевич, кажется, удивился, вскинул густые темные брови:

— Сережа, даже будь ты моим зятем… — Он откашлялся, словно у него внезапно пересохло в горле. — Речь идет о миллионах, ты можешь это понять? Я приезжаю среди ночи и предлагаю тебе миллионы! По идее, это ты в темень должен бежать ко мне и напрашиваться в компаньоны, родственники, собутыльники…

— А я не бегу, — сказал Бильбао.

Коган сощурил глаза:

— Чем же ты руководствуешься? Если б у меня в твои годы появилась такая возможность…

Вышла из ванной Инна, темная ее челка и платье на плечах и груди были мокрыми: видно, она остужала водой виски. От Инны шел крепкий запах мужского одеколона. Неуверенно, боязливо она улыбнулась отцу:

— Мне плохо стало. И еще я разбила там что-то. Такая негодяйка!

Яков Яковлевич поднялся:

— Хозяин простил нам флакон одеколона. Так что раскланивайся, и поехали. — Не глядя на Бильбао, но уже ему, он сказал: — Возврата к сегодняшнему разговору не будет.

Солодовых лежал в большой светлой палате. На белых простынях особо выделялась его темная, но не здорового загара, а продубленная временем кожа.

В этот город Бильбао заехал только ради того, чтоб повидать своего бывшего шефа. Он не думал даже, что тот плох до такой степени.

— Хотите, я вас в центральную клиническую устрою, Василий Егорович?

— Нет, Сережа, нет. Это все уже. Ты какими судьбами сюда попал?

Бильбао коротко объяснил, потом добавил:

— Хотел и вас на пару дней в Москву пригласить, водки попить.

— Отпил свое. — Солодовых говорил это без горечи, даже с иронией. — Давай лучше вот о чем мыслями перекинемся. О Татьяне. Она плохая жена, сюда, кстати, не приходит, с твоим братом опять амуры крутит, но — бог ей судья. Может быть, из нее получится хорошая мать Денису, в чем пока не уверен. Зато уверен…

Он замолчал. Видно, длинный монолог забрал у него много сил, и надо было сделать передышку. Продолжил говорить Солодовых короткими фразами:

— Я дал твои координаты Елене, няне сына. Она обязательно свяжется. Толковая женщина. Многое тебе объяснит. Всё, теперь уезжай в Ростов.

На вечерней набережной плотным строем стояли лещатники со спиннингами. Рыба клевала неплохо, то и дело вздрагивали и звонили тяжелые латунные колокольчики.

«А у меня в Москве даже снастей нет, — подумал Бильбао. — Надо бы приобрести, съездить отдохнуть на базу. А лучше выкроить дней десять и махнуть на море, за бычками».

— Ты проездом через Ростов? — спросила Наташа.

— Проездом. Послезавтра мы уезжаем.

— «Мы»? Ты здесь не один?

Он всего полчаса назад разыскал ее в университете, естественно, еще не сказал о цели своего приезда. Бильбао взглянул на нее: как, интересно, Наташа воспримет сейчас его слова? Серьезная высокая девочка с длинными ногами. На взморье, в кабинке для раздевания, она была вот такой же — строгой, стройной, со вздернутым подбородком. Снегурочка, которой не грозит таянье из-за обилия внутреннего льда. Даже южное солнце и горячие ветры-астраханцы не оставляют следа на этой нежной коже.

— Я надеюсь, что уеду в Москву с тобой.

Они поднялись по каменной лестнице к началу длинного моста через Дон, когда он сказал Наташе эти слова. Она остановилась на верхней ступеньке, но на Бильбао не взглянула, повернулась лицом к реке:

— Сережа, мы ведь уже говорили с тобой на эту тему.

— Да. Ты хотела в Москву.

— Москва — не самоцель. В Москву я могу съездить и на экскурсию.

— Я тебя приглашаю не на экскурсию, — сказал Бильбао. — Я помню тот наш разговор.

— Весь?

Он понял, что она имеет в виду.

— Любовь — штука приходящая, Наташа. Если она не появится — уйдешь в любую минуту.

Она медленно пошла по мосту, чуть пружинившему от проходящих мимо них тяжелогрузов.

— Мне Захар немного рассказывал. У тебя даже своя квартира в столице…

Бильбао рассмеялся:

— Даже квартира.

Наташа спросила очень серьезно:

— И на каких правах я буду существовать в Москве?

У него появилось огромное желание погладить ее растрепавшиеся от ветра волосы, положить ладони на ее плечи, но он не сделал этого. Он робел перед высокой и чересчур красивой девочкой.

— На каких пожелаешь.

— Помнится, на море ваша ватага пела что-то о наложницах или пленницах…

Над левым берегом Дона курились шашлычные, чуть подальше, на краю березовой рощи, потрескивал высокий костер, и дым его тоже стлался над землей. В блеклом небе уже всходила луна, еще некрасивая, неживая, лишенная цвета.

— В Москве будут иные песни, — ответил Бильбао.

— А у меня все равно никаких перспектив. Никого и ничего. — Продолжая идти, она повернула голову в его сторону, с той же горечью продолжила: — Не из чего выбирать. С такой философией я тебе подойду? Без слез благодарности за то, что подобрал?

— Пойдем пить вино.

Продавщица за прилавком их сразу узнала, улыбнулась, отпуская очередного клиента, сказала:

— Садитесь за свободный столик, я сама принесу что надо.

— А где дядя Миша? — спросил Бильбао.

— Ему скрипку неделю назад разбили. Дома сидит, без работы.

— За то, что плохо играл?

— Нет. Он не умеет плохо играть. Но он еврей. А тут у нас сейчас… Сволочи, пацанва.

— Я куплю ему скрипку. Мы пригласим его в Москву на свадьбу? — спросил он Наташу.

Та чуть повела плечами. На лице ее не было ни радости, ни недовольства.

Вино им вынесли из подсобки, но и оно показалось безвкусным.

Дым от костров имел запах жженой кости, а луна оставалась бесцветной.

Два чемодана — в них вместилось все имущество Наташи.

Поезд в столицу приехал ранним вечером, и через час Бильбао доставал эти чемоданы из багажника такси возле своего дома.

Наташа робко смотрела на массивное здание. Она никогда еще не была в Москве.

Прежде чем зайти в подъезд, Бильбао протянул ей ключи:

— Четвертый этаж, четырнадцатая квартира. Будешь открывать, у меня ведь руки заняты.

И поднял чемоданы.

Она ни слова не проронила ни в лифте, ни на лестничной площадке, ни в прихожей. Здесь стала у двери, прислонившись спиной к стене, словно раздумывая, не повернуть ли назад. Бильбао впервые видел ее такой нерешительной.

— Проходи в зал, располагайся, обвыкай.

Он поставил чемоданы на мягкий напольный ковер, жестом предложил ей занять место в кресле.

— Можно умыться с дороги? — спросила она. Бильбао вынул из шкафа пакет с махровым светло-голубым халатом, купленным специально для Наташи:

— Держи.

— Нет, спасибо, у меня все есть.

Она открыла один из чемоданов. Наверху лежала девчоночья кроликовая шубка, мех вытерся на воротнике.

— В шкафу свободные плечики, полки, размещай свою одежду туда.

— Нет, спасибо. Пусть тут…

— Размещай, — более настойчиво сказал Бильбао. — Ты же не в гости приехала, так? Привыкай к тому, что здесь все твое. И бери халат. Шампуни, полотенца — в ванной, ты все увидишь.

— Я забыла в общежитии шлепки. — Она лишь заглянула в чемодан под шубку, поднялась, взяла халат. — Под кроватью они остались.

— Мы приведем себя в порядок, поедим и пойдем с тобой в магазин. Наверное, надо купить не только шлепки.

Наташа ничего не ответила, пошла в ванную, а он кинулся на кухню, включил микроволновку, чайник.

Когда Наташа вышла из ванной, на столе уже стояли тарелки с горячим мясом. Он хотел сказать, что ей очень идет голубой цвет, но передумал. Попросил:

— Нарежь хлеб, пока я умоюсь.

Через пять минут сели за стол. Он достал из бара бутылки вина и коньяка:

— Чем отметим приезд?

Напряжение не спадало с Наташи. Кажется, она готова была расплакаться. Бильбао сам ответил на свой вопрос:

— Выпьем по рюмке коньяку. Он усталость снимает.

Едва выпили, как залился трелью телефон. Он стоял ближе к Наташе, и Бильбао сказал:

— Возьми трубку.

Она покачала головой:

— Не надо так… Все сразу. Не надо. Дай мне время.

Потом они прошлись по магазинам, постояли возле пруда-отстойника, в котором плавал выводок диких уток, и вернулись в квартиру в сумерках под накрапывающим дождем. Наташа почти все время молчала, лишь односложно отвечала, когда Бильбао обращался к ней с вопросами, но в прихожей, опередив его движение включить свет, опять прислонившись спиной к стене, сказала:

— Сережа, я решила… Пусть между нами ничего пока не будет, я очень тебя прошу. Может быть, я уеду домой.

— У тебя здесь есть своя комната.

— Я устала. Я прямо сейчас туда, если можно…

— А ужинать?

— Нет, спасибо…

Бильбао вышел на балкон. Внизу в свете фонаря горели желтые листья ясеня. Легкий августовский дождь омыл их, сделал чистым воздух.

Позвонила Марина Сереброва:

— Ну что, привез свою казачку?

— Кажется, да.

— Странный ответ. Как понимать это твое — кажется?

— Она в любой день может уехать, — сказал Бильбао.

— Баба? От тебя? Где же найдешь такую дуру, Сереженька? Никуда она не денется, попомни мое слово! Ты меня пригласишь на свадьбу? Только учти, петь там не буду — не для того приду. Кстати, не хочешь завтра заглянуть в гости? Я в спальне обои переклеила.

— Всё, — сказал Бильбао. — Обои в чужих спальнях уже не рассматриваю.

Марина рассмеялась:

— Ты меня удивляешь! Какую ж такую себе царевну нашел, а?

В старом знаменитом ресторане в начале октября играли свадьбу. Все было хорошо. Захар Скрипач поломал грозного пса и уже который раз рассказывал Бильбао об этом страшном поединке.

— Ты приезжай через неделю, через неделю я с овчаркой дерусь, которая уже трех загрызла. Лютая собачка. Знаешь, ставки какие?!

— И до каких пор ты будешь драться? — спросил Бильбао. — Пока тебе тоже глотку не порвут?

— Не порвут. А потом, мне это нравится, веришь? Лучше, чем в колхозе за копейки коров пасти. Я тут живу как человек…

Лукаша заботили другие проблемы.

— То, что я придумал… Аналогов нет, понимаешь? Суперлотерея! Уже нашел тех, которые раскрутят, в вопросах организации помогут. Только деньги нужны, Бильбао. Клянусь, отдам через полгода, с любыми процентами! Выигрышное дело, я тебе могу все детали рассказать…

— Не сегодня.

— Понимаю. Но можно надеяться, Бильбао?

— Обсудим…

Приехали на свадьбу Чех, Толян, дядя Миша, однокурсницы Наташи. Марина Сереброва, выбрав момент, шепнула Бильбао:

— Эта получше. Несмеяна, правда, но если по веселой женщине соскучишься — мой адрес знаешь.

В разгар торжества явился еще один гость — Сиротка. Пришел он трезвым, с цветами и подарками, в безупречном костюме, который делал его шире в плечах и еще более похожим на Бильбао. Но стоило ему выпить пару стопок, как Сиротка стал сутулиться, лоск слетел с него.

— Не думал, что брат на свадьбу не пригласит, — начал он, проливая водку в тарелку с салатом. — Всех, значит, пригласил, а меня — забыл.

— Не забыл, — вполне миролюбиво ответил Бильбао. — Но я знаю, что Василий Егорович был плох, и бросать его и семью в это время не следовало.

— А чего это ты о Солодовых так печешься? Он тебе брат или сват? Вот я — брат!

Неприятно складывался разговор, но унять Сиротку было трудно.

— Дерьмо он, твой Солодовых! Татьяне почти ничего не оставил. Ты знаешь, что он умер неделю назад?

Бильбао знал. Елена позвонила в тот день, когда Василия Егоровича похоронили. Солодовых не хотел, чтоб кто-то приезжал на похороны, потому распорядился известить о своей смерти с опозданием.

— Он так хитро завещание составил, что все сыну осталось. На таких условиях на кой черт мне Татьяна? В Москве поможешь обосноваться, брат?

— Я помогу, — вступил в разговор Лукаш. — Мне Бильбао навстречу пойдет, я — тебе. Так, Бильбао? Мне все равно люди нужны будут.

Однокурсницы Наташи веселились на полную катушку, охмуряли добродушного Захара, и именно они пытались поддерживать за столом атмосферу свадьбы, а не делового совещания.

— Горько! Горько!

Этот призыв поддержали все.

Черт возьми, подумал Бильбао, поверит ли хоть кто-то из них, что с Наташей он сейчас поцелуется впервые за время ее пребывания в Москве? Да, так получилось: днями они общались вроде нормально, когда он был дома, вместе готовили еду, ходили на рынок, в магазины, но грань холодного космоса все же оставалась между ними. Подобный холод сковал Бильбао в ту минуту, когда он увидел ее обнаженной в раздевалке, увидел и отступил. И все эти дни… Она сказала: «Сергей, до свадьбы ничего не надо, прошу тебя!» Сказала так, что он только согласно кивнул в ответ.

— Горько, горько!

Поцелуй оказался холодным, дежурным, не чета даже тому, который случился на берегу Дона, когда они спускались по крутому склону к реке, убегая с чужого торжества… Напряжена, зажата как пружина была сейчас Наташа.

— Потанцуем? — тихо спросил он.

— Нет, — так же тихо ответила она. — Я посижу. Я почему-то устала.

Подошел дядя Миша, присел рядом:

— А ведь мы упьемся и без вас, молодые! Чего вам тут сидеть? Сейчас последний для вас тост произнесем — и езжайте домой, вы нам больше не нужны. Да и мы вам тоже.

Мудрый еврей заулыбался, поглаживая скрипку, с которой он не расставался ни на миг. Скрипка была хорошей, для Бильбао ее покупал музыкант из ансамбля Серебровой.

— А сыграть — я вам еще сыграю. Приезжайте завтра в номер гостиницы, который вы для меня сняли. Я, кстати, первый раз живу в таком шикарном номере. Приедете?

Он посмотрел на Наташу, словно чувствуя, что все будет зависеть именно от ее ответа.

— Приедем.

— Поезд у меня в девять вечера, так что сами рассчитывайте…

Наташа повернулась к Бильбао:

— Отвези меня домой.

— Хорошо. Думаю, нас простят, если мы сбежим отсюда.

Она вымученно улыбнулась. Встала из-за стола, пошла в туалетную комнату. Дядя Миша неожиданно для Бильбао сказал, глядя ей вслед:

— А тебе с ней будет тяжело.

— Почему?

— Очень тяжело, — вместо ответа, повторил он и вновь погладил скрипку. — Мы все ей чужие. Ты — тоже.

