Как известно, написанное слово и экранное изображение представляют собой два совершенно различных вида искусства, и законы, по которым создастся одно из них, часто неприменимы к другому. Это вечная ловушка для писателя, которому было бы смешно желать обратного.

При пересказе трех сюжетов, которые я решила представить в этой книге, я руководствовалась своим собственным суждением о том, как это должно быть сделано. Я знаю, что найдутся люди, которые не одобрят сделанный мной выбор. В ряде случаев такие изменения были минимальными — некоторые эпизоды опущены или собраны воедино либо постоянные персонажи появляются в тех эпизодах, где они и должны были бы быть, если бы актер смог своевременно сняться в данной сцене. Я решилась также довольно значительно сдвинуть хронологические рамки и в связи с этим сначала тщательно проверила всю последовательность действия. Я сделала это в надежде на то, что рассказанная мною история будет лучше смотреться в виде книги, чем если бы она была просто подстрочником трех эпизодов, а также на то, что я смогу гораздо яснее раскрыть тему, общую для всех трех историй, если они будут собраны под одной обложкой.

Я должна извиниться перед теми, кто предпочел бы простой подстрочник, и могу сказать в свое оправдание лишь то, что у меня были причины для такого решения. Я лишь надеюсь, что даже те, кто и не согласится с ним, тем не менее, испытают наслаждение от этих историй, изложенных как одно целое.

Много лет прожив в Лондоне, она забыла, что в это время года с наступлением темноты в Нью-Йорке становится довольно прохладно. После душного театра, трудного, многочасового выступления в «Лебедином озере» перед переполненным залом и уютной натопленной артистической уборной, с щедрым ароматом роз и гвоздик, ночной воздух ударил ей в лицо ледяным холодом. Лиза Кэмпбелл подняла воротник своего темного зимнего пальто, оставив Наверху черные блестящие волосы, уютно закуталась в красный шарф и остановилась, чтобы изучить открывающийся перед ней проход. Это Манхэттен-Линкольн-Центр, а не Бронкс, решительно напомнила она себе. Однако после стольких лет это была незнакомая территория, которая, следовательно, представляла собой угрозу. При серебристом свете уличных фонарей узкий проход от двери театра до переулка отдавал жутковатым, мертвенно-синим цветом. Свет отражался от окон домов, стоящих вдоль прохода, от рифленого металла и от мокрого тротуара. Улица была совсем рядом, всего в нескольких шагах, надо лишь одолеть полдюжины бетонных ступенек. Но ее не было видно с того места, где она стояла.

Повсюду были кучи вещей, оставшихся от прежних балетов и постановок. Они были сложены вдоль стен справа и слева от нее. Прекрасное убежище для крупных и мелких охотников за чужим добром, наводнивших город, подумалось ей. Но не они сейчас были ее заботой. Ей предстояло улизнуть от более искусного охотника, чем любой из тех, кого мог предложить Нью-Йорк.

Лиза прислонилась к тяжелой металлической двери и поначалу позволила себе лишь повращать глазами из стороны в сторону и разобраться в том, что находилось в непосредственной близости от нее. Никого и ничего возле двери, никаких звуков, свидетельствующих о том, что ее преследовали, с другой ее стороны. В данный момент этого было достаточно. Никто не должен знать. Особенно Коллин Хеммингс.

Воздух был настолько холодный, что она едва могла дышать, но все же чище, чем тот, который она вдыхала час назад. Вспомнив об этом, она испытала одновременно радость и горечь: вереница поклонников, пробравшихся за кулисы, чтобы, краснея и заикаясь от волнения, похвалить ее исполнение и сам балет, со знанием дела поговорить о «Лебедином озере» и выделить ее из числа балерин, танцевавших Белого и Черного Лебедя. Это всегда было приятно, как и аплодисменты, — и для этого она жила. Но многие пришли, чтобы напомнить ей, как много лет прошло с тех пор, как она была в Нью-Йорке в последний раз, и с тех пор, как они видели ее дебют — Синюю птицу в «Спящей красавице», как будто ей нужно было напоминать о том, как давно она стала танцевать соло и как много лет осталось позади! И все это время Коллин Хеммингс, посланный ее мужем телохранитель с холодными глазами, маячил в дверях с притворной непринужденностью, которая никого не могла обмануть. Его ледяные голубые глаза следили за всеми. Он с подозрением вслушивался в каждое сказанной ей слово и каждое ее слово, чтобы доложить обо всем Алэну, как он делал каждый вечер.

Коллин был ей не нужен. Она едва ли могла бы находиться с ним в одном городе, не говоря уж о театре или гостинице. У нее мурашки бегали по телу, когда он был с ней в одной комнате. Но Алэн не способен был это понять и упорно настаивал «Чтобы защитить тебя, ангел мой». И он добился, чтобы она отправилась на гастроли в США с Коллином либо вообще не поехала — и никаких танцев!

Хватит! — приказала она себе. Думай об аплодисментах, о балете — приказала она себе. О музыке, которая по-прежнему могла захватить ее своей неожиданностью и заставить плакать, о прекрасной возможности танцевать в достойной ее труппе и выступать в главных ролях в больших городах и прославленных театрах, о возможности возвратиться в Нью-Йорк. О завтрашней «Жизели» — ах, какая роль! — или лучше о заключительном спектакле «Ромео и Джульетта». Подумать о сцене на балконе. Ее юная влюбленная Джульетта всегда вызывала у зрителей слезы. Они принимали ее в этой роли, не замечая ее возраста и видя в ней Артистку, каковой она и была в действительности. Как и Фонтейн, которая танцевала Джульетту, когда ей было за пятьдесят. Они увидят…

Думать о том, что будет через час, в полночь, когда она сможет рассказать о своих неприятностях единственному в мире человеку, с которым она могла говорить. Однако надо спешить, прежде чем Коллин обнаружит ее исчезновение в гримерной и узнает, куда она ушла. Прежде, чем он поймает ее с уличающим конвертом.

Еще когда она направлялась в театр, прошел небольшой дождь, и вся мостовая блестела. Миниатюрные клочья тумана, висящего над лужами, вихрились и кружились, когда она спускалась вниз по лестнице, торопясь выйти на улицу Хотя дорога была неровная и коварная, она молча двигалась легкой походкой балерины. Высокие каблуки ее сапожек едва касались асфальта, а узкое пальто из твида отнюдь не сковывало движение ее длинных ног.

Недалеко от подножия лестницы она нашла то, что хотела: над металлической решеткой одного из бесчисленных городских туннелей поднимался пар. Она встала на колени, вытащила из внутреннего кармана пальто конверт и вдруг услышала отдаленный шум машин. Машин? Или же кто-то отбивал по трубе послание?..

Конечно, это было глупо. Подобные звуки не могли доноситься так близко от поверхности. Никто туда не заходил, разве что работники городских служб, и звуки эти могли вызвать нездоровый интерес. Кроме того, шум поездов и приводящих их в движение моторов наверняка заглушил бы глухие звуки, производимые металлом по трубе. Однако найдется же кто-нибудь в этом туннеле, кто обнаружит и доставит ее записку. Она не смела думать ни о каком другом варианте. На конверте более четким почерком, чем ее обычные каракули, было написано только одно имя — Винсент. Через час она увидит Винсента…

Когда она склонилась над решеткой, ноздри ее ощутили воздушную тягу снизу. Ее обволокли запахи во всевозможных комбинациях — тепло, машинное масло, выхлопные газы, — то непередаваемое сочетание ароматов, означающих для нее дом. Дом. Мучивший ее долгое время мышечный спазм за грудиной вдруг отпустил ее, и ей захотелось смеяться, или плакать, или сразу все вместе. Она потрясенно улыбалась. Перевернув конверт, она поцеловала печать, прежде чем пропустить его через металлические стержни решетки.

Она все улыбалась, пробежав вверх по лестнице к проходу, а затем в театр и в свою гримерную. Один час. Время, достаточное для возвращения в «Плазу» в номер Алэна и улизнуть оттуда в парк. Она высвободила волосы из-под поднятого воротника; шаг ее стал легче и быстрее. Столько лет прошло с тех пор, как я покинула туннели, подумала она. Я очень изменилась, выполнила то, что обещала. Я стала личностью — значительной личностью. Он будет гордиться мной, и все будут. Ночной воздух бодрил и возрождал ее к жизни.

Она повернулась, чтобы взглянуть на свою легкую, аккуратную тень на стене, и почти налетела на Коллина, молчаливо и неподвижно стоявшего посреди коридора. На какое-то мучительное мгновение сердце ее остановилось, а затем бешено заколотилось. Она вдруг вся похолодела. Как долго он тут стоял? Видел ли он, как она склонилась над решеткой, видел ли?..

Она подняла глаза на его холодное, бесстрастное, бледное лицо и ничего там не прочла. Но и на ее лице нельзя было прочесть, какую непередаваемую ненависть она испытывала к нему и какой страх постоянно охватывал ее в его присутствии. Светлые волосы, голубые глаза, широкие плечи под элегантным темным пиджаком. Он мог бы быть красивым. Но была какая-то аура вокруг него, напоминавшая ей о наемниках и террористах из ночных новостей и о фашистах из старых черно-белых фильмов, которые так нравились Алэну. И у него были самые холодные глаза, которые Лиза когда-либо видела. Холоднее даже, чем стали у Алэна в последние годы, когда она обнаружила, что стала для него не столько женой, не столько объектом любви и желания, сколько одним из его приобретений. Чем-то, что нужно крепко держать, охранять и постоянно контролировать. Уже до этого открытия…

Но нет, она не будет думать об Алэне!

На помощь ей автоматически пришли годы сокрытия своего настоящего «я» от Алэна и людей, подобных Коллину. Она издала удивленный короткий возглас, но ухитрилась каким-то образом не отпрянуть от него. Она даже исторгла из себя короткий беззаботный смешок, который прозвучал вполне естественно, и встретилась с ним взглядом.

— Волшебная ночь, правда, Коллин? — спросила она, задержав дыхание.

Он, конечно, не понял. Лицо его оставалось бесстрастным.

Полное отсутствие воображения! — раздраженно подумала она.

— А может, просто холодно, — продолжала она, и в голосе ее послышалась досада.

Брови его сошлись на переносице, а глаза сузились и подозрительно уставились на нее. О, как она ненавидела этот взгляд! Она взяла его за воротник, почувствовав хотя бы какое-то удовлетворение от того, что он удивленно отпрянул от ее прикосновения, и соединила концы воротника на его груди.

— Вам следует застегнуться, — ласково пробормотала она и обошла его.

Походка ее была уже не столь энергичной, но спину она держала прямо, плечи расправила, и от ее шагов полы пальто обвивались вокруг сапог.

— Пусть он ничего не увидит, — прошептала она. Знал ли он о том, что она сделала, или нет, он ее подозревал — всегда. Так же, как и Алэн. Убежать невозможно. Во всяком случае, не сегодня, Коллин теперь не спустит с нее глаз, и ей не удастся отделаться от него сегодня вечером. Ее охватило отчаяние. «О, Винсент»… Что он подумает?

Возможно, он и не увидит ее записки. А если получит, то не придет. Почему он, собственно, должен приходить?

Всю дорогу до двери на сцену она чувствовала на себе тяжелый, недоверчивый взгляд Коллина.

Так получилось, что Катрин довольно быстро удалось найти Лизу Кэмпбелл. В «Таймс» было огромное объявление: известная лондонская балетная труппа дает еще четыре представления в Линкольн-Центре. На темном фоне анонса в маленьком белом квадрате, обрамленном причудливыми завитушками в викторианском стиле, красовалась надпись: «Солистка — приглашенная балерина Лиза Кэмпбелл». На той же странице была рецензия, где хвалили вчерашний спектакль «Лебединое озеро» и особенно превосходное исполнение Лизой партий Белого и Черного Лебедя.

Она начала с двух лучших гостиниц, расположенных вблизи Линкольн-Центра, но ни в одной из них не остановилась Лиза Кэмпбелл. Положив трубку, Катрин задумалась. Наконец, покачала головой. Гостиниц было очень много, она могла остановиться у друзей либо под другой фамилией или же просто попросить администрацию никому не говорить о том, что она у них проживает. Ну, что ж, есть другой способ найти Лизу Кэмпбелл, и она с удовольствием пойдет на балет. В последние дни она мало развлекалась, так как у нее было много работы. Однако могут быть сложности с билетами. Она позвонила в кассу. Если она будет одна или согласится сидеть одна, то на вечернее представление осталось целых четыре билета.

Она еще позвонила в несколько мест, прежде чем нашла человека, который бы смог проводить ее за кулисы после спектакля. Это мог бы сделать отец, но его не было в городе: он вел переговоры о заключении контракта от имени своего клиента. В конце концов, ей удалось найти его приятеля, знавшего одного из руководителей Линкольн-Центра. Положив трубку, она бросила взгляд на часы, быстро проглотила остатки холодного кофе, состроила гримасу и собрала бумаги на своем столе. Сейчас слишком многое поставлено на карту, и она — мелкий чиновник, помощник окружного прокурора — не должна опаздывать. Особенно если хочет успеть переодеться. Она затворила дверь своей квартиры, заперла ее и вызвала лифт. Неплохо бы сначала хорошо поесть. Ей это почти не удавалось всю неделю.

Может, стоило подождать до конца недели: она, вообще-то, предпочла бы пойти на «Ромео и Джульетту», да и без того насыщенный день был бы менее напряженным. Но, вспомнив лицо Винсента и его глаза, когда он говорил о Лизе… Нет, подумала Катрин, выйдя на улицу в этот утренний час пик. Она не знала, почему Винсент был так встревожен, но что он был встревожен — это точно. Ладно, она попробует разобраться в этом.

