Так прошло больше половины дня. Шхуна, покачиваясь на волнах, продолжала свой загадочный путь по морским просторам.

Наконец странный человек поднялся, сделал несколько шагов по каюте, остановился перед открытым иллюминатором, обвел взглядом горизонт, затем подошел к люку, закрытому ковром. Едва он коснулся ногой какой-то пружины к углу люка, как открылся вход в кладовую, расположенную под полом каюты.

Там лежали три окованных обручами бочонка, о них уже упоминалось выше. Несколько мгновений незнакомец, наклонившись над люком, стоял неподвижно, словно вид этих бочонков гипнотизировал его, потом, выпрямившись, прошептал:

— Нет… довольно колебаний! Если мне не удастся найти необитаемый островок, чтобы закопать эти бочки, я лучше выброшу их в море!

Он вновь прикрыл люк ковром и поднялся по трапу на мостик.

Было пять часов дня. Погода нисколько не изменилась. Небо окутано легкими облаками. Слегка накренившись под слабым бризом, шхуна, идя левым галсом, оставляла позади себя тонкую кружевную струю.

Человек в бурнусе обвел медленным взглядом линию горизонта, четко обозначенную на светлой лазури неба. С высоты мостика, где он стоял, любая средняя возвышенность берега могла быть видимой на расстоянии четырнадцати или пятнадцати миль.

Но ничто не нарушало ровной линии, отделяющей небо от воды.

Капитан, приблизившийся к незнакомцу, был встречен неизменным вопросом:

— Ничего?…

Последовал тот же неизменный ответ:

— Ничего, ваша светлость…

В течение нескольких минут человек в бурнусе молчал. Потом присел на скамью, а капитан стал шагать взад и вперед по мостику, направляя подзорную трубу в разные стороны горизонта.

— Капитан!…— вновь обратился к нему восточный путешественник, отведя взгляд от горизонта.

— Что угодно вашей светлости?

— Точно знать, где мы находимся.

Капитан развернул морскую карту на широком планшире[20].

— Вот здесь, — сказал он, указывая карандашом точку в пересечении меридиана и параллели.

— На каком расстоянии от острова… на востоке?

— В двадцати двух милях[21].

— А от этой земли?

— Приблизительно в двадцати шести.

— На шхуне кто-нибудь знает, где мы сейчас идем?

— Никто, ваша светлость, кроме вас и меня.

— И даже какое море пересекаем?…

— За время нашего плавания судно столько раз меняло курс, что даже очень опытный моряк вряд ли сможет это определить.

— Так почему же судьба мешает мне найти остров, не замеченный мореплавателями? Если не остров, то хотя бы маленький островок или заброшенную скалу, о существовании которой знал бы один только я! Там бы я и зарыл свои сокровища… И было бы достаточно нескольких дней, чтобы забрать их, оттуда, когда придет время, если оно только наступит!…

Сказав это, незнакомец снова погрузился в задумчивость.

Склонившись над абордажной сеткой[22], он долго смотрел в воду, такую прозрачную, что взгляд проникал на глубину более восьмидесяти футов[23]. Затем, порывисто обернувшись, он воскликнул:

— Вот… вот эта бездна!… В нее я и брошу мои богатства!…

— Ваша светлость! Она никогда их вам не вернет!

— Уж лучше потерять сокровища, чем отдать их врагам или негодяям!

— Как будет угодно вашей светлости.

— Если сегодня до наступления темноты мы не встретим и этих водах неизвестный остров, все три бочонка будут выброшены в море.

— Слушаюсь! — ответил капитан и приказал держать против ветра.

Незнакомец вернулся на мостик и, облокотившись на планшир, снова вернулся к обычному для него состоянию задумчивости.

Солнце быстро садилось. В этот день, 9 сентября, за две недели до равноденствия[24], солнечный диск скрылся на том месте горизонта, которое привлекло внимание капитана. Не может ли быть в том направлении какой-нибудь высокий мыс, соединенный с прибрежной полосой континента или с островом? Предположение маловероятное, ведь в этих водах, часто посещаемых торговыми кораблями и, следовательно, хорошо знакомых мореплавателям, на карте нет никакой земли на пятнадцать — двадцать миль в окружности.

А вдруг все же найдется одинокий утес или подводный камень, вздымающийся на несколько туазов[25] над поверхностью волн, и станет тем местом хранения сокровищ, которое так долго и тщетно ищет этот удивительный человек?

Но ничего похожего не значилось на морских картах, дающих весьма точное представление об этой части моря. Даже самый маленький островок, окруженный полосой бурунов[26] — этими искрящимися снопами водяной пыли,— не ускользнул бы от пытливых взоров исследователей. Они непременно нанесли бы на карты его точное географическое положение. Вот и сейчас, сверяясь со своей картой, капитан готов был с полной уверенностью утверждать, что на всем обширном пространстве, обозримом его глазу, нет даже и подводного камня.

«Мираж!»[27] — подумал он, вторично направляя трубу на привлекший его внимание участок. Действительно, в объективе не появилось сколько-нибудь ясных очертаний.

Именно в этот момент, а было шесть часов с минутами, горизонт начал словно поглощать солнечный диск. И если верить тому, что некогда утверждали иберийцы[28], он погружается в море со стоном.

При заходе, как и при восходе солнца, преломление лучей оставляет светило еще видимым в то время, когда оно уже исчезло за горизонтом. Его косые лучи сейчас вытянулись на поверхности волн длинными полосами с запада на восток. Последняя рябь, похожая на огненные точки, дрожала под дуновением слабеющего ветра.

Это мерцание тотчас угасло, как только верхний край диска, коснувшись линии воды, отбросил зеленый луч[29]. Корпус шхуны сразу потемнел, а высокие паруса окрасились в пурпурный цвет.

И, когда над морем опустилась завеса мрака, с фок-мачты[30] раздался вдруг голос:

— Оэ-э!

— Что такое? — спросил капитан.

— Впереди справа по борту земля!

Да, земля, и именно в том направлении, где несколько минут назад капитану почудились смутные очертания! Значит, он не ошибся!

Услышав сообщение с наблюдательного поста, вахтенные бросились к борту и стали смотреть на запад. Капитан с подвешенной на шее подзорной трубой, перекинутой через плечо, схватился за ванты[31] грот-мачты[32], ловко вскарабкался, сел верхом на рею и, приставив к глазам окуляр[33], принялся осматривать горизонт в указанном направлении.

Марсовой[34] не ошибся. На расстоянии примерно в шесть-семь миль возвышался над водой островок; его темные контуры явственно вырисовывались на алеющем горизонте.

Этот островок походил скорее на обыкновенный риф[35] средней высоты с верхушкой, окутанной туманными парами. А случись это на полвека позже, ни один моряк не усомнился бы, что видит перед собой просто клубы дыма из труб океанского парохода. Но в 1831 году предвидеть, что когда-нибудь появятся гигантские машины, способные бороздить океанские воды во всех направлениях, не считаясь с погодой, было просто невозможно.

Впрочем, капитан успел только увидеть — размышлять сейчас некогда. Замеченный марсовым островок почти уже скрылся в вечернем тумане. Но это теперь не имело значения: главное, его увидели, и увидели вполне отчетливо. И не оставалось никаких сомнений, что он существует.

Капитан спустился на палубу. Незнакомец, выведенный этим происшествием из дремоты, тут же подозвал капитана:

— Так, значит…

— Да, ваша светлость.

— Показалась земля?

— По крайней мере — островок.

— На каком расстоянии?

— Приблизительно в шести милях к западу.

— И карта ничего на этом участке не показывает?

— Ничего.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Значит, это неизвестный остров?

— По-видимому, так.

— Неужели такое возможно?

— Да, ваша светлость, если островок недавнего происхождения.

— Недавнего?

— Да, такое вполне вероятно. Мне показалось, что остров окутан серными парами. Вулканические силы в этих местах довольно активны и нередко проявляются в виде подводных толчков, изменяющих рельеф морского дна.

— Ах, капитан, если бы действительно было так! Мне именно это и нужно, чтобы какая-нибудь скала внезапно поднялась из моря!… Значит, этот остров не принадлежит никому?

— Принадлежать он будет, ваша светлость, тому, кто первый его займет.

— Тогда первым буду я.

— Да-да, именно вы.

— Прикажи держать прямо на остров.

— Прямо… но осторожно! — ответил капитан.— Наша шхуна может разбиться о подводные камни. Советую подождать и причалить к острову утром…

— Хорошо, капитан, подождем, но немного приблизимся…

— Как прикажете!

Капитан поступил, как опытный моряк. Кораблю не следует подходить к незнакомому берегу в темноте. Приближаясь к новой земле, нужно делать промеры лотом[36] и остерегаться ночного мрака.

Пассажир вернулся в свою каюту. Он задремал, но юнге не пришлось будить его на рассвете — он был на палубе еще до восхода солнца.

Капитан решил не передавать боцману ночной вахты. Он не покинул мостик.

Медленно опускалась ночь. Линия горизонта становилась расплывчатой. В зените угасали последние, еще пронизанные рассеянным светом облака. Ветер стихал. На шхуне оставили только паруса, чтобы мог действовать руль, удерживая направление дрейфа.

На небесном своде зажглись первые звезды. Полярная звезда смотрела на севере тусклым, неподвижным оком, на сгибе Большой Медведицы блистал Арктур[37]. В противоположной от Полярной звезды стороне ярко сияла Кассиопея[38]. Под ними появилась Капелла[39] — точно на том месте, где изошла накануне и взойдет завтра, чтобы начать, как обычно, свой звездный день.

На заснувшей поверхности моря царило то привычное оцепенение, которое неизбежно сопутствует наступлению ночи.

Капитан, облокотившись о борт шхуны, неподвижно застыл возле брашпиля[40]. Все его мысли были об одном: о темной точке, замеченной в мглистых сумерках. Теперь его начали одолевать сомнения, а ночная тьма делала их просто мучительными. Не обмануло ли его зрение? В самом ли деле на этом месте выступил на поверхность новый островок? Он хорошо знал эти воды, ведь бывал здесь сотни раз… Моряк полагал, что островок находится на расстоянии какой-нибудь мили от судна и отделяют его от ближайшей земли не более восьмидесяти лье[41]. Но если он не обманывается, если островок действительно появился из глубин моря, то не успел ли его кто-либо занять?… А вдруг какой-нибудь мореход водрузил уже на нем свой флаг?… Не поспешили ли эти океанские крохоборы англичане подобрать попавшийся им на пути жалкий островок и бросить его в свою переполненную корзину? Не загорится ли во тьме огонек, говорящий о том, что остров уже занят?… Эта группа скал, возможно, поднялась на поверхность несколько недель или даже месяцев назад и в таком случае вряд ли могла ускользнуть от взгляда моряков, от секстанта[42] гидрографа[43].

Итак, три месяца спустя Камильк-паша был уже на ногах.

Сражение у Акки Бонапарт проиграл. Турецкая армия под начальством дамасского[56] паши Абдаллы четвертого апреля перешла Иордан[57], а английская эскадра сэра Вильяма Сиднея крейсировала в водах Сирии.

Несмотря на то, что Бонапарт послал дивизии Клебера и Жюно[58] и даже прибыл на место битвы сам, разбив турок в сражении при горе Табор, поправить положение было уже поздно. Когда Наполеон вновь начал угрожать Акке, туда уже прибыло двенадцать тысяч человек подкрепления. К тому же вспыхнула чума. И двадцатого мая Бонапарт вынужден был снять осаду.

После этих событий Камильк-паша решил уехать в Сирию. Возвращаться в Египет в такое тревожное время было бы величайшей неосторожностью. Следовало выждать, и Камильк-паша дожидался в течение пяти лет. Благодаря своему богатству он мог жить на широкую ногу в различных провинциях, где удавалось уберечься от алчности египетского правительства.

Как раз в эти годы центральной фигурой в Египте оказался сын одного аги[59]. Его необычайную храбрость отметили еще в 1799 году, в битве при Абукире[60].

Речь идет о Мухаммеде-Али, который пользовался уже таким влиянием, что сумел поднять мамелюков[61] против султана Хозрев-паши, заставил их свергнуть Куршида, преемника Хозрева и, наконец, в 1806 году объявил себя вице-королем Египта с согласия правительства Блистательной Порты.

За два года до этого события умер Джаззар, покровитель Камильк-паши. Почувствовав себя в этой стране одиноким, Камильк-паша решил, что теперь может без риска вернуться в Каир.

Ему исполнилось двадцать семь лет. Недавно полученное наследство сделало его одним из самых богатых людей Египта. Не чувствуя склонности к женитьбе, будучи человеком малообщительным, предпочитающим одиночество, он сохранил живой интерес лишь к военному искусству и ожидал только благоприятного случая применить свои способности на деле. Энергия, свойственная его возрасту, била через край, искала выход и нашла его в продолжительных путешествиях.

Камильк-паша не имел прямых наследников, и поэтому его занимал вопрос, кому же со временем перейдет его несметное богатство. Кто из наследников по боковой линии может со временем этим богатством воспользоваться?

У Камильк-паши был двоюродный брат, моложе его шестью годами, некий Мурад, родившийся в 1786 году. Братья придерживались разных политических взглядов, поэтому не встречались, хотя жили оба в Каире. Камильк-паша был предан интересам Оттоманской империи и преданность свою, как мы знаем, сумел доказать. Мурад же и на словах, и на деле боролся против турецкого влияния. Он стал приверженцем Мухаммеда-Али, когда тот начал плести интриги против турецкого султана Махмуда.

И вот этот самый Мурад, столь же бедный, насколько богат был Камильк-паша, мог в качестве единственного родственника рассчитывать на состояние двоюродного брата, но в том только случае, если между ними произойдет примирение. Однако примирение оказалось невозможно. Напротив, озлобление и взаимная ненависть со всеми ее последствиями все время углубляли пропасть между этими двумя последними представителями рода.

В течение восемнадцати лет — с 1806 по 1824 год — правлению Мухаммеда-Али не мешали никакие внешние войны. Вместе с тем правителю приходилось бороться против возрастающего влияния и угрожающего поведения мамелюков, его бывших сообщников, а ведь именно им он был обязан своим высоким положением. Массовая резня, учиненная по всему Египту в 1811 году, избавила Мухаммеда-Али от внутренней опасности. Для вице-короля наступили спокойные годы. Его отношения с Диваном[62] казались превосходными, по крайней мере внешне. На самом же деле султан Махмуд не доверял своему вассалу[63] Мухаммеду-Али — и не без основания.

Камильк-паша служил мишенью для злых нападок Мурада. Пользуясь расположением Мухаммеда-Али, Мурад не переставал подстрекать вице-короля против богатого египтянина. Он то и дело напоминал своему господину, что Камильк-паша — сторонник Махмуда, друг турок, что за них он проливал кровь. Мурад уверял, что Камильк-паша — человек опасный… может быть, даже шпион… Огромное богатство, сосредоточенное в его руках, представляет угрозу… Мурад говорил все то, что должно пробудить жадность и подозрение у честолюбивого властителя.

Но Камильк-пашу это ничуть не тревожило. Он жил в Каире настолько уединенно, что расставить ему сети и запутать его в них было бы нелегко. Если он покидал Египет, то лишь для продолжительных путешествий на собственной шхуне с капитаном Зо, человеком на пять лет моложе его и беспредельно ему преданным… Совершая поездки по морям Азии, Африки и Европы, он влачил бесцельное существование, высокомерно безразличный ко всему человечеству.

Читатель может спросить, а не забыл ли Камильк-паша моряка-француза, спасшего ему жизнь. Забыл?… Нет, ни в коем случае. Такие услуги не забываются. Но был ли этот моряк вознагражден? Как будто бы нет. Быть может, Камильк-паша собирался отблагодарить его позже и ждал только случая, который привел бы его во время очередной морской прогулки во французские воды? Кто бы мог ответить на этот вопрос?…

В 1812 году Камильк-паше стало ясно, что в Каире он находится под неусыпным наблюдением. Несколько раз вице-король не давал разрешения на задуманные им путешествия. Над свободой Камильк-паши нависла угроза из-за беспрерывного наушничества его двоюродного брата.

В 1823 году Мурад, в возрасте тридцати семи лет, женился, но брак не упрочил его благосостояния. Его женой стала молодая феллашка[64], почти невольница. Поэтому нет ничего удивительного, что он, используя свое влияние на Мухаммеда-Али и его сына Ибрагима, делал все возможное, чтобы восстановить их против Камильк-паши.

Между тем в Египте начиналась военная подготовка, снова должно было обнажиться оружие. В 1824 году Греция восстала против султана Махмуда[65], и тот призвал своего вассала на помощь. Ибрагим-паша во главе флота в сто двадцать судов направился в Морею[66] и высадился там со своим войском.

Это событие вернуло Камильк-паше интерес к жизни. Он после двадцатилетнего перерыва порывался уже броситься в новые опасные экспедиции, тем более что речь шла о поддержке прав Порты, нарушенных восстанием Пелопоннеса[67]. Он хотел стать в ряды армии Ибрагима, но получил отказ; хотел служить в качестве офицера в войсках султана — снова отказ. Не было ли это следствием рокового вмешательства известного нам лица, заинтересованного в том, чтобы не терять из виду родственника-миллионера?

Борьба греков за независимость завершилась победой этого героического народа. После трехлетней жестокой осады Греции войсками Ибрагима-паши, в 1827 году в битве при Наварине[68], соединенные силы французского, английского и русского флота уничтожили турецкую эскадру и заставили вице-короля отозвать уцелевшие суда и армию в Египет. Ибрагим-паша возвратился в Каир в сопровождении Мурада, проделавшего вместе с ним пелопоннесскую кампанию.

С этого времени положение Камильк-паши ухудшилось. Ненависть к нему двоюродного брата возросла, когда в начале 1829 года молодая феллашка родила Мураду сына. Увеличилась семья, но не состояние. Мурад решил завладеть богатством Камильк-паши во что бы то ни стало. Он надеялся, что вице-король безусловно не откажет ему в содействии. Дела такого рода не новость в Египте. Впрочем, подобное происходит не только в восточных странах…

Пусть читатель запомнит, что сына Мурада звали Сауком.

Обдумав создавшееся положение, Камильк-паша понял, что у него есть лишь один выход: собрать все свое богатство, большую часть которого составляли алмазы и драгоценные камни, и вывезти из Египта. Это было проделано чрезвычайно осторожно с помощью нескольких иностранцев, живших в Александрии[69] и пользовавшихся полным доверием богатого египтянина. Соблюдение строжайшей тайны способствовало успеху операции. Кто эти иностранцы? К какой национальности принадлежали? Об этом знал один Камильк-паша.

Трех небольших бочонков с двойными стенками, окованных железными обручами, точно таких, в которых хранят испанские вина, как раз хватило, чтобы наполнить их сокровищами Камильк-паши. Бочонки с величайшими предосторожностями погрузили на неаполитанский[70] корабль; вслед за тем на борту этого корабля вместе с капитаном Зо занял место и их владелец, чудом избежавший опасности быть узнанным: шпионы следовали за ним по пятам из Каира до Александрии и следили за каждым его шагом, пока он там находился.

Пять дней спустя неаполитанский корабль остановился в Ладикии, а оттуда Камильк-паша направился в Алеппо[71] — город, где решил обосноваться. Теперь, когда он в Сирии, под покровительством своего бывшего начальника генерала Абдаллы, ставшего к тому времени пашой Акки, следовало ли ему опасаться козней Мурада? Разве мог Мухаммед-Али, как бы он ни был могуществен, разыскать египтянина в далекой провинции, подвластной Блистательной Порте?

Однако это оказалось возможным.

В том самом 1830 году Мухаммед-Али порвал отношения с султаном. Расторгнуть узы вассальной зависимости от Махмуда, присоединить Сирию к своим владениям в Египте, стать властителем Оттоманской империи — такие далеко идущие планы не казались слишком смелыми честолюбивому вице-королю. Найти для этого предлог совсем нетрудно.

Феллахи, притесняемые агентами Мухаммеда-Али, стали искать убежища в Сирии под покровительством Абдаллы. Вице-король потребовал выдачи беглецов. Паша Акки отказал. Тогда Мухаммед-Али стал настойчиво добиваться у султана разрешения усмирить Абдаллу с помощью оружия. Сначала Махмуд ответил, что феллахи — турецкие подданные и потому он не желает выдавать их вице-королю Египта. Но спустя некоторое время, после восстания скутарийского[72] паши, Махмуд, чтобы заручиться если не помощью, то хотя бы нейтралитетом Мухаммеда-Али, пошел ему навстречу.

Различные обстоятельства, в том числе эпидемия холеры на пристанях Леванты, задержали выступление Ибрагима-паши, ставшего во главе двадцати двух военных судов и армии в тридцать две тысячи человек. Таким образом, Камильк-паша имел достаточно времени, чтобы задуматься об опасности в случае высадки египтян в Сирии.

Камильк-паше шел тогда пятьдесят второй год, но он прожил такую беспокойную жизнь, что выглядел намного старше своих лет. Разочарованный, уставший, доведенный почти до отчаяния, он хотел только одного — покоя. Богатый египтянин надеялся обрести его в тихом Алеппо, но события опять повернулись против него.

Благоразумно ли оставаться в Алеппо в то время, когда Ибрагим готовится вторгнуться в Сирию? Разумеется, его гнев направлен только против паши, управляющего городом и провинцией Акка. Но, покончив с владычеством Абдаллы, остановит ли вице-король свою победоносную армию? Удовлетворится ли его честолюбие наказанием непокорного паши? Не воспользуется ли он случаем, чтобы окончательно покорить Сирию — постоянный предмет его вожделений? И не будут ли солдаты Ибрагима после взятия Акки угрожать Дамаску, Сидону[73], Алеппо? Все это внушало серьезную тревогу.

На этот раз Камильк-паша принял окончательное решение. Было очевидно, что Мурад охотится не за ним лично, а за его состоянием, решил во что бы то ни стало завладеть его богатством, если даже ему и придется поступиться львиной долей в пользу вице-короля. Значит, сокровища должны исчезнуть. Необходимо спрятать их понадежнее в таком укромном месте, чтобы никто не нашел. А дальше все будет зависеть от хода событий. Если Камильк-паша решит навсегда покинуть Восток, несмотря на свою привязанность к нему, или если в Сирии обстановка изменится к лучшему и он сможет снова там поселиться, тогда он извлечет свои сокровища из известного ему одному тайника…

Капитан Зо одобрил план Камильк-паши и придумал способ осуществить его таким образом, чтобы тайна не раскрылась. Купили бригантину, подобрали экипаж из людей разных национальностей. Матросы прежде не знали друг друга и не имели между собой ничего общего. Среди прочих припасов погрузили на борт три бочонка. Разумеется, никому и в голову не могло прийти, что они наполнены драгоценностями. Тринадцатого апреля Камильк-паша сел в Ладикии на шхуну и вышел в море.

Мы уже знаем, что Камильк-паша твердо решил найти остров, местонахождение которого было бы известно лишь ему и капитану. Поэтому прежде всего требовалось сбить с толку экипаж, чтобы ни один матрос не мог определить направление и маршрут шхуны. На протяжении пятнадцатимесячного плавания капитан Зо непрерывно менял курс. Покинула ли шхуна Средиземное море или снова вернулась в его воды? Заходила ли в другие моря, омывающие страны Старого Света? В европейских ли водах обнаружили новый островок?…

Экипажу известно только одно: шхуна последовательно попадала в разные широты и в разные климатические пояса, так что даже лучший моряк не определил бы, где находится судно в любой данный момент. Снабженная продовольствием на два-три года, шхуна приставала к берегу только в тех случаях, когда требовалось запастись водой, затем опять удалялась в открытое море. И лишь капитану Зо было известно, где именно набирали воду.

Мы уже знаем, как долго находился в плавании Камильк-паша, прежде чем увидел неизвестный остров, показавшийся именно тогда, когда он собирался уже бросить свои сокровища в море.

Таковы события, связанные с историей Египта и Сирии, об этом нам следовало упомянуть. В дальнейшем возвращаться к этому не придется. Повествование наше окажется более фантастическим, чем можно предполагать по такому серьезному началу. Но рассказ должен строиться на прочной основе, что автор и сделал или, по крайней мере, пытался сделать.

В честь этого события не взвился флаг и не прогремел пушечный выстрел. Во владение островом вступало не государство, а частное лицо, появившееся на этой земле с намерением покинуть ее через три-четыре часа.

Камильк-паша и капитан Зо сразу заметили, что боковые склоны острова не возвышались над песчаным основанием, а выступали прямо из моря под углом от пятидесяти до шестидесяти градусов. Следовательно, своим возникновением островок и в самом деле обязан поднятию морского дна.

Приступив к обследованию острова, они пошли по кругу, растаптывая нечто вроде кристаллического кварца. Его еще не касалась нога человека — на девственной почве, вернее, породе не было никаких следов. Не заметили и разрушений, производимых обычно морскими волнами благодаря содержащимся в них кислотам. Не видно неприхотливых растений вроде лишайника, морского мха или морского укропа, семена которых обычно заносятся ветром в расщелины скал. И никаких ракушек, ни живых, ни мертвых!

На сухой кристаллической поверхности виднелись только лужицы, сохранившиеся во впадинах от последних дождей, и кое-где птичий помет морских чаек, единственных представителей животного мира в этих краях.

Обойдя островок, Камильк-паша и капитан направились к центру округлой возвышенности. Нигде ни малейших признаков давнишнего или недавнего пребывания человека на этих скалах. Повсюду удивительная, если можно так выразиться, кристальная чистота: ни царапины, ни единого пятнышка…

Когда пришельцы поднялись на центральный выступ, то очутились на площадке примерно в полтораста футов над уровнем океана.

Усевшись рядом, они принялись внимательно разглядывать открывшийся их взорам горизонт.

На безбрежном водном пространстве отражались солнечные лучи, и не видно ни кусочка суши. Значит, этот остров не принадлежал к числу атоллов[82], группирующихся обычно в большем или меньшем количестве один подле другого. Капитан Зо, глядя в подзорную трубу, пытался разглядеть какой-нибудь парус. Но море было совершенно пустынно, и шхуна не подвергалась риску быть кем-либо замеченной в течение нескольких часов, которые должна провести на якоре в полукабельтове от берега.

— Ты хорошо знаешь наше местоположение? — спросил Камильк-паша.

— Разумеется, ваша светлость,— ответил капитан Зо.— Впрочем, для большей точности я проверю координаты[83].

— Да, это очень важно… Но все же не могу понять, почему этот островок не нанесен на карту.

— Мне кажется, потому, что он недавнего происхождения. Во всяком случае, для вас это лучше. И мы можем быть уверены, что найдем его на том же месте в любой день, когда вы захотите сюда вернуться.

— Да, капитан, когда пройдут эти смутные времена! И пусть мои сокровища на долгие годы будут погребены под этими скалами! Разве здесь они не в большей безопасности, чем в моем доме в Алеппо? Сюда-то уж не явятся, чтобы меня ограбить, ни вице-король, ни его сын Ибрагим, ни этот негодяй Мурад!… Отдать драгоценности Мураду! Да я лучше брошу их в морскую пучину!

— Это была бы весьма печальная необходимость! — ответил капитан.— Ведь море не возвращает того, что ему доверено… Все же нам посчастливилось открыть этот островок. Он, конечно, сохранит ваши богатства и честно их вернет.

— Пойдем,— сказал Камильк-паша, поднимаясь.— Надо сделать все как можно быстрее, пока шхуну никто не заметил…

— Слушаюсь!

— Ты уверен, что на борту никто не знает, где мы сейчас находимся?

— Уверен, ваша светлость.

— И даже — в каком море?

— Больше того — в каком полушарии, в Старом или в Новом Свете. Мы бороздим моря и океаны уже пятнадцать месяцев, а за это время корабль может покрыть громадные расстояния между континентами.

Камильк-паша и капитан Зо спустились к ялику.

Садясь в лодку, капитан спросил:

— Ваша светлость! Закончив дело, мы повернем в Сирию?

— Нет. В Алеппо я возвращусь не раньше, чем солдаты Ибрагима будут выведены из провинции и страна под властью Махмуда вновь обретет спокойствие.

— А не думаете ли вы, что провинцию могут навсегда присоединить к владениям вице-короля?

— Нет! Клянусь пророком, нет! — вскричал Камильк-паша, выведенный этим предположением из свойственной ему невозмутимости.— Сирия будет владением Мухаммеда-Али только на какое-то время,— думаю, что недолгое. Пути Аллаха[84] неисповедимы! Но чтобы она не вернулась под власть султана!… Аллах этого не допустит!

— Где же, ваша светлость, вы найдете теперь убежище?

— Нигде… нигде! Раз мои сокровища среди этих скал в безопасности, пусть они здесь и остаются! А мы, капитан, продолжим плавание…

— К вашим услугам.

Камильк-паша и его спутник вернулись на борт шхуны.