— Если ты плохо себя чувствуешь…

— Нет, — сказала она, на сей раз решительно, даже резко.

Вернувшись домой, Наташа попросила Бильбао поставить кофе, а сама пошла в ванную. Вода в чайнике только закипела, а она уже вышла, легкий халатик не скрывал ничего — ни твердых аккуратных грудей с вишнями сосков, ни красиво очерченных плеч, ни длинной шеи. Лицо Натальи было бледным, синие круги ярко выделялись под глазами, и потому Бильбао сказал о ее самочувствии.

— Нет, — повторила она, подошла и взяла его за руку. — Пойдем. Только… Я вправду ни с кем не была и… Я знаю, что это больно, и лучше сразу…

Ноги уже почти не держали ее. Бильбао подхватил ее, понес в спальню:

— Нет, не надо торопиться. И это не больно, вот увидишь.

Он гладил ее, целовал, но тело долго еще было каменным, болезненно вздрагивало от любого его прикосновения. Наташа лежала сжав зубы, закрыв глаза, мучительная, горестная гримаса исказила ее губы. Не скоро разомкнулись они и приоткрылись, а потом распахнулись глаза, и руки ее сплелись за его плечами, и стон, низкий, с содроганием тела, вселил в и без того крепкого Бильбао невиданную силу…

— У нас так будет всегда? — спросила она утром.

— С перерывами на работу. Правда, работаю я много.

— Хочу, чтобы важнее была я…

Не предупредив, не позвонив заранее, в его издательство приехал Коган. Удивился, глядя на стол, заваленный печатными страницами:

— Ты что тут делаешь?

— Готовлю к печати энциклопедию по истории оружия. Хорошая книга получается.

— Увлекся, однако… Деньги надо делать, деньги!

— Это и есть мои деньги. И потом, у меня их уже достаточно.

Коган сощурил глаза:

— Неужели ты знаешь в этом предел?

Вместо ответа, Бильбао предложил гостю кофе, но тот покрутил головой:

— Некогда. Мы сейчас едем в одну гостиницу на деловую встречу. Одевайся.

В таком командном тоне Коган никогда еще не говорил с ним. Бильбао откинулся на спинку кресла, спросил:

— Вы меня ни с кем не спутали, Яков Яковлевич? Я вроде не ефрейтор при полковнике.

На щеках того выступили красные пятна, но Коган все же умел держать себя.

— Я думал, партнеры так могут разговаривать. Если нет, прости. И неси свой кофе. — Он взглянул на часы, вздохнул. — Знаешь, Сергей, что в Москве дефицит? Тут крутятся большие деньги, тут в избытке красивые женщины, есть чудные рестораны, зрелища, оружие… Но нет людей, чтоб спину прикрыли. Когда ты в свой Ростов уехал, я действительно хотел подыскать тебе замену — есть у меня на то причины, как понимаешь. Ведь ты пренебрег нашей семьей… И потом, действительно иногда ефрейтор нужен, но такой, чтоб честно служил. Не нашел. А дело серьезное, Сергей. И сумма на кону серьезная. Ты молодой семьянин, так что она тебе не помешает, хоть и не бедствуешь.

— Не бедствую.

Они выпили кофе, потом Коган попросил его закрыть дверь кабинета, вытащил из кейса пистолет с наплечной кобурой, положил перед Бильбао:

— Думаю, это не пригодится, но и не помешает, если господа по сегодняшним переговорам как бы случайно увидят ствол.

— Когда-то я дал слово не носить с собой оружия, — вспомнил Бильбао своего дядю.

— Так то ж когда-то. Время изменилось, причем настолько…

Наверное, пистолет все же оказался лишним, подумал Бильбао, когда после получасового пребывания в одном из номеров «России» беседа Когана с двумя седовласыми, пожилыми мужчинами, как и начиналась, продолжалась в тихих, спокойных тонах. Собеседники совершенно не походили друг на друга. Один, худощавый, высокий, был кавказцем и говорил с чуть заметным акцентом. Второй, низкий, толстый, в старых роговых очках, большей частью молчал, просматривая лежавшие перед ним бумаги, и лишь изредка, натыкаясь на заинтересовавшую его строку или цифру, упирал в нее ногтем и спрашивал у Якова Яковлевича:

— Это верно? Это действительно так?

Разговор был малопонятен Бильбао, — какие-то финансовые термины, ничего не говорящие ему фамилии, половина из которых — иностранные.

Толстяк все читал листы, кивая при этом, ставя подписи где надо, а кавказец благожелательно говорил:

— Вариант Благого сулил нам большее, но кто такой Благой? Человек с улицы. Мы не знаем его возможностей, и верить лишь словам и обещаниям… Вы же — человек власти. Нам будет спокойнее работать с вами.

Толстяк опять постучал коротким пальцем по бумагам:

— Тут нигде нет Когана. Тут везде фамилия Калганова.

— Это правильно, — сказал кавказец. — Светиться не стоит. Мало ли… Но вы обошли Благого на последнем вираже. Он, конечно, взбеленится. Не боитесь? Мы, если честно, немного боимся, а вы?

Опять вмешался толстяк:

— А что он? Коган ни при чем. Коган нигде не фигурирует. Это пусть господин Калганов боится. А Калганов, — он перевел взгляд на Бильбао, — мне кажется, не боится ничего.

Толстяк подписал последний лист, передвинул стопку бумаг кавказцу, тот подписал не читая, протянул их Бильбао:

— Пожалуйста.

— Ставь автограф, — сказал Коган.

Бильбао еще по дороге сюда, в машине, просмотрел подготовленные Яковом Яковлевичем документы, выслушал его доводы и объяснения, потому без лишних вопросов оставил на бумаге свой росчерк.

Тотчас дверь кабинета без стука отворилась, вошла женщина с подносом — коньяк, бутерброды. Поставила на стол, тут же вышла.

— За успех нашего дела, — сказал, разливая коньяк, кавказец.

— А объясняться с Благим все же придется, — погладил короткий чубчик толстяк.

— За такие деньги можно и объясниться, — пожал плечами кавказец. — И потом, Благой мог нас кинуть, причем элементарно. Я предпочитаю иметь дело только с порядочными людьми.

Яков Яковлевич взял со стола одну из двух стопок бумаг, сунул их в папку и подмигнул Бильбао:

— Все, Сережа, работа закончена. Теперь можно выпить. А порядочность… Нам ведь вместе работать и дальше, господа! Вы же видите: сегодня я не побоялся всё свое будущее дело записать на имя моего молодого друга, уже проверенного, кстати. Я доверил ему… Многое, скажем так. Рассчитываю, что на таком же доверии и будут строиться наши взаимоотношения.

По дороге домой Бильбао хотел отдать пистолет Когану, но тот отмахнулся:

— Давай завтра оружие сдашь. Завтра, кстати, мы с тобой еще одну умную бумагу сочиним. Доверие, знаешь ли, доверием, но если оно будет подкреплено документиком… Уже о наших с тобой финансовых обязательствах, понимаешь? Заедем к юристу… А то ведь на сегодняшний день хозяином огромной трубы считаешься ты. Единолично! Нефтяной король! — И Коган рассмеялся. — Ах, какое же мы дело с тобой провернули! Правда, придется попахать, и тут ты мне, думаю, поможешь. Нефть должна потечь в нужном направлении и превратиться в валюту. Иначе все наши потуги ни к чему.

— Я в нефти не специалист, — сказал Бильбао.

— Я тоже. Но у нас есть человек, который за определенный процент будет конкретно заниматься производственными вопросами, причем всеми. Некто Муратов Виктор Иванович, мой старинный друг, еще по институту. Однако и он не должен все знать. Пусть считает, что нефть — твоя. Ему я сейчас и повезу нашу папку, обговорю детали… Если хочешь, поехали вместе.

Бильбао не захотел. Он вышел из машины и поспешил домой.

Наташа сказала, что звонил Захар, просил приехать сегодня на его бой. Бильбао лишь поморщился, но Наташа попросила:

— Я бы хотела быть там. Он все же мой брат.

— Это плохое зрелище.

— Я не ради зрелища.

На загородный карьер без своей машины попасть было нелегко, к тому же, если брать частника, Бильбао просто не знал, как туда проехать, но оказалось, что у Наташи уже был ответ и на этот вопрос:

— За нами заедет его продюсер.

Этим продюсером оказался зеленолицый человек, уже знакомый Бильбао. За рулем он сидел сам, всю дорогу был молчалив, будто озабочен чем-то. Впрочем, у Бильбао и не было особого желания говорить с ним.

Арена, где должен был проходить бой, несколько изменилась. Зрители теперь могли почти вплотную подойти к ней — лишь стальная ограда отделяла их от площадки, на которой дожидался своего соперника гладиатор.

Захар, как и прежде, был обнажен, лишь кусок шкуры охватывал его бедра, да на руках и ногах блестели легкие металлические щитки. Он уже привык быть в центре внимания, поигрывал мускулами, театрально вскинул руки вверх, когда зеленолицый представил его публике. А народу сегодня собралось достаточно много. Плотное кольцо стояло у изгороди вокруг арены, многие, кроме того, не покинули своих машин, и оттуда, сверху, поблескивали стекла биноклей.

Бильбао тоже хотел остаться наверху, но его приезд заметила Сереброва, вскинула над головой руку:

— Молодые, я вам хорошее место держу!

Отсюда действительно было видно все.

Захар стоял слегка пританцовывая, картинно разминаясь, а с противоположного края арены двое парней выводили на цепях темную овчарку. Она не лаяла, не рвалась из их рук, ступала легко, не сводя глаз с гладиатора. Она тоже была опытным бойцом. И, даже освободившись от цепей, не сразу бросилась в атаку, а на миг замерла, словно оценивая позицию врага, свои возможности…

Захар не понял ее логики, почти человеческой, когда овчарка медленно стала приближаться, вроде бы понуро опустив лобастую голову. Гладиатор больше работал на публику, подзывая ладонями пса поближе, покачиваясь с ноги на ногу. Очевидно, медленную поступь зверя он принял за трусость.

Пес трусом не был. Пес выбирал дистанцию, с которой можно атаковать, рассчитал все до сантиметра, наверное, даже следил за выражением лица своего врага, и, улучив момент, когда тот, улыбаясь, кивал одному из знакомых в толпе, вскинулся, как крепкая молодая лоза, которую пытались изогнуть, и, уже, кажется, не касаясь земли, пролетел стрелой и ударил в грудь Захару. Гладиатор не успел сгруппироваться, он даже не успел согнать с лица свою дурацкую улыбку, не уместную на такой арене. Он лишь машинально прикрыл руками в щитках горло, но пес тут же вонзил зубы в бок.

Захар все же был очень сильным. Он извернулся, откинул овчарку ногами от себя, стал на колени, пытаясь руками зажать рваную рану, но уже забыл о защите. И псу осталось немного для победы: взвиться пружиной и сомкнуть челюсти на горле того, кто решил с ним потягаться в ловкости и коварстве. И он взвился…

Зрители не успели даже испугаться, не успели закричать. В полнейшей тишине хлопнул выстрел, и овчарка, долетев все-таки до цели, зубы сжать уже не смогла, хоть и сбила Захара на землю.

Только теперь охнул люд, завизжали женщины, отхлынули от решетки. На арену выскочили те, кто выводил пса, и еще несколько человек, в том числе зеленолицый. Он склонился над Захаром, потом осмотрел собаку. Повернул голову к Бильбао, сказал:

— Ты овчарке в глаз попал. Точно в глаз.

— Что с Захаром? — спросил Бильбао.

— Она его крепко порвала. Но тут врач есть, вон тот, в желтой бейсболке. Отвезет в какую-нибудь больницу.

— Не в какую-нибудь, — сказал Бильбао.

— А ты хотел в кремлевскую? Туда большие бабки нужны.

— Захар мало тебе их приносил?

Зеленолицый дернул плечом:

— Приносил, не спорю. Но не для того, чтоб я их сейчас выбросил. Ладно, меня люди ждут, по ставкам рассчитываться надо.

Врач услышал эти слова, поднял голову:

— А с гладиатором что делать? Много крови потерял, и зашивать придется.

— Все, что придется, то и делайте, — ответил Бильбао, раздвигая решетку и подходя к лежащему на спине Захару. Тот был бледен, даже губы обесцветились. — Я плачу.

Зеленолицый выразительно взглянул на врача:

— Понятно? Он платит.

— А он — это кто? — спросила бейсбольная кепка. — Меня обещания не устраивают, мне гарантии нужны, или деньги вперед. Задарма возиться не буду.

— Сколько тебе надо? — Бильбао полез в карман за кошельком и услышал за спиной низкий, с хрипотцой, голос:

— Боюсь, денег на все не хватит. Тебе еще за моего пса рассчитаться надо.

Бильбао оглянулся. Мужчина лет тридцати, среднего роста, крепко сбитый, стоял перед ним, скрестив руки на груди.

— Ты нарушил правила. Ты погубил мой бизнес. Этот пес приносил мне хорошие деньги. Если посчитать все, что я мог бы заработать, но потерял из-за тебя… А я умею считать.

— Человек мог погибнуть, — сказал Бильбао.

— Он давал тебе прибыль? Он был твоим псом?

— Он мой друг.

Боксер криво улыбнулся:

— Ах, как это романтично! Друг! Слово какое…

Захар разлепил белые губы:

— Бильбао, у меня все нормально. Тебе не надо было стрелять. Я бы уделал этого пса, Бильбао.

Боксер прищурился, сказал вроде бы сам себе:

— Интересная кликуха. Может, стоит запомнить?

Бильбао не ответил ему, повернулся к врачу:

— Где ваша машина? Я отнесу туда этого человека. И заплачу, сколько скажете.

— Зачем нести? У нас есть носилки. Вон их уже тащат.

Сверху, где выстроилась кавалькада машин, спустились двое мужчин с носилками. Они с трудом уложили Захара, один покачал головой:

— Тяжелый, черт.

— Беритесь с одного края, я понесу с вами, — сказал Бильбао.

Но хозяин собаки сделал шаг вперед и стал на его пути:

— Ты не понял. Я не шучу. Ты не уйдешь отсюда, пока не расплатишься со мной. Можешь деньгами, можешь — подругой. У тебя классная девочка. — Он окинул оценивающим взглядом Наташу.

Но взгляд этот быстро потух. Прямо в лоб ему уставился темный ствол пистолета.

— Вполне возможно, я заплачу тебе за пса, — сказал Бильбао. — Но, во-первых, сейчас я спешу, а во-вторых, не советую давать характеристики моим друзьям и подругам.

Тот натянуто улыбнулся:

— Ты первый, кто позволяет себе что-то мне советовать. — Он с виду был спокоен, но заметно побледнел. — Ладно, отложим разговор, Бильбао. Я запомнил, как тебя называют, но и ты запомни…

Впрочем, ему не пришлось представляться — подбежал длинный, худой парень, протянул сотовый телефон:

— Благой, срочное дело, по твоему еврею.

— По Когану? — переспросил тот, отступил два шага назад, и Бильбао опустил пистолет.