Она все думала о нем, идя на работу и даже оказавшись на короткое время в переполненном лифте, пока он не доставил ее на нужный этаж. А потом уже не было времени ни о чем думать — надо было заниматься делами.

В результате она так толком и не пообедала, просто соорудила себе какой-то бутерброд на кухне, который и проглотила, пока переодевалась, сменив плиссированную шерстяную юбку и кофту на ярко-синее платье и темно-синие туфли на высоких каблуках. У нее уже не оставалось времени уложить волосы, поэтому она просто тщательно расчесала их, и они темно-золотым дождем растекались по ее синему платью. В зале уже начал гаснуть свет, когда она пробралась на свое место. Зал наполнился жизнерадостной музыкой Адана, поднялся занавес, и началась первая сцена «Жизели». Появление Лизы на сцене было встречено бурными аплодисментами, но во время сольных номеров стояла полная тишина. Как она хороша, подумала Катрин, когда Лиза начала танцевать. Но потом эта история так ее захватила, что она забыла о Лизе Кэмпбелл. Она видела только Жизель — крестьянскую девушку, которая любила жизнь и любила танцевать, которую предал принц Альбрехт, и она сошла с ума и умерла. Во втором акте девушки в белых прозрачных одеяниях танцевали при лунном свете; призраки обманутых молодых женщин довели до смерти молодого крестьянского парня. Умер бы и принц Альбрехт, если бы его не спасла Жизель. Благодаря Лизе Кэмпбелл этот излишне драматизированный сюжет приобрел трогательную реальность.

Балет закончился, и Катрин с трудом заставила себя вернуться к действительности. Она стоя вместе со всеми долго аплодировала, вызывая артистов на бесчисленные поклоны. Лиза выходила раз шесть — одна и с партнером, танцевавшим партию принца Альбрехта. Публика бурно приветствовала ее, бросая цветы, конфетти и маленькие букетики.

С трудом пробравшись через переполненный зал и фойе, Катрин наконец-то очутилась у офиса. Приятель приятеля ее отца, поболтав с ней несколько минут, сунул ей в руку свою визитную карточку с ее именем и показал дорогу на сцену.

За кулисами все еще были танцоры: маленькими группками стояли артисты кордебалета. Они приходили в себя после спектакля, сплетничая, перебраниваясь с костюмершей, пытаясь увернуться от рабочих сцены, которые убирали декорации последнего акта и готовили сцену к завтрашнему спектаклю, с тем чтобы пораньше уйти домой. Пытаясь сориентироваться, Катрин остановилась и несколько минут наблюдала за ними. В конце концов она поймала пробегавшую мимо костюмершу. Та выглянула из-под огромной кучи белых прозрачных пачек и блестящих крылышек, которые она держала в руках и которые мешали ей видеть.

— Простите, вы не скажете, где гримерная Лизы Кэмпбелл?

Женщина с трудом освободила руку и, стараясь удержать падающие пачки, показала в сторону сцены.

— Конечно, дорогая, — весело, но не без ехидства сказала она слегка прерывающимся от быстрой ходьбы голосом. — Их апартаменты вон там, у лестницы.

Катрин посмотрела в ту сторону. Да, там, кажется, была какая-то дверь. Она направилась через сцену, улавливая на ходу обрывки фраз, оброненных танцорами и рабочими сцены. Она улыбнулась двум девушкам из кордебалета, кокетничавшим с молодым человеком, который все еще был частично облачен в костюм королевского придворного. Лестница была в конце короткого, темного коридора. После открытой сцены здесь было слишком тепло и душно. Она старалась ступать с большой осторожностью из-за разбросанных повсюду декораций: они свисали со стен и даже валялись на полу.

Дверь была открыта, а сама Лиза сидела за туалетным столиком. Волосы ее все еще были уложены для последнего акта, лицо сильно загримировано, и на расстоянии это выглядело экзотически, но даже слишком резкие контуры глаз и темная губная помада и румяна не могли скрыть прекрасное лицо, чудесные широко поставленные глаза и знаменитую улыбку. Она сменила сценическую одежду на цветастое розовое кимоно и тепло улыбалась седовласому мужчине, который, запинаясь, расхваливал ее на все лады. Катрин встала снаружи, опершись на косяк двери. Запах роз, тубероз и гвоздик был таким же сильным, как в цветочном магазине; из-за цветов было не видно столика у дальней стены.

— Я видел вас здесь во всех спектаклях. — Он был весь красный, и щеки его были почти такого же алого цвета, как и у Лизы.

— Во всех? — переспросила Лиза.

Этот простой вопрос прозвучал с оттенком скрытого кокетства. Сразу потеряв дар речи, он кивнул.

— А что вам понравилось больше всего?

— Разумеется, «Жизель»! — с жаром воскликнул он. — Двадцать третьего декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Она удивленно подняла брови и, наклонив голову, засмеялась.

— Да уж, я тогда с трудом смогла дотащиться до гримерной.

Она пытается его обольстить, подумала Катрин, и у нее это получается довольно мило. Ее престарелому поклоннику будет чем вспомнить Лизу Кэмпбелл.

— Позвольте мне сказать, миссис Кэмпбелл, что сейчас вы выглядите еще более обворожительно.

— Зовите меня Лизой.

— Лиза.

— Благодарю вас за цветы.

В ее голосе был едва уловимый намек на то, что разговор окончен. Гость понял намек, и, когда Катрин отвернулась, он склонился к руке Лизы, не смея поцеловать ее.

— Благодарю вас, миссис Кэмпбелл.

Увидев стоящую позади него Катрин, он густо покраснел и поспешил к выходу. Лиза повернулась к туалетному столику и стала снимать балетки.

— Мисс Кэмпбелл? Можно войти?

Взглянув через плечо, Лиза увидела еще одного посетителя и улыбнулась.

— Пожалуйста.

Сделав три шага, Катрин остановилась. Теперь, когда она здесь очутилась, она не знала, с чего начать.

— Вы сегодня прекрасно танцевали, — промолвила она наконец.

Лиза склонила голову — жест, как бы означавший благосклонное принятие комплимента и одновременно скромную оценку своей персоны. Здесь не было ни малейшего намека на знаменитое высокомерие Лизы Кэмпбелл. Такой она была давно, во время своих последних выступлений в Нью-Йорке.

— Вы часто ходите на балет? — спросила Лиза, одновременно пытаясь распутать узел на тесемках.

Катрин кивнула головой.

— Так часто, как могу. — Она глубоко вздохнула, чтобы немного успокоить себя. — Вообще-то я пришла по просьбе друга. Нашего общего друга.

Лиза снова взглянула на нее, продолжая заниматься узлом.

— Вот как?

— Это Винсент.

Она произнесла это имя тихо, но оно эхом отозвалось в крохотной, наполненной цветами гримерной.

Лиза устремила взор на маленькое зеркальце у нее на столе. Пальцы ее застыли на балетной тапочке; улыбка исчезла, все ее тело словно окаменело. Она посмотрела на Катрин настороженным взглядом.

— Вы оставили записку, — тихо продолжала Катрин. — Он ждал вас. Он встревожен.

Лиза не двигалась. Катрин смотрела на ее и недоумевала. Лиза явно боялась, но кого? Лиза положила руки на колени, выпрямилась и, отвернувшись от столика, посмотрела Катрин в глаза.

— Кто вы? — спросила она.

Катрин заговорила мягко, успокаивающе, словно Лиза была маленьким испуганным зверьком, готовым убежать при первом резком слове или движении.

— Меня зовут Катрин Чандлер. Я обещала Винсенту найти вас. — Она помолчала. Лиза продолжала глядеть на нее своими большими карими глазами, которые казались еще больше, чем на самом деле, из-за толстого слоя грима и длинных накладных ресниц. — Убедиться, что все в порядке, — неловко закончила она.

Обдумав ее слова, Лиза улыбнулась. Но сейчас ее знаменитая улыбка коснулась лишь ее губ.

— Все в полном порядке, — бодро сказала она.

Это была явная, намеренная ложь, и Катрин даже не нашлась что сказать. Лиза одарила ее одной из своих ничего не значащих ослепительных улыбок, закончила развязывать тесемки и сосредоточенно принялась завязывать длинными лентами свои балетки.

— Вы много значите для Винсента, и он хотел, чтобы я напомнила вам об этом, если вы забыли.

— Вы увидитесь с ним? — спросила она низким, настойчивым голосом.

Катрин кивнула. Но она так и не узнала, что хотела сказать Лиза: глаза ее скользнули мимо Катрин и остановились на открывающейся двери, а пальцы сильно стиснули руку Катрин.

Но прежде чем Катрин смогла сказать, что ей больно, прежде чем она сумела сформулировать вопрос или повернуть голову в ту сторону, в поведении Лизы снова произошла перемена — и в худшую сторону. Опять на ее лице заиграла сияющая, пустая улыбка, руки ее переместились на плечи Катрин, и она слегка сжала их, а голос ее, когда она заговорила, был таким же нежным, бодрым, сердечным и неестественным, как и ее улыбка.

— Спасибо, что зашла ко мне, Катрин. — Взгляд ее переместился к двери, и она продолжала тоном, сильно сдобренным иронией: — Проходи, пожалуйста, Коллин.

Катрин обернулась. Человек, непринужденно стоящий в дверях, был одет в элегантный, сделанный на заказ темный костюм и выдержанный в строгих тонах галстук. Его светлые волосы были хорошо подстрижены. От его лица у нее озноб пошел по коже. Он улыбнулся в ее сторону легким движением бледных, тонких губ, в то время как глаза его были устремлены на Лизу.

— Мистер Таггерт ожидает вашего звонка.

Он говорил с акцентом — кажется, английским, а может быть, австралийским, отчего слова, произносимые им, казались резко-усеченными, но она и не представляла себе, что этот человек может быть дружелюбным.

— Передайте Алэну, что ко мне пришла давняя подруга, — любезно ответила Лиза. — Коллин, это Катрин Чандлер. Мы учились в одной школе, — добавила она, и голос ее вновь стал резким и саркастическим, — А это Коллин Хеммингс, мой бесстрашный, верный страж.

Катрин потребовалось немалое усилие, чтобы встретиться взглядом с его ледяными голубыми глазами и выдавить из себя:

— Здравствуйте.

Она была рада, что не протянула ему руки: он в ответ даже не улыбнулся, а продолжал стоять в дверях со сложенными на груди руками, глядя на нее, словно доберман или питбуль. Недоверчиво и с подозрением…

Лиза отошла, чтобы повесить свои балетки. Вздохнув, она обернулась па ходу.

— Не будьте таким суровым, Коллин! — бросила она раздраженно. — Это вам не идет.

Он никак не отреагировал. Катрин особенно и не удивилась. Неудивительно, что Лиза так напряжена. Этот человек действовал на нее точно так же, а ведь она встретилась с ним всего несколько минут назад. Сузив глаза, он, не мигая, смотрел на Катрин.

— И какая же это была школа? — вдруг спросил он.

— Брукхилл, — тотчас же ответила Лиза, улыбнувшись Катрин, — Ну, конечно же, старый, добрый Брукхилл — школа искусств.

Катрин тоже улыбнулась, в надежде, что Лиза воспримет это как благодарность за то, что выручила ее. Недомолвки и подводные течения в этой маленькой комнате были сильнее, чем неодолимый запах цветов. Она бросила взгляд на Коллина, который по-прежнему открыто и неотступно наблюдал за ней. Наверняка придумывает очередной вопрос. Она вдруг поняла, что не может больше продолжать эту игру и быть свидетелем этой сцены.

— Ну, что ж, — сказала она бодрым голосом. — У тебя, наверное, планы на сегодняшний вечер. Не хочу тебя задерживать. Да и мне пора.

Лиза подошла и взяла ее за плечи. Катрин обняла ее и нежно поцеловала в щеку. Лизины пальцы напряглись, словно мешая ей приникнуть к Катрин, но, оторвавшись от Катрин, она продолжала улыбаться:

— Позвони мне. Давай позавтракаем вместе до моего отъезда.

Катрин согласно кивнула головой:

— Это было бы здорово. Уж тогда бы мы все наверстали.

Лиза наконец отпустила ее. Повернувшись, она встретилась взглядом с Коллином, но теперь в его глазах явно читалось вежливое безразличие.

— Рада была познакомиться с вами, мистер Хеммингс, — сказала Катрин.

Он едва кивнул в ответ и посторонился, чтобы дать ей пройти. Она вышла в коридор и, сделав несколько шагов, остановилась. Она могла поклясться, что чувствовала спиной сверлящий взгляд Коллина. Однако, обернувшись, она увидела, как он уже сокращал расстояние между собой и Лизой Кэмпбелл; затем дверь с шумом захлопнулась за ним. На сцене было очень тихо — так же, как и там, откуда она пришла.

Она посмотрела на закрытую дверь долгим встревоженным взглядом. Все это было так неприятно, совсем не так, как она ожидала. Было что-то ужасное в мире Лизы Кэмпбелл.

На следующий день, наскоро перекусив йогуртом и горсткой крекеров прямо за рабочим столом, она закончила наконец один отчет, который должна была подготовить давным-давно. Обеденный перерыв она провела в библиотеке, считывая с экрана все данные о Лизе Кэмпбелл, содержащиеся на микропленке. Там были статьи из газет и журналов за последние десять с лишним лет: Лиза Кэмпбелл в Белом доме, в Линкольн-Центре, у Дороти Чандлер в Лос-Анджелесе, в Американском театре балета Сан-Франциско… Более ранние рецензии были хорошо иллюстрированы, занимали несколько колонок и щедро сдобрены такими эпитетами, как «великолепная», «воздушная», «обворожительная». Более поздние были значительно меньше и более сдержанны. Говорили о разочаровывающем исполнении, вспоминали, как стремительно она ворвалась в мир танца, и намекали на возможность столь же стремительного падения.

