Слева ярко-голубым вспыхнул дорожный указатель. Четко проступила белая надпись: «Гостра Могила — 0,5 км». Подчиняясь ритму рок-н-ролла, Виктор Ковалев заложил крутой поворот. Расплата за лихачество пришла незамедлительно: левое переднее колесо резко стукнуло, скрежетнуло днище, следом ударило левое заднее. Машину сильно качнуло, мотор рыкнул, злясь на неожиданное препятствие.

— Приехали, — буркнул Ковалев, запоздало сбрасывая скорость.

Удовольствие от быстрой езды по трассе улетучилось. Теперь автомобиль медленно полз среди ухабов и ям, зияющих в свете фар черными кляксами на пыльном полотне дороги.

Когда машина выбралась на более ровный участок, Виктор на секунду отвлекся — захотелось курить. Но пачка «Кэмел» выпала из рук, соскользнула на пол салона. Ковалев тяжело вздохнул: все одно к одному, одно к одному. Если с утра не сладилось — к ночи не исправится…

Хорошая идея — ехать к другу на ночь глядя — посетила его на кухне за столом. Коньяк к тому времени остался желтым ободком на дне бутылки, от лимона — высохший за день тонкий ломтик. Сигаретный дым плотным облаком висел под потолком, похожий на старую паутину. Самое время проветриться, глотнуть свежего воздуха.

В половину первого ночи Виктор сел за руль. Бордовая «ауди» сотой модели, подчиняясь мимолетному желанию хозяина, пронеслась по железнодорожному мосту, пролетела улицу Кима и, не сбрасывая скорости, выскочила на Евпаторийское шоссе. В новеньком дисковом проигрывателе звучала классическая «Лабу-лабуда» старика Элвиса. Ритм вселил в Виктора чувство беспредельной наглости и безмерной значимости, и машина понеслась в открытом пространстве ночной трассы.

Однако очень скоро порыв угас. Напряжение суматошного дня дало о себе знать: машина убаюкала урчанием двигателя, шелестом шин, комфортным сиденьем. Веки отяжелели, глаза резало, мысли путались в первых бредовых признаках надвигающейся дремы. В пути Виктора спасали сигареты. Да и до села было не так далеко — полчаса хорошей езды, и вот он на месте. Почти.

Надо было закурить.

Пачка сигарет умудрилась нырнуть под сиденье. Придерживая руль, Ковалев пошарил рукой по полику — ничего. Наклонился ниже, сгибаясь в трехпогибельной асане…

По днищу вдруг зашуршало, зашелестело, будто тысяча щеток принялось чистить автомобиль, «сотка» слегка клюнула носом. Ковалев автоматически нажал тормоз, при этом хорошенько приложившись лбом о баранку. С соседнего сиденья с грохотом посыпались банки с пивом, прихваченные в дорогу.

— Да что ж это за хрень! — прорычал Виктор, хватаясь за ушибленное место.

Кое-как разогнулся, что, оказалось, сделать сложнее, чем отправиться на поиски сигарет. От удара усталость обернулась раздражением: все назло! Даже машина сегодня спорит с хозяином. Разразившись проклятиями, Ковалев отхлестал руль ладонями.

Отомстил — немного полегчало. Шипя сквозь зубы, ощупал место ушиба — горячая боль вновь привела в ярость, и на этот раз досталось приборной доске. Виктор вздохнул: нет, не имеет человек права на маленький кусочек счастья, если его с утра раздолбали на работе, жена устроила истерику с показным уходом «к маме», а вирус сожрал отчет в рабочем компьютере. Все не хватало времени на установку защиты. Так бывает: потом, потом — выходит суп с котом. Неприятности цепляются бездомными собаками, грызя измотанные нервы, и никому не придет в голову просто поинтересоваться: а пил ли ты сегодня кофе, Виктор Сергеевич? Как спалось тебе, дорогой? Или еще что-нибудь человеческое в этом роде.

Виктор собрал рассыпанные банки. С жадным желанием открыл одну, обливаясь пеной. Да черт уже с ним! И с тем, что оно, пиво, теплое. Черт с ним! Раз уж так поперло в тартарары — пусть прет дальше. Жаль, нет ствола. Настроение такое, что застрелился бы без сожаления. Только пистолет ночует в гараже, а стреляться лучше на рассвете, как и расстреливать.

В этом тоже не повезло.

Виктор откинулся на спинку кресла, чувствуя тяжесть нахлынувшей усталости.

Пистолет… Стрелять ему пришлось лишь однажды, спасаясь бегством от пацанов другой группировки. Стрелял Витек аж два раза: первый выстрел — с прищуренными от страха глазами — оглушил, пороховой дым полез в нос, заслезились глаза, потому второй выстрел едва не вырвал пистолет из рук. Вспоминать противно.

— Так. Куда же нас занесло?

Он открыл дверцу машины и замер: свежий воздух остудил лицо, а вокруг, сколько хватало взгляда, раскинулась высокая трава. Виктор вдохнул полной грудью, словно глотнул свежей родниковой воды. В порыве блаженства к нему пришли мечты о домике в деревне, о чистом колодце, о саде с красными яблоками…

Ковалев спохватился: еще минуту назад автомобильный кондиционер сражался с духотой и пылью, под колесами хрустели камешки и сухой бурьян, проросший в трещинах старого асфальта. А тут — высоченная трава.

Тихонько звенел сигнал открытой дверцы, гармонично вливаясь в ночную песнь сверчков. Фильтрованный воздух салона стал затхлым, удушливым от ароматизатора и горячей пластмассы.

Ковалев обалдело смотрел на траву, пытаясь осознать происходящее. Дрожащей рукой сорвал пару стеблей, поднес к лицу — зеленые, чего быть не может засушливым летом. Разве что озимые или какие-нибудь яровые на хорошем поливе вымахали.

Виктор порылся в бардачке между креслами, достал фонарик. Стоило немного разведать дорогу, прежде чем продолжить путь. Кряхтя, выбрался из салона — трава по пояс.

Прощай, летний костюмчик! Брюки станут зелеными, и пиджак можно выбросить следом за ними. В приличном обществе господина Ковалева не поймут, если он будет носить только пиджак от костюма.

Да чего уж теперь. Одно к одному! Одно к одному…

Когда фонарь не зажегся с первого раза, Ковалев вновь пришел в ярость. Он схватил фонарь обеими руками и принялся отчаянно трясти, будто пытался задушить непокорный светильник. Яркий свет ударил в лицо, ослепил. Возникло огромное желание забросить фонарь куда подальше. Трезвая мысль победила: необходимо осмотреться и выбираться отсюда, чем скорее, тем лучше.

— Ни хрена не видно, — пробурчал Ковалев, ожидая, когда глаза отойдут от вспышки.

Позади машины оказалась колея, тянущаяся назад шагов на десять. И все! Дальше трава была нетронутой, словно автомобиль спустился с небес.

— С ума сойти. Не мог же я так далеко заехать…

Где же дорога?!

Ковалев, позабыв про брюки и туфли, путаясь в сочных высоких стеблях, прошел по следу машины — от дороги ни следа, ни намека. Не хватало чего-то еще, чего-то весьма важного. Виктор повел лучом фонаря вокруг, пытаясь понять причину тревоги, но понимание ускользало от него, подобно ночной тени. Тогда он выключил свет и прислушался, до рези в глазах всматриваясь во тьму.

Тишина, нарушаемая только гулом мотора. Темная глубина неба. Дрожащие звезды. Сверчки скрипят свои однообразные песенки. Никаких признаков жизни. Ни огонька, ни запоздалой машины, идущей по трассе, с которой он только что свернул. Ни-че-го! Сама деревня будто растворилась во тьме тьмущей.

— Полные кранты, — сдавленно прошептал Ковалев.

В голову пришла смутная догадка. Он схватился за мобилку, как за соломинку. Однако телефон не отреагировал на нажатие клавиш. На таком удалении от города связи, понятное дело, никакой, но по меньшей мере экран-то должен засветиться. Значит, села батарейка.

— Жил в одном городе маленький черный гробик мобильной связи, — пробормотал Ковалев, взвешивая на ладони бесполезную «Нокию». — Ну и ладно.

Устало доплелся до машины и хлопнулся на сиденье. С тоской осмотрел испачканные травой брюки и туфли. Злиться не было уже сил. Тяжело вздохнул: курить, надо закурить.

Проклятая пачка лежала на полике на самом видном месте. «Кэмел» — возьми с собой в дорогу! В рекламе сигарет крепкие мужики то падали в воду, то сражались с питонами в джунглях — приключения что надо! Ерунда. Вы попробуйте ночью приехать в деревню и найти дорогу! Круче любого сафари будет.

Виктор достал наконец злополучную пачку, извлек сигарету.

— Да-а, — многозначительно произнес он. — Такой хрени еще не случалось с вами, Виктор Сергеевич.

Табачный дым привел его в чувство. Спокойное урчание мотора вернуло душевное равновесие, уют салона отогнал тревоги.

— А что, собственно?.. Ночь теплая, есть не хочу, пить тоже, — он хлебнул пивка, — не хочу.

Сигареты есть, только устал, как собака, надо выспаться. А утречком спокойненько доедем. Если есть указатель, значит, есть деревня. А деревня — это Зот, а Зот — это хорошая компания.

— А хорошая компания… — Виктор цокнул языком, изображая открывающуюся бутылку. — По-моему, так. Кто ходит в гости по утрам? Тарам-барам, барам-тарам! — и заключил: — В общем, мудро.

Радио не работало: FM-каналы отвечали треском и шипением. Уже ничему не удивляясь, Ковалев выключил двигатель, послал аудиодиск в проигрыватель и удобнее устроился в кресле.

Максим Леонидов тоже, видимо, когда-то пережил крушение любви. Хотя черт их знает, певцов да артистов. За что у них ни возьмись — пиар: черный пиар, голубой пиар, розовый. Один беспросветный пиар, никакой личной жизни.

Композитор! А ну, сделай так, чтобы душа сначала свернулась, а потом опять развернулась!

терзал душу певец.

Сквозь мурлыканье тихой мелодии до Виктора долетел посторонний звук. Он прислушался, уменьшил громкость, потом вовсе поставил на паузу. На какое-то мгновение воцарилась полная тишина.

Впереди зашуршало, легкая волна прошла по траве. Виктор включил дальний свет.

Испуганно заржали лошади. Одна стала на дыбы, едва не скинув всадника. Кто-то закричал на незнакомом языке. Лобовое стекло с треском лопнуло, стеклянное крошево ударило в лицо, при этом что-то со свистом ожгло, дернуло правую щеку. Виктор вскрикнул от неожиданной боли, нырнул под приборную доску. Еще дважды треснуло стекло. Ковалев осторожно повернул голову и опешил: из спинки кресла торчало два оперенных прутика.

Господи! Стрелы, что ли?! Что за кошмар?! Что за бред?!

Два раза ударило по капоту. Снова отрывисто воскликнули на чужом языке. Забытое чувство — выжить любой ценой, — притупленное сытой жизнью, подхлестнуло лучше плети. Не медля ни секунды, Ковалев ужом выскользнул в высокую траву, успев схватить фонарь.

Неплохо было бы вооружиться, но инструмент лежал в багажнике. А пистолет спрятан в один из многочисленных ящиков в гараже. Уж и заржавел, наверно.

Виктор оглянулся: в свете задних габаритных огней темно-красными силуэтами маячили всадники. Обложили! Путь к багажнику перекрыт, оставалась одна дорога — в степь. И Ковалев бросился прочь от машины.

Вильнул в сторону, припал к земле, пополз, откатился и, вскочив на ноги, побежал дальше. Его маневр увенчался успехом — стрелы просвистели мимо, однако слишком близко. Слишком…

— Вот гады! — прошипел Ковалев, опять прижавшись к земле. — Ничего себе ночная прогулочка!

Перекатился. Перебежал… Земля ушла из-под ног. От неожиданности вскрикнул, попытался схватиться за край обрыва — пальцы едва коснулись острого каменного края, упругие стебли травы ощекотали ладонь. Он пролетел метра три, не осознавая, где верх, где низ, и кубарем покатился по склону. Звездное небо не один раз мелькнуло перед глазами, земля ударила в пятки, колени едва не вышибли зубы. Спружинившие ноги бросили тело вперед на колючки сухой травы.

Тьма сгустилась, отчего головокружение усилилось. Виктор пошевелился, ощупал пространство вокруг. Он лежал на животе, жесткая трава колола лицо, руки-ноги вроде целы, раненая щека горит, дергает. Со стоном перевернулся на спину, сел и отплевался. Хотел отряхнуться, да попал по ушибленному плечу.

— Вот повезло-то, а?! — По спине будто танк проехал. — Мама родная… Во повезло-о…

Он прыснул смехом и тут же расхохотался. Вспомнив о погоне, зажал ладонью рот, но смех не оставлял его. Плотно прижимая к губам грязную ладонь, Ковалев хохотал, кашляя сквозь пальцы. Приступ истерики закончился слезами отчаяния. Сбивая кулаки, он колотил по земле что есть мочи, рыча и проклиная себя, жену-суку, начальника-урода, придурков на конях.

Потом отдышался, огляделся. Справа-слева кустарник с серой листвой, выше через черную кромку оврага подмигивают звезды. Противоположный берег показался Виктору более пологим, и он осторожно покарабкался наверх, цепляясь за корни кустов, затаиваясь при каждом звуке.

Со степью что-то было не так. Присев на корточки, Ковалев прислушался — прежняя сверчковая тишина. Он приподнялся, огляделся: сухие пучки травы вениками торчат из земли, темные остовы колючек то здесь, то там гротескными чудовищами поднимаются к трепещущим звездам. Овраги и балки, заросшие все тем же серым кустарником, изрезали эту землю вдоль и поперек. От травяного моря не осталось даже следа.

Неприятно сжало низ живота. По трассе медленно проползла фура, украшенная гирляндами габаритных лампочек. Но минуту назад дороги не было. Чертовщина!

На той стороне оврага никакого движения. Всадники, похоже, исчезли с травой вместе. Однако машины тоже нигде не видно, а ведь Виктор оставил фары включенными, дверцу — открытой, и в салоне горел свет.

Вот это номер! Угнали родимую авдюшку, «соточку» любимую. Угнали, пока он кувыркался в траве. И чего удумали: лук, стрелы! Тьфу! Деревня! Хотя, надо признать, эффект внезапности был ошеломляющим. Только зачем лобовое стекло разбивать? Уроды! На запчасти пустят. Тьфу!

Ковалев замер, присел. На грани слуха родился новый звук. Виктор повернулся вправо, пытаясь уловить направление. Звук повел себя странно: он возник за спиной, переместился левее, глухим эхом поднялся со дна оврага, откуда Ковалев только что выбрался. Холодок ледяными лапками пробежался по спине, а звук превратился в тихий плач, идущий от кромки оврага левее Виктора. Кто-то жалобно всхлипывал, сетуя на судьбу.

Возникло острое желание сесть рядом и пореветь в два горла. Однако Ковалев, чувствуя стыд за свои бессильные слезы, старался забыть о минутной слабости. Другое дело — мужик все-таки — помочь ближнему. Может, этот ближний покажет дорогу в село.

Осторожно ступая, Виктор подкрался к стенающему. Мужчина в светлой порванной футболке и темных брюках сидел на краю оврага. Ковалев не мог разобрать ни одного слова из тех «гы-ы-ыр» и «хры-ы-ыр», что долетели до его слуха. Смутное нехорошее предчувствие сдавило грудь — Виктор старался меньше шуметь, невольно задерживая дыхание.

Рыдающий почувствовал его присутствие. Смолк, замер, выпрямив спину, и неожиданно обернулся. Широко раскрытые безумные глаза оказались у самого лица Ковалева. Незнакомец вскрикнул, брызгая слюной в лицо Виктору, скрюченные пальцы безумца вцепились в горло. Ковалев похолодел, узнавая в нападающем себя самого: волосы растрепаны, одежда — сплошные лохмотья и порез! Порез на правой щеке от бандитской стрелы!

Инстинкт самосохранения заставил тело вспомнить, чему его когда-то учили. Виктор ударил снизу вверх, разрывая захват безумца, и толкнул его прочь от себя, налегая всем телом. Не удержавшись, Ковалев упал на колени, жадно хватая ртом воздух. Напавший отшатнулся к краю оврага, но остался на ногах. Оскалившись, он готовился вновь прыгнуть на противника, — или добычу? — у которого не осталось сил для новой схватки с самим собой! Не усталость, но ужас заставил тело оцепенеть, руки и ноги не слушались.

Окружающая картина изменилась в мгновение ока: серая пелена тумана возникла за спиной призрака и накрыла обоих своим покрывалом.

Яркий свет ослепил. Виктор от неожиданности упал — соленая вода ударила в лицо, пальцы зарылись в песок. Вскочил как ошпаренный — еще не хватало утонуть! Оказалось, неглубоко, ноги быстро обрели опору. Перед глазами расплывались цветные пятна, влажным горячим воздухом было трудно дышать, намокшая одежда противно липла к телу. Кровь тяжелым молотом стучала в ушах.

Виктор прикрыл ладонью слезящиеся глаза, постепенно привыкая к яркому свету, огляделся. Он стоял по колено в воде — вокруг него простиралось неведомое море. Справа вдали темнели горы. Танцующее горячее марево искажало их контуры, создавая впечатление парящего в воздухе острова.

Ковалев оглянулся, отступил назад. Показалось, что огромное черное чудовище, изогнув спину, спешит к нему по водной глади. Но черная глыба, украшенная острым гребнем, не двигалась, и Виктор понял, что это всего лишь причудливая скала, поднимающаяся над водной поверхностью.

В следующий момент он невольно вскрикнул, когда нечто шевелящееся коснулось его ноги. Членистое тело размером с подошву ботинка ткнулось в щиколотку, шевеля усами или чего там у него, обошло препятствие и двинулось дальше. Все мелководье кишело этими членистыми тварями разных расцветок, размеров и форм сегментных панцирей. У Виктора невольно отвисла челюсть, когда он увидел тварь с выпуклыми глазами, носом и открытым ртом, очень напоминающими человеческие.

— Твою мать, ты пришелец, что ли?

Существо не удостоило его ответом.

Надо было выбираться из воды. Кто знает этих огромных мокриц! Может, они на завтрак предпочитают менеджеров?

Виктор побрел к черной скале и не заметил, как сзади на него быстро надвигается стена густого марева.

Где-то далеко прокричал петух: пришло время самого глубокого сна и первой рассветной песни. Через минуту-другую крик повторился — молчание было ему ответом. Ничто больше не потревожило сырых от росы сумерек. Тогда неугомонная птица прокричала в третий раз, неистово, сильнее прежнего, выкладываясь в этом порыве полностью. Звук повис в сыром воздухе, замер на последней ноте, и тут подмога не заставила себя ждать: на противоположном конце деревни запевале ответила другая птица, потом третья, еще одна и еще. Наконец, перебивая друг друга, петухи устроили утреннее состязание.

Мир дрогнул, очнулся от глубокой темной дремоты. Низко стелясь над сухими стеблями сухой травы, по степи пронесся ветерок. Мир преобразился, неуловимо меняясь, приобретая привычные для людей черты. Призраки ночи отступили, отступили тревоги и томления, порождаемые тьмой. Все вернулось в привычную колею августовского раннего утра.

Макар Зотов приподнялся, осмотрел округу. Дыхание ночи исчезло не сразу. Оно, словно горячее марево, искажало окрестности, создавая двойники и фантомы. Даже курганов некоторое время было два: видение прошлого, украшенное каменной стелой, маячило растянутым миражом над курганом Рытый, лишенным каменного изваяния. Смена миров длилась несколько секунд, и у Макара захватило дух от этого зрелища. Он ощутил приступ тоски, отчаяния, когда мираж стал растворяться, истончаться, проваливаясь то ли в иновременье, то ли в иномирье — за ту грань, куда человеку ступить невозможно, но так желанно и любопытно.

Наконец видение исчезло. Степь стала прежней унылой равниной под мутной пеленой предрассветных небес, изрезанной морщинами балок и оврагов. Серый туман лежал в них, путался среди высокой травы, но еще не поднялся выше пояса.

Зотов устало побрел к рукотворному холму, плывущему в туманном море. Балка у подножия кургана превратилась в дымящуюся реку, при виде которой любого, увидевшего посреди степи такое чудо, охватывала оторопь. Казалось, ступи в нее — и тут же беззвучно возникнет ладья Харона, и перевозчик протянет к тебе свою костлявую ладонь за двухмонетной данью.

Макар передернул плечами. Когда вокруг глухо и неясно, то лучше не предаваться таким размышлениям. Он понимал, что бояться уже нечего, но, окунаясь в туман, все же потянул ятаган из заплечных ножен — туманы Шпаревой балки иногда таят смертельную опасность. Осторожно ступая, Зотов прошел по дну к противоположному берегу и стал подниматься.

По расчетам, пора было бы вынырнуть из тумана, увидеть вершину холма, однако, перевалив через край балки, Макар все еще брел в непроглядном молоке. Пот холодной каплей пробежал меж лопаток, капля влаги упала со лба на нос, щекоча ноздри. Зотов присел, прислушался, а потом быстро прошел вверх по склону и вынырнул из мглы у самой вершины.

Ничего страшного не произошло. Просто налетевшим порывом ветра туман выплеснуло на курган, в эту прибойную волну и попал Макар.

Он огляделся. В селе гавкали собаки. Их лай немного успокоил, и все же не следовало расслабляться до тех пор, пока солнце не войдет в полные свои права и не разгонит туманные сумерки.

Макар осторожно подошел к краю ямы. Воронка была неглубокой, почти правильной конической формы. Такие образуются, когда нечто сыпучее проваливается в полость. Длинные плети порея оплели стены ямы, но глубоко не укоренились.

Зотов поднял полог травы и ткнул в землю ятаганом. Песок. Речной песок. Макар усмехнулся, сделал шаг и вновь ткнул оружием в яму, проверил грунт вокруг себя — довольно твердо. Однако, чем дальше он продвигался к центру, тем сыпучее и суше становился грунт. Если по краям ямы плети травы корнями еще как-то скрепляли стены, то в середине они были совсем слабыми и просто лежали на поверхности. Зотов сделал еще один маленький шажок. Центр ямы оказался прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки. Поразмыслив, Макар с размаха вонзил клинок ятагана в воронку. Ничего не произошло, но, когда он потянул оружие на себя, песок пришел в движение, бойко потек из-под ног в образовавшуюся «рану». Зотов быстро отскочил назад, чувствуя, как грунт увлекает его за собой, не выдерживая массы. Макар упал на спину, перевернулся на живот и пополз по-пластунски, пока совсем не выбрался из коварной ямы.

— Нормально, — пробормотал он, садясь на землю, чтобы перевести дух.

Туман поднялся к небу и скрыл весь белый свет молоком. Макар быстро промок, от футболки повалил пар. Он опустился на колени, сел на пятки, руки ладонями вверх легли на бедра. Глаза закрылись сами собой. Его душа объяла окружающий мир и растворилась в нем, легла под сухой дерн, устремилась в пелену туманного небосклона.

Очнулся Макар, когда веки залило красным светом, приятное тепло солнечных лучей согрело лицо и живот. Тело с наслаждением потянулось к протаявшей синеве небес, по которым плыли блеклые клочья тумана. Трава, увешенная каплями росы, сверкала мириадами крошечных самоцветов. Радостная сила наполнила душу, заставляя трепетать жилы и мышцы. Макар обнажился до пояса и понесся с кургана вниз, купаясь в холодной росе.

Виктор проснулся от холода. Тело трясло, рубашка и брюки промокли от росы, руки и ноги плохо слушались. Он медленно перекатился на бок, поджал ноги в тщетной попытке согреться. Не помогло. Его начинало корежить — судороги схватывали то икры, то плечи, потому Ковалев снова лег на спину и вытянулся во весь рост. Восходящее солнце немного согрело живот и бедра, но стоило пошевелиться, холодная мокрая одежда противно липла к коже.

Кряхтя, словно глубокий старик, Виктор кое-как поднялся и сел. Августовское солнце, висящее в утренней дымке, ослепило закисшие глаза, зато грело сильнее. Ковалев встал на ноги, принялся растирать занемевшие конечности. Зубы громко стучали, норовя прикусить язык. Он попытался сцепить челюсти — начало сводить судорогой мышцы скул.

— Что-о-о за-а-а черт? — Непокорность собственного тела начинала злить.

Ладонями он тщательно растер уши, щеки, шею, потом, дергаясь от дрожи, как марионетка, стал делать зарядку. Во время приседаний сухожилие под левым коленом быстро задеревенело, тупая боль пронзила ногу, икра напряглась. Виктор едва не свалился. Сидя на корточках, стиснув зубы от боли, принялся тщательно чесать задеревеневшую мышцу ногтями, пока судорога не отпустила. Снова поднялся на ноги, отдышался.

Солнце неуклонно делало свое дело — дрожь прошла, рубаха на плечах начала подсыхать. Еще полчаса — и надо будет искать укрытие от солнцепека: август в этом году выдался жаркий.

Виктор прикрыл глаза от яркого утреннего света и огляделся. Метрах в двадцати от него земля полого уходила в овраг, до следующего «берега» было метров двадцать пять, и у самой кромки из-под земли торчали серые зазубренные выступы известняка. Вот откуда Ковалеву пришлось лететь прошлой ночью. Слава богу, о камни не зацепился. Повезло…

Слева в полутора километрах от оврага пролегала трасса, сверкающие на солнце жуки-автомобили уже спешили по своим делам. Виктор хорошо различил и злополучный указатель, и поворот на Гострую Могилу, однако его машины видно не было.

— Чтоб вы провалились, — прошипел Ковалев, в очередной раз проклиная налетчиков.

В селе, расположенном километрах в двух от оврага, пели петухи. Виктор удивился самому себе: вот это драпанул! У страха глаза велики и ноги быстры.

Первым делом Ковалев решил пройти на место преступления, где на него напали всадники. А потом можно будет найти Зота и обратиться к участковому. Машину необходимо найти хотя бы потому, что в пиджаке, оставленном в машине, были документы.

Виктор осторожно подошел к краю оврага, но спуститься в него не решился — пошел в обход к трассе, где ров превращался в глубокую обочину.

Белый домик с синими обводами окон Виктор помнил хорошо: девять лет назад по дороге со службы он гостил здесь денек.

Ковалев помнил, как они с Макаром оставили сумки на скамейке во дворе и вошли на веранду — деревянную пристройку с большими окнами, которая служила прихожей и летней столовой. Клавдия Ивановна стояла на табурете, вешая на карниз выстиранный накрахмаленный тюль. Макар снял бескозырку, не решаясь окликнуть маму, пригладил ладонью ежик волос.

— Здравствуй, мам, — тихо произнес он, когда женщина спустилась.

Клавдия Ивановна охнула, обернулась, близоруко щуря глаза.

— Кто здесь? — Сразу и не поняла, что за военные появились в ее доме. — Макарка, ты?!

— А то кто ж, — пожал плечами Зотов, радостно улыбаясь.

Виктор помнил маму Макара — невысокую женщину с проседью в висках, с добрыми карими глазами, помнил ее пухлые прохладные ладони на своих щеках, когда она на радостях расцеловала обоих.

Еще в тот день Виктора удивило, с какой скоростью в селе распространяются новости. Не прошло и получаса с их появления в Гострой Могиле, когда у ворот остановилась машина, и во двор вошел коренастый мужчина — отец Макара, Платон Федорович. Оказалось, он тоже служил на флоте, и сын подарил отцу тельняшку, которую тот надел к ужину, чтобы не отличаться от парней. Они просидели до глубокой ночи, непрерывно обмениваясь новостями и историями.

Виктор помнил, как после северного авитаминоза первая майская зелень с огорода Зотовых бойко пошла в ход, и друзья сутки питались исключительно салатами радушной хозяйки. Ковалев пускал слюни, глядя на обильные, но еще незрелые вишни-черешни, алычу и абрикос. Обещал непременно летом навестить…

Вот и навестил. Через девять-то лет. Зато как обещал — летом.

Виктор открыл деревянную калитку, ступил на бетон двора. Май 1996 — три года назад дату красиво выписали пальцем по сырому раствору. У забора напротив веранды оставили полосу свободной земли с кустами смородины, а слева под окном, смотрящим на улицу, стояла старая черешня с обрезанной верхушкой да цвело несколько разносортных кустов роз. В памяти Виктора роз не было — может, Ковалев в первый свой приезд не обратил на них внимания, а может, их тогда еще не посадили.

У веранды на дорожке, ведущей в сад, возлежало целое гусиное семейство: большая гуска с пятью молодыми гусями и гусак, стоящий рядом на страже покоя семьи. При виде гостя птицы важно поднялись, а отец семейства, задрав оранжевый клюв к небесам, вострубил предупреждение.

— Ты, эт! Полегче! — крикнул Виктору Спиридоныч. Он предусмотрительно остался по ту сторону калитки. — Колдяк, ешь-трешь, гусяра злобный!

Меж тем пернатое стадо неспешно направилось в сад, а вождь воинственно затрубил вновь, раскрыв огромные белоснежные крылья.

Из кустов смородины вдруг выскочил рябой собачонок и, обежав стороной грозную птицу, бросился на Виктора.

— Вот блин! — ругнулся Ковалев.

Щенок бегал вокруг него, норовя ухватить за штанину. Гость не столько боялся остаться покусанным, сколько опасался нечаянно наступить на маленького отважного сторожа, который юлой вертелся у ног.

Спиридоныч сипло захохотал:

— Да не пужайсь ты! Эт ж Рахвинад, чтоб ен був здоров! Тварюка безвредная!

Возница вытер слезы тыльной стороной ладони и крикнул во двор:

— Лизка! Лизавета! Ходь, гостей зустричай!

Она появилась из-за веранды. Виктор на секунду растерялся, забыв про назойливого щенка. Девушка лет семнадцати, в синем сарафане в белый горох, убрала с лица русую прядь и настороженно взглянула на чужака ясными серо-голубыми очами. Среднерослая, тоненькая в талии, с приятными формами бедер и груди. Ковалев ощутил прилив горячей крови к своему естеству, а еще стыд и смущение, ведь это была девушка его друга. Хотя, может, и сестра, однако он не помнил, есть ли у Макара сестра. Точно — нет у Зота сестры.

— Вот, Лизавета! К твому! — отрекомендовал Виктора старик. — Гость из столицы — Виктор… как бишь… А! Сергеевич Коваленко.

— Ковалев, — поправил гость.

— От звиняйте! Запамятовал.

Колдяк гоготнул, мотая клювастой башкой — тоже мне гость, — и чинно удалился в сад. А Рафинад радостно бросился к хозяйке, всем своим видом давая понять: я хороший! Я хороший!

— Здравствуйте. — Гость протянул руку.

Лиза вытерла ладони старым передником, который все это время держала в руке.

— Здравствуйте.

Виктор осторожно пожал маленькие нежные пальчики.

— Я старый корабельный товарищ Макара. Собственно, — он смущенно пожал плечами, — приехал навестить… м-м-м… Макара.

— А его сейчас нет. На работе он, — ответила девушка, разглядывая пришельца, как показалось Виктору, с долей презрения.

Ковалев мысленно поблагодарил барменшу за пластырь на рану и за идею купить новую рубашку. Однако брюки Ковалева выглядели скверно: рваные, пыльные, с темно-зелеными пятнами от травы. Да и светлые штиблеты выглядели не лучше.

— Понятно, — произнес Виктор. — А Клавдия Ивановна? Платон Федорович?

Лиза опустила взгляд, словно решила изучить свои стройные загорелые ноги, обутые в старые шлепанцы.

— Родители уехали к старшему брату Кириллу в Чистенькое. — Она наконец подобрала нужные слова.

— Ясно. Мне бы с Макаром переговорить, — гнул свое Ковалев. — Тут такая история. Кому расскажешь — не поверят. — Он растерянно улыбнулся. — На меня напали какие-то местные бандиты на конях, машину отобрали, а там документы, деньги.