Неужели это тот самый Благой, о котором он уже слышал сегодня, подписывая документы? Скорее всего, да, поскольку прозвучала и фамилия Когана. Не бывает таких совпадений.

Бильбао поднял носилки с Захаром и понес их к машине. Недалеко от нее стояла Марина Сереброва.

— Сережа, я вас отвезу, садитесь.

— Нет, я в больницу. Захвати Наташу.

Наташа, так за все время и не произнеся ни слова, молча направилась к легковушке Марины. А та тихо сказала Бильбао:

— Сережа, не задерживайся, этот Благой такой гад… И у него тут полно своих.

Бильбао невольно взглянул на владельца бойцовой собаки. Тот что-то проорал в телефон, потом быстрым шагом направился к своей машине. Наверное, у него появилось дело поважнее, чем выяснять отношения с убийцей любимого пса. Джип Благого резво сорвался с места.

Лицо Лукаша было бледным, пальцы, держащие чашку с кофе, чуть подрагивали. Бильбао в этот день вышел на работу раньше обычного — надо было запускать в производство книгу, потом ехать с Коганом к юристу. Лукаш ждал его у еще закрытой двери кабинета.

И вот он сидит на жестком стуле, пьет кофе и воспаленными глазами смотрит в окно.

— Сегодня перед рассветом я всё закончил, понимаешь? Сколько времени вынашивал идею — и ыполучилось! Тебе показать мои расчеты?

Дешевая черная папка лежит на его коленях, он боится, наверное, расстаться с ней и на миг.

— Зачем мне твои расчеты? — пожал плечами Бильбао.

— Это гениальное решение, поверь! Моя лотерея — она принесет такую прибыль!.. Только бы раскрутить ее! Ну и конечно, многим надо дать на лапу, очень многим. Хорошо уже то, что я знаю, кому именно и сколько. Сиротка состыковался с нужными людьми, он быстро контакты находит. Я хотел у него денег занять, но он говорит — ни рубля… Помоги, Бильбао! Я ведь не просто отдам, а с процентами, какими скажешь. Ты ведь знаешь, я спец по карманам, сейф могу распотрошить, и пойду на это, если будет безвыходное положение… Но обидно вляпаться, когда есть возможность заработать легально.

— Сколько тебе надо?

Лукаш назвал сумму. Она была вовсе не запредельной. Бильбао открыл сейф, бросил на стол несколько опечатанных пачек сторублевок.

— Мне писать расписку? — осипшим голосом спросил Лукаш.

— Не стоит. И так ведь не забудешь?

— Я… я… Бильбао, поверь, я умею быть благодарным.

Зазвонил телефон. Этот женский голос Сергей узнал лишь после того, как невидимая собеседница представилась:

— Я Коган, вы еще помните меня, Сережа?

Она никогда не звонила ему.

— Да, конечно.

— Сережа, к вам Яков Яковлевич не заезжал?

— Нет.

— Понимаете, сегодня была такая странная ночь… Ему все время звонили, звонили, уж не знаю кто, он не говорил. Но разговоры наверняка были неприятными, муж нервничал, невыспавшимся уехал на работу. И вот теперь позвонила секретарша, спросила, почему Яков Яковлевич не прибыл на важное совещание, где его ждали. Такого за ним никогда не водилось.

Наверное, Коган не сказал жене, что собирался заехать к юристу, чтобы оформить вчерашний договор на нефть. Правда, там должен быть и сам Бильбао, но о конкретном времени встречи они не договаривались…

— Думаю, он объявится, Софья Абрамовна.

— Если нет, я вам перезвоню часа через три.

Лукаш смел деньги в папку, поднялся. Он даже не допил кофе.

— Бильбао, ты… Ты даже не понимаешь, что для меня сделал. Если у меня все получится…

— Если? — чуть улыбнувшись, спросил Бильбао. — Может не получиться?

— Получится. Честное слово, получится! И это — благодаря тебе!

Заглянула корректор, принесла гранки будущей книги. Лукаш выскочил из кабинета.

Прежде чем читать текст, Бильбао позвонил в больницу, ту, куда увезли Захара Скрипку. Раны ему зашили, врач заверил, что все будет нормально.

— Как вы и просили, мы положили его в отдельную палату, с телевизором. Доппитание тоже обеспечим, думаем, вы оцените наши старания…

Бильбао сказал, что привезет деньги завтра.

В обед позвонила Коган. Яков Яковлевич так и не объявился, сотовый отключен. А его спрашивал министр.

Уже вечером, перед тем как уйти домой, Бильбао сам связался с Софьей Абрамовной. Никаких известий от Когана не было.

— Я боюсь, случилось непоправимое, — сказала женщина, еле сдерживая плач. — Ты ведь когда-то сумел разыскать Инну, Сережа. Помоги и сейчас.

То было другое время, другие обстоятельства, подумал Бильбао. Тогда рядом находились помощники, Иван Николаевич Петров. Сейчас — чужой город, чужие люди.

От метро он пошел домой пешком, хотя путь занимал почти полчаса. Заглянул в кафе, выпил кофе. Посетителей здесь было много, шум мешал сосредоточиться. Что могло случиться с Коганом? Яков Яковлевич не загульный мужик, пунктуальный и очень обязательный. Ехал на служебной машине, с водителем. Случись с ним авария, жене бы сразу сообщили — все-таки человек из правительства. Куда же он мог исчезнуть? Даже версий нет.

С Наташей он встретился у лифта. Она возвращалась из магазина, нагрузившись дешевыми концентрированными супами и овощами.

Бильбао удивился:

— На продуктах экономишь? Я же тебя снабдил деньгами.

— Надо же растянуть их на месяц, — сказала она.

Он не выдержал, рассмеялся:

— Подружка, сумма сродни сегодняшней полагается нам на день, понимаешь? И не надо по стольку таскать, иначе мне придется покупать тебе машину. — Он взял у нее поклажу. — Какая марка нравится?

На вопрос она ответила вопросом:

— А почему ты до сих пор без колес?

— Пешие прогулки полезней для здоровья мужчины. А тебе я возьму «пежо», хочешь? Если будешь себя хорошо вести.

Глаза ее тотчас гневно сузились, но она быстро взяла себя в руки:

— Мы пойдем сегодня в театр? Я билеты, как и договаривались, взяла.

— Если небо на землю не упадет…

Наташа не поняла его:

— Какое небо?

— Синее, подружка, синее.

Голос ее наполнился обидой.

— Не зови меня подружкой. И в театр мы пойдем.

Они вошли в прихожую. Бильбао попытался было обнять ее, но она увернулась:

— Нет. У нас мало времени.

Прошла с коробками на кухню, по пути включив телевизор. Передавали новости.

«Как только что стало известно, преступники среди бела дня, буквально час назад, ворвались в квартиру крупного чиновника российского правительства господина Когана, убили его жену и тяжело ранили дочь. Милиция, вызванная на место преступления соседями, приехала с опозданием, воры успели бежать, и по горячим следам никто из них не задержан».

Наташа спросила:

— Ты что, знал эту семью?

— Да.

— Сейчас грабят каждый день. Надо поставить металлическую дверь и купить надежные замки. Так мы идем в театр?

— Нет.

— А как же билеты? И потом, мы можем уже не увидеть этот спектакль…

— Иди одна. Я не могу, поверь мне. Хочешь, с тобой пойдет мой брат?

Наташа лишь сердито вздохнула.

Он снял трубку, поговорил с Сироткой. Сиротка в театр идти тоже отказался:

— У меня через час деловая встреча. И потом, я спектакли терпеть не могу. Какой конкретно театр?.. Тем более!

О гибели Якова Яковлевича сообщили к исходу следующего дня. Его с затененными стеклами машину милиция обнаружила на автостоянке одного из универсамов. Коган и водитель лежали в салоне с простреленными головами. Версия убийства была проста и правдива. Когда Коган утром выходил из дому, водитель уже сидел на заднем сиденье под дулом пистолета. Когана втолкнули в салон и… Дальше, как говорится, дело техники.

Журналисты недоумевали: кому помешал скромный служащий со средним для Москвы окладом? И потом, зачем в тот же день кто-то влез в его квартиру? Как оказалось, ценностей в ней было не очень-то много, но даже шубки, золотые цепочки и серьги остались на месте. Грабители копались в бумагах. Ради них убили женщину. Какие же документы стоили крови?

Журналисты ответа не знали. Милиция на их вопросы, во всяком случае публично, тоже не отвечала.

Бильбао сидел в своем кабинете, обложившись утренними газетами, и второй час кряду накручивал номера телефонов.

О Викторе Ивановиче Муратове, сокурснике Когана по институту Губкина, он не знал абсолютно ничего.

Муратовых в Москве было много, даже с такими именами-отчествами.

«Виктор Иванович? Вы выпускник Губкинского? Нет? Простите…»

Восьмой по телефонному справочнику, услышав про институт, неуверенно спросил:

— Толик, ты?

— Нет, но тем не менее я хотел бы с вами встретиться, Виктор Иванович.

— Сашка? Степанов, да?

— Не будем гадать. Но увидеться хотелось бы.

— Степанов! Ты проездом через столицу? Записывай адрес моей конторы, я прямо сейчас туда бегу. Рассказываю, как к ней лучше добраться. У нас тут чепэ, не знаю, слышал ли ты…

Через сорок минут Бильбао входил в кабинет Виктора Ивановича Муратова. На двери висела табличка с его фамилией, должность не указывалась, но, судя по красивенькой секретарше и дорогой мебели в приемной, пост он занимал немалый. Секретарша сначала не хотела Сергея к нему впускать, и пришлось от нее звонить Муратову уже по внутреннему телефону:

— Это я хотел с вами встретиться.

— Не валяй дурака, Степанов, входи!

Бильбао вошел.

На маленьком журнальном столике, стоявшем в углу, белой салфеткой был накрыт поднос. Кремлевской башенкой поднималась на нем под тонкой тканью бутылка. Муратов, стоя посреди кабинета, непонимающе смотрел на Бильбао, улыбка медленно сходила с его лица, мясистого и алого, как невызревший помидор. Густые волосы Муратова были совершенно седыми.

— Это я хотел с вами встретиться, — повторил Бильбао.

— Зачем? И кто вы?

— Я Калганов, Сергей Александрович.

По реакции хозяина кабинета Бильбао понял, что Коган успел переговорить со своим бывшим однокашником и эту фамилию Виктор Иванович услышал сейчас не впервые. Он вернулся к столу, сел в кресло, жестом пригласил гостя занять место напротив.

— Не знаю, Сергей Александрович, успел ли вам сказать Яша… Яков Яковлевич о нашей устной договоренности… Консультации в таких делах вещь важная, но я просил всего ничего — два процента, и он согласился. Правда, сказал, что последнее слово будет за вами.

— Я пришел решать другие вопросы, — сказал Бильбао.

Муратов вскинул брови.

— Вы учились вместе с Коганом, были друзьями, и у него, возможно, не было от вас секретов.

— Насколько я знаю, и вы с покойным были почти друзьями, — осторожно заметил Муратов.

— Да. Я просто не успел у него узнать, какое отношение имеет к нашему общему делу некто Благой и где его можно найти.

Нефтяник запустил короткие пальцы в свою роскошную белую шевелюру, откинулся на спинку кресла:

— Другое дело. А то, думаю, человека еще не похоронили, а он — денежные вопросы решать. Хотя в наше время, конечно…

Муратов встал, подошел к журнальному столику, пригласил то же самое сделать Бильбао:

— Давайте, Сергей Александрович, помянем нашего товарища. Пусть земля ему, как говорят, пухом…

Он налил в рюмки водку. Не чокаясь, выпили, закусили бутербродами. Только после этого Муратов продолжил разговор:

— Благой, говорите? Даже не слышал о таком. Я ведь чистый отраслевик, и меня интересует только узкая тема. Все остальное… — Он развел руками.

— Вам Яков Яковлевич показывал подписанные нами позавчера документы?

Муратов кинул быстрый взгляд на Бильбао:

— Насколько я понял, Коган их не подписывал. Под ними — ваша подпись.

— Не только моя, Виктор Иванович. Их подписывали еще двое. Кто они и как мне выйти на них?

Муратов удивленно покачал головой:

— Однако… Вы, значит, подписывали, руки друг другу жали, обмывали сделку, причем такую сделку… И хотите сказать, что эти люди вам не знакомы?

— Так получилось. — Если Коган не сказал всю правду своему сокурснику, подумал Бильбао, то и сейчас нет резона открывать карты. — Они еще в Москве?

— По крайней мере, один из них — точно. Джафаров, из Тюмени. Тоже заканчивал наш институт, правда, двумя годами позже. А вот о втором знаю мало. Семенов Константин Георгиевич, представитель банковской сферы. Денежный мешок, так сказать. Но ни где конкретно работает, ни телефона его — этого не знаю.

— Давайте координаты хотя бы одного Джафарова.

Виктор Иванович не спешил с ответом. Поставив пустую рюмку на столик, он стоял теперь, чуть раскачиваясь, покусывая губу. Наконец спросил:

— А зачем все это вам, товарищ Калганов? Бумаги, как я понимаю, в полном порядке и при вас, Яшу уже не вернуть, если есть проблемы по договору, я помогу.

Бильбао еще и сам не отдавал себе точного отчета, чего конкретно он хочет. Пока ясна была первая цель — найти Благого.

— Так где я могу видеть Джафарова, Виктор Иванович?

— В морге. Две пули в сердце, одна в голове. — Муратов перестал раскачиваться, в упор посмотрел на Бильбао. — Не знаю, сколько в магазине «макарова» пуль, но, думаю, не три, думаю, там они еще остались. И не стоит… — Он замолчал, опять причесал пятерней свои белые вихры, пошел к столу. — Не стоит испытывать судьбу, — сказал, садясь. — Впрочем, какого черта я вмешиваюсь, да? Если что узнаю, как с вами связаться?

Бильбао положил перед ним визитную карточку.

Наташа сидела в кресле и говорила по телефону. Она лишь чуть кивнула, когда вошел Бильбао.

На кухне его ждал суп из концентратов с мелкой вермишелью, которую Сергей терпеть не мог. Все же он съел полтарелки, поковырялся вилкой в уже остывшей жареной картошке и сказал жене, наконец-то закончившей телефонный разговор:

— А не поужинать ли нам в ресторане? Закажем шашлык с красным вином!

— Ты так богат?

Она посмотрела на него очень серьезно, и он, поначалу подумав было отделаться шуткой, принял ее тон:

— Мы так богаты. В той степени, в которой на еде не экономят.

— Прости. — Она бросила взгляд на кастрюлю с супом. — Я привыкла жить на рубль в день. Отвыкать, оказывается, трудно. Я со страхом хожу на рынок: там такие цены…

— Мы ведь уже говорили на эту тему: отвыкай.

— Стараюсь. Подружку уже себе завела. — Она кивнула на телефон. — В театре познакомились. Ты дал мне денег на одежду, и я договорилась пробежаться с ней по магазинам. Одной трудно выбирать. И еще: завтра чудесный спектакль, все звезды играют…

Завтра вечером Бильбао должен быть у врача, смотрящего за Захаром. Оттуда он поедет в другую больницу — где лежит Инна Коган. После сложной операции ее впервые можно будет навестить. Он представляет, какой тяжелой будет эта встреча, но что делать — надо.