Около девяти часов капитан произвел первое наблюдение за солнцем, чтобы определить долготу; в полдень, в момент, когда небесное светило пересечет меридиан, предстояло сделать второе наблюдение. И тогда будут известны координаты — долгота и широта. Он приказал принести секстант и, как и обещал Камильк-паше, измерил долготу тщательно и быстро. Записав результат, капитан спустился в каюту, чтобы определить географическое положение острова пока предварительно. Окончательные данные будут получены после измерения широты.

Но прежде чем начать работу, капитан распорядился снарядить шлюпку: погрузить в нее три бочонка, инструменты, кирки, топоры, цемент — все необходимое для того, чтобы привести в исполнение замысел Камильк-паши.

К десяти часам все было готово. Шесть матросов во главе с боцманом спустились в шлюпку. Они не подозревали, чем заполнены бочонки и почему их собираются зарыть на уединенном острове. Это их не касалось и совсем не интересовало. Моряки, приученные к беспрекословному подчинению, действовали согласно приказу.

Камильк-паша и капитан Зо заняли места на корме. Несколько ударов весел, и шлюпка пристала к острову.

Прежде всего следовало выбрать подходящее для тайника место: не слишком близко к берегу, затопляемому во время равноденственных бурь, и не слишком высоко, чтобы ему не угрожали обвалы. Такое место наконец нашлось у подножия остроконечной скалы на юго-восточной стороне острова.

По приказу капитана Зо матросы выгрузили бочонки и инструменты и начали выдалбливать яму.

Работа была тяжелой: кристаллический кварц — очень твердая порода. Разлетавшиеся от ударов кирки осколки кварца тщательно собирались, чтобы засыпать яму после того, как в нее опустят бочонки. Понадобилось не менее двух часов, прежде чем удалось выдолбить впадину глубиною в пять — шесть футов и такою же шириной — настоящую могилу, в которой сон мертвеца никогда бы не потревожили даже самые грозные бури.

Камильк-паша держался в отдалении, как всегда задумчивый, мучимый неотвязными мыслями. Он спрашивал себя: не лучше ли ему лечь рядом со своими сокровищами и уснуть вечным сном?… И в самом деле, где бы он нашел более надежное убежище от человеческой несправедливости и коварства?

Бочонки опустили в глубину ямы, и Камильк-паша взглянул на них в последний раз. В эту минуту вид его показался капитану до того странным, что тот не удивился бы, если бы Камильк-паша отменил сейчас свой приказ, отказался от плана, вынашиваемого так долго, и снова ушел бы со своими сокровищами в море.

Но нет, он жестом повелел продолжать работу. Капитан приказал установить бочонки плотнее — один подле другого,— засыпать осколками кварца и скрепить цементом. Вскоре образовалась сплошная масса, не менее твердая, чем скалы самого острова. Сверху наложили еще груду камней, сцементированных между собой таким образом, что свободное пространство заполнилось до самой поверхности и составило одно целое с каменистой почвой. Пройдет немного времени — дожди и шквалы отполируют поверхность, и будет невозможно найти место, где погребен клад.

А потому необходимо оставить какой-нибудь знак, который позволил бы в нужный момент отыскать сокровенное место. И боцман на вертикальной стене скалы, позади ямы, с помощью резца высек монограмму[85], в точности воспроизводившую обычную подпись Камильк-паши — два К — первая и последняя буквы его имени:

Больше на острове делать нечего. Сокровища замурованы в глубине ямы. Кто найдет их теперь, кто сможет извлечь из тайника?… Здесь они в полной безопасности. И если бы Камильк-паша и капитан Зо унесли эту тайну с собой в могилу, то никто бы о ней ничего не узнал до скончания мира.

Боцман дал команду матросам, и шлюпка отчалила. Через несколько минут, обогнув остров, она подошла за Камильк-пашой и капитаном Зо и доставила их на шхуну, неподвижно стоявшую на якоре.

Было без четверти двенадцать. Погода стояла превосходная. На небе ни облачка. Через четверть часа солнце достигнет меридиана. Капитан взял секстант, чтобы сделать второе измерение. Он рассчитал широту, долгота уже известна по наблюдению, сделанному в девять часов утра. Таким образом, моряк определил координаты острова с точностью до полумили.

Закончив эту работу, капитан хотел подняться на палубу, но в его каюту вошел Камильк-паша.

— Координаты установлены? — спросил он.

— Да, ваша светлость.

— Покажи!

Капитан протянул листок бумаги со своими вычислениями. Камильк-паша читал их медленно, внимательно, как бы навсегда запечатлевая в памяти местонахождение острова.

— Спрячь этот листок и сохрани! — сказал он капитану.— Что же касается судового журнала, где ты пятнадцать месяцев записывал наш курс…

— Ваша светлость, его никто никогда не увидит…

— Для полной уверенности сейчас же его уничтожь…

— Слушаюсь.

Капитан Зо взял журнал, разорвал на клочки и сжег на огне фонаря. После этого Камильк-паша и капитан поднялись на палубу. Остальную часть дня шхуна оставалась на якоре возле острова.

К пяти часам вечера в западной части горизонта появились хмурые тучи. Заходящее солнце отбрасывало сквозь узкие просветы между облаками снопы лучей, покрывая море золотистыми блестками.

Капитан Зо испытывал беспокойство — опытному моряку не нравилась погода.

— Ваша светлость,— сказал он,— эти низкие тучи предвещают сильный ветер… Может быть, даже бурю к ночи!… Островок — для нас плохая защита. До наступления темноты мы успели бы отойти от него миль на десять…

— Нас больше ничто здесь не удерживает,— ответил Камильк-паша.

— В таком случае поднимем якорь?

— А не следует ли еще раз проверить координаты?

— Нет, ваша светлость, в точности вычислений я уверен так же твердо, как в том, что я сын моей матери!

— Тогда снимайся с якоря!

Приготовления проделали быстро. Подняли якорь, поставили под ветер паруса и взяли курс на северо-запад.

Стоя у гакаборта[86], Камильк-паша смотрел на неизвестный остров, пока в неясном вечернем свете еще вырисовывались его очертания. Постепенно скалы исчезли в тумане. Но богатый египтянин знал, что найдет этот островок, как только захочет… а вместе с ним и зарытые сокровища на сто миллионов франков[87] в золоте, алмазах и драгоценных камнях.

Дядюшка Антифер был владельцем одного из лучших старинных домов в Сен-Мало[93]. Дом, построенный из гранита, выходил фасадом на улицу От-Салль. В каждом из трех этажей имелось по две комнаты, а крыша верхнего этажа приходилась вровень с крепостной стеной.

Взгляните на этот дом, с его крепкими гранитными стенами — их не пробили бы метательные снаряды прежних времен,— на узкие окна, перехваченные железными решетками, на массивную дубовую дверь, украшенную металлическими узорами и окованную железом. Стук висячего у двери молотка доносится до Сен-Сервана, когда дядюшка Антифер принимается в нее колотить. А из слуховых окошек под черепичной крышей то и дело высовывается подзорная труба отставного моряка.

Из этого строения, наполовину крепости, наполовину сельского домика, прилегающего к крепостной стене, которая опоясывает весь город, открывается великолепный вид: направо — Гран-бей, уголок Сезамбра, Пуант дю Деколле и мыс Фреэль, налево — плотина и мол, устье реки Ране, пляж Приёре близ Динара и даже дымчато-серый собор в Сен-Серване.

Сен-Мало был когда-то островом, и, может быть, дядюшка Антифер сожалел, что не родился в то время, когда мог бы считать себя островитянином. Впрочем, каждый имеет право гордиться, если родился на этом берегу Армора[94], давшего Франции столько великих людей. Среди них — Дюге-Труэн[95], перед его статуей наш достойный моряк всегда почтительно склонял голову, проходя через сквер; Ламенне[96] (дядюшка, правда, совершенно не интересовался этим писателем); Шатобриан[97], вместо произведений которого дядюшка Антифер знал только скромное, но величественное надгробье знаменитого писателя на острове Гран-Бей.

Дядюшке Антиферу Пьеру-Сервану-Мало было сорок шесть лет. Прошло полтора года, как он вышел в отставку, имея кое-какой достаток, что вполне хватало ему и его близким. Несколько тысяч франков годового дохода являлись результатом его плаваний на двух или трех судах, приписанных к порту Сен-Мало. Эти корабли, принадлежавшие торговому дому Ле-Вайиф и К°, совершали каботажные[98] рейсы вдоль берегов Ла-Манша, по Северному, Балтийскому и даже Средиземному морям. Еще до того, как дядюшка Антифер занял высокое положение капитана, он немало постранствовал по свету. Этот опытный моряк, смелый, предприимчивый, требовательный к себе и к другим, спокойно ставил свою жизнь на карту, не останавливался ни перед какими препятствиями и был упрям, как истинный бретонец! Тосковал ли он по морю, оставив его еще молодым?… Быть может, на его решение повлияло ухудшение здоровья? Никоим образом. Он казался высеченным из глыбы безупречного гранита с армориканских[99] морских берегов.

Чтобы в этом убедиться, стоит только на него взглянуть, услышать его зычный голос, почувствовать крепкое рукопожатие,— на это он не скупился! Представьте себе человека среднего роста, коренастого, широкоплечего. Его особые приметы таковы: большая голова кельта[100]; жесткие, как щетина, волосы; лицо обветренное и загорелое, сожженное солнцем южных широт; густая с проседью борода, обрамляющая лицо, словно мох на скале; глаза живые, черные, сверкающие из-под густых бровей, как кошачьи зрачки в темноте; крупный, длинный нос, суженный у переносицы и расширяющийся книзу; крепкие здоровые зубы, вечно держащие трубку; большие волосатые уши с отвислыми мочками; на правом ухе — медное кольцо с впаянным в него якорем; наконец, худощавое тело и крепкие ноги — надежная опора при любой качке.

Во всем облике дядюшки Антифера видна физическая и нравственная сила. Это человек железного здоровья, умеющий вкусно поесть и в свое удовольствие выпить, человек, которому по праву предстоит долгая здоровая жизнь.

Но какую раздражительность, какую нервозность, какую горячность таит в себе этот союз духа и плоти, сорок шесть лет назад занесенный в книгу церковного прихода под именем Пьера-Сервана-Мало Антифера!

И в тот вечер он опять бесновался, опять неистовствовал так, что крепкий дом содрогался; можно было подумать, что это к самому фундаменту подступил один из тех приливов, которые при равноденствии достигают пятидесяти футов высоты и покрывают морской пеной половину города.

Нанон Ле Гоа, вдова сорока восьми лет, приходилась нашему вспыльчивому моряку сестрой. Ее муж, простой крестьянин, служивший счетоводом в торговом доме Ле Байиф, умер молодым, оставив ей дочь Эногат. Дядюшка Антифер взялся воспитывать ее и добросовестно исполнял обязанности опекуна. Добрая Нанон преданно любила своего брата и трепетала перед ним, особенно когда на него находили очередные припадки ярости.

Эногат, очаровательная белокурая девушка с голубыми глазами и прекрасным цветом лица, умная, грациозная, более решительная, чем ее мать, давала иногда своему грозному опекуну отпор.

Дядюшка, впрочем, обожал свою племянницу, считал ее самой красивой девушкой в Сен-Мало и мечтал, чтобы она стала также и самой счастливой. Но, по-видимому, его понимание счастья не совпадало с тем, что думает по этому поводу прелестная Эногат.

Обе женщины появились на пороге комнаты: одна — с длинными вязальными спицами, другая — с раскаленным утюгом.

— О Боже, что случилось? — спросила Нанон.

— Моя широта!… Эта дьявольская широта!…— вскричал дядюшка Антифер и так хватил себя кулаком по голове, что этого не выдержал бы никакой другой череп, за исключением того, которым природа, к счастью, наградила нашего бравого моряка.

— Дядюшка,— сказала Эногат,— стоит ли так горячиться из-за этой широты и устраивать в комнате беспорядок!…

Она подняла с полу атлас, в то время как Нанон подбирала один за другим осколки разбитой вдребезги раковины, словно взорванной пороховым зарядом.

— Это ты ее разбил, дядюшка?

— Я, малютка… Если бы это сделал другой, ему бы не поздоровилось!

— Но зачем же было бросать ее на пол?

— У меня чесались руки!

— Эту раковину подарил нам брат,— сказала Нанон,— и ты не должен был…

— Ну, а что дальше?… Можешь твердить хоть до самого утра, что я не должен был…— все равно ее теперь не починить!

— Что скажет мой кузен[101] Жюэль? — воскликнула Эногат.

— Он ничего не скажет и хорошо сделает, если промолчит! — быстро возразил дядюшка Антифер, сожалея, что перед ним только женщины, на которых он не может сорвать свой гнев.— А в самом деле,— добавил он,— где Жюэль?

— Ты же знаешь, дядюшка, что он уехал в Нант[102],— ответила молодая девушка.

— Нант? Еще что! И что он собирается делать в Нанте?

— Дядюшка, ты же сам его послал… ты все знаешь… сдавать экзамен на звание капитана дальнего плавания.

— Капитан дальнего плавания!… Капитан дальнего плавания! — ворчал дядюшка Антифер.— Ему уже мало быть, как я, капитаном каботажного судна?

— Но, брат,— робко заметила Нанон,— ведь это по твоему же совету… ты сам хотел…

— Ну да, потому что я хотел… Нечего сказать, хорошее объяснение!… А если бы я этого не хотел, то он, по-вашему, не поехал бы… в этот… Нант?… Впрочем, все равно он на экзамене провалится…

— Нет, дядя.

— Да, племянница!… И, если он провалится, уж я устрою ему встречу… с северным ветром!

Как уже понятно, разговаривать с таким человеком не было никакой возможности! С одной стороны, дядюшка Антифер не хотел, чтобы Жюэль держал экзамен на звание капитана дальнего плавания,— с другой же, если бы тот провалился, то получил бы хорошую взбучку, но при этом попало бы также и «ослам экзаменаторам, этим торговцам гидрографией».

Но Эногат, конечно, не сомневалась, что молодой человек не провалится. Прежде всего потому, что он был ее двоюродным братом, потому еще, что юноша был умен и прилежен, наконец, потому, что он любил ее, а она любила его и они хотели пожениться. Попробуйте-ка придумать три довода лучших, чем эти!

Следует прибавить, что Жюэль как племянник дядюшки Антифера находился под его опекой[103] до совершеннолетия. Он осиротел в раннем детстве. Появление Жюэля на свет стоило жизни его матери, а через несколько лет мальчик лишился и отца, лейтенанта флота. Вот почему опекуном Жюэля стал его дядюшка. Поэтому не приходится удивляться, что стать моряком ему предназначено самой судьбой, и Эногат имела все основания думать, что он выдержит экзамен на капитана дальнего плавания. Дядюшка тоже в этом не сомневался, но у него сейчас было слишком плохое настроение, чтобы с чем-либо согласиться.

Для юной малуинки[104] это было особенно важно, ведь свадьба, давно уже решенная между двоюродным братом и ею, должна состояться сразу после получения Жюэлем этого звания. Молодые люди любили друг друга той искренней и чистой любовью, какая только и может дать настоящее счастье в жизни. Нанон с радостью ожидала дня, когда будет торжественно отпразднован этот желанный для всей семьи союз. Да и что могло этому помешать, если всемогущий глава семейства, дядя и опекун одновременно, дал свое согласие на брак… или, по крайней мере, обещал дать, когда жених станет капитаном?

Само собой разумеется, Жюэль прошел полный курс ученичества сначала юнгой[105] на борту кораблей торгового дома Ле Байиф, затем матросом на государственной службе и, наконец, в течение трех лет лейтенантом торгового флота. Таким образом, он познал свое ремесло и в теории, и на практике. Дядюшка Антифер в душе гордился племянником, но, возможно, мечтал о более выгодной партии для такого достойного юноши, точно так же как желал для своей племянницы жениха побогаче, ибо во всей округе не было девушки красивее, чем она. «И даже во всем департаменте[106] Иль и Вилен!» — уверенно повторял он про себя, готовый распространить это утверждение на всю Бретань.

А при мысли, что в один прекрасный день ему в руки могут свалиться миллионы — хотя он был вполне доволен своими пятью тысячами годового дохода,— он терял голову и начинал неистово, безрассудно горячиться.

Тем временем Эногат и Нанон навели порядок в комнате этого ужасного человека. К сожалению, только в комнате, но не в его голове. А между тем ее-то и следовало привести в порядок прежде всего — проветрить, протереть, прочистить… чтобы освободить от всяких химер[107].

Отставной моряк шагал взад и вперед по комнате, и глаза его метали искры. Это означало, что буря еще не улеглась и с минуты на минуту может разразиться с новой силой. А когда он поглядывал на барометр[108], висевший на стене, то гнев его усиливался, потому что добросовестный и точный прибор показывал все время «ясно».

— Жюэль еще не вернулся? — спросил он, обращаясь к Эногат.

— Нет, дядюшка.

— А уже десять часов!

— Нет еще, дядюшка.

— Вот увидишь, он опоздает на поезд!

— Нет, дядюшка.

— Ах, вот как! Перестань мне прекословить!

— Нет, дядюшка.

Юная бретонка, несмотря на отчаянные знаки Нанон, твердо решила защищать своего жениха от несправедливых обвинений невоздержанного на язык дядюшки Антифера.

Чувствовалось, что вот-вот разразится гроза. Но не было ли громоотвода, способного разрядить скопившееся в дядюшке электричество?

По-видимому, был. Вот почему Нанон и ее дочь поспешили повиноваться, когда он закричал громовым голосом:

— Найдите мне Трегомена!

Женщины быстро выбежали на улицу.

— Господи! Только бы застать его дома! — восклицали они на ходу.

К счастью, тот оказался у себя и уже через пять минут был у дядюшки Антифера.

Жильдасу Трегомену шел пятьдесят второй год. Сходство его с соседом заключалось в следующем: он холостяк, как и дядюшка Антифер; также много лет провел в плавании и тоже вышел в отставку; и, наконец, и тот и другой были малуинцами. На этом сходство кончалось. И если Жильдас Трегомен — человек тихий и спокойный, то дядюшка Антифер — шумный и горячий. Насколько первый был покладист, настолько же неуживчив — второй; Жильдас Трегомен обладал философским складом ума, дядюшка Антифер совсем не походил на философа.

Все это касается характеров. Столь же резко отличались они один от другого и по внешности, тем не менее были большими друзьями. Но если дружеские чувства дядюшки Антифера к Жильдасу Трегомену вполне понятны, то расположение Трегомена к дядюшке Антиферу поддается объяснению с трудом. Ведь каждому понятно, что дружить с таким человеком — дело нелегкое.

Мы только что сказали, что Жильдас Трегомен бывал в плавании; но моряк моряку рознь. Если дядюшка Антифер, будучи моряком торгового флота, побывал во многих морях земного шара, прежде чем стать капитаном каботажных кораблей, то в жизни его соседа ничего подобного не случалось. Жильдас Трегомен, освобожденный от воинской службы как сын вдовы, не служил на флоте и никогда не выходил в море.

Нет! Никогда! Он видел Ла-Манш только с высоты Канкаля[109], даже с мыса Фреэль, но не более того. Он родился в каюте речного грузового судна, и на этом же судне прошла вся его жизнь. Сначала судовщик[110], потом владелец «Прекрасной Амелии», он поднимался и спускался по реке Ране от Динара к Динану, от Динана — к Плюмога с грузом леса, вина, угля, в соответствии с заказами. Вряд ли он знал другие реки департаментов Иль, Вилен и Кот-дю-Нор. Жильдас Трегомен был скромнейшим пресноводным судовщиком, тогда как дядюшка Антифер — настоящим моряком самых что ни на есть соленых вод. Жильдас Трегомен как моряк не шел ни в какое сравнение с этим мастером каботажного плавания! Поэтому Трегомен пасовал перед своим соседом и другом, который постоянно давал ему понять, какая между ними разница.

— Ты хорошо видишь Сен-Мало, не правда ли?…

— Да, и вот Ранс…

— Да не о Рансе идет речь! Черт побери этот твой Ранс!… Вот найди парижский меридиан и спустись до двадцать четвертой параллели.

— Спускаюсь.

— Пересеки Францию, Испанию…Вступи в Африку… Минуй Алжир… Пройди до тропика Рака…[126] туда… над Тимбукту…[127]

— Я уже там.

— Хорошо. Итак, мы на этой пресловутой широте…

— Да, мы именно там.

— Теперь последуем на восток… Переберемся через Африку… Перешагнем Красное море… Быстро пройдем Аравию над Меккой… Поклонимся имаму[128] Маската[129], перепрыгнем Индию, оставив по штирборту[130] Бомбей и Калькутту… Коснемся нижней части Китая, минуем остров Формозу[131], Тихий океан, Сандвичевы острова…[132] Ты следуешь за мной?

— Да-да, я следую за тобой! — подтвердил Жильдас Трегомен, вытирая лоб своим огромным платком.

— Ну хорошо. Вот ты и в Америке, в Мексике… Потом в Мексиканском заливе… Потом у Гаваны… Проходишь через Флоридский пролив… Попадаешь в Атлантический океан… Плывешь вдоль Канарских островов… Добираешься до Африки… Поднимаешься по парижскому меридиану… И возвращаешься в Сен-Мало, проделав кругосветное путешествие по двадцать четвертой параллели.

— Уф! — с облегчением вздохнул Трегомен.

— А теперь,— продолжал дядюшка Антифер,— когда мы пересекли оба континента, Атлантический, Тихий и Индийский океаны, тысячи островов и островков, можешь ли ты указать мне место, где спрятаны миллионы?

— Вот уж этого я не знаю!

— Но мы должны это узнать!

— Да… узнаем, когда вестник…

Дядюшка Антифер выпил вторую рюмку коньяку, ту, что так и не была выпита хозяином «Прекрасной Амелии».

— Твое здоровье! — сказал он.

— Твое! — ответил Жильдас Трегомен, чокаясь пустой рюмкой.

Пробило десять часов. И в это время сильный удар молотка потряс входную дверь.

— А что, если это посланец египтянина? — вскричал возбужденный малуинец.

— Э-э! — промямлил Трегомен, не в силах подавить в себе чувство сомнения.

— А почему бы и нет? — ухватился за эту мысль дядюшка Антифер, и его щеки побагровели.

— В самом деле!… Почему бы и нет?— поспешно согласился Трегомен. В голове у него даже замелькали слова приветствия для доброго вестника.

Внизу послышались радостные восклицания Нанон и Эногат, что никак не могло относиться к посланцу Камильк-паши.

— Это он!… Это он! — повторяли обе женщины.

— Он?… Он?…— заинтересовался дядюшка Антифер и направился к лестнице.

Но дверь комнаты отворилась.

— Добрый вечер, дядя, добрый вечер!

Голос был веселый и довольный. Но в связи с предыдущим разговором эти слова крайне раздражили дядюшку.

«Он» оказался Жюэлем. Он приехал! Он не опоздал на поезд из Нанта! Он не провалился на экзамене! Поэтому он радостно повторял:

— Получил, дядюшка, получил!

— Получил! — повторяли за ним пожилая женщина и молодая девушка.

— Получил?… Что?…— не сразу понял дядюшка Антифер.

— Звание капитана дальнего плавания!

И так как дядя не раскрыл ему объятий, то он попал в объятия Жильдаса Трегомена, который так прижал его к груди, что у молодого человека перехватило дыхание.

— Вы его задушите, Жильдас! — вступилась Нанон.

— Да я его только слегка обнял! — улыбаясь, ответил бывший хозяин «Прекрасной Амелии».

Между тем Жюэль, едва придя в себя после богатырских объятий, обратился к дядюшке Антиферу, нервно шагавшему по комнате:

— Когда же свадьба, дядя?

— Какая еще свадьба?

— Моя свадьба с дорогой Эногат,— ответил Жюэль.— Разве это не решено?

— Да, решено,— подтвердила Нанон.

— Если только Эногат не раздумала, с тех пор как я стал капитаном дальнего плавания…

— О, Жюэль! — ответила девушка, протянув ему руку, в которой, как уверяет добряк Трегомен, лежало ее сердце.

Дядюшка Антифер не ответил: он как будто все еще старался определить направление ветра.

— Итак, дядя?— настаивал молодой человек.

Он стоял перед дядюшкой, высокий, красивый, с сияющими от счастья глазами.

— Дядя,— продолжал он,— ведь вы мне сами сказали: свадьбу назначим, когда ты выдержишь экзамен и вернешься.

— Да, мне тоже кажется, старина, что ты сказал именно так,— осмелился подать свой голос Трегомен.

— И вот… я выдержал экзамен,— повторил Жюэль,— и вернулся, и, если вы, дядя, ничего не имеете против, устроим свадьбу в первых числах апреля.

Пьер-Сервен-Мало подхватил:

— Через восемь недель?… Почему не через восемь дней… восемь часов, восемь минут?

— О! Если бы это было возможно!

— Но нельзя же так скоро,— возразила Нанон,— нужно подготовиться, многое купить…

— А еще я должен заказать новый костюм,— сказал будущий посаженый отец, Жильдас Трегомен.

— Итак… пятого апреля?— уточнил Жюэль.

— Ну что ж… пожалуй…— сказал дядюшка Антифер, чувствуя себя сбитым со всех позиций.

— Ах, дядюшка, ах, милый! — восклицала молодая девушка, повиснув у него на шее.

— Дорогой дядя! — вторил ей молодой человек.

И так как он обнимал дядю с одной стороны, а Эногат — с другой, то их лица столкнулись…

— Решено,— отрубил дядя,— пятого апреля… но только с одним условием…

— Никаких условий!

— Условие? — Жильдас Трегомен испугался, что его друг выдумал какую-нибудь новую хитрость.

— Да, условие…

— Какое, дядя? — спросил Жюэль, нахмурившись.

— Если я не получу до тех пор моей долготы… Все вздохнули с облегчением.

— Да!… Да!…— закричали они разом. Действительно, было бы жестоко отказать в этом дядюшке Антиферу.

И разве возможно даже предположить, что посланец Камильк-паши, ожидаемый в течение двадцати лет, появится именно накануне свадьбы Жюэля и Эногат?

В порту скопилось много судов — парусных и паровых, бригов, шхун, люгеров[139], рыбачьих лодок и баркасов[140].

Настало время отлива, и пришлось бы ждать не меньше двух или трех часов, пока, по знаку морского семафора, суда войдут в гавань.

Дядюшка Антифер решил, что разумнее всего пойти к вокзалу и дожидаться прибытия экспресса. А вдруг сегодня ему наконец повезет?…

Как часто человек выбирает ложный путь! Дядюшка Антифер, внимательно разглядывая прохожих, не заметил, что вот уже минут двадцать за ним по пятам идет какой-то человек, и на него следовало бы обратить внимание.

Это был иноземец в ярко-красной феске с черной кистью, в длинном глухом сюртуке, застегнутом на все пуговицы до самого подбородка, в широких шароварах, доходивших до самых туфель — свободных остроносых шлепанцев. Этот субъект казался далеко не молодым — лет шестидесяти, шестидесяти пяти. Он шел, слегка сгорбившись, скрестив на груди длинные, худые руки. Неизвестно, тот ли он долгожданный левантиец, но, без сомнения, явился из стран, омываемых восточной частью Средиземного моря,— либо из Египта, либо из Сирии, либо из Турции…

Словом, иноземец неизменно следовал за дядюшкой Антифером, но с каким-то нерешительным видом: то он, казалось, готов был остановить моряка, то останавливался сам, словно боясь совершить оплошность.

Наконец на углу набережной он ускорил шаги, обогнал дядюшку Антифера и так быстро повернулся, что оба столкнулись носом к носу.

— Черт бы вас побрал… ротозей этакий!…— вспылил дядюшка Антифер, едва не сбитый с ног.

Но тут же протер глаза и, защитив их рукою от солнца, оглядел незнакомца с головы до ног. Слова посыпались из него, как пули из револьвера:

— Позвольте!… Ах!… Да неужели!… Ну конечно!… Вестник двойного «К»!…

Сейчас мы расскажем вкратце о событиях, случившихся после того, как Камильк-паша покинул Алеппо и увез свои сокровища, чтобы укрыть их в недрах никому не известного острова.

В октябре 1831 года Ибрагим-паша во главе флотилии из двадцати двух кораблей, с тридцатью тысячами человек, взял Газу, Яффу и Хайфу, а двадцать седьмого марта 1832 года и крепость Акку.

Казалось, что эти территории Палестины и Сирии будут окончательно отторгнуты от Блистательной Порты, но вмешательство европейских держав остановило сына Мухаммеда— Али на пути завоеваний. В 1833 году обоим противникам — султану и вице-королю — навязали соглашение в Кютахье, и все осталось по-старому[155].

В это смутное время Камильк-паша, к счастью для него, скрыв свои богатства в безопасном месте, помеченном двойным «К», продолжал путешествия. Где скитался он на шхуне под командой капитана Зо? В какие воды, в какие моря — близкие или далекие,— в какие части света заходило судно? Заплывала ли шхуна в далекие воды Азии или огибала Европу?… Кроме капитана Зо и самого Камильк-паши, ни один человек не ответил бы на эти вопросы, ибо, как мы знаем, никто из экипажа не попадал на берег и ни одному матросу не было известно, в какие страны Запада или Востока, Юга или Севера их заносила фантазия хозяина.