Она уехала из Соединенных Штатов вскоре после своего выступления в Далласе, которое, как обнаружила Катрин, было полным провалом. В течение двух сезонов она выступала с Королевским балетом в качестве приглашенной балерины, и ей в какой-то степени удалось вернуть себе репутацию своеобычной и талантливой балерины, однако танцевала она крайне редко. Потом она выступала во все еще знаменитом, хотя и менее престижном Лондонском балете.

В последней заметке из папки Катрин была фотография Лизы, улыбающейся хорошо одетому человеку. Подпись гласила: Кэмпбелл покидает Лондонский театр балета ради финансиста. Катрин увеличила заметку и прочла ее, а потом стала изучать зернистую фотографию. Алэн Таггерт — слышала ли она это имя раньше? Английский финансист… Это ей ни о чем не говорило. Ведь финансистом мог быть всякий, имеющий в своем распоряжении много денег или товаров. Это было общее определение, которое занимало много места по обеим сторонам закона. Трудно было сказать что-либо определенное по газетной фотографии, но она все-таки разглядела, что лицо его было напряженно-настороженным. Почти как у этого Коллина, подумала она и внутренне содрогнулась. «Представляю себе бабочку Лизу замужем за этим…» Дальше ей не хотелось представлять. Ей пришло в голову, что теперь, но крайней мере, могло быть хоть какое-то объяснение присутствия Коллина. Объяснение довольно-таки неприятное: некоторые мужья считали жен своим приобретением. У богатых это доходило до крайностей, которые только они могли себе позволить. Они окружали своих жен телохранителями, соглядатаями и шпионами из числа слуг.

Бедная Лиз Кэмпбелл.

Она постарается разобраться во всем этом, если, конечно, сможет, до того как поговорит с Винсентом. Он был глубоко встревожен тем, что она рассказала ему накануне ночью, судя по подводным течениям, которые она ощущала в гримерной. Но, с грустью подумала Катрин, выключив аппарат и кладя микрофильм на место, встревожен не только он. Никогда я не видела его столь далеким — не только от меня, от всего. Это так не похоже на Винсента, которого я знаю.

Что же так его расстроило и какова роль Лизы во всем этом? А главное, почему он не хочет мне все рассказать?

В тот вечер (в пятницу) Лиза была чрезвычайно довольна собой и жизнью вообще. Ее Аврора была еще лучше, чем Жизель. Зал был заполнен до отказа, зрители восторженно встречали ее с первого момента появления на сцене. Весь вечер прошел в восхитительном оцепенении, и даже неизбежное присутствие Коллина рядом с ней на устроенной после спектакля вечеринке не смогло омрачить ее настроения.

Один из спонсоров турне, Карлос Пальмиери, пригласил на эту маленькую вечеринку лишь избранных. Теперь в ее честь редко устраивали приемы, и Лиза получила огромное удовольствие, выслушивая комплименты в свой адрес, которые она принимала грациозным кивком головы, обольстительно улыбаясь.

Она наказала Коллину вести себя прилично, и, как ни странно, он ее послушался и не допрашивал ее в присутствии гостей, а также не задавал невежливых вопросов о других, как он сделал в ее гримерной, когда пришла прелестная молодая Чандлер. И он даже не попытался увести ее с вечеринки прежде, чем она выпьет свой первый бокал вина, как он нередко поступал, и не вставал между ней и любым мужчиной, уделявшим ей элементарное внимание. Должно быть, его предупредил Алэн. Должно быть, он наконец-то внял ее просьбе поговорить с Коллином. Разумеется, Пальмиери был очень богат, также как и остальные приглашенные, за исключением танцоров труппы, конечно. Алэн был неизменно вежлив с людьми со средствами.

Для него это был бы случай, когда рука руку моет, мрачно подумала она. Только у Алэна не все чисто с финансами, в отличие от Карлоса Пальмиери и любого другого участника вечеринки. Мысль эта промелькнула в ее голове, исчезнув так же быстро, как и возникла.

Она стала пробираться сквозь толпу, прежде чем Коллин начнет проявлять нетерпение и бросать красноречивый взгляд на часы, поблагодарив Пальмиери и окружавших его людей. Не то чтобы ей хотелось уйти, но таким образом она рассчитывала заслужить благосклонность Коллина, конечно, если она у него была, эта благосклонность.

Она позволила ему накинуть на блестящий белый лиф и оголенные руки шаль с густой бахромой и направилась к выходу. Ее длинная в оборках юбка путалась в ногах, обутых в изящные туфли на высоких каблуках. Коллин ждал по крайней мере с налетом внешней учтивости, в то время как она пробиралась сквозь толпу гостей, и только слегка суженные глаза выдавали его напряженность. Казалось, каждый из гостей хотел еще раз сделать ей комплимент, пожелать спокойной ночи или сказать какое-то напутствие.

Они прошли короткий путь до «Плаза-отель», как обычно, в молчании: Коллин никогда не поддерживал светский разговор и вообще редко говорил с ней — только когда это было крайне необходимо. Было пасмурно и необычно тепло, несмотря не поздний час, теплей, чем в вестибюле гостиницы. Коллин открыл дверь в апартаменты Алэна своим ключом — она так и не смогла убедить Алэна, что не хочет, чтобы у Коллина был второй ключ. Она удивилась, когда он не вошел вместе с нею. Она прошла в большую гостиную, зажигая на ходу свет, налила себе бокал белого вина и, опершись на камин, пригубила.

Она напрягла и расслабила икры, чувствуя движение мускулов, сделала круговое движение плечами. Они не были слишком напряжены, как можно было ожидать. Аврора требовала большей отдачи, особенно если учесть, что она танцевал через день после «Жизели», а до того — в «Лебедином озере». «Но Фонтейн танцевала все эти партии в пятьдесят», — прошептала она и подняла бокал к большому квадратному зеркалу над камином, где отражалась все еще молодая женщина — настолько молодая и красивая, что могла позволить себе безжалостно зачесывать назад волосы, открывая лицо. «В пятьдесят и больше, а мне еще очень далеко до этого». Она улыбнулась своему отражению и дала волю своим мыслям. Это турне вернет ее туда, где ей и надлежит быть — Наверх. Балерина хороша настолько, насколько хороши последние рецензии о ней. Эти гастроли в Линкольн-Центре помогли ей снова быть на коне — единственное, чего она всегда по-настоящему хотела и чем она поступилась ради обеспеченной жизни, выйдя замуж за Алэна.

Но — снова быть окруженной музыкой, когда осветители выхватывают ее из всех других на сцене, танцевать и испытывать радость или отчаяние в зависимости от роли, которую она исполняет, и жить этой ролью! Никто не знал лучше, чем Лиза Кэмпбелл, как много труда, репетиций и тренировок уходило на то, чтобы сделать балет законченным и отшлифованным, каким его видит публика. Но когда она была на сцене, все это не существовало более, была только музыка, свет, сюжет и остальные танцоры, помогающие ей его передать. Порой аплодисменты зрителей во время танца заставали ее врасплох.

А вдруг Коллин обнаружил ее записку Винсенту? Но нет! — остановила она себя. «Не думай о Коллине», — убеждала она себя шепотом. «Жюльетта» — она настолько приучила себя вытеснять ненужные мысли, что без всяких усилий прогнала боль, которую она испытывала, и стала думать о приятном. Она снова погрузилась в свои размышления, как вдруг услышала щелчок ключа отпираемой двери. Поставив бокал с вином на полочку камина, она обернулась, и в это время вошел Коллин. Без приглашения, сердито подумала она. Наверняка он даже не удосужился постучать!

У нее все внутри остановилось: Коллин улыбался. А он улыбался только тогда, когда знал, как задеть ее, проникнув сквозь стену, которую она воздвигла, чтобы держать его на расстоянии. Он знал об этой стене, знал, как она его ненавидит. И у него было много способов отплатить ей.

А у нее были свои — и к тому же достаточно практики. Она изобразила улыбку, которая должна была казаться истинной. Взглянув краем глаза в зеркало, она убедилась, что ей это удалось. Он сел на край заваленного вещами стула и молча взглянул на нее.

— Что случилось, Коллин?

Он заулыбался пуще прежнего.

— Планы изменились. Мы уезжаем в Лондон сегодня вечером.

Она засмеялась:

— Не валяйте дурака. У меня еще три спектакля.

— Они отменены.

Сердце ее болезненно забилось.

— О чем вы говорите? — Голос ее звучал неестественно высоко. Она постаралась говорить ровным голосом, без эмоций. — Я ничего не отменяла.

— Вы обсудите это с мистером Тагтертом, когда мы вернемся в Лондон.

Он говорил, как один из ужасных лондонских мальчишек, и она вдруг страшно разозлилась. Она крепко ухватилась за камин: у нее чесались руки стереть эту наглую ухмылку с его физиономии.

— Что вы ему сказали? — спросила она.

— Вы меня переоцениваете, — напыщенно произнес он, напомнив ей Алэна.

— Неужели?

Улыбка исчезла, и он холодно воззрился на нее.

— Послушайте. Я делаю то, что мне приказывают. Предлагаю и вам так же поступать.

Он встал и наклонился, чтобы взять конфету из открытой коробки на маленьком столике возле кресла. Противная ухмылка опять появилась на его лице, когда он засунул конфету в рот и провел по ней языком, словно смакуя ее. Одновременно он наблюдал за ней в надежде обнаружить хоть какие-то признаки переживаний, которые — он знал это! — она испытывала.

Она вынуждена была отвернуться. Он понимает, что поймал меня на этот раз, с бешенством думала она. Но он думает, что я боюсь возвращаться — и все потому, что Алэн опасается, что я всем расскажу о том, что узнала за эти последние страшные годы! Что — она не желала знать и никогда не думала об этом, не позволяла себе думать. Ужасные вещи, как, например, каким образом Алэн нажил себе состояние, которое, как она тогда полагала, сделает ее жизнь безбедной — это было тогда, когда она была еще ни в чем не замешана…

Это не имело значения, было ничто по сравнению с тем, что сделал он. Коллин, конечно, не понимал, что он натворил. Ее карьера была разрушена раз и навсегда. Какая труппа, какой театр, какой спонсор снова поверят в нее теперь, когда к тому, что было за несколько лет до замужества, прибавится еще и это? Она без всяких объяснений и без предупреждения отменила три спектакля. Она отменила! Колючая боль застряла у нее в горле, и она не могла ее проглотить. Даже если бы она и осмелилась кому-нибудь сказать об этом (допустив, что Алэн отпустит ее и она опять сможет танцевать), кто ей поверит, что спектакли отменил ее муж, что он запретил ей танцевать, так как это то, чем он не может обладать, потому что снова хотел иметь в своем подчинении и потому что единственное, чего она хотела, — танцевать?

Почти физическим рывком она вернула себя в настоящий момент и осторожно поставила бокал на камин (ей хотелось разбить его вдребезги). Когда она повернулась лицом к человеку Алэна, она улыбалась, голос ее был беззаботен и даже весел.

— Ну что же! Если я не буду танцевать, то можно и возвращаться.

Он встал и медленно пошел к ней.

— Рад, что вы так думаете. — Он явно не верил ни одному ее слову.

Она прижалась к камину, чтобы не упасть. Она чувствовала себя нечистой, когда он так на нее смотрел. Он заставлял ее стыдиться тонкой, облегающей тело материи и оголенных плеч. Это один из его способов запугивания, — напомнила она себе. Он не имеет в виду ЭТО. Она выпила глоток вина.

— Вы ведь дадите мне время переодеться и упаковать вещи? — Она жестом показала на свою длинную шифоновую юбку и голые плечи — одежду, совершенно не подходящую для трансатлантического перелета.

Он провел бледным языком по своим бледным губам. Он все еще был слишком близко от нее и понял, что происходит в ее душе и что она вцепилась в камин, чтобы не отпрянуть назад. Если бы он дотронулся до нее или сделал хотя бы один шаг в ее сторону, она бы вцепилась ему в лицо и закричала. Но он просто сказал:

— Ну разумеется, — и добавил со значением — Я буду тут за дверью, — повернулся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Она стояла, не двигаясь, даже не дыша, пока не услышала звук защелкнувшегося замка. И тогда она оторвалась от камина и выбежала в маленький холл. В какой-то безумный момент ей захотелось закрыть дверь на медную цепочку, но она тотчас же передумала. Он услышит, откроет дверь своим ключом и легко сломает цепочку. А так у нее будет сколько-то времени…

Времени? Для чего? Она не могла думать, пространство сокращалось вокруг нее, стены давили на нее. Выхода не было: заперта в этих комнатах, затем такси и самолет с Коллином, сидящим по ту сторону прохода, потом вечное затворничество в Алэном в окружении холодных, бессердечных людей… Она побежала через комнату, прерывисто дыша и чувствуя, что предметы теряют свои очертания по мере возрастания ее панического настроения. Ее побудил к действию приглушенный деревянной дверью голос Коллина:

— Лиза, осталось пять минут!

— Да, я знаю, Коллин, — крикнула она, рванувшись к окну.

Выбраться! Она должна отсюда выбраться — прямо сейчас!