Со дня первой встречи с Муратовым прошла неделя, и сегодня они вновь свиделись.

«Вам тяжело будет самому заниматься нефтью, — сказал Муратов. — Тут надо знать специфику, быть профессионалом, а вы, простите меня…»

«Можете найти покупателя на эти бумаги?»

«У вас есть мешок для денег? Я могу заплатить немедленно и уж сам буду решать, кому сбыть. За роль посредника, естественно, возьму кое-что себе…»

Мешок не мешок, но дипломат, набитый дензнаками, оказался тяжелым. Вот он стоит, красавец. Деньги пойдут на то, чтоб поставить Инну на ноги и обеспечить ей безбедное существование. Себе из них Бильбао не возьмет ни рубля.

Он действительно богат. Спасибо Солодовых, Когану, — платили не жалея. Хотя и он тоже себя не жалел. Шальные деньги получил лишь однажды — за строительство парохода. Пусть считается, что повезло. В жизни должно и везти. Так что супы в пакетах можно выкинуть и сделать так, чтобы обеды прямо из ресторанов доставляли сюда, на эту кухню. Это ненужная роскошь, конечно. Но вот поужинать в ресторане, с шашлыком, красным вином, и при этом попробовать объяснить, почему он и завтра не может пойти с Наташей в театр…

— Так как насчет ресторана?

— Я буду готова через двадцать минут.

Он вынул из кармана серебряный сундучок — оригинальную шкатулку, приобретенную в ювелирном:

— Если нравятся — надень.

Внутри были сережки, выполненные под скифскую старину, — золотая головка лося.

— А вот в театр, прости, пойдешь опять без меня.

Врач, заглянув в конверт, осторожно положил его на середину стола и сказал Бильбао:

— За такую сумму, Сергей Владимирович, мы готовы держать у себя пациентку и год, и дольше… Но есть проблемы, и скрывать их я не буду. Скорее всего, Инна Яковлевна Коган уже никогда не встанет на ноги, и вообще… — Он махнул рукой.

— Сколько еще нужно заплатить, чтоб встала? Врач засмеялся, но радости не было в его голосе.

— Кто-то из умных сказал, что за деньги можно купить все, кроме здоровья. Это как раз тот случай. Травма головы носит такой характер, что… — Он закурил, сбивая пепел на лист бумаги. — Девочку сегодня смотрели коллеги из Японии, светила с мировыми именами. Это я вам в порядке информации для размышления говорю: американцы, израильтяне, японцы в таких делах имеют приоритет. Мы тоже не в числе последних. Японцы приехали к нам по обмену опытом, естественно, их интересуют такие вот экстремальные случаи… В чем экстремальность — мне вам объяснить будет трудно, у нас своеобразная терминология, а если популярно, то, простите за цинизм, в лучшем случае Коган останется живым трупом. Даже если сейчас мы ее доставим в лучшую клинику мира, и вообще — хоть куда, хоть к марсианам.

Врач курил дешевые крепкие сигареты. Бильбао всегда был равнодушен к табачному дыму, но сейчас ему захотелось выйти на свежий воздух. Он не знал, что говорить врачу. Тот продолжил разговор сам:

— Ваши деньги мы отработаем, поверьте. За девочкой будет обеспечен уход, на определенное, конечно, время. А потом вместе подумаем, как быть дальше. Если такой вариант вас устраивает…

— Других ведь вариантов нет, — глухо сказал Бильбао.

Врач только теперь положил конверт в ящик стола и подтвердил:

— Других нет.

Дела с поправкой Захара Скрипки шли гораздо лучше, и то, что Гладиатор выглядел расстроенным и даже испуганным, имело не медицинские причины. Вчера к нему, оказывается, пришли нежданные визитеры от Благого, того самого, чьего пса пристрелил Бильбао.

— Они о тебе спрашивали, Серега.

— Это ясно. Ждут компенсации за убитого пса. Я тоже хочу на них выйти.

— Один из них тебя знает, говорит, раньше встречались. Еще когда ты на Солодовых работал. Он сам эту фамилию назвал.

— Не представился?

— Те, с кем он пришел, его Чумой звали.

Бильбао даже встал со стульчика, стоявшего у кровати Гладиатора. Обычно его выдержке завидовали многие, но сейчас она изменила ему. О Чуме он никак не ожидал услышать. Чума должен был сидеть! Об убийце Ивана Николаевича Петрова даже газеты писали.

Захар стал описывать, как тот выглядит, и Бильбао понял: это не ошибка и не совпадение. Чума на свободе, Чума в Москве, Чума работает на Благого.

— Я сказал, что знаю тебя только потому, что ты приезжаешь смотреть мои выступления. Я подумал, что так будет лучше.

— Ты правильно подумал, Захар. Как мне на них выйти? За старое расплатиться, да и за Когана спросить.

Тот удивился:

— Тебе? На них? Бильбао, они ведь тебя сами ищут, их много, а ты… Это же не Светловск, Бильбао. Тут наших — раз-два и обчелся. Я, сам видишь, не помощник тебе, Лукаш — он по другим делам спец, Сиротка — Сиротку тоже не считай. Заплати им за пса, Бильбао, и дело с концом. Если кошелек пустой, Лукаш с лотереей своей прорезался, его даже по телику вчера показывали — не видел? Он, думаю, займет тебе денег, и у меня немного есть, я отдам все, я еще заработаю, через месяц уже на арену выйду.

— Думаешь, у Лукаша уже появились деньги?

— Думаю. У него и долги, правда, большие… Ты знаешь, что он и у Благого занимал?

— Его дело, — нехотя ответил Бильбао. — А тебе, думаю, хватит с псами сражаться. Найдем денежную работку и не пыльную.

— Нет! Мне ничего другого не надо, меня это устраивает. Только это! Псов руками рвать буду! Я Гладиатор, Бильбао, понимаешь? У меня уже имя есть!

Домой можно было не торопиться: Наташа ушла в театр, придет ближе к полуночи. Через пару дней, подумал Бильбао, надо будет самому взять билеты и пойти с ней в Большой, Малый — да хоть куда. Как-то в последнее время складываются дни, что он ее почти не видит. Утром убегает — она еще спит, вечером, за столом со студенческим супом, только и идет общение. Потом она уходит спать. Вместе они почти не ложатся: то голова у Наташи болит, то какие-то женские проблемы. Истинная причина, конечно, в другом. «Ты не мой идеал», — сказала она когда-то и до сих пор смотрит на Бильбао как на человека, купившего ее. Ладно, здесь тоже со временем все наладится…

Бильбао шел от больницы в сторону метро, когда на глаза ему попалась афиша со знакомым лицом. Марина Сереброва, дает сегодня концерт во Дворце культуры, возле которого он сейчас и находился.

До начала концерта было еще сорок минут.

Зал только начал заполняться.

Марина сидела в маленькой комнатушке у огромного зеркала, курила тонкую сигарету. Короткий голубенький халатик был расстегнут, но она даже не поправила его, увидев Бильбао. Легко вскочила, чмокнула гостя в щеку:

— Ты один или со своей донской казачкой?

— Один.

— Будь на твоем месте кто другой, я б не советовала оставлять такую кралю одну. Но ты исключение. От тебя бабы бегать не будут.

— Я по делу к тебе, Марина.

— Да уж понимаю, что не концерт смотреть пришел и не трахаться. Это я должна теперь вообще забыть, да? — Она с веселым озорством смотрела на него.

— Марина, мне нужен выход на Благого. Искры в ее глазах моментально пропали.

— Полный прикол! Бильбао, ты сильный мужик, но мне кажется, ты себя переоцениваешь.

Благой — беспредельщик, ты знаешь, что это такое? Его менты боятся, не трогают, хотя давно уже есть за что повязать, а ты к нему в гости напрашиваешься. Даже если бы я знала, где с ним повстречаться можно, не сказала бы. Ты живым смотришься гораздо лучше.

— Значит, не знаешь?

— Мне нельзя волноваться перед выходом на сцену. Лучше поцелуй меня… Скажи, тебе все еще нравится моя задница? Я никак твой первый комплимент забыть не могу, честное слово. Это тогда так красиво прозвучало…

Уже когда он выходил в коридор, Марина окликнула его:

— Бильбао, ты им войну объявить хочешь, да? — Правильно поняв его молчание, продолжила: — Ты ведь не один теперь, Бильбао. Ты можешь Наташу под удар подставить. Для мужика это не есть хорошо.

Бильбао кивнул.

По дороге он вспоминал, что у него есть дома в холодильнике, и решил, что не хватает только томатной пасты. Мясо есть, картофель тоже, и если все порезать, залить майонезом, добавить зелени и томат, то получится… Впрочем, дело не в названии. Надо приготовить хорошую закуску, открыть бутылочку, подыскать нужные слова… Он найдет, куда отправить Наташу хотя бы на месяц, лишь бы она поняла и согласилась. Можно купить путевку за границу, можно — поближе, в какой-нибудь санаторий-профилакторий, а куда конкретно, будут знать лишь двое: он и она.

Бильбао купил пасту, взглянул на часы, когда уже поднимался в квартиру. Все отлично: жена придет минут через сорок, за это время ужин будет готов…

Дверь была приоткрыта.

По комнатам валялись разбросанные вещи: воры, видно, копались в шкафах. Странные воры: и шуба норковая, на днях купленная, на полу лежит, и фотоаппарат, и кинокамера…

На столе — записка крупными печатными буквами: «Прежде чем звать милицию, позвони…» И указан телефон.

Бильбао набрал нужные цифры. После первого же гудка откликнулся густой бас:

— Слушаю.

— Это я слушаю, — сказал Бильбао.

— Калганов? Погоди секунду… — послышалось неясное бормотанье, и вдруг оно сменилось голосом Наташи:

— Сережа, они меня схватили прямо возле театра.

Трубка опять перешла к мужчине.

— Калганов, это плохо, что дома ты не держишь ни денег, ни бумаг. Застань мы тебя, с тобой случилось бы то же, что и с евреем Коганом.

— Сколько денег и какие бумаги вам нужны?

— Те, которые ты подписывал с Джафаровым.

— У меня их уже нет.

— Верим, — без раздумий согласился неведомый собеседник. — Но это твои проблемы. Возвращай их, а мы время от времени будем спрашивать, сделал ты это или нет. И учти: деньги меня не интересуют — они могут сгореть, потерять цену, их украсть могут… Нет, Калганов, мне нужны только бумаги.

— Мне выходить на вас по этому телефону?

Хриплый смех раздался в ответ.

— Не считай нас идиотами. Я звоню из гостиничного номера, через две минуты съеду отсюда. Нет, я сам буду позванивать тебе, Бильбао. О здоровье твоей жены рассказывать, расспрашивать о твоих успехах. Я буду искренне их тебе желать, понял? А если их не будет, я тебя просто убью, Бильбао! Со мной считаются и меня уважают именно потому, что спуску я не даю никому. Особенно тем, кто осмеливается мне грозить. Не забыл, как пистолетиком меня пугал? Убил моего пса и меня же пугал, а?

— Не забыл, Благой.

— Ну вот и объяснились.

В трубке пошли короткие гудки.

Бильбао ничего не оставалось, как позвонить Виктору Ивановичу Муратову. Конечно, тот и свои деньги заберет, и процент сдерет порядочный, но выхода нет…

Женский голос ответил, что Виктор Иванович Муратов только вчера отбыл за границу и пробудет там не менее трех месяцев.

Ночь Бильбао не спал. Утром встретился с Сироткой и попросил его об одном: присмотреть за издательством.

— Я подробно распишу, что там надо делать, заодно и сотрудникам позвоню, все растолкую.

— Нет проблем, брат!

Марина, выслушав Бильбао, встала с кресла, поправила штору на окне, словно опасаясь, что их кто-то увидит.

— Сережа, я знала, что рано или поздно, но с Благим ты все равно захочешь встретиться. Знала! Не предполагала, правда, что все вот так обернется… Я не трусиха, Сережа. В разных переделках бывала и головы не теряла. Но вот кого в жизни боюсь — это Благого. У него дьявольская аура, к нему баб как магнитом тянет. Сочетание грубой силы животного и относительного интеллекта. Сексапильный, гад!

— Ты хорошо его знаешь?

— Приходилось встречаться в компаниях, — уклончиво ответила она. — Он без приглашения может прийти, и попробуй что скажи… Короче, Сережа: я бы очень не хотела, чтоб ты с ним встречался, но адрес его ты смог бы добыть и без меня, так?

— Это отнимет больше времени, а мне время дорого.

— Я понимаю. Я знаю только дом и подъезд, в котором он живет. Ни квартиры, ни даже фамилии…

— Мне достаточно и этого.

Она написала на листке адрес.

— Чем еще могу помочь?

— С некоторых пор к своим проблемам не подпускаю никого.

— Сережа, они твои координаты знают и могут нагрянуть каждую минуту. Я часто на гастролях, квартира свободна. Возьми ключи. Не отказывайся, возьми хотя бы из вежливости. Не пригодятся — и хорошо. Но всякое ведь может быть… Ты не спал ночь, да? Можешь не отвечать, я все понимаю. Так вот, я сейчас убегаю по своим делам, а ты падай на кушетку. Захочешь уйти — меня не жди, я могу сегодня и не вернуться.

Бильбао спал часа четыре, хотя сном это назвать было трудно. И все же когда он встал, то почувствовал, что голова стала соображать лучше. Взглянул на адрес, оставленный Мариной. Ехать предстояло далеко. Он понимал, что Наташу Благой, конечно же, держит не на своей квартире, но сам-то должен в ней появляться!

Дом был обычный, панельный, в четырнадцать этажей. У нужного подъезда сидел мужчина в темных очках и с бутылкой пива. Очки были круглые, немодные — такие надевают слепцы.

Бильбао отправился к скамейкам на детской площадке, сел на одну из них, открыл свежую газету.

Слепец допил пиво, швырнул бутылку точно в мусорный ящик, стоявший метрах в четырех от него, потянулся, взглянул на часы.

Кого-то он напоминал Бильбао. Сергей попробовал вспомнить лица из окружения Благого, виденные за городом, во время представления Захара. Нет, этого среди них не было.

В газетах не встретилось ничего интересного. Сергей добросовестно перечитал все, на это ушло часа три. Он хотел уже было подняться и пройти на шумную улицу, где видел вывеску блинной, но тут дверь подъезда открылась, вышли три человека, среди которых был и Благой. Он что-то сказал очкарику, тот подхватился со скамейки, поспешил в сторону продуктового магазина. Уже вдогонку ему один из троицы крикнул:

— Пугач, и сигарет захвати!

Бильбао посмотрел в спину удаляющегося очкарика. Ничего удивительного в том, что он не узнал его сразу. Пугачев, холеный, высокомерный, властный Пугачев, гроза южного городка, убийца Коленьки, стал мальчиком на побегушках, тем, кто стоит «на атасе». Как же он оказался здесь и в такой роли?