Но после бесконечных скитаний Камильк-паша имел неосторожность вернуться к портам Леванта. Соглашение в Кютахье положило предел честолюбивым мечтам Ибрагима, и северная часть Сирии снова подчинилась султану. Поэтому Камильк-паша надеялся, что его возвращение в Алеппо не грозит ему опасностью.

К несчастью, в середине 1834 года буря загнала его судно к берегам Акки. У побережья крейсировал флот Ибрагима, всегда готовый к наступлению, а на борту одного из фрегатов находился не кто иной, как Мурад, которого Мухаммед-Али облек официальной властью.

На шхуне развевался оттоманский флаг. Знал ли Мурад, что судно принадлежит Камильк-паше?… Неизвестно. Так или иначе, шхуну начали преследовать, догнали, взяли на абордаж[156] и, несмотря на мужественное сопротивление, перебили всех матросов, захватили в плен владельца и капитана, а корабль уничтожили.

Мурад сразу опознал Камильк-пашу, и это означало потерю для него свободы навсегда. Спустя несколько недель Камильк-пашу и капитана Зо тайно увезли в Каир и заключили в крепость.

Впрочем, если бы египтянин снова поселился в своем доме в Алеппо, он не чувствовал бы себя там в безопасности. Сирия, подвластная египетскому правительству, находилась под ужасным гнетом. Так продолжалось до 1839 года; жестокость и насилия, чинимые приспешниками Ибрагима, заставили султана взять обратно все свои обещания и уступки, на которые ранее он вынужден был поневоле согласиться. Этим объясняется новый поход Мухаммеда-Али, одержавшего победу у Низиба в северной Сирии. Отсюда же страх Махмуда перед угрозой нападения на столицу Европейской Турции и отсюда, наконец, вмешательство — с согласия Блистательной Порты — Англии, Австрии и Пруссии в ближневосточные дела. Победитель остановился. Ему было гарантировано наследственное владение Египтом, пожизненное правление Сирией, от Красного моря до северной части Тивериадского озера и от Средиземного моря до Иордана, иначе говоря — всей Палестиной по эту сторону реки.

Но вице-король, опьяненный военными успехами, убежденный в непобедимости своих солдат, а может быть, подстрекаемый французской дипломатией, находившейся под влиянием Тьера[157], отказался от предложения союзных держав. Тогда союзный флот открыл военные действия. Знаменитый командор[158] Непир[159] овладел в сентябре 1840 года Бейрутом, несмотря на мужественную оборону полковника Сельва, получившего впоследствии титул Солеймана-паши. Сидон сдался двадцать пятого числа того же месяца. Акка тоже капитулировала после бомбардировки и сильнейшего взрыва расположенных на ее территории пороховых погребов. Мухаммед-Али должен был сложить оружие. Он приказал своему сыну Ибрагиму вернуться в Египет, и Сирия снова возвратилась под власть султана Махмуда.

Как видно, Камильк-паша поторопился в любимую страну, где надеялся спокойно провести остаток своей тревожной жизни. Он рассчитывал доставить туда и свои сокровища, выделив из них часть для уплаты долгов людям, которым был обязан и которые, наверное, успели забыть об услугах, оказанных когда-то египетскому богачу… И вот вместо Алеппо он попал в Каир и оказался в тюрьме, во власти беспощадных врагов!

Камильк-паша понял, что погиб. Мысль о возможности получить свободу ценою своих сокровищ, по-видимому, не приходила ему в голову; или, что вероятнее, он обладал такой нечеловеческой выдержкой, такой силой воли, что, твердо решив ничего не уступать из своего богатства ни вице-королю, ни Мураду, упорно молчал, как может молчать только турок-фаталист[160].

Понятно, как нелегко дались ему эти годы, проведенные в каирской тюрьме: заточенный в одиночную камеру, он был разлучен даже с капитаном Зо, но в молчании его ни на минуту не усомнился. Только через восемь лет, а именно в 1842 году, благодаря услужливости тюремного сторожа ему удалось послать несколько писем разным лицам, должником которых он себя считал, и одно из них — Томасу Антиферу в Сен-Мало. Таким же путем попал в руки Бен-Омара, нотариуса в Александрии, и пакет с духовным завещанием его бывшего клиента.

Спустя еще три года капитан Зо умер, и Камильк-паша остался единственным человеком, кому известно местоположение острова сокровищ. Здоровье его заметно ухудшалось. В суровых тюремных условиях он медленно угасал, запертый в четырех стенах каземата. В конце концов Камильк-паша умер в 1852 году, семидесяти двух лет от роду, всеми забытый, после восемнадцатилетнего заключения, не выдав своей тайны, несмотря ни на какие угрозы и муки.

В следующем году за ним в могилу последовал его бесчестный двоюродный брат. Тому так и не удалось насладиться огромным богатством, а ведь ради этих сокровищ он не остановился бы в своей алчности ни перед каким преступлением.

Мурад оставил сына, Саука, унаследовавшего дурные наклонности своего отца. В то время ему было не больше двадцати трех лет, но он уже вел дикую и беспутную жизнь, являясь своим человеком в кругу политических проходимцев и бандитов. Единственный наследник Камильк-паши, он мог бы неслыханно разбогатеть, если бы сокровища от него не ускользнули. Можно себе представить безумную ярость Саука, когда со смертью Камильк-паши исчез единственный, как он думал, человек, хранивший тайну громадного состояния.

Прошло десять лет. Саук уже свыкся с мыслью, что никогда не узнает местонахождения клада. Поэтому нетрудно догадаться, как оглушила его свалившаяся словно с неба новость, которая вторглась в его беспорядочную жизнь и повлекла за собой множество приключений!

В первых числах января 1862 года Саук получил письмо, приглашавшее его немедленно явиться в контору нотариуса Бен-Омара по весьма важному делу.

Саук знал этого нотариуса, жалкого труса, трепетавшего перед проявлениями крутого и деспотического характера нового клиента. Саук отправился в Александрию и грубо спросил Бен-Омара, на каком основании тот осмелился побеспокоить его, вызвав в контору.

Бен-Омар принял свирепого Саука с рабской почтительностью, зная, что тот способен на все и не остановится даже перед убийством. Он извинился, что потревожил такого занятого человека, и вкрадчиво сказал:

— Я имею честь разговаривать с единственным наследником Камильк-паши?

— Ну, конечно, с единственным! — ответил Саук.— Ведь я сын Мурада, отец приходился ему двоюродным братом.

— А уверены ли вы, что нет другого родственника, обладающего такими же правами?

— Уверен! У Камильк-паши нет никакого наследника, кроме меня. Только где же наследство?

— Вот оно… в распоряжении вашей милости!

Саук схватил запечатанный конверт, поданный ему нотариусом.

— Что в конверте? — спросил он.

— Завещание Камильк-паши.

— А как оно попало в твои руки?

— Он прислал мне его из Каира через несколько лет после того, как был заточен в крепости.

— Когда пришло письмо?

— Двадцать лет назад.

— Двадцать лет! — воскликнул Саук.— Ведь прошло уже десять лет, как он умер… И ты все ждал…

— Прочтите, ваша милость…

Саук прочел надпись на конверте. Она гласила, что завещание может быть вскрыто только спустя десять лет после смерти завещателя.

— Камильк-паша умер в тысяча восемьсот пятьдесят втором году,— сказал нотариус,— сейчас тысяча восемьсот шестьдесят второй год, вот почему я и осмелился пригласить вашу милость…

— Проклятый законник! — вспыхнул Саук.— Уже десять лет, как я должен вступить во владение…

— Если вы то лицо, которое Камильк-паша назначил своим наследником,— добавил нотариус.

— Если я то лицо?… Какие могут быть сомнения?

И он хотел сорвать печать на конверте, но Бен-Омар остановил его:

— Ваша милость, погодите! В ваших же интересах сделать все по закону и в присутствии свидетелей…

Открыв дверь, Бен-Омар представил Сауку двух живших по соседству негоциантов[161], он заблаговременно попросил их присутствовать при этой церемонии.

Почтенные сограждане засвидетельствовали, что конверт не тронут, после чего его вскрыли.

Завещание, написанное по-французски, заключало тридцать строк следующего содержания:

— Господин Бен-Омар,— продолжал дядюшка, стараясь говорить медленно и надменно, что совершенно не соответствовало его темпераменту[164], — боюсь, что между нами существует какое-то недоразумение… Необходимо его рассеять, иначе мы никогда не договоримся… Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы.

— Нотариус…

— Да, нотариус и в то же время посланец покойного Камильк-паши, посланец, которого семья моя ждет уже двадцать лет.

— Извините, господин Антифер, но, даже если допустить, что это так, я не имел права появиться здесь раньше.

— Почему?

— Потому что я узнал, при каких обстоятельствах ваш отец получил письмо только две недели назад, когда было вскрыто завещание.

— А! Письмо, подписанное двойным «К»?… Мы еще к этому вернемся, господин Бен-Омар.

— Конечно. И тогда я отправился в Сен-Мало с единственной целью узнать о наличии письма…

— В этом только и заключалась цель вашего путешествия?

— Только в этом.

Пока собеседники обменивались вопросами и ответами, Саук молчал с невозмутимым видом, как человек, не понимающий ни слова из того, о чем идет речь. Он так естественно играл свою роль, что Жильдас Трегомен, исподтишка за ним наблюдавший, не заподозрил никакой фальши.

— Так вот, господин Бен-Омар,— сказал Пьер-Серван-Мало,— я испытываю к вам глубокое уважение и, как вы уже поняли, не позволю себе сказать по вашему адресу ни одного оскорбительного слова…

Дядюшка Антифер, который накануне обозвал нотариуса мошенником, негодяем, мумией и крокодилом, произнес последнюю фразу с поразительным апломбом[165].

— И все же,— добавил он,— не могу не сказать, что вы лжете…

— Господин!…

— Да, лжете, как судовой буфетчик, когда утверждаете, что приехали с одной лишь целью: узнать о существовании письма!

— Клянусь вам! — воздел руки нотариус.

— Уберите клешни, старый омар! — закричал дядюшка Антифер, вспылив, несмотря на свои благие намерения.

Я отлично знаю, зачем вы явились!

— Поверьте…

— И знаю, кто вас прислал.

— Никто, уверяю вас.

— Вы приехали по поручению покойного Камильк-паши…

— Он умер десять лет назад!

— Не важно! Вы сидите сегодня здесь, у Пьера-Сервана-Мало, сына Томаса Антифера, только потому, что такова последняя воля Камильк-паши! Вам поручено сообщить сыну Томаса Антифера некоторые цифры, а вовсе не расспрашивать о письме! Вы слышите — цифры!

— Цифры?…

— Да… долготу, в дополнение к широте, присланной Камильк-пашой двадцать лет назад моему отцу!

— Хорошо сказано! — одобрительно произнес Жильдас Трегомен, взмахнув своим платком, словно сигнализируя с моря береговым семафорам.

Мнимый клерк между тем сохранял прежнюю невозмутимость, хотя уже не оставалось сомнений, что дядюшка Антифер отлично разбирается в том, что происходит.

— А вы, господин Бен-Омар,— загремел неистовый малуинец, — вы хотели поменяться со мной ролями — хотели украсть у меня мою широту!…

— Украсть?

— Да! Украсть! И присвоить себе то, что принадлежит только мне!

— Господин Антифер,— возразил Бен-Омар, приведенный столь энергичным натиском в полное замешательство,— поверьте… как только я получил бы от вас письмо… я сразу же сообщил бы вам цифры…

— Ага! Значит, вы признаете тем самым, что они у вас?…

Нотариус оказался приперт к стене. Как ни был он изобретателен по части разных уверток и уловок, сейчас он чувствовал себя зажатым в тиски. Он понимал, что пора сдаваться, ибо уже наступил момент, когда не остается ничего иного. Такую возможность они с Сауком накануне предусмотрели. А потому, когда дядюшка Антифер твердо заявил нотариусу: «Довольно! Играйте в открытую, господин Бен-Омар! Хватит вилять и лавировать, пора пришвартовываться!» — Бен-Омар произнес: — «Хорошо!»

И, открыв портфель, вытащил пергамент, испещренный, крупными буквами.

Подозрение скоро сменилось уверенностью: с верхнего этажа доносились шум и пение какой-то импровизированной[172] песни, припев ее был слышен даже на другом конце крепостной стены.

Неужели дядюшка окончательно рехнулся? Неужели его до этого довела одержимость злополучной долготой? И произошли мозговые сдвиги?… И если у него не мания[173] величия, то по меньшей мере мания богатства?…

— Что здесь происходит, тетя? — спросил Жюэль.

— Ваш дядя танцует, дети.

— Но не может же от этого так сотрясаться дом?

— Но там еще Трегомен…

— Как! Трегомен тоже танцует?!

— Должно быть, он боится перечить дядюшке,— решила Эногат.

Все трое поднялись наверх. Тут уж всем стало ясно, что Антифер действительно помешался, когда они увидели его в бешеной пляске и услышали, как он орет во весь голос:

— Тысяча чертей! — кричал дядюшка Антифер.— Кто бы мог подумать?… Из-за того, что моя нога десять лет не ступала на палубу корабля… я… капитан каботажного плавания… переношу качку тяжелее, чем хозяин какой-то габары!…

— Но… я не чувствую качки вовсе,— осмелился произнести Жильдас Трегомен, как всегда добродушно и робко улыбаясь.

— Тебя совсем не укачало?… Но почему же, почему?!

— Сам удивляюсь, старина.

— А между тем море с его собачьим юго-западным ветром хоть сколько-нибудь напоминает твой Ранс?

— Не напоминает, нисколько…

— И вид у тебя такой спокойный…

— Я сам об этом жалею,— начал оправдываться Жильдас Трегомен,— ведь ты можешь подумать, что я нарочно тебя злю…

Попробуйте-ка найти еще одного такого замечательного, такого душевного человека в нашем подлунном мире!

Поспешим добавить, что болезнь у дядюшки Антифера оказалась непродолжительной. Прежде чем «Стирсмен» запеленговал[211] мыс Ортегаль на северо-западной оконечности Испании и пока судно еще продвигалось по водам Бискайского залива, которые смешиваются с яростными волнами Атлантического океана, малуинец, если можно так выразиться, вновь обрел ноги и желудок моряка. С ним случилось то, что случается со многими, даже самыми опытными, мореплавателями, когда они долго не бывают в море. Однако самолюбие дядюшки страдало совсем по другой причине. Он не мог примириться с тем, что с хозяином «Прекрасной Амелии», командиром какого-то речного корыта, не случилось никакого конфуза, в то время как у него, старого морского волка, едва не вывернулись наизнанку внутренности!

Немало трудностей пришлось испытать ночью, когда тяжело нагруженный каменным углем «Стирсмен» проходил на траверзе Ла-Коруньи и Эль-Ферроля. У капитана Сипа мелькнула даже мысль, не укрыться ли от непогоды в промежуточном порту. Возможно, он так бы и поступил, если бы не воспротивился дядюшка Антифер. Задержки в пути внушали ему беспокойство, так как пакетбот[212], на который он стремился попасть в Суэце, заходит в Персидский залив только раз в месяц. А в период равноденствия всегда можно опасаться сильных бурь. Поэтому лучше не делать остановок, пока нет серьезной опасности.

«Стирсмен» держался от подводных рифов испанского побережья на большом расстоянии. По левому борту остались бухта Виго с тремя конусообразными вершинами, похожими на сахарные головы, они указывают вход в бухту, потом живописные берега Португалии. На следующий день по правому борту запеленговали группу Берлэнгских островов, как бы нарочно созданных для того, чтобы установленный в этом месте маяк указывал судам, идущим с моря, на близость континента.

Нетрудно догадаться, что во время долгого плавания пассажиры досыта наговорились о деталях предстоящего дела и его с нетерпением ожидаемых результатах. К дядюшке Антиферу вместе с телесным здоровьем вернулась и его обычная самоуверенность. Широко расставив ноги, оглядывая зорким взглядом горизонт, он твердо шагал по палубе и, говоря по правде, мечтал увидеть на спокойном лице своего друга хоть какой-нибудь признак упорно не появлявшейся морской болезни. Не заметив ничего подобного, он начал злиться:

— Ну, каков океан?…

— Очень много воды, старина.

— Да… чуть больше, чем в твоем Рансе!…

— Несомненно. Но у реки тоже есть своя прелесть… не стоит ею пренебрегать…

— Я и не пренебрегаю, лодочник… я ее презираю…

— По-моему, дядя,— вмешался Жюэль,— ничто не заслуживает презрения, свою ценность имеет и река…

— Так же, как и остров,— добавил Жильдас Трегомен.

При этих словах дядюшка Антифер насторожился — было затронуто его самое чувствительное место.

— Конечно,— закричал он,— есть острова, которые смело можно назвать важнейшими!… Мой, например!

Это местоимение указывало на работу, происходившую в мозгу бретонца; ему уже казалось, что остров в Оманском заливе принадлежал ему всегда, а не перешел в его собственность по наследству.

— Кстати, по поводу моего острова,— продолжал он,— ты не забываешь, Жюэль, ежедневно проверять хронометр?…

— Конечно, дядя. Мне редко приходилось встречать такой превосходный механизм!

— А секстант?…

— Будьте спокойны, он не хуже хронометра.

— Что и говорить, за них немало уплачено!

— Если они помогут найти сто миллионов,— ловко вставил рассудительный Трегомен,— стоит ли обращать внимание на такие пустяки?…

— Это ты хорошо сказал, лодочник!

С ценою в самом деле не считались. Хронометр был выполнен в мастерских Брегета[213], и нужно ли говорить, что это превосходный инструмент! Что касается секстанта, то он не уступал хронометру и при умелом обращении мог показывать угол с точностью до одной секунды. А уж по части обращения с инструментами можно всецело положиться на молодого капитана. Хронометр и секстант помогут ему определить положение острова с абсолютной точностью.

Но если дядюшка Антифер и его спутники имели все основания доверять этим точным инструментам, то, наоборот, к душеприказчику Камильк-паши, Бен-Омару, они испытывали вполне понятное недоверие. Они часто об этом рассуждали, и однажды дядя сказал племяннику:

— Не нравится мне этот Омар. Надо за ним внимательно понаблюдать!

— Кто знает, увидим ли мы его в Суэце?…— засомневался Трегомен.

— Ну вот еще! — вскричал дядюшка Антифер.— Если потребуется, он будет ждать нас там недели и месяцы!… Разве этот мошенник не явился в Сен-Мало с единственной целью украсть мою широту?

— Мне кажется, дядя, вы правы, что не доверяете нотариусу из Египта,— сказал Жюэль.— По-моему, он немногого стоит, а его клерк Назим и того меньше!

— Вполне с тобой согласен, Жюэль,— прибавил Трегомен.— Этот Назим гак же похож на клерка, как я…

— …на героя-любовника в театре![214] — сказал Пьер-Серван-Мало, грызя мундштук своей трубки.— Нет, этот так называемый клерк совсем не похож на человека, умеющего составлять документы. После этого я не удивлюсь, если в Египте обыкновенные переписчики бумаг напоминают беев[215] со шпорами и усами. Плохо, что он не говорит по-французски. Можно было бы заставить его проболтаться.

— Заставить его проболтаться? Поверьте, дядя, если уж вы не смогли ничего выжать из нотариуса, то от его клерка вы и подавно ничего не добьетесь! Я считаю, что гораздо важнее заняться Сауком.

— Каким еще Сауком?

— Сыном Мурада, двоюродного брата Камильк-паши, лишенного из-за вас наследства.

— Пусть только попробует стать мне поперек дороги, я вытяну его во всю длину!… Разве в завещании не все сказано? Так чего же он может хотеть от нас, этот потомок пашей! Я обрублю все его хвосты!…

— Однако, дядя…

— Э! Я о нем беспокоюсь не больше, чем о Бен-Омаре, и если этот фабрикант контрактов сделает что-нибудь не так…

— Берегись, старина! — сказал Жильдас Трегомен.— Ты не можешь устранить нотариуса. У него есть право и даже обязанность сопровождать тебя в твоих поисках… ехать с тобой на остров…

— На мой остров, лодочник!…

— Да, на твой остров. В завещании об этом сказано определенно, и так как ему полагается один процент комиссионных, то есть миллион франков…

— Миллион ударов ногой в зад! — перебил его вспыльчивый малуинец.

Мысль об огромной сумме, которая должна достаться Бен-Омару, усиливала обычную раздражительность дядюшки Антифера.

Разговор прервал оглушительный свисток «Стирсмена» проходившего в это время между оконечностью мыса Сан-Винсенти и возвышавшейся неподалеку прибрежной скалой.

Капитан Сип никогда не забывал послать приветствие монастырю, расположенному на самом верху скалы. На приветствие настоятель монастыря, как всегда, поспешил ответить отеческим благословением: несколько старых монахов показались на плоской возвышенности. Сопровождаемый добрыми напутствиями, пароход обогнул мыс и направился на юго-восток.

Ночью, продолжая следовать вдоль побережья, путешественники увидели огни Кадиса, затем миновали бухту у мыса Трафальгар. Запеленговав рано утром на юге маяк мыса Спартель, оставив на одинаковом расстоянии по штирборту великолепные холмы Танжера, украшенные мелькающими среди листвы белыми виллами, а по бакборту, позади Тарифы,— цепь холмов, один выше другого, «Стирсмен» вошел в Гибралтарский пролив.

А дальше, используя средиземноморское течение, капитан Сип быстро повел пароход к марокканскому побережью. Промелькнула Сеута, взгромоздившаяся на скалу; на юго-востоке остался еще один мыс, и через двадцать четыре часа был уже позади остров Альборан.

Взорам пассажиров открылось неизъяснимое очарование африканского побережья. Нет ничего более живописного, более разнообразного, чем эта движущаяся панорама: на заднем плане — горная гряда с бесчисленными излучинами у берегов, на переднем — приморские города, неожиданно возникающие меж высоких утесов, в рамке вечной зелени, не знающей зимы в этом мягком морском климате.

Оценил ли Трегомен красоты здешней природы но достоинству и сравнивал ли он их с видами, которыми ранее не уставал восхищаться, курсируя вверх и вниз между Динаром и Динаном, по своему любимому Рансу? Что почувствовал он, увидев Оран с его конусообразной вершиной, где как бы повисла в воздухе небольшая крепость; спускающийся амфитеатром Алжир, Стору, затерявшуюся среди величественных скал, Бужи, Филиппвиль, Бон — наполовину современный, наполовину античный город, в глубине залива? Словом, какие чувства наполняли душу Жильдаса Трегомена при виде великолепного побережья, открывавшегося его взорам? В его жизни это были поистине исторические минуты, нигде, правда, не зафиксированные.

Почти на траверзе Ла-Каль, удаляясь от тунисского берега, «Стирсмен» взял направление к мысу Бон. Вечером пятого марта на фоне ослепительно белого неба, в момент, когда солнце пряталось в густом тумане, на минуту показались возвышенности Карфагена. А ночью, обогнув мыс Бон, пароход вступил в воды восточной части Средиземного моря, где начинались уже левантийские области.

Погода благоприятствовала плаванию. Иногда налетали внезапные порывы ветра, но за ними скоро наступало прояснение, и горизонт снова становился чистым. В один из таких моментов показался игольчатый пик Пантеллерия. Этот старый потухший вулкан в один прекрасный день может снова проснуться. Вообще же морское дно в тех местах, начиная от мыса Бон и до греческого архипелага,— вулканического происхождения. Появившиеся здесь острова — Санторин и множество других— быть может, со временем образуют новый архипелаг.

Поэтому Жюэль имел все основания сказать своему дяде:

— Какое счастье, что Камильк-паша не выбрал в качестве кладовой для своих сокровищ один из этих островов.

— Да, это счастье… большое счастье!— согласился дядюшка Антифер.

Утром одиннадцатого марта пакетбот «Оксус» закончил наконец приготовления к отплытию и погрузил уголь, необходимый для перехода через Индийский океан, включавший обычные стоянки в промежуточных портах.

Не следует удивляться, что дядюшка Антифер, Жильдас Трегомен и Жюэль прибыли на пакетбот уже на рассвете, опередив Бен-Омара и Саука.

Этот большой пакетбот, предназначенный в основном для коммерческих грузов, приспособлен и для перевозки пассажиров, следовавших в Бомбей; лишь немногие должны высадиться в Адене и Маскате.

К одиннадцати часам утра «Оксус» снялся с якоря и вышел на длинный фарватер Суэца. Поднялся довольно свежий северо-западный ветер, имевший тенденцию перейти в западный. Так как из-за частых остановок путешествие продлится не меньше двух недель, Жюэль заказал каюту с тремя выдвижными койками — для послеобеденного и ночного сна.

Само собой разумеется, что Саук и Бен-Омар заняли другую каюту. Нотариус выходил из нее весьма редко и очень ненадолго. Дядюшка Антифер, твердо решив свести до минимума общение между обеими сторонами, объявил об этом нотариусу со свойственной ему деликатностью медведя:

— Господин Бен-Омар, мы путешествуем вместе, это решено, но каждый идет своей дорогой. Я пойду по моей, вы — по вашей… Достаточно того, что вы засвидетельствуете мое вступление во владение наследством, и баста! А затем, я надеюсь, мы будем иметь удовольствие никогда больше не встречаться ни на этом, ни на том свете!…

Жильдас Трегомен думал о том же. Как бы уловив мысли молодого друга, он сказал:

— Давай купим это ожерелье, а когда вернемся, ты подаришь его малютке.

— Когда вернемся! — вздохнул Жюэль.

— И это кольцо. Посмотри, какое красивое!… Да что я говорю — кольцо? Десять колец! По одному на каждый ее пальчик…

— О чем она сейчас думает, бедняжка Эногат? — прошептал Жюэль.

— Конечно, о тебе, мой мальчик! Только о тебе!

— А нас разделяют сотни и сотни лье!…

— Вот что! — прервал его Трегомен.— Не забыть бы еще купить ей горшочек с этим замечательным лакомством, которое господин Жозеф Бард так нам расхваливал!…

— Но,— возразил Жюэль,— не лучше ли сначала попробовать его самим, а уж потом покупать…

— Нет, мой мальчик, нет! — возразил Жильдас Трегомен.— Я хочу, чтобы Эногат отведала это лакомство первая…

— А если оно ей не понравится?

— Оно придется ей по вкусу, потому что его привезешь ты, да еще из такой дали!

Как хорошо знал этот замечательный человек сердца молодых девушек, а ведь ни у одной из них — ни в Сен-Мало, ни в Сен-Серване, ни в Динаре — даже и в мыслях не было сделаться госпожой Трегомен!…

Словом, французы нисколько не жалели о своей прогулке по столице имамата. Ее чистоте и порядку могли бы позавидовать многие европейские города, за исключением, конечно, их родного Сен-Мало, он, по мнению дядюшки Антифера, был лучшим городом в мире.

Жюэль успел еще заметить, что по улицам шныряли множество хорошо вышколенных полицейских, проявлявших исключительную бдительность.

Полицейские агенты тщательно следили за иностранцами, высадившимися в Маскате и не объяснившими причин своего прибытия. Но, в противоположность придирчивой полиции некоторых европейских государств, требующей предъявления паспортов и устраивающей неуместные допросы, здешняя полиция ограничивалась только тем, что просто следила за тремя малуинцами, как бы далеко они ни удалялись. По местному обычаю, ступив на землю имамата, они действительно не могут выехать отсюда, не посвятив имама в свои планы.

К счастью, дядюшка Антифер об этом не подозревал, иначе он с полным основанием опасался бы за исход своего предприятия. Ведь его высочество, так ревностно заботящийся о личной выгоде, вряд ли позволит вывезти сто миллионов с острова, лежащего в Оманском заливе. Если европейское государство взимает только половинную долю от найденного клада, то азиатский властелин, который, собственно, и есть государство, не колеблясь, берет себе все целиком.

И вот, как только дядюшка Антифер вернулся в гостиницу, Бен-Омар рискнул задать ему достаточно нескромный вопрос. Приоткрыв осторожно дверь, он сказал вкрадчивым голосом:

— Разрешите узнать…

— Что?

— Узнать у вас, господин Антифер, куда мы отправимся дальше?

— По первой улице направо, по второй — налево, а потом — прямо…

С этими словами дядюшка Антифер с треском захлопнул дверь.

Среди туземцев выделялись несколько богатых купцов, о них говорил нашим путешественникам французский резидент. Местные негоцианты, по-видимому озабоченные своими делами, призывавшими их в Сохор, ехали без всякой пышности.

Что касается иностранцев, то они были представлены тремя французами — дядюшкой Антифером, Жюэлем, Жильдасом Трегоменом и двумя египтянами — Назимом и Бен-Омаром.

Последние, конечно, не замедлили присоединиться к каравану. Поскольку дядюшка Антифер не скрыл от них своего намерения возобновить на следующий день путешествие, они тоже успели собраться в дорогу. Само собой разумеется, малуинец нисколько не заботился о Бен-Омаре и его клерке. Если египтянам угодно, пусть следуют за ним — ему до них нет никакого дела.