Взгляд девушки стал серьезным. Она посмотрела на Спиридоныча, все еще стоящего за калиткой. Старик кивнул, с вздохом потер ладонью подбородок, и Лиза смилостивилась.

— Проходите в дом, — сказала она. — Как бы ни было, а вы гость, и вам нужно принять душ и переодеться.

Лиза убрала прядь с правой щеки за ушко, и Виктор отчетливо увидел кривой тонкий шрамик, тянущийся от уголка губ к подбородку. Впрочем, светлая полоска шрамика не портила личико, только губки с этой стороны капризно изгибались. Не портили ее и редкие конопушки, почти невидимые под загаром. Но ее волосы! Русая грива отливала золотом и чудно гармонировала с чистой загорелой шейкой и открытыми плечами.

Лиза скрылась в доме. Ковалев остался стоять у веранды. За последний час ему посчастливилось увидеть двух девушек, красота которых взволновала его и охватила желанием. Ах, если бы это был город и если бы девчонки жили в разных районах! Вот тогда можно было бы покрутить.

Спиридоныч наконец позволил себе войти во двор и сесть на лавочку у стены. Рафинад тут же очутился рядом, подставляя рябую спинку под добрую ладонь старика.

— Сидай, Витя, покурим, — предложил Спиридоныч.

— И то дело, — кивнул Ковалев.

Щенок тоже уселся, удивленно глядя то на гостя, то на старика, которые дружно пускали дым, затягиваясь из табачных палочек. Рафинад почесал за ухом, прилег, начиная грустить: никто играть не хочет.

Из дома появилась хозяйка:

— Идемте, Витя. Покажу вам душ.

Ковалев поспешно притушил сигарету и остановился, решая, что делать с окурком на таком чистом дворе.

— Давай сюды, — деловито произнес старик. — Чойт выбрасывать полцигарки.

Сразу за домом стояло персиковое дерево, склонив облепленные плодами ветви к земле. Виктор невольно сглотнул, представляя, насколько спелы персики. Тут же росли две алычи, три черешни и кусты крыжовника с последними янтарными ягодами. Под сенью деревьев в пыли купались куры, гуси плескались в старом жестяном корыте, вкопанном в землю. Вновь завидев чужака, гусак приподнял голову, но в этот раз обошлось без крика.

— Хорошая у вас охрана, — заметил Виктор.

Лиза глянула искоса на птицу.

— Вы с ним осторожнее — у гуся сильные крылья. Может ушибить ногу.

Душевая кабинка представляла собой небольшое строение из ракушняка с двухсотлитровой бочкой на крыше. Получив все необходимое, а также новые брюки и носки, Виктор стал под сетку душа, открыл кран и с воплем отскочил — не подумал, что вода окажется такой горячей.

После купания полегчало, только ранка на щеке немного пульсировала, отчего болел правый висок и ныла скула. В остальном Виктор чувствовал себя вполне нормально. Он не спеша оделся, прикидывая на ходу, как поступить дальше. Выходило одно: надо ехать к Макару, а там видно будет.

Туфли оказались не только зелеными от травы. Внутри набилась земля и соломинки. Пришлось мыть обувь и идти босиком — зачем пачкать чистые носки в грязной обуви.

В саду Ковалев постоял немного, позволив солнцу подсушить влажные темно-русые волосы. Огляделся. Взгляд упал на каменную плиту, покрытую выбоинами и канавками. Виктор подошел ближе. Судя по всему, плита долгое время лежала в земле, однако рисунок на ней был явно искусственного происхождения. Не может быть, чтобы матушка-природа сама сотворила такое на камне. Ковалев поскреб плиту ногтем и совсем забыл о хозяине сада.

Вытянув шею, гусь тихо подкрался к чужаку и яростно вцепился в штанину, принявшись трепать ее, как бобик тряпку. Не раздумывая, Виктор замахнулся туфлями, но коварная птица быстро вжала шею и попятилась.

— Ага! — торжествовал Ковалев, наступая на Колдяка. — Попался, каналья!

В конце концов гусь сдался, раскрыв крылья, отбежал к своей семье. Несмотря на поражение, он трубил победную, подняв клюв к небу, и семья ответила хвалебным гоготом, одобрительным киванием.

Пока Виктор купался и воевал с гордой птицей, Лиза собрала на стол. Спиридоныч уже успел причаститься из небольшой чекушечки, стоящей среди мисок с салатами и двумя чистыми супниками. Запах бульона, свеженарезанной зелени отозвался в животе гостя утробным урчанием. А еще на кухне пахло сухими травами, висящими на окне, на старом буфете, и самогоном. Ковалев не удержался, чихнул.

— Будьте здоровы, Виктор… м-м-м…

— Сергеевич, — снова подсказал старику Ковалев.

— Во-во! — обрадовался захмелевший Спиридоныч и предложил, наливая из бутылочки: — Давайте, ребятки, за знакомство.

Виктор хотел было возразить: сколько можно знакомиться, однако рассудил, что с такой красивой хозяйкой грех не выпить. Пусть пока не на брудершафт.

После глотка наливочки, пахнущей малиной и смородиной, гость принялся с аппетитом поглощать еду.

— Хочу спросить, — обратился он к хозяйке, когда почувствовал сытость. — А до Макара долго ехать? Далеко?

Лиза ничего не ела: для завтрака поздно, для обеда не время. Она пила наливочку мелкими глотками, заедая ломтиками яблочка белый налив.

На вопрос гостя она пожала плечиком:

— Километра три.

На мгновение Виктор представил, как нежна загорелая девичья кожа, когда прикасаешься к ней губами. Как он целует трепещущую жилку на нежной шейке. Левую щеку щекочут душистые пряди, а под ладонью…

— К-хем… — откашлялся Ковалев, восстанавливая дыхание. — Неплохо было бы глянуть, чем Зот… то есть Макар занимается.

— Да чё там смотреть, — махнул рукой Спиридоныч. — Кузнец ен обнакновенный. Куеть да гнеть железяки.

— Вот и поглядеть бы.

Возница тяжело вздохнул: ему никак не хотелось подниматься из-за стола и ехать куда-то за три версты в такую жару.

— Давай, Спиридоныч. Поехали. — Виктора и самого начинало размаривать. Если сейчас не встать, то через еще одну стопку и вовсе не подняться.

— Ну, поехали, поехали, — пробурчал старик, напяливая кепочку. — Вот тить нету к старости покою.

У калитки Ковалев оглянулся: Лиза стояла на крыльце, закусив нижнюю губку, с обидой и печалью в глазах провожая гостя.

Макар слегка простучал откованную пластину, выравнивая небольшой изгиб, проверил на глаз — ровно — и оставил остывать на зеркале наковальни. Темно-серая окалина на заготовке стала потрескивать, разбрасывая по сторонам мелкие острые чешуйки. В этот раз Зотов не мудрил со сплавами и сваркой в пламени горна. Для кухонного ножа он взял выхлопной клапан из тракторного двигателя и разбил его на молоте. Теперь можно было передохнуть.

Кузнец вышел на улицу. День перевалил за полдень. Раскаленное добела пятно солнца, ползущее по блеклому небосклону, иссушило землю, выбелило траву, загнало все живое в норы и исказило горячим маревом горизонт.

Макар сел на лавочку в тени навеса, стащил с головы ситцевый платок и вытер им мокрое от пота лицо. Тело, будто праздничный студень, дрожало от усталости, от жара горна. После часа у наковальни августовское солнце кажется не таким уж нестерпимым, а суховей не таким уж и сухим. Зотов упер ладони в колени, давая телу остыть и высохнуть, на минуту прикрыл глаза, наслаждаясь усталостью. Шум ветра скрыл все звуки, однако тут же легкий шорох привлек внимание Макара. Он сразу догадался, кто крадется к нему, встав на цыпочки.

— Володька, если хочешь ко мне подкрасться — не сопи, как паровоз.

Зотов открыл левый глаз. Из-за распахнутой на улицу двери кузни медленно вышел чумазый лохматый тип в старых рваных «варенках» и в стоптанных коричневых сандалиях, при этом на его худых плечах красовался почти новый светлый пиджак. Лохматый, застенчиво теребя полы одеяния, медленно семенил к кузнецу, желая, чтобы тот хорошенько рассмотрел обнову. Макар слегка удивился, откуда у деревенского дурачка такая дорогая вещь, но с расспросами не торопился.

— Ого, Владимир! Да ты теперь совсем джентльмен! — одобрительно кивнул кузнец, показывая большой палец. — Выглядишь на все сто.

Володька расплылся в довольной улыбке, повернулся спиной, а потом продемонстрировал внутренний карман — эта вещь его радовала больше всего.

В Гострой Могиле дурачка звали Волохой. Наверное, от слова «волохатый», «лохматый», а может, по какой другой причине — поди спроси людей, — только настоящего имени бомжа никто не знал, да и откуда он взялся, никто не помнил. Один Зотов звал Волоху Володькой: ущербному хватает и того, что он ущербный, так пусть хоть имя будет человеческим, рассудил кузнец. Потому к Макару дурачок испытывал братские чувства. И потому Зотов нисколько не сомневался, что обнову Волоха еще никому не показывал.

Володька вдруг спохватился, озабоченно принялся хлопать себя по бокам, совать руки во все карманы. Последнее ему доставляло особое удовольствие — он страстно любил карманы. Дурачок оттопыривал каждый из них, стараясь заглянуть внутрь, и наконец извлек из-за пазухи черную коробочку с множеством кнопок и толстенькой антеннкой.

— Ни хрена се! — невольно вырвалось у Зотова, когда он принял из рук Володьки мобильный телефон. — Эт мне, чё ль?

Дурачок закивал, тыкая грязным пальцем в грудь Макара.

— Ну спасибо, братан! Ну удружил!

Кузнец сжал чумазую ладонь Володьки.

— «Нокиа», — прочитал Зотов название аппарата и пожал плечами.

Туфта, наверное, какая-то. Не «Филипс» и не «Сони», но вещь явно недешевая. Одна незадача: в Гострой Могиле мобильник для понта — не более того. Людям такая роскошь не по деньгам, а если бы даже и был телефон у каждого, так нет связи или, как говорят, нет зоны покрытия. Прогресс все больше в городах, а в деревнях всякие штуки появляются, когда цена им в базарный день — выеденное яйцо. Кто ж знает, когда мобильная связь станет вроде радио Попова?

Ничего этого счастливому Володьке Макар объяснять не стал, просто благодарил да нахваливал подарок.

— По такому случаю и перекусить не грех, — предложил кузнец.

Прерваться на обед вовремя не пришлось, зато теперь все, что Лиза собрала в тормозок, Макар выложил на газетку, которую предусмотрительно расстелил на лавке.

— Держи, брат. Твой любимый бутерброд.

При виде колбасы с сыром на ржаном хлебе у дурачка потекли слюни. Он вцепился в любимое лакомство двумя руками, но так и замер, покосился на кузнеца. Зотов ел не спеша, аккуратно чистил вареное яичко, солил щепотью, осторожно откусывал, стараясь не крошить.

Макар проделывал это перед Волохой специально. Дай дурачку волю — измажется весь с головы до ног в растаявшем сыре и крошками сверху присыплет. К тому же сам кузнец отучал себя есть, быстро набивая рот, — была такая привычка, когда одолевал голод.

Горячее дуновение прилетело со степи. Перед обедающими раскинулась Шпарева балка со всеми оврагами и отрогами. Правее на сравнительно ровном участке возвышался небольшой бугор — курган Рытый, а слева хорошо просматривался край села, примыкающий к трассе с бестолковым указателем, заманивающим нежданных гостей в овраги.

Остальную панораму Гострой Могилы с дорогой, что ведет к кузнице и на мехдвор колхоза, закрывали своими буйными кронами три ивы, растущие у водяной колонки в десяти шагах от цеха Макара Зотова.

Из-за этих деревьев и появилась понурая Маркитантка, влекущая воз.

— Оба-на. Еще сюрпрыз, — усмехнулся Макар. — Не иначе Спиридоныч лемеха из Курганного привез. Не прошло и полгода.

Стоило кузнецу отвлечься, Волоха тут же отхватил большой кус бутерброда и сам испугался такой выходке. Соря крошками на лацкан нового пиджака, дурачок принялся ворочать кусок во рту, опасаясь, что Макар увидит и разочаруется в нем, в Володьке. Зотов заметил, но не подал вида.

— Утрись.

Одернув светлый рукав, Волоха осторожно стер слюни и крошки грязной ладонью. Макар поморщился: хорош воспитатель — руки-то не помыли.

Меж тем Маркитантка доковыляла до навеса и остановилась в тени, дрожа боками.

— Ах ты ж, сердешная, — вздохнул Зотов, тяжело вставая с лавки.

Спиридоныч лежал на возу, надвинув кепочку на лицо, и похрапывал, выдувая поток славного угара. С другого конца воза дрых Виктор Ковалев, одетый в новую рубаху в синюю клетку и камуфляжные брюки Макара.

— Тятя, тятя, наши сети притащили… — пробормотал кузнец и улыбнулся.

Он дернул Виктора за колено и крикнул так, как делали старослужащие — годки — на корабле:

— Эй! Рыба! Кому спим?

Ковалев дрогнул, быстро сел, прикрыл ладонью глаза от яркого солнечного света и сонно произнес:

— На кого буром прешь, душара?

Если прозвище «рыба» или «карась» — матрос, служащий первые полгода, — еще можно было стерпеть, то «душарами» или «духами» на флоте называли тех, кто только пришел на службу и не успел принять присягу. Форменное оскорбление, которое теперь звучало как шутка между старыми друзьями. Макар рассмеялся, хлопнул по подставленной Ковалевым ладони и потянул его с телеги. Виктор ахнул от неожиданности: рука кузнеца оказалась сухой, мозолистой.

— Полегче!

— Та ладно!

Макар едва не выбил дух из гостя, обнимая и хлопая по спине.

— Что-то меня раскумарило в дороге, — признался Виктор, когда Зотов схватил его за плечи и отстранил, чтобы лучше рассмотреть.

— Та-да, слабоват стал! Городская жизнь, кнехтом тебя…

Завозился Спиридоныч, сладко чмокнул губами, но захрапел с новой силой.

— Ну-к, милая! — прикрикнул на Маркитантку кузнец, отпустил друга и хлопнул лошадь по крупу, заставляя затащить воз под навес.

— Судя по запаху, ты уже квасанул, — заметил Макар, — вот и раскумарило. А этого в собутыльники взял? — кивнул он на храпящего Спиридоныча.

Виктор мотнул головой, отгоняя сонную одурь. Зотов вновь усмехнулся.

— Там, — указал на ивы.

— Чего? — не понял гость.

— Колонка — родниковая вода. Умыться-напиться.

При мысли о холодной воде Ковалев оживился и поспешил к колонке.

— Чудны дела твои, Господи, — пробормотал Макар ему вслед. — Кова приехал — это ж надо.

Пока Виктор плескался и пил, кузнец выбрал из сена лемеха и за работой не заметил, куда подевался Володька. На его месте остались лишь крошки да мобильник. Стеснительный он, чужих боялся, а Спиридоныча недолюбливал за его длинный язык. Зотов досадливо вздохнул: когда теперь дурачка расспросишь — где взял? Что видел? Волоха — птица вольная. Может в соседнее село утопать. В какое — поди сыщи. Везде его знают, и везде найдутся добрые люди: кто денежку подкинет, кто пирожок в руки сунет.

Макар сходил в кузню и набрал ведро воды для лошади. В цеху у него был свой умывальник, хотя мыться он любил под колонкой. В раковине не шибко поплескаешься. Маркитантка опустила морду в ведро, не дождавшись, пока человек поставит его на землю, а Зотов, захватив пук соломы с воза, принялся обтирать мокрые дрожащие бока лошади.

— Эх ты, путешественница, — приговаривал он. — Все хозяин тебя по местным кураям[1] гоняет, покоя не дает.

Покончив с делом, Макар понюхал руки и поморщился. Теперь придется отмываться душистым мылом, иначе Лиза на порог не пустит.

У колонки испуганно воскликнул Виктор. Зотов обернулся: гость сидел на траве, закрываясь от чего-то или кого-то правой рукой.

— Мать честная! — спохватился Макар, срываясь с места. — Совсем забыл!

Виктор, подобно крабу, как мог, пятился от колонки, пока не уперся в гусеницу старого разобранного трактора. Зотову не удалось увидеть виновника переполоха, только серо-желтая тень мелькнула в траве. От сердца отлегло: самые страшные опасения не сбылись.

— Ты чё орешь?

Он помог другу подняться.

— Т-там… Ё-моё…

— Хомяка испугался? Тю!

— Хомяка? С такими глазами?!

— А мож, он по нужде сидел, дулся, — пожал плечами Макар, улыбаясь. — На себя-то глянь — глазища словно плошки.

Отряхиваясь и чертыхаясь, Ковалев вошел следом за другом в кузню.

— Вот если бы ты встретил хозяйку колонки, тогда бы орал. — Макар предложил гостю стул.

— Это еще кто?

— Степная гадюка у нас тут живет. Рот захлопни. Змеи у нас — дело обычное. Вон в балке их пруд пруди. — Зотов зевнул с завыванием, принялся мыть руки, щедро намазывая их мылом.

От спокойных слов друга Ковалева бросило в дрожь. Он ведь всю ночь провел в степи и даже спал под кустом до рассвета, ничего не подозревая.

— Извини, конечно, — повинился Макар. — В голову не пришло, что ты чужой. Наши-то мужики все в курсе.

— И почему вы ее не прибьете? — злился Виктор.

— Так ведь другая приползет и поселится у воды. Прикармливай опять.

— Вы ее еще и кормите?!

— Ну да. — Макар опять зевнул, открывая рот во всю ширь. — Просто так не подступиться.

— А если чужой? Вот так, как я?

— Чужие здесь большая редкость. Вроде северного оленя в Африке. Ой, мама родная! Чойт я ра-аз-зевался-а-а! Ты вот что, Кова: погодь минут пятнадцать. Мне малость отдохнуть надо. Походи, погляди чего интересного. Лады?

Зотов стряхнул с рук воду, тщательно вытерся старым махровым полотенцем с изображением плюшевого медвежонка. Потом уселся на стул, вытянул усталые ноги, свесил руки и опустил голову на грудь.

Виктор знал еще со службы умение Зота высыпаться за пятнадцать минут. Матросу по первому году приходится несладко. Одна радость: найти теплое, скрытое от посторонних глаз место — шхеру — и отоспаться хотя бы полчасика, пока старослужащие — годки — не кинулись на поиски. Рано или поздно всех молодых ловили на таком грешке. Особо злостных храпунов «гасили» из пенного огнетушителя. Только Макар ни разу не попался и всегда молча пахал на корабельных работах.

Он охотно поделился своим секретом с Виктором: мол, специальная подготовка, вроде аутотренинга, которой научил его дед Федор. Ковалев первое время активно занимался, но тренировки быстро надоели. Прислушиваться к биению пульса в кончиках пальцев рук, ног и так далее — нудно и скучно.

Ковалев с завистью посмотрел на уснувшего друга, для верности провел ладонью перед его лицом. Макар спал крепким сном усталого кузнеца.

Делать нечего. Гость решил воспользоваться предложением и осмотреться. Когда еще придется попасть в настоящую кузню.

Возле двери у стены стояла железная полка, заваленная всяческим металлическим хламом, самодельными ковшами разных размеров, поршневыми гильзами двигателей. За полкой возвышался станок, видимо, гидравлический молот — блестящий от масла цилиндр заканчивался тяжелой призматической вставкой, которая опиралась на такую же призму, закрепленную снизу. Дальше — вторая полка, вдвое меньше первой. Здесь лежал мудреный инструмент: клещи, всевозможные молотки и странные железки, назначение которых для Виктора оставалось загадкой. За полкой у стены верстак и пыльный стеллаж — видимо, сюда кузнец заглядывал редко. Станок с роликами и большим штурвалом сверху, кубическая бадья с серым песком располагались у восточного большого, во всю стену, окна. В углу у горна — литые цилиндры алюминиевых болванок, гора старых поршней.

Под единым вытяжным кожухом располагалось два горна, разделенные корытом с углем. Горн справа еще дышал жаром. Виктор оглянулся на спящего, стараясь не шуметь, взял кочергу и повозился в угасающем огне, представляя себя кузнецом. Тут же решил, что надо будет напроситься к Макару в ученики, денек поработать кувалдой или даже молотом. Хотя стоять у открытого огня в такую жару, наверно, не очень приятно, но очень уж охота поработать с раскаленным железом.

Больше ничего особенно интересного в цеху не было: корыто с водой, железная мойка с краном, двойной фанерный шкаф, большой, почти под потолок, сверлильный станок да точило. Впрочем, была еще одна вещь — символ кузницы и непременный ее атрибут — наковальня. Она, подобно бюсту героя, возвышалась над полом на широком деревянном пне. В пень была вбита скоба, на которой висели два молотка. Виктор подхватил самый большой, размером в два кулака. С уважением взвесил в руке — непросто целый день такой железякой орудовать. Вернул инструмент на место, едва не прищемив палец.

На глаза попалась пара заготовок весьма интересной формы. Это были тонко откованные, изящно изогнутые железные листья и лепестки. Ковалев удивленно цокнул языком. За то время, что друзья не виделись, Макар стал настоящим мастером. Даже как-то обидно: а кто ты, Витек Ковалев по корабельному прозвищу — Кова? Менеджер крутой компьютерной фирмы. Был вчера.

Виктор достал сигарету и вышел на улицу покурить.

Взгляд невольно уперся в колонку с ивами. Что-то хитрит Зотов: та тварь совсем на хомяка была не похожа, а на змею тем более. Больно уж глаза велики да шерсть длинна. Существо скорее напоминало глазастый пучок травы с ушками, как у ежа. Может, суслик, а может… Черт его знает!

На повозке храпел и булькал Спиридоныч. Мухи вились над ним, ползали по торчащему из-под кепки подбородку, по потной красной шее, норовили залезть в уши. Вадим Спиридоныч вздрагивал, вяло отмахивался, но просыпаться не собирался. Развезло старика на солнышке.

Виктор закурил, присел на лавочку, где еще лежала расстеленная газета с остатками обеда. Где-то в мастерской работало радио. Солист группы «Руки вверх» утверждал, что нелегко быть его женою…

На мобильный телефон Ковалев сначала не обратил внимания, а когда увидел — подскочил на месте. Любой человек узнает свою вещь из десятка похожих: там потертость, тут шероховатость, здесь царапнул — так и Виктор узнал свою «трубу» сразу.

— Макар! — Он вбежал в кузницу, совершенно забыв, что Зот уснул.

Однако друг уже переодевался в чистое, собираясь ехать домой.

— Та шо ж вы такой беспокойный, Виктор Сергеевич? — пробормотал друг, целясь ногой в штанину. — Пугаетесь всего.

— Откуда мобильник?

— Волоха принес — дурачок местный. — Макар подпоясался и стал натягивать синюю хлопчатобумажную безрукавку.

— Откуда он у него?

— Грець его знает. Я расспросить не успел. Тут ваша персона подкатила, а Володька чужих стесняется.

Зотов закрыл шкаф и забросил за спину рюкзак, в котором что-то тихо звякнуло.

— Где его можно найти, вашего дурака?

— Ты, земеля, не лютуй так, не лютуй. Ищи ветра в поле. Куда Волоха подался — одному Богу известно. Вещь, я так понимаю, твоя?

— Да, Зот, моя вещь. Я к тебе сегодня ночью приехал и свернул по указателю — черт дернул! На ваших всадников нарвался! Развели, как лоха последнего, — стыдно вспомнить. Машину забрали, а на меня — прикинь! — с луками охотились.

Макар слушал внимательно, уставившись на друга исподлобья.

— Светлые туфли ты к своему летнему костюму прикупил? — поинтересовался он, выслушав сбивчивый рассказ друга.

— Да. — Выдохшись, Виктор опустился на стул. — Я как вышел в траву — все, конец костюмчику.

— Пиджак потерял?

— В машине оставил и пиджак, и барсетняк, и мобилу. — Ковалев сокрушенно покачал головой. — Зот, этот ваш Волоха точно с всадниками тусуется. Надо бы его потрясти.

Макар широко улыбнулся:

— Да уж! Волоха со всеми… Как ты сказал? Тусуется? — Он вздохнул и добавил: — Я бы и сам не прочь познакомиться с теми, кого он знает.

Виктора вдруг осенила догадка.

— А ведь ты, Зот, тоже всадников знаешь. Ты ведь единственный в округе кузнец? Лошадей-то подковывать надо. Скажешь, нет?

Улыбаясь, Зотов покачал рыжей головой, хмыкнул:

— Прям Шерлок Холмс — «Союз рыжих», — и признался: — Скажу — да. Что дальше?

Ковалев помрачнел.

— Крепко вас тут держат. Наверное, и участковый в замазке?

Макар хрюкнул от смеха. Его карие глаза вспыхнули золотыми искрами.

— Расслабься, Кова! — Он положил горячую сухую ладонь на плечо друга. — Если твою машину забрали всадники, ее никто не вернет. Разве что Господь Бог. — Он снова вздохнул. — Ты даже представить не можешь, что у нас тут творится.

— Так расскажи, — сердито произнес Виктор, чувствуя, что его во второй раз хотят развести в деревне, в Гострой, блин, Могиле. Старый друг хочет развести! Ковалев уже сто раз пожалел, что приехал сюда, однако теперь деваться было некуда.

Взгляд Зотова стал печальным.

— Ты к нам надолго?

— Не знаю. Дома полный разлад, жена типа «ушла к маме». Безвозвратно. А тут еще машину угнали, и документы в ней остались…

— Ну и ладно. — Макар похлопал его по плечу. — Поживешь у нас, отдохнешь… М-да… Отвлечешься от своих проблем. А с машиной что-нибудь придумаем.

Ковалев видел, что друг недоговаривает. Успокаивает, подбирая правильные слова, — в глаза не смотрит.

— Поехали, — сказал кузнец, выкатывая на улицу зеленый велосипед с хромированными крыльями.

— На велике?

— Можно и на велике. «Украина» не Боливар — двоих выдержит. Только зачем упираться?

Он забросил свою педальную машину на телегу.

— У нас таксомотор есть!

Зотов приподнял кепочку: физия Спиридоныча стала похожа на бурак — такая же красная и круглая.

— Извозчик! — крикнул Макар. — Кобылу угнали!

Старик разлепил мутные глаза.

— Шо? — прошамкал он, дыша перегаром.

— Кобылу угнали, говорю, — строго произнес Зотов.

— Макарка? — удивился старик. — А как ты здеся зъявился?

— Ветром надуло. Вставай, Спиридоныч, счастье проворонишь.

Кряхтя, возница сел и оглянулся.

— А я тута тебе гостя из столицы привез… — начал было он.

— Поехали взад, — махнул рукой Макар в сторону села. — По дороге разберемся, кто кого привез.

— Тю-тю-тю! Швыдкий какой! — возмутился Вадим Спиридоныч, вытер кепкой вспотевшее лицо и шею. — А кобылу напоить? А обтереть? Скотина — она ить внимания требует.

— Да ну! — делано удивился Макар. — Эй, Маркитантка! Тебя поить-тереть надо?

Лошадь оглянулась, кося на кузнеца влажным глазом, и, фыркнув, замотала головой.

— Видал, — указал на Маркитантку Зотов. — Говорит, уже не надо.

Спиридоныч сплюнул с досады, закряхтел недовольно:

— Вот вражья сила!

— Грузимся, — сказал Макар другу, садясь на платформу.

Старик тряхнул поводьями. Послушная скотинка двинулась в путь.

Раскаленный мир дышал жаром. Виктор старался отвернуться от могучего светила. Похоже, он немного обгорел, хотя этим летом не раз ездил на море купаться и загорать. Видимо, даже солнце здесь решило досадить Ковалеву. Ну и хорошо! Ну и ладно! Пропади все пропадом!

Вон рыжий сидит себе и в ус не дует. Говорят, рыжие боятся солнца, сильно обгорают, а Зот загорел — конопушки на лице почти исчезли, — ресницы и брови стали цвета соломы.

Макар заметил внимательный взгляд друга и подмигнул ему: мол, не дрейфь, наладится.

— Как поживают в Курганном, Вадим Спиридоныч? — поинтересовался Зотов, слегка толкая друга локтем в бок.

Извозчик дернул кепочку за козырек, прикрикнул на лошадь.

— Да так же, как и везде. Как там исчо поживать можуть, — уклончиво ответил старик.

— Как там кум твой — Петро Данилыч?

— А шо кум? Хорошо кум. Работает кум, шо ему сделается?

Макар улыбнулся, подмигнул Виктору.

— У этого шельмеца машинка работает, как у молодого, — тихо шепнул другу Зотов. — Пока кум на мехдворе трактор лелеет, он кумушку обхаживает.

Ковалев удивленно качнул головой. Спина Спиридоныча напряглась, а правое ухо едва не вытянулось в их сторону в тщетной попытке услышать слова кузнеца. В конце концов старик сердито прикрикнул на «вражью силу», тряхнул поводьями.

— Кум сказывал, шо опять мужики в степи хатку видели, — как бы между делом сообщил возница. — С поля они чимчикували. Поздненько так. По балке решили навпровстець, а там… В обчим, как всегда.

— Кто-то пропал? — спросил Макар, внимательно слушая старика.

— Та не. Наши ж ужо ученые.

— Так чего ж «как всегда»?

— А того ж! Хозяйку оне видели. Вот как я тебя.

— Как ты меня? Это через правое плечо, что ли? Выходит, мужики сразу стрекача дали.

Спиридоныч в сердцах плюнул, злясь на «грамутных кузнецов».

— Что за хозяйка-то? — шепотом поинтересовался Виктор.

— Байка местная, — так же шепотом ответил Макар.

— Хе-х! «Байка»! — Возница держал ушки на макушке. — Хороша байка, када народ щезает.

Зотов усмехнулся, покачал головой:

— Ну так расскажи гостю из столицы. Он не в курсе.

Спиридоныч повернулся к Макару, с подозрением посмотрел на него: не насмехается ли?

— Давай-давай, — подбодрил его кузнец. — И я послушаю, ехать-то далече.

Спиридоныч вытер ладонью лицо, прикрикнул на кобылу в качестве вступления.

— Ет исчо до кацапов было…

Виктор посмотрел на друга.

— До революции, — пояснил Макар.

— Шпарь — помесчик, знач, тутошний — на ноги хорошо поднялся, решил ен и балку захарланить. К рукам, знач, прибрать. От! Мужики ж оно как: покосить траву в маю, да больш ту землю стараются стороной обходить. Скотину пасли под хорошим приглядом — пастухи с кобелями сторожили. А до кургана, — Спиридоныч перекрестился, — прости Господи! не поминай к ночи — ходить боялись! Не то чтобы косить или скотину пасти. Конечно, оно раз на раз не приходится. Кто помоложе, так им хоть кол на башке теши. — Старик оглянулся через плечо на Макара. — С такими-то шустрыми усе и приключается.

— Ага. — Зотов тяжело вздохнул. — Доля у нас такая. Нелегкая.

— Доля ваша, — сердито пробурчал возница, — на жопу интересу искать. — Он откашлялся и продолжил: — Так вот. Под поздний вечерок трое мужиков домой верталися. Батраки с Курганного, знач, до дому навпровстець. А короткая дорожка, знамо дело, напрямки через балку идеть. Тут-то оне на хатку и набрели. Переночевали бы осталися, токма кожна сопля знаить, шо нет никакой хаты в степи до самой Гострой Могилы. Обошли оне ее десятою дорогой, а тута, как назло, из балки туман полез. Бредуть, горемычные, незнамо куда. Вроде как народ гутарить, коровы мычать, знач, в село мужики двигають, да села того и близко нема. Ни через час, ни через два.

Намаялись мужички, притомилися. Тут хата энта бисова из тумана появилася. Шо мужикам делать? Страшновато, так ить не среди ж степи укладываться. Заглянули в окошко единственное: никого не видать, тока стол посреди стоит, да свеча на ем горит. Собрались духом: «С нами крестная сила!» — да и вошли.

