Когда меня спрашивают: «Как вы думаете, откуда возникают легенды? Может быть, когда-то, в стародавние времена, описанные сказочниками события происходили на самом деле? Пусть все было гораздо проще и обыденней, ведь, как правило, рассказчики изменяют факты до неузнаваемости, приукрасив их в своем воображении». За этим вопросом неизбежно следуют другие: «Как вы думаете, существовали ли на самом деле эльфы, гномы и прочие сказочные существа? Если да, то что с ними произошло? Где они прячутся сейчас? Может, это Железный век в их исчезновении?»

Я сказочник и, как всякий сказочник, часто изменяю события до неузнаваемости… Может быть, это так, а может, и не совсем. Я льщу себя надеждой, что сюжеты моих книг — это не только плод моего воображения, но и некая память предков, запечатленная на уровне подсознания. В процессе работы над книгой или просто посредине ночи события прошлого всплывают в памяти и просятся на бумагу. И тогда мне кажется, что когда-то действительно существовали гномы, эльфы и маленький народец. Вполне возможно, что они действительно жили на земле — или под землей, парили в облаках — или скрывались в пучине морской. Если это так, то где они сейчас? Вымерли? Прячутся? Мне хочется надеяться, что они живы и по сей день, хоть и прячутся, а время от времени их можно даже увидеть краешком глаза — но лишь на мгновение. И все же в глубине души я боюсь, что они исчезли с земли. Куда? Ответа на это вопрос нам не дано знать.

Так вперед, мой читатель, познакомимся же с последним видением, которое явилось ко мне из далекого прошлого!

Деннис Л. Маккирнан,

август 1991 года.

1. Основой этой истории послужила изрядно потрепанная и выцветшая от времени копия «Дневника последних первенцев», найденная благодаря счастливой случайности до Разделения.

2. Во многих случаях герои повествования — такие как варорцы, эльфы и люди — говорят на своих родных языках; во избежание путаницы я стараюсь переводить их речь на пелларский (общепринятый язык Митгара). Некоторые фразы, однако, переводу не поддаются; в этих случаях я оставлял сказанное героями без изменений. Также обращаю внимание читателей на то, что некоторые слова написаны на пендвирском наречии пелларского языка, поэтому их отличное от общепринятого написание не является ошибкой.

3. Прочитав «Дневник последних первенцев», я пришел к выводу, что арканский волшебный язык за некоторыми исключениями по грамматическому строю близок к древнегреческому. С помощью друзей я перевел сказанное на этом языке на древнегреческий, внеся некоторые изменения.

4. Для перевода языка кочевников я использовал арабский, поскольку указаний по поводу данных наречий в дневнике не содержалось.

5. Общепринятый эльфийский язык имеет очень древние корни. Я посчитал нужным оставить лишь те архаизмы, которые не мешают пониманию текста.

6. Дабы избежать путаницы, советую обращать внимание на даты в начале каждой главы, указывающие на время повествования. В большинстве случаев события в хронологическом порядке, но иногда мне приходилось возвращаться назад для объяснения особо важных фактов.

7. Эта история повествует о последнем преследовании барона Стоука. Этим событиям предшествовали еще три, описание которых можно найти в «Сказаниях «Одноглазой Вороны»».

Хищник и жертва: погоню прервал внезапно поваливший хлопьями снег. Полярная сова укрылась в раскидистых ветвях сосны, а заяц-беляк забрался под нависающий выступ скалы. Преследователь и преследуемый затаились, ожидая, когда метель прекратится и можно будет продолжить погоню, ставкой в которой являлась жизнь.

Но стихия разбушевалась не на шутку: снег, гонимый ревущим и стенающим ветром, сметал все на своем пути. Заяц сжался под защитой скалы, а в какой-то четверти мили от него, на высокой сосне, сидела сова, крепко вцепившись острыми когтями в толстую ветку. Раз моргнув, она больше не закрывала глаза, устремив взгляд на север. Ожидание затягивалось. Однако эти двое были не одиноки в Заброшенных Землях: что-то стремительно неслось по заснеженной равнине, вдоль северного отлога Гримволлских гор. Скорее всего первой заметила это сова, ведь она смотрела не мигая именно на север. «Тени кружатся вдали, скрытые снегопадом, все ближе и ближе». В четверти мили к северу от дерева, где сидела сова, заяц всем телом ощущал, как дрожала земля.

«Топот ног, какие-то звери мохнатые, клыкастые бегут на юг, вниз по долине Убты». Ветви дерева гнулись под напором ветра, но сова не отрываясь глядела на бегущие силуэты, готовая улететь в случае малейшей опасности.

«Не один, больше. Быстро приближаются. Все еще плохо видно».

Заяц не шелохнулся, лишь глаза открыл, решив, что, если будет сидеть тихо, его — белого на белом снегу — не заметят. «Приглушенный звук бегущих лап. Их много».

Сова наблюдала, как они приближаются.

«Три стаи бегут друг за другом. Вытянутые силуэты. За каждой из них что-то тянется».

Заяц дернул ушами, уловив в завываниях ветра странные звуки: крики и резкий хлопок.

«Не стая — несколько стай. Друг за другом. Все они убийцы. Шум. Крик».

Сова наконец смогла кое-что разглядеть.

«Волки или им подобные. Бегут след в след. За ними еще стая, или просто так кажется. А за ней еще одна».

Они пробежали всего в нескольких ярдах от места, где прятался заяц.

«Лапы мелькают. Волчьи лапы. Лапы убийц. Все бегут. Серый мех. Черный, серебристый. Все вместе. За ними что-то большое. Что-то скользит по снегу».

Девятнадцать бегущих животных, за ними еще девятнадцать и еще.

Что-то просвистело в воздухе, раздался возглас: «Гей! Гей!» — и убийцы промчались мимо зайца сквозь снег и ветер, увлекая за собой нечто громоздкое. И вот они уже скрылись из виду, поглощенные бурей, а заяц все не решался шевельнуться.

В четверти мили к югу, на дереве, которое, казалось, скоро рухнет под напором ветра, сидела белая ворона. Она наблюдала за тем, как три упряжки появились из снежной круговерти. Они тянули сани по занесенной снегом долине. На нартах стояли погонщики, щелкая бичами и заставляя полусобак-полуволков двигаться вперед. Сидевшие на нартах были с ног до головы закутаны в теплые одежды.

Вдали из-за валившего хлопьями снега выступали зловещие силуэты Гримволлских гор. Сова проследила немигающим взглядом за упряжками, которые устремились на юг, по направлению к горам.

Вскоре нарушители спокойствия заснеженной долины скрылись из виду, и все вокруг стихло. Слышно было только завывание метели.

Время шло, сова все так же сжимала когтями ветку, а в укрытии под скалой сидел заяц.

Вьюга затихла с наступлением ночи, и на небе появилась луна, залившая белоснежную долину серебристым светом. Заяц потянул носом воздух и повел ушами, прислушиваясь.

Ничего не слышно.

Он осторожно вылез из-под нависшей скалы. Прыжок-другой — и снова замер, тревожно ловя малейшие звуки и испуганно озираясь вокруг, а затем поскакал к своей норе, до которой было не так уж далеко.

Сова оставила дерево и бесшумно устремилась вперед.

— Гей! Гей! — кричал погонщик, и собаки всё бежали вперед. Вожаком в упряжке был Шли, он задавал темп остальным собакам. Гвилли высунулся из-за спины Фэрил, сидевшей перед ним.

Снег валил сплошной стеной, и Гвилли почти ничего не было видно. Собак, с вытянутыми хвостами и прижатыми ушами, верно и быстро продвигавшихся сквозь метель, он еще мог разглядеть, но уже в десяти ярдах от Шли различить можно было только белый круговорот вьюги. Посмотрев назад, варорец увидел Лэску, вожака упряжки, бежавшей следом за ними, и саму упряжку Риаты, однако, как ни старался, рассмотреть последнюю упряжку, в которой ехал Араван, ему не удалось; о ее существовании напоминало только щелканье бича Чуки.

Он окликнул Фэрил, и звук его голоса смешался со скрипом полозьев, рассекавших снег:

— Эти собаки — надеюсь, они знают, куда бегут?

Погонщик Барр, стоявший позади него на нартах, не смог сдержать смех, который перешел в глухой кашель:

— Шли знает. Шли всегда знает.

Гвилли и Фэрил оба, как по команде, обернулись и взглянули на смеющееся загорелое лицо алеита, обрамленное прямыми темными волосами, такого же цвета бородой и усами. Погонщик был одет в парку с меховой отделкой, штаны из такого же материала и мокасины. Руками в теплых рукавицах он крепко сжимал рукоятку бича, обтянутую кожей, ногами упирался в нарты.

В свою очередь алеит видел перед собой двух существ, как будто только что сошедших со страниц старинных преданий. Существа эти были одеты в стеганые пуховые куртки. Погонщик окрестил их миггами, сами же они называли себя варорцами. Маленькие, хрупкие, с похожими на сверкающие драгоценные камни глазами, заостренными ушками и добродушной улыбкой. Вообще-то, глазами, ушами и бледностью кожи они очень напоминали фэ, или, как они сами себя называли, эльфов, ехавших на упряжках позади них. Отличие состояло в том, что мигги были ростом около трех с половиной футов — не выше шестилетних или от силы семилетних алеитских детей. Мужчина-мигган по имени Гвилли был немного крупнее женщины, Фэрил. Да и оба-то они вряд ли были выше Рака и Кано, собак-коренников, пристегнутых в хвосте упряжки.

Фэ, напротив, были даже немного выше обычного взрослого алеита. Рост женщины, Риаты, составлял примерно пять с половиной футов, Араван же был на полголовы выше ее.

Однако и мигганы, и фэ, вне зависимости от роста, своей горделивой осанкой и неспешной походкой, а также привычкой никогда не отводить взгляд напоминали древних вождей и вели себя так, как будто весь мир принадлежал им.

Кроме того, они могли себя защитить, ведь они были неплохо вооружены. Варорцы предпочитали метательное оружие: на груди мигганки крест-накрест были закреплены два ремня, на каждом из которых поблескивали сталью пять кинжалов. На одном ремне висел еще и серебряный стилет, но, как ни странно, другие ножны, в которых должна была красоваться его пара, пустовали. У миггана тоже имелся длинный нож, но предпочтение он явно отдавал праще, снаряды для которой хранились в двух подсумках на поясе: один был до отказа набит стальными шариками, другой, поменьше, бесценными серебряными снарядами. Эльфы, в отличие от варорцев, предпочитали иметь при себе оружие для ближнего боя. У женщины с пояса свисал длинный нож и превосходный меч из сильверона — звездного серебра. У мужчины тоже был нож, но это оружие явно уступало великолепному копью с черной рукояткой и хрустальным наконечником.

Но в том, что мигганы и фэ — существа весьма необычные, алеита убедило главным образом отношение к ним собак. Они позволяли этим чужакам слишком много: подпускали их близко и давали ласкать себя, теребить шерсть — даже свирепые Рак и Кано, даже высокомерный Шли. То же самое происходило и с вожаками упряжек Рулюка и Чуки, Лэской и Гарром, и с их коренниками — Ченком, Даргой, Кором и Чаном, да и без преувеличения сказать — со всеми остальными. Только завидев фэ и мигганов, они начинали вести себя совсем несолидно: потявкивали от возбуждения, виляли хвостами, валялись по земле, припадали на передние лапы, приглашая к игре. Не грозные псы, а щенки какие-то! Все свидетельствовало о том, что это были герои сказаний, передаваемых из уст в уста бывалыми людьми вечерами у костров.

— Гей! Гей!

Упряжка, увлекая за собой нарты, стремительно неслась вперед сквозь метель.

Фэрил посмотрела на Гвилла своими глазами янтарного цвета, улыбнулась и проговорила:

— Шли знает. — Она покосилась на Барра, потом снова перевела взгляд на Гвилли. — Шли знает, — повторила дамна и, отвернувшись от Гвилли, стала смотреть вперед на дорогу.

Перед ней растянулась шеренга из девятнадцати собак по две в связке, кроме вожака, который бежал впереди. Каждая собака была прикреплена постромками к ременной упряжи, тянувшейся посредине. Если бы Фэрил пришло в голову измерить длину упряжки, она насчитала бы около восьмидесяти футов. Фэрил способна была видеть собак да еще ярдов на десять вперед, но не больше. И дамне даже думать не хотелось о том, что произошло бы, будь у Шли такое же зрение, как у нее, — ведь он видел бы тогда на каких-то сорок ярдов впереди себя и не сумел бы вовремя заметить появившиеся на пути препятствия в виде расщелин и ледяных торосов.

Примерно через полчаса они добрались до старинной башни, воздвигнутой из камня на вершине невысокого холма. Снежная круговерть не затихала, и полуразрушенная стена бастиона лишь смутно темнела за снежной массой, подобно короне, на скалистой вершине холма.

Как только алеиты распрягли упряжки и стали вбивать в промерзшую землю колышки, чтобы привязать к ним собак, к Гвилли и Фэрил присоединились Риата и Араван. Вместе они начали разгружать поклажу, не обращая внимания на непогоду, и переносить вещи в полуразрушенную башню, казавшуюся беззащитной перед лицом разбушевавшейся стихии. Риата прошептала:

— Это все, что осталось от дней минувших.

Ее голос утонул в реве ветра. Поставив на землю ношу, девушка-эльф провела рукой по каменным стенам. Ее серебристо-серые глаза, казалось, пытались отыскать невидимое обычному глазу, она жадно внимала голосам прошлого.

— Я бы сказал, что это старинный наблюдательный пункт, — произнес Араван, кладя свой тюк рядом с мешком Риаты. Он был строен и смугл, с темно-голубыми глазами, волосами цвета воронова крыла, такими же как у его собратьев-эльфов.

Земля под ногами у них дрогнула, и Фэрил приложила руку к скале.

— Логово Дракона? — спросила она.

Риата утвердительно кивнула:

— Как колокол не забудет своего звона, так и мир не забудет нашествия Драконов.

Фэрил ничего не ответила, ведь она читала старинные дневниковые записи, принадлежащие перу ее прародительницы. Пожелтевшая от времени рукопись повествовала о районе землетрясений здесь, в Гримволлских горах. Даже сейчас, когда она почувствовала толчок, у нее все похолодело внутри, а ведь это слабый отголосок, эхо, доносящееся издалека. Там же, куда они направлялись, землю трясло гораздо сильнее; от этих мыслей ей стало нехорошо. До конечной цели им оставалось всего около дня пути, а целью этой был Великий Северный Глетчер — громадный ледник, бравший начало в горах Гримвон. Но даже день пути мог многое изменить, ведь она знала, что Глаз Охотника уже зажегся во мраке ночи, старинное пророчество вступило в силу. Фэрил вздрогнула от одной мысли об этом.

Араван попытался дотронуться рукой до потолка и только чуть-чуть не достал.

— Не очень-то он высок, этот наблюдательный пункт. Но, конечно, с него можно неплохо обозревать окрестности. Если бы сверху была какая-нибудь надстройка, это дало бы возможность вовремя заметить приближение неприятеля.

Гвилли от удивления даже капюшон откинул за спину и посмотрел по сторонам. Его рыжие с бронзовым оттенком волосы рассыпались по плечам, резко контрастируя с изумрудно-зеленым цветом глаз.

— Какой неприятель? — Варорец недоуменно уставился на занесенную снегом долину, — Да откуда здесь взяться неприятелю? Сплошная голая пустыня.

Араван снисходительно улыбнулся:

— Не на пустынные долины должен быть обращен твой взгляд, мой дорогой ваэрлинг, а на Гримволл, где обосновалась всякая нечисть. Это укрепление, например, построили для защиты от рюптов. Дело в том, что тогда еще не существовало заклятия Адона, повсюду рыскали рюпты и земли эти подверглись серьезной опасности. Все изменилось после Великой Войны, и теперь ночной народ не смеет покидать Гримволл, где скрывается каждый раз, когда солнце выходит на небосвод.

Гвилли понял, что Араван имеет в виду Великую Войну Заклятия, во время которой Гифон попытался оспорить право Адона на вселенское владычество. В этой войне на стороне Гифона выступил народ кистанишранцы (Нижних Сфер), а также приспешники Гифона, обосновавшиеся в Миггаре, — кистанцы, гиранцы, некоторые драконы и волшебники, а также ночной народ и им подобные. Адону же помогали люди, эльфы, гномы и варорцы, сформировавшие Великий Союз. Поговаривали также, что и Каменные Великаны — утруни — входили в состав Союза.

Как бы то ни было, битва была жестокой и вселенское равновесие было в опасности, хотя в конце концов силы Союза восторжествовали и Модру, которого Гифон наслал на Митгар, потерпел поражение. Восстание было подавлено. В качестве наказания Адон наложил на ночной народ Заклятие, в знак которого зажег на небе ярко пылающую звезду. Пока она горела, ночной народ начал все более и более болезненно переносить дневной свет, и чем дольше горела звезда, тем невыносимее становились мучения нечисти. В конце концов дошло до того, что стоило одному-единственному солнечному лучу коснуться их — и они сгорали дотла за считанные мгновения.

Весь ночной народ ощутил на себе тяжесть Заклятия Адона; и не только он один. Некоторых драконов — тех, кто выступил на стороне Гифона, Адон превратил в холодных драконов, лишив их в наказание способности дышать огнем. Однако помогавших Гифону людей Адон пощадил — ведь их ввел в заблуждение Великий Обманщик.

Все это и имел в виду Араван, когда говорил о том, что Великая Война все изменила: теперь, после того как было наложено Заклятие, ночной народ прячется днем в горах Гримволла и даже ночью не осмеливается покидать надолго свое убежище. И уж конечно, не доберется он до полуразрушенного укрепления, если не случится ничего из ряда вон выходящего. Ведь любого из них ждет неминуемая гибель, если рассвет застанет его врасплох и он не сможет вовремя найти укрытие. Примерно такие мысли бродили в голове у Гвилли, когда он смотрел на старинные развалины.

Стены башни не слишком хорошо защищали от непогоды: в дверной проем задувал ветер, неся с собой снег.

Баккан с сомнением в голосе спросил Аравана:

— Как можно отбить атаку врага из подобного укрепления? Мне кажется, оно пало бы при первом натиске — слишком уж оно невелико. От одной стены до другой расстояние в десять моих шагов, то есть шесть твоих.

— Ты прав, — ответил Араван, — но это наблюдательный пункт, и он не предназначен для того, чтобы отбивать атаки неприятеля. Дозорные, завидев врага, должны были покинуть это место, чтобы предупредить мирных жителей об опасности. Иногда они, прежде чем уйти, зажигали сигнальный огонь.

— Это как в Биконторе? — заинтересовалась Фэрил.

Гвилли отрицательно помотал головой:

— Нет, любовь моя, Биконтор создавался для защиты от врага. Башни Сигнальных гор были обнесены крепостными стенами, чего не скажешь об этом месте.

Риата оторвалась от созерцания каменных стен и обратила взгляд на Гвилли:

— Наверное, если хорошенько посмотреть, можно найти развалины конюшни или конур. Я думаю, что при появлении неприятеля дозорные зажигали сигнальный огонь, а затем седлали лошадей или запрягали собак в упряжку и немедленно покидали укрепление.

Фэрил откинула со лба выбившуюся прядку черных как уголь волос и выглянула в дверной проем:

— Кого они должны были предупредить об опасности? Я имею в виду, кто населял эту долину в те далекие времена?

— Я думаю, алеиты, — ответил Араван. — Ведь они испокон веку и по сей день перегоняют сюда летом, когда трава зеленая и сочная, стада рэнов.

Фэрил понимающе кивнула. Она вспомнила, что ей приходилось видеть рогатых рэнов на зимних пастбищах, в глубоких, защищенных от непогоды долинах на берегу моря Бореаль.

Земля снова затряслась, и Фэрил отступила под прикрытие полуразрушенных стен.

— Я надеюсь, нам здесь никто не угрожает? Я хочу сказать, эти подземные толчки…

Риата улыбнулась при виде тревоги маленькой дамны:

— Не беспокойся, дорогая, мы здесь в безопасности. До Гримволла далеко, а до Дрэгонслейра еще дальше.

Фэрил с благодарностью взглянула на эльфийку снизу вверх, кивнула и направилась к нартам. За ней последовали остальные.

Им пришлось сходить еще раз, чтобы перенести все необходимое в полуразрушенное строение. Пока эльфы развязывали тюки, Гвилли и Фэрил отправились на поиски хвороста. Варорцы нашли нечто отдаленно напоминавшее поленницу, но дров в ней не было.

Не успели варорцы вернуться, как появился Барр в сопровождении Чуки и Рулюка. Вскоре к ним присоединились два других погонщика. Услышав недоуменный вопрос Гвилли о том, где же им раздобыть дров для костра, Барр не смог сдержать улыбки. Вопрос баккана, когда его перевели на алеитский язык, вызвал веселье и у двух других погонщиков. Пока Барр и Рулюк распаковывали сверток с замороженным лососем и нарезали его кусками, Чука исчез не несколько секунд и тотчас появился опять, неся в руках нечто похожее на огромные комья грязи. К удивлению Гвилли, погонщик их зажег.

Взглянув на растерянное лицо Гвилли, Риата пояснила:

— Его по-разному называют, но как ни назови, а горит неплохо.

— Уж мне-то следовало бы догадаться, — сказала Фэрил, — ведь я родом из Боскиделла, а там, неподалеку от Бигфена и Литтлфена, много торфяников.

Барр загадочно улыбнулся и прошептал алеитам что-то, от чего их бронзовые от загара лица расплылись в улыбке. Затем погонщик объяснил:

— Нет, это не горючая грязь — это то, что вы называете навозом — от рэнов.

Теперь настал черед варорца.

— Кизяк! Сушеный олений навоз! О погонщик, благодаря тебе я осознал свои заблуждения!

Гвилли смотрел на неяркий огонь костра из оленьих лепешек, на клубившийся белый дым, подхватываемый ветром и уносимый ввысь, а мысли его витали далеко отсюда. Баккан думал о том, в чем еще им предстояло обмануться и не будет ли этот обман стоить им жизни.

От мрачных мыслей его отвлек Барр, который поднялся, сверкнул темными глазами и спросил, указывая на сверток с нарезанной лососиной:

— Мигганы кормить стая?

Гвилли оживился и усиленно закивал головой. Фэрил тоже явно повеселела.

Чука и Рулюк широко улыбнулись, обнажив белые зубы, казавшиеся еще белее на фоне темных бород и усов.

Со словами: «Тогда ждите. Я зову» — Барр взял ломоть замороженной лососины и вышел из укрытия навстречу метели. Два других алеита последовали его примеру. Каждый направился к вожаку своей упряжки. Гвилли и его друзья еще с первых дней пути — а были они в дороге уже двенадцать дней, проехав в общей сложности около шестисот миль, — заметили, что кормили и распрягали вожаков первыми, зато запрягали последними. В своей упряжке вожак был самой важной собакой, а делом погонщика было поддерживать авторитет вожака, оказывая ему должное уважение на глазах у других псов. Барр на своем ломаном пелларском излагал суть этих взаимоотношений так:

— Жизнь зависит от стаи. Стая зависит от вожака. Вожак зависит от погонщика. Я — главный в команде, Шли — вожак стаи. Его жизнь в моих руках, моя — в его. Я веду себя с ним как с вожаком, он ведет себя со мной как с хозяином. Все собаки видят это. Все понимают. Все живы-здоровы. Все собаки. Шли. Я.

Через минуту-другую завывания ветра прорезал свист Барра. Гвилли, таща два свертка с нарезанной лососиной, и Фэрил, волочившая за собой еще один, переступили порог и сразу оказались в снежной круговерти. Уже через несколько мгновений воздух наполнился радостным лаем собак.

Буря стихла с наступлением ночи, и серебристая луна выплыла на очистившийся от туч небосвод.

Фэрил проснулась среди ночи и увидела Риату. Она стояла, залитая лунным светом, устремив взгляд своих серебристых глаз в небесную высь. Фэрил тоже посмотрела наверх. От того, что она увидела, все похолодело у нее внутри. Сквозь отверстие в крыше, высоко, в безмолвном поднебесье, она отчетливо увидела Глаз Охотника, протянувший свой длинный огненный хвост по усыпанному звездами небосводу.

— Вот это да! Глаз Охотника! — воскликнула Лэйси, на секунду оторвавшись от дневника в кожаном переплете. — Звучит довольно жутковато. Что это такое?

Фэрил задержала в своей руке нож, который готовилась уже метнуть в деревянное полено напротив, и обернулась, чтобы взглянуть на рыжеволосую дамну, сидящую у скатерти, расстеленной для пикника.

— Ты читай, читай, Лэйси, — промолвила она, отвернулась и резким движением выбросила руку вперед и вниз. Раздался звон стали, и клинок мягко вошел в дерево, из которого уже торчало несколько клинков.

Фэрил направилась к упавшему полену, чтобы вытащить из него свои ножи, а Лэйси вновь углубилась в чтение рукописи.

Полуденное солнце то появлялось, то скрывалось за облаками, отбрасывая на страницы причудливые тени, ножи Фэрил мягко и глухо стучали о полено, и этот звук сливался с обычными звуками леса: птичьим пением, доносившимся откуда-то издалека, шелестом листьев на ветру, жужжанием пролетевшей мимо пчелы, журчанием ручейка, текущего по склону соседней горы.

Наконец Лэйси закрыла дневник и взглянула на свою кузину, которая уже опять вытаскивала из бревна ножи:

— Фэрил, знаешь, мне как-то не по себе: так и кажется, будто скоро произойдет что-то непоправимое.

Фэрил вернула ножи на место, в ножны, закрепленные на двух нагрудных ремнях, по шесть ножей на каждом, развернулась и решительно направилась к Лэйси.

Лэйси взглянула на дамну, на дневник, затем опять на дамну:

— Фэрил, вид у тебя довольно мрачный. У меня есть подозрение, что ты хочешь сообщить мне нечто такое, чего я совершенно не хотела бы знать.

Фэрил присела на краешек скатерти. Привычным жестом она взяла правую руку Лэйси в свою и прижала к ней ладонь своей правой руки. Этот ритуал они придумали еще в детстве.

— Любимая подруга, я доверяю тебе тайну, которую ты раскроешь только тогда, когда придет для этого подходящее время.

Лейси медленно сжала пальцы в кулак, будто спрятав в них что-то невидимое глазу. Потом прижала кулак к груди и по одному начала разжимать пальцы, пока рука ее не оказалась плотно прижатой к груди.

— Любимая подруга, твоя тайна будет храниться здесь, пока не настанет подходящее время.

Фэрил сделала глубокий вдох, попытавшись успокоиться. Но это было не так-то просто: голос ее дрожал от возбуждения, смешанного с грустью.

— Я уезжаю из Боскиделла, Лэйси.

Глаза Лэйси наполнились слезами.

— Уезжаешь? Уезжаешь из Боски?.. Но зачем, Фэрил? Зачем?

В глазах Фэрил тоже стояли слезы. И все же ей стало легче, когда она поделилась своей тайной с подругой, и голос ее уже не так дрожал.

И снова Лэйси задала свой вопрос:

— Зачем?

Фэрил сняла ремни и взяла их в руки, держа сверкающее и отливающее сталью оружие прямо перед собой.

— Потому что я кровь от крови первородных дамн и род мой восходит к самой Пэталь.

Лэйси тряхнула головой, смахнула слезы и взглянула на дневник:

— Да, я все это знаю. Твои предки… но, Фэрил, постой, какая здесь связь с тем, что ты уезжаешь из Боски?

Фэрил положила ремни с ножами на скатерть.

— Завтра у меня день рождения: девичество закончится, я стану настоящей дамной и смогу ступить на путь, предначертанный мне тысячу лет назад, на путь, пройти который могу только я. К этому меня готовили всю мою сознательную жизнь. — Она протянула руку и взяла дневник: — Лэйси, этот дневник рассказывает о событиях тысячелетней давности — о погоне за чудовищем, бароном Стоуком, в которую пустились четыре товарища: эльфийка Риата из Арден-Вейл, человек-Медведь Урус из самого сердца Большого леса и мои предки, Томлин и Пэталь, варорцы из леса Вейн. Три раза они почти настигали Стоука — и на третий раз смогли его убить, хотя это стоило жизни Урусу.

— Я знаю, — перебила ее Лэйси, — знаю: Урус был отважный, благородный человек, очень грустно, что он погиб. Но это всего лишь старинное предание, легенда, а мы живем сегодня, теперь.

— Да, Лэйси, конечно, история старинная. Но над нашим ближайшим будущим сгущаются зловещие тучи, и я боюсь, что вскоре исполнится древнее пророчество, о котором рассказывается в рукописи.

От таких речей глаза у Лэйси полезли на лоб, но, не дав ей времени опомниться, Фэрил продолжала:

— Древнее пророчество, каким-то образом связанное с бароном Стоуком, должно вскоре исполниться, хотя мне совершенно непонятно, как он может восстать из мертвых и дотянуться своей костлявой рукой до нашего сегодняшнего дня. — Фэрил начала быстро листать дневник в поисках нужной ей записи. Наконец она нашла ее. — Взгляни-ка, вот здесь говорится о том, как тысячу лет назад леди Риата явилась в лес Вейн и поведала Томлину и Пэталь о пророчестве Раэль, королевы эльфов в Арден-Вейл.