Антифер твердо решил не подавать виду, что знает этих людей. Увидев в караване Назима и Бен-Омара, он даже не счел нужным с ними поздороваться, и Трегомен под его грозным взглядом не осмелился повернуть голову в их сторону.

Животные, служившие для перевозки пассажиров и товаров, оказались трех видов: верблюды, мулы и ослы. Нечего было и думать о возможности приспособить какой-нибудь экипаж или хотя бы простую тележку. Да и какие колеса могли бы двигаться по бездорожью, по этой пересеченной, частично заболоченной местности! Поэтому каждый устроился как мог.

Дядя и племянник выбрали себе пару сильных и резвых, но не очень крупных мулов. Приученные ходить в караванах, мулы были доставлены за хорошую цену маскатскими евреями, промышляющими сдачей внаем вьючных животных. Но что значила для дядюшки Антифера лишняя сотня пистолей![251] Сотней больше, сотней меньше — стал бы он с этим считаться? Конечно нет! Однако ни за какие деньги нельзя найти мула, выносливость которого соответствовала бы весу Жильдаса Трегомена. Выдержать на своем хребте такую тушу и пронести ее пятьдесят лье не в силах ни один представитель этой достойной породы. Для бывшего хозяина «Прекрасной Амелии» необходимо более сильное животное.

— Знаешь, лодочник, с тобой слишком много хлопот! — со свойственной ему деликатностью заметил дядюшка Антифер, после того как мулов, приведенных для Трегомена, пришлось забраковать.

— Ничего не поделаешь, старина! Напрасно ты заставил меня ехать сюда… Оставь меня в Маскате… Я подожду тебя здесь…

— Ни за что!

— Но нельзя же перевозить меня по частям!

— Господин Трегомен,— вмешался Жюэль,— а не сесть ли вам на верблюда?… Это животное вам не внушает отвращения?

— Никакого, мой мальчик! Лишь бы я не внушал отвращения верблюду и он согласился бы меня взять!

— Прекрасная идея! — обрадовался дядюшка Антифер.— На верблюде ты будешь выглядеть великолепно!…

— Недаром же его называют «кораблем пустыни»,— добавил Жюэль.

— Идет! Пусть будет корабль пустыни! — согласился сговорчивый Трегомен.

Вот почему он важно восседал в то утро между двумя горбами одного из колоссальных представителей породы жвачных. Трегомену это даже нравилось. Другой на его месте, может быть, даже возгордился бы. Но если Трегомен и испытывал это вполне законное чувство, то внешне оно не проявлялось, потому что все мысли речного капитана были лишь о том, как лучше управлять своим кораблем, как предохранять себя от толчков и не сбиться с верного курса. В самом деле, когда караван убыстрял ход, движения животного утрачивали плавность. Но мясистые части Трегомена, весьма массивные, смягчали килевую качку.

И все-таки Жюэль отчасти добился своего. Дядюшка Антифер, сознавая, что это его прямой долг, не запретил племяннику посвятить нотариуса в их планы. И, когда Бен-Омар, понукаемый Сауком, приблизился к Жюэлю (в отсутствие капитана он становился смелее), между ними сразу завязался разговор.

— Господин,— произнес нотариус, низко поклонившись, чтобы смиренной позой смягчить смелость своего обращения, — господин, простите, если я себе позволю…

— Приступайте прямо к делу!— сказал Жюэль,— Что вам угодно?

— Знать, достигли ли мы конца нашего путешествия.

— Почти.

— Где находится место, которое мы ищем?

— В открытом море, в двенадцати лье от Сохора.

— Как! — испугался Бен-Омар.— Опять идти морем?

— Вероятно.

— Да, вам это будет тяжело! — заметил Трегомен, посочувствовав бедняге, который, казалось, теряет сознание, словно у него останавливается сердце.

Саук глядел на них с полным безразличием, как и подобало человеку, не понимающему ни слова из того, что говорят в его присутствии на незнакомом языке.

— Ну же… возьмите себя в руки,— сказал Жильдас Трегомен.— Два или три дня плавания пройдут незаметно. Я думаю, в конце концов у вас вырастут ноги моряка… вы привыкнете! Когда зовешься Омаром…

Нотариус отрицательно покачал головой и вытер лоб, с него катились капли холодного пота. После этого он спросил жалобным голосом, обращаясь к Жюэлю:

— Где вы собираетесь сесть на судно?

— Здесь.

— Когда?

— Как только оно будет готово отчалить.

— И это произойдет?…

— Либо сегодня вечером, либо, скорее всего, завтра утром. Будьте же наготове, вы и ваш клерк Назим, если он так вам необходим.

— Я буду… я буду…— заверил Бен-Омар.

— И да поможет вам Аллах! — прибавил Трегомен, в отсутствие Антифера он мог не скрывать свою природную доброту.

Бен-Омару и Сауку больше нечего было узнавать, разве что географическое положение пресловутого острова. Но так как молодой капитан не счел нужным это сказать, они удалились.

Не поторопился ли Жюэль, заявив, что судно отчалит вечером или не позднее завтрашнего утра? Жильдас Трегомен сразу сказал ему об этом. В самом деле, уже три часа дня, а переводчик все не появляется. Это беспокоило обоих. Если придется отказаться от услуг Селика, то договориться самим с рыбаками Сохора, пользуясь только языком жестов, очень нелегко! Как условиться с ними о найме корабля, о характере поисков, о направлении, которого нужно придерживаться в глубине залива?… Как они выйдут из такого положения? Правда, по-арабски умеют говорить Бен-Омар и Назим, но обращаться к ним…

К счастью, Селик исполнил свое обещание, да и как было его не исполнить? Около пяти часов пополудни, когда Трегомен и Жюэль направлялись в караван-сарай, арабский переводчик остановил их у эстакады[271] порта.

— Наконец-то! — воскликнул Жюэль.

Селик извинился за опоздание. Он нашел судно с большим трудом, и ему пришлось обещать за него высокую плату.

— Не имеет значения!— сказал Жюэль.— Можем мы выйти в море сегодня вечером?

— Нет,— ответил Селик.— Экипаж соберется поздно.

— Когда же отправимся?

— На заре.

— Решено!

— Я приду за вами в караван-сарай, — добавил Селик, — и мы выйдем в море с отливом.

— При попутном ветре у нас будет отличное плавание,— сказал Жильдас Трегомен.

И в самом деле, плавание обещало быть отличным, так как ветер дул с запада, а дядюшка Антифер должен искать свой остров на востоке.

Оно словно смеялось над ним, посылая время от времени свои лучи в разрывах между тучами. Разрывы эти быстро затягивались, словно там, в вышине, какой-то злой дух мгновенно зашивал прорехи одним взмахом иглы. Не было никакой возможности уловить момент появления светила, чтобы определить высоту. Несколько раз Жюэль пытался это сделать, но попытки оказались безуспешны.

Так как эти морские инструменты арабам почти неизвестны, они не понимали, чего добивается молодой капитан. Даже Селик, более образованный, чем другие, не знал, как важно для Жюэля наблюдение за солнцем. Однако все понимали, что путешественники чем-то раздосадованы. Глядя же, как малуинец бегает взад и вперед по палубе, бранится, посылает проклятия, беснуется, словом, ведет себя как одержимый, арабы думали, не имеют ли они дело с сумасшедшим. Нет, конечно, он еще не потерял рассудок, но и не так уж далек был от сумасшествия, чего больше всего опасались Жюэль и Трегомен.

Антифер послал их обоих ко всем чертям, когда они пригласили его разделить с ними завтрак. Утолив голод куском хлеба, он растянулся на палубе у грот-мачты и запретил обращаться к нему с разговорами.

Погода не изменилась и после полудня. Небо все еще было покрыто густыми облаками. Море, довольно неспокойное, «предчувствовало что-то», как любят говорить моряки. И действительно, оно предчувствовало бурю, один из тех опустошительных юго-западных шквалов, которые часто проносятся над водами Оманского залива. Иногда эти ужасающие хамсины[277], налетающие на Египет из пустыни, внезапно отклоняются от своего пути и, уже ослабевшие, разбиваются у аравийского побережья о волны Индийского океана.

«Берберу» страшно качало. Благодаря парусам с очень малыми рифами[278] и плоскому обводу[279] корпуса она не могла лечь в дрейф, иначе говоря — противостоять хлещущим через борт громадным волнам, грозившим ей гибелью. Оставалось только одно средство — идти на северо-восток. Жюэль это понял так же хорошо, как сумел бы понять и Антифер, если бы был способен обратить внимание на маневры, очень осторожно и ловко выполняемые управлявшим судном арабом. Вообще экипаж проявлял хладнокровие и мужество, присущие истинным морякам.

Этим храбрым людям не впервые приходилось бороться с бурей в Оманском заливе. Но если часть экипажа довольно легко переносила ужасный шторм, то остальные матросы, растянувшись на палубе, страдали от качки. Без сомнения, этим людям раньше не приходилось плавать. Вот тут-то Жюэля и осенило: ну конечно, это переодетые полицейские агенты… и Селик, быть может… Действительно, для наследника Камильк-паши дело оборачивалось скверно!

Саук тоже выходил из себя из-за дурной погоды. Если буря продлится несколько дней и не позволит сделать наблюдения, то как определить положение острова? Видя, что оставаться на палубе совершенно бесполезно, он решил укрыться в кормовом отсеке, где Бен-Омара перекатывало с борта на борт, как сорвавшуюся с креплений бочку.

Жюэль и Трегомен попытались уговорить Антифера спуститься вниз, но он наотрез отказался. Тогда они решили оставить его у мачты под прикрытием просмоленного брезента с загнутыми краями, а сами растянулись на скамейках в кубрике[280].

— Нашей экспедиции, кажется, грозит плохой конец,— пробормотал Жильдас Трегомен.

— И я этого опасаюсь,— откликнулся Жюэль.

— Не надо терять надежды, мой мальчик. Погода может улучшиться, и тогда ты определишь высоту…

— Будем надеяться, господин Трегомен!

Молодой капитан так и не сказал, что его тревожило вовсе не состояние атмосферы (солнце в конце концов покажется над водами Оманского залива… И остров найдется, если, конечно, таковой существует!…), а присутствие на борту «Берберы» подозрительных личностей.

Ночь, темная и туманная, грозила маленькому суденышку серьезной опасностью. Опасность эта объяснялась не легкостью яхты (благодаря своей легкости она ускользала от грозных валов, подымаясь на гребни волн), а страшными порывами шквального ветра, от чего она уже много раз могла перевернуться, если бы не опытность старого моряка-хозяина.

— Там… там…— продолжал твердить дядюшка Антифер.

И показывал на место у основания скалы, где нужно рыть, место, где сокровища, укрытые тридцать два года назад, спали в каменном сундуке.

Кирка француза ударила о скалу так, что посыпались искры. Заступ Жильдаса Трегомена отбросил осколки в сторону…

Отверстие расширялось и углублялось. Присутствующим некогда было перевести дух; сердца их бились так сильно, что, казалось, могли разорваться в ожидании последнего удара, когда недра земли исторгнут из себя стомиллионный поток…

Рыли и рыли, а бочонков все не видно. Но это лишь доказывало, что Камильк-паша счел нужным закопать их очень глубоко. В конце концов он поступил осмотрительно и если придется потратить очень много времени и усилий, чтобы извлечь клад на поверхность, то разве игра не стоит свеч?

Внезапно послышался звон металла, значит, кирка задела металлический предмет.

Дядюшка Антифер наклонился, его голова исчезла в яме, руки жадно шарили в земле…

Он поднялся с налившимися кровью глазами…

У него в руках был маленький металлический ящик, не больше дециметра во всех измерениях.

Присутствующие глядели на находку с явным разочарованием. А Жильдас Трегомен выразил общую мысль такими словами:

— Пусть меня черти возьмут, если тут сто миллионов!…

— Замолчи! — огрызнулся дядюшка Антифер.

И снова начал рыться в яме, выбрасывая оттуда осколки гранита.

Бесполезный труд… Ничего там больше не было — ничего… кроме железного ящичка, на крышке которого выгравировано двойное «К» египтянина!

Неужели дядюшка Антифер и его спутники напрасно перенесли столько лишений? Неужели проделали такой далекий путь лишь затем, чтобы быть свидетелями шутки мистификатора?

По правде говоря, Жюэль готов был рассмеяться, если бы его не ужаснуло лицо дяди — безумные глаза, сведенный судорогой рот, нечленораздельные звуки, вырывавшиеся из горла…

Впоследствии Жильдас Трегомен рассказывал, что в ту минуту он опасался, что его друг скончается на месте.

Но внезапно дядюшка Антифер схватил свою кирку, размахнулся и в неистовом бешенстве страшным ударом разбил ящик… Оттуда выпала бумага — пожелтевший от времени кусок пергамента, где легко можно было разобрать несколько строк, написанных по-французски.

Дядюшка Антифер схватил бумагу и, совсем забыв про то, что его слушают Бен-Омар и Саук, что он выдает им, быть может, тайну, которую следовало бы хранить про себя, начал читать спотыкающимся голосом:

— «Этот документ содержит сведения о долготе второго острова, их Томас Антифер или, в случае смерти последнего, его прямой наследник должен довести до сведения банкира Замбуко, живущего в…»

Дядюшка Антифер остановился и заткнул кулаком свой неосторожный, болтливый рот.

Саук неплохо владел собой, чтобы ничем не выдать разочарования. Еще несколько слов — и он бы узнал долготу этого второго острова, широта же известна только упомянутому Замбуко. И, кроме того, малуинец не успел проболтаться, в какой стране живет этот банкир.

Нотариус, обманутый в своих надеждах не менее Саука, застыл на месте с открытым ртом и высунутым языком, как умирающая от жажды собачонка, у которой вытащили из-под носа миску с водой.

И все же вслед за тем, как чтение письма было прервано ударом кулака, о чем говорилось выше, Бен-Омар, имевший право знать намерения Камильк-паши, спросил в упор:

— Ну так вот… этот банкир Замбуко… где он живет?

— У себя! — отрезал дядюшка Антифер.

И, сложив бумагу, спрятал ее в карман, предоставив Бен-Омару в отчаянии воздевать руки к небесам.

Итак, сокровищ на этом острове в Оманском заливе не оказалось! Единственный результат путешествия — предложение дядюшке Антиферу вступить в переговоры с новым лицом, банкиром Замбуко!

Может быть, этот человек — еще один наследник Камильк-паши и его египтянин тоже хочет вознаградить за оказанные некогда услуги?… И тогда малуинцу придется разделить с ним сокровища, завещанные, как он думал, ему одному? Все это вполне возможно. По этой логике следует, что в карман дядюшки Антифера вместо ста миллионов попадет только пятьдесят!…

Жюэль опустил голову, думая о том, что и эта сумма слишком велика, чтобы дядя позволил ему обвенчаться с любимой Эногат.

А Жильдас Трегомен только улыбался, как бы желая сказать: «Пятьдесят миллионов тоже хороший подарок, когда они окажутся в ваших руках».

Надо сказать, что Жюэль совершенно точно угадал мысли дядюшки Антифера, который, обдумав положение вещей, принял такое решение:

«Ну что ж… меняется только то, что Эногат выйдет замуж не за принца, а за герцога и Жюэль женится не на принцессе, а на герцогине!…»

— Ну, если мы ему не нужны…— сказал Жильдас Трегомен после ухода дядюшки.

— …то пойдем гулять и начнем с того, что сдадим мое письмо на почту,— закончил Жюэль.

Побывав сначала в почтовом бюро рядом с гостиницей, Жюэль и Трегомен направились затем к Баб-эль-Бахару — Воротам Моря и обошли с наружной стороны зубчатую ограду, опоясывающую Белый Тунис. Ограда эта тянется на два добрых французских лье.

Отойдя от гостиницы шагов на сто, дядюшка Антифер спросил своего гида-переводчика:

— Вы знаете банкира Замбуко?

— Его здесь знают все.

— А где он живет?

— В нижнем городе, в мальтийском квартале[300].

— Проводите меня туда!

— К вашим услугам, ваше сиятельство.

В этих восточных странах «ваше сиятельство» произносят так же часто, как во Франции — «месье»[301].

И дядюшка Антифер направился к нижнему городу. Поверьте, он не обратил ни малейшего внимания на достопримечательности, встречавшиеся на каждом шагу,— будь то многочисленные мечети с красивыми высокими минаретами[302], древние руины[303] римского или сарацинского[304] происхождения, живописная площадь под тенью пальм и фиговых деревьев или узкие улицы с домами, как бы глядящими в глаза друг другу. Улицы поднимались вверх, улицы спускались вниз, окаймленные по сторонам лавками со всевозможными товарами. Чего здесь только не было: съестные припасы, материи, безделушки, смотря по тому, какой квартал — французский, итальянский, европейский или мальтийский — обслуживают торговцы. Но Пьер-Серван-Мало думал только о визите к Замбуко, о приеме, какой он встретит. Ну вот что! Больше никаких сомнений!… Если кому-либо приносишь пятьдесят миллионов, можно быть уверенным, что тебя встретят радушно…

Замбуко, поправив большим и средним пальцами круглые широкие очки на носу, похожем на клюв попугая, слегка приподнял голову и, не вставая, спросил:

— С кем имею честь?…

Он говорил по-французски с акцентом, свойственным уроженцам Лангедока[311] или Прованса.

— С капитаном каботажного плавания Антифером,— ответил малуинец в полной уверенности, что, услышав эти пять слов, Замбуко вскрикнет, вскочит с кресла и радостно произнесет: «Вы!… Наконец-то!…»

Банкир с кресла не вскочил. Не вырвалось и крика из его сжатого рта. Ожидаемых слов тоже не последовало. Но внимательный наблюдатель заметил бы, что за стеклами очков словно блеснула молния, которую мгновенно погасили опустившиеся веки.

— Повторяю, что я капитан Антифер…

— Я слышал.

— Антифер Пьер-Серван-Мало, сын Томаса Антифера из Сен-Мало… Иль и Вилен… Бретань… Франция…

— У вас аккредитив[312] на мой банк? — спросил банкир, причем в голосе его не было заметно никакого волнения.

— Аккредитив… да! — произнес дядюшка Антифер, совершенно сбитый с толку холодным приемом.— Да, аккредитив на сто миллионов!…

— Дайте сюда!…— спокойно сказал Замбуко, будто речь шла о нескольких пиастрах[313].

Одним ударом малуинец был выбит из седла. Как! Этот флегматичный банкир, двадцать лет назад предупрежденный, что получит сказочное богатство, что в один прекрасный день к нему явится некий Антифер и поднесет, так сказать, на блюдечке его долю… он даже бровью не повел, увидев посланца Камильк-паши, не удивился, не обрадовался?… Уж не ввел ли всех в заблуждение документ, найденный на первом острове? Может быть, следовало обратиться к кому-то другому, а не к этому тунисскому мальтийцу?… Может быть, банкир Замбуко и понятия не имеет ни о какой широте, без которой невозможно найти второй остров?…

Сонаследника, так жестоко обманутого в своих надеждах, стало знобить. Ноги у него подкашивались, сердце бешено колотилось; он едва успел опуститься на табурет.

Банкир даже не пошевелился, чтобы оказать ему помощь. Он разглядывал пришельца сквозь очки — уголки его губ приподнялись, зубы чуть-чуть оскалились. Если бы он не должен был владеть собой, то не удержался бы от восклицания: «Однако этот моряк слабоват!», что на самом деле означало бы: «Ну, с этим нетрудно будет справиться!»

Между тем дядюшка Антифер мало-помалу пришел в себя. Вытерев лицо платком и перекатывая свою трубку слева направо, он встал.

— Вы действительно банкир Замбуко?…— спросил он, ударив кулаком по столу.

— Да… в Тунисе только я один ношу эту фамилию.

— И вы не ждали меня?…

— Нет.

— Вас не предупреждали о моем приезде?

— О вашем приезде? Каким же образом?

— Письмом некоего паши…

— Паши?…— спокойно переспросил банкир.— Письмо паши?… Да я их получаю сотнями…

— Камильк-паши… из Каира?…

— Не помню.

Эту игру Замбуко вел с той целью, чтобы дядюшка Антифер высказался до конца и показал свой товар, то есть долготу острова, не дожидаясь, пока банкир покажет ему письмо с цифрами широты.

Однако, когда был упомянут Камильк-паша, Замбуко не стал делать вид, что слышит это имя впервые. Казалось, он напрягает свою память…

— Подождите…— сказал он, поправляя очки.— Камильк-паша из Каира?…

— Ну да, ну да…— подхватил дядюшка Антифер.— Этакий египетский Ротшильд… У него было огромное состояние в золоте, алмазах, драгоценных камнях…

— Припоминаю… в самом деле…

— Он должен был вас предупредить, что в свое время половина этого состояния перейдет к вам.

— Вы правы, господин Антифер, у меня где-то есть это письмо…

— Как — где-то! Вы не знаете, где оно?

— О! У меня ничего не пропадает. Я его найду.

Услышав такой ответ, дядюшка Антифер принял угрожающую позу, и пальцы его сжались в кулаки… Совершенно ясно, что, если письмо не найдется, он свернет банкиру шею. Конечно, Антиферу было нелегко держать себя в руках.

— Ну, знаете, господин Замбуко,— продолжил малуинец после некоторой паузы,— ваше спокойствие поразительно! Вы говорите об этом с таким равнодушием…

— Пф-ф! — произнес банкир.

— Как… как «пф-ф»?! Речь идет о ста миллионах франков!…

На губах Замбуко показалась презрительная усмешка. Положительно этому человеку миллионы нужны не более, чем лимонная или апельсиновая корка.

«Ах, негодяй!… У него и без того, наверное, сто миллионов в кармане!» — подумал дядюшка Антифер.

Но в эту минуту банкир перевел разговор на другие рельсы. Ему хотелось выяснить некоторые подробности: прежде всего, с какой целью явился к нему малуинец?

— Послушайте, неужели вы серьезно верите в историю с сокровищами? — спросил он, протирая очки кончиком платка, и в его тоне сквозило сомнение.

— Верю ли я? Так же, как в Святую троицу!

Дядюшка Антифер произнес эти слова с такой убежденностью, с такой верой, на какую способен только истинный бретонец.

Затем он рассказал обо всем, что произошло; при каких обстоятельствах в 1799 году его отец спас жизнь паши; как в 1842 году в Сен-Мало прибыло таинственное письмо, извещавшее о сокровищах, зарытых на неизвестном острове; как он, Антифер, узнал эту тайну от умирающего отца; как в течение двадцати лет ждал посланца с другой цифрой гидрографической формулы, необходимой для определения положения острова; как нотариус из Александрии Бен-Омар, душеприказчик Камильк-паши, привез ему завещание, содержащее желаемую долготу; как эта долгота дала возможность определить на карте координаты острова в Оманском заливе на широте Маската; как Антифер в сопровождении своего племянника Жюэля, друга Трегомена и Бен-Омара с клерком Назимом совершили путешествие из Сен-Мало в Маскат, как нашли островок в водах залива, неподалеку от Сохора; как, наконец, в определенном месте, отмеченном двойным «К», обнаружили вместо сокровищ железную шкатулку с документом, содержащим указание долготы второго острова, долготы, которую он, капитан Антифер, должен сообщить банкиру Замбуко из Туниса, владеющему широтой, нужной для определения географического положения нового острова…

При всем старании казаться равнодушным, банкир слушал рассказ Антифера с величайшим вниманием. Легкое дрожание его длинных крючковатых пальцев выдавало сильное волнение. Когда малуинец, с которого пот катился градом, закончил свое сообщение, Замбуко процедил сквозь зубы:

— Да, в самом деле… существование сокровищ, по-видимому, не внушает сомнений… Но зачем понадобилось Камильк-паше поступать таким образом?

Действительно, это было непонятно.

— Зачем понадобилось?…— повторил дядюшка Антифер.— Думаю, что… Но прежде всего, господин Замбуко, приходилось ли вам когда-либо, при каких-либо обстоятельствах быть причастным к жизни Камильк-паши?… Ну, скажем, оказать ему услугу?…

— Разумеется… и даже очень большую.

— Когда и по какому поводу?

— Когда он, живя в Каире, решил реализовать свое состояние. В это время и я жил в Каире…

— Так… Это понятно… Он хотел, чтобы при вскрытии сокровищ встретились те два человека, кого он хотел отблагодарить… вы… и я, поскольку мой отец умер…

— А почему вы полагаете, что не может быть еще и других? — задал ему провокационный вопрос банкир.

— Не говорите мне этого! — вскричал дядюшка Антифер и с такой силой хватил кулаком по столу, что тот зашатался.— Довольно!… Довольно и того, что нас двое!…

— Вы правы,— подтвердил Замбуко.— Но объясните, пожалуйста, почему вас сопровождает во время поисков этот нотариус из Александрии?

— По одной из статей завещания ему полагается вознаграждение с непременным условием, что он будет присутствовать при разделе наследства — после того, как сокровища выкопают из земли.

— Какое же вознаграждение?

— Один процент.

— Один из ста!… Ах, мошенник!

— Мошенник! Именно мошенник! — воскликнул дядюшка Антифер.— И поверьте — я ему это уже сказал!

На этой оценке Бен-Омара оба сонаследника полностью сошлись во взглядах, и каким бы равнодушным ни прикидывался Замбуко, он не сумел сдержать крик сердца.

— Теперь,— сказал малуинец,— вы в курсе дела, и, я думаю, будет всего разумнее, если мы не станем прибегать ни к каким уловкам.

На лице банкира ничего не отразилось.

— У меня есть цифры новой долготы, обнаруженной на острове номер один,— продолжал дядюшка Антифер,— а вам известна широта острова номер два.

— Да,— неохотно признался Замбуко.

— Так почему же, когда я пришел к вам и назвал свое имя, вы притворились, будто ничего не знаете об этой истории?

— Очень просто: не могу же я откровенничать с первым встречным… А вдруг вы самозванец — извините меня, господин Антифер! Я хотел сперва убедиться… Но раз у вас есть документ, который предписывает вам вступить со мной в переговоры…

— Ну конечно.

— Покажите.

— Погодите, господин Замбуко! Даром ничего не дают!… У вас есть письмо Камильк-паши?

— Есть.

— Очень хорошо. Письмо — за документ… Обмен должен быть честным и взаимным.

— Согласен! — ответил банкир.

И, направившись к несгораемому шкафу, он начал отпирать его секретные замки, но так медленно, что дядюшка Антифер едва сдерживал свою ярость.

Чем объяснить такое поведение банкира? Не надеялся ли он выманить у малуинца его секрет хитростью, как это пытался уже однажды сделать Бен-Омар?

Нет, никоим образом! Такое невозможно, когда имеешь дело с человеком, твердо решившим продать свой товар за наличные деньги. У банкира был свой план, который он давно уже тщательно обдумал со всех сторон. В случае удачи миллионы Камильк-паши останутся в семье Замбуко, иначе говоря — в руках у самого банкира. Для выполнения этого плана требовалось только одно условие: чтобы сонаследник оказался вдовцом или холостяком.

И вот, когда оставалось открыть последний замок, банкир обернулся и спросил слегка дрожащим голосом:

— Вы женаты?

— Нет, господин Замбуко, не женат, с чем и поздравляю себя каждое утро и каждый вечер.

Последняя часть ответа заставила банкира нахмуриться, тем не менее он вновь принялся за прерванное дело.

Разве у Замбуко была семья? Да, и в Тунисе никто об этом не подозревал. Правда, семья его, как мы уже говорили, состояла из одной сестры. Мадемуазель Талисма Замбуко жила в Мальте на скромную пенсию, какую посылал ей брат. И вот что необходимо добавить — она жила там уже сорок семь лет, без малого полвека! Ей никогда не представлялся случай выйти замуж, во-первых, потому, что она оставляла желать много лучшего в отношении красоты, ума, характера и состояния, и, во-вторых, потому, что брат не позаботился найти ей мужа, а женихи, как видно, сами не появлялись.

И все же Замбуко твердо рассчитывал: когда-нибудь его сестра выйдет замуж. За кого, о Боже?… Ну, хотя бы за этого Антифера, появления которого он ждал уже двадцать лет и который в случае, если он вдов или холост, осуществит желание старой девы выйти замуж. Если брак состоится, миллионы останутся в семье, и мадемуазель Талисма Замбуко недаром прождала столько времени. Само собой разумеется, она находится в полной зависимости от брата и с закрытыми глазами выйдет за любого человека, по его выбору.

Но согласится ли закрыть глаза малуинец и жениться на этой мальтийской древности? Банкир в этом не сомневался, так как считал себя хозяином положения: он предложит сонаследнику те условия, которые устраивают его, Замбуко. К тому же моряки не имеют обыкновения быть разборчивыми,— так, по крайней мере, думал банкир.

Несчастный Пьер-Серван-Мало, на какую галеру[314] ты попал!…[315] Уж лучше бы тебе прогуляться по Рансу на борту «Прекрасной Амелии», габаре твоего друга Трегомена, когда она еще существовала!