Спиридоныч вздохнул, покачал головой:

— Вошли оне, значит, и сразу на красный угол креститься, а икон-то нету. Мужичок, шо среди них старшой был, говорит: креститесь, братцы, креститесь да на стол все как есть выкладывайте. Много-то у мужиков не было. Усе, шо бабы на работу давали, за день пошти съели. Осталась впрок корка хлебная, пара луковиц да картошек печеных. Вот энто все как есть выложили на стол. Хозяйвам, знач, вроде гостинца.

Страх не страх, а мужики повалились на пол спать. Весь день ведь как заведенные косили. Не железные, чай. К утренней зорьке ближе самый молодой проснулся от того, шо его кто-то по имени кличет. Он глаза продрал, огляделся — в дверях, знач, стоит молодая женшина, в белое одетая, и рукой за собой манит. Зоветь, знач. — Спиридоныч тряхнул поводьями. — Эк, давай, Маркитантка, вражья сила!

— Так, Спиридоныч, то хлопец был или кобыла? — встрял Макар, сдерживая смех.

— Тю на тебя, Макарка! — обиделся возница. — Вот слова боле от меня не дождетеся!

— Да брось, Вадим Спиридоныч, — примирительно заговорил Зотов. — Я ж пошутил. Ты вон гостя моего совсем застращал. — Он снова толкнул друга в бок. — Вон у парня глаза навыкате от страха.

Виктору самому впору было расхохотаться, но и дослушать историю хотелось — так дорога короче будет.

Возница развернулся всем телом к парням, с подозрением глянул на их серьезные лица.

— Не слушайте этого трепача, Вадим Спиридоныч. Продолжайте, — попросил старика Виктор. — Позвала его женщина в белом. А дальше?

Спиридоныч дернул кепку за козырек и, отвернувшись, продолжил:

— Позвала она хлопца за собой. Оторопел парняга от такого дива, да, мож, и шага не ступил бы, тока ноги сами шагають след вслед за хозяйкой домика. А та вывела, знач, его из дома и дале манит за собою. Топает парень за ней. Туман — шо молоко, а хозяйка знай себе торопится, и завороженному не так-то просто поспевать… — Спиридоныч хотел было прикрикнуть на кобылу, но на полуслове поперхнулся, только вожжами тряхнул. — Хозяйка обернулась в последнее и исчезла в тумане, растворилась, знач. Слышит парняга — в селе петух прокричал. Нечисть, она вся кочета пуще пожару боится. От крику энтого туман рассеиваться стал, а хлопца приворот отпустил. Стоит посреди степи, ногами переступает, руками шевелит — радый свободе до беспамятства. Э-эх! Пшла, родимая! — по привычке крикнул Спиридоныч и покосился на кузнеца.

Макар молчал. Развалившись на платформе, он жевал травинку, погруженный в свои думы.

— Тут ен спохватился, обернулся к хатке, а та уж по крышу в землю вросла. Бросился парняга своим товарыщам на выручку. Где там! Хозяйка его далече отвела, а тех двоих с собою забрала. Покуда парень бег, земля над хатою сошлась и дерном накрылась. — Рассказчик тяжко вздохнул и перекрестился: — Прости, Господи, души их грешные! — Закончив креститься, продолжил: — Паренек-то тот, знамо дело, в деревню сперва бросился за народишком. Люди ему поверили, стали шукать пропавших. Та де там! Степь, она везде однакова — поди сыщи, под какой травой нечисть мужиков зарыла.

Спиридоныч смолк, ссутулился, словно скорбел по пропавшим душам.

— А с парнем-то шо стало? — тихо спросил Виктор, невольно подражая говору рассказчика.

— С парнем-то? А чего с ним? Барин — помещик Шпарь — не поверил ему, вызвал пристава. Сызнова искали, а посля парнягу на каторгу сослали за душегубство. Таки дела.

— А хозяйка не появлялась больше?

— Народ разное гутарит. — Спиридоныч обернулся. — Вот наши девки, кто замуж до срока не вышел, ходят до ней суженого покупать.

— За грош ломаный — дюжину, — вставил Макар и рассмеялся.

Возница в сердцах сплюнул и хлестнул лошадь.

Справа вдоль дороги потянулось нераспаханное поле, поросшее высокой, ныне сухой травой. Цикады грохотали в ней, и, казалось, не горячее марево искажает горизонт, а невидимые музыканты сотрясают воздух своей мелодией. Виктор задумался, глядя на горящее в солнечных лучах золото. Чем-то поле тревожило его, что-то напоминало. Ковалев вздрогнул, когда догадка пришла на ум: зеленая высокая трава в ночной степи! Озноб охватил его.

— М-Макар, — шепотом позвал Виктор, желая отогнать страх присутствием друга, стараясь унять стук зубов. Зотов не расслышал, а на второй призыв не хватило сил.

То тут, то там в траве стали появляться бугры, сглаженные дождями и временем. Продолговатые, едва различимые в земле, они напоминали Виктору… могилы! Старые могилы. Ковалев оглянулся — дальше стояли покосившиеся темные кресты, словно изъеденные неведомым кладбищенским зверем. Мокрая рубашка прилипла к спине. Казалось, чужая холодная ладонь легла меж лопаток, примиряя с неизбежностью: обречен, и поздно что-то менять. Живой мир ушел в небытие, и нет ничего, кроме пыльной дороги, кладбища и скрипучей телеги, влекомой понурой клячей. Телега, везущая покойника. Везущая Виктора Ковалева. Оцепенев от ужаса, он видел, как темнеет небо, надвигается сумрак и тускнеет солнце, а свет его становится неживым, электрическим.

Горячее коснулось плеча покойника.

— Что?!

— Да ничего. — Макар протягивал другу бутылку с водой. — Попей, умойся. На тебя смотреть жалко. Это жара.

— Да, жара. Спасибо, — прошептал тот, хватая бутылку обеими руками.

— Да, пожалуйста, — пожал плечами Зот. — Не смотри долго на траву — в глазах потемнеет.

От слов его Виктору полегчало — пригрезилось, значит.

Петр вошел в бар, приподнял зеркальные очки. Она, как всегда, разливала местным забулдыгам водку и бросила на вошедшего беглый невыразительный взгляд. Конечно, Люба не оценила ни темно-фиолетовой рубашки из шелка, ни светлых брюк, тем более не заметила лайковых туфель с острыми носами. Петр знал — прикати он в бар на «харлее», девушка и бровью бы не повела. Однако сегодня у него было больше шансов привлечь внимание Любы не только хорошим прикидом.

Петр опустил очки и не спеша подошел к прилавку, коротко отвечая на удивленные приветствия завсегдатаев.

— Привет, красивая. — Тренировка перед зеркалом не прошла даром, но пара слов — еще не разговор. А Петр понятия не имел, о чем говорить дальше.

Равнодушный взгляд в ответ. Тонкие пальцы с черными ногтями быстро отсчитывают мелочь, темные глаза смотрят на него в упор, без выражения, как на любого другого посетителя.

— Привет. «Лонгер» с апельсином?

Приятно, что хоть это запомнила — он любил апельсиновый «лонгер». Петр замешкался: снять очки, чтобы она не подумала, будто он стесняется? Или не снимать? Пусть думает, что он спокоен и уверен в себе, что поездка к брату в Симферополь удалась, что он заработал приличные деньги и купил прикид за свои.

— Апельсин? Можно апельсин. Только не «лонгер»! — остановил он девушку и добавил с улыбкой: — Мартини. Пожалуйста.

Левый уголок алых губ насмешливо приподнялся.

— Ради одного стакана я бутылку открывать не буду, — предупредила она. — Хочешь купить полную?

Ага! Вот тут ты, красотка, попала. Петр широким жестом достал из заднего кармана портмоне из желтой кожи.

— Без проблем. — Его пальцы зависли над раскрытым «лопатником», выбирая нужную бумажку.

— Пятьдесят четыре гривны. — Ему показалось или ее голос действительно дрогнул?

Петр взглянул на девушку поверх очков — она едва сдерживала смех, оттого голос и дрожал. Он быстро поправил очки, чувствуя, что начинает краснеть. Едва сдерживая ярость, Петр большим пальцем правой руки припечатал сотню к крышке прилавка. Именно так, иначе она увидит дрожь в его руках. Люба тщательно вытерла салфеткой прозрачную бутылку со светло-салатной жидкостью, смахнула деньги.

— Сдачи не надо. — Петр тем же широким жестом вернул портмоне на место, но от волнения в первый раз промахнулся мимо кармана и чуть не выронил кошель. — Купи себе шоколада.

Однако Любовь уже положила остаток на пластиковое блюдце.

— Боюсь испортить аппетит, — ответила она, опершись на прилавок. — Меня сегодня пригласили в гости. К Зотову приехал друг из города — бизнесмен. Зашел заказать выпивку и пригласил. — Девушка поправила волосы. — Не могу, говорит, пройти мимо такой очаровательной девушки.

Петр стиснул зубы. Резко развернувшись на каблуках, пошел к выходу, но на полпути остановился:

— Я прибью его! Вот увидишь — прибью!

— Давай-давай! — подбодрила Люба, хохоча. — Только зубы не растеряй!

Виктор с наслаждением опустился в чистую хрустящую постель. Тревоги и желания быстро уступили сладкой дреме. Ковалев заснул, вольно раскинувшись по дивану.

Белоснежные, сверкающие на солнце горы поднялись из Молочного океана навстречу ладье. Они вздымались мощной преградой к самому синему небу, такому глубокому, что с ним могла сравниться лишь бездна океана под днищем корабля.

«Лед», — понял Виктор, со стороны наблюдая за происходящим, и в одно мгновение вдруг осознал себя стоящим на дощатой палубе.

— Лед, — прошептали его губы.

Человек, в плаще из перьев и в шапке из шкурки сокола с крыльями и головой птицы, обернулся к нему. Его синие глаза с лукавым интересом смотрели на Виктора.

— Рипейские горы, — сказал он.

На какое-то мгновение Ковалев вновь потерялся. «Что происходит? Кто этот человек? Где? Где я?!» Он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями, — только сильнее закружилась голова. «Нет! Стоп! Так можно сойти с ума. Пусть все идет своим чередом».

Когда Виктор открыл глаза, синеглазый в птичьей шапке снисходительно улыбнулся.

— Увидеть Рипеи — уже подвиг, — произнес он с некоторым пренебрежением.

Воины на веслах уменьшили темп. Все с ожиданием смотрели на Ковалева такими же синими и голубыми лукавыми глазами. Горбоносые, белокожие, с узлами рыжих или соломенных волос на затылках, с золотыми дисками в мочках ушей. Сильные жилистые руки гребцов крепко сжимали весла. Они не боялись дразнить грифонов и наверняка ходили к самой Великой Харе — Харе Березайти. Однако на предложение странника ответили ужасом в голосе, а потом стали пугать сказками о чудовищах Молочного океана, о бродящих по морю белых скалах, о лютых морозах и ветрах, о повелителе Вайюхе, охраняющем подступы к острову блаженных. Эти люди все время испытывают его, дерзнувшего выпытать у богов рецепт бессмертия. Да, он боится! Боится! Потому что не мог себе даже представить, какие они есть — Рипейские горы! И если это только Рипеи, то какова же тогда сама Великая Хара.

Виктор вытер ладонью потное лицо. Должно быть, он смертельно побледнел, так как человек в птичьей шапке озабоченно спросил:

— Гиль-Шаш, тебе плохо?

— Степь не волнуется так под ногами, — взяв себя в руки, ответил странник. Их ладья мерно покачивалась на легкой ряби.

Ур-Шанаби понимающе кивнул.

— Горы впечатляют, — продолжил Гиль-Шаш, стараясь не показать, насколько ошеломили его Рипеи, и громко, чтобы слышали все, добавил: — Однако то, что ищу я, находится за ними! Ты, Ур-Шанаби, сможешь провести туда свою ладью?

Это был вызов. Вождь мореходов громко рассмеялся и, обернувшись к своим гребцам, указал на белые громады.

— Баробаро! — крикнул он.

— Баробаро!!! — ответила ему команда четырьмя десятками глоток.

Шаман с бубном в руках стал отбивать ритм для гребцов, затянув какую-то песню.

— Баробаро! — выдыхали гребцы, налегая на весла.

— Баробаро! — звучало припевом к ритмичной песне шамана.

Гиль-Шаш просил у него бубен, чтобы рассмотреть рисунок, нанесенный на кожу, но певец не позволил даже прикоснуться. Теперь же странник хорошо рассмотрел изображение, так как шаман ходил по настилу между гребцами и разворачивал бубен лицевой стороной к чужаку, направляясь к носу ладьи. Гиль-Шаш принял это как уважение к своей персоне, признание певцом смелости и мужества странника.

Ур-Шанаби давно заметил его интерес к бубну шамана и объяснил, что тот не может ни показать рисунок, ни тем более дать инструмент в чужие руки. Это табу, ведь для мореходов странник — инородец. Однако спрятать бубен от случайных взоров певец никак не мог. А случайный взгляд — не намеренное действие, за него нет наказания. Ведь видят бубен шамана звери морские и птицы, а они тоже люди, и тоже инородцы, однако возможно ли их всех наказать или наказать певца за то, что он случайно показывает им тайное изображение?

Только как ни присматривался Гиль-Шаш, он не мог понять смысл рисунка. Полотно было разделено неровными полосами на четыре части, по наружной кромке изображения частоколом поднимались крыши домов.

— Это рисунок земли, в которую мы идем, — тихо подсказал Ур-Шанаби.

«Карта! — понял Виктор. — И это не крыши домов, а горы!»

— Это большой секрет, — продолжил мореход. — Шаман не показывал тебе ее, потому что твоя душа может улететь в земли блаженных через рисунок, как улетает душа певца во время камлания. Но он может вернуться, а твоя душа останется там, и без нее тело твое либо умрет, либо станет зверем, либо бессмысленной куклой, вечным рабом какого-нибудь злого чародея.

Гиль-Шаш внимательно посмотрел в синие серьезные глаза и усмехнулся:

— Не пугай меня сказками, Ур-Шанаби. Просто скажи, что чужим незачем знать дорогу к Хара Березайти.

Мореход улыбнулся в ответ:

— Ты очень смекалист, Гиль-Шаш! Неудивительно, что тебе удалось пройти полсвета и добраться до Молочного моря. Но ты идешь на верную гибель и вряд ли расскажешь о стране блаженных кому-нибудь из своих соплеменников…

Чем ближе они подходили к горам, тем больше плавучих белых скал и целых гор преграждало им путь. Ладья петляла среди глыб размером с храм Солнца и более, рискуя быть раздавленной, но кормчий умело управлялся с правилом, каким-то неизвестным Гиль-Шашу чувством выбирая правильный путь.

Когда они миновали очередную ледяную громаду, человек на мачте закричал, указывая пальцем в небо. Гребцы быстро отложили весла, схватились за оружие, притаились у дощатого настила. Тварь размером с молодого быка мягко опустилась на ладью, большие крылья ударили ветром в лицо, из орлиного клюва раздался громкий клекот, и судно качнулось. Второй зверь сделал круг над ладьей и пронзительно ответил на зов своего товарища.

Над скамьями гребцов вырос лес копий. Существо попыталось достать людей клювом, но наконечники дружно отбили первую атаку. Тварь подалась чуть назад, обиженно вскрикнув от боли, и тут же попыталась достать гребцов с правого борта лапой. Люди отразили этот удар тем же способом.

Гиль-Шаш оглянулся: оказалось, что он один стоит на дощатом настиле. Шаман с Ур-Шанаби скрылись под защитой копий, бросив его наедине с чудовищем. Но странник напрасно так плохо подумал о мореходе. Голова Ур-Шанаби появилась на корме судна.

— Эй, странник! Быстрее сюда! — крикнул он замешкавшемуся Гиль-Шашу.

Ему не хватило нескольких мгновений, чтобы спуститься в укрытие под настилом. Второй крылатый зверь преградил путь, опустившись на доски кормы. Быстрая птичья голова тут же попыталась клюнуть, и Гиль-Шаш едва успел уклониться. Он отскочил к мачте, оглянулся. Первый зверь медленно крался, заходя со спины, второй подступал спереди. Гребцы пытались колоть их копьями, но острые наконечники скользили по плотному оперению или вязли в толстом пуху. Несколько копий звери перекусили крепкими клювами, и мореходам пришлось отбивать своих товарищей, потерявших оружие. Однако все внимание тварей было приковано к беззащитному человеку, стоящему у мачты.

И тогда над Молочным океаном прозвучал протяжный волчий вой. Мир вокруг замер. Звери на мгновение отпрянули, присев на задние лапы и прижав уши, будто испуганные кошки. Такого звука еще не слыхали величественные Рипеи.

Обсидиановая двухлезвийная секира Гиль-Шаша описала дугу и плашмя ударила по голове грифона, подступающего справа. Зверь слева попытался достать верткую добычу лапой, но попал когтями в мачту. Не растерявшийся странник саданул обухом по лапе, успев спрятаться за мачтой от второго зверя. Мореходы тоже не теряли времени — копья кололи грифонов в мягкие ткани, не закрытые перьями.

Гиль-Шаш крутился вокруг мачты, используя ее как прикрытие для спины. Его секира со свистом рассекала воздух, и тяжелые удары сыпались на головы и лапы тварей. Наконец зверь справа пришел в неописуемую ярость от множественных порезов. Он поднялся на дыбы, желая смять несговорчивую дичь. Улучив момент, когда чудовище поднялось почти в полный рост, Гиль-Шаш, собрав все силы в кулак, разбежался и ударил зверя всем телом. Не удержавшись на задних лапах, грифон рухнул в воду через головы гребцов.

Ладья угрожающе накренилась. Зверь слева крикнул и взлетел в воздух. Мореходы дружно выскочили из-под настила, и теперь все судно ощетинилось длинными копьями, не позволяя грифону вернуться на борт. Упавший в воду полулев-полуорел, жалобно стеная, плавал вокруг ладьи, пытаясь выбраться. Крылья беспомощно хлопали по воде, все больше намокая. Взлетевший грифон завис над своим товарищем и, схватив его всеми четырьмя лапами, потащил в небо.

Гиль-Шаш наблюдал, как звери опустились на льдину и принялись чиститься, то, как кошки, языками зализывая раны, то отряхиваясь, будто собаки, то распрямляя клювами смятые перья, подобно птицам. Время от времени они клацали клювами и кричали, вытягивая шеи в сторону удаляющейся ладьи, на которой ликовали победители.

— Грифоны, — кивнул в их сторону Ур-Шанаби.

— Красивые, — заметил Гиль-Шаш. — Мокрый теперь погибнет?

— Нет. Они же наполовину кошки и живучи, как кошки. Горы совсем близко, долетят.

— Позовут стаю, — заметил странник.

— Не позовут, — покачал головой мореход. — Они живут парами и парами нападают. Гордые… Мы предпочитаем их избегать или отпугивать. Убивать жалко.

Он внимательно посмотрел на Гиль-Шаша:

— А ты не робкого десятка, странник. Может, тебе и повезет.

Гиль-Шаш усмехнулся. Сорок пар ясных глаз с одобрением смотрели на него. Подняв секиру в воздух, странник крикнул:

— Баробаро!

— Баробаро!!! — громыхнуло ему в ответ.

Ковалев рывком сел на ложе. Руки вцепились в простыню, а перед глазами еще стояли ледяные вершины гор.

— О господи, — выдохнул он, приходя в себя.

Сон был настолько осязаемым, настоящим, что даже ладони горели от рукояти секиры и ныли плечи после тяжелого боя.

Виктор быстро поднялся и бросился на кухню. Едва не врезался в дверь комнаты — сонный дурман еще мутил сознание. На ощупь нашел мойку и, открыв кран, принялся хлебать воду. Плеснул в лицо, отгоняя смутную тревогу, растер мокрой ладонью шею.

Полегчало. Однако сумрак, сгустившийся в углах кухни, прячущийся под столом и за буфетом, пугал призраками чудовищ, когтистыми лапами, острыми клювами.

Ковалев встряхнулся.

— Нет‑нет‑нет. Это сон, всего лишь сон.

В окне, выходящем в сад, он заметил движение, отпрянул назад, стараясь не выдать себя. По садовой дорожке смутной тенью неспешно шел Макар, натягивая на ходу футболку.

Виктор попятился назад в комнату, быстро лег на диван и прикрыл глаза. Зотов двигался почти бесшумно. Только по шороху, по легким стукам можно было определить, в каком месте кухни он находится.

Вот у входа в комнату вздохнула дверь шифоньера. Виктор приоткрыл глаза: кузнец извлек из-под кучи белья газетный сверток длиной в руку. Тихо хрустнула половица — тень Макара на мгновение скрыла проход в кухню. Скрипнула дверь веранды.

Ковалев поднялся, прислушался — тишина. Он быстро нацепил футболку и джинсы, прокрался на кухню. Макар удалялся прочь от дома по той же тропинке.

— Чего это тебе не спится, Зот? — пробормотал Ковалев, надевая туфли на босу ногу. — Чего не спится?

Он вышел во двор, быстро прокрался следом за другом. Остановился у беседки, закрытой старым тюлем. Лиза спала, приоткрыв пухленький ротик. Простыня сползла с маленьких упругих грудок, прядь упала на загорелую щечку. Безмятежное лицо девушки было обращено к Виктору, и ему показалось, что ресницы спящей дрогнули, она просыпается, почувствовав пристальный взгляд. Ковалев ругнулся, помянув свою жадность: уже одну соблазнил, едва жив остался. Он прошел к покосившейся калитке, выходящей на огороды и дальше на грунтовую дорогу, тянущуюся вдоль сада. Прячась за кустом шиповника, Виктор осмотрелся. Макар, не скрываясь, шел в сторону старой усадьбы — его темный силуэт четко вырисовывался на фоне белесой дороги.

Ковалев прокрался под тень деревьев и двинулся следом, стараясь не ступать на сухую ломкую траву. Однако не прошел и ста метров, как впереди раздался дробный стук копыт. Прямо на Зотова выскочили двое всадников, три неоседланные лошади плелись следом за ними. До слуха Виктора долетели голоса: похоже, встретились старые знакомые, весело поприветствовали друг друга и перекинулись парой фраз.

— Вот так, кузнец, вот так, — зло прошептал Ковалев. — К всадникам ты не имеешь никакого отношения. Сволочь ты, Зот, сволочь.

Всадники миновали прячущегося под деревьями Виктора и скрылись в ночном сумраке.

Словно какой-то бес вселился в Ковалева, толкал вперед — настигнуть предателя, чтобы… Виктор не задумывался, что скажет, что сделает. Злость билась в груди гулким стуком крови.

Макар услышал его бег, обернулся, не спрятался и не убежал.

— Так вот, значит, как, да? — В тишине собственный голос показался Ковалеву очень громким, и последние слова он произнес едва ли не шепотом.

— Не ори, — тихо ответил Зотов.

— Не ори, да? — ярился Виктор. — Сука ты, Зот. Куда идешь? Очередного дорожного лоха разводить? Или ты их добиваешь? Вон какой тесачок у тебя за спиной. А дружки твои небось за луками и стрелами поехали? Сука ты, Зот. Сука.

Макар стоял, расставив ноги, волком глядя на гневающегося друга.

— А ты дурак, — спокойно ответил он. — И мозги у тебя куриные.

— Ох, набил бы я тебе морду, — прошипел Виктор. — Да тесачок у тебя хороший.

Зотов усмехнулся:

— Не проблема.

Он снял со спины ножны, скинул пояс с ножом и флягой. От неожиданности Виктор отшатнулся, когда Макар сделал два шага навстречу.

— Ну? Долго ждать?

На какое-то мгновение Ковалев растерялся и поплатился за это. Удар пришелся под дых. Зотов бил не сильно, так чтобы противник смог быстро отдышаться.

— Долго возишься, Кова, — наставительным тоном говорил кузнец. — Много треплешься.

Виктор бросился вперед и запнулся о подставленную ногу. Успел только выставить руки. Пока Ковалев поднимался на ноги, восстанавливал дыхание, Макар вновь вооружился.

— Некогда мне с тобой сопли разводить — полночь уже. Времени мало. Хочешь со мной? Идем. Поможешь, раз увязался. А нет — домой топай.

— Да пошел ты!

— Как знаешь, — пожал плечами Макар. — Одно скажу: наши пацаны тебя бы просто пристрелили. Им луки не надо. Ты для них чужой — кто тебя в степи искать будет? Пристрелили бы и прикопали. А на машину твою им плевать. Заметная слишком в наших кураях. Они конокрады.

Он развернулся и пошел к старому помещичьему дому. Виктора грызла обида на всех и на все. Вокруг творится черт знает что: всадники, ведьмы, сны еще дурацкие. С ума можно сойти. Он посмотрел в спину друга. А ведь Зот все знает, и если быть с ним рядом, то можно найти объяснение происходящему. Возможно, даже вернуть машину.

В цокольном этаже усадьбы со стороны старого сада оказалось арочное окно, скрытое большим кустом сухого молочая. Макар отодвинул жесткие ветви и ногами вперед проскользнул в темный лаз. Виктору досталось от тонких колючек куста.

— Сорняки-то можно было выполоть? — прошипел он, сползая по холодной стене подвала.

Горячая ладонь друга легла на его губы.

— Молчи, — едва слышно прошептал Зотов у самого уха.

Они простояли в сырой темноте минут пять, хотя Виктору показалось, что прошло около получаса, пока друг коснулся его руки и потянул в глубь подвала.

Ковалев понял причину столь долгого ожидания: глаза привыкли к темноте, и теперь можно было не опасаться, что споткнешься о ящик или стукнешься о балку головой. На фоне стен из белого известняка препятствия были хорошо видны, и заложенную серым дикарем арку не пришлось искать долго. А именно ее искал Макар. Видимо, когда-то здесь специально навалили кучу земли и каменного крошева, чтобы скрыть… Вход в подземелье? Виктор не сомневался в этом — верхний край прохода находился значительно ниже того окна, через которое они с Макаром пробрались в подвал.

Кто-то раскопал арку полностью (Ковалев не сомневался, что этот загадочный «кто-то» стоит сейчас рядом с ним). Оставалось только разобрать кладку.

— Помогай, — прошептал Зотов, принимаясь за дело.

Строители, заложившие вход в подземелье, больше рассчитывали на земляную насыпь и необработанные камни сложили без раствора, потому друзья быстро справились с препятствием.

Виктор хотел отдышаться, но неутомимый кузнец быстро нырнул в открывшийся тоннель. В лицо дохнуло холодом, когда Ковалев, пыхтя, пошел следом за другом. Пришлось пригнуть голову, потому смотреть вперед было не очень удобно.

Здесь оказалось не так уж темно. Или это глаза окончательно освоились в кромешной тьме? От запаха земли и плесени першило в горле, сбивая дыхание.

Виктор склонил голову к левому плечу, чтобы видеть происходящее впереди, и невольно остановился: темный силуэт Макара четко выделялся на фоне свечения, скрытого его спиной.

— Зот? — прошептал Виктор.

Кузнец не ответил, присел на корточки. На расстоянии пяти шагов от него в воздухе посреди прохода висел бледно-голубой огонек. Огонек не дрожал подобно горящему пламени природного газа, а медленно менял форму: косой ромб перетекал в трехлучевую корону, которая в следующую секунду превратилась в завиток, в кленовый лист.

Макар подполз к чудному препятствию на четвереньках, остановился на расстоянии вытянутой руки. Двигаясь не спеша, он вынул из ножен ятаган и медленно провел клинком под горящим пламенем. Ничего особенного не произошло; тогда Зотов проделал то же самое свободной рукой. Виктору это напомнило работу сапера, который разминировал машину одного серьезного человека в 1993 году. Сапер точно так же проводил зеркалом под днищем «мерседеса» в поисках бомбы. Она оказалась в багажнике и сработала, едва специалист отошел за инструментом.

Зотов лег на спину и прополз под голубым пламенем. Проползая следом, Виктор задержался, желая рассмотреть чудо поближе, однако Макар схватил его под мышки и вытащил. На возражения кузнец зло зашипел на друга, сунул под нос кулак.

— Да ясно, ясно, — пробормотал Ковалев, отстраняясь.

Тоннель закончился старой деревянной дверью. Кованые петли слоились от ржавчины, дерево от земли подгнило и покрылось белой шубой плесени. Макар взялся за кольцо ручки, с трудом поднял его, сыпля рыжим крошевом, и потянул. Дверь не поддалась, хотя никаких запоров или замочных скважин на ней не было.

Зотов хмыкнул, качнув головой, снял с пояса стеклянную флягу размером с портмоне, оплетенную кожаными ремешками. Виктор подумал, что друг плеснет на петли, однако во фляжке оказалось какое-то питье. Макар сделал один глоток, протянул другу. Ковалев принюхался — травы, малина, кажется. На вкус очень похоже на то, что они пили сегодня вечером за столом, но в этом настое чувствовались иные оттенки. Вместо легкого опьянения, которое ожидал, Виктор ощутил прилив сил. Он удивленно посмотрел на кузнеца. Зотов подмигнул в ответ и кивнул на дверь.

Когда они вдвоем потянули, петли громко хлопнули и поддались. Их ржавые стержни не выдержали — друзья едва удержали тяжелую дверь, падающую на них. Зотов ловко развернул ее и прислонил к стене.

Фонарик осветил деревянные стеллажи, засыпанные грязью, затянутые не то паутиной, не то нитями плесени. Круг света переполз от стены к стене, а когда он упал на стол посреди подвала, Виктор забыл обо всех предупреждениях и наставлениях.

— Грифон!

Старый тюль колыхнулся, словно ночной ветер коснулся его своим дыханием. Призрачная фигура проплыла по воздуху, постепенно приобретая более четкие очертания. Седая бледная женщина в истлевшем старомодном костюме встала над спящей девушкой. Волосы, кожа, ладони ее на беглый взгляд ничем не отличались от человеческих, но стоило присмотреться… Все тело словно было сложено из мельчайших крупинок — не плоть, не песок и не земля. Прах. А глаза… Были ли у нее глаза? Никто не ответил бы точно. Казалось, отблеск звезд застыл в глазницах скорбного лица.

Женщина стояла у изголовья, будто не решаясь совершить нечто, что ляжет на ее душу тяжелым грузом.

— Прости меня, девочка. — Голос звучал подобно шороху песка. — Я не могу иначе. Прости.

Что-то блеснуло на ее серой щеке. Слеза? Песчинка. Но если бы в печальных глазах осталась влага…

Женщина склонилась над спящей. Тень страшного сновидения легла на лицо девушки. Грудь ее приподнялась, дыхание участилось, легкий стон сорвался с приоткрытых губ.

Ладони женщины скользнули под подушку, черный тленный рот желал поцеловать живые уста.

— Прости.

И вдруг она вскрикнула, отшатнулась назад. Призрачное тело прошло сквозь тюль и стойку беседки.

Лицо спящей разгладилось, кошмарный сон отступил.

Пальцы рук женщины осыпались прахом, ужас охватил ее. Облачко невесомой пыли не опадало на пол. Оно клубилось в воздухе, поднимаясь к щели в занавеске, к крыше беседки. Тленное тело рассыпалось от чего-то, что не укладывалось в понимание женщины. Она хотела вновь засунуть руки под подушку, чтобы найти нечто, принесшее ей страдание, но руки уже распались.

— Господи, прости меня, — зашептала несчастная. — Не по своей воле… Прости меня.

Кто-то бежал по дорожке сада. Тюль распахнулся — Макар замер с ятаганом на изготовку. Рассыпающаяся прахом голова повернулась к нему.

— Прости, — унеслось с последним пыльным облачком.

Лиза еще спала, а он успел убрать с пола кучку ржавчины — остатки заговоренного ножа, оставленного охранять любимую от всякого колдовства, — и сходить в дом за книгами. В душе шумела вода — Виктор смывал подвальную грязь, фыркая, словно загнанный конь.

