По сырой лесной дороге мчался всадник. Припав к лошадиной холке, крепко обхватив ногами тяжело вздымающиеся, покрытые грязью бока. Просвет в стене леса… поле… поселок… Люди шарахались в стороны, давая ему дорогу. Мужчины хмуро сводили брови, замирали, тяжелея взглядом, сжимая кулаки. Женщины охали, хватаясь руками за голову, тихо выли, не смея громко заявлять о надвигающейся беде, как будто это что-то значило, как будто могло отсрочить…

Всадник промчался по подъездной дороге к большому дому, скорее — небольшому дворцу, поднимающемуся среди пышного осеннего парка, соскользнул с коня, оставив его у каменных ступеней дрожащим, взмыленным, роняющим пену изо рта. На террасе оглянулся, отметив, что от хозяйственных построек бежит человек. Значит, о коне позаботятся — выходят, расседлают, обиходят.

Быстрым шагом направился вглубь дома. Он был молод и силен — плечи широко развернуты, походка летящая, танцующая. Такая сила и легкость движений были присущи всем здесь, а особенно — уже успевшим принять сильную вторую сущность представителям высшей аристократии, владеющей феодами.

Высокая дверь резко распахнулась под его рукой, он встал на пороге гостиной, выдохнул:

— Стена прозрачна…

Брюнетка, сидящая в кресле, замерла, уронив руки в пышную пену платья… мужчина, стоящий у окна, судорожно вздохнул. Потом быстро взглянул на женщину и, улыбнувшись, сказал:

— И что же? Решим вопрос, как всегда решали до этого…

— Но король…

— Что нам король? Риона, радость моя, прикажи покормить нашего воина… и позови Астемара. Садись, сын, — обратился старший мужчина к младшему, — ты спешил, устал… поспеши и ты, милая.

Женщина вышла. Мужчины помолчали. Потом старший спокойно сказал:

— Это нормально, когда родители уходят первыми, сын… это природа… Это хорошо и правильно.

— Мама, она… вам рано, она не обязана… это не ее ноша!

— Мама согласна.

— Откуда ты…?

— Появятся свои — поймешь… Наверное, у нас мало времени… сколько — дней пять-шесть? Позовем всех соседей, кто успеет… узнаем, как дела у них.

— Так же. Я оставил там гонца от Грехара и всех своих — чтобы усилить пост.

— Плохо… Ну… и не факт, что мы отдадим все, возможно, достаточно будет просто подпитки… на какое-то время. Возможно, в этом состоянии мы продержим ее довольно долгое время. Пусть будет прозрачной, главное, чтобы была на месте.

Он давно уже стоял, окутанный бесформенной серебристой дымкой, раза в два превышающей объемы его тела, слегка колышущейся, будто дышащей. В комнату быстро вошел начальник стражей — нанидов. Эти люди были потомственными воинами и защитниками владельцев феодов, которые, в свою очередь, являлись хранителями земли и населяющих ее подданных.

Старший мужчина коротко приказал:

— Большой сбор.

Вдруг резко обернулся к сыну, как будто вспомнив о чем-то, и спросил с тревогой:

— Что там, что видно сквозь стену?

— Тела… трупы… где поселение. Нет живых. Я перекрыл переход вовремя. Это болотные духи…

Отец печально улыбнулся, кивнул и еще раз подтвердил:

— Сбор.

— Ох, ты ж гадство… гадство же какое… — растерянно шептала я, собирая разлетевшиеся по лестнице конспекты и всю дребедень, прежде находившуюся в моей не застегнутой вовремя сумке.

Спешка к добру не приводит. И вот он — результат. Хорошо хоть не оторвала ручку и сама не грохнулась, пересчитав ступеньки. Доползая по ним к подножию лестницы и собирая рассыпавшиеся мелочи, устав огрызаться на комментарии проходивших мимо нетоварищей, услышала вежливое:

— Помощь нужна?

На автомате вылетело:

— Отвали…те.

Костюм говорившего, попавший в поле зрения, не был похож на одежду студента — просто скучный классический костюм. Вовремя я подкорректировала обращение… нужно сдерживать себя, а то из меня прет уже неконтролируемо… Подняв глаза, поняла, что точно — это человек совсем посторонний или же незнакомый преподаватель.

— Извините, пожалуйста. Уже не нужно, почти все собрала.

— Вы куда-то очень спешите, опаздываете? — так же вежливо спросил мужчина, — я уже ухожу — мог бы вас подвезти.

— Нет, спасибо… я на работу. Маршрутка довезет почти до самого дома. До свидания.

Вылетела на улицу, серьезно опасаясь, что к маршрутке не успеваю. Тот водитель почти всегда точно следовал расписанию и вот именно сейчас я его за это почти ненавидела. Автобус должен был подойти следом, но он шел дольше и тут уже без вариантов — опоздаю. Оно и не смертельно, но как же неприятно… Нервничала все то время, когда бежала к остановке и пока ехала на автобусе.

Вышла из него и сразу на лицо упали тяжелые дождевые капли, ветром рвануло волосы… неуютно — такая классическая поздняя осень. С ветрами, как обычно в Питере… длинная-длинная. Подняв капюшон куртки, заспешила, обходя холодные осенние лужи и обгоняя прохожих. Неудобно было опаздывать. Я была очень обязана женщине, устроившей эту подработку, а она крайне редко о чем-то просила, например — подменить ее сегодня и выйти не в ночь, а сразу после обеда. Так что подвести ее было нежелательно.

Приложив брелок к датчику, прошла в парадное. Назвать его просто подъездом язык не поворачивался. Консьержка привычно приветствовала меня кивком головы, опять склонившись к книге. По мраморным ступеням я спешно поднялась на третий «еврейский» этаж, скользя взглядом по светлым деревянным панелям и горшкам с высокими дорогущими растениями. Раньше даже и не подозревала, что у нас в городе есть такие дома — отделанные под роскошную старину внутри и ничем не примечательные снаружи малоэтажки.

— Ольга Игоревна, я же не очень опоздала? Извините, пожалуйста. Можете уходить. Как Бэлла Аркадьевна?

Выслушав нужную информацию, проводила дневную сиделку до двери и тихонько прошла внутрь квартиры. Хотя и квартирой я бы не назвала это помещение, скорее — апартаментами. Нехилые денежки были вложены в строительство самого дома, а так же в отделку и обстановку этого жилища. Но единственный жилец, который здесь проживал, а именно — старая леди, был достоин и большего.

Замечательная, умнейшая и добрейшая женщина, по причине старости опасающаяся оставаться одна в этой большой квартире. Она была даже не больна, а просто очень стара и слаба. И отчаянно нуждалась не только в физической помощи, но и в простом человеческом общении. А я, в свою очередь, старалась выжать из этого общения максимум полезного для себя. Где еще я смогу наблюдать такие манеры, слышать такую правильную речь? Она ненавязчиво обучала меня этому, когда поняла, что я неосознанно пытаюсь копировать ее стиль поведения. Это было интересно.

Благодаря Бэлле, я сейчас умела поддержать беседу о серьезных вещах и ни о чем, красиво сервировать стол и достойно вести себя за этим столом. Не то чтобы до этого я хватала мясо руками и швыряла кости на пол. У меня была вполне себе интеллигентная семья, и прилично вести себя я умела. Но то, чему учила меня она, называлось манерами.

О, теперь я много чего умела и знала. Кроме отточенного умения правильно вести себя в культурном обществе, меня научили ориентироваться в тех направлениях мира искусства, о которых я до этого имела слабое представление, несмотря на наличие мамы-искусствоведа. А так же разумно, не по-дилетантски высказывать свое мнение о том, что я услышала или увидела. Моя реакция на очередной шедевр (независимо — живопись, балет, музыка) действительно интересовала Беллу, и со временем, надеюсь, я стала для нее приятной собеседницей. Мы многое обсуждали — от признанной классики до «Осенних листьев Японии» Кейко Мацуи, иногда даже спорили.

Я даже не думала о том, пригодятся ли мне все эти умения и знания в будущем. Само общение с Беллой было интересно, не важно — о чем шел разговор. Я просто ловила моменты и получала удовольствие.

Обычно моя работа начиналась в семь-восемь вечера. Мы ужинали, разговаривали, иногда читали книги, засиживаясь до одиннадцати. Затем я помогала хозяйке принять ванну, укладывала в постель и ложилась спать сама в той же комнате. Ночевать одна она боялась. Поэтому для ночной сиделки была поставлена отдельная удобная кровать, несколько портившая общий продуманный стиль помещения.

Такая не трудная и исключительно приятная работа неожиданно щедро оплачивалась. Я не мучилась угрызениями совести по этому поводу — видимо, родственники этой дамы могли позволить себе такие несущественные для них траты. Кто они и почему оставили старую женщину одну на попечение чужих людей — не мое дело. Причины могли быть разными.

Этот вечер и ночь прошли, как обычно — в очень приятной атмосфере общения, а потом и спокойного сна. Я отлично выспалась, лучше, чем в общаге. Там моя Лизка несколько раз за ночь вставала то попить, то пописать и походон у нее был еще тот… А здесь спокойно, удобно… не работа, а сказка.

Бэлла была очень красивой женщиной в молодости. Это даже не было предположением с моей стороны. Ее осанка, гордая посадка красивой головы с безупречной прической из белоснежных волос, легкая возрастная полнота, аккуратные кисти рук и маленькие ступни — все это было приятно видеть даже сейчас, в глубокой старости. И хотя руки слегка подрагивали от старческого тремора, а ноги иногда норовили оступиться, впечатление от ее внешности до сих пор было сильным.

Возле такой бабушки — милой, доброй и уютной, естественно было бы видеть выводок любящих правнуков. Но, очевидно — не судьба…

Большой удачей было получить такую работу, и для медсестры, предложившей ее мне, я готова была на любую переработку.

Утром, попрощавшись со старой леди и сдав смену, я помчалась в университет. Сегодня было мало пар и можно было посидеть в библиотеке и подтянуть теоретическую механику, курс которой недавно ввели, и которая трудно давалась нам с Лизкой. Потом подготовиться к завтрашним занятиям в мастерской, которую уже выделили нашей группе. Огрызаясь на словесные укусы, а в основном не обращая на них внимания, я угнездилась за дальним столом в читальном зале.

В университете меня не любили. А в отношении отдельных личностей и это было мягко сказано. Причина была в неординарной внешности, которой меня наградили папа с мамой. Еще в средних классах школы меня начали доставать своим вниманием одноклассники и не только. Сначала это нравилось и льстило, потом поднадоело, потом стало дико раздражать. Тем более, что знаки внимания оригинальностью не отличались и часто были просто болезненными. С другой стороны, это отношение с ранних лет привило иммунитет к любым действиям по моему охмурению в дальнейшем.

Так что в университете я тоже насобачилась уже просто на автомате отшивать поклонников, а соответственно — поссорилась с некоторым количеством парней с нашего курса, да и старших тоже. С первого раза до многих не доходило и приходилось откровенно хамить. Я и сама опасалась, что это дело когда-нибудь вылезет мне боком, но метод пока действовал безотказно. А моя подруга Лиза прямым текстом предупреждала, что можно нарваться конкретно и, грубо говоря, я когда-нибудь огребу по полной. Я этого тоже боялась, но пока мне, наверное, просто везло.

В чем тут было дело, почему даже вежливые знаки внимания вызывали у меня желание отодвинуться, отойти подальше и не видеть и не слышать… сама не знаю. Хотелось, чтобы меня хотя бы на время оставили в покое, просто забыли. Может, просто не понравился никто настолько сильно или первые два курса учеба давалась тяжело… И сходилась я с людьми трудно — подруга и то была одна… в общем, какая-то причина точно была, или целый пакет причин. Лизка к моим заскокам относилась спокойно и объясняла все просто:

— Ну — дикая же… Когда втюришься — куда ты на фиг денешься?

Женская часть студенческого коллектива тоже не была настроена ко мне дружелюбно. Сначала девочки даже согласны были подружиться, но мое отношение к мужскому обществу и невнимание к подругам в моем присутствии сделали свое черное дело — ко мне относились прохладно, а некоторые просто откровенно не любили. Хорошо хоть не устраивали темных — не за что было, потому что кавалеров я ни у кого не отбивала. Так продолжалось уже два года, и этот вяло текущий конфликт сделал меня умеренно злой. Умеренно потому, что все знали — если меня не трогать, то сама я сто лет никого не трону. Это я постоянно и наглядно демонстрировала.

Так что те немногие часы, которые я проводила в обществе приятной и дружелюбной женщины, многое для меня значили. Я отдыхала душой в ее доме. И каждый день желала ей долгих лет жизни.

Так рано меня не ожидали — Ольга готовила ужин, Бэлла спала. Она часто засыпала среди дня — старенькая, слабая… Приняв душ, я переоделась в свою рабочую одежду — легкое светлое платье с коротким кружевным фартучком и прошлась по квартире. Мне будет не хватать этой атмосферы благородной старины, медлительного спокойствия и умиротворенности. Казалось, что время в этой квартире замедляет свой бег, никто здесь никуда не мчится, не спешит жить, все происходит с другой скоростью, в другом ритме… За окном двадцать первый век, а здесь… девятнадцатый?

Эти концерты в записи по телевизору, беседы за столом, сервированным изысканными столовыми приборами, обсуждение прочитанных книг и неторопливые рассказы о тонкостях этикета и сервировки, были как погружение в другое время — изысканное и странное, почему-то ставшее близким мне. Эта атмосфера, эта женщина действовали на меня, как наркотик.

А еще она умела не только говорить, но и внимательно слушать. Так, как мы уже не умеем — заинтересованно, не перебивая, давая собеседнику возможность изложить свою мысль до конца. Я не представляла, как буду жить, не бывая здесь.

Из хозяйской спальни донеслось тихое покашливание. Ольга выглянула из кухни, кивнула мне. Я встала с кресла и пошла к Бэлле. Она уже сидела на постели, нужно было помочь ей встать, посетить уборную и довести до дивана, где она будет ждать свой ужин. Подав ей длинный бархатный халат, привычно произвела все нужные действия. Выглядела она неплохо и обрадовалась моему раннему приходу. А я все не могла решить для себя — начинать разговор при Ольге или подождать когда она уйдет, поэтому спросила в ванной:

— Бэлла Аркадьевна, мне необходимо поговорить с вами. Хотелось бы знать, насколько вы доверяете Ольге Игоревне?

— Поговорим позже, если это не срочно.

Пока ушла Ольга, казалось, прошла целая вечность. Но, в конце концов, мы остались вдвоем.

— Я слушаю, Рина.

И я рассказала все, начиная с того, как первый раз увидела Алекса и до того, как мы распрощались. Рассказывала, подробно описав его (вдруг она его знает), припоминая наш разговор дословно и отвлеченно глядя на темнеющее окно. Когда закончила рассказ и посмотрела на женщину, то оторопела — у нее по щекам стекали слезы. Она аккуратно промокнула их кружевным платочком, извинилась и надолго умолкла.

В комнате совсем стемнело, а мы не включали освещение. В наступающей темноте прозвучал ее спокойный, чуть дрожащий от старости голос — она попросила зажечь свет. Я привычно переставила бронзовый канделябр на столик и зажгла толстые восковые свечи. Запахло дымком и медом. И в этом привычном, уютном полумраке прозвучали неожиданные слова:

— Рина, есть не только этот мир… Существует, наверное, великое множество и миров, и реальностей. Об этом известно, но это знание запретное. Простые люди, может случиться, что и никогда не узнают об этом.

— Вы оттуда? — спросила я зачарованно, веря ей на все сто.

— Да, оттуда. И ты… оттуда. Только, очевидно, дедушка и бабушка твоей маме и тебе не рассказали… возможно — не успели. Или просто не стали… я понимаю их в этом.

— А почему это всплыло сейчас? — спросила я, не понимая сама своей слишком спокойной реакции на ее слова.

— Я думала, что мне будет отпущено больше… Здесь не такой уж плохой мир, вполне можно жить. Но сроки жизни несопоставимы, и к этому невозможно привыкнуть… А оттуда я давно, что там сейчас, как? — В ее глазах стояли слезы.

— Мы с вами родственницы?

— Нет… нет, мы не родственницы, но обе — изгнанницы. Или беглянки, тут уж как сказать. Смотря, что там сейчас. Туда можно вернуться хоть сегодня и попасть на плаху. Или вернуть состояние и высокое положение. Мне, правда, уже ни к чему — осталось мало времени. Почти пятьдесят лет я здесь и только сейчас поняла, что с меня не спускали глаз… Я прожила неплохую жизнь, Рина. И меня уже не тронут, дадут спокойно дожить. Тебе почти двадцать, почему ты одна? — неожиданно спросила она, очень удивив меня этим вопросом. На ее откровенность захотелось ответить такой же откровенностью.

— Слишком много претендентов — тошно. Много, а нужно всем одно. Тут без вариантов — значение имеет только внешность. Вы не представляете, я и стерву включала, и сволочь корыстную — все прокатило, то есть прошло… простите. Хамила в открытую, нарывалась, дуру забитую изображала — им все равно. Гадко как-то. Я сама не интересна никому, совсем не интересна.

— Ну, среди них, наверняка, были и хорошие люди, Рина. А мы все таковы — сначала обращаем внимание на внешность. Дальше мужчине нужно завладеть твоим вниманием, временем, чтобы показать себя, а тебя заинтерисовать, очаровать… заполучить, в конце концов, тебя всю.

С какой целью, зависит уже от того, что о тебе узнают в процессе более близкого знакомства.

Стерву потом потерпят некоторое время в постели, корыстной заплатят, а ту, что завоюет сердце, захотят видеть рядом всю жизнь, иметь от нее детей. Физическая близость для мужчин более важна, чем для молодых девушек. Ты ждала чистой, платонической любви, любования твоим духовным миром? Так не бывает, это идеализм. Твоя красота вызывает желание, и если ты разбудишь в мужчине что-то большее, то умный поклонник даст тебе время и сделает все возможное, чтобы и ты почувствовала к нему такое же влечение. Что в этом плохого? Закономерное развитие отношений, стремление любящих друг друга людей оставить после себя продолжение. А ты просто не даешь им и шанса показать себя, раскрыть.

— Кто такой этот Алекс, вы знаете его?

— Нет. Не знаю — кто. Но, по описанию — он оттуда. Внешность, речь, манеры. Есть еще одна легко узнаваемая особенность — людей из нашего мира отличает легкость и сила в движениях, природная грация. Этот Алекс был с тобой дружелюбен. Ты можешь обратиться к нему, если почувствуешь настоящую угрозу себе. Только не спеши развивать отношения, ни в коем случае не спеши с поцелуями и подарками — запомни это.

— Вы могли бы и не говорить об этом. Я даже и не думала. И согласна, что веду себя немного… нетипично. Я всегда настороже. Странно, да? И я даже еще не целовалась… в моем возрасте это странно и даже дико… мне говорили… Не то, чтобы не было любопытно… но это же — дать аванс, надежду, как будто пообещать продолжение… а продолжения пока ни с кем не хотелось… А почему нас изгнали, за что?

— Там все сложно. В двух словах — борьба за власть, за женщину. Мир другой — страсти те же. А поцелуи… они слишком много значат в нашем мире, неизмеримо много… возможно, что ты подсознательно, на генном уровне осознаешь это и поэтому избегаешь их.

— И что мне делать сейчас?

— То, что требуют. А что ты можешь? Мне точно ничего не угрожает, так что живи спокойно. Просто отойди, ты вынуждена это сделать. У меня были мысли, планы на тебя … но теперь этого нельзя. Да, наверное, и не получилось бы ничего…

В глазах у нее снова блеснули слезы, лицо исказила гримаса боли и страдания, оно резко постарело. Но она быстро справилась с эмоциями и продолжила:

— Я скажу завтра Ольге, чтобы искала другого человека, а ты не приходи больше, раз уж так сложилось.

— Я не хочу, я привязалась к вам. Чувствовала что-то такое? Расскажите про тот мир, хоть что-нибудь. Там живут только люди?

— Нет… там нет людей.

— А мы?

— Не люди.

— В чем мы не люди?

— В способностях. Там мы можем иметь не только человеческую суть. Но тебе это уже не дано, может, только если там…

— Оборотни? — Я сейчас поверила бы и в это.

— Нет, там все иначе. Не знаю, нужно ли тебе знать? У нас подходящую женщину ищут по запаху, не только по внешности. Точно — химия, твои мысли на лице твоем.

Она хмыкнула, по-доброму улыбнулась, мечтательно продолжила:

— Нет, там все глубже, более драматично. Там сильнее чувствуют, не боятся и умеют говорить об этом. И там невинность невесты — залог чистоты крови потомства. Впрочем, как и здесь, хотя это незаслуженно не принимается во внимание. Там живут страстями, это опасно, но и восхитительно. Любят всем сердцем, и жизнь иногда отдают за любовь. Это страшно и прекрасно одновременно…

Может быть и хорошо, что сейчас ты не там. Здесь больше шансов прожить спокойную жизнь. Там из-за красивых женщин разыгрывались трагедии и драмы, даже дуэли со смертельным исходом, были похищения, возможно и насилие. Для такой женщины нужен очень сильный и влиятельный мужчина, способный защитить и отстоять свое. Впрочем, как и здесь. В этом мире угроза наказания законом и некоторая эмоциональная холодность дают некую гарантию безопасности, но в итоге — все то же. Если ты серьезно заинтересуешь сильного мужчину, наделенного властью — берегись. Будет так же. В другом антураже, не так романтично. Но, все же…будь осторожна.

Хочу дать тебе совет: сними свои внутренние ограничения, найди себе мужчину, влюбись, выйди замуж. Как можно скорее. Тебя уже обнаружили и могут претендовать на тебя. Они будут настойчивы, а ты, из-за отсутствия опыта каких-либо отношений — беспомощна, наивна и беззащитна…

И еще одно — я хочу оставить тебе на память…это оттуда, немногое из того, что уцелело. Пусть будет память обо мне, там… в комоде, внизу…футляр. Да, это он. Смотри, Рина, — она раскрыла коробочку, которую я нашла и подала ей.

Я смотрела на простоватое ожерелье и не понимала… Суровая нитка, нанизанные на нее камушки. По цвету, как гранаты — вишневые, но совсем не прозрачные. Ничего такого особенного. Ощущалось разочарование… Не створилось как-то это ожерелье с окружающей обстановкой. Бэлла, печально улыбаясь, наблюдала за мной.

— Оно уже сыграло свою роль в моей жизни. А для тебя это, к моему огромному сожалению, просто сувенир. Дорогой мне, как память.

— Кем вы там были?

— Тебе это знание не даст ничего, Рина.

— А кто мои предки? Почему я здесь, у вас работаю?

— Все правильно — не случайно. Говорю же — планы были. А предки… бабушка — подруга. Дед… он был военачальником, опорой власти.

— Он не справился?

— Если бы все зависело от него одного…

— Вы были замужем, где ваш муж?

— Умер уже.

— Извините. — Стало неудобно, что лезу ей в душу.

— Ничего. Давай ложиться спать, я очень устала.

А я в ту ночь не спала совсем. Слишком сильным было потрясение, слишком много всего и сразу я узнала. Осмыслить почти невозможно. Я — не человек, или уже человек, если данные мне там возможности упущены? И правда — что мне делать с этим бесполезным знанием? И у кого можно узнать больше, у Алекса?

Утром дождалась Ольгу, простилась с Бэллой. Она тоже была сдержанна. Печально было осознавать, что для меня дороги сюда больше нет. Достала из сумки телефон и увидела сообщение о зачислении новых средств на мой счет. Все, как и обещали.

В перерывах между парами ловила себя на том, что оглядываюсь и ищу глазами Алекса. Я его теперь побаивалась. Тут уже шла речь не о деньгах, а о серьезных подковерных играх, да еще и с участием жителей того мира. Чувствуя опасение, я еще и понимала, что во мне проснулся интерес к этому человеку… или не человеку. Только он мог ответить на вопросы, интересующие меня, только он знал, что сейчас происходит и он был «оттуда».

И он из тех, кто умеет любить, как там… Я вспоминала его внешность и признавала, что во мне тогда говорило упрямство и привычка отбиваться от знаков внимания — я даже не присмотрелась толком к нему. Да еще и его запрет на встречи с Бэллой… Нет, звонить ему и просить что-то объяснить я не буду. И романтичный флер, которым я непроизвольно окутала его иномирный образ, необходимо развеять. Нужно бы перестать думать о нем вообще, но это уже было невозможно в принципе. Понятно же.

Вечером, в общежитии, готовясь к занятиям и слушая вполуха бред, который несла Лиз, я поняла, что ничего не получается — я думаю только о том, что узнала вчера. Мысли о разговоре с Бэллой приходилось буквально выдавливать из головы.

— Лиз, повтори, что ты сейчас монотонно бубнила на одной ноте? Я прослушала. О чем речь?

— Речь все о том же! Ты от жизни оторвана, блин, напрочь! Я понимаю — шла бы еще на красный диплом, заучкой была бы. А ты просто не от мира сего.

И так это прозвучало… Вообще, откуда взялось это выражение в нашей речи? По коже пробежали мурашки, а я поняла, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. И сейчас я не была благодарна Бэлле за ее рассказ. Она разбудила мое воображение, растравила любопытство и как теперь с этим жить, зная, что ответов не будет никогда?

— Лиза, давай, только внятно. Извини — я задумалась.

Лизка, тяжело вздохнув, посмотрела на меня с жалостью, как на совсем безнадежную и терпеливо разъяснила:

— Вечер, Ари, студенческий городской зимний бал. Ты отказалась от участия в подготовке и из-за этого неделю готовила Бешеной Ираиде макеты в мастерской.

— Ну и? Ты сейчас, вот перед этим — о чем говорила, я прослушала?

— Там спонсоры вложили большую денежку, и готовится что-то феерическое. Если бы ты не выделывалась тогда, сейчас я из первых уст знала бы — что именно. А так мучаюсь. Вчера стало точно известно, что виноватые — наш универ. На следующий год Политех будет отдуваться, потом — еще кто по очереди. Осталось две недели, там вчера спонсоры были, команду собирают. Сценарий уже есть, воплощать нам. Вот. Ты заметная, если опять предложат, не вздумай отказаться. Только условие выставь — буду работать только с подругой Елизаветой. Поняла? Ари, прокляну!

— Когда спонсоры были, где?

— Вчера, я ж тебе звонила, эй, ау! Что происходит? Я влюбилась, ты сказала — дерзать. А как, если он из спонсоров? Там три мужика, как три персика — так бы и съела.

— Фу, Лизка, прислушайся, как это звучит.

— Ты просто не видела, — заявила она спокойно и авторитетно, — только давай договоримся, что на моего не смотришь и отшиваешь, если что. Лады? О-о, а ты с кем тогда…

— Подозреваю, что с одним из них. Давай, опиши «своего». Во избежание, так сказать.

— Совершенство… как я тебе его опишу? Покажу завтра. У него глаза синие. Наши бабы вчера весь актовый зал слюной закапали. Не, ты не с ними тогда. Ты сбежала, а я звонила тебе и на него смотрела.

— Ладно, если предложат, то не откажусь. Мне сейчас паскудно, Лиз, даже гадостно. Работы нет, так что я свободна.

Я понимала, что просто совпадение возможно, но в то же время — тот мужчина вполне мог быть из команды спонсоров, ведь появились они в одно время с ним. И я почему-то думала, что на днях его увижу. «Они» так просто не отступают, там страсти, дуэли… Того, что было озвучено дальше, не хотелось. Но, кроме опасения, я чувствовала еще и странное предвкушение, а еще хотелось лучше его рассмотреть, уже зная, кто он такой. И забрезжила впереди малюсенькая надежда узнать хоть что-нибудь о том мире.

Если мне опять предложат участие в подготовке вечера, то отказываться на этот раз я не собиралась. Даже если все не так, как я себе надумала, то хоть отвлекусь.

Алекса я увидела через два дня. Перед этим шестерых третьекурсников, в том числе и меня, вызвали к декану. И поставили перед фактом обязательного участия в подготовке мероприятия. Мне удалось продавить кандидатуру Лизы, а на следующий день нас всех собрали уже по делу.

Он и еще один парень и девушка, ждали будущих участников подготовки в актовом зале. На большом столе были разложены листы каких-то схем, распечатки текстов.

Мы вошли все вместе, и Лизка сжала мне руку: — Вон он — в джемпере.

Все трое смотрели на нас. Мужчины сидели, а девушка поправляла что-то на столе. Когда мы вошли толпой, мужчины встали. Я встретилась взглядом с Алексом, кивнула, посмотрела на того, что понравился Лизке. Приятный темноволосый парень в светлом джемпере, с яркими синими глазами и густыми, почти сросшимися на переносице бровями.

Они оба не были красавцами в прямом смысле этого слова. Ничего выдающегося, никаких идеальных классических черт. Но что-то такое… сложение, осанка, уверенное выражение лиц, то, как они поднялись — плавным, сильным, хищным движением. На них хотелось смотреть и смотреть, и именно поэтому я перевела взгляд на девушку. Она улыбнулась нам, приглашая садиться, представилась, представила мужчин. Девушка была наша — земная, сейчас ощущавшаяся почти родной.

Мы познакомились с ними, как с представителями коллектива спонсоров и нам озвучили план грядущего мероприятия. Рассказывала девушка, а мы слушали, рассевшись вокруг стола. Быть ведущей вечера пригласили актрису, и ее мы должны были увидеть на днях. Ей уже отправили сценарий, с которым и нам предстояло ознакомиться.

Я слушала и не сказать, чтобы совсем не вникала, но все мои ощущения были обострены настолько, что… я щекой чувствовала чужой взгляд, любое их движение и даже дыхание, неровное и неспокойное. «Там» выбирали по запаху, вспомнилось мне, и я ловила отзвуки их дыхания, прислушиваясь, надеюсь, что с разумным опасением.

Алекс и Артем — Арт, так его называли. От обращения к ним по отчеству мужчины отказались, предлагая неформальное общение. Наша группа была не против. В нашей шестерке было только двое парней, а остальные — девушки, и мне понятен был их интерес к этим мужикам. Откровенный флирт, особенно со стороны Лизки, вызывал почему-то стыд за нее. Ей отвечали просто вежливо, как можно было не видеть этого? И какие они, на фиг, парни? Мужики, взрослые и чем-то опасные, по моим ощущениям.

Я помалкивала, отвечала только на прямые вопросы и постоянно чувствовала внимание, направленное на меня. Что-то будет, что-то им нужно от меня и дело не в моей внешности. Натка Сумерцева с градостроения была красивей меня, и она не старалась быть незаметной. Наверное, все-таки дело в моем происхождении и чем мне может грозить их интерес — еще вопрос. Может, что и чем-то нехорошим. И Бэлла предупреждала, чтобы я остерегалась…

Я еле высидела этот час, уши и скулы горели. Первая попрощалась и выскочила из помещения, даже не став ждать Лизу. Глупо было так себя накручивать, с их стороны интерес ко мне не был проявлен явно, только в моих ощущениях. Что вообще со мной происходит?

Выскочила из здания, застегивая на ходу куртку, выхватила взглядом сокурсника возле синенького «Опеля». Он садился в машину.

— Петровский, подхвати до общаги, будь другом. Тебе же по пути? Хреново мне что-то, как бы не температура. Знобит.

— Быстро. Я спешу. — Это был один из отвергнутых мною ухажеров. Правда, он тогда по этому поводу не особо переживал. — Давно нужно было тебе вирус подкинуть, Арина, а то отстань, да отвянь, да пошел ты, да…

— Ну, извини. С первого раза и вежливо не понимаешь. Мне не до ругани сейчас, колотит всю.

Витька быстро положил руку мне на лоб, скользнул ею вниз по щеке.

— Нет у тебя температуры, а вот мордень горит. От кого ты опять драпала, примороженная?

— Отвали, Петровский, а?

— О! Леска-аева. Не подменили, надо же. А то я уж подумал…

В общежитии я долго плескала холодной водой в лицо, потом капала в чашку Лизкин валемидин, чтобы успокоиться. Вот же психопатка, что я себя так накручиваю? Нормально они дышали, почему ко мне должны принюхиваться? И чего я паникую? Сама же хотела узнать подробности о том мире, Алекса этого высматривала, а теперь испугалась вдруг, задергалась… Глупость какая, ерунда все это несусветная. А рука тянулась к мобильному.

— Ольга Игоревна, здравствуйте. А можно мне поговорить с Бэллой?

— Арина, Бэлла в больнице. Вчера утром я вызвала скорую. Там что-то с сердцем. Я сегодня буду у нее, передам привет от тебя. К ней пока не пускают, говорят — чтобы не волновать.

— Ладно. Передайте привет и скажите, что у меня все хорошо. Можно, я позвоню вам завтра вечером — узнаю, как она?

Лиза ворвалась в комнату, как торнадо.

— Ари! Он обратил не меня внимание! Он улыбался мне, помог куртку надеть и довез нас с Наткой до общаги. Там такая тачка! На Натку запал его друг. Как тебе Арт, а? Правда, обалденный? Ты меня одобряешь, ты чего молчишь?

— Ем я. Не видишь? Присоединяйся, — отвечала я, давясь хлебом с колбасой, потому что из-за своих переживаний приготовить что-то нормальное не собралась. — Подай термос. На вид так ничего себе, Лиз. Имя только странное, как кличка у собаки. И не спеши, пожалуйста, ты же совсем его не знаешь. Может, он женат или просто… ладно-ладно. А что за тачка? — Ну вот как предупредить ее, чтобы держалась подальше от них, не послушается же.

Лизка щебетала, делясь впечатлениями, а я не понимала что чувствую. Ну, что облегчение, это понятно. В таком режиме я с ними работать не смогла бы. Накрутила себя порядком. А теперь, когда поняла, что, может быть, и ошибалась… сама не знаю. Все-таки стало спокойнее, но, с другой стороны…

Алекс запал на Натку? Ну, там есть на кого — высоченная блондинка с модельной фигурой. Волосы до пояса и ухоженная, как жена миллионера. Денег там особо не было, просто она, в отличие от меня, ценила свою внешность и все, что поступало от предков, шло на себя любимую. Девочки злословили, но понятно же было, что там природа отсыпала полной горстью. Особых усилий и не нужно было прилагать.

— А ты зря свалила так резко. Он на тебя поглядывал, выбирал между вами, видно. Ты вполне могла побороться, а не шарахаться. Она, шпала высушенная, тебе в подметки не годится. А ты опять слиняла, овца перепуганная. Прынцы у нас не водятся, ты кого, вообще, ждешь? Чем тебе этот не такой? Даже не глянула, блин. Встречались бы с ними обе, классно было бы. Оденься прилично на следующий раз, не балахонисто. Тебе даже краситься не надо, просто не шарахайся. Ты слышишь, ау?

— Ау. — Я слышала. Бороться не собиралась.

В ванной я рассматривала себя в зеркале, впервые так дотошно и внимательно за последнее время. Я — существо из иного мира. Даже не человек, надо же… Глаза у меня точно были необычные — серо-голубые. Голубые у зрачка и с темной сизо-серой каемочкой по краю. А от каемочки к зрачку — четкие серые лучики разной длины. Ресницы, и правда, не было необходимости красить. Они пушистыми опахалами поднимались почти к бровям, своей чернотой красиво оттеняя голубоватые белки глаз. Это единственное, что нравилось мне безоговорочно. Остальное было обычным, нормальным — нос, брови, славянские скулы, небольшой рот. Что еще? Чистая светлая кожа, темные, почти черные волосы, ровные белые зубы с чуть выраженными клыками. Маленькая ступня, аккуратные кисти рук с длинными пальцами… По типажу, а так же ростом — чуть ниже среднего, я напоминала Бэллу. Точно мы не родственницы? Или просто одна народность? Как же хочется узнать больше, хоть что-нибудь… И двигались мы одинаково с теми мужчинами. Меня часто спрашивали, не занимаюсь ли я гимнастикой или танцами?

Я не собираюсь бороться за чье-то внимание. Не в этом случае. Сейчас я просто опасаюсь. Как животное, чувствую опасность. Почему там меня охватила почти паника? Интуиция — это выдумка или реальность, и насколько она развита у меня? Может, это она просто кричит, заставляя держаться подальше от этих двух?

Назавтра, после пар, я подошла к Бешеной Ираиде. Нормальная тетка, просто принципиальная — наш куратор. Приятная внешне, но какая-то несовременная — в прическе, одежде. У нас с ней были хорошие отношения — по графике я никогда не имела хвостов и пересдач.

— Ирина Борисовна! Можно?

— Арина, вы настолько предсказуемы… я ждала вас еще вчера. Вы по поводу участия в подготовке?

— Ну…да. Я…по какому принципу отбирали нас и кто, если не секрет? Вы, случайно, не в курсе?

— Нет, но мне хочется знать, почему это интересует вас. Вы опять хотите отказаться? А причина?

— Я…извините, я, наверное, пойду.

— Нет, Арина, прикройте дверь, садитесь. Я хочу поговорить с вами, как женщина с женщиной. Вы, надеюсь, заметили, что я хорошо отношусь к вам? Мне импонирует то, как вы себя ведете, что хорошо успеваете по моему предмету, даже то, как вы одеваетесь и что не пользуетесь косметикой. Ваше желание не привлекать излишнее внимание искренне. Вы не кичитесь тем, чем вас щедро одарила природа. Вам почти двадцать лет, почему вы до сих пор одна?

Последний вопрос прозвучал, как выстрел. Я вздрогнула, глядя на нее почти со страхом.

— Что такое? Чего вы боитесь? Кто и к чему вас здесь может принудить? Такое впечатление, что вы боитесь мужчин. Это какая-то психологическая травма?

— Да нет…

— Я не понимаю вас. Это, конечно, ваше личное дело, но прекратите вести себя, как параноик. Вам поручили дело, так делайте его. Если возникнут вопросы или сложности любого, повторяю — любого порядка, обращайтесь. Я никогда не откажусь обсудить, посоветовать, помочь.

— Спасибо, я поняла. Извините. Я пойду?

Я тихонько прикрыла дверь в аудиторию. Не прокатило… Придется участвовать. И неужели я веду себя настолько странно? Нормально я себя веду. Может, не так, как другие, но я — это я. И веду себя так, как считаю нужным, потому, что я именно такая. Как хочу, так и веду… не могу иначе. И мне только двадцать будет, а не сорок, как ей. Что такого, если я одна? И откуда она знает, что — это так заметно?

В свою комнату я вернулась, когда услышала Лизку — она привычно загарцевала по комнате. Молча, не расспрашивая ни о чем, вошла, разделась и легла спать. Она тоже молчала. Ночью плохо спалось и утром подхватилась, когда еще не было шести — мучило какое-то нехорошее чувство, какое-то осознание неправильности происходящего. В общем — опять шалила интуиция. Утром, на свежую голову, я понимала, что в историю, которая касается только меня, я пытаюсь втянуть совершенно постороннего человека. Как еще сложится наше сотрудничество, состоится ли, не станет ли он опять строить планы относительно меня? Я страшно усложню и так непростую ситуацию. Не отказаться ли от встречи, не отменить ли ее?

Стояла у окна и смотрела на небольшой еще по причине раннего времени поток машин, подставляла лицо неожиданно выглянувшему солнышку и думала, думала… Сзади зашевелилась, проснувшись, Лиза и я услышала неожиданное:

— Ари, что им от тебя нужно?

— Поспорили, наверное, Лиз, как обычно. Я вот тут узнала, что в универе тоже на меня спорили, так что ничего нового. — Обернулась я к ней, улыбаясь. Ну вот — она уже не обижается, Лизка у меня прелесть.

— Это взрослые люди, я не думаю, что…

— Ты, как маленькая, Лиз. У взрослых просто ставки выше. Узнали про мой бзик и заскоки, вот и проснулся спортивный интерес.

— Почему сразу не сказала?

— Ну, ты даешь, подруга. Я что, слышала, как они спорят? Просто предположила. Да и что — ты послушала бы? Ах, он такой, да растакой. Глаз с него не сводила…

— Обидно, знаешь ли.

— А мне не обидно? А с чего ты решила, что им что-то от меня нужно?

— Не только я это поняла. Весь вечер был посвящен тебе. Под предлогом того, что ты странно себя повела, выспрашивали весь вечер. Нам надоело, пытались перевести разговор на другие темы, а они со временем — опять о тебе. Задолбали, блин.

— Ладно, забей, не расстраивайся. Зато не успела влюбиться в этого придурка.

— Да они не придурки, Ари. Далеко не придурки. Что-то я боюсь за тебя.

— Почему? Договаривай уже, — насторожилась я.