Теперь становится понятным, почему банкир вел такую игру. Нельзя придумать ничего проще и вместе с тем остроумнее. Он отдаст сведения о широте только в обмен на жизнь дядюшки Антифера, мы хотим сказать — на жизнь, скованную нерасторжимыми цепями брака с мадемуазель Талисмой Замбуко.

И поэтому вместо того, чтобы сделать последний поворот ключом и вынуть письмо Камильк-паши из несгораемого шкафа, банкир внезапно передумал и снова сел за стол.

Глаза дядюшки Антифера метали двойные молнии — такие явления случаются в природе, когда окружающее пространство перенасыщено электричеством.

— Чего вы ждете? — спросил он.

— Я размышляю об одной вещи,— ответил банкир.

— О какой, позвольте спросить?

— Как по-вашему, наши права в этом деле абсолютно равны?

— Конечно, равны!

— Я… я этого не думаю.

— Почему?

— Потому что услугу паше оказал ваш отец, а не вы, тогда как я… я оказал лично…

Дядюшка Антифер прервал его, и удар грома, возвещенный двойной молнией, наконец разразился.

— Ах, так! Вы что же, господин Замбуко, издеваетесь над капитаном каботажного плавания? Разве права моего отца не являются моими правами, если я — его единственный наследник?… Я вас спрашиваю: вы желаете подчиниться воле завещателя? Да или нет?

— Я поступаю так, как мне угодно! — сухо ответил банкир.

Дядюшка Антифер отшвырнул ногой табуретку и, чтобы не наброситься на банкира, ухватился за стол.

— Вы прекрасно знаете, что ничего не можете без меня! — заявил мальтиец.

— Так же, как и вы без меня! — быстро нанес ответный удар малуинец.

Атмосфера накалилась. Один из противников покраснел от ярости, другой же был, правда, бледнее, чем обычно, но по-прежнему сохранял полное самообладание.

— Дадите вы мне наконец вашу широту? — закричал дядюшка Антифер в порыве негодования.

— Сначала дайте мне вашу долготу,— ответил банкир.

— Никогда!

— Хорошо, пусть будет так.

— Вот мой документ,— прорычал Антифер, вынимая из кармана бумажник.

— Держите его при себе… мне он не нужен!

— Вам он не нужен? Вы забываете, что речь идет о ста миллионах…

— О ста миллионах!…

— …которые будут потеряны, если мы не узнаем, на каком острове они зарыты!…

— Пф-ф! — в изнеможении произнес банкир.

И так пренебрежительно скривил рот, что его собеседник, уже не владевший собой, нагнулся, чтобы вцепиться ему в горло… этому негодяю, осмелившемуся отказаться от ста миллионов без всякой пользы для кого бы то ни было!

Никогда еще, за всю долгую карьеру ростовщика, задушившего, фигурально выражаясь, столько бедных людей, Замбуко не был так близок к тому, чтобы быть задушенным в буквальном физическом смысле. И он, без сомнения, это понял, потому что сразу постарался смягчить положение:

— Я думаю, мы найдем способ договориться.

Француз спрятал руки в карманы, чтобы не поддаться соблазну пустить в ход кулаки.

— Господин Антифер,— вновь заговорил банкир,— я богат, а вкусы у меня простые, и ни пятьдесят миллионов, ни даже сто не изменят моего образа жизни. Но у меня есть одна страсть — собирать мешки с золотом. И должен сказать, сокровища Камильк-паши очень украсят мои сундуки… И потому, как только я узнал о существовании этих сокровищ, меня преследует мысль — овладеть ими целиком.

— А это вы видели, господин Замбуко?…

— Погодите!

— А моя часть?

— Ваша часть?… Нельзя ли сделать так, чтобы вы ее получили и в то же время она осталась бы в моей семье?

— Тогда она не будет в моей…

— Хотите — соглашайтесь, не хотите — не надо.

— Ну, хватит неясностей, господин Замбуко, довольно лавировать, объяснитесь начистоту!

— У меня есть сестра, мадемуазель Талисма…

— Поздравляю!

— Она живет на острове Мальта.

— Тем лучше для нее, если климат ей подходит.

— Ей сорок семь лет, и она прекрасно выглядит для своего возраста.

— В этом нет ничего удивительного, если она похожа на вас!

— Итак, поскольку вы человек холостой… не хотите ли жениться на моей сестре?

— Жениться… на вашей сестре?…— закричал Пьер-Серван-Мало, и его лицо покрылось багровыми пятнами.

— Да, жениться,— сказал банкир тоном, не допускающим возражений.— Благодаря этому браку ваши пятьдесят миллионов, с одной стороны, и мои пятьдесят миллионов — с другой, останутся в моей семье.

— Господин Замбуко,— ответил дядюшка Антифер, перекатывая во рту свой чубук с такой силой, с какой прибой перекатывает гальку на песчаном берегу,— господин Замбуко…

— Господин Антифер…

— Это серьезно… ваше предложение?…

— Серьезнее не может быть, и, если вы отказываетесь жениться на моей сестре, клянусь, между нами все кончено, и вы можете отправляться к себе во Францию.

Ответом был звук, напоминающий рычание. Дядюшка Антифер задыхался. Он сорвал с себя галстук, схватил шляпу, распахнул дверь кабинета и опрометью бросился через двор на улицу. Он был похож на сумасшедшего из-за порывистого неуправляемого поведения.

Карауливший его Саук пустился вслед за ним. Он даже встревожился, увидев малуинца в таком необычайном волнении.

Жюэль сбежал вниз, перепрыгивая сразу через четыре ступеньки, и через несколько секунд был рядом со швейцаром. Между тем Жильдас Трегомен, чувствуя, что у него подгибаются колени, держался за перила.

— Где господин Антифер?

— Он вышел на рассвете,— ответил швейцар на вопрос молодого капитана.

— И не сказал, куда ушел?

— Не сказал.

— Неужели он опять побежал к этому негодяю Замбуко? — воскликнул Жюэль, увлекая за собой Жильдаса Трегомена на площадь Морского Флота.

— Но, если он там… значит, он согласился…— пробормотал Жильдас Трегомен.

— Это невозможно! — ужаснулся Жюэль.

— Нет, это возможно! И представь себе, Жюэль: он возвращается в Сен-Мало, в свой дом на улице От-Салль, а рядом с ним — мадемуазель Талисма Замбуко! Привезти нашей маленькой Эногат этакую мальтийскую тетку? Он же сам назвал ее обезьяной!

В страшной тревоге сидели они за столиком в кафе напротив гостиницы «Франция». Отсюда можно увидеть возвращение дядюшки Антифера.

Говорят, утро вечера мудренее, но, как видно, эта поговорка не всегда оправдывается. Мы знаем только одно: на рассвете наш малуинец пошел в сторону мальтийского квартала и за несколько минут, будто за ним по пятам гналась свора спущенных с цепи собак, достиг дома банкира.

Замбуко взял себе за правило вставать и ложиться с солнцем. И банкир и лучезарное светило совершали свой дневной путь вместе. Поэтому, когда дядюшка Антифер вошел к банкиру, тот сидел уже за письменным столом, словно охраняя несгораемый шкаф, находившийся за его спиной.

— Здравствуйте,— сказал Замбуко, поправляя очки, чтобы лучше рассмотреть лицо посетителя.

— Это было ваше последнее слово? — немедленно приступил к делу дядюшка Антифер.

— Последнее.

— И если я не женюсь на вашей сестре, вы не дадите мне письма Камильк-паши?

— Не дам.

— Тогда я женюсь!

— Я это знал! Женщина приносит вам в приданое пятьдесят миллионов!… Стать супругом Талисмы был бы счастлив даже сын Ротшильда!…

— Ну что ж!… Значит, и я буду счастлив,— ответил дядюшка Антифер с кислой миной, которую даже не пытался скрыть.

— В таком случае пойдемте, шурин!…

Замбуко вышел из-за стола, намереваясь подняться по лестнице на верхний этаж.

— Она здесь? — испугался дядюшке Антифер.

И лицо его приняло такое выражение, какое бывает у осужденного на смерть в ту самую минуту, когда тюремный сторож будит его со словами: «Ну, идите же… мужайтесь!… Да, это произойдет сегодня».

— Умерьте ваш пыл! Потерпите, влюбленный юноша! — сказал банкир.— Разве вы забыли, что Талисма на Мальте?…

— Так куда же мы идем? — облегченно вздохнул дядюшка Антифер.

— На телеграф.

— Сообщить ей приятную новость?…

— Да. И пригласить приехать сюда…

— Вы можете ей сообщить эту новость, господин Замбуко, но я предупреждаю… что не намерен ждать… мою будущую… в Тунисе.

— Почему?

— Потому что ни вы, ни я не можем терять время!… Как только выяснится географическое положение острова, мы тут же отправимся на поиски. Дело не терпит отлагательств.

— Э-э, шурин, неделей позже, неделей раньше, не все ли равно!

— Нет, вовсе не все равно! Вы, так же как и я, должны поторопиться вступить во владение наследством Камильк-паши!

Да, этот жадный и хищный банкир торопился нисколько не меньше, чем дядюшка Антифер. Хоть Замбуко и старался скрыть нетерпение под маской равнодушия, он сгорал от желания поскорее упрятать в сейф причитающуюся ему долю миллионов. Поэтому не стал возражать своему собеседнику.

— Хорошо, я согласен,— сказал он.— Я приглашу сестру после того, как мы вернемся… Но должен предупредить ее о счастье, которое ее ожидает.

— Да… которое ее ожидает! — ответил Пьер-Серван-Мало, не уточняя, какого рода счастье свалится на девицу, столько лет мечтавшую о муже.

— Но прежде всего вы должны дать мне обязательство по всей форме,— заявил Замбуко.

— Составьте его, я подпишу.

— С неустойкой?[320]

— Согласен. Сколько… неустойки?…

— Скажем, пятьдесят миллионов… то, что причитается на вашу долю…

— Пусть так… и покончим с этим! — ответил дядюшка Антифер, покорившийся необходимости стать мужем мадемуазель Талисмы, раз уж он не нашел возможности избежать этого счастья.

Банкир взял лист чистой бумаги и крупным почерком написал долговое обязательство, основательно взвесив все его пункты. Было оговорено, что часть богатства, полученного капитаном Антифером в качестве наследника Камильк-паши, целиком перейдет мадемуазель Талисме Замбуко, в случае если ее жених, капитан Антифер, через пятнадцать дней после находки сокровищ откажется вступить с ней в законный брак!

Яростным росчерком пера Пьер-Серван-Мало подписал обязательство, и банкир спрятал бумагу в секретный ящик сейфа.

Одновременно он вынул оттуда очень старый документ. Это было письмо Камильк-паши, полученное банкиром двадцать лет назад.

Со своей стороны, дядюшка Антифер извлек из кармана бумажник и достал не менее пожелтевшую от времени бумагу… документ, найденный на первом острове.

Взгляните, вот они, два наследника: они пристально следят друг за другом, как дуэлянты[321], скрестившие шпаги[322]; их руки постепенно протягиваются, их пальцы дрожат от соприкосновения с документом, с которым жалко расстаться… Какая сцена для наблюдателя! Сто миллионов! Еще одно движение — и они сосредоточатся в одной семье!

— Ваше письмо? — сказал Антифер.

— Ваш документ? — повторил банкир.

Обмен состоялся. И вовремя! Сердца обоих бились с такой силой, что могли разорваться!

Погода же была прекрасная, а небо ослепительно синее или, пожалуй, точнее, раскаленно-синее — такой палящий жар исходил от солнца.

Бардо, дворец бея, промелькнувший с левой стороны дилижанса, сверкал белизной; смотреть на него можно только сквозь дымчатые стекла, так же как и на другие дворцы, обсаженные фикусами[329] и перечными деревьями[330], похожими на плакучие ивы,— их ветви тоже сгибаются до земли. То здесь, то там виднелись полосатые, как зебры, палатки, откуда выглядывали строгие лица арабских женщин и почти черные от загара рожицы детей, не менее серьезные, чем лица их матерей. Вдали на полях, на склонах, в горных лощинах паслись стада баранов и прыгали по скалам черные, как вороны, козы.

У пристани покачивалась лодка в ожидании пассажиров. Дядюшка Антифер и его спутники заняли места. Несколько ударов весел, и лодка подошла к пакетботу.

Жильдас Трегомен не успел опомниться, как очутился вместе с Жюэлем в одной каюте. Другую каюту заняли дядюшка Антифер и Замбуко, а нотариус и Саук — третью.

Пакетбот «Каталан» принадлежал марсельской судоходной компании по перевозке грузов и пассажиров. Предназначенный для регулярных рейсов вдоль западного берега Африки до Сен-Луи[350] и Дакара[351], он заходил по мере надобности в промежуточные порты, чтобы взять на борт или спустить на берег пассажиров, встать на погрузку или разгрузить товары. Довольно хорошо оборудованный, он делал от десяти до одиннадцати узлов — весьма неплохо для таких рейсов.

Через четверть часа после прибытия дядюшки Антифера и его спутников раздался последний оглушительный свисток. Подняли якорную цепь, «Каталан» вздрогнул всем корпусом и подался вперед, неистово заработали, взбивая белую пену, лопасти винта. Обойдя корабли, стоявшие на рейде, «Каталан» поравнялся с большими средиземноморскими пакетботами, казалось, заснувшими на месте, прошел по фарватеру между цейхгаузом[352] и молом, выбрался в открытое море и взял курс на запад.

Перед взором Трегомена возник, как в тумане, силуэт какого-то здания. Это была Касба, которую ему так и не удалось повидать вблизи. Потом на побережье показался мыс Пескада. Там находился знаменитый ресторан Моисея, где готовят вкуснейший буйябес!…[353]

И это все, что Жильдас Трегомен вынес из своего пребывания в «Алжерре»…

Само собой разумеется, что по выходе из порта Бен-Омар, свалившись в каюте на кушетку, заново испытал все прелести морской болезни. Ему становилось еще хуже при мысли, что придется проделать и обратный путь!… Хорошо, что это его последнее плавание!… На втором острове он наверняка получит вожделенный процент!… Конечно, ему было бы легче бороться с болезнью, если бы нашелся товарищ по несчастью. Но нет! Не тошнило ни одного из его спутников. Никто не хотел разделить с ним его мучений. Ему не дано утешиться зрелищем чужого страдания, такого же, как его собственное…

Пассажирами на «Каталане» большей частью были моряки, возвращавшиеся в прибрежные порты, несколько сенегальцев и солдат морской пехоты, привыкших к случайностям морского плавания. Все направлялись в Дакар, где пароход должен выгрузить товары. Поэтому остановок в пути не предвиделось. И дядюшка Антифер мысленно хвалил себя за то, что удалось попасть на борт «Каталана».

— Правда, прибыть в Дакар — еще не значит достигнуть цели,— заметил Замбуко.

— Да,— согласился малуинец,— но я и не рассчитывал найти пакетбот, идущий из Алжира прямо в Лоанго. А когда приедем в Дакар, что-нибудь придумаем.

Несомненно, последняя часть путешествия вызовет немало трудностей, и это тревожило будущих шуринов.

В течение ночи «Каталан» продолжал идти на расстоянии двух-трех миль от берега. Показались огни Тенеса, потом смутные очертания Эль-Марса. На следующее утро прошли мимо возвышенностей Орана, и часом позже пакетбот обогнул высокий мыс, по ту сторону которого находится рейд Мерс-эль-Кебир.

Затем взорам открылся марокканский берег с далеким профилем гор, возвышающихся над богатой дичью провинцией Риф. Через некоторое время на горизонте показался освещенный солнечными лучами Тетуан; дальше, в нескольких милях к западу, на скале между двумя бухточками — Сеута, испанская крепость. Она держит под контролем, так же как английская крепость на противоположном берегу[354], одну из створок двустворчатой двери, открывающей проход в Средиземное море. А еще дальше широкий пролив сливается с водами необозримого Атлантического океана.

Обозначились лесистые гребни гор марокканского побережья. По ту сторону Танжера, спрятанного за изгибом залива, белели среди зеленых деревьев виллы и мечети. На море царило оживление: множество парусных судов ожидало попутного ветра, чтобы войти в Гибралтарский пролив.

Но «Каталану» нечего бояться вынужденной остановки. Ни ветер, ни течение — оно дает о себе знать особым волнением при входе в Средиземное море — не могли одолеть могучий винт пакетбота. И к девяти часам вечера он уже бороздил тремя своими лопастями воды Атлантического океана.

Трегомен и Жюэль, прежде чем отправиться наконец спать, вышли на палубу и завели между собой беседу. Совершенно естественно, что, когда «Каталан», обогнув мыс на юго-западе, оказался у крайней точки Африканского материка, обоим пришла в голову одна и та же невеселая мысль.

— Да, мой мальчик,— произнес Жильдас Трегомен,— лучше бы при выходе из пролива нам повернуть не налево, а направо. По крайней мере, мы не показывали бы пятки Франции…

— Для того чтобы идти… куда? — спросил Жюэль.

— Боюсь, что к дьяволу! — ответил Трегомен.— Ничего не поделаешь, Жюэль, приходится терпеть! Люди отовсюду возвращаются, им и дьявол не страшен!… Через несколько дней мы будем в Дакаре, а из Дакара пойдем в самую глубину Гвинейского залива.

— Еще неизвестно, покинем ли мы Дакар сразу. В тех местах нет регулярных рейсов. Вполне может статься, что мы там задержимся на несколько недель, и если мой дядя воображает…

— Не сомневайся — воображает!…

— …что добраться до второго островка очень просто, то он ошибается!… Знаете, о чем я думаю, господин Трегомен?

— Нет, мой мальчик, но если ты скажешь…

— Так вот, я думаю, что мой дедушка Томас Антифер сделал бы доброе дело, если бы оставил этого проклятого Камилька на скалах Яффы…

— О Жюэль! Этот несчастный человек…

— Если бы дедушка его там оставил, этот египтянин не завещал бы миллионы своему спасителю, и если бы он их не завещал, то дядя не гонялся бы за ними, и Эногат была бы моей женой!

— Все это так,— ответил Трегомен.— Но, если бы ты, Жюэль, там был сам, ты точно так же спас бы жизнь несчастному паше, как и твой дедушка… Посмотри,— прибавил он, указывая на блестящую точку по бакборту,— что это за огонь?

— Это огни мыса Спартель[355], — ответил молодой капитан.

И в самом деле, это был тот самый маяк, расположенный на крайней западной точке Африканского континента, который содержится на средства нескольких европейских государств; это первый из цепи маяков, освещающих своими огнями африканские воды.

Подробный рассказ о рейсе «Каталана» занял бы слишком много места. Погода чрезвычайно благоприятствовала плаванию. Ветер дул с материка, так что можно держаться на небольшом расстоянии от берега. При спокойном море, подернутом легкой зыбью, нужно быть действительно самым чувствительным из всех омаров, чтобы страдать от морской болезни, несмотря на такую превосходную погоду!…

Берег не исчезал из поля зрения. Отчетливо проступали возвышенности Мекнеса, Могадора, гора Тезат, высотой тысяча метров над уровнем моря, Тарудант и мыс Джуби, замыкающий марокканскую границу.

Жильдасу Трегомену не удалось увидеть Канарские острова, так как «Каталан» прошел в пятидесяти милях от Фуэртевентуры, ближайшего из этой группы островов. Но зато, перед тем как пересечь тропик Рака, француз поприветствовал мыс Бохадор.

Второго мая после полудня показался мыс Блан. На следующее утро, с первыми лучами зари, промелькнул Портендик, и наконец взорам путешественников открылись сенегальские берега.

Как известно, пассажиры держали путь в Дакар, поэтому «Каталану» не пришлось останавливаться в Сен-Луи, столице французской колонии.

Впрочем, Дакар более значительный морской порт, чем Сен-Луи. Большинство трансатлантических пароходов, обслуживающих Рио-де-Жанейро в Бразилии и Буэнос-Айрес в Аргентинской республике, останавливаются здесь, перед тем как пуститься в плавание через океан. В Дакаре дядюшке Антиферу, конечно, будет легче найти судно, чтобы добраться до Лоанго!

Наконец пятого мая около четырех часов утра «Каталан» обогнул знаменитый Зеленый мыс[356], находящийся на той же широте, что и одноименные острова. Обойдя затем треугольный полуостров, напоминающий по форме приспущенный флаг, пакетбот достиг самой крайней точки Африканского континента в Атлантическом океане. Вслед за тем в правом углу полуострова показался Дакар. Таким образом, считая от «Алжерра», в котором так и не пришлось погулять Жильдасу Трегомену, пакетбот покрыл расстояние в восемьсот лье.

Поскольку Сенегал принадлежит Франции, Дакар можно назвать французской землей. Но как далека от него Франция!

— Господи, какая жара! — восклицал он.— Нет, я не создан для жизни под тропиками!

— Это еще что, господин Трегомен,— отвечал Жюэль,— вот когда мы попадем в Гвинейский залив, на несколько градусов южнее экватора…

— Там я наверняка расплавлюсь,— сказал толстяк,— и привезу домой только кожу да кости!… Впрочем,— добавил он с доброй улыбкой, отирая лившийся ручьями пот,— меньше привезти уж никак невозможно, не так ли?

— О! Вы уже похудели, господин Трегомен,— заметил молодой капитан.

— Ты находишь?… Но превратиться в скелет мне будет не так-то просто! По-моему, быть худым даже лучше, когда забираешься в такие страны, где люди питаются человеческим мясом… Как ты думаешь, есть еще людоеды на берегу Гвинейского залива?

— Теперь их не так много… по крайней мере, я надеюсь! — ответил Жюэль.

— Хорошо, мой мальчик, постараемся не искушать туземцев нашей полнотой! А после — кто знает, не придется ли вслед за вторым островком искать третий… в таких странах, где поедают друг друга даже родственники…

— Как в Австралии или на островах Тихого океана, господин Трегомен!

— Да! Говорят, там туземцы — людоеды!

Достойный Трегомен был отчасти прав, в этих странах действительно распространен ужасный обычай людоедства[357].

Но думать о том, что дядюшка Антифер дойдет до такого безумия, что отправится искать свои миллионы в страны, населенные людоедами, было преждевременно. Да и Жюэль и Трегомен помешали бы ему предпринять подобную экспедицию, даже если бы его пришлось для этого упрятать в сумасшедший дом.

Трегомен и Жюэль вернулись в гостиницу, где застали дядюшку Антифера и банкира.

Французский резидент очень любезно принял своего соотечественника. Тем не менее на вопрос последнего, нет ли в Дакаре какого-нибудь судна, уходящего в Лоанго, ответ последовал неутешительный. Рейсы таких пакетботов совершаются нерегулярно, во всяком случае, не чаще одного раза в месяц. Правда, есть пакетбот на линии Сьерра-Леоне — Гран-Бассам; рейс его продолжается неделю, но оттуда до Лоанго еще далеко. Так или иначе, первый пакетбот ожидается в Дакаре не раньше чем через семь-восемь дней. Какая досада! Проторчать в этой дыре, грызя удила[358], целую неделю. Да и удила должны быть не иначе как из вороненой стали, чтобы противостоять зубам Пьера-Сервана-Мало, который изводил теперь ежедневно по чубуку.

По правде сказать, неделя в Дакаре — это долго… более чем долго. Прогулки в порт, поездки до реки, вернее, до ее рукава, омывающего восточную часть города,— этих развлечений туристам хватает на один день. Нашим путешественникам поэтому волей-неволей следовало запастись терпением; но это не так-то просто, если не обладаешь философским спокойствием. А за исключением Жильдаса Трегомена, человека замечательно одаренного в этом отношении, никто ни терпением, ни тем более философским взглядом на вещи не обладал. И если дядюшка Антифер и Замбуко благословляли Камильк-пашу за то, что он избрал их своими наследниками, то они же и проклинали его за дикую фантазию зарыть наследство так далеко. Мало ему было Оманского залива, теперь он посылает их еще и в Гвинейский! Неужели этот египтянин не мог превратить в несгораемую кассу какой-нибудь более подходящий и не менее укромный островок в европейских морях, скажем — в Средиземном море, в Балтийском, в Черном, в Северном или, на худой конец, в прибрежных водах Атлантического океана? Право же, паша обставил все чрезмерными предосторожностями. Но что сделано, то сделано, изменить ничего нельзя, разве что отказаться от богатства… Отказаться? Попробуйте сделать такое предложение дядюшке Антиферу, или банкиру Замбуко, ила даже нотариусу, из которого Саук просто веревки вьет!

Эти люди постепенно все больше отдалялись друг от друга. Образовались три группы: Антифер — Замбуко, Омар — Саук, Жюэль — Трегомен. Жили они раздельно, виделись только в часы еды, избегали друг друга во время прогулок и при встречах старались не говорить о главном деле. Дуэты, казалось, никогда не перейдут в финальный секстет[359]. Впрочем, тогда получилась бы невыносимая какофония[360].

У первой пары, Жюэль — Трегомен, обычный предмет разговоров всегда один и тот же: бесконечно затянувшееся путешествие; разлука жениха и невесты, отсрочка свадьбы; опасения, что все поиски и труды приведут к мистификации; душевное состояние дяди и друга, его чрезмерная раздражительность, увеличивающаяся с каждым днем и грозившая ему безумием. Все это огорчало Трегомена и молодого капитана, твердо решивших как можно меньше нервировать дядюшку Антифера и ни в коем случае не покидать его.

Вторая группа — Антифер — Замбуко. Какой любопытный материал для изучения дали бы знатоку нравов эти два будущих шурина! Один — человек простой, живший до сих пор спокойной жизнью в тихом провинциальном городе, рассудительно относившийся к жизни, как и подобает моряку в отставке,— теперь потерял голову от ослепившего его золотого миража! Другой, уже давно составивший себе громадное состояние, но не познавший никаких других радостей, как только умножать и умножать свои богатства, готов подвергаться любым лишениям, даже опасностям, лишь бы его груда денег стала еще больше.

— Плесневеть в этой дыре целую неделю! — выходил из себя дядюшка Антифер. — И кто знает, не опоздает ли этот проклятый пакетбот?…

— А кроме того,— вторил ему банкир,— еще неизвестно, захочет ли он высадить нас в Лоанго. А ведь оттуда нужно пройти пятьдесят лье до бухты Маюмба!

— Э! Буду я еще думать о конце пути! — вспылил малуинец.

— Рано или поздно об этом подумать придется,— заметил Замбуко.

— Хорошо… позднее, черт возьми! Не бросают же якорь в глубину, пока не придут на место стоянки. Доберемся сначала до Лоанго, а там видно будет!

— Может быть, мы уговорим капитана пакетбота зайти в порт Маюмба?… Ведь эта остановка не очень отклонит его от курса?

— Сомневаюсь, что он согласится по той простой причине, что не имеет на это права.

— А мы предложим ему приличное вознаграждение… за это отклонение,— настаивал банкир.

— Увидим, Замбуко… Вы всегда заботитесь о том, что меня совершенно не тревожит! Главное сейчас — попасть в Лоанго, а оттуда добраться до Маюмбы мы сумеем. Тысяча чертей! У нас есть ноги, и, если нужно, если не будет другого способа уйти из Дакара, я, не колеблясь, пойду по берегу.

— Пешком?

— Пешком.

Легко сказать, Пьер-Серван-Мало! А опасности, препятствия, трудности такого перехода! Восемьсот лье по землям Либерии, Берега Слоновой Кости, Ашанти[361], Дагомеи[362], Гран-Басама![363]

Ну, конечно, лучше всего сделать этот переход на борту пакетбота и таким образом избежать опасностей пешего путешествия! Из подобной экспедиции, если бы нашлись желающие принять в ней участие, пожалуй, никто бы не вернулся! И мадемуазель Талисме Замбуко пришлось бы напрасно ожидать в своем доме на Мальте возвращения слишком смелого жениха!…

Итак, придется ждать пакетбот, прибывающий только через неделю. Но как долго тянется время в Дакаре!

Третий дуэт, Саук — Омар, вел совсем иные беседы. Не потому, что сын Мурада стремился попасть на остров и завладеть сокровищами Камильк-паши с меньшим нетерпением — нет! К великому ужасу Бен-Омара, он думал и говорил только об одном: каким способом лучше всего ограбить обоих сонаследников. Если раньше он предполагал завербовать шайку головорезов и совершить нападение на пути из Сохора в Маскат, то сейчас решил сделать то же самое на пути из Маюмбы в Лоанго. На этот раз шансов на успех больше. Среди туземцев или контрабандистов с ближайших факторий[364] он сможет найти людей, способных на все, даже на убийство, людей, за хорошее вознаграждение согласных на любую преступную операцию.

Именно эти планы Саука и пугали малодушного Бен-Омара, если не из благородных побуждений, то, по крайней мере, из боязни быть замешанным в скверную историю. Чувство страха не покидало его ни на минуту.