Надо как следует осмотреть череп грифона. Возможно, на нем остался знак владельца, а это дает очень много. Например, к какому народу принадлежал хозяин: к скифам, сарматам или боспорской знати? Может, даже к царям Феодоро — государства, столицей которого когда-то был пещерный город Мангуп-кале недалеко от нынешнего Бахчисарая.

Однако, прежде всего, следует записать сон, пришедший к Макару в предутренний час. Происходили ли приснившиеся ему события на самом деле? Наверняка нет. Зотов считал сновидение итогом впечатления, которое произвела на него недавно прочитанная книга Валерия Никитича Демина «Тайны русского народа». Но насколько реальным было видение!

— Боже! Что это, Зотов?

Макар взгромоздил череп прямо на стол, прикрыв раскрытыми книгами.

— Это? — Он пожал плечами. — Эт грифон, мышка моя.

Лиза внимательно посмотрела на Зотова:

— Ты меня разыгрываешь? По-моему, череп когда-то принадлежал корове.

— Да нет. — Макар убрал маскировку с костяка, демонстрируя девушке клюв с зубами: — Вот клюв, зубки — все как надо.

Глаза девушки подозрительно прищурились.

— Честно?

Макар фыркнул, возмущенный недоверием к своим словам:

— Мышонок, когда я тебя обманывал?

Она ловко обернулась простыней и села на колено Зотова.

— Я грязный, — предупредил Макар, но ей было все равно.

Лиза внимательно осмотрела руки, шею кузнеца, ощупала ребра.

— Да целый, целый, — улыбнулся Зотов, вздрагивая от щекотки.

— Слава богу, — вздохнула девушка, заглядывая ему в глаза.

Маленькие ладошки отерли щеки кузнеца от пыли, и Лиза поцеловала его дважды, припала к губам.

— Это хоть того стоило? — спросила она, отстранившись.

— Еще бы! — восторженно произнес Макар. — Представляешь, какая это штука… — начал было он, указывая на череп, но тонкий пальчик коснулся его губ.

— Для меня главное, что живой, — прошептала Лиза.

Зотов почувствовал себя виноватым перед ней.

— Прости. Как-то…

— Я знаю, ты по вечерам что-то подмешиваешь в мой чай. Нет-нет, не извиняйся. Лучше я буду спать, чем сходить с ума каждую ночь.

— И все же прости.

— Я сама выбрала тебя и не откажусь.

Макар подхватил ее на руки и, вскочив, закружил по беседке.

— Никому не отдам! Никуда не отпущу! Все мое!

Лиза вскрикнула, рассмеялась. От движения и утреннего ветерка нижние края тюля взметнулись над полом, словно закружили вокруг влюбленных невидимые танцовщицы в невесомых белых платьях.

— Отпусти! Сумасшедший, отпусти!

Макар замедлился, остановился, не сводя с девушки радостных глаз. Ее лицо раскраснелось, ротик приоткрылся, взгляд был полон восторга… Зотов осторожно прикоснулся губами к ее губам. Лиза не отпрянула, коснулась правой ладонью его щеки, жадно ответила.

— Мне снился кошмар, — пожаловалась она шепотом, когда они отдышались.

— Что именно? — посуровел Макар.

— А я не помню. Как ты говоришь: куда ночь — туда и сон.

Виктор закурил и побрел в сад. Оказалось, Макар сидит в беседке за столом, добрую половину которого занимал череп грифона. Три раскрытые книги лежали перед кузнецом, и из одной он что-то переписывал, придерживая кремовые потертые страницы левой рукой.

— Не помешаю? — Виктор приоткрыл тюлевый полог.

— Валяй, — кивнул Зотов. — Чего не спишь, земеля?

— Не спится, — пробурчал Ковалев, садясь на табурет справа от друга. — Дым не мешает?

— Скажешь тоже. — Макар хмыкнул. — Когда это кузнецу дым мешал?

— Мало ли.

От черепа несло сыростью и землей. В носу засвербело — Ковалев поспешил затянуться. У ног на досках пола он заметил рыжее пятно. Откуда? И тут же пришло понимание: нож рассыпался ржой, которую смели веником.

Виктор выпустил дым в сторону, неотрывно разглядывая череп.

— Какой-то зубастый попугай, — задумчиво произнес он. — Где такие водились?

— В пустыне Гоби, — ответил Макар, откладывая ручку.

— То есть грифоны в натуре летали над пустыней, клевали караванщиков? Но ведь я видел их во льдах.

Зотов улыбнулся:

— То просто сон. Реальный такой себе сон. Вроде голливудского фильма. Главное в нем — предсказание.

— Как это?

— Судьба предсказала тебе встречу с грифоном. После ты просыпаешься, крадешься за мной, и совместными усилиями, так сказать, мы находим череп мифического зверя.

Виктор задумчиво выпустил дым уголком рта. Он рад был бы возразить, но другого объяснения найти не мог.

— На самом деле это череп динозавра — протоцератопса, — пояснил Зотов. — Видишь обломки костей в затылочной части? Остатки дуг, на которых рос кожаный панцирь, закрывающий шею чудовища.

— Не очень-то оно большое, твое чудовище, — вздохнул Ковалев, стряхивая пепел в пол-литровую банку из-под майонеза.

— Размером с хорошего кабана да плюс хвост.

Виктор присмотрелся:

— Здесь какой-то знак.

Макар кивнул. Находка доставляла ему огромное удовольствие.

— Точно! Знак боспорских царей. — Он указал пальцем в потолок беседки. — Уникальная вещь.

Зотов раскрыл коричнево-черную книжечку в мягком переплете и положил ее перед другом.

— Крючочки-закорючечки, — пробормотал Виктор, разглядывая рисунок.

— Заметь: крючочки с трезубцем книзу — родовые знаки боспорских царей. Остальные — сарматские родовые знаки. — Зотов указал на череп. — У нас трезубец есть. К его двум вертикальным зубчикам дорисованы крючочки — как на боспорских знаках.

— И это означает…

— Схематическое изображение всадника: три черты снизу — передние и задние ноги лошади, между ними — ноги седока.

Виктор замер с открытым ртом. Он ожидал несколько иного ответа.

— Ну, если ты утверждаешь, — он присмотрелся к рисункам в книге, — то я тебе верю.

Макар усмехнулся:

— Спасибо за доверие.

— Да пожалуйста. А как насчет крючков?

— Хвост и голова коня.

— Ага. Я так понимаю: все, что выше трезубца, — всадник.

— Не совсем.

От азарта Макар едва не потирал руки, и Ковалеву чудно было видеть друга в таком вдохновленном состоянии. Поначалу Виктор боялся ляпнуть что-нибудь глупое, показать свою полную беспомощность в знаках древних царей. Однако он очень скоро понял: главное для Макара — внимание собеседника, а если тот ошибается или задает глупые вопросы — ерунда. Зотов поправит и объяснит.

Виктор видел перед собой изголодавшегося по общению умного парня, одинокого в этой степной глуши. Любовь к Лизе, пожалуй, единственная вещь, которая давала ему силы не сорваться, не стать тупым пьяницей, утонувшим в омуте деревенской тоски, повседневных обязанностей.

— О, — произнес Макар, заметив отвлеченный взгляд друга. — Извини, я тебя замучил своими раскладами.

— Нет-нет! — спохватился Виктор, ругая себя за невнимание. — Продолжай. Что же у нас выше трезубца, если не всадник?

— Родовое имя царя. — Зотов потерял интерес к знаку, понимая, что не всем интересны его поиски. Он стал складывать тетради.

— Да? — Ковалев сделал вид, что не заметил перемены настроения друга. — В книге нет подобных знаков. Вот смотри: здесь есть имена, обозначенные треугольниками вершиной вверх. На черепе — треугольник вершиной вниз.

Он подсунул Макару книгу с иллюстрациями и ткнул пальцем в гравюру на лобной кости черепа.

— Я видел, — кивнул Зотов. — Кроме того, к левому углу треугольника у нас пририсована завитушка, а к правому — что-то в виде птичьей лапки. Признаюсь честно — я в тупике.

В раздумье он поджал губы. Виктор перевел дух — кажется, Зот вновь в деле — закурил.

— Ты персики-то ешь, — предложил Макар. — А то все никотином питаешься.

Он хлопнул себя по руке — в красном пятнышке расползлись крылышки и лапки.

— Зато комары не жрут.

— Эт точно, — потирая руку, согласился Макар.

— Ну, так в чем загвоздка? — спросил Виктор, выбирая персик, — полная эмалированная миска плодов стояла на краю стола.

— Чтобы разобраться, начнем по порядку. Так. Треугольник на знаке царей, видимо, обозначает тяжеловооруженного всадника — катафрактария.

— Эк как его! — прыснул смехом Ковалев.

— Не плюйся соком. Сладкое ведь, липкое.

Виктор утерся рукой, хрюкая от смеха.

— Извини.

— Лопай-лопай. — Макар задумчиво потер подбородок, покрытый мелкой золотистой щетиной.

— Так. Попробуем зайти с другого конца: треугольник вершиной вверх — мужское начало, воин. Треугольник вершиной вниз — женское начало. Ага! Женщина-всадница, женщина-воин. А если точнее — боспорская царица.

Зотов поморщился — такое предположение его смущало.

— Ерунда какая-то, — признался он.

— Ну почему, — возразил Ковалев, откладывая вторую персиковую косточку. — Женщины-воины… Они ж знаменитые… Как же их? Амазонки! Вот!

— Мифический народ, придуманный греками. — Макар вздохнул. — А у нас конкретная царица. Только о царицах Боспора я никогда не слышал.

— Значит, ты, Зот, сделал открытие.

— Да уж! — Кузнец отбил пальцами ритм и продолжил: — Вензеля боспорских царей похожи на сарматские родовые знаки. Вот в том, что у сарматов были воительницы, я не сомневаюсь. Вот птичья лапка на нашем рисунке и спиралька подтверждают версию о том, что речь идет о женщине, о жрице и царице. Она вполне могла совмещать престол со званием верховной жрицы. Кроме того, — Макар достал из-под книг два белых листа писчей бумаги с ксерокопиями рисунков, — на одном из наскальных рисунков в Чуилинских горах есть изображение женщины, у которой одна рука скручена в спираль — символ змеи, символ земли; другая, трехпалая, похожа на птичью лапку, — символ неба. Эдакий образ Богини-Матери всего сущего.

— Насчет змеи — согласен, — вставил Ковалев.

— Выходит, женщина, чей родовой знак вырезан на черепе, — сарматская царица, верховная жрица Богини-Матери или иного бога, о котором можно только гадать на кофейной гуще. Сведений о сарматах маловато… Чего смотришь?

— Ну ты даешь, — покачал головой Виктор.

— Со мной так бывает. — Макар снова погрустнел.

— Может, скажешь и имя царицы? — осторожно поинтересовался Ковалев.

— Нет. Имени не скажу. Не знаю. Хотя могу предположить, что она одно время служила наемницей на Великом шелковом пути.

— Вот это девушка! Но, черт побери, Холмс, как вы узнали? — Виктор притворно шлепнул себя по лбу.

— Элементарно, Ватсон, — подыграл ему Макар. — Вы невнимательно слушали. Я с самого начала сказал: череп протоцератопса из пустыни Гоби в Монголии.

— А! Да-да-да!

— Скифы и сарматы нанимались в охрану караванов, идущих Шелковым путем. Часть их пути проходила через Монголию.

— И что с того? Череп еще откопать надо.

— В Гоби иногда ветры выдувают целые скелеты и гнезда, полные окаменелых яиц. Собирай не хочу. Огромные кладбища динозавров просто лежат на поверхности.

— Ни фига себе-е-а-а! — Виктора неумолимо потянуло в сон, и он зевнул.

— Их открыл один советский палеонтолог — Иван Антонович Ефремов. После он стал знаменитым фантастом.

— «Туманность Андромеды», — вспомнил Виктор, потирая слипающиеся глаза. Лекция друга подействовала на него лучше всякого снотворного.

— Ты бы прилег, Витек, — предложил Макар. — Не ровен час, свалишься.

— Я на диванчик, — прокряхтел Виктор, поднимаясь с табуретки. — В дом.

Ковалеву уже было все равно, что приснится и в каких количествах. Он хотел спать, очень хотел спать.

Виктор во сне поднимался по лестнице следом за человеком в камуфляжных брюках. Он знал, кто это, но в тот момент его внимание сосредоточилось на другом. Ковалев глянул вниз с лестничной площадки и понял, где находится. Старая усадьба. Вот мозаика на полу, слева бар, справа магазин. Именно разноцветная картинка из стеклышек привлекла его: голова красивой женщины с закрытыми глазами, лицо обрамляют темно-русые пряди, в которые вплетены золотые змеи.

Виктор пригляделся внимательнее и, как часто бывает в сновидении, изображение стало плыть, словно водяная рябь, освещенная солнцем, побежала по мозаике. Ковалев склонился вперед, крепче вцепившись в деревянные перила. Солнце ослепило его.

Деревянные перила? Почему деревянные? И в следующий момент он не узнал свой голос…

— Не пойму, почему это море назвали Негостеприимным, — сказал Посейдон, прикрывая глаза от яркого летнего солнца.

— Не всем так повезло, как нам, — ответил Гермий. — Симплегады стоят, не шелохнутся, а значит, Харибда успокоилась. Скиллу с ее амазонками отбросили на север, и пока некому грабить корабли в Дардановом проливе. Однако близко подходить к берегам Тринакрии — треугольного острова — я бы не советовал.

Повелитель Атлантиды выпрямился во весь свой немалый рост и гордо приподнял голову.

— Ты думаешь, я испугаюсь каких-то местных пиратов? Да я утоплю их в этой луже, которую они именуют Солнечным морем.

Синие глаза Гермия смотрели на гневное лицо повелителя всех морей спокойно, даже как-то сочувствующе, что иногда раздражало не только Посейдона, приводило в гнев самого Зевса.

— У них тростниковые суда, и не мне тебе напоминать — такое судно непотопляемо. А тростниковый парус дает больше скорости легкому кораблю. Если пиратская флотилия нападет на «Коня морей», нам придется туго.

— У нас есть негасимое пламя! — отмахнулся повелитель Атлантиды.

— У медведя есть клыки и когти, однако свора собак справляется с ним, загоняет в ловушку, — негромко возразил Гермий.

Блики солнца играли на угрюмом лице Посейдона. Ему хотелось вернуться к любимой во всем величии, в блеске и славе. Что дикари побережья? Что бродячие скалы и коварные водовороты? Он идет к Медузе, он спасет ее, увезет из этой варварской земли.

Гермий прекрасно его понимал, поэтому считал своим долгом уберечь атлантида от поспешных поступков, грозящих гибелью.

— Мы можем ночью подойти на веслах? — уже не утверждал, а спрашивал Посейдон.

— Пираты слушают море. Я думаю, они давно заметили наше присутствие по плеску волн о борт корабля, по свисту ветра в снастях, по скрипу такелажа, — ответил посланник богов. — Они ждут, когда «Конь морей» подойдет ближе, на расстояние атаки.

Посейдон в упор посмотрел в синие холодные глаза, на дне которых всегда пряталось лукавство. Он знал, что у Гермия готово решение возникшего затруднения, иначе его не было бы на борту корабля.

Они прекрасно поняли друг друга. Гермий молча поставил ногу на борт и размотал шерстяные обмотки вокруг икр. Золотые крылья в локоть длиной расправились на его сандалиях, полыхнув огнем в ярком свете летнего солнца. Костяшки кулаков повелителя Атлантиды побелели, лицо стало серым.

— Это не лучшее решение, — хрипло произнес он.

— Это единственное решение. Иного нет, — в тон ему ответил Гермий. — Ты хотел сразить тысячу врагов, утопить ради нее сотни кораблей. А всего лишь надо надеть крылатые сандалии.

Посейдон не мог признаться в своей слабости, но взлететь над палубой было выше его сил.

— Лучше уж корабли да пираты, чем… — угрюмо произнес он.

— Спасая любимую, не думают о себе, — заметил Гермий.

Удар был ему ответом на дерзкие речи. Однако посланник богов птицей поднялся к небу, и кулак атлантида рассек воздух.

— Солнечное море тебе не подвластно! Даже Зевс не может распоряжаться судьбами местных народов! — продолжал Гермий. — Пиратам наплевать на твою силу, величие Атлантиды, мощь Олимпа. Они видят только добычу и придут за ней.

Секира повелителя Атлантиды полетела в наглеца. Гермий ловко поймал ее за рукоять, опустился на палубу. Команда корабля подняла оружие: похоже, задета честь их повелителя, их капитана. Но суровые лица моряков не произвели на Гермия должного впечатления.

— Хочешь боя? — не унимался он. — Там, — подняв руку с секирой, он указал на искривленную линию земли, — сестры граи охраняют свою любимую Медузу. Иди и выплесни гнев на них, если вздумают преградить тебе дорогу.

Гермий протянул рукоять секиры атлантиду.

При упоминании о демонах в женском обличье бывалые мореходы тревожно заозирались, кто-то незаметно совершил оберегающий жест и прошептал заклятие. Теперь у Посейдона не оставалось никакого выбора: либо он отрекается от любимой, поворачивает корабль вспять, либо осеняет себя славой неустрашимого бога, покорившего и море, и небо.

— Хорошо! — громко произнес он, чтобы слышали все на палубе. — Мы летим! Прямо сейчас!

Лицо Гермия осталось невозмутимым. Он тут же открыл свою котомку и достал вторую пару золотых крылатых сандалий.

— Пусти! — заорал Виктор, взмахнув руками, пытаясь освободиться от захвата.

Перед глазами был белый потолок комнаты, но плечи еще чувствовали крепкую хватку Гермия. Ковалев быстро поднялся и сел, желая убедиться в собственной свободе. Голова слегка кружилась.

— Что за черт! — злым шепотом произнес Виктор, тщательно протирая глаза. — Что за черт!

Сила видения не отпускала его, мороча разум галлюцинациями. Вот шкаф превратился в валун, вот из стены вышла разъяренная гарпия с мечом в руке, морской прибой лизнул голые ступни. Ковалев вскочил, едва не столкнувшись со столом, — видения отхлынули.

— Черт! — Он растер лицо ладонями.

Виктор тяжело оперся о стол, отдышался. В этот раз головокружение было не столь сильным, но призраки сна не отпускали. Он готов был обнять круглый стол посреди комнаты, если бы хватило рук, вцепиться в него, словно утопающий в обломок корабля, чтобы не оторваться от реальности.

Ковалев отдышался, подождал, пока успокоится гулкий стук сердца, кое-как натянул штаны и подпоясался. Держась за стол, прошел на кухню, но остановился на полдороге. Дверь в соседнюю комнату слева была открыта — на глаза попался стеллаж, от пола до потолка заполненный книгами. Виктор зажмурился, потряс головой. Когда открыл глаза, книги остались на месте.

— Ни фига себе! — Он проковылял в комнату.

Размер библиотеки поразил — стеллаж закрывал всю стену комнаты. «Эвпатриды удачи», — прочел он первый попавшийся на глаза корешок. Рядом «Приключения одной теории» и автор — Тур Хейердал.

У окна слева рядом с дверью — письменный стол, заваленный книгами, вырезками из газет и журналов, тетрадями. Тут же стоял старенький кассетный магнитофон «Сони», стопка кассет и настольная лампа с самодельной подставкой, снятая с какого-то станка.

Виктор помнил магнитофон. Он сам привез его из Швеции другу Зоту, когда «Агатан» — спасательное судно Северного флота, на котором они служили, — вернулся из ремонта. Макара Зотова не зачислили в ремонтный экипаж, видимо, по идейным соображениям: прадед — казачий сотник и имел до революции магазин в Петербурге. Мало ли кто мог ждать старшего матроса Зотова за границей?

Комнату освещал солнечный свет, падающий из окна с восточной стороны. Под ним стояла двуспальная кровать, над которой висела иконка с Троицей. Виктор взял со стола первую попавшуюся тетрадь с синей обложкой, пролистал ее: схемы, карты на кальке, круг со звездным небом и записи от руки. Одна карта привлекла внимание Ковалева: на тонкой кальке черной пастой выведен контур Крыма, пересеченный четырьмя дугами и широкой полосой. «Линия разломов», — гласила надпись. На пересечении дуг и линии, тянущейся с севера на юг, Макар нарисовал звездочку и подписал: «Гостра Могила».

Ковалев хмыкнул, перевернул кальку:

— Вот и август, — пробормотал Виктор, закрывая тетрадь. Теперь кое-что становилось понятным. Например, откуда Макар черпает знания, так поразившие Ковалева во время утренней беседы.

Виктор вышел на кухню, попил воды из эмалированной кружки с черным пятнышком скола. Будильник на старом буфете показывал половину десятого утра. В доме царили тишина и покой. Ковалев прикрыл глаза и прислушался. Ему стало хорошо, тревоги, навеянные сновидением, показались совершенно надуманными, нереальными, что, в сущности, так и было.

Он выглянул из окна в сад. Гуси плескались в жестяном корыте, махая крыльями, обтирая бока длинными шеями, перебирая перья оранжевыми клювами. Ковалева привлек женский смех. Он вытянул шею, чтобы увидеть происходящее. Лиза играла со щенком, пытаясь отобрать у верткого собачонка тряпку. Рафинад злился, урчал, мотал головой, радуясь веселой забаве.

Загорелое гибкое тело Лизы прикрывала полосатая тельняшка без рукавов — явно с Макарова плеча, старые джинсы подвернуты до колен, ступни измазаны в грязи. Видимо, девушка занималась огородом, когда неутомимый Рафинад приволок откуда-то кусок ветоши.

Ковалев отошел от окна, боясь, что его увидят.

— Хороша, — прошептал он, вынимая из кармана брюк сигареты.

Хотелось рассмотреть красавицу поближе. Но как? Не будешь же дальше подсматривать, словно озабоченный юнец. А выйти просто так — нагловато. Значит, следует все превратить в случайность.

Виктор взглянул на себя в зеркало, висящее у двери на кухню. Темно-русые волосы немного слежались от подушки. Ковалев сплюнул на ладони, пригладил торчащие вихры, а трехдневная щетина — он огладил ладонью лицо — сейчас в моде, только вряд ли это известно Лизе. Ладно, бриться уже поздно, тем более что кожа на щеках, лоб и нос обгорели на солнце. Тут прикасаться больно, не то что бриться.

Виктор прищурил светло-серые глаза, надменно глядя на отражение. Потом взглянул исподлобья. Так сурово, как у Макара, не получилось, зато вышло довольно обольстительно. Ковалев приподнял левую бровь — еще лучше. Для дурочек — просто неотразимо. Только Лиза не дура.

Он взял с газовой плиты спички, прикурил. Немного поразмыслив, сунул коробок в карман. А вот с животом надо что-то делать. Растет, зараза. Ковалев подтянул брюшко и вышел во двор.

Лиза стояла спиной, склонившись к собачонку. Виктор выпустил дым сквозь зубы: моя ты хорошая.

Девушка почувствовала его похотливый взгляд, обернулась.

— Господи, Лиза! — Ковалев сделал вид, будто только что заметил ее. — Простите. Я вас напугал.

Девушка спрятала упавшую на глаза прядь за ушко.

— Ничего, — ответила она, отдавая тряпку на милость Рафинада.

Глаза ее блестели от испытанной радости игры, алый ротик был чуть приоткрыт — баловство немного утомило. Виктор откровенно разглядывал девушку, продолжая изображать смущение:

— Простите, ради бога.

— Ерунда. Я думала, вы будете спать долго.

Она говорила с ним без прежней неприязни, но холодность в голосе осталась.

— А Макар?

— Он в шесть уехал в кузню.

— В кузню? В такую жару?

Легкая улыбка коснулась губ Лизы.

— Такая у него работа. К тому же он нормально переносит жару.

— Завидую. А я чувствую себя на таком сильном солнце как вареный рак.

— Вам надо обработать ожоги и рану, — заметила Лиза.

— Вы так думаете? — Виктор коснулся пластыря на щеке. — Если вас не затруднит… — Он поморщился, словно от зубной боли.

— Нисколько. — Лиза пожала плечиком, прошла в дом.

Царапина после Любиного лечения его почти не тревожила. Ковалев хотел сорвать повязку, но передумал. Это сделает Лиза своими маленькими пальчиками.

Рыжий петух с лихо заломленным алым гребнем вскочил на каменную плиту, стоящую у сарая, и заорал, широко разинув клюв. Виктора вновь заинтересовал камень. Петух настороженно покосился на него, когда Ковалев коснулся края плиты. Недовольно покудахтав, гордая птица соскочила на землю и удалилась к своему гарему.

Виктор внимательно осмотрел оспины на камне, прямоугольное отверстие в центре плиты — дело рук человеческих. Только вот что оно означает? И зачем оно Макару?

Он спросил о плите Лизу, когда девушка намазывала его руки кремом.

— Звездная карта, — обыденным тоном ответила девушка, суетясь вокруг сидящего на деревянном чурбаке гостя.

— Вы серьезно?

— Так Макар говорит. Сережка Балабнов выпахал ее за Балкиным озером, хотел на бут для фундамента пустить, да Макар выкупил. За пару бутылок малиновки.

Слушая Лизу, Ковалев наслаждался: прохладный крем остудил горящую кожу, а заботливая девушка нет-нет да и невольно прикоснется грудью к плечу или прислонится бедром к его ноге. Виктору очень нравились ее кругленькие грудки: ничуть не отвислые, словно Творец, создавая их, разрезал ровно напополам круглый плод. Острые сосочки проступали сквозь материю тельняшки. Ковалев уже прикидывал, как ляжет на эту грудь его ладонь…

— А-а-а! Сука! Твою мать! Куда лезешь, тварь!

Гость вздрогнул.

— Скотина! Шоб ты сдохла, падлюка!

Лиза тихо засмеялась:

— Страшно?

— Что это было? — Виктор растерянно моргнул.

— Соседка с коровами управляется.

Из-за дощатого забора, разделяющего два двора, понесся отборный мат.

— Сейчас будет больно, — предупредила Лиза и сорвала пластырь с раны на щеке.

Виктор дернулся.

— Ничего-ничего. — Лиза подула на ранку. — Почти зажило и порез неглубокий.

— А щетина? — капризно произнес раненый, морщась от боли.

— Ой, прости. Я просто…

Ковалев спохватился: надумал капризничать. Ты мужик или где? Терпи же, размазня.

— Ничего страшного, — отмахнулся он. — Немного неожиданно, но терпимо.

В воздухе вновь грохнул трехэтажный мат, и за минуту гость из столицы узнал, что несчастная женщина работает одна, муж не отдает ей пенсию, кошка-блядь залезла в молоко, собака-сука сожрала сваренное для поросенка, а сама хозяйка устала и больна, может даже, смертельно, так как напоследок она обещала упасть и умереть всем назло, чтобы посмотреть, как они будут жить после ее смерти.

— Да провалиться тебе, — пробормотал Виктор, выслушав истерические вопли. Он сам был рассержен: рана после перевязки пульсировала болью.

— Мы привыкли, — вновь пожала плечиками Лиза.

— Бабку в сумасшедший дом отправить надо. Кто будет пить молоко из-под ее бешеной коровы?

— Она быка руками удерживает. Санитары не справятся, — улыбнулась девушка.

Виктор поднялся с чурбака, осмотрел лоснящиеся кремом руки и коснулся пальцами марлевой примочки на щеке.

— Значит, так: я залатан… то есть подлатан… гм! Меня залатали. — Он хотел поцеловать девушке ручку, но вспомнил свой прошлый опыт и решил не портить наладившиеся отношения. — Теперь я могу помогать по хозяйству.

— Чем же? — Серо-голубые глаза Лизы лукаво прищурились.

— Ну, могу копать, цапать или собирать урожай, — заверил он.

— Только футболку наденьте, а то снова обгорите.

— Точно.

Виктор бросился в дом.

— Вот как славно, вот как славно, — напевал он, предвкушая приятное общение.

Все начинается с малого: пара фраз, маленький общий интерес. Главное — без спешки. Следует присмотреться к отношениям между Макаром и Лизой — наверняка есть трещинка, куда можно вбить незаметный клинышек. Да вот хотя бы Любка. Ковалев еще не представлял роли Любови в своей интриге, но чувствовал, что эта чертовка ему пригодится.

К воротам подъехала машина. Виктор выглянул в окно над диваном, который служил ему ложем. Раскидистая крона грецкого ореха у дороги мешала хорошенько рассмотреть происходящее на улице. Кажется, трое. Во двор не спешат, ждут. Очень скоро у дома Зотова остановилась вторая машина, и нежданные гости бесцеремонно вошли в калитку.

Опасность! Давно забытое чувство шершавого комка страха в груди. Вот черт! Этого еще не хватало. Нет. Все в порядке. Наверняка гости сейчас поговорят с Лизой и уедут восвояси.

Он врал себе, потому что знал цели таких визитов, чувствовал угрозу и боялся признаться в том, что давно с ним не случалось — встрять в разборку.

Не давая страху окончательно овладеть им, Ковалев быстро вышел во двор и оказался за спинами четырех парней. Пятый стоял у калитки.

— Опа! — Коренастый с проседью у виска радостно воскликнул, складывая ладони вместе. — А вот и любовничек.

Он был самым старшим из незваных гостей, примерно одного возраста с Виктором. Остальным визитерам — лет по восемнадцать — двадцать. Ковалев прикинул, что может сделать, если начнется заварушка. Парни в явном подпитии, у двоих бутылки с пивом, которые быстро превращаются в «розочки». Коренастый — серьезный противник: настроен на драку и в хорошей физической форме. Значит, драться нереально. Попробуем поговорить.

Стройный темноволосый парень в черной футболке с изображением газетной страницы «Нью-Йорк таймс» поднял очки на лоб и с презрением посмотрел на Виктора. Вот, пожалуй, и заказчик стрелки. Прикид у него городской, вещи недешевые. Держится, правда, немного нервно — все время дергает правым коленом.

Лиза стояла на дорожке в сад. Она не выглядела напуганной, что немного удивило Виктора. Конечно, она понимает происходящее и рассчитывает на помощь. Возможно, сейчас в калитку войдет Макар, и все решится само собой. Появление Зота — самый лучший вариант и самый невозможный.

— Какие проблемы, парни? — спросил Виктор. — Вы двором не ошиблись?

— Да что ты. — Коренастый усмехнулся. — Такой двор у нас один. Только я не вижу хозяина. — Он сделал растерянный вид. — Не уважает он нас, что ли? Нехорошо.

Двое с пивом закивали, помянули Макара матюгами.

— Ах да! — Старший хлопнул себя по лбу. — Он же в кузне колхозный план кует.

Парень в черной футболке не разделял общего веселья. Он оценивающе рассматривал Виктора, как будто имел к нему какие-то претензии.

— План — это хорошо, — трепался коренастый, веселя товарищей. — Хоть и колхозный. Но смазливая девка — тоже неплохо. — Он подмигнул Виктору. — Даже если она девка друга, да?

— Пошел вон! — прошипела Лиза. — Пошел вон со двора!

Весельчак рассмеялся.

— Да нет, Лизок. Так просто мы не уйдем. — Он, пританцовывая, подошел к девушке. — Чё зря ноги бить, а? Или ты мне не дашь? Какому-то городскому хлыщу дала, а мне — Сереге Сивому, односельчанину? Я ж первым в очереди был. — Шутки стали злыми, Сивый быстро охватил девушку за талию, притянул к себе. — Напомнить?

В следующий момент произошло то, чего никто не ожидал от хрупкой Лизы, особенно Ковалев. Девушка отстранилась, желая уклониться от тянущихся слюнявых губ Сереги Сивого. Тот потянулся к ней. Виктор не сразу сообразил, зачем Лиза поворачивается корпусом и прячет сжатый кулачок за голову. Удар в широкий пористый нос Сивого получился смачный, звонкий.

— А! Тварь!

Лиза змейкой выскользнула из рук Сереги. Из-за черешни появился грязный лохматый тип в светлом пиджаке Виктора. Он принялся махать Лизе рукой и громко гукать. Девушка побежала к нему. Один из парней пытался ее поймать, но лохматый кинул в него толстую палку. Парень увернулся, запутался в собственных ногах и едва не упал — пиво дало о себе знать.