— Да, как будто и говорить не о чем. На уровне подсознания все как-то. Чувствуется такая целеустремленность… И ты пойми, если бы так интересовался один, а то все. И это страшновато как-то. Как если у них одна, общая цель.

— Да, похоже, что все-таки спор. Ну, мне не впервой, отобьюсь…

Все сомнения отпали и рассеялись, я решилась… и постаралась выглядеть на все сто, чтобы чувствовать себя увереннее. Шоколадного цвета джинсы, яркая желтая кофточка в обтяжку, хоть и небольшие, но каблуки, распущенные волосы.

Вышла, услышав сигнал. Ярослав ждал у машины. Это было приятно. Открыл мне дверь, подождал, пока сяду, закрыл, с трудом оторвав восхищенный взгляд от моего лица. Вдруг стало жутко стыдно, даже в жар бросило. Я задохнулась от неловкости какой-то, рванула молнию куртки. Поняла, что не смогу так — все это вранье вчерашнее… актриса, блин. Вслепую использовать не буду, только через договоренность. Решительно подняла на него глаза и сказала прямо:

— Ярослав, на меня поспорили серьезные люди. Я испугалась, хотела попросить… использовать тебя, как прикрытие. Ты прости, я очень боюсь просто.

Он молчал. Припарковался у тротуара, повернулся ко мне.

— Рассказывай.

И я рассказала все, кроме того, что являлось и моей тайной — сокращенную версию. Но от этого не менее правдивую. Он молчал. Стало как-то совсем неуютно и я, не дождавшись от него никаких слов, попыталась открыть дверцу и выйти. Нет — так нет.

— Заблокировано. Подожди, я думаю. Отвечу после пар. Сколько у вас сегодня?

— Три всего. Потом опять сбор в актовом зале.

— Не ходи. Я решу вопрос. Ты в этом участвовать не будешь, если не хочешь, конечно. — Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза.

— Не хочу. А как ты это сделаешь?

— Нормально сделаю. После пар встречу. Где последняя?

Мы договорились о встрече. Я смотрела на парня, на его руки, нервно сжимающие руль, на крепко сжатые губы. Зачем я ему позвонила? Оно ему надо?

— Ярик, прости меня, солнце, что втягиваю во все это… хотя и не думаю, что это может быть опасно для тебя. Для меня вот только… Я и не собиралась тебя обманывать, играть с тобой. Просто ты самый сильный, кого я знаю. Я не о физической силе. И не про твоего отца, нет. Просто ты умница, взрослый такой и самостоят…

Он закрыл мне рот. Поцелуем… Я мыкнула и замолчала. Целоваться оказалось необыкновенно приятно. От него пахло чем-то свежим. И целовал он без напора, а осторожно и нежно, словно пробуя на вкус мои губы. И руки у него были по-мужски твердые и горячие, и держали они мое лицо так бережно. Приятное сладкое томление и какая-то светлая радость наполняли меня, жаром пройдя по всему телу, пузырьками от шампанского разбежавшись по венам. Жар дошел до головы. Я вздрогнула. Он отпустил меня сразу. И смотрел ошалевшими глазами. Я, наверное, ответила таким же диким взглядом, облизала губы.

— Хорошо, что список с меня начинался, — выдохнул он, роняя руки.

— Ты был единственным в нем, — решила я быть честной до конца.

Мы улыбались, глядя друг на друга, успокаивая дыхание. Потом я вспомнила кое-что.

— Ярик, ты сейчас встречаешься с кем-то? Если да, то…

— То я бы тебя не целовал, Арина. Просто помог бы.

— Я думала — раньше, что если…то нужно ее предупредить, что это же не серьезно, а…

— Аринка, мы опоздаем. Это серьезно…

Что серьезно, что мы опоздаем, или…? Мы не опоздали. Он вышел из машины, открыл мою дверь и подал руку. Опять приятно… рука сильная, теплая, надежная… нужная. Что со мной? В вестибюль зашли вместе, так и держась за руки. Он помог мне снять куртку, сдал в раздевалку, с трудом оторвав глаза от… всего. Взял за руку, приложил мою ладонь к своей щеке, второй рукой притянул за талию ближе к себе. Я млела, таяла… жарко… голова, как в тумане.

— Это тяжело — так сразу… Арина, ты послушай, пожалуйста. Ты мне всегда нравилась. Но я тебя совсем не знал, оказывается. Такая злюка, оторва… Это маска, защита?

— Ярослав… — задушено пискнула я, задыхаясь от эмоций.

— Давай встречаться, по-настоящему. Мне нравится, какая ты сейчас. Ты мне нравишься, очень сильно нравишься. Аринка?

— Давай, — потеряно шепнула я, опуская взгляд на его губы.

В тишине раздалось: — Аллилуйя! Сколько там я тебе должен, Яр?

Я растерянно оглянулась — целая толпа народа находилась в вестибюле и слышала наш разговор. Послышались шепотки, смешки. Что — сколько должен? Я повернулась к Ярославу. Тот смотрел на меня как-то напряженно, отчаянно, что ли? Крепче стиснул мою талию, обнял за плечи, пытаясь прижать мою голову к своей груди, и ответил, поворачиваясь к кому-то из парней:

— Отвали, спор недействителен из-за срока давности. Когда это было? Арина, никаких споров. Я же сказал, — заглядывал он в мои глаза, хмурясь и наклоняясь ко мне.

— Ты сказал, что не спорил, — я судорожно вдохнула в себя воздух, выворачиваясь из его рук, отступая. — Забудь, Ярослав, я справлюсь сама. Ничего не нужно. Спасибо, что подвез.

— Арина, прекрати! Это было год назад. Я забыл уже. Стой! — Что в его голосе — злость или отчаянье?

Я вытерла глаза, оглянулась, отгавкнулась привычно: — Сгинь! Отвали от меня! Достали, блин. Уроды!

Сквозь слезы обиды и какой-то шум в ушах, прорывался злой смех — ну, вот он и состоялся, мой первый поцелуй. Нежный такой, немыслимо приятный. Хотя о нем я не жалею ни минуты. Хотя бы попробовала как это, знаю теперь, чего себя лишала. А вот это все… заслужила, значит… переживу. Я же собиралась его использовать, не задумалась даже, чем ему это могло грозить, даже врала сначала… А с теми я и сама справлюсь. Может, все не так уж и страшно? Сказала не трогать, и они отошли. Сказала, что не пойду в кафе — смирились. Фигня все, зачем я… зачем?

Защемило в душе что-то, так захотелось к Бэлле, в ее дом, а если бы к родителям, так вообще бы… Мне было плохо. И морально плохо, и физически — из-за нервного потрясения, наверное, колотило и, кажется, даже поднялась температура. В жар бросало и мысли путались. И нормально воспринимать то, о чем говорилось на занятиях, было очень трудно, почти невозможно.

После первой пары позвонила Ольге. Она не отвечала. Опять звонила после второй пары, опять гудки. После третьей она ответила: — Аринка, Бэлла умерла. Не плач только. Она не мучилась. Во сне, тихо отошла. Вы рассорились, из-за этого ты ушла? Ты тогда хотела поговорить с ней… извиниться?

— Да, — не стала отрицать я, так было короче…

— Ну, не переживай. Я понимаю, что ты сейчас об этом жалеешь. На похороны пойдешь?

— Мне нельзя… нельзя к ней. Так сказали — уйти и не появляться.

— … Ну, я от тебя букет положу, подпишу ленту. Не расстраивайся ты так, возраст такой… нам бы прожить столько.

— Да…, да, конечно.

После этого мне никто не был страшен. Страшно, когда вот так — навсегда. А остальное все решаемо. Просто нужно собраться, взять себя в руки. После последней пары я вместе с девочками пошла на сбор. Все были уже там. Безразлично обвела взглядом всех четверых. Секретарь удивленно спросила: — Арина, вы же отказались от подготовки к балу. Я подыскиваю замену.

Я пожала плечами.

— Спасибо. Тогда я пойду?

— Арина, почему вы отказываетесь? Отказ не принимается, уже распределены роли и…

— Сергей, вам вообще какое дело, кто будет бегать в костюме? Что там сложного? Я не хочу этим заниматься и не буду. Замену уже ищут. Извините… я пойду. Плохо себя чувствую.

Развернулась и пошла к двери. Никто меня не остановил. Открыла дверь, вышла. Ярослав ждал у окна, шагнул ко мне. Сзади послышалось: — Извините, я на минуту.

Замешкалась на секунду, отвернулась, пошла по коридору. В голове было пусто… Сергей тронул сзади за руку, я резко обернулась. Ярослав подошел и стал возле меня.

— Она со мной, отстань от нее.

— С кем имею честь?

И растерянное Ярослава: — Что, простите?

Я нервно потерла лоб ледяными пальцами. Постаралась спокойно ответить обоим:

— Я ни с кем из вас встречаться не буду. Отойдите сейчас оба. Или сорвусь и наговорю лишнего — некультурно и неинтеллигентно. Мне сейчас плохо, очень плохо. И морально, и физически. Рядом с вами еще хуже. Имейте жалость, если совести нет.

За мной никто не пошел. Доехала до общежития, поднялась на этаж, вошла в комнату. Лежала, сжавшись, на кровати. То бросало в жар, то знобило. Немного поплакала, потому что жаль было Бэллу. Потом уснула.

Лизка разбудила меня, так как опять скакала по комнате, как дикая кобылица. Впрочем, как всегда.

— Лошадь полковая, блин.

— Хватит дрыхнуть вечером — голова болеть будет. Ты бы видела, как у них морды вытянулись, мать. Там точно интерес, и большой. Ты что, не готовилась совсем? Или в мастерской занималась? Что там утром случилось, ты мне расскажешь? Весь универ гудит.

— А-а, ерунда. Ярослав поспорил, что я соглашусь встречаться с ним, ну и выиграл. Не знаю, правда, сколько. Ну… не важно.

— А зачем ты согласилась? — протянула Лизка.

— Да вот подумала — сколько можно? И эти еще… Решила рискнуть, вот — рискнула.

— За-ши-бись… А я тебе еще завидовала… по белому, конечно. На фиг — на фиг такую красоту. Лучше мы с тем, что имеем… Ари, но если они поспорили, то не отстанут же. Вот только как? Это же у них не будет больше возможности видеться с тобой на подготовке, тогда где? В общагу их не пустят. Только на улице. Что делать будем?

— Даже думать об этом не хочу. Что мне теперь — всю жизнь из-за них прятаться? Я что — преступник? О! Заяву напишу, что домогаются.

— Ага, тогда еще и менты зачастят. Тех так даже и в общагу пустят. На них куда напишешь?

Хмыкнули обе. Стало легче, когда поговорили.

— Ари, если ты согласилась… Он тебе нравится?

— Нравился, — уныло согласилась я. Настроение опять падало.

— Я так думаю, что он еще сто раз пожалеет, придурок.

— Уже жалеет… наверное.

— Так чего ты? Помучь хорошенько и прощай. Я вообще думала, что он уже нормальный стал. Взрослый, вроде, парень. Ну, раньше, конечно… перевоспитаешь, что ли.

— Лизка, нормальный парень будет спорить на девушек? Сомневаюсь, что я первая. Это скотство какое-то. И он врал, что не спорил на меня. За сутки накосячил дважды — непорядочный и врун. А главное — перед всеми, Лиз, в вестибюле… это, чтобы больнее?

— С-скотина. Забудь про него.

— Еще и поцеловал меня. Мне понравилось, Лизка. — Тело пронзила сладкая судорога, как напоминание… Я сжала колени, зажмурила глаза. Бли-ин, да что ж такое-то?

— Кто бы сомневался, что понравилось? Там такая практика… Он ни дня без баб, наверное. Я завтра узнаю, кто у него сейчас.

— Зачем? Мне уже не интересно. Кушать будешь? — сменила я тему.

Назавтра Лизка опять заставила меня наряжаться. Наряжаться не хотелось, не хотелось ничего — я не выспалась, просыпалась несколько раз. Снилась откровенная эротика с моим и его участием. Я устала за эту ночь, чувствовала себя разбитой.

Мы все-таки выбрали серые велюровые лосины с бледными сиреневыми цветами и длинную серую тунику с поясом. Туника сползала с плеча, открывая широкую кружевную лямку сиреневого топа.

— Я, конечно, буду рядом, но! Ари, сейчас уже знают все, и если мужики дружно скажут, что он идиот, ну, или подумают так, то бабы… Те услышат только то, что тебя на глазах у всех опустили ниже плинтуса. Будут злорадствовать и все такое. Наша задача показать — что! Что бы там с тобой ни произошло — до тебя им, как до Луны на карачках. Поэтому сиди тихо, закрой глаза.

Я смирно сидела и ждала, пока Лиза тоненькой кисточкой рисовала стрелочки на моих веках, уводя их чуть вверх. Тронула кожу век серо-сиреневыми тенями. Подала зеркальце.

— Красиво, Лиза, очень. А если я вдруг заплачу, и оно потечет?

— А я чего стараюсь? Теперь ты знаешь, что плакать нельзя и не будешь. Будем так красить каждый день. Получилась персидская царевна. Пусть увидит, кого променял на банальные бабки.

— Да он не променял, Лиза.

— Все думают, что променял. А теперь увидят, кто у нас в этой истории лох.

После того, как Лиза объяснила ситуацию, я собиралась на учебу, как на казнь. Она критически осмотрела меня и щедро плеснула в чашку с водой валемидина. Остро завоняло валерьянкой.

— Выпей. Ты бледная, как смерть. Заплакать, может, и не заплачешь, а вот в обморок хлопнуться можешь запросто. А так все будет по фигу. Ну, или почти… Поспишь на парах.

Я никак не ожидала, что у общежития меня будет ждать Ярослав. Лизка застыла на секунду, а потом потащила меня к нему.

— Он все равно не отстанет, пока не попытается оправдаться. Так что скажи ему все сейчас. Новый цирк на глазах у всех нам не нужен, — выдала она прямо ему в глаза.

Ярослав открыл дверцу: — Садитесь.

Я замялась: — Извини, не могу. Что, если этим обеспечу тебе новый выигрыш? Выйдем из машины, а там опять — аллилуйя? Что ты хотел, Ярослав? Я не злюсь, если что. Не парься. Забудем…все.

— Этот спор… это было год назад. И для меня он был не настоящим… долго рассказывать. Я говорил правду. Я хочу, чтобы ты была со мной, Арина. Я теперь, тем более, не смогу забыть… Мне больше никто не нужен, только ты. Прости по-настоящему, прошу тебя.

Он шагнул ко мне, взял за плечи, вдохнул запах валерьянки. Его лицо перекосилось, он рывком притянул меня к себе, обнял, прижался губами к макушке. Ноги налились свинцом, бросило в дрожь, жаром опалило от того, как он так близко. Я с трудом отстранилась — не хотелось, прошептала сухими губами:

— Трудно поверить, Ярослав, когда вот так, при всех.

— Я волновался, я не видел там никого, кроме тебя. Черт! Да мне все они по боку! Мне важна только ты. Прошу, просто поверь мне. Нет, сейчас не отвечай! Я понимаю, как это выглядело, блин — паршиво. Прости за то, каким дураком я был год назад. Я все понимаю, Аринка, только сейчас зайди со мной, а то они, как собаки, на тебя набросятся.

— Ярослав, не могу… Отойди, пожалуйста, мы опаздываем, — лепетала я заплетающимся языком.

Нужно отойти подальше. Он действовал не меня неправильно, притягивал, как магнит. Мозг работал заторможено и в одном направлении — прижаться, обнять, забыть обо всем, кроме него. Я, наверное, влюбилась… Но не уважая, даже почти презирая его… как это возможно? Значит, это просто страсть, примитивное желание близости, возможно, он очень подходит мне или что там — химия, биополя совпали? Я держала себя в руках, я отошла…

Этот день был тяжелым. Свист в вестибюле при нашем появлении — это были цветочки. Лизка деловито объясняла на ходу, что это не издевательство, а восхищение тем, как я сегодня выгляжу. Хихиканье и откровенные выпады я встречала спокойным безразличным взглядом — доза лекарства была почти убойной. Первую пару я благополучно проспала. Подруга стерегла мой сон. Все физо, которое шло второй парой, я опять продрыхла — в раздевалке. Лизка сопела рядом, соорудив себе подушку из спортивной формы. Нам поставили прогул.

Возле раздевалки нас встретил хмурый Ярослав и после этого отходил, только сопроводив до двери очередной учебной аудитории. Он молча стоял рядом или шел сзади. Его яростный взгляд поверх моей головы пресекал любые попытки как-то задеть меня. Я с ним не разговаривала.

Я недоумевала, офигевала просто — как можно так ненавидеть человека, который, по сути, ничего плохого никому не сделал? Я же не отбивала у них парней, не лезла в глаза, даже помогала с чертежами, когда успевала. А тут такая травля? За что? Если бы не Ярик… но все это из-за него. Или это начался откат? Возмездие мне за те мои резкие, даже хамские выпады? Но я же только хотела, чтобы меня оставили в покое, я сначала говорила вежливо… Но вот уж точно — сейчас «отгребала по-полной». Действие валерьянки проходило, навалилась дикая усталость, как будто я и не проспала почти весь учебный день. Постель в общежитии представлялась надежным и желанным убежищем и островком спокойствия, звала и притягивала.

Поэтому когда Лизка зло зашипела, выходя на улицу, и я увидела Сергея и Алекса, шагнувших к нам, то без колебаний села в их машину, затянув туда и Лизку.

— Если можно — домой. Сегодня собеседник из меня никакой — устала.

— Вы еще не обедали, и… Арина, я хочу рассказать вам то, что, возможно, восстановит ваше душевное спокойствие. Перекусим в кафе возле вашего дома, а потом я попрошу вас выслушать меня там же — за отдельным столиком. Всего полчаса, я уложусь в это время. Лиза, прошу вас отобедать с нами, а потом составить компанию за десертом Алексу, — немного нервно говорил Сергей, сжимая руль и не глядя на меня. Создавалось впечатление, что он с трудом себя сдерживает. А я не боялась его ни грамма, совсем… Как будто самое страшное уже случилось… Смерть Бэллы? Предательство Ярослава?

В кафе неожиданно проснулся аппетит, и я себе ни в чем не отказывала, раз уж подразумевалось, что нас угощают. Решила выслушать его, может хоть что-то прояснится. Говорили пока ни о чем и вообще — в присутствии этих людей весь окружающий мир отступил за незримую грань. Все предыдущие события как-то размылись и не воспринимались так остро.

С порцией фисташкового мороженого в руках я вместе с Сергеем пересела за отдельный столик в углу. Хмурая Лиз осталась с Алексом.

— Арианна, старая леди что-то успела вам рассказать, но очевидно — мало, недопустимо мало. Вы должны уже знать все, что знает невеста вашего возраста. Ваша судьба не здесь, Ари, вы не принадлежите этому миру. Вас ждал бы первый бал дебютанток, о котором девушки у нас мечтают с самого детства.

Там все иначе — королевский дворец, музыка, пышные наряды, блеск драгоценностей, танцы. Торжественный выход дебютанток. Ожидание, надежды, восторг от такой желанной встречи, вкус первого поцелуя и оглашение состоявшихся пар. Там уже не видят ничего, кроме глаз любимой, дышат только ею, готовы умереть за нее. Если случается совпадение, назначают дуэль и в борьбе за право любить иногда отдают жизнь. Там женщине поклоняются, а не спорят на нее. Там женщины царят в сердцах, и не деньги, а любовь самая большая ценность.

Вы испугались нас напрасно. Никто не посмеет вас обидеть, и если вы сейчас пожелаете наказать вашего обидчика, его завтра уже не будет в живых. Меня остановило только то, что я не знаю вашего отношения к данному акту возмездия.

— Почему вы? Другим не понравился мой запах? — спросила я о том, что было мне наиболее непонятно на данный момент.

Мужчина улыбнулся. Прошептал, наклоняясь ко мне над столиком:

— Понравился… Он восхитителен, как он может не нравиться? И как можете не нравиться вы, Арианна? Но мы друзья и они дали мне шанс говорить с вами первым.

— Почему? — так же шепотом спросила я.

— Я жду невесту почти пятнадцать лет. Они моложе меня и еще — я один из всех так схожу с ума по вам. Вижу во снах ночью, думаю о вас днем. Я волнуюсь, меня тянет туда, где находитесь вы. И тут я узнаю об оскорблении, нанесенном вам. Нужно решать, Ари.

— Не нужно ничего решать. Этот человек разочаровал меня, он меня не интересует больше. Забудьте.

— Как скажете. Что вы скажете МНЕ, Арианна?

Я смотрела на него и молчала. Рассматривала, стараясь составить впечатление хотя бы о внешности. У него были темно-русые, слегка волнистые волосы, подстриженные достаточно коротко. Темные густые брови, карие глаза, четко очерченные губы, твердая линия подбородка. Приятное лицо. Взрослый, уверенный в себе мужчина. Ему не нужно было быть красивым, он был таким, как нужно.

— Мне должен понравиться ваш запах?

— Вы сейчас ничего не сможете понять о нем. Только после того, как я застегну на вас родовое ожерелье.

— У меня потом будет выбор?

— Нет.

— Меня не тянет к вам, я не млею от вашего запаха, я вас совсем не знаю. Что должно заставить меня принять от вас ожерелье? Сочувствие?

— Поцелуй. Мужчина видит прекрасную женщину, ощущает ее изумительный запах, говорит ей о том, что отдаст жизнь за нее, а она знает, что он не может солгать. Потому что прожить жизнь с нелюбимой невыносимо. Ему это не нужно. И она верит. Это доверие. Она доверяет ему. Она соглашается на поцелуй, который показывает ей, что она была права, поверив ему. Тогда она принимает ожерелье и ощущает мир иначе — сильнее, ярче, богаче. И его запах становится для нее необходимым, она жаждет вдыхать его и чувствовать рядом с собой всегда, как это чувствую сейчас я, Арианна. Ей становится не нужен выбор.

— Кроме вас, могут быть другие…ну, варианты? Извините.

— Да.

— А если я выберу другого, то что сделаете вы?

— Дуэль.

— То есть, мой выбор не важен? Придется жить с тем, кто победит?

— Ожерелье поможет примириться и стать счастливой с сильным мужчиной, способным защитить свою семью.

— Зомбирование, фактически отсутствие права выбора, женщина — добыча более сильного, а в нашем случае — того, кто быстрее до нее добрался. Вы спешите потому, что меня может унюхать кто-то еще?

— Вы все усложняете. Просто подарите мне поцелуй. Если не захотите, потом не примете ожерелье. Я смирюсь.

— Подозрительно. При поцелуе впрыскивается какое-то приворотное зелье? Случается привязка на уровне подсознания? Почему так важен поцелуй, и почему вы так легко отказываетесь от меня, если он меня не впечатлит? Этого не может случиться в принципе?

— Может. И я опять стану искать ту, что не просто подходит мне, но и готова полюбить меня. Безответная любовь мучительна, Ари. Я когда-нибудь забуду вас, время лечит. Но сейчас я надеюсь, что это именно вы — та, что станет моей жизнью.

— А дуэль и ключевое слово — примириться?

— Бывает так, что женщина принимает поцелуй не одного мужчины, оба подходят ей и нравятся. Тогда они облегчают ей выбор, снимают с ее совести этот груз — дуэль.

— Ужасно… Это что, приходится целоваться с несколькими незнакомыми мужиками, унюхавшими неизвестно что, чтобы они потом поубивали друг друга…? Если я сейчас откажусь целоваться с вами, то каковы будут ваши действия в дальнейшем?

— Как же с вами тяжело, Ари… — вздохнул, с нежностью…? улыбаясь, Сергей. — Вы, как ежик, отовсюду ожидаете опасность и угрозу, и защищаетесь, поднимая колючки. Просто поцелуй. Это всего один поцелуй. Потом станет все понятно. Что сейчас загадывать?

— Что дальше, если я влюблюсь в вас? Вы заберете меня туда? От семьи, из университета? Без профессии? Что я буду там делать? Сидеть дома?

— Я стану для вас важнее семьи. Вам не нужна будет профессия — у меня достаточно средств. Что делать? Мы будем путешествовать, охотиться, управлять моими землями потом, когда я приму феод. Вы должны будете уметь танцевать, чтобы блистать на балах. Когда-нибудь, когда вы будете готовы, у нас появятся дети, и они отнимут очень много нашего времени. Я так давно мечтаю об этом, Ари. И познание своей второй сущности — это так увлекательно. Примете ожерелье и это вскоре произойдет. Что это будет, не знает никто. И что это вам даст — тоже. Это приз, подарок, праздник. Но здесь это невозможно… под этим небом.

— Я сейчас должна поцеловать вас?

— Я был бы счастлив. Но вы ничего никому не должны. Это должен быть ваш выбор, добровольный — доверие. Я подожду, Арианна. Вы разрешите ухаживать за вами, как принято в этом мире?

— Я потом скажу, ладно? Я сегодня жутко устала. Можно мне сейчас домой? Мне нужно обдумать все это.

Лизка уже била копытом — Алекс не справлялся. Я встала и пошла к выходу. Мне не нужно было все это, странно утомляло. Этот замечательный мужчина был мне чужим. Когда нужно вот так решать что-то важное, делать выбор, решая чью-то судьбу — это ужасно, жутко просто. Мне казалось, что если бы он схватил и уволок меня к себе и там уже уговаривал, то было бы легче, намного легче. Я или полюбила бы его, или возненавидела. Но меня не мучила бы совесть, как сейчас. В этом свете я оправдывала эти их дуэли… Я оглянулась — он шел за мной, высокий, взрослый и да…привлекательный. И чужой…пока?

— Сергей, мне не нравится ваше имя. Оно настоящее?

— Серхиас. Для вас, Арианна.

— Ну, да — длинно. Серж короче. Но почему-то царапает слух.

— Есть второе имя — домашнее, родовое, как ваше. Вы хотите его знать?

— Это меня к чему-то обяжет?

— Нет, но ваш интерес к нему, это надежда для меня.

Я промолчала. Не знала сама — нужно оно мне или нет?

Открывая для меня дверцу машины, он подал руку и неожиданно поцеловал мою, вежливо протянутую ему. Задержал губы на моей коже. Усадив в машину, низко наклонился и тихо выдохнул: — Валлемир. Это для близких мне людей, Ари.

Его дыхание было свежим и чистым. Я непроизвольно втянула в ноздри его запах и не поняла ничего. Мешал аромат кожи сидений, уличные запахи. Он смотрел на меня. Я улыбнулась: — Ничего не поняла. Поехали?

В машине мы все молчали. Напрягала вся эта ситуация… Я давила в себе все возрастающее желание прояснить и закончить хотя бы с этим. Продолжать все эти игры не хотелось, нужна была передышка. Слишком много событий сразу. Внутри нарастало какое-то напряжение, которое преследовало уже сутки, и я решалась — сейчас выйду и скажу, чтобы целовал. Пусть будет, что будет. И вспоминала слова Бэллы — не спешить с поцелуями. Во мне шла настоящая борьба. Все равно же придется… сейчас или потом. Он же не отстанет, для него это слишком важно — понятно же. Я уже почти не отрываясь смотрела на него. А он — на меня.

— Ари, выходи. Приехали. Ты чего застыла? — заглядывала в машину Лиза.

Опять умывалась холодной водой, поднявшись в общежитие. Что это было со мной? Это из-за поцелуя руки? Или я что-то чувствую? Конечно, чувствую — опасение и любопытство. Эта немыслимая дикость с обнюхиванием шокировала, казалась чем-то стыдным и привлекательным одновременно. Трудно было даже просто как-то осознать собственное отношение к этому. Мне нужно знать обо всем этом больше.

Что там в том бабушкином письме? Это точно должны быть объяснения. Неужели она могла вот так оставить нас с мамой и ничего не рассказать? Я бы не смогла. Поэтому очень надеялась, что в том письме именно руководство к действию или даже просто какой-то элементарный совет. Очень нужный мне сейчас совет.

— Мама, тут такое дело… Ты же собиралась ко мне на День рождения? Мне нужно, чтобы ты приехала раньше, в эти выходные. И тот роман, мама, захвати, я почитаю. И подарок сразу, ладно? У нас тут бал будет. Как раз на мой День рождения. Я приглашаю тебя.

— Риша… что за… ты меня за неделю вызываешь? Тебе так нужно? У тебя что-то случилось? Что-то плохое?

— Да, мама, мне очень нужно. Ничего плохого не случилось, не переживай.

— За свой счет возьму, — решилась разом мама, — ты меня пугаешь.

— Не собиралась даже. У меня сейчас просто сложный период. Нужна моральная поддержка, — хихикнула я, успокаивая маму, — я возьму раскладушку у кастелянши, посплю на ней. А ты нам с Лизкой кушать будешь готовить… и пирожки, да? Девочек позовем, они меня булками кормили. Давай, мам, а?

— Да не нужно меня уговаривать… Ладно, Ришка. Я бы и папу взяла с собой, погуляли бы по Питеру. Ему хоть немного отдохнуть нужно, неделя отгулов есть… Только его не пустят на раскладушку.

— Мам, бери! Я все устрою. Без раскладушек. Будете жить, как короли. Сюрпри-из… Мам, ты чудо! Все, жду обоих. Целуй папу.

Я сниму им номер, хороший номер в центре. У меня есть те деньги. Я устрою родителям праздник, ну и себе заодно. Я после занятий протащу их везде, куда захотят. А потом договорюсь, чтобы их пустили на бал. Мы с мамой вместе пробежимся по магазинам, найдем что-нибудь мне. Что-то красивое — у меня же есть деньги!

— Лизка! — Я закружила ее по комнате, рассказывая, какая классная неделя нас ждет. Я и ей куплю платье, она заслужила. Если бы не она… я уговорю ее, она согласится.

Все три дня, оставшихся до выходных, Ярослав утром ожидал меня возле общежития, стоя у машины. Потом ехал за нашей маршруткой, заходил в вестибюль за мной и Лизкой, ждал, когда мы сдадим куртки. И смотрел… и молчал. Ходил опять целый день за мной, оберегая и защищая. Никто уже ничего и не позволял себе, а он все ходил сзади и стоял рядом. Прогнать его не находила в себе сил, ощущая его присутствие всей кожей. И не было сил заговорить с ним, просто не могла… Все с интересом наблюдали за нашей троицей.

ОНИ больше не появлялись на сборах в актовом зале. Всю подготовку вела та симпатичная девушка. Лиза продолжала участвовать и рассказывала мне о ходе подготовки к балу. Каждый день после занятий в вестибюле меня ожидал Сергей и подвозил домой нас с Лизой, или меня одну, если она была занята. Я спокойно здоровалась с ним, садилась с Лизкой или одна, на заднее сиденье машины. Вежливо отвечала на вежливые вопросы и исподтишка рассматривала его.

Если бы он настаивал на ответе, я избегала бы его, но он просто терпеливо ждал. Он ждал ответ, а я ждала письмо, которое привезет мама. Ярослав ехал за нами на своей машине и уезжал только тогда, когда я заходила в общежитие. Все эти взгляды, хождения, встречи, ненавязчивые прикосновения, вопросы в глазах… как же хорошо я жила до всей этой истории!

Обещанный транспорт довез нас до нужного здания. Мы поднялись на лифте, прошли в комнату для переговоров. Практически пустую — только длинный стол, стулья… Ирина Борисовна смотрела на часы. Послышались шаги, голоса, в дверь вошли несколько человек… и Ярослав в их числе. Дальше я слушала уже не очень внимательно, зная, что в этом участвовать не буду.

Представительный мужчина рассказывал, что проект не типовой, поэтому проектирование двухстадийное… он просто разжевывал нам очевидные вещи. Проект уже утвержден и нас подключают на второй стадии, собственно — разработке рабочей документации. И наша задача — доработка и графическая конкретизация проекта под руководством авторов и в составе рабочего коллектива, состоящего из…и т. д. и т. п.

Понятно было, что использовать будут на разработке мелочей и на подхвате. Это было не так важно, раз засчитывалось за курсовую. Останется только оформить на основании предоставленных готовых материалов. Это подарок просто. Потом говорилось о подписке на основании чего-то там о государственной тайне. Тогда как с курсовой? И я не могла понять, при чем здесь Ярослав? Почему он с ними, а не с нами?

Потом все стало ясно. Постепенно ребят разбирали и уводили их будущие руководители и кураторы. Они объяснят вкратце над чем придется работать, при собеседовании выяснят уровень подготовки. Возможно, прямо сейчас дадут небольшие задания, чтобы наглядно ее оценить. В конце концов, из всех прибывших студентов в комнате осталась одна я. И молча хмуро смотрела на стол. Ираида сидела рядом со мной.

Директор фирмы встал, поднялась и я, решив, что пора уходить. Но он подошел ко мне и слегка поклонился с улыбкой.

— Арина? Разрешите представиться — Аркадий Иванович, отец Ярослава. — Он откровенно рассматривал меня.

— Очень приятно. Арина Лескаева.

— Арина, мой сын на конкурсной основе участвовал в разработке проекта подземной парковки под жилым зданием. Эскизный проект утвержден. Я предлагаю вам участвовать в разработке графической части рабочей документации. Парковка уникальна. Это не тот схематичный темный бетонный тоннель, к которому мы привыкли. Оригинальная планировка, архитектурный дизайн, свет и удобный доступ — этот проект является дипломной работой Ярослава. Он автор и ваш куратор в этой работе. С вами будут работать еще два человека, сейчас вы с ними познакомитесь. Ярослав, проводи Арину на рабочее место.

— А-а…я-а…

— Вы что-то хотите сказать, Арина?

— Я? Да! А я могу, как бы… нельзя ли мне…? А если я не с ним…?

— Что? Опять? — рыкнула рядом Бешеная Ираида, — в чем дело, Лескаева? Что вас в очередной раз не устраивает?

Я выдохнула и решительно ответила: — Подоплека всего этого.

Оторвать глаза от пола не получалось.

Аркадий Иванович отвечал со всей серьезностью: — На «подоплеку» у вас не будет времени, Арина, это я вам торжественно обещаю. Три раза в неделю по два часа… всего-то! Вам голову поднять будет некогда и проверять работу вашего отдела в конце недели, я лично обязательно изыщу возможность. Не советую вам отказываться на основании одних только ваших домыслов.

— Вы отлично понимаете, что это никакие не домыслы, — упрямо стояла я на своем, — я вынуждена буду… мне придется с Ярославом…, а это не способствует и работе тоже, и поэтому я не на основании своих домыслов, а потому, что я это точно знаю. А если я не с ним, а…

— Лескаева, на выход! Аркадий Иванович, я прошу прощения за этот неприятный инцидент, — клокотало у Бешеной Ираиды в горле.

— Ирина Борисовна, это и моя вина, что мой сын вел себя, как идиот и теперь вызывает стойкую неприязнь, и я понимаю вас, Арина. Но я хотел задать вам всего один вопрос — вы что, совсем не боец?

— Я боец, Аркадий Иванович! Если с врагами.

— То есть врагом вы Ярослава не ощущаете. От вас не требуется дружить с ним или что-то большее. Сделайте хорошо свою работу, докажите себе и нам, что можете преодолевать трудности любого порядка. Я гарантирую вам корректное обращение с вами моего сына и всего мужского коллектива. Только работа, Арина, исключительно — работа.

Я молчала. Ираида за моей спиной глубоко втянула в себя воздух…

— Хорошо, извините. Я…

— Я рад. И если вы чувствуете, что правы — смотрите оппоненту в глаза, Арина. Ирина Борисовна, разрешите вас проводить?

Я вскинула голову и посмотрела на Ярослава. Бумаги, которые он держал в руках, были сжаты и скомканы. Он проследил за моим взглядом и уставился на них. Стал расправлять, бросил это дело и растерянно посмотрел на отца. Тот покачал головой и вышел вместе с Ираидой.

Я проводила их глазами и уставившись на него опять, зашипела:

— На фига ты все это, блин, затеял?

На его физиономии расплылась глупая улыбка.

— Пойдем, я покажу макет. Там Павел, он закончил у нас архитектурный дизайн два года назад. Талантище. Ему только намекнуть нужно, чего хочешь. Ты выберешь, что тебе интереснее. Смысл в том, что центр подземной части здания — это же технические сооружения, механика, коммуникации. Главное — оставить удобный доступ к ним в процессе эксплуатации. А по периметру — сама парковка, выходящая под землей за пределы здания. Там мощнейшие сваи, потому что сама понимаешь — площадка частично намыта. Застройка очень плотная, и наземных парковок будет не хватать. А если покупатель узнает, что для каждой квартиры предусмотрена почти бесплатная парковка…ты знаешь, что теперь парковочные места продают, как квартиры? А цену? А у нас это пойдет бонусом — постоянная символическая плата. И там из каждого подъезда спуск в свой сектор, это…

Он шел, не оглядываясь, и я вынуждена была идти за ним. Меня обыграли по всем статьям. Поэтому он и улыбался? Или причина в том, что я с ним заговорила, хоть и рычала?

Мы зашли в небольшую комнату. Парень, сидящий за одним из столов, протяжно свистнул. Рука Ярослава судорожно дернулась к моей руке, я зашипела опять. Он отпустил, вдохнул глубоко, отвел взгляд, скомкано представил: — Арина — архитектурная графика. Это Павел… я говорил. И Стас — он вышел.

Павел изумленно посмотрел на него, кивнул головой: — Очень приятно. Проект сам представишь?

— Да.

Потом мы смотрели макет, предварительную версию дизайна и элементы его детализации в компьютере. Все это нужно было перенести на бумагу, и это будем делать мы с Ярославом. Я ужаснулась: — Это же не успеть! — Неужели они не понимают? У меня меньше рабочего дня в неделю.

— Здесь нет эконом. вариантов или элитных. Я принципиально делал все одинаковым. Здесь повторы, ну и, кроме того — углы и выезды. Там зеркально. Ничего сложного, успеем.

Два часа пролетели незаметно. Мне выделили рабочее место, я проверила чертежные принадлежности, познакомилась со Стасом, «который вышел». Потом взгляд скользнул по окну — темно уже.

— Я сейчас уже могу уйти?

— Мы все уходим. Арина, я отвезу тебя, отсюда неудобно добираться.

Молча пошла на выход, натягивая куртку. Я совсем не знала этот район, и шарахаться одной по темноте не было никакого желания. Вышли из здания, подошли к машине. Ярослав открыл для меня дверцу. Я села, спрятавшись от пронизывающего ветра, уже жалея, что согласилась. Напряжение нарастало. Он молча сел за руль, завел движок и включил радио. Машина выехала с парковки, а из динамиков бодро прозвучало: — Радио для двоих — для женщин и тех, кто их любит…

Зазвучала какая-то композиция. Я вцепилась в сиденье двумя руками. Так и ехали молча почти до самой общаги. За квартал попросила его остановиться и высадить меня. Он молча припарковался к тротуару, дернулся выйти, я остановила: — Не надо. Спасибо.

Потом шла к общежитию, а он медленно ехал за мной. Когда уже вошла в подъезд, услышала, как он ускорился и уехал. Домой пришла мокрая, как мышь. Руки мелко тряслись. Лиза уставилась на меня.

— Чего у тебя глаза бешенные? Ты чего, мать? Что стряслось?

— На слабо меня взяли, Лиз, вот что! Я в таком режиме не выдержу долго. В машину точно не сяду больше. Какого лысого я тачку не вызвала? Совсем мозги отшибло. Во влипла! Ну, вот как так, а? — причитала я, ломая руки. Пришлось рассказывать все в подробностях. Лизка ахала, возмущалась, злорадствовала, сочувствовала, изумлялась. А в конце задумчиво выдала:

— Целеустремленный парниша. Отца-а подключил… Я представляю, как он ему истоки конфликта озвучивал. Да-а… у них теперь сплоченная боевая коалиция против тебя. Но и у нас она вот она — я с тобой, Ари. Вдвоем мы сила. Хочешь, помогу с работой?

— Там секретность подписывать будем.

— О-о. А-а…

Завтра приезжали родители и я изо всех сил, пытаясь уснуть, старалась думать о том приятном, что мне предстояло испытывать в связи с этим. Мы с Лизкой сняли им чудный номер в центре, на Невском. Просидели перед этим вечер в компьютере, выискивая, чтобы — цена и качество. Нашли вариант с завтраками и незначительной доплатой за комплексный обед. Съездили, посмотрели и оплатили неделю проживания. Чудный номер из двух комнат, в классическом петербургском стиле — сдержанно, со вкусом, светло и даже местами роскошно. Это был мой первый подарок им — настоящий, дорогой. Откуда деньги? Они знали, что я работала у Бэллы.

Завтра мы встречаем их с Московского вокзала и вселяем, потом обедаем и идем гулять. Общаемся изо всех сил — я так соскучилась… И мама привезет бабушкино письмо. Я хотела праздника и исключительно положительных эмоций. И еще не знала, рассказывать им обо всем без утайки или пока воздержаться? Решу потом, после того, как прочитаю послание.