Окно было старинного образца — подъемное и тяжелое. Она резко дернула, немного приоткрыла его и, поднырнув, распрямилась на своих длинных ногах танцовщицы. И окно внезапно поддалось и мягко открылось полностью. На ее лице от ветра трепетали занавески. Откинув их в сторону, она бросила испуганный взгляд через плечо, потом на страшно узкую стальную сетку и видимую сквозь нее улицу далеко внизу. Ни секунды не колеблясь, она присела, чтобы снять туфли, и вылезла на металлическую решетку, крепко прижимая туфли.

Обычно она до смерти боялась даже небольшой высоты; сегодня же она видела только пожарную лестницу на углу здания. Запасной выход. Выход. Избавление! И снова паника клещами сжала ей грудь и сделала прерывистым дыхание. Она всхлипами проникала ей в горло, в то время как она на руках и коленях пробиралась по узкому карнизу. В конце его были перекладины — между ней и лестницей, ведущей с этого этажа на другой, а за ней — еще лестница. Она ухватилась за поручни, так что волна боли пронзила ее от самых плеч до рук. Они слегка закачались, но места оказалось достаточно — в самый раз! — для того, чтобы ей развернуться и проскользнуть между ними. Он не мог бы пройти этим путем. Но он был сильнее и решительнее, чем она…

Лиза бросила испуганный взгляд на все еще пустой проем окна и вниз. Все поплыло у нее перед глазами, куда-то отступило, затем снова вернулось. Спазм скрутил ей желудок. Она вцепилась в поручни, откинулась назад и отвела глаза от этого страшного пятна, прежде чем страх прикует ее к этому месту; потом зажала в зубах опасно длинную юбку и задом продвинулась к лестнице. Она спускалась по ней, словно в тумане, остановившись на площадке только затем, чтобы надеть туфли, — слабо удивившись, что у нее хватило ума взять их, — и стала спускаться по открытой металлической лестнице.

На первом повороте она посмотрела вверх и в освещенном окно увидела исчезающую светлую голову Коллина. Вид его словно дал крылья ее ногам. Он будет искать и найдет ее, она не сможет убежать от Коллина…

Бежать, бежать, бежать! С каждым шагом по громыхающей лестнице это слово молотом стучало в мозгу — наперегонки с глухо бьющимся сердцем. Она почти чувствовала, как он, взбешенный, спускался за ней по пожарной лестнице, словно черная туча или одеяло, чтобы накрыть и пленить ее, почти слышала, как он с грохотом несся по гостиничной лестнице, чтобы перехватить и поймать ее. Тело ее содрогнулось от внезапного перехода от металлической лестницы к бетонному покрытию тротуара за гостиницей. Она затравленно огляделась вокруг себя, увидела перед собой дверь и отчаянно дернула за ручку, видя в ней только дорогу в темное, безопасное место. В следующее мгновенье она поняла, что дверь заперта, что она приведет ее в гостиницу и прямо… Нет! Она повернулась, снова схватила руками юбку и понеслась вниз по небольшой лестнице к пандусу, поднимавшемуся от служебного подземного гаража. Затем, лавируя между пешеходами и машинами, побежала по тротуару, до самого конца и исчезла в темноте Центрального парка. Парочка, прогуливавшая огромного черного пуделя, в изумлении посмотрела на нее, а потом друг на друга. Швейцар, помогавший даме сесть в такси, озабоченно глядел на промелькнувшее белое платье, быстро исчезающее между деревьев.

В это время Коллин пулей вылетел из двери у пожарной лестницы, которую Лиза только что пыталась открыть. Зацепившись за ручку, он шлепнулся прямо на бетонные ступеньки. Подняв голову, он увидел металлическую лестницу, высокую кирпичную стену и занавески, развевающиеся в открытом окне Наверху. Он резко повернулся; лицо у него было такое же безумно-озабоченное, как и у Лизы. Она ушла, и он не имел ни малейшего представления, в каком направлении и куда она могла убежать.

Мистер Таггерт его убьет, если он ее не найдет. В отчаянии он стал яростно ругаться…

От гостиницы Лиза пошла напрямик через парк к бетонной сточной трубе — кратчайшее расстояние до обитателей Подземелья. Однако едва ли это было сделано обдуманно. Инстинкт вел ее к этому входу, к Винсенту, к их всегдашнему месту встреч. Когда легким ее стало не под силу поддерживать заданный ногами темп, она вынуждена была остановиться. Она прислонилась к огромному клену, рыская взглядом во все стороны, пытаясь сквозь тьму увидеть Коллина. Он ведь непременно отправится на поиски и обнаружит ее раньше, чем она найдет Винсента, заберет и вернет ее в Лондон Алэну…

Тело ее стало медленно оседать, и она вцепилась пальцами в кору, чтобы сохранить равновесие, стараясь глубоко дышать через опаленное ветром, саднящее горло и скопить силы, чтобы идти дальше, прежде чем появится Коллин. Продвигаясь к противоположной стороне дерева, она вдруг обнаружила тоненькую струйку воды, вытекающей из огромной бетонной канализационной трубы. Оказывается, она пробежала дальше, чем предполагала. Осознание этого факта придало ей силы. С трудом оторвавшись от корявого ствола, она, шатаясь, побрела дальше.

Обдирая руки о край бетонной трубы, она плюхнулась одной ногой в воду по самую щиколотку. Боль, холод и неприятное ощущение мокрой, хлюпающей туфли немного привели ее в чувство. Она заставила себя идти медленнее и смотреть, куда ступает. Она все еще тяжело, но уже без боли дышала, когда наткнулась на железную решетку и закрытые ворота, которые отделяли ее от Подземелья.

Закрыто. Она снова была во власти паники: била кулаками по бесчувственному металлу, затем прислонилась к воротам, чтобы не упасть, если подкосятся колени. «Пожалуйста, о, пожалуйста, будь здесь». Она готова была разрыдаться и рухнуть прямо в грязь, когда услышала за спиной низкий голос и ощутила чье-то присутствие.

— Я здесь.

Она быстро повернулась и увидела гриву золотистых волос и длинную черную накидку.

— Винсент! Винсент!

Слезы застлали ей глаза, она обвила руками его шею и крепко обняла его.

Винсент глядел на потрясенную женщину в сверкающей одежде, вдыхал исходящий от нее тонкий аромат. Лиза. Он пропустил через себя это имя, ни с чем его не ассоциируя, потом нежно взял ее за плечи и притянул к себе.

Только немного успокоившись, Лиза заметила в нем перемену — именно перемену в нем, а не в его размерах, хотя он подрос с тех пор, как она видела его в последний раз. Ей пришлось поднять руки, чтобы достать до его шеи; руки ее ощутили крепость мускулов там, где раньше были просто длинные, тонкие юношеские руки.

Однако, хотя он держал ее крепко, как бы защищая, в его прикосновении не было никакого чувства, будто он был ее партнером на танцах всего несколько часов назад. Она отступила назад, чтобы хорошенько рассмотреть его, и глядела с восхищением и удивлением.

На него было удивительно приятно смотреть: высокий рост и осанка вовсе не казались несовместимыми с львинообразным лицом. Лиза, пожалуй, не могла бы вспомнить время, когда не знала его. Она сразу же приняла его как лучшего друга, но не переставала удивляться его внешности, никогда не воспринимая это как нечто само собой разумеющееся. Она запомнила Винсента молодым и энергичным, всегда готовым выполнить все ее желания. «Добровольный раб», как говорили девочки. Он никогда не был спокоен, по крайней мере когда они были вместе; был таким же веселым, как и она, когда они вместе бегали и играли, и потом, когда они исследовали туннели, он говорил и говорил — бесконечно. Он был необычайно грациозен, по крайней мере до переходного возраста, когда он вдруг стал бурно расти, и это застало его врасплох. Но и тогда он не выглядел неуклюжим и угловатым, как многие другие мальчишки.

Ее глаз танцовщицы отметил в нем гармонию и изящество. Он сильно вырос. Лицо его стало — нет, не старше, но более зрелым, брови — более густыми, лицо — более тонким. Слабый свет, падающий на него из бокового туннеля, резко очертил его скулы. Волосы стали темнее и гуще, подумалось ей.

Внутренняя гармония и сила придавали его движениям грацию танцовщика, но это было не только физическим аспектом. В нем ощущалось какое-то внутреннее спокойствие, эмоциональный покой, и это тоже было новым.

А может, это она болтала без умолку, а он внимал ее словам. В те редкие моменты, когда она предавалась воспоминаниям, она не могла припомнить, что говорил ей Винсент.

Она не могла сказать, сколько времени она стояла и глядела на него. Он тоже смотрел на нее своими прекрасными, синими, как небо, глазами — и ждал. Она стряхнула с себя последние остатки ужаса и счастливо рассмеялась.

— Винсент. Дай же мне как следует рассмотреть тебя!

— Лиза.

У него был низкий, звучный, ласкающий голос. Образ холодного Коллина сразу развеялся, будто его никогда и не существовало.

— Ты очень изменился, — сказала она и обняла его — на этот раз от переполнявших ее чувств. — Ты единственный из всех в этом мире, о ком я вспоминала.

Она взглянула на него. Он просто наблюдал за ней, и она не могла прочесть, что выражали его глаза. Ей стало как-то неловко, улыбка застыла на ее лице.

— Я забыла, какой ты спокойный. — Она действительно забыла. Ведь это она тогда трещала как сорока, а он слушал. А он все молча стоял, не делая попытки подойти к ней и дотронуться до нее.

— Ты сердишься, потому что я вчера не пришла?

Он покачал головой. А действительно ли она намеревалась сказать ему всю правду? И как ей такое могло прийти в голову! Даже если он и остался прежним Винсентом, она не сможет заставить себя сказать все как есть, не сможет выразить словами все эти мерзости, не может позволить ему думать о себе так, как было на самом деле.

Она весело рассмеялась, провела пальцем по решетке, загораживающей вход в туннель, и вдруг сделалась необычайно разговорчивой.

— Я бы пришла, если б могла. Я хотела, но, видишь ли, мистер Пальмиери… — Коротко вздохнув, она снова повернулась к нему лицом. — Наш патрон мистер Пальмиери пригласил меня на ужин. Он впервые увидел меня на сцене, когда мне было двадцать два года. — Ложь полилась уже гораздо свободнее. Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. — И… в общем, он подписал с нами контракт на весь сезон…

Улыбка вдруг стерлась, поглощая слова, скрытое извинение — и ложь. А он молча стоял, наблюдая за ней.

Винсент смотрел на нее и старался не показывать своего огорчения. Он почти совсем забыл Лизу, какой она может быть. Тогда, много лет назад, она приводила его в отчаяние, валяя дурака, когда нужно было быть серьезной, и работая под дурочку и отчаянно флиртуя в самое неподходящее время. Будто она абсолютно ничего не понимала, будто для нее имела значение только она сама, ее красота и ее одежда. Но ведь он поощрял ее, как, впрочем, и другие. Она так и не отучилась говорить неправду. Неужели она думает, что никто не догадывается, что она лжет. Он посмотрел в глубь туннеля, где была водовыводящая труба и внешний мир. Совсем близко, и оттуда пришла Лиза, будто преследуемая всем злом мира.

Она проследила за его взглядом, и после всех этих долгих лет, проведенных Наверху, к ней вернулась прежняя выучка. Это место не должно быть обнаружено, о нем никто не должен знать: от этого зависело благополучие многих, и в данный момент и ее жизнь. Он опасался за Подземелье, боялся, что она может подвергнуть их опасности.

— Не беспокойся. Я была в Нью-Йорке. Я просто… — Она набрала в легкие воздуха. — Просто хотела увидеть тебя, Отца и всех.

— Но раньше ты не приходила.

Он не хотел, чтобы это звучало обвинением, но она восприняла его слова именно так. Лицо ее сразу же превратилось в маску безо всякого выражения.

— Это верно, — тихо промолвила она, и теперь он не мог определить, что было у нее на уме. — Воспринимай меня как свою беспутную сестру, давно потерянную и всеми забытую, которая наконец пришла в свой дом.

Как она могла так притворяться? Как могла забыть проведенные вместе годы?

— Ты была мне больше чем сестра.

Ее глаза потеплели, и нежная улыбка неожиданно коснулась ее губ. Она подошла к нему, и на мгновение ему показалось, что она опять обовьет его шею руками. Но она стояла и смотрела на него встревоженными глазами. Наконец она робко протянула руку к его горлу, как бы говоря: я знаю.

Указав в сторону туннеля, он произнес:

— Идем, — моментально почувствовав, с каким облегчением она подошла к нему, и они отправились в путь.

Сначала это был длинный, грязный коридор, затем металлическая лестница. Лиза закусила зубами подол юбки и первая полезла Наверх по бетонному выступу параллельно глубокому потолку, морщась от запаха керосиновых ламп. Потом он вел ее по узкой винтовой лестнице. В темных местах он брал ее за руку, которая пассивно лежала в его руке. За всю дорогу она не сказала ни слова.

Он не догадывался, о чем она думает, не знал, что она как раз думает о том, что уже не может угадать, какие мысли его занимают.

Проходя мимо Большой Залы, они встретили там нескольких обитателей Подземелья — детей. Две маленькие девочки остановились и завороженно уставились на ее роскошное, с блестками платье, потом, потрясенные, с благоговением посмотрели на нее. Лиза улыбнулась им, высвободила руку из руки Винсента и вернулась, чтобы с ними поболтать. Тут подошли те, кто знал ее раньше. Когда Винсент повел ее дальше, сзади у нее, как у кометы, образовался хвост, и голоса девочек, возбужденно обсуждающих счастливую встречу, на время заглушили звуки, издаваемые перестукивающимися по трубам людьми, и далекий грохот поездов подземки, проходящих высоко Наверху.