Виктор оттолкнул от себя «Нью-Йорк таймс», бросился следом за девушкой в сад. Плюясь кровью из разбитого носа, Сивый успел преградить ему путь. Удар под дых скрутил Ковалева пополам.

— Если-т так дальше пойдет-т, зимы не будет, — заверил Сашка Степанян, щурясь сквозь сигаретный дым.

— Та откудова ты знаешь? — возразил дядя Миша. — Ну-у, вот в каком году?

Он обратился к Макару.

— В девяносто втором, — ответил тот, вытаскивая из скобы тяжелый ручник.

— Да! Вот тады ж зима в ноябре началась.

Сашка колупнул мизинцем в широкой ноздре, внимательно изучил добычу и щелчком отправил ее на свободу.

— Да-т вчера смотрел — ученые говорят, что потеплело на два градуса. Это гребаное течение-т в эт-том а-акеане… — Он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить.

— Гольфстрим в Атлантическом океане, — подсказал Макар.

— Ага-т! Оно льды в Арктике моет-т, л-льды тают.

— Та де тот Голвстрым, — отмахнулся дядя Миша.

Макар включил гидромолот, и слова спорщиков утонули в уханье станка. Гидравлика на молоте давно дала течь, потому кузнец перед работой постоянно вытирал стол, чтобы при ковке горячее масло не летело в стороны.

Мужики бросились врассыпную, когда Зотов ловко бросил под молот пылающую жаром болванку. Пронырливый дядя Миша отошел к двери — всегда можно выскочить на улицу, — а плотный Степанян спрятался за спину кузнеца — самое безопасное место в кузне. Не обращая внимания на мужиков, Макар оттянул заготовку, поставив на ребро, выровнял округлившиеся края и, выключив молот, стал доводить зубило на наковальне.

— Ладно-т. Я потом зайду, — сказал Сашка, с уважением глядя на работу кузнеца.

— Завтра, — уточнил Макар. — На сегодня я завязываю. Отпросился на полдня.

Он подошел к стеллажу с готовым инструментом и выбрал зубило нужного размера.

— Вот тебе готовое.

Пыхтя сигаретой, Сашка рассмотрел инструмент и, довольный увиденным, вышел из кузни.

Дядя Миша еще топтался в нерешительности.

— Там у меня поршни есть, — как бы невзначай тихо произнес он.

— Сколько? — спросил Зотов, снимая брезентовый передник.

— Шесть.

— Почем?

Дядя Миша замялся, дернул плечом. Макар знал, что с ним можно торговаться до бесконечности, однако не сегодня.

— Беру по трояку, — предложил кузнец.

Лицо дяди Миши озарилось улыбкой: считай, пузырь самогона за каждый поршень — лихо.

— Так я ж щас принесу. — Он бросился в дверь, но Макар остановил.

— Завтра, дядь Миш. Все завтра.

— Ага. Тада с утра приходь.

Зотов закрыл за ним дверь.

Не надо было приходить на работу. Лучше бы взял отгул, однако от кузни до кургана дорога ближе, и пройти можно практически незамеченным. Не будет же он идти по деревне с тесаком за плечами и флягой на поясе, как какой-то гребаный супергерой. Макара смущало его снаряжение. Можно оставить ятаган, сунуть в карман раскладной нож, фляги с водой и «федоровкой» в рюкзак, а там налегке к кургану. Только ятаган кован не для красоты, флягу из рюкзака извлекать долго, и это может стоить жизни. Ночные походы убедили Зотова: курган не прощает наплевательского отношения.

Макар быстро переоделся и присел перед дорогой на стул. Волнение не отпускало его все утро, и теперь он позволил мыслям спокойно течь по своему руслу, как перед сном. Легкая дремота охватила тело, смежила веки, слова «Отче наш» привычно потекли в памяти.

Он не слышал ничего — ни гула автомобильных моторов, ни шагов нагрянувших чужаков. Даже когда забарабанили кулаком в двери, кузнец спал крепким сном…

— Где этот гребаный кузнец? — Сивый принялся дубасить в дверь.

— Чаво шумишь. — Из соседней двери сварочного цеха вышел худощавый мужичонка в серой робе. — Ва-первых, здорова.

Он протянул Сереге темную от загара руку, но тот только поморщился.

— Где кузнец?

— А шо энто ты не здоровкаешься? — обиделся мужичок.

— Здоровее видали. Где кузнец?

Виктор стоял у коричневого «москвича» под присмотром парней. Еще ныла грудь от удара: здоровый бугай этот Сивый, и носяра у него крепкий — кровь быстро остановилась. Чем же зацепил его Зотов?

Вторая машина — салатовая «копейка» — едва не подпирала двери кузни.

— Видали, да и хрэн с вами, — совсем обиделся серый мужичок. — Нужен кузнец — сам ыши. — Он отвернулся, пошел в мастерскую.

Сивый начинал злиться, хотел догнать старого пердуна, но в этот момент на двери кузни шаркнул засов, и на пороге появился Зотов: за спиной рюкзак, рукоять тесака из-за правого плеча, на широком офицерском поясе фляжка с «федоровкой».

Вот тебе здрасьте! На дом напали, девушку едва не изнасиловали, друга — Виктор осторожно прикоснулся к солнечному сплетению — избили, а он стоит как ни в чем не бывало. У Ковалева создалось такое впечатление, что друг пользуется не только лекарственными травами… Сказать, что Зот полностью отстраняется от окружающего, нельзя. Кузнец вел себя нормально, реагировал быстро, говорил логично, хотя и мало. Но вот этот взгляд и легкая улыбка на губах… Как говорится, придурок. А с другой стороны, кузнец словно понимает происходящее лучше остальных и такое положение его забавляет.

Вот и теперь Макар выглядел вполне безмятежным, спокойным. Закрыл цех на ключ и повернулся к парням.

— Ой-ой! Кого мы видим, — раскланялся Сивый. — Привет, придурок.

— Витька отпусти, — спокойно сказал Зот, правильно оценив обстановку.

Серега засмеялся, скалясь ему в лицо. Пацаны стали сходиться в полукруг. Волки. Нет, не волки. Щенки, ведомые волком. И плевать им, что за спиной кузнеца тесак. Знают, паскудники, что Макар оружие в ход не пустит.

Зотов посмотрел на них исподлобья и быстрым движением схватил Сивого за ключицу. Тот ойкнул, скрутился в три погибели.

— Беги!

Повторять Виктору не пришлось. Но куда бежать? Да еще босиком — домашние шлепанцы он потерял во дворе дома, когда пацаны волокли его к машине. Ковалев бросился назад по дороге к селу. Пушистая пыль брызнула из-под ступней, а мелкие камешки впились в нежную кожу.

На ходу оглянулся. Зотов пробился сквозь строй нападающих, как шар сквозь кегли.

— Держите его! — орал Сивый, матюкая кузнеца и сопливых товарищей.

Виктор никогда не видел, чтобы кто-то так стремительно бегал. Зотов пулей перемахнул через водяную колонку, проскочил между ивами и оказался впереди Виктора. Преследователи ринулись в погоню, но едва первый приблизился к колонке, Ковалев различил в траве длинное змеиное тело, покрытое коричневым рисунком. Парень заорал, отстранился, падая на бегущих позади товарищей. Гадюка стремительно свилась кольцами, подняла голову, украшенную роговым наростом в виде короны. Трава вокруг нее шевелилась от множества меньших тел. Виктор похолодел от увиденного и тут же получил толчок в спину.

— Беги, — шепнул Макар у самого уха.

Когда одна небольшая змейка появилась у ног Ковалева, тот подпрыгнул на месте и дал стрекача не хуже друга.

Надолго Виктора не хватило. Дыхание дало сбой, ступни горели, пот ручьями потек по лицу, выедая глаза. Ковалев остановился, желая дать передышку избитым ногам, однако раскаленная пыль, словно кипяток, жгла ноги.

— Извини, — пыхтя, произнес Виктор, когда Зот подошел к нему. — Больше нет сил.

Макар не осуждал и не ругался. Молча снял домашние тапочки, что были на его ногах.

— Надевай.

— А ты?

Зотов не стал долго объяснять, а просто указал в сторону мастерской — коричневый «москвич» выехал из-под навеса и развернулся. Погоня!

— Он приставал к Лизе, — быстро затараторил Виктор, обуваясь. — Она отбилась…

Довольная улыбка коснулась губ кузнеца.

— …и убежала с лохматым. На нем был мой пиджак.

— Волоха, — ответил Зотов, разворачиваясь в сторону от дороги к балке.

Золотая трава путалась, цепляла за ноги, но рычащий позади автомобиль подгонял. Виктор никогда бы не подумал, что в домашних тапках так легко бежать, словно в кроссовках. Ступни после знакомства с проселком горели, но чувствовали себя уютно. Одна досада — это не добавляло сил. Виктор выдыхался.

Он вспомнил уроки бега в секции карате: главное — выдохнуть весь воздух, тогда вздох произойдет рефлекторно. «Э-эй-се-о!» — произносишь при выдохе и свободно вдыхаешь. Только тренировки давно заброшены, навыки забыты, а попытка дышать по правилам окончательно сбила с ритма.

Макар на ходу вытащил тесак, кажется, увеличил скорость — наш паровоз! — вдруг взмахнул руками, подпрыгнул и словно провалился сквозь землю. Виктор добежал до места исчезновения друга, отшатнулся. Не удержавшись, сел на пятую точку. Ровное полотно степи здесь понижалось, заканчивалось обрывом. Макар стоял на дне оврага, прикрыв глаза ладонью, смотрел на Ковалева.

— О господи! — всхлипнул тот, вытирая мокрое лицо.

Черт его дернул приехать к этому чокнутому кузнецу? Да ушла жена — да хрен на нее! Чи не горе! Или не хватило бы коньяка, чтоб забыться? Или не хватило бы шлюх, чтоб забыть свою дуру? Да вечером по центральным улицам города ходят такие девочки — только просигналь им, открой дверцу «ауди», не вылезая из машины, и они сами подерутся за место рядом с тобой. Шелест зеленых бумажек — самое верное заклятие в мире, делающее всех податливее и доступнее.

У Виктора на секунду мелькнула мысль откупиться от преследователей. Он-то тут при чем? Им кузнец нужен. С таким намерением Ковалев поднялся на ноги. Рычащий «москвич» затормозил, с водительского места вылез Сивый и, скалясь, двинулся на Ковалева.

— Черт, — выругался сквозь зубы Виктор.

Оставалось только прыгать.

Берега балки разошлись в стороны за очередным изгибом, открывая небольшую долину, поросшую серебристым лохом. Однако это были не привычные кусты, какие встречались повсюду. Большие деревья раскинули свои кроны над головами друзей.

Макар неожиданно остановился и присел, положив руку на рукоять ятагана.

— Засада? — Виктор осмотрелся, пытаясь разглядеть в зарослях затаившихся преследователей.

— Хуже, — ответил Макар.

Ковалев удивленно уставился на друга: куда уж хуже?

Ему вдруг показалось, что солнце умерило свой пыл, воздух стал свежее и прозрачнее, словно наступило утро. Ковалев удивился — длинные тени вдруг поползли от деревьев. Но если бы обратил внимание на небо, то заметил бы, как значительно сместилось назад к востоку светило.

— Вот черт, — пробормотал Макар. — Двигаем. Быстрее!

Едва они сделали первый шаг, как масса желтокрылых бабочек поднялась из травы и окружила друзей шелестящим облаком. Виктор ахнул, чувствуя на руках и лице легкое прикосновение воздушных балерин. Словно зачарованный мальчик, Ковалев поднял руки, чтобы открытыми ладонями почувствовать прикосновение. Он ощутил себя ныряльщиком на дне воздушного океана, где в коралловых дебрях живут мириады удивительных желтых пловцов. Макар обернулся, готовый наорать на рассеянного друга, но лишь усмехнулся, глядя на озаренное удивлением и восторгом лицо Виктора. Душа Ковалева открылась…

Где-то недалеко послышались голоса. Макар сгреб друга в охапку и затащил под дерево. Виктор хотел возмутиться, однако хорошо знакомая ладонь закрыла ему рот.

Беседовали двое мужчин.

— Сергей Петрович! — восхищенно воскликнул один. — Посмотрите, сколько здесь желтушниц!

Двое в широкополых соломенных шляпах вышли на открытое место. На боку каждого из них висел планшет, а в руках они держали сачки.

— Бог мой, Аркадий! — воскликнул высокий худощавый в тон коллеге. — Это просто немыслимо!

Второй, которого он назвал Аркадием, был среднего роста, плотного телосложения. Его лицо лоснилось от пота, а светло-серые глаза светились от радости при виде бабочковской феерии.

— Вот где можно взять великолепные образцы для вашей коллекции, — не унимался худощавый.

— Полноте, Сергей Петрович. Что еще я не знаю о колиас? — Аркадий обернулся. — А вы были правы, Макар, — место просто удивительное. Найти за один день в Крыму актидиум локти, встретить актидиум элангатум — просто чудо какое-то. Как и эта популяция желтушниц.

— Ботаники, — презрительно прошептал Виктор и тут же осекся, когда из зарослей появился третий.

— Все как обещал, — кивнул Зотов, легкая улыбка играла на его губах.

Ковалев покосился на Зотова, стоящего рядом. Макар угрюмо наблюдал за своим двойником, пот ручейками стекал по серому лицу. Заметив взгляд друга, он оскалился и прошептал:

— Размножаюсь, — подмигнул: — Почкованием. А сейчас медленно отступаем.

Ошарашенный Виктор двигался словно лунатик и потому умудрился свалиться на Зотова. Макар выругался сквозь зубы, быстро вскочил на ноги и потащил неуклюжего друга под мышки прочь от поляны.

Когда они выбрались из зарослей, солнце привычно палило с небес, трава пожухла, а у камышей стоял коричневый «москвич».

— Хорошо бегаешь, кузнец! — Сивый загыгыкал, доставая из-за пояса ПМ. — А пулю обгонишь?

Пацаны испуганно переглянулись. Стрелять в кузнеца никто не договаривался.

— Постой, Сивый! — Петр перехватил руку с пистолетом. — Такого уговора не было. Это наше с кузнецом дело.

— П-подожди! — Виктор сделал шаг вперед, страшась своей смелости, даже голос дрогнул. — Это я пригласил Любку на ужин. Зот тут ни при чем.

Петр обернулся к нему и получил кулаком по затылку от Сивого.

— Гы-ы! Потом со своими бабами разберетесь! — заорал он. По багровому лицу ручьями тек пот, глаза горели яростью. — Главное — между нами. Да, кузнец? Волчара, мать твою! Ты решил меня напугать? Убил волка — герой! Только я тебя не боюсь, придурок!

— Волчара, — негромко повторил Макар, по-прежнему оставаясь спокойным, несмотря на пляшущий ствол оружия в трех шагах от груди. — А это идея.

— Что теперь скажешь? Может, тебя связать и выпороть кнутом? Или вообще опустить, а, козляра?

Легкая улыбка коснулась губ Зотова.

— Так это правда. Тебя выпороли…

— Заткнись! На колени, сука!

Зотов опустился на одно колено, коснулся ладонью правой руки травы у ног, склонил голову. Виктор не ожидал такого поведения друга. А собственно, чему удивляться: у противника веский довод — пистолет. Против пули нет спасения. Ковалев встал на оба колена рядом с другом, искоса глянул на Зота. Макар улыбался — и вдруг завыл, поднимая лицо к блеклому небу. Волоски на руках Виктора поднялись дыбом — рядом с ним на коленях стоял настоящий зверь и тоскливо выл, нагоняя страх на окружающих его врагов, на друга.

Сивый выругался, затравленно оглянулся, словно ожидая, что на призыв волка из камышей выскочит яростная стая. И ответ пришел! Вой в несколько глоток пронесся над Балкиным озером. Товарищи Сивого попятились к машине.

Грохоча когтями по капоту, через «москвич» перепрыгнул молодой пегий пес и рыкнул, отгоняя людей от укрытия. Сивый повернул ствол на зверя, но ему на спину прыгнул второй, более матерый, опрокинул наземь. Макар двинулся с низкого старта, перехватывая руку с пистолетом. Сухо щелкнул курок, еще раз. Виктор втянул голову в плечи, ожидая выстрела и отчаянного скулежа раненого зверя, но ничего такого не произошло.

Серега Сивый лежал на брюхе, тщетно пытаясь разглядеть волчицу, стоящую на его спине. Макар сидел на корточках перед зверем, глядя ему прямо в глаза.

— Ну, здравствуй, Гера, — тихо произнес он.

Волчица завиляла хвостом, прижала уши, подставляя голову под мозолистую ладонь. Три молодых пса стояли вокруг испуганных парней, скаля зубы не от злости, а для порядка, чтобы пленники не надумали бежать или делать резких движений. Зотов коснулся лбом лба волчицы, и некоторое время они просидели так, словно обменивались мыслями.

Серега Сивый под лапами зверя едва дышал…

Спешить было некуда: погоня превратилась в стайку перепуганных мальчишек, перепачканных сажей. Они угрюмо плелись следом, изнывая от жары. Виктору не нравилось такое положение. Он все время оглядывался, боясь отвлечь Макара вопросом.

— Через курган дорога в село ближе, — устало ответил Зотов, опередив друга.

Он остановился на вершине холма, оглядел округу, прикрывая глаза ладонью от палящего солнца. На востоке в горячем мареве плыла Гостра Могила — дома, деревья слоились миражами, разделенными водяной гладью несуществующего мелководного озера. Кресты старого сельского кладбища стежками грубой нити связывали небесную и земную деревни.

— Зот, а у вас тут нигде скалы поблизости нет? — вдруг спросил Виктор. Вид водяного миража пробудил в нем воспоминание.

Макар задумчиво свел брови:

— Ну, когда колодцы роем, натыкаемся на скалу.

— Когда я ночью бродил по степи, то попал в такое… место. Странное место. Там было мелководное море с такими огромными мокрицами, а может, не мокрицами, но очень похожими тварями. Только у них были и глаза, и нос, и рот — как у нас с тобой. Ты чего?

Зотов улыбнулся и покачал головой, удивляясь про себя, в какие дали забросили друга туманы кургана.

— Что у тебя за привычка смеяться над всеми? — возмутился Виктор.

— Спокойно, брат. Я не смеюсь, а улыбаюсь…

— Чему тут улыбаться?!

— Тихо-тихо. Это были трилобиты — такие древние мокрицы, большие мокрицы.

— С глазами?

— Ага. Были и такие. А про скалу что-то спрашивал?

— Ну да! Только ты опять ржать начнешь.

— Не буду…

— Вот опять! Ты опять улыбаешься!

Зотов достал из рюкзака бутылку с водой, протянул Виктору. При виде воды Ковалев понял, как мучает его жажда.

— Скала там была черная, — отдуваясь после жадного глотка, продолжил Виктор. — Очень похожа на хребет какого-то зверя или изогнутую спину с гребнем.

Макар задумчиво потер обгоревший на солнце нос.

Теперь понятно происхождение названия. Вероятно, в старину кто-то, подобно Виктору, попал в далекое миллионолетие и видел черную скалу, похожую на спину чудовища с острым гребнем.

— А ты молодец, зема, — похвалил Зотов друга. — В такую передрягу попал… Не каждый выдержит.

— В принудительном порядке, — буркнул Ковалев. — Пришлось выкручиваться.

— Я и говорю: молодец. Однако вернемся к нашим баранам. Вона в кучку сбились.

Парни остановились чуть в сторонке от друзей. Изнуренные жарой, испуганные жуткой смертью вождя, перепачканные копотью.

— Что замерли, бойцы? — насмешливо спросил Зотов. — Или дорогу показать?

Ребята не ответили. Петр Баширов подошел к Макару. Он потерял свои зеркальные очки, покрылся копотью и пылью, пот тек по лицу, оставляя светлые дорожки, словно Петр совсем недавно плакал. Однако сдаваться парень не собирался. Упрямство держало его в узде.

— Мы еще встретимся, кузнец! — заявил он, сжимая кулаки. — И тогда разберемся конкретно!

Душевное равновесие, достигнутое молитвой, развеялось. Макар сердился на Витька с его неудержимой тягой к симпатичным девкам, на Сивого, на этого бестолкового мальчика, которого угораздило влюбиться в Любку. А ведь очень скоро может случиться так, что кузнецу понадобятся все силы, произойдет то, к чему он долго готовился, и всех этих людей с их желаниями и претензиями в планах Зотова не было.

Макар рассмеялся.

— Да пошел ты к черту! — бросил он Петру.

Парень подскочил к обидчику, метя кулаком в лицо. Зотов чуть качнулся и оказался за спиной Баширова. Дальше все было похоже на игру в прятки: Петр крутился волчком, Макар тенью скользил за его плечами. В конце концов, Баширов запнулся о сухую траву и упал на одно колено.

— Ну что, Петя, достаточно унижения? — спокойно спросил Зотов.

Он даже не запыхался.

— Я все равно… все равно тебя достану, — пыхтел Баширов, поднимаясь в очередной раз.

В недрах холма ухнуло. В одно мгновение Петр погрузился по колено в песок. В пылу драки Зотов не заметил, как противник попал в центр песчаной воронки.

— Стоять! — испуганно крикнул Макар и ужом скользнул с края ямы, протягивая вперед руки. — Держись, мать твою!

Баширов побледнел, растерянно глядя, как песок, осыпаясь, тащит его в глубину.

— Мама… — сорвалось с губ Баширова.

Зотов подался еще чуть вперед, вцепился в пояс парня.

— Витька! Держи меня!

Ковалев не растерялся.

— Что стоите, мариконы! — гаркнул он на оставшихся парней. — Быстро вытаскиваем!

Макара схватили за лодыжки, потянули за штаны. Петр упал на Зотова сверху, бестолково цепляясь то за ножны, то за ремень с флягой, словно утопающий за спасателя.

Макар не мог ни кричать, ни дышать. Он зарылся лицом в песок, боясь выпустить из рук тонущего. Когда их с Петром вытащили, Зотов долго отплевывался и сморкался. Хорошо, что не попало в глаза.

Виктор извлек из рюкзака запасную бутылку с водой, налил в ладони, помогая умываться. Измотанные парни жадно смотрели на текущую воду, не решаясь попросить напиться. Когда Макар вполне отмылся, Ковалев отдал остатки им.

Виктор насторожился, протер глаза. Ему показалось, что вокруг потемнело.

— Ты в порядке? — спросил Зотов.

— Что-то со зрением. Наверно, от яркого солнца.

Макар не успел ответить. Дробный стук копыт донесся с запада.

— Всадники! — воскликнул Ковалев.

Макар вытащил из-за спины ятаган. Парни попятились, дико озираясь вокруг.

— В сторону! — крикнул Зотов, указывая клинком на южный склон кургана.

Гул копыт нарастал, к нему прибавился собачий лай, и кровь в жилах Виктора застыла. Ковалев вдруг вспомнил старый фильм «Дикая охота короля Стаха», вспомнил жуткие фигуры верхом на конях, которые появлялись из тумана, наводя ужас на врагов. Судя по звуку, всадники уже должны были появиться, однако на западном склоне лишь дрожал воздух.

Лошадиная морда возникла прямо перед Виктором, бронзой сверкнули украшения узды. Конная лавина вышла из горячего марева и поскакала на людей, стоящих на вершине кургана. Бородатые воины в высоких войлочных колпаках и кожаных доспехах неслись по степи. Огромные псы, похожие на серых лохматых овчарок, бежали у ног лошадей. Вот левый фланг отряда, наложив стрелы на тетивы, выстрелил в неведомого противника — десятки стрел с гулом рассекли воздух.

Виктор запоздало заорал, упал на землю, закрывая голову руками, но всадники исчезли мгновенно, словно кто-то выключил телевизор.

Стало тихо, солнечный свет померк. Макар обратил взгляд к небу и приложил к глазам пластину темного стекла. Есть! Конные скифы — только начало. Должно произойти нечто, доселе невиданное, иначе все ожидание, вся забава с аномалией останется не более чем детской игрой в войнушку.

— Что это было, Зот? Что это? Почему темнеет?!

— Солнечное затмение. Газеты читать надо.

Макар сунул в руки друга стекло. Виктор взглянул на светило — солнце превратилось в полумесяц.

— О, черт, — выдохнул Ковалев с облегчением.

— Максимума затмение достигло над Черным морем. А у нас его видеть не позволяет широта, — пояснил Зотов обыденным тоном. — Будем довольствоваться полумесяцем.

Со стороны Балкина озера вдруг дохнуло холодом. Виктор содрогнулся.

— Макар! Почему так… — Он не договорил.

Сухой камыш, в котором они недавно спасались от Сивого, расступался, таял в воздухе, и открывшееся пространство превращалось в ледяную поверхность. Дыхание мороза охватило берега озера, покрыло инеем оставшиеся пучки камыша, лизнуло землю, поползло по склону кургана.

Парни попятились, а потом вовсе побежали в сторону села. Виктор посмотрел им вслед, испытывая огромное желание присоединиться, однако Макар даже не обернулся.

— Зот, надо уходить. Мы замерзнем к чертовой матери.

Мороз не поднялся к вершине искусственного холма, только дыхание его нет-нет да и долетало до Зотова, заставляя тело вздрагивать от ледяных прикосновений.

Картина у подножия кургана приобретала все более четкие очертания. Вскоре Виктор увидел не сухое озеро, а полноводную замерзшую реку с обросшими камышом берегами. Серые пятна снега лежали на земле. По небу плыли блеклые клочья тумана.

На льду реки стоял отряд рыцарей. Ковалев видел частокол копий, украшенных вымпелами, видел тусклый блеск оружия, луки в колчанах и оперение стрел. Чешуйчатая броня защищала фигуры всадников, длинные полы покрывали ноги рыцарей. Шлемы с медными или бронзовыми налобниками на головах, маски скрывают лица. Во главе отряда на самом острие боевого клина — всадник с бронзовой маской, которая показалась Виктору знакомой.

Головы, шеи и спины рыцарских коней покрыты той же чешуйчатой или пластинчатой броней.

Тяжеловооруженные всадники стояли по периметру клина, прикрывая центр — несколько легковооруженных всадников и две телеги.

— Аб-балдеть. — Подбородок Виктора дрогнул, едва не лишив его языка.

Метрах в двухстах от боевого клина готовился к бою второй отряд, вдвое превосходящий рыцарей, — те самые призраки, которые едва не сбили Ковалева с ног.

— Зот, это рыцари? — тихо спросил Виктор, чувствуя себя мальчиком на турнире реконструкторов «Генуэзский шлем» в Судаке.

— Катафрактарии, — ответил Зотов, не отводя взгляда от картины минувшей эпохи.

Он вдруг спохватился и поднес темное стекло к глазам. На какое-то мгновение в просвете рваных облаков выглянуло солнце… Выше висело второе светило.

Ковалев громко выругался, а сумасшедший кузнец рассмеялся, поднимая руки к небу.

— Звезды! — воскликнул Макар.

Первое светило полностью скрыла луна, и на небе загорелись звезды. Второе солнце превратилось в месяц.

— Медуза, — прошептал Макар, узнавая маску на лице всадника, возглавляющего войско.

Так вот к чему был сон о Медузе и Афине! Конечно, во сне присутствовали ассоциации: прочитанная книга оказала несомненное влияние на сюжет сновидения. Но кто может поручиться, что во сне не было элемента предсказания, как часто случается под действием аномалии кургана?

Безусловно, это не Медуза. Скорее всего, всаднику изготовили маску горгоны Медузы в Херсонесе. Там горгона — символ защиты от злых чар, от нехороших намерений и врагов. Выходит, всадник — катафрактарий — защитник Херсонеса? И он… не мужчина!

Командир отряда поднял длинное копье — двое всадников слева и справа от него дунули в трубы. Мощный рев огласил округу. Отряд катафрактариев двинулся с места, опуская копья. Легкий отряд с двумя повозками остался на месте.

Толкущиеся на льду скифы еще не успели сгруппироваться в боевой порядок, а рев боевых труб вовсе привел их в замешательство. Зотов не понимал действий скифов: опытные бойцы вели себя как новобранцы, впервые столкнувшиеся с врагом.

Атака сарматов повергла скифов в смятение. Они кричали, размахивая руками, ругались меж собой, хватаясь за рукояти коротких мечей-акинаков, словно не существовало клина тяжелой конницы, несущейся с копьями наперевес.

Сарматы врубились в толпу противника, как камень, пущенный катапультой в хлипкую стену старого укрепления. Легковооруженные скифы брызнули в стороны, открыв беспорядочную стрельбу из луков. Две половины разделенного скифского отряда поднялись на берега реки. Второй небольшой отряд в это время неожиданно появился в тылу сарматов, атаковав обоз. Катафрактариям нужно было развернуться под градом стрел. Они проделали маневр довольно слаженно: отряд разделился надвое, и командир проехал по образовавшемуся проходу, а следом за ним весь ударный отряд — словно наконечник стрелы вывернулся наизнанку. В момент, когда Медуза повернула коня, скифы атаковали: разделенный отряд ударил с берегов, а тыловой, временно оставив обоз, напал по льду реки.

Катафрактарии сменили копья на длинные двуручные мечи. Первых нападавших не спасли ни кожаные панцири, ни бронзовые бляхи: тонкие граненые клинки пронзали насквозь.

В мешанине боя сарматы старались держать клин. Макар видел, как упал один из катафрактариев. Товарищи хотели прикрыть его, сомкнув строй, но скифы оказались быстрее. Человек в тяжелых кожаных доспехах не смог сам подняться со льда и был затоптан конями врага.

Скифы упорно стремились к центру отряда сарматов, где сверкала в тусклом солнечном свете маска горгоны Медузы. Катафрактарии проигрывали бой, и тогда они изменили тактику. Четверо всадников окружили предводителя, остальные бросились на прорыв в сторону разгромленного обоза. Хитрость удалась. Скифы отпрянули, и пятерка всадников вырвалась в образовавшуюся брешь.

Морозный день далекого прошлого начал таять. Макар взглянул на первое солнце — солнечный луч вспыхнул на краю темного диска, гася звезды. Иней попятился со склонов кургана, сухой камыш стал прорастать сквозь замерзшую гладь реки, серые клочья тумана, несущиеся по небу, растворились в горячем августовском воздухе.

— Нет-нет! Не сейчас! — взмолился Макар.

Пятерка катафрактариев постепенно превратилась в размытые тени. Вот они промчались к границе времен, слились с какой-то темной массой, и силуэты окончательно потекли. Зотов еще успел рассмотреть отделившихся от общей свалки скифов, — погоня! — и видение окончательно исчезло. Горячий воздух омыл тело. Макар застонал от досады и облегчения. От досады, что все так быстро кончилось. От облегчения — только сейчас он почувствовал, как сильно замерз. Зотов раскинул руки, подставил лицо под солнечные лучи.

— Макар! — дрогнувшим голосом крикнул Виктор. Он тоже очень замерз на границе миров, его трясло, как в лихорадке.

— Чего? — вяло ответил Зотов.

Постоянные вопли друга порядком надоели ему. Вот опять чего-то. Наверно, мышка бежала, хвостиком махнула.

Левой руки коснулось морозное дуновение. Макар отпрянул, вытаскивая ятаган. Чужой клинок, сверкнув в лучах солнца, ужалил предплечье. Зотов зашипел разозленной гадюкой, но не ударил в ответ. Замер на месте перед… высокой девушкой. Мгновение она стояла в ожидании ответного удара — зеленые, чуть раскосые глаза внимательно следили за Макаром, красивое обнаженное тело подобно сжатой пружине, каждая мышца взведена для боя.

— Интересно, — пробормотал Зотов, разглядывая широкий пояс, охватывающий тонкую талию поверх белой набедренной повязки. Он видел опасного противника, чувствующего любые движения соперника, способного предвосхитить его ошибки, готового без колебаний нанести смертельный удар и обезглавить.

Видя колебания Зотова, девушка отступила к горящему за ее спиной костру, около которого лежала ее одежда. Она сделала это легко, словно двинулась «лунной» походкой великого Майкла.