Все мои планы полетели в тартарары. Все было отлично до тех пор, пока мне не изменила выдержка и я выцарапала у мамы письмо, рассчитывая прочесть его, пока они принимают душ и располагаются в номере. Очевидно, ей тоже не терпелось и поэтому она не сопротивлялась слишком упорно. Я усадила Лизку в баре отеля с коктейлем, а сама разрезала ножом плотную пожелтевшую бумагу и вытащила несколько исписанных листов, более тонких и с проступающими водяными знаками. Я не стала рассматривать их и сразу погрузилась в чтение.

Шок! Я поднялась с мягкого дивана, подошла к огромной зеркальной стене — неужели это приговор мне, неужели так непреодолимо для мужчин влечение к этому? Что во мне такого особенного? Я видела по телевизору конкурсы красоты, видела моделей на обложках журналов. Меня не взяли бы на тот конкурс. Я не вышла ростом. С моими метр шестьдесят пять я смотрелась бы жалко, как гномик. И что мне теперь со всем этим делать? Можно сделать пластику, но так уж сильно уродовать себя не хочется, да и в качестве племенного фонда я все равно буду годна. Или бежать, куда глаза глядят? Или то, что посоветовала бабушка — но это вообще ни в какие ворота…

Лизка подошла и стала рядом со мной. Светленькая, маленькая, симпатичная, как эльф.

— Любуешься? Дай мужикам пожрать нормально. Шеи уже посворачивали.

— Лиз, что тут такого, что им всем так нравится? Скажи честно.

— А фиг знает, Ари. Просто гармонично все как-то, все до мелочи. В одном ключе, что ли? Изысканно, пропорционально, я бы сказала — идеально. Трудно объяснить. Ты читала Ефремова? Он объясняет красоту рациональностью. Но это было бы слишком просто — сухо как-то.

Я слышала, как Кривцов говорил, что от твоей улыбки крышу сносит так, что хочется для тебя горы свернуть. Это же не потому, что в тебе все целесообразно? Есть еще личное обаяние. Ты очень милая, не только красивая, и это, как гипноз. Хочется любоваться, наслаждаясь эстетически. Даже я зависаю иногда. А что там у мужиков происходит — вопрос. В общем, объяснила, как смогла. А что тебя сейчас-то пробило?

— Лиза, это все хорошо, но вот… если ты узнаешь обо мне что-то нехорошее, но я не буду в этом виновата, как ты поступишь? И вот тут как раз наступает полная задница, Лиза. Я сейчас своих родителей… валемидин твой с собой? А аптека тут есть рядом?

— Ты меня пугаешь, мать. Ты забыла, что мы команда? Да по фигу мне… давай, колись уже.

— Сначала валемидин… маме дам. Блин, театр какой-то, тупо драматический. Сама во все это не верю…

Мы купили лекарство, почти насильно влили в маму, напугав ее этим еще до моей исповеди. Сидели и ждали, пока подействует. Потом папа не выдержал и рявкнул. И я стала рассказывать. С того момента, когда мне предложили работу у Бэллы.

Они слушали молча, а я старалась говорить связно. Некоторые моменты, в частности о поцелуях, неудобно было озвучивать при папе, но я же боец? И говорила, глядя ему в глаза. Не его я боюсь. Я рассказала и про Ярослава. Про мой первый поцелуй в машине, и честно призналась, что мне понравилось. И про то, что было потом. Рассказала все, что знала, про Бэллу. А потом зачитала бабушкино письмо вслух. Теперь они знали все.

Прибалдевшая Лизка замерла, выпучив глаза. Мама смотрела на меня со страхом, очевидно уже прокручивая в мозгу все те ужасы, что мне грозили.

Папа молча смотрел в окно, только желваки играли на скулах. Они с мамой внешне мало подходили друг другу. Она — милая, нежная, даже изысканная, очень женственная в своих платьях. А он — сухощавый, невысокий, в вечных джинсах, с ранней сединой и сильный, очень сильный — не только физически. Эта сила — сила характера, была во взгляде, в мимике, в жесткой лепке его лица… Вот и сейчас — никакой паники. Он помолчал немного, обдумывая то, что услышал. Потом сказал:

— Мне бы взглянуть на этого Ярослава, Риша. Я хочу составить мнение о нем. В идеале — поговорить бы.

— Папа, у нас с ним сейчас вооруженный до зубов нейтралитет.

— Это с твоей стороны, — мягко сказал он.

— И мне не понятно — как ты объяснишь свой интерес? Обозначив мой?

— Почему? По его вине ты попала в неловкую ситуацию, пережила стресс. Не желаешь с ним общаться, но он не принимает это во внимание. Я считаю, что это веский довод, чтобы выяснить, что ему нужно от моей дочери и предупредить, что я не потерплю его излишней настойчивости. Логично?

— Это что — я тебе жаловалась?

— Ты пребывала в подавленном состоянии, глаза заплаканные, я настоял на объяснении.

— Ну-у… Не столько он и натворил, чтобы вот так его…

— А это уже не важно. Он у нас, извините, на данный момент единственный кандидат на помощь в дефлорации.

— Виктор! — вскинулась мама.

— Виктория! Я врач. Нормальный медицинский термин. Все серьезнее некуда и не до политесов. Получена четкая инструкция, хотя да — все чрезвычайно странно. Но я полностью доверяю твоей матери. Она уходила в здравом уме. И странности некоторые я замечал неоднократно. Угроза не иллюзорная, а реальная. За ней уже ходят по пятам. Подождем, когда перестанут церемониться и станут настаивать? А, может, не сочтут и это необходимым и просто умыкнут? Там темперамент, ты помнишь? — завелся папа, — к черту все! Я готов говорить с отцом Ярослава, если его сын настроен серьезно. А он настроен, уж поверьте мне, как представителю мужской половины — все признаки. Где я его могу увидеть, Арина?

— Ты что это — замуж меня вытолкаешь? — поразилась я, — когда я и целовалась-то всего один раз? У него баб было, как грязи… Он спорил на меня… Я его не знаю вообще… И что, что мне понравилось, как он целуется? С его-то опытом! — повторила я Лизкины слова. Она расхохоталась.

— Ой, мать, пип…, извините. Если бы он нас сейчас слышал. Тут сейчас его… без меня меня женили. Да он сам предложит, Ари. Он же втюрился в тебя по уши. Ты вспомни, КАК он говорил. Неужели ничего не дрогнуло? Тетя Вика, там такой экземпляр! Точно породу не испортит. Берем. Не выделывайся, подруга. Ты просто в машине с ним проехала и тебя уже колотило… не от страха же. Давай без драм и трагедий. Может и без папы прокатит.

Лизка повернулась к моим родителям.

— Сегодня в шесть вечера там конец рабочего дня. Они пашут и по субботам сейчас. И у нее договор, и по тайне там что-то. Сказали на полчаса всем подъехать. Мы думали, что она заскочит, и потом погуляем по набережной. Ветра сегодня нет. Вот зуб даю, что он там будет ждать. Просто пойди на контакт. Все дела. А то такие сложности…

— Лиза, — моя мама смотрела на нее с беспокойством, — а у тебя есть молодой человек?

— Это вы по поводу комплекса неполноценности и моей якобы невостребованности? Не беспокойтесь. Друг моего младшего брата. Сейчас служит срочную. Моложе меня на год. Вернется и я пересплю с ним так, что ему никто не нужен будет после этого. И выскочу замуж. Желательно по залету, чтобы уж наверняка.

Мама растеряно взглянула на папу. Папа утвердительно кивнул головой.

— После армии…Просто нужно успеть перехватить. Может получиться.

— Да куда он денется? Я его уже десять лет люблю. Ты чего вытаращилась? На Арте я мастерство оттачивала по охмурению. Ну, на минуту засомневалась, если честно. А теперь я ни с кем ни-ни. Покажу фотку потом… У нас есть часа три. Давайте пройдемся, посидим где-нибудь рядом с офисом. Чтобы не бежать потом.

Мы гуляли. Я поглядывала на Лизку и понимала, что она у меня золото. Так же думали и папа с мамой. Про меня как будто забыли, и забросали Лиз вопросами о родителях, учебе, других планах на жизнь. На место подошли вовремя. Лизка перекрестила меня и выдохнула со значением: — С Богом.

Она и родители остались прогуливаться по скверу — вечер был и правда хороший, а я поднялась в здание, предъявив документ и подождав, пока меня сверят со списком.

Возле кабинета уже ждали все наши и Ярослав. Лиза была права. Я поздоровалась со всеми, кивнула ему. Он разговаривал с Сашей Блоцким, а смотрел на меня. Потом нас позвали в кабинет. Какой-то мужчина зачитал нам общую форму договора о соблюдении тайны. После этого всем раздали отдельные экземпляры для ознакомления и подписи. В самом конце подошел отец Ярослава и расписался везде «чтобы нам не бегать». Толпой вышли из кабинета. Ярослав подошел и спросил, не нужно ли меня подбросить до дома? Я рот успела открыть, а вот сказать не успела ничего.

Громко простучали каблуки и с радостным возгласом: — Здравствуйте, дядя Аркадий! — на шею Ярославу кинулась какая-то девица. И не просто кинулась, а присосалась к губам… тихо так стало… И все почему-то посмотрели на меня. А я не смотрела, что они там делали, а развернулась на выход, пожав плечами. В голове стучали молотки. Аллилуйя!

Далеко отойти не успела — меня дернули за руку, и я развернулась. Слез не было, я держала себя в руках. Ярослав смотрел мне в глаза. Я вздохнула и спокойно сказала:

— Ярослав, это уже было лишним. Я понимаю с первого раза. Еще раз прошу извинить за то мое хамство и больше не нужно указывать мне мое место. Я все уяснила.

Сзади громко заговорил Аркадий Иванович: — Яна, что это было?

— Соскучилась со вчерашнего дня по любимому, дядя Аркадий.

— А это обязательно нужно было… — дальше я не слышала, отходя спиной вперед, закусив губу, а Ярослав угрожающе наступал на меня. Какого черта? Со злостью вырвала руку и повернулась опять на выход. Достал, козел… И вскрикнула с перепугу — он вздернул меня на плечо и я повисла в ужасно неудобном положении, подняв лицо ко всем, стоящим в коридоре. Он меня уносил, а все просто стояли и молчали. Я посмотрела в глаза его отцу, тот опять только покачал головой. Я опустила голову, повиснув и спрятав лицо за волосами. К глазам подступили слезы. Я всхлипнула, дернувшись всем телом, и Ярослав ускорился.

В конце коридора перекладиной буквы «Т» был устроен маленький коридорчик с разъезжающимися стеклянными дверями и диванчиками у стен. Очевидно — курилка, судя по запаху. Тут сейчас никого не было. Он не посадил меня на диванчик, а скинул на подоконник так, что наши лица оказались на одном уровне.

Я сморгнула слезы. Он аккуратно вытер их ладонью.

— Извини, нам нужно было поговорить. А ты бы не стала слушать, потому что все для себя уже уяснила, — начал он спокойно и вдруг сильно ударил ладонями по подоконнику по обе стороны от меня. Я испуганно дернулась. А он крикнул:

— Ты даже не помнишь тот наш разговор! Ты вообще не помнишь ничего, и меня тоже! Ты не хамила, Арина, а вежливо отшила, исключительно интеллигентно. Я понял с первого раза. Но когда меня стали брать «на слабо», я сделал вид, что повелся. И поспорил тогда. Это давало мне возможность таскаться за тобой, быть рядом, смотреть, говорить с тобой и повод был — спор. Это объясняло мои действия приятелям. Я тогда боялся выглядеть смешно — не привык к этому. Меня хватило на один день, потому что я четко понял — ты кремень. Ты просто не замечала меня, когда я был рядом, ты не услышала, когда я предложил подвезти домой. Ты вела себя вежливо, Арина, тебе не за что извиняться. Я думал, ты и правда выпила тогда и поэтому… а ты меня даже не помнишь, Арина!

Я следил за тобой, ждал повода быть полезным, если будут приставать или особенно наглеть, но ты справлялась сама. Так… пару-тройку раз поговорил с некоторыми. Я потом пытался забить на все это. Не получилось. Доступные бабы перестали интересовать. Тут отец со своим строительством и я влез в этот проект. Там куча работы и я опять думал о том, что ты узнаешь о моих успехах, и я предстану перед тобой с другой стороны — не бабником и мажором, а серьезным и успешным. Получилось ведь, Арина, в трудную минуту ты обратилась именно ко мне. Я не спал тогда всю ночь. Я перед зеркалом простоял полчаса утром. Отец прифигел даже…

Я не собирался действовать нахрапом. Всю ночь я разрабатывал стратегию и тактику завоевания тебя, а утром не выдержал — сорвался. Я тебя поцеловал. Ты совсем не умеешь целоваться, Арина, и это был лучший поцелуй в моей жизни! Лучший!!

Никто не собирался подставлять тебя там. Я боялся поверить себе — ты не дала мне по морде, не послала, и спешил закрепить успех. Да меня тупо переклинило тогда, в глазах темнело после того поцелуя. Я поспешил, сделал все неправильно — время, место — все! И в результате вышло то, что вышло.

Но я уже тебя поцеловал, Арина, я знал какие они на вкус — твои губы и я не собирался отступать. Я рассказал обо всем отцу, выслушал о себе все, что он думал. Но он обещал помочь — мы придумали этот вариант с практикой. Он хотел увидеть тебя, чтобы понять меня, но я сказал, что он ничего не поймет потому, что дело не только во внешности.

Это еще не все. Летом я случайно оказался на встрече, где обговаривались вложения в благотворительность. И я нагло влез и подал идею — студенческий вечер в первый день зимы — твой День рождения. Об этом, конечно, никто не знал. Есть «Алые паруса» летом, говорил я — пусть будет и праздник наступления зимы, хоть и не такой масштабный. Многие студенты мало могут себе позволить, вынуждены искать подработку, эта жизнь в общаге, вскоре трудная, утомительная сессия и вдруг — бал, просто танцевальный вечер. Это не так дорого для устроителей, зато громко и резонансно. А для студентов — праздник, отдых, встряска, новый посыл к учебе. Я был убедителен. На балу тебя выбрали бы королевой, а меня — королем бала. Я бы это устроил — не сомневайся и у меня появился бы шанс поговорить, сблизиться…

Яна не дает мне проходу, давно уже. Когда я ушел из большого секса, она всегда была под рукой — настойчивая и удобная. Я не обещал ничего, более того — предупреждал, что это банальный перепих для здоровья. Она через родителя стала копать. Очевидно, и твой приход не остался незамеченным, и она приняла меры. О любви там не было и речи, и последний раз был почти месяц назад. Я понимаю, что тебе это неприятно, но ты меня тогда просто не замечала, Арина. А я в это время делал все для того, чтобы когда-нибудь заметила.

Согласен, что глупо иногда, масштабы — согласно возможностям. Наверное, нужно было проще — цветы… что там еще? Но ты же, как ежик — колешься, чуть что. Ты дикая, Арина, и это просто отлично — поэтому ты сейчас свободна.

Я люблю тебя, это, наверное, понятно. Но я сейчас говорю это прямым текстом, чтобы опять не было недоразумений, и ты не искала другие причины моим действиям. Я прошу тебя — согласись встречаться со мной. Я постараюсь, чтобы ты тоже меня полюбила. Я хочу жениться на тебе. Все очень серьезно, поверь мне… Арина, уже все. Я сказал все. Что ты?

Я коротко выдохнула. Голова кружилась. Я не дышала? Вдохнула с хрипом. Прокашлялась. Пожала плечами, глядя ему в глаза. Я не знала, что сказать. Почему-то не было радости, меня будто выжали, как лимон.

— Неожиданно просто, Ярослав. Такое состояние… шок, наверное? В голове пусто и звенит. Мысли… не думаются. Извини. Нужно осмыслить, наверное.

— Я хоть немного нравлюсь тебе?

— Я бы с тобой не целовалась, если бы не нравился.

Он вздохнул и потянулся ко мне. Я посмотрела на его губы и ляпнула: — Она тебя обслюнявила. — И отвернулась.

— Ты брезгуешь. Я это учту. Больше такого никогда не повторится. Я не успел отвернуться, не ожидал. Я вымою рот с мылом, Арина. Ты согласишься встречаться со мной?

— Если бы ты знал, насколько все сложнее, Ярослав. И мне нужно обдумать все это. Внизу ждут мои родители, извини. Замерзли уже, наверное.

— Конечно, замерзли. Я отвезу куда вам надо, хочешь?

— Мы хотели погулять, но они теперь вряд ли будут. Так что да — в гостиницу. Отвези, если ты свободен.

Мы вышли из курилки. В коридоре уже никого не было. Рабочий день закончился и все разошлись. Вдвоем спустились в лифте, и вышли на улицу. Подошли к моим.

— Мама, папа, это Ярослав. Он предложил подвезти нас до гостиницы. Вы как?

— Мы «за» — уже прохладно. Очень приятно, Ярослав. Я Виктор Александрович, Виктория Львовна.

— Прошу вас в машину, — раскланялся парень.

В машине они разговорились. О том, кто есть кто, о планах на неделю. Я помалкивала… Когда доехали и все вышли из машины, Ярослав предложил отвезти нас с Лизой до общежития. А когда мы отказались по той причине, что еще посидим в ресторане и поужинаем, то он объявил, что тоже еще не ужинал и если мы не возражаем… В общем, в ресторан вошли все вместе. Разошлись вымыть руки, сели за столик. Лиза посматривала на меня и тоже молчала. У подошедшего Ярослава на волосах остались капли воды — очевидно, он вымыл рот с мылом, а заодно и умылся.

Говорили в основном мужчины. Папа рассказывал о нашем городе, о том, что они с мамой пробудут в Питере до моего Дня рождения. Ярослав обещал пригласительные билеты на бал. Рассказал в свою очередь, чем занимается он и упомянул проект, в работе над которым я буду принимать участие. Папа заинтересовался парковкой, и они живенько обсудили все ее плюсы.

А я внимательно рассматривала его. Впервые так внимательно и не спеша. Отмечала его общий приятный вид, физиономию свежевыбритую, дорогой костюм со свежайшей рубашкой и красивым галстуком. Готовился… опять стоял полчаса перед зеркалом? Ждал меня там… Глаза у него такие красивые, губы… — уговаривала я себя и не понимала почему, не раздумывая, не могу сейчас согласиться на его предложение? Тогда, после того поцелуя, я согласилась сразу, а что же сейчас, когда узнала все про то, как он ко мне относится и как старался сблизиться со мной, не могу?

Я помнила его тода… еще как помнила. Как можно было не знать кто это — Ярослав Рассохов? По универу ходили легенды о его похождениях, сплетни носились со скоростью лесного пожара — вчера он ушел из клуба с двумя девушками, потом с тремя одновременно… Обсуждая это и комментируя, некоторые девочки мечтательно закатывали глаза — такой парень…! Привязать к себе, само собой, не получится, но просто разок замутить с ним, чтобы было что вспомнить потом… После года затишья безо всего этого, после его успехов на архитектурном поприще, я как-то… да мне тогда было все равно! А сейчас? Я поняла, что он не изменился… для него это нормально, наверное — любить одну, а в это время с другой… Разочарование и еще что-то… ужасно неприятный осадок какой-то от его рассказа про Яну — вот что я чувствовала. Разве это любовь? Так… желанный трофей… приятный фон.

Мы уже встали и собрались прощаться, когда Ярослав попросил папу уделить ему несколько минут. У меня вырвалось:

— Зачем?

Он медленно кивнул мне и, повернувшись к папе, сказал:

— Виктор Александрович, я люблю вашу дочь и прошу вашего разрешения встречаться с ней, если она ответит мне согласием.

Я зажмурилась. В свете того, как я все видела, это звучало фальшиво… лучше бы он не говорил ничего. Папа ответил, что он не против, если я все же отвечу согласием. А я открыла глаза и жалко улыбнулась. Ярослав смотрел на меня и выражение лица у него менялось. Он тоже кривовато улыбнулся и спросил: — Я опять поспешил, Аринка? Прости. Я не буду тебя торопить, зря я это, да? — Он заглядывал мне в глаза, что он там выискивал? А я поняла, что не хочу сейчас всего этого и просто боюсь расплакаться. Вот сейчас, именно в этот момент — не хочу ничего!

— В общежитие? — спросил Ярослав.

— Аринка сегодня у нас поспит, на диване. Мы соскучились, поговорим вечером. Завтра выспимся — выходной же, — сказал папа. Ему сейчас, наверное, было спокойнее, когда я была на виду.

Ребята ушли, а мы поднялись в номер. Я села на диван, пошарила рукой по обивке, зачем-то поскребла ее и печально проговорила:

— Извините, но… я не могу. Он мне тогда очень понравился… очень, и если бы не то «аллилуйа»… Что-то тогда сразу изменилось, хоть он потом и объяснил все убедительно. И знаете — он сейчас рассказал, что я уже год ему нравлюсь и просто фантастика, что он делал, чтобы обратить на себя мое внимание. И бал этот в мой День рождения для меня, а я — королева, и практика — для меня, и проект — чтобы я оценила его. И все это время он спал с этой Яной, настойчивой и удобной — для здоровья. Ему было просто удобно… А меня тянет к нему… Это та же физиология, что и у него к ней? Мне противно, папа, себя противно от этого. Если он уже любил меня, то как такое возможно — с ней? Это какое-то извращенное мышление. Он что, думал что я пойму это?

Может это у вас нормально — у мужиков, а я просто полная дура, максималистка? Но я так чувствую! А сейчас я смотрю на него и хочу, чтобы всего этого не было — ни поцелуя, ни курсовой, ни ужина сегодняшнего. И мне невыносимо, что придется ему что-то говорить. Он не такой уж и плохой, наверное, и мне не хочется его расстраивать. Или он не очень расстроится? Он же не мог, и правда — любить меня, а с ней… Он же не просто… для здоровья. Он же целовал ее, что-то говорил… Если это не мешало ему раньше… Что вы молчите? Я должна дать ответ ему и Серхиасу. И тянуть нельзя. Я не знаю, что делать. А можно мне уехать куда-нибудь в глухую деревню, в Сибирь, например?

— Похоже, что это будет единственно возможный вариант, Риша.

— Что ты такое говоришь, Витя? Объясни ты ей, что это просто такая у…

— Я-то понимаю, что не криминал, но звучит и правда не очень… Мать! Я что — должен убеждать свою дочь, что это правильно, что это норма? Зачем он вообще тебе это рассказал?

— Она при мне поцеловала его сегодня, показала, что они близки…

— Аринка, он понимает, что ты его пока не любишь, готов ждать, ухаживать. Правда ведь, он тогда только надеялся на что-то между вами, а теперь с ней все кончено. Ты ревнуешь его к этой девушке, значит, он тебе не безразличен. Ревность — это и есть одно из проявлений любви, ты…

— А что чувствуют, когда ревнуют, мама?

— Боль… мучительную душевную боль, — ответил папа.

— А мне просто неприятно. Нет — противно до омерзения. Давайте спать, а? Утро вечера мудренее.

Меня уложили на диване в гостиной номера, и я старалась уснуть. Если бы не выговорилась — не уснула бы вообще. Родители бубнили в спальне, и так уютно это было, так успокаивало… Как будто я дома. И словно Ярослав где-то далеко и не требует ответа. И разочарование так сильно не травит душу, а какое я вообще имею право обижаться на него? Меня тянет к нему, несмотря на то, что он такой… И гадко от этого и неспокойно. Плохо, в общем. А я не хочу, чтобы было плохо, а оно будет, потому что любовь ко мне не мешала ему делать это с ней, а значит и в будущем… он такой, он привык… а-а-а… спать… спать.

Это воскресенье мы с родителями не расставались. Простояв в длиннющей очереди, попали в Эрмитаж на выставку холодного оружия и исторического костюма. Обедали в гостинице и потом вместе восхищались каменными узорами убранства Спаса на Крови. После зашли поужинать в блинную, и угощала я — блинами с икрой, с семгой и еще с алтайским медом — изумительно вкусным. Пили травяной чай… Я все оплатила своей картой — эти деньги просто жгли мне руки. Назавтра договорились, что они подъедут к университету и мы пойдем покупать наряды мне и Лизе, или не пойдем — бал не вызывал уже никакого энтузиазма.

Я в этот день не хотела думать ни о чем, устала от всего этого, что ли? И Лизе позвонила, что опять заночую с родителями — им так спокойнее, а еще я знала, что утром меня будет ждать Ярослав. Не хотелось его видеть. Зачем я вообще тогда ему позвонила? Тянуло что-то внутри, все-таки обида? Или вина? Гнала мысли о нем, как могла.

Утром пришлось вставать очень рано и долго добираться до места учебы. Лиза прихватила мою сумку и ждала меня возле раздевалки. Ярослава я не увидела и вздохнула с облегчением.

После пар мы с Лизой ушли, не зайдя в мастерскую. Готовиться к занятиям будем вечером. Я в гостинице, а она в общаге. Родители настаивали, чтобы я пока пожила с ними.

В вестибюле ждали папа и мама, а на улице возле машины — Сергей. Я тяжело вздохнула и повела родителей к нему.

— Папа, мама, это претендент на мою руку и сердце — Серхиас. Серж, это мои родители — Виктор Александрович и Виктория Львовна. Я так понимаю, что с платьями сегодня ничего не получится, Лиза, извини. Я не знаю, насколько откровенным будет разговор при тебе.

Лиза ушла на маршрутку, а мы стояли и смотрели друг на друга. Заговорил Сергей:

— Нам, наверное, нужно поговорить? У вас есть предложения, где это лучше сделать?

— Нам бы без лишних глаз и ушей, — ответил папа, — давайте куда-нибудь в сквер. Сейчас холодно, там никого нет.

До сквера доехали в машине Сергея, вышли… В воздухе стоял пряный кленовый запах… Все дорожки были укрыты желто-красно-зеленым ковром — дворники не успевали убирать всю эту красоту. Пока шли вглубь сквера, я собрала маленький букет из особенно красивых и разноцветных листьев… нервничала. Потом папа неожиданно остановился, вынул из кармана куртки бабушкино письмо и молча подал Сергею. Тот взял его и начал читать. Читал до конца. Потом так же молча смотрел на папу, очевидно — обдумывая ответ.

— Я наследник другого феода. Вашего ныне не существует, как самостоятельной единицы — он расположен в центре королевства и был присоединен к дворцовой территории. Все, что здесь написано о перевороте — правда. Все случилось из-за женщины. Но в том, что случилось, изрядная доля ее вины — ей следовало вести себя иначе. Пошла цепная реакция. Даже если кто-то и осуждал — вынуждены были в силу клятвы верности монарху выступить на защиту его интересов. И я ни в коем случае не осуждаю своих или ваших предков — просто отмечаю.

Кроме меня, у отца еще трое сыновей. Если вы категорически против того, чтобы Арианна ушла туда со мной, то я в состоянии обеспечить ей достойную жизнь и здесь. Я легализован в вашем мире, обеспечен. Сейчас живу у товарища, но уже приобрел участок на берегу озера рядом с ним. Большой участок. Мне тяжело жить в городе, и я думаю, что Арианне было бы приятно спроектировать и построить свой собственный дом, не ограничивая себя в средствах. Здесь я вполне способен защитить ее, если она станет моей женой.

Меньше всего я хочу спешить и настаивать, но ваш феод — собственность короля. Ваша мать была права — они не справляются. Поэтому Арианна нужна там. Это вопрос времени. Когда ей исполнится двадцать, ее заберут. Бэлле не следовало приглашать ее к себе. Ее могли увидеть не только мы.

Постоянного надзора за престарелой леди не было, но так случилось, что Арианна попала в поле зрения Алекса. Он увидел ее, выяснил, где она учится, дал знать нам. У него есть связи в благотворительном комитете. Это он предложил нам «курировать» студенческий бал. Нет ничего плохого в том, что мы подошли к ней. Я не настаивал ни на чем, просто рассказал, как обстоят дела, и что я чувствую к ней. И просил один поцелуй, чтобы мы определились в своих чувствах. Поверьте — он скажет ей обо всем.

Я хотел бы забрать ее туда… Вы не знаете, чего она лишается. Даже срок жизни несопоставим со здешним — мы живем в несколько раз дольше — высшая аристократия, подпитываясь через свою вторую сущность от силы наших земель. Но я понимаю, что реальная опасность существует. И готов оставаться здесь, с ней, пусть это и сократит нашу жизнь. А возможно — вскоре что-то изменится там. Я не хотел поднимать этот вопрос, пока не уверен, что мы с вашей дочерью обретем любовь. Прошу лишь о поцелуе, он решит все.

Папа прокашлялся: — Она ничего не чувствует к вам. Поэтому ваши слова о поцелуе и его действии звучат подозрительно. Это похоже на принуждение через внушение. Любовь не вспыхнет в одно мгновение — это нереально. Значит, дело в чем-то другом.

— Ваша дочь — не человек. Именно так появляются чувства у нас. На балу мы впервые видим друг друга — за редким исключением. Сначала мужчина ощущает исключительно притягательный запах девушки. Говорит ей об этом. Там не сомневаются — знают, что это правда. И она там же, в присутствии своих родителей, дарит свой поцелуй. Он скажет им обоим обо всем. Такова наша природа. Нет длительного периода ухаживаний, притирания, сомнений, узнавания. Любовь вспыхивает, как огонь. Зажигает мгновенно. И уже нет никакой неуверенности, все предельно ясно и понятно. Что в этом плохого или неестественного?

Правда, есть один момент, и я обязан озвучить его — первый поцелуй будит чувственность невесты. Консумация союза становится необходимостью для обоих. Если невеста принимает родовое ожерелье, это уже заключение брака на ментальном уровне. Она становится женой и уходит с мужем.

— Я против! — мама нервно ломала руки, — это дикость, я категорически против! Сначала настоящая регистрация брака, это же необратимо. А если что-то пойдет не так, ну, я не знаю… Я не отпущу, вы что, с ума сошли? Виктор, скажи! Мы вас совсем не знаем, куда она пойдет? Где ее потом искать? Почему мы должны верить вам на слово, вдруг все не так и что? Я буду смотреть, как уводят моего ребенка, чтобы… Виктор, не молчи! Это бред, гнусность какая-то, грязь!

— Успокойся. Никто ее никуда не уводит. Мы просто разговариваем. И ты что, потеряла невинность после нашей свадьбы? Мы тоже не стали ждать регистрации. Речь сейчас идет не об этом.

Я фигела от всего происходящего. В последнее время степень откровенности между мною и родителями зашкаливала. Я недавно и представить себе не могла, что мы можем запросто обсуждать такие вещи. Не симпатию к мальчику, а потерю невинности, дефлорацию, консумацию… черт! У меня горела физиономия. Неудобно почему-то было перед родителями. Сергей воспринимался как-то нормально и естественно. Он был абсолютно уверен в том, что все происходящее, а так же эти их обычаи — это нормально и правильно. Стоял совершенно спокойный и непробиваемый. Интересно, а он хоть немного понравился папе? Ярослав-то точно маму очаровал, может поэтому такое отторжение Сергея? Я уже поняла, что меня он точно не будет ни к чему принуждать и всматривалась в лица родителей. А они изучали кандидата в зятья.

Он был без головного убора, короткие, чуть волнистые волосы слегка топорщились, не желая гладко прилегать к голове. Карие глаза с темными ресницами ответно всматривались в предполагаемых родственников. Он почувствовал мой взгляд и одним мягким движением повернулся ко мне, ласково и успокаивающе улыбнулся, шагнул ближе. У меня даже мысли не промелькнуло шарахнуться или отстраниться. Я заворожено смотрела в его глаза.

— Веллимир, — мягко прокатила я на языке его домашнее имя, — а вы уже любите меня?

Он плавно скользнул еще ближе, как-то напрягся весь, или это кажется?

— Еще и это было бы невыносимо, Арианна. Я желаю вас… Как не желал никого и никогда. С желанием можно бороться, давить его в себе, страшась ошеломить или отпугнуть. Но такое жгучее желание вместе с безответной любовью способно погубить того кто любит, при нашей силе чувств. Наша природа милосердна к нам. Нашу обоюдную любовь пробудит поцелуй. Или нет. Решайтесь, а я буду ждать столько, сколько нужно вам, — сказал тихо, как будто только для меня. Но я знала, что родители слышали. И молчали.

Я, как тогда в машине, боролась с желанием решить все сейчас, окончательно — да или нет. Хотя бы с ним… Я сама сделала шажок к нему навстречу и краем глаза уловила движение — мама дернулась ко мне и застыла, притянутая руками папы к себе. Я посмотрела на них — он обнимал ее, а она молча кусала губы, со страхом глядя на меня.

Сейчас это казалось мне чем-то несущественным. Не мешают и ладно. Все ощущения были направлены на него, а он ждал. Ни движения, ни шага навстречу мне.

Я сама прошла эти два шага к нему. Нерешительно подняла руки, положила ему на плечи. Он был гораздо выше меня и смотрел сейчас вниз, сжав губы. Плечи были напряжены и тверды, как камень. Я подняла руки выше и положила ему на шею, ощутив руками короткие колючие волосинки на затылке. Легонько потянула на себя. Он тихо выдохнул, почти застонал и наклонился ко мне, обхватив за спину и под шею, притягивая к себе. Осторожно накрыл мои губы своими губами, я закрыла глаза и пропала… Бросило в жар, опалило до боли щеки, скрутило сладкой судорогой внутри. Нежность и жадность, тепло, доверие, восторг затопили меня! Мне было так хорошо и мне было мало этого! Я вцепилась в его шею и тянула к себе, вжимаясь изо всех сил в его тело. Он опомнился первым, оторвался от моих губ, потрясенно выдохнул: — Моя!

— Мой, — тихо шепнула я, тоже задыхаясь. Оглянулась потерянно.

Мама всхлипнула: — Мистика какая-то. Нет, я не могу… я с ума сойду… Витя…

Мой мужчина вытащил что-то из кармана и спросил: — Ты примешь от меня ожерелье, любимая?

Я молча освободила шею от шарфа, запрокинула голову, глядя на него. Как будто маленькие солнышки, желтые и полупрозрачные, теплым касанием приласкали шею, удобно легли вокруг. И я увидела яркие теплые искорки в карих глазах, немыслимую нежность и жажду в его взгляде, услышала, как глухо и часто бьется его сердце, как невыносимо притягателен его запах — свежий, чистый, родной. Я вдохнула его изо всех сил, простонала: — Божественно. Ты ощущаешь так же?

— Ты пахнешь, как весенний ветерок, как цветочный нектар — прохладный и нежный… сладкий.

Он снова коротко поцеловал меня и подхватил на руки. А я обхватила его за шею и замерла. Как мы шли, садились в машину, сколько ехали — не знаю. В дом он внес меня тоже на руках, распахивая двери ногой. Никто не встретился нам, никто не мешал. Мужчина из иного мира нес свою добычу, а я ощущала его своей добычей. Я тоже чувствовала необходимость в нем, я замирала от восторга и какой-то дикой пьянящей радости. Мне хотелось дойти скорей, чтобы видеть его всего, насмотреться на того, от прикосновений которого дрожало все внутри, пело и ликовало.

Весь вечер, ночь и утро мы провели в постели. Засыпали, просыпались и снова тянулись друг к другу. Я, знавшая до этого всего один поцелуй, проходила ускоренный курс познания этого нового для меня мира — мира любви. Все фильмы, песни и книги рассказывали совсем о другом, не об этом — что происходило между нами. Все дело в силе ощущений, способности слышать, видеть и осязать на пределе, проживая за мгновения целую жизнь. Моя нежность и благодарность к нему не имела границ. Не знаю, можно ли было любить сильнее?

Я ощущала себя центром вселенной для него, страшной по силе необходимостью, всем миром. И сама чувствовала так же. И просыпался страх — страх потерять, страх за свое, то, что дороже всего на свете. А еще я теперь чувствовала его, предугадывала его движения, желания, а он — мои. Мы были, как одно целое, как будто прожили вместе всю жизнь. Это было непривычно, странно, волшебно. Это была не просто любовь, а единение — и физическое, и что казалось мне более важным и трогательным — духовное.

Маме я позвонила ближе к обеду, вспомнив, наконец, что вокруг нас существует окружающий мир. Мой муж принимал душ, а я, обернув влажные волосы полотенцем и завернувшись в простыню, достала мобильник и, чувствуя угрызения совести, ждала ответа.

— Мама?

— У тебя совесть есть? — простонала она.

— Нет, — радостно заверила я.

— Как ты? У тебя все нормально?

— Очень даже. Мы скоро приедем… наверное. Не переживайте за меня. Все сказочно, мама, все просто немыслимо волшебно! Нереально!

— Да поняла я уже… Мистика какая-то. Если все-таки соберетесь, перезвони. Мы в городе. Ариша…

У нас не получилось. Сначала мы готовили еду, потом ели ее, готовили и пили кофе. И говорили, говорили… Мой серьезный и степенный до этого муж вел себя, как мальчишка. Лохматый, а это оказалось естественным его состоянием, потому что его кудри можно было уложить только при помощи выпрямителя, озорной и счастливый, с сияющими глазами… На самом красивом на свете лице постоянная улыбка, которую я пыталась собрать в кучку руками, чтобы у него не заболели щеки.

Сильные руки с длинными красивыми пальцами постоянно прикасались ко мне. То к лицу, то поправляя мои коротковатые по меркам его мира волосы. Он показывал, до какой длины их нужно отрастить и на этом месте замирал, оглаживая и пощипывая. Он восторженно любовался мною, опять проверяя на реальность, а я смеялась над ним. Это было время немыслимого счастья! Мы мечтали о своем доме, о том, что у нас будет трое детей, и как мы их назовем. Он рассказывал о своем мире. Рассказывал, как поэт, мечтательно и красиво:

— Облака… как белоснежные горы… утром и вечером наливающиеся всеми оттенками алого. Листва — маленькие трепещущие изумруды, пронизанные солнечными лучами. Запах в воздухе… он густой, пряный, чистый, а здесь так трудно… Трудно привыкнуть к вони топлива… даже духов…

Я слушала, как сказку… долго… И мы решили, что все же хотя бы тайно, но попадем туда когда-нибудь.

Я совсем не думала о том, что пропускаю занятия, что так и не перезвонила маме, что Лизка ничего обо мне не знает и волнуется, что где-то там живет Ярослав.

Это было там, а здесь были мы. И остальное воспринималось, как что-то ужасно далекое от нас и от нашей общей реальности.

Но до меня все же дошло на третий день, что мне необходима сменная одежда. Футболки мужа и простыни полностью не решали проблему. Заканчивались продукты в холодильнике, а в доме так и не появился хозяин — Алекс. И мы, наконец, решились выйти в люди. Становилось стыдно перед родителями. Нужно было решать что-то с регистрацией брака, чтобы все это безобразие стало узаконенным. Для них это было важно.

Веллимир уже живо откликался на присвоенное ему имя Мир. Его имена были длинными и трудно перекраивались в ласкательно-уменьшительную форму. А вот Мир было ласковым и передающим всю его суть для меня. Веллимир был всем моим миром. Так и назывался теперь. А еще он был солнце и радость моя, и любимый, и золото…много чего я придумала и озвучила для него.

Он не смог дозвониться до Алекса, и я видела, что тревожился по этому поводу. Решено было заехать к ним на работу, а потом уже к моим родителям. Они нас ждали.

Уже подъезжая к городу, он почему-то передумал. И мы поехали в гостиницу. Дело было к обеду, а мы проголодались. Я сама в этот раз выбирала одежду для Мира — тонкий коричневый джемпер под спортивную куртку, темные джинсы, кроссовки. На мой взгляд, такая одежда шла ему больше, сразу сбрасывая пятерку лет. А вторую пятерку убирал задорный блеск в глазах и выражение счастья и какого-то тихого вдохновения на лице. И еще я не дала ему пригладить волосы — так было лучше. Пока ехали, держала руку на его колене — существовала острая потребность прикасаться к нему, безо всякого эротического подтекста. Мое колено тоже постоянно поглаживали.

Родители заказали обед на четверых в номер и, расцеловавшись и раскланявшись, мы, наконец, поели. Я сидела вплотную к Миру, прикасаясь ногой к ноге, а поев, нырнула ему подмышку. Он опять постоянно улыбался, не в состоянии состроить физиономию соответственно предстоящему серьезному разговору.

Мама заговорила о регистрации, и он сказал, что мне решать как все будет. Или пышная свадьба или просто роспись на днях. Я недоверчиво смотрела на него — разве так можно? Оказалось — запросто. Это звучало заманчиво, и я заерзала — нужно идти, а то закончится рабочий день. Но у мамы еще существовали вопросы, которые нужно было прояснить.