Когда Отец вышел из своей комнаты, чтобы узнать, что за шум, Лиза остановилась как вкопанная. Лицо ее превратилось в маску. Но тут же она снова заулыбалась, бросилась к нему и обняла.

— Отец, я так рада снова видеть тебя! — Глаза ее увлажнились слезами. Она немного отступила назад, все еще держа руки на его плечах. — А знаешь, я запомнила твои однорукие объятья, так как в другой руке ты всегда держал какую-нибудь книгу! — Она подняла его руку с книгой — «Сокрушительные высоты» — Бог ты мой!

Отец улыбнулся — во всяком случае губами:

— Рад снова тебя увидеть, Лиза. Ты прекрасно выглядишь.

Она кивнула головой и улыбнулась, словно не замечая недосказанности в его словах и настороженности во взгляде. Как будто не было тогда последних минут разговора между ней и Отцом. Она не хотела портить эту встречу подобными воспоминаниями.

— Заходи, поговорим, — добавил он.

Он занимал большую комнату, казавшуюся гораздо меньше своих размеров из-за обилия книг: полки с книгами были на всех стенах; все свободное пространство от пола до потолка тоже было заполнено книгами. Книга лежали па стеллажах и в связках в невероятных зигзагообразных «позах» — фолианты в кожаном переплете поверх современных романов, с которых еще даже не сняли суперобложку, томики в мягкой обложке, тяжелые энциклопедии, огромные иллюстрированные книги. Положив свой томик на стол, заваленный открытыми и закрытыми книгами, Отец принялся зажигать свечи. К тому времени, когда комната была полностью освещена, Лиза выбрала себе самое лучшее место, и ее тут же окружили девушки, восторженно глядящие на нее широко открытыми глазами, застенчивые юноши и остальные.

Отец уселся в свое любимое кресло, откинулся назад, упершись ногами в край стола, и обвел взглядом комнату, ища Винсента. Винсент занял место в полуосвещенной части комнаты. Он стоял прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Лицо его ничего не выражало, задумчивый взор устремился на чудное создание, находящееся в центре внимания всех присутствующих.

Отец был встревожен. Все эти годы после ухода Лизы Винсент ни разу не заговорил о ней — с того самого дня, как он, Отец, взял это дело в свои руки и отослал ее, — до получения Лизиной записки. Он не знал, как Винсент объяснил себе все происшедшее тогда. Он не имел права спросить, но он обязан быть рядом с Винсентом, если тот того хочет. Но вот Лиза вернулась… Он опасался, как воспримет такую яркую, очаровательную женщину не только Винсент, но и Эндрю — юный Энди, который смотрел на нее так, будто нашел редкий драгоценный камень. А также маленькая Саманта, — все еще дитя и такая впечатлительная, — которая с упоением ловила каждое слово Лизы.

Но ведь не захочет же она сюда вернуться! Еще девушкой она уже не была частью этого мира. Теперь, став взрослой женщиной, она не сможет быть здесь счастливой! А что, если она хочет вернуться или по какой-то причине вынуждена это сделать? Все это ему совсем не нравилось. Не нравилось то, что могло за этим последовать. Громкий смех вернул его в действительность. Лиза развлекала их своими рассказами.

— А потом, когда я танцевала в России…

— В России? — выдохнула Саманта.

Несмотря на свою озабоченность, Отец улыбнулся. Саманта наверняка представила себе Лизу, танцующей ни больше ни меньше как в Зимнем дворце для царя, как она видела в своих книжках.

Лиза кивнула головой, одарив ее обворожительной улыбкой.

— С ленинградской балетной труппой. — Она прижала руки к груди и закрыла глаза. — О! Видели бы вы этот театр! Просто постоять на этой сцене! В жизни не встречала ничего подобного! Такое чувство, будто танцуешь в храме.

Русские были просто счастливы иметь ее, русские обожали ее. Среди них она чувствовала себя сказочной принцессой. Воспоминания согрели ее, и теплота эта отражалась в ее глазах, когда она посмотрела на девочку… Саманта — вспомнила она. Саманта вся подалась вперед, ловя каждое слово Лизы. Да и все остальные тоже. А почему бы и нет? Она так мечтала об этом — чтобы они восхищались тем, чего она достигла и чем стала.

— А вы правда выросли в туннелях? — Судя по выражению глаз и голосу, Саманта не могла себя заставить поверить в это.

Лиза улыбнулась и, доброжелательно рассмеявшись, склонилась над девочкой.

— Да. А знаешь, как много людей спрашивали меня, где я родилась и где научилась танцевать!

Саманта во все глаза глядела на нее. Потеряв дар речи, она лишь покачала головой.

— Запомни одно, Саманта, — весело добавила Лиза. — Восемьдесят процентов очарования женщины — в ее загадочности.

Все так же пожирая ее глазами, Саманта торжественно произнесла:

— Я запомню.

— В сущности, — продолжала Лиза, обводя всех ласковым взором, — если бы я не была здесь, то вообще бы не танцевала.

На нее нахлынули воспоминания, и улыбка замерла на устах. Жизнь до Подземелья, жизнь после Подземелья. Отмахнувшись от них, она стала искать глазами Отца. Он, сгорбившись, сидел за столом, полуприкрыв глаза, и она ничего не могла прочесть в них.

— Отец нашел мне учителя, — продолжала она, перемещая смягченный дорогими воспоминаниями взгляд на Винсента. И даже в неярком свете свечей она увидела ответное тепло в его глазах. — А Винсент — ну конечно же, это был Винсент! — впервые повел меня на балет.

Винсент отошел в глубь комнаты, чтобы можно было смотреть на нее издалека. Он вспомнил, как она всегда любила представлять перед публикой, очаровывая буквально всех своей хрупкой, почти неземной красотой, своей грацией, веселым смехом и черными, бархатными глазами. Когда-то ему нравилось смотреть, как она играла на публику — как сейчас. Но теперь ему было грустно, потому что он понимал, что она именно играет. И улыбка у нее была какая-то нервная, а движения неестественно быстрые, хотя, как и прежде, исполненные изящества, только теперь в них чувствовалась некая уязвимость и напряженная суетливость. Что-то там, Наверху, опалило крылья этой бабочки, что-то темное омрачило ее веселость.

Ее первый балет. Он был тогда так молод, так беззаботен и невероятно наивен. А она — это обворожительное создание — была непередаваемо красива. Она появилась в туннелях совсем маленькой. Он считал, что она не помнит как жила до них. Он был ее самым первым и самым любимым товарищем, дорогим другом — и рабом. Он как-то процитировал ей Байрона: «И шествует в красе своей, как ночь…» Она засмеялась, услышав эти стихи, засмеялась так чудесно и спросила: «Правда, Винсент? Я так хожу?» — и нежно дотронулась пальцами до его лица.

Она очень любила поэзию и рыцарские романы, и он заучивал наизусть огромные куски из «Идиллий короля» Теннисона, когда она влюбилась в Ланцелота и плакала по поводу расстроенной свадьбы Джейн Эйр. Однако самое большое значение имели для нее музыка и танцы, — еще когда она была совсем маленькой. В подростковом возрасте это стало наваждением. Она моментально разучивала все танцы, которые исполнялись на Празднике Зимы и других празднествах — отрывки из балетов и современные танцы. Она по книгам учила экзерсизы и убедила сделать в углу Длинной Залы станок — для нее и еще нескольких девочек. — Но только она относилась к этим занятиям с религиозным почтением и спустя какое-то время осталась единственной, кто там работал.

Но на первый балет ее сводил он, Винсент. Он вспомнил, как торжественно вел ее по длинному, затемненному проходу и лишь покачивал головой, когда она задавала вопросы, пытаясь выведать, куда они идут. Она напоминала маленькую девочку, с нетерпением ожидающую Рождества. Он остановился, когда они вышли на маленькую открытую площадку, от которой во все стороны и вверх и вниз расходились тускло освещенные туннели и трубы. Один проход зиял полной темнотой. Она изящным движением расправила юбки и сложила пальцы, как балерина, — она видела это на рисунке в книжке. Это растрогало его. Она была такая молодая, такая непосредственная и восторженная! Она с беспокойством взглянула на него: «Мое платье в порядке? Как я выгляжу?»

Это всегда занимало ее в первую очередь. «Ты прелесть». Она углубилась вслед за ним в темноту, шурша юбками от соприкосновения с ее ногами и с ним. Он остановился, она — тоже. Тускло светил фонарь, принесенный им заранее. Почти на уровне их ступней зияло отверстие, но внутри этого бездонного колодца находилась лестница, поднимающаяся снизу вверх. Винсент посмотрел Наверх. Проследив за его взглядом, Лиза услышала доносившийся оттуда шум — шум аплодисментов.

Лиза дотронулась до его руки и прерывисто вздохнула, как будто у нее пересохло в горле. «Слушай, Винсент», — прошептала она. Это действительно были аплодисменты. Едва они замерли, как услышали музыку: «Лебединое озеро», ее любимый балет. Он чувствовал, как ее всю трясло. «Ты нашел дорогу».

Винсентa забавляло ее возбуждение. «Нужно спешить». Взяв ее за руку, он повел ее к лестнице, но сначала дал ей подняться на несколько ступенек, а потом стал взбираться сам.

Они вышли к скрытому за металлической решеткой вентиляционному отверстию, выходящему прямо на сцену. Он был уверен, что она не видела этой решетки и едва ли ощущала его присутствие за своей спиной. А он стоял, готовый ее подхватить, если она упадет. И в ту минуту, когда он впервые положил свою руку на ее, она повернулась и одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

Нужно было быть сделанным из камня, чтобы не влюбиться в нее. Даже если бы он уже не любил ее всем пылом своего юного сердца.

Потом она снова повернулась к решетке. Все переполнявшие ее чувства отражались в ее глазах. Я ведь смотрел балет. Кажется, да, — пронеслось у него в голове. Но я помню только музыку, великолепный сплав счастья и трагедии — и лицо Лизы.

Казалось, она даже не дышала на протяжении всего спектакля — когда вызывали несчетное количество раз, кричали «Браво!» и «Брависсимо!» и бросали на сцену цветы. Как только занавес опустился в последний раз, она заговорила, не сводя глаз со сцены и танцоров — со ставшего каким-то будничным света и болтающих мужчин и женщин, спешащих уйти, как будто здесь только что не произошло Чудо. «Когда-нибудь, Винсент, — произнесла она тихим, страшно напряженным голосом (и казалось, что она сама вибрирует, стоя высоко на неудобной перекладине), — я тоже там буду. И буду танцевать для всех, танцевать для королей. — Она повернулась и посмотрела на него, и глаза ее потеплели. Она нежно улыбнулась и слегка дотронулась до его плеча. — Но танцевать я буду только для тебя».

И он был так молод и наивен, что поверил ей. Он тщательно обдумал мысль и в конце концов отверг ее. Лиза именно это и хотела сказать, она не лукавила. Тогда она была так же наивна и молода, как и он. В тот момент не было никакого предупреждающею знака — им обоим. Он не мог знать и никогда бы не поверил, будь у него возможность предвидеть будущее. Это не его и не ее вина. Он улыбнулся этим воспоминаниям и тут же отбросил их. Во всяком случае этот эпизод не мог вызвать неприятных воспоминаний.

Он вдруг снова вернулся в действительность, почувствовав запах книг Отца и свечей. Гордость Отца — настольная лампа из бело-зеленого стекла отбрасывала яркий свет на полудюжину открытых книг на его столе. Ох уж эта лампа! — улыбнулся Винсент. Единственной слабостью, которую позволял себе Отец, было хорошее освещение на письменном столе. Отец даже пошел на то, чтобы модернизировать эту старинную, прекрасной работы бронзовую лампу батарейками для карманных фонариков. Спасибо одному из их Помощников. Он понял, как важны для Отца книги, и по мере надобности посылал ему перезаряжающиеся батарейки.

Винсент осторожно понюхал воздух, ощутив слабый (экзотический для этого места) аромат Лизиных духов. Его ушей достиг голос Лизы, продолжающей рассказывать свои истории, и у него было ощущение, что он ничего и не пропустил. Возможно, так оно и было: у памяти свое время, не имеющее никакого отношения к реальному миру.

— … И тогда я поняла все, — завершила она свой рассказ. Взор ее, смягченный воспоминаниями, потеплел. Она посмотрела на сидящих у ее ног девочек. — Видите, мечты сбываются. — Она легко поднялась на ноги и поклонилась, как будто на сцене.

Девочки молча наблюдали. Наконец, Саманта нервно заерзала и робко выдавила из себя:

— А вы научите меня танцевать — когда-нибудь?

Лиза кивнула:

— Конечно научу. — Потом, после паузы, метнула быстрый взгляд на Отца, который пристально смотрел на нее.

Она не хотела встретиться с ним глазами и повернулась к девочкам.

— Если, конечно, Отец разрешит мне здесь остаться на некоторое время.

Он все еще задумчиво смотрел на нее.

— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. — Он подумал, что голос его звучал не слишком-то радостно, но он ведь и не испытывал никакой радости по этому поводу. — А как же твои спектакли?

Он попал в самую точку, только не знал, какую. Она вдруг затихла и долго стояла не двигаясь. Потом, покачав головой, печально улыбнулась и с нарочитой небрежностью повернулась в другую сторону.

— В общем, — весело начала она, и он понял, что она выдумывает какую-нибудь небылицу — для них обоих. — Гастроли закончились. Мне об этом сообщили вчера на обеде.