29–31 мая, 4Э1980. Дни, ознаменованные одновременно радостью и отчаянием, ведь к нам явилась Риата…

До слуха Томлина донесся стук лошадиных копыт, а вскоре и сама всадница на жемчужной лошади показалась вдали. Варорец стоял на крыльце, прикрываясь рукой от яркого солнца и посматривая в сторону леса. При виде появившейся из-под покрова леса златовласой эльфийки в одеждах из мягкой серой кожи и с мечом за спиной он расплылся в улыбке.

Быстро повернувшись к дому, он позвал:

— Пэталь, к нам приехала Риата!

Раздался звук торопливых шагов, и на крыльцо высыпали сразу три дамны: Малышка Риата и Среброглазка, а за ними и сама Пэталь — все в передниках, перепачканные мукой и сиропом.

Пэталь подошла и встала радом с Томлином.

— Возможно ль?..

Томлин обнял ее за плечи:

— Ты о Стоуке? Нет, не думаю, Пэталь, мы ведь ясно видели, как лед разверзся и поглотил его.

Пэталь робко взглянула на мужа и улыбнулась. Дочери Томлина и Пэталь, как их ласково называли — Сильви и Ата, стояли рядом и с горящими от восхищения глазами смотрели, как к ним приближается знаменитая эльфийка. Они ни разу ее не видели, но слышали о ней очень много.

Риата подъехала к их маленькому домику и спешилась у самого входа. Она наклонилась и обняла подбежавшую к ней Пэталь, а затем и Томлина. Сильви и Ата застеснялись, но вскоре тоже решились подойти и были представлены Риате.

Томлин хотел было взять под уздцы скакуна эльфийки и отвести его в конюшню, но Риата остановила его.

— Я сама позабочусь о Лучистом, Агат, — проговорила эльфийка, назвав Томлина его старинным прозвищем. — А ты в это время созови всех домашних, ибо я должна поведать о пророчестве, которое касается нас всех.

На душе Томлина стало тяжело, и при взгляде на Пэталь он понял, что она чувствует то же самое.

Томлин немедленно оседлал пони и ускакал в сторону полей. Когда он вернулся, на землю уже опустились сумерки. С ним прискакали два его сына, Малыш Урус и Медведь. На веранде горел свет, и все было подготовлено для ужина, ведь потолки в домике были слишком низкими для Риаты, а заставлять ее нагибаться было бы негостеприимно.

Создавалось впечатление, что все они собрались в этот майский вечер за столом только поболтать под стрекотание сверчков о том о сем. Когда стало совсем темно, Сильви с Атой подали к чаю черничный пирог.

На небе одна за другой зажигались звезды, и за столом воцарилась тишина.

Наконец Томлин и Малышка Риата в один голос произнесли: «Риата…» — и молчание было прервано. Дамна и баккан переглянулись, и Томлин согласно кивнул. Дамна заговорила:

— Риата, то пророчество, о котором ты должна поведать, пророчество, которое касается моей семьи…

Она не договорила, и вопрос повис в воздухе.

Эльфийка пытливо вгляделась в лица сидящих за столом ваэрлингов:

— Я пришла, чтобы передать вам слова Раэли, королевы Арден-Вейл, супруги Таларина, с которой я состою в дальнем родстве. У Раэли есть дар предвидения. Она изрекла два пророчества, и я хочу, чтобы вы знали о них. Ей было видение о том, как с севера надвигается темнота, которая однажды накроет всю страну. Это ее первое видение. Что оно означает — войну, болезни, голод, чуму, — она не знает. Это случится еще не сейчас, но, как бы там ни было, лучше вам перебраться из леса Вейн в место поспокойнее, возможно на юг. Что касается ее второго видения, то оно описывает события, которые произойдут в еще более далеком будущем. Ветры времени поведали Раэли о предназначенной мне судьбе, которую, как мне кажется, разделите со мною вы, дорогие Пэталь и Агат.

Томлин опять почувствовал, как сердце предательски ёкнуло. Его вдруг охватило непреодолимое желание достать пращу и серебряные шарики, дать Пэталь ее кинжалы и даже вооружить детей. Перед его мысленным взором отчетливо замаячила отвратительная фигура барона Стоука.

— Стоук, — пробормотал он, скрежеща зубами от ненависти, которая вытеснила страх из его груди.

Дети широко раскрытыми от ужаса глазами смотрели на отца, ведь они не раз слышали о бароне Стоуке. Целых двадцать лет Риата, Урус, Томлин и Пэталь искали это чудовище, и лет десять назад загнали Стоука в ловушку там, далеко, на Северном Глетчере. Закончилось преследование трагически: вместе со Стоуком ледяная бездна поглотила и Уруса. Конечно, дети знали обо всем этом. Да и как им было не знать, если двоих из них назвали в честь Уруса и Риаты. Долгими зимними вечерами родители рассказывали им о деяниях храбрых героев и о чудовище, которое они уничтожили.

И вот из уст отца они вновь услышали ненавистное имя Стоука.

— Все может быть, Агат, я этого не исключаю, — промолвила Риата, выразительно взглянув на свой меч, висевший в ножнах на перилах веранды.

Младший из сыновей, Медведь, не выдержал:

— Эта леди Раэль, она увидела, что нам предназначено судьбой? То, что случится в далеком будущем? Я правильно понял?

Риата устремила на мальчика внимательный взгляд:

— О да, Медведь, ты понял правильно.

Теперь пришел черед А ты задавать мучивший ее вопрос:

— Что же именно сказала леди Раэль?

Риата взглянула на свою тезку, которая, хоть и вышла уже из детского возраста, ростом была не выше эльфа-ребенка. Сходство было бы полным, если бы не выпуклые глаза ваэрингов, похожие на драгоценные камни, в глубине которых горели искорки.

Риата внимательно посмотрела на ваэринга, подумав, что, возможно, в этом сходстве эльфов с детьми и кроется причина горячей любви ее соотечественников к маленькому народцу. Ведь на землю Митгара со времен Разделения, которое произошло более четырех тысяч лет назад, во время Великой Войны, ни разу не ступала нога эльфийского ребенка. Эти мысли наполнили душу Риаты скорбью. Здесь, в Митгаре, эльфы не могли рожать своих детей — это было возможно лишь в Адонаре. И хотя любой эльф мог вернуться из Митгара в Адонар по Дороге Заката, путь назад ему был закрыт. Несмотря на то что последнее время ходили слухи о восстановлении Дороги Восхода, уехать из Митгара для эльфа означало одно: скорее всего он сюда уже не вернется, ведь Дорога Восхода открыта не каждому. Только особенный всадник, всадник с Серебряным мечом, совершивший невозможное, победоносно проскачет по ней. Так или иначе, сейчас ни один из эльфов не мог проникнуть из Адонара в эту долину, и для Риаты вид молодой ваэрлинги служил горьким напоминанием об этом.

Риата покачала головой, пытаясь избавиться от этих неприятных мыслей, а молодая дамна уже снова было готова задать свой вопрос, сделав его, как ей казалось, более понятным.

— Леди Риата, что же все-таки напророчествовала леди Раэль?

Риата вновь обвела взглядом лица ваэрлингов, которые выдавали их любопытство и беспокойство, но уж никак не страх:

— Мы с Раэлью сидели на берегу реки Тамбл в Ардене и для развлечения пытались определить будущее по магическим кристаллам. Внезапно Раэль как-то странно посмотрела на меня, вернее сказать, сквозь меня: ее взгляд был обращен куда-то вдаль. И она изрекла пророчество — ведь пророчества рождаются нежданно. Однако было понятно, что слова эти обращены именно ко мне. Вот что она сказала:

— Да-а-а, — протянула Сильви, испуганно озираясь и тревожно вглядываясь в темноту, как будто ожидая увидеть там что-то ужасное, — и что же все это значит?

Никто не проронил ни слова: пророчество заставило всех глубоко задуматься. Наконец Малыш Урус, старший из сыновей, сидевший на ступеньках, ведущих в сад, задумчиво посмотрел на Малышку Риату, старшую из сестер, и произнес:

— Если все это имеет отношение к барону Стоуку, как подозревает отец, то в пророчестве говорится о нас с тобой, Ата, потому что я родился первым из братьев, а ты — первой из сестер в семье «тех, кто был там». — И он кивком указал в сторону отца с матерью.

В глазах Пэталь отразился страх — страх не за себя, а за детей. Она беспомощно взглянула на Томлина и взяла его за руку.

Эльфийка посмотрела на ваэрлинга сверху вниз и улыбнулась ему:

— Поверь мне, Малыш Урус, речь идет о будущем крайне отдаленном, ведь Глаз Охотника появится на небесах не раньше чем через тысячу лет, а если точней — через тысячу двадцать семь лет…

Медведь изумленно воскликнул:

— Через тысячу двадцать семь лет? Значит, если сейчас 4Э 1980-й год, то это будет, — он на мгновение задумался, — это будет 4Э3007-Й год… да, верно. Довольно-таки не скоро. Никто из нас и не доживет до этого времени!

Пэталь возразила:

— Риата доживет, Медведь. Она доживет.

Только сейчас дети вспомнили, что эльфы бессмертны, и с нескрываемым интересом уставились на Риату.

Риата посмотрела им прямо в глаза, и они потупились.

— Доживут до этого времени и ваши потомки: твои, Малыш Урус, и твои, Малышка Риата, — первенцы, рожденные первенцами. Во всяком случае так гласит пророчество.

— А этот «Хунтра Эг», — задумчиво произнес Томлин, используя слова твилльского языка, древнего языка варорцев, — или Глаз Охотника, — что это такое?

— На этот вопрос, Агат, я могу ответить, — проговорила Риата. — Глаз Охотника — предвестник беды, одна из хвостатых звезд, рассекающих небесную высь. Между ее появлениями проходит не одна тысяча лет, и все же она всегда возвращается, причем в одно и то же время года: когда на смену зиме приходит весна. И каждый раз она впервые появляется в созвездии Охотника и по форме напоминает кроваво-красный глаз.

Сильви даже рот раскрыла от изумления. А когда Риата закончила говорить, она так громко клацнула зубами, закрывая рот, что все обернулись к ней. Сильви не знала, куда деваться от смущения, но ей на выручку пришла Ага, обратившись к эльфийке с очередным вопросом:

— В пророчестве также говорится о «последних из первенцев» — что означают эти слова?

— А что значит «в лучах Медведя»? — присоединился к сестре Медведь, у которого глаза так и горели от любопытства, — или это просто свет лампы отражался в них?

— А «благо и проклятье» — что вы скажете об этом? — внесла свою лепту Сильви.

Томлин откашлялся, и сказал:

— По крайней мере, мы знаем, что означает та часть пророчества, в которой говорится об «охотнике» и «жертве».

— Что же это значит? — нетерпеливо спросил Медведь.

— Да только то, сынок, — принялся объяснять Томлин, — что, когда мы хотели лишить жизни Стоука, он гоже пытался нас убить. Это в точности повторяет слова пророчества:

Значит, если чудовище воскреснет, все повторится сызнова. Потому что, если на него будут охотиться, оно в свою очередь объявит войну своим преследователям.

Тишину, воцарившуюся после этого объяснения, трунила Сильви:

— Но кто может с уверенностью утверждать, что пророчество имеет какое бы то ни было отношение к чудовищу, о котором вы говорите? Я хочу сказать, что, возможно, это кто-то другой. Что именно в пророчестве указывает на Стоука?

Все разом повернулись к Риате.

— Крошка, это слова «в лучах Медведя».

Лица ваэрлингов выражали полное недоумение, и поэтому Риата пояснила:

— Из пропасти, куда упал Урус, прямо из-подо льда, пробивается золотистое свечение. Я не знаю, отчего так получилось. Этот далекий свет как будто взывает к нам. И я еще кое-что знаю, Среброглазка, как, впрочем, знают и твои родители: Урус иногда превращался в медведя…

И вот, тысячу лет спустя в Боскиделле две дамны устроили на поляне пикник, решив погреться на раннем летнем солнышке. Одна из них хотела поведать другой тайну…

— …Вот такие новости Риата передала моим предкам, Лэйси, — сказала Фэрил, оторвавшись от дневника. — Вскоре после того, как эльфийка ускакала прочь, Томлин и Пэталь переселились из леса Вейн сюда вместе с детьми, потому что Риата предупредила их, что темные тучи сгущаются на севере небосвода. Здесь они находились под прикрытием Терновой стены, которая кольцом опоясывает всю страну. Конечно, они не могли знать о том, что Спиндлторн будет захвачен неприятелем во время Зимней войны. Как оказалось, лес Вейн был в то время еще сравнительно безопасным местом. Но, как бы то ни было, вся семья выжила, а ведь в ту войну погибло немало варорцев. Именно Зимняя война предстала перед пророческим взглядом Раэли как надвигающаяся с севера темнота, смертельная опасность, которая вскоре обрушилась на страну: Модру попытался захватить власть над Вселенной с помощью мощнейшего оружия — Диммендарка.

— А спас всех Такерби Андербэнк? — воскликнула Лэйси, произнеся имя выдающегося героя Зимней войны. Однако восхищенное выражение сразу же покинуло ее лицо, и она нахмурилась: — Но постой, Фэрил, я что-то в толк не возьму: какое все это имеет отношение к твоей тайне?

Фэрил снисходительно улыбнулась и пояснила подружке:

— А вот какое: много лет назад Томлин и Пэталь поклялись извести Стоука, это мерзкое чудовище. Ту же клятву повторили в свое время Малыш Урус и Малышка Риата, первенцы в своей семье. Они день за днем тренировались во владении оружием своих родителей: баккан — пращой, а юная дамна… — Фэрил тряхнула ремнями с оружием, — юная дамна — кинжалами. Со временем Малыш Урус женился, а Малышка Риата вышла замуж. И их первенцы — сын Уруса и дочь Риаты — тоже принесли клятву и учились владеть оружием предков. Так повторялось с каждым новым поколением, и, хотя с тех пор прошло много времени и потомки Томлина и Пэталь рассеялись по свету, каждая дамна и каждый баккан, рожденные в семье первыми, приносили клятву и овладевали оружием. Появилась и еще одна семейная традиция. Пэталь оставила дневниковые записи о преследовании Стоука, и все первенцы должны были переписывать их для себя. Я, к примеру, переписывала копию дневника, оставленную моей мамой. Эти записи мама передаст в мое полное владение, когда у меня родится дочь. Но я всегда сознавала, что прежде, чем это произойдет, мне предстоит что-то совершить. Мне кажется, я знала о предназначении Судьбы еще задолго до того, как принесла клятву, переписала дневник и научилась метать ножи.

Фэрил замолчала, и стало слышно, как вдали заворковал голубь. Сердце Лэйси сжалось.

— И все-таки, Фэрил, я не понимаю, зачем тебе уезжать из Боски.

Фэрил вновь обратилась к дневнику, раскрыв его и сразу угадав нужную ей страницу:

— Лэйси, ну неужели тебе непонятно? В 4Э1980 году Медведь высчитал, что Глаз Охотника загорится на небесах в 4Э3007 году. Он тогда еще не знал, что тридцать девять лет спустя случится Зимняя война, которой закончится Четвертая эра. Ему не дано было в то время знать и того, что после поражения Модру Верховный Правитель объявит о наступлении Пятой эры.

Лэйси уже начала что-то смутно понимать, но все еще отказывалась верить самой себе.

— Медведь не ошибся в расчетах. Глаз Охотника действительно должен был появиться в 4Э3007 году по старому летосчислению, то есть в 5Э988 году по новому. Это случится через три года. А из этого следует только одно: «последней из первенцев» являюсь я!

Лэйси все еще не до конца понимала, к чему клонит Фэрил, и дамна продолжила:

— Видишь ли, Лэйси, я не замужем и за оставшиеся три года вряд ли успею родить дочь. Значит, когда появится Глаз Охотника, я буду последней из перворожденных дамн, прямых потомков Пэталь. Поэтому именно обо мне говорилось в пророчестве Раэли. Мне судьбой предназначено уехать из Боски, найти Риату и вместе с ней «смело принять бой» в «лучах Медведя». Это мой долг.

Лэйси наконец осознала сказанное Фэрил во всей его ужасающей полноте и разрыдалась.

Фр-р-р-р — раздался звук крыльев вальдшнепа, рассекавших воздух. Бз-з-з-з — пропел снаряд, выпущенный из пращи, но не попавший в цель: птица благополучно улетела.

— Черт побери! — вскричал взбешенный Гвилли. — Как я мог промазать?

Вопрос был обращен в никуда, потому что, кроме самого Гвилли и собаки по кличке Черныш, принадлежавшей его приемному отцу, никого больше рядом не было.

Собака выглядела крайне разочарованной. Услышав вопрос хозяина, Черныш для приличия слабо вильнул пару раз хвостом, но глаза его при этом осуждающе смотрели на молодого баккана, как будто он хотел сказать с укором: «Да, ты промазал!»

— Знаю, дружок, знаю. Ты очень старался, выслеживая эту птицу. Но знаешь, с каждым случается: иногда и я промахиваюсь.

Не похоже было, что он убедил Черныша: пес глядел все так же сурово.

— Я всего-то на какой-то дюйм промазал. — Для убедительности Гвилли даже показал расстояние пальцами.

Черныш отвернулся, всматриваясь в лесную чащу.

— Да ладно тебе! Ну виноват. Подстрелим еще кого-нибудь.

Гвилли нагнулся и поднял с земли трех вальдшнепов, связанных вместе. Он тряхнул ими, как будто желая привлечь внимание собаки.

— Вот видишь, псина, кое-что мы сегодня все-таки раздобыли.

Черныш всем своим видом выразил презрение.

— Хочешь сказать, это только твоя заслуга?

Черныш завилял хвостом, и Гвилли не смог сдержать улыбку:

— Наверное, ты прав, дружок.

Черныш выжидательно смотрел на хозяина.

— Вперед, Черныш, за добычей!

Собака радостно подпрыгнула и кинулась вперед, то втягивая носом воздух, то припадая к земле в поисках следов.

Мимо седых деревьев-гигантов, тихонько шелестевших на утреннем солнце, шли тропинками дремучего леса Вейн баккан и его верный пес. Вниз по течению лазурного ручейка, по заросшему мхом бережку — и вот Черныш уже радостно шлепает по кристально чистой воде, не останавливаясь даже для того, чтобы попить, а Гвилли едва поспевает за ним, прыгая с камня на камень. С шумом пробираются друзья сквозь заросли кустарника, любуясь игрой солнечных лучей, пробивающихся между туго сплетенными ветвями деревьев.

Внезапно Черныш рванулся назад, отпрянув от зарослей дуба, темной стеной уходивших в глубину леса насколько хватало взгляда. Собака обогнула мрачный участок, стараясь держаться подальше. Гвилли последовал за ней, не рискуя подходить слишком близко к древним деревьям. Однако он не мог не уступить соблазну заглянуть туда, в зловещую тьму. Взгляд его искал чего-то… чего? Он и сам не смог бы сказать.

Это было одно из тех сумеречных заповедных мест, о которых говорят только вполголоса и куда простым смертным путь закрыт. Много слухов ходило об этих потаенных местах. Поговаривали, например, что здесь обитают едва различимые для обычного глаза существа — великаны с тяжелой шаркающей походкой и быстрые, снующие взад-вперед карлики. Некоторые жители лесных чащоб были плоть от плоти земли, других можно было спутать с деревьями и кустами.

Однако, кем бы они ни были, на прохожих они не нападали и препятствий им не чинили. Те же, кто осмеливался нарушить границы владений лесных обитателей, исчезали без следа.

Старожилы рассказывали, что раньше в лесу Вейн царила тьма и попасть сюда было невозможно. Однако когда варорцы оказались в безвыходном положении, гонимые непримиримым врагом, Лес приютил их, дав пристанище.

А после того, как варорцы, собравшись с силами, победили неприятеля, Лес поделился с ними своими полянами и оврагами, прогалинами и борами, хотя некоторые места так и остались заповедными.

С той поры варорцы жили в лесу общинами, носившими название глейдов, и никто не осмеливался нарушить их покой. А если враг и пытался посягнуть на лесные владения маленького народца, как случилось тысячу лет назад во время Зимней войны, с ним расправлялись беспощадно.

Под прикрытием древнего леса варорцы чувствовали себя в абсолютной безопасности, однако, несмотря на свободолюбивый дух, не решались проникать в заповедные местечки: ведь там можно было нос к носу столкнуться с лисьими всадниками (некоторые называли их еще фокс-райдерами), Живыми холмами, Сердитыми деревьями, Стонущими камнями и прочими сказочными существами.

Само собой разумеется, что, пробегая по опушке одного из этих погруженных в темноту участков леса, Гвилли невольно вглядывался в глубь его, высматривая что-то…

Вдруг папоротник зашуршал, и из-под черного полога леса выскочила косуля. Черныш подпрыгнул на месте, скуля от нетерпения и ожидая только команды хозяина.

— К ноге, Черныш, — приказал Гвилли. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

Черныш пытливо взглянул на варорца, отказываясь верить собственным ушам. Нельзя преследовать?

— Не сегодня, псина. Сегодня мы охотимся на птиц.

Сердце Гвилли билось уже спокойнее. Треск сучьев и шелест листьев под ногами косули замерли вдали.

— Ищи, Черныш. Вперед!

Черныш в последний раз осуждающе взглянул на хозяина и снова принялся наматывать круги, пытаясь уловить запах дичи. Варорец и его верный пес продолжали путь по лесу, а Гвилли уже и думать забыл о диковинных лесных обитателях. Конечно, все эти предания были ему хорошо известны, но он не придавал им слишком большого значения, ибо рожден был не в самом лесу, а на его опушке и воспитан был совсем в ином духе, нежели лесной народец. Поэтому Гвилли и Черныш предпочитали рыскать по лесу в поисках добычи, а на раздумья о старинных преданиях времени у них не оставалось.

Наконец Черныш встал в стойку: хвост вытянут, мордочка приподнята. Гвилли остановился, зарядил пращу и прошептал:

— Молодец, Черныш. Ату!

Собака медленно двинулась вперед. Хозяин шел за ней тихо, боясь спугнуть добычу. Его глаза не отрываясь смотрели в ту сторону, куда указывала морда Черныша.

Фр-р-р-р… Вальдшнеп взмахнул крыльями, но тотчас же кувыркнулся в воздухе и камнем упал на землю, сраженный камнем Гвилли.

— Черныш, взять!

Собака с готовностью рванулась вперед, скрылась в зарослях папоротника и вернулась с добычей в зубах.

Гвилли наклонился, чтобы взять птицу, погладил Черныша и почесал его за ухом.

— Ах, Черныш, дорогой мой товарищ, ты величайшая охотничья собака во всем лесу Вейн — да что там, во всем Митгаре! — Гвилли привязал птицу к остальной добыче и продолжал: — Твой нос и моя праща — вот залог нашего успеха. Мы с тобой непревзойденные охотники — и никто не посмеет с этим спорить!

Черныш стоял рядом и вилял хвостом, преданно заглядывая в глаза хозяину. Он не знал, что именно тот говорит, но был уверен: это что-то очень приятное. Собака вся так и светилась от радости.

Гвилли перекинул связку вальдшнепов через плечо и позвал:

— Пошли, Черныш. Пора домой. Нужно же нам похвастаться своей добычей.

Уловив в речи хозяина знакомое слово «домой», Черныш сорвался с места и побежал на восток, по направлению к опушке леса. Там, где лес плавно переходит в равнину, милях в двух-трех отсюда, на склоне холма стоял их дом. Сразу за долинами начинались древние Сигнальные горы, под влиянием времени превратившиеся в невысокие холмы, которые напоминали хребет великана и тянулись от крепости Чаллерайн на севере до Биконтора и Деллинских низин на юге.

Именно в сторону гор и направились Гвилли с Чернышом, хотя из-за деревьев было невозможно разглядеть их вершины, и скалы, и лощины, покрытые сочной зеленой травой.

Лес заметно поредел, освещенный полуденным солнцем, наполнявшим его теплом и летней истомой. Угрюмые деревья-великаны все еще попадались на их пути, но вид их скорее создавал впечатление защищенности, а не навевал ужас. Черныш то останавливался, втягивая воздух носом, то бежал дальше, догоняя Гвилли.

Наконец они вышли из леса, с опушки которого открывался чудесный вид на возвышенность, где располагалось хозяйство приемных родителей Гвилли — Орифа и Нельды. Из трубы лениво поднимался дымок и терялся на фоне голубого неба.

Друзья прошлепали по ручью и стали взбираться на косогор. Черныш припустил так, что только ветер засвистел в ушах, и Гвилли едва поспевал за ним.

Собака ворвалась во двор первой, заливаясь победоносным лаем. Гвилли, смеясь, прибежал вслед за ним и в несколько прыжков очутился на крыльце. С грохотом распахнув дверь, молодой баккан возвестил всему дому о своем приходе и поспешил на кухню, откуда доносился восхитительный запах. Черныш вприпрыжку бежал за ним. Ввалившись в кухню, Гвилли кинул на стол подстреленных вальдшнепов. Нельда оторвалась от стряпни и улыбнулась приемному сыну, она был рада видеть юношу.

Сначала было так: усыпав небесный свод звездами, Адон приступил к созданию Солнца, Вселенной и сверкающих странников, никогда не прерывающих свой путь в поднебесье.

Он сотворил и Луну, но до поры до времени решил не выпускать это светило на небосвод, вероятно полагая, что мир еще не готов лицезреть его сумеречный свет.

В те далекие времена Земля напоминала адский котел, содержимое которого бурлило, пузырилось и стремилось вырваться наружу. Языки пламени и гигантские клубы пара поднимались над безжизненной пустыней, раскаленной и неистовой в своей первозданной ярости. Из черноты межзвездных просторов на Землю низвергались каменные, железные, ледяные глыбы, которые, попадая на обжигающую почву, плавились и рассыпались миллиардами огненных брызг.

Земля выдержала, закалившись в испытаниях.

Эра сменялась эрой, и постепенно поверхность Земли начала остывать. Жар и пламя отступили, хотя иногда небеса все еще разражались огнепадом гигантских метеоритов.

Похолодание продолжалось. Постепенно образовалась корка, подобная застывшей накипи на расплавленном металле.

Пошли дожди, не прекращавшиеся на протяжении тысячелетий. Океаны наполнились водой, разлились по поверхности Земли, пока наконец не оставили лишь один голый и безжизненный участок суши, превратившийся в континент. Дождь лил не переставая, но океаны уже наполнились до предела.

И тогда выпустил Адон Луну на небеса, дабы она сменяла Солнце. Луна, прилетевшая из неизведанной дали, смогла бы столкнуться с Землей, подобно древним метеоритам, и тогда мир перестал бы существовать. Но это противоречило великому замыслу Адона, и этого не произошло.

Луна пролетела мимо, своей громадой закрыв все небо. Земля сотряслась, забурлила дремавшей под поверхностью лавой — и, будто под ударом огромного молота, континент рассыпался на части, числом тридцать одну.

Из пучины морской поднялись громадные волны, затопившие все вокруг.

А Луна все гуляла по небу, принося с собой смятение и хаос.

Континенты под воздействием огненного сердца Земли сталкивались, соединялись, рассыпались на мелкие части, сливались воедино. На их поверхности появлялись горные цепи и глубокие ущелья, вулканы извергали лаву и каменные глыбы из самого центра Земли. Одни континенты навсегда терялись в водах Мирового океана, другие появлялись на его поверхности.

Эра сменялась эрой, а Луна продолжала бесноваться на небесах. С каждым прикосновением ее мятежных лучей все новые и новые потрясения случались на Земле, но постепенно буйство светила утихало. Луна не улетала далеко, но и приближаться к Земле вплотную не осмеливалась. Она рыскала в поисках постоянного места, где могла бы продолжать свой космический танец.

Наконец Луна умерила свой воинственный пыл, но движение материков не прекратилось. Они дробились и вновь сливались воедино, и число их все время изменялось.

Все так же внезапно появлялись из межзвездной тьмы метеориты и астероиды, будто бы заброшенные сюда мощной рукой космического великана. Некоторые из них сталкивались с безмолвной Луной, некоторые падали на Землю. На протяжении нескольких веков сыпались на мир кометы с огненными хвостами — но потом так же внезапно все затихало, и небеса успокаивались до следующего нашествия.

Время шло, и на Земле становилось все холоднее.

И настал день, когда впервые пошел снег. Конечно, он растаял так же быстро, как и начался, — ведь Земля еще не до конца остыла, — но это был первый снегопад.

Эра сменялась эрой, и все так же Солнце, Луна и сверкающие странники бороздили просторы Вселенной, и все так же продолжала остывать Земля.

Снова выпал снег — сначала только на Севере и чуть-чуть — на крайнем Юге.