— Я уже смирилась с тем, что есть другой мир, что есть вся эта мистика, что уж теперь… Но, Веллимир, что это за вторая сущность? Вы поймите меня правильно, если этот вопрос для вас неудобен…

— Я все понимаю, Виктория Львовна. Вопрос закономерен. И нет — я не оборотень. Мы не обрастаем шерстью и не становимся на четыре лапы. Это внутри и вокруг нас. Просто потому, что мы не рождаемся с этим, а когда обретаем, то можем призывать — и ощущаем как что-то самостоятельное, отдельное от нас — вторую сущность. Я остаюсь собой, но в случае необходимости могу призвать свою…способность, если хотите, и тогда становлюсь намного сильнее, даже могущественнее, особенно на земле моих предков. Мой отец может исцелять подданных, решать проблемы природных катаклизмов. Это родовая способность. Есть личные особенности — у всех разные. Когда мы призываем своего… союзника, вокруг нас возникает как будто дымка. Она принимает разные формы, окутывая и защищая… Здесь я без этого, как без рук… или глаз… добровольно. Это очень трудно… для кого-то невыносимо, немыслимо. Мы смогли… хотя даже на время отказаться от своей сущности — мука.

— Я представляю тебя снежным барсом. У них такая же хищная грация и пластика движений. Ты двигаешься, как он, — поспешила я отвлечь его от непонятных переживаний.

— Это не связано с нашим вторым «я». Просто, наверное, особенности строения тела — более эластичные связки, более подвижные суставы, оптимально устроенные и развитые тренировками с оружием мышцы. Ты тоже двигаешься необыкновенно грациозно и мягко, хотя и не познала своей особенности.

— Мир, зачем вы убрали меня из дома Бэллы? Дали деньги? Вы знали, что она умрет?

Он задумчиво посмотрел на меня, качая головой.

— Откуда? Откуда мы могли это знать? Деньги? Ты одна из нас, мы решили, что у тебя трудности — работаешь по ночам. Это тяжело. Просто решили помочь.

— Да я спала там всю ночь, ты что? Но Алекс сказал, что меня могут заставить уйти оттуда.

— Тебя могли увидеть и забрать. Нужно было исключить это. Мы уже знали, наследницей какого феода ты являешься. Не хотели тебя отдавать. Там тебя не ждало бы ничего хорошего — король женат.

— Так… я чего-то не поняла… Если он женат и у него все, как у нас, то на кой ему какая-то я? Или вы не исключаете измен? И та королева… как она себя вела?

— Нам дают любовь, возможность быть счастливыми всю жизнь. Идеально подходящий нам человек. Но я же говорил, что он не единственный, кто подходит. Это не привязка и не приговор — это возможность, которую ценит подавляющее большинство, но не все. И сила притяжения бывает разной…

Я слишком долго ждал тебя. Всего один поцелуй был до тебя, и она выбрала другого. Я тогда не стал бороться — был еще слишком молод, хотел путешествовать, да много чего… Не готов был заводить семью и теперь рад этому. Я тогда и чувствовал совсем не так сильно, смог справиться. А кто-то женился слишком рано и потом был соблазн увериться в своем выборе, сравнивая. Вот как если бы я потом встретил тебя…страшно представить. Бывает всякое, вплоть до глупых недоразумений. Но ты можешь не думать об этом — никого прекраснее и желаннее тебя я не смогу встретить. Слишком долго искал, слишком многих видел…

— А я уж думала, что у вас там сказка, идеальные отношения.

— У нас с тобой идеальные отношения, счастье мое, ты разве не чувствуешь? — признавался мне в любви мой мужчина, не стесняясь родителей.

Я подхватилась с дивана: — В загс?

— Завтра, — спокойно, но твердо ответил Мир, — сейчас я увижусь с Алексом и заеду, договорюсь о регистрации. Чтобы гарантированно.

— Я с тобой, — топталась рядом я.

— Нет. Ты остаешься здесь. Я быстро — туда и сразу обратно. Виктор Александрович, на минуту, пожалуйста — организационный вопрос. Дамы, прошу прощения. — Он коротко поклонился нам. А потом шагнув ко мне, прижал к себе и поцеловал. Крепко, жадно.

Они с папой вышли в коридор и пошли к лестнице, разговаривая. Я стояла в дверях, провожая их взглядом. Мир оглянулся и послал мне воздушный поцелуй. Мама из-за моего плеча сказала:

— Все равно — лучше бы Ярослав. Там все понятно, просто и естественно — безо всякой мистики. Я беспокоюсь, Арина, так беспокоюсь. Я чуть не поседела за эти дни. Я элементарно — боюсь.

— Извини, мам.

— Нужно регистрироваться, да… Арина, что? Я просто хочу для тебя хоть какой-то определенности. Если действительно можно завтра или на днях, то пусть будет завтра. Не думала я, что будет так… Потом, если захотите, то можно и отметить… Это, действительно — возникает вот так неожиданно? Я, конечно, видела, как вы смотрите друг на друга, но, Арина, ты его любишь? Это правда?

— Мама… правда. Не переживай, все по-настоящему. Хотя я и сама сейчас не понимаю и как-то… Это для всех нас стресс. Мы потом успокоимся, все войдет в колею. Ты привыкнешь. Я тоже сейчас немного не в своей тарелке. А кто вообще смог бы спокойно все это пережить? Все эти миры и сущности? Кто бы сказал раньше… Воспринимается же, как бред сумасшедшего…

Я успокаивала маму, ходила по номеру и понимала сама, что стресс, действительно — имел место быть. Сейчас мне просто необходимо было увидеть его, дотронуться, удостовериться, что он есть. Все было так привычно — мама, этот гостиничный номер, в котором я несколько раз ночевала… мне срочно понадобилось подтверждение всего произошедшего. И где папа так долго? О чем там можно так долго разговаривать? Я тоже нервничала, я теперь всегда буду нервничать, когда его нет рядом.

Папа вскоре подошел и сразу подвергся допросу — что, как, о чем? Он успокаивал нас, развлекал. Но я отлично знала своего папу — он тоже переживал все это время. Всем нам досталось.

Мир все не возвращался, и я стала переживать теперь уже по конкретному поводу. Папа предложил прогуляться, но мне нужно было ожидать Мира здесь, потому что он придет сюда. Ближе к вечеру мы с мамой капали на пару волшебный валемидин, не находя себе места. Папа куда-то вышел, мама включила телевизор, и он как-то заполнял звуками тишину.

Я калачиком свернулась на кровати в спальне и молилась о том, чтобы все было хорошо. Я и в мыслях не допускала, что он меня бросил или что-то в этом роде. И с ужасом представляла, что он попал под машину, или что там еще могло случиться со взрослым мужиком в городе белым днем? И какие опасности могли угрожать уроженцу другого мира здесь, у нас? Я этого не знала, а он не сказал — не успел. Пока не успел — суеверно твердила я себе, пока… Хоть бы все было в порядке, да хоть бы и по бабам пошел, только бы был жив… остальное такая ерунда, мелочи.

Мысли прыгали… может, что-то случилось с Алексом? Он же не появлялся дома, может, заболел или несчастный случай какой? А Мир, как друг, где-то с ним? Но я понимала, что он обязательно дал бы знать, что задерживается. Это я блаженная идиотка, а с папой-то они точно обменялись телефонами. Даже если нет, он позвонил бы… на рессепшен, например. И я сорвалась вниз, сбежала по лестнице, вынеслась в вестибюль отеля и увидела, что папа стоит и разговаривает с Артемом — Артом. Меня словно в грудь ударили, и я замерла, боясь подойти и спросить. Только смотрела на них… а они — на меня. И папины глаза, выражение лица… В ушах зашумело, потом потемнело в глазах и сквозь мягкую темную вату до меня донеслось:

— Не надо — я врач…

В себя приходила странно — какими-то урывками. Потолок в номере, резкий и вонючий запах нашатыря… Артем…темнота. Поездка в машине, трясет и больно руке… темнота. Белый потолок какого-то дома, папины глаза, такие… снова провал. Тихий плач мамы, бормотание мужских голосов, осознание…черная яма.

Наконец, смогла более-менее осознанно реагировать и спокойно, почти безразлично смотрела на папу и маму, сидящих у кровати. Понимала, что накачали меня чем-то успокаивающим. Потом за воспоминанием накатило осознание…

Спрашивать ни о чем не хотелось. Зачем мне знать — что и как, если я уже поняла, что его нет? Почувствовала. Жить стало неинтересно и незачем. Все стало не нужно. Я мучительно вспоминала о том, какой способ самоубиться самый безболезненный? Это нужно прекратить, это просто невыносимо… Пыталась вспомнить и проанализировать, но не получалось ничего. Мама звала, пыталась достучаться до меня. Папа останавливал ее, давая мне возможность свыкнуться с потерей. Он это серьезно? С этим можно свыкнуться? Если даже под действием лекарства боль, отчаянье, возмущение этой страшной несправедливостью разрывают изнутри, медленно убивают! Уснуть бы и не просыпаться никогда, чтобы не болело так сильно, чтобы не тянула душу эта жуткая, страшная тоска, которая потом станет просто невыносимой.

Потом я засыпала, просыпалась, молчала… Самоубийство не понадобится — это я уже поняла. Я и так уйду к нему — сама. Все эмоции покинули напрочь, осталась пустота — страшная дыра, куда меня постепенно затягивало и я была не против — я смирилась, я понимала, что это единственный выход…

Папа попросил попробовать встать. Поднял сам почти насильно и отвел меня в туалет. Потом взял за руку и вывел на улицу.

Я подняла голову, посмотрела… мы находились не в больнице. Это был частный дом, окруженный очень запущенным садом — некошеная с лета трава высохла и бугрилась под тонким слоем первого снега. А я в тонкой длинной рубашке и все… Когда ледяной ветер задул под нее и лезвием скользнул по коже, я обхватила себя руками и папа увел меня в дом. Дал выпить что-то. Я пила, хотела опять дойти до кровати. Он не дал, усадил в кресло.

— Пока ты под действием успокоительного, но все время я не буду держать тебя на нем. Ты понимаешь сейчас, о чем я говорю?

Я кивала головой. Смотрела мимо него.

— Арина, Алекс пропал без вести, Веллимира ждали внутри здания. Погиб он и охранник. Кто стрелял — выясняют.

Я не хотела это слышать, крутила головой.

— Тебе все равно придется вернуться. Пожалей маму — я вколол ей снотворное. Она с ума сходит — боится тебя потерять. Ты одна у нас. То, что я скажу, тебе необходимо выслушать — это даст тебе силы жить, Аришка.

Не хочу, не буду, я просто не смогу…

— Ты слушай, слушай… Сейчас мы в чужом доме, сюда нас привез Артем. Он сказал, что тебя нужно спрятать. Это его паранойя или реальность — неважно. Я не хочу рисковать тобой и боюсь, потому что они убивают… Кому ты можешь там понадобиться и зачем — не для постельных же утех, чтобы идти по трупам — я не знаю. Артему виднее. Он очень напугал нас, Арина. Когда я пытался привести тебя в чувство, он не советовал делать этого, а просто быть милосердными и дать тебе уйти без мук. Он сказал, что твоя смерть от тоски — вопрос времени, да и просто физически ты не протянешь долго… без него. Это их особенность… будь она неладна…

Но пока я искал шприцы и препараты, он перенес тебя в спальню и услышал это — запах. Как — не знаю. Но этот запах… у тебя будет ребенок, Арина. Что-то меняется, и они слышат это даже на таком маленьком сроке… Ты сейчас понимаешь, о чем я говорю? Ты беременна, у тебя будет его ребенок — его продолжение. Маленький мальчик или девочка — его частичка. Тебе есть зачем жить и Артем сказал, что только это и может спасти тебя.

Я слушала его, но думала и об этом отстраненно — ребенок…? Наверное, могут унюхать и это. Как собаки… Значит, точно — так и есть. Я что — должна радоваться? Как я могу чему-то радоваться, даже ребенку?

— Я не могу радоваться.

— Какой тут радоваться? Просто дай ему родиться. А для этого нужно встать и жить. Хорошо, что он учуял. Скоро Артем приедет и…

— Видеть не могу их. Никого из них. Папа… ты не беспокойся, ничего я с собой не сделаю — это грех, да? Я все поняла про ребенка. Это же ничего, что я не замужем?

— Да это-то ерунда. Тут другое — с чего-то нужно жить. Значит, мне необходимо вернуться на рабочее место. А тебя нужно прятать.

У Алекса и Мира была прибыльная туристическая фирма, дом, земля, вклад в банке, где-то зарыто что-то — я не понял. Но эти средства недоступны и это навсегда. У Артема есть какие-то камни, но для их реализации нужно время. Там нужно ехать за границу. Того, что есть на руках у него и у нас, не достаточно чтобы вы могли уехать с мамой и более-менее комфортно жить, ожидая рождения маленького. Да и потом — тем более.

Теперь слушай меня внимательно — тебе это не понравится. Ты не приходила в себя почти трое суток. Я все обдумал и понял, что нам нужна помощь.

— Папа, только не говори… — простонала я.

— Да. Так случилось, что мне не к кому больше обратиться. Ярослав не знает ничего и не узнает никогда, если ты не захочешь. Но с его отцом я поговорил и попросил о помощи.

— Ну заче-ем? Зачем оно ему, папа? Кто мы ему, зачем ты унижался, что ты сказал?

— Почему же унижался? Я просто рассказал о том, что существуют ОНИ. У нас солидарность в том, что о них нужно знать, а от некоторых — тех, что покушаются на наших детей, и защищаться.

Он прекрасно понимает, что положение у меня безвыходное, а тебя нужно спасать — прятать. Я рассказал обо всем, Арина. И о нашем с тобой разговоре после того ужина. О том, что ты не любишь Ярослава и почему то чувство, что зарождалось у тебя в душе, угасло. У меня хорошая память — я пересказал твою речь слово в слово. Лучше объяснить было невозможно. Он понял тебя. Его жена умерла два года назад, и ему до сих пор не нужны были другие женщины, он даже не думал о них. Я не говорю, что так и надо, и что так тосковать — это правильно. Все равно это вопрос времени — очнуться и жить дальше. Но он понял тебя. И о вашей женитьбе с Веллимиром по закону того мира я рассказал, и о ребенке… Мы долго разговаривали, Аринка. Он очень хороший человек. Я хотел бы иметь такого друга.

Он решил помочь девочке родом из другого мира, которая страдает и которую подстерегает неведомая опасность. Завтра мы выезжаем. Куда — не знаю. Завтра и скажут.

Уже почти три года мы жили в приморском городе на юге России. Аркадий Иванович разрешил нам пожить в доме своих умерших родителей в пригороде, в частном секторе, а заодно и присмотреть за ним. Папа работал в городской больнице, мама — искусствовед по образованию, устроилась на работу в местный краеведческий музей.

У меня родилась девочка. Странно, но, то ли беременность была неожиданностью, то ли страшное потрясение от гибели Мира повлияло на меня, но материнский инстинкт долго не просыпался. Если бы еще она была хоть немного похожа на него… Но нет — Мирослава была точной копией меня в детстве. И это тоже не прибавляло положительных эмоций — я понимала, что ничего хорошего ей не передала. Я купала ее, пеленала, кормила грудью, вскакивала по ночам менять подгузник, но в душе почти ничего не шелохнулось. Я просто добросовестно выполняла свои обязанности.

Это пришло, когда она впервые заболела в шесть месяцев. Скорее всего, дело было в прикормке или какая-то инфекция проникла в детский кишечник, но она орала и выгибалась от боли в животике, а я сходила с ума от страха за нее, пока не прибежал папа с работы и стал как-то ее лечить. И я почувствовала это — желание защитить от всего и всех. Я смотрела, как она жует мой сосок, вытягивая молоко, и такая нежность переполняла меня и вина за свое безразличие…

Я любовалась крохотным личиком и малюсенькими цепкими ручками и, кроме всего прочего, опять тот страх заползал в душу — недоглядеть, потерять самое дорогое… как его. И пришло отчетливое понимание, что бояться за нее я теперь буду постоянно, пока жива. И я теперь понимала своих родителей, так хорошо понимала, что они тогда пережили из-за меня.

Дом, в котором мы жили, находился во второй линии от моря. До воды идти было от силы минут пять. Мне нравилось здесь. Участок в пятнадцать соток был небольшим, но радовала привычка южных жителей ставить высокие заборы, отгораживаясь от соседей. У нас был свой скрытый от всего света маленький мирок. Старый сад с высокими плодовыми деревьями давал много тени. Я впервые увидела, как вызревают персики, абрикосы и виноград. Он увивал всю длинную подъездную дорожку, ведущую к дому, взбирался по железным прутьям, выгнутым дугой. В конце лета тяжелые фиолетовые, изумрудные и янтарные гроздья висели прямо над головой в доступной близости.

Пока родители были на работе, мы с Мирой почти весь день проводили во дворе. Папа приволок с пляжа две тачки песка, высыпал его в тени, а рядом на солнышке мы поставили пластиковое корыто, в котором она плескалась в теплой водичке и где я предварительно отмывала ее от песка, унося в дом. Читай книги на Книгочей. нет. Поддержи сайт — подпишись на страничку в VK. Переделав домашнюю работу, я устраивалась рядом с ней на шезлонге и наблюдала, как она возилась со своей лопаточкой и ведерком. Выходить на пляж мне было противопоказано — имелся опыт и когда желание искупаться в море становилось особенно сильным, папа отвозил нас всех на маленький глухой пляжик, где я отрывалась по полной. А так — работа в огороде, шезлонг и покрывало, душ во дворе вполне обеспечивали мне красивый загар. Я отрастила волосы до той самой длины, которую считал необходимой Мир. Они немного выгорели на солнце и приобрели отчетливый каштановый оттенок.

После беременности и родов я почти не поправилась, но тело приобрело какие-то особенно мягкие и рельефные обводы и очертания — грудь немного увеличилась, слегка раздались бедра. В общем, проблем не стало меньше, скорее наоборот. Сложность была еще и в том, что город был южным, климат жарким и скрываться под слоями одежды было невозможно.

Я покупала себе просторные и длинные тонкие балахоны, скручивала волосы на затылке и пряталась под очками и широкополой шляпой. Только так можно было спокойно выходить в курортный город, переполненный отдыхающими мужчинами. Иногда вечером, посадив Миру в колясочку, мы всей семьей выходили погулять на набережную. Но это было редко, потому что папа очень уставал на работе, и таскать его за собой после рабочего дня я жалела.

В общем, жила я почти затворницей, хотя и строила планы на будущую трудовую деятельность. Например, я могла пойти в строительную фирму чертежницей. Здесь была такая, специализирующаяся на постройке коттеджей. И главой ее была женщина, что тоже было важно. Еще можно было пойти учителем рисования в школу. Творить картины я не могла, но рука у меня была твердой, и перерисовать я могла довольно прилично.

Уже и хотелось выползти, наконец, со двора. Мира уже давно ела человеческую пищу, как говорила мама, и подросла. Вполне можно было оставлять ее дома с мамой, если бы я нашла хорошую работу. А то она просиживала в своем музее целые дни за копейки.

Так в один из жарких августовских дней мы сидели с Мирославой в саду. Я вытянула ноги на солнышко, прячась сама в тени, а дочка, одетая в трусики и косыночку, лупила лопаточкой по песочку, политому водой.

За нашим забором зашумел мотор легковой машины, зашуршали шины по раскаленному асфальту, и стало слышно, что она остановилась возле калитки. Папа приехал раньше с работы? Похоже — да. Я с улыбкой смотрела, как мужская рука привычно достает из-за забора задвижку и отодвигает ее в сторону. Калитка открыва-ается и заходит… Ярослав, держа за руку какую-то девушку. Делает пару шагов по дорожке под аркой из винограда, натыкается взглядом на меня и застывает, как и я.

Улыбка медленно сползает и с моего, и с его лица. Мира стучит лопаточкой, и он опускает взгляд на нее. И тут меня отпускает, я выхожу из ступора. Я уже способна ответить на его вопрос:

— Что ты здесь делаешь?

— Живу.

— Почему?

— Позвони, спроси у своего отца. Он все объяснит.

Тут отмирает и девушка, и спрашивает: — Это кто?

Ярослав, не отвлекаясь на ее вопрос, опять обращается ко мне: — Ты здесь одна?

— Почему одна? Количество жильцов прописано в договоре, все официально и законно оформлено.

Девица никак не уймется:

— Ярик, ты ее знаешь? Что она тут делает? А как же дом, мы же хотели дикий отдых?

Дикий отдых…? В доме с газом, электричеством, водоснабжением и канализацией, в двух шагах от кучи разных кафе и продуктового магазина? Я с удивлением смотрю на парочку. Хотя-а, если они привыкли жить в пятизвездочных отелях…

Ярослав молчит, а эта зараза опять интересуется: — А это реально — выселить их сегодня? Мы пока могли бы полежать на пляже, искупаться.

Я ответить на это не могу ничего, поскольку права голоса не имею — я здесь не хозяйка. Но вот гадость этой гадюке сделать могу легко, и я ее делаю — поднимаюсь с шезлонга. Поворачиваюсь к ним спиной и снимаю шляпу, чтобы оставить ее на лежбище, как и очки. Из-под шляпы волнистой тяжестью вырываются волосы и падают, закрывая спину до пояса. Я не спеша скручиваю их и закрепляю большой декоративной шпилькой. Купальник на мне — одно название. В нем я подхожу к дочке, поднимаю на руки и, присев, опускаю в корыто с водой — ополоснуть от песка. Поднимаю и опускаю пару раз, оставив трусики в воде. Мира радостно попискивает — она это любит. Заворачиваю ее в большое полотенце и иду в дом. До него шагов десять. За спиной тишина… Закрываю за собой дверь на замок и выдыхаю.

Твою ж налево! Откуда он тут взялся, почему Аркадий Иванович не предупредил о его приезде? Машинально отмываю дочку, вытираю и одеваю в чистую одежду. Похоже, что нервничаю я не зря. Вопрос стоит серьезно — о выселении. Если им нужно жилье, а сейчас гостиницы переполнены, то нас вполне могут и того… Я же совсем его не знаю — способен он на такое или нет? А если для любимой? Девушка была очень даже ничего себе, так что кто его знает?

— Папа, ты можешь говорить сейчас? Нет, послушай, тут такое дело — у нас во дворе Ярослав со своей девушкой. Очевидно, рассчитывали на проживание. Она настаивает на нашем выселении. Он? Я не слышала, ушла и закрылась с перепугу. И что мне делать? А? Сейчас посмотрю… а нет их уже, двор пустой. Папа, что делать будем? Я и не паникую… а как не паниковать, папа? Где жить будем? Ладно, решай. Нет, маме и не собиралась звонить. Пока.

Это называется — переложить проблему на крепкие мужские плечи. Только эти плечи жалко до слез. Он не вылезает со своей работы, постоянно берет дополнительные дежурства, чтобы прокормить нас.

Те деньги, что каждый месяц переводит на открытый для нас счет Аркадий Иванович, мы не трогаем. Это было бы уже слишком. Достаточно того, что он дал нам крышу над головой. Продавать квартиру в родном городе было некогда и страшно, папа наспех собрал одежду и все. Паника была нешуточная — в связи с теми убийствами, угрозой мне. Еще пару раз он ездил за нужными вещами, но в основном здесь уже было все необходимое — мебель, посуда, даже постельное белье и полотенца. И мы так хорошо жили, оказывается, до сих пор…

Уложив дочку спать, я прошлась по дому. Небольшой — всего три комнаты, открытая веранда и кухня с санузлом рядом с ней. Во дворе — летний душ, кабинка уличного туалета в дальнем конце сада и летняя кухня — это здесь принято. Под деревьями в саду, возле летней кухни — стол и две лавки, качели свисают со старой груши. Вот и все, что есть из построек.

Ярослав пришел через три дня. На этот раз один, без девушки. Было воскресенье, все мои были дома. Мама варила в летней кухне зеленый борщ со щавлем, и, судя по запаху разваренной свинины, он скоро должен был быть готов. Мы с папой собирались после обеда ехать на дальний пляж. Затаскивали в машину коврики, полотенца, большой складной зонт для мамы и Миры. С бутылкой воды я вышла в очередной раз из дома и увидела, как папа здоровается с гостем за руку. Вот сейчас все и прояснится — что и как. Я сбежала по деревянным ступенькам веранды и подошла к ним. Поздоровалась. Папа обернулся ко мне.

— Ришка, так получилось, что Ярослав не знал, что дом занят и теперь не может найти место в гостинице. Придется потесниться, раз прибыл хозяин.

Ярослав чуть поморщился, но не сказал ничего.

— А куда? — поддержала я вежливо игру.

— Мне нужно просто место для ночлега. В летней кухне есть койка, она вполне меня устроит.

— Ярослав, там узкая коечка с продавленной металлической сеткой вместо ортопедического матраса. Вы там, как кильки в банке друг на друге будете спать. Придется потесниться нам. Папа, в гостиной, если убрать…

— Я один, меня вполне устроит и коечка, — он смотрел мне в глаза.

— О как! А как же любимая?

— Это не… Я в тот же день вернулся с ней в Питер, оставил там.

Я посмотрела на папу, он на меня. Ну, его-то я не стесняюсь. После всех тех наших разговоров… Будем говорить прямо.

— Ярослав, если ты приехал затем, чтобы опять… чтобы снова…Ты бы поискал место в гостинице, пожалуйста, я очень тебя прошу. Или папа спросит у своих сослуживцев, тебе с радостью…

Он молча развернулся и пошел к калитке. Я с облегчением выдохнула, посмотрела на папу, улыбнулась торжествующе. Он тоже улыбался, только как-то не так.

За забором что-то стукнуло, грохнуло, потом хлопнуло, пикнуло, и в калитку вошел Ярослав с большой сумкой и кейсом. Прошел по дорожке к дому, поставил вещи у моих ног и спокойно сказал:

— Это будет дорого. Я сэкономлю. В конце концов, имею право.

Я опять посмотрела на папу с укором, я же говорила — нужно мотать отсюда. Если не на Урал, то домой. Мы здесь не хозяева, даже не имеем права выставить его за порог. От летней кухни подходила мама, вытирая руки фартуком. Отмахнулась от моего движения к ней:

— Я все слышала. Здравствуйте, Ярослав. Мы все устроим. На койку положим щит из ДСП, на него пару ватных матрасов. Вот только ваши вещи… не в кухне же их держать. Пропахнет все готовкой. Я, конечно, могу готовить, как зимой, но в доме и так жарко…

— Нет-нет, Виктория Львовна. Ни в коем случае. Я оставлю вещи в гостиной. Целый день буду на пляже или в городе. Так что не беспокойтесь об этом. И я очень прошу вас обращаться ко мне на «ты». Ваш жизненный опыт дает вам такое право. Виктор Александрович?

О как! Мама расцветала улыбкой, папа протягивал руку. А я стояла, как дура. Обвела их всех взглядом и поняла, что сейчас образовалась дружная и сплоченная коалиция — против меня. Он обаял их в минуту. И еще я надоела им на их плечах. А Мира они просто забыли, он никогда не был им нужен, мама этого тогда и не скрывала. Он им всегда был по боку! А я… слезы навернулись на глаза, я крутанулась и пошла в дом. Сзади послышалось печальное папино:

— Ничего, Ярослав, это… уже нормально.

Я поднимала Миру после первого дневного сна, одевала ее и заливала слезами. Было обидно, так обидно… У меня были только они, и они сейчас собирались действовать против меня. Зачем они так со мной? Он же не изменился ни капли. Как был кобель, так и остался. Ничего, я продержусь эти дни, все равно ему ничего не светит. После того, как явился сюда с девицей, как он собирается ездить мне по ушам, интересно? Я что, похожа на полную идиотку? Ведь все так же, как и тогда. Почему они так со мной?

Когда вышла из дома с дочкой на руках, на подъездной дорожке стояли уже две машины. И наша — ближе к дому. Значит, на море не поедем. Будем ублажать и развлекать гостя. Настроение упало ниже некуда.

Мама позвала обедать, и все уселись за столом в саду. Аппетит никуда не пропал и я нормально поела. Ярослав хвалил мамин борщ, компот. Сказал, что у него всего неделя на отдых и долго он нас не стеснит. Я подняла на него глаза. Правда? Он спросил, познакомлю ли я его с дочкой.

— Мирослава, можно Мира.

— Славка. Мне так больше нравится и ей больше идет. У нее толстая попа и хитрые глаза. Немного подрастет, и будете вы все бедные.

— Мы и так не богатые, — промямлила я.

— Я не в этом смысле. Ты же поняла.

— Куда уж мне… Папа, мы поедем на пляж, или уже нет?

— Ярослав, мы собирались на пляж в дальнюю бухту. Я не сообразил сразу. Выгонишь машину?

— Я сейчас в город, хочу встретиться с давними друзьями. Раньше я все лето проводил у бабушки, еще когда учился в школе. Так что тут осталось много знакомых… А почему на дальний? У вас же под боком вполне обустроенный пляж и дно тут хорошее, пологое.

Папа замялся, посмотрел на меня, я скривилась. Объяснять еще ему… Но он и сам понял причину.

— Что, совсем не ходишь? Пошли со мной, я буду отгонять, если что.

— Замучишься, — выдохнула я. Достал…

Мама докормила Миру, подала мне. Я встала из-за стола, за мной все.

Ярослав уехал сразу, получив ключи от дома. На пляж мы все же попали. Пробыли там до вечера, накупались до одури. Вернулись поздно. Я отнесла спящую дочку в кроватку и подсела к ним за стол. На пляже как-то настроение было не то, а тут я решила объяснить им, как в моих глазах выглядят эти их действия. Но первой запустить процесс выяснения отношений не успела. Мама вынесла холодную вареную картошку, помидоры, хлеб. Поставила сковороду с яичницей на подставку посреди стола, села и, подперев рукой щеку, сказала:

— Ну… давай уже, я же вижу — тебя целый день распирает.

— А вы сами не понимаете? — завелась я с пол оборота, — я вас так сильно обременяю с Мирой, что вы готовы сбагрить меня первому попавшемуся кобелю? Чтобы я всю жизнь чужую помаду с его рубашек отстирывала? Что вообще изменилось в нем, что вы так его привечаете? Он же сюда со своей очередной девицей приходил. Чего я не понимаю по своей врожденной тупости? Это что — мой последний шанс в жизни? Или что? Я понимаю, что Мир был вам чужим, это и правда так. И кроме моей беды и приплода вам на шею, знакомство с ним вам ничего не принесло. Но это же не значит, что мне нужно так откровенно демонстрировать объединение в коалицию с этим! Ваша цель — отделаться от меня? А обо мне вы подумали — нужен мне этот вечный бабник, эта бл…

— Хватит, Арина, я понял, — раздалось за спиной. Я дернулась и медленно обернулась. Он ходил совершенно бесшумно, и я даже не слышала, как машина подъехала к дому. Посмотрела на его ноги — легкие кроссовки известного бренда.

— Машину я оставил у друга в гараже, чтобы не перестраиваться без конца. Здесь все рядом, а пешком ходить полезно. Виктория Львовна, а что у нас на ужин? О, все свое? А помидоры тоже свои? И картошка? Когда же вы все успеваете? Бабушка тоже всегда сажала огород, а яйца покупала у соседей — домашние вкуснее. Тоже от них? Ухм-м. Вкуснятина.

Он сидел и спокойно жрал нашу еду. Даже буханки хлеба не принес с собой, гад. Папа тоже вышел из ступора и ел, мама ела, а я сидела и соображала, что же я нагородила в своей речи, почему так хотелось задеть их побольнее? Под каждым словом о нем я бы подписалась, но вот родители… Мирочку они обожают, со мной носятся, как с писаной торбой — те же поездки на дальний пляж, да все, что угодно. И его они, скорее всего, принимали так радушно просто из благодарности, как хозяина дома. Да они и не обиделись на меня совсем, видно же по их лицам, что они понимают обо мне больше, чем я сама.

— Папа, мама, простите меня, пожалуйста, это я что-то…наверное, слишком. Я…

— Да ладно, Ариша, ничего страшного. Ты сорвалась первый раз за три года. Может, это тебе нужно было — выговориться. Так что все в порядке. Не думай об этом, — совершенно спокойно ответила мама.

Я встала и направилась к дому. Ярослав позвал меня: — Аринка, нам нужно поговорить.

Я обернулась.

— А под каждым словом о тебе я готова подписаться, Ярослав. Так что любые разговоры лишние. Только дурак не пойм… Блин! Ты что делаешь, идиот? Отпусти меня немедленно, придурок! Я тебя ненавижу! Ты мне на фиг не нужен, что не понятно?

— Не ори, ребенка разбудишь. — Он опять нес меня на плече на выход с участка. Я лупила по спине не понарошку, а изо всех сил. Он повел широкими плечами.

— Про темперамент не обманули.

Я повисла на нем.

— Отпусти, придурок, сама пойду! Отпусти, сказала! Папа, мама, мы к морю, а то матюками разбужу всех соседей.

Мама кротко ответила: — Хорошо, дочечка.

Ярослав опустил меня на землю. От злости темнело в глазах, или это кровь прилила к голове в таком положении? Я вышагивала возле него, не глядя. Он молча шел рядом. На что он рассчитывает, вообще? Мужику двадцать шесть лет, а ведет себя, как прыщавый придурок…

Мы вышли на пляж. Странно — он был практически пустым, почти никаких отдыхающих. Метрах в ста от нас на камнях сидела компания. Вели себя тихо, не орали и не включали музыку, дальше еще два человека шли по кромке прибоя. Больше вблизи никого не было, время позднее, завтра рабочий день. Но я вела его дальше, к гряде камней, выступающих из песка у кромки воды. Там прибой шумит особенно сильно и нас точно никто не услышит. Подошла, села на камень.

— Давай. Говори.

Он прошелся передо мной, очевидно нервничая, постоял немного, отвернувшись, а потом заговорил решительным, сдавленным каким-то голосом:

— Арина, для меня ничего не изменилось — я люблю тебя, и эти слова не передают даже…

— Пожалуйста, давай по существу, что ты хотел?

— А еще я хочу тебя, хочу так, как не хотел никого в жизни. Никого и никогда.

Меня передернуло. Они все так говорят? В глухом предчувствии и опасении чаще забилось сердце.

— Ничем не могу помочь. Сейчас я знаю как это — когда любят.

— Я знал, что придется этим оперировать. И знаю суть твоих претензий ко мне.

— Чем оперировать? И никаких претензий! Мне от тебя ничего не нужно.

— Ты меня тогда послала из-за Яны, — он словно поперхнулся воздухом… замер, шумно выдохнул и продолжил, — ты думаешь что он, пока ходил за тобой, изнывая от желания, мужественно терпел? Или, как пацан, работал кулаком, представляя тебя? Отнюдь, дорогая. Вот съемка — там стоит число. Это вестибюль их туристической фирмы. Эта девочка к нему. Не веришь? Смотри дальше — они садятся в машину, обрати внимание на время — машина все еще стоит. А вот она вышла — что-то не в порядке с одеждой, да? Вот, уже все поправила. Что они там делали на задних сиденьях? Он же целовал ее, говорил что-то… Си-ди! Это же правда, ты чего? Ты же у нас за правду.

— Он тогда еще не любил меня! Любовь пришла после поцелуя! — Увидеть, просто увидеть Мира было больно. Или не только поэтому?

— Так и я же тогда еще не любил, наверное, и она тоже пришла после поцелуя. И после этого я хранил тебе верность, хотя мозги на хрен сносило. Что ты тогда сделала со мной в машине, а, инопланетянка? Что я на стенку лез? А вот ты мне верность не хранила, Арина.

— Я тебе ничего не обещала.

— Так и я тебе тогда еще ничего не обещал — ты меня и не помнила вообще (это я про Яну). И про спор я все тебе объяснил. У меня в глазах темнело от бешенства, когда я слушал из-за какой твоей дури я тебя потерял, — прошипел он.

— Что ты мог слышать? Что ты несешь вообще? Ярослав, стой, ты куда?

— Не топиться, не бойся… умоюсь. Нужно успокоиться, а то я тебя придушу сейчас… Когда твой отец пришел к моему за помощью, тот записал разговор на диктофон. Он всегда так делает, если предстоит беседа с незнакомыми людьми, всякое бывает, знаешь ли. А потом не стал уничтожать запись, потому что понимал — мне когда-нибудь нужно будет это услышать. Так что я знаю все о том, что с тобой случилось.

— И что теперь? — отвернулась я.

— И теперь я хочу спросить — а с чего ты взяла, что только ОНИ умеют любить? Что только у них сносит крышу от твоего запаха? Знаешь, как ты пахнешь? Ты пахнешь прохладой, свежестью и южными фруктами…

— Дурак! Мы у моря и я ела персики.

— Дурочка. Ты всегда так пахнешь. А целовать тебя, как будто умирать. Понимаешь, что все годы без тебя — коту под хвост, потому что тебя в них не было. Мне крышу снесло, блин. Я не соображал ничего, трясло… колотило. Испугать боялся, набросившись. Ты же тоже… я же видел, как ты смотрела…

Он мягко стряхнул капли воды с рук. Перепрыгнул с камня на камень, нет — ПЕРЕТЕК с камня на камень, повернулся ко мне, плавно и стремительно. Я оцепенела… Он двигался так же, так же… Где были мои глаза? И запах… и поцелуй…

— Ярик, сядь, пожалуйста, — мой голос дрожал.

— Сяду… Я хочу тебе сказать, что у меня теперь есть цель в жизни — вышвырнуть их на хрен из нашего мира. Следили за своей королевой? Ладно — уважительная причина. Сейчас ее уже нет, так что и им делать здесь больше нечего, — его голос подрагивал от волнения, он сжимал и разжимал кулаки.

— Иди… умойся. Не дергайся. Я настроена на серьезный разговор.

— Давай, Арина. Давай поговорим серьезно.

— Я совсем ничего не знаю о тебе, о твоей семье. Только знаю, что твоя мама умерла. А дедушки и бабушки, Ярослав? Кто они?

— Никого уже нет в живых.

— Но ты их знал? Мне нужно знать, Ярослав, что у тебя за семья.

— Лестно, хотя и странно… Нормальная семья, без вредных привычек, кроме одной старой карги — маминой матери. Она испоганила ей даже последние дни жизни. Прискакала из-за границы и выносила ей мозг. Ее уже нет. Почти три года. Мы с отцом даже не пошли на похороны. Это был единственный урод в семье.

— А…как ее звали?

— О-о, у нее знаменитое имя, как в повести Лермонтова. А почему ты спрашиваешь?

— Мэри? Бэлла?

— Бэлла. Зачем тебе это?

— Да вроде и незачем. Пошли домой, что-то прохладно стало.

— Арина, я должен знать… Мне нужно это знать — ты разрешишь мне приезжать к тебе, мы можем попробовать начать все с нуля?

— Ярик, а твоя девушка? Как же она?

Он неожиданно рассмеялся. Горько так и совсем не весело.

— Ты неподражаема. Пропала… В университете мне сообщили, что ты выскочила замуж за иностранного миллионера и уехала. Лиза подтвердила. Как ты думаешь, что я тогда чувствовал? Ты была с другим мужиком, у тебя от него ребенок и ты ставишь мне в укор эту интрижку? Это уже наглость, Арина. Пресловутые двойные стандарты, дорогая.

Но я жду ответа. Мне он необходим. Я не смогу без тебя. Я опять схожу от тебя с ума, от твоего запаха, от ненормальной твоей красоты. Неужели ты и правда думаешь, что этим можно будет насытиться когда-нибудь, променять на другую? Просто будь со мной — моей женой, моей жизнью, просто дай мне то, что навсегда сделает ненужными всех остальных женщин. Дай мне хоть поцеловать тебя сейчас, Арина! Просто поцеловать, как тогда.

У меня от ужаса шевелились волосы. Внук Бэллы… Так вот какие планы у нее были на меня. Она королева, которая умерла три года назад. За которой присматривали Мир и его друзья. Он тоже один из них. И опять поцелуй, вызывающий чувственное безумие, снова страх потери, ужас знания, что не выживу без него? А если опять все то, что я пережила? Нет, я больше не смогу, ни за что! Лучше сейчас сдохнуть! Только не один из них!

От накатившей паники онемели руки и ноги. Зачем я тут, как я могла пойти сюда с ним? Он медленно приближался ко мне, а я отходила спиной вперед на ватных ногах. Глаза у него бешеные и я знаю, чего не будет после этого поцелуя — дороги назад. Я вскрикнула и повернулась бежать. Он успел схватить за руку, дернуть на себя. Я закричала — страшно, громко, как будто меня убивали. Я и чувствовала себя так. Он пытался прижать к себе — успокоить или поцеловать?