— Клянусь тебе, я буду говорить все! Я все скажу, клянусь!..

Бильбао повезло: троица, дождавшись, когда Пугач принесет им две бутылки водки и сигареты, села в машину, уехала, а слугу в черных очках оставила у подъезда. Очки, впрочем, он теперь снял, и даже издали Бильбао заметил фингал под левым глазом. Бывший хозяин рынка и любитель ресторанных посиделок с девочками походил на бродягу, ночующего на вокзалах. И походка его теперь была неуверенной, словно выпил он не пиво, а пол-литра водки без закуски.

Пугачев шел не оглядываясь. Миновал автобусную остановку, не повернул к метро, а свернул в арку старого дома. Бильбао решил не гадать, в какую именно квартиру идет сейчас Пугачев, догнал его у лифта и тоже шагнул в кабинку. Даже здесь Пугачев туповатым взглядом скользнул по Сергею и не узнал его.

— Тебе на какой этаж?

— А тебе?

Тот хмыкнул, не ответив, нажал на пятую кнопку, но, пока лифт поднимался, лицо его приняло осмысленное выражение, и, когда они вышли на нужную площадку, Пугачев вспомнил наконец соседа по кабинке. Щеки его стали серыми, губы обесцветились. Покорно, на полусогнутых, он прошел к нужной двери, не сразу попал ключом в замок, и Бильбао отметил: значит, в квартире никого нет. И опять почти сочувственно подумал о том, что крепко сдал этот недавний щеголь и красавец. Вряд ли сейчас он отважится стрелять и бежать.

Однако, лишь только переступив порог и оказавшись в узкой сумрачной прихожей, Бильбао схватил Пугачева за плечи и резко развернул его лицом к стене:

— Подними руки.

В наплечной кобуре лежал «макаров».

Теперь можно было оглядеться. Прихожая переходила в такую же крохотную комнату с мутным, грязным окном. Мебель здесь помнила еще царя Гороха, но была отнюдь не царской: старая, обтрепанная. На обоях расползлись жировые пятна.

— Показывай жилплощадь, — сказал Сергей, ткнув хозяина стволом под лопатку.

— Там кухня, — показал тот на следующую дверь.

— Пойдем, пойдем.

В раковине — грязные тарелки, крохи хлеба и тараканы на столе.

— Я эту квартиру снимаю, — словно в оправдание сказал Пугачев.

— Дверь направо — ванная?

— Да.

— Открывай.

Пугачев замотал головой:

— Нет, не убивай! Я буду говорить… Я скажу все!

— У вас в ванных принято убивать? — спросил Бильбао.

— Меня, меня убивали… топили… Отобрали всё до нитки… Квартиру даже… Брута повесили и заставили меня смотреть…

— Самому убивать легче?

Пугачев сделал вид, что не услышал вопроса. И Сергей задал следующий:

— А где Чума?

— Он здесь, я теперь под ним хожу.

— Неужели можно до такой степени сломаться?

— Когда нет выбора… — неуверенно сказал Пугачев.

— Значит, все скажешь?

Они проговорили довольно долго. Но нужной информации выявилось маловато. Дача у Благого — в подмосковной деревне, где не каждая электричка останавливается. На Благого там, кажется, работают все: и продавцы ларька, и пенсионерки, составляющие в большинстве своем жителей деревни, и даже бомжи, тусующиеся в пристанционном скверике.

— Он здесь вот так всех держит, — сжал кулак Пугачев.

Лукаш в своем люксе курил дорогую сигарету и сбивал пепел в серебряную пепельницу. На эту пепельницу он и смотрел, боясь встретиться глазами с Бильбао.

— Я понимаю, тебе нужны деньги… Поверь, я долг отдам, но мне же надо как следует раскрутиться.

— Дело не в деньгах. Они у меня есть.

Лукаш облегченно вздохнул:

— Все другие проблемы будут решены, обещаю. Выкладывай, с чем пришел.

— Меня в Москве долго не будет, а в больнице лежит Скрипка. Знаю, он тоже помогал тебе…

Лукаш закачал головой, сказал, даже не дослушав Бильбао до конца:

— Вопросов нет. Буду навещать.

— Может, спросишь хотя бы для начала, где он лечится? Ты ни разу не приходил к нему за это время.

Лукаш лишь чуть дернул плечами:

— Бывают дни, когда день год кормит. У меня сейчас такое время.

— А знаешь, какое время у Захара?

Лукаш промолчал.

— Ладно, освободишься — навести. А сейчас скажи, когда ты в последний раз видел Благого?

Лукаш был хорошим актером, и сейчас почти искреннее удивление отразилось на его лице.

— Ты о ком? Я такого не знаю.

— Знаешь, — уже жестко произнес Бильбао. — Ты его должник.

— А, ну да. — Лукаш поломал сигарету, сбивая с нее пепел. — Он мне больше знаком по фамилии… Он сам, между прочим, вышел на меня и предложил деньги. Правда, под большие проценты. Но я сначала отдам тебе, честное слово!

— Ты сначала отдашь ему, и чем быстрее, тем лучше.

— Но на сегодняшний день у меня нет такой суммы…

— Будет. Я удружу без процентов.

Лукаш встал, прошелся по номеру, раскурил новую сигарету.

— Не соображу, зачем тебе это нужно.

— У Благого Наташа. Он похитил ее. Мне надо узнать всё: как можно пробраться к нему на дачу, расположение комнат, когда он там бывает, кто жену охраняет… Всё, понимаешь? Я хорошо заплачу.

— Брось, — сказал Лукаш. — Ты столько для меня сделал, что я просто обязан… В общем, задание понял. Денег и вправду подкинь. И скажи, как на тебя выйти, когда задачку решу. Ты, я так понял, не дома живешь?

— Я сам на тебя выйду.

Ровно через четыре дня Бильбао позвонил Лукашу, и тот тут же попросил о встрече:

— Есть что рассказать! По телефону долго.

И опять они сидели в гостиничном номере.

Лукаш, кажется, был бледнее обычного, говорил глуховато, немного в нос.

С Благим он встретился, как и рассчитывал, на даче. Видел там Наташу. Она свободно ходит по комнатам, но из дома выйти не может. Окна дачи зарешечены, входная дверь железная — не надо никакой охраны. Хотя охрана все же есть: во флигеле, стоящем рядом с домом, постоянно находится кто-то из людей Благого.

— Он сам не знает, что мы с тобой знакомы, потому и расспросов, естественно, не устраивал. Наташе я тоже сразу дал знать, чтоб не признала меня, она, умница, всё поняла.

— Схему дома принес?

— Бери выше! Чертеж — вот он, я его заранее перед нашей встречей набросал. Но это еще не все. Во вторник, а это значит послезавтра, в восемь вечера Благой собирает братву у себя на московской квартире. В деревне в это время будет только Наташа и охранник. Во флигеле я тоже смог побывать: ждал там, пока Благой приедет. И знаю, что охранники безвылазно в нем не сидят, бродят по деревне, пиво пьют. А ключ от дома висит на обычном гвозде, представляешь? Кровать, стол, а над ним — ключ. Взять его ничего не стоит. Теперь: трасса проходит рядом с деревней, я могу найти человека с машиной, мы подъедем и будем ждать тебя и Наташу в условленном месте. Все очень просто, Бильбао! И еще. Так получилось, что меня на пару минут оставили с ней с глазу на глаз. Я ей шепнул, что во вторник, в восемь… В общем, она будет готова.

Лукаш вынул из кармана и положил перед Сергеем две золотые сережки в форме головы лося.

— Вот, передала. Чтоб не сомневался, значит.

— Сколько ехать до деревни?

— Минут сорок.

— С семи до половины восьмого жди меня у гостиницы. Если не приду — значит, планы переменились.

— Как это — переменились, Бильбао? Наташу надо спасать, и не знаю, будет ли лучший случай.

Бильбао кивнул, рассматривая чертеж, который положил перед ним Лукаш.

Все просто, все, оказывается, очень просто.

— Пса Благой не держит?

— Ты же застрелил его. Он хочет найти такого же, но пока — без собаки.

И в этом повезло.

Бывает же такое везение!

Во вторник в обед Бильбао встретился с Пугачевым.

А в три часа дня он от автотрассы прошел узким разбитым тротуаром к тихой, казавшейся брошенной деревне. В такую холодную, слякотную, как сегодня, погоду в огородах делать было нечего, и жители двух десятков деревянных домов сидели у окон и чаевничали. Это предложил Бильбао и постарался к кирпичному двухэтажному особняку подойти так, чтобы не попадаться никому на глаза.

Железная калитка была с запором, напоминающим затвор винтовки. Хорошо смазанная, она открылась легко, без скрипа. Дверь во флигель тоже оказалась незапертой. Внутри никого не было, ключ висел над столом, как и говорил Лукаш. Наверное, он был прав и в том, что охрана любит пиво: батарея пустых бутылок стояла в одном из углов этой небольшой комнаты.

Бильбао взял ключ, быстро проделал короткий путь к крыльцу дома и понял, что замок открывать не придется: дверь и без этого поддалась, впустила его в маленький полутемный коридор. Отсюда уходила вверх винтовая лестница, и кроме этого, если верить Лукашу, вправо вел проход в гостиную, кухню, бильярдную. Хозяин любезно показал Лукашу все комнаты, но принимал его на втором этаже. Там же сейчас была и Наташа.

Бильбао замер: легкие шаги послышались сверху. Знакомый грудной голос спросил:

— Володя, ты? Почему так рано? Что-то изменилось?

В несколько прыжков Бильбао преодолел лестницу, остановился возле Наташи. Та побледнела, лицо ее исказилось непонятной гримасой.

— Нет, — сказала она. — Нет. — И даже замотала головой. — Тебя же ждали позже.

Он не понял, о чем она говорит.

— Кто ждал? И кто такой Володя?

Наташа промолчала и смотрела испуганно мимо Бильбао, в небольшое приоткрытое окно, выходящее во двор, на флигель.

— Там никого нет, — сказал он и хотел было положить ей руку на плечо, чтоб успокоить, но она дернулась назад, отстраняясь:

— Не прикасайся ко мне! Я буду кричать!

— Кричать? — Бильбао растерялся, не соображая, что происходит, потом решил, что Наташу накачали наркотиками. — Подружка, приди в себя, это я.

— Не смей называть меня подружкой! Ты меня купил, но это не значит, что тебе дозволено все!

— Я? Купил?

Бильбао стало душно здесь до такой степени, что захотелось выйти на воздух.

— Конечно, купил. И постоянно подчеркиваешь это. «Если будешь себя хорошо вести»… А я согласилась, потому что у меня не было выхода. Мне некуда было податься.

— Ладно, поговорим обо всем этом в другом месте, — сказал Бильбао. — Идем домой, пока можно отсюда выйти без осложнений.

— Я не собираюсь отсюда никуда уходить, тем более с тобой.

Хлопнула металлическая калитка. Бильбао посмотрел в окно. Парень в камуфляже прошел во флигель, неся пакет с пивными бутылками.

— Он может зайти и сюда? — спросил Бильбао.

— Без разрешения Володи никто и порог переступить не посмеет.

— Володя — это кто, Благой? Который взял тебя в заложницы?

Наташа тряхнула волосами:

— Меня никто не брал. Мы вместе были в театре, и в прошлый раз, и в этот. Он предложил — я согласилась. Да, согласилась, согласилась! Отдала и ключ, и сережки… Я не хочу жить в клетке, даже в золотой! Жить и знать, что тебя купили.

— Я это уже слышал, — хрипло сказал Бильбао. — Значит, ты знала и то, что мне тут сегодня приготовили мышеловку?

Наташа пожала плечами:

— Не к тебе ведь в дом лезут — ты лезешь.

Бильбао оперся о перила, почувствовав ранее незнакомую слабость в ногах. В разных переделках приходилось ему бывать, но впервые он не знал, каким будет его следующий шаг.

— Наташа, мы странно говорим. Как чужие люди.

— Мы и есть чужие. Привез меня и бросил. Я что, игрушка, да? Только кукла, которой надо накупить платьиц и чепчиков? Вот Володя иной…

— Хватило недели знакомства, чтобы это понять? — усмехнувшись, спросил Бильбао.

— И часу хватило бы.

У дома остановилась машина, в окно ее не было видно, но по тому, как выскочил из флигеля охранник и поспешил к воротам, можно было догадаться, что приехал хозяин. И точно: через окно долетел его голос:

— Не открывай, тачку в другое место поставим, чтоб гостя не спугнуть.

— Что так рано приехал? — спросил охранник. — По принцессе соскучился?

— Не без этого, не без этого.

Благой показался в проеме окна с букетом темных роз в руке. Он остановился у крыльца, докуривая сигарету:

— И потом, надо получше к встрече гостя приготовиться. Слышали ведь, как его расписывают? Прямо Джеймс Бонд неуловимый. Ничего, мы заломаем.

Бильбао вынул пистолет, сразу же сказал побледневшей Наташе:

— Первым стрелять не буду. В доме есть запасной выход? Только быстро говори!

Но Благой уже выбросил окурок и поднимался к двери по бетонным ступенькам.

Оставалось одно: поспешить к двери, чтобы приставить ствол ко лбу хозяина в тот самый момент, когда он только переступит порог.

Благой опять, как и возле арены, где был пристрелен его пес, сохранил спокойствие, лишь мелкий пот выступил на его висках. Даже без команды он приподнял руки, глядя на Наташу.

— Володя, он ворвался сюда пятнадцать минут назад! Дверь была не закрыта. Охранник, наверное, опять отлучался за пивом.

— Я убью его, — ровным голосом сказал Благой и тут же поправился: — Если, конечно, буду иметь такую возможность. И я рад, что не ты меня предала, подружка.

— Она не любит, когда ее называют подружкой, — подсказал Бильбао.

— Это смотря кто называет.

— Наверное, — согласился Сергей. — Ладно, поднимайся, вручай даме цветы, и будем соображать, как выходить из этого положения.

Под прицелом пистолета Благой поднялся на второй этаж, положил цветы на стул, сказал:

— У меня нет оружия. Я им очень редко пользуюсь.

— У тебя есть на это снайперы, типа Чумы.

— Правильно. Если бы ты приехал не раньше, а во столько, во сколько тебя ждали, ты бы увидел старого знакомого.

— Простите, не знал. — Бильбао кинул взгляд на Наташу: — Пусть выйдет.

— Нет, — крикнула та. — Ты убьешь его! Я никуда не уйду, я останусь тут!

Благой, наверное, тоже подумал, что именно с этой целью нежданный гость хочет отослать подальше женщину, и кадык дернулся на короткой шее.

— А договориться никак нельзя, чтоб без крови? Начнешь стрелять — сам ведь отсюда не выберешься.

— Давай договариваться.

— Я выведу тебя отсюда. Идет? И после этого — мы не знаем друг друга. С Наташей — решай сам.

— Решать ей, — сказал Бильбао.

Благой посмотрел на женщину:

— Это не последняя переделка, в которую ты со мной попадешь. Впрочем, с ним — тоже.