Ему все это очень не нравилось, но он не знал, что делать. Сказать «нет»? А вдруг окажется, что у нее была веская причина, чтобы спешно покинуть Верхний мир? Ладно, решил он. Пусть она пока останется со своей ложью и своими иллюзиями. Он только сказал:

— Ну, что ж, в таком случае оставайся.

Но Лиза уже опять сосредоточила внимание на своих юных обожателях.

Катрин проснулась от того, что увидела страшный сон. Винсент в опасности? Это было единственное, что она запомнила. Она снова легла и, закрыв глаза, стала досматривать сон. Он был на одной стороне пруда, а она — на другой. Он протягивал к ней руки. Он ничего не говорил, но она видела, что он просит помощи. Ее вдруг охватила паника. Даже во сне она ощутила, что он нуждается в помощи. Но она была не в силах отвести от него свой взор, не в силах сдвинуться с места и обойти вокруг пруда или еще как-то помочь ему. Вдруг появились крылья, много белых крыльев. Они обдавали ветром ее лицо, развевая волосы и окропляя щеки водой. Винсент исчез за этими крыльями. Но она понимала, что если исчезнут крылья, то Винсента там не будет.

Немудрено, что я запаниковала, подумалось ей. Но, проанализировав сон, она пришла к выводу, что все это не так уж и страшно: это была просто-напросто сцена из «Лебединого озера». И белые крылья тоже. Она тихо лежала с закрытыми глазами и улыбалась, переживая вызванные подкоркой образы. А почему не черные крылья? — пришло ей в голову. Черные крылья — и среди них лицо Лизы Кэмпбелл?

Улыбка угасла. Вздохнув, она открыла глаза и привстала, чтобы посмотреть, который час. Половина четвертого. Она не должна вот так лежать и бодрствовать: завтра еще только пятница — рабочий день. Она вздохнула. В общем-то, это не имело большого значения: она почти не спала и всю прошлую ночь, вернее, остаток ночи, после того как ушел Винсент.

Она откинулась назад, поправила подушку и уставилась в потолок. Все это так неприятно. Но особенно неприятно видеть, как сильно переживает Винсент, с тех пор как получил Лизину записку. И растущее чувство отстраненности, как будто он не допускал ее в какую-то свою жизнь. С ним — с ними — такого не случалось за все время их знакомства.

«Что тебя тревожит, Чандлер?» — тихо спросила она, глядя в потолок. Потому что, если уж быть с собой честной, она встревожена. А что, если он больше не придет? «Этого не может быть», — громко произнесла она — и знала, что это правда. И теперь, когда эта мысль воплотилась в слова, было бы глупо бояться, что кто-то или что-то сможет изменить отношение к ней Винсента. «Потому что, что бы ни случалось со мной и кто бы ни входил в мою жизнь, это никогда не отразится на моей любви к Винсенту». Подумав об этом, она улыбнулась. «Что бы он ни сделал, что бы ни случилось, это не имеет никакого значения: наше чувство не изменится никогда».

Но если отбросить эти чувства, то она сейчас чувствовала себя такой беспомощной и безумно страдала от своей беспомощности! Когда они виделись в последний раз, она почти физически ощущала нерешительность и боль Винсента, так что чуть не заплакала от жалости к нему. Как может она облегчить его боль, если он не просит ее об этом, если не говорит, какова ее причина?

Ключом к разгадке была Лиза Кэмпбелл. «Я узнала о ней все, что можно, — пробормотала Катрин, — но это ничего не прояснило». Лиза была для нее загадкой, когда принимала ее вечером в гримерной. Она все еще была занята мыслями о Лизе Кэмпбелл, когда уже стало настолько светло, что можно было различать предметы в спальне. Она надрывно вздохнула, сбросила с себя одеяло, проследовала на кухню, бросила горсть кофейных зерен в миниатюрную кофемолку и, пока варился кофе, пошла принять душ. У нее на столе — куча неотложных дел, и, коли уж она не может заснуть, почему бы ей не использовать это время с толком?

Она подготовила материалы для одного дела, которым занимался Джо, просмотрела показания свидетелей еще одного и нашла там массу несоответствий, что могло пригодиться кому-то в дальнейшем. К десяти она разобралась с множеством мелких, требующих кропотливой работы дел, так что на столе ее практически не осталось бумаг. Она вышла выпить кофе, и там ее нашел Эдди. Остаток утра прошел, слава Богу, сносно. Потом она вдруг почувствовала, что две ночи не спала, несмотря на то что выпила двойную дозу кофе. Во второй половине дня Джо отослал ее вместо себя в суд, где она провела несколько часов, сидя на жесткой скамье и делая героические усилия не заснуть, ожидая, когда начнут рассматривать его дела, и стараясь не думать о том, как велика будет стопка бумаг на ее столе, которые принесут за время ее отсутствия, с тем чтобы она поработала над ними, когда вернется в свою каморку.

Она возвратилась на работу, когда уже стемнело и большинство сотрудников уходило домой. Как она и предполагала, дел скопилось много, три с пометкой «Срочно», «Безотлагательно» и «Сначала сделайте это. Это более срочно и безотлагательно, чем предыдущие срочные и безотлагательные дела. Джо». Ну что ж, по крайней мере, она хоть предусмотрительно захватила бутерброд и бутылку яблочного сока.

Вскоре она с головой ушла в работу. Просматривая папку, которую держала в руках, она пыталась не уронить разложенные на коленях бумаги, как вдруг услышала голоса, тяжелые шаги и стук открывающейся и закрывающейся двери комнаты Джо. Ей не пришло в голову, что он все еще здесь. Она сгребла с колен бумаги, засунула их в папку и, освободив место в более или менее не заваленной части стола, положила туда папку. Потом написала себе памятку на большом листе желтой линованной бумаги, приклеенной к пишущей машинке. Шаги послышались в холле, и кто-то проследовал дальше. Джо повернул за угол и четко обозначился в снопе света ее настольной лампы. Она подняла голову. Кивнув, он улыбнулся ей.

— Вот это мне нравится, — одобрительно заметил он. — Упорным трудом отрабатываете деньги налогоплательщиков?

Катрин непочтительно хихикнула, с шумом захлопнула папку и поднялась со стула.

— Да я как-то не думала об этом. Я сама себе плачу.

Он покачал головой:

— Выбросьте эту идею из своей головы!

Все так же улыбаясь, она снова села и открыла папку.

— Доброй ночи, Джо, — сказала она ему вслед.

Когда он исчез из поля зрения, она задумалась. Как интересно! Долгое время она не позволяла себе так шутить с Джо, да, впрочем, и с остальными.

— Должно быть, привыкаю, — размышляла она вслух.

Она снова услышала шаги, пальцем заложила страницу в папке, на которой остановилась, и подняла на него глаза. На этот раз он вошел в накинутом на плечи пальто.

— Послушайте, это вы спрашивали меня об одном англичанине — Алэне Таггерте?

— Я, — подтвердила она.

Он наклонился над ее столом и тут же отдернул руку, так как лежащие там бумаги угрожающе сдвинулись.

— Так вот. Знакомое имя. Я слышал его от приятеля. Он работает в прокуратуре США. — Джо слегка нахмурился.

— Ну и?.. — подстегнула его Катрин.

— Ну да. Он что-то вроде посредника в международной торговле оружием. Парень, играющий по выходным в гольф с Олли Нортом. Продает оружие террористам. — Он еще больше нахмурился. — Я слышал, его скоро осудят. — Он смотрел на нее задумчиво и немного подозрительно. — А почему вы интересуетесь таким человеком, как он?

Она пожала плечами, пытаясь выдавить из себя улыбку, хотя улыбаться ей вовсе не хотелось. Не нужно заставлять его волноваться, — напомнила она себе. Джо вменил себе в обязанность держать ее под стеклянным колпаком и оберегать от всего и вся. Это казалось смешным — ведь именно Джо в первые месяцы ее работы здесь посылал ее на самые опасные задания на улицы Нью-Йорка.

— Просто услышала это имя, и мне стало любопытно, — небрежно ответила она.

Она не могла сказать, поверил ли он ей. Не знала, что ответит, если он продолжит свои расспросы. Она просто не могла это обсуждать. Джо с ухмылкой искоса взглянул на нее, как бы говоря: «Неужели?» — но сказал лишь:

— Ладно. Увидимся утром.

Она высвободила руку из-под громоздкой папки и махнула ему:

— Пока! — едва успев подхватить падающую папку.

Как только дверь за Джо затворилась и он удалился, улыбка исчезла с ее лица. Она положила папку на пол у своих ног, расчистила место на столе и, подперев ладонями подбородок, начала анализировать то, что знала, в свете только что услышанного?

Теперь многое нашло свое объяснение: взвинченность Лизы и этот тип Коллин. Если Таггерт был в числе тех, кто играет в гольф с Олли Нортом, как тонко выразился Джо, кто же был Коллин? У нее мороз пошел по коже. Может, это он обменивал полуавтоматические винтовки на деньги? Или «успокаивал» слишком чувствительных потребителей, если они вдруг раздумают заключить сделку?

У таких, как он, рука не дрогнет, и они не задумываются об опасности или последствиях. Но это были предположения, а не факты, ее личные наблюдения, подсказывающие ей, что она видела подобные физиономии закоренелых убийц, которые отнюдь не страдали бессонницей из-за своих деяний.

Или взять Алэна Таггерта. Кто он: просто подозрительный и ревнивый муж, движимый такого рода любовью? Или он боится разоблачения? А может, и то и другое?

Одно было ясно: Таггерт в то время не мог знать о приговоре, иначе он не отпустил бы свою жену на гастроли. Катрин переместила с одной руки на другую и невидящим взором уставилась на противные стопки желтых блокнотов, протоколов, папок, факсов и записных книжек. С другой стороны, вполне возможно, что Лизе Кэмпбелл неизвестно, как зарабатывает деньги ее муж.

Но как это возможно скрыть от жены? Как долго жена, окруженная людьми вроде Коллина Хеммингса, может обманываться невинными объяснениями относительно больших доходов семьи?

Полученные ею сведения порождали больше вопросов, чем давали ответы. А ей необходимо было все знать ради Винсента, ради себя самой и даже ради Лизы. Там, в гримерной, Катрин почувствовала, как испугалась Лиза. И что бы она ни натворила, живя в Подземелье, какое бы горе ни причинила Винсенту, она не заслужила такой жизни — в постоянном страхе.

Катрин посмотрела на часы и, вздохнув, открыла папку. Еще один час, только один — и она пойдет домой и, возможно, даже успеет поесть чего-нибудь горячего, перед тем как лечь спать. Может, сегодня ночью ей удастся заснуть.

Хорошо отоспавшись, Катрин проснулась рано утром отдохнувшей, в ожидании чего-то приятного. Впервые за долгое время у нее впереди был целый субботний день, и она постарается использовать его наилучшим образом, как в доброе старое время — закружится в вихре удовольствий и станет общаться с приятными людьми. У нее давно уже не было такого желания; тем большее удовольствие она получит от этого дня, который она себе подарила. А за окном синело ясное небо; был чудесный день, какого она не могла припомнить за долгое время. И необычно теплый для октября. Накинув легкое кимоно, она вышла на веранду, бросая восторженные взгляды вокруг.

Нельзя сказать, что было тепло, но и не было намека на холод прошлой ночи, разрумянивший ей щеки, когда она шла с работы. Ни единой тучки на небе, только опавшие с вязов и кленов желтые и красные листья на траве и дорожках парка напоминали ей, что это не поздняя весна.

«Чудный день», — сказала про себя Катрин и поспешила в комнату, чтобы переодеться. Шелковое платье, которое хорошо смотрится с широкополой шляпой с шелковой розочкой на черно-белой полосатой ленте, весьма уместно надеть на открытие модной картинной галереи. После Рэдклиффа ее давняя подруга Эйлин Клэнси надолго исчезла из ее жизни. И вдруг по почте приходит небольшое, аккуратное извещение на тисненой бумаге, подпорченное чернильным отпечатком пальца Эйлин и ее беспорядочными каракулями на обратной стороне. Привет, Чандлер, хошь повидаться со мной до того, как я стану известной и перестану тебя узнавать?

После открытия (она очень рассчитывала, что ей удастся ненадолго затащить Эйлин в укромный уголок и поговорить о том, что произошло в их жизни за это время) она обещала отцу вместе позавтракать. Как всегда острил Чарльз, он подкупил ее хорошей едой терпеть его присутствие, — они, конечно, от души посмеются над этим явно несправедливым замечанием.

Она искусной рукой сделала макияж и долго расчесывала волосы, пока они не сделались блестящими. Потом надела шляпку, лихо сдвинув ее на ухо, взглянув в зеркало, состроила себе гримасу, прихватила жакет на случай, если вдруг похолодает, и пошла ловить лифт. И, ожидая его, думала о своем отце (в такие чудесные дни, как этот, ждать приходилось долго, и ей следовало бы догадаться, что половина жильцов будет завтракать не дома). Как обычно, Чарльз почти все лето провел на Лонг-Айленде, и, будучи, очень занята, она не смогла навестить его. В сентябре у нее выдалась пара свободных дней, но он с Ким был в это время в Германии — в круизе по Дунаю, осматривая замки и другие достопримечательности. Он позвонил два, нет, три раза после своего приезда, но им так и не удалось повидаться.

— Нам нужно почаще быть вместе, — пробормотала Катрин, и в этот момент лифт со скрипом остановился, и двери нехотя открылись. По крайней мере, они увидятся сегодня и пару часов поболтают, подшучивая друг над другом за великолепно приготовленной едой и чашечкой каппуччино.