Животный ужас убил всякий здравый смысл. Я отбивалась так, как будто от этого зависела моя жизнь. Он что-то говорил, кричал. Я тоже кричала — тонко, отчаянно. И вырывалась, отворачивала голову, чуть не ломая себе шею, рыдая. Как оказалась в воде — не помню. Она мигом отрезвила, погасила истерику. Он держал на руках в воде, успокаивал, качал. Меня трясло, я тянулась, стараясь как можно дальше убрать от него свои губы. Постепенно вернулась способность воспринимать звуки. Он тоже рыдал или просто голос дрожал от усилия:

— Я не поцелую тебя, не поцелую, успокойся. Неужели так противен, Арина? Любимая, так отвратителен? Я же не смогу опять пройти через это, я же пропаду….

А потом сознание покинуло меня.

Когда я пришла в себя утром, он уже уехал. Принес меня домой, сидел и молчал, пока папа возился со мной. Когда папа сказал, что обморок перешел в просто сон, встал устало. Мама тихо плакала, а он ушел прямо ночью со своей большой сумкой и кейсом, выбросив на Мирин песок пару красивых мячиков, набор пасочек. Не попрощался даже с родителями, как будто не замечал никого и ничего вокруг.

Меня никто ни о чем не спрашивал. И как у них хватало терпения? Или уже так боялись моих проблем, что предпочитали не знать о них? Это у меня проснулась, наконец, совесть. И когда поняла, что уже могу говорить, не устраивая истерик, я все рассказала. Что Бэлла, оказывается, была той самой беглой королевой — подругой моей бабушки. И не понятно было, почему такое разное мнение было у нас с Ярославом о ней. Я помнила ее совсем не такой, как рассказал он.

И что она жила все годы где-то за границей, а когда приехала сюда, то у нее случился конфликт с дочерью. И они не примирились, даже когда его мама умирала. Что там могло быть? Аркадий Иванович и Ярослав даже не пошли на похороны Бэллы. А он тоже такой, как все они, и тоже чувствует мой запах и он его привлекает. И что снова я этого просто не переживу. И даже если все будет хорошо, ожидание того ужаса убьет меня. Я боюсь и не хочу всего этого — на грани. Любви, страсти, страха. Не выживу. Слишком плохо потом было, слишком тяжело, слишком долго.

Папа выслушал и сказал так, что точнее не скажешь:

— Это все похоже на какой-то ужасный, бесконечный, извращенный конвейер. Я тоже не переживу еще раз все это. И не смогу всю жизнь ждать не просто неприятностей, а очередной катастрофы. Мама тем более. Я только не знаю — стоит ли знать Ярославу о том, что он, надо же — наследный принц государства в ином мире. Продолжатель свергнутой династии. Я тоже за то, чтобы вы окончательно расстались. Этой своей борьбой с ними он привлечет к себе внимание, а законных претендентов на трон убирают. Я, наверное, должен предупредить его об опасности. Он должен знать. Но говорить буду с отцом.

Я старалась гнать из мыслей то, что случилось. Было во всем этом, кроме страшного, и что-то немыслимо притягательное, романтичное, что очень хотелось продолжить. Все девочки мечтают о таких страстях, о таких признаниях на берегу моря. Каким восхитительным мог быть тот поцелуй, когда я была уже не наивной девочкой, а женщиной, тоскующей по ласке, теплу, мужской силе. Но то, чем все это могло закончиться, было настолько страшно, что ну его, все это. Это из той самой серии — если у вас нет собаки, то вам ее не потерять и т. д. Пусть лучше ее не будет, как ни глупо это звучит.

И я, правда, была немного странной, и это мягко сказано. Осознавала это и все же…я была такой, иначе это была бы не я. Те кадры с камер видеонаблюдения, которые показал мне Ярослав, просто должны были дать мне понять, что я создала утопическую, слишком идеальную модель поведения для своего будущего мужчины. Я условно определила для него нормы и границы, а потом отслеживала нарушения, не понимая ни тонкости отношений между полами, ни мужской природы.

Я была идеалисткой и максималисткой. И даже сейчас, понимая и осознавая это, я чувствовала, что образ моего мужа уже не воспринимался, как идеальный. Я ощущала то — в машине, как измену. Я не перестала любить его, не чувствовала обиды. Но появился отголосок непонимания и неприятия того его поступка. И из-за этого я пустила в свою душу намек на возможность новых отношений. Отношений без возможности тех страшных последствий, которые я пережила. Ярослав был бесконечно притягателен и убедителен с этими его признаниями, но не вписывался в мое будущее потому, что не отвечал моим требованиям всего по одной причине — был оттуда.

Папа договорился о встрече и ездил в Питер к отцу Ярослава. Когда вернулся, я спросила только: — Рассказал?

— Рассказал. Все, что узнал. Теперь пусть сами думают.

В этом загородном доме мы жили уже неделю. Я вставала и понемногу ходила самостоятельно. Врач приезжал еще пару раз и дал добро на передвижения. Весь дом, оба этажа я уже осмотрела. На первом мы все собирались на завтраки, обеды и ужины. Готовила женщина — профессиональный повар. Все мы узнали много нового о еде. Иногда названия блюд, которые озвучивались нам с утра, ни о чем не говорили, и я смотрела в нэте, что мы будем кушать на обед или ужин? В самом начале повар поинтересовалась что нам нравится из еды, а что нет. И иногда готовила из привычных продуктов совершенно новые для нас блюда. Первые дни это казалось интересной игрой, потом мы привыкли. А вот мама чувствовала себя неудобно. Кроме меня, никто никогда не готовил для нее.

Пока у меня был постельный режим, она занималась исключительно Мирой. И когда я присоединилась к ним, повела меня показать детскую и игровую комнаты. Детская, с маленькой кроваткой и большой — для няни или мамы, находилась в южной, светлой части дома. Никаких острых углов, вазонов и изобилия ткани. Хорошая и милая, абрикосового цвета комната, одна из стен в которой — дремучие джунгли на обоях, с макаками, слониками, тигрятами и другой живностью. Рядом, через стенку, устроена игровая, и я весело хмыкала, осматривая ее. Дело в том, что стены были обиты толстой простеганной тканью, разрисованной разноцветными мячиками и зонтиками. Мягкие стены были немного похожи на отделку изолятора в дурдоме.

Непривычно — очень просторно. Палас с коротким ворсом, манеж почти в половину комнаты и куча игрушек для ребенка ясельного возраста. Наша хитрая Славка могла часами сидеть в манеже, перекладывая кубики из-за одной ноги за другую. Но иногда детская энергия рвалась наружу, и тогда эти кубики летали, отскакивая от мягких стен, а по всему дому разносились радостные вопли. Мы оценили разумно оборудованную комнату. Здесь можно было спокойно оставить ребенка одного, не беспокоясь о его безопасности. И услышать, если заплачет, потому, что, кроме двери, имелась деревянная прорезная калитка. Так что дверь можно было оставлять открытой.

Кто жил в этих комнатах раньше? Я даже не знала — есть у Ярослава брат или сестра?

Не думаю, что родители чувствовали себя здесь уютно. Еще соблюдая постельный режим, я днями думала об этом. Мучилась из-за того, что поставила их в такое дурацкое положение — мы зависели от чьей-то щедрости, пользовались ею. Почему-то я думала. что папа должен чувствовать себя униженным. Из-за того, что не богат, что не может сам защитить нас и из-за этого вынужден принимать помощь более успешного человека. Мне было обидно и больно за него. И понимала, что делает он это для меня. Снова все было из-за меня. И я судорожно пыталась что-то придумать, найти какой-то выход.

Папа часто уезжал из дому. Это были его дела с Аркадием Ивановичем, и если он не рассказывал о причине сегодняшней встречи, то мы и не спрашивали. Папа подтвердил, что я уже вполне могу сама ходить и моему здоровью ничего не угрожает, если не нагружать плечо, и я собрала вечером семейный совет. Я придумала что делать. Теперь была моя очередь сделать что-то для них.

— Папа, мама, вчера Аркадий Иванович озвучил дату помолвки — через две недели. Мы с вами приглашены.

К этой дате я намерена съехать из этого дома. Просто примите это к сведению. Я в любом случае отсюда уйду хоть ползком, если к тому времени сломаю себе ногу… не дай Бог. Поэтому я настаиваю, чтобы ты, папа, заказал билеты в наш родной город на дату не позже десяти дней считая от сегодняшнего. Просто пожалейте меня и сделайте так, как я прошу. Объяснять причины этого своего заявления я не намерена и просто прошу не лезть ко мне в душу.

Если вы станете тайно или явно чинить мне препоны, то я просто уйду из дома, оставив у вас на время дочку. Я знаю, что с вами она в безопасности и заберу ее к себе, как только устроюсь. А я устроюсь, обещаю вам. Вплоть до того, что выберу себе мужа по расчету — по достатку и хотя бы минимальной симпатии. Мне уже по фигу все! С любовью мне не везет категорически и влачить жизнь в нищете, обрекая и вас на каторжный труд до конца дней, чтобы дать нам…чтобы было что пожрать, короче.

Дальше — в ближайшее время я собираюсь выйти замуж за нормального мужика. Выбирать буду умом. Обещаю кандидатуру будущего мужа обсудить с вами, перед тем, как ответить согласием на его предложение. В том, что оно последует, можете не сомневаться. В конце концов, пора уже воспользоваться теми преимуществами, которые у меня есть благодаря вам. Негатива в связи с этим я нахлебалась выше крыши, пора получить хоть какие-нибудь девиденты.

Сейчас я прошу вас выделить мне некоторую сумму денег, чтобы обновить гардероб. На дорогие вещи денег у нас нет, но это и не главное. Главное, чтобы костюмчик сидел. Я изучу список мероприятий, посещаемых людьми обеспеченными и солидными и стану там появляться. Вот свяжусь с Лизкой, она всяко в курсе, в смысле… А, может, вообще — пробежаться по русскому Форбсу, черт побери? Легко! Вот сейчас и посмотрю в компе, кто из этого списка находится в доступной близости. Хотя это… возможно, что я и слишком самонадеянна.

Но сначала мне нужно привести себя в соответствие — маникюр, педикюр, прическа, эпиляция, косметика. Ну, и одежда, соответственно.

Папа, не жалей вложить в это последние средства. Не позже, чем через две недели, ты получишь все назад с космическими процентами. Вы больше не будете пахать, как до этого — я сдохну, но не позволю! Вы будете жить не хуже, а лучше, чем сейчас, здесь. И не будете чувствовать себя никому обязанными. Я клянусь! И я буду счастлива, обещаю. Это легче сделать, если просто получать от жизни удовольствие, а не зависеть от чувств. И от кобелей. Прости, папа, это не о тебе — ты в курсе. Даже если мой будущий муж будет из этой обоймы, то не любя его, я и страдать не буду из-за этого. Стратегия продуманная, беспроигрышная, выстраданная и обсуждению не подлежит. Хотя хотелось бы одобрения, потому что я вас уважаю и люблю.

Несколько неожиданно прозвучал папин вопрос:

— А зачем тогда билеты на малую Родину?

— А это на случай, если не прокатит здесь. Может случиться так, что все слишком переоценивают мою привлекательность для сильной половины человечества. Тогда элементарно понизим планку. В нашем регионе, я уверена, тоже есть достойные кандидаты в мужья. Тут как вложусь в сроки. Я постараюсь быстрее, но если не успею, то придется отступать в ту сторону. Я же сказала — тут не останусь.

— Аришка, …

— Мама … да, я продаю себя, но только одному мужчине и поэтому это не проституция. И дам немало взамен. Кроме тела, еще и свою верность и ребенка, если захочет, рожу ему или двух.

— Я согласен. Давайте попробуем. Ход неожиданный, конечно. Но, в конце концов, в этом случае выбираешь ты, а не тебя, — совершенно неожиданно выдал папа. Я сначала посмотрела на него с недоверием. Я вообще не ожидала, что он меня поддержит. А тут вдруг так внезапно, так быстро. И я радостно поспешила закрепить нашу договоренность.

— Да, папа, да! Только дай мне крепкое мужское слово, что будешь молчать об этом с Аркадием Ивановичем и его сыном. Ты не заикнешься им об этом моем плане. И ты, мама.

— Даю честное мужское слово, что никому ничего не расскажу. Виктория?

— Боже мой, Витя… Что за бред ты несешь? Вы оба с ума сошли? Ты сломаешь себе жизнь, не говоря уже о том, что просто ничего не получится, потому что вот так, с наскоку… Я вообще соглашаюсь на это только в надежде, что за эти две недели случится что-то такое, что заставит тебя изменить планы. Обещаю, что буду молчать.

— Чудно! Спасибо за понимание и поддержку, родители. Теперь дело за малым — довести красоту до совершенства. И этим мы займемся… дня через два-три. Нужно еще немного окрепнуть. Все-таки я еще слабовата. И руку с перевязи нужно снять. Пока соберу отзывы, сведения о мероприятиях, салонах, магазинах, ну и кандидатах. Постараюсь разумно экономить.

И не расстраивайтесь, пожалуйста. Вы же сами понимаете, что мы здесь непонятно почему и на каких правах. Нужно как можно скорее съезжать. Всем нам неудобно пользоваться щедростью чужого человека, зная, что отплатить за нее нечем. Это моя вина и я постараюсь все исправить.

Обдумывая и готовя свою речь, я даже не надеялась на поддержку родителей, просто собиралась выставить им ультиматум. Мой план и в самом деле выглядел бредово. Но только на первый взгляд. Все окружающие годами убеждали меня, что я очень красивая — и словами, и делами. И я решила поверить им, в конце то концов. И в самом деле, хотя бы попытаться получить от этого моего преимущества хоть какую-то пользу. Для себя и моей исстрадавшейся семьи.

Я не собиралась ложиться на плаху. Просто — найти достойного человека и по мере моих сил постараться сделать его счастливым, если уж они так зацикливаются на внешности. А взамен он обеспечит моей семье нормальную жизнь.

Я хотела не бояться выходить на улицу — у меня будет охрана. Я хотела увидеть мир — это не будет проблемой. Я хотела, чтобы папа и мама не вкалывали за копейки — навкалывались уже. Если для этого придется продать себя — продам. Мне надоело быть жертвой и не хотелось прожить всю свою жизнь за забором, выращивая помидоры. А если выйду за него, получать нож в тело.

Чтобы отрезать себе все пути назад, я впервые за эти годы сняла с шеи ожерелье, подаренное Миром. Я хотела жить, желательно бы с ним, но если это невозможно… Это был серьезный шаг с моей стороны. Все-таки я считала себя его женой, и его любила. Но я родила его ребенка и хотела для дочки хотя бы защиту на будущее. А желательно и безбедную жизнь.

Ярослав… я подозревала, что именно он и есть тот самый другой возможный вариант, о котором мы говорили с Веллимиром. Не зря же меня так тянуло к нему, он нравился мне. И тот наш поцелуй — я же влюбилась, я тоже тогда была, как в бреду и не видела ничего и никого, кроме него и его губ. Я согласилась быть с ним и если бы не то потрясение от известия о споре и не Яна, то и речи не шло бы о Веллимире. А второй поцелуй и дареное ожерелье стерли первую любовь. И именно потому, что я была почти уверена, я боялась того страшного, что мне угрожало от него — его гибели, которая убьет меня физически, а также его предательства, которое убьет меня морально. А он предаст, он уже предал — женится, хотя убеждал, что любит. Значит — врал. Так быстро разлюбить нельзя, даже если не сложилось. Он всегда возникал с очередной девицей, когда бы мы ни встретились, это его образ жизни, его суть — кобель, одним словом.

Я искала Лизку. В «Одноклассниках», в «Контакте» и не находила. Это было немыслимо, но так и было. Времени на поиски особо не было, и я бросила это гиблое дело до лучших времен. Возможно, ей некогда сидеть в сети и она воспитывает, как и планировала, ребенка, а то и двух.

Мероприятия, где можно было встретить богатых и успешных людей, составили небольшой список. Мне и не нужно было много для начала. Возглавляла этот список выставка произведений известного итальянского художника, в первый день которой сам автор давал интервью и автографы. Вход был исключительно по приглашениям, и билеты стоили немало. Ну, это я постараюсь решить на месте. Так что по мероприятию я определилась, что и объявила родителям, озвучив название выставки на ужине.

Далее необходимо было выбрать хороший салон, куда я собиралась пойти за красотой. Варианты были, но окончательно определиться я не успела. К нам пожаловали гости, вернее — хозяева.

Аркадий Иванович позвонил и предупредил о приезде вечером, и мы ждали его. И нужно было видеть мою физиономию, когда он вошел не один, а с Бешеной Ираидой.

Мама ж моя! Как она выглядела! Этот лоск, эта элегантная небрежность, с которой она несла на себе дорогую одежду и украшения, эти руки, эти волосы!

Слов не было, и я молчала. А Аркадий Иванович уже представлял ее нам, как свою невесту. Когда, как? И очевидно, увидев мое изумление, она объяснила, что они тогда и познакомились, когда она сопровождала студентов в его фирму на практику.

Мы сидели за столом, ужинали, разговаривали. Ираида ни о чем не расспрашивала меня, и я даже не знала, в курсе ли она, как невеста, всех происшедших мистических событий или нет? Потом все перешли в гостиную, и как-то так удачно получилось, что девочки отделились от мужского общества, и моя мама сделала комплемент Ираиде, похвалив то, как она выглядит. А я в тему поинтересовалась, где можно так отполировать свою внешность? Конечно, в других выражениях.

— Арина, я даже дам вам визитку. Нет, я сделаю вам бесплатное посещение. Рекламное посещение для подруги. Там очень хорошие мастера, не сомневаюсь, что вам понравится.

Еще бы не понравилось. Она была ходячей рекламой этого заведения. Купон она долго искала и, наконец, вырыла из сумки. В любое время, в любой день. Сказка! Расстались довольно поздно. Они уехали, а я планировала уже все эти штуки. Влезла опять же в нэт и узнала, что именно предлагает этот салон. Много чего, но я не собиралась сидеть там весь день. Да и все эти обертывания и массажи мне нельзя было делать из-за не совсем зажившей раны. Поэтому я составила для себя список самых необходимых процедур и только.

Папа осмотрел мое плечо и обещал, что довезет меня на такси туда и заберет по звонку обратно, поскольку ездить на общественном транспорте утомительно и небезопасно в моем еще не совсем здоровом состоянии. А нашу недорогую машину он продал за полдня перед полетом сюда. Повязку все еще не заменили на наклейку из пластыря, поэтому рану нужно было беречь. Я согласилась с этим.

В этом салоне мне, и правда — понравилось. И действительно все было бесплатно. Смысл, конечно, был в том, что это все впечатлит будущую клиентку, и она будет посещать салон в дальнейшем. Будь у меня эти деньги, я бы оттуда неделю не вылезла и маму не выпустила.

Единственным неприятным, но необходимым моментом была эпиляция. Мы с Лизкой в свое время практиковали ее, и я знала, что это дело болезненное, но была готова терпеть. Все остальное было необыкновенно приятно, полезно и в результате дало изумительный эффект. Повсеместно гладкая кожа сияла, волосы блестели, отливая каштаном. Кожа на руках и ступнях была, как шелк, ногти… В общем — я побывала в сказке. И мечтала когда-нибудь отвести сюда маму. В салоне такого класса она точно еще не была ни разу.

Папа забрал меня домой, и я почти весь вечер пролежала в гостиной на диване. Все-таки я еще не была совсем здорова. А завтра необходимо будет купить что-нибудь из одежды. Мелькнула мысль позвонить Ираиде и спросить где она одевается, но я понимала, что у нас разные возможности. Поэтому назавтра папа повез меня в магазины, которые я знала еще в те годы. Цены на красивые и качественные вещи ужасали, поэтому я решила купить одну, но действительно беспроигрышную. Возможно, что этим одним походом я и ограничусь, решив вопрос за один раз.

Выставка это не бал, так что я решила взять платье не в пол. Такое и искала. И нашла. Жемчужно-серое, с легким голубоватым оттенком платье из тонкого трикотажа с длинными рукавами, мягко обнимало фигуру, не особенно обтягивая ее. Прямая юбка доставала до колен. Грубоватое редкое кружево обтягивало одну руку и доходило до шеи, приоткрывая грудь на лифе совсем скромно. Наклейку телесного цвета на ране прикрою перекинутыми через плечо волосами. Это было красивое платье и не пафосное, а уж сидело на мне… Туфли под него нашлись легко, как и белье без швов.

Выставка была завтра, открытие в одиннадцать часов утра. Я успевала сделать прическу и макияж в салоне. Мамино короткое черное пальто и маленькая сумочка-клатч завершали ансамбль.

Как я попаду на выставку, пока не знала. К назначенному часу папа отвез меня к выставочному залу и остался ждать в соседнем кафе. Я подошла ко входу. Там к этому времени собралась довольно большая толпа.

Художника звали Антонио, фамилия — непроизносимая. Но в основном его называли Маэстро. Я внимательно прочитала все источники, которые нашла в интернете, рассказывающие о его творчестве, семейном положении, даже о пристрастиях. Изучила картины и нашла его фотографию. Нужно знать, на чью выставку идешь, чтобы достойно поддержать разговор.

Когда прибыл художник, почти все гости уже прошли внутрь. Маэстро вышел из машины и сразу был атакован журналистами. Это был высокий худой черноволосый мужчина лет шестидесяти. Приятное лицо с хищным профилем было высокомерным. Или так он выдерживал мину, как говорили раньше. Сухо улыбался для съемки, что-то отвечал журналистам…

Я стояла у входа, с нервной улыбкой наблюдая за ним и ожидая, когда он пройдет мимо. Он заметил меня еще на подходе. Улыбнувшись, я ему кивнула. Мужчина, не отрывая от меня взгляда, подошел и предложил мне локоть. Я положила на него руку, и мы вошли в здание. Молча поднялись по широкой мраморной лестнице.

Я уже не волновалась, а ликовала. И неожиданно со всей полнотой почувствовала эту пресловутую женскую власть. Буквально. Я понимала, что в любой момент могла остановить его и увести отсюда, могла требовать что угодно, даже не знаю… Он не отрывал взгляда от меня. Как художник, он умел ценить красоту. А я уже верила, что все, в чем меня убеждали — правда.

В зале он помог мне снять пальто и опять замер, охватывая взглядом меня всю. Припал поцелуем к руке, поклонившись, и представился: — Антонио.

Он не называл свою фамилию, титул, а он был у него. Не называл профессию, место жительства — то, что принято говорить при знакомстве и первой встрече. А я представилась своим родовым именем, сама не знаю почему: — Арианна.

Он не ухаживал за мной, как мужчина, не стремился лишний раз прикоснуться, или что-то узнать обо мне. Переводчик ходил за нами по пятам, а он, опять предложив мне локоть, водил меня от картины к картине и рассказывал, как они создавались, что связано с тем или иным полотном. Что там изображено, какое памятное место, человек или предмет. Я кое-что уже знала о его работах, поэтому слышать дополнения было по-настоящему интересно.

Потом нам подали шампанское, и я взяла с подноса фужер, протянув за ним руку. Он, как зачарованный, провожал взглядом этот простой жест. Смотрел, как я подношу фужер к губам и у него вырвалось с благоговением: — Бэллиссима.

Я благодарно улыбнулась. С ума сойти… Ну, это итальянец, художник… Они вообще не от мира сего. А нормальные русские мужики, от них стоит ожидать такой же реакции? Это вряд ли, мы крепкий народ. Я впервые за все время обвела взглядом находившихся в зале людей, все так же продолжая улыбаться восторгу Антонио, и наткнулась на взгляд Ярослава.

Он был, очевидно, со своей невестой. Очень высокая девушка в красивом брючном костюме держала его под руку. Блондинка, у него всегда, очевидно, были блондинки в подругах. Красивое лицо, умный взгляд. Я уделила внимание и ей и ему. Потом опять повернулась к художнику.

Он слегка поклонился гостям и через переводчика извинился перед всеми. Предложил мне руку и провел к подиуму. Кто-то по его просьбе поставил туда кресло. Он жестом предложил мне сесть в него. Я села, откинувшись на спинку и скрестив лодыжки. Одну руку положила себе на ногу, другую — на ручку кресла, расслабив кисть. Вопросительно взглянула на него, слегка наклонив голову. Он серьезно кивнул и стал рисовать, убрав с моей шеи локон.

Я только сейчас услышала, какая тишина стояла в зале. Как будто присутствующие боялись помешать ему, спугнуть вдохновение. Его движения были резковатыми. Я удивлялась — что же там можно нарисовать такими штрихами, он же не кубист? Сверкали вспышки фотокамер, потихоньку тишина сменилась тихим гомоном. Посетители ходили по залу, смотрели картины.

А меня зачаровал этот человек, я смотрела на него так же внимательно, как и он на меня. Это было что-то — как он творил. Там была такая мимика! То он хмурился, то улыбался, то закусывал губу, и на лице отражалось настоящее страдание. То качал разочарованно головой, поглядывая то на меня, то на рисунок, хватал рукой волосы, отпускал, ерошил. Целое представление, такая экспрессия… Я поняла вдруг, что было не так, почему он нервничал. Он спешил… просто судорожно спешил, отчаянно.

Через некоторое время почувствовала, что начинаю уставать, сидя в одной позе. Онемели ноги, кисть уже не провисала расслабленно, а была напряжена, затекла шея, заболело раненное плечо — закончилось действие таблеток. Я шевельнулась, а он вдруг застонал с отчаяньем и разочарованием. Я замерла от неожиданности, а в зале опять упала тишина. Накатило раздражение. Всему есть предел, моей выдержке тоже. Я, в конце концов, не нанималась, и папа уже давно ждет. Мне пора было уходить.

Я подняла голову и примирительно улыбнулась, прекращая сеанс. Хватит с меня. А он поклонился и предложил руку. Это было не лишним. Я постояла, пока ноги привыкли. Он ждал, очевидно отлично понимая, что чувствует натурщица после длительного позирования. Я жестом показала, что помощь уже не нужна и сошла с подиума, кивнув ему. Он не пошел за мной, только склонив голову, прошептал что-то по-итальянски.

Я медленно шла к выходу — ноги еще плохо слушались, и не хотелось навернуться на потеху всему залу. Достала на ходу телефон из сумочки, дождалась, когда папа ответит и сказала:

— Папа, я жду у входа.

Прозвучало почему-то очень громко. Я удивленно оглянулась — опять все молчали, глядя на меня и на него. Антонио стоял там же — у подиума. Я послала ему воздушный поцелуй, взяла протянутое мне пальто и вышла из зала. Пока сошла по лестнице, такси уже стояло у входа. Молча села рядом с папой, и мы уехали. Он что-то спрашивал, но я только молча крутила головой — не могла сейчас говорить.

Удивительный человек… Очень интересный! Я хотела увидеть этот рисунок и понять, что же его так поразило во мне? Как он это передал? Может, я там какой-то кубик или овальчик, кто их знает, эти творческие личности? Но что этот человек личность и неординарная, было понятно.

Мне понравились его работы, там слава была заслуженной, если они очаровали даже почти не разбирающуюся в живописи меня. Понравилось его отношение к жизненным ситуациям и людям, которое обозначилось в процессе рассказа о картинах. Знакомство с ним хотелось продолжить, но не все бывает, как нам хочется. Тут оставалось только жалеть. Я жалела…

Молчали мы с папой до самого дома. А вот когда вышли из машины, вошли в вестибюль, разулись и сняли верхнюю одежду, меня прорвало. Я взахлеб рассказывала им с мамой, как там все было, как все прошло. Про то, как он выглядел, про его мимику и жесты, показывала, как он дергал свои волосы, смеялась. Показала позу, в которой просидела… сколько, папа? Почти два часа? С ума сойти!

— Мама, я просто влюбилась. Вот это мужик! Аристократ… порода… манеры… Как он руку целовал! Сердце останавливалось. Это что-то, вы бы его видели. Это был гипноз, он меня точно ввел в транс…

Я рассказывала долго, и им было интересно, я это видела. А потом папа спросил: — А как же женихи? Есть успехи?

Я увяла.

— Я совсем забыла, блин. Я тупо забыла, верите? Там реально было интересно, очень. Если бы не повышенное внимание ко мне из-за его внимания, и ты меня не ждал, то я оттуда до вечера не выползла бы. Слушала бы и смотрела… А где наш огузок, как она себя вела, уже спит или сидит в загоне?

Мы еще поболтали с мамой, пока я переодевалась. Пообедали прямо на кухне — повар уже ушла. Потом я поднялась на второй этаж и прилегла в детской, ожидая, когда проснется мелкая. Долго ворочалась и вспоминала … Ярослава там. И его невесту. И ступор мой… и чувство это, как будто удар под дых… И почти невозможно держать лицо… Но мне это удалось, я точно знаю. Что ж больно-то так? Я же знала, что он уже чужой. И это мое решение. Он предлагал себя мне, а я шарахнулась, как от чумы. Правильно, в общем, шарахнулась, как оказалось. Нужно быстрей решать что-то с женихами. Время уходит. Папа взял билеты домой. Нужно решать…

На следующий день я подхватилась рано — Мира проснулась. Самочувствие было уже намного лучше, и я приняла дежурство, чтобы дать маме отоспаться. Покормила дочку, поиграла с ней, держа все же руку на перевязи, как и всегда дома. Перед дневным сном вышла погулять с ней на улицу. Уложила потом спать. Мама сидела с книгой, папа уехал в город с утра.

Он вернулся после обеда. Поел, заглянул к спящей Мирославе и позвал нас с мамой в гостиную.

— Так, товарищи семья! Эта программа действий, предложенная тобой и одобренная нами, дала сбой. Мы главного не учли, а именно — тот фурор, что ты произвела. Я бы на твоем месте сейчас и в магазин за хлебушком не выходил, а не то что за женихами. На, смотри. А еще нужно выпуск местных новостей поймать. Ты что-то там перемудрила. То ли с платьем, то ли вела себя не так как-то. В общем, почитай. Это суток не прошло, как оно уже в журналах. Сняли, наверное, предыдущую обложку и в последний момент тебя втиснули. Я возле киоска чуть не упал, думал — глаза подводят. Ан нет, дочечка. Полюбуйся, Вика. Читай вслух, Арина.

Я схватила журнал и уставилась на обложку. Крупным планом я — в руке бокал с шампанским, загадочная улыбка, шальной взгляд в никуда, это я отвернулась от Ярослава, держала лицо. Маникюр классный. Я посмотрела на папу.

— Читай-читай.

— Вчера…тра-та-та…художник…ага…ага. О! Прекрасная незнакомка! Да-а… Вот: «Нет, я не знаю, кто она. Я не верил, что так бывает, хотя и слышал о таком. Муза, которую Высшие Силы иногда посылают художнику или музыканту… О таком можно только мечтать. Но если это земная женщина, я скажу для нее в надежде, что она услышит меня — я положу к ее ногам свою жизнь, состояние, титул, ни на что не претендуя, понимая, что стар и не достоин ее. Просто за счастье видеть ее рядом, рисовать…»

— Бли-ин, — выдохнула я тихо.

— Блин, — подтвердил папа, — не вздумай отозваться, если тебе его хоть немного жаль. Не нужно добивать мужика. Творческая личность, знаешь… и все такое. Они вообще со странностями, а иногда и с придурью.

— Ну да, лучше уж прекрасный образ…

— Так я не об этом даже сейчас. Я о том, что мы бросили свою квартиру, работу, прятались, напрягая чужих людей. А теперь на обложках журналов красуемся. Там тебя, конечно, не унюхают, но если уже знают, кого ищут… Для чего ты им там… Найти — плевое дело. Сейчас дамы из салона выстроятся в очередь на интервью и все.

— Я не говорила там свое имя.

— Ты его назвала на весь мир. Зачем?

— Не знаю… С ним иначе нельзя — только так. Да, талон именной, Бешеной….Ирины Борисовны. Нужно предупредить ее, — вскочила я.

Мама, сидевшая до сих пор молча, тихо проговорила:

— Арина, а может это то, что ты искала? Титул, состояние, даже жизнь… И ни на что не претендуя. Кого ты будешь теперь искать тут, тебя же на части порвут после всего этого. Ты думаешь, что сможешь без сопровождения появиться хоть в одном из тех мест? Мы с отцом присмотрелись как-то, примелькалось, что ли… Я никогда не думала, не представляла, что ты можешь производить такое впечатление. И мне страшно, Арина. Уже не только из-за иномирцев. Он понравился тебе… ты говорила. Он не женат? Дети есть?

— Нет. В прессе даже намеки делались, завуалировано так…но нет. Он нормальный. Геи так не смотрят на женщин — с таким уважением.

— А ты знаешь, как они смотрят? — развеселился папа.

— Ну да: фи-и, прати-ивная.

— Кто знает, Арина… Он боготворит тебя и тебе тоже нравится. Он привлекателен, не так и стар, может, что и сложится. Родишь ему наследника, — мечтала мама.

— Бред какой-то. И где мне его теперь искать? По гостиницам бегать?

— Ты не дочитала. Сидит, ждет на выставке. Каждый день, еще неделю. Рисует. Я так понимаю, что тебя… Думай.

— Ага.

Папа подошел, включил телевизор. Почти убрал звук.

— Сейчас подъедут Аркадий и Ярослав. Расскажешь все, что сможешь вспомнить о его бабушке. Что тогда тебе говорила, все до мелочи. Это важно. Им нужно выяснить все об этом.

— Ладно, — протянула я хмуро.

До отъезда оставалось несколько дней. Они это серьезно? Думать? До меня медленно, под каким-то другим ракурсом, доходило все, что я напланировала — найти совершенно чужого незнакомого мужика, выскочить замуж, спать с ним, позволяя все. Видеть каждый день, постоянно. Говорить с ним, спать…опять. Я это серьезно планировала? А папа? Он серьезно это разрешил? Я задумчиво и с подозрением посмотрела на него.

— Папа, давай уже — колись. Ты же не по-настоящему согласился на мой план? Что ты хотел сделать, о чем ты думал? Но ты же отпустил меня на выставку, зачем тогда?

— А ты бы послушалась, решительная ты наша? Ты же землю копытом рыла. Что я тебя — не знаю?

— Папа, скажи. Пожалуйста, я прошу тебя.

— Я знал, что ты опомнишься. Ты же опомнилась? Ты поняла, какой бред несла? — папа отвернулся, — тут видеокамеры — в вестибюле и гостиной. Съемка постоянная, запись идет на офис Аркадия. Там свой человек, доверенный. Всегда было, еще до нас — от лихих людей, пока хозяева в отъезде. И сейчас, в связи с угрозой для тебя, я попросил не отключать. А потом просто забыл об этом. Предупредить тебя не успел, пока соображал что ты несешь. Я не знал, но подозревал, что такой разговор обязательно донесут до руководства. Понятно же, что это важно. Я уверен, что за тобой присматривали. Ну и я подстраховывал. Машина все время стояла у входа.

— Па-апа-а… Как ты мог не сказать мне? Это же… это почти предательство. Ты же меня сдал, папа, — я чувствовала себя убитой.

— Не неси чушь. Говорю же, пока понял о чем ты — ты уже наговорила.

— Ла-адно… Теперь, даже если я опомнилась, назад дороги нет. Я не стану посмешищем для него. Да, папа, за мной там «присматривали» — Ярослав со своей невестой. Обхохатывались, наверное, как я за женихами пришла. И тот купон так вовремя привезли, тоже ржали, наверное. Даже Бешеная Ираида в курсе.

Так что приобщимся к европейскому аристократическому обществу, родители. Граф — это много или мало? — несло меня, — такс, замок небольшой такой я видела в нэте, а вот размеры владений и состояния нужно уточнить. Мелкая виконтессой будет. Или у нее не будет права наследования титула? Не пресекать же на корню древний род, придется рожать, блин. А так даже лучше, когда нету выбора. Никаких метаний, сомнений…

— Делай, как знаешь, — папа вышел из гостиной и поднялся на второй этаж. А я прошла в библиотеку к компьютеру. Нарыла сведения об Антонио. Позвала маму:

— Ма-ам, иди сюда! Покажу, где мы будем жить в Италии. Красивый замок, в скалах, над рекой. Наверное, в горах где-то. Ма-ам!

Сидела и бубнила тихо: — Такс, а какие тут у нас горы в Италии?

— Аппенины, — донеслось из-за спины голосом Ярослава. Сердце подпрыгнуло.

— Офигел вообще? Заикой сделаешь. А ты точно знаешь? Нужно уточнить. Да, действительно — они. Ну, и ладушки. Теперь, если ты такой умный, то скажи заодно и телефон выставки, будем закрывать вопрос. А? Не умный? Ну и ладно, для этого есть справочная служба. Вы с отцом хотели узнать о бабушке? Пошли, не будем тянуть.

Встала, обошла Ярослава, не глядя ему в лицо. Все-таки чувствовала себя паршиво в этой ситуации. Охотница за женихами, твою ж… Он попытался взять за руку. Я изумленно вскинула на него глаза.

— Ты чего?

— Нужно поговорить.

— Так пошли. Подожди в гостиной, я только переоденусь. Не ждала вас так быстро. — Я глянула на свой домашний костюмчик, почти пижаму. К его отцу выходить в таком неудобно.

— Арина! Мне. Нужно. Поговорить. С тобой.

— Ага, сейчаз-з. Только штанишки подтяну. Отвали. Сказала — жди. Что у тебя с рукой? Бандитская пуля?

— Что-то вроде того.

— Сочувствую.

В гостиную я вышла прилично одетой. Аркадий Иванович, Ярослав и родители сидели в креслах и на диване. Я поздоровалась, села и с ходу начала рассказ:

— Я не знаю, что там случилось у вас в семье, но Бэллу я по-настоящему любила. Милейшая, добрейшая, чудесная женщина. Необыкновенно красивая даже в старости. Знаток искусства и этикета, с изысканной правильной речью и манерами. Я шла к ней, как на праздник, отдыхала душой, многому научилась. Она была уже очень слаба, когда я ушла оттуда. У нее мелко дрожали руки, иногда подворачивались ступни. Ей отчаянно нужно было общение и помощь, и я ей помогала. Больше года.

Она не говорила, кем была там, сказала только, что моя бабушка была ее подругой, а дед — военачальником, опорой власти. И что он не справился потому, что не все зависело от него. Она сказала, что я не просто так работаю здесь — у нее были на меня какие-то планы, но теперь этого нельзя, да и вряд ли получилось бы. Плакала…

Рассказывала, что тот мир прекрасен, необыкновенно, немыслимо. И если там любят, то так… Что там выбирают себе пару не только по внешности, но и по необыкновенно притягательному запаху. Людей той реальности отличает замечательная грация и легкость движений. Там все более драматично, чем у нас. Там, сражаясь за право любить, иногда отдают жизнь. И это прекрасно и страшно одновременно. Любят всем сердцем и живут страстями. И это опасно и восхитительно. Там из-за красивых женщин дерутся на дуэли, разыгрываются трагедии и драмы — возможны даже похищения. Поэтому им нужны сильные мужчины, способные защитить, отстоять. И мы не люди, там у нас была бы еще другая сущность. Но это не оборотни — что-то другое. То, что случилось там и сделало нас беглецами, случилось из-за жажды власти и женщины.

Вот и все. Мы мало говорили тогда, она плакала. Сказала, что очень устала. Утром ей стало плохо с сердцем… я узнала потом.

Я выскажу свои соображения, если вы не против. Хотя вполне возможно, что я и ошибаюсь. За ней присматривали мои знакомые и муж. По всей видимости, по поручению нынешней власти того мира. Возможно — нового короля. Она сказала, что раньше не подозревала, что находится под надзором. Она ненавидела тех, кто убил ее мужа, а ее сделали изгнанницей, и наверняка хотела отомстить.

Скорее всего, она возлагала надежды на законного наследника престола — своего внука. Возможно, у нее были сообщники оттуда и план по возвращению законной династии на трон того прекрасного мира. Наверное, по приезду из-за границы она посвятила в свои планы вашу жену, Аркадий Иванович. Предлагала сообщить внуку, кем он является, где родина его предков и что он вообще не человек. Но всякая борьба за власть опасна и возможность попасть на плаху там реальна. Поэтому, скорее всего, ваша жена категорически отказалась привлекать к ней своего сына и запретила говорить ему что-либо. Видимо, это и стало причиной ссоры. Мне жаль…

Похоже, что сейчас в том королевстве что-то происходит. Похитили после смерти низложенной королевы Алекса, убили моего Веллимира. Возможно, там продолжается борьба за власть. Про то, что они не справляются с управлением отнятых феодов, вы знаете. Возможно, растет недовольство масс. А может быть и так, что и незаконная королевская династия не связана древними обрядами с землями королевства и они ей не послушны. Безусловно, какой-то план у них был, они надеялись справиться. Но, судя по словам Мира, что-то пошло не так.