— Ух ты! — удивился Ковалев. — Какая телка! Откуда она здесь?

— Степная Хозяйка, — медленно проговорил Макар. Слова друга покоробили его, потому, чтобы хоть как-то заставить Витька уважать незнакомку, Зотов соврал. Почти соврал.

— Макар, ты ее… с ней будешь драться? — прошептал Ковалев.

Кузнец только качнул головой: нет. Если бы она хотела убить, это ей ничего не стоило мгновение назад. Ей понадобилась кровь. Значит, около костра она провела какой-то обряд.

— Анатарс ксадра, ардар аспайна! — произнесла девушка красивым певучим голосом.

Макар повторил ее слова, стараясь запомнить. Дома можно будет попробовать перевести на русский хотя бы приблизительно.

Его словно толкнуло упругой преградой в грудь, в лицо. Облик девушки приобрел смазанные черты, как будто по мановению чьей-то руки меж ними возвели матовое стекло. Зотов еще видел, как она спрятала в ножны меч, присела, поднимая с земли одежду.

— Странная у нее голова, — заметил Ковалев. — Какая-то удлиненная, словно… у пришельца, что ли?

Макар смотрел на исчезающее видение, пока сквозь него четко не проявилось шоссе, дрожащее в августовском мареве. Боль в левой руке напомнила о себе, едва Зотов пошевелился.

— А ты видел пришельцев? — с иронией спросил он друга, морщась от боли.

Долгожданные несколько минут пронеслись мгновением. Опустошение. Макар так явственно чувствовал его легкое присутствие, что на некоторое время замер, пробуя опустошение на вкус. Не обремененный рассуждениями мозг не спеша чередовал обрывки картин, лица. Катастрофическое затмение Нострадамуса прошло без каких-либо последствий, превратившись в рядовое чудо прошлого, как новогодняя елка утром первого января.

Макар вытянул из пачки сигарет, оставленной на скамейке Виктором, один табачный цилиндрик, примял его пальцами. Несколько крошек упало в подставленную ладонь. Зотов слизнул их и разжевал. От резкого вкуса рот наполнился слюной.

Кто же та царица? Почему он думает о ней, а не о пропавшей Лизе? Усталость. Да, скорее всего, в ней причина апатии и опустошения. Так бывает после большой нагрузки. Царица… Конечно, она погибла, иначе откуда взяться кургану у Гострой Могилы? Кургану с каменным склепом. По крайней мере, дромос точно есть. Лиза… Где же ты, мышка моя?

А как звали царицу? Откуда появилась Степная Хозяйка? Он так увлекся битвой, что прозевал даже нападение жрицы. Без сомнения, она была жрицей. Сарматы имели кастовое общество подобно индусам: кшатрии — воины; крестьяне, торговцы — сейчас даже не вспомнить названия их каст; и брахманы — жрецы, мудрецы. Значит, женщина была брахмани. Названия сарматских каст могут звучать совершенно по-другому, но через пропасть времени они не переправились. Пусть будет по-индийски — брахмани.

Из сада появился Ковалев с полотенцем в руках, которое он осторожно прикладывал к обгоревшему на солнце лицу.

— Да здравствует вода, — тяжело дыша, как после долгого заплыва, произнес он. — Смотрю, решил покурить?

Макар крутанул сигарету в пальцах и осторожно положил на лавочку.

— Нет. Табак люблю нюхать.

— А-а-а. Ну, тогда… — Виктор заглянул в веранду, набросил влажное полотенце на проволоку, протянутую через двор. — А Лиза?

— Ее пока нет.

— Странно. — Ковалев уселся рядом, нетерпеливо закурил. — Зачем ей прятаться до сих пор?

Помощь, оказанная Волохой, радовала и тревожила Макара. С одной стороны, девушка в безопасности — Володька спрячет ее от всех и вся. Но именно такое положение тревожило: кто знает, где шхера деревенского дурачка — его тайник? Хорошо, если в соседней деревне или хотя бы в Балкином озере, но ведь, лишенный страхов перед неведомым, Волоха мог спокойно ходить по иным мирам и пространствам, не догадываясь, где его носит. Что нормального человека может повергнуть в ужас, то может быть привычным для дурня. А если после затмения сила кургана начнет резко спадать, и Зотов не успеет вытащить любимую из омута времен?

Макар вздохнул. Скорее всего, не все так сложно и мрачно. Волоха спрятал Лизу в какой-нибудь своей берлоге и скоро приведет, радостно гугукая и пуская слюни на Витькин пиджак.

— Иди освежись, — предложил Ковалев. — На тебе лица нет.

— Пожалуй, — согласился Зотов, чувствуя, что воняет от него, словно от коня ломового, и тяжело поднялся на ноги.

На улице заревел приближающийся мотор, жалобно взвизгнули тормоза — возле двора Зотова остановился милицейский уазик. Облако пыли, подхваченное ветром, полетело дальше, а у калитки появился худощавый высокий лейтенант в форменной рубашке с коротким рукавом.

— Здоров будь, хозяин! — окликнул он Зотова.

Чистые голубые глаза милиционера щурились.

— Здорово, Евгений Иваныч, гражданин начальник, — откликнулся Макар и пробормотал: — Вот и шухер, Витек.

Участковый неспешно прошел во двор, и они обменялись рукопожатиями. Зотов представил Виктора как старого корабельного товарища, приехавшего погостить. Не соврал.

Ковалев испытал цепкий оценивающий взгляд лукавых глаз и крепкое пожатие Евгения Ивановича, который годился обоим друзьям в ровесники. Участковый снял фуражку и вытер платочком вспотевший лоб. Виктор заметил про себя, что без форменки милиционер выглядел простовато: белобрысый, лопоухий — эдакий живчик, всегда готовый составить компанию за кружкой пива.

— Видел, что сегодня творилось? — по-приятельски спросил Макара участковый.

Еще бы не видеть! Виктор насторожился: дымище от горящей машины видать было за пять верст. Но Зотов заговорил о другом:

— Затмение? Видал.

Участковый усмехнулся. Ковалев готов был поклясться, что Евгений Иванович в курсе, почему кузнец стоит перед ним босой, в одних камуфляжных штанах, перепачканный с головы до ног пылью, и что за длинный предмет лежит под лавкой у рюкзака, замотанный в футболку, которая совсем недавно служила Ковалеву чалмой.

— Затмение — это одно, — продолжил участковый. — Затмение — это конечно. А мираж?

Евгений Иванович спросил то, чего друзья от него не ожидали, потому откликнулись одновременно:

— Мираж?

— Ага. Мираж. Целое прям рыцарское сражение.

Лукавые глаза участкового внимательно следили за собеседниками.

— Со стороны кузни ничего не было видно, — пожал плечами Зотов. Сообщение о мираже озадачило его, отвлекая от темы разговора.

Холодный воздух прошлого мог сработать призмой, которая спроецировала картину боя на небо, как на экран. Потому происходящее могли видеть все жители Гострой Могилы.

— Так ты зачем пожаловал? — Макар вынырнул из раздумий.

Участковый сел на лавочку и неторопливо расстегнул молнию на коричневой папке.

— Поступило заявление, — лист бумаги был исписан мелким колючим почерком, — от гражданина Ильяса Меметова.

Евгений Иванович сделал паузу, наблюдая за реакцией Зотова. Макар усмехнулся и кивнул. Он ожидал чего-то подобного.

— Гражданин Меметов обвиняет Макара Платоновича Зотова в разбойном нападении, в поджоге автомобиля «Москвич-412», регистрационный номер 72–38 КРША, а также утверждает, что Макар Зотов убил гражданина Сергея Андреевича Сивоненко и сжег его труп.

— Ого! — вырвалось у Виктора. — И под этим подписалась толпа свидетелей?

Участковый внимательно посмотрел на него:

— Свидетели имеются.

— А я свидетель того, как гражданин Сивый Сергей…

— Сивоненко Сергей Андреевич…

— Да хрен с ним! Сивый подпалил камыш, и ветром огонь погнало на него самого. Короче, Сивый сгорел с машиной по своей дурости.

Калитка во двор распахнулась вновь.

— Гражданин начальник! Что вы с ним церемонитесь? — Пунцовый от гнева татарин лет сорока пяти подступил к Макару, размахивая руками. Еще четверо его соплеменников недовольно гудели позади, и трое остались у калитки.

— Спокойно, Ильяс Эскандерович! — Участковый вскочил с места и преградил ему путь.

— Зотову предъявлено обвинение, и он должен дать показания.

— Э-э-э! Какие показания?! Он чуть не спалил моего сына! — накручивал Ильяс. — Сжег машину — вся деревня дым видела.

Ковалев хотел броситься на защиту друга, но Макар положил руку на его плечо и качнул головой: не вмешивайся.

— О покушении на вашего сына в заявлении ничего не указано, — заметил Евгений Иванович.

— При чем тут не указано? Я вам говорю! Я — отец! — Ильяс обернулся за поддержкой: — Люди! Где справедливость?! Татарин — не человек! Слыхали?!

Мужики подступили ближе к Зотову, бросая в его адрес и адрес властей слова возмущения.

Виктор заметил: еще минуту назад они украдкой улыбались, переговариваясь меж собой, а теперь праведный гнев горел в глазах. Играют в справедливость. Участковый постарается не допустить драки, но все идет к тому. Ковалев встал с лавки, прикрывая друга со спины.

Представление оборвал сам виновник. Макар отстранил участкового и схватил Ильяса за грудки. Неподдельный страх мелькнул в глазах обвинителя, его приятели на мгновение оторопели, а потом скопом вцепились в руки кузнеца, но тот даже не качнулся.

— Хочешь справедливости? — прорычал Зотов в лицо Ильясу. — Тогда пошли к Князю. Или он для Ильяса Меметова не авторитет?

В глазах обвинителя появился испуг, его сторонники быстро пришли в себя, отступили в сторону.

— Ну, что скажете? Вы же мужики! — обратился к ним Зотов. — Князь для вас тоже не авторитет?

Зотов отпустил Меметова, который тут же поспешно отошел к калитке.

— Идем все! — орал Макар, заглушая ропот. — Прямо сейчас! А ты, — он ткнул пальцем в Ильяса, — не забудь своего пацана и свидетелей!

Разбудил Виктора гусь. Ковалев даже сначала не понял, что за ор. В беседке так хорошо спалось на свежем воздухе, странные сны не донимали, как на диване, которого гость уже начинал побаиваться.

Дремота не отпускала, и Виктор, перевернувшись на другой бок, уткнулся носом в подушку. Однако новый крик птицы не дал уснуть. Захотелось просто полежать — ничего не вышло. Иные звуки коснулись слуха: шуршание, легкие стуки, едва различимое журчание, словно кто-то переливал из склянки в склянку воду.

Виктор вздохнул, перевернулся на спину.

— Привет, — сонно произнес он, разминая ладонями заспанное лицо. — Сколько времени?

— Шестой час, — ответил Макар, отмеривая на аптекарских весах щепоть мелко рубленной травы.

— Ты чего? Не ложился?

— Ложился, ложился, — пробормотал Макар, не отвлекаясь от занятия.

— А Лиза? — Виктор поднялся и сел. — Лиза вернулась?

— Лиза не вернулась, — глухо произнес Зотов.

Ковалев смолк, понимая, что друг не расположен к беседам.

На столе перед Макаром лежали пучки трав, склянки с настойками, пакетики из тетрадных листов, в которых хранились порошки. Отмеряя определенные доли, Зотов ссыпал ингредиенты в пол-литровую банку с алой жидкостью. Виктор сообразил, что друг колдует над «федоровкой». Покончив с настойкой, кузнец принялся за мазь, растирая сухие травы в ступке.

— Лизы нет нигде, — вдруг заговорил он.

— А волохатый не появился?

— Сквозь землю провалился, — с досадой произнес Макар.

— М-да, ситуация, — задумчиво откликнулся Виктор.

В беседку вбежал Рафинад. Прошелся, принюхиваясь к доскам пола, чихнул, наткнувшись носом на сухую былинку, упавшую со стола.

— Эй, собака! — шутливо окликнул его Виктор. — След возьмешь?

Щенок склонил голову набок, подошел к ногам Ковалева, обрадованный вниманию. Виктор поднял Рафинада на руки и почесал рябое, почти голое брюхо.

— Ты у нас служебная собака, Рафинад?

Щенок извивался, приоткрыв от удовольствия пасть.

— Нет, не служебная. Балованая ты собака. Никакого толку.

— И что теперь делать? — спросил Виктор друга, играя со щенком.

— А ничего не делать, — буркнул Макар.

— Так ведь…

— Не знаю я, что делать! — рявкнул Зотов, грохнув кулаком по столу.

Снадобья опрокинулись, травы и порошки перемешались, алая жидкость тонкой струйкой устремилась к полу.

— Не знаю, — сжимая кулаки, рычал Макар. — Все впустую: книги, тренировки, походы. Все к черту! На кой хрен мне все это понадобилось!

Он рывком обернулся к Виктору — волк в гневе с тоской в глубине горящих глаз. Ковалев почувствовал, как шевелятся волосы на загривке: перед ним стоял настоящий волк в человечьем обличье.

— Знаешь, что для человека главное?

Виктор отшатнулся, столько в Зотове было бессильной… мощи.

— Она ему нужна, понимаешь? Она одна! Деньги, слава, власть — дерьмо на штиблетах. Курганы, сила, ум — блажь, чушь собачья. — Макар выпрямился, гордо подняв голову: — Смотри на меня: любого в деревне порву на ветошь, знаний мне не занимать. — Он махнул рукой. — И что я без нее? — Зотов подскочил к другу, положил руку на плечо, заглянул в глаза. — Вот они просто бухают, и туманы им нипочем, — он указал рукой в сторону, видимо в сердцах говоря о своих товарищах-конокрадах, — а мне надо молиться, тренироваться, учить историю. Любая мелочь может стоить жизни…

Гнев в его глазах потух. Макар вернулся к столу, с грохотом опустил кулаки прямо в травяную смесь. Обессилев, опустился на табурет.

Виктор понимал друга — пару дней назад он сам пережил нечто подобное, но… Ковалев призадумался: здесь другое. Да, стоит признать, что его больше давила обида на жену, которая взяла и ушла к другому. Она что-то лепетала про умершую меж ними любовь, что-то о внимании к себе, что-то банальное до рвоты: «Я так больше не могу».

А чего — мочь? Все было к ее услугам: квартира, деньги, шмотки, машина. Виктор крутился, как белка в колесе, появлялся по первому зову и терпел обидное прозвище: «Мой Хомячок, какая же ты белка?»

А здесь… Словно из человека стержень вынули. Но стоит ли так отчаиваться?

— Брось, братан. — Виктор дотянулся до сигарет, прикурил. — Найдется твоя Елизавета. Куда ей деться. Ваша деревня — не город.

— Лучше бы город, — глухо произнес Макар.

— Брось, — повторил Виктор. — Давай сейчас соберемся и поищем ее вместе.

Зотов тяжело вздохнул, окинул взглядом разруху на столе.

— Нет, — сказал он, отряхивая испачканные руки. — Здесь мне самому надо разобраться.

— Вдвоем веселее.

Макар усмехнулся, посмотрел на друга. Теперь он был абсолютно спокоен и даже надменен, но тоска все же лежала тенью в глубине глаз.

— Витек, ты среди белого дня пугался каждого шороха, а ночью будет стократ страшнее. Тем более нынешняя ночь после затмения — ночь новолуния…

— А при чем тут ночь? Я предлагаю поискать Лизу сейчас. Думаю, миражи не повторятся. — Последнюю фразу Виктор произнес с надеждой в голосе.

Макар улыбнулся, видя его сомнение.

— Ну, ты чего сразу ржать начинаешь? — обиделся Ковалев.

— Прости, — сдерживая смех, сказал Зотов. — Прости. Просто твоя наивность…

Виктор вскочил:

— Я просто хочу помочь! В конце концов, ты мне жизнь спас и… надо же как-то по-человечески.

Ковалев бросил окурок на пол и со злости растоптал его. Помеха. Для Зотова он был помехой. А Лиза… Хорошо, когда ты один. Никто не стоит за твоей спиной, не надоедает советами. Хуже, когда за спиной дорогой тебе человек, который не понимает всей опасности. Тогда защитить, оградить очень трудно.

Виктор ушел в душ…

У веранды на скамейке сидел Спиридоныч.

— Что слышно? — спросил его Макар.

Старик пожевал губами, рассматривая свои толстые пальцы.

— Тай! — махнул он рукой. — Как в воду канула твоя Лизавета.

— А Володьку кто видел?

— Та де там. Я думаю… эт, можа, их того… засосало?

— Куда? — растерялся Зотов.

— Ну, туда. — Старик ткнул большим пальцем в небо.

— Точно. Засосало, — пробормотал Макар, проходя в веранду.

Спиридоныч уже строил собственные версии.

— Стой, Макарка.

— Чего еще?

— Там до тебя гости.

— Какие еще гости?

— Ну. — Федор Спиридоныч развел руками. — Сама пришла.

— Лиза? — спросил Виктор.

— Та какая Лиза!

— Ясно, — буркнул Зотов.

Виктор поспешил за другом, чтобы увидеть непонятных гостей.

За столом на кухне сидела Люба — темные волосы сложила в высокую прическу, обнажив шею и загорелые плечи. Платье с серо-белым причудливым рисунком облегало красивое тело. Виктор невольно сглотнул — под тонкой материей выступали крупные соски полной груди.

Ее карие очи в обрамлении пушистых ресниц с надеждой смотрели на Зотова, и Ковалев сразу почувствовал себя лишним. Однако горячее желание рассмотреть девушку удержало его. Виктор притворился непонятливым, а Макар не возражал.

— Чё надо? — недовольно произнес Зотов, едва удостоив гостью взгляда.

Теперь Виктор увидел ятаган друга, лежащий посреди стола. То ли Макар его оставил без присмотра, то ли Люба достала его… Ковалев запнулся у двери, чувствуя крупную разборку.

Зотов меж тем помыл руки.

— Чё молчишь? — спросил он, вытираясь. — Зачем пришла?

— Поговорить. — Голос Любы дрогнул. Откровенная неприязнь Макара смущала ее, но девушка сдерживалась, чтобы не убежать от стыда, не расплакаться от обиды.

— Об чем? — Зотов достал из холодильника миску с овощами, снял с крючка разделочную доску.

— О нас, — ответила девушка, набравшись смелости. — Я так больше не могу, Макар. Я устала от постоянного ожидания. Я не могу больше видеть ее рядом с тобой. Я… — подбородок Любы дрогнул, — знаю, что ты не охладел ко мне, что ты любишь… надеюсь, любишь меня.

Зотов распанахал огурец и принялся нарезать его тонкими ломтиками. Остро заточенный нож дробно стучал по доске.

— Ты решила выяснить отношения, — кивнул Макар. — В который раз? Третий? Пятый? Двадцать пятый? — Зотов говорил спокойно, как человек, которому смертельно надоело повторять одно и то же. — Хорошо. Давай поговорим. Только обещай мне одну вещь, — он ткнул ножом в сторону Виктора, — при свидетеле: разговор последний, и, когда он закончится, ноги твоей не будет в моем доме.

Любовь бросила короткий взгляд на Ковалева, и тот почувствовал жар стыда на лице, словно юный любовник перед взрослой женщиной.

— Я, пожалуй… — Он сделал шаг назад, но Макар остановил.

— Не уходи, зема. Ты теперь свидетель. — Он сбросил нарезанные огурцы в миску и взялся за перья зеленого лука.

— Я согласна, — ответила девушка. — Если ты… Если мне не удастся переубедить тебя, я уйду. Навсегда уйду из этого дома.

— Отлично! — Зотов бросил в рот луковый листик и смачно захрустел. — Все равно целоваться не будем, — заметил он, отрывая еще один лист. — Удался в этом году… — цыкнул зубом, — лучок. Так, о чем это мы? А-а-а! Старая пестня о главном, — коверкая слово, произнес кузнец. — Ну-ну.

— Не надо так, — попросила Люба.

Макар тяжело вздохнул, воткнул нож в доску.

— Как «так»? — спросил он, теряя терпение.

— Так жестоко.

— Жестоко. — Зотов покачал головой. — Ты знаешь, когда я ходил, словно чумной, возле твоего дома, когда на работе думал о тебе, часто попадая молотком по руке, когда мчал домой с работы, чтобы увидеть тебя, я понимал — это любовь. Сколько сил и смелости мне нужно было, чтобы остановить тебя на улице и признаться…

Люба улыбнулась:

— Ты выпалил все сразу и смолк.

— Да. Я помню. И очень хорошо, что помнишь ты. Первые встречи умерили мой пыл, но явилось нечто большее. — Макар пошевелил пальцами, подбирая слова. — Я понял, насколько ты дорога мне. Я не спешил, стараясь показать себя, добиться ответного чувства…

— И ты добился его, но Лизка…

Макара перекосило.

— Не лги! Умоляю, не лги. Мы оба знаем, что она совершенно ни при чем. Она твоя сестра, и я должен был ей помочь. Ты согласилась.

— Она…

— Нет, Люба! Ради бога, хоть сейчас будь откровенна со мной. Да со мной — ладно. Черт со мной! Признайся сама себе — ты просто ревновала Лизу ко мне. Все! Никаких других причин просто нет.

Макар смолк, ожидая ответа. Виктор замер, стараясь стать невидимым и неслышимым.

— Да, — тихо ответила девушка. — Я ревновала. Да, я приготовила приворотное зелье и подливала тебе.

Она встала из-за стола — клешеная юбка распустилась дивным цветком, тонкие шпильки выгодно подчеркивали стройные загорелые ножки. Люба подошла к Зотову и заглянула в его глаза.

— Я прошу прощения, — негромко сказала она. — Прости меня, Макар. Пожалуйста, прости.

— Давно простил, — в тон ей ответил Зотов.

— Тогда… тогда позволь мне остаться. — Ее ладони легли на плечи Макара. — Мне тяжело без тебя. Лиза поймет. Она ведь… добрая. Мы для нее что-нибудь придумаем.

Зотов хмыкнул, покачал головой:

— Никаких «мы» быть не может. «Мы» давно умерло, сгорело и развеялось. — Он достал из холодильника подсолнечное масло. — Наше «мы» быльем поросло. Кончено.

С ресниц Любы сорвалась слеза.

— Как жестоко, — сдавленным голосом произнесла она. — Ты не человек, Зотов.

Он пожал плечами: суди как знаешь.

— Проклятый курганник… Что же ты со мной сделал? Может, опоил? — Любовь оперлась левой рукой о стол, правой размазывая по щекам слезы, смешанные с тушью. — А-а-а. Я поняла. Это Лизка наколдовала зелья. Иначе почему я не могу тебя забыть?

— Понеслась трында по кочкам, — пробормотал Макар, смешивая зелень в миске.

— Со мной так поступать нельзя, — прошипела Люба. — Сдохнет твоя Лизка, понял?! И тебе туда дорога!

Она вытащила ятаган из ножен. Макар быстро отступил назад, столкнулся с растерявшимся Виктором и не удержался — друзья рухнули на порог кухни.

— Получи, проклятый! — Перехватив ятаган двумя руками, девушка подняла его над головой.

Ковалев попытался подняться, чтобы помочь другу, но только мешал Макару встать на ноги. Их спасло то, что Люба неожиданно сомлела, ноги ее подкосились, и она повалилась на пол. Зотов облегченно выдохнул.

— Витек, убери свои ноги.

Наконец Ковалеву удалось встать. Макар поднялся сам.

— Извини, — пробормотал Виктор.

— Проехали.

В веранде появился озабоченный Спиридоныч.

— Вы чегой т тут? — спросил он, но, увидев лежащую без чувств Любу, отвернулся. — Макарка, ты чей т с девки труселя… того?

— Очень надо, — зло бросил Зотов. — Сама наряжалась, — и одернул задравшуюся на девичьей попе юбку.

— А-а-а… что это у нее? — промямлил Виктор.

Он присел, желая вновь приподнять оборки.

— Та не срами ты девку! — одернул его старик. — Что-что? Тебе оно надо? Токма под юбку бы залезть. Тьфу! Городская срамота.

— Да ладно тебе, Спиридоныч, — злился Макар. — Пусть посмотрит.

Он приподнял подол: от поясницы до ложбинки между ягодицами рос у Любы клинышек волосков длиной в палец.

— Это хвост? — Виктора перекосило от отвращения. — Бэ-э! Жуть какая.

— Этими волосками она и привораживала, — авторитетно заявил Зотов.

Ковалев побледнел, вспоминая длинные волосы на языке.

— Ты шутишь?

— Да какие шутки! А еще менструации добавляла для крепости.

Виктор вылетел во двор, едва не сбив с ног Спиридоныча.

— Только не в крыжовник! — успел крикнуть ему вослед Макар.

— От ты… — сердито произнес старик. — За шо ж ты так ее?

Люба застонала, содрогнулась всем телом. Карие очи распахнулись.

— С добрым утречком, — язвительно произнес Зотов.

На девичьем лице проступил испуг, словно она впервые увидела Макара.

— Давай вставай!

Люба приподнялась, отползла назад, испуганно глядя на разозленного кузнеца.

— Та шо ж ты делаешь, курганник? — возмутился Спиридоныч. — Сердце в тебе есть али как?

— Есть, тока закакано… всякими.

Старик вздохнул, укоризненно качая головой.

— Пошли, Любань. — Он протянул к девушке руки, желая помочь.

Та вдруг испуганно вскрикнула, разглядывая свое платье, руки и ноги, а завидев лежащий на полу ятаган, змеей бросилась к оружию.

— Та шо ж энто!..

— Уходи!

Макар успел вытолкнуть старика на веранду и нырнуть под руку с клинком. Люба смотрела на него затравленным зверем.

— Ого, красотка! — удивился Зотов. — Да ты знакома с оружием.

Девушка ответила, шипя сквозь зубы:

— И на каком языке мы заговорили?

Она повторила шипение, энергично махнув левой рукой в сторону.

— Надо выйти? Понимаю. Только не пущу. — Макар встал в дверном проеме.

За спиной, кряхтя, возился Спиридоныч.

— Та вы совсем сдурели! Ну ладно, девка от амуров с глузду съехала, но ты-то, Макарка…

— Уйди, дед. Не Люба это.

— Та не дури! — Старик вцепился в Макара.

Используя момент, девушка сделала выпад.

— Не дури!

Старик тянул влево, и Зотову пришлось повернуться к атакующему противнику боком. Люба сделала шаг вперед, чтобы не потерять равновесие, — Макар придавил ее телом в дверном проеме, вышибая дух.

Когда Зотов отодвинулся, девушка вновь упала без чувств, роняя оружие.

— Отстань! — рявкнул Зотов на Спиридоныча, вырываясь из его цепких пальцев.

Не желая искушать судьбу в третий раз, он отфутболил ятаган и перевел дух.

— Жива, — сказал он, приложив пальцы к шее Любы. — Вот это был номер, чтоб я помер.

— Ну, ты совсем стал зверюкой, курганник. Девку чуть не пришиб.

— Выживет, — отмахнулся Зотов. — Надо меньше с духами якшаться, — он подхватил свой клинок, — тогда освященный булат не будет ядом.

Спиридоныч смотрел на ятаган, открыв рот: три креста украшали лезвие, словно вплавленные в него во время ковки. По сути, так и было: Макар отковал брус из разных сортов стали, разрубил его поперек и из трех кусков сложил основу лезвия, как из мозаики.

— Боже святый, — тихо произнес старик, теребя в руках засаленную кепочку. — Как жи ж так, Макарка? Как жи ж так? Ведь она ж дитё исчо неразумное. Ей жи ж жить исчо и жить, дитёв рожать, а она… Еш трешь!

— Ото ж. Эге ж, — в тон ему ответил Зотов. — Одним словом, дура!

Он вздохнул, грустно глядя на бесчувственную девушку.

— Дура-дура-дурище, — приговаривал он, поднимая Любу на руки. — Горе с этими бабами.

Макар внес ее в комнату и положил на диван. Поспешно вернулся на кухню — Спиридоныч сидел за столом, вытирая кепочкой красную взмокшую лысину.

— Столичного гостя не видать? — спросил Зотов.

— Тута. Полощется у колонки.

Макар достал из буфета пол-литровую бутылку, поставил перед Ляпуновым.

— Вот тебе, Спиридоныч. Противоударное средство, так сказать.

Глаза Спиридоныча загорелись интересом. Он деловито откашлялся.

— Чой т ты, Макарка, салатик не доделал? — как бы невзначай поинтересовался он.

— Доделаешь тут с вами, — пробурчал Макар, разминая пальцами воск. — Набежите толпой: то у вас любовь, то морковь. Дома спокойно не пожрешь за детьми, на базаре — за нищими.

— Тю на тебя, курганник! Сам же ж выпить предложил. А как же ж без закуся?

— Вот и пей, и закусывай, — Зотов поднял указательный палец, — но в комнату чтобы ни одна живая душа не вошла! Понял?

— Никак нечисть выводить будешь? — вытаращив глаза, прошептал Спиридоныч.

— Все-то вы знаете, барин, везде-то вы побывали.

— Страсть-то какая, Макарка, — жалобно произнес Ляпунов. — А ежели оно да это…

— Чтобы не это — сиди, самогон квась. Нечисть пьяных не переносит, — заверил Зотов. — Оно как начальство — одного поля ягоды. — Он усмехнулся, подмигивая старику.

— Да ну тебя, кузнец!

Когда Макар скрылся за дверью, Спиридоныч приложил пухлую ладонь к груди, где под вылинявшей милицейской рубахой висел серебряный крестик.

— С нами крестная сила!

Тут же спохватился: Макар бутылку дать-то дал, а наливать во что?

Спиридоныч на цыпочках прокрался мимо закрытой двери, осторожно залез в буфет — шесть стопочек стояли рядком меж тарелок. Заполучив желаемое, старик вернулся на место. У двери прислушался: вроде курганник чего-то бормочет. Спиридоныч сглотнул, борясь с искушением послушать, но забурчавший не ко времени желудок чуть не выдал его.

— А где народ? — На пороге возник зеленый от рвоты Виктор.

Старик сделал страшное лицо и приложил палец к губам. — Чего? — шепотом спросил Ковалев.

Корча рожи, Спиридоныч замотал головой, силой увлек непонятливого гостя за стол.

— Макарка беса гонять будет, — прохрипел старик, дыша в лицо Виктора.

Ковалев отшатнулся — запах гнилых зубов едва вновь не вывернул его наизнанку.

— Это как?

— Тют ты! — вырвалось у Спиридоныча. Он быстро закрыл рот ладонью, покосился на дверь. — Крестом, ясное дело. Крестом да святой водой.

Федор Спиридоныч Ляпунов налил себе самогона. Ковалев усмехнулся, воротя нос от запаха спиртного, — у каждого своя святая вода. Спиридоныч расценил его усмешку как недоверие.

— Зря смеешься. — Он закатил глаза. — Прости, Господи, меня, грешного, — и, выдохнув в сторону, одним махом осушил стопочку.

— Живете в том городе, — морщась, просипел старик, — горя не знаете.

Спиридоныч уткнулся носом в потную кепку, занюхивая первую.

— Э-эх! — с облегчением выдохнул он, смачно захрустел щепотью салата из миски. — От Макарка беса из Любки вышибет, глядишь, и поладят.

— Ты чего мелешь, дед? А Лиза? Сомневаюсь, чтобы Зот… Макар отвернулся от нее.

Спиридоныч цыкнул зубом:

— Видал я, как ты на Любку таращишься. — Глаза его хитро прищурились. — Нравится-то краля? Вот и скажи: кто из девок краше?

— Ясное дело, кто… — пробормотал Ковалев.

— Вото ж! А Лизка… — Старик махнул рукой, хлопнул еще одну стопочку. — Чё та Лизка? Чудо кладбищенское. Она с детства с прибабахом была — у-ух! Забористо пошла! — передернул плечами, что тебе цыган. — Все в степь бегала, цветы собирала да в Балкином озере купалась.