Он решался даже робко возражать Сауку. Нотариус утверждал, что дядюшка Антифер и его спутники дорого продадут свою жизнь. Он уверял, что сколько бы Саук ни заплатил наемным негодяям, все равно положиться на них нельзя. Рано или поздно они все разболтают, слух о преступлении разнесется по всей стране, и в конце концов правда выплывет наружу. Никогда нельзя быть уверенным в сохранении тайны, даже в этих диких краях, поскольку дело будет касаться исследователей, убитых в наиболее отсталых областях Африки… Таким образом, в своих доводах нотариус руководствовался отнюдь не соображениями преступности предполагаемого действия, а прежде всего чувством страха: так или иначе, преступление откроется. Бен-Омар полагал, что это единственный довод, который может подействовать на такого человека, как Саук.

В действительности же это нисколько не трогало негодяя. То ли он видел на своем веку, то ли еще совершал! И, бросив на нотариуса один из взглядов, заставлявших того цепенеть до мозга костей, Саук ответил:

— Я знаю лишь одного дурака, способного меня предать!

— Кто же это, ваша светлость?

— Ты, Бен-Омар.

— Я?

— Да. И берегись! У меня есть верное средство заставить тебя молчать!

Бен-Омар, задрожав всем телом, опустил голову. Он слишком хорошо понимал, что лишний труп на дороге между Маюмбой и Лоанго для Саука сущий пустяк.

Ожидаемый пакетбот стал на якорь в Дакаре утром двенадцатого мая.

Это португальское судно «Цинтра», служило для перевозок пассажиров и товаров в Сен-Поль-де-Ауандо — главный порт лузитанской колонии в тропической Африке[365]. Пакетбот всегда делал остановку в Лоанго и отправлялся на рассвете следующего дня. Поэтому наши путешественники поспешили занять места. Переход должен продолжаться неделю, со средней скоростью от девяти до десяти миль. Бен-Омар заранее приготовился ко всем ужасам морской болезни.

Высадив в Дакаре нескольких пассажиров, на следующий день, в прекрасную погоду, при слабом береговом ветре, «Цинтра» вышла из порта.

Дядюшка Антифер и банкир испустили такой глубокий вздох облегчения, словно их легкие не дышали всю неделю. Это последний переход. Недалек час, когда они ступят на землю второго острова и заберут сокровища, которые остров верно хранит в своих недрах.

Сила притяжения этого острова все возрастала по мере приближения к нему, в соответствии с законами природы. И при каждом повороте винта «Цинтры» это расстояние уменьшалось… уменьшалось…

Увы! Для Жюэля оно, наоборот, увеличивалось. Он все больше удалялся от Франции, от Бретани, где его ждала печальная Эногат. Он написал ей по прибытии в Дакар, потом — накануне отъезда, и бедная девушка скоро узнает, что жених уехал от нее еще дальше. И он не может назвать даже примерную дату своего возвращения!

Саук первым делом постарался узнать, нет ли на «Цинтре» пассажиров, отправляющихся в Лоанго. Не найдется ли авантюристов, с совестью, не подверженной ни сомнениям, ни укорам, среди людей, едущих за удачей в эти отдаленные области? Таких, кто, зная страну, согласится стать его сообщниками? Но его светлость потерпел неудачу. В таком случае он будет искать мошенников в самом Лоанго! К несчастью, ни он, ни Бен-Омар не говорили по-португальски. А это довольно затруднительное обстоятельство, когда надо вести переговоры о щекотливых делах и объясняться с полной ясностью. Впрочем, дядюшка Антифер, Замбуко, Жильдас Трегомен и Жюэль тоже разговаривали лишь друг с другом, так как на борту никто другой не знал французского языка.

Но был на «Цинтре» один человек, чье удивление равнялось его радости,— это нотариус Бен-Омар. Сказать, что в течение всего перехода он чувствовал себя превосходно, было бы, конечно, преувеличением. Но невыносимые страдания, мучившие его раньше, теперь не повторялись. Благодаря легкому ветерку с материка плавание проходило великолепно. Море было спокойно, и «Цинтра», шедшая на расстоянии двух или трех миль от берега, почти не испытывала качки.

Так продолжалось все время, даже когда пакетбот, вступив в воды Гвинейского залива, обогнул мыс Пальмас.

Действительно, как это часто бывает, ветерок, не прекращаясь, шел по береговой линии, и залив был так же благоприятен для плавания, как и океан. Взяв между тем курс на Лоанго, «Цинтра» потеряла из виду возвышенности континента. Не видно уже ни земель Ашанти, ни Дагомеи, ни даже вершины горы Камерун, возносящейся на три тысячи девятьсот шестьдесят метров над уровнем моря[366].

Девятнадцатого мая после полудня Жильдас Трегомен испытал легкое волнение. Жюэль сообщил ему, что они пересекают экватор. Итак, в первый раз — и, несомненно, в последний — бывший хозяин «Прекрасной Амелии» попадает в Южное полушарие! Какое романтическое приключение для него, моряка Ранса! Поэтому он без всякого сожаления передал матросам «Цинтры», по примеру других пассажиров, свой пиастр в честь перехода линии экватора.

На следующее утро при восходе солнца «Цинтра» находилась уже на широте бухты Маюмба, приблизительно в ста милях от нее. Если бы капитан согласился остановиться в этой гавани, входящей в состав государства Лоанго, от каких лишений, от каких, быть может, опасностей он избавил бы дядюшку Антифера и его спутников! Они освободились бы от очень трудного путешествия вдоль побережья.

Жюэль, по настоянию дядюшки, попытался выведать у капитана «Цинтры», что он думает по этому поводу. Португалец знал несколько английских слов, а какому моряку не доступен хоть немножко английский морской жаргон? Ну, а Жюэль, как известно, говорил на этом языке довольно бегло и пользовался им в переговорах с мнимым переводчиком из Маската и в других случаях. Он передал капитану предложение сделать остановку в Маюмбе. Этот небольшой крюк удлинит переход на каких-нибудь сорок восемь часов… Конечно, за непредвиденную задержку, за лишний расход угля и продуктов для экипажа будет щедро заплачено, не говоря уж о возмещении убытков судовладельцам.

Понял ли капитан предложение Жюэля? Да, в этом можно не сомневаться, тем более что оно было подкреплено показом этой гавани на географической карте. Моряки понимают друг друга с полуслова. И в самом деле, что может быть проще — отклониться немного к востоку и высадить в Маюмбе полдюжины пассажиров за приличное вознаграждение? Но капитан отказал. Раб корабельного устава! Раз пароход зафрахтован[367] в Лоанго — он пойдет в Лоанго. Из Лоанго он должен идти в Сен-Поль-де-Луандо — и пойдет в Сен-Поль-де-Луандо. И никуда, ни в какое другое место, даже если захотят купить его корабль на вес золота!

Его слова Жюэль понял точно и перевел их дяде.

Антифер пришел в ярость и запустил в адрес капитана целый залп отборнейшей ругани. Но это, конечно, на капитана не подействовало. И если б не вмешательство Жюэля и Трегомена, дядюшку в его буйном состоянии, наверное, заперли бы на остаток пути в трюм.

Двумя днями позже, вечером двадцать первого мая, «Цинтра» остановилась перед длинной песчаной косой, окаймляющей берег Лоанго, высадила нетерпеливых пассажиров и через несколько часов отправилась дальше, в столицу португальской колонии Сен-Поль-де-Луандо.

Если Саук не говорил на языке Баррозо, то Баррозо, прожив долгое время в Египте, говорил на языке его светлости. Можно было сразу заметить, что они старые знакомые. Баррозо примыкал к шайке авантюристов, существовавшей на средства Саука во времена, когда тот занимался всякого рода вымогательствами и грабежами. Полиция вице-короля, осведомленная о том, что Саук — сын влиятельного Мурада, не беспокоила Саука своим вниманием. Однако после нескольких громких дел, которые не могли пройти безнаказанно, шайка разбежалась. Баррозо исчез. Он вернулся, в Португалию, но там его прирожденные способности не могли найти применения. Поэтому он покинул Лиссабон и уехал на работу в одну из факторий Лоанго. В то время торговля в колонии была сведена почти на нет вследствие запрета вывоза ряда товаров; торговля ограничивалась экспортом слоновой кости, пальмового масла, земляного ореха[369] и красного дерева[370].

Этот португалец, лет пятидесяти, командовал сейчас судном большого тоннажа, называвшегося «Порталегри»[371]. Оно несло береговую службу и подчинялось местным негоциантам.

Баррозо с его прошлым, абсолютно лишенный укоров совести и в то же время смелый, как все профессиональные бандиты, был именно тем человеком, в ком нуждался Саук, чтобы осуществить свои преступные замыслы.

Остановившись у подножия баобаба, а его ствол не охватили бы, взявшись за руки, даже двадцать человек — какое может быть сравнение со знаменитым баньяном в Маскате! — они, не боясь быть услышанными, могли говорить о делах, угрожавших безопасности дядюшки Антифера и его спутников.

Оба рассказали друг другу о своей жизни с той поры, как португалец покинул Египет, и его светлость без обиняков приступил к делу. Из предосторожности Саук скрыл от собеседника настоящую ценность сокровищ, которые собирался присвоить, но постарался соблазнить корыстолюбивого Баррозо возможностью заработать значительную сумму.

— Итак,— сказал он,— мне нужна помощь человека решительного, храброго…

— Вы меня знаете, ваша светлость,— ответил португалец,— вам известно, что я не отступаю ни перед чем…

— Если ты не изменился, Баррозо!

— Я остался тем же.

— Знай: четыре человека должны исчезнуть… может быть, и пять, если я найду нужным освободиться от некоего Бен-Омара. Под именем Назима я считаюсь его клерком.

— Одним больше, одним меньше — не имеет значения,— ответил Баррозо.

— Тем более что на этого нотариуса достаточно дунуть, и от него останется одно приятное воспоминание.

— И вы решили…

— Мой план таков,— начал Саук, проверив, что никто не может их услышать.— Люди, о которых я говорил,— три француза: малуинец Антифер, его друг и его племянник, и еще тунисский банкир Замбуко,— приехали в Лоанго. Отсюда они отправятся дальше с целью завладеть сокровищами, зарытыми на одном из островков Гвинейского залива…

— В каких водах? — живо спросил Баррозо.

— В водах бухты Маюмба,— ответил египтянин.— Они хотят добраться до этого маленького селения сушей, и я подумал, что нужно напасть на них, когда они будут возвращаться со своими сокровищами в Лоанго. Они станут ждать в Лоанго пакетбот из Сен-Поль-де-Луандо, чтобы уехать на нем в Дакар.

— Нет ничего легче, ваша светлость! — поддержал его Баррозо.— Я ручаюсь, что найду дюжину честных авантюристов, всегда готовых на хорошее дело. Они с удовольствием окажут вам помощь, конечно, за соответствующую плату…

— Я никогда в этом не сомневался, Баррозо, и я верю в удачу: в этих пустынных местах нападение пройдет незамеченным.

— Несомненно, ваша светлость. Но я могу вам предложить более выгодную комбинацию.

— Ну, говори же!

— Я командую каботажным судном «Порталегри» в сто пятьдесят тонн. Оно перевозит товары по этому побережью из одного порта в другой. Так вот, судно должно отправиться через два дня в Барака-дю-Габон, немного севернее Маюмбы.

— А-а! — закричал Саук.— Этим случаем надо воспользоваться! Антифер, несомненно, согласится сесть на борт твоего судна, чтобы избежать тягот и опасностей путешествия пешком. Ты высадишь нас в Маюмбе, доставишь свои товары в Габон и вернешься за нами. А на обратном пути в Лоанго…

— Понял, ваша светлость.

— Сколько у тебя людей на борту?

— Двенадцать.

— Ты в них уверен?

— Как в себе самом.

— А что ты перевозишь в Габон?

— Груз земляного ореха и, кроме того, шесть слонов; их купил торговый дом в Барака и должен переправить в Голландию, в цирк.

— Ты говоришь по-французски, Баррозо?

— Нет, ваша светлость.

— Не забывай, что для других я тоже не говорю и не понимаю по-французски… Я поручу вести все дела с тобой Бен-Омару, и малуинец, конечно, ухватится за это предложение.

Да, теперь трудно сомневаться в том, что оба сонаследника, обобранные и разоренные, погибнут со своими спутниками на обратном пути из Гвинейского залива.

И кто может помешать преступлению? Кто мог бы разоблачить преступников?

Лоанго, в отличие от Анголы и Бенгелы[372], не находится под португальским владычеством. Это одно из независимых королевств Конго, расположенное между рекой Габон на севере и рекой Заир на юге, вскоре оно отойдет к Франции. Но в те годы туземные царьки от мыса Лопес до Заира еще признавали владычество Лоанго и платили ему дань, главным образом рабами. Таковы Кассанж, Томба-Либоло и некоторые другие вассалы, царившие на маленьких, разрозненных территориях. Общественный строй у негров таков: выше всех — царек и его семья, затем «принцы крови», то есть отпрыски «принцессы»,— она одна может передавать высокое происхождение. Затем мужья принцессы, далее жрецы, идолы, или янга; их предводитель Шитома — священная особа. И наконец, комиссионеры, купцы, клиенты, иными словами — народ.

Что касается рабов, то их много, их слишком много. Правда, негров больше за границу не продают, и запрещение работорговли является следствием европейского вмешательства. Что вызвало эту отмену — быть может, забота о достоинстве, о свободе человека? Нет! Жильдас Трегомен так не считал, он безусловно показал себя отличным знатоком и людей и жизни, когда сказал Жюэлю:

— Если бы не изобрели свекольного сахара, а продолжали класть в кофе тростниковый, торговля неграми продолжалась бы до сих пор и, возможно, продолжалась бы вечно!

Но хотя король Лоанго является королем независимой страны, из этого еще не следует, что дороги в государстве охраняются достаточно бдительно, а путешественники защищены от любой опасности. Напротив, и на суше, и на море трудно найти место, более пригодное для совершения преступлений. Именно эта мысль волновала Жюэля, по крайней мере в отношении суши. Если его дядя, потеряв всякую способность соображать, мало об этом беспокоился, то молодой капитан без чувства страха не мог думать о переходе в двести километров по побережью до бухты Маюмба. Он счел своим долгом поговорить об этом с Жильдасом Трегоменом.

— Что ж ты хочешь, мой мальчик?— ответил ему тот.— Вино уже налито, остается только его выпить!

— Я думаю о том,— продолжал Жюэль,— что путь, проделанный от Маската до Сохора, по сравнению с тем, что нам предстоит, был просто приятной прогулкой, и, кроме того, мы находились в хорошей компании!

— Послушай, Жюэль, нельзя ли нанять в Лоанго караван из туземцев?…

— Я доверяю здешним неграм не больше, чем их гиенам, пантерам, леопардам[373] и львам!

— А-а… эти животные здесь водятся?

— В изобилии, не считая пресмыкающихся — ядовитых гадюк, кобр[374], плюющих свою ядовитую пену прямо в лицо, и десятиметровых удавов-боа[375].

— Прелестное местечко, мой мальчик! Право же, его светлость паша мог бы выбрать что-нибудь поприличнее! Так ты говоришь, что эти туземцы…

— …очень мало развиты, как и вообще все жители Конго, но достаточно сообразительны для того, чтобы убивать и грабить безумцев, рискнувших забраться в эту ужасную страну…

Конец диалога дает понятие о тревоге, которую испытывал Жюэль и вполне разделял Жильдас Трегомен. Поэтому оба почувствовали большое облегчение, когда Саук с помощью Бен-Омара, взявшего на себя роль переводчика, представил дядюшке Антиферу и тунисскому банкиру португальца Баррозо. Значит, не будет длинных переходов через опасные местности, не будет безумной усталости после длительного пути, да еще в таком невыносимом климате! Поскольку Саук ничего не сказал о своем прежнем знакомстве с Баррозо и так как Жюэль не мог подозревать, что эти два негодяя встречались раньше, молодой француз не испытывал никакого недоверия. Его радовало, что переход до бухты Маюмба они проделают морем. Погода прекрасная… Они доедут за сорок восемь часов. Судно высадит их в порту, потом пойдет в Барака, а на обратном пути погрузит их вместе с сокровищами… Они доберутся до Лоанго, а оттуда ближайший пакетбот доставит их в Марсель… Нет! Никогда еще фортуна не была так благосклонна к Пьеру-Сервану-Мало! Конечно, за переезд на судне придется заплатить, и заплатить хорошо! Но разве это имеет значение!…

В Лоанго[376] приходилось пробыть еще два дня, пока вывезенные из глубины страны шесть слонов не окажутся на борту «Порталегри». Поэтому Жильдас Трегомен, как всегда жадный до новых впечатлений, и молодой капитан с интересом осматривали этот маленький городок — «банза» на языке жителей Конго.

Лоанго, или Буала, старый город в четыре тысячи пятьсот метров окружностью, выстроен среди пальмового леса. Он состоит из множества факторий, окруженных ширюбеками — хижинами, сооруженными из стеблей рафии[377] и покрытых листьями папируса[378]. Здесь находятся торговые конторы португальцев, испанцев, французов, англичан, голландцев, немцев. Как видите, мешанина порядочная. Но как все это ново для Трегомена! Бретонцы с берегов Ранса, понятно, не похожи на этих туземцев, наполовину голых, вооруженных луками, деревянными саблями и закругленными топорами. А короля Лоанго, наряженного в смешной поношенный мундир, можно принять за префекта[379] Иль и Вилен разве что издали. В портовых городках между Сен-Мало и Динаном нет таких затененных гигантскими кокосовыми пальмами хижин. Наконец, малуинцы не многоженцы, как эти лентяи из Конго, которые перекладывают всю трудную работу на своих жен и преспокойно спят, когда те надрываются. Вот только земля Бретани не стоит земли Лоанго! Здесь достаточно поковырять немного почву, чтобы получить превосходный урожай. Это такие растения, как просо, чей колос весит иногда целый килограмм; holcus, злак, не требующий никакого ухода; luco, из которого пекут хлеб; маис, приносящий по три урожая в год; рис, картофель, маниок[380]; пастернак[381]; чечевица; табак, сахарный тростник в болотистых местах; виноград, привезенный с Канарских островов и Мадейры и созревающий вблизи Заира; фиги, бананы, апельсины, лимоны, гранаты, cudes, плоды, напоминающие еловую шишку, содержащие питательное вещество, мучнистое и сочное; особый сорт орехов — они очень нравятся неграм; ананасы, растущие сами по себе на пустынных землях.

А какие огромные деревья — мангровые[382], сандаловые[383], кедры, тамаринды[384], пальмы и большое количество баобабов. Из баобабов извлекают растительное мыло и выжимки плодов, что очень ценят негры!

И великое множество разнообразнейших животных, птиц и насекомых: свиньи, кабаны, зебры, буйволы, дикие козы, газели[385], стада антилоп[386], слоны, куницы, соболя, шакалы, ягуары[387], дикобразы, летающие белки, дикие кошки, не говоря уже о бесчисленном разнообразии обезьян, шимпанзе и мартышек, с длинным хвостом и голубоватой мордочкой, страусов, павлинов, дроздов, красных и серых куропаток, съедобной саранчи, пчел, москитов и неистребимых полчищ комаров — этого всего более чем достаточно!

Поразительная страна! Из какого неиссякаемого источника мог бы черпать Жильдас Трегомен, если бы у него было время для изучения естественных наук!

— Берегитесь, дядя,— заметил Жюэль,— шимпанзе очень сильные, их в десять раз больше, чем нас, а мы безоружны…

Но малуинцу до обезьян не было никакого дела.

— А знаешь, ты прав, мой мальчик,— сказал Трегомен.— По-моему, эти господа не знают законов гостеприимства… и их угрожающие позы…

— Разве есть какая-нибудь опасность? — спросил Бен-Омар.

— Опасность быть изувеченными, только и всего,— серьезно ответил Жюэль.

Услышав это, нотариус почувствовал сильное желание немедленно исчезнуть. Но, увы, это невозможно!

Баррозо между тем расставил своих людей таким образом, чтобы те в любую минуту могли отбить нападение; а затем он и Саук отошли в сторону и стали совещаться. Жюэль внимательно за ними следил.

Тему их разговора угадать было легко. Саук с трудом скрывал раздражение из-за того, что неожиданное кораблекрушение провалило задуманный план. Значит, надо изобрести другой. Сейчас они находятся неподалеку от разыскиваемого острова. Сокровища Камильк-паши должны быть зарыты на одном из островков бухты Маюмба — на этом самом или на другом. Саук по-прежнему надеялся, что с помощью Баррозо и его людей он сумеет освободиться от француза и его спутников. Только сделает это не сейчас, а позднее… Хотя у молодого капитана и нет больше инструментов, но все же, зная координаты, он сможет найти островок скорее, чем Саук, если бы тот взялся за поиски.

Все это оба негодяя, понимавшие друг друга с полуслова, обсудили подробно. Само собой разумеется, Баррозо получит щедрое вознаграждение и, кроме того, полное возмещение убытков — стоимость погибшего судна, всего груза, слонов…

Главное сейчас — добраться поскорее до Маюмбы. С острова было видно, как несколько рыбачьих лодок отделились от берега. Самая близкая находилась примерно в трех милях. При таком слабом ветре она приблизится к лагерю не раньше чем через три-четыре часа; ей подадут сигналы, и в тот же день потерпевшие крушение на «Порталегри» попадут в Маюмбу и найдут пристанище в какой-нибудь фактории, где, без сомнения, встретят радушный прием.

— Жюэль!… Жюэль!…

Эти неожиданные возгласы прервали беседу Саука и португальца.

Дядюшка Антифер закричал снова:

— Жильдас!

Молодой капитан и Трегомен, следившие с берега за рыбачьими лодками, поспешили на зов дядюшки Антифера.

Рядом с ним стоял банкир Замбуко; по знаку дядюшки приблизился и Бен-Омар.

Саук, расставшись с Баррозо, не замедлил подойти поближе, чтобы подслушать разговор. А так как считалось, что по-французски он не понимает, его присутствие никого не тревожило.

— Жюэль,— сказал дядюшка Антифер,— слушай внимательно, наступило время принимать решение.

Он говорил отрывисто, как человек, дошедший до крайней степени возбуждения.

— В последнем документе сказано, что второй островок расположен в бухте Маюмба, и вот… мы находимся в бухте Маюмба… Это бесспорно?

— Совершенно бесспорно, дядя.

— Но у нас больше нет ни секстанта, ни хронометра… потому что этот ротозей Трегомен, которому я имел глупость их доверить, умудрился их потерять…

— Но, друг мой…— запротестовал Трегомен.

— Я бы скорей утонул, чем потерял их! — резко прервал его Пьер-Серван-Мало.

— Я тоже! — добавил банкир Замбуко.

— Вы уверены в этом, господин Замбуко? — с негодованием спросил Трегомен.

— Одним словом… они потеряны,— продолжал дядюшка Антифер,— и без этих инструментов ты не сможешь, Жюэль, определить точное положение островка…

— Не смогу, дядя. По-моему, самое разумное решение — переправиться на одной из этих лодок в Маюмбу, вернуться оттуда в Лоанго сухим путем и сесть на первый же пакетбот, который сделает остановку…

— Никогда! — воскликнул дядюшка Антифер.

И банкир Замбуко, как эхо, повторил:

— Никогда!

Бен-Омар переводил взгляд с одного на другого, тряся головой с самым идиотским видом, а Саук жадно ловил каждое слово, притворяясь, будто ничего не понимает.

— Да, Жюэль, мы переправимся в Маюмбу… Но в Лоанго нам делать нечего… В Маюмбе мы пробудем столько времени, сколько понадобится… Ты хорошо меня слышишь?… Чтобы осмотреть все островки бухты. Да, все!…

— Что, дядя?!

— Их немного… пять или шесть… Но, будь их сотня, будь их тысяча, я все равно осмотрел бы их один за другим!

— Дядя! Это неразумно!…

— Вполне разумно, Жюэль! На одном из них находятся сокровища… Документ указывает даже место, где Камильк-паша зарыл…

— Чтоб его черти взяли! — пробормотал Жильдас Трегомен.

— При желании и терпении,— продолжал дядюшка Антифер,— мы найдем место, помеченное двойным «К»…

— А если мы этого места не найдем? — спросил Жюэль.

— Не говори так, Жюэль! — закричал дядюшка Антифер.— Ради Бога, не говори!

В припадке ярости дядюшка начал грызть кремневый чубук, перекатывая его в зубах. Никогда еще он не был так близок к апоплексическому удару.

Жюэль понимал, что сопротивляться такому упрямству нет смысла. На поиски, а они, по его мнению, все равно бесполезны, потребуется не более пятнадцати дней. Когда дядюшка убедится, что надеяться больше не на что, он поневоле вернется в Европу. Поэтому Жюэль ответил:

— В таком случае, надо сесть на рыбачью лодку, когда она подойдет к берегу…

— Но не раньше чем хорошенько осмотрим островок,— ответил дядюшка Антифер,— потому что… в конце концов… а может быть, это и есть тот самый остров?

Соображение вполне логичное. Кто знает, а вдруг кладоискатели и в самом деле уже достигли цели и очутились по воле случая там, куда намеревались попасть с помощью секстанта и хронометра? Нам могут возразить на это, что такая удача невозможна. Пожалуй! Но почему бы фортуне не повернуться лицом к своим упорным поклонникам после стольких препятствий, лишений и невзгод на их пути?

Жюэль не решался возражать дядюшке, да и вообще не стоило терять времени. Надо осмотреть островок, прежде чем подойдет рыбачья лодка. Когда она будет уже около скал, матросы, конечно, захотят отчалить немедленно, чтобы поскорее попасть в Маюмбу в какую-нибудь факторию, где смогут досыта поесть и отдохнуть. Разве заставишь их задержаться без объяснения причин? А с другой стороны, нельзя же открыть им тайну Камильк-паши и рассказать о существовании сокровищ!

И еще одно соображение. Когда дядюшка Антифер и Замбуко вместе с Жюэлем и Жильдасом Трегоменом, нотариусом и Назимом внезапно покинут лагерь, как отнесется к этому Баррозо и что подумают его люди? Не возникнет ли у них желание последить за шестеркой пассажиров?

Это серьезное препятствие. Неизвестно еще, как поведет себя экипаж, если сокровища найдут и у всех на глазах извлекут из тайника три бочонка с золотом, алмазами и другими драгоценными камнями. Не последуют ли за этим грабеж и насилие? Слишком велик соблазн для авантюристов, не стоящих даже веревки, на которой их когда-нибудь повесят! Матросов вдвое больше, они быстро справятся с малуинцем и его спутниками, изобьют их, зарежут! Капитан Баррозо, конечно, и не подумает удерживать их. Скорее всего, он, наоборот, будет их подстрекать, а при дележе заберет себе львиную долю…

Но не так-то просто внушить дядюшке Антиферу, что действовать надо крайне осмотрительно; невозможно убедить его, что для пользы дела лучше потерять несколько дней, добраться с экипажем «Порталегри» до Маюмбы, устроиться на ночлег, отделаться от этих людей и уже на следующий день нанять, что называется ad hoc[402], лодку и вернуться на остров…

Однако дядюшка Антифер не считался ни с какими аргументами. На него не действовали доводы. Пока остров не будет осмотрен, он его не покинет, и уговоры тут не помогут…

Само собой разумеется, Трегомена самым деликатным образом послали к черту, когда тот попытался изложить все эти соображения своему упрямому другу. Антифер ограничился одним словом:

— В путь!

— Прошу тебя…

— Оставайся, если хочешь. Обойдусь и без тебя!

— Ну будь же благоразумен…

— Идем, Жюэль!

Ничего не оставалось, как подчиниться.

Дядюшка Антифер и Замбуко двинулись вперед. Жильдас Трегомен и Жюэль последовали за ними. Матросы же, по-видимому, не собирались идти по их следам. Даже Баррозо не поинтересовался, по какой причине его пассажирам вздумалось покинуть лагерь.

Эногат!… Бедное дитя! Конечно, она и в эту минуту думала о своем женихе, потому что думала о нем всегда! Но то, что Жюэль потерпел кораблекрушение и, счастливо избежав гибели, тут же попал под конвой шимпанзе, такого она никогда не могла бы даже вообразить!

«Этим весельчакам, как видно, совсем не жарко. Глядя на них, поневоле захочешь стать обезьяной»,— рассуждал про себя Трегомен, наблюдая, как беснуются четверорукие на обоих флангах маленькой экспедиции.

А может, путешественникам лучше идти в тени деревьев, где можно укрыться от потока солнечных лучей? Нет, эти гиганты с густыми ветвями, начинавшимися у самой земли, стояли сплошной стеной. Если бы человек мог превратиться, как того пожелал Трегомен, в обезьяну, то и тогда проложить себе путь сквозь эти заросли ему было бы нелегко. Поэтому дядюшка Антифер и его спутники шли вдоль берега, старательно обходя маленькие бухточки и высокие скалы, торчавшие повсюду, как каменные столбы. Когда идти по песчаному, заливаемому приливом берегу было невозможно, они пробирались, спотыкаясь, среди невероятного нагромождения камней. Не правда ли, дорога, ведущая к богатству,— уж очень тяжела!… Спутники напрягали силы до кровавого пота, и надо согласиться, если каждый шаг, приближающий их к цели, будет оплачен по тысяче франков, это не покажется слишком дорогой ценой!