И вот на Земле стала зарождаться жизнь. Она принимала разные формы, продвигаясь постепенно от простого к сложному. Законы, которые она диктовала, заставляли растения и животных бороться за выживание и неизменно развиваться, становясь более выносливыми и жизнеспособными.

Континенты продолжали свое беспрестанное движение, на планете становилось то теплее, то холоднее. То ли это зависело от движения Земли по отношению к Солнцу, то ли наоборот. Как бы то ни было, погода постоянно менялась. Потом наступила зима и выпал снег. Должно быть, Солнце и Земля разминулись на космических дорогах или Солнце начало остывать, — во всяком случае, золотое светило уже не согревало Землю, как прежде.

А снег все шел и шел. Становилось все холоднее, и океаны обмелели, закованные в ледяные объятия. Постепенно стали формироваться гигантские глетчеры — ледники, башнями возвышавшиеся над поверхностью Земли. И вот уже почти вся планета была покрыта ледяной коркой.

Погода стала непредсказуемой и зависела теперь не от времени года, а от направления ветра — дул ли он с ледника или к леднику. Большую часть времени было нестерпимо холодно. Лишь там, куда попадали солнечные лучи, можно было с трудом выжить. Там же, где солнца не было, жизнь превращалась в изнурительную борьбу за существование.

Но однажды лед начал таять, а океаны вновь наполнились водой. То ли Солнце пробудилось ото сна, то ли оно приблизилось к земле — но мир снова расцветился красками и зазеленел, даже на полюсах.

Однако движение континентов и светил не прекращалось, и Земля с Солнцем то расходились, то вновь находили друг друга на дорогах вселенской бесконечности, а лед то покрывал всю поверхность планеты, то отступал опять. Лед вгрызался в почву и камни, пронизывал Землю насквозь с Северного до Южного полюса, образуя все новые глетчеры.

И все же они неизменно отступали под напором Солнца, но отступали неохотно, оставляя свидетельства своего триумфального шествия по Земле: глубокие долины, котлованы, ущелья и другие шрамы на теле планеты.

Последняя эпоха, ознаменованная нашествием льда, закончилась в Митгаре около двадцати тысяч лет назад. Несмотря на это, далеко на Севере, а также на крайнем Юге снег и лед сковывают землю не меньше чем на милю в глубину. Огромные ледяные шапки практически никогда не исчезают полностью. Они служат безмолвным напоминанием о прошлом и грядущем.

Однако стихия холода не желает ограничивать сферу своего влияния в Митгаре лишь полюсами — напоминания о ледниковом периоде встречаются и в других землях королевства: в горах Гронфанг, Ксиан, Ригга, в Чулу и на плато Утан.

Однако самым выразительным напоминанием об эпохе холода, если не считать заснеженных полярных вершин, служит Великий Глетчер, расположенный на северном склоне Гримволлских гор. Эта могучая ледяная река почти незаметно дюйм за дюймом, безостановочно несет громадные ледяные массы к отвесному обрыву, чтобы низвергнуть их на долины, простирающиеся внизу.

Когда летний зной достигает апогея, лед тает и разливается широкой, но мелководной рекой, напитывая землю своими водами, которые несут в себе раскрошенные камни, песок и землю с Гримволла.

Летом Глетчер тает, истекая водой, но никогда не исчезает до конца — ведь на смену лету приходит зима, а он лежит на пути сильнейших снегопадов, подпитываясь буранами и метелями, поднимающимися у самого моря Бореаль.

Гигантские массы снега слой за слоем, тонна за тонной превращаются в лед, местами молочно-белый, местами прозрачный, как горный хрусталь. Под давлением ледяной массы Глетчер продвигается вперед, и для ледника его скорость поразительна. Местами ледяные потоки оказывались заточенными в каменные мешки, откуда им уже никогда не вырваться. В толще льда под напором потока то и дело образуются глубокие расселины, которые, подобно мощным челюстям, готовы поглотить все, что попадает в них.

Так продолжалось с тех пор, как наступила зима и от смещения материковых плит образовались Гримволлские горы.

Так продолжалось вплоть до недавнего (по меркам ледниковых эпох) времени. Около трех с половиной тысяч лет назад в горах Гримволла был убит дракон, Черный Калгалат. Его смерть повлекла за собой великие изменения: земля содрогнулась, застряслась и застонала. Под самым Гримволлом была нарушена цельность континентальных плит, которые и по сей день трутся друг о друга, что служит причиной подземных толчков.

Изменения эти отразились и на Великом Северном Глетчере. Ледяные массы пошли трещинами и стали ломаться, не остановившись, а лишь ускорившись в своем движении. Глыбы льда обрушились на долины и застыли, достигнув конечной цели.

Со временем подземные толчки стали слабее, но не угасли окончательно.

Однако порядок вещей в главном остался неколебим: все так же дуют холодные северные ветры с моря Бореаль, все так же валит снег — слой за слоем восстанавливая покалеченный ледник, который был, есть и остается живым напоминанием об эпохе холода.

Риата и Араван разбудили остальных еще затемно. Однако было уже не очень рано, ведь в северных широтах в это время года солнце встает поздно. И все же Фэрил чувствовала себя разбитой. Гвилли тоже явно недоспал: ночью он часто стонал во сне и просыпался от холода.

Варорцы вылезли из спальных мешков и вышли на свежий, бодрящий воздух. С небес на них все так же угрюмо взирал Глаз Охотника.

Когда варорцы возвратились в убежище, в воздухе стоял аромат свежезаваренного чая, который смешивался с едким дымом от горевших лепешек из кизяка. Путники позавтракали быстро: Риате не терпелось поскорее отправиться в путь. Она нервно ходила взад-вперед, поминутно выглядывала в дверной проем, устремляя свой взгляд на юг, туда, где в лучах догорающих звезд выступали темными силуэтами горы Гримволл.

Погонщики занялись обычными утренними делами: они растопили снег и принялись наполнять водой фляги, в изобилии имевшиеся у каждого из них.

Барр пояснил:

— Собака нужно много пить. Им давать хозяин. Тогда быть сила. Кушать снег — нехорошо, собака холодно внутри. Тогда нужно много пища, чтобы согреться и возвращать сила. Но иногда пища мало, и мы давать много пить. Пить — хорошо: много сила.

Погонщики поили собак перед дорогой, возвращались и опять наполняли фляги растопленным снегом. Варорцы помогали им.

Араван и Риата тоже не сидели сложа руки: они плотно сворачивали спальные мешки, запаковывали кухонную утварь и продукты.

Когда все собаки были напоены, варорцы и эльфы принялись складывать поклажу на нарты. В это время Барр, Чука и Рулюк запрягали собак: коренников пристегивали позади упряжки, ближе к нартам, где могла особенно пригодиться их сила, а самые быстрые и легкие собаки оказались впереди. Барр приговаривал: «Сила позади, скорость впереди».

Последними запрягли вожаков — Шли, Лэску и Гарра.

Повинуясь знаку Барра, Гвилли и Фэрил залезли на нарты и накрылись теплыми шкурами. Погонщик обернулся, проверил, все ли готовы к отъезду, и скомандовал: «Вперед!» Собаки всей тяжестью налегли на постромки и медленно двинулись в путь, постепенно разгоняясь и набирая скорость. И вот они уже неслись по бескрайней заснеженной равнине. До слуха Гвилли доносились крики погонщиков с упряжек, бежавших позади них.

Они спешили навстречу первозданной природе, навстречу лунному свету, гаснувшим звездам и Глазу Охотника, зловеще пылающему на самом краю небес.

— П-пророчество? — Гвилли вдруг начал заикаться, чего раньше с ним не случалось. Юная дамна, стоявшая на пороге, была похожа на прекрасную воительницу, представшую перед ним в блеске стали и серебра. — К-ка-кое пророчество?

Прежде чем дамна смогла ответить, Нельда, приемная мать Гвилли, с упреком в голосе произнесла:

— Где же твои манеры, сынок? Пригласи гостью в дом.

Гвилли посторонился, и дамна вошла, с недоумением переводя взгляд с баккана на людей и обратно. В этот момент Черныш, посчитав своим долгом тоже поздороваться, усиленно завилял хвостом и попытался лизнуть Фэрил в нос. Дамна вовремя увернулась, однако, по достоинству оценив порыв собаки, засмеялась и потрепала ее по загривку. Тут уж и Гвилли пришел в себя и поспешил ей на помощь. Он отпихнул собаку, которая была почти с него ростом, а Ориф строго приказал Чернышу:

— На место!

Собака попятилась, продолжая вилять хвостом.

— Будьте осторожны, — попросил Ориф. — Он может своим хвостом зашибить такую, как вы.

Златоглазая дамна только рассмеялась в ответ, и голос ее зазвенел, подобно серебряному колокольчику. Сердце Гвилли, казалось, сейчас выскочит у него из груди.

Нельда жестом указала в сторону кухни:

— Пойдем, золотко. Ты, должно быть, проголодалась? Хочешь чаю? — Женщина подвела дамну к столу и продолжала: — У нас так редко бывают гости, особенно из маленького народца. Как, ты сказала, тебя зовут, милая?

— Фэрил, — ответила дамна, не без труда взобравшись на стул Гвилли, который был выше остальных. — Фэрил Твиггинс.

Сердце Гвилли замерло от восторга. Фэрил. Какое чудесное имя! Баккан пододвинул себе другой стул и сел. Его подбородок появился на уровне стола, и он казался ростом намного меньше дамны, занявшей его стул. Ориф тоже сел, а рядом с ним на пол плюхнулся Черныш, ни на минуту не прекращая вилять хвостом.

Нельда, как и подобает хозяйке, принялась разливать чай и потчевать гостью. Ориф набил трубку, приготовившись закурить, а Гвилли глаз не мог оторвать от дамны, ничего, кроме нее, не замечая вокруг.

И вот она обратила на него взгляд своих прекрасных золотистых глаз.

Гвилли весь вспыхнул, но попытался скрыть свое смущение, хоть и безуспешно.

— Вас ведь зовут Гвилли Фенн, не так ли? — спросила его дамна.

Баккан неуверенно взглянул на своих приемных родителей и вновь обратился к Фэрил:

— Меня действительно зовут Гвилли. Но что касается фамилии, мы… ну, мы не знаем точно, какая у меня фамилия… — Он запнулся и замолчал.

— Я нашел Гвилли лет двадцать тому назад, — ответил Ориф на немой вопрос обернувшейся к нему Фэрил. — Его родители были убиты рюкками или кем-то вроде них.

— Мы вырастили его как собственного сына, — продолжила его рассказ Нельда. — Ориф привез его сюда без сознания, в очень тяжелом состоянии.

Гвилли дотронулся до шрама у виска, оставшегося на память о тех полузабытых событиях.

Фэрил резко повернулась к баккану.

— Тогда ты понятия не имеешь, кто ты! — воскликнула она. — А если тебе это неизвестно, как же я узнаю, тот ли ты, кого я ищу?

У Гвилли бешено заколотилось сердце.

— Но я знаю, кто я такой, я только не помню своей фамилии.

Фэрил откинулась на спинку стула и впала в глубокую задумчивость.

Черныш даже перестал вилять хвостом и внимательно оглядел собравшихся в комнате, больших и маленьких, чувствуя, что что-то не так.

Ориф поднялся и взял небольшую щепку из вязанки дров, лежавшей на полу, поднес ее к огню и, когда она загорелась, закурил от нее трубку. Запах табака наполнил кухню, подхваченный ветерком из распахнутого окна.

Нельда поставила на стол перед Фэрил тарелку, и дамна устало улыбнулась женщине: ясно было, что аппетит у нее пропал.

Нарушив молчание, дамна спросила:

— И нет никакого ключа к разгадке тайны твоего рождения?

Гвилли покачал головой:

— Ни единого.

Все утро Гвилли и Фэрил ехали по проторенной дороге, которая вела от фермы к рынку к Стоунхилле. По правую руку темнел лес Вейн, слева скалистыми выступами поднимались в небеса Сигнальные горы. Полузаросшая дорога на Стоунхилл уходила под откос по направлению к едва различимой вдали Пересекающей дороге. Варорцы спустились по склону вниз и продолжали путь.

Они ехали не торопясь, время от времени ненадолго останавливались, чтобы размять ноги, накормить и напоить пони, а также наполнить водой фляги, если на пути попадался ручеек. Медленно, но верно они продвигались все дальше на юг.

Когда солнце стало клониться к полудню, путешественники достигли болотистой низины, протянувшейся между двумя грядами холмов, и повернули на восток. Впереди на горизонте маячили две горные вершины — это были Биконтор и Нордтор, как пояснил Гвилли.

— Там мы и переночуем, — добавил он.

Фэрил на глаз прикинула расстояние:

— Сколько до них?

— Не больше двадцати — двадцати пяти миль, — беспечно ответил Гвилли.

Фэрил неуверенно кивнула:

— Мы с Чернохвостиком, бывало, проезжали и по сорок миль в день, но мне не хотелось бы так перегружать бедных пони.

— Думаю, двадцать пять миль им вполне по силам. А завтра мы поедем медленнее, — успокоил ее баккан.

Фэрил порылась в седельном мешке и извлекла оттуда пергаментный свиток. Развернув его, она задумчиво проговорила:

— На этом наброске, сделанном мистером Хопсли из Стоунхилла, показан Биконтор, который, если верить чертежу, находится на расстоянии двухсот пятидесяти миль от Ардена. Таким образом, если мы будем делать по двадцать пять миль в день, мы доберемся туда за десять дней, не считая сегодняшнего.

Гвилли протянул руку за свитком и, завладев им, принялся внимательно изучать закорючки, которые должны были что-то означать. Фэрил с трудом скрыла улыбку при виде его стараний. «Сегодня же начну учить его», — подумала она.

Так ехали они весь день. Уже и солнце стало клониться к закату, и тени стали сгущаться и удлиняться, а путники продвигались все дальше на восток.

Поздно вечером они наконец добрались до великой Пересекающей дороги. Перед ними с запада на восток простиралась главная магистраль страны. У Крестанского перевала через горы Гримволл Пересекающая дорога плавно переходила в Ландоверскую, которая тянулась дальше за пределы страны.

Они проехали еще пять миль и расположились на ночлег на южном склоне Нордтора, когда уже совсем стемнело. Невдалеке от них, на юго-востоке, возвышался величественный Биконтор, последний оплот Сигнальных гор. Между этими двумя пиками и проходила дорога, терявшаяся из виду где-то далеко на востоке.

Небо было ясным, и ничто не предвещало ненастья. Но Гвилли решил, что лучше лишний раз перестраховаться, и, достав маленький топорик, с энтузиазмом принялся за сооружение шалаша. Фэрил в это время тоже не сидела без дела. Она развела костер, распрягла пони и стала вычесывать колтуны у них из грив. Баккан, трудившийся над постройкой временного жилища, пребывал в превосходном расположении духа и развлекал Фэрил разговорами:

— Отец рассказывал мне о Биконторе. Ему приходилось бывать там — раньше на вершине утеса располагалась одна из сторожевых башен, вытянувшихся цепью от крепости Чаллерайн в Риане до юго-восточной оконечности Сигнальных гор. Говорят, что и горы получили свое название от этой системы укреплений. Когда караульные любой из сторожевых башен замечали приближение врага, они зажигали сигнальный огонь наверху. Затем огонь загорался на следующей башне, и так по всей протяженности цепи. В итоге все вокруг знали о том, что неприятель близко.

В окрестностях не найдется пика, который был бы выше Биконтора. Поэтому его и выбрали для постройки сторожевой башни. Однако, несмотря на неприступный вид, во время Войны Заклятия башню два раза захватывал неприятель. В первый раз двое караульных успешно отбивали атаку врага, в двадцать раз превосходившего их по численности, однако потом к неприятелю подоспело подкрепление, и одного из храбрецов убили. Башня же была разрушена до основания. Когда же башню захватили во второй раз, ее освободили Черные лисицы. Ты что-нибудь о них слышала?

Фэрил только и успела, что отрицательно помотать головой, а Гвилли уже продолжал:

— Так назывался отряд людей, жестоко расправлявшихся с приспешниками Модру. Они одевались в кожаные черно-серые куртки, которые помогали им быть практически незаметными в горной местности. На их щитах была выгравирована эмблема — черная лисица. Отряд этих героев без труда разделался с численно превосходившими его рюкками.

Фэрил сняла с костра кипящий котелок и собралась уже заварить чай, но вдруг задумалась и спросила:

— Гвилли, а ты знаешь какие-нибудь варорские предания?

Гвилли отрицательно помотал головой и увидел, что Фэрил сильно огорчил его ответ.

Вскоре шалаш был построен. Баккан и дамна поужинали, а потом долго еще сидели потягивая горячий чай и обсуждая подробности предстоящего путешествия. Фэрил достала карту, и при свете костра они принялись внимательно ее изучать. Фэрил, воспользовавшись моментом, начала обучать Гвилли алфавиту, показывая ему буквы на карте и рисуя недостающие палочкой на песке. Фэрил с радостью начала бы с изучения твилльского языка, но Гвилли не умел говорить на языке варорцев, и поэтому учительнице пришлось пока остановиться на пелларском.

Было уже поздно, когда они закончили. Мягкий свет появившейся на небе луны заполнял все вокруг. Пора было ложиться спать. Ни Гвилли, ни Фэрил еще никогда не приходилось раздеваться в присутствии существа противоположного пола — это произошло впервые, и Гвилли был поражен красотой обнаженного тела дамны. Сердце Фэрил готово было выскочить из груди, она не могла ни посмотреть на своего баккарана, ни отвести от него глаз. Ничего не замечая вокруг себя, они не сговариваясь одновременно шагнули друг к другу — и Фэрил ощутила себя в объятиях Гвилли. Они долго стояли так и целовались, а потом легли вместе. Оба не знали точно, что именно делать, но это было не важно; влюбленные забыли обо всем на свете от этой неведомой им доселе радости обладать друг другом.

Давным-давно в благословенном краю Адонары по берегу кристально чистого ручейка, петлявшего по лесной полянке, прогуливалась юная эльфийка со своими родителями. Они беседовали о прошлом и будущем, ведь завтра Риате — а это была именно она — предстояло отправиться в Митгар, держа путь на восход. Вторая эра подходила к концу, хотя об этом дано было знать лишь немногим избранным, способным предвидеть будущее. Эльфы же вообще довольно беспечно относятся ко времени и замечают лишь, как одно время года приходит на смену другому, да и то не всегда. Однако за чем они действительно следят, так это за положением планет и небесных тел.

Как бы там ни было, этот последний день в Адонаре Риата решила провести со своими родителями, они так много хотели обсудить. Жизнь юной эльфийки только начиналась. По сути дела, ее родители, по меркам эльфов, были почти так же молоды, как и она сама. Не важно даже, сколько именно лет было Риате, Даору и Рине, — какая разница, двадцать лет эльфу или двадцать тысяч, ведь он вечно молод и его бесконечная жизнь только начинается.

Это, конечно, не значит, что эльфы не могут умереть. Их можно отравить или убить при помощи оружия. Эльфы могут утонуть, сгореть заживо, умереть от жажды или одной из немногих смертельных болезней, которым они подвержены. Однако, если эти опасности минуют благородных существ, смерть обходит их стороной, ибо время не имеет над ними власти.

Понятно поэтому, почему эльфы так тоскуют по любому из своих собратьев, принявшему безвременную смерть. И не важно при этом, сколько лет прошло со времени рождения покойного, ибо он все равно ступил лишь на порог жизни.

Однако в этот прекрасный солнечный день мысли о смерти не занимали бродивших меж старых деревьев эльфов. Они оживленно беседовали о предстоявшей Риате поездке в Митгар, в мир смертных, и пытались представить, что она там найдет и как она должна себя вести.

Они остановились посреди поляны и присели на берегу ручейка, переливавшегося искорками и весело журчавшего у их ног. Даор взглянул на златовласую дочь и задал знакомый всем эльфам со школьной скамьи вопрос:

— Что значит «жить вечно»?

Риата с любопытством взглянула на отца, ожидая, как он ответит на этот риторический вопрос.

Даор продолжал:

— Что это означает? И как влияет на жажду власти, славы, на поиски истины? Чем наши стремления и чаяния, отношения и быт отличаются от стремлений и чаяний, отношений и быта смертных? Жизни бабочек, а также людей, ваэрлингов, дриммов и других смертных существ — все имеют свое начало и конец. Для нас они одинаково скоротечны. Однако при ближайшем знакомстве с ними становится понятно, что чем длиннее отрезок жизни, отмеренный судьбой, тем более важные задачи встают перед личностью. Для бабочки это лишь воспроизведение рода. У других же смертных появляются стремления к безопасности, комфорту, наслаждению, знанию, которые влекут за собой и другие желания и потребности.

Наши стремления и желания настолько же отличаются от желаний и стремлений смертных, насколько они отличны в этом от бабочки. И все же мы должны уметь посмотреть на мир глазами смертных, ибо наши судьбы взаимосвязаны. Но горе эльфу, который искренне привяжется к смертному — будь то человек, ваэрлинг, дримм или кто-то еще, — ибо жизни их скоротечны, а потеряв друга или возлюбленного, ты будешь скорбеть всей душой. К тому же смертные сильно отличаются от нас. Лишь редкие из них способны возвыситься настолько, чтобы заглянуть за пределы жизни и задаться вечными вопросами бытия: зачем мы здесь? кто наш создатель? что истинно, а что ложно?

Конечно, ответить на них не может даже Адон, которого мы почитаем за бога. Адон говорит, что есть куда более могущественные существа, чем он сам, по сравнению с которыми он как бабочка по сравнению со смертными. Нужно сказать, что у эльфов было много времени, чтобы найти ответы хотя бы на некоторые из вечных вопросов, ведь Эльвид создала наш народ первым, по крайней мере мы сами так полагаем. Одно мы знаем наверняка: эльфы долгое время были предоставлены сами себе, ибо одни населяли миры Адона. Наши помыслы в те далекие времена были воистину грандиозны: мы жаждали бесконечных наслаждений, власти, могущества, славы… мы всего достигли — и осознали тщетность и беспомощность наших устремлений. Наш народ подчинил своей власти весь доступный ему мир, но испытал при этом только глубокое разочарование. И тогда мы стали искать одиночества, спокойствия, справедливости и красоты, маленьких житейских радостей. Эльфы в своей погоне за властью и богатством долгое время отвергали эти ценности как мелкие и недостойные сильной личности, однако теперь обратились к ним в поисках душевного равновесия.

Я думаю, что Эльвид не зря долгое время не населяла мир другими существами — ведь у нас было достаточно времени, чтобы достичь гармонии и найти свое призвание. Наш долг — помогать другим существам: утруни, дриммам, ваэрлингам, людям; наставлять их на путь истинный и делиться своими познаниями. Это и твой долг, дочь моя, — в Митгаре ты должна стать доброй наставницей и помощницей.

Даор закончил, и долго никто не смел нарушить наступившее молчание. Эльф не сказал ничего нового — все эти идеи были выстраданы его народом на протяжении долгих веков. Однако всякий раз, когда эльфы возвращались к истории и предназначению своего народа, их сердца наполнялись гордостью и сознанием собственного долга.

Наконец Даор, а за ним и Рина с Риатой встали и пошли дальше вдоль ручья, сопровождаемые пением Серебряных Жаворонков в кронах Старых Деревьев.

Вечером того же дня Риата сидела под косогором, поднимавшимся к ее дому, и мечтательно смотрела на небо, которое из лазурного постепенно превращалось в светло-лиловое. Облака, медленно проплывавшие у нее над головой, отливали перламутром и становились то персиковыми, то бледно-розовыми. Захваченная красотой окружающего мира, эльфийка не заметила приближения матери, которая, неслышно ступая по мягкой траве, подошла к ней с подарком и советом.

Рина окликнула дочь и протянула ей нечто длинное и узкое, завернутое в шелк:

— Ты — одна из лаэнских стражей, и это может пригодиться тебе в Митгаре, ведь иногда на землях королевства бывает небезопасно.

Риата развернула подарок, который оказался превосходным мечом: рукоятка его была украшена нефритом и черненым серебром, на которое была нанесена перекрестная гравировка для того, чтобы меч не выскальзывал из рук. Оружие было вложено в ножны зеленого цвета, которые можно было закрепить на поясе или за спиной. Когда Риата достала меч из ножен, она восхищенно ахнула, ибо меч был выкован из сильверона, и казалось, что из самого сердца оружия струится мягкий звездный свет.

— Мама, я… — Риата просто потеряла дар речи от такого царского подарка. Не в состоянии ничего сказать, со слезами на глазах она подошла к матери и принялась целовать ей руки.

Рина тоже едва сдерживалась, чтобы не заплакать, однако пересилила себя и мягко проговорила:

— Дитя мое, это всего лишь оружие. Он принадлежал мне, когда я была лаэнским стражем, но теперь он твой. Здесь, в Адонаре, он не нужен, зато в Митгаре может сослужить тебе хорошую службу.

Риата никак не могла налюбоваться на свое новое оружие.

— Мамочка, он прекрасно сбалансирован. А у него есть своя история?

— Его выковал в Митгаре Двинфор из Дуэллина, города Аталов. Среди кузнецов-оружейников ему нет равных. Повседневное название этого меча — Проклятье Валгов, но есть у него и еще одно имя, которое следует произносить только в случае крайней нужды. Имя это — Дюнамис, и мне, к счастью, никогда не приходилось произносить его вслух. Если ты попадешь в безвыходное положение, возьмись за рукоятку меча и назови его по имени. Меч воссияет голубым светом и даст тебе силу твоих врагов, ослабив или даже убив их. Однако будь осторожна: он может также забрать жизни твоих смертных друзей, если они окажутся поблизости.

Риата с еще большим уважением посмотрела на смертоносное оружие, но затем, после секундного колебания, протянула его назад матери:

— Мама, я не могу принять его — это слишком ценный подарок, и…

— Не будем спорить, дитя мое, — он твой, ведь я уже объяснила тебе, что в Адонаре этот меч бесполезен. К тому же я уверена, что ты достойна этого оружия. Но оставим это: я пришла поговорить с тобой по другому поводу, куда более важному.

Риата послушно положила меч на колени и выжидательно посмотрела на мать.

— Риата, твой отец многое рассказал тебе сегодня — многое, но не все. Да все и невозможно передать словами; гораздо больше познается с опытом.

Риата заметила, что глаза матери стали грустными при этих словах, но юная эльфийка ни о чем не спросила, не желая перебивать рассказчицу.

Рина помедлила и продолжала:

— Сегодня отец говорил о том, что любить смертных — тяжелый крест. Не знаю, отвлеченно ли говорил Даор, или ему действительно выпало на долю испытать это чувство, но мне оно знакомо не понаслышке: в бытность мою лаэнским стражем я полюбила смертного мужчину.

Воспоминания нахлынули на Рину, и она не смогла сдержать слез. У Риаты при виде неподдельного горя матери сжалось сердце. Но вскоре Рина овладела собой и, опустив глаза, усилием воли заставила себя продолжать:

— Он был силен и благороден, — тихо произнесла эльфийка и снова взглянула на дочь. — Когда он играл на арфе, все замирало вокруг… И невозможно описать словами, как мы любили друг друга.

Но тут слезы градом хлынули из глаз Рины, и она зарыдала, уже не сдерживаясь.

Риата не могла спокойно смотреть на страдание матери; она отложила меч в сторону и подвинулась к Рине поближе, взяла ее за руки и стала нежно поглаживать их.

Так они сидели долго, прижавшись друг к другу. Наконец Рина прерывисто вздохнула и заговорила опять:

— Но даже наша всесильная любовь не смогла победить время с его разрушительной силой… Дочь моя, заклинаю тебя: никогда не люби смертного мужчину, ибо ты даже представить себе не можешь, как горько смотреть на его старение. Силы постепенно будут покидать его, молодость уйдет, уступив место дряхлости и болезням, а ты будешь безмолвным свидетелем всех этих изменений — и ничего не сможешь сделать. Сама же ты останешься вечно молодой и в глазах своего возлюбленного будешь читать не только любовь, но и зависть, и даже ненависть, ведь ты не сможешь последовать за ним по дороге старения.

Мне казалось, что прошло совсем немного времени, а мой возлюбленный превратился в дряхлого старца. Вместе с ним умерло и мое сердце. Для меня наступила вечная зима, и жизнь потеряла смысл. Я не хотела иметь детей ни от кого, кроме Эвина, но это было невозможно, ведь на земле Митгара эльфы не родятся. Даже если бы мы перебрались в Адонар, моей мечте скорее всего не суждено было сбыться — ведь я эльфийка, а он был смертным мужчиной. И мне оставалось только безутешно горевать и скорбеть по несбывшемуся.

Я не думала, что когда-нибудь смогу еще раз полюбить. Но чудо произошло — я встретила твоего отца. Сначала я только уважала его, но постепенно мое сердце оттаяло. Когда мы решили соединить свои жизни, я поклялась, что, если нам суждено иметь детей, я любым путем сумею оградить их от несчастья любви к смертным. Проходили годы, а детей у нас все не было, поскольку новые эльфы, чтобы не нарушать природное равновесие, рождаются только тогда, когда старые уходят. Но наконец настал благословенный день, и на свет появилась ты, а через некоторое время родился и твой брат Талар. С твоим рождением радость вновь озарила мою жизнь. Но никогда не смогу я забыть Эвина и вечно буду оплакивать его и скорбеть по нему. Я заклинаю тебя, дочь моя: никогда не люби смертного мужчину, ибо время непобедимо и смерть рано или поздно возьмет свое, а тебе останется лишь неутолимое страдание.