— Я остаюсь.

Бильбао и не ожидал иного ответа.

В доме, оказывается, все же был черный ход, через него они и вышли сразу на улицу, прошли через мелколесье к автотрассе. На остановке маршрутных такси Благой закурил, сказал устало:

— Когда по ельнику шли, думал, все, шлепнешь. Я не отпустил бы тебя, честно говорю.

— Ты что, умеешь в затылок стрелять?

Благой не ответил.

— Значит, Лукаш сдал меня?

Тот кивнул:

— Он тебе много задолжал. Зачем отдавать, если можно проблему решить иначе?

Когда Бильбао сел в такси и уехал, Благой еще некоторое время постоял на остановке, потом решительно и быстро зашагал к дому. Вошел во флигель. За столом сидели четверо его помощников. Охранник, который в этот день сторожил дом, спросил удивленно:

— Ты что, фокусник? Был в доме, а сейчас, смотрю, от калитки топаешь.

— Плохо смотришь, — сказал Благой. — Ну-ка, покажи свой пистолет.

— Пожалуйста. А зачем он тебе?

Благой выстрелил ему в голову, бросил ствол на стол и распорядился:

— Уберите, чтоб концов никто не нашел. И чтоб Наталья ничего не видела. Из-за него мы упустили Бильбао, а вместе с ним — гору денег.

Мишка Чума взял пистолет, тотчас разрядил его.

— И что Бильбао, не придет сегодня к нам в гости?

— Сегодня нет. Но мы найдем его. Должны найти. И лично я ему — в затылок…

Глаза Благого сузились, стали холодными.

Лукаш, как и договаривались, в семь вечера ждал Сергея у гостиницы, сидя за рулем жигуленка. Раз ждет, подумал Бильбао, значит, не знает, что произошло в деревне.

— И кто поведет машину?

— Я сам. По доверенности у знакомого взял. Зачем нам лишний свидетель, так же?

— Да, так. — Бильбао уселся на заднее сиденье.

Дорога была пустой, несмотря на час пик.

За городом, там, где лес почти вплотную примыкал к асфальту, Бильбао попросил остановиться.

— Отольем? — попытался догадаться Лукаш. — Правильно, на дело надо идти с легкой душой.

— На какое дело?

— Ну как же: жену спасать, пока бандиты на городской квартире.

— Благой со своими людьми в деревне. Лукаш делано, чуть нервно рассмеялся:

— Выдумщик! Я же тебе докладывал…

— Я сегодня встречался с Благим, — перебил его Сергей. — Он в четыре уже был у себя. Я его не намного опередил. Так говоришь, долги отдавать жалко, потому решил подставить меня?

Лукаш скривился в жалкой улыбке:

— Ты что, поверил в это? Бильбао, да чтоб я тебя предал?! Ты что, Бильбао! — Он открыл бардачок, вытащил оттуда темный пакет. — Вот, держи. Я отдаю долг, Бильбао! Я как раз сегодня получил… По телевизору уже записали первый розыгрыш моей лотереи. Я теперь буду богатым, я Захару помогу, я… Ты что, Бильбао! Мы же столько вместе…

Сергей взял пакет и вышел на пустынную трассу.

— Не попадайся мне больше на глаза, ладно? — сказал уже через приспущенное стекло.

Отошел от машины метров на десять — и спиной почувствовал опасность. Совершенно интуитивно прыгнул с невысокого откоса и тотчас услышал хлопок выстрела и свист пули рядом с головой. Еще находясь в воздухе, поймал взглядом Лукаша, вытягивающего руку с пистолетом через открытую дверцу. Целиться Лукашу было явно неудобно, он почти вывалился из кабинки.

Бильбао чуть опередил его с выстрелом.

— Я стрелял вторым, — сказал он при этом.

Старый парк оделся в свежий снежок и выглядел как на картинке. В этот ранний час по аллеям его бегали трусцой те, кто в свои преклонные годы верил, что так можно убежать от инфаркта.

Снег начал идти еще накануне вечером, когда Бильбао беседовал с лечащим врачом Инны Коган.

«Вопросов нет, — сказал тот. — Больную мы в Израиль отправим, устроим в хорошую клинику — возможности имеются. Расходы, так понимаю, берете на себя?» — «Да». — «Тогда… Через три дня туда я лечу сам, на международную конференцию, и мог бы…»

Теперь по белому парку Бильбао идет с Сироткой и вновь говорит об Инне:

— В Израиле надо найти ее родственников, понял? Для этого есть несколько путей…

— Найду, сообщу им все, что надо. Я только не пойму, Серега, для чего? С какой стати ты взялся девчонку опекать? Она что, наша родственница? Такие деньги в нее вкладываешь…

— Закрываем эту тему. Тебе задача ясна или нет?

— Ладно, понял. Но только, пока ты девочку какую-то жалеешь, Лукаша убили. Кто, за что — непонятно. А ты, смотрю, спокоен по поводу этого.

— Спокоен, — подтвердил Бильбао.

— И чего дальше хочешь?

— Бычков ловить.

Сиротка не понял ответа:

— Каких бычков? Я спрашиваю, как дальше жить будешь? Не вечно же прятаться от них!

— Уеду домой, к морю, Верка будет супы варить, цветы выращивать, а я работать в районной газете, а в выходные ходить на лодке с удочками.

— Уже не сможешь так, — неуверенно сказал Сиротка.

— Знаю, что не смогу. А вот на что способен — еще не знаю. Но твое дело — решить вопрос по Инне Коган.

Сиротка нарочито шумно вздохнул:

— Сказал же — сделаю. Но ты слишком уж сердобольный. Может, и Елене еще помочь хочешь? Вернее, воспитаннику ее? А то приехала, сначала мне слезы в жилетку лила, потом стала интересоваться, как тебя найти. Я ответил, что это дело дохлое.

Аллейка, которой они шли, повернула к темному пруду. Вода здесь еще не застыла, по ней желтыми корабликами плавали опавшие за ночь листья. Почти у берега дикий селезень чистил синее, с отливом, перо крыла. Бильбао смотрел на него и пытался понять, о какой Елене ведет речь брат. Не знал он никаких Елен.

— У меня сейчас нет адреса, — сказал он. — Дома я не появляюсь. Но все же: какая Елена меня разыскивала?

— Которая ухаживала за Денисом, сыном Солодовых. Мальчишку хочет где-то здесь устроить, в детдом или… Да она сама толком не знает, чего хочет! Татьяну еще помнишь? Совсем скурвилась, загуляла, запила, вот Елена и привезла сюда пацана, начала нас искать. Будто мы ангелы-хранители! Мы и без этого как по лезвию ходим…

Бильбао так резко повернулся к Сиротке, что вспугнул утку, которая сорвалась с места, круто взмыла среди темных деревьев и тотчас пропала в пасмурном небе.

— Где Елена?

— В гостинице остановилась, в «Байкале», по-моему.

— Сними ей квартиру, дай денег, пусть живет тут и смотрит за мальчишкой. Потом я что-нибудь придумаю.

— Ты знаешь, брат, сколько на это бабок надо? А я себя миллионером не считаю.

— Я дам тебе столько, сколько надо.

В больницу Бильбао позвонил с таксофона. Женский голос ответил, что Захар Скрипач упросил врачей выписать его и уже два дня как дома.

Он снимал квартиру в Балашихе, и Бильбао поехал туда. Вошел в нужный подъезд старенькой пятиэтажки, где в нос ударил запах хлорки. На втором этаже пожилая женщина мыла пол, сказала извиняющимся голосом, видно посчитав Сергея жильцом этого дома:

— Завтра с утра не смогу убраться, на вокзал еду гостей встречать.

Бильбао поднялся еще на этаж, надавил кнопку звонка. Надо было, конечно, заранее позвонить, подумал он, но была уверенность, что не до конца долечившийся Захар прогулкам предпочтет телевизор и диван.

Трель звонка глухо слышна даже через дверь. Стало ясно: хозяина нет дома. Сергей машинально тронул ручку двери, и она неожиданно подалась.

В коридоре, несмотря на то что на улице еще вовсю светило солнце, горел свет. Горел свет и на кухне. Здесь стояли три чашки с недопитым кофе. В единственной комнате, казавшейся большой из-за отсутствия мебели — только диван и телевизор на узкой тумбочке, — света не было, но и без него в лежавшем на полу человеке Бильбао безошибочно узнал Захара. Кровь под ним уже успела подсохнуть.

Гладиатора, побеждавшего волкодавов и самих волков, нашпиговали пулями, во всяком случае, полный магазин в него точно разрядили. Наверное, боялись, что и на этот раз крепкий организм окажется сильнее смерти.

Почему? За что? Кому мог стать поперек пути доверчивый, безобидный великан?

Бильбао вызвал по телефону милицию, а сам, не дожидаясь ее, вышел из квартиры.

Уборщицы в подъезде уже не было.

Пугачев сидел перед ним грязный, неопрятный, кожа на его лице приобрела нездоровый зеленоватый оттенок. Воняло то ли давно не мытым телом, то ли гниющими продуктами.

Бильбао встал из-за стола, подошел к окну, открыл форточку:

— Значит, говоришь, Чума получил задание…

— Да, Благой ему приказал… Лучше, сказал, не убивать, а притащить на дачу, чтоб он у меня ноги целовал и чтоб его жена это видела… Она вроде ничего, Бильбао, но я ее все же не пойму. Что она против тебя имеет? Сделайте, говорит, так, чтоб он уехал отсюда, навсегда уехал и никогда не появлялся на горизонте. Это о тебе. А Благой, слышь, готов ей чулки стирать. Не мужик стал, а карикатура.

— Об этом не будем, — хмуро сказал Сергей.

— Тогда всё, я больше ничего не знаю. Приговор тебе подписали, и я думаю, если даже отдашь им документы по нефти, то все равно… Эти ребята перевернут всю Москву, но тебя найдут. Узнаешь? — Пугачев достал из кармана и протянул Сергею фотографию. На ней Бильбао был в костюме, при галстуке — так он был одет на собственную свадьбу. — Благой их распечатал больше сотни и раздал своим. У него и связи, и осведомители — похлеще, чем в милиции. К тому же наши же знают, где ты живешь, время от времени туда наведываются.

— Наведываются. — В этом Бильбао убедился, побывав сегодня в своей квартире. Те, кто в нее проникал, даже не удосуживались скрывать свое присутствие там: окурки в пепельнице, из холодильника взяты продукты.

— Еще Благой говорил, что будет тебя искать по адресам твоих друзей.

— У меня нет друзей, — сказал Сергей.

— Ну, знакомых. Про певицу, знаю, речь шла, про Сереброву. Потом, он Чуме сказал, чтоб тот за Захаром Скрипкой проследил: ты, мол, можешь на квартире, которую он снимает, объявиться. Правда, они пока не знают, где эта квартира. А самого Скрипку выписали из больницы. Чума вообще предложил такое…

«Значит, к Захару приходили справиться обо мне, — отметил Бильбао. — А что произошло дальше? Ссора? Но следов борьбы не видно. Захар волков рвал, а тут так просто впустил к себе бандитов, провел в комнату, стал угощать кофе? Непонятная задачка».

Он совершенно неожиданно увидел себя как бы со стороны — в лодке под палящим солнцем, с удочкой в руках. Может, и вправду плюнуть на все, вернуться в маленький дом, жарить бычков, писать статьи в районку?

— Чума предложил, — продолжил Пугачев. — Давайте, сказал, убьем Скрипку, а Наталье скажем, что это сделал Бильбао, ну, ты то есть. В отместку как бы за то, что жена от тебя ушла, сестра его, значит. Они дураки, не понимают, что в это она не поверит… Да нет, конечно, Скрипке они ничего не сделают, это надо быть совсем отморозками.

— Где можно найти Чуму? — спросил Бильбао.

— Он на одном месте не живет. Снимает номера в гостиницах. Неделю в одной, неделю в другой. В какой конкретно сейчас, не знаю.

— Это денег стоит, — сказал Бильбао.

— У Чумы они есть. На него пацанва на Курском работает. Он их на квартиры наводит, они чистят. Он еще и квартиру с девками держит. Сейчас хороших проституток подобрал, трех молдаванок и одну украинку. Они мужиков тоже на Курском ищут. По вечерам Чума часто там отирается. Сидит в машине, следит за своими красотками. Если видит, что клиент богат, сам на хату отвозит.

Уже когда Бильбао выходил, Пугачев остановил его вопросом:

— Слышь, а почему ты меня не убил еще, а?

— Мне уже некого убивать. Ты сам себя, по-моему, убил.

Пугачев жалко улыбнулся:

— Жизнь любого сломать может. Но все ж таки и с колен поднимаются, а? Или думаешь, у меня один путь — по вокзалам бомжевать?

— Бомжи разные бывают, — ответил Бильбао. — Со своей философией.

— У них одна философия: ни они никому не нужны, ни им никто не нужен. Мимо такого пройдешь — не взглянешь.

Бильбао прикусил губу, словно обдумывая слова Пугачева, потом чуть кивнул:

— Правильно, наверное.

В маленьком кабинете, приспособленном для гримерной, Марина переодевалась, не обращая внимания на стоявшего у окна Бильбао.

— Я не видела тебя в зрительном зале.

— Это естественно. Меня там не было.

— Я вообще тебя сто лет не видела. Ты почему отказался пожить у меня?

— Ты слышала, что убили Скрипача?

— Да. Но это не ответ на мой вопрос.

— Это ответ.

Сереброва, застегивая блузку, встревоженно взглянула на Бильбао:

— Думаешь, Гладиатора убили из-за тебя?

— Не думаю — знаю.

Она повернулась к нему спиной:

— Застегни молнию. Хотя обычно, знаю, ты их расстегиваешь, но сейчас не время и не место… Слушай, Сережа, у меня через три дня начинаются гастроли по Кавказу, поехали со мной, а? В группе ребята славные, вопросов не будет, убьешь время, и, глядишь, тут все уляжется.

Он поцеловал ее в шею:

— Я пришел к тебе почти за тем же. Хотел попросить, чтоб ты исчезла, хотя бы на пару недель.

Она повернулась, провела ладошкой по его щеке:

— А тебя просить бесполезно, да? Сережа, Благой — зверь, он на женщин смотрит только как на самок, а на мужиков — как на соперников, если они не в его стае. Его милиция боится, Сережа… Хотя сейчас она всех боится.

— Так ты на сколько уезжаешь?

— Почти на месяц… Я очень хочу, но не знаю, как помочь тебе, Сережа. От жены никаких вестей? — Он промолчал, и Сереброва продолжила: — Ты знаешь, мне кажется, она не пропадет. Она себе на уме девочка. С программой в голове. Признаюсь, мне немножко страшновато с ней было общаться. Холодненькая змеечка… Прости, тебе, наверное, больно такое слышать, но говорю что думаю. А ключ от квартиры не возвращай, мало ли…

В сквер на Курском вокзале въехала машина с красным крестом, к ней тотчас потянулись бездомные бродяги, выстроились в очередь. Глядя на них, Бильбао невольно вздрогнул. Нет, такую бы роль он сыграть не смог. Еще вчера он хотел облачиться в тряпье и пожить вот тут, среди киосков, тарных ящиков, заночевать у батареи… Но от нее на десяток метров разит мочой, и потом, хоть он, Сергей Калганов, вовсе не голубых кровей, но наряду с другими копаться в мусорных контейнерах, доедать остатки пирожков и допивать пиво из выброшенных бутылок — это слишком.