За час спутники прошли только милю, иначе говоря — половину пути. С этого места уже видны северные пределы острова и силуэты трех или четырех утесов. Но который приведет к заветной цели? Разве что исключительный случай поможет быстро напасть на след и избавит от мучительных поисков под жгучими лучами тропического солнца!

Жильдас Трегомен выбился из сил.

— Отдохнем хоть минугку! — взмолился он.

— Ни одной секунды! — отрезал дядюшка Антифер.

— Дядя,— вступился Жюэль,— но господин Трегомен может расплавиться…

— Ну что ж, пусть плавится!

— Спасибо, друг мой.

И Жильдас Трегомен зашагал дальше, боясь отстать от других. Но если он даже и доберется до конечного пункта, то, скорее всего, в виде потока, струящегося к отдаленным скалам.

Еще через полчаса дошли до места, где четко виднелись четыре утеса. Дорога становилась все труднее, и могли еще встретиться непреодолимые препятствия. Какой кругом невообразимый хаос громадных валунов, булыжников с заостренными гранями! Стоит только упасть — и серьезные травмы неизбежны! Да, Камильк-паше посчастливилось найти хорошее местечко для сокровищ, которым позавидовали бы властители Басры[405], Багдада[406] и Самарканда![407]

Но вот лесистая часть островка кончилась. И тут стало ясно, что господа шимпанзе не собираются идти дальше. Эти животные неохотно покидают лесные убежища — завывание бури и грохот волн их не привлекают. Надо полагать, что американскому натуралисту Гарнеру не так-то легко было бы найти в их непонятном для нас языке звук, обозначающий слово «поэзия».

Когда конвой обезьян остановился на границе леса, они стали обнаруживать далеко не мирные, скорее, даже враждебные намерения по отношению к этим чужеземцам, стремившимся дойти в своих исследованиях до крайних выступов островка. Какое свирепое рычание издавали обезьяны! С каким остервенением скребли себе грудь! Одна из них схватила камень и бросила его сильной рукой. А поскольку пример заразителен, особенно когда имеешь дело с обезьянами, то дядюшка Антифер и его спутники рисковали быть забитыми насмерть. Если бы они неосторожно ответили встречными ударами, то это непременно бы произошло, так как ни силой, ни числом люди не могли равняться с нападающей стороной.

— Не бросайте… не бросайте! — закричал Жюэль, видя, что Жильдас Трегомен и Саук начали подбирать камни.

— Однако…— произнес Трегомен, с которого уже сбили шляпу.

— Не надо, господин Трегомен, уйдем отсюда поскорее, и будем тогда в безопасности! Обезьяны дальше не пойдут.

Это было самое умное решение. Шагов через пятьдесят камни перестали их достигать.

Уже около половины одиннадцатого. Как много времени отнял двухмильный переход вдоль побережья! На северной оконечности островка скалы вдаются в море на сто пятьдесят — двести метров. Дядюшка Антифер и Замбуко выбрали самую длинную скалу, устремленную на северо-запад, и решили осмотреть ее в первую очередь.

Какое унылое, какое безотрадное зрелище являли собой эти нагроможденные друг на друга каменные глыбы! Некоторые прочно вросли основанием в песчаную почву, другие повалены и разбросаны в разные стороны неистовыми ударами волн во время бурь. Никакого следа растительности, даже лишайников, покрывающих обычно влажные скалы бархатистым ковром. Никаких водорослей, которыми изобилуют морские берега умеренного пояса. А потому нет оснований опасаться за сохранность монограммы Камильк-паши. Вырезанная тридцать один год назад на какой-то скале северной оконечности острова, она должна сохраниться в неприкосновенности.

И вот наши исследователи вновь принялись за поиски, подобные тем, какие вели уже в Оманском заливе. Кажется невероятным, но оба наследника, в своем безумном нетерпении, совершенно не страдали ни от усталости после трудного пути, ни от палящего зноя. И Саук в интересах своего патрона[408] — кто бы мог подумать иначе? — тоже работал с неутомимым рвением.

Нотариус, усевшись среди скал, не шевелился и не произносил ни слова. Если сокровища найдут, он всегда успеет вовремя потребовать свой процент, причитающийся ему как душеприказчику, раз он присутствовал при вскрытии клада. И Аллах свидетель, это не такое уж большое вознаграждение, если принять во внимание перенесенные им мучения в течение трех долгих месяцев и опасности, из которых удавалось выпутываться с таким трудом!

Само собой разумеется, что, по приказанию Пьера-Сервана-Мало, Жюэль начал методически обследовать скалы.

«Маловероятно,— думал он,— что миллионы найдутся здесь, а не в ином месте. Во-первых, они должны быть зарыты именно на этом, а не на каком-нибудь другом островке бухты; во-вторых, именно на этой оконечности островка; в-третьих, среди нагромождения скал нужно отыскать одну-единственную, помеченную двойным «К»… Но, в конце концов, если все условия счастливо совпадут, если это не злая шутка мерзкого паши и если монограмму найду я, а не кто-нибудь другой, не умнее ли всего промолчать?… Тогда дядя поневоле откажется от вздорной идеи женить меня на герцогине, а мою дорогую Эногат выдать замуж за герцога… Но нет, такого удара дядя не переживет! Он сойдет с ума… У меня на совести будет преступление… И надо идти до конца!»

В то время как Жюэль предавался таким размышлениям, Трегомен, примостившись на обломке скалы, беспомощно свесив руки и вытянув ноги, тяжело дышал, как тюлень, отдыхающий после длительного плавания под водой… Пот с него так и катился ручьями.

Все же до лагеря добрались благополучно. Саук в двух словах дал понять Баррозо, что дело сорвалось. Нельзя украсть у людей сокровища, которых у них нет.

В шлюпке, причалившей в глубине маленькой бухточки, поместились все потерпевшие кораблекрушение, правда, как сельди в бочке. Но поскольку преодолеть нужно всего каких-нибудь шесть миль, на это не стоило обращать внимание. Через два часа шлюпка подошла к косе, вдоль которой раскинулось маленькое селение Маюмба. Все путешественники, независимо от их национальности, были гостеприимно встречены во французской фактории. Тотчас же занялись поисками транспорта, чтобы помочь гостям переправиться в Лоанго. Выяснилось, что туда возвращается группа европейцев, и те охотно приняли потерпевших в свою компанию. Теперь можно не опасаться нападения хищников или дикарей. Но какой мучительный климат, какая несносная жара! Будучи уже в Лоанго, Трегомен уверял всех, будто он превратился в скелет. Согласимся с тем, что добрейший человек все же несколько преувеличил.

По счастливой случайности,— а судьба не очень-то баловала дядюшку Антифера,— ни ему, ни его спутникам не пришлось долго засиживаться в Лоанго. Уже через два дня там остановился испанский пароход, следовавший из Сен-Поль-де-Луандо в Марсель. Стоянка, вызванная необходимостью небольшого ремонта машины, продолжалась не более суток. Благодаря тому, что деньги при кораблекрушении удалось спасти, сразу же купили билеты. Короче говоря, пятнадцатого июня дядюшка Антифер и его спутники покинули наконец воды Западной Африки, где они нашли вместе с двумя ценнейшими алмазами новый документ и где их постигло новое разочарование. Что же касается капитана Баррозо, то Саук обещал вознаградить его впоследствии, когда приберет к рукам миллионы паши. И португалец вынужден был довольствоваться этим обещанием.

Жюэль даже и не пытался отвлечь дядюшку от его навязчивой идеи, хотя имел основания думать, что вся история кончится какой-нибудь мистификацией. Но вот Трегомен придерживался сейчас иного мнения. Два алмаза стоимостью в сто тысяч франков каждый, найденные в шкатулке на втором островке, заставили его призадуматься.

«Если паша,— думал Трегомен,— подарил нам два таких драгоценных камня, почему бы не найтись и остальным на новом острове, теперь уже третьем».

Но, когда он заводил об этом разговор, Жюэль только пожимал плечами.

— Увидим… Увидим! — повторял молодой капитан.

А Пьер-Серван-Мало рассуждал таким образом. Раз третий сонаследник, обладатель широты третьего острова, живет в Эдинбурге, надо ехать в Эдинбург и ни в коем случае не дать опередить себя Замбуко или Бен-Омару. Ведь им известна восточная долгота, которую следует сообщить господину Тиркомелю, эсквайру! Следовательно, разлучаться с ними нельзя. Все вместе, и чем быстрее, тем лучше, они доедут до столицы Шотландии и в полном составе предстанут перед Тиркомелем.

Разумеется, такое решение не устраивало Саука. Теперь, когда секрет перестал быть для него секретом, он предпочел бы действовать самостоятельно, то есть опередить соперников, встретиться с глазу на глаз с человеком, упомянутым в документе, определить местоположение нового острова, отправиться туда и вырыть сокровища Камильк-паши. Но уехать одному, не возбуждая ни в ком подозрений, весьма сложно, а он чувствовал, что Жюэль внимательно за ним следит. Да и переезд до Марселя невозможно совершить иначе, как со всеми. А так как дядюшка Антифер на последнем отрезке пути решил воспользоваться железными дорогами Франции и Англии, что значительно экономило время, то у Саука не было надежды приехать раньше него. Ничего не оставалось, как покориться обстоятельствам. Рассчитывать теперь он мог только на встречу с Тиркомелем: план, потерпевший неудачу в Маскате и Лоанго, быть может, удастся осуществить в Эдинбурге!

Переход до Марселя прошел быстро, так как португальское судно не останавливалось ни в одном промежуточном порту. Само собой разумеется, Бен-Омар, верный своим привычкам, из каждых двадцати четырех часов проболел все двадцать четыре и был выгружен на набережной Жолиэт в бессознательном состоянии как какой-нибудь тюк хлопка.

Трегомен тоже остался в отеле. Дожидаясь своих спутников, он развлекался созерцанием красот улицы Принца и вычурного великолепия памятника Вальтеру Скотту[436].

Жюэль, конечно, не мог отказаться сопровождать своего дядю, хотя бы потому, что был нужен ему в качестве переводчика. Да, кроме того, ему и самому не терпелось узнать, где находится новый островок и не заставит ли их на этот раз фантазия Камильк-паши прогуляться по морям Нового Света.

А Саук, узнав, что визит к Тиркомелю состоится без него, впал в сильнейший гнев и, как обычно, обрушил свою ярость на Бен-Омара. После ухода сонаследников он осыпал несчастного нотариуса грубыми ругательствами и страшными угрозами.

— Это ты виноват! — кричал Саук, опрокидывая стулья.— У меня так и чешутся руки дать тебе палкой по голове за твою глупость…

— Ваша светлость, я сделал все, что мог…

— Нет, не сделал! Ты должен был заявить этому проклятому матросу, должен был внушить, что твое присутствие необходимо, неизбежно, обязательно… Тогда они взяли бы хоть тебя одного, и ты узнал бы и сообщил мне широту… И может быть, мне удалось бы добраться до него раньше других!… Чтоб тебя Аллах наказал! Первый раз мои планы рухнули в Маскате, второй раз — в Маюмбе, и подумать только, они могут лопнуть и в третий раз! И все потому, что ты засел на одном месте, как чучело старого ибиса…[437]

— Прошу вас, ваша светлость…

— А я клянусь тебе, что, если я потерплю неудачу, ты поплатишься своей шкурой!

Сцена приняла под конец столь бурный характер, что Трегомен услышал крики и подошел к двери их комнаты. И счастье для Саука, что он изливал гнев на египетском языке. Если бы он ругал Бен-Омара по-французски, Трегомен узнал бы о его гнусных замыслах, узнал бы, что за личность скрывается под именем Назима, и эта личность получила бы по заслугам.

И все же, хотя Трегомен и не понял, о чем идет речь, его поразило грубое обращение клерка с Бен-Омаром. Подозрения молодого капитана подтверждались.

Дядюшка Антифер, Замбуко и Жюэль, переступив порог пасторского дома, стали подниматься по деревянной лестнице, держась за засаленную веревку, висевшую на стене. Трегомен, хоть и сильно похудевший за это время, ни за что не взобрался бы по такой узкой и темной винтовой лестнице.

Посетители дошли до площадки третьего этажа, последнего на этой стороне дома. Маленькая дверь в глубине, на ней — дощечка с именем преподобного Тиркомеля.

Дядюшка Антифер испустил глубокий вздох облегчения: «Уф!» Затем постучал в дверь. Никакого ответа. Неужели пастора нет дома? Как же так, позвольте вас спросить? Человеку приносят миллионы…

Антифер постучал опять, немного сильнее.

На этот раз изнутри послышался легкий шум. Дверь, правда, осталась на запоре, но под дощечкой с именем преподобного Тиркомеля приоткрылось задвижное окошечко.

В окошечке показалась уже знакомая голова пастора.

— Что вам угодно? — спросил Тиркомель тоном человека, которому не нравится, когда его тревожат.

— Нам хотелось бы с вами поговорить… очень недолго,— ответил по-английски Жюэль.

— О чем?

— По очень важному делу.

— У меня нет никаких дел, ни важных, ни неважных.

— Да откроет он наконец, этот преподобный? — возмутился Антифер, ему надоели церемонии.

Услышав это, пастор спросил на чистейшем французском языке, он владел им в совершенстве:

— Вы французы?

— Французы,— ответил Жюэль. И, считая, что это облегчит им доступ к Тиркомелю, добавил: — Французы, которые присутствовали вчера на вашей проповеди в церкви Престола Господня…

— …и у которых есть желание принять мои доктрины? — живо спросил проповедник.

— Может быть, ваше преподобие.

— Скорее, он примет наши,— пробурчал дядюшка Антифер.— Впрочем, если он предпочитает уступить нам свою долю…

Дверь открылась, и мнимые неофиты[438] очутились перед преподобным Тиркомелем.

Они вошли в комнату, освещенную единственным окном, выходившим на северный овраг. В одном углу стояла железная кровать с соломенным тюфяком и одеялом, в другом — стол с туалетными принадлежностями. Вместо стула — табурет. Вместо мебели — один запертый шкаф, где, по-видимому, хранилась одежда. Несколько книг на полке, среди них — традиционная Библия в переплете с истрепанными углами, бумага, перья, чернильница. Никаких занавесок. Голые стены, побеленные известью. На ночном столике — лампа с низко опущенным абажуром. Это, видимо, и спальня, и рабочий кабинет одновременно — пастор ограничивался лишь самым необходимым. Обедал он в соседнем кабачке, и, конечно, это был отнюдь не модный ресторан.

Преподобный Тиркомель, весь в черном, затянутый в длинный сюртук, из-под воротничка виднелась лишь узкая белая лента галстука, при появлении иностранцев снял цилиндр и если не пригласил их сесть, то исключительно потому, что мог предложить только один табурет.

По правде говоря, миллионы нигде так не пригодились бы, как в этой монашеской келье[439], все содержимое которой едва ли можно оценить в тридцать шиллингов…[440]

Дядюшка Антифер и банкир Замбуко переглянулись. Пора уже открыть огонь. Раз их сонаследник говорит по-французски, они больше не нуждались в посредничестве Жюэля, и молодой капитан становился простым зрителем. Такой оборот дела вполне устраивал молодого человека, и он не без любопытства готовился присутствовать при этой баталии. Кто будет победителем? Вряд ли он отважился бы держать пари за дядюшку…

Вначале Антифер так смутился, что сам бы этому не поверил. Когда ему стали известны взгляды непримиримого проповедника на земные блага, он решил действовать хитро и осторожно и, предварительно позондировав[441] почву, незаметно подготовить преподобного Тиркомеля к тому, чтобы тот показал имеющееся у него письмо Камильк-паши, где, без сомнения, указаны цифры новой и, надо надеяться, последней широты.

Такого же мнения придерживался и Замбуко, не устававший поучать будущего шурина, как ему нужно действовать. Но сможет ли этот бешеный малуинец сдержать свою ярость, если его нервы все время во взвинченном состоянии, не вспылит ли он при первом же возражении и не начнет ли бить стекла?

Между тем первым заговорил не Антифер. Пока три визитера[442] переминались с ноги на ногу, преподобный Тиркомель стал перед ними в позу проповедника. Уверенный, что люди явились к нему, горя желанием последовать его доктрине, он думал только о том, как бы красноречивее изложить им свои принципы.

— Братья мои,— начал он, складывая руки в порыве признательности,— я благодарю Всевышнего, он даровал мне силу убеждения, возможность вселить в ваши души презрение к богатству и отречение от земных благ…

Стоило только взглянуть при этом вступлении на лица сонаследников!

— Братья мои,— продолжал проповедник,— уничтожая сокровища, которыми вы владеете…

«Которыми мы еще не владеем!» — хотелось крикнуть дядюшке Антиферу.

— …вы подадите достойный пример, и ему последуют все, кто способен возвысить свой дух над материальными благами жизни…

Дядюшка Антифер резким движением челюсти передвинул чубук с одной стороны на другую, в то время как Замбуко прошептал ему на ухо:

— Не объясните ли вы наконец этому болтуну цель нашего посещения?

Утвердительно кивнув головой, малуинец подумал про себя:

«Нет уж, я не допущу, чтобы он нагнал на меня своей проповедью такую же скуку, как вчера!…»

Преподобный Тиркомель, открыв свои объятия как бы для того, чтобы принять в них раскаявшихся грешников, сказал умильным голосом:

— Ваши имена, братья мои, чтобы…

— Наши имена, господин Тиркомель,— прервал его дядюшка Антифер,— вот наши имена и звания: я, Антифер Пьер-Серван-Мало, капитан каботажного плавания в отставке. Жюэль Антифер, мой племянник, капитан дальнего плавания, господин Замбуко, банкир из Туниса…

Тиркомель подошел к столу, чтобы записать имена.

— И конечно,— сказал он,— вместе с отречением от земных благ вы принесли ваши тлетворные[443] богатства… может быть, миллионы?

— Совершенно верно, господин Тиркомель, речь идет о миллионах, и, когда вы получите свою долю, вы вольны ее уничтожить… Но что касается нас, то мы сами придумаем, как нам поступить…

Дядюшка Антифер допустил большую оплошность. Жюэль и Замбуко сразу это поняли по изменившемуся выражению лица Тиркомеля. Лоб его покрылся морщинами, глаза почти закрылись, руки, раскрытые для объятия, захлопнулись на груди, как захлопывается дверь несгораемого шкафа.

— В чем дело, господа? — спросил он, отступая на шаг.

— В чем дело? — повторил дядюшка Антифер.— Послушай, Жюэль, выложи ему все по порядку, потому что я не отвечаю за себя!

И Жюэль «выложил» без всяких недомолвок. Он рассказал все, что было известно о Камильк-паше, об услуге, оказанной ему Томасом Антифером и банкиром Замбуко, о приезде в Сен-Мало душеприказчика Бен-Омара, нотариуса из Александрии, о путешествии в Оманский залив на поиски первого острова, о дальнейшей поездке в бухту Маюмба, где находился второй остров, о содержании нового документа, отсылавшего двух наследников к третьему сонаследнику, которым является не кто иной, как преподобный Тиркомель, эсквайр из Эдинбурга, и т. д.

Пока Жюэль говорил, проповедник даже не шелохнулся; глаза его ни разу не оживились, ни один мускул лица не дрогнул. Мраморная или бронзовая статуя и та не была бы более неподвижной. И когда молодой капитан, окончив рассказ, спросил Тиркомеля, имел ли он когда-нибудь какое— либо отношение к Камильк-паше, пастор ответил:

— Нет.

— А ваш отец?

— Может быть.

— Может быть — не ответ,— заметил Жюэль, стараясь успокоить своего дядю, а тот вертелся на одном месте, словно его ужалил тарантул[444].

— Это единственный допустимый для меня ответ,— сухо возразил Тиркомель.

— Настаивайте, господин Жюэль, настаивайте…— прошептал банкир.

— По мере возможности, господин Замбуко,— ответил Жюэль.

И, обращаясь к Тиркомелю, который всем своим видом показывал, что будет держаться с предельной замкнутостью, Жюэль спросил опять:

— Разрешите задать вам еще один вопрос?…

— Да, хотя я могу на него и не ответить.

— Вам известно, бывал ли когда-нибудь ваш отец в Египте?

— Нет.

— Но если не в Египте, то, по крайней мере, в Сирии или, еще точнее, в Алеппо?

Не надо забывать, что в этом городе Камильк-паша провел несколько лет до своего возвращения в Каир.

После некоторого колебания преподобный Тиркомель признался, что его отец действительно жил в Алеппо и был связан с Камильк-пашой. Значит, не оставалось сомнений, Камильк-паша был обязан благодарностью отцу Тиркомеля так же, как Томасу Антиферу и банкиру Замбуко.

— В таком случае, я спрошу вас еще,— продолжал Жюэль,— не получал ли ваш отец письма от Камильк-паши?

— Да.

— Письма, где говорилось о местоположении островка с зарытыми сокровищами?

— Да.

— А не была ли в том письме указана широта этого островка?

— Да.

— А не говорилось ли там, что в один прекрасный день некий Антифер и некий Замбуко придут по этому поводу к вашему отцу?

— Да.

Эти «да» Тиркомеля падали точно удары молота, все с большей и большей силой.

— Ну что ж,— сказал Жюэль,— капитан Антифер и банкир Замбуко перед вами, и, если вы захотите показать письмо паши, им останется только отправиться в путь, чтобы выполнить волю завещателя, по которой вы и они являетесь тремя наследниками.

По мере того как Жюэль задавал вопросы, Антифер, сдерживая себя с величайшим трудом, багровел, когда кровь бросалась ему в голову, бледнел, когда она отливала к сердцу.

Тиркомель помолчал некоторое время, потом сказал недовольно:

— А когда вы отправитесь в то место, где находятся сокровища, что вы намерены делать?…

— Конечно, вырыть их! — закричал дядюшка Антифер.

— А когда вы их выроете?

— Разделить на три части!

— А как вы собираетесь поступить с вашими частями?

— Как нам заблагорассудится, ваше преподобие!

Еще одна неудачная выходка малуинца, давшая возможность Тиркомелю сесть на своего конька.

— Так. Прекрасно, господа! — воскликнул он, и в глазах его вспыхнуло пламя.— Вы намерены использовать эти богатства для удовлетворения ваших низких инстинктов, ваших аппетитов, ваших страстей, другими словами — умножать несправедливость на этом свете…

— Позвольте…— прервал его Замбуко.

— Нет, не позволю! Я требую от вас ответа на следующий вопрос: если сокровища попадут вам в руки, вы даете слово их уничтожить?

— Каждый может распорядиться своей частью наследства так, как ему удобнее,— уклончиво ответил банкир.

Пьер-Серван-Мало взорвался.

— Дело совсем не в этом! — закричал он.— Догадываетесь ли вы, ваше преподобие, какова стоимость этих сокровищ?

— Не все ли мне равно!

— Сто миллионов франков!… Сто миллионов!… И третья часть — тридцать три миллиона — принадлежит вам…

Тиркомель пожал плечами.

— Знаете ли вы, ваше преподобие,— продолжал дядюшка Антифер,— что завещание обязывает вас сообщить сведения, которыми вы располагаете?

— Неужели?

— Знаете ли вы, что вы не имеете права оставлять сто миллионов без движения, точно так же как не имеете права их украсть?

— Я с этим не согласен.

— Знаете ли вы, что, если вы будете настаивать на вашем отказе,— зарычал дядюшка Антифер, доведенный до последней степени ярости,— мы не остановимся перед тем, чтобы обратиться к правосудию… возбудить против вас дело… объявить вас преступником!…

— Преступником!… — гневно, но не теряя самообладания, повторил Тиркомель.— Поистине ваша смелость, господа, равна вашей глупости! Неужели вы думаете, что я соглашусь разбросать эти сто миллионов по всей земле и дам возможность людям совершить грехов на сто миллионов больше? Вы полагаете, я изменю своему учению и дам основание верующим Свободной шотландской церкви, людям строгой нравственности, непоколебимой честности, бросить эти сто миллионов мне в лицо?

Сколько красот природы, сколько чудес, созданных руками человека! Трегомен, все еще сожалея о сокровищах, потерянных из-за упрямства проповедника, сгорал, однако, от желания насладиться окружающим его великолепием. Но чувство долга заставляло его сидеть у изголовья деспотичного друга.

Поэтому добряку ничего не оставалось, как смотреть из открытого окна гостиницы на знаменитый памятник Вальтеру Скотту, готические пилястры[451] которого вздымаются ввысь почти на двести футов в ожидании, пока все ниши не будут заполнены фигурами пятидесяти шести героев, созданных воображением великого шотландского романиста.

Затем Жильдас Трегомен переводил взгляд на длинную перспективу улицы Принца, тянущуюся к Колтон-Хиллу, и за несколько минут до полудня начинал следить за большим золотым шаром на мачте обсерватории. Его падение в точности совпадало с моментом прохождения солнца через меридиан столицы.

Между тем в квартале Кенонгет, а затем и по всему городу стали носиться слухи, способствовавшие увеличению и без того немалой популярности преподобного Тиркомеля. Рассказывали, что знаменитый проповедник, как подобает человеку, у кого слово не расходится с делом, отказался от совершенно немыслимого, почти баснословного наследства. Говорили о нескольких миллионах, даже о нескольких сотнях миллионов, которые он захотел скрыть от человеческой жадности. Может быть, пастор и сам содействовал распространению выгодных для него слухов, так как ему не было никакого смысла делать из этого тайну. Газеты подхватили слухи, печатали и перепечатывали сведения о сокровищах Камильк-паши, зарытых под скалами какого-то таинственного островка. Что же касается его местоположения, то, если верить газетам — а проповедник и не думал давать опровержение, — оно якобы известно преподобному Тиркомелю, и только он один может дать по этому поводу точные указания. Хотя в действительности при этом нельзя обойтись без участия двух других сонаследников. Впрочем, подробностей дела никто не знал, и имя Антифера ни разу не упоминалось. Само собой разумеется, что одни газеты одобряли доблестное поведение лучшего из пастырей[452] свободной шотландской церкви, а другие порицали его, так как эти миллионы, вместо того чтобы без всякой пользы лежать в какой-то яме, могли бы облегчить жизнь многих несчастных бедняков Эдинбурга, если бы были розданы им. Но преподобный Тиркомель не придавал никакого значения ни порицаниям, ни похвалам — и то и другое было ему одинаково безразлично.

Легко вообразить, какой успех имела его проповедь в церкви Престола Господня на следующий день после сенсационных публикаций. Вечером тридцатого июня верующие буквально осаждали церковь. Толпы людей, не поместившихся внутри храма, запрудили близлежащие улицы и перекрестки. Появление на кафедре проповедника встретили громом аплодисментов. Можно было подумать, что находишься в театре, когда публика устраивает овацию любимому актеру, выходящему на вызовы под восторженные крики «браво». Сто миллионов, двести миллионов, триста миллионов — нет, целый миллиард! — вот что предлагали этому феноменальному Тиркомелю, и вот чем он пренебрег! И преподобный начал свою обычную проповедь фразой, произведшей на всех поистине потрясающее впечатление:

— Есть человек, который одним своим словом может исторгнуть из недр сотни миллионов, но этого слова он не произнесет!

На этот раз дядюшки Антифера и его спутников не было среди присутствующих. Но за одной из колонн притвора[453] притаился странный слушатель-чужеземец, не известный никому из прихожан, лет тридцати — тридцати пяти, смуглый, чернобородый, с грубыми чертами лица и отталкивающей внешностью. Был ли ему знаком язык, на котором говорил преподобный Тиркомель? Мы этого не знаем. Но как бы то ни было, он стоял в полумраке, не сводя с проповедника пылающих глаз.

Так, не меняя положения, незнакомец дождался конца проповеди, а когда заключительные слова вызвали новый взрыв аплодисментов, он стал пробираться сквозь толпу поближе к проповеднику. Может быть, он хотел идти следом за ним на улицу Кенонгет? По-видимому, да, так как незнакомец очень энергично расталкивал локтями толпу на ступеньках паперти.

Преподобный Тиркомель возвращался домой не один. Тысячи людей составили триумфальное[454] шествие. Странный чужеземец держался позади, не присоединяя своего голоса к крикам восторженной толпы.

Дойдя до дома, популярный оратор поднялся на верхнюю ступеньку крыльца и обратился к своим почитателям с несколькими словами, вызвавшими новые взрывы восторженных возгласов. Потом он вошел в темные сени, не заметив, что за ним следует посторонний человек.

Толпа медленно расходилась, наполняя улицу шумом.

Преподобный Тиркомель поднимался по узкой лестнице на третий этаж. Незнакомец неслышно шел за ним следом, так тихо, как даже кошка не смогла бы касаться ступенек.

Проповедник вошел в комнату и запер дверь.

Неизвестный остановился на площадке, притаившись в темном углу, и стал ждать…

Что же было дальше?…

На следующий день жильцы дома удивились, что проповедник, выходивший всегда в один и тот же час рано утром, не появился. Не видели его и днем. Несколько человек, пришедших его навестить, тщетно стучались в дверь.