Рина замолчала, и все стихло вокруг; лишь Серебряные Жаворонки все так же звонко пели у них над головами. Небо из светло-лилового стало темно-фиолетовым, и на нем появилась луна, покрыв землю кружевом из света и тени. Наконец Риата медленно подняла глаза и, взглянув на мать, взволнованно произнесла:

— Мама, я всеми силами постараюсь сохранить покой в своем сердце.

Уу-у-у-у… Ветер снова донес до них вой валгов, вышедших на охоту. Леденящий душу звук эхом отражался от стен ущелья и от этого казался еще ужаснее. Риата вопросительно посмотрела на Аравана.

Верхняя пуговица на куртке у эльфа была расстегнута, и можно было разглядеть висевший у него на шее амулет в виде голубого камешка, который сейчас казался еще голубее от покрывавшего его инея.

— Да. — Эльф кивнул. — Думаю, ты права: это валги, причем целая стая, и они вышли на охоту.

Фэрил невольно вздрогнула и испуганно оглядела ущелье, которое, несмотря на светлую лунную ночь, казалось мрачным и темным. Дамна недоуменно пожала плечами и произнесла:

— Но я никого не вижу.

Взгляд Гвилли остановился на противоположном склоне, который венчала огромная нависающая скала, однако ничего подозрительного баккан не заметил.

— Я тоже не вижу никаких валгов.

Едва различимое позвякивание колокольчиков все так же тревожно звучало вдали, и его не мог заглушить даже шум падавших сверху камней и осколков льда.

Фэрил повернулась к Риате:

— Наверное, они за нами охотятся, но я не могу понять, откуда доносится вой. Если бы не этот гул…

Хотя луна была все так же скрыта от глаз путников высоким утесом, ее призрачный свет озарил западный склон ущелья, покрытый льдом. Эльфийка внимательно осмотрела его, обдумывая пути к отступлению:

— Не знаю, откуда нам ждать нападения валгов, но, с какой бы стороны они ни появились, бежать нам некуда.

И будто в подтверждение ее слов из темноты вновь раздался леденящий душу вой. На этот раз он прозвучал громче и ближе, чем раньше.

Фэрил невольно потянулась за ножом.

— Мы останемся здесь и примем бой?

— Нет, — ответила Риата. — Так нам с валгами не справиться. Это хитрые и сильные твари, а когда их много, они практически непобедимы.

Гвилли, уже приготовившийся было зарядить пращу, со вздохом положил снаряд на место. Он чувствовал себя как загнанный в ловушку зверь. В его голосе прозвучало отчаяние:

— Но если не драться и не бежать, то что же нам остается? Что делать?

— Лезть наверх. По западному склону, — невозмутимо произнесла Риата.

Гвилли ушам своим не поверил:

— Лезть наверх? По этому склону? А как же лёд, камни?.. Да мы упадем от первого же толчка!

— Не спорь со мной, Гвилли, — отрезала Риата. — Если мы останемся здесь, нас ждет неминуемая смерть. А так у нас по крайней мере есть шанс выжить. Валги не смогут вскарабкаться по отвесной стене.

Не медля ни секунды, они устремились к западному склону ущелья. И хотя камнепад не прекращался, раздумывать было некогда: судя по вою, валги были совсем близко.

Эльфийка шла впереди, оценивающим взглядом окидывая склон, который им предстояло штурмовать. Замыкал шествие Араван с копьем наперевес, готовый в любой момент отразить нападение пока невидимого врага. Ваэрлинги семенили между ними, увязая в слишком глубоком для них снегу. Снова прозвучал пугающий вой, и все кругом смолкло. В наступившей тишине слова Аравана прозвучали как приговор:

— Не хочу вас пугать, но за валгами всегда по пятам следуют рюпты.

Гвилли побледнел, а Фэрил крепко сжала губы. С темных небес на них насмешливо взирал Глаз Охотника.

— Если здесь и вправду с минуты на минуту появятся рюпты, нам бы лучше поторопиться. Рюкки и хлоки — это вам не валги, им не составит большого труда вскарабкаться за нами, — озабоченно произнесла Риата.

— Среди ночного отродья есть лучники? — задал Гвилли интересующий его вопрос.

Араван ответил:

— Да, рюкки и хлоки неплохо владеют луком и стрелами.

— Тогда и вправду следует поспешить, — задыхаясь от быстрой ходьбы, произнес Гвилли.

— Поменьше болтай и шевели ногами, мой баккаран, — прошептала Фэрил, изо всех сил старавшаяся не отставать от остальных.

Они достигли западной стены ущелья, освещенной лунным светом, и принялись поспешно карабкаться наверх. Их задача облегчалась тем, что основание склона было усыпано обломками скал и глыбами льда, скатившимися сверху. Беглецы, помогая себе руками, быстро оказались на вершине завала. Здесь они достали из рюкзаков горное снаряжение: ледорубы, крепкие веревки и крючья-зацепы.

Опоясавшись веревкой, Гвилли бросил прощальный взгляд в ущелье. От того, что он там увидел, у него на мгновение перехватило дыхание.

— А вот и они, — только и смог он сказать.

По ущелью быстро перемещалась вытянутая длинная тень, сверху казалось, что эти отдаленно похожие на волков существа слились в одно целое.

Гвилли и Фэрил, затаив дыхание, с нескрываемым ужасом наблюдали за ними. Размером валги были с довольно крупных пони, но по быстроте и ловкости движений явно превосходили этих одомашненных животных.

— Араван, скорее свяжи вместе вещевые мешки. Мы потянем их за собой, — скомандовала Риата. В голосе ее не было ни тени страха или нерешительности.

Араван немедленно занялся вещевыми мешками. Эльфийка быстро проверила снаряжение друзей, пристегнула их к общей веревке, решительно повернулась липом к скале и, нащупав подходящий выступ, начала подъем. Валги были уже совсем близко, и до озаренного лунным светом склона им оставалось каких-то четверть мили.

Араван все еще возился с рюкзаками. Увидев, что варорцы в нерешительности переминаются с ноги на ногу и вопросительно смотрят на него, эльф не допускающим возражений тоном приказал:

— Лезьте за Риатой! Вы и до десяти сосчитать не успеете, как они уже будут здесь.

Варорцы не заставили себя долго просить и вскоре уже карабкались вслед за эльфийкой, которая успела подняться достаточно высоко.

Валги заметили, что добыча ускользает у них из-под носа, и подняли оглушительный вой, звук которого эхом раскатился по всему ущелью, отражаясь от скалистых стен. Дикие твари бежали все быстрее и быстрее, и казалось, вот-вот настигнут своих жертв.

Их горящие желтые глаза плотоядно блестели, предвкушая скорую трапезу, их клыки уже готовы были сомкнуться на горле Аравана, но эльф, затянув последний узел, быстро уцепился за выступ на отвесной стене и начал подниматься, догоняя товарищей. Однако, каким бы искусным скалолазом он ни был, расстояние между ним и ближайшим к нему валгом было слишком мало. Валг рычал, изо всех сил стараясь схватить Аравана за ногу и стащить со скалы. Он прыгал все выше и выше. Гвилли заметил, какой опасности подвергается его друг, и, крикнув: «Поберегись!» — выстрелил в валга из пращи и кинул Аравану веревку. Раздался жалобный вой, и животное кубарем покатилось по склону, содрогаясь в агонии. Араван воспользовался замешательством в рядах валгов и, нащупав рукой спасительную веревку, молниеносно взлетел наверх, оказавшись на относительно пологом участке скалы. Внизу, у него под ногами, бесновались валги, которые увидели, что добыча для них безвозвратно потеряна.

Добравшись до места, где неподвижно стоял Гвилли, эльф увидел, что его верный товарищ весь дрожит от ужаса. Трясущейся рукой варорец указал на закрепленный крюком-зацепом конец веревки:

— Я не знал… не знал, выдержит она или нет. Я затянул ее, как мог, но не знал наверняка… — прошептал Гвилли срывающимся голосом, и в глазах его блестели слезы.

Араван улыбнулся баккану и проговорил:

— Ты правильно поступил, маленький ваэрлинг. Ты поступил совершенно правильно.

Внезапно до них донеслись грозное рычание и звук рвущейся материи.

— Рюкзаки! Они добрались до рюкзаков! — закричала Фэрил.

Араван быстро схватился за веревку, которая была привязана к его ремню, и, перебирая ее руками, начал подтягивать мешки к себе. Риата и Фэрил спустились к нему и принялись помогать. Гвилли тоже не оставался без дела: он сматывал освободившуюся веревку. Казалось, все идет хорошо, но в последний момент валги исхитрились допрыгнуть до тюков и, вцепившись зубами, повисли на них. Араван пошатнулся и, потеряв равновесие, едва не рухнул с уступа. Его спасла страховка, но рюкзаки оказались вновь у валгов.

Черные зверюги бесновались внизу. Добыча была так близка, но снова ускользнула от них. В бессильной ярости они с ревом накинулись на мешки.

— Араван! — встревожено крикнул Гвилли. — Обрежь веревку от рюкзаков, иначе они стащат тебя вниз!

Но Араван уже сам осознал опасность и отстегнул веревку от пояса. Фэрил никак не могла смириться с потерей вещей. В голове ее созрел новый план:

— Если трое отвлекут этих тварей, кто-то может спуститься и поднять сюда рюкзаки.

Риата покачала головой:

— Слишком поздно. Нам следует поторопиться, ведь Араван был прав, когда сказал: где валги, там и рюкки.

Проговорив это, эльфийка красноречивым жестом указала на расстилавшееся у них под ногами ущелье, которое с высоты казалось светлым от лунных лучей. Там, внизу, Фэрил разглядела одинокую фигуру. С такого расстояния трудно было наверняка определить, кто это: рюкк или хлок, хотя Араван заявил, что это несомненно хлок. Очевидно было одно, что он пришел сюда по следам валгов. Остановившись и задрав голову, он издал боевой клич, и в ответ ему завыли валги.

Понятно было, что рюкк пришел сюда не один, и вскоре друзья получили тому явное подтверждение. Рюкк протрубил в рог, и через несколько секунд, показавшихся вечностью ожидавшим приговора беглецам, вдали раздался такой же звук.

— Скорее прочь отсюда! — поторопила друзей Риата. — Ночное отродье напало на наш след.

Араван прибыл на дикие девственные земли Митгара почти сразу после их сотворения. Когда туман, обволакивавший его на протяжении всего путешествия, немного рассеялся, эльф понял, что находится в болотистой низине, окруженной цепью холмов, которая была как две капли воды похожа на то место в Адонаре, откуда Араван начал свой путь. Внезапно тишину, царившую в долине, прервали далекие шипящие звуки. Заинтригованный, эльф немедленно направил свою лошадь в ту сторону, откуда доносился непонятный гул, и вскоре оказался на вершине белой отвесной скалы из песчаника. Взору эльфа открылся вид, от которого у него захватило дух и сердце наполнилось сладостными предчувствиями: до самого горизонта, сколько хватало глаз, протянулась бескрайняя гладь Авагонского моря. Его лазурные волны поблескивали миллиардами огненных солнечных брызг.

Никогда раньше не приходилось Аравану бывать на землях Митгара, однако эльф тут же почувствовал, что достиг желанного удела. Он ощутил непреодолимое влечение к морской стихии сразу, как только увидел ее бледно-голубые воды, и, захваченный этой любовью, несколько веков бродил как очарованный вдоль берега, изучал приливы и отливы, вечно изменяющиеся в своем направлении течения и игру красок — от черного до изумрудно-зеленого, от розовато-белого до насыщенного ультрамарина.

Казалось, что эльфу никогда не наскучит непостоянство морской стихии, то спокойной и покорной, то пугающей в своем неистовстве. Однако, когда прошло еще несколько веков, в душе Аравана проснулось желание бросить вызов грозному океану и посмотреть, что же находится за его бескрайними просторами. И, задавшись этой целью, он поступил матросом на корабль из Арбалина. Это островное государство в те далекие времена уже снискало себе определенную известность как колыбель прославленных моряков и умелых торговцев. Несмотря на то что Араван был абсолютно незнаком с наукой навигации, он, как и всякий эльф, умел читать карту звездного неба и определять по положению небесных тел свое местонахождение. Поэтому капитан сразу же произвел его в лоцманы и во время плавания начал постепенно обучать Аравана морским премудростям: как определять погоду и выбирать правильное течение и как маневрировать в зависимости от ветра и количества поднятых парусов. Капитан не жалел времени на способного эльфа, который вскоре уже знал назубок все снасти и для чего они предназначены, а после нескольких плаваний мог самостоятельно провести корабль как в забитом судами порту, так и в бушующем море, а также овладел искусством торговли и оценки товара.

На протяжении двух или трех последовавших столетий Араван ходил в море вместе с арбалинскими купцами и вскоре в совершенстве изучил те немногие морские пути, которые в то время были доступны человеческому освоению: прибрежную зону Авагонского моря и дорогу на запад, в Аталу. Однажды судьба занесла Аравана на китобойное судно, но сама мысль об убийстве горделивых властителей морских глубин была ему отвратительна.

В Даэле, северном порте Джута, эльфу довелось стать свидетелем атаки пиратов из долины Фьордов. Атака была отбита, и арбалинцы кинулись в погоню, однако быстро отстали: ведь их судам было далеко до легких фелюг воинов из северных земель.

Араван не мог забыть об этих вертких вытянутых суденышках и, наведя справки об их владельцах, выяснил, что жителям долины Фьордов не было равных в мореходном деле. Они ходили в такие земли и страны, которые и не снились арбалинским морякам на их медлительных и несовершенных кораблях.

Очарованный увиденным зрелищем, Араван отправился в северные земли, предаваясь мечтам о далеких странах и неведомых морских дорогах.

Люди Севера не сразу приняли чужака, но со временем он заслужил их доверие и был принят на корабль. Вместе с ними Араван вдоль и поперек избороздил просторы моря Бореаль, занимаясь пиратством, торговлей и исследованием новых земель.

Люди Севера совершали морские вылазки и на запад, к новым, неизведанным землям. С варварами, которые там жили, мореходы сумели найти общий язык и наладили торговлю мехом. Среди северных людей прошел также слух о том, что Араван дружит с крохотными созданиями, которые вместо лошадей ездят на лисицах. Благодаря скрытности эльфа эти разговоры так и остались на уровне слухов, но одно было очевидно: с некоторых пор у Аравана появилось странное украшение — голубой камень на шнурке. На все расспросы эльф отвечал, что это подарок тайного народца.

В долине Фьордов было нечем заняться зимой, и, чтобы не сидеть сложа руки, Араван взялся за кораблестроение. Это ремесло так увлекло его, что он ушел в него с головой на все следующее столетие. Когда ему уже нечему было учиться у строителей кораблей-драконов (а именно так назывались фелюги северного народа), он на собственноручно построенной лодке отправился в странствие по морям Северного и Западного океанов, заходя в попадавшиеся на пути порты и впитывая в себя все знания о мореходном деле, которые еще мог получить.

Где бы он ни останавливался, у него сразу же появлялись знакомые, которых он, впрочем, без всякого сожаления оставлял, когда приходило время уезжать. Араван невольно вызывал симпатии людей, особенно женщин, привлекая их своей самобытной, страстной и сильной натурой. Можно без преувеличения сказать, что он был красив и мужествен: стройный, гибкий, с волосами цвета воронова крыла, голубыми глазами, в которых можно было утонуть, и высокими скулами, говорившими о силе характера. Ему ничего не стоило покорить сердце женщины, но сам он редко испытывал глубокую привязанность. Эльф не любил затягивать наскучившие отношения, не любил долгих разбирательств с ревнивыми мужьями, строгими отцами и братьями и ускользал всякий раз, когда чувствовал, что для этого настало подходящее время. Однако брошенные им женщины никогда всерьез не сердились на красавца эльфа, ибо доставленное им удовольствие всегда превышало горечь утраты. Да и неприятных последствий после любовных приключений между эльфом и смертными женщинами быть не могло.

Мужчины, как правило, тоже питали к Аравану исключительно дружеские чувства. Он был веселым товарищем и всегда был готов сопровождать их как в поле на охоту, так и на гулянку в таверны портовых городов.

Но, непостоянный и переменчивый, как весенний ветер, он рано или поздно все равно потихоньку покидал тихую гавань, следуя неудержимому порыву своего свободолюбивого сердца.

Постепенно он продвигался все дальше на юг и наконец в один прекрасный день снова оказался в Арбалине. Там он с неослабевающим пылом продолжал заниматься корабельным делом на протяжении еще нескольких веков.

Годы текли незаметно, ведь он был эльфом, а для представителей этого народа время ничего не значит. И вот наконец Араван почувствовал, что накопил достаточно знаний, чтобы приступить к строительству собственного корабля.

Это был небывалый корабль. Араван вложил в него все свои знания, весь опыт. В строительстве ему помогала целая артель гномов-мастеровых. Для корпуса корабля использовались лучшие сорта дерева: дуб, кипарис, липа, секвойя, а также сорта, доселе не применявшиеся при строительстве судов. Доски так плотно были пригнаны друг к другу, что ни одно складное лезвие не могло бы пройти между ними. Араван и его помощники применяли самые ценные сорта лака. Якорь, якорная цепь и другие металлические части были изготовлены из лучших сплавов и выкованы в лучших кузницах дриммов. Корпус судна ниже ватерлинии был покрыт краской с примесью «звездного серебра». Канаты представляли собой мягкие и тонкие, но чрезвычайно крепкие тросы, подобные нитям паутины. Ни единого гвоздя или шурупа не понадобилось для скрепления частей воедино, а если нужно было просверлить дырку, гномы пользовались серебряной дрелью.

Наконец детище Аравана было готово к спуску на воду. Увидев корабль, рабочие из соседних доков (из числа смертных) не могли сдержать своего восхищения. Они уверяли, что судно это будет служить не меньше тысячи лет. Араван и его помощники-дриммы весело переглянулись и засмеялись, услышав эти слова, и один из гномов сказал:

— Нет, о смертный, десять веков не срок для этого корабля. Он прослужит дольше, гораздо дольше.

Даже сама форма корабля была необычна. На нем не было никаких утяжеляющих конструкций типа бака, а кормовая часть была предельно вытянута. Это создание Аравана было рождено для небывалых скоростей и попутных ветров. Люди называли красавца «Кораблем эльфа», а сам Араван нарек его именем «Эроан». Значение этого эльфийского слова до конца не ясно, но оно имеет отношение к ветру.

Араван набрал команду из людей и дриммов, а также пригласил двух-трех ваэрлингов. Они скитались по морям веками, ведь любознательность эльфа не знала предела. Казалось, он побывал уже во всех уголках мира, и все же на его пути попадались все новые и новые земли. В некоторых портах он бросал якорь на долгие годы, а иногда и века. Время от времени ему, однако, приходилось возвращаться в Арбалин, чтобы распустить уставшую от долгих странствий команду и набрать новую. Он привозил с собой диковинные вещи, которых до него никто никогда не видел: ожерелья из ракушек, неизвестные драгоценные камни, одежду из тончайшего шелка, тропических птиц, фрукты, специи, чай, украшения из золота и серебра.

Араван составлял карты, на которых появлялись все новые, неизвестные доселе континенты и острова. Он бороздил просторы морей, судьба заносила его как в места дикие и необитаемые, так и в цивилизованные страны.

Многие недоумевали, как ему удавалось не свалиться в бездонную пропасть на краю света, однако каждый раз он как ни в чем не бывало живым и здоровым возвращался в Арбалин.

Когда команда Аравана, состоявшая из людей, дриммов и ваэрлингов, ступала наконец на твердую землю, по городу расползались слухи один чуднее другого. Бравые мореходы рассказывали о приключениях, которые не могли присниться их соотечественникам даже в самых причудливых снах: о заброшенных храмах и диких племенах; о женщинах небывалой красоты и страшных чудовищах; о темных зарослях джунглей и вечной мерзлоте ледяных пустынь; о горах, вершины которых теряются в небесах, и о реках, которым нет конца. Моряки с «Эроана» были готовы говорить бесконечно, и слушатели внимали им с трепетом и восхищением, однако, придя в себя, утверждали, что и половина этих россказней не может быть правдой. Одно было очевидно: такого быстроходного судна, как «Эроан», еще никогда на Земле не существовало. Корабль частенько показывал корму судам купцов и пиратов, и им не оставалось ничего другого, как только остолбенело смотреть вслед летящему по волнам судну.

Несколько тысяч лет подряд бороздил Араван просторы морей на своем чудо-корабле. Но внезапно «Эроан» исчез с водных дорог, и исчезновение это было настолько заметным, что породило огромное количество толков и пересудов. Одни говорили, что Аравана позвала вновь обретенная любовь; другие — что корабль затонул во время сильнейшего шторма, а его хозяин не может забыть о нем и потому не хочет строить другое судно. Некоторые даже утверждали, что «Эроан» все еще можно встретить то здесь, то там, что он скитается по бескрайним морским дорогам, подобно кораблю-призраку из древних сказаний.

До сих пор непонятно, было ли какое-то зерно правды в этих слухах, ведь Араван не подтверждал и не опровергал их. Доподлинно известно одно: эльф бросил свои морские странствия и поселился в Дарда Эриниан среди своих соплеменников. Теперь он реже улыбался, и в глазах его иногда можно было заметить тайное страдание. И повсюду, куда бы он ни пошел, он брал с собой своего нового друга — копье с хрустальным наконечником.

— Кель, Риата, дара! — позвал се Джандрел. — Ви дидрон ана аль энистори?

Риата повернулась и посмотрела в их сторону, заслонившись ладонью от солнца. Она отдала косу кому-то из эльфов и направилась к вновь прибывшим…

…Это были последние из первенцев.

Ваэрлинги спешились и молча ожидали, когда эльфийка подойдет к ним. Риата, успевшая их рассмотреть, почувствовала, что у нее к горлу подступил комок и из глаз непроизвольно потекли слезы: она уже давно не видела никого из маленького народца, и они лишний раз напомнили ей о том, что эльфам Митгара не дано иметь детей. Ведь если не считать оружия и одежды другого покроя, крошечные ваэрлинги были очень похожи на эльфийских детей.

Но вот Риата наконец подошла к путникам, и дамна, ощущая некоторую неловкость, поспешила отвесить изящный поклон и смущенно произнесла:

— Меня зовут Фэрил Твиггинс, а это Гвилли Фенн. Мы — прямые потомки Томлина и Пэталь, первенцы в своих семьях… — Она запнулась, но тут же с чувством сказала: — Ой, Риата, я и не думала, что ты настолько прекрасна!

И Фэрил, бросив поводья Чернохвостика, кинулась на шею эльфийке, которая предусмотрительно наклонилась. Риата уже не сдерживала слез, но это были слезы радости.

За осенью последовала зима, которая утвердилась в долине стремительно и бесповоротно. Холодные ветры приносили тяжелые снежные тучи со стороны мрачного Гримволла. Все вокруг было покрыто пышным белым ковром, деревья блестели инеем. Река Тамбл тоже замерзла.

Араван и Риата воспользовались внезапным приходом зимы для того, чтобы обучить ваэрлингов многим премудростям: изготовлению жилищ снега, рытью ям-ловушек, их маскировке. Однако больше всего друзья занимались скалолазанием. Вскоре все четверо стремительно поднимались и спускались по скалам, умело пользовались разнообразным альпинистским снаряжением, причем занимались всем этим в любое время дня и ночи — ведь никто не мог знать, что готовит им судьба.

Араван научил ваэрлингов особой технике, которую его учитель-дримм называл «стремительный подъем». Сильный натренированный альпинист поднимается по веревке, а в это время саму веревку тоже поднимают его товарищи сверху. В итоге скалолаз оказывается на вершине в два раза быстрее. Техника эта была особенно эффективна, если одного из варорцев тянули наверх Риата и Араван.

Эльфы сшили ваэрлингам зимнюю одежду, легкую, но необычайно теплую, а также новую летнюю одежду из мягкой кожи. Все одеяния были выдержаны в серо-коричневых и черно-белых тонах, которые лучше всего подходили для маскировки. Плащи-дождевики были снаружи коричневыми, а внутри серо-зелеными. Даже наметанный эльфийский глаз с трудом различал закутанную в такой плащ фигуру на фоне камней или деревьев.

Друзья упражнялись во владении каждый своим видом оружия, а варорцы также учились пользоваться длинными ножами для ближнего боя. Однако это оружие Фэрил и Гвилли должны были применять лишь в случае крайней необходимости, потому что пращой и кинжалами они владели несравненно лучше.

Ваэрлинги и эльфы учились подстраховывать друг друга во время боя, обсуждали возможные варианты тактики, применимой против рюкков, хлоков и валгов.

Фэрил продолжала обучать Гвилли грамоте, используя для этого любой удобный случай. Вместе они также брали уроки языка сильва, и баккан иногда путался в словах языка эльфов, твилла и пелларского. Однако его природная склонность к языкам и известная доля упорства помогали Гвилли справиться со всеми трудностями.

Впрочем, не стоит думать, что учеба отнимала у друзей все время. Эльфы любят разнообразные торжества, одним из которых является Праздник зимы. Гвилли и Фэрил никогда не упускали возможности поразвлечься, но и не отлынивали от работы, которая неизменно сопровождает у эльфов любое веселье. Домашние обязанности варорцы, по примеру эльфов, тоже поделили между собой. Оба готовили пищу, убирали дом и чистили своих пони. Гвилли научился шить, а Фэрил — колоть дрова. Они как дети радовались своим кулинарным успехам и смеялись над неудачами. У молодоженов появлялось все больше и больше общего, а их любовь становилась сильнее с каждым днем.

В первый день Праздника зимы, который выпадал на зимнее солнцестояние, все собрались в парадной зале дворца, нетерпеливо ожидая праздничного обращения Инариона. Эльфы держали в руках чаши с чистой водой. Наконец правитель тоже поднял свою чашу и заговорил на языке сильва. Фэрил и Гвилли уже достаточно изучили его, чтобы понять, о чем шла речь.

Инарион говорил так:

— Дарал э алори ан Арден дал… Леди и лорды долины Арден! За самой длинной ночью в году пусть следуют солнце и новый день, которые гонят ночь и беду! Теперь свет Адона будет нарастать с каждым днем, как будет нарастать и радость в наших сердцах. Возрождение и расцвет природы осчастливят всех и вся: прозрачный воздух, чистую воду, плодородную землю и живущих на ней созданий Адона, которых мы, эльфы, должны оберегать от всех невзгод, мудро и чутко вести по дороге истины. Однако наше высокое предназначение не повод для гордыни. Помните, друзья: даже смертные, которые кажутся нам неразумными и слабыми, могут порой оказаться мудрее нас. Так не возноситесь же над другими и прислушивайтесь к их советам! Знание — это еще не самое ценное. Есть на свете вещи и поважнее его!

И со словами «Хай, лаэнские стражи, хай, защитники мира!» Инарион поднял свою чашу и осушил ее.

Эльфы последовали примеру своего правителя, и зала наполнилась радостными возгласами.

Долгими зимними вечерами Араван, Риата, Фэрил и Гвилли подробно обсуждали план действий. Друзья рассмотрели несколько вариантов, среди которых был и обычный для Риаты путь через деревню Индж в Аралане, и зимовка на восточном склоне Гримволлских гор, где, прежде чем перебраться в Валон, жили ванадьюрины.

Однако после долгих размышлений и колебаний друзья решили остановиться на плане Аравана, который состоял в том, чтоб следующей осенью, проехав через Риал и достигнув берега моря Бореаль, на корабле добраться до земли алеитов и там перезимовать, а оттуда на собачьей упряжке доехать до гор Гримволла. Такой путь позволял избежать встречи с ночным народом и пролегал вне зоны землетрясений.

— Осторожно, Риата! — раздался тревожный возглас Аравана, который вслед за Гвилли и Фэрил карабкался наверх, к самому источнику золотистого свечения. — Это ведь может быть Стоук!

Но Риата не остановилась ни на секунду. Она стремительно взбиралась по огромной ледяной глыбе, не обращая внимания на осколки, сыпавшиеся сверху. Добравшись до источника света, она все-таки ответила эльфу:

— Да нет же, Араван, как ты не понимаешь: у Стоука пальцы костлявые и длинные, как у паука. Это рука Уруса! — И нетерпеливо прибавила: — Ну помогите же мне!

Пальцы снова слегка дрогнули, как от судороги, и Гвилли, покачав головой, недоверчиво произнес:

— Не может быть, чтобы он был жив. Это просто земля дрожит и льдина вместе с ней.

Но Араван уже был захвачен энтузиазмом Риаты.