— Так там камыш один! Где ж купаться?

— Эт щас камыш! Тада исчо родники били — усек? Пацанва даж рыбу ловила.

— Ну вот! А говоришь, одна Лизка туда бегала.

— Оно конечно, — согласился старик. — Детвора везде нос сует. Тока энту за версту дурочкой дразнили.

Спиридоныч приблизился к Виктору, горячо зашептал:

— А дорожка к тому холму проклятущему — видал! — через погост идет. Ближе к селу-то новое кладбище, а правее, если на курган идти. Там, — Ляпунов оглянулся, словно опасаясь чужих ушей, — старые могилы. Бог весть, с какого времени покойнички лежат. От Лизка возьми в один час да и потеряйся… — Спиридоныч со значением поднял брови, округлив глаза: — С пацанвой на озеро пошла. Ребятня уж вернулась, а ее как не быват! Ну, врозлые стали допытываться, не случилось ли чего, не обидел ли кто девчонку — с пацанов станется! Нет, говорят. Када вертались, знач, до кладбисша вроде шла следом, а после — щезла.

Старик развел руки: таки дела. Перевел дух, принялся выбирать из салата дольки огурца. Виктор отвернулся, чтобы не видеть черную грязь под его ногтями. Спиридоныч, довольно улыбаясь, аккуратненько налил третью и ни с того ни с сего выдал:

— Хе-х! Исчо тот археролог!

Закусывая, он сжевал недорезанную Макаром луковицу вместе с перьями и умял большую часть салата, постанывая от наслаждения.

Брезгливо морщась, Виктор наблюдал за пьянеющим дедом. Мысли старика путались, язык заплетался. Приплел вот какого-то «археролога».

— Кто знает, шо б с девчонкой стало, ежели бы ему в башку не втемяшилось могильные плиты раскапывать, — продолжил плести Спиридоныч.

— Что-то я ни хрена не понимаю, — сердито пробурчал Ковалев.

— Да чё тут понимать, дурья твоя башка? — возмутился старик. — Ен пошел старые могильные плиты копать, шоб знать, знач, какие людишки у нас на погосте схоронены. Ен и нашел Лизку на могиле. Ее солнышком шарахнуло — девчушка и сомлела. А ен откачал ее, знач.

— Да кто ен-то? — терял терпение Виктор.

— Та тихо. — Спиридоныч зашипел, вжимая голову в плечи. — Шо ж ты так орешь? — Он кивнул на дверь. — Ен жи ж и нашел.

— Да кто? — взмолился Виктор.

— Да Макар жи ж.

Ковалев в сердцах сплюнул.

— Они ж с Лизкой два сапога пара. Одна цветочки собирает, другой всяко разно старье копает. Посля ентого случаю друг за дружкой бегали по степи, та шо тебе сайгаки.

Виктор покачал головой, с трудом разбираясь в болтовне Федора Спиридоныча Ляпунова. Вот уж Бог дал фамилию! Нет, то, что Макар с Лизой сдружились, — понятно. Но откуда Любовь появилась? Почему Спиридоныч хочет, чтобы именно у нее с Зотовым сладилось?

— Та шо тута понимать. — Круглая физия старика расплылась в улыбке. — Лизка — энто ж детство. Вот тебе и весь сказ! А Любаша — энто ж, — он потряс кулаками, — э-эх! Тута настоясша любовь. Усе по-взрослому. К тому ж как Макар расти стал… Как тебе растолковать-то? Бриться начал — о! Понимаш?

— Ясно, — кивнул Ковалев. — Дети выросли.

— Вроде того, — согласился Спиридоныч. — Макарку на флот забрили, а Лизка исчо в школе сидела. Когда Макар вернулся, она в институте была. А тут Любов, — руки старика описали в воздухе контуры женского тела, — краса сама собою. Ну, Макарка и того… энтого.

Спиридоныча разморило. Он посмотрел на ополовиненную бутылку, что-то прикидывая в уме.

— Пойду-кась я прилягу, — пробормотал старик, пытаясь закрутить пробочку. С третьего раза получилось. Криво.

Люба лежала неподвижно, будто уснула. Но ресницы ее мелко дрожали, глазные яблоки шевелились под сомкнутыми веками, пальцы чуть вздрагивали. Похоже, она и правда видела сон, в котором ей приходилось беспрестанно двигаться, словно на нее нападали со всех сторон невидимые Макару враги. Демон ли, дух ли, проявивший себя в драке, теперь увлек сознание девушки в свои миры. Кто знает, сколько может продержаться там Любовь? Если сейчас приняться за изгнание мятежного подселенца, можно самому подцепить нечто подобное или принять изгнанного в себя. Да и не по силам Зотову изгнание. Все, что он хочет, — заглянуть за занавес, увидеть чужака, быть может, понять, откуда взялся, чего хочет: завладеть телом или вернуться в иной мир.

Макар сел на стул рядом со спящей, принялся разминать пальцами воск, начитывая слова:

— Знаменуйся, раб Божий Макар, крестом животворящим — одесную и ошую, спереди и сзади…

Он прикрыл глаза. Бьющие в окно лучи солнца просвечивали веки. Когда в сердце и душу кузнеца пришел покой, он ощутил себя плывущим в золотом дожде. В вышине — волнующаяся поверхность моря, в глубине — за ним неповоротливыми рыбами плывут неясные тени, охотятся, и только яркий свет сдерживает хищников.

— Близ меня Христос и вся сила небесная…

Яркие вспышки, похожие на шаровые молнии, стали загораться вокруг Макара, и он неожиданно понял, что никуда не плывет, а висит на месте в подвижном огненном море.

— А далече от меня со своею темною силою стоит, и со всеми человеки прогнан бысть, третьюстами и шестидесятью ангелы стали Божии…

Покончив с установкой защиты, Зотов приоткрыл глаза. Если бы сейчас кто посторонний заглянул в них — испугался бы. Зрачки Макара горели оранжевым пламенем, словно в них полыхал костер.

Кузнец нацепил размятый воск на свой крестик, осторожно взял девушку за запястье, как это делает доктор, нащупывая пульс.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь! Нравом причастник и Апостолам наместник, Апостолом быв, деяние обрел еси боговдохновенне…

В золотом сиянии солнца за закрытыми веками прорисовался контур тела обнаженной девушки. Сначала обозначился золотистой линией, потом приобрел объем, в котором стали видны потоки и искрящиеся линии — кровотоки, нервные импульсы — закрутились взвеси. За девичьей спиной возникла тень. Зотов сначала не обратил внимания — увлекся поиском темной «медузы» наговора или злого чарования, которое могло вложить в Любу подселенца. Но такового не находилось, зато тень набрала силу, повторяя контуры золотого тела. Сразу так и не отличишь. Теперь отчетливо проступили различия: плечи и бедра шире, удлиненная форма головы.

— …с него же молимся человеколюбчу… — Слова стали даваться Макару с усилием.

Пришедшая на ум догадка не давала сосредоточиться. А ведь нет никакого чарования! Любка сама, по доброй воле или любопытной неосторожности подцепила неприкаянную душу. Каким только образом умудрилась?

— …очиститися и избавитися рабе Божьей Любви от всякого злого чарования, обаяния, колдования, — дочитывал Макар, наблюдая синхронное колебание светлого и темного контуров, — …от сего часу и минуты по весь ее век и на всю жизнь, во веки и веки. Аминь!

Золотое море огня вспыхнуло и исчезло вместе с силуэтами — солнечный свет пробивался через опущенные веки. Девичье запястье в пальцах кузнеца дрогнуло.

— Зотов? Ты чего? — В голосе испуг, неприязнь.

Он открыл глаза — темные кляксы плавали, скрывая лицо Любы.

Диван скрипнул. Девушка резко села и охнула — после всего случившегося кружилась голова. Макар поднялся со стула осторожно, чтобы та же участь не постигла и его. Ладонями растер уставшие глаза, виски.

— Ты чего тут творил со мной, курганник?

— Ты где-то нашла старинную вещь, — сказал напрямую Зотов. — Где? Что?

— Какую еще вещь? — жалобно всхлипнула Люба. — Отстань!

Курганник стиснул ее руку, девушка испуганно отстранилась. На мгновение их взгляды встретились — для Макара этого было достаточно.

— Старую бронзовую бляху размером с ладонь, — не унимался он.

— Зотов, будь же человеком. — Непритворные слезы потекли по щекам девушки. — У меня голова раскалывается.

Зотов ругнулся про себя: экзорцист хренов! Не разобравшись, что к чему, принялся изгонять из девки беса. Вместо этого едва насильно не оторвал подселенца, а без предмета, из которого вышел дух, этого не сделать. Скорее всего, Люба нашла зеркало, причем старинное, возможно, сарматское. Иначе откуда у нее вдруг появился навык фехтования и с чего вдруг она заговорила на странном языке, очень похожем на язык Степной Хозяйки?

Курганник, ты пропускаешь важные мелочи. Устал. Нет, халтуришь…

— Халтура, — недовольно произнес дед Федор.

Макар сильнее зажмурился, в ушах загудело от напряжения.

— Халтура, — тверже произнес дед и шлепнул внука палкой по бедру — не сильно, но ощутимо.

Макар отскочил в сторону, потирая ушибленное место.

— А можно без этого? — спросил он деда сердито.

— Можно, только по-другому не запомнится, — наставлял Федор, сложив жилистые ладони поверх навершия палки. — Ты ведь можешь. Почему халтуришь?

Макар шмыгнул носом, возвращаясь на исходную позицию. Они тренировались в беседке под цветущей черешней. Апрельское солнце заливало сад ярким светом и за день хорошо прогрело воздух. Разве усидишь дома? А через час в клубе начнется фильм — «Ангар-18». Фантастика с пришельцами! Такое очень редко показывают. Потому фантазия Макара рисовала одну яркую картинку за другой, отвлекая внимание, мешая сосредоточиться.

— Если бы ты успокоился, то почувствовал бы мое намерение ударить, — продолжал наставлять дед. — Или молитву забыл?

— Нет.

Дед был во всем прав. Макар, понимая это, все равно злился на старого Федора, на себя. Издевается: молитву забыл.

— Отче наш. Иже еси на Небеси… — забубнил внук из ехидства.

— Не вслух, неслух! — Дед стукнул палкой об деревянный пол беседки. — Перестань себя жалеть и ерничать. Ты шо, балбес?

Макар прикрыл глаза, усмирил дыхание и бьющееся от обиды сердце. Прислушался к звукам, ощутил на лице дуновение ветра. Хорошо! Тренированное тело вспомнило отработанное бесчисленными упражнениями состояние покоя, расслабилось: руки повисли вдоль тела, голова опустилась на грудь. С первыми словами молитвы тепло окутало обнаженные плечи, словно Макар окунулся в чистую воду. Улыбка коснулась губ.

Он не знал, что заставило его поднять правую ногу и развернуться. Когда открыл глаза, дедова палка била концом в грудь. Макар с ленцой в движении скользнул в сторону и оказался за спиной Федора. Поединок длился секунды три и закончился победой деда — палка достала внука поперек спины.

— Достаточно! — остановил внука Федор.

Макар вытянул руки по швам и поклонился.

— Свободен, — пробурчал дед.

Похвалу от деда внук слышал очень редко, но Макар знал точно: недовольство наставника — лучшая награда за выученный урок. Чувство легкости и просветления — иначе не назовешь — теперь не оставит до самого вечера, и если после фильма придется столкнуться с парнями из Укромного, то… будет неплохая тренировка в боевых условиях.

— Чтоб сегодня кино без драк, — предупредил дед, глядя ему прямо в глаза.

— Как скажешь, деда, — пожал плечами внук. Откуда он знает?

Когда Макар убежал, в беседку поднялась Клавдия Ивановна — невестка Федора Зотова, мама Макара. Женщина села за стол, расстелив перед собой газету. Гречневая крупа с шелестом высыпалась из пакета на газетину.

— Зачем вы так, папа? — Ей не нравились наказания палкой. — Мальчишка ведь совсем.

— К чему заводить старый разговор, Клавдия, — вздохнул старик. — Талантливый он у нас, а талант в узде держать надо, если поймет свои силы — зарвется.

Мать заправила выбившуюся темно-русую прядь под ситцевый платок, принялась за крупу.

— Чтоб он так в школе учился, как вашу науку учит, — негромко произнесла она.

— Я жизни учу…

— Сверстников лупить?

— За это наказую, — твердо ответил дед, недовольный тем, что его перебили. — Видела, сколько он читает? Думаешь, случись кургану проснуться, он пройдет мимо?

Женщина вздрогнула, испуганно взглянула на свекра.

Старик вздохнул: слишком уж Макар на мать похож — глаза карие с длинными ресницами. Потому Клавдия любила его больше старшего и, по мнению деда, баловала больше меры.

— Господь с вами, папа!

— Вот тогда и пригодится моя наука, — устало произнес Федор. — Пойми, дочка. Макарке сейчас пятнадцать, а он уже может то, что я только к двадцати усвоил.

Клавдия Ивановна принялась за гречку, проглотив слезы. Федор, казалось, заснул, сидя на табурете, с наслаждением вдыхая терпкий запах цветущей черешни. Беспокойная синица влетела в беседку. Женщина охнула от неожиданности, а птица прыгнула на плечо старика, крутанулась на месте, словно приглядываясь к человеку, и скакнула на руки, лежащие поверх навершия палки.

— Чик-динь! Чик-динь!

Федор приоткрыл глаза. Легкая улыбка коснулась губ старика…

В вечерних сумерках черты Макара заострились, морщинки стрелками собрались в уголках глаз. Конопушки казались оспинами на бледном лице, рыжие волосы приобрели пепельно-серый цвет.

Виктор осторожно достал сигарету, прикурил. Облако дыма окутало голову Макара, но он не обратил на это внимания.

— Чай пить будешь? — спросил бесцветным голосом, тяжело поднимаясь с лавки.

— Буду, — тихо ответил Ковалев. — Только докурю.

Виктору стало жаль старого товарища. По-настоящему жаль. Сколько сил потратил Макар сегодня, спасая Ковалева от пьяных пацанов, сколько сил отобрала глупая дуэль с машиной, скольких сил ему стоили поиски Лизы и спасение Любы. Зотов страшно вымотался и устал. Как еще на ногах держится? Виктор вдруг понял, почему конокрадам так все удается, а Зоту приходится прилагать массу усилий для достижения своих целей. Джордж и Цыганок просто воруют коней, уводят коров. Им абсолютно все равно, где они это делают. Они могут воровать пьяными в дым, могут уходить от погони, пересекая границы миров вдоль и поперек, — ничего с ними не станется. А Макар знает эти миры, видит, что происходит на самом деле, идет к разгадке тайн Шпаревой балки и кургана Рытого… Тайны не любят, когда их разгадывают. Вот если бы у кого-то была тайна, захотел бы он, чтобы посторонний человек прознал о ней? Так и с курганом. Больше знаешь — больше спрос с тебя, больше препятствий, сложнее задача.

На кухне пахло травами. Две большие чашки паровали на столе — Макар заварил чай прямо в них, чтобы не терялся вкус и запах. Сам Зот складывал бутерброды: на черный хлеб два ломтика копченого сыра и два ломтика сухой колбасы.

— Хорошо-о, — с наслаждением принюхался Виктор.

— Ромашка, мята, цедра, — перечислил Макар, — жасмин. Все собрано на кургане в урочный час, так что имеет полную силу.

— И цедра с жасмином? — лукаво прищурился Ковалев.

Зотов улыбнулся бледными губами, но ничего не ответил.

Виктор жадно впился в бутерброд и принялся жевать, упиваясь вкусом. В животе заурчало — час назад пили, практически не закусывая.

На пороге кухни появился Рафинад, поскулил, напоминая о себе.

— О! — хмыкнул Макар. — Явление.

— Тож чафю хофет, — прошамкал Ковалев, с трудом ворочая челюстями, — пожадничал, блин.

— Ну, заходи, — кивнул щенку Макар.

Рафинад шустро пробежал к табурету хозяина, сел на задницу, вопросительно уставившись на Зотова.

После схватки с волками Лиза заболела — бронхит. Терапевт высказал опасение, что возможна пневмония и лучше всего отвезти девушку в больницу на стационар.

— Только учтите, что в поликлинике с отоплением неважно, постельное нужно брать свое…

— Тогда какой смысл в стационаре? — спросил Макар.

— За вашей женой присмотрят, будут делать уколы. — Терапевт говорила скучным усталым голосом.

Зотов прекрасно понимал ее: весной, когда простуда и грипп валят народ толпами, докторше приходится нелегко, и то, что она сейчас объясняет Макару, она повторяла не один раз за день другим больным.

Зотов испугался по-настоящему: температура у Лизы не падала, сухой кашель терзал горло, и Макар не находил себе места, считая болезнь наказанием за убийство волка.

Он купил бутыль меда, поил любимую травяными отварами — в медпункте не оказалось необходимых медикаментов, а ехать в город — значит оставить ее одну. Зотов разрывался между необходимостью поездки и страхом за девушку.

А тут еще Любка вновь стала здороваться да разговоры разговаривать. Все больше сочувственные, с предложением помощи. Макар отвечал, что Лиза идет на поправку, а за помощь спасибо, не требуется.

— Да брось ты, Макар. В конце-то концов, Лиза сестра мне, — горестно вздыхала она. — Мы ж не чужие.

— Точно, — кивнул Макар, убирая руку из-под ее ладони. — Ну так заходи в гости. Как надумаешь.

Однажды Зотов задремал у кровати больной и очнулся от тишины в комнате. Девушка лежала неподвижно, в сумраке комнаты темные круги под глазами показались кузнецу пустыми глазницами. Макара прошибло, кровь острыми иголочками ударила в пальцы рук. Он склонился над Лизой, прислушиваясь к дыханию, но мешал шум в ушах. Девушка чуть пошевелилась, хрипло вздохнула. Зотов хлопнулся на стул — больная впервые за последние несколько дней спокойно уснула и до смерти напугала его.

Пользуясь моментом, Макар решил быстренько смотаться за свежим хлебом. На обратном пути он и нашел Рафинада.

Нечто грязное, скулящее возилось в сухой траве под забором, пытаясь выбраться из частокола стеблей сухого молочая, но слишком толстым было брюхо, а лапы — слишком короткими.

— Боже ж ты мой, — покачал головой Зотов, за холку вытаскивая щенка на белый свет. Звереныш задрыгал задними лапками и заскулил еще громче. Макар переложил хлеб за пазуху и сунул щенка в освободившийся пакет.

Так Рафинад попал к ним домой. Когда Макар вошел из веранды на кухню, Лиза, сидя на табурете, заваривала чай.

— Зачем ты? — спохватился кузнец.

— Надоело лежать, — слабым голосом ответила девушка.

Макар быстро скинул куртку и обнял любимую.

— Слава богу, слава богу, — затараторил он, целуя ее в прохладный влажный лоб.

— Все нормально, — заверила Лиза, отстранившись. Маленькая ладошка легла на колючую щеку Зотова. — Сам похудел, осунулся.

В пакете, который Макар оставил у двери на полу, тявкнуло, завозилось. Девушка удивленно посмотрела на Макара.

— Под нашим забором нашел, — сказал тот, демонстрируя щенка любимой.

— О-е-ей! — восхитилась Лиза. — Какая собака!

— Рябой масти. Зовут… Как звать-то тебя? А! Рафинад…

— Гадство, — пробормотал Макар, ощупывая повязку на левом плече.

Рана пустяковая, а вот то, что он потерял лунный камень, подаренный Лизой, — непростительно. И как следствие — Лизу он тоже потерял. Зотов вздохнул, сжимая и разжимая кулаки. Хоть разревись, а чем это поможет? Можно и головой об стену побиться, стеная от горя. Можно пойти к Любке и сказать, какая она сука, что это она наворожила на сестру, даже врезать ей пощечину. И люди поймут. Нет, конечно, они осудят поступок Зотова, но потом поймут — как он любил Елизавету! — пожалеют — сгоряча это он, а Любке нечего было лезть в чужое счастье. Народу интересно будет поговорить о случившемся, посудачить. Даже если потом Макар приведет в дом другую — его поймут, не век же горевать.

Все так и будет, только Зотова не устраивало такое будущее. Оставалось одно: идти в зону и надеяться, что аномалия выведет в мир, где Волоха спрятал Лизу. Нечего скулить. Вот когда ни черта не выйдет — тогда хоть шкертуйся-вешайся. А пока…

Макар понимал, что вероятность найти схрон Волохи ничтожно мала, и все же если деревенский дурачок проходит в обе стороны, то, может статься, курганнику повезет. Не зря же дед его учил всяким премудростям.

— Так. — Зотов огладил щетину на щеке. — Нужен рюкзак.

Он принялся спокойно собирать вещи и продукты. Много не возьмешь — скорость передвижения важнее. Если наткнешься на всадников, придется повертеться. Киммеры, скифы, сарматы или другие, о которых история умалчивает, чувствовали себя в степи как дома. Отдельные дозоры охраняли лагеря и стоянки, поселения и курганы — места захоронения усопших и поклонения богам. Неудивительно, что, когда аномалия открывалась, в Гострой Могиле появлялись чужие всадники. Дед рассказывал: в двадцать втором его отец — прадед Макара — Илья столкнулся с всадниками, а потом, собрав самых крепких мужиков, крал в ином мире скот и хлеб для своего села. В том году в Крыму лютовал голод, народ вымирал целыми деревнями, крали детей и торговали человечиной, а госторомогильцам повезло — их спасла аномалия кургана.

Теперь Джордж с Цыганком крадут скот. Хоть Макар их и предупредил, но он знал наверняка — парни сегодня попрутся в зону. Жадность фраеров погубит.

На диване мирно храпел Виктор Ковалев. Сама безмятежность. Оно и понятно — Зотов отмерил хорошую дозу снотворного, устраняя помеху. Наворотил Ковалев дел своим появлением, едва все планы не пошли прахом. Теперь пусть дрыхнет — хватит с него приключений. А то еще, не ровен час, увяжется следом, и носись с ним по ночной степи, как дурень с писаной торбой.

Макар постоял, раздумывая, стоит ли написать другу записку на всякий случай. Взялся за бумагу, достал из заначки в шифоньере деньги. Проснется Кова утром — никого нет. И что? Без денег, без документов. Кто куда пропал — непонятно. А так бабки на проезд до Симферополя и на первое время. Записка, чтобы не ждал Макара назад, если тот не вернется к утру.

— Посидим на дорожку, — пробормотал Макар, опускаясь на табурет.

Рафинад, до этого мирно дремавший в углу у порога, поднялся и неспешно проковылял к хозяину.

— Не грусти, собака. Витек — человек хороший. Я написал, чтобы он к старшему брату Валерке съездил с письмом. Братан обстоятельный, хозяйство не бросит, а такую собаку и подавно.

Курганник поднялся, закинул на плечо перевязь с ятаганом, набросил рюкзак.

— Ну, прощай, верный пес Рафинад, — потрепал щенка по загривку. — Даст Бог — свидимся…

В этот вечер Жора Темник — по паспорту Георгий Евгеньевич Темкин, двадцати пяти лет от роду, прозванный Темником за постоянно угрюмый вид, — со своими пацанами удачно разрулил стрелку: без пальбы они получили под свою крышу несколько «батискафов» — железных кубических ларьков, в которых начинающие предприниматели торговали барахлом. Реальные бабки для реальных пацанов.

И Темник бросил клич: гуляй, братва! Парни быстро разъехались по городу в поисках девок — хавчик и пойло предоставили новые крышуемые абсолютно бесплатно. Возможность забуриться в ресторан Жора игнорировал, затусил всех на новую дачу в Демидовке — на северной окраине Симферополя, где строили особняки весьма уважаемые люди.

— Витек, — обнимая за плечи Ковалева, хорошо поддавший босс наставлял молодого пацана на путь истинный. — Все фуйня! Бабки — грязь! Главное — вот! — Темник продемонстрировал кулак, украшенный золотым тяжелым колдяком-перстнем с черным квадратным камнем. — Главное — братва вместе! — Он щелкнул пальцами — кто-то из пацанов наполнил их с Витьком стопки. — Тебе сегодня свезло — базар обошелся без стволов. Чисто зашибись! — Жора обратился к пирующим товарищам: — Братва! Сегодня мы разрулили дело без мокрухи! Бухнем за это! Братва, не стреляйте в друг друга!

Слова из любимого шансона Темника пошли из уст в уста. Пацаны выпили, кто-то блеванул под стол — уже не лезло, но чтобы отказаться от водки — никогда! Жора влез пальцами в оливки, край расстегнутой манжеты вместе с запонкой окунулся в рассол, и закусил.

— Ты классный пацан, Витек, — заверил босс новичка. — Реальный.

Пьяный Ковалев попытался встать, чтобы прилюдно поклясться в преданности, но Темник дернул его за руку.

— Погоди. У меня для тя есть сюрпрыз. — Он вытер пальцы о галстук.

Кое-как они поднялись на второй этаж — двое пацанов имели телку прямо на лестнице. Здесь располагались спальни, и в одну из них вошли Витек с Жорой.

— Витиек, — Темник тяжело оперся на плечо новичка, — она твоя. — Он хихикнул. — До тебя у нее был только я. Отдыхай.

Жора вернулся за стол к пирующим, оставив Ковалева наедине с лежащей на широкой кровати девушкой. Витьку сначала показалось, что она без сознания, но глаза девчонки были открыты. Она лежала, раскинув ноги и руки, потому кудрявый лобок сразу попался пацану на глаза. Ковалев почувствовал голод: он постарался припомнить, когда в последний раз трахался, но пьяная память путалась в событиях последних дней. Витек решил, что девчонку тискал он давно, потому быстро скинул футболку на кучу изорванной девичьей одежды. Ему было неприятно подобное положение, он знал, что братва просто выцепила смазливую девку на улице и привезла подарком для босса. Темник любил такие «сюрпрызы» и с ножом в руке сам срезал с брыкающейся жертвы одежду.

Ковалев покраснел, однако мужская плоть уже отозвалась на обнаженное тело. Да и потом: мужик ты, Виктор Сергеевич, или кто? Докажи пацанам свою реальность.

Витек скинул джинсы и взобрался на кровать. Девчонка никак не отреагировала, когда он коснулся ее небольшой груди, повернул ее лицо к себе. На правой скуле кровоточил порез…

Где-то он уже видел такую ранку? Или шрам? Витек на секунду задумался.

Девчонка вдруг дрогнула всем телом, ее взгляд стал осмысленным.

— Ты чего? Очнулась?

Ненависть исказила девичье лицо. Радужка глаз стала темнеть, обретая антрацитовую черноту, а кожа на лице стала бронзовой. Витек удивленно моргнул: пряди волос пленницы тоже превратились в бронзовые завитки со змеиными головками на конце.

— Маска горгоны, — вспомнил Ковалев.

В глубине прорезей зло сверкнули глаза, змеи зашевелились, каждая из них была увенчана рогатой короной, как королева колонки возле кузни Макара. Ковалев отшатнулся, но не успел закрыться руками — змеи впились в щеки, в лоб, в шею…

Когда уцелевшие в бою принесли разрубленный пояс, Дарсата почувствовала, как когтистые лапы барса сдавливают ее сердце.

Сестра! Амаканга!

На мгновение весь мир растворился во мгле.

Амаканга! Сестра!

Ударить предателя прямо сейчас в сердце, и никто не заступится за него, не прикроет своим телом. Даже самые верные, что стоят за его плечами, бровью не поведут. Но…

Дарсата прикрыла глаза — держись! — не давая горю завладеть разумом — держись! Ведь она осарта — женщина справедливого Арта, — способная видеть суть человеческую.

— О боги! — прошептал Мадсак.

Дарсата повернулась к нему. Амаканга мертва, но вождь, муж смотрит на разрубленный пояс, как на ядовитую гадюку. И вместе с тем в глубине его глаз горит алчный огонь — наконец-то! Теперь власть целиком в его руках. Мадсак протянул рог, украшенный золотом, рабу-виночерпию, и тот ловко наполнил сосуд, не пролив ни капли.

Проклятый рогоносец! Даже в такой скорбный час он не упустил момент напиться. Любимый рог всегда при нем, за что знать и прозвала его Рогоносцем. Что ж, у кого в руках постоянно рог, полный вина, власть не удержит.

Вождь плеснул вина в жаровню. Привычная поминальная жертва показалась Дарсате хвалой богам. Сторонники Мадсака довольно переглянулись. Взгляды быстрые, едва уловимые, но и без слов понятно, кто теперь у власти союза племен. Уж точно не этот пьющий властолюбец — Медовый Олень.

Таскар. Он принес пояс Амаканги. Отчего же ты опускаешь глаза, могучий параласпайн — железный копьеносец? Отчего не смотришь на Дарсату? Гнетет ли тебя тяжкая утрата, грозящая изгнанием в свой удел, или?.. Или ты знаешь нечто, скрытое от глаз скорбящего мужа — твоего вождя?

Мадсак не притронулся к поясу Амаканги. Дарсата вышла вперед — Арта, дай силу ее ногам! — приняла скорбный дар от уцелевшего в бою. На мгновение их взгляды встретились. Надежда! Маленькую толику надежды увидела жрица в глазах Таскара. Варкас и Арсанар, стоящие у входа в шатер вождя, сражавшиеся плечом к плечу с Амакангой, тоже смотрели на нее с надеждой.

Значит, сестра жива? Ранена? Верные параласпайны спрятали ее от предателя-мужа?

— Мы потеряли ее, — сказал Таскар уже в шатре осарты, когда они остались наедине. — Нам пришлось отступить малым клином. Большая часть сарматов осталась прикрывать царицу, но скифы припрятали засадный отряд и ударили с тыла, насели с двух сторон.

Воин сжал кулаки, его глаза сверкнули доблестной яростью, блеск клинков отразился в них.

— Нас накрыл туман. — Его плечи поникли, Таскар ссутулился. — Он был густым, словно молоко кобылицы. Я окликнул Амакангу. Скифы тоже заорали от испуга на все голоса. А когда пелена спала… Мы остались втроем.

Таскар перевел дух. Дарсата поднесла ему кубок с вином, чтобы параласпайн смочил пересохшее горло. Он принял его обеими руками, словно изнывал от жажды.

— Мы нашли сброшенные доспехи Амаканги недалеко от места засады, — продолжил он. — Удар скифского аки-нака пришелся… — воин провел ладонью по завязкам доспехов на левом боку, — и разрубил пояс на стыке пластин. Мы двинулись по ее следу…

Ему трудно было говорить. Таскар — один из тех, кто завоевывал свое положение не за спиной вождей, а вместе с Амакангой сопровождал караваны Шелкового пути, кто вернулся следом за ней — победительницей грифонов — в сиянии славы.

Дарсата положила ладонь на его плечо, покрытое кожаным щитком. Чешуя из аспайны, нашитая на кожаную основу, тихо звякнула, когда Таскар накрыл ее пальцы своей ладонью.

— Ты не нашел ее мертвой, верно? — сказала Дарсата, не отнимая руки.

— Да. Не нашел. Следы ее коня оборвались, словно проклятый туман поглотил Амакангу и уволок с собой.

— Хорошо, — облегченно выдохнула осарта, высвобождая руку. — Оставь мне пояс и иди. Очень скоро мне понадобится твоя защита.

Таскар порывисто поймал ее ладони и пал на одно колено.

— О боги, Дарсата! Давай уйдем в мой клан! Пока Мадсак будет пропивать победу, пока волки будут делить кусок власти, мы соберем всех преданных Амаканге параласпайнов, все верные ей кланы, и снесем властолюбцев одним ударом. Молю, давай уедем!

Взгляд жрицы был полон нежности и печали.

— Мой преданный воин, какие странные слова я слышу из твоих уст! Неужели ты забыл, кто я?

Таскар упрямо замотал головой, темные кудри, с сединой на висках, разметались по плечам.

— Нет, нет, нет! Не надо говорить мне то, что известно всем. Речь только о тебе и мне. Не поминай Арта и его аз-коны. Ответь на единственный вопрос, который ты давно знаешь.