Потом она пойдет на вечеринку — обычная встреча за коктейлем, которые она обычно пропускала. Но в данном случае это было неофициальное мероприятие, чтобы поздравить и пожелать счастливого пути ее подруге по юридическому колледжу Дженине Ван Гульден, которая наконец получила вожделенное место в Лос-Анджелесе. Катрин слышала, что несколько молодых людей сложились, чтобы купить ей доску для серфинга. Она вышла из лифта, улыбаясь при мысли о жутко неспортивной и плохо владеющей телом Ван Гульден с этой доской на море. А еще пытающейся втиснуть ее в чемодан…

Все еще улыбаясь, она вышла на улицу и стала ловить такси.

Она бы узнала Эйлин повсюду — даже если бы у нее не было чернильных пятен на руках и коротко подстриженных ногтей с ярким полуоблупившимся лаком. В колледже ей здорово доставалось из-за этих ее рук. Катрин подозревала, что на ней будет одна из старых блузок, которые она носила еще в колледже. Это была все та же жизнерадостная Эйлин. Она встретила Катрин бурными проявлениями радости, показывая ей написанные тушью рисунки, которые были действительно замечательны.

— Это моя вторая, то есть первая в Нью-Йорке выставка, — радостно щебетала она. — «Таймс» обещала прислать кого-нибудь для интервью, а может, это была какая-то другая газета, — с сомнением в голосе сказала она, проводя измазанной чернилами рукой по коротким встрепанным волосам.

Им все же удалось поболтать, хотя и не так долго, как они обе хотели.

— Можно встретиться позже, — сказала Эйлин, перехватив очередной взгляд Катрин на часы. Времени у нее оставалось ровно столько, чтобы успеть встретить отца у входа в ресторан, если, конечно, повезет с такси. — Или у нас с тобой будет как в анекдоте про пижонок, которые не могут найти друг для друга место в своем расписании?

Катрин рассмеялась и крепко обняла подругу.

— Ну, мы-то как-нибудь найдем. Позвони, если у тебя есть мой телефон. Или я позвоню, хорошо? Я так горжусь тобой, Клэнси!

— Ладно. Я и сама собой горжусь, — ответила Эйлин и тоже прижалась к Катрин. Потом отпустила ее и вперила в нее изучающий взгляд. — И тобой горжусь, Чандлер. То, что делаю я, требует простой решимости, а то, что делаешь ты, — мужества, и я не уверена, что оно у меня есть.

Катрин улыбнулась:

— К тебе придет рецензент из отдела искусства «Таймс», и ты считаешь, что у тебя нет мужества? У меня бы душа в пятки ушла, а ты!

Смех Эйлин все еще сопровождал ее, когда она вышла на улицу.

Она пришла домой, чтобы переодеться. Выбрала толстую шерстяную юбку, сапоги, длинное пальто с шарфом и уже на улице, направляясь в парк, вытащила из карманов перчатки. Было почти темно. Недели через две в этот поздний час ничего не будет видно, а сейчас она все же видела, что творится впереди, и различила силуэты велосипедистов и бегущих трусцой людей. Она улыбнулась соседке, прогуливающей собаку, и, улучив момент, когда вокруг никого не было, пошла напрямик по газону и спустя минуту оказалась у кульверта. Проявляя по привычке осторожность, проверила, нет ли кого рядом и не следовал ли кто-нибудь за ней, когда она сошла с дорожки. Никого не было видно. Только вдали шумели мальчишки, играющие в футбол.

Сначала в толстой бетонной трубе было довольно прохладно, но дальше стало теплее. Несколько шагов в темноте, поворот — и свет.

Он, конечно, почувствовал ее приближение: он всегда знал, что она должна прийти. И, как обычно, ждал ее на развилке у запертой решетчатой двери, отделявшей внешний мир от его мира.

Улыбаясь, Катрин приблизилась к нему и обняла, на секунду прижавшись щекой к его стеганой куртке и накидке из грубой шерсти. Его ответное объятие было робким и нерешительным: между ними все еще сохранялась некоторая неловкость. Она отстранилась и прислонилась к стене.

— Лиза? — наконец вымолвила она. Он утвердительно кивнул головой. — Я еще кое-что узнала… Сегодня я получила сведения, о которых, думаю, тебе следует знать.

— Какие сведения? — Хотя голос его звучал мягко, но он говорил как бы нехотя, будто не был уверен, что хочет слышать об этом.

— Она связана с одним человеком — своим мужем, — поправилась она. Между ней и Винсентом должна быть только правда — даже в таком щепетильном деле. Он внимательно смотрел на нее, но ей показалось, что мысли его блуждали в другом месте. — Он продает оружие террористам, и его будут судить за это. Вполне возможно, что Лизу привлекут дать против него показания.

Он снова кивнул с отсутствующим видом. Когда он наконец заговорил, она едва могла разобрать слова.

— Я понял, что у Лизы были причины прийти сюда. — Его голос выдавал, как он расстроен.

— Отменили ее выступления, — сообщила она. — Она, по-видимому, уехала из страны.

Он долго молча смотрел на нее. Потом тихо произнес:

— Катрин, она у нас.

Это был удар. На какое-то мгновение она потеряла дар речи. У нее вдруг пересохло во рту.

— Ну что ж, — бодро сказала она, но голос ее звучал неестественно и непривычно для нее самой: показная непринужденность обернулась жуткой фальшью. — По крайней мере, мы знаем, где она.

— Да, — ответил он мягко и задумчиво.

Она больше была не в состоянии это вынести. Если он не хочет или не может все объяснить ей, она сама спросит.

— Винсент, что значит для тебя эта женщина?

Он посмотрел на нее тревожным взглядом, и ей показалось, что он сейчас заговорит.

— Ты можешь мне сказать? — мягко спросила она.

Он не мог заставить себя говорить, не мог заставить себя вспомнить прошлое и вновь пережить то страдание, боль и чувство вины… Выражение лица Катрин, ее растущая неуверенность за их будущее, ее беспокойство и любовь к нему, перед которыми отступали ее собственные треволнения, — все это он чувствовал, пропуская через свои переживания. Он любил ее за мужество. Но… Допустим, он откроет ей всю неприглядную правду и обнажит свою душу перед ней. А что, если она не сможет принять ее, как не смог и он? Что, если это оттолкнет ее от него и от содеянного им?

Но он мог и не узнать, что скажет или как поступит Катрин: он не мог заставить себя говорить об этом. Он отвернулся, оторвав от нее взгляд и устремив его вдаль. Но ему не стало легче. Хорошо. Он может попытаться. Он попытается. Наконец он промолвил:

— Бывают минуты… воспоминания, которые слишком живы во мне и причиняют жгучую боль… — Он говорил тихим, прерывистым голосом и в конце концов совсем умолк.

Она понимала, что воспоминания будут не из приятных, но тем не менее сказала без колебания:

— Расскажи мне об этом.

Он, казалось, слышал музыку, ускорявшую ток крови в его жилах, движение, запах свечей…

— Тогда я впервые ощутил, какую огромную радость могут принести мечты, опьянение оттого, что сердце твое погружается в царство надежды. — Он разворошил потаенные уголки своей памяти, и неприятные воспоминания захлестнули его, погружая в пучину вины и стирая все хорошее и прекрасное, что он хранил в своем сердце. — Тогда я понял, что мечты могут принести невыносимую боль. Боль, способную погубить меня. — Он взглянул на нее, но, увидев в ее взоре озабоченность и любовь, тотчас же отвел глаза. — И погубить близких мне людей.

Она никогда не видела его таким несчастным. Ее охватила острая жалость.

— Каким образом? — прошептала она. — Что произошло? Ты можешь сказать мне, — в голосе ее был страх. — Можешь мне сказать все.

— Когда-то я думал, что смогу, — с трудом выдавил он из себя. — Но есть вещи… то, о чем я мечтал…

— Винсент, — убежденно произнесла она. — Мы никогда ничего не скрывали друг от друга. — Голос ее сорвался на высокую ноту, горло сжалось от страха.

Он с тоской смотрел на нее — один вздох, секунду, час?

— Я знаю, — сказал он и, повернувшись, пошел к железной решетке, закрыл дверь и запер ее за собой, не оборачиваясь назад. А она все стояла, застыв, словно статуя, и болея его болью и страдая.

Винсент выбрал кратчайший путь до жилых помещений. Позже он не мог вспомнить, как ему удалось добраться до своей комнаты, сколько времени он сидел, уставившись на витраж у него над головой, пока наконец не заставил себя встать и отправиться на поиски Отца. Намеренно Лиза не поставит их под удар. Но если за ней следили той ночью, когда она сюда шла, если те, кто продавал другим смерть, знали, куда она ушла, то нужно поставить Отца в известность.

Он продолжал стоять в потемках своей комнаты еще некоторое время, глядя в пустоту и мысленно дотрагиваясь до почти похороненных воспоминаний, как ребенок дотрагивается до больного места или больного зуба. И было так же больно. То хорошее, что он хранил в своей памяти, корчилось от этих воспоминаний. Но к его страданиям прибавилось еще одно, более позднее: Катрин! Катрин, мне очень, очень жаль. Ее глаза — когда он уходил. Он причинил ей боль и ощущал ее как свою собственную. Если он не мог отделаться от гнетущих воспоминаний, не мог рассказать о них, может разрушиться что-то очень ценное.

— Она и я, мы никогда не лгали друг другу, — прошептал он. — Мы всегда открыто говорили обо всем, прекрасно понимая, что иначе появится другая ложь.

Он некоторое время думал о ней, несколько часов или минут — он точно не мог сказать. Катрин. Мысли о ней успокоили его, и он обрел так необходимое ему сейчас мужество. Он предупредит Отца, а потом обратится к себе, как он часто делал в прошлом: обнаружит в себе самое плохое, скрупулезно проанализирует, как от него избавиться, — и преодолеет его.

Как Винсент и предчувствовал, Отец страшно рассердился. Но не только потому, что боялся, что их обнаружат, сколько вызванного приходом Лизы переполоха. Он велел немедленно привести ее. Он скажет ей, чтобы она ушла сию же минуту. Винсент покачал головой:

— Нельзя этого делать, Отец. Мы несем за нее ответственность. Ей некуда больше идти.

Бросив на него раздраженный взгляд, Отец показал Наверх:

— У нее есть весь мир!

— Но это ее дом.

— Был, ты хочешь сказать! — в бешенстве закричал Отец.

Чувствуя на себе сверлящий взгляд Винсента, он беспомощно покачал головой и захромал к стене, намеренно не отрывая глаз от палки, на которую опирался. Похоже, он считал тему закрытой на данный момент.

Винсент с беспокойством наблюдал за ним.

— Отчего же, Отец? — И снова горло его сжалось и слова шли с трудом. Это нужно решить раз и навсегда и именно сейчас. — Почему ты наказываешь Лизу за то, что случилось? — Он опустил взгляд на свои руки и добавил: — За то, что сделал я?

Отец сердито посмотрел на него:

— Никогда так не говори!

Винсент начинал терять терпение. Он сказал со вздохом:

— Ничего не изменилось с тех пор, как ты ее отослал.

— Я не отсылал ее, — резко ответил Отец.

— Отсылал!

— Нет!

Винсент круто повернулся, так что его золотистые волосы хороводом закружились вокруг головы.

— Как ты можешь это отрицать? — сурово спросил он.

Отец с силой стукнул палкой по полу, так что Винсент подскочил от неожиданности.

— Господи Боже мой! Неужели ты не понимаешь? Я должен был тебя защитить! — Он почти кричал. Они смотрели друг на друга, потрясенные взаимной вспышкой ярости.

Защитить — это была сокрушительная правда.

— Защитить меня? — прошептал Винсент. Он рухнул в кресло и потрясенно обдумывал услышанное. — От нее?

Отец покачал головой:

— От разочарования. — Он вздохнул, провел рукой по волосам, продолжая мрачно рассматривать свою палку — Я следил за тобой с первого момента, когда она у нас появилась, видел, как ты рос вместе с Лизой. Я знал, что когда-нибудь она уйдет от нас. Уйдет от тебя. — Он снова провел рукой по волосам, как бы стараясь заслонить глаза, плечи его поникли. — Воспитывая всех вас, я старался быть справедливым. Мне приходилось делать выбор. А сейчас я уже не уверен, что поступил правильно. — В его затуманенных слезами глазах отражался свет, и они блестели. — Единственное, в чем я уверен, — это что каждое мое решение было продиктовано любовью.

Винсент смотрел на него в полном расстройстве. Оказывается, все так неоднозначно, так непросто и то, что Лиза сделала, и то, что сделал он. И Отец. Для него было ужасно мучительно знать, что произойдет, и быть не в силах этому помешать. Он почувствовал на себе внимательный взгляд Отца. Отец ждал. Молодой человек встретился с ним глазами.

— И решение, которое я собираюсь принять, тоже продиктовано любовью. — Винсенту нечего было сказать; дотронувшись до руки Отца, он вышел, зная, что тот поймет его любовь, так же как он понимал любовь Отца.

Прямо возле его комнаты его поймала Саманта. Она появилась со стороны площадки, где была Винтовая лестница.

— Винсент, тебя ищет Лиза. Она велела передать, что будет в бассейне.

— Спасибо, — улыбнулся Винсент, глядя, как она понеслась назад, прямо держа спину и руками имитируя движения балерины. Какая любовь звучала в голосе малышки, когда она произносила имя Лизы, какое явное обожание! «Неужели и я когда-то был таким?» — спросил он себя и направился к себе. Лиза найдет его в свое время. Или пусть подождет. Сейчас ему предстояло кое-что сделать, пока решимость не покинула его.