— Фэрил, Гвилли, будьте начеку и посматривайте по сторонам, — скомандовал он, поднимаясь к эльфийке и поспешно отвязывая свое копье. — Если что, сразу предупредите нас! Хотя мой камень снова потеплел, враг может появиться в любую минуту!

Оглядевшись в поисках подходящего места для наблюдения, варорцы увидели еще большую глыбу льда, отколовшуюся от Глетчера и полностью загородившую вид на долину. Гвилли, однако, не растерялся и предложил забраться на эту глыбу. Не медля ни минуты, варорцы со всех ног припустились бежать к облюбованной громадине. Забраться на нее не составило им большого труда: помогли месяцы упорной тренировки и опыт недавнего подъема. Вдруг Гвилли закричал:

— Фэрил, глянь-ка сюда!

Дамна, которая немного отстала, заторопилась вслед за ним. Увидев то, на что не отрываясь смотрел Гвилли, она невольно вздрогнула. В толще льда было углубление, очертания которого явно говорили о том, что оно незадолго до этого служило оковами валгу. Стоука уже и след простыл, но в образовавшейся яме что-то блестело при свете луны.

— Гвилли, это же нож!

Не помня себя от волнения, дамна наклонилась и несколько мгновений спустя уже держала в руке драгоценный серебряный кинжал.

— Это же нож Пэталь! Тот самый, которым она поразила Стоука… Но это значит… это значит, что Риата была права: он был здесь и это именно его вой мы слышали. Теперь он, должно быть, уже далеко: рюкки и хлоки помогли ему скрыться.

Фэрил выглядела крайне озабоченной. Как будто в подтверждение ее самых дурных предчувствий, Глаз Охотника пылал над головами варорцев, еще более кровавый и яркий, чем обычно, а земля, казалось, сейчас уйдет из-под ног — так ее трясло.

Но делать было нечего — Фэрил заботливо вложила кинжал в ножны, пустовавшие столько веков, и осторожно стала подниматься наверх. Она подоспела как раз вовремя, чтобы увидеть, как усилия эльфов наконец увенчались успехом: после очередного подземного толчка от глыбы откололось еще несколько кусков и из-под ее обломков Риата и Араван вытащили огромного — просто гигантского — мужчину.

Сомнений не оставалось: это был Урус.

Риата зарыдала и, не переставая плакать, потянула его вниз, в относительную безопасность. И все увидели, что источником необъяснимого свечения был маленький сосуд из серебра и слоновой кости, используемый священнослужителями во время богослужения для окропления прихожан святой водой. Араван, поддавшись приступу любопытства, хотел было рассмотреть занятный предмет поближе, но он тотчас потух, лишь только эльф дотронулся до него. Теперь это была лишь обычная, хоть и дорогая вещь, не представлявшая собой особого интереса.

Риата не отходила от своего вновь обретенного возлюбленного. Она то припадала ухом к его груди, тщетно пытаясь уловить хоть малейшие признаки жизни в его бездыханном теле, то в отчаянии заламывала руки, содрогаясь от рыданий, которые сдерживала на протяжении долгих веков. Араван пытался успокоить ее, но она была безутешна.

Снова затряслась земля, и издалека, со стороны монастыря, донесся звон колоколов. В этот момент произошло невозможное: Урус глубоко вздохнул и снова затих.

Риата кинулась к нему, жадно прильнув к его груди. Она долго прислушивалась и наконец, не поднимая головы, произнесла:

— Он жив, но сердце еле бьется. Его нужно немедленно доставить в безопасное место.

Гвилли и Фэрил переглянулись, и баккан, как будто отвечая на призывный зов колоколов, сказал:

— Монастырь!

После некоторого размышления друзья решили, что это единственно правильный выбор, хотя, по словам Риаты, путь к монастырю был нелегким — семь миль снежных заносов и буераков, — но ничего более подходящего в округе не было.

Пока Риата и Фэрил охраняли покой Медведя, который еще раз тяжело вздохнул и опять затих, Араван при помощи Гвилли соорудил из веревок, ремней и тонких веток найденного бакканом чахлого деревца нечто наподобие волокуши, на которую не без труда удалось поместить Уруса. Эльф впрягся в волокушу и потащил неподвижного человека на юг, куда указала Риата. Остальные помогали ему, чем могли.

В серебристом свете луны варорцы смогли наконец рассмотреть Уруса, о котором так много слышали. Он в точности соответствовал описанию из дневника Пэталь: длинные, спускавшиеся ниже пояса каштановые с рыжинкой волосы, на висках тронутые сединой, такого же цвета седеющая борода. Одет Урус был в темно-коричневый жилет и длинный плащ, подбитый мехом, штаны были заправлены в высокие сапоги с меховой оторочкой. С пояса Медведя свисало грозное оружие — боевой цеп с шипами.

Глаза его были закрыты, но варорцы знали, что они светло-карие, напоминающие янтарь.

Сомнений быть не могло: это был Урус, хоть и едва живой.

Некоторое время путники шли молча, но наконец Гвилли, то и дело пристально вглядывавшийся в снег, озабоченно произнес:

— А ведь Стоука тоже тащили этой дорогой. Так что нам нужно быть настороже.

Риата, шедшая впереди, резко обернулась к ваэрлингу и встревоженно спросила:

— Откуда ты знаешь, Гвилли?

Баккан рассказал эльфийке об их с Фэрил находке и связанных с ней догадках и добавил:

— Там, где мы с Араваном рубили ветки для волокуши, я заметил следы рюкков, хлоков и валгов, ведущие на юг. Странно только, что среди этой нечисти, судя по следам, не было ни раненого валга, ни человека. Возможно, они и правда тащили его на себе.

Риата задумалась и неуверенно проговорила:

— Если Стоук действительно обессилен так же, как Урус, тогда сейчас самое время положить конец злодействам этого чудовища. Иначе, если он восстановит силы…

Гвилли поспешил возразить ей:

— Но его охраняют валги, хлоки и рюкки!

Риата уже хотела было что-то ответить, но в этот момент раздался голос Аравана, которому от тяжести волокуши каждое слово давалось с трудом:

— Перед нами две задачи, одна важнее другой: спасти жизнь Урусу и разделаться со Стоуком. Выход я вижу только один: нужно разделиться. Риата с Фэрил отправятся по следам рюптов и Стоука, а мы с Гвилли доставим Уруса в монастырь и останемся там до его полного выздоровления.

Не успел он произнести эти мудрые слова, как Гвилли и Риата наперебой закричали:

— Разделиться — значит пойти на верную гибель. К тому же никто лучше меня не поставит Уруса на ноги!

— Я не оставлю свою дамми!

Араван, не обращая внимания на возражения, продолжал:

— Выслушайте меня сначала, а потом решайте сами. Во-первых, неизвестно, какие сюрпризы готовит нам погода. Весной она особенно переменчива, и, если разразится буря, следы рюптов будут для нас окончательно потеряны. Во-вторых, Гвилли еще не оправился после удара камнем и не сможет в случае надобности сразиться с ночным отродьем. Мне же он будет незаменимым помощником: он станет разведывать путь. В-третьих, только я в состоянии дотащить Уруса до монастыря. Наконец, наши запасы пищи лежат, растерзанные валгами, на дне каньона, и нам ничего не остается, как охотиться и таким образом добывать себе пропитание. Пока я буду охотиться, Гвилли станет заботиться о Медведе, и наоборот. Мы можем не разделяясь добраться до монастыря и оставаться там до выздоровления Уруса, а потом все вместе отправиться на поиски Стоука. Но, упустив его сейчас, мы неизвестно когда сможем выследить чудовище опять. В далеком прошлом на это ушло около двадцати лет. Поэтому я предлагаю разделиться и не рисковать.

Трудно было что-либо противопоставить неоспоримым доводам Аравана, и друзьям ничего не оставалось, как согласиться с ним. Риата подробнейшим образом описала, как добраться до монастыря, и снабдила Аравана мешочком с лекарственными травами, который извлекла из кармана куртки. Баккан показал дамне и эльфийке след, оставленный ночным народом, а затем нежно обнял и поцеловал Фэрил.

— Береги себя, моя дорогая, и скорее возвращайся ко мне!

Дамна ничего не ответила, только покрепче прижалась к своему баккарану, а затем решительно отошла, готовая двинуться в путь.

Риата в последний раз взглянула на дорогое ей лицо Уруса и прошептала:

— Я буду молиться, чтобы ты скорее поправился!

Наконец она кивнула Фэрил, и они растворились в серебристой ночи. Гвилли долго смотрел им вслед, в глазах его застыла тревога. Когда звуки их шагов замерли вдали, баккан встрепенулся и побежал догонять Аравана.

Фэрил и Риата еще долго видели удалявшиеся силуэты друзей. Фэрил не могла простить себе, что недостаточно нежно попрощалась со своим баккараном. Наконец Араван, Гвилли и Урус скрылись из виду, обогнув большой ледяной торос.

Дорога Фэрил и Риаты была несравненно легче, чем у их друзей. Она все время шла под откос, и подругам не приходилось тратить силы, поднимаясь в гору. На протяжении всего пути Фэрил оставляла зарубки на деревьях и складывала маленькие пирамидки из камней, чтобы в случае необходимости Гвилли и Араван смогли их найти.

Через несколько часов они достигли редкого соснового леса, растянувшегося на несколько миль в узкой ложбинке между гор. Пройдя еще немного, эльфийка и дамна остановились на ночлег, рассудив, что лучше подумать о дальнейших действиях, когда наступит день и рюпты попрячутся в свои пещеры.

— Фэрил, беги! — отчаянно закричал Гвилли. Возможно, это подстегнуло дамну: она вскочила на ноги и изо всех сил бросилась по направлению к монастырю.

— Скорее, Гвилли, — скомандовал не потерявший присутствия у духа Араван. — Перекидывай веревку через стену, чтобы Фэрил могла влезть к нам.

Пока баккан трясущимися руками закреплял крюк на крепостной стене и налаживал канат, эльф принялся со всей мочи бить в набат. Затем, когда веревка была закреплена, Араван передал Гвилли кувалду, а сам зажег фонарь, подвесив его так, чтобы веревка была хорошо видна.

— Бей что есть силы! — приговаривал эльф, обращаясь к Гвилли. — Она услышит набат и поймет, куда бежать. К тому же резкий звук может отпугнуть валгов.

Фэрил и вправду услышала набат и заметила свет на стене. Теперь она бежала уже не вслепую. Валги не отставали, и постепенно расстояние между дамной и шестью злобными тварями сокращалось.

Гвилли совсем потерял голову от беспокойства.

— Беги, беги, Фэрил, — не переставая кричал он, хотя дамна не могла его слышать из-за грохота набата.

Внезапно он бросил кувалду и кинулся к веревке, спеша на подмогу любимой. Араван вовремя заметил это и успел схватить баккана за руку:

— Назад! Ты ничего не добьешься, только сам погибнешь. Приготовь-ка лучше пращу.

Позади них на лестнице раздались торопливые шаги, и на стену поднялся Доран с арбалетом в руках.

Гвилли, сам не понимая, что делает, автоматически зарядил пращу. Баккан видел, что Фэрил не успеет добежать до спасительной крепостной стены, а даже если и успеет, ей ни за что не преодолеть пятнадцать футов веревки, ведь она устала и валги уже буквально наступают ей на пятки.

Араван неистово колотил в набат, надеясь, что валги испугаются и прекратят погоню. Но черные бестии даже не замедлили свой смертоносный бег. От Фэрил их отделяло всего несколько ярдов, а до стены дамне оставалось еще около ста футов.

Внезапно яркая вспышка прорезала тьму, и горящая стрела, выпущенная Дораном, впилась в густую шерсть валга, бежавшего впереди. Чудовище забилось в конвульсиях и затихло, а остальные преследователи на миг остановились в нерешительности, что дало возможность Фэрил выиграть немного времени.

А Доран уже доставал следующую стрелу из колчана и подносил ее к фонарю. Стрелы были обмотаны тряпками, смоченными в масле.

— Им не по душе огонь, — спокойно пояснил монах.

Гвилли, не обращая внимания на режущую боль в плече, подготовил пращу к бою. Снаряд, выпущенный умелой рукой, попал в цель, однако не причинил валгу особого вреда. Разъяренное чудовище продолжало погоню вместе с остальными. Но тут его настигла вторая стрела из арбалета настоятеля, поразив исчадие ада точно в сердце.

Еще один снаряд выпустил Гвилли, перебив одному из преследователей лапу. Чудовище завыло, но не отступилось, хотя теперь его бег был явно замедлен.

Фэрил уже добралась до веревки. В тот же миг, когда дамна судорожно вцепилась в ее конец, Араван схватился за верхний край и с криком: «Стремительный подъем, Фэрил, помни!» принялся тянуть ее на стену. Дамна в это время изо всех сил карабкалась по веревке наверх.

Валги столпились у самой стены, и один, примерившись, прыгнул за Фэрил, не достав лишь чуть-чуть. Но в ту же секунду его постигло наказание за дерзость. Объятая пламенем стрела попала валгу прямо в глаз. Однако оставшиеся три бестии не успокоились. Казалось, вот-вот они схватят Фэрил за ногу.

И тут из темноты позади друзей раздался громоподобный возглас: «Пэталь!» Гигантская тень в мгновение ока спрыгнула со стены и кинулась на валгов, подминая их под себя. Это был огромный Медведь!

Завязалась битва, и одна из тварей упала с разорванным горлом. Араван продолжал тянуть Фэрил наверх. В воздухе просвистел снаряд из пращи, и на этот раз Гвилли добился своего: валг упал с раскроенным черепом. Доран прицелился, но в этот момент Гвилли отчаянно завопил: «Не попади в Медведя!» — и стрела с шипением вонзилась в снег рядом с валгом. Черная тварь заметалась, заскулила — и опрометью кинулась прочь. Раздался разъяренный рев Медведя, но насмерть перепуганного валга было уже не догнать.

Араван поднапрягся и втащил Фэрил на стену. Гвилли кинулся к своей дамми и так крепко сжал ее в своих объятиях, что она не могла произнести ни слова, а только судорожно втягивала воздух и всхлипывала.

— О Адон, слава тебе! — с облегчением проговорил Доран.

Араван сбежал с лестницы и распахнул ворота. И вот во двор вошел, прихрамывая, огромный человек-Медведь — Урус. Подняв лицо кверху, он загремел:

— Как ты там, Пэталь? И что это тебя потянуло за ворота? А как мы снова оказались в монастыре? — продолжал он, обращаясь уже ко всем. Однако ответить ему не успели: Урус пошатнулся и упал на снег.

Риата с замирающим сердцем наблюдала, как фигурка дамны все уменьшалась и уменьшалась, пока наконец совсем не растворилась в дали, затерявшись где-то между сосен. Эльфийку терзали сомнения, правильно ли она поступила, отправив малышку в монастырь одну, да еще и перед самой бурей. Сердце Риаты разрывалось, и она все еще колебалась, не пойти ли ей вслед за дамной. Однако здравый смысл победил, и эльфийка рассудила, что кто-то должен проследить за Стоуком. И, не переставая молить Адона об удаче для Фэрил, Риата попыталась отвлечься заботой о своих насущных потребностях.

Внимание эльфийки переключилось на росшие неподалеку сосны. На одном из деревьев в тени ветвей Риата заметила большую шишку, в которой, по всей видимости, было много вкусных и сочных семян. Все скудные запасы продовольствия дара отдала Фэрил, и теперь ей нестерпимо хотелось чего-нибудь съесть.

Ветви сосен раскачивались туда-сюда под напором ветра, который все крепчал, рискуя перерасти в настоящий буран. Поэтому залезть на дерево и достать желанные шишки было не такой уж простой задачей, хотя подгоняемая голодом Риата справилась с ней замечательно. Одно за другим обследовала она близлежащие деревья, и вскоре карманы ее были уже плотно набиты шишками. Эльфийка спряталась от ветра за камень и стала осторожно, стараясь не потерять ни одного, вынимать семена из шишек, аккуратно раскрывая чешуйки. Все ее помыслы были сейчас сосредоточены на этих маленьких зернышках. Даре вспомнился разговор ваэрлингов о продолжительности жизни дракона, и она подумала: «Интересно, а сколько сосновых шишек нужно, чтобы получить в семечках количество отмеренных чудовищу лет? И сколько деревьев с шишками?»

Эльфийка сосредоточенно продолжала ковырять шишки, и размышления ее все так же были связаны с едой. «Да-а, если бы у меня была сковородка и место, где можно развести костер, я обжарила бы эти семена. А имей я несколько корешков, еще можно было бы приготовить вкусный суп с сосновой корой!»

Ветер тем временем все крепчал, гоня по небу темные зловещие тучи. Постепенно мысли Риаты приняли другое направление: «Этот ветер — палка о двух концах. С одной стороны, можно безбоязненно разводить костер — ведь дым быстро унесет прочь, а с другой — Фэрил может не успеть добраться до стен монастыря, когда разразится буря! Бедная моя крошка, да поможет тебе Адон!»

Собрав добытые семена, Риата направилась по краю скалы на север в поисках хоть какого-нибудь убежища. Пройдя около мили, она обнаружила естественное укрытие, образованное скалой и большим валуном, расположившись между которыми эльфийка наконец развела костер. Она растопила снег и, напившись, наполнила свою флягу. Затем принялась за сосновые семена, стараясь жевать их как можно медленнее.

Риата просидела бы здесь еще дольше, но ветер усиливался, и пора было возвращаться назад. Эльфийка хорошенько засыпала снегом угли от костра, чтобы рюпты не обнаружили следов ее пребывания здесь. Вернувшись к тому месту, откуда было видно логово Стоука, Риата попыталась было пристроиться на краю скалы, но ветер дул теперь с такой силой, что оставаться здесь было просто неразумно. Неподалеку она заметила груду огромных валунов, среди которых и спряталась. Эльфийка очень надеялась на то, что Фэрил успела вовремя добраться до монастыря. Время близилось к полудню, и, если путь был не слишком тяжел, дамна, по расчетам Риаты, должны была уже быть в безопасности. Но если дорога была нелегка — тогда…

Дара постаралась не думать о плохом и вскоре забылась в близком к медитации состоянии, которое заменяет эльфам сон.

Пытаясь совладать с непроизвольно текущими слезами, Гвилли старался подбодрить вконец расклеившуюся Фэрил:

— Ну что ты плачешь, глупенькая! Ясно ведь, что Риата не даст себя в обиду.

Баккан и сам себе не очень-то верил, ведь он помнил, как тяжко дался им побег от рюптов три дня назад. Однако им тогда удалось перехитрить преследователей, значит, это возможно.

Урус внимательно изучал следы на снегу. Наконец он оторвался от них и озабоченно произнес:

— Следы запутаны и ведут в обе стороны. Риатиных следов я вообще не вижу. Скорее всего они смешались со следами рюптов. — Урус скинул заплечный мешок и продолжал: — Нам нужно разделиться. Ты, Араван, иди на север с Томли… с Гвилли, а мы с Фэрил пойдем на юг. — Медведь с опаской взглянул на сереющие небеса: — И давайте поторопимся — до ночи осталось совсем немного времени.

Внезапно Араван приложил палец к губам, призывая к тишине, наклонил голову набок и стал жадно прислушиваться. Затем резко развернулся лицом на север и издал отрывистый клокочущий звук, похожий на крик куропатки. И сразу же до слуха друзей донесся ответный крик.

Гвилли сразу все понял. Лицо его озарилось улыбкой, и он повернулся к Фэрил, но дамна уже бежала вперед, на ходу скидывая рюкзак. Баккан припустил за ней. Урус так и остался стоять как вкопанный, ничего не понимая и недоуменно переводя взгляд с варорцев на Аравана. Эльф уже больше не хмурился. Облегченно вздохнув, он произнес, обращаясь к мужчине:

— Это же Риата!

Урус он изменился в лице и поспешно опустил голову. Глубоко вздохнув несколько раз, он снова взглянул на Аравана повлажневшими глазами.

Фэрил, подбежав к Риате, кинулась ей на шею.

— Я думала, ты погибла, — захлебываясь слезами, прошептала дамна.

Тут подоспел и Гвилли.

Риата сама не могла поверить, что снова обнимает своих маленьких друзей. Но тут ее взгляд упал на приближающиеся фигуры Аравана и… Эльфийка глазам своим поверить не могла: прямо на нее шел Урус, живой и невредимый.

Высвободившись из объятий ваэрлингов, эльфийка, медленно ступая, будто земля уходила у нее из-под ног, направилась к мужчине. В глазах ее стояли слезы. Когда они сошлись, Урус крепко прижал дару к своей груди, и она потонула в его объятиях.

— Похоже, это медвежонок, — озабоченно произнес Уран и прислушался, но несколько мгновений до его ушей доносились только завывания ветра в мрачных скалах Гримволла. Наконец раздался еле слышный жалобный крик, напоминающий плач.

— Пожалуй, ты прав, — кивнул Беорг.

Уран вздохнул и взвалил на плечи рюкзак:

— Делать нечего, нужно найти его и помочь. Мишка попал в беду, уж можешь мне поверить!

Беорг тоже собрал вещи и приготовился следовать за Ураном.

— Только давай осторожнее, мне не хотелось бы наткнуться на его мамашу.

Братья находились в горах западной оконечности острова Дэлон, что на реке Аргон. Они попали сюда, идя по следу ночного народа, вести о бесчинствах которого снова расползлись по Гримволлу и окрестностям. Сейчас эта нечисть затаилась, но поговаривали, что единственное, чего она ждет, — это приказания своего предводителя. И хотя непонятно было, кто после Модру и Гифона, потерпевших поражение в Великой войне еще около четырех тысяч лет назад, может возглавить войска рюптов, баэраны прибыли из Гримволла на остров Дэлон специально, чтобы помешать новым проискам коварного врага. Эти высокие широкоплечие люди из племени Медведей организовали на острове охрану порядка в горах и теперь постоянно высылали на разведку патруль. Одним из тех, на чьи плечи была возложена эта миссия, оказались братья Уран и Беорг.

Молодцы были как на подбор, оба высокие, кареглазые, с густыми каштановыми волосами. Старшему, Урану, исполнилось уже двадцать четыре года, и, в отличие от Беорга, которому шел всего двадцать второй год, он уже был женат. Беорг был даже повыше брата, хоть и не намного, но он еще не успел возмужать и окрепнуть. Молодые люди были очень похожи друг на друга, только Беорг был чисто выбрит, а Уран носил бороду.

Братья карабкались вверх по скалам, торопясь на помощь попавшему в беду зверенышу. Было раннее утро, и спокойное августовское солнце позолотило верхушки деревьев, отбрасывая светлые блики на скалы. Баэраны не могли равнодушно пройти мимо страданий этого благородного животного, которого они считали своим покровителем — так же, впрочем, как и волка. Вообще-то поговаривали, что их душевное родство с этими властителями леса позволяло людям понимать их язык и даже говорить на нем. Хотя, может быть, то были лишь пустые россказни.

— Враау! — донесся до слуха братьев рев медвежонка.

— Вон там, наверху, — возбужденно крикнул Беорг, обращаясь к брату и указывая пальцем на ровный скалистый выступ, где между обломков скал и валунов лежало мертвое животное. — Да это не медвежонок, а целый медведь, — присвистнул юноша.

В этот момент Уран буквально впился взглядом в прогал между камней, где промелькнуло что-то рыжее и тут же исчезло.

— Это же лисы! Две — нет, три! — изумленно проговорил Уран. — И если мои глаза меня не обманывают, я видел…

— Что? — удивленно спросил Беорг, но Уран ничего не ответил: на лице его читалось явное недоумение.

Так и не дождавшись ответа, Беорг пожал плечами и проговорил:

— Что бы ты там ни увидел, а я точно знаю: лисицы могут завалить даже самого огромного медведя.

— Враау! — вновь донесся сверху жалобный плач малыша.

— Что же такое там могло произойти? — задумчиво произнес Уран.

Когда братья наконец достигли скалистой площадки, их глазам открылось настолько ужасающее и непонятное зрелище, что разведчики на мгновение онемели, не в силах произнести ни слова.

На горном уступе лежало четыре поверженных медведя, которые, казалось, прежде чем принять смерть, защищали вход в небольшую темную пещерку на противоположном конце площадки. Вокруг было раскидано разнообразное оружие — стрелы, луки, кольчуга, шлемы, дубины — и одежда. Все эти напоминания о недавней битве утопали в грудах пепла. Это было все, что осталось от врагов благородных животных.

Беорг с ненавистью посмотрел на эту злополучную золу и выругался.

— Проклятье! Без ночного отродья здесь явно не обошлось, — проскрежетал он, потом нагнулся и поднял одну из стрел с черным наконечником. Такими же стрелами были убиты и медведи.

Он уже хотел было войти в пещеру, из которой доносился жалобный плач, но Уран остановил его.

— Подожди, может быть, медвежонок сам вылезет, почуяв человеческий запах.

Беорг послушался и принялся пока осматриваться. Из золы он извлек одну за другой несколько маленьких стрел. Длина каждой из них не превышала, должно быть, и пяти дюймов, наконечник был какого-то неопределенного цвета. Уран удивленно приподнял бровь, а брат предупредил его:

— Осторожно! Не дотрагивайся до кончика: он может быть пропитан ядом!

В этот момент из пещеры снова донесся жалобный писк, и Уран не стал больше ждать. Каково же было изумление Беорга, когда тот вынес на руках маленького человеческого детеныша, который явно принадлежал к племени Медведей!

Они укутали малыша в плащ Беорга и попытались его успокоить. Уран нежно покачивал его на руках, тихонько напевая какую-то мелодию без слов. Беорг в это время еще более внимательно обследовал поле боя.

Судя по следам, медведи спустились с гор и до последней капли крови защищали беспомощное дитя от вергов, которые загнали их в ловушку и стреляли из засады. О, как это было похоже на мерзких тварей!

— Самое странное, — задумчиво произнес Беорг, — что все медведи — самцы, а самцы редко ходят вместе. А еще меня настораживает, что вместе с ними сюда пришли лисы — три или даже четыре. Не знаю, кому принадлежали маленькие стрелы — им или медведям: теперь не разберешь. И почему все эти медведи оберегали человеческое дитя? Слишком много вопросов, и все объяснения, которые приходят мне на ум, слишком… слишком…

— Неправдоподобны, — закончил за него Уран, которому наконец удалось успокоить младенца. — Думаю, Беорг, ты и сам понял то, что я сейчас скажу: на лисицах сюда вместе с медведями приехал тайный народец. Они-то и убили вергов своими крошечными стрелами. Я именно их видел на спинах у лисиц полчаса назад, но тогда не поверил своим глазам.

Беорг затаив дыхание слушал брата. Он действительно предполагал что-то подобное; но предположения — это одно, а их подтверждение — совсем другое.

— Но зачем фоксрайдеры… — начал было он, но прервал себя.

— Лисьи всадники, или, как ты их назвал, фоксрайдеры, хотели доставить ребенка к его племени. По крайней мере так я думаю, — пояснил Уран. Вздохнув, он посмотрел на мирно посапывающего малыша и продолжал: — А теперь его судьба в наших руках.

Араван, растянувшись на полу пещеры, вглядывался в снежную круговерть, пытаясь различить во тьме силуэты рюптов.

— Они собираются в середине площадки и как будто чего-то ждут. И что самое странное, все происходит в полной темноте, — докладывал Араван друзьям о действиях врага.

— А что же факелы? Они сегодня не зажгли их? — удивленно спросила Риата.

Эльф отрицательно покачал головой.

— Похоже, они не хотят быть замеченными, — задумчиво произнесла Фэрил.

Араван вдруг весь напрягся и прошептал:

— В пещере кто-то… что-то…

Трескучий звук прорезал ночную тишину. У Гвилли все похолодело внутри, Фэрил крепко схватила его за руку. Риата приподнялась и широко раскрытыми глазами посмотрела на Уруса. В следующее мгновение с криком «Стоук!» она кинулась к выходу. Гвилли и Фэрил поспешили за ней.

Напротив из темной пещеры вылетело огромное создание с кожаными крыльями, горящими желтыми глазами, громадным клювом, усеянным острыми зубами, и длинным хвостом, по форме напоминающим хлыст. Это отвратительное чудовище будто явилось из первобытных времен, когда миром правил хаос.

Араван единственный хорошо рассмотрел монстра. Размах крыльев его составлял более шести метров, а длина туловища от клюва до хвоста — не меньше трех.

Все внизу пришло в движение. Рюкки, хлоки и валги закопошились и потянулись на юг, к выходу из ущелья, вслед за своим предводителем.

— Они уходят, — сообщил Араван.

Риата бросилась к выходу, но эльф успел схватить ее за руку:

— Дара! Ты ничего так не добьешься — только выдашь всех нас!

Эльфийка, вся дрожа от гнева, пыталась вырваться:

— Стоук! Он снова уходит!

Понемногу ее нервное возбуждение улеглось и сменилось глубокой апатией. Риата вся сникла и беспомощно взглянула на Уруса.

Мужчина крепко сжал зубы, стараясь подавить бессильный гнев. Пересилив себя, он произнес:

— Араван прав, Риата. Он прав, черт побери!