Законные владельцы феодов мистическим образом, при помощи своей второй сущности связаны с самим духом своей земли. Они исцеляют подданных, могут урегулировать природные катаклизмы. Скорее всего, у королей такие же или даже более широкие возможности, но уже в масштабах королевства. А если нынешний не справляется, то страдает все королевство.

Она чувствовала ответственность и боль за ту землю, хотела восстановить справедливость, вернув на трон сильного законного наследника. Я не вижу в этом ее вины. На монархах лежит огромная, страшная ответственность. Она ее осознавала даже в изгнании.

— Ты тоже умеешь причинить боль, — прошептал он.

— Я больше не хочу быть жертвой, Ярослав.

— Я смогу беречь тебя, я буду дорожить тобой и я не стану обещать, что на тебе не будет синяков и засосов. Я честен с тобой. У меня никого не было с лета. Я не понимал и не понимаю причину той твоей паники, твоего отвращения ко мне. Это было больно, Арина!

Но я не собирался отказываться от тебя, просто дал время успокоиться. Я готовил этот дом к вашему приезду. Покупал игрушки, обустраивал детскую и игровую для Славки. Я мечтал, что у меня будет здесь семья — ты и она. Она похожа на тебя и ничего в ней не напоминает о нем. Ты красочно описала, что он с тобой делал. Когда ты исчезла, я знал, что ты с другим. И это тоже было больно! Мне было больно не час, не месяц, мне было больно годы. Я думал, что это навсегда.

Да, они всегда висели на мне, сколько себя помню. И я точно — не замечал их. И да — привычка не отказывать себе в женской ласке есть у всех успешных парней. Твой Мир тоже не отказывал себе до того, как ты ответила ему. И Аньку я взял с собой, чтобы не висли другие, которые проходу не дают. И она действительно сестра и часто так выручает меня. И она тогда офигела от тебя и шептала мне об этом. Я два часа смотрел, как ты зачарованно не сводила с него глаз! И это тоже было больно!

И то, что ты так легко отказываешься от меня, думаешь не больно? Подарив мне за три года всего один поцелуй, который я не могу забыть! Ты моя сплошная боль! Ты меняешь меня, ты уже изменила. Но я не смогу хранить тебе верность всю жизнь, не имея доступа, твою мать, к твоему телу! Мне нужна хотя бы надежда, а ты не даешь ее мне! Ты шарахаешься от меня, как от зачумленного, устраивая истерику. Я тоже могу, как он, довести тебя до исступления! И способен на любой марафон! Так дай же мне возможность это сделать! — Он садонул перебинтованной рукой по столу, и там что-то крякнуло внутри. Ярослав застонал, баюкая руку.

Я на ослабевших ногах вернулась на два шага и плюхнулась на стул. Я боялась его сейчас.

Аркадий Иванович кашлянул, сказав потом:

— Ненормальный… теперь точно перелом.

Папа молча сделал звук в телевизоре громче. Показывали видеосъемку того первого дня выставки. Притихшие посетители и вцепившаяся в Ярослава сестра. Судорожно рисующий меня Антонио и я, замершая и пожирающая его глазами.

Ярослав глухо застонал и выскочил из гостиной. А события на экране развивались. Я встала, медленно пошла на выход, мой воздушный поцелуй Антонио. Камера обводит всех. Ярослав, кинувшийся за мной и остановившийся у входа. Удар по стене кулаком. Сестра возле него. Захлебывающийся комментариями ведущий передачи. Что-то о русских женщинах, сенсации, просьбе помочь в поисках красавицы и прочая чушь.

Папа прокашлялся.

— Африканские страсти. Ну, учитывая происхождение… Мать, как хорошо, что я не разбудил этого в тебе. Ты меня вполне устраиваешь в человеческом облике. Арина, все это действительно драматично, а так же прекрасно и страшно одновременно — мебель сломана. Боюсь, что и рука тоже. Там повторно травмировано. Нужен осмотр травматолога, а лучше — рентген.

Аркадий, что выросло, то выросло и это теперь нужно снова как-то прятать. Что будем делать? Вопрос времени стоит остро. Шумиха большая, это же краса и гордость русского народа… Это достояние нации, скорее всего, не собираются отдавать проклятым империалистам. Нужно принимать срочные меры.

— Папа, пожалуйста, кончай хохмить. Аркадий Иванович, извините меня за этот стриптиз. Я сожалею — накипело, знаете ли.

Он покачал головой.

— Действительно — страсти иномирные. В короли ему еще рано — выдержки маловато. Арина, все очень серьезно. Сейчас они просто раскачиваются. Потом начнут препарировать. Кто ты — выяснят быстро. Отзовутся те же однокурсники. А потом начнут просто зарабатывать деньги на теме. Вытащат то, что ты мать-одиночка, будут охотиться за фото Славки. Будут обвинять в корысти и черт знает в чем. У них есть съемка того, как ты ожидала именно его.

— У меня не было этого чертового пригласительного. Просто хотела попросить провести. Кто, как не хозяин выставки, смог бы это сделать? Просто не пришлось просить.

— Дело не в этом. Нужно переждать все эти ток-шоу и выступления анатомов и психологов. Я не понимаю, отчего вообще все это получило такой резонанс? С чего сенсация? Ты очень красивая девушка, но не до такой же степени?

Послышался голос мамы. Она стояла со Славкой на руках у двери.

— Я думаю, что дело не только в красоте. Тот художник… это было, и правда, как гипноз. Он своим восхищением и всем поведением поднял ее на недосягаемую высоту. Это одномоментный пиар. А она нечаянно подыграла ему, проникшись его романтическим настроением. Это, как игра талантливых актеров — им поверили. А они верили друг другу. Арина правильно сказала — повышенное внимание к ней из-за его внимания.

Папа вышел посмотреть, где Ярослав и проверить его руку. Аркадий Иванович сюсюкал с мелкой, сидящей на руках у мамы. Мелкая пыталась схватить его за нос. Я потеряно водила рукой по сломанному столу.

— Он вчера показал руку врачу? Он всегда такой бешеный?

— Не замечал, пока не начались его проблемы с тобой. Вы уж определитесь как-то между собой. А то страшно рядом находиться. Между вами искрит. Ладно, Виктория Львовна, пойду я заберу Ромэо да поедем домой. Он опять сегодня проведет ночь под холодным душем. Решай, Ариша, быстрей про доступ к телу, мучается же мужик. Мебель, опять же…

— Непременно. Я рада, что вам всем весело.

Он хохотнул и вышел. Сумасшедший день, ненормальный и так и закончившийся ничем.

Их машина давно уехала. Папа объявил, что под вопросом перелом пятой пястной кости. Они поехали в травму.

Этой ночью Славка дала нам концерт. Лезли сразу два зуба. Мы с мамой как будто и сменяли друг друга, но все равно было не уснуть. Поэтому утро встретили в детской — одна на кровати, другая с мелкой на руках. Под утро она успокоилась — то ли подействовало обезболивание, то ли само попустило, но она уснула. А мы поползли вниз на кухню, чтобы выпить кофе.

По нашей с мамой просьбе у нас уже сутки не было повара. Женщина готовила теперь в городской квартире хозяев. В ресторанное обслуживание мы уже наигрались, поняли, что это спец. обслуживание не является обязательным условием проживания здесь. Поэтому попросили разрешить готовить самим, поскольку я уже потихоньку могла заниматься ребенком, щадя плечо, а мама на стенку лезла от безделья. Папа был не против.

Так что сейчас на кухне было пусто и тихо. Кофейный автомат тихо щелкал, а мы ждали, глядя на него и зевая по очереди. Папа еще спал. Он, бедный наш, кажется, отсыпался здесь за всю свою жизнь. Мама поставила чашки с кофе на стол, подсунула ко мне сахар и спросила:

— Так что ты решила? Едем домой, в Италию или все же дашь шанс Ярославу?

— Мам, сейчас даже думать не хочется ни о чем, не то что решать. До поезда еще есть время… В Италию вряд ли. Стремно что-то. Слишком много патетики, боюсь, что не смогу соответствовать. Все же я земная женщина, а не муза. Опять же — проклятое университетское прошлое. Увлекусь, могу и выразиться ненароком. Разочарую… И язык учить придется, а у меня с этим — сама знаешь… Да и вообще… Наверное, все-таки домой. Меня не ищут, хотели бы — за три года нашли бы. Дома хорошо… Восстановлюсь на заочном. Ты ж посидишь с мелкой, пока сессия?

А Ярослав… Наговорить можно многое. Тут имеет место уязвленное самолюбие и нереализованное желание. А любовь… вот это их искусственное чувство, вызванное поцелуем, страшная штука, мама. Совершенно не зная человека так прикипеть к нему — это ненормально, что бы там ни рассказывал Мир. Так хотеть, так зависеть, умирать в его руках и потеряв его. Если бы это проснулось тогда в Ярославе — выжить без меня он бы не смог. Я тогда откликнулась, но не так, как с Миром, а по земному, нормально. Так что это не любовь у него. Пройдет, как мы уедем. Найдет себе кого-нибудь, как ни больно говорить об этом, находил же до этого. Страшнее, если я поверю и доверюсь, а он добьется своего и успокоится, по привычке уйдя в загул. А я, кажется, люблю его, я просто не выживу. Боюсь.

— Ты тогда и не успела почувствовать ничего — тебя больно ударили с этим спором. И с Миром — там было еще и ожерелье. А у Ярослава наше, земное воспитание, заставляющее держать себя в руках на людях. Откуда ты знаешь, что творилось с ним, когда ты тогда пропала? Конечно, могли временно помочь и заменители, суррогат, но очевидно ненадолго, раз он так и не забыл тебя и зовет до сих пор. Когда принимают такие решения, на догадки полагаться нельзя. Тебя вылечил тогда Мир. И от первой любви, и от обиды… А теперь ты опять боишься поцеловать его? Я не понимаю. Это же прояснит все, ты выяснишь…

— Мама, да мне не надо прояснять ничего. Я все и так знаю. А он в любом случае вцепится, как клещ… Не надо, мама. Не хочу сейчас…Спать хочу. Кто первый идет — ты или я?

Первой пошла мама, а я приготовила обед. Кормила папу, занялась потом дочкой. Когда мама вышла и отпустила меня, я уже порядком устала и сразу пошлепала наверх. И спала, когда папа растормошил меня и сказал, что позвонил Аркадий Иванович и велел в семнадцать часов обязательно смотреть местный прямой эфир. В чем дело, он не объяснил.

В прямом эфире давал интервью Ярослав. Я посмотрела на папу:

— Что это? Ты знаешь? Он сказал?

Он покачал головой и приложил палец к губам. Тихо подошла и села рядом мама. А ведущий продолжал:

— Вы согласились дать интервью. Почему?

— Чтобы защитить интересы своей семьи. Нам с женой не нравится вся эта шумиха, что поднялась вокруг нее. Я пришел сказать, что женщина, так заинтересовавшая журналистов — моя жена Арина.

— Вы ничего не напутали? Незнакомка назвалась Арианной.

— Это ее второе, родовое имя. Так принято было у них в семье — старинные дворянские традиции.

— Но вы пришли на выставку порознь.

— Мы с сестрой ждали ее внутри — она опаздывала. Это моя вина, я разговаривал по телефону, и она не дозвонилась ко мне, а пригласительный был у меня. Она, увидев Маэстро, хотела подойти к нему и попросить проводить ее внутрь, ко мне. Но просить не пришлось. Художник проявил понимание и сам предложил ей руку, проводив на свою выставку.

— Судя по тому, что сняли журналисты, так и было. Но вот внутри… Вы так и не подошли к жене.

— К сожалению, я не интересуюсь живописью, такой вот недостаток, но моя жена и теща — она искусствовед, являются ценителями и знатоками. Творчество Маэстро давно интересовало их. Теща осталась с внучкой, а жену я захотел порадовать. И когда увидел, что у нее персональный экскурсовод — сам автор, только рад был за нее.

— А то, что она позировала…

— Ну и что здесь такого? Такая женщина достойна того, чтобы украсить собой полотно любого автора. Не каждый автор достоин ее. Я бы не разрешил ей позировать авангардисту.

Они оба посмеялись. Журналист вежливо, а Ярослав — снисходительно. Он замечательно держался, непринужденно. Красивый, уверенный в себе молодой мужчина. В движениях и даже в статичной позе — скрытая сила. Журналист как будто чувствовал эту скрытую опасность — держался вежливо и предупредительно. Уже видно было, что сделать сенсацию из этого интервью у него не получится.

— Почему никому не известно о вашей женитьбе, почему вы скрывали ее?

— Почему скрывали? Мы женились, когда я был на пятом курсе. Она была неприступна для мужской части нашего университета. Прекрасная чистая девочка, отказывающая всем во внимании раз за разом. Меня она тоже отшила. Я от отчаянья даже спорил на нее. Не понимал тогда, что мне не нужен лишний стимул, чтобы снова и снова пробовать завоевать ее.

Для нас все решил почти случайный поцелуй. Ее первый поцелуй принадлежал мне. Это самое прекрасное воспоминание в моей жизни. Мы расписались без шума. Весь университет знал, что она вышла замуж. Сразу наступила беременность, а она с первого же месяца плохо переносила ее. Поэтому мы отправились к морю, в дом родителей моего отца. Дочка родилась там. Воздух, море, солнце, фрукты — мы долго не решались увозить ребенка из этого рая в наш Питер. Но даже частые поездки друг к другу потом — этого мало. Мы скучали. И вот недавно я привез семью домой.

— Вашей дочери сейчас…

— Мирославе уже два года, три месяца и восемь дней.

— Ярослав, Мирослава, сына назовете Ростиславом?

— Имя будет выбирать Арина, но идея неплоха.

— Простите, но я должен задать этот вопрос. Вас неоднократно видели с другими красивыми женщинами. Это…

— Эскорт услуги. Моя жена всегда сама выбирала мне чистое сопровождение по интернету.

— Но несколько женщин, отозвавшихся…

— Претендующих на мое пристальное внимание и не дождавшиеся его, теперь пытаются таким образом внести раскол в мою семью. Это не новость для меня. Я сам виноват, что не выводил свою жену в свет. Они увидели бы, что конкуренция невозможна. Для меня существует только она.

— Она так доверяет вам?

— Доверие это величайшая ценность. Я всю жизнь буду доказывать ей, что достоин его.

— Вы слышали слова Маэстро и его предложение вашей жене?

— Маэстро джентльмен, аристократ до мозга костей. Он не позволил бы себе предлагать брак замужней женщине. Его ввело в заблуждение отсутствие обручального кольца. Арину раздражают кольца, она их не носит, как и серьги. У нее даже уши не проколоты. Только колье и иногда браслеты.

— Маэстро хочет подарить свою картину Арианне. На память о встрече.

— Моя жена воспитана в интеллигентной семье, и я знаю, что не сможет принять такой дорогой подарок. Но ее очень заинтересовал тот рисунок. Если бы Маэстро подарил его, то этот, даже если просто набросок, стал бы семейной реликвией. Я вышлю наш адрес в дирекцию выставочного комплекса.

— А если Маэстро захочет передать рисунок сам?

— Я с трудом переношу возле моей любимой других мужчин, тем более — проявивших к ней мужской интерес.

— Вы считаете его опасным соперником?

— Теоретически — да. Он интересен, в том числе как личность, талантлив, романтик, не стар еще. Да, он опасен. Но не для моей жены. Она не способна на предательство. Но я все равно ревную ее к каждому столбу.

— Этот ваш удар в стену тогда…

— Я с трудом вынес даже ее восхищенный взгляд поклонницы его незаурядного таланта, направленный на него. А воздушный поцелуй был совсем лишним.

— А что с рукой?

— Перелом. — Показал руку в повязке Ярослав.

— Вы не считаете, что это немного… слишком?

— Я знаю, что слишком. Но знаю так же, что никогда и никому не отдам ее и всегда смогу защитить и отстоять свое.

— Вас расстроило еще и то, что она ушла, не подойдя к вам, даже не взглянув?

— Почему? Мы обменялись взглядами. И я знал, что она опаздывает на встречу к отцу.

— Благодарю….. бла…бла…бла.

Я сидела, уставившись на экран, где уже показывали другой сюжет. Пыталась понять — зачем это? Ну не заставить же меня так выйти за него замуж? Да мне будет плевать, как он станет выглядеть после своего вранья, если я окончательно решу уехать. Зато теперь я могу спокойно выйти на улицу, пойти куда хочу, хоть в кино, хоть на выставку. И Славка защищена. И даже спор, тот позорный для меня момент, он вывернул в мою пользу на случай, если о нем проговорится кто-то из однокурсников.

Это все хорошо, но теперь же…что теперь же? Я чем-то обязана ему, что-то должна? А если развод? Я скривилась. Опять сенсация, опять налетят. Нет, с разводом нужно подождать. Пока. Некоторое время. И он отрезал мне путь в Италию, окончательно и бесповоротно. Вот она — истинная причина того, что он согласился там выступить. И что никому не отдаст свое… какого-то среднего рода.

На лице бесконтрольно расползалась улыбка. Я попыталась убрать ее, но ничего не получалось. Поискала глазами видеокамеру и не нашла. На всякий случай погрозила кулаком всему пространству. Папа и мама тоже улыбались, глядя на меня.

— Вот же наглый, правда? Как вам такой неожиданный зять? Я в шоке от такой беспрецедентной, неслыханной, уникальной, непревзойденной наглости. Так врать и даже не краснеть! Талант, просто талантище. Я учту эту его выдающуюся способность, да-а… Но как все вывернул! Папа, невзирая на возмущение тем, что на этот раз он таки лишил меня жениха, я не могу не восхищаться этим…этим…мужчиной. Мама, одень-ка мелкую на улицу, мы пойдем погуляем, охладимся.

Он примчался, когда мы с дочкой были еще на улице. Она носилась, двигалась и я не боялась, что замерзнет. Поэтому решила погулять подольше. Да и на улице было неплохо — ни дождя, ни ветра. Травка все еще зеленела. А туи всякие, сосны и можжевельники заслоняли собой унылую осеннюю наготу деревьев. Детский комбинезон почти весь уже был в пятнах от травы и грязи. Мордень у мелкой раскраснелась от свежего воздуха и беготни. Мы обе наслаждались прогулкой.

Я стояла около дерева и наблюдала за ней, когда увидела подходящего ко мне Ярослава. Он шел, улыбаясь, и ко мне вернулось то настроение после просмотра его выступления. Я хмыкнула:

— Ну, муж мой, привет. Ну, ты же и наглый тип, я тебе доложу.

— Не надо, я все слышал. Прослушал перед тем, как ехать сюда. Смотался по-быстрому в офис.

— Зачем? — оторопела я.

— Опасался. Мне нужно было узнать твою реакцию. А так я знаю, что ты мною восхищаешься, — улыбался он осторожно.

— Спасибо. В том числе за то, что не оскорбил его, а даже наоборот. Ты действительно — принимаешь большое участие в моей жизни. И твой папа. И поездка за нами, и дом — тот и этот, и этот бросок на амбразуру сегодня. И ты так держался там… Случайно, не видел перед этим список вопросов?

— Что ты? Я готовился всю ночь.

— Ага, высчитывал, сколько дней Славке.

— Ну, отец должен знать такие вещи, тебе не кажется?

— А почему я среднего рода?

— Ну, это образно, наверное… я не помню. Все-таки волновался, видимо.

Мы вдвоем загнали в угол и отловили Славку и вели ее к дому. Впервые за все время нашего знакомства разговаривали нормально — посмеивались и шутили. А когда подошли к ступеням крыльца, получилось, что оба держим мелкую за ручки. И как-то синхронно стали вдвоем переставлять ее со ступеньки на ступеньку, держа на весу. Она радостно повизгивала и похрюкивала, а мы улыбались.

Ушли вовремя — поднимался ветер и холодало. Мама встретила в вестибюле.

— Сколько можно гулять? Темно уже. Ты ее заморозила. — Сдернула она рукавички со Славки и сжала ручки. — Руки замерзли. Раздевайте скорей. Я наберу ванночку, согрею и помою перед сном заодно.

Я быстро расстегнула комбинезон, выпростала ручки. Ярослав подхватил мелкую подмышки и поднял. Я мигом стащила сапожки и грязный комбинезон. Сняла шапочку, когда она уже нетерпеливо дрыгала ногами и что-то возмущенно лепетала. Перехватила у Ярослава дочку и притянула ручку к губам.

— Мам, ну ты чего? Нормальные ручки. Ты чего панику поднимаешь? Мы чуть комбинезон не порвали.

— Давай ребенка. Ярослав, у тебя же рука-а… Как же ты?

— Я левой держал. А сейчас ладонью и большой с указательным свободны. Не беспокойтесь, Виктория Львовна. А что у вас на ужин? Я бы покушал чего-нибудь.

Он прошел в гостиную, где папа читал книгу, и они, скорее всего, обсудили сегодняшнее интервью. А мы с мамой быстро покормили Славку после помывки, и мама утащила ее спать, пока я накрывала на стол на кухне.

Когда у нас работала повар, мы питались в гостиной, которая находилась от кухни через вестибюль. Женщина таскала приборы, еду в посуде, сервировала и накрывала стол. Мы пытались помочь, она отказывалась, мотивируя тем, что это ее работа. И мама, и я чувствовали себя неудобно. Сейчас мы кушали на кухне. Помещение почти в двадцать пять квадратных метров вполне вмещало в себя нашу семью. Большой круглый стол с удобными стульями, которые мы перетащили из гостиной вместо табуретов, был расположен около окна в пол.

За окном уже совсем стемнело, усилился ветер, тонкие ветки огромной березы, растущей у дома, гулко стегали по металлической крыше. А над нашим столом лампочка под большим тканевым абажуром, стилизованным под старину, лила мягкий желтый свет на этот уютный кусочек окружающего пространства.

Я опустила штору, отсекая комнату от неуютной поздней осени. Мы расселись вокруг стола. Мама вытащила из духовки противень с куриными окорочками и круглыми картошинками, запеченными под майонезом с прованскими травами и чесноком. По кухне поплыл одуряющий аромат мяса и специй. Ярослав с восхищением протянул:

— Сто лет не ел куриных окорочков.

Мама запаниковала:

— Это не американские. Это с местной птицефабрики. Конечно, блюдо не диетическое, но мы же…

— Виктория Львовна, я сейчас слюной захлебнусь. Я сегодня даже не обедал, давайте уже скорее. Пахнет просто божественно, сил нет терпеть. Я еще в гостиной предвкушал этот прием пищи, не томите.

Мы рассмеялись. Мама повеселела. Получался хороший, семейный какой-то ужин. Папа посетовал на то, что под такую еду да рюмочку бы. Жаль, что Ярослав за рулем. А тот, немного замешкавшись, подхватился и достал из кухонного шкафчика маленький графинчик с коричневатой жидкостью.

— Если вы разрешите мне переночевать в одной из гостевых комнат, то… Да? Ну, тогда, Виктор Александрович, за качество этого напитка я ручаюсь. Это замечательный коньяк из Армении. Ваш повар совершенно варварски использовала его для приготовления соусов, кремов и прочего.

Его нельзя пить во время еды. Максимум — сыр, фрукты. Этот напиток смакуется у камина в такие вот ненастные вечера. Когда выключен свет и только живой огонь и свечи слегка освещают комнату, пронизывая своим отблеском благородную жидкость в хрустальном бокале…

Но мы русские люди и пара глотков перед едой не шокируют никого. Дамы, рекомендую попробовать. Всего глоток, это того стоит. А потом мы с вами, Виктор Александрович, продолжим. Вы еще не зажигали камин в гостиной? Организуем. И свечи тоже.

Это зачаровывало. Понятно, что он старался произвести впечатление, но очарование его слов действовало, атмосфера за столом стала какой-то романтической, умиротворенной. Мы подняли бокалы, попробовали напиток.

Возможно, это и было что-то особенное и выдающееся, во всяком случае, папа оценил. А по мне, так вино было гораздо вкуснее. Что честно и сказала. А мне тут же в два голоса стали рассказывать о способе выращивания винограда для приготовления этого напитка, об особенностях местности и климата. О самом процессе, времени выдержки и условиях хранения в специальной таре. Я слушала и старалась особо не смотреть на то, как Ярослав пытался одной левой рукой справиться с окорочком, а в результате переключился на картошку.

Я встала, принесла чистое кухонное полотенце и положила ему на колени.

— Не мучься, здесь все свои. Бери рукой, это тоже никого не шокирует. Если хочешь, мы тебя поддержим. Руками действительно удобнее, — и подала пример.

Закончив ужинать, отправили мужчин зажигать камин, а сами стали убирать посуду, мыть ее. Я принесла маме очередную порцию тарелок и увидела, что она плачет… Слеза капнула на мыльные руки.

— Мама? — прошептала я изумленно, — ты чего? Что не так?

— Ты тогда чуть не умерла… Это было так долго, так тяжело, Ариша. Так страшно. Я думала, что уже никогда не будет так вот, как сегодня. Просто хорошо, безо всяких… Не обращай внимания. Мне просто хорошо. Это от счастья, наверное. Иди, посмотри, что они там делают. Я сама домою.

Дрова в камине разгорались. Ярослав ушел переодеться в домашнюю одежду, а папа перетаскивал журнальный столик ближе к середине дивана, переставлял на него чистые хрустальные бокалы и вазу с виноградом. Два тройных подсвечника уже стояли наготове. Я понюхала свечи — восковые. Запах вощины, медовый и пряный. Такие мы зажигали у Бэллы.

— Папа, ты проникся?

— Да… наверное. Иногда хочется вот такого чего-то, праздника для души, что ли? Тихого праздника. Тебе открыть вино? Маме не дадим — пусть подежурит. Мелкая спит… хоть бы сегодня без концертов. Зубы прорезались, я смотрел — вышли сразу оба вторых нижних моляра — удивительно… Смазал десны на ночь гелем.

Мы засиделись допоздна. Это и правда был замечательный вечер. О чем мы только ни говорили, даже о забавных случаях из папиной врачебной практики. В конце концов, решили расходиться спать. Диваны были мягкими, и попа глубоко погружалась в наполнитель, заполняющий собой толстую, словно слегка пожеванную кожу обивки. Ярослав подал мне руку:

— Прошу вас.

— Благодарю, Ваше высочество, — почему-то ответила я. Очевидно, проникшись всей атмосферой вечера и этим его обращением и галантным жестом. У него блеснули глаза. А в коридоре второго этажа я была перехвачена им, когда выходила из детской, посмотрев на спящих Славку и маму.

Он обхватил меня, притиснув мои руки к бокам, и практически обездвижил, прижав к себе. Молча, ничего не говоря, уткнулся носом мне в макушку. Я замерла. В голове проносились разные мысли, но не было противления, не было паники. Он отстранился слегка, перехватил меня за плечи и стал наклоняться к моему лицу, задержав дыхание. Я покорно закрыла глаза. Будь что будет, пускай целует… Не дождавшись ничего, посмотрела на него. Он, отвернувшись в сторону, сжимал губы.

— Я хочу, чтобы ты сама… Чтобы это было твое решение. Чтобы ты сама подошла ко мне. Чтобы доверяла. Я буду ждать. Ждал дольше. Спокойной ночи, моя королева.

И что это было, спрашивала я себя, уже стоя в своей комнате? И что это за дурацкие приколы, что за странные выверты уязвленного самолюбия, когда у меня уже все дрожало внутри от предвкушения, когда ноги ослабели, и шумело в голове? Дурак… Это я все усложняю, я тяну с решением? И как он себе представляет это «подойду сама»? Я все-таки девочка, блин. Я стесняюсь, в конце концов, и это нормально. Это же сколько нужно выпить, чтобы… Ну… сам виноват. Пусть сам и расхлебывает. Под холодным душем.

Я уснула быстро, устав и от вчерашней бессонной ночи, и от дневных впечатлений. Дегустация вина тоже, видимо, помогла. Наутро, когда мы встали, Ярослав уже уехал. Славка сегодня дала выспаться.

Позвонил Аркадий Иванович и поинтересовался, не передумали ли мы и могут ли они надеяться увидеть нас на празднике? Ярославу нужно, наконец, вывести свою «жену» на люди, а то эти самые люди не поймут, если после того интервью…ну, и так далее. Мама отказалась категорически, потому что никакой незнакомой няне она Славку не доверит и это не обсуждается. Папа считал недопустимым пойти без нее. А я… согласилась и на следующий день должна была поехать с Ириной Борисовной купить наряд ей и заодно — себе.

Я не стала кокетничать и выяснять вопрос с деньгами. Уже понятно было, что все оплатит «муж». После полета на частном самолете, повара, дома с обустроенной детской и игровой, как-то понятно было, что …в общем, я согласилась. Папа уехал сдавать билеты, мелкая не капризничала, день прошел, как обычно.

Ирина Борисовна заехала за мной сама, она была за рулем какой-то светлой иномарки. Еще по телефону извинилась, что у нас мало времени, и она ждет меня в машине. Там мы немного помолчали сначала, все же отношения студент-преподаватель подразумевали немного иную программу. А новые мы еще как-то не построили. Потом я поинтересовалась, а куда все-таки мы едем?

— Я, Арина, сама хотела спросить об этом. Для себя-то я все уже решила и выбрала, а вот для вас… Все будет зависеть от того, какое впечатление вы хотите произвести.

— Ирина Борисовна, я предлагаю вам обращаться ко мне на «ты». Мы сейчас не в университете. Мне так будет комфортнее и если вы не против этого…

— Не против. Так что ты решила? Будем соблазнять или уходить в тень?

— Мне бы лучше в тень. Привычнее как-то. Безопаснее опять же. Но насколько это будет соответствовать?

— Тебе нужно блистать. Вплоть до того, чтобы даже затмить невесту… — Она рассмеялась. — Так уж получилось, что, как ни крути — в центре внимания все равно будешь ты. Нет-нет, я только «за». Дело в том, что я и сама среди этих людей… не мой круг, уж не знаю — к сожалению или… Так что ты меня очень выручишь, отвлекая внимание на себя.

— Мне бы так же… а почему? Хотя… я ничего не знаю о вас и ваших отношениях.

— Вот и я о том же. Поэтому мы сейчас заедем на несколько минут в кофейню. Арина, мне нужно рассказать тебе кое-что, чему я была свидетелем. Так случилось, что уже не могу быть равнодушной, только не после того, что видела. И после вчерашнего.

В почти пустой уютной кофейне мы сели за дальний столик у окна, и я приготовилась слушать, смакуя кофе.

— Ты уже знаешь, что познакомились мы с Аркадием тогда, в его офисе. Он сразу уделил мне внимание, я этого не ожидала… А потом и вообще неожиданно оказал неслыханное доверие — ознакомил со своими планами по строительству, с проектом. Вкратце по причине недостатка времени, но я понимала, что такие вещи не показывают и не рассказывают незнакомым, посторонним людям. Не знаю, что его зацепило во мне — мой ли решительный характер (а я знаю свое прозвище), мои ли знания, но уж точно не внешность и статус. Уже на следующий день пригласил на невинное свидание, назавтра тоже. Я была удивлена, очень удивлена…

А еще через несколько дней попросил о помощи. Я по голосу поняла, что все очень серьезно. А когда подъехала, и мы вошли в его квартиру… Ярослав сидел на полу под стеной, откинувшись на нее. Стена в крови, руки тоже. Запрокинутое лицо с закрытыми глазами в кровавых полосах, как будто он вытирал слезы окровавленными руками. Не отвечает, не слышит…или не хочет…

Аркадий неестественно спокойным голосом объяснил мне, что он не ест и не пьет уже вторые сутки. Всего на полчаса он оставил его одного и вот … Что он не может вызвать скорую — понятно же, что последует посыл к психиатру. Он искал эти дни врача, которому можно довериться. Состояние ненормальное, если учитывать причину — отставку у любимой девушки. От этого не впадают в такое отчаянье, ну максимум — напьются или найдут другой способ отвлечься. Но так страдать…

Аркадий просил меня исполнять его персональные поручения по проекту жилищного комплекса. Каждый день нужно было что-то решать, с разными людьми и в разных местах, а он не мог оставить сына. Я стала его личным помощником. В случаях, когда не могла решить чего-то сама вместе с остальными его помощниками, он консультировал по телефону и… в общем, это неважно. Сейчас не об этом.

Ярослава вытаскивал из этого состояния психиатр, не знаю уж, что там за препараты… потом хороший психолог… Я еще сразу спросила — если я правильно понимаю, все из-за Арины Лескаевой? Она адекватный, нормальный человек. Объясните, позовите ее, попросите о помощи. И узнала что ты сейчас в таком же состоянии на грани жизни и смерти по причине гибели твоего мужа.

Ярослав справился, не сразу, но справился. Даже защитил диплом, правда — со сдвигом на год. Это было долго — апатия, нежелание что-то делать, потеря жизненных ориентиров, цели.

Отец пробовал разные способы пробудить его интерес к жизни. Им, мужчинам, это виднее. Что его разбудило — женская ласка, путешествия или просто время лечит? Прошлым летом он уже присутствовал на каких-то переговорах — спокойный, холодный, равнодушный. А этим — стал появляться с девушками, с которыми знакомился уже сам, даже начал улыбаться.

Я все это время встречалась с его отцом. Не стала отказывать в том, что хоть немного радовало его, отвлекало. Я влюбилась, но не верила, что и он меня любит. Кто я и кто он? Нужна была в это время — это да. И когда поняла, что жду ребенка, приняла решение. Уволилась из университета, мне нельзя волноваться — беременность поздняя. И уехала к одной хорошей знакомой, давней подруге.

Как он меня нашел — до сих пор не знаю. Но я пережила несколько очень неприятных минут, очень. Я испугалась его, Арина. Он бушевал… Да, а когда узнал о беременности — чуть не заплакал. От обиды за недоверие, что ли? Он вынес столько… нервы ни к черту, наверное.

И я согласилась рискнуть — выйти за него замуж. За мужчину совершенно другого круга, красивого, богатого, который мог выбрать любую, а выбрал меня. Я решила поверить, что это возможно и будет продолжаться.

А почему я сейчас об этом говорю? Вчера утром Ярослав ворвался к нам в офис и, пардон, подхватив меня под задницу, поднял и закружил по комнате. Поставил, выпил половину воды из графина, улыбнулся отцу совершенно сумасшедшей, счастливой улыбкой и вышел.

Я к Аркадию с вопросом, а он смотрит сквозь меня, обхватив голову руками, и шепчет: — Господи, пожалуйста, пожалуйста…

Это все за гранью моего понимания — эти возведенные в энную степень переживания, чувства, эмоции. Это все слишком. Я не понимаю причины этого. Но я понимаю, что что-то случилось вчера между вами и ты причина всего и того, что он, вернее они оба сейчас счастливы. Если от тебя зависит счастье их обоих, а поэтому и мое, то я прошу тебя — сделай это, если тебе не все равно. Это как болезнь для него, он болен тобой. Вылечи его, я думаю, что и ты не пожалеешь.

И сделай следующий шаг, если это нужно. Мы очень сильные — женщины, мы должны спасать их иногда, когда они могут погибнуть без нас. Решись, как решилась я. Да, Арина?

Ярослав заехал за мной часа за два до торжества. В костюме, распахнутом пальто вошел в дом и, вручив маме цветы, сожалея, что они не будут присутствовать на помолвке, увел меня в машину. На улице подморозило, выпал первый снежок. И он, бережно поддерживая меня под руку и усаживая в машину, неожиданно выдал:

— Не учли прогноз. Давай сейчас заедем за длинной шубой. Эта не по погоде.

Я впала в ступор. Пооткрывала рот, как рыба, помолчала и ответила:

— А давай.

И мы поехали. Сидела и понимала, что сейчас я сказала «да» на все. Поймет ли он это? И осторожно поглядывала на него. Он смотрел на дорогу и улыбался — довольный до невозможности. Ну, если это доставляет такое удовольствие то давай, дорогой, сегодня едем тратить все, все твои деньги. Вместе.

Что ему и пропела, как могла. Реакция тоже была не совсем та, что я ожидала, а все та же блаженная улыбка.

— Ярослав, а за руль нельзя, если выпил.

— Я никогда не пью, когда сажусь за руль.

— А. Ага. — Нет, не пил, конечно. Собран, осторожен, скорости не превышает. Это я сделала вывод, посмотрев на спидометр, потянувшись взглянуть туда, по возможности, незаметно.

Машина остановилась на обочине, он всем телом развернулся ко мне и смотрел вопросительно. Я тоже, потом сказала:

— Ни о чем, Ярослав. Ни о чем мне не говорят эти твои телодвижения и порывы сейчас. Что с шубой не так? Я же не на Северный полюс, а из машины сразу в помещение. Или не статусная вещь?

Он опять улыбался: — Просто хочу.

— Ну, не буду препятствовать. Поехали.

В магазине мы остановились у входа, обводя глазами длинные ряды всех этих меховых изделий. В мехах я не разбиралась совершенно. Ту шубку, что была сейчас на мне, только слегка прикрывающую попу, выбрала для меня даже не Ирина, а продавец. Мне, вернее — нам, понравилось, и мы ее взяли. Серебристая норка с огромным шалевым воротником и мягкими широкими рукавами, два раза подобранными брошью. Насколько это было модным — я не знала. Но знала, что норка — это не очень дорого.

А сейчас, когда мы стояли перед этими рядами, я чувствовала себя не в своей тарелке, беспомощно и неловко. Дуб дубом же. Что и сказала Ярославу. Он подозвал консультанта, которая уже и так стояла на старте.

— Нам нужна длинная шубка, самая красивая. Цена не имеет значения, но значение имеет качество.

Женщина улыбаясь, вела нас по залу: — Насколько теплой должна быть шуба, и какой цвет вы предпочитаете?

Опять ответил Ярослав: — Теплую шубку мы купим потом. Сейчас — дорогая и красивая. Цвет — что-нибудь традиционное, натуральное.

Мне предложили снять верхнюю одежду, и он помог мне в этом, зависнув потом с нею в руках. Мы очень постарались с Ириной, выбирая мне наряд. Тонкое, сверкающее сплошным серебром платье без рукавов, с широкими плечиками, прихваченное под грудью, низко открывающее ее, спадало до кончиков туфель блестящими волнами. Очень скромное по крою. Вся красота заключалась в том, что оно обливало меня при малейшем движении жидким серебром, мягким лунным сиянием. Стилист, прибывший на дом, соорудил прическу, высоко собрав локоны, сделал макияж. Я надеялась соответствовать.

— Платье очень…ты в нем…и всегда.

— О-о, там было такое… с открытыми плечами — сказка. Но мой шрам… Теперь никогда не надеть ничего такого, даже купальник только с широкими лямками, — печально протянула я и замерла, озадаченно глядя на него. Странно, что я так раскрепостилась и откровенничаю с ним. И мне это нравилось. Что-то изменилось после того разговора с Ириной. Что?

— Что?

— Ничего, это я так. Не обращай внимания, Ярослав. Что это у тебя?

— Ирина Борисовна сказала, что будет в самый раз. Повернись спиной.

Два продавца замерли, держа в руках вешалки с предлагаемыми вариантами шуб. А Ярослав возился и шипел сзади:

— Перепуталось, скрутилось, сейчас…минуту. Повязка мешает. Ага…

На грудь теплой, согретой в его кармане тяжестью легло украшение. Колье в два ряда — прозрачные, сверкающие камни. Маленькие, едва видимые в белом металле, соединяющие те, что побольше. И один большой в самом низу — почти во впадинке декольте.

— Руку, — последовала команда. Я подала обе. Он колебался мгновение. Очевидно, тоже не знал, на какой носят такой браслет. Надел на правую.

Я язвительно произнесла:

— Ах, как жаль, что меня раздражают кольца и серьги.

Он засмеялся:

— Со временем вкусы меняются. Но сейчас мы будем придерживаться легенды.

— Ярослав, что это за камни?

— Бриллианты, конечно. Это моей мамы. Серьги и кольца тоже есть, кстати.

— А-а, тогда ладно.

Я выходила из магазина в длинной шубе из черного, как будто тронутого легкой изморозью, баргузинского соболя. Ярослав нес за мной короткую шубку и длинный белый меховой палантин, купленный на случай «если там будет холодно».

Я тупо плыла по течению. И, кажется, понимала что изменилось. После того разговора я просто не могла сделать что-то такое, что расстроило бы его. Нет, это была не жалость. Просто было чувство, что те страдания, которые мы оба вынесли из-за этого иномирного зла, которое там называли любовью, сравняли нас, сроднили что ли? Мы оба пострадали, и я помню, как страшно это было у меня. Если он вынес то же… пусть тешится. Если это приносит ему такое удовольствие.