Отсутствие пастора показалось настолько подозрительным, что после полудня соседи заявили об этом в полицейский участок. Констебль[455] и его помощники поднялись по лестнице, постучали в дверь и, не получив ответа, проникли в комнату, высадив дверь плечом,— особым приемом, известным только полисменам.

Какое зрелище! Очевидно, кто-то взломал запор… проник в комнату… перерыл ее сверху донизу… Шкаф был открыт, одежда валялась на полу… Стол опрокинут… Лампа брошена в угол… Книги и бумаги раскиданы по полу… А возле сломанной, переворошенной кровати лежал преподобный Тиркомель, крепко-накрепко связанный, с кляпом[456] во рту…

Ему поспешили оказать помощь. Проповедник был без сознания и едва дышал… Когда произошло нападение?… Сколько времени провел он в таком состоянии?… Только он один сможет рассказать, если к нему вернется сознание…

Пастора принялись энергично приводить в чувство, не раздевая, потому что он и так лежал почти голый: рубашка на нем была разорвана, плечи и грудь обнажены.

И когда один из полисменов стал по всем правилам растирать его, у констебля вырвался возглас изумления. На левом плече преподобного Тиркомеля он увидел буквы и цифры!

В самом деле, на белой коже проповедника отчетливо проступала коричневая татуировка,— какая-то запись… И вот как она выглядела:

Легко догадаться, что это и была искомая широта!… Очевидно, отец пастора выжег клеймо на плече своего маленького сына (подобно тому как записал бы в памятную книжку), чтобы лучше сохранить драгоценные сведения. Может затеряться записная книжка, но не плечо! Вот почему Тиркомель, хотя он действительно сжег письмо Камильк-паши, адресованное его отцу, тем не менее остался хранителем столь необычной записи, которую, впрочем, даже не полюбопытствовал прочесть с помощью зеркала.

Больше всего злили дядюшку Антифера частые остановки пакетбота в местах, рекомендованных путеводителем для удовлетворения любопытства туристов. Мысль, что Саук опередил его на несколько дней, приводила Антифера в страшное раздражение, невыносимое для всех окружающих. Укоры Жильдаса Трегомена и Жюэля он оставлял без всякого внимания; усмирила его только угроза капитана высадить его в первом порту, если он не прекратит своих резких высказываний по поводу каждой стоянки и не перестанет нарушать покой пассажиров.

А потому он вынужден был принять как неизбежное и остановку в Тронхейме, старинном городе Святого Олафа[467], менее значительном, чем Берген, но, может быть, более интересном.

Никого не удивило, что оба сонаследника отказались сойти на берег. Но Жильдас Трегомен и Жюэль не пропустили возможности познакомиться с новым городом.

Если вид Тронхейма в общем приятен глазу туристов, то ноги их сильно страдают от острых, как бутылочное стекло, камней, вымостивших улицы города.

— Сапожники в этой стране должны быстро богатеть,— резонно заметил Трегомен, напрасно стараясь уберечь свои подметки от грозной опасности.

Оба друга почувствовали себя на ровном месте только под сводами кафедрального собора, где шведские короли после коронования в Стокгольме принимают норвежскую корону[468]. Жюэль заметил, что хотя памятник романо-готической архитектуры[469] и нуждается в серьезном ремонте, это нисколько не умаляет его исторической ценности.

Добросовестно осмотрев собор, затем большое кладбище вокруг его стен, Трегомен и Жюэль прошлись по берегам широкого Нида. Воды его то прибывают, то убывают, в зависимости от прилива и отлива, и, орошая город, проходят между длинными деревянными эстакадами, заменяющими набережные. Вдоволь надышавшись едкими солеными испарениями рыбного рынка, впрочем не уступающего бергенскому, побродив по зеленным рядам (овощи доставляются сюда преимущественно из Англии), наконец, добравшись до предместья на другом берегу Нида, где возвышается старинная крепость, они вернулись на пароход в полном изнеможении. В тот же вечер почта получила письмо в Сен-Мало, адресованное Эногат, с милой припиской Трегомена, сделанной крупным, размашистым почерком огромной ручищи.

На следующий день, на рассвете, «Викен», захватив несколько новых пассажиров, снялся с якоря и направил свой путь к высоким широтам. Бесконечные стоянки и заходы в промежуточные порты доводили дядюшку Антифера до исступления. При пересечении Полярного круга он, вопреки морскому обычаю, отказался перепрыгнуть через веревку, протянутую на палубе (символизирующую Полярный круг!), между тем как Жильдас Трегомен с готовностью принес себя в жертву этой традиции[470].

Поднимаясь к северу, пароход отклонился от знаменитого Мальстрима[471], ревущие воды которого кипели в гигантском водовороте. Наконец на западе показались Лофотенские острова — архипелаг, часто посещаемый норвежскими рыбаками, и семнадцатого июля «Викен» бросил якорь в порту Тромсё.

Сказать, что во время перехода дождь шел из двадцати четырех часов шестнадцать, будет справедливо только в количественном отношении. Слова «идет дождь» недостаточно выразительны, чтобы дать представление о настоящем потопе. Тем не менее нашим пассажирам нравилась дождливая погода. Ведь она свидетельствовала, что температура пока довольно высокая. А люди, стремящиеся к семьдесят седьмой параллели, больше всего боятся арктических холодов, они могут сильно затруднить и даже сделать невозможным приближение к Шпицбергену. В это время года, то есть в июле, уже поздно начинать плавание к высоким широтам. От внезапной перемены ветра море может быстро замерзнуть. И если дядюшка Антифер задержится в Гаммерфесте до того момента, когда двинутся к югу первые ледяные глыбы, вряд ли будет благоразумно идти на рыбачьем судне навстречу льду.

Это и тревожило молодого капитана.

— А если море сразу замерзнет? — спросил его как-то Жильдас Трегомен.

— Если море замерзнет, дядюшке Антиферу придется зимовать на Нордкапе в ожидании весны!

— Но, мой мальчик, нельзя же бросить миллионы! — возразил Трегомен.

Да, и он не устоял, этот лодочник с берегов Ранса! Что поделаешь! Алмазы, найденные в бухте Маюмба, не выходили у него из головы!

И все же перспектива[472] не слишком приятная — испытав на себе палящий зной Лоанго, коченеть от стужи в ледниках северной Норвегии. Чтоб черти взяли этого окаянного пашу!… Зачем ему вздумалось прятать сокровища в таких невозможных местах?

В Тромсё «Викен» остановился лишь на несколько часов; здесь пассажиры впервые увидели лапландцев[473]. Утром двадцать первого июля пароход вошел в узкий фиорд Гаммерфеста.

И тут наши пассажиры наконец высадились — дядюшка Антифер и банкир Замбуко, Жильдас Трегомен и Жюэль, а также Бен-Омар, напоминавший теперь сушеную рыбу. На следующий день «Викен» повезет туристов к Нордкапу, крайнему мысу северной Норвегии. Но Пьер-Серван-Мало интересовался Нордкапом меньше всего. Разве может этот обыкновенный валун, каким бы его ни считали знаменитым, соперничать с одним островом в шпицбергенских водах!

В Гаммерфесте оказалась гостиница «Норд-Полен-отель», где и остановился малуинец со своей свитой.

И вот они в городе, на границе обитаемых стран. Около двух тысяч жителей ютятся здесь в деревянных домиках: десятка три католиков, остальные — протестанты. Норвежцы — красивый народ, особенно моряки и рыбаки, но, к несчастью, склонные к пьянству. Что же до лапландцев, коренного населения здешних мест, то они небольшого роста, очень трудолюбивы и предприимчивы.

Устроившись в гостинице и решив не терять ни часа, дядюшка Антифер и его спутники отправились в порт на поиски судна, которое доставило бы их на Шпицберген.

Гавань, с вливающимися в нее чистыми водами прекрасной реки, перегороженная эстакадами, где возвышаются дома и магазины, вся пропахла запахом соседних сушилен.

Гаммерфест — по преимуществу город рыбы и всех добываемых рыбной ловлей продуктов. Рыбу едят собаки, ест рогатый скот, рыбу едят бараны и козы, и сотни судов, работающих в этих удивительных краях, вывозят гораздо больше того, что требуется покупателям.

В общем, очень своеобразный город этот Гаммерфест, с его вечными дождями, долгими светлыми летними днями, долгими темными зимними ночами,— город, где часто можно любоваться неповторимым по своему великолепию северным сиянием.

При входе в гавань дядюшка Антифер и его спутники остановились у подножия гранитной колонны с бронзовой капителью[474], увенчанной гербом Норвегии и изображением глобуса. Эта колонна воздвигнута в царствование Оскара I[475] в память о проделанных работах по измерению дуги меридиана между устьем Дуная и Гаммерфестом. Отсюда наши путешественники направились к эстакадам, где ошвартовываются суда всевозможной оснастки и водоизмещения, занимающиеся как большой, так и мелкой рыбной ловлей в водах полярных морей.

Но, спросит читатель, на каком языке собирались объясняться наши французы? Разве кто-нибудь из них знал норвежский? Нет, но Жюэль знал английский, а так как этот язык понятен всем морякам, то на него возлагали надежду и в скандинавских странах.

И действительно, день еще не кончился, как они зафрахтовали,— разумеется, за очень дорогую плату, но кто обращал на это внимание! — рыбачье судно «Кроон» водоизмещением в сто тонн под начальством капитана Олафа, с экипажем из одиннадцати человек. Судно должно переправить пассажиров на Шпицберген, подождать их там, пока они будут производить поиски, взять их потом на борт вместе с грузом и вернуться обратно в Гаммерфест.

Дядюшка Антифер не мог нарадоваться такому счастливому стечению обстоятельств. Ему казалось, что теперь у него все козыри в руках. Жюэль между тем навел справки, не видели ли за последние дни в Гаммерфесте какого-нибудь иностранца и не отправлялся ли кто-нибудь на Шпицберген. На оба вопроса отвечали отрицательно. Итак, было маловероятно, чтобы Саук — ну что за негодяй этот Омар — сумел опередить сонаследников Камильк-паши, если только он не отправился на Шпицберген другим путем… Но вряд ли такое могло случиться — ведь Антифер выбрал самый прямой и краткий путь!

Остаток дня прошел в прогулках. Дядюшка Антифер и банкир Замбуко были уверены, что на этот раз они достигнут цели.

Когда, около одиннадцати вечера, легли спать, было еще светло как днем; а наступившие сумерки быстро сменились лучами утренней зари.

В восемь часов утра «Кроон», подгоняемый легким юго-восточным ветром, вышел под парусами из гавани и взял курс на север.

При хорошей погоде требуется не более пяти дней, чтобы преодолеть эти шестьсот миль, не опасаясь столкновения с несущимися на юг льдинами или возможности образования вокруг Шпицбергена ледяных полей. Температура держалась умеренная, и при господствующих ветрах внезапное замерзание моря было почти невероятным. Небо, затянутое не снежными, а дождевыми облаками, тоже не предвещало ничего тревожного. Иногда в просветы между тучами прорывались яркие солнечные лучи, и Жюэль мог надеяться, что в нужную минуту тоже появится солнце и с секстантом удастся определить положение разыскиваемого островка.

Решительно начиналась полоса везения, и ничто не заставляло опасаться, что Камильк-паша, приведя своих наследников на крайнюю точку Европы, вздумает в четвертый раз отослать их на несколько тысяч миль от Шпицбергена.

«Кроон», надув паруса, быстро подвигался вперед; капитан Олаф уверял, что никогда ему не приходилось совершать такого легкого перехода. И вот около четырех часов утра двадцать шестого июля на северном горизонте совершенно свободного ото льда моря показались какие-то возвышенности.

Это первые подступы к Шпицбергену, хорошо известные Олафу, часто занимающемуся рыболовством в здешних водах.

Итак, Жюэль не женился ни на принцессе, ни на герцогине, ни на баронессе! Эногат не вышла замуж ни за принца, ни за герцога, ни за барона! За неимением миллионов дядюшкина мечта не сбылась. Но есть основания думать, что молодые чувствовали себя от этого не менее счастливыми.

Не считая двух главных лиц этого события, были еще два человека, чьи глаза светились неподдельной радостью: с одной стороны, Нанон, довольная счастьем своей дочери, с другой — Жильдас Трегомен, превосходный сюртук, нарядные брюки, шелковый цилиндр и белые перчатки которого уже сами по себе свидетельствовали, что он является шафером[481] жениха.

Все прекрасно!… А Пьер-Серван-Мало Антифер? Почему же мы не говорим о нем?

Поговорим и о нем, и обо всех остальных, кто принимал участие в утомительных и несчастливых поисках неуловимых сокровищ.

Уже через час после того, как на третьем островке был найден документ, вызвавший у всех чувство глубочайшего разочарования, пассажиры вернулись на борт «Кроона». Дядюшку Антифера несли на руках специально приглашенные по этому случаю матросы.

Естественнее всего предположить, что рассудок дядюшки не вынес последней катастрофы. Трудно подумать иначе. И все же это несчастье миновало Антифера, хотя ему казалось сейчас, что самый лучший для него исход — навсегда покончить счеты с жизнью. Во всяком случае, он был так подавлен, так безмерно угнетен, что ни Трегомен, ни Жюэль не могли вытянуть из него ни слова.

Обратный путь проделали с наиболее возможной скоростью — морем и сушей. «Кроон» доставил пассажиров в Гаммерфест, потом пакетбот, возвращавшийся с Нордкапа, высадил их в Бергене. Железная дорога между Тронхеймом и Христианией[482] тогда еще не функционировала, поэтому в столицу Норвегии пришлось ехать в экипаже. Затем пароход довез их до Копенгагена, и, наконец, железные дороги Дании, Германии, Голландии, Бельгии и Франции помогли нашим героям попасть сначала в Париж, а оттуда в Сен-Мало.

Именно в Париже и расстались дядюшка Антифер и банкир Замбуко, весьма недовольные друг другом. Мадемуазель Талисма Замбуко, по-видимому, навсегда останется старой девой. Нет, не суждено Пьеру-Сервану-Мало освободить ее от тягостного положения, которое она терпела столько лет! Нечего и говорить, что все путевые расходы, приходившиеся на долю дядюшки Антифера, он полностью возместил банкиру Замбуко, финансировавшему последнее путешествие. А это составило кругленькую сумму! Однако продажа бриллианта дала Антиферу возможность не только расплатиться с бывшим сонаследником, но и положить еще в карман довольно солидную сумму. Так что в этом отношении жаловаться ему было нечего.

Что касается Бен-Омара, то он мечтал только об одном — поскорее убраться восвояси.

— А теперь убирайтесь к черту! — сказал ему на прощанье дядюшка Антифер.

— И постарайтесь жить с ним в добром согласии! — прибавил в утешение Жильдас Трегомен.

И Бен-Омар кратчайшим путем помчался в Александрию, клянясь Аллахом, что никто и никогда больше не уговорит его гоняться за сокровищами!

На следующий день дядюшка Антифер, Жильдас Трегомен и Жюэль были уже в Сен-Мало. Как встретили их соотечественники? Встретили довольно хорошо, хотя некоторые злые языки подняли на смех незадачливых кладоискателей, которые, подобно дурню Жану[483], с чем ушли, с тем и вернулись.

Зато Нанон и Эногат всячески утешали своих близких: брата, дядю, кузена и друга. Встретились нежно и чуть не задушили друг друга в объятиях… И дом на улице От-Салль снова зажил своей привычной жизнью.

Так как дядюшка Антифер не мог выделить ни племяннику, ни племяннице миллионного приданого, ему ничего не оставалось, как согласиться на их брак. Согласие выражалось, правда, в такой изысканной форме:

— Ради Бога, делайте что хотите, только оставьте меня в покое!

Пришлось довольствоваться и этим, и начались приготовления к свадьбе. Дядюшка Антифер не принимал во всем никакого участия. Не выпуская изо рта чубука, весь во власти мрачных мыслей и глухого гнева, могущего прорваться каждую минуту по любому поводу, он почти не выходил из комнаты.

Его не смогли уговорить присутствовать на свадебной церемонии. Не подействовали на него и мольбы Жильдаса Трегомена, осмелившегося даже сказать:

— Ты неправ, старина!

— Ну и пусть!

— Ты мучаешь детей… Я прошу тебя…

— А я прошу тебя, лодочник, оставить меня в покое!

Наконец Эногат и Жюэль стали мужем и женой и поселились в одной из комнат в доме на улице От-Салль. Они покидали дом только затем, чтобы вместе с Нанон провести несколько приятных часов в гостях у лучшего из людей — их общего друга Трегомена.

Больше всего говорили, конечно, о дядюшке Антифере, ведь он доставлял всем столько огорчений своей раздражительностью и подавленным состоянием. Он перестал выходить из дому, ни с кем не встречался. Прекратились его ежедневные прогулки по крепостному валу или по набережной с неизменной трубкой в зубах. Все считали, что после такого громкого поражения ему стыдно показываться на людях, и, в сущности, так оно и было.

— Боюсь, что его здоровье ухудшается,— говорила Эногат. Ее прекрасные глаза становились печальными, когда она заводила речь о дядюшке.

— Я тоже этого боюсь, девочка,— вторила ей Нанон,— и каждый день молю Бога, чтобы он вернул Пьеру душевное спокойствие!

— Проклятый паша! — восклицал Жюэль.— Нужно же было ему влезть в нашу жизнь со своими миллионами!…

— Да еще с миллионами, которых мы не нашли! — подхватывал Жильдас Трегомен.— И все же… ведь они есть… они где-то там… Если бы дочитать последний документ до конца!…

Однажды он сказал Жюэлю:

— Знаешь ли, о чем я думаю, мой мальчик?

— О чем, господин Трегомен?

— Пожалуй, твой дядя был бы не так угнетен, если бы знал, где зарыты сокровища, даже если бы и не мог их никогда достать.

— Может, вы и правы, господин Трегомен. Дядюшку доводит до бешенства одно только сознание, что у него на руках документ с координатами главного острова, а прочесть его до конца невозможно.

— Да, эти поиски должны были быть окончательными! — ответил Трегомен.— В документе об этом сказано ясно…

— Дядя с ним не расстается, все время держит его перед глазами, читает его и перечитывает…

— Пустая трата времени, мой мальчик… Сокровища Камильк-паши никогда не будут найдены, никогда!…

Трегомен был, конечно, прав.

Кстати сказать, через несколько дней после свадьбы стало известно, что произошло с подлым Сауком… Этому негодяю не удалось побывать на Шпицбергене раньше дядюшки Антифера и его спутников, так как его схватили в Глазго[484] в ту самую минуту, когда он садился на судно, направлявшееся в арктические воды. Читатель помнит, сколько шуму наделало преступное нападение на преподобного Тиркомеля, едва не стоившее жизни проповеднику, и при каких обстоятельствах обнаружили на его плече татуировку с цифрами широты. Немудрено, что эдинбургская полиция, поставленная на ноги, сделала все возможное для поимки бандита — ведь преподобный Тиркомель сообщил его точные приметы.

Совершив покушение, Саук, не заходя в «Королевский отель», сел в поезд на Глазго. Там он рассчитывал найти корабль, идущий в Берген или Тронхейм. Вместо того чтобы отправиться с восточного берега Шотландии, как это сделал дядюшка Антифер, он хотел двинуться в путь с западной стороны. Расстояние с того и другого берега почти одинаково, и он надеялся достичь цели раньше законных наследников Камильк-паши.

Но, на его беду, в Глазго ему пришлось целую неделю дожидаться попутного парохода. И, к счастью для человеческого правосудия, его опознали в ту минуту, когда он садился на судно. Его тотчас арестовали и приговорили к нескольким годам тюрьмы, так что ему не пришлось тратиться на путешествие. Впрочем, поездка на Шпицберген в любом случае не принесла бы ему никакой выгоды.

Вся цепь событий, от первых исследований в Оманском заливе до последних поисков в Северном Ледовитом океане, приводила к простому заключению: сокровища до скончания века будут покоиться на неизвестном островке, которому Камильк-паша так опрометчиво решил их доверить. Один человек, правда, не только не пожалел бы об этом, но даже поблагодарил бы небо, радуясь такому стечению обстоятельств. Мы говорим о преподобном Тиркомеле. Сколько миллионов грехов прибавилось бы на этом свете, если бы богатства паши стали достоянием малодушного человечества!

Дни проходили за днями. Жюэль и Эногат были бы вполне счастливы, если бы их не тревожило плачевное состояние дядюшки. Кроме того, молодой капитан не мог без грусти думать о приближении часа разлуки с любимой женой, семьей и друзьями. Строительство трехмачтового судна для торгового дома «Байиф и К^0^» быстро продвигалось вперед, а читатель знает, что место помощника капитана на этом корабле предоставлено Жюэлю. Прекрасная карьера в его возрасте! Еще каких-нибудь шесть месяцев — и он отправится в Индию.

Жюэль часто беседовал об этом с Эногат. Молодая женщина чувствовала себя несчастной, сознавая, что ей скоро придется расстаться с мужем. Но таков уж удел жены моряка, а в семьях моряков иначе и не бывает! Эногат не хотела сознаваться в подлинной причине своей печали и уверяла, что ее мучает мысль о дядюшке Антифере… И Жюэль боялся покинуть дядюшку в таком состоянии… Кто знает, застанет ли молодой капитан его в живых?

Между тем Жюэль постоянно возвращался мысленно к не прочитанному до конца документу, к последним неразборчивым строкам пергамента. Строки безусловно были началом какой-то фразы, и она не давала ему покоя.

Фраза начиналась так: «Достаточно провести…»

Провести… Что провести?

Затем слова: «островок… расположен… закон… геометрический… полюс…»

О каком геометрическом законе могла идти речь?… Не существует ли какой-то определенной связи между островками? Разве паша выбирал их с особым умыслом, а не по воле случая? Неужели не только чистая фантазия увлекала его последовательно то в Оманский залив, то в бухту Маюмба, то на Шпицберген? А что, если богатый египтянин, обладавший, как известно, математическим складом ума, поставил перед ними какую-то математическую задачу?

И следует ли думать, что под словом «полюс» он имел в виду географический полюс земли? Нет, сто раз нет!… Но что же тогда хотел он сказать?

Как ни бился Жюэль над решением загадки, все было напрасно.

«Полюс… полюс… вот где таится разгадка…» — повторял он про себя.

Он часто заговаривал об этом с Трегоменом, и тот весьма одобрительно относился к попыткам решить китайскую головоломку, поскольку у него теперь не было ни малейших сомнений в существовании миллионов.

— Однако, мой мальчик,— говорил он,— не стоит так мучиться из-за этого ребуса…[485]

— Ах, господин Трегомен, ведь я не для себя стараюсь. Вы же знаете мое отношение к этим сокровищам, для меня они ничто! Только для дяди…

— Да, для твоего дяди, Жюэль! Я понимаю, как ему тяжело… держать в руках… видеть… этот документ… и не быть в состоянии… Ну и как, ты не напал еще на след?

— Нет, господин Трегомен. Но там есть слово «геометрический», и, конечно, не зря говорится о существовании какой— то геометрической связи… И потом: «достаточно провести…» Что провести?

— Вот именно… что?…— задумывался Трегомен.

— А особенно слово «полюс» — я никак не могу понять, в каком смысле оно тут употребляется.

— Как жаль, мой мальчик, что я ничего в этом не понимаю!… А то бы я направил тебя на верный путь!

Прошло два месяца. Угнетенное состояние дядюшки Антифера нисколько не изменилось. Не подвинулось ни на шаг и решение задачи.

Однажды, пятнадцатого октября, Эногат и Жюэль в ожидании завтрака сидели в своей комнате. Было прохладно; в камине пылал огонь.

Держась за руки, они молча смотрели друг на друга.

Чувствуя, что Жюэль чем-то озабочен, молодая женщина решила отвлечь его от мыслей.

— Жюэль,— сказала она,— я часто получала твои письма и без конца их перечитывала… Сколько мучений принесло нам это злополучное путешествие!… Я бережно храню все твои письма.

— Они напоминают о грустных днях, моя дорогая.

— Да… И все же я буду хранить их всегда!… Но там мало подробностей о путешествиях, а мне так хочется побольше обо всем узнать! Расскажи мне, Жюэль, расскажи сегодня же, как все происходило?

— Тебе так хочется?

— Это доставит мне удовольствие! Мне будет казаться, что я вместе с тобой на пароходе, на железной дороге, в караване!…

— Милая, для этого нужна карта. Тогда я смогу показать тебе наш маршрут шаг за шагом.

— Постой! Вот глобус. Разве этого недостаточно?…

— Вполне достаточно.

Эногат сняла со стола Жюэля глобус на металлической ножке и поставила его на столик перед камином.

Жюэль, понимая, какое это доставит удовольствие Эногат, сел подле нее и, найдя на глобусе Сен-Мало, сказал:

— Итак, в дорогу!

Их склоненные головы касались друг друга, и нет ничего удивительного, если, следя за маршрутом, молодожены иногда обменивались поцелуем.

Жюэль одним махом перескочил из Франции в Египет и задержался в Суэце, где останавливался со своими спутниками дядюшка Антифер. Потом он провел пальцем вдоль Красного моря, Аравийского моря, вошел в Оманский залив и остановился в Маскате.

— Итак, Маскат,— сказала Эногат,— первый островок находится где-то поблизости?

— Да. Чуть подальше от берега, в заливе.

Потом, повернув глобус, Жюэль дошел до Туниса, где дядюшка Антифер встретился с банкиром Замбуко, прошел по Средиземному морю, остановился в Дакаре, пересек экватор, спустился по африканскому берегу и достиг бухты Маюмба.

— Здесь второй островок? — спросила Эногат.

— Да, дорогая.

Отсюда нужно подняться вдоль Африки, пересечь Европу, остановиться в Эдинбурге, где произошла встреча с преподобным Тиркомелем. Потом молодые супруги направились к северу, и наконец их пальцы опустились на пустынные скалы Шпицбергена.

— Мы нашли третий островок?

— Да, Эногат, третий островок, где нас ожидала самая большая неудача… И вообще все оказалось глупейшей авантюрой!

Эногат молча смотрела на глобус.

— Но почему Камильк-паша выбрал именно эти три островка… один за другим? — спросила она.

— Вот чего мы не знаем и, видно, не узнаем никогда!

— Никогда?…

— И тем не менее три островка должны быть связаны между собой каким-то геометрическим соотношением. Это ясно из последнего документа… И, кроме того, там есть еще слово «полюс», которое не дает мне покоя…

Как бы отвечая самому себе на вопросы, не выходившие у него из головы, Жюэль опять задумался… Казалось, в эту минуту он собирает всю силу своего ума, чтобы решить наконец труднейшую из задач.

Эногат между тем, придвинув к себе глобус, водила пальчиком по маршруту, показанному ей Жюэлем. Сначала ее указательный палец остановился на Маскате, потом, описав кривую, задержался в бухте Маюмба, потом, еще раз описав кривую, поднялся к Шпицбергену и затем, сделав полный круг, вернулся к исходной точке.

Когда банкир и нотариус устремляли на дядюшку Антифера вопрошающий взгляд, им с трудом удавалось различить сквозь голубоватое облако табачного дыма только его задумчивые глаза и растянутый в насмешливую улыбку рот.

Джакопо Граппа не мог понять, почему фелука должна следовать в таком направлении. Неужели его пассажиры хотят подойти к тунисскому побережью? А вообще-то его это не касается. Ему платят, и платят хорошо, за то, чтобы он шел именно на запад, и он пойдет, пока ему не прикажут переменить курс.

— Сначит,— сказал он Жюэлю,— всо время следоват дорога к запад?

— Да.

— Va bene![493]

И он пошел bene[494]. В четверть одиннадцатого Жюэль с секстантом в руке сделал первое наблюдение. Оказалось, что фелука находится под 37°30’ северной широты и 10°33’ восточной долготы.

В то время как он выполнял эту работу, дядюшка Антифер искоса поглядывал на него и подначивал:

— Ну что, Жюэль?…

— Дядя, мы находимся точно на нужной долготе, и нам следует только спуститься на несколько миль к югу!

— Спускайся, племянничек, спускайся!… Мне кажется, мы можем спускаться до бесконечности!…

Попробуйте понять хоть слово из того, что говорит этот самый загадочный из всех малуинцев — прошлого, настоящего и будущего!

Фелука повернулась левым бортом, чтобы подойти ближе к Пантеллерии.

Старик хозяин, прищурив глаза, сжав губы, стоял, ничего не понимая. И так как Жильдас Трегомен был рядом, итальянец тихо спросил его, что они ищут в этих водах.

— Носовой платок, который мы здесь потеряли! — ответил Трегомен.

Так отвечает обычно человек, когда его, как бы ни был он хорош по натуре, начинает охватывать злость.

— Va bene, синьор!

Без четверти двенадцать. Никакого признака земли! А между тем «Провиденца» достигла уже того места, где должен находиться четвертый островок.

Но, кроме бесконечного моря, ничего не открывалось глазу…

По ванте штирборта Жюэль поднялся на верхушку мачты. Оттуда линия горизонта простиралась на двенадцать — пятнадцать миль в окружности.

Ничего… По-прежнему ничего!