Дарсата подняла взор к потолку шатра. Не надо ничего говорить. В порыве страсти, почувствовав близость, Таскар принялся за старое, которому не повториться, несмотря на все его уговоры.

Параласпайн поднялся на ноги, не дождавшись ответа. Он знал, что так и будет, но никогда не сдавался, не терял надежды.

— Не надо меня просить о защите, — глухо произнес он, не поднимая головы. — Я всегда рядом.

Безумец рычал и плевался, не подпуская Таскара и Арсанара к девушке, укутанной в овечью шкуру. Дарсата, за которой послали быстроногого Варкаса, вышла вперед, жестом повелев параласпайнам опустить оружие.

Едва Дарсата сделала шаг к безумцу, как тот бросился в атаку, размахивая палкой. Сумасшедший пугал. Не добежав до осарты двух шагов, он зарычал, скаля порченые зубы, и сердито затопал.

Таскар коснулся ее плеча.

— Отступите. — Легким движением осарта отстранилась. — Безумец боится вас. Боится, что вы отберете у него девушку.

— Он не человек, потому непредсказуем, — возразил параласпайн. — Не думаю, что этот зверь быстрее наших стрел. — По мановению его руки Варкас и Арсанар приготовили луки. — Пусть только попробует прикоснуться к тебе — женщине Арта.

Дарсата не стала спорить. Оставив воинов позади, она сделала еще пару шагов к девушке. Бедняжка сидела на земле, содрогаясь от холода.

С утра выпал снег, земля покрылась тонким пуховым платком. Ближе к полудню солнце пробилось сквозь снежные облака и пригрело по-весеннему, выпалив в снежном покрывале темные бреши, но сырой ветер гулял над степью.

Из-под овчины торчали голые лодыжки. Шкуры не хватало, чтобы полностью скрыть мерзнувшую. Дарсата заметила загар на лице и ногах девушки. Бедняжка. Похоже, этот безумец украл ее из солнечного мира, где сейчас жаркое лето.

Едва Дарсата приблизилась, тот разъяренным псом ринулся навстречу. На безумце было странное одеяние вроде короткого кафтана, драные на коленях штаны и потрепанные сандалии. Тоже одет не по времени, но холод сумасшедшего совсем не тревожил.

Рыча, он неистово замотал головой — грязные волосы веером взметнулись, и Дарсата, к своему удивлению, узнала его.

— Ну, здравствуй, убийца, — произнесла она, глядя прямо в гневные глаза.

Безумец замер, раззявив слюнявый рот. В следующее мгновение он захныкал, попятился, роняя на землю палку.

— Узнал, — поняла Дарсата. — Каким же чудом ты вплетаешься в эту историю?

Темная степь. Звезды-насмешницы взирают с мрачных небес, скрипят сверчки — то ли смеются, то ли злорадствуют. Виктор поднялся на ноги, затравленно огляделся, готовый в любой момент дать стрекача, прислушался. Тишина издевалась: чувствуя его страх, шуршала, хрустела, громко топала.

Спокойно, спокойно, спокойно. Просто кровь шумит в ушах, просто пульс гулко бьется, просто дыхание сипит от напряжения.

Ковалев с перепугу не сразу понял, почему здесь так светло. Полнолуние! Время оборотней и всякой нечисти. Тьфу-тьфу-тьфу! Не к ночи будь сказано. Он не верил в подобную гадость. Хотя совсем недавно он и во всадников из прошлого не верил, а теперь вздрагивает от каждого шороха.

Села не видно. Далеко от дома не отходил, должен был стоять посреди улицы. Да и луна полная откуда взялась, только что затмение солнечное прошло? Макар говорил, должно быть, наоборот — новолуние. Куда идти? Если хорошенько подумать — к кургану Рытому. Большая возможность встретить Макара. Тот непременно поможет, проведет тайными тропами, объяснит происходящее.

Когда поднимается туман, появляются реальные всадники. Мгла порождает призраки. А интересно, мглу видно ночью? Дрожит ли воздух ночью? С таким светом, наверное, можно увидеть туман издали.

Луна посеребрила траву, которая издали казалась прозрачной, будто стеклянной. Виктор двинулся вперед, к темным полосам Шпаревой балки, хорошо видимым в белом свете ночного светила. Как ни старался, ни всматривался в округу, а туман прозевал. Клубящаяся белая масса морским прибоем возникла в пяти шагах от него, словно вырвалась из земли, мгновенно выросла в два человеческих роста и накрыла с головой. Ковалев успел сделать два шага назад — не спасло.

Снова тьма, ни зги не видно. Нечто покосившееся расставило в стороны руки — лапы? — выступило белесой тенью прямо перед Виктором. Справа еще одно, и слева, и дальше. Кресты! Завитушки на концах перекладин, что тебе раскрытые ладони. Кладбище Гострой Могилы.

Крыши татарских домов позади, торчат из тумана причудливыми призмами. Почему-то вспомнилась школа, тема из геометрии: «Пересечение объемных фигур». Витьку Ковалеву туго давалась планиметрия. Треугольники вписанные-описанные, хорды, трапеции и прочая дребедень доводили его до исступления. Когда же начали учить стереометрию, Ковалева словно прорвало. Он смело рассекал шары, призмы и конусы, находил площади секущих поверхностей и упивался славой геометра.

А вот интересная задача. Дано: туман отсек жилые комнаты дома от крыши. Найти: в каком мире находится жилая часть дома, а в каком крыша? Неизвестно. Понятно одно: крыша дома съехала.

Виктор прыснул: действительно ведь съехала! Смешно. Если туман развеять — дом на месте. А так — крыша тю-тю!

Он вздрогнул: в туманной мгле проступила тень всадника. Ковалев присел, прячась за оградками, метнулся, не разгибаясь, прочь — в степь, к кургану. Туман не преследовал его. И слава богу. Но надо быть настороже: вон как быстро прибоем накрыло. Не отвертишься.

Овраг возник у ног. Виктор уже был готов к неожиданностям, остановился, вглядываясь во тьму, скрывающую дно. Обойти бы надо, да можно заплутать, если свернуть в сторону. А идти напролом рискованно. Он хорошо помнил, как летел с каменного выступа в первую ночь. Тогда ему повезло. Новичкам всегда везет. Почти.

Обойти — не проблема, да с какой стороны быстрее? Слева — трасса. Машин не видно, но дорога точно там. Справа, вдоль старого русла Салгира, ныне Шпаревой балки, роща серебристого лоха и поросшее камышом Балкино озеро, где они с Макаром прошли днем. Какую дорогу курганник выбрал в этот раз?

С одной стороны, Макар хочет увидеть открывшуюся гробницу, ее клад, который якобы должен подняться из-под земли. С другой — ищет Лизу, а где искать — сам не знает.

Ковалев прокрался к обрыву. Темно. Где дно, где кусты — ничего не разобрать. Он сел на край и попробовал осторожно спуститься, вцепившись руками в пучки травы. Неплохо получалось. Ноги скользили по уклону, упирались в камни — хоть какая-то опора.

Перехватился руками, стараясь удержаться, неудачно — куст травы легко выдернулся. Виктор лег на живот — тут спуститься не получится, но и назад уже никак не вылезти. Завис на грани, пока ноги не соскользнули, и съехал на брюхе во тьму. Потеряв опору, полетел спиной вниз. Упругий удар, треск веток. Виктор вскрикнул — сучки расцарапали бедро левой ноги, впились в бок.

— Гребана кнехтовина, — ругался Ковалев, пытаясь выбраться из зарослей.

Что оказалось не так-то просто. Опереться практически было не на что, ветви пружинили, прогибались, хлестали по лицу, освобождаясь от веса человека. Сколько до земли? А вот в кино показывают, как герои лихо прыгают в кроны деревьев и хоть бы хны. Здесь же…

— Ай! Мать! Епсель-топсель!

Толстая ветвь упруго вырвалась из-под руки — Виктора перевернуло вверх тормашками, спиной припечатало к теплой земле. Слегка забился при ударе — воздух со свистом вылетел из легких, — но лежать на склоне даже с задранными выше головы ногами гораздо приятнее, чем кувыркаться в кустах.

Отдышался, прислушался к ноющему телу: все печет, свербит, липко от пота, но кости вроде целы, суставы не вывихнуты. Справа зашуршало. Память нарисовала картинку: большая змея, и вокруг нее клубится мелочь. Змеи! Оказалось, легче всего встать на ноги, кувыркнувшись через голову. Ветви цепкого кустарника вновь уперлись в спину. Виктор бросился влево, прочь от страшного шуршания.

Кромка оврага хорошо просматривалась на фоне звездного неба. Со дна оно выглядело еще краше — Млечный Путь гулял поземкой по темно-синему бархату. Несколько раз ярким росчерком над головой проносились метеоры. У Ковалева было единственное желание к падающим звездам — выбраться на поверхность. Пока желание не сбывалось. Склоны крутые, а к пологому подъему не пускала поросль ежевики.

Притомившись, Виктор сел на землю. Закурил бы, так потерял сигареты! Пот залил ссадины и царапины — щипало просто нестерпимо. Если и дальше не будет хорошего подъема, придется топать до самого Балкина озера. Сразу следовало идти туда, не пытаясь срезать дорогу. Поверху двигаться значительно легче. Если бы появились всадники, тогда бы Ковалев спрятался на дне балки. Теперь приходилось ковылять по склону оврага.

Слева хрустнула ветка — сердце ухнуло в пятки, кровь острыми иголочками ударила в голову. С перепугу Виктор громко крикнул:

— Кто там?

— Я, — ответили ему.

Ковалев даже не думал, что это может быть не курганник.

— Макар! — Виктор вскочил на ноги, завидев сквозь ветви темный силуэт. — Зот! Как я рад тебя…

Слова застряли в горле. Не Макар — за плечом не видно рукояти ятагана, двигается рывками, будто суставы клинит, голова склонена на грудь, ломится сквозь кустарник напрямик.

Ковалев отступил на пару шагов, вглядываясь в тощий силуэт незнакомца. Волосы на загривке зашевелились, но закричать не смог — горло сдавил спазм. Шагающий мертвяк сгнил наполовину: кости таза торчат в стороны, ребра выпирают вперед, на месте живота что-то шевелится, сразу не поймешь — пучок травы? ком земли? На костях болтаются не то обрывки одежды, не то остатки плоти. Мертвяк глянул на Виктора — в глубине облезлого черепа сверкнули красные глаза. Чужие глаза, словно какое-то существо поселилось в костяке и таращилось на Виктора через пустые глазницы.

— Привет. — Мертвец говорил глухим голосом, словно из бочки.

Впрочем, говорил не он. Мертвяк только разевал пасть, клацая зубами, но то, что сидело в его животе…

Ковалев обезьяной выскочил из оврага и помчал по краю, слыша за собой хруст ссохшихся суставов. Он даже не обратил внимания, что по другому берегу оврага бежит в обратную сторону.

Очень скоро начал задыхаться, однако упрямо старался прибавить ходу. В конце концов дышать стало невыносимо тяжело, и страх отступил. Виктор остановился, обернулся, желая встретить преследователя лицом к лицу. Никого. Хруст суставов мертвяка был хрустом сухой травы под ногами.

— Вот черт, вот черт, — повторял он, хватая ртом горячий воздух. В горле словно песок застрял и мешал надышаться. Виктор сел на обрывистый край оврага, свесив ноги. — Вот черт, — вытер потное лицо порванной футболкой. — Чё ж дальше-то?

Он тихонько заскулил, разглядывая порезы на руках и драные коленки. Ушибы ныли, раны пекли огнем, бронхи скрипели сломанной губной гармошкой, и Ковалев не сразу различил осторожные шаги — кто-то подкрадывался справа. Виктор выпрямился, насторожился. Да что же за дела такие: стоит остановиться, сразу находится охотник. Загнать решили к чертовой матери?

Нет, не показалось. Догнал мертвяк проклятый. Виктор быстро вскочил, готовясь к драке. В этот раз он не уступит…

Виктор Сергеевич Ковалев, еще в более-менее чистой светлой рубашке с короткими рукавами и летних брюках, ошарашенно смотрел на грязного оборванца — Виктора Сергеевича Ковалева. На щеке чистого Ковалева сочился сукровицей свежий порез.

Обман! Видение! Витек вцепился в горло наваждению. Если мертвяк его дурачит, значит, под пальцами Ковалев почувствует кости позвоночника. Чистюля испугался, ударил по рукам снизу вверх, разрывая захват, толкнул в грудь. Грязный Ковалев отшатнулся, устоял на кромке обрыва, и это спасло его от тумана, который белесой массой упал на плечи чистюли, накрыл с головой. Недолго думая, Виктор бросился в сторону — прочь от врат иного мира, прочь от оврага.

Бархатная ночь обняла Макара Зотова. В лицо дул прохладный ветер, насыщенный запахом трав с привкусом меда. Обернешься — душная жара дышит в лицо, словно опускаешь нос в пушистую шкуру. Покой ароматной земли, уставшей от дневного пекла, — утомленная красавица на любовном ложе. Завлекает в свои объятия приданым — звездами-бриллиантами, рассыпанными по темному покрывалу неба, наливает полную чашу сладкого сонного вина.

Макар с наслаждением пил августовский воздух, но не для упоения — принюхивался к поветриям, текущим к нему, прислушивался к звукам, скрытым мелодией сверчков, присматривался к теням, стелющимся у земли, мечущимся среди звезд.

Зотов ссутулился, чуть согнул колени, развел в стороны руки, словно приготовился к нападению неведомого врага. Волчья суть проснулась в нем, рычанием вырвалась из груди — не угрозой, но радостью. Глаза сверкнули желтым. Курганника охватил боевой задор, захотелось побежать, подчиняясь настроению зверя… Опасно это. Он хорошо понимал и знал тайны аномалии. Ни к чему так рисковать.

Справившись с сиюминутным порывом, Макар двинулся к балке.

Белые волны тумана поднимались от самой земли, вырастали в два человеческих роста, проносились белесыми холмами и опадали, бесследно растворяясь в ночном воздухе степи. Зотов пытался охотиться на них, желая попасть в иной мир, где, возможно, его ждет Лиза, но волны играли с ним в прятки. В конце концов он решил не метаться, идти к кургану с давно намеченной целью — проникнуть в гробницу сарматской царицы.

На подступах к ближайшему оврагу туманная волна внезапно накрыла его, а когда высокая трава достала до пояса, Зотов вытащил из ножен ятаган и приготовился к драке. Или бегству.

Слева, приблизительно в полукилометре, столб света бил в степь, как от галогенных фар автомобиля. На фоне огня мелькали силуэты всадников. Интересное кино: степь скифская, но это действительно автомобиль. Зотов двинулся к машине.

Яркий голубоватый свет падал на лица бородатых всадников, морды испуганных коней, отражался от пластин доспехов. Взволнованные появлением чудовища, скифы пускали стрелу за стрелой в стоящий в траве автомобиль.

Дверка водителя открыта, в салоне горит свет, слышно мерное урчание двигателя.

Опачки! Похоже, Витькина таратайка нашлась. Не знакомые с машинами воины, скорее всего, решили, что чудовище затаилось, принимая работу двигателя за утробное рычание зверя, а свет фар — за всевидящие глаза. Чудовище ждет, когда кто-нибудь из людей потеряет осторожность, подойдет ближе. Потому скифы кружили, расстреливая зверя на расстоянии.

Машина что — фиг с ней, с машиной. Другое дело — документы. Глухой рык вырвался из горла курганника, волчий вой поднялся к ночному небу. Одна лошадь встала на дыбы, едва не скинув всадника. Тот умело прижался к шее животного, гортанно крикнул.

Зотов перебежал, рыкнул громче — пусть противник думает, что его окружает стая. Перебежал в другую сторону, завыл. Не каждый скифский конь испугается волка. Изловленного в степи дикаря и прирученного не напугать волчьим воем. Такой не однажды забивал копытами нападающих голодных хищников. Но сейчас кони под всадниками были напуганы: ночь, яркий свет бьет в глаза, чуждые запахи лезут в ноздри, да еще волки пожаловали.

Один из скифов крикнул и махнул рукой на юг. Воины рванули за ним. Зотов проводил их взглядом, тоскливо завыл: куда же вы, родимые? Волчья суть убитого вожака пела в нем, потому получалось очень похоже.

Пригибаясь к траве, курганник прокрался к машине: из капота торчала пара стрел, в переднем и заднем крыле — еще пяток. Макар скользнул на место водителя, обломав торчащие из него прутики с оперением из крыла чайки. Бардачок пуст — никаких документов. На заднем сиденье под брошенным пиджаком — маленький чемоданчик с замком — борсетка, новый писк моды для бизнесменов.

Пиджак! Сейчас на машину набредет Волоха и стащит его вместе с мобильником — телефон лежит на переднем сиденье. Если забрать пиджак и мобилу, вряд ли это изменит что-то в прошлом Макара и Волохи. Никаких временных парадоксов, о которых так любят рассусоливать фантасты. Старый Федор учил внука своей философии: главное — нить твоей судьбы, которая переплетается с судьбами других людей. Прошлое совершено, а каким оно будет, решать тебе сиюминутно. Решай. Не времена пересекаются в зоне кургана Рытого, а миры.

Зотов бросил борсетку в рюкзак — будет чем порадовать друга по возвращении. Если, конечно, курганник вернется.

Августовская ночь расщедрилась: горстями разбросала бриллианты светил по темно-синему бархату небесного свода, будто гадалка, предсказывающая судьбу по драгоценным каменьям. Сверчки пиликали своими смычками, аккомпанируя ворожбе. Сова-сплюха отозвалась незамысловатой, но будоражащей песней, похожей на звук сонара субмарины. Ночь набирала силу, завлекая в круговорот тьмы всех, кто не сомкнул глаз, кому теперь не будет покоя до самой утренней зари…

Падают с темного покрывала небес драгоценные каменья-метеоры, случайно оброненные гадалкой-чаровницей, даруя людям надежду на мечту. Макар успел загадать. Одна, вторая звезда упала. При таком обилии можно просто сесть и ждать счастья. Зотов усмехнулся — держи карман шире! Он уже дважды шел на курган, и дважды его разворачивали лицом к погосту. Крутят-вертят, как хотят. Озоруют, шельмы, и никто им не указ.

Он вновь повернул к кургану. Присмотрелся: звезда над бугром то исчезает, то появляется. Открылся-таки зачарованный холм! Стела на вершине появилась — звезду заслоняет — значит, и проход есть. Зотов двинулся вперед, забирая все время правее, — может, так удастся выкрутиться.

Дерн под ногами дрогнул, словно где-то ударили в землю огромным молотом. Курганник отступил — это еще что? — потянул из ножен ятаган, левая рука легла на рукоять ножа. Новый удар пришел из-под земли. Дерн в двух шагах от Макара затрещал, вспучился. Рвались корни, сыпалась земля — человеческий костяк вставал перед курган-ником в полный рост. Рванье болтается на бедрах и ключицах, и не понять — гниющая это плоть или остатки одежды. В пустом черепе сверкали красным искры, что-то зашевелилось на животе — ком земли? пучок травы?

Вокруг Зотова в темной массе травы мелькали маленькие красные глазки. Кто-то шуршал, шептался, противненько хихикал, окружая стоящего на краю балки курганника. Земля под ногами поплыла, чернеющая на фоне звезд вершина кургана раздвоилась, звезды переплелись в немыслимые созвездия.

Куда ты попал, смертный? Бойся и беги со всех ног, путайся в лабиринте оврагов, моли богов своих, но знай: никто не услышит, никто не поможет. Мы царствуем в ночной степи!

Мертвяк поднял конечности, сделал шаг к курганнику. Макар отступил. Ему было не по себе, но Зотов уже сталкивался с такой нежитью и бежать не собирался. Он смотрел на дерганье человеческих останков, как на представление с марионеткой. Правда, кукловодов здесь добрая дюжина, если не больше.

Его отступление расценили как испуг. Вновь захихикали, забегали вокруг, стараясь сбить с толку, повергнуть в ужас. Мертвяк гулко заревел, поперхнулся — ком земли вывалился из зубастой пасти. Заревел с новой силой. К идущему от него запаху земли примешивалась вонь горелого, и Зотов понял, чей именно труп размахивает перед ним костями рук.

Вот так, Сивый. Вот так. Нельзя жечь степь — степки́ не прощают. Самого спалят и сделают страшилом для непрошеных ночных гостей.

— Что? Не признали? — усмехнулся Макар, медленно поднимая ятаган.

В траве шарахнулись прочь красные глаза от испуга — размером с пятаки. Тот, что сидел в животе мертвяка, хлопнулся в траву, а второй из пустого черепа еле выбрался. Хотел дать стрекача, да запутался в кусте колючей травы. Зотов осторожно извлек из колючек пучок травы с короткими ножками и ручками — лапками? — похожими на человеческие. Потеряв кукловодов, костяк Сивого рухнул на спину. Осыпались сгоревшие ребра.

Степенок засучил ножками, задергался, шмыгнул ежиной мордочкой, прижал большие уши к голове. Курганник приблизил к нему булатный клинок — три креста тускло обозначились в свете сумасшедших звезд. Нечистого заколотило, словно в лихорадке: освященная сталь действовала на него не хуже серебряного креста.

— Одного раза вам мало? — спросил Зотов.

Степенок жалобно пискнул. Его сородичи метались по траве, озабоченные судьбой малыша, но приближаться боялись. Курганник чувствовал себя последней сволочью — захватил малыша, угрожает оружием, а родители мечутся, скуля от страха. Выбора не было.

— Где проход к кургану? — спросил Макар.

Нечистый лишь шмыгнул носом.

— Очень жаль, но сегодня мне не до шуток.

Клинок лег на шею степенка — туда, где под жестким мехом, похожим на сухую траву, должна быть шея, — запахло паленой шерстью. Нечистый заканючил, и тогда среди травы возник старый степок — из шерсти, похожей на седые стебли полыни, глянули на курганника два красных печальных глаза, на спине нечистого рос куст горького молочая. Тяжело вздохнув, старик поклонился человеку.

— Ближайший проход, — повторил курганник для него. Степок поклонился вновь. Земля заходила ходуном пуще прежнего, сама понеслась под ногами. В мгновение ока Макар очутился у северной оконечности аномальной зоны.

Черным причудливым остовом из земли торчал старый плуг, правее белели кроны серебристых лохов, а дальше виделись темной массой камыши Балкина озера. Зотов легко ударил по железу тесаком. Глухо звякнуло — настоящий, без обмана. Степок в очередной раз поклонился, мол, все по уговору.

Твари они были, по мнению Макара, безвредные, хоть и шкодливые. Ну, покуражатся, до утра погоняют по буеракам пьяного дядьку или нерадивую бабу, пугая старым скелетом, но никогда не лишат человека жизни, в смертельную ловушку не заманят, а иногда, бывало, помогут ни с того ни с сего — просто так. Если не палить степь, конечно.

Зотов поставил степенка на землю. Тот замер, ожидая подвоха, осторожно оглянулся, втянув голову в плечи, — мех торчком. Курганник улыбнулся в ответ:

— Дуй к деду! — и топнул для острастки ногой.

Малыш бросился напролом через бурьян, только сухая трава затрещала.

Когда речной песок ухнул в проход, пыль поднялась столбом. Песок лез в глаза, уши, нос, набивался тертой наждачкой в рот. Из звуков — только шелест сыпучего потока. На какое-то время Макар ослеп и оглох, даже потерял сознание: когда падал, острый камень рассек кожу над правой бровью. А потом… Пламя в лицо, грохот падающих камней, звон клинков, крик Лизы. Он метался среди людей в кожаных доспехах, защищая любимую. Три воина в чешуйчатых плащах сражались спина к спине в окружении врагов, и Зотов стал четвертым.

— Макар!!!

Он шагнул навстречу любимой, но ударился лицом в песок. Правая часть головы, погруженная в липкое, болезненно пульсировала, в ушах стучало от недостатка воздуха. Страх остаться заживо погребенным заставил курганника пошевеливаться. Во время падения успел подобрать под себя руки, теперь, упершись ими, пытался выбраться из обвала. Песок над головой поддался, осыпался под подбородок, однако сдавил кадык. Двигаясь вверх частыми толчками, удалось освободиться по грудь. Первый глоток воздуха ворвался в горло пополам с пылью и песком, резкий кашель сотряс тело, однако Зотов упорно рвался вперед, выгребая из-под себя камни.

Промывая глотку, глаза, нос, отчаянно вычищая уши, он израсходовал почти всю воду. Кашель долго корежил тело, и теперь болели ребра, саднила глотка. Правый глаз курганник отмыл от кровяной корки, но саму рану не тронул: кровь запеклась пополам с песком — остановилось кровотечение. Для подъема тонуса Макар глотнул «федоровки».

Бой и Лиза — как наваждение. Может, уже грезит наяву? Или следствие ранения?

Пока приводил себя в порядок, «синие огни» вновь заполнили гробницу. Огонек свечным пламенем возник на черном квадратном предмете, торчащем из песка. Кирпич? Кусок деревянной балки? Макар протер слезящиеся от пыли глаза и различил стертый каблук ботинка.

Он подошел к завалу, осторожно разгреб песок — показалась иссохшая человеческая нога в заскорузлых, полусгнивших обмотках. Скалящийся череп, высохшие пальцы торчали скрюченными веточками. Красноармеец!

Нет ничего необычного в том, что на вершине кургана Рытого земля иногда проваливалась, увлекая за собой кладоискателей. Был такой обычай: делать над захоронением сруб, а после насыпать курган. Когда бревна потолка прогнивали, проседали, на вершине кургана образовывалась воронка. Осенью и весной она наполнялась водой, потому даже в самое засушливое лето здесь постоянно росла пушистая, сочная травка, как символ победы жизни над смертью. Она отлично маскировала ловушку. Потолок делали похлипче, чтобы быстрее рухнул. На Рытом же постарались, укрепили на совесть, словно предчувствовали: алчные народы, которые придут следом, будут копать в начале двадцатого века. К тому времени дерево подгниет, получится хорошая ловушка — страсть до злата часто сильнее разума. Когда в центр воронки ступил Петр Баширов, рухнула последняя преграда. На голову курганника. Наверняка тут и арка специально ослаблена, а механизма вовсе нет. Не кино, чай, про ловкого грабителя гробниц.

Знал бы Петя, что курганника присыплет песочком, прыгал бы от радости, размахивая ручонками. Не дождетесь! Зотов глянул на завал. Или дождутся? Песок под самый потолок дромоса. Осыпается постепенно тонкими струйками, обнажая останки жадных жертв, сухих, словно старые мухи в паутине. Приклад трехлинейки, заскорузлая фуражка с красной звездой…

Волосы шевелились на голове. Не от страха — от электричества.

Пол был очерчен ровным кругом стен, смыкающихся яйцевидным куполом, — шагов пятнадцать от стены до стены. Как и предполагал Зотов, захоронение похоже на Царскую могилу под Керчью или на «сокровищницу Атрея» в древних Микенах. В центре — постамент с барельефом. Макар вытер пыль: подвиг Персея — убийство горгоны Медузы. За спиной героя богиня Афина с совой на плече тыкает пальцем ему в спину: убей эту гадину, в конце концов! Герой ты или погулять вышел? И мало кто знает, что горгона когда-то была красавицей, Лебединой девой. Пока ее Посейдон не возжелал и не изнасиловал. Хорошая история про богов. Так похожа на сельскую сплетню.

Зотов обошел постамент — с торцов маски Медузы. Ого! Это интересно: обычно горгону изображали с высунутым языком — символ удушенного, повешенного колдовства. А на барельефе смертного одра — красивое лицо женщины, только по традиции змеи вокруг головы дыбом. А с другой стороны постамента…

Курганник перевел дух, не веря собственной удаче: на барельефе отряд сарматов — чешуйчатые доспехи, длинные копья. Катафрактарии. Впереди женщина с длинным мечом на боку, волосы струятся по плечам, голова чуть удлиненная. Сарматская царица — одета в штаны с чешуйчатыми нашивками, на плечах — туника. Макар тщательно очистил контуры царицы: похожа на Змеедеву — богиню, с которой встретился в далекой Скифии Геракл и которая родила от героя царя Скифа. Мальчик натянул тетиву отцовского лука, стал вождем.

У сарматки ноги покрыты чешуей, а супругу Геракла изображают змееногой — два чешуйчатых хвоста вместо ног. Значит, Змеедева носила чешуйчатые доспехи, но история ее произошла задолго до появления сарматов.

Курганник вернулся к барельефу. Навстречу царице из крепостных ворот — Херсонес? — выходят греки. Первые двое несут маску горгоны Медузы — тоже без высунутого языка, — которая к тому времени у эллинов стала оберегом от нечисти. Они наносили изображения жуткой головы на ворота домов и вырезали на стенах зданий.

— И зовут тебя — Амага. — Макар вновь прикоснулся к силуэту царицы.

Херсонесу досаждали скифы, грабили во время набегов, перехватывали караваны с зерном, и тогда город обратился к сарматам. Царем у последних был Мидосак, и больше всего на свете он любил вино. Короче, царек-пьяница. Пошло бы прошение греков прахом, если бы Мидосак не был женат на прекрасной Амаге. А так как у сарматов царило равноправие, Амага приняла прошение послов вместо мужа и обещала помочь. Помогла. Собрала небольшой отряд преданных воинов, выдала каждому по две запасные лошади и за одну ночь добралась до столицы скифов. После того сражения при одном упоминании об Амаге каждый скиф вздрагивал и оглядывался. Греки своеобразно отблагодарили царицу, избавившую их от степной орды, — изготовили маску защитницы Херсонеса. Как царица и верховная жрица, Амага приняла дар. Для нее змеи на маске символизировали землю, но высунутый язык, как на традиционном изображении горгоны Медузы, она приняла бы в штыки. Точнее, в копья. Для воительницы высунутый язык обозначал висельника. Город-государство не выдержал бы удара сарматов. И предусмотрительный мастер изготовил маску-портрет царицы, чтобы она своим видом устрашала врагов. В том числе врагов Херсонеса.

Но страху иногда приходит на смену ненависть. Униженный раб, побежденный воин при возможности не откажутся от мести. Видимо, в бою на льду Салгира скифы и отомстили Амаге. Это сейчас река изменила русло и похожа больше на большой ручей, а когда-то по ней ходили на лодках, переправляли товары.

Зотов разогнулся, закончив осмотр помоста. Припорошенные вековой пылью перед ним предстали останки: удлиненная голова, истлевшие одежды.

— А ты, милочка, не царица Амага.

Рядом со скелетом лежало бронзовое навершие посоха — дерево жизни.

С другой стороны завала царила паника. Волоха лежал на каменном полу, содрогаясь так, словно взялся за оголенные провода.

— Дарсата хотела ему помочь выбраться из лаза, — рассказывала Лиза, — он зацепился драными штанами за обломок бревна. Волоха стал брыкаться, а потом вывалился наружу, бросился бежать.

«Синий огонь» — понятно, на что нарвался дурачок.

— Вианаавата, — сказала осарта с сожалением.

— Не страшно. Потрясет и отпустит, — успокоил ее Макар.

— Но ты мне рассказывал, что «синий огонь» вынимает из человека кости, — напомнила Лиза.

— Книжная болтовня, — поморщился Зотов. — Меня уже дважды колбасило, и кости в порядке.

Волоху действительно перестало трепать. Он лежал на спине, хлопая глазами, словно увидел стоящих над ним людей впервые.

— Ты как, Володька? — Зотов протянул ему руку, помог подняться.

Дурень угрюмо молчал, ссутулившись, отошел к стене, чтобы отдышаться.

Дарсата коснулась руки курганника, тихо произнесла:

— Астарожнбста.

— Осторожность нам не помешает, — согласился он.

— Нетб. — Женщина мотнула головой. — Астарожнбста са нима. — Она указала на Волоху.

Ох, что-то здесь не так! Что могло произойти между жрицей далекого мира, почти забытого племени и деревенским дурнем?

Курганник промолчал. Взяв Лизу за руку, он не спеша двинулся к выходу из дромоса, стараясь избегать танцующих языков «синего огня».