Это не выглядит у него оскорбительно для меня, а немного глупо, скорее. Так и я сейчас совершаю странные вещи, позволяя тратить на себя огромные деньги. Сколько стоила эта шуба, я даже не спросила, чтобы не портить себе вечер. Белоснежный пушистый палантин укрывал плечи полностью, спадая почти до колен и оставляя на виду сверкающие камни. Зрелище было чарующим. На это и правда хотелось смотреть, не отрывая глаз. Пусть смотрит.

Когда мы подъехали к тому зданию, в котором должно было состояться мероприятие, и остановились, Ярослав спросил, не выпуская руль и не глядя на меня:

— Я сейчас должен знать, что могу себе позволить на людях, какие прикосновения? Что недопустимо для тебя и может вызвать неприятие, как тогда? Держаться совсем на расстоянии нельзя, обозначь допустимые рамки.

— Все. Ты можешь позволить себе все, что будет в рамках приличия. Ты сам никогда не вызывал у меня отвращения или отторжения. Я боюсь заболеть тобой, а потом потерять. Я больше не вынесу этого. Вот и весь мой страх. Я боюсь этой их любви, до смерти боюсь. Это ненормально, неестественно — это страшная болезнь, зависимость.

— Но сегодня ты-ы…

— Я-а, — протянула я с нервным смешком, — сегодня я решаюсь, Ярослав. И начинаю верить, что ты не предашь мое доверие, и очень надеюсь, что не влезешь во что-то, из-за чего тебя пристрелят. Теперь на тебе будет лежать огромная ответственность за мою жизнь. Я не выживу, если что, помни это.

— Я тоже, — выдохнул он. Откинулся на спинку кресла, посмотрел куда-то вверх и, повернувшись ко мне, лукаво улыбнулся.

— Все, значит…

— Только не борзей, Ярослав. Я девушка простая, этикетам не обученная, могу и…

— Я понял — в рожу дать.

Мы вошли в вестибюль. Прошли по нему, поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Он поддерживал меня под руку и нес в руке палантин. На площадке в центре размещался гардероб, а в обе стороны открывались двери в два ресторанных зала. Нас рассматривали… Ярослав помог мне с шубой и, стоя сзади, накинул на плечи пушистый белый мех. Шепнул:

— Ну что — вперед?

Его дыхание обожгло шею, вызвало озноб, пробежавший легкой судорогой по всему телу. Я стиснула зубы. Ой, зря это я, зря ему сказала. Вечер не будет легким. Он шепнул опять, почувствовав, как я вздрогнула:

— Тихо, тихо. Я держу себя в руках.

— Ага. Меня и так колотит от волнения, а ты… дышишь.

Вечер не был легким. В зал он провел меня, прижимая к своему боку. Тишина сопровождала нас, пока мы подходили к его отцу и Ирине. И если бы не он совсем рядом… Это давало ощущение защищенности и придавало спокойствия. Ровно до того времени, когда началось это «все».

Его рука почти весь вечер лежала на моей талии. Поглаживания, обнимание за плечи, горячие пальцы под палантином у основания шеи, завораживающий шепот с придыханием в ушко, рука, поправляющая мою прическу и скользящая по щеке к подбородку… Очередной танец, длившийся, казалось, вечность, в процессе которого он уже откровенно целовал мою шею. Это было видно всем, потому, что он наклонялся при этом, отодвигая носом локоны.

Трясло не только меня. Что он делает? Музыка уже умолкла, а мы стояли, вцепившись друг в друга. Дрожали руки и колотилось сердце. В висок мне тяжело выдохнули: — Домой?

— А есть варианты? Ты что творишь? И как теперь уйти, все же понятно, блин, — простонала я.

— Тебя это так волнует? Домой?

— Какой домой? Там родители.

— Ко мне.

— Сам отпрашивайся, я не подойду к ним. Господи, как неудобно! Да отпусти уже, Ярослав — смотрят все. Это катастрофа.

— Если я сейчас отойду, тогда точно — катастрофа. Разворачивайся, пошли, — хохотнул он тихонько.

Мы подошли к виновникам торжества. Поднять глаза было невозможно. Лицо горело. Аркадий Иванович откашлялся, тихо поделился: — Сильно, убедительно, впечатляет. Вы справились. Но больше не нужно пока. Заводит, знаете ли.

— Папа, Ирина Борисовна, еще раз примите наши поздравления. Очень жаль, но дольше задержаться мы не можем. У нас э-э… голова болит. Душно.

— Душно, — подтвердила я, — выйду я. Забери шкурку.

Быстро развернулась и почти бегом бросилась из зала. Как назло, музыка слегка стихла, и каблуки громко стучали по паркету. Все гости провожали взглядом мое бегство и то, как, подхватив палантин, Ярослав кинулся вдогонку. Я, оглянувшись, заметила, как кто-то задержал его за руку, остановил. А он быстро что-то говорил остановившему его мужчине, провожая меня взглядом. Я выскочила за дверь, выдохнула… Стыдобень какая! Позорище вселенское… Свернула в сторону гардероба, отыскивая взглядом служащего. А потом споткнулась и осела на пол от удара по голове. В глазах потемнело от боли, свет померк…

Я согласилась и он ушел. Что тут можно было сказать или сделать? Он разжевал мне все и положил в рот, образно говоря, как слабоумной. Умный дядька и очень опасный. От него просто мороз шел по коже. Я не сомневалась, что он костьми ляжет, чтобы не допустить меня на трон. Как будто я к этому стремилась…

Я действительно сразу не поверила ему, что Ярослав отказался от меня. Но это его предложение посмотреть… я посмотрю. Чего-то такого я и ожидала, никак не решаясь сделать шаг навстречу. И то, что, похоже, оказалась права, меня совсем не радовало.

Я опять потянулась к нему, я решилась, больше того — я поверила. Он убедил меня и словами и действиями в своем чувстве. Возможно даже, что он был искренен тогда, но сейчас соблазн оказался слишком велик — трон, власть, экзотика, сказка. Он согласился с этим их обнюхиванием и даже поцелуем? Это меняло все. Если это правда, то смысл настаивать, как тот сказал? Нет никакого смысла. А то, что внутри все сжалось и замерло, готовясь болеть…

За мной пришли через некоторое время. Несмотря на настоящую ситуацию, я все равно чувствовала себя неловко рядом с мужчиной, сопровождающим меня — немытая, нечесаная, босая, в жутком одеянии, пропахшая вонью этой камеры. Это унижало, хотя и не зависело от меня.

Мы прошли довольно длинным путем по коридорам этой то ли тюрьмы, то ли крепости. Вокруг поднимались темные каменные стены. Двери, окованные металлическими полосами, встречались редко, как и отходящие в стороны узкие коридоры. Камень пола не просто холодил босые ноги, а буквально вымораживал все внутри, проникая к сердцу.

Вошли в небольшую темную комнатку, он предложил мне табурет и показал окошко, в которое я могла наблюдать церемонию. Я села, поджав замерзшие ноги. Просторный зал, просматривающийся из окна, пока был пуст. Мы ждали. Потом послышался отдаленный шум, шаги, разговоры и в зал вошли люди.

Ярослав в джинсах и свитере смотрелся экзотично на фоне то ли колетов, то ли жилетов, пышных рукавов рубах и бархатных штанов. Он осматривался и, судя по всему — нервничал. Мой Ярослав… Я впилась в него взглядом, затаив дыхание. Всей душой тянулась к нему и мысленно просила спасти меня… не бросать. Не верю, не верю, черт возьми! Не может он!

А он, оглядываясь, заговорил о чем-то с окружающими его мужчинами. О чем был разговор — я не слышала. Только гул, отдельные звуки. Ему, похоже, предложили сесть в кресло. Он сел. Прошло некоторое время в ожидании, потом дальняя дверь открылась и в зал вошла девушка. Я замерла, заледенела, оцепенела, застыв на своем табурете. Что-то в груди разом ухнуло вниз, сжимая, придавливая внутренности, стягивая их тугим узлом…

Это была милая девушка… и двигалась она, как все они тут — грациозно и плавно. На вид лет шестнадцати — семнадцати, по их законам — еще ребенок. Она была одета в великолепное платье, наверняка очень дорогое. И его светлый цвет, и целомудренный крой подчеркивали и заявляли ее невинность, как и скромная толстая коса, перекинутая через плечо. Она не поднимала глаз, прикрывая их ресницами, но черты ее лица были чистыми и приятными. Она прошла и стала перед Ярославом. Он молча смотрел на нее. А я медленно умирала, глядя на это. Я начинала верить тому мужику и …отчаянно надеялась все еще на что-то.

Ярослав встал, подошел к девушке и медленно наклонился к ней, очевидно пробуя на вкус аромат ее тела. Замер. Я не дышала… Он поднял ее лицо двумя пальцами, заставив взглянуть на себя, и потянулся к губам… Припал длинным поцелуем.

Я встала с табурета, молча пошла к выходу. Так же молча прошла обратный путь до своей камеры. Ее заперли опять, мужчина ушел. Казалось, что тот холод каменных плит пола дошел, наконец, до головы, выморозив там все и не давая полностью осознать то, что случилось. Иначе как я еще держусь?

Надо бы биться головой о стену, кричать, плакать, выпустить из себя эту невыносимую боль. А я ходила по камере с сухими глазами и уговаривала себя — у меня есть Мирослава, есть папа, мама. Они — мое все. Я найду Лизку, и она вернет меня к жизни, расставив все по своим местам и назвав правильными словами. Да я свяжусь с Антонио и он… что он? Не знаю, посмотрим — что? Но так случилось, что он — один из якорей, который меня держит. Тем своим уважительным и трепетным отношением. А это — жизнь, так бывает… Плохо, что часто, но время лечит — я знаю это.

Дверь в камеру распахнулась, и в нее ворвался Ярослав. Я молча смотрела на него, стоя у стены. Он кинулся ко мне, обнял, прижал к себе. Руки у него дрожали. Я не двигалась, опустив свои. Тот мужик стоял за его спиной и смотрел на меня.

— Аринка, с тобой все в порядке? Скажи, не молчи, пожалуйста. Что с тобой сделали?

— По голове ударили, довольно сильно. Сотрясение мозга, скорее всего. Поблевала немного, а так — все в порядке, — глухо выдавливала я из себя.

— Кто? — развернулся Ярослав к сопровождающим, — кто, я спрашиваю?

— Исполнитель, Ваше Высочество. Мы сожалеем, что так получилось, уже принесли свои извинения. Она поняла необходимость данного…

— Кто, мать вашу, отдал распоряжение ударить ее? Я спросил!

— Я, Ваше Высочество. Но это был вынужденный…

— Ты понимаешь, что… если сейчас ты уйдешь, и я тебя больше никогда не увижу — будешь жить.

Мужчина коротко поклонился, прижав руку к сердцу, и вышел, внимательно взглянув напоследок на меня. Меня захлестнула паника. Не очень соображая, что говорю, я дернулась в руках Ярослава:

— Он угрожал жизни Славки, если я не откажусь от тебя, — вырвалось у меня.

Ярослав отстранился, вылетел за дверь, и оттуда послышалось его: — Взять! В крепости есть палач? Рубите голову! Проверю через полчаса. Исполнять! Будет вам король, — добавил уже тише дрожащим от ярости голосом.

Вернулся, опять обнял меня. Голос подрагивал.

— Я чуть с ума не сошел… Думал, что ты у машины, кинулся за одеждой, а там гардеробщик на полу под стойкой. Два плюс два сложилось быстро. Меня задержали там… Я его чуть не задушил, суку, зато теперь тут. Что ты молчишь, тебя не били, почему ты в таком виде? Кто ее сюда посадил? Н-ну, будет вам король, уроды.

Я вывернулась из его рук.

— Отпусти уже меня домой, Ярослав. Там и приведу себя в порядок. Я уже не могу здесь, видеть тебя не могу. Скажи, пусть отправят. Если можно — к родителям.

— Арина, что с тобой? Тебе плохо? Что ты несешь?

— Ярослав, мне показали ту церемонию. Все это обнюхивание и поцелуй ваш. И я прошу тебя — отпусти скорее, смотреть на тебя тошно!

— Артем, проводи нас в нормальную комнату, дай возможность Арине привести себя в порядок. Только без этих ваших фокусов. Если с ней что-нибудь случится — палач во дворе, мужик.

— Ты совсем идиот?! Я сказала — отпусти меня! Что ты несешь сам? Какой палач? Иди к своей девке, обнюхивайся, облизывайся, видеть не могу тебя! Я минуты лишней тут не останусь, я тебя ненавижу, убирайся к черту отсюда!.. — Оно рвалось из меня уже неконтролируемо, я не могла остановиться. Ярослав скрутил меня своими руками, не давал двинуться, а я рвалась, кричала, обзывала… Он бормотал мне в волосы, иногда до мозга что-то доходило: — С-суки, убью на …, всю, твари… сейчас…вас, ублюдки… Довели, бл…ь, со своим миром долбанным. Ладно…

Постепенно истерика отступала, меня переставало трясти, всхлипы прорывались реже, заставляя дергаться всем телом. Я опять попыталась отстраниться, со злостью высморкалась в подол. Ярослав оглянулся на свою свиту, как будто только сейчас вспомнив о них: — Пожалуйста, выйдите все, оставьте нас одних.

— Арина, ты в состоянии меня выслушать сейчас?

— Пошел на…

— Тихо! Я спросил, ты можешь сейчас мыслить адекватно, разумно?

— Не могу!! Пошел к черту, отвали от меня, наконец! Сколько…

— Арина! Выслушай ты. Что тебе стоит просто выслушать?

— Да пропади ты пропадом, слушала уже, хватит! Иди ты…

— Пойду! Когда все скажу! А сейчас слушай! Ты сказала, что теперь на мне огромная ответственность за твою жизнь. Что ты не перенесешь предательства или моей гибели. Я чувствую так же и поэтому поверил тебе. Ты не знаешь, но я еле выжил тогда и я тоже не понимаю природы этого безумия, ничего не знаю об этом. Они сейчас рассказали мне, что ты не одна можешь вызвать это во мне, что есть еще варианты и то, что это когда-нибудь произойдет — гарантированно. И черт их знает…

Если это так, и ты будешь уже привязана ко мне этим поцелуем и этими их ожерельями, а я по этой их природе не смогу устоять перед другой, то ты погибнешь. Это — если я не смогу себя контролировать, а я не знал — смогу ли. Я ничего не знал! Что это, насколько сильно ломает волю, меняет приоритеты? А они убеждали, что есть вариант, который сведет меня с ума наверняка — эта девочка. Мне нужно было проверить, насколько это опасно для нас, насколько адекватен я буду после этого их приворота.

Пока ты не привязана ко мне, пока ты просто любишь, а не сходишь с ума, как я по тебе. Ты тогда просто возненавидела бы меня, но выжила бы. Я согласился на это обнюхивание, на эту дикость, чтобы проверить. Девочка вкусно пахнет — снегом и фиалками, будь проклята эта их особенность. Мне нужно было проверить, устою ли я и каково будет действие поцелуя, если ее запах тоже привлекателен для меня. Я рисковал, Арина, но не твоей жизнью!

Она ничего не пробудила во мне, с чем я не справлюсь. Ничего! Чужая, незнакомая, перепуганная девочка, почти ребенок. И ее невинность мне по фигу! Были у меня и не распечатанные, и не раз. Это не важно, если не ценно для тебя, просто мороки больше. Ты понимаешь, о чем я говорю? Мне она не нужна, вообще не нужна. Мне нужна только ты и если это их не устраивает, то и флаг им в руки! Мне не нужна другая женщина и дети от нее не нужны и к черту чистоту крови! Не хотят менять традиции — пусть ищут другого короля. Мне по фигу их корона!

Я вообще допускаю этот вариант только потому, что чувствую вину перед Бэллой. Она умирала одна, чужие люди были рядом, а мы с отцом даже на похороны не пошли. Твой рассказ душу мне перевернул! Я ее памяти должен! Но у меня есть условие — ты рядом со мной на троне. Или — никак. Скажи — ты сможешь это? Жить тут? Быть со мной? Если нет — вернемся домой. Я повторяю — мне это не нужно. Арина, ответь наконец. Ты поняла меня?

— Поняла, отстань.

— Пошли, примешь ванну. Я расчешу тебя, тут колтун.

— Ай! Больно, — я дернулась.

— С-суки, тут кровь запеклась. Арина, любимая моя, родная моя, я больше волосу не дам упасть с твоей головы. Я их тут всех раком поставлю, мать их… Пошли, успокоишься, поешь… Тебя кормили?

Он тихо повел меня из камеры, но я вспомнила:

— Ярослав, он вполне серьезно угрожал мне. Сказал, что и мои родители и Славка под присмотром и если я не откажусь от тебя добровольно, то… Он не один, тут какое-то собрание и традиции их сильны. Я, как кость у них в горле и, если ты его и правда…убил, то отомстить мне … родственники его. Я боюсь за них, мы ничего не сможем сделать! Мне нужно туда, сейчас же, немедленно!

— Хорошо, пошли. Сейчас все решим. Уйдем вместе.

Мы опять шли по коридорам, проходили через залы — большие, темные и высокие. Я не дала ему нести себя. Провожал Артем и еще один человек. Зашли в комнату. Там сидело пятеро мужчин. Очевидно — ждали. Встали, поклонились Ярославу. Но он остановил их:

— Не нужно. Я отказываюсь от короны. Я не знаю, как принято у вас действовать в таком случае — основать новую династию, я думаю, не будет проблемой. Выберите достойного, толкового мужика. Проведите опять тот обряд на крови, что ли. Или миритесь с тем, что имеете. Со мной у вас будут большие сложности. Не с того вы начали — не так. Я не готов сотрудничать с людьми, которые угрожают моей семье и покушаются на самое дорогое для меня. Вас не устраивает королева — ваши проблемы. Меня устраивает только она.

Не знаю, насколько ценна после этого для вас моя жизнь. Может, что и потеряет всякую ценность. В таком случае, я предпочту умереть вместе с ней, если вы откажетесь отпустить нас домой вдвоем или попытаетесь что-то сделать с ней, в надежде повлиять на меня. Сейчас принимайте решение — отпустить или уничтожить. Арина?

— Я здесь не останусь.

Мужчина в темно-синем костюме земного кроя ответил:

— Мы поняли, Ваше Высочество. Ваше распоряжение исполнено — казнь состоялась. Вам предоставить…

— Нет.

— Попрошу вас пройти за мной. Сейчас вас доставят к вашему дому в лесу. Прошу вас, разрешите после обсуждения сложившейся ситуации еще раз встретиться с вами. И у меня единственная огромная просьба к вам — пройти в смотровую башню крепости. Это несколько минут и не задержит вас надолго.

— Арина устала, у нее травма…

— Ничего, Ярослав, если несколько минут… Может, это что-то важное. Давай пройдем, я в порядке. Только… — я оглянулась и увидела себя в зеркале, — мама ж моя!

Я спрятала лицо в ладонях. Еще с того вечера на нем оставалась косметика. Дорогая, качественная, стойкая, она пятнами и разводами расползлась по всему лицу. Просто вода, которой я пыталась ее оттереть, не смыла ничего, только размазала. И с зеркала на меня смотрело неопрятное чучело с грязными разводами на щеках. Вот почему Ярослав несколько раз предлагал привести себя в порядок.

— Арина, ты лучше всех, я знаю какая ты. Не будем терять времени, пошли.

И мы пошли. Это, и правда, оказалось недалеко. Нас вывели наружу — на подобие балкона. И вид, который открылся оттуда… Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее этого — вокруг широко раскинулись горы. Камень высоких голых пиков отливал розовым цветом, а более пологие и старые высоты поросли густым лесом — летним лесом… От замка, в котором находились мы, по скальному выступу тянулась широкая тропа, ведущая к другой скале, а на ней стоял замок… или дворец… Розовая громада со шпилями и башнями, с каменными внутренними площадками — изумительной мощи и красоты сооружение. А за ним… садилось солнце, опускаясь за горные вершины и окрасив облака во все оттенки изумительного золотого, алого, вишневого и розового цветов. Я задохнулась от восторга, всхлипнув и схватив Ярослава за руку. А он спокойно обернулся к сопровождающему.

— Благодарю вас. Зрелище незабываемое. А теперь прошу вас все-таки… Арина устала.

Придворный слегка поклонился.

— Это королевская резиденция. Я надеюсь, что вы, действительно — не забудете, Ваше Высочество. Прошу вас.

Мама встретила нас в вестибюле дома.

— Ариша-а, дочечка…

— Мама, все нормально, жить буду. Я в ванную.

Я взбежала по ступеням на второй этаж, прошла в санузел, не оглянувшись на Ярослава. Долго оттирала перед зеркалом косметику специальными средствами, пока набиралась ванна. Потом отмачивала грязь, мылась под душем и снова набрала ванну, чтобы полежать в ароматной пене с солью. Осторожно вымыла голову, размочив кровавую коросту на макушке. Там болело и жгло.

Расчесывать мокрые волосы, раздирая их и тревожа ранку, не стала.

Замотала полотенцем голову, надела толстый махровый халат. Прошла в детскую — Славки там не было, в игровой — тоже. Я помчалась вниз по лестнице, чуть не навернувшись в самом низу, вломилась на кухню. Мама кормила ее, сидя за столом. У мелкой был теперь свой стульчик — высокий, с перекладинкой, защищающей ее от падения. Чистая, спокойная, в повязанном на шее слюнявчике, она наворачивала кашу из большой ложки, широко открывая рот. Я тяжело прислонилась к дверной лутке, лицо жалко и некрасиво скривилось, полились слезы. Мама замерла с ложкой. Чтобы не испугать дочку, я отошла за стену, стала там, пытаясь успокоиться и кусая губы, чтобы не реветь вслух. Папа и Ярослав стояли в широком проеме, ведущем в гостиную.

— Ариша, Ярослав сказал, что нужно обработать рану. Иди сюда, у меня все здесь. Садись.

Я сдернула полотенце, села в кресло. Папа раздвинул мокрые волосы, помолчал.

— Нужно шить — рассечено глубоко… А тут нагноение, края воспалены и вывернуты. Арина, я состригу волосы. Немного, полоску сантиметра в три длиной. Обработаю. Ехать никуда не надо, я справлюсь сам.

— Стриги, — тихо и безразлично ответила я.

Я уверилась, что с дочкой все в порядке. Прошла паника от страха за нее и за родителей. А это настроение — безразличие какое-то и пустота внутри, угнездилось во мне надолго…

Я занималась Славкой, ела, пила, отвечала на вопросы, но предпочитала, чтобы меня оставили в покое. Ярослав жил в доме с нами, ночевал в нем, уезжая по утрам на работу. Мама вставала, готовила ему завтрак… мы ужинали все вместе. Но та атмосфера и ощущение тихого счастья не возвращались. Не возвращалось чувство доверия и уверенности в том, что все плохое позади. А впереди — только хорошее и даже волшебное.

Он несколько раз пытался обнять меня, подсаживался ко мне на диван, осторожно клал руку на его спинку, опускал мне на плечи. Я так же осторожно отстранялась. Кто его знает, что со мной происходило, но мне сейчас было комфортнее, когда его не было рядом. То чувство, что рядом со мной родной человек, а так же чувственное влечение к нему прошли, как и не бывало. Это напоминало тот период, когда я узнала о Яне.

В один из дней он попытался заговорить со мной:

— Аринка, скажи — что на этот раз? Ты уже должна была отойти от всего этого. Ну что ты опять, как чужая? Девочка моя…

— Я. Не. Девочка.

— Арина-а, — он встал и нервно прошелся по комнате, — ты что? Я же все объяснил, ты же все поняла. Или нет? Я же сказал тебе русским языком, что мне она по фигу. Ну, совсем по фигу!

— Не ори на меня.

— Да ты достала меня этими своими надуманными заморочками! Сколько можно мотать мне душу?

— Не знаю, я не смогу объяснить, а ты опять не поймешь этого.

— А ты попробуй, я умный. Все лучше, чем молчать.

— Хорошо… ладно… — согласилась я. Это, действительно — не могло продолжаться вечно. Нам необходимо было поговорить.

— Ты завис тогда, ты наслаждался ее запахом. Снег и фиалки… красиво… Нет, ты слушай, раз хотел. Я ведь поверила в тебя, до последнего мгновения верила, дура, что ты не сделаешь этого… Ты не сразу оторвался от нее, поцелуй все длился, ты наслаждался им, очевидно. И не говори, что она не пробудила в тебе ничего. Мне рассказывал Мир, что подходящий запах прежде всего вызывает желание. Поцелуй рождает любовь. Почувствовав желание, ты потянулся за любовью. Ты хотел ее и не ври мне. Но это ладно, это просто их физиология…

Поцеловав другую, ты уже отказался от меня. Просто случайность, что вы не совпали, но ты готов был предать, бросить… А можно было просто попробовать бороться с притяжением ее запаха, не доводя дело до поцелуя. Соблазн был велик? А вдруг она — твоя? Те же захватывающие чувства, что и ко мне, плюс корона и власть? В любом случае ты ничего бы не потерял — или я или она. А я выживу, хотя и возненавижу — для меня и достаточно, правда?

И ты не сразу бросился спасать меня, сначала решил попробовать другую — это говорит о многом. Чем бы ты опять ни оправдывался — рядом с тобой очередная девица и снова у меня на глазах. Я не изменила тебя, не смогла… Уходи, Ярослав. Моя совесть чиста перед Аркадием Ивановичем. Ты, похоже, нормально проживешь и без меня уже — там помогут. Уезжай к себе — мне так будет спокойнее.

— Арина, он же клялся, что ты в порядке — жива и здорова… Ты думаешь, чего я так психанул, когда увидел, в каком ты состоянии? И рассказал он обо всем совсем не так. На тот момент я поцеловал бы ее даже при тебе. И просто прикоснувшись губами, ничего не поймешь. Я прислушивался к себе, анализировал. Я был взбешен твоим похищением, тем, что на меня давили. Подходил к ней, как к врагу, как к потенциальной опасности для нас. Какое на фиг желание? Да она почувствовала — тряслась от страха.

Даже если возможен еще кто-то кроме тебя, то я теперь знаю, что справлюсь. С интересом к запаху — точно. А чужих поцелуев мы оба больше не допустим — ни я, ни ты, да? У меня есть ты, разве можно сравнивать тебя со всеми ими — чужими, не нужными? Я так долго ждал тебя… Ты же любишь меня, Арина, скажи? Я же чувствовал это. Не скажешь… Я же с тобой сейчас — тут.

— То, что ты сейчас со мной, просто случайность, — прошептала я устало.

— Я представить себе не мог, что человек, который будет зависеть от меня потом, сможет мне так солгать.

— Он не рисковал почти ничем. Если бы все прошло, как он планировал… я сгнила бы в той камере, ты бы и не вспомнил обо мне.

— Ты преувеличиваешь, но я все понял и учту этот урок. Что мне еще пообещать тебе? Что тебе еще нужно?

— Не знаю… Ничего. Может — время. — Я съежилась в кресле.

— У меня его нет… Я не сплю ночами, Арина. Я хочу тебя до боли, как ни неромантично это звучит. Ты нужна мне в моей постели. И я хочу в ней только тебя. И я люблю только тебя и опять боюсь потерять. Решайся уже, это не может продолжаться вечно.

Я молчала. Он повернулся и вышел. Зашумел мотор машины, и он уехал… Я действительно не могла сейчас сделать этот шаг навстречу, просто не могла. Это значило бы ломать себя, заставлять, уступить в чем-то важном, что унизит меня. Слишком большое разочарование, обиду пережила тогда, перед тем окном? И все время нам что-то мешает… Пусть бы они украли меня позже, уже после…так нет же! Точно — или проклятие, или сглаз. Или судьба. И ничего уже не сделать, ничего…

Неделя прошла без Ярослава. Как он спасался от этой своей боли — я старалась не думать. Только вдруг вспомнила, что у меня есть вещь, принадлежавшая его бабушке — то ожерелье, уже просто сувенир. Если он так трепетно относится теперь к памяти о ней, то пусть оно будет у него. Передала его с папой вместе с бриллиантами, объяснив, что оно значило для нее.

Ярослав не приезжал… Я сама оттолкнула его, потому что поверить опять, в очередной раз было трудно, почти невозможно. И мучила обида, что он продуманно рисковал тем, что было между нами… Он-то, в любом случае — не был бы в проигрыше. Так ли он чистосердечен в этой своей заботе обо мне? Я теперь не была уверена в нем, а значит, опять — не верила.

Спокойствие не наступало, и, прогоняя из головы всякие мысли о нем, я постоянно находилась в движении, стараясь отвлечься этим, утомить себя, чтобы поспать ночью хоть немного — пылесосила, вытирала пыль, готовила, мыла, гладила. Гулять с мелкой не могла — там нужно было стоять, а стоять не получалось. Душевная боль, тупая, саднящая не отпускала. Я глушила ее усталостью. Сил не было, нужно было что-нибудь сделать, и я попыталась. Собрала очередной семейный совет, но уже у себя в спальне.

— Папа, мама! Я уезжаю по горящей путевке в Италию. Это не дорого, я уже заказала ее и сегодня выкуплю. Визу они делают, загранпаспорт у меня есть. Там Рим, Флоренция… Позвоню Антонио, отберу у него ту картину. Папа, Ярослав в порядке, его жизни ничего не угрожает?

— В порядке.

Я понимающе улыбнулась, услышав это. Значит, я права. Судорожно вдохнула воздух, решительно продолжила:

— Тогда так — я сдаю палантин. Думаю, что тех денег хватит. Там всего четыре дня. Мне это нужно, а то я с ума сойду. Думаю, что просить вас молчать не нужно, это само собой разумеется. Что-то решится для меня, что-то я пойму. Или нет. Короче — я еду.

— Отговаривать, убеждать бесполезно?

— Бесполезно, папа.

— Езжай. От тебя половина осталась. Так, и правда — нельзя больше.

Палантин приняли без вопросов, даже без этикетки и чека. Очевидно, нас помнили. Помнили, что мы должны еще зайти за теплой шубкой. А может, видели по телевиденью тот удар в стену. Сумма была внушительной. Мех явно не был привычным песцом. Через пять дней ранним утром я уже была в Риме.

Никогда еще я не была за границей. Даже в бывших советских республиках. И моего слабенького английского было явно мало для того, чтобы чувствовать себя уверенно в чужой стране. Вся надежда была на мою небольшую группу, в которой состояли, судя по всему, опытные туристы. Они спокойно, сгруппировавшись вокруг сопровождающей, получили багаж, погрузились в микроавтобус. Я пыталась не нервничать.

В небольшой гостинице, находившейся почти в центре города нам дали время немного отдохнуть — всего час. Потом по плану были экскурсии. Это должно было занять весь день до вечера. Я решила действовать сразу и спустилась к дежурной. Показав фотографию Антонио в журнале, спросила: — Маэстро Антонио?

И неожиданно женщина, сидящая за стойкой, подхватилась, заулыбалась и, сбегав за угол, стала вытаскивать из принесенной сумки большой проспект, очевидно — с его картинами, листая его передо мной. Я потопталась немного — впутывать в свои дела нашу сопровождающую мне не хотелось категорически, а нужен был переводчик. Потом меня осенило. Ну и пусть я буду выглядеть полной дурой, попробовать стоит.

Немного отошла, оглянулась — в маленьком вестибюле было пусто. Я картинно обвела себя рукой и ляпнула: — Ай эм муза Маэстро. Ай эм раша. Мне бы его телефон, — и жестом показала, как звоню по телефону.

Женщина озадаченно изучала меня, потом пожала плечами и задумалась. Порылась в телефонном справочнике, толстом и немного потрепанном и, опять пожав плечами, показала мне номер, сказав: — Вилла Маэстро.

— Окей! — радостно выдала я и опять жестами попросила ее набрать номер. Кто там их знает, через что здесь нужно звонить на частный телефон? Когда незнакомый мужской голос ответил, я выдала все, на что была сейчас способна: — Муза маэстро Антонио — Арианна. Отель «Домус Алберти». Жду…

И положила трубку. Женщина с интересом смотрела на меня. Я вытерла лоб дрожащей рукой. Она налила мне воды в стакан. Я послушно выпила. Похоже, что полицию или скорую вызывать она не собиралась. Я приложила руку к сердцу, показала ей брелок с номером моей комнаты и с чувством глубокого удовлетворения покинула вестибюль, пока кто-нибудь там не появился, особенно наши.

Принять душ было необходимо — я взмокла от волнения, как мышь. Высушила волосы феном, что-то еще сделала и вдруг поняла, что эта эмоциональная встряска выдернула меня из состояния апатии и опустошенности. Я жила, опять жила. Да! Я, скорее всего, дико опозорилась. Но эта попытка связаться с Маэстро наполнила меня эмоциями — волнением, стыдом, предвкушением, ожиданием. На душе не лежала больше тяжелая ледяная глыба. Я улыбалась, сидя в кресле. Даже если ничего не получится, я приехала сюда не зря. Эх, нужно бы вручить женщине коробку хороших конфет… Душевная тетка… наш человек.

Когда в мою дверь постучали, приглашая на экскурсию, я отказалась ехать. На данный момент Ватикан не был мне интересен. Я хотела спать. Невыносимо просто. Все эти метания и терзания, физическая усталость и не проходящая тоска страшно вымотали меня. А сейчас я почувствовала, что могу спокойно уснуть, не кусая подушку и не заливая ее слезами. Что и сделала. А после обеда в мой номер позвонила дежурная, уже другая женщина, и пригласила спуститься вниз. Говорила на английском, я ее как-то поняла через пень-колоду.

У меня еще с детства наблюдалась почти полная неспособность к изучению иностранных языков. Есть такое образное выражение — топографический кретинизм, компьютерный, а у меня наличествовал лингвистический. При попытке изучать чужой язык, в голове оставалось только то, что вкладывалось туда при помощи выматывающей зубрежки. А потом быстро и благополучно забывалось, стоило только сдать экзамен и расслабиться.

Быстро расчесала волосы, натянула утепленные серые лосины и длинный белый свитер, вскочила в сапожки, открыла дверь и увидев за ней самого Антонио, расплылась в блаженной улыбке. Он стоял с букетом каких-то цветов. Рядом топталась странная маленькая женщина в скособоченном дешевом парике и небрежной одежде. Я жестом пригласила их в номер. Женщина оказалась переводчиком. Она говорила на русском, как на родном, и так же живо трещала на итальянском. Переводила, талантливо копируя все эмоции говорившего и даже слегка преувеличивая их:

— Арианна, как вы тут? Неужели ваш ревнивый муж отпустил вас одну? Я благодарен, что вы не забыли меня и, оказавшись в Италии, вспомнили об Антонио. Сколько времени вы будете в Риме? Могу ли я пригласить вас к себе на виллу в пригороде, чтобы показать особо ценные картины из семейной коллекции?

Сейчас здесь мой наследник, племянник. Он фотохудожник, живет в Париже, а сейчас помогает мне каталогизировать собрание картин и документов. Вы застали меня чудом. Я собирался завтра уехать, поставив ему задачу. Арианна, все приличия будут соблюдены — на вилле проживает моя тетка, очень известная дама, ярая блюстительница нравов. Я умоляю вас, не отказывайте. И вам нужно увидеть Алессио — это сюрприз.

На меня разом вылилась лавина информации. Дама в парике восторженно тараторила, показывая прокуренные зубы, художник улыбался и жестикулировал. Это был совсем не тот лощеный аристократ с сухой, холодной улыбкой. Он и правда был искренне рад мне, это было видно.

Оставив сообщение нашей сопровождающей и собрав чемодан, я вышла вместе с ними из отеля. В конце концов, я сюда и ехала, чтобы увидеть его. Та встреча произвела на меня незабываемое впечатление. И, в отличие от «мужа», я не увидела тогда мужского интереса ко мне — только восхищение художника. Мне нестерпимо хотелось увидеть тот рисунок. Что он нашел во мне такого? Красивых женщин он видел немало — это понятно. Было что-то еще и это вызывало мое неуемное любопытство. А рисунок он так и не переслал нам тогда.

За рулем ожидающей нас машины находился пожилой мужчина. Дама что-то прощебетала и мы поехали. Мелькали городские пейзажи — старинные, угрюмые дома центра, потом начался пригород — малоэтажная застройка. Небольшие дома и особняки, окруженные садами и парковыми растениями. Машина выехала за город и свернула налево, чтобы опять вернуться к городу. Мы подъехали к этой самой вилле. Я взглядом недоучившегося архитектора оценила здание. Постройка была одноэтажной, но широко раскинулась на участке, усаженном разными деревьями и хорошо ухоженном. Стены дома были окрашены в кремовый цвет. Колонны при входе и лепной фриз под крышей и на фронтоне — белоснежные. Красивый дом.

Мы вышли из машины. Водитель взял мой чемодан. Дама, представившаяся Дарией, пригласила меня следовать за ней. Она оказалась внучкой российских эмигрантов. Они спасались от революции и прибыли во Францию, а потом и в Италию в двадцатые годы прошлого века. Антонио давно знал ее, она часто бывала в этом доме. А сейчас он нанял ее на все время моего пребывания здесь, и она исполняла еще и роль моей компаньонки.

Оставив вещи в комнате и осмотревшись, я опять прошла за ней. В большой гостиной нас уже ожидали Антонио, очень пожилая представительная дама и… молодой Мэл Гибсон.

Мама ж моя, это было, как …я просто не знаю — как удар под дых. У меня перехватило дыхание. Я потерянно таращилась на него, не в силах отвести взгляд, а он пересмеивался с Антонио.

Тут нужно сказать, что именно этот актер был единственным мужчиной в мире, перед которым я не смогла бы устоять ни за что и никогда, и безо всяких условий. Это был некогда мой и Лизкин идеал мужчины во плоти, он нравился нам безоговорочно. И как актер тоже, во всех его ролях — от молодого авантюриста в «Мэвэрике», до убитого горем отца в «Патриоте». Я уже видела, что стоящий передо мной мужчина выше, плотнее артиста, но сходство было колоссальным. Он, видимо, немало времени потратил на то, чтобы научиться копировать полную немыслимого обаяния улыбку Гибсона — озорную, немного печальную и неуверенную иногда. Его живую мимику, жесты. Это должно было беспроигрышно действовать на женщин, и он не мог не пользоваться этим своим сходством.

Я, в конце концов, ожила, заохала, даже потрогала зачем-то его рукав. Мужчины веселились… Потом нас пригласили к столу обедать. Это было приятное застолье, с легким вином и разговорами. Интересно, что Дария тоже принимала живое участие, успевая не только переводить. Я часто возвращалась взглядом к Алессио, а он специально для меня повторял что-то из ужимок героев Гибсона, вызывая наши улыбки. В общем, предсказуемая женская реакция. По идее, это должно было скоро попустить, поражаться этому сходству долго было невозможно, но вот любоваться лицом своего кумира мне никто не мог помешать.

Потом мне устроили экскурсию по залу, увешанному множеством картин, провели по коридорам и даже спальням. От меня требовалось только слушать, и я слушала. Нельзя сказать, что мне все нравилось, но порой истории, связанные с картинами или их приобретением, были увлекательнее самих сюжетов на полотнах. Я не заводила разговор о том рисунке, раз сам он не счел нужным ответить на ту просьбу моего «мужа». Но очень надеялась, что все-таки увижу его.

Рисунок показали мне неожиданным образом, когда мы сидели в холле, ожидая ужин. С бокалами аперитива в руках — чего-то невыносимо горького, приторно-сладкого и невкусного, мы сидели в креслах, когда тот водитель внес мольберт, укрытый тканью. Антонио встал с кресла и попросил внимания.

Ткань упала, открывая рисунок. Я замерла, вглядываясь в него. Это был, действительно — просто набросок. Маэстро немного, очевидно, добавил потом к тому, что успел нарисовать на выставке. И я, вглядываясь в женщину, изображенную на нем, начинала понимать, что во мне особенного, отличающего от других. Это было предсказуемо. Он увидел во мне, в моих движениях ту самую грацию, изысканность и пластику движений, присущие всем иномирцам. И подчеркнул ее, выставив напоказ.