Эльфийка опустилась на каменный пол пещеры и разрыдалась:

— Я могла еще вчера покончить с этим чудовищем. Стоило только собраться с духом.

Урус попытался ее успокоить, но эльфийка была безутешна. Снаружи все так же бушевал ветер, и из-за белесой пелены не было видно ни зги.

Араван повернулся к друзьям и сказал:

— Пора уходить отсюда. Я полезу первым и спущу веревку.

Подъем на этот раз был затруднен штормовым ветром, который так и норовил сбросить смельчаков со скалы. Тем не менее, хоть это и стоило немалых усилий, вскоре все пятеро, живые и невредимые, оказались наверху, затащив туда и свои рюкзаки.

Риата поторапливала друзей:

— Ну скорее же, скорее! Если снег заметет следы этих тварей, нам ни за что будет не найти их!

— Барон умер! — разнеслась по двору замка скорбная весть, и вместе с топотом ног, криками слуг и звоном подков по булыжнику наполнила собой всю крепость, добравшись даже до комнаты баронессы Левы. Все эти тревожные, смятенные звуки то затихали, то вновь становились громче, пульсируя, как кровь, прихлынувшая к вискам женщины. Вот с грохотом и лязгом распахнулись главные ворота, и грохот этот наполнил все вокруг ощущением какой-то роковой предопределенности.

По каменным плитам отчетливо раздались шаги. Баронесса подняла глаза от бумаг, лежавших на столе, отложила ручку и постаралась успокоиться.

В дверь постучали.

— Войдите, — приказала она.

В комнату вошел высокий мужчина атлетического сложения в перепачканном камзоле. На щеке его застыла запекшаяся кровь. Мужчина склонил голову в знак приветствия, и его темные, посеребренные сединой волосы упали ему на лоб.

— Леди Стоук, барон Марко погиб, пал в битве с медведем.

Это траурное известие великой радостью отозвалось в сердце баронессы: «Наконец-то!» — но она ничем себя не выдала. Тонкие черты ее лица остались все так же неподвижны, и ледяным холодом отозвался ее голос:

— Как, капитан? Вы были там и позволили ему умереть?

Джанок едва сдержал возмущение при виде столь подлого лицемерия.

— Барон пожелал встретиться с медведем один на один. Не выдержало его копье — оно переломилось пополам.

Ни один мускул не дрогнул в лице баронессы.

— Принесите это предательское оружие сюда, капитан. Его уничтожат на моих глазах.

Джанок поклонился.

— Что с тем медведем, капитан?

— Я лично расправился с ним, баронесса.

Со двора донесся стук копыт. Звук удалялся в сторону горной дороги. Кто-то покинул замок. Баронесса удивленно приподняла бровь:

— Капитан, куда они направляются?

Джанок не смог сдержать довольной улыбки:

— В Авен и Ванчу. Они несут скорбную весть наследникам барона — его братьям.

Губы баронессы побелели от бессильной ярости.

— Я не отдавала подобных приказаний!

— Но я, как комендант крепости, позаботился об этом.

— Вон, — прошипела Лева. — Вон!

Капитан слегка наклонил голову и вышел.

Оставшись одна, баронесса выместила весь свой гнев на бумагах, лежавших на столе. Все они в мгновение ока оказались на полу.

«Всюду этот Джанок сует свой нос! Теперь все пропало! Ленко получит титул и деньги, если я не… я не… Мне стоило все это предвидеть! — Лева вскочила и лихорадочно принялась ходить по комнате, как тигрица, запертая в клетке. — Что делать? Что же мне делать? — Она остановилась у камина и уставилась на его пламя, будто могла найти там ответ. — Спокойно! Всему свой черед. Сначала нужно избавиться от улик — сжечь копье. Но что же с Ленко?»

Когда в комнату вошла горничная, стоявшая у раскрытого окна баронесса приказала ей:

— Приберитесь здесь. Пошлите кого-нибудь за копьем, из-за которого умер мой муж. И пригласите ко мне мадам Орсо.

Лева немигающим взглядом ледяных светло-голубых глаз не отрываясь смотрела на темнеющие вокруг крепости силуэты Отвесных гор.

Откуда ни возьмись, из снежной круговерти выскочил огромный валг и, бросившись Фэрил на спину, увлек ее за собой на землю. Дамну спас только заплечный мешок да глубокий мягкий сугроб, в который она повалилась. Ничего не понимая и чувствуя лишь навалившуюся на нее тяжесть, Фэрил ценой неимоверного усилия выхватила нож — подарок эльфов — и вонзила его прямо в лапу черной бестии. С диким воем чудовище откатилось в сторону, и дамна немедленно воспользовалась этой передышкой. Она вскочила на ноги и снова ударила валга, на этот раз прямо в сердце. Зверюга повалилась прямо на нее, в предсмертной злобе успев укусить дамну. Нож остался в теле мертвого валга.

Фэрил с трудом высвободилась, скинула рюкзак, сковывавший ее движения, выхватила один из серебряных кинжалов Пэталь и вскочила, тревожно оглядываясь по сторонам. В белой пелене было невозможно ничего различить, кроме неизвестно кому принадлежавших теней. В этот момент свет фонарика моргнул и погас совсем. Сердце Фэрил сжалось от тревоги за Гвилли.

Кинжал был бесполезен в таких условиях, и Фэрил сунула его обратно в ножны и вытащила более подходящий для ближнего боя длинный нож, который в руках дамны выглядел настоящей саблей.

Внезапная вспышка факела на мгновение осветила поле битвы, но тут же погасла, ибо владельца факела сбили с ног. Рядом слышался шум драки и крики раненых.

Вдруг из темноты прямо перед Фэрил выросла чья-то большая тень. Дамна не долго думая ударила ножом, чувствуя, что он застрял в теле жертвы, которая забилась в агонии и как подкошенная рухнула на снег. Фэрил наклонилась и дрожащей от страха рукой провела по бездыханному телу, молясь о том, чтобы это не был кто-то из ее друзей. Все еще отказываясь верить себе, дамна снова и снова ощупывала стальные кольца кольчуги и кожаные ремни, но сомнений быть не могло: то был рюкк.

Фэрил рывком извлекла нож из трупа и тут же наткнулась на кого-то еще. Этот кто-то, вылетев из темноты, с рычанием накинулся на нее. Дамна ничего не могла разглядеть вокруг себя и совершенно вслепую нанесла удар. Враг взвыл, заметался и кинулся наутек, исчезнув в черной круговерти метели.

Но ему на смену уже явился еще один и еще…

— Адон! — с отчаянием крикнула она в темноту.

И — о чудо! — темнота ответила ей голосом Гвилли:

— Адон!

— Гвилли!

— Фэрил!

— Мой милый, я уже и…

— Спиной к спине, дорогая, — перебил баккан. — Правда, не знаю, много ли от меня будет толку: одна рука у меня плохо действует.

— Гвилли, милый…

— Скорее! Спиной к спине.

Фэрил подчинилась, и теперь варорцы уже вдвоем противостояли свирепой, воющей и стенающей темноте. На самом деле ночь и ветер были варорцам на руку: ночь скрывала их от глаз врага, а ветер развеивал их запах. Казалось, в этой снежной кутерьме рюкки и хлоки боролись друг с другом, ничего не разбирая вокруг.

Внезапно Гвилли пошатнулся и упал. Фэрил опустилась рядом с ним на колени, судорожно ощупывая его, но тут, откуда ни возьмись, прямо перед ней возник грозно рычащий валг. Дамна заслонила собой баккана и приготовилась к неминуемой смерти. Но в этот страшный миг из темноты вынырнул Араван и, не медля ни секунды, вонзил меч в тело зверюги по самую рукоятку.

Сейчас невозможно было более внимательно осмотреть варорца, и Фэрил с Араваном встали по обе стороны от него, готовясь принять на себя новую атаку врага. Но ее не последовало. Над заснеженной долиной раздался резкий голос, который выкрикивал что-то по-слукски, перекрывая даже шум стихии. После этого, будто подчиняясь воле какого-то невидимого существа, ночной народ, судя по удалявшимся крикам, хлынул прочь из долины.

— Они уходят, — с надеждой в голосе произнесла Фэрил.

— Если это не очередная уловка, — недоверчиво пробормотал Араван и тут же с тревогой посмотрел на дамну: она вдруг побледнела, зашаталась и упала на снег.

Фэрил казалось, что ее изнутри жгут каленым железом. Взволнованный голос эльфа звенел в ее ушах, и все вокруг расплывалось. Прежде чем провалиться в черную манящую бездну, дамна пролепетала:

— Это валг.

На рассвете друзья двинулись в далекий путь. Гвилли, который был еще слишком слаб, чтобы идти самостоятельно, удобно устроился на широкой спине Медведя на двух тяжелых сумках. Тринадцать дней прошло со времени битвы с приспешниками Стоука. Теперь друзья направили свои стопы далеко на юг, в Каэр Пендвир, искать помощи у Верховного Правителя, которая была обещана им больше тысячи лет назад.

Нелегко далось им это решение. Всю ночь продолжались ожесточенные споры и рассуждения о том, куда мог деться Стоук.

Риата разложила свои карты, и друзья долго ломали головы над тем, где искать теперь мерзкое чудовище. Совсем недалеко отсюда простирались развалины Драконьего Логова, но это было слишком безлюдное место, чтобы Стоук мог польститься на него. В монастырь над Северным Глетчером он тоже вряд ли вернется, ибо с ним у барона были связаны слишком неприятные воспоминания. Большие Трясины были бы вполне подходящим убежищем для маньяка: огромное болото, в котором преследователям ни за что его не обнаружить. Но Стоук вряд ли двинется туда — слишком уж заброшенным и пустынным местом были эти Трясины, а Стоуку нужно были жертвы для его экспериментов.

Не решился бы он двинуться и на восток — ведь там простирался Волчий лес, от которого вся нечисть старалась держаться подальше. Волк-волшебник Дэлавар и его верные дрэги — так эльфы называли серебряных волков — всем сердцем ненавидели рюптов и даже близко к своему лесу их не подпускали. Эти благородные животные после Войны Заклятия оказались заключенными в Митгаре, подобно эльфам, и могли вернуться в Высшие сферы только все вместе, так как оставить своих соплеменников в беде они были не в состоянии.

Затем имелись также Малые Трясины и еще много мест в Гримволле, куда мог направиться злодей. К тому же, памятуя о слабости Стоука к горным районам, можно было предположить, что он двинется в Отвесные, Римменские, Серые или Сигнальные горы, в Гронфанг или Риггу… Да мало ли злачных мест в Митгаре! И друзья, перебрав все варианты, решили последовать совету Фэрил и прибегнуть к помощи Верховного Правителя.

Стоук стоял над раскрытым саркофагом, вперив взгляд горящих желтых глаз в полусгнившие останки того, кто, судя по скипетру, зажатому в руке, некогда гордился своим высоким происхождением. Скелет был в некоторых местах обтянут побуревшей от времени кожей, пустые глазницы устремляли свой невидящий взгляд под своды полуразрушенного склепа, а рот с редкими почерневшими зубами расплывался в зловещей улыбке. Рядом с гробом лежала покрытая паутиной трещин крышка с изображением благородного рыцаря. В отблесках колеблющегося света факелов можно было разглядеть, что из склепа в разные стороны разбегались многочисленные коридоры и переходы. И рядом со своим повелителем, не осмеливаясь оставить его ни на минуту, стояли дрожащие от страха рюпты, которые не знали, каких еще напастей им следует ожидать.

Ряды приспешников Стоука явно поредели. Теперь его свита насчитывала всего семь рюкков и хлоков — и пять валгов. Это было все, что осталось от его многочисленных соратников после погони за Риатой, битвы возле монастыря и во время метели, а также после наказания, которому нерадивые прислужники подверглись за провал своей миссии.

В ту страшную ночь, когда над землей властвовала снежная круговерть, барон и его приспешники ускользнули по потайной тропе в горах. Долгим и изнурительным был их переход по бесконечным подземным лабиринтам, которые совсем обветшали от времени и постоянных подземных толчков. Несколько раз им приходилось подолгу разгребать завалы. Когда Стоук с рюптами выбрались из Гримволлских гор, они не стали наведываться в деревню Индж, ибо хотели замести все следы. Еще через несколько дней они достигли Больших Трясин и дворца. Оттуда по залитым зловонной жижей переходам, по коридорам с измазанными болотной грязью стенами, не обращая внимания на то, что капавшая с потолка вода поминутно грозила затушить их факелы, они добрались к желанной цели Стоука — полусгнившему склепу, взломали его дверь и приблизились к старинному саркофагу. Барон собственноручно откинул крышку и обратился к мумии со словами заклинания, ибо только из царства мертвых мог он получить ответы на свои вопросы.

Лицо Стоука горело дьявольской решимостью, и его властный голос раскатисто разносился по катакомбам:

— Акарэ мэ! Пэйсоу мои!..

…Слушай меня и повинуйся! Вглядись в видения, подвластные одним только мертвецам, — сквозь время и расстояние, сквозь свет дня и ночной мрак. Кто гонится за мной, кто преследует меня?

Стоук весь дрожал, стараясь сконцентрироваться как можно сильнее, пот градом тек по его бледному лицу, а паучьи руки отчаянно тряслись, но он продолжал:

— Ищи неверных, проследи их путь! Раскрой мне свои видения!

Губы барона побелели, но он, превозмогая себя, прошептал:

— Апа кай пэксэ! Эго гар хо Стокос… дэ кэкео сэ!..

…Восстань и поведай мне о них! Это я, Стоук, повелеваю тебе!

Барон трижды повторил эти слова. Рюкки, хлоки и даже бесстрашные валги в ужасе отпрянули назад.

Костлявая рука ухватилась за край саркофага, скипетр с грохотом покатился на пол. Обветшалая одежда свалилась с дряхлых плеч мумии, раздался хруст костей, вверх поднялся столб праха. Мумия сидела, вперив взор пустых глазниц в того, кто посмел потревожить ее покой. На голом черепе ее кое-где висели ошметки дряблой желтоватой кожи. И вот тонкие побуревшие губы ее разомкнулись, обнажив ряд черных кривых зубов, челюсть со скрипом опустилась, и зловещий шепот нескольких голосов, сливающихся в один, раздался под сводами склепа. Ни рюкки, ни хлоки не могли разобрать неизвестного им языка, и от этого их страх только возрастал.

— Пэго ан вилар…

…Зачем… зачем… зачем… ты вызвал меня?.. вызвал меня… вызвал меня… вызвал…

Раскатистое эхо разнеслось по склепу, и гул многих тысяч голосов, то замолкая, то усиливаясь, подобно волнам, наполнил развалины.

Стоук отвечал на том же непонятном для рюптов языке — языке настолько древнем, что теперь его помнили только ученые-чернокнижники да те, кто вопреки всяким запретам практиковал искусство «псайкхомантэа», то есть некромантии и воскрешения мертвых.

— Не пытайся уйти от ответа! Говори: кто следует за мной по пятам? Кто мои враги?

Мумия — «тон некрон» на языке некромантов, — не отводя черных пустых глазниц, глядела на барона еще несколько долгих мгновений. Наконец раздался треск костей, и со скрипом голый череп повернулся на северо-запад. И внезапно тишину прорезал целый хор голосов, разных по тону и громкости, перебивающих один другого и не согласованных друг с другом:

— Сдирать кожу… четверо… за тобой… один… сожги… три… разорви… демон…

Но Стоук знал, что нужно слушать один, самый главный, голос, тот, который звучит специально для него. И хотя это было непросто, он следовал совету своего мудрого наставника Идрала, который давным-давно посвятил его в тайны искусства псайкхомантэа: «Для мертвых время не имеет значения. Прошлое, настоящее и будущее сливается для них воедино. К тому же послание мертвеца может быть адресовано кому угодно. Поэтому, чтобы получить ответ на свой вопрос, некромант должен сконцентрироваться на том единственном голосе, который вещает именно ему. Собери всю свою энергию и волю в пучок и направь их на разрешение загадки. Так яй узнал, что мьоя судьба — сгинуть от руки эльфа. Сосредоточься, не дай ему одолеть тъебя, иначе тъой опыт закончится полным крахом и погубит тъебя».

И Стоук слушал, слушал внимательно. Среди всего этого хаоса шепчущих, бормочущих, кричащих, негодующих и молящих голосов он наконец выделил этот единственный, который должен был принадлежать мумии.

— Твои враги… крушение… гномы… рвутся сюда… два эльфа… она режет… двое малышей… осторожно — это огромный острый… копье ломается… и человек-Медведь — они разбили лагерь у самого края какого-то огромного болота… сдирай кожу… падают бревна… такого никогда не видел…

Стоук громко рассмеялся:

— Так, значит, враги мои разбили лагерь на самом краю огромного болота, а тебе это место совершенно незнакомо! Да оглядись вокруг, ты, урод безмозглый! Полюбуйся, во что превратилось твое возлюбленное королевство!

Мумия медленно, с большим трудом повернула голову направо, налево… зоркий взгляд всевидящих очей проник сквозь каменные стены вечной опочивальни и остановился на отвратительном запустении, грязной болотистой жиже, уродливых, искореженных растениях… и древние развалины огласились протяжным душераздирающим криком десятков тысяч смятенных душ, исполнившихся скорбью при виде этого хаоса. Рюкки и хлоки метнулись было к выходу, но так и застыли там, не решаясь скрыться в темноте. Здесь горели факелы, и всемогущий господин был рядом, поэтому трусливые создания предпочли остаться в склепе. Забившись в угол и дрожа всем телом, они наблюдали за происходящим.

Стоук сладострастно упивался этим криком отчаяния, хотя наслаждение от страдания мертвецов было гораздо беднее по сравнению с почти животной радостью, которую барон получал от мук живого существа.

— Довольно, — властно приказал он. — Теперь слушай мой второй вопрос: куда направляются мои враги?

И вновь раздались скорбные стенания, однако ответа не последовало.

Разгневанный Стоук уже не просто приказывал — он требовал, угрожал:

— Тон патон тон аутон хойр!..

Постепенно завывания стихли. Снова мумия повернула голову в одну и в другую сторону и наконец, заскрипев челюстями, разразилась звуками десятков тысяч голосов:

— Гюнар… Грон… Арден… долина Фьордов…

Казалось, потоку названий не будет конца, но Стоук знал: это все не то, и ждал того единственно правильного ответа, который предназначался специально для него. И вот наконец:

— На юг… на запад… восток… на корабле… в большой город… пустыню… лес… где Верховный Правитель… оракул… предсказатель… на берегу… моря Бореаль… Авагонского моря…

В наступившей внезапно тишине слышно было, как Стоук заскрежетал зубами от злости.

— Говори же, — нетерпеливо потребовал он. — Зачем им понадобилось встречаться с Верховным Правителем?

Но мумия будто онемела.

— Эго гар хо Стокос дэ калео сэ! — истерично прокричал он.

И вновь тысячи потусторонних голосов наполнили зловещее помещение.

— Я все сказал, что должен был… должен… был… Большего ты не можешь знать… знать… Теперь это не в твоей власти — и я ухожу… теперь… ухожу… теперь… — И шепот смолк уже навсегда, ибо Стоук, как он ни сходил с ума от бессильной ярости, больше уже ничего не мог поделать: магическая сила оставила его, чтобы вернуться не раньше чем через неделю-другую.

Но, горя жаждой мести, он вперил огненный взгляд кровожадных глаз в полусгнившее создание, распростертое перед ним, и прошипел:

— Возвращайся же тогда во мрак небытия!

Барон прошептал заклинание, и жалкие останки со стуком и хрустом рассыпались в прах, который разлетелся по всему склепу.

Еще четыре дня тянулся перед глазами путников унылый пейзаж болотистой местности, ведь Большие Трясины занимали огромную территорию: протяженность их с севера на юг составляла около ста пятидесяти миль. Еще пятьдесят миль, и друзья вновь приблизились к Трясинам, на сей раз уже Малым. Но отсюда уже было рукой подать до реки Венн, которая брала начало в горах Гримволла и весело вливалась всеми своими притоками и рукавами в болота. Здесь бурный поток резко замедлял течение, но стоило ему только достигнуть северной оконечности трясины, как он вновь обретал живость и непосредственность, весело журча и снова сливая свои воды воедино. На берегу реки лежала деревня Араск, где путники собирались купить пони для варорцев (Гвилли все чаще поговаривал: «Мулы — животные славные, но я уж лучше по старинке, на пони») и тяжеловоза для Уруса — лошадь человека так и прогибалась под его тяжестью. Медведь частенько вынужден был спешиваться и идти рядом, чтобы дать отдохнуть несчастному животному.

Последним поселением, которое встретили наши герои на своем пути, была деревня Индж. После нее друзьям попадались лишь одинокие фермы и охотничьи стойбища. Их обитатели охотно принимали загадочных странников, которые неизменно расспрашивали хозяев о желтоглазом человеке по имени Стоук. Но все эти расспросы ни к чему не приводили: никто не слышал о нем и его злодеяниях.

Когда через десять дней после отъезда из Инджа путники прибыли в деревню Араск, весна уже была в полном разгаре. Воздух был наполнен ароматом цветов и жужжанием пчел. Еще бы — ведь шел четвертый день мая.

Друзья решили остановиться здесь дня на два, на три, чтобы дать передохнуть животным и самим прийти в себя после изнурительного пути. Первым делом они нашли гостиницу — она носила гордое название «Красный бык» — и осведомились, можно ли раздобыть у них пони и хорошую верховую лошадь-тяжеловоз. Совсем молоденький конюх принял глубокомысленный вид и заявил, что купить-то, конечно, можно, но стоить это будет недешево.

Как бы то ни было, дела могли и подождать, а сейчас усталые от долгой дороги друзья хотели отдохнуть и как следует наесться. Вечером за ужином Фэрил вдруг спохватилась:

— Кстати, мы тут с Гвилли прогуливались по берегу речки и наткнулись на несколько премиленьких лодочек. Вот мы и подумали: а что если нам всем нанять такую лодочку да и отправиться на ней в Пеллар! Так даже быстрее будет.

Араван кивнул:

— Все это верно, но ведь тогда нам придется оставить лошадей и мулов, которые не поместятся в крохотные суденышки. А они могут нам очень пригодиться, если мы услышим что-нибудь о Стоуке! Вряд ли злодей тоже будет путешествовать по реке.

— Это уж точно, — поддакнул Гвилли, поливая аппетитным соусом очередной кусок хлеба и запихивая его себе в рот.

От стука в дверь Гвилли проснулся сразу, но не сразу осознал, где он. Баккан лежал на огромной кровати, которая и для человека была великовата, и комната вовсе не ходила ходуном, как весь последний месяц.

— Да я же ведь уже не на корабле! — радостно возопил Гвилли и стукнул себя кулаком по лбу. — Слава Адону! — немедленно прибавил он и, выскользнув из кровати, поплелся к двери. Когда он открыл ее, на пороге стоял Араван и улыбался во весь рот.

— Солнце встало, пора и нам вставать.

Гвилли укоризненно посмотрел на него, развернулся и пошел обратно к постели. Его попытки залезть на высоченное ложе не увенчались успехом, и эльфу пришлось подсадить варорца. В этот момент проснулась Фэрил и испуганно воззрилась на Аравана, который безжалостно распахнул шторы и возвестил:

— Вставайте, о ваэрлинги, нас ждут великие свершения! Если мы хотим подать прошение сегодня, нам следует поторопиться, а то у крепости выстроится длинная очередь из таких же просителей, как мы. Жду вас внизу. — И с этими словами Араван вышел из комнаты.

Гвилли пробурчал:

— Ох уж мне эти эльфы — такое ощущение, что им и вовсе спать не нужно.

Но все же выполз из кровати и стал нехотя одеваться.

Не прошло и получаса, как варорцы присоединились к Аравану в столовой «Серебряной марлини». Они пришли как раз вовремя: служанка расставляла на столе тарелки с аппетитным омлетом и беконом. Вскоре к ним присоединились заспанные Риата и Урус.

Араван ехидно улыбнулся и произнес:

— Хорошо повеселились вчера, правда?

Риата с неподдельным изумлением воззрилась на эльфа:

— Я не перестаю удивляться тебе, Араван: вечером ты пьешь больше всех, а утром трезв как стеклышко и бодр, как всегда. Признайся, ты знаешь какой-то старинный секрет? Наверное, это твои скитания по морям научили тебя таким премудростям?

— Все гораздо проще, дара, — я не ложился спать.

Урус чуть не захлебнулся чаем от разобравшего его смеха.

— Вот так секрет!

Первые три дня пути штормило, и дождь лил как из ведра. «Белло Венто» был гораздо более подвижным, чем «Оррен вамма» и «Хвальсбук». Единственной, но очень существенной неприятностью было то, что ночью из-за туч не видно было ни звезд, ни луны, а днем о положении солнца можно было только догадываться по еле заметному свечению из-за облаков. Поэтому капитан Легори вел корабль, полагаясь на свою интуицию и на советы эльфов, которые, как известно, всегда чувствуют положение небесных тел. Познания Аравана в мореходном деле тоже пришлись как нельзя кстати.

Все эти дни путешественники большую часть времени проводили в каютах, скрываясь от дождя и обсуждая подробности предстоящей дороги. Рейго и Халид, а также Араван, который тоже имел некоторый опыт странствований по пустыне и которому было известно об обычаях населяющих ее кочевников, каффеев, не понаслышке, охотно делились своими познаниями с остальными.

— Вот этот тюрбан называется «каффий» или «гутра», — пояснял Халид. — Его удерживает на голове специальная повязка, так называемый «агал». Поверх рубашки «брусса» и штанов «томбон» надевается просторный халат, имя которому «джелаба» или «абайя». В пустыне очень важно, чтобы все части тела были хорошенько защищены от палящих лучей солнца и сильного ветра, которые иссушают кожу. Поэтому, если вы будете правильно одеты, вам потребуется меньше жидкости — а вода в пустыне на вес золота.

Рейго усиленно закивал, давая понять, что совершенно согласен с товарищем, и урок продолжился.

Женщины в пустыне, по словам Халида, не должны были показывать свои тела и поэтому ходили с ног до головы закутанные в так называемые «тобэ», лица же их были спрятаны за плотным покрывалом «яшмак». Посоветовавшись, друзья решили, что Риате лучше переодеться мужчиной — ведь с ее ростом это не составляло проблем, а эльфийка в таком случае могла не расставаться со своим верным мечом. Женщинам же народа каффеев разрешалось иметь при себе только декоративные ножички «джумбим», которые служили скорее украшениями.

Варорцев собирались переодеть мальчиками. В противном случае Фэрил не удалось бы беспрепятственно пользоваться оружием.

Урусу и Аравану маскарад не требовался, хотя гигантский мужчина должен был произвести неизгладимое впечатление на невысоких коренастых кочевников пустыни Кару.

С Рейго и Халидом и вовсе не должно было возникнуть особых проблем: они легко могли сойти за местных жителей.

Оба королевских стража не в первый раз направлялись в Кару. Однако, если принять во внимание необъятные просторы этого песчаного царства — около двух тысяч миль с запада на восток и примерно полторы тысячи с севера на юг, — становилось понятно, что они не могли знать пустыню как свои пять пальцев. Однако нужно сказать, что они ответственно подошли к выпавшей им на долю миссии и внимательно изучили все имевшиеся в пендвирском архиве материалы и карты Кару. Теперь друзья хорошо знали, какие источники питьевой воды располагались у них на пути, и обозначили на картах Риаты оазис Фалидии и колодец Уайджи. Конечно, это вовсе не означало, что в них непременно должна быть вода, но все же подобные знания придавали путешественникам уверенности в себе.

Впрочем, не только о выживании в суровых условиях пустыни шла речь в кают-компании, но и о вещах куда более занимательных и значимых для наших героев. Рейго и Халида посвятили во все подробности многовекового преследования барона Стоука, а также рассказали о цели паломничества к Кольцу Додоны. Заканчивалось все, как правило, размышлениями на тему правдоподобности различного рода предсказаний. Конечно, Риата и Фэрил не смогли удержаться и от того, чтобы не поведать новым товарищам о собственных опытах и о пророчествах Раэль.

В один из вечеров, когда дождь все так же яростно хлестал по палубе «Белло Венто», а наши герои, по обыкновению, скрывались от разбушевавшейся стихии в кают-компании, Риата, чтобы как-то развлечь товарищей, рассказала им старинное предание о Фалане Тщеславном и пифической провидице Шумее.

— Давным-давно в земле Хурп, на высокой горе, нависавшей над одним из многочисленных заливов Авагонского моря, располагался всем известный телосский Храм прорицания. Белоснежный храм этот был воздвигнут над расселиной, из которой струились невидимые для глаза, но обладавшие весьма необычным свойством пары. Жрица Телоса, прикованная цепями над таинственным ущельем, вдыхала эти волшебные испарения и, погрузившись в священный транс, изрекала на неведомом языке предсказания, которые тут же истолковывала восседавшая на серебряном троне и жевавшая лист янъя фригийская провидица. В свою очередь эти объяснения тщательнейшим образом записывались человеком, сидевшим неподалеку. В Телос приходили самые разные люди: крестьяне, воины, куртизанки, короли. Все они желали одного — приоткрыть завесу тайны, скрывающую их судьбу. Некоторые получали ответ на свои вопросы, другие так и уходили ни с чем — все зависело от воли богов.