Два дня крутится он здесь, стараясь не привлекать ничьего внимания. Делать это нетрудно: вокзал забит народом. Беспризорники лет тринадцати — пятнадцати, но с серьезными, взрослыми глазами, то и дело попадают в поле его зрения, кучкуются, разбегаются, дерутся. Они на виду, но Чума возле них не появляется.

Неужели еще один день пройдет безрезультатно?

Похоже, что так.

Уже зажглись фонари, вечерний час пик тоже прошел, те, кто возвращается с работы на пригородных электричках, разъехались по домам, платформы заметно опустели.

Пришел поезд с Кавказа, повалил люд, Бильбао тоже вышел на привокзальную площадь. Здесь стояли тетушки с объявлениями «Сдам жилье», в легковушках сидели скупщики золота. Две-три машины стояли в затененных местах с тонированными окнами, проходить возле них Бильбао не рискнул. Чуму он так не разглядит, а вот тот может его и узнать.

Девушка в расстегнутом полушубке прогуливается вдоль стеклянной стены вокзала. Темненькая, с цыганочкой схожая. Может, и молдаванка.

— Красавица, а ты жилье не сдаешь? Она оценивающе смотрит на Сергея:

— Вон же бабки с табличками стоят, к ним иди.

— И что я с бабками ночью делать буду? Замерзну. А мне пропотеть хочется.

— А знаешь, сколько это будет стоить — крыша с «грелкой»?

Бильбао улыбнулся:

— С двумя «грелками», красавица, с двумя. Потеть так потеть. Только не в конуре и не на вонючих матрасах. А насчет денег — не обижу.

Черненькая завертела головой, явно кого-то выискивая. Нашла, позвала:

— Вероника!

Тотчас рядом с ними оказалась еще одна девушка, но уже блондинка. «Наверное, ошибся, — подумал Бильбао. — Мои должны быть брюнетками. Хотя…»

Блондинка заговорила распевно, глуша «г»:

— Гражданин чего-то желает?

— Желает с нами двумя, — ответила черненькая.

Подружка ее коротко хохотнула:

— Ого! Такого еще не было! А сил хватит?

— Всего хватит, — сказал Бильбао. — Надо только, конечно, бутылочку взять, еды… Я, если честно, голоден.

— Проблем нет, все сейчас решим, у нас холодильник затоварен.

— Горилка з перцем и сало?

— Ой. — Блондинка прикрыла ладошкой губы. — Никак от акцента не избавлюсь. Чувствуется, что хохлушка, да?

— Вы пока поговорите, а я сейчас все вопросы улажу. — И черноволосая, рассекая толпу, направилась к самому дальнему из стоящих жигулят.

Переднюю дверцу она открыла легко, без промедления, и Бильбао сделал вывод, что хозяин легковушки изнутри не запирается. Сергей стал так, чтоб хозяин машины не смог разглядеть его в зеркало заднего вида.

— Горилка, кстати, имеется, — продолжила блондинка. — Я вообще мало пью, но сегодня ради интереса накачаюсь. Ни разу любовью втроем не занималась. А у тебя уже есть опыт?

— У меня деньги есть. Я думал, тебя только они интересуют.

— Правильно думал, но все ж таки интересно…

Брюнетка вышла из «жигулей», быстрым шагом подошла к Бильбао:

— Иди к нашему хозяину, договаривайся насчет оплаты.

Это было везением. Бильбао уже прикидывал, как ему поступить, если Чума выйдет из машины, подойдет к ним, а тут…

Стоп, сказал он сам себе, а если там вовсе не Чумаков? Не один же он занимается таким бизнесом…

За баранкой сидел Чума. Свет в салоне он не включил, даже не повернул головы в сторону человека, севшего на переднее сиденье рядом с ним. Скучающе глядя перед собой в лобовое стекло, он только спросил:

— Таксу знаешь? В твоем случае — двойная.

— А может, как старому знакомому, льготу дашь?

Чумаков удивленно взглянул на Бильбао, не сразу его узнал, но по мере того, как узнавание наступало, лицо стала заливать зеленоватая бледность, — это было видно даже в полутемном салоне. Он хотел что-то сказать, но, видно, не было сил разомкнуть челюсти: подбородок лишь мелко дрожал.

— Рули отсюда, — сказал Бильбао.

Открылась задняя дверь, светловолосая хохлушка спросила:

— Нам садиться, Миша? Все нормально? Чума молчал, и за него ответил Бильбао:

— Нет, девочки, сегодня мне ваш хозяин понравился, с ним уеду.

— Что, правда? — в полной растерянности спросила хохлушка.

— Святая правда. Уезжаю с ним. А вам сегодня он дает отгул. Поступайте как знаете. Правильно, хозяин? Ты зажигание-то включай.

Хохлушка прыснула, захлопнула дверцу, побежала к подруге. А Бильбао повторил:

— Сказано же тебе: езжай.

В лобовое стекло он увидел, как в их сторону идет капитан милиции. Бильбао вынул из кармана пистолет, тот, который дал ему когда-то Коган, и уже более решительно сказал:

— Последний раз говорю.

Чума включил зажигание, тронулся с места. Капитан взял под козырек, приветствуя его.

— Все менты тут знакомы? — спросил Сергей. Чума наконец разлепил губы:

— Мы их кормим. Чего ты хочешь, Бильбао?

— Поговорить. Тебя же посадили, надолго, за убийство Ивана Николаевича. Как ты тут очутился? Бежал?

— Зачем? — Чумаков постепенно приходил в себя, но говорил еще прерывисто, дыша глубоко, как после бега. — Помогли чисто из зоны выйти, мать квартиру продала. Под амнистию, хотя по этой статье и не положено… В общем, помогли.

— На Кольцевую выскакивай.

— А дальше?

— А дальше — Горьковское направление. И вообще, давай договоримся, что сегодня вопросы задаю я.

Асфальт еще был темным, но снег уже сыпал вовсю. Трасса в сторону Ногинска была не загружена.

— За что вы убили Когана?

— Он перешел дорогу Благому. У Благого есть деньги, их надо вложить в дело, а еврей помешал хорошей сделке…

Ну правильно, подумал Бильбао, можно было и не спрашивать, ответ тут однозначный.

— А Захара Скрипача ты убивал?

Руль дрогнул в руках Чумакова, скорее всего, он начал психовать и жмет газ почти до предела. По такой погоде скорость становится опасной.

— Скинь обороты. Я понимаю, меня приговорили из-за той же нефти, из-за Наташи. Но Скрипке за что пули в грудь всадили? И как вы узнали, где он живет? И почему он вас в квартиру впустил? Да уменьши ты скорость, идиот!

Машина летела по самому краю дороги.

Чума открыл дверцу и выпрыгнул на ходу.

Бильбао с трудом удалось перехватить руль, заглушить мотор жигуленка метров через сто после того, как машину покинул хозяин.

Возвращаться и искать Чуму было бесполезно. Здесь почти к трассе примыкал лес, в нем и днем-то найти человека проблема, а ночью…

Только потому, что ближайшая остановка автобуса в сторону Москвы была сзади, Бильбао бросил машину на обочине и пошел туда, где совершил прыжок Чума. Второй раз встреча с ним такой легкой не получится, теперь он станет осторожней и злей. Да и все люди Благого примутся за поиски Бильбао с удвоенной энергией. Могут выйти на Сиротку, могут начать обзванивать все гостиницы и установят, где сейчас проживает Калганов. Из гостиницы надо съезжать, завтра же…

Так, вот по свежему снежку видно, что именно здесь вильнула машина, чуть не вылетела под откос. Да, в этом месте выпрыгнул Чума.

Он учел почти все. Плотной стеной подступали к дороге ели, укрыться за ними ничего не стоит. Бильбао тоже не мог так быстро покинуть машину, ему надо было не дать ей свалиться в кювет. И потом, одно дело прыгать под откос, а другое — на проезжую часть, рискуя угодить под колеса встречного транспорта.

Но один пустячок Чумаков все же не учел. Он выпрыгнул и на скорости врезался в бетонный столб с указателем километража. Голова его от такого удара раскололась надвое, как арбуз.

Машины проходили выше и не освещали окровавленный труп.

Через день многие московские газеты посвятили происшествию на Горьковском шоссе одинаковую по сути информацию. Убит активный член одной из столичных преступных группировок Михаил Чумаков по кличке Чума. Его вывезли за город и на бешеной скорости выбросили из машины. Милиция предполагает, что сделать это могли конкуренты Чумакова по преступному бизнесу. Чумаков подозревался в совершении заказных убийств, содержал притон…

Заметки подобного рода публиковались каждый день, к ним привыкли, и эта привлекла особое внимание лишь нескольких читателей.

Бильбао, отбросив газету, буркнул:

— Если знали и подозревали, то какого ж черта?.. Какого черта капитаны милиции ему козыряли?

Благой вызвал к себе одного из самых преданных своих помощников, Парфёна, в недавнем прошлом чемпиона города по боксу, и, тыча пальцем в заметку, сказал:

— Парфён, так он нас всех перещелкает. Не мы его, а он нас, понял? Лукаш, Чума, а мы — следующие. Как только я узнаю, где он, езжай и заканчивай с ним. Никуда его тащить не надо, никаких бумаг требовать с него не будем — просто заканчивай, и все.

— А как узнаешь?

— Это не такая уж и сложная проблема, — ухмыльнулся Благой. — Оставь ее решать мне. А сам будь все время в пределах досягаемости, понял?

И буквально через два часа после этого разговора Благой уже давал распоряжение боксеру:

— В восемь вечера сегодня твой объект выйдет из метро «Люблино», понял? Там справа маленький рынок есть, и он возле него будет прогуливаться. Воздухом морозным дышать.

— Перед смертью не надышишься, — засмеялся Парфён.

Он не нервничал, он был совершенно спокоен. В паре с Благим боксер отработал уже не один год и дело свое знал.

— В помощники тебе человека дать?

— Нет. Ты же знаешь, я один люблю работать, так оно вернее.

Нелепые случайности иногда влияют даже на ход всемирной истории, а что уж говорить о частных случаях?! Боксер жил в районе Речного вокзала, шел через парк к метро и наткнулся на перебрасывающихся снежками парней. Тот снежок, который угодил в него, был рыхлым, слабеньким, можно и нужно было его не заметить, но Парфён посчитал за долг врезать тому, кто бросил его, в скулу. Парни не стали выяснять отношения с Парфёном на кулаках, словно знали, с кем имеют дело. Они пырнули его ножом, сзади, под лопаточку, всего один раз, но удивительно точно. И разбежались, даже не проверили карманы, где лежали деньги и пистолет.

Тело бывшего чемпиона обнаружили только утром.

А этим вечером, ровно в двадцать ноль-ноль, Бильбао стоял у выхода из метро «Люблино», поглядывал на часы и недовольно хмурился. Он не любил, когда опаздывают. Он сам был пунктуален и ценил это качество в других. Потому, увидев подходившего Сиротку, сразу выговорил ему:

— Ты не девушка, чтоб на свидания опаздывать. Чего удивленный такой?

— Я? Да нет, ничего, — сказал Сиротка. — Никакой я не удивленный. Просто не пойму, зачем позвал. Я тебе по телефону обо всем доложил: Коган полетела в свой Израиль, Елена сняла квартиру, в типографии твоей все тоже в норме… Зачем на ночь глядя встречаться?

— В глаза друг другу, брат, посмотреть. Выпить кофе, поговорить. Тебе не хочется домой, к нашему морю?..

Снег был каким-то робким: то срывался, слепил глаза, то, словно испугавшись своей прыти, вовсе затихал. Они медленно шли по тротуару, навстречу ветру.

— А что дома делать? — пожал плечами Сиротка. — Там нас не ждут, там мы никому не нужны.

— Хочешь сказать, что тут мы нужны?

— Тут мы хотя бы сами себя обеспечить можем, а вернемся — бычками, что ли, торговать?

— Можем обеспечить, — повторил за братом Бильбао. — Я, кстати, как раз по шкурному вопросу и захотел с тобой увидеться.

Сиротка настороженно посмотрел на него:

— Если много, то у меня нет…

— Много, очень много. Только я не просить их у тебя буду, а писать доверенности на твое имя.

— Не понял, — сказал Сиротка.

— Сейчас поужинаем, выпьем, согреемся — все поймешь.

Кафе располагалось в новом жилом доме, здесь еще чувствовалась необжитость, не хватало устоявшегося уюта. Кофе, правда, был ароматным, хорошо заваренным.

— Ты не знаешь, брат, почему люди предают? — спросил Бильбао. — Когда продают — еще понятно, финансовая выгода, говорят, двигатель прогресса, но когда даже не ради денег…

— Это ты о Наташке? — Сиротка печально вздохнул. — Бабам, Серега, вообще верить нельзя. Они непредсказуемы. У них своя логика. Вот возьми ту же Наташку. Она тебя никогда и не любила, это же ясно было. Но — кто еще мог вывезти ее из дыры в свет, одеть, прописать в столице, а? И когда она все это получила, тут же крылышки и расправила. Хотя на кого тебя поменяла, а? Ну что в нем такого?..

— Всё, — оборвал Сиротку Сергей. — Ставим точку. Теперь говорим по делу. Ты сам знаешь, в каком я сейчас положении. Облава на меня идет, и не знаю, вырвусь ли из-за красных флажков. Потому, брат, надо составить документы: все, что у меня есть, отдаю тебе. Доверенности пишу, понял? Выкручусь — хорошо, не выкручусь… В общем, объяснять не надо?

— Можно же уехать, если бабки есть, — неуверенно сказал Сиротка. — Это в Москве квартиры дорогие, а в другом городе…

— Никаких других городов не будет. Когда-то я слюни распустил, не отомстил за Коленьку, хотя мог и должен был… Но за Захара отомщу. Узнаю, как он погиб, почему. И за Когана. И… В общем, давай свой паспорт, я переписываю реквизиты, и встречаемся тут же, через четыре дня, в это же время.

Бильбао щелкнул пальцами, к ним подошла девушка:

— Посчитать?

— Это само собой. У вас, Полина, знаю, есть хороший кабинет, хочу его заказать на четверг. Бутылку коньяку, ну и все, что полагается для того, чтоб два человека спокойно обсудили свои дела.

Официантка кивнула, перевела взгляд с одного на другого:

— Вы братья?

— Теперь роднее, чем родные, — ответил Бильбао.

Сиротка натянуто улыбнулся.

— В твои дела я не вмешиваюсь и никогда вмешиваться не буду. — Наташа разлила чай по чашкам, распорядилась: — Подай лимон… Тоньше нарезай его, тоньше. Так вот, Володя, я не задам тебе лишних вопросов, но и меня прошу не учить жить: что кушать, что покупать, что надевать… Я кошка, которая живет сама по себе, понимаешь?