У женщины на рисунке лицо было узнаваемо, но все-таки не закончено, а вот контуры тела, почти не укрытого на его рисунке одеждой (платье было только обозначено штрихами), линии рук, скрещенных лодыжек… Это было прописано подробно и умело. Чистые, изысканные линии руки, длинные тонкие пальцы, изящная кисть, небольшая ступня, изогнутая подъемом каблука… это было красиво. И обводы груди, которую он освободил от белья, угадав форму, и мягкая округлость бедра, изогнутость стана в легком повороте — мы все смотрели, как зачарованные. Удивительный мастер! Потом, после нескольких минут молчания, Маэстро заговорил:

— Я не смогу отдать вам этот рисунок, Арианна. И на то есть причина. Я оставил его почти без изменений, здесь все, что я успел. Разве что немногое добавилось после моей попытки продолжить. Она не увенчалась успехом. Я пробовал рисовать вас по памяти и глядя на фотографии. Многочисленные, надо сказать. У меня ничего не получается…

Я извел кучу бумаги и остался с одним этим наброском, даже не закончив лицо — боюсь испортить его. Но я вижу, что успел ухватить и передать мое впечатление от вас тогда. Я рисовал многих женщин… Не в обиду будь сказано — их лица иногда и превосходили ваше в своем совершенстве. Но то, что я увидел именно в вас, я передал точно. Сейчас я и сам понимаю это. Я больше не стану рисовать вас. Но буду черпать в этом рисунке вдохновение снова и снова. И очень надеюсь на такие вот приятные встречи с вами в дальнейшем. Прошу вас всех к столу — нас приглашают, — неожиданно закончил он свою речь.

Я понимала, что обязана всеми теми своими достоинствами, которые он увидел во мне, только своему происхождению. И это немного разочаровало, но и успокоило почему-то.

Этот замечательный вечер продолжался. Мы говорили много и о многом. Я отвлеклась ото всех своих проблем, наслаждаясь разговором. Алессио ненавязчиво ухаживал за мной, деликатно демонстрируя мужской интерес. Этот интерес был неожиданно приятен, я наслаждалась им… Наверное, мне необходимо было снова почувствовать себя просто женщиной, а не стабильно… жертвой обстоятельств и своей неудобной внешности.

Так получилось, что мне не пришлось узнать этого приятного периода. Почувствовать просыпающийся интерес мужчины, принимать ухаживания — сначала несмелые, потом более настойчивые. Не получилось самой пережить все это — волнение, интерес, приятные переживания и эмоции, связанные с просыпающимся чувством. В этом плане иномирцы многое теряли, были лишены целого пласта восхитительных переживаний. У меня все было просто: поцелуй — разочарование, второй поцелуй — постель. В постели было хорошо, но у меня не было этого, когда — «слегка соприкоснувшись рукавами»…

И сейчас я просто кожей чувствовала взгляды Алессио, ставшие длинными и внимательными… Он старался поймать мой взгляд, и сам смотрел немного растерянно и вопросительно. Когда мы только познакомились, он был спокоен и уверен в себе, смотрел слегка снисходительно — избалованный женским внимание мужчина. Сейчас же притих как-то и пристально наблюдал за мной, словно погрузившись в себя и став немного рассеянным. Это можно было объяснить чем угодно. Но я как-то уверенно знала, что все эти перемены связаны со мной. Что я всерьез заинтересовала его и сейчас он думает об этом, решает что-то для себя… Это волновало, делало меня увереннее в себе, отодвигало беды и неприятности, давало надежду, что не с ним, конечно, но когда-нибудь и с кем-то я буду, наконец, счастлива… Что все у меня будет, как у людей — нормально, понятно, предсказуемо… Я старалась пока гнать эти мысли.

Дария неожиданно оказалась очень интересным собеседником, и я услышала рассказ о судьбах многих людей той волны эмиграции, которая вынесла ее семью на землю Италии. Там было мало хорошего и очень много плохого. Но рассказывала она интересно — заслушалась не только я.

Поздним вечером, почти ночью уже, все разошлись по своим комнатам. Я разделась, приняла горячий душ, посидела немного на кровати, потом опять оделась и тихонько вышла на террасу. Я неплохо выспалась днем. И сейчас боялась, что вместе с бессонницей вернутся все мои переживания, испортив хорошее настроение, которое принес приятный вечер — тоска уже давала знать о себе. Мне нужны были еще впечатления, снова нужно было утомить себя, заставляя отвлечься.

В Италии еще не похолодало по-зимнему. Но и не стало слякотно, как поздней осенью. Мне, в моей короткой шубке, было хорошо этой ночью. Темное южное небо было затянуто светлыми ночными облаками, отражающими свет большого города — уличных фонарей, неона рекламы, вывесок, подсветки памятников архитектуры. Мутная луна почти не освещала террасу, едва пробиваясь сквозь вытянутые облачные пряди. Когда глаза привыкли к убогому освещению, я смогла оценить вид с террасы на участок — сплошная романтика. Никакой японщины, валунов и ручьев — только изысканность и немножко грусти. Как так можно было передать настроение в ландшафте — оставалось загадкой. А, возможно, просто сказывалось время года и мое настроение…

Я раздумывала — а что, если пойти побродить там, чтобы рассмотреть все подробнее? Слишком темно и поэтому мало видно отсюда. В то же время, было страшновато — не сработает ли какой-нибудь датчик движения, включив сигнализацию и потревожив сон хозяев? Я уже почти решилась на прогулку, когда в помещении за моей спиной кто-то прошел, заслонив собой на мгновенье источник света — слабую ночную подсветку в большом холле. Краем глаза заметила, как мелькнула высокая мужская фигура, но точно — не Антонио. Тот был более худым — почти тощим.

Я не успела ничего рассмотреть, как свет погас и мужчина вышел ко мне на террасу. Я отвернулась от него — глаза привыкали к новому освещению. И не оборачивалась. Кто это мог быть, кроме Алессио? Мужчина подошел ко мне вплотную, и я не возмутилась, наоборот — замерла, закрыв глаза. Что это было — я не знала… волшебство какое-то… момент настроения? Казалось, что меня окутывает его аура, тепло, его приятный незнакомый запах. Он опустил руки на балюстраду по обе стороны от меня. На секунду показалось…но нет — сильная рука, нервно вцепившаяся в камень ограждения, была без повязки.

Это был он — мой персональный Мэл Гибсон… на сегодня… на сейчас… на одну ночь… Если он только захочет… А мне нужно было это, просто необходимо. Я немного помедлила и решительно развернулась к нему, прикрыв глаза от неловкости, которую все же чувствовала. Бросило в жар… стыдно… сладко… Руки сами потянулись… не оттолкнуть — обнять. Вдохнула глубоко пару раз, как перед прыжком в воду. Запрокинула голову, подставляя губы…

И он поцеловал меня… обхватив так же решительно, жестко и требовательно. Вжал в себя, впился в губы, сминая их и неожиданно делая больно. Потом ослабил натиск в ответ на мой болезненный стон, и этот поцелуй… я испытала немыслимое, сумасшедшее наслаждение, изысканное и ошеломляющее. Качалась на каких-то волнах, голова кружилась, в ушах шумело. Цветные круги плыли под закрытыми веками, тепло растекалось по телу, затрагивая и душу, заполняя ее светлой радостью, ликованием, восторгом… Воздух в легких закончился — я не дышала все это время, наслаждаясь ощущениями, немыслимой силы эмоциями. А мужчина оторвался от моих губ и немного хрипло, голосом Ярослава сказал: — Дыши, Арина, дыши уже.

Я замерла. Ступор… шок… мой хриплый вдох… В сумраке террасы опять раздался его слегка прерывистый, взволнованный голос:

— Я признаю… что был неправ тогда, позволив манипулировать собой чужому, заинтересованному человеку. Я сделал выводы и пересмотрел свое окружение… Я виноват, что самоуверенно рисковал нами, но я тогда был абсолютно, совершенно, безоговорочно уверен, что справлюсь, потому что люблю тебя с немыслимой силой. Я признаю свою вину. Но! Этот поцелуй ты точно собиралась подарить не мне, милая, а может и не только его… и теперь мы квиты, какие бы выводы ты ни сделала до этого.

И еще я понял… сама ты, Арина, не подойдешь ко мне никогда из-за своего дурного, упертого характера. Я устал ждать и не собираюсь больше пускать все на самотек, позволяя тебе совершать ошибки. Я уже предупредил, что свое не отдам. И если нужно было сделать выбор за тебя — я его сделал. Ты моя и только моя — запомни это. Ты уходишь со мной сейчас?

— Вещи… — проблеяла я, пытаясь прийти в себя от его внезапного появления и этой речи, и мыслить разумно.

— Мои ниндзя заберут, — последовал ответ, — ты согласна уйти?

— Да, д-да… — Мы, продолжая обниматься, сделали несколько шагов к дому, меня бросило в жар, потом — в холод, повеяло теплом жилого помещения. Ярослав бормотал уже в полной, абсолютной темноте:

— Где же эти подсвечники? Темно, как у негра…

Я потерянно пролепетала: — Выключатель, ты выключил…

— Здесь нет электричества, милая, только свечи, правда — особенные. И я еще не умею их зажигать, как они — посылая приказ. Он вредничает, скотина полосатая — выделывается. Но я бесконечно, просто безгранично терпелив… я подожду… Арина, сейчас, я на ощупь. Где-то здесь…

— Что, Ярослав? Что? — в тихой панике шептала я. Было страшно, колотило от неожиданности и желания, от нервного возбуждения. Что с ним — думалось в каком-то угаре? Что за чушь? Кто — полосатая скотина? Он продвигал меня спиной вперед в темноте, прижав к себе, нашаривая что-то рукой впереди.

— Кровать, Арина. Я ищу… нашел кровать. Большую, очень большую и удобную, — говорил он прерывающимся голосом, — милая… сними это сама. Я же порву, а у тебя здесь нет другой… одежды.

Голос был вкрадчивым и волнующим. И повелительным одновременно. Я покорно уронила под ноги шубку, потянула вверх свитер. Он только отслеживал мои движения руками.

— Все, Арина, совсем все. Белья у тебя тут тоже нет. Порву… уже р-р-рву… Ар-рина, — то ли урчал, то ли рычал он, осыпая жесткими короткими поцелуями мое лицо, шею и плечи.

— Не, не… — неожиданно вспыхнули свечи, которые он перед этим искал. Мы замерли… Потом Ярослав придушено прошипел: — Ну, погоди, скотина полосатая, я с тобой разберусь.

Я почти теряла сознание от всего этого. Но послушно стаскивала трусики, дрожащими руками расстегивала лифчик, потрясенно шаря глазами вокруг. Этот бред, несуразица, что он нес… это окружающее нас пространство — белые ковры, тяжелые занавеси, позолота, напольные канделябры разной высоты, свечной отблеск в зеркалах, огромная кровать под резным балдахином… Что это было, откуда?

— Потом, все потом. Ззавтра … или после… завтра. Ах, ты… забыл. Ты примешь его у меня, Арина? Это важно. Сейчас… вот.

Он протягивал мне ожерелье — то самое, красное. Или не совсем то. Это было полупрозрачным, камни мягко переливались малиновыми огнями в свете свечей, лежа на его ладони. Я подставила шею, он застегнул его, не попадая в застежку и нервничая.

— Давай я.

— Нельзя. Должен я.

Прохладный воздух королевской спальни холодил голые плечи, пальцы скользили по прохладному оконному стеклу, словно проверяя на реальность то, что я за ним увидела…

Я проснулась раньше Ярослава и уже полчаса внимательно, не спеша, изучала обстановку комнаты, в которой мы находились. Рассматривала картины, удивляясь фантазии художников… или их лошади, и правда, были такого немыслимо прекрасного, золотистого цвета? С гривами и хвостами цвета темной бронзы или благородной седины?

Тяжелые плотные занавеси — вишневые с белыми узорами, белые ковры с вишневыми вензелями… Подсвечники… золотые? Нет… немыслимо… позолоченные, конечно, а свечи — с незнакомым цветочным запахом.

Я успела оценить красоту драгоценной резьбы по дереву на мебели, нежность постельного белья с вышитым королевским вензелем… когда они успели, ведь сущность Ярослава приобрела форму тигра недавно? Но, как будто только обозначенный росчерком пера, мощный силуэт амурского тигра был вполне узнаваем.

Потом я прошла к окну, поддевая пальцами босых ног края ночной рубашки, которую мне принесли накануне вместе с едой. Тогда шел четвертый день нашего добровольного заточения. Да… рекорд был побит, но малой кровью — мне удалось убедить мужа в необходимости сна и приема пищи.

Получая немыслимое удовольствие от ласк и поцелуев Ярослава, млея и от жесткости, и от нежности его обращения со мной, я понимала, что сейчас — дорвавшись, наконец, мною бесстыдно пользуется очень опытный мужчина. И старалась не думать о том, где и с кем он приобрел этот опыт. Он знал, чего хотел, и умел взять то, что хотел и как он этого хотел. Иногда я чувствовала неловкость, привыкая к нему, иногда это было просто откровенно стыдно, но всегда доставляло немыслимое удовольствие и ему, и мне. Доходя до края, я уже откровенно плевала на приличия, на недостаток своего опыта, новизну ощущений и просто неслась на волнах наслаждения, издавая непонятные звуки — бормоча, всхлипывая, вскрикивая и постанывая.

А вчера вечером просто отталкивала его обеими ногами, жалуясь:

— Ты ненормальный. Ты за эти дни измял меня, как кусок теста, наставил синяков… я уже боюсь тебя. Давай пока все, а? Ты же хочешь, чтобы и я этого хотела? Дай выспаться толком, ты лучший! Ты вне конкуренции… да ты и сам знаешь…

А он уснул, кажется, еще когда я это говорила. И было непонятно — это была такая непреодолимая потребность в близости со мной или еще большая необходимость затмить все посторонние образы в моей памяти?

Я не собиралась сравнивать этих двух мужчин, таких дорогих для меня в разные периоды моей жизни. Они были очень разными, абсолютно во всем. Но Мира я не забуду никогда — не даст Славка. Он любил меня, и я любила его и буду с благодарностью помнить всегда — и за силу его чувства ко мне, и за дочку, которую он мне подарил.

А Ярослав — мое настоящее. Спит… уставший до синих кругов под глазами, до обострившихся черт лица… марафонец. Обводы линии скул, подбородка резкие, четкие — скульптурные. Губы… ресницы, плечи… я заботливо укрыла их простыней. Я любовалась им, смотрела с нежностью, как он спит, как поднимаются в дыхании пластины мышц на его груди — замерла, подперев рукой голову… И не заметила, как уснула сама.

Проснулась первой и вот стою у окна, с неверием глядя на немыслимую красоту за ним — те горы, что видела тогда. Только окна спальни выходили на восход солнца, и оно сейчас подсвечивало серый силуэт суровой крепости, стоящей на том конце горной перемычки. Над нею поднималось солнце — наше Солнце или звезда другой планетной системы? По цвету и размеру — как будто наше. Лес внизу своей темной зеленью похож был на хвойный. Но между темным цветом пятнами сквозили еще и оттенки веселого салатного, и насыщенного изумрудного.

Несколько озер между заросшими лесом возвышенностями синели совсем по земному. А в целом вырисовывалась картина необыкновенной красоты и размаха. Кто создал все это великолепие? Как это все могло возникнуть, развиться до такого немыслимого совершенства?

— Почему не спишь? Ты выспалась? — раздался от кровати чуть хриплый ото сна голос Ярослава. Он смотрел на меня, как я вчера — подперев голову рукой. А я вдруг спросила:

— Здесь есть Бог? Религия?

— В нашем понимании — нет. Но есть Дух этой земли — я говорил тебе. Он в разных количествах распределен между Сущностями. Я много думал об этом — дробиться Дух не может, так как разумен… значит, в силу этого их кровавого договора — сотрудничает. Оказывает помощь, защищает. Для крестьянина он слабенький — надел небольшой, для владельца феода эта сила намного больше. И возможности у него, соответственно, тоже более широкие.

Я задумалась… это нужно было осмыслить.

— Но у нас же, кажется, тоже говорится, что Бог во всем сущем, так? Просто он не виден явно, а здесь сотрудничает… и ты называешь его скотиной? Ты с ума сошел?

Ярослав потянулся в кровати, улыбаясь, и я отвлеклась…

— Иди ко мне… эта рубашка просвечивает, несмотря на километры ткани.

— Да уж… — я приподняла кончиками пальцев невесомое непонятно что, — я припоминаю такой фасончик в «Ромэо и Джульетте». Странная мода.

— Это, наверное, ночная… дневная весьма… очень тебе пойдет.

Глаза у моего мужа загорелись, на лице был написан нешуточный энтузиазм.

— Закажем тебе много… разного, ты сама сообразишь. Иди сюда, просто полежим рядом. Я понимаю, что немного…

— Немного?!

— Мне нравится, когда ты в роскошной одежде, это достойная оправа для твоей красоты. Тогда… на том вечере я с ума сходил, в бреду каком-то был… не верил. Ты меня довела почти до сумасшествия… Арина, я жду…

Я скользнула в постель, оставив «километры ткани» на полу. Прижалась к нему, сама млея от его близости и запаха. Удивляясь своему счастью и поражаясь его полноте. Задыхаясь от немыслимой нежности, чувствуя огромную благодарность и еще столько всего, что не выразить словами, не осознать полностью… Мой король обнял меня и замер. Вспомнив вдруг, спросила:

— А где моя одежда? Я не нашла нигде.

Он рассмеялся, прижав меня к себе крепче.

— Нет одежды, растворилась… исчезла. Около суток — и все. Вместо тканей — истлевшие лохмотья. Вместо металла — сухая ржавчина. Это если рукотворный сплав, а если природный — спекшаяся руда, то уцелеет. Еще камни… они их реализуют у наших ювелиров. Отсюда и средства там — камни ценные. Кажется, все больше сапфиры, еще — изумруды. Или что-то им подобное. Это сейчас редкость на Земле — серьезная добыча только где-то в южной Америке.

— Нормально… а, с другой стороны — нет экспорта технологий, оружия. Не хотелось бы здесь чего-то такого.

— Тебе нравится здесь?

— А что я здесь видела? Только постель и вид из окна… нравится. Сколько отгулов ты взял, кстати, королевское величество?

— Отгулы закончились. Позавтракаем, принесут твою одежду и выходим. Тебе нужно узнать их язык.

Стало страшновато, я забеспокоилась.

— Ярослав, сразу расскажи, чего мне следует опасаться, тут же есть, кажется, что-то нехорошее? И как среагировала родня того мужика? Я должна знать, чтобы…

— У тебя будет охрана, очень грамотная охрана — мои ниндзя. Здесь их называют «наниды» — потомственные телохранители, искусные шпионы и воины.

— Звучит лучше, чем ниндзя. Солиднее и весомее как-то.

— Ну, привыкну… Государство огромное, я покажу тебе сегодня карту. С Россией не сравнить, но две Германии в себя примет. — Ярослав стал серьезнее, сел на кровати, отпустив меня из рук. — Стена эта для защиты от чужих болотных духов, у нас хватает и своей беды из-за них. Раз в несколько лет Сущности бьют тревогу, и начинается массовый исход жителей равнинной части государства — бегут в горы, в предгорья. Треть территории — то, что у нас за окном, горы эти. Равнины снабжают все население сельскохозяйственной продукцией и когда люди уходят, бросая посадки и посевы, оставляя их без ухода и полива, а домашних животных — без корма… сама понимаешь.

Были жертвы и среди людей… не без этого, но, в основном, успевают все. Бегут в страхе и панике… и тогда выходят они — духи… Мне рассказывали — высокие, очень высокие фигуры… призрачные, словно закутанные в белые саваны. Дышащие при этом, или просто — колышущиеся. Плывут над землей молча… в полной тишине, при почти полном безветрии, солнечной погоде и жаре… это я выспросил. Им не нужно прикасаться, не нужно напрямую контактировать. чтобы убивать — на определенном расстоянии все гибнут сами — в бреду, в жару, исходя смертным потом…. И еще много дней, даже после того, как они исчезнут… все разом — мигом, местность остается опасной, гиблой… вся почти низменная часть страны.

Тебе это ничего не напоминает? Подсказка: ты читала «Озеро горных духов» Ефремова?

— Читала, конечно. Его рассказы — одна из самых любимых моих книг в детстве. Еще…

— Тогда вспомни — духи появлялись, когда совпадало сразу несколько факторов — солнечная погода, почти полное отсутствие ветра, жара и все — гибель…смерть. В том случае — отравление ртутными парами. А в нашем… ну?

— Что-то вроде болотной лихорадки, испарений, миазмов болота, порождающих эпидемии? А потом этот срок… карантин? Микробы, бактерии, инфекция? Ты гений!

— Просто свежий взгляд со стороны, новое виденье, опыт нашего мира, Аришка. Отсюда идеи, как бороться с этим. Потому что, кроме этой напасти, все остальное замечательно и почти идеально — животные, население, климат. Если и есть что-то левое, то по мелочи.

— А способы? Какие способы, кроме уже применяемого карантина?

— Я думаю — температура. Высокая температура, которая убивает вредные микроорганизмы. Возможно, локальный пожар в момент выхода, когда они в доступной близости. Но это не выход — придется выжечь большую территорию в совокупности, а зараза останется вызревать в болотах на будущее. И подходить близко опасно.

— Тогда как?

— Все та же высокая температура, но не дожидаясь выхода.

— Выжечь болота? Нет… там же влажность — раз, два — это полностью истребить все, что там живет, всю экосистему. Там же и живность есть, не только эти…

— Я уже думал. Стена эта… если создать над болотом (пока одним, это будет опытным образцом) совсем тонкий, не требующий особых усилий купол… А потом создать под ним высокую температуру, но не горения, а достаточную для гибели этой дряни. С некоторыми бациллами, что водятся на Земле, мы справляемся, когда наш организм поднимает температуру тела до сорока градусов — они гибнут. А здесь… понятно, что нужно больше, но насколько? Нужно изучать, пробовать, что-то нужно делать.

Тебе необходимо как можно скорее вызывать… или как — приобретать? Да — обрести свою сущность. Без этого даже выводить тебя из этой комнаты мне страшно.

— Что нужно сделать для этого, как ты справился?

— Что-то вроде медитации… почти сутки. Мне трудно было тогда сосредоточиться, вызвать, представить. Слишком много впечатлений, с тобой тогда… непонятно все было… Я сейчас выйду ненадолго, распоряжусь на счет твоей одежды, сейчас принесут еду… ты подожди меня немного, поедим вместе.

Ярослав встал, прошел к креслу, на котором лежала его одежда, взял в руки черные, мягкие штаны, обернулся ко мне с улыбкой.

— Смотри — я привыкаю. Ты тоже… надень для меня местный наряд, я хочу посмотреть. Это красиво… вот только… я видел на картинах — коронационный шлейф. Может, отменить? Там такая длинна…

— Нельзя, — вздохнула я, — я и так — сплошное нарушение всех их устоев и правил. Не стоит сразу начинать менять что-то еще… потерплю. Иди… мой король.

Король был безупречен! Безо всяких оговорок восхитителен — сильный, прекрасно сложенный молодой мужчина. У него не было причин стесняться своей наготы… он и не стеснялся. А я зависла… любовалась.

— Не смотри так, а то сейчас вернусь, — пригрозил он мне. Я пырхнула, отвернулась, зарываясь лицом в подушку. Мне было так хорошо… так легко… хотелось сделать для него что-то такое… порадовать, удивить.

Когда он вышел, я встала, надела эту рубашку, превратившись в пышный белый кокон. Села на белый ковер, закрыла глаза. И постаралась представить тигрицу… тоже белую — альбиноску, такую, как видела однажды по телевизору. Светлые бежевые полосы на белоснежной шкуре — вместо ярких рыжих. Прозрачно-зеленые глаза, как будто мерцающие опалы. Длинный хвост, лениво стегающий бока, толстые мягкие лапы с крепкими когтями, длинные белоснежные клики… белые редкие усы на хитрой умной морде.

Она была изумительна — красивая, мощная, величественная… моя Тигра, моя сущность… Я распахнула глаза и задержала дыхание, любуясь — пространство комнаты вокруг меня слегка колыхалось, как будто дышало. Мягко ходили тигриные бока, пополз по ковру длинный белый хвост, лица коснулось теплое дыхание, матово блеснул клык. Тихий ласковый рокот разнесся по комнате, мягкое тепло согрело и приласкало душу, наполнило, сделало счастье последних дней еще более полным, почти невыносимым! Аллес! Я упала на ковер, раскинув руки, не понимая, что именно ощущаю сейчас — просто восторг и удовлетворение от того, что у меня получилось? Или что-то неизмеримо большее, такое, от чего хотелось визжать, прыгать и плакать от радости?

В дверь робко стукнули — так стучала служанка, приносившая до этого еду нам с королем. Я разрешила войти, она приоткрыла дверь и вошла, несмело улыбаясь. Высокая молодая женщина лет тридцати в длинном скромном платье. Поставила на столик поднос, щедро уставленный тарелками с едой, и присела в подобии книксена. Я привычно уже поблагодарила ее кивком головы и замерла — она не уходила, пристально глядя на меня. Видит Тигру? Я оглянулась — нет, сущность испарилась, спряталась. Тогда что ей нужно?

Я не успела уловить ее движения, не успела даже дернуться сама — сквозь женские черты проступили жесткие обводы мужского лица… мужчина сделал всего шаг ко мне и оказался рядом. Меня словно парализовало от неожиданности, я онемела и будто окаменела от ужаса… Лицо мужика скривилось в гримасе ненависти, надо мной молнией мелькнула его рука с кинжалом, я даже четко услышала его резкий вдох, не успевая ни уклониться, ни позвать на помощь.

А дальше… грозный утробный рык, дымка перед глазами и от меня к нему, откуда-то сверху — молниеносное движение! Резкое, быстрое… и его страшный крик… и горячая кровь, щедро брызнувшая в мое лицо и на одежду. Он отступил, упал на колени, воя от боли. Рядом, на белоснежный ковер откуда-то сверху упала рука, так и не выпустившая кинжала. Мягкая толстая лапа одним движением пригвоздила его тело к полу… когти с хрустом прорвали ткань женского платья и глубоко вошли в содрогающееся тело. Я еще успела заметить снова распахнувшуюся дверь, Ярослава на пороге… и все…

Большой бал в столичном королевском дворце набирал обороты. Огромное количество гостей ошеломляло. Тихий шум разговоров, отголоски музыки из танцевального зала создавали глухой рокот, из которого иногда прорывались отдельные более резкие и громкие звуки.

Мы с королем отбывали повинность, отсиживая попы на тронах — скоро в зале должны были появиться дебютантки. Обычно это так сильно не напрягало — мы немного ждали, они входили толпой, останавливаясь в центре зала. Давали рассмотреть себя, стесняясь и стреляя глазами, а потом расходились, останавливаясь возле родственников. В течении всего вечера люди общались, танцевали, пировали в пиршественном зале… Молодые мужчины прохаживались, высматривая добычу, как коршуны. За многие годы я привыкла к проведению странноватого, на мой взгляд, обряда. Уже нормально воспринимала поцелуи, которые девицы раздавали безо всякого стеснения — что поделать, раз тут так принято…

Но сегодня… я нервно поежилась, схватив Ярослава за руку.

— Не психуй, мать. Мы же договорились…

— Не могу. Это ненормально, как тут вообще пришли к этому, что это вообще за…

Огромные створки дверей, выходящих на широкую полукруглую террасу, распахнулись, и по залу пробежал более сильный гул, почти сразу утихший. В напряженной тишине на начищенные плашки драгоценного пола ступили ножки первых дебютанток. Я почти теряла сознание…

— Радость моя, ты сломаешь мне руку, — поморщился король, — мы же договорились вчера. Где же она? — растерянно шарил он глазами по толпе девиц, — распорядитель говорил, что принцесса войдет первой. Это опять твои штуки? Где Славка?

— Мам, а где Славка? — одновременно с отцом спросили близнецы, наклонившись ко мне из-за трона.

— А я знаю?! — повышая голос, поднималась я с королевского насеста, чувствуя, как мозг затапливает паника.

Оглядывались не только мы с отцом и сыновьями — многие присутствующие в зале крутили головами, в недоумении интересуясь, очевидно, друг у друга — а где же принцесса Мирослава, которая в этом году должна была первый раз присутствовать на балу, как дебютантка, вошедшая в возраст замужества?

Послышался глухой стук двери в стене за тронами, дрогнули перья на бархатных беретах охраны-ниндзя, почти сразу опять принявших расслабленные позы, и продолживших внимательно осматривать пространство зала. Из-за трона, шлепнув по попе одного из братьев, вышла и предстала пред наши королевские очи Славка. Как она выглядела после почти суточной подготовки — отмываний, откисаний, протираний, наряжаний и причесывания — я не видела. Потому что глаза застилал туман бешенства и полосатая тигриная дымка — моя Тигра появилась мгновенно, почуяв состояние хозяйки.

— Мама, мама, спокойно, пожалуйста… все под контролем. Позвольте представить вам моего жениха. Это Леональд. Мы встречаемся уже полгода… мама! Я ничего не нарушила, как видишь, и наш первый поцелуй будет здесь.

Они стояли перед нами — красивая до изумления пара. Моя Славка и юноша, вернее — молодой мужчина, взволнованный и очень решительно настроенный. Он дернулся обнять Славку за плечи — она отвела его руку.

— Это какой Леональд — из Лоранда? Я видел имя в списке членов делегации. Член посольства, не наш? — напрягся Ярослав.

— Не ваш — мой. Леон… давай!

Я рухнула на трон, открывая рот, как рыба. Моя дочь самозабвенно целовалась перед нами с мужиком, которого я знать не знала, видела первый раз, и который был иностранцем. Мы все замерли… ждали… Мужчина оторвался от девичьих губ и тихо засмеялся, купая ее в нежности своего взгляда… глаза Славки сияли от счастья.

— Я… говорила тебе, я знала, — задыхаясь, сказала она, — мама, папа, познакомьтесь с моим му…

— Э-э-э, нет! Стоп, стоп, стоп, — отмер Ярослав, — подробности, пожалуйста — род, занятие, семья, где познакомились, когда успели?

Мужчина склонился перед нами повторно, сделав плавный жест рукой.

— Леональд до Ортанэ Лорандский, наследник лорд-канцлера Лоранда. Прибыл вчера во главе посольства. Прошу прощения, что не дождался представления установленным порядком на завтрашнем приеме, но я должен был успеть…

— Мама, папа, мы познакомились в универе… на Земле. Брысь! Мама, скажи им!

— Мы поздравить! — вешались на сестру близнецы. В суете и их толкотне я прослушала начало фразы:

— … от меня ожерелье, любимая?

Я дернулась, Ярослав придержал меня за локоть. Замерев, смотрела, как полупрозрачные камни дымчатого серебристо-серого цвета ложатся на шею Мирославы, как она задыхается от восторга, потянувшись губами к губам мужчины. Как сильные мужские руки жадно тянутся, подхватывая ее под спину и колени… и мою дочечку, мою хитрую… выдру уносят обратно к нам за спину. Ниндзя невозмутимо прикрыли за ними дверь…

— Я не переживу, — простонала я, закрывая глаза и белея…

— Наследная должность… будущий глава Кабинета министров… соседнее государство… Радость моя, ну что ты так нервничаешь? Договоримся… наладим отношения… они же за этим и приехали. Я и сам давно не против. Поможем им с болотными духами — они снизят цены на самоцветы… Опять же… вот лисица… — рассмеялся Ярослав, — а отец мне намекал, но я не понял. Она уже познакомила его со всеми нашими, это просто семейный заговор молчания. Хотя что тут такого? Я что — такой страшный, не понял бы?

— Ты с ума сошел, вообще? Полгода отношений… непонятных… возможно — бесперспективных. Это земная любовь! А если бы они не совпали, что тогда?

— Вот-вот, тебя-то они и боялись… не меня. Ты просто душила ее контролем и опекой. Ты же запретила ей быть здесь! Ты последнее время держала ее на Земле, как в ссылке, она не могла решать ничего сама. Она вымолила этот бал… Не сказала? Ты сама виновата. И что тут такого страшного? Подумаешь — полгода… Ариша, я за год до поцелуя знал, что ты мне нужна. Соберись, пожалуйста, нужно заканчивать с этим. — Он обвел глазами зал, кивнул головой. Зазвучала тихая музыка, дебютантки разошлись, растворились в толпе.

— От силы час потерпеть…, а может, потанцуем сегодня? Ребята, вам еще рано, хоть и здоровые лбы уже, но уйти сейчас придется.

Половина ниндзя невозмутимо повернулись к наследникам — Владимиру и Всеволоду и принцы вместе с охраной не очень охотно покинули бал. Сейчас сядут за шахматы или пойдут в фехтовальный зал. Хотя для фехтования уже поздновато… Охрана сомкнулась за нашими спинами.

Кружась потом в танце, Ярослав прижимал меня к себе все теснее и теснее, зарываясь носом в волосы за моим ухом. Замер, остановившись вместе с музыкой, и выдохнул:

— Сумасшедше выглядишь… и пахнешь. Я просто дурею от тебя, это такая отрава…

— Я отрава?

Он не слушал меня, шепча в ухо:

— Домой? Разворачивайся тихонько и пошли… Два сына-оболтуса это хорошо, но дочечку от нас вскоре увезут. Ты не переживай — он наследником будет еще лет сто. Ларинару до Ортанэ нет еще и трехсот. Доучатся… скорее всего — экономика и управление, что же еще, раз в одном универе. Поживут в свое удовольствие, — успокаивал он меня, огорошив в конце:

— Давай организуем маленькую, а, Ариш? У нас хорошо получается — вон какие красавцы. Тринадцать лет… ты отдохнула, ну неужели совсем не хочется? Ведь все наладилось, все успокоилось, можно и малышку, а?

Я и сама загорелась еще во время танца и поэтому согласно и осторожно разворачивалась в пышных юбках к выходу, прикрывая ими решительно настроенного на продолжение рода короля. Девочка? Маленькая принцесса… бантики… косички…

Тринадцать лет мальчишкам… Я не могла решиться на них почти пять лет… Потому что боялась. Потому что пять покушений и куча сложностей, потому что чувствовала себя чужой здесь, боялась всех — от служанок до охраны-нанидов, которых Ярослав продолжал называть «ниндзя», что и прижилось, в конце концов.

Боялась не напрасно — первые разы спаслась только благодаря тому, что мы скрывали от окружающих то, что я обрела вторую сущность — свою Тигру. Именно она оторвала руку, занесшую надо мной отравленный кинжал, она учуяла яд в воде, которую подала мне приветливая крестьянка. И покушения на короля… Какие дети?

Мы все время жили в том сказочном замке в розовых горах. Нигде во всей вселенной не было места прекраснее и удобнее для проживания. Искристый розовый камень излучал мягкое тепло, поднимающееся из глубин земли. Замок не нужно было отапливать, там не было сырых холодных стен, ледяных плит пола, как в цитадели, сложенной из серого гранита, прикрывающей подход к горной гряде. Зато были бассейны с теплой проточной водой, выложенные местными целебными самоцветами, похожими на наши красные сердолики, огромные помпезные залы и уютные комнаты.

Спустя многие годы я продолжала задыхаться от восторга, любуясь то изумрудной зеленью окружающих замок лесов, взбирающихся на розовые скалы, то осенним золотом и багрянцем, драгоценной оправой обнимающим синие горные озера. Всего два месяца в году на деревьях отсутствовала листва, а на вершинах гор вспухали пышные снежные шапки. Потом вниз сбегали звонкие бурные ручьи талых вод, поднимая уровень воды в водоемах, и опять продолжалось лето.

В этом замке я знала каждого, доверяла всем, знала обо всех абсолютно все. Охрана подчинялась мне напрямую. Это было решением короля. Моя «суперспособность» видеть опасность даже там, где ее не могло быть в принципе, а в результате — наши спасенные жизни, его впечатлила. Он не понимал — мой мужчина, что хорошая мать на несколько ходов вперед, просто окинув взглядом окружающее пространство, уже просчитает, где ребенку может грозить опасность — острый угол, скользкая поверхность, опасные предметы в доступной близости. Эта моя способность вовремя предугадать и перестраховаться помогла нам выжить.

В столицу мы выбирались только тогда, когда возникала необходимость присутствовать на церемониях, принимать посольства, вершить суд.

Ярослав вымолил у меня ребенка. Родилось двое мальчиков, и сразу же в этот мир была доставлена Славка. Я хранила и берегла всю семью, пока муж решал вопросы королевства. В Закатном замке защищаться было легче. А еще я могла ходить там в штанах — бархатных, что оказалось и красиво, и практично. К ним привык и носил их и Ярослав, признавая также за мной полное право на такую удобную домашнюю одежду.

Но каждый вечер я выходила к ужину красиво причесанной и в роскошных платьях. Эти наряды — парча и бархат, плотный шелк и кружева, вуали и тончайшая драгоценная шерсть — были его слабостью. Это была его фишка, его пунктик — наряжать меня, украшать, балуя таким образом себя. Он возвращался взглядом ко мне весь вечер, а потом с маниакальным удовольствием расшнуровывал, расплетал, распутывал, снимал с крючков, стягивал с меня и тяжелые платья, и легкие рубашки, и длинные панталончики.

Я не переставала удивляться этой их мужской особенности — каждую вспышку душевной близости, взаимопонимания и духовного единения он сразу же стремился продолжить в единении тел. Странно — снимая сексом и физическую усталость, и переживания от неудач, и страшный стресс от потери друзей и подчиненных, и празднуя наши победы над болотными духами. Те слова о местном темпераменте не были выдумкой — он зашкаливал. Или все мужчина таковы?

Я, в основном, никогда не была против, но больше млела от тихих семейных вечеров у огромного камина, нежных объятий без немедленного продолжения, моей руки в его руке почти весь вечер, его спокойного тихого дыхания над моей головой… Такие вечера однозначно были — в дни моих женских праздников.

Уже восемь лет наше королевство не сотрясали заговоры, покушения, стихийные бедствия, нашествия болотных духов, несущих смертельные болезни… Ярослав полностью освоил и применял способности, приобретенные благодаря единению с Духом королевства. Шер Хан, а потом просто Хан, стал его постоянной тенью, третьей рукой, действительно — второй сущностью.

Моим продолжением стала Тигра — мы не особо задумывались над благозвучием имен наших теней.

Они сохраняли свою силу только на территории государства. За его пределами защита, предоставляемая сущностями, исчезала. Немногие решались выезжать за пределы своей страны, а короли и подавно — риск был не оправдан. Вот купцы, послы, шпионы — другое дело. Там присутствовала серьезная мотивация — прибыль и исполнение служебного долга. Это были люди смелые до безрассудства, отчаянные, совершенно безбашенные, в понимании местных жителей. Таковыми являлись когда-то и мой Мир с друзьями.

Девочка… дочка… занимала сейчас все мои мысли. Мы стояли на верхней внутренней площадке столичного королевского дворца, ожидая переноса домой — в Закатный. Это был дар сущности Ярославу, его личная способность — эти перемещения, своего рода телепортация. А свой дар я пока не знала, только подозревала, что это постепенно просыпающаяся уверенность в себе, способность брать на себя ответственность за жизни других людей, твердость принимаемых мною решений. Я становилась настоящей Королевой и намеревалась оставаться ею еще лет четыреста — минимальный срок жизни высшей аристократии в этом мире.

Сейчас я согласна была родить королю дочь — маленькую девочку, принцессу… свет души его и моей. А за Славкой я присмотрю даже на расстоянии, понимая сейчас, что действительно — слишком опекала, слишком боялась за нее… даже крайне редко позволяла гостить у деда — отца Мира… не могла тогда иначе. И почти потеряла — она отдалилась от меня, закрылась, даже врала… Ничего… мы наладим отношения. У нас есть время. Она поймет меня, когда станет матерью, а может и раньше. Она разумная девочка, умничка…

— Внима-ание… держись!

Мощный глухой рык громовым раскатом накрыл замок… Хан окутал нас полосатой рыжей с черным дымкой… Тигра сжалась вокруг меня. Миг… и мы дома… Я отошла к каменному ограждению над страшным глубоким провалом скальной платформы, на которой стоял наш замок. За спиной раздалось:

— Хан, теперь, пожалуйста, за мальчиками.

В ответ раздалось тихое ворчание и Хан исчез, а Ярослав подошел и обнял меня за плечи, обтянутые парчевым платьем с драгоценными золотыми кружевами на манжетах и груди. Положил подбородок на макушку, сминая мне прическу и глядя туда же, куда, не отрываясь, смотрела я — солнце пряталось между розовыми каменными вершинами, посылая миру последние на сегодня золотые лучи, и окрашивая облака в нежность всех оттенков красного.

— Я согласна на девочку. А потом еще мальчика. Или наоборот. Я верю, что ты сможешь защитить нас… я помогу тебе. Давай организуем… раз уж у нас так хорошо получается. И думаю, что да — Бэлла, действительно — была бы нами довольна. Была бы счастлива…