Вместе со всем своим флотом прибыл в Телос и Фалан Тщеславный, горя желанием узнать, удовлетворится ли его жажда мирового господства. В то время серебряный трон занимала провидица Шумея, которой, как оказалось впоследствии, суждено было стать последней из телосских предсказательниц. Фалан задал свой вопрос, но не получил на него ответа. Разгневанный отказом богов тиран поклялся разорить Телос.

В этот момент жрица изрекла нечто непонятное для ушей обычного смертного, а Шумея, пожевав лист янъя, перевела: «За одиннадцать золотых таланов я отдам тебе, лорд Фалан, все девять священных свитков Телоса, на которых ты найдешь все предсказания богов». Но Фалан желал узнать ответ немедленно и отказался.

Шумея взяла три свитка и, не обращая внимания на протестующие крики свиты Фалана, бросила их в огонь стоявшей неподалеку жаровни. И снова обратилась провидица к полководцу со словами: «За одиннадцать золотых таланов я отдам тебе, лорд Фалан, все шесть оставшихся свитков Телоса, на которых ты найдешь многие предсказания богов». Но вновь отказался упрямец принять сей бесценный дар, несмотря на все уговоры советников. Следующие три свитка постигла та же участь, что и первые.

В третий раз заговорила Шумея: «За одиннадцать золотых таланов я отдам тебе, лорд Фалан, все три оставшихся свитка, на которых ты найдешь некоторые из предсказаний богов». Фалан и в этот раз отказался, и Шумея уже занесла руку с драгоценными свитками над жаровней, но подданные так молили своего повелителя принять заветные бумаги, что сердце его смягчилось и он, заплатив требуемую сумму, унес с собой предсказания.

Фалан и его люди вернулись на корабли, стоявшие в заливе на якоре, но в ту же ночь полководец с небольшим отрядом избранных вернулся в храм, чтобы силой вернуть себе золото. Но бесчестным их планам не суждено было сбыться: в храме не было ни души и обе женщины исчезли, как исчез и серебряный трон.

Разгневанный Фалан и его банда разрушили храм и той же ночью снялись с якоря. Но недалеко уплыл жадный полководец: еще не рассвело, как земля содрогнулась, и гора Телос с грохотом низверглась в пучину морскую, породив огромную волну, которая накрыла собой могучую флотилию Фалана и увлекла ее на дно морское. Так Фалан Тщеславный получил ответ от богов Телоса, который навсегда исчез с лица земли.

По совету капитана Легори друзья сразу же направились по узким, запруженным людьми улочкам города к гостинице «Голубой полумесяц». С капитаном и его судном друзья должны были теперь встретиться не раньше чем через двадцать пять дней, когда «Белло Венто» вернется за путешественниками. Друзья прекрасно отдавали себе отчет, что им удастся обернуться так скоро только при самом удачном стечении обстоятельств — если они сразу найдут Кольцо Додоны и получат ответы на свои вопросы. Но даже если все пойдет не так гладко, друзьям во что бы то ни стало нужно вернуться в Сабру не позже чем через два месяца — в противном случае корабль их не дождется.

А пока что наши герои проталкивались сквозь разноцветную галдящую толпу. Их провожали изумленными и зачастую испуганными взглядами, и священный трепет, смешанный с ужасом, пробегал по лицам торговцев и случайных прохожих: уж не джинны ли это?

Араван прислушался к этому шепоту взволнованных и любопытных голосов и пояснил товарищам на языке сильва:

— Они никак не могут решить, кто мы.

Гвилли перевел слова эльфа Урусу, и мужчина весело произнес на языке баэранов:

— Ну и распрекрасно! Это может сослужить нам добрую службу, когда мы будем покупать верблюдов.

За разговорами друзья и не заметили, как пришли к дому, на котором красовалась вывеска с лазурным полумесяцем, а под ним причудливая вязь букв, которые Араван тотчас же перевел и которые, как и следовало ожидать, означали название гостиницы.

Друзья обильно и вкусно поужинали. Им подали мясо, овощи и сыр из козьего молока. На десерт они ели финики и апельсины, а запивать все это следовало «хла» — темно-коричневым горьковатым напитком с вяжущим привкусом.

За ужином друзья в который раз обсудили подробности предстоящего путешествия и, конечно, не могли не вспомнить о главном виновнике всего происходящего — Стоуке.

Рейго со вздохом произнес:

— А вдруг Королевские стражи уже выследили его и настоящая погоня — там, далеко, а мы здесь попросту теряем время?

Все мрачно переглянулись, а Халид с присущим всем гленцам меланхолическим спокойствием отвечал:

— Даже если и так — доверимся воле богини ветров, Руаллы.

Урус поднялся было на ноги, но тут же упал рядом с Риатой и надломленным голосом произнес:

— Дорогая, ты как?

Эльфийка с трудом прошептала:

— Урус, ваэрлинги… не шевелятся…

Человек подполз к Фэрил. Вся покрытая кровью и слизью, дамна, к счастью, не пострадала, в чем Урус убедился, разорвав ее одежду и тщательно осмотрев малышку. Риата подоспела как раз вовремя — чудовище не успело начать свое мрачное пиршество. Урус приник ухом к груди дампы:

— Она жива, но дышит еле-еле…

Араван в это время осматривал баккана.

— А вот Гвилли не дышит, хоть сердце еще и бьется слабо.

Эльф зажал нос недвижному варорцу и через рот стал делать искусственное дыхание.

Риата в это время, с Дюнамисом в руке, поползла к своей сумке, настойчиво повторяя при этом:

— Халид, разведи огонь. Вскипяти воды для чая.

— Для чая? — Халид в изумлении уставился на эльфийку.

— О Адон! — нетерпеливо бросила Риата, добравшись наконец до своих вещей. — Делай, как я говорю.

Только сейчас эльфийка заметила, что сжимает в руке амулет Аравана, который заметно потеплел, хотя и был еще достаточно прохладным. Оставалось непонятным, как она умудрялась орудовать мечом, одновременно держа и этот камень. Дара не стала долго гадать — она просто протянула талисман Аравану, который неутомимо продолжал делать Гвилли искусственное дыхание. Эльф взял камень и заботливо повесил его на шею баккану. В тот же миг послышался прерывистый вздох: варорец ожил.

Риата порылась в сумке и извлекла из нее маленький мешочек.

— Гвинтим? — спросил Араван, и эльфийка кивнула.

Она встала на ноги и шатаясь побрела к тому месту, где Халид сумел уже развести костер и подвесить котелок на небольшом походном треножнике. Сам же он сидел над растерзанным телом своего погибшего товарища и, раскачиваясь из стороны в сторону, тихонько стонал. Халид никак не мог оторваться от созерцания останков Рейго, и Риате пришлось силой повернуть его к себе.

— Не смотри на него! Он не хотел бы предстать перед тобой в таком виде.

Но Халид как будто не слышал ее.

— Я ведь все понимал, но ничего не мог сделать, ничего… А теперь он мертвый…

Риата потрясла его за плечо:

— Никто из нас не мог ему помочь, слышишь, никто! Эта гадина из колодца нас заворожила. Когда я смогла овладеть собой, Рейго был уже мертв… Если бы не Гвилли и не мой меч, неизвестно, что сейчас было бы со всеми нами.

Риата достала шесть маленьких золотистых листочков из мешочка с гвинтимом и, бросив их в котелок, заварила чай, мятный аромат которого немедленно вытеснил отвратительное зловоние, царившее над лагерем. Первую чашку она протянула Халиду, вторую и третью — Урусу.

— Вот, возьми: выпей сам и напои Фэрил.

Человек посмотрел на эльфийку с немым вопросом в глазах.

— Риата, взгляни-ка на малышку, — попросил он.

Дара нагнулась над Фэрил, которую Урус заботливо завернул в чистую простыню, и судорожно вздохнула: в густой копне ее волос серебрилась седая прядь.

У Риаты все похолодело внутри. Он забирает жизнь… десятки лет могут быть вычеркнуты из жизни смертного… Ведь мать предупреждала ее!

Риата взяла себя в руки: друзья нуждаются в ней, нельзя их подвести.

— Напои ее чаем. Давай маленькими глоточками. И сам выпей, Урус.

Она внимательно присмотрелась к любимому: в его гриве не появилось новых седых волос.

Следующие две чашки предназначались для Аравана и Гвилли. В облике эльфа ничего не изменилось, а вот виски баккана посеребрила седина. Риата сорвала с головы Халида тюрбан — под ним тоже змеились белые пряди.

Эльфийка закрыла лицо руками. О Адон, ну чем же я лучше этого мерзкого червя из колодца?

С закрытыми глазами, крепко зажав кристалл в левой руке, а амулет Аравана в правой, бессознательно повторяя про себя одно и то же слово — «Додона», — Фэрил осторожно, с опаской двинулась вперед, следуя за манящим зовом. Она не знала, откуда исходит этот едва различимый зов, но он не прекращался.

Дамне поначалу было боязно уходить от товарищей в ночь, но постепенно ощущение спокойствия и уверенности в своей и их безопасности наполнило все ее существо. Некто или нечто будто бы уверяло ее, что им ничто не угрожает, что все ущелье охраняется могущественными силами.

Фэрил знала, что идет по лесу кандровых деревьев, ибо до нее доносился шелест их листьев на ветру; слышала она также и рокот водопада где-то поблизости. Ни на минуту не усомнилась дамна в доброте призывающего ее — она даже не задумывалась о том, почему не натыкается на попадающиеся по пути деревья. По безопасной дороге ее вели в безопасное место — в этом она была уверена.

…Додона…

Ступая по мягкому ковру травы, дамна спокойно и уверенно шла меж деревьев. Наконец она пришла куда-то, где все звуки, кроме шелеста листьев в кронах кандровых деревьев, прекратились, даже шум водопада стих. Она хотела было уже открыть глаза, но не сделала этого. Пройдя еще несколько шагов вперед, она остановилась… и села.

До нее донесся мягкий голос:

— Открой глаза, дитя мое.

Непроглядная ночная тьма окутывала минарет старинной мечети, стоявшей высоко в горах. Стоук мерил нетерпеливыми шагами залу на самом верху башни, поминутно останавливаясь и вглядываясь в кромешный мрак ночи. Барон ждал своих преданных слуг, которые должны были возвратиться с охоты с новыми жертвами.

Но не предвкушение новых радостей больше всего занимало сейчас Стоука. Сердце его замирало от гнева и страха: незадолго до этого барон узнал, что они идут сюда за ним.

Халид гнал верблюдов по пустыне, взяв курс на северо-восток. Знойный ветер дул ему в спину, и он думал только: «Слава Адону, он дует не в лицо!»

Время от времени Халид пересаживался с одного верблюда на другого, причем упрямые животные недовольно фыркали и пытались сопротивляться. Когда дорога становилась особенно трудной, сменять верблюдов приходилось чаще.

Самое жаркое время суток — полдень — Халид переждал, дав отдых себе и животным, а затем снова отправился в путь.

Неутомимый гленец не остановился даже ночью. Ветер не прекращался. Он все с тем же упорством дул им в спину. Ближе к полуночи на горизонте замаячила низина, в которой располагался колодец Уайджи. Верблюды почуяли воду и хотели было устремиться к колодцу, но хозяин не позволил им приблизиться к проклятому месту. Несмотря на свое изумление и негодование, верблюды вынуждены были подчиниться и продолжить путь. Очень скоро колодец Уайджи остался позади, но Халид долго еще не мог избавиться от накативших на него скорбных воспоминаний.

Через шесть часов, преодолев за этот день около девяноста двух миль, Халид наконец решился остановиться и отдохнуть, ведь они были в пути уже двадцать один час. Если верблюды и впредь будут бежать так же быстро, не пройдет и пяти дней, как они прибудут в Сабру — за целый день до того, как отчалит «Белло Венто».

И все так же дул юго-западный ветер, но теперь он из знойного превратился в прохладный.

Знойный юго-западный ветер дул путникам прямо в лицо, и не было спасения от мелкого назойливого песка, который пробирался даже под тонкие платки, закрывавшие лица друзей. Мелкие песчинки то и дело попадали в глаза.

Фэрил беспрерывно моргала, и слезы ручьем катились из ее глаз.

— А как же верблюды, Араван? Им ведь, наверное, тоже несладко приходится, — тревожно спросила дамна.

Эльф улыбнулся:

— Нет, крошка, за верблюдов нечего беспокоиться. Ты заметила, какие у них густые ресницы? И если бы это своенравное животное подпустило тебя поближе, ты увидела бы, как хорошо защищены их глаза.

— Ну слава Адону! Если честно, мне не хотелось бы промывать им глаза, — чего доброго, покусают или заплюют.

Араван понимающе усмехнулся, и друзья продолжили путь.

Их ближайшей целью был один из оазисов, обозначенных на карте Риаты, находившийся примерно в ста сорока милях от кандрового леса, то есть в четырех днях пути. Город же Низари располагался на самом краю пустыни Кару, в тысяче ста милях от них, если смотреть по прямой. Но их путь пролегал зигзагом через различные оазисы и источники пресной воды, и поэтому друзьям предстояло преодолеть не менее тысячи двухсот миль.

Так они и ехали: Араван и Фэрил на одном дромадере, Риата и Гвилли на другом и Урус на своем великане. Кроме этих у них были еще два вьючных верблюда.

На ночлег друзья расположились под прикрытием скалистого холма, вокруг которого лежало множество валунов, больших и маленьких. А ветер все усиливался.

Еще не рассвело, когда всех разбудил Урус. Его голос едва можно было различить сквозь порывы ветра.

— На нас надвигается черная стена! Она закрывает собой звезды.

— Это шлюк! Песчаная буря! — прокричал Араван.

Эльф и человек принялись тянуть непослушных верблюдов поближе к гигантским валунам, а все остальные в это время перетаскивали тюки с вещами.

Араван только успел предупредить всех, чтобы хорошенько закрыли лица, как буря накрыла их. Фэрил покрепче прижалась к Гвилли и прошептала:

— Надеюсь только, что этот кошмар не застиг Халида в пути!

Неутомимая пятерка устремилась по косогору вниз, туда, где среди скал возвышалась крепость.

Риата решила, что самое время напомнить друзьям об опасности, возможно подстерегающей их за кроваво-красными стенами города:

— Не забывайте, пожалуйста, что во время Великой войны Заклятия, а также во время Зимней войны народ Гиреи выступил на стороне Гифона, которому эти люди поклонялись. Не исключено, что некоторые так и не осознали своих заблуждений. Поэтому прошу вас: будьте на страже.

Гвилли приподнялся в седле и с любопытством взглянул на эльфийку сверху вниз:

— А как же каффеи? Неужто и они служили Гифону?

— Я так не думаю, хотя и не могу сказать наверняка, — ответила Риата. — Модру, конечно, объявил свою войну джихадом — то есть священной войной, но кочевники обычно долго думают, прежде чем на что-то решиться. Они чтут лишь слово Шатвея, а он ничего о войне между Гифоном и Адоном не говорил.

— Ну тогда нам бояться нечего, — с облегчением вздохнул баккан. — Низари находится на гарнице Кару и Гиреи и скорее все-таки относится к пустынному королевству. Поэтому город наверняка сохраняет нейтралитет.

— Быть может, ты и прав, Гвилли, — с сомнением в голове отозвалась Риата. — Но помни: Низари — город убийц, и в годы тяжелых испытаний многие его граждане приняли сторону Зла — пусть не из-за убеждений, но за вознаграждение. Лучше нам держать здесь ухо востро.

Казалось, они никогда не доедут до крепостных стен: последние километры пути были особенно долгими. Но вот наконец друзья подъехали настолько близко, что возможно стало различить отдельные постройки. В большинстве своем это были низенькие домики с плоскими крышами, но в некоторых местах виднелись и здания повыше. Тут и там были раскиданы стройные минареты и устремившиеся в самое небо обелиски. В застройке города система явно отсутствовала: дома были разбросаны как придется.

В центре Низари возвышался огромный алый купол, увенчанный острым шпилем. Рядом располагалось здание, в котором, вероятно, помещался суд. Город был обнесен неприступной зубчатой крепостной стеной. Именно поэтому гирейские султаны требовали присоединения Низари к своим и без того обширным владениям — ведь крепость стояла как раз на главном торговом пути через горы Галак.

Трое друзей проехали по извилистым улочкам Низари, следуя за провожатым, который освещал дорогу фонарем. В этом, однако, не было особой необходимости, ибо, хоть на город и опустилась уже ночь, на улицах было светло оттого, что в домах и лавках зажглись огни.

Друзья ехали в молчании, и на их лицах можно было прочитать отчаяние и бессильный гнев. Мысли их все время возвращались обратно в цитадель, где невольными заложниками оказались их маленькие друзья.

Они без каких бы то ни было затруднений преодолели городские ворота, которые распахнулись перед всадниками, стоило только их провожатому вымолвить слово, и выехали за пределы города. Повернув на юго-запад, они направили своих коней к Талакским горам и вскоре оказались на горной тропе, по обе стороны от которой отвесно возвышались скалы. Вот где пригодился им фонарь провожатого, перед мощным лучом которого отступали ночные тени.

Лошади бежали хорошо, и через два часа путники достигли своей цели — узкого ущелья, убегавшего вдаль, на юг от горной тропы.

Солдат резко остановил своего коня, и в глазах его отразился испуг загнанного зверя. Пропустив Аравана вперед и махнув рукой в сторону ущелья, он произнес на языке кабла:

— Вам туда. Заброшенная мечеть ложного пророка — в самом конце каньона. Я оставлю вас здесь, но прежде исполню поручение, данное мне эмиром. Повелитель просил передать вам, что «жизни ваших детей утекают, как песок сквозь воронку в песочных часах. У вас остается не больше недели». Я не понимаю смысла этого послания, поэтому воспроизвел его дословно.

Араван стиснул зубы и проскрежетал:

— Передай своему эмиру вот что: мы вернемся через семь дней с головой Стоука, но горе ему, если хоть волос упадет с голов наших детей. Тогда эмир узнает, почему Стоук нас так боялся!

Араван развернул лошадь и растворился в темноте, а за ним — Риата и Урус. Солдат долго еще не двигался с места, прислушиваясь к стуку копыт удалявшихся лошадей, и пот струился по его бледному от страха лицу. Он еле сдерживался, чтобы не нарушить приказание и не убежать. Наконец, убедившись, что стук копыт затих вдали, он пришпорил лошадь и быстро покинул проклятое место.

Небо на востоке посветлело: приближался рассвет, хотя солнце все еще пряталось за горными вершинами.

— Нам остается только ждать и надеяться на лучшее, — проговорила Риата, отставляя в сторону опустевший чайник, в котором она заваривала гвинтим.

Прямо перед эльфийкой лежали ваэрлинги. Лица их были бледны, а дыхание прерывисто.

Позади у костра сидел Урус, и вид у него был такой, будто он ничего не видит и не слышит: колени согнуты, локти на коленях, руки безвольно свисают, голова опущена, а неподвижный взгляд устремлен в землю.

Араван стоял здесь же, горестно вглядываясь в светлеющие небеса.

Риата подошла к Урусу и опустилась на землю рядом с ним:

— Я боюсь за ваэрлингов. Даже гвинтим на них не действует. Они на волосок от смерти. А если бы не чай, рассвет точно не застал бы их в живых.

Урус судорожно сжал кулаки:

— Эмир и не собирался сохранять им жизнь. Эта неделя сроку, которую он дал нам, служила для отвода глаз!

Риата взяла его за руку, разжала кулак, погладила пальцы.

— Если то, что сказал Гвилли, — правда, то у эмира и вовсе нет противоядия. И здесь ложь.

Урус посмотрел на эльфийку: в глазах его отразилось отчаяние:

— Я чувствую себя абсолютно беспомощным.

Риата вздохнула:

— Я тоже, любимый.

Араван неожиданно сорвался с места и кинулся к лошади.

— Лично я разъярен настолько, что, кроме гнева, ничего больше не ощущаю. Клянусь, если мы выживем в схватке, которая нам предстоит, эмир дорого заплатит за то, что совершил. — Эльф вскочил на лошадь. — Нам нужна вода, а нашим коням — место, где пастись, ибо ваэрлинги не скоро еще встанут на ноги. Я сегодня видел двух голубей, летевших на восток, а в пустынных землях это верный признак того, что вода рядом. К тому же нам лучше переместить лагерь из ущелья. Думаю, не зря оно пользуется дурной славой. Я все равно ничем, абсолютно ничем не могу здесь помочь. — Араван с нескрываемым страданием посмотрел на варорцев. — Так что я отправляюсь вслед за голубями, — заключил эльф и, пришпорив лошадь, унесся прочь.

Риата прошептала:

— О Адон, как я устала!

— Поспи, любовь моя. Я тебя разбужу, если что, — проговорил Урус, прижимая дару к себе.

— У меня было такое ощущение, будто все тело охвачено огнем, — сипло проговорил Гвилли. В горле у него пересохло, и язык не слушался. — Но тело не помнит боли, только ум.

— И слава Адону, — подхватила Риата. — Иначе ты умер бы от одного воспоминания.

— Но почему же нам было так больно, Риата? — прошептала Фэрил. — Почему лекарство доставило больше мучений, чем отрава?

— Я не могу сказать наверняка, Фэрил, но думаю, что в ваших жилах и впрямь бушевал огонь, — отвечала дара. — Ночная роза и гвинтим, слившись воедино, выжигали яд из ваших организмов. Мы ведь не сразу смогли приняться за лечение, и отрава глубоко проникла в кровь.

— Ну уж не знаю, глубоко или нет, — проворчал Гвилли, — но боль была такая, будто меня заживо резали тысячи лезвий.

Урус зарычал:

— Проклятый эмир!

— Он заплатит за все, — с тихой яростью произнес Араван.

Фэрил прошептала:

— Но мы и сами немного виноваты в том, что произошло. Если бы вовремя сказать, что мы с Гвилли не беспомощные дети, а варорские воины, эмир не посчитал бы нас обузой взрослым и не подсыпал бы яду в наши бокалы.

Араван подскочил как ужаленный:

— Нет, малышка, я уверен, что ему и так все было известно от Стоука — не знаю как, но известно. Ведь барон предупредил его о нашем приезде и попросил избавить его от нас. А уж потом эмир решил использовать нас, чтобы умертвить Стоука.

— Но почему же он сам этого не сделал? Послал бы армию и убил чудовище. А то мог бы и собственной персоной отправиться на расправу с бароном, — недоумевал Гвилли.

Араван снова сел на землю.

— Но, Гвилли, ты же видел, как эмир боится за свою шкуру: сколько у него телохранителей и как тщательно проверяют каждое блюдо, прежде чем дать ему. К тому же он всего лишь эмир, а Стоук в почете у султана. Ни один здравомыслящий эмир не решится в открытую бунтовать против самого султана. Вот он и решил использовать нас в своих целях. Его руки при любом раскладе остались бы чистыми. Если бы мы убили Стоука и вернулись за своими друзьями, он немедля учинил бы над нами жестокую расправу и сказал бы, что отомстил за смерть барона. Если бы мы пали в неравной битве, он объяснил бы Стоуку, что мы вырвались, но по крайней мере двоих из нас он уничтожил. А теперь, если миссия наша не увенчается успехом, он всегда может оправдаться тем, что мы выскользнули у него из рук.

Араван замолчал, а Фэрил понимающе кивнула:

— Теперь я вижу: эмир хитер и коварен. Неважно, убьем мы Стоука или нет, — он найдет выход из любого положения.

Урус с сомнением взглянул на солнце, опускавшееся все ниже к линии горизонта.

— Не думаю, что мы успеем до заката добраться до мечети и покончить со Стоуком. Хоть мне и не терпится приступить к делу, думаю, Фэрил права и стоит подождать до рассвета. А пока нужно найти подходящее место для ночевки, да такое, чтобы оттуда можно было хорошенько разглядеть логово врага.

Друзья внимательно осмотрели близлежащие горы, и самым подходящим местом им показалось нагромождение обломков скал на небольшом плоскогорье чуть выше мечети.

Дорога все время шла в гору, и путникам приходилось часто спешиваться и брать лошадей под уздцы, чтобы дать отдых уставшим животным. Солнце опускалось все ниже и ниже, а дороге конца и края не было.

— Да-а, — протянул Гвилли, задыхаясь от трудного подъема. — А казалось, что это плоскогорье совсем недалеко.

— Это всё горы, — пояснил Урус. — Здесь нельзя доверять глазам: расстояния обманчивы. Наверное, из-за гигантских размеров.

Время от времени они поглядывали вниз, на мечеть, но там не было заметно никакого движения.

Солнце неумолимо приближалось к горизонту.

— Послушайте, — воскликнул Гвилли, — до меня только сейчас дошло: а что если в скалах, куда мы идем, засел ночной народ?

— Тогда придется драться, — пожал плечами Араван.

— Это уж точно, — согласился Урус, — Третьего не дано.

— Скоро все разъяснится, — сказала Фэрил, взбираясь наконец на плоскогорье.

Нагроможденные камни представляли собой настоящий лабиринт из обломков скал. С оружием в руках друзья осторожно продвигались дальше, пока не дошли наконец до относительно широкой площадки, где смогли привязать лошадей.

Риата предложила:

— Пойдемте рассмотрим повнимательнее логово Стоука. Да не забудьте спрятать все блестящие предметы — особенно оружие. Не хотелось бы, чтобы последние лучи заходящего солнца выдали нас врагу и он явился бы за нами ночью или успел подготовить засаду к завтрашнему дню.

Сердце у Гвилли так и заколотилось при этих страшных словах, и он судорожно схватил руку Фэрил. Пальцы дамны дрожали.

Друзьям пришлось пройти около полумили, а потом спуститься еще футов на двести-триста, пока они не нашли подходящее место для наблюдения.

Предзакатное солнце отбрасывало блики и длинные тени, но все же позволяло неплохо разглядеть логово врага. Араван принялся описывать мечеть, которую на рассвете им предстояло штурмовать:

— На вид мечеть около ста футов высотой от земли до вершины купола, который в ширину тоже около ста футов. Минарет не выше мечети. Главное здание ниже — футов пятьдесят, длина его стен — около трехсот футов, ширина — немногим меньше. Крепостная стена — высотой футов пятнадцать-двадцать, и она опоясывает мечеть на периметру, футов на шестьсот-семьсот в длину и около пятисот в ширину. По бокам мечети расположены два балкона, третий — наверху, под самым куполом. Позади здания — три…

— Ш-ш-ш! — зашипела Фэрил, заметив в дальнем левом углу двора движение.

И действительно, в тени, отбрасываемой тремя большими постройками, стоявшими вдоль задней стены, кто-то копошился.

— Это лошади, — прервала затянувшееся молчание Риата. — Там расположены загоны для скота и конюшни.

— Лошади, наверное, предназначены на съедение рюккам: они любят конину, — предположил Урус.

Последние лучи солнца озарили окрестности — и дневное светило скрылось за горизонтом. На землю опустились сумерки, и Араван поспешил продолжить описание мечети, ибо в этих широтах сумерки быстро сменяются темнотой.

— Плато, на котором расположена мечеть, совсем небольшое, и горы позади неприступные. Единственный путь, по которому мы можем проникнуть с лошадьми в логово врага, — это извилистая тропинка, поднимающаяся из ущелья.

— Мы что, возьмем с собой лошадей? — удивился Гвилли.

— А как же! — воскликнула Фэрил. — А если нам придется пуститься в погоню… или бежать?

— Да-а, вот это диапазон возможностей, — засмеялся Араван. — Погоня или бегство.

— Лично я бежать не собираюсь, — проворчал Урус.

— Я тоже, — живо отозвалась Риата.

В это время совсем стемнело, и на небе зажглись первые звезды, а из-за вершин восточных гор вышла полная луна, озарив все вокруг своим призрачным светом.

— Да это настоящая крепость, Араван, а никакая не мечеть! — воскликнула Фэрил.

— Очень похоже на правду, малышка, — кивнул эльф. — Когда возводились храмы пророка Шатвея, они зачастую подвергались набегам приверженцев старой веры — тех, кто поклонялся Гифону. И если мечеть эта построена в те далекие времена, то стены ее необычайно прочны, окна закрыты решетками, а ворота и двери практически неприступны. На крепостной стене — бойницы для стрелков.

— Вот это да! — только и смог сказать Гвилли. — Все это не слишком-то смахивает на святую обитель.

— Даже спорить не буду, — откликнулся Араван.

— А как, ты думаешь, устроена эта крепость изнутри? — спросила Фэрил, нащупывая в темноте руку Гвилли — чтобы было не так страшно.

— Молитвенный зал — под куполом, — начал рассказывать Араван, — по бокам — крытые аркады. Жилые постройки — во дворе.

— Наверняка там еще есть целая система подвальных помещений, — добавила Риата.

— Прямо как в монастыре над ледником, — прошептал Гвилли.

— Да, что-то в этом роде, — согласилась эльфийка.