— Как славно ты мурлычешь у меня на коленях, — сказал Благой, пожирая Наташу горящим взглядом.

— Мне нравится это делать. Вот в постели можешь мной повелевать, но — нигде больше.

Благой силился сдержать победную улыбку, но это у него плохо вышло. Наташа заметила, спросила:

— Что кривишься? Тебя не устраивает мое условие?

— Очень даже устраивает.

Благой не лгал. Жизнь не обделила силой, не сделала уродом, вложила в голову количество мозгов, достаточное для того, чтоб командовать себе подобными, находить выход из сложных ситуаций. Но в одном ему крупно не повезло. Давным-давно, в шестнадцать лет, он впервые попробовал женщину. Она была из их двора, из их компании. Все пацаны говорили, что она никому не отказывала. И однажды поздним вечером он повел ее к речке и на вытоптанном рыбаками пятачке, у старого кострища повалил на землю. Минут через пять она сказала: «Это всё? Фи-и!» И это «фи» осталось в памяти, заставило его дрожать, когда он привел домой другую девочку и даже выпил для храбрости вместе с ней. Когда они разделись, та, вторая, рассмеялась: «Какой он у тебя маленький!» Ничего, конечно же, у них не получилось. И он стал равнодушен к бабам, стал их презирать, хотя сам понимал, что тут презрение равно боязни, что это развивается комплекс неполноценности.

И вот появилась Наташа. В театр он пошел ради нее, чтоб поймать на крючок Бильбао, но получилось все странно. В антракте за одним столиком они выпили шампанского. «А я вас помню — вы на собачьих боях повздорили с моим мужем». — «А почему вы в театре без него?» — «Он не считает нужным быть рядом, для него дела всегда важнее меня».

После второй встречи, и тоже в театре, она сама предложила: «Пригласите к себе на кофе». И потом состоялось то, за что он, Благой, отдаст многое. Страх еще жил в нем, когда она взяла его ладонь и положила себе на грудь. А потом страх почему-то исчез. И всё получилось. «Какой ты нежный, — сказала она и поцеловала его после того, как все свершилось. — Мне пора, хотя я очень не хочу возвращаться к мужу». — «Почему?» — спросил он. «Потому, что я хочу такого мужчину, который стоял бы передо мной на коленях, а не командовал мной». И Благой неосознанно стал перед ней на колени…

— Моего мужа уже нет в городе?

— Думаю, что нет, — сказал Благой. — Уж во всяком случае, уверен, что ты его больше не увидишь.

— Хотела бы увидеть, — в раздумье сказала Наташа. — На коленях. Но он никогда на это не отважится.

В дверь позвонили. Благой взглянул на часы, недовольно проворчал:

— Еще вчера должен был позвонить.

Он пошел сам открывать дверь и увидел за нею одного из своих корешей.

— Благой, только что сообщили… В парке каком-то… Нож в спине… Его снегом занесло, недавно только наткнулись… В общем, мертвый.

— Почему — ножом? — спросил Благой. — Надо было стрелять. Впрочем, это уже все равно. Главное — дело сделано. А где сам Парфён?

— Так я ж говорю…

— Послал бог помощников! — ругнулся Благой. — Что ты говоришь? Если не умеешь двух слов связать, то хотя бы четко отвечай на вопросы. Где Парфён?

— Убит же он. Ножом под лопатку. Лезвие точно в сердце вошло.

Хозяин дома прислонился спиной к стене. Тонкие губы его побелели.

— Не может быть! О том, чтоб убрать Бильбао, знали только я и Парфён, и всё! Ты не ошибся?

— А что я? Позвонили же. При нем нашли и документы, и деньги, и пистолет.

И ранее не всегда сдерживавший себя, Благой перешел на крик:

— Сюда всех наших! Охранять! Двери, калитку… Я вам покажу пиво! Кого с бутылкой увижу — тому конец, так и передай!

— И Пугачева звать, что ли?

— Всех, я сказал! А то нас скоро вообще никого не останется.

На сей раз Сиротка не опоздал. Видно, он успел даже замерзнуть, потому пританцовывал на свежем снежку. Увидев поднимавшегося из подземки Сергея, удивленно охнул:

— Ну ты полушубочек оторвал! В таком, конечно, хоть на полюс!

— Дарю с барского плеча.

— Да ладно тебе!

— А чего? Я сегодня вообще щедр, брат. — Бильбао слегка поднял в руке дипломат. — Сказочно щедр. Ты даже не представляешь, сколько всего я доверяю тебе с сегодняшнего дня! А кому же мне еще доверять? Если уж брат в брате будет сомневаться… Я правильно говорю?

Сиротка как-то болезненно улыбнулся, поспешил сменить тему разговора:

— В гостинках не мерзнешь? Морозы начались.

— А почему ты решил, что я живу в гостинице?

— Ну, не по вокзалам же ночуешь. Выглядишь вовсе не бомжатником.

Погода действительно была зимней. Морозы придавили по-настоящему, снег скрипел под ногами, людей на улицах поубавилось, и они шли по пустому тротуару.

В кафе почти все столики были свободны, но встретившая их официантка, уже как старым знакомым, улыбнулась и показала на дверь в дальнем конце зала:

— Там все готово, осталось принести только горячее. Сейчас и подавать?

— Да, — кивнул Бильбао. — И горячее, и счет. Чтоб нас больше никто не тревожил. Мы уйдем отсюда тогда, когда посчитаем нужным.

— А как же кофе, чай?

— Минералкой обойдемся.

— Может, все-таки возьмем кофе? — сказал Сиротка.

— Бери только себе.

— Нет, тогда я тоже — пас.

В кабинете, приглушенный торшером, неярко горел свет, тяжелые шторы закрывали окно.

— Сюда хорошо баб водить, — сказал Сиротка.

— Или разборки устраивать. Никто ничего не увидит, не услышит. Правильно, брат?

Раньше Бильбао редко так обращался к Сиротке, но в последние встречи слово «брат» стало слишком уж частым.

Выпили по рюмке коньяку. Вошла официантка, поставила блюда, взяла из рук Бильбао крупную купюру:

— Сдачу сейчас занесу.

— Оставь ее себе на чай.

Она удивилась:

— Но здесь…

— Оставь.

Девушка вышла. Сиротка, глядя ей вслед, сказал:

— Там не на чай, там хватит, чтоб еще один такой стол накрыть. Ты денег не жалеешь, а они ведь любят счет, Сережа.

— Тогда о деньгах и поговорим. — Бильбао положил на стол дипломат, открыл его, полистал лежавшие в нем бумаги. — Хотя с этим добром ты сам разберешься. А чтоб лучше хранить его… — Он достал из кармана пиджака пистолет, протянул Сиротке. — Он заряжен, глушитель навинчен, пользуйся им только тогда, когда мозги не отключены. Теперь — о том, что деньги любят счет…

Сиротка кивнул, потянулся к бутылке, наполнил рюмки:

— Не переживай, из твоих — ни рубля не потрачу.

— Я не об этом, брат. Я разыскал Елену, ту, которая воспитывает сына Солодовых.

Лицо Сиротки напряглось, застыло побелевшей маской. Бильбао сделал вид, что не заметил этого, и продолжил:

— Деньги ей действительно пока не нужны, Василий Егорович обеспечил ее финансами. Но я тебе дал для женщины определенную сумму…

— Она отказалась брать, и я… Я верну все до копейки, хоть завтра.

Бильбао взял рюмку, миролюбиво, спокойно продолжил:

— Повторяю: сегодня я щедр, брат. Сегодня я многое узнал — о себе, о других… Хочешь, кое-что расскажу? После того, как выпьем?

Сиротка жадно проглотил коньяк, даже не притронувшись к закуске, посмотрел на брата:

— Что расскажешь? О ком?

— А о ком бы ты хотел? О себе?

Тот пожал плечами:

— Чего обо мне? Я вот он весь, перед тобой как на ладони…

— Не совсем. Когда-то ты сдал ментам Чуму, и этого я не ожидал…

— Я же объяснял тебе — это было в наших общих интересах.

Бильбао кивнул, встал из-за стола, подошел к шторам, чуть раздвинул их и посмотрел на улицу.

— Ладно, давно дело было, забудем. Начнем говорить о настоящем времени, брат. Ты знал, где живет Захар, и повел туда людей Благого. Именно потому Гладиатор открыл вам дверь, усадил за стол, стал угощать кофе. Сам он после больницы чувствовал себя неважно, сел на кровать, и вы его расстреляли.

— Ты что? — хрипло сказал за спиной Сиротка. — Чтоб я… Ты чего выдумываешь?

Но Бильбао пропустил его вопрос мимо ушей. Все так же глядя в окно, он продолжил:

— Благой вышел на тебя сразу после того, как я пристрелил его пса. О том, когда и на какой спектакль пойдет Наташа, он узнал от тебя. Как и то, что у меня оказались бумаги Когана. Сейчас тоже Благой наверняка знает, где конкретно и по какому поводу мы с тобой пьем коньяк. Наверняка он бы сам сюда пожаловал или попробовал пристрелить меня прямо у выхода из метро, но ему очень хотелось заполучить эти бумаги, которые я тебе сегодня принес. У тебя у самого кишка тонка, чтоб пустить пулю в брата, и виной тому не твои соображения этики, а элементарная трусость…

Бильбао оторвался от окна и повернулся к столу. Сиротка держал пистолет, рука его заметно дрожала, но ствол оружия был направлен точно в грудь Сергею.

— Я ошибаюсь и ты сможешь выстрелить, брат? — спросил Бильбао.

— Не сомневайся. — Рука Сиротки начала все же дрожать сильнее.

Сергей сделал лишь шаг навстречу ему, и Сиротка тотчас подтащил к себе дипломат, налег на него грудью:

— Стой, где стоишь! Иначе…

— Скажи, за что, брат? — спросил Бильбао. — Тебе много заплатили? Но я ведь даю несравненно больше.

— И скажу! — почти выкрикнул Сиротка. — Ты меня всю жизнь прессуешь! Мы выросли вместе, а бабы — твои, деньги — твои, всё — твое! Ты когда-нибудь считался со мной? Ты даже однажды ударил меня, я помню, я хорошо это помню! Я старше тебя на год! А ты мальчика на побегушках из меня делал! А сам — дурак! Мог бы иметь намного больше, если б не разбрасывался.

— Наши матери когда-то пустые бутылки на пляже собирали, чтоб хлеб купить, — сказал Бильбао. — Сейчас — я согласен, иногда и дурные деньги в руки шли. Но ни рубля из чужого кармана я не взял. А ты готов это сделать. Или все же не готов? Давай сюда мой дипломат.

Бильбао решительно пошел к столу, и Сиротка тотчас нажал на спусковой крючок. Вместо выстрела лишь клацнул затвор.

— Даже Благой сомневался, что ты сможешь выстрелить. — Бильбао спокойно сел на свое место, выпил минералки. — Потому он дал тебе не ствол, а порошок, так? Или таблетку, которую можно незаметно бросить в кофе. Ты так хотел заказать кофе…

Сиротка, все еще навалясь на дипломат, продолжая сжимать в руке ненужный пистолет, сказал тускло:

— Меня сдали. Кто, кто меня сдал? Кто подставил?

— Я не такой дурак, чтоб не решить подобную задачу самому, — ответил Сергей. — Все подсказки — на поверхности. И брось обнимать дипломат, ничего интересного в нем нет, только пустая бумага.

Сиротка никак не отреагировал на эти слова, взгляд его был пугающе пуст.

— Посидели, поговорили, пора и честь знать. — Бильбао поднялся, подошел к вешалке. — Я все же хозяин слова, брат. Раз тебе понравился мой полушубок — надевай его. Да оставь в покое кейс, сейчас макулатуру уже нигде не принимают.

Сиротка действовал как во сне, он, кажется, совсем перестал соображать. Механически надел полушубок, который протянул ему Бильбао, даже не поправил шапку, налезшую на глаза. Только с дипломатом не думал расставаться, сжимал ручку так, что побелели пальцы.

— Ну и черт с тобой, — сказал Бильбао.

Облачившись в пальто брата, Сергей вытащил из его кармана паспорт с вложенным туда билетом. Через два часа, оказывается, Сиротка должен был уехать в Ростов.

— Зачем? — спросил Бильбао, показывая на билет.

Брат глухо, обреченно ответил:

— Отсидеться, если шум поднимется.

— В том случае, если бы ты меня отравил и за дело принялась милиция? Напрасно страховался: ей сейчас хватает громких убийств. Я не депутат, не авторитет и не застрелен в центре города. Вот если б принародно грохнули, тогда… Так?

Сиротка не ответил. Губы его, правда, при этом дрогнули, он явно хотел что-то сказать, но не стал этого делать.

Бильбао продолжил:

— Может, тебе действительно уехать? Лучше — совсем. Это мой совет, но поступай как знаешь. Теперь ты для меня никто. Бычков ловить мы вместе никогда уже не будем.

— Каких бычков? — непонимающе спросил Сиротка.

— Это я так. Прощай.

Бильбао вышел первым и повернул не к метро, а в темную глушь улицы. Захотелось пройтись по морозному воздуху, никого не задевая плечами.

Сотовый телефон только пискнул, а Благой уже заорал:

— Не тяни! Что там?

— Они вышли, — сказала трубка.

— Они? Вдвоем, значит?

— Да. Бильбао идет к метро.

Благой отключил телефон и выругался. Ничего никому нельзя доверить! Неужели же так трудно подбросить в чашку кофе таблетку? Сделай это Сиротка, и все вопросы были бы сняты. Теперь надо действовать самому. Но может, это и к лучшему? Не с чужих слов, а своими глазами увидеть гибель врага.

— Бери ствол, — приказал он сидевшему рядом с ним в салоне машины парню. — Не жалей, весь рожок в него разряжай. Потом сразу дави на газ.

И сам вытащил «беретту».

Их машина стояла рядом с тротуаром, по которому шел тот, кто причинил Благому за последнее время столько хлопот. Ладно — перешел дорогу с нефтью и деньгами, ладно — убрал его лучших людей. Но Наташа… Это она только говорит, что ненавидит мужа, а сама может и вернуться к нему, это Благой чувствует, а у него чувства обостренные, как у волка. Нет, Благой не отдаст ее, он сделает все, чтоб она осталась только с ним. Он оденет ее в золото, будет сдувать с нее пылинки и уничтожит любого, кто посмеет даже взглянуть ей вослед.

Вот он приближается, Бильбао. Не перепутать. Полушубок, кейс тот же, с которым он и выходил из метро. Значит, разговор между братьями не получился, не отдал Бильбао бумаг Сиротке.

Пять метров. Пора.

Он выстрелил первым, и тотчас длинную очередь выпустил его напарник. Было видно, как тело жертвы дергалось от входящих в него пуль.

Благой выскочил из машины, вырвал из руки лежавшего дипломат, ловко вновь занял свое место на заднем сиденье белых, угнанных всего два часа назад «жигулей».

— Теперь гони!