В этот момент Урус зашипел, призывая всех к молчанию, и друзья увидели, как вспышка света озарила двор, двери открылись и наружу вышел целый отряд рюкков с факелами в руках. Рядом с ними маршировал хлок-командир.

Некоторые из них направились к массивным воротам и принялись снимать тяжелый засов, другие по скатам поднялись на крепостные стены и заняли сторожевые посты.

До друзей доносился неразборчивый гул голосов, и, даже когда они смогли вычленить отдельные слова, значение сказанного оставалось непонятным, ибо рюпты разговаривали на слукском языке.

— Валгов не видно, — с облегчением сказал Гвилли.

— Будем надеяться, что их здесь нет, — ответила Риата. — Гвинтима осталось совсем мало.

Урус поспешил возразить:

— Мы четыре раза имели дело со Стоуком, и каждый раз где-то поблизости обретались валги, а также рюкки и хлоки.

— Но теперь в рядах его союзников еще и гхулки с конями Хель, — добавил Араван. — Одного-то мы собственными глазами видели, а может, их и больше.

— Ну про гхулков ты рассказывал. А как насчет коней Хель?

— Хоть они и напоминают обычных лошадей, но это лишь внешнее сходство. Шкура у них совсем безволосая и по толщине напоминает дубленую кожу: ее практически ничем не пробить. Их раздвоенные копыта несут смерть, а укус убивает хоть и не сразу, но наверняка, если рану как следует не промыть. Удар хвоста — как удар бича: сметает с ног, а может и насмерть зашибить.

— Но как же с ними совладать? — спросил вконец напуганный Гвилли.

— Все, что есть под рукой, подойдет: копья, стрелы, праща, ловушки. Главное — не подпускать их слишком близко: у коней Хель хоть и нет хитрости и смекалки гхулков, но они берут своей врожденной свирепостью, — объяснил Араван.

Друзья примолкли, устремив взоры на приготовления рюптов, которые открыли ворота и зажгли факелы на крепостной стене.

— Интересно, какая еще нечисть нас поджидает за этими неприступными стенами? — пробормотала Фэрил.

— Ну, мы, по-моему, не упомянули только кракенов, огрутхов и драконов, — произнес Гвилли, передергиваясь при одной мысли о них.

— Бывают враги и похуже, — возразил Араван.

— Ты имеешь в виду гаргон? — спросил баккан.

Оба эльфа, как по команде, одновременно вздрогнули, а Араван сказал:

— Да уж, чего хорошего в этой гадости? Но у Стоука в подчинении могут оказаться чудовища и пострашнее.

— Это, конечно, вряд ли, но саму возможность исключать не следует, — согласилась Риата. — Однако дневной свет одинаково губителен для всего ночного отродья.

— Сначала их на этот свет еще вытащить нужно, — напомнил Урус.

Отряд рюкков, освещая себе путь факелами, вышел из ворот и скрылся из виду за стеной. Стражники затворили за ними ворота и заперли их на засов. Вскоре друзья снова увидели рюкков, дружным строем марширующих по ущелью.

— Может, они собираются патрулировать каньон, — предположил Араван.

— Или сменить стражу в своем убежище, — добавила Фэрил. — Если такой действительно имеется.

Отряд повернул на север. За его движением друзья могли следить по колеблющемуся свету факелов. Урус прервал напряженное молчание, обратившись к Аравану:

— Позовите меня, если что-нибудь случится. Я пойду займусь лошадьми.

— Думаю, нам всем, кроме одного дозорного, следует вернуться к лошадям. Завтра предстоит тяжелый день, и нужно хорошенько выспаться, — сказала Риата.

Друзья последовали ее мудрому совету. Была очередь Аравана дежурить, а Фэрил сбегала и принесла ему воды и сухарей.

Фэрил стояла посреди склепа, напоминавшего то ли скотобойню, то ли огромный могильник, и с замиранием сердца и подступающей к горлу тошнотой следила за тем, как сама Смерть в лице страшного мясника, барона Стоука, снова и снова заносила над своими жертвами — скотиной, людьми, эльфами, гномами, варорцами — смертоносную косу. Чуть поодаль стояли рюкки, с благоговением поглядывали на своего господина и жадно рвали на куски растерзанные трупы лошадей. Клочья плоти разлетались в стороны, в смрадном кровавом мареве кружили жирные навозные мухи, а откуда-то сверху, оттуда, где неясно мерцал тусклый свет, до дамны доносился слабый голос Гвилли. Он звал ее.

Дрожа от страха, Фэрил с трудом поднялась с земли и, гремя цепями, направилась через угрюмо-черную темноту, царившую по углам комнаты, вперед, к мерцавшему свету. Вокруг нее во тьме копошились страшные призраки, полулюди-полутени, текла кровь, хрустели кости, грудами лежали внутренности, и мозг дамны отказывался воспринимать то, что видели глаза. Она шла вперед, туда, где слабо раздавался призывный голос ее баккарана, Гвилли… Он все звал ее…

Когда Фэрил начала приходить в себя и открыла глаза, страх все еще не отпускал ее, держа дамну в цепких объятиях кошмара. В воздухе висел тяжелый смрадный дух. Фэрил с трудом поняла, где она и что с ней. Дамна лежала на каменном полу слабо освещенной комнаты. Сзади до нее доносился голос Гвилли, и, повернувшись в его сторону, она увидела баккана, стоящего на коленях на холодном полу. То, чего она опасалась больше всего, произошло: они были пленниками, прикованными кандалами к стене.

Фэрил тихонько застонала и присела, но от этого усилия все поплыло у нее перед глазами. В запястья ее больно врезалось железо наручников.

На лице Гвилли между тем отразилось огромное облегчение.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — заботливо спросил он.

Фэрил глубоко вздохнула и встряхнула головой, пытаясь избавиться от стоявшего перед глазами тумана.

— Голова какая-то тяжелая, а так ничего, — ответила она слабым голосом.

— Ну, это скоро пройдет, — с облегчением проговорил баккан. — Последствия отравления газом. Ты правильно делаешь, что глубоко дышишь: это помогает. Но дышать нужно ртом.

Фэрил последовала его совету, и ей немного полегчало.

— Где мы? И где наши…

Она не договорила: взгляд ее упал на лежащих неподалеку эльфов, так же, как они, закованных в кандалы. И Риата, и Араван были без сознания.

— Они живы, Гвилли? — с беспокойством спросила Фэрил.

— Они дышат и иногда шевелятся, — отвечал баккан. Помедлив немного, он продолжал: — А что до того, где мы находимся… ну я бы назвал это место Хелем или чем-то вроде того.

Глаза Фэрил понемногу привыкли к полумраку, и она огляделась вокруг. На губах ее застыл невольный крик ужаса: весь пол был устлан мертвыми телами, изуродованными, с широко раскрытыми ртами и невидящими остекленелыми глазами. Вместо кожи тела покрывало сплошное кровавое месиво, и повсюду на полу виднелись пятна запекшейся крови.

Фэрил только сейчас осознала, что с них содрали кожу и вспороли животы.

«Неужели я все еще брежу!» — пронеслось в разгоряченном мозгу дамны. Но нет — это был не кошмар, а страшная, казавшаяся невероятной реальность.

Фэрил закрыла лицо руками, но перед глазами все так же стояли ужасные картины, а в ноздри проникал смрадный запах гниющей плоти.

— Гвилли, что же это…

— Держись, любимая.

Стараясь не глядеть на трупы, Фэрил потянулась к баккану — но длины цепи не хватило.

— Цепи специально короткие, чтобы пленники не могли касаться друг друга, — вздохнул Гвилли.

Фэрил внимательно осмотрела звенья цепи. Они были железные, и наручники были заперты на ключ и цепко впивались в запястья. Сами цепи были длиной футов в пять и закреплены на высоте примерно трех футов от пола.

Несколько долгих мгновений Фэрил собиралась с духом и наконец решилась осмотреться вокруг, ибо, чтобы что-нибудь предпринять, нужно было оценить обстановку.

Комнату освещала подвешенная на цепи к потолку масляная лампа. Ее тусклого света едва хватало, чтобы рассмотреть помещение, в котором они находились. По форме оно было квадратным, со стенами длиной около шестидесяти футов и высотой потолка около шестнадцати. Сверху свисало еще несколько ламп, но они не горели. Посреди комнаты стояло четыре каменных столба, подпиравших гигантские потолочные балки.

Рядом с каждой из колонн был установлен стол с ремнями для привязывания жертв, и Фэрил с ужасом поняла, что столы залиты кровью. Под самой лампой стоял еще один стол, на котором были сложены разнообразные инструменты, из которых Фэрил смогла разглядеть только щипцы и ножи с тончайшими и необычайно острыми лезвиями.

С потолка свисали цепи, заканчивавшиеся наручниками футах в восьми от пола.

У противоположной стены, сваленные в кучу, лежали седла, постельные принадлежности и оружие друзей, которые Фэрил сначала приняла за очередную груду мертвых тел. С болью в сердце дамна увидела боевой цеп Уруса, но тут же отвела глаза, рассудив, что скорбеть будет позже.

Посреди каждой из четырех стен можно было разглядеть запертые двери, а в равных промежутках между каждым углом комнаты и дверью к стене были прикреплены цепи — всего шестнадцать.

Фэрил была прикована почти у двери, Гвилли — рядом с ней, ближе к углу комнаты. Следующей за ним по стене была Риата, а дальше всех от Фэрил лежал Араван.

В тот момент, когда Фэрил глядела на своих товарищей, Риата пошевелилась, открыла глаза и глубоко вздохнула. Фэрил продолжила изучать их темницу. Теперь предстояло самое неприятное — осмотреть трупы.

Слава Адону, Уруса среди них не оказалось.

Тела были изуродованы, растерзаны, ноги и руки вывернуты. Хотя одежды на жертвах не было, тела их в некоторых местах прикрывали остатки доспехов — шлемы, наручи и наколенники. Некоторые были мертвы давно, другие только начали разлагаться. Фэрил насчитала девять сгнивших тел и шестнадцать свежих, убитых недавно. «Значит, он всех их убил!» — подумала Фэрил, вспомнив о караване, доставленном в мечеть накануне ночью. Дамна, содрогаясь, отвела взгляд.

Риата села, прислонившись спиной к стене, и принялась рассматривать комнату.

Урус утер слезы и проговорил:

— Как бы ни было нам сейчас горько, нужно подумать о том, как выбраться отсюда. Ты ранена, моя любовь, и Фэрил с Араваном, возможно, тоже. И раны, нанесенные оружием вергов, коварны: если их вовремя не промыть, они могут впоследствии убить.

Риата кивнула и, всхлипывая, принялась рыться в сваленных в углу пожитках в поисках лекарств и одежды для Фэрил. Урус в это время занял наблюдательный пост у выломанной двери, чтобы задержать врага, если он появится. Человек не стал расчищать проход от безжизненных тел неприятеля и от прочего хлама, чтобы в случае атаки все это служило естественной преградой.

Эльфийка отыскала аптечку и одежду для Фэрил, а из чистого балахона наделала бинтов. К своему удивлению, она нашла также несколько бутылок, в которых все еще оставалась вода. Насыпав в каждую из них немного белого порошка, служащего для выявления ядов, и удостоверившись, что вода не отравлена, дара протянул одну бутылку Урусу, две другие отнесла Аравану и Фэрил, одну взяла себе, а остальные решила использовать для обработки ран.

— Пейте, друзья, вода чистая, — произнесла она своим товарищам. Наклонившись к Фэрил, эльфийка сказала: — Малышка, мы должны уходить. И нам понадобится твоя помощь. Враг все еще может напасть на нас.

Араван поддержал Риату:

— Камень прохладный, хоть и не ледяной. Неприятель все еще здесь. Кто именно, сказать трудно, но рюкки и хлоки никуда не делись. Вполне возможно, что и валги где-то рядом.

Фэрил, не отрывая взгляда от Гвилли и держа его за руку, медленно покачала головой:

— Валгов нет. Гвилли убил их всех, распахнув ставни и впустив дневной свет. Если бы эти твари остались в живых, они явились бы на зов Стоука.

— Пусть так, — согласилась Риата. — Но, Фэрил, будь Гвилли с нами, он не позволил бы тебе рисковать своей жизнью и сказал бы, что самое время приготовиться к тому, что ожидает нас впереди.

Риата взяла ключ и сняла с Фэрил наручники. Дамна немедленно потребовала, чтобы наручники сняли и с Гвилли. Эльфийка выполнила ее просьбу и мягко сказала:

— Давай, Фэрил, я осмотрю тебя. А потом ты оденешься, и мы пойдем. Без тебя нам ни за что не выйти отсюда.

Фэрил помедлила, но затем все же отпустила руку баккана и со вздохом поднялась. Эльфийка осмотрела ее, но никаких ран, кроме ссадин, оставленных наручниками на запястьях, не обнаружила. Риата перешла к Аравану, а Фэрил, утолив жажду водой из бутылки, начала одеваться и застегивать ремни с оружием.

Эльфийка тщательно промыла раны Аравана и свои и забинтовала их. Затем, попросив эльфа сменить Уруса на посту, она стала осматривать человека. К ее вящему удивлению, почти все его раны затянулись и на их месте остались лишь розоватые шрамы. Промыть следовало только две-три царапины.

Увидев ее изумление, Урус пояснил:

— У меня так всегда — уж такой уродился.

— Только серебро и сильверон, а также огонь и зубы и когти такого же существа, как ты, могут повредить тебе, — проговорила Фэрил, заботливо завертывая оружие Гвилли в чистую рубашку и засовывая его в свой заплечный мешок.

Когда Риата закончила промывать царапины Уруса, она проговорила:

— Нужно решить, как действовать дальше. До рассвета остается еще пять часов.

Урус предложил уходить, не дожидаясь восхода солнца, ибо в предрассветные часы ночной народ вряд ли отважится на вылазку, а оставаться здесь, в подвале мечети, значило подвергать себя опасности.

Араван поддержал его, и было решено немедленно оставить подземелье, а остаток ночи провести на верху минарета. Даже если бы рюпты осмелились напасть на них там, они появились бы в башне не целой толпой, а по одному через узкую дверь и справиться с ними было бы не так уж сложно.

Риата предложила уходить немедленно, но тут Фэрил воспротивилась:

— Я ни за что не оставлю Гвилли здесь, в этой камере пыток.

— Ну конечно нет, дорогая, — успокоила ее эльфийка. — Я сама понесу его. — И в подтверждение своих слов она завернула баккана в его одеяло.

Араван попросил подождать еще минуту и приступил к неприятной, но необходимой обязанности: своим хрустальным копьем эльф проткнул сердце каждого поверженного врага, чтобы удостовериться в том, что они больше не восстанут из праха.

Риата отсекла своим мечом голову гхулку и отрубила его конечности и только затем вытащила у него из сердца серебряный нож Фэрил, протянув его дамне, которая, обтерев, спрятала эльфийское оружие в ножны.

Наконец все было готово, и друзья, забрав седла, постели и другую поклажу, покинули страшную комнату один за другим. Первым шел Урус, вновь обретший свой верный цеп, за ним Риата с Гвилли на руках, потом Фэрил, а замыкал шествие Араван.

Урус намеренно громко ревел по дороге, подражая медведю, чтобы распугать оставшихся вергов. И действительно, проходя по пустынной винтовой лестнице, которая вела наверх, к самому алтарю в главном зале мечети, друзья слышали торопливый топот ног разбегающегося в разные стороны ночного отродья.

Молитвенный зал был пуст, и по углам его на сей раз не раздавалось ни звука, ни шороха. У Фэрил, несмотря на это, бешено билось сердце, ибо она каждую минуту ожидала какого-нибудь подвоха, например что из бойниц сверху посыплется град стрел. Но все было тихо и спокойно.

Неожиданно дамна заметила, как что-то поблескивает на каменных плитах. Наклонившись, она увидела свой серебряный стилет, быстро подняла его и положила в ножны. Большинство стальных кинжалов осталось на поле поля, но оба серебряных были теперь на месте.

Дойдя до противоположного конца зала, откуда они в свое время пришли, друзья обнаружили, что решетка все еще закрыта. Тогда Урус направился прямо к двери, из которой появился огрутх. Пройдя по узкому коридору, они попали в небольшой зал, из которого наверх и вниз вели лестницы.

— Если спуститься вниз, я думаю, мы попадем прямо в подземный коридор, ведущий к минарету, — предположил Урус.

Друзья согласились и последовали за ним. Дойдя до решетки, они обнаружили, что и она закрыта. Рядом лежала доска, которую они бросили тут в свое время. Урус подошел к лебедке и нажал на рычаг. Решетка с лязгом поднялась. Когда друзья прошли, Медведь подложил доску под решетку и с помощью своего тяжелого цепа обрубил цепи, державшие решетку поднятой. С грохотом она опустилась. Тогда человек взялся за крепкую доску, поднатужился, приподнял железную махину и пролез внизу.

Наконец они добрались до минарета. Сквозь открытую дверь со двора сочился мягкий свет луны.

— Наверху могут быть верги. Риата, вы с Фэрил останетесь здесь, а мы с Араваном сходим — посмотрим, все ли в порядке.

Человек и эльф ушли, а Риата бережно положила Гвилли на пол и встала в проходе, опасаясь, как бы со двора не нагрянули рюпты.

Фэрил с ножом в руках отступила в тень.

Ни звука не раздавалось в ночной тиши. Лошадей их тоже не было видно.

Через несколько долгих минут Урус вернулся и позвал их за собой, объявив, что наверху все спокойно.

Фэрил и Риата с Гвилли на руках стали подниматься наверх, а Урус тем временем закрыл дверь во двор на засов и собрал сложенное на полу снаряжение.

В комнату на самом верху минарета вел люк, проделанный в полу. Когда друзья вошли, Урус плотно закрыл люк и, продев через ручку доску, которую принес из подземного коридора, заблокировал проход вниз.

Риата хотела положить Гвилли в тени, но Фэрил со слезами на глазах воскликнула:

— Положи его на свету. Гвилли всегда говорил, что лунный свет — особенный!

Эльфийка с болью в сердце исполнила просьбу подруга.

На небе сияла луна, только недавно начавшая убывать.

Вдруг издалека донесся звук скрежещущего металла. Араван затаил дыхание и прислушался.

— По-моему, они поднимают решетку — ту, которая преграждает выход из главного зала мечети на улицу.

Риата вытащила Дюнамис из ножен.

— Они идут.

Вскоре раздался скрип дверных петель, и во двор один за другим вышли пять хлоков с факелами. Затаив дыхание друзья следили за врагами, но те направились прямиком к воротам. Подняли тяжелый засов, немного, так чтобы можно было выйти, приоткрыли массивные ворота и скрылись в темноте ночи, по-видимому направляясь в ущелье. Вслед за ними вдогонку со двора припустились три рюкка.

Араван сжал в руке синий амулет и тихонько засмеялся.

— Он еще чуть-чуть прохладный, но явно теплеет. В мечети почти не осталось ночного народа, — может, еще один-два. Испугались Медведя!

— И все же не стоит терять бдительность, — предупредила Риата, убирая Дюнамис в ножны. — До рассвета еще почти пять часов, и нам лучше переждать их здесь.

Араван проследил, как озаряемые светом факелов клоки и рюкки стремительно удалялись на север, и, обернувшись к Урусу, проговорил:

— Дружище, мы все были уверены, что ты погиб. Расскажи же, как тебе удалось выжить?

Урус опустился на каменный пол, усадил рядом Риату и подозвал Фэрил, не желая, чтобы дамна всю ночь просидела у тела любимого, в одиночку предаваясь грустным мыслям.

— Когда огрутх сдавил меня, как тисками, я лишился чувств. Помню только, как захрустели кости, кровь пошла горлом, и я умер. Не знаю, сколько времени прошло, пока я лежал мертвый. Наверное, Фэрил права, и уничтожить меня можно только с помощью серебра, сильверона, огня, а также зубов и когтей существа, на котором, как и на мне, лежит Заклятие.

Ну да неважно; когда я все-таки очнулся, то лежал привязанный к столу. Вокруг меня, на полу, лежали изуродованные трупы со вспоротыми животами и ободранными конечностями. Я понял, что нахожусь в «лаборатории» этого сумасшедшего — Стоука. Почувствовав, что я снова здоров и полон сил, я понял, что освободиться от крепких пут сможет только Медведь. И вот я сосредоточился на одной-единственной мысли — призвал Медведя, внушив ему, что он должен спасти вас. И превращение началось…

Друзья гнали верблюдов на север по каньону. Они не останавливались, а ехали все вперед и вперед, погоняя упрямых животных, которые время от времени недовольно чихали и плевались. Времени на отдых не было, ибо до заката солнца оставалось около девяти часов, а пройти за это время предстояло не меньше сорока миль — оставаться после наступления ночи в ущелье было слишком опасно.

Путники ехали молча, погруженные в свои невеселые думы. В караване было восемнадцать верблюдов, три из которых везли друзей, а остальные пятнадцать — поклажу. Все верблюды были нагружены водой.

Первыми ехали Араван с Фэрил. За их дромадером следовало пять вьючных животных. Потом ехала Риата, и еще пять верблюдов, и, наконец, Урус с последними пятью.

Когда прошло четыре часа и друзья преодолели чуть больше двадцати миль, Араван вдруг насторожился: амулет на его шее похолодел. Он сказал об этом друзьям.

Фэрил встрепенулась, но тут же у нее отлегло от сердца.

— Ведь сейчас день! Чего нам бояться, пока светит солнце, — с облегчением сказала дамна.

— Так-то оно так, но это в том случае, если в ряды неприятеля не затесались люди, что было бы крайне нежелательно, — возразил эльф.

Делать было нечего: друзья продолжили путь. По дороге они проехали внушительных размеров темную расселину, уводившую куда-то в глубь горы.

— Здесь, наверное, и есть логово врага, куда они прячутся днем и куда бежали рюкки и хлоки прошлой ночью, — предположил Араван.

Когда друзья отъехали от пещеры на приличное расстояние, камень снова потеплел, и эльф вздохнул с облегчением, — впрочем, как и все остальные.

— У меня такое чувство, будто мы уезжаем, не доделав дело до конца. Ведь гнездо врага так и остается неразоренным, — глухо сказала дамна.

— Может, ты и права, Фэрил. Одно могу сказать: без хитрого и умелого руководителя — такого, каким был Стоук, — рюпты не смогут так удачно вести набеги. Конечно, грабежи будут продолжаться, но станут не такими частыми, а вскоре могут и вовсе прекратиться, если ночное отродье передерется между собой. В любом случае мирным жителям теперь гораздо меньше стоит опасаться ночного беспредела.

Прикрыв за собой дверь в спальню, за которой остались его телохранители, эмир прошел по комнате, держа в руках свечу, затем остановился и широко зевнул. Свеча отбрасывала вокруг себя слабый свет, освещая только небольшое пространство.

Эмир понял, что кроме него в комнате кто-то есть, только когда блики света отразились в паре леденяще-холодных сапфировых глаз, которые мрачно смотрели на него с полуприкрытого темным покрывалом лица. Кто-то облаченный в просторный балахон и тюрбан стоял в тени, наблюдая за эмиром.

— Кто здесь? — испуганно спросил эмир по-гирейски, отступая в глубь комнаты и не выпуская свечу из рук.

Незнакомец медленно поднял руку и откинул покрывало с лица.

— Ты! — слабеющим голосом прошептал эмир.

Наверное, он громко кричал и долго бился в предсмертных судорогах, но точно никто уже теперь этого не скажет, ибо никто не знает наверняка — все комнаты в кроваво-красной цитадели были звуконепроницаемые.

Доподлинно известно одно: на следующее утро, когда мажордом Абад пошел будить своего господина, он нашел его мертвым, причем смерть эмир принял от некоего огненного оружия, ибо плоть вокруг раны была обожжена.

Кто был повинен в смерти эмира, так и осталось загадкой, но поговаривали, что это не кто иной, как джинн, ибо только джинну под силу было пробраться во дворец незамеченным.

Снег наконец растаял, и талая вода ручьями бежала с гор в низины. В Боскиделл пришла весна. В маленьком домике позади Северного леса Фэрил с родителями и младшим братом Дибби сидели у камина и за чашкой послеобеденного чая разговаривали о событиях прошедших, настоящих и будущих. Отец Фэрил, медленно покачиваясь в кресле-качалке, задумчиво спросил:

— Так ты твердо решила, что тебе это нужно?

— Да, папа. Окончательно и бесповоротно, — уверенно кивнула головой дамна.

— Но, Фэрил, — Дибби, сидевший на низенькой скамеечке, в недоумении развел руками, — так вот просто взять и уехать из Боски навсегда, пусть даже в долину Арден, — это, знаешь ли, не шутка.

— И тебе будет очень не хватать твоих соплеменников, ведь варорцев там совсем нет, — горячо подхватила мать Фэрил Лора, делая вид, будто разглядывает свое рукоделие, а на самом деле пытаясь сдержать подступавшие к горлу слезы.

— Понимаешь, мама, там я была по-настоящему счастлива, — пыталась объяснить Фэрил.

Отец грустно покачал головой:

— Того, что было, не вернешь.

Лора отложила наконец в сторону рукоделие, за которое так и не принялась, и взяла со стола чашку:

— Она большая девочка, Арло, и знает, чего хочет.

Снаружи было сыро и холодно. С карнизов по оконному стеклу струйками стекала вода, и от этого тусклый свет, проникавший в комнату, ложился какими-то неровными полосами. В комнате скапливались тени, но все они отступали под напором света и тепла, источаемого камином, в мерцающих красноватых отблесках которого седой локон Фэрил казался бронзовым.

Дамна некоторое время сидела молча и, не отрываясь, смотрела на огонь, а затем проговорила:

— Араван однажды произнес слова — по-моему, это было во время ночевки на берегу реки Хану, — смысл которых я поняла только сейчас: «Часто предсказания неясны и расплывчаты. В этом их коварство. Берегись! Они могут означать совсем не то, что ты думаешь». Ни мы, ни наши предки так и не поняли, что означает предсказание Раэль, касающееся Глаза Охотника… Но мне кажется, я разгадала эту загадку.

Лора с интересом посмотрела на дочь и пропела пророческий стих:

— Да-да, мама, именно эти слова не были поняты, — сказала Фэрил.

— О чем ты говоришь, дорогая? По-моему, мы все истолковали правильно, и пророчество исполнилось, — с недоумением произнесла Лора.

— Понять-то поняли, да не всё, — отвечала Фэрил. — Мы ведь думали, что словосочетание «последние из первенцев» означает тех перворожденных потомков Томлина и Пэталь, которые появятся на свет позднее всех и как раз вовремя, чтобы пророчество сбылось. Но эти слова значат гораздо больше, а именно то, что первенцы эти — самые последние из первенцев и после нас линия прервется… Мамочка, я никого не любила так, как Гвилли, и больше уж не полюблю никогда, — Фэрил опустила голову на руки и зарыдала.

Дибби чувствовал себя совершенно беспомощным и просто ума не мог приложить, что ему делать. Арло же достал из кармана платок и незаметно промокнул глаза: хотя никто из домашних не знал Гвилли и никогда не встречался с ним, все они видели, что сердце бедной Фэрил разбито, и скорбели вместе с ней.

Дибби наконец решился заговорить:

— Пап, я все равно не понимаю…

Арло снисходительно посмотрел на сына и пояснил:

— Видишь ли, Дибс, есть люди, которые, однажды полюбив, ни на кого другого больше и смотреть не могут. Твоя сестра — из таких, из однолюбов. Она никогда больше не выйдет замуж, и у нее не будет детей. На ней линия первенцев прервется, и они с Гвилли и вправду останутся навсегда последними из перворожденных потомков Томлина и Пэталь, как и предсказывало пророчество.

Дибби все понял и горько заплакал.

Агат — так друзья звали Томлина. См. Томлин.

Адониты — орден адонитов объединяет монахов, поклоняющихся Адону и ведущих аскетичный образ жизни. Араван и Гвилли нашли двоих монахов этого ордена в монастыре над Великим Северным Глетчером, когда перенесли туда бесчувственного Уруса.

Алеиты — северный народ, населяющий арктические земли Митгара. Язычники, имеют целый пантеон богов для каждого проявления природы и окружающего мира: бог снега Таклат, бог моря Шувах, бог воздуха Джинник, бог ветра Вару.

Андер — порт в земле алеитов, откуда Риата и ее друзья перебрались в деревню Иннук, где перезимовали.

Андор — эльф, встретивший Фэрил и Гвилли, когда они прибыли в долину Арден.

Араван — эльф, близкий друг принца Галаруна, сопровождавший его в походе за Рассветным мечом, который должен был поразить Гифона. Араван стал свидетелем смерти Галаруна от рук желтоглазого человека, которому поклялся отомстить во что бы то ни стало. Ошибочно полагая, что этим желтоглазым убийцей друга является барон Стоук, Араван присоединился к Риате, Гвилли и Фэрил, чтобы уничтожить чудовище.

Араск — деревня на реке Венн, в которой Риата и ее друзья остановились ненадолго по пути в Каэр Пендвир.

Арло — отец Фэрил, женат на Лоре.