Он зашевелился, осознав вдруг, что сидит здесь несколько часов и что это викторианское и, следовательно, большое кресло недостаточно велико для него. У него онемели ноги. Он провел рукой по тому месту, где образовались щербинки от его ногтей. Оттолкнувшись от кресла, он встал.

В зале кто-то был… Он обернулся. Стоя на лестнице, Лиза наблюдала за ним почти с таким же бесстрастным, как и у него, выражением лица. Он так ушел в свои мысли, что не слышал, как она пришла.

Как и на остальных обитателях туннелей, на ней была разномастная, но тщательно подобранная одежда, где все компоненты прекрасно сочетались друг с другом. Она напоминала пейзаночку из какого-нибудь балета: длинная, пышная, доходящая до щиколоток юбка, блузка с длинными рукавами и вокруг шеи — платки. Таз и бедра были стянуты треугольной цветной шалью, окаймленной бахромой.

Винсент ждал. Он чувствовал, что не может говорить, — его все еще обжигали недавние воспоминания. Склонив голову набок, она внимательно разглядывала его. Молчание затянулось. Ухватившись обеими руками за перила, она полезла на них.

— Что случилось? — спросила она тоном девочки, изображающей мать. Просительные нотки в ее голосе совсем не вязались с настороженным выражением глаз. — У тебя такое странное лицо.

Она подошла поближе и хотела дотронуться до него. Он понял, что не может встретиться с ней взглядом, и уставился в пол. Он почувствовал, как ее юбка коснулась его ноги.

— Что-то случилось, но это не важно, — сказала она беззаботным голосом. Она немного отступила, но, когда он посмотрел ей в лицо, снова приблизилась. Глаза ее были по-прежнему недоверчивы, но сейчас в них отражалась тревога. Она дотронулась до его руки и слегка сжала ее, затем заглянула ему в глаза: — Ну что, о чем ты думаешь?

Голос его звучал так, будто он не разговаривал несколько лет:

— О том, что здесь произошло… в этом зале.

Лицо ее осветилось улыбкой. Развернувшись, она широко раскинула руки.

— Праздник зимы! Свечи, музыка…

— О том, что произошло между нами.

И хотя он говорил шепотом, она сразу замолчала. Она резко повернулась и воззрилась на него с застывшей улыбкой на устах. Он заставил себя продолжить.

— Все эти годы я не мог себя простить… за то, что сделал тебе больно.

Он не мог сказать, о чем она думает — ни по выражению ее лица, ни по выражению ее глаз. Она только сжимала и разжимала руки на талии, сама не замечая этого.

— За то, что ты вынуждена была уйти.

Она тряхнула головой и беспомощно протянула к нему руки.

— Винсент, — сказала она серьезно. — Я собираюсь начать новую жизнь.

Он смотрел на нее с отчаянием, смешанным с чувством вины и страдания. Она действительно ничего не понимает? Она пересекла комнату и приблизилась к нему, не отрывая от него взгляда, как будто могла таким образом убедить его в правдивости своих слов.

— Ты слишком чтишь прошлое, Винсент, — мягко сказала она. — Это было… — Она беспомощно тряхнула головой. — Это ничего не значит. Так, детская игра.

Она погладила его по плечу и направилась к лестнице, собираясь уходить.

Он закрыл глаза. Слова, так много слов, и все они ничего не значат, — их смысл не доходит до другого человека. Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим.

— Значит, мы сейчас играем?

— Сейчас?

Хотя он говорил тихо, она его услышала, остановилась и повернулась к нему лицом.

Она выглядела такой потерянной, стоя там, на лестнице, такой одинокой. Если уж он не мог найти подходящих слов и убедить ее, что она должна сейчас чувствовать? Его злость на то, что она с ним играла, и чувство безысходности вмиг исчезли. Осталась лишь уверенность, что он должен ей помочь, что его любовь к ней (уже, правда, не слепое юношеское обожание) все еще сильна. Он кивнул.

— Теперь, когда ты в опасности, когда ты боишься, — сказал он мягко, но настойчиво. — Я ведь знаю, Лиза, что ты боишься. Что ты прячешься.

Она резко отвернулась от него, как бы полагая, что, не видя, она и не услышит его слов, — и затихла.

— Ты живешь в мире иллюзий, но иллюзии проходят. — Он дотронулся до ее руки, и внутри у него все перевернулось, когда она непроизвольно отпрянула и устремила на него взгляд, полный ужаса и боли. — Лиза, — прошептал он. — Ты должна мне доверять, как прежде.

Он думал, что она что-нибудь скажет, но она только открыла рот и беззвучно шевелила губами. Позже он спрашивал себя, что бы он тогда сказал или сделал… Он вдруг каждым своим нервом почувствовал страх. Катрин?

Катрин! И звук ее испуганного голоса, эхом отдававшийся в его мозгу: «Что такое?» Он видел мысленным взором, как она отчаянно пытается освободиться от чьей-то железной хватки. Какая-то неведомая сила перенесла ее на другую сторону полутемной улицы. Салон автомобиля, рванувшегося в гущу дорожного движения, страшное осознание того факта, что ее заманили в ловушку.

Он был уже наверху лестницы, прежде чем Лиза успела отреагировать на ужасную перемену в нем и понять, что это не имеет к ней никакого отношения. Даже когда затихли его шаги, она продолжала стоять у лестницы и с немым удивлением глядеть ему вслед.

Ей было так тепло, она чувствовала себя защищенной, в полной безопасности. Винсент обнимал ее, его лицо было прижато к ее волосам, и она пыталась изгнать из памяти воспоминание о том мгновении, когда револьвер Коллина выстрелил в ее руке, забыть его изумленный взгляд и черноту, наступившую, когда он навалился на нее и соскользнул на пол.

Он убил бы меня, он убил бы нас обоих. Она надеялась, что сможет идти дальше с этим грузом.

Катрин зашевелилась. Хотя прошло совсем немного времени, ей казалось, что миновало множество часов. Пыль все еще висела облаком там, где рухнул Коллин.

— Винсент, нам нельзя здесь оставаться.

— Нет, — тихо согласился он, взял ее за руку и повел прочь из здания.

Один раз она оглянулась, но не увидела ничего, кроме теней, зачехленных машин да лунного луча, скользившего по стеклу.

Из длительного путешествия до жилища Винсента она запомнила лишь отрывочные моменты: вот начала саднить оцарапанная рука; вот скрежет в ушах сменился страшной головной болью. Она изо всех сил старалась не упасть, когда Винсент вел ее по узкому туннелю в один из бесчисленных бетонированных закоулков. Там он взял ее на руки и нес до тех пор, пока проход не расширился. Туннель разветвился, и она в одиночку пробиралась по выступу стены, нависшему над канализационным каналом. Когда из тьмы показалось отверстие люка, Винсент стал спускаться первым, держа ее рукой за щиколотку. Он говорил не переставая — Катрин не помнила, о чем именно, в памяти осталась лишь успокаивающая теплота его голоса. Внизу он снова взял ее на руки и понес. Она закрыла глаза и положила голову ему на плечо, стараясь забыть о том, как болит разбитая губа.

Катрин все время говорила себе, что дело могло закончиться гораздо хуже. Теперь ей больше не страшны Коллин и его ужасный дружок Джон. Эта парочка никогда и никому больше не причинит вреда. Она, Катрин, в безопасности, и Винсент тоже.

Потом она утратила ощущение времени и пространства. Прошло какое-то время, и Винсент остановился. Он опустил ее куда-то, Катрин открыла глаза и увидела, что лежит в красном бархатном кресле в его комнате. Вокруг знакомые стены, запах книг, свечного воска, сырого камня и грязи. Быстрыми, ловкими движениями Винсент положил ей под спину подушки, ласково провел по лицу и посмотрел на нее долгим взглядом.

— Тебе больно, я приведу Отца.

Катрин кивнула и поморщилась, потому что от этого короткого движения боль пронзила ее кинжалом от виска до виска. Она положила руку на его ладонь, и он наклонился к ней поближе; его глаза были темны от печали.

— Все в порядке.

Винсент внимательно осмотрел ее, затем кивнул и выпрямился.

— А теперь отдыхай.

— Хорошо.

Когда он ушел, воздух в комнате закружился, и пришлось закрыть глаза. Катрин осторожно откинулась на подушки.

Где-то наверху дважды звякнули трубы. Катрин чуть не подпрыгнула. Тут же расслабилась, но рука, которой она схватилась за раскалывающийся висок, дрожала. Катрин глубоко вздохнула, потом еще раз. Дрожь ослабла, и девушка провела пальцами по щекам, коснулась губ. Травмы казались не такими уж серьезными, зато нервы были совсем ни к черту.

Что же делать с Коллином? Как хорошо Катрин понимала сейчас людей, которые отворачиваются, когда перед ними предстает страшная реальность. Она ничего не пожалела бы, лишь бы просто раз и навсегда забыть о Коллине и никогда больше не вспоминать.

Но так не получится, в реальном мире такое не происходит. Это было бы нарушением всего, во что она верила. Утаить убийство было нельзя. Не может себя так вести юрист, сотрудник аппарата окружного прокурора. Кроме того, устало подумала Катрин, ее отпечатки пальцев наверняка остались на рукоятке револьвера и внутри «ягуара». Надо будет сочинить очень правдоподобную историю, чтобы не подставить Винсента.

Тут она услышала шелест ткани и удивленный возглас. Осторожно повернув голову, Катрин открыла глаза. Все вокруг поплыло, затем в середине комнаты она разглядела темноволосую фигуру. Это была Лиза, смотревшая на нее широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Извини, я не хотела потревожить тебя.

Голос Лизы дрогнул и затих. Она повернулась, готовая выбежать, но Катрин остановила ее. Она села прямо, от чего голова заболела еще сильнее.

— Лиз, подожди!

Катрин сказала это ласковым тоном, не столько даже из-за Лизы, сколько боясь растревожить свою головную боль. Лиза была похожа на юную лань, застигнутую светом автомобильных фар: до смерти перепуганная, готовая броситься бежать при первом же громком звуке.

Лиза обернулась, сделала какой-то сложный жест руками и беспомощно пожала плечами.

— Я просто… я просто искала Винсента, — в конце концов сказала она.

Катрин выдавила слабую улыбку.

— Он скоро придет.

Глаза Лизы испуганно осмотрели разбитое лицо Катрин, и балерина сделала шаг вперед, на свет. Катрин увидела, что на ней французское платье, самая модная модель сезона: ужасно дорогое и на первый взгляд совсем простое. И еще Катрин с замиранием сердца поняла, что Лиза выглядит как человек, уложивший все свои вещи и готовый в любую минуту сорваться с места.

Лицо Лизы было слегка, но весьма умело подкрашено, чтобы подчеркнуть мягкую, подвижную линию рта, выступающие скулы и темно-карие, широко расставленные глаза. Волосы были не длинные, не доставали до плеч, обрамляя прекрасное лицо. Катрин вдруг поняла, что никогда не видела Лизу Кэмпбелл ни на фотографиях, ни в жизни без прически и балетного грима. Какая же она красивая, подумала Катрин. Очень красивая и очень напуганная: темные глаза широко раскрыты от страха, зубы стиснуты, нижняя губа прикушена. Эту гримасу трудно было назвать красивой — ни одна женщина, держащая себя в руках, не позволит себе такого. Лиза сглотнула:

— Что… что с тобой случилось?

Катрин изобразила слабую, грустную улыбку.

— Твой приятель Коллин во что бы то ни стало хотел разыскать тебя, — сказала она, по возможности легким тоном, без драматизма, чтобы не напугать Лизу еще больше. Кроме того, хотелось сделать вид, что уродливые явления мира не имеют к ним обеим непосредственного отношения.

— Он думал, что я знаю, где ты.

Лицо Лизы и прежде было бледным, теперь же кожа ее приобрела и вовсе пепельный оттенок. Румяна казались ярким пятном, намалеванным на этой белизне.

— Коллин? — Она резко покачала головой, отчего волна густых волос упала на лицо. — Я этому не верю!

Это замечание было настолько явной ложью, что не было смысла возражать на него.

— Много людей хотели бы знать, где ты находишься, — с намеком сказала Катрин.

— Кто? — чуть не взвизгнула Лиза. — Кто хочет это знать?

— Генеральный прокурор. Федеральный суд. — Катрин посмотрела Лизе прямо в перепуганные глаза. — Они хотят задать тебе несколько вопросов об Алэне Таггерте.

Это имя, произнесенное вслух, почему-то подействовало на Лизу успокаивающе. Она отвернулась, а когда заговорила, тон был легким и необязательным:

— Ну ничего себе заявление!

Лиза кинула искоса взгляд на женщину с избитым лицом и поспешно отвернулась. Она не имеет к этому ни малейшего отношения! Ни за что она не будет думать ни об Алэне, ни о Коллине!

Мысли помчались по знакомому, истерическому замкнутому кругу. Однако в эту круговерть вмешался мягкий голос Катрин:

— Я уверена, что мистер Таггерт попытается удалить тебя из страны до того, как начнутся слушания. Или найдет какой-то другой способ помешать тебе давать против него показания.

О Господи! Именно этого она и боялась в своих худших кошмарах, старалась не думать об этом. Коллин наверняка не отвез бы ее домой. А если отвез бы на квартиру Алэна в его загородное поместье, ей не удалось бы выбраться оттуда живой. Лиза не сразу обрела дар речи. Руки нервно затеребили складки юбки.

— Клянусь тебе, я понятия не имею, что все это значит. — Лиза и сама почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова, а в глазах Катрин читалось явное недоверие. — Ты ошибаешься!

Катрин сложила руки на груди, встала и подошла к Лизе.

— Ты лжешь мне.

Лицо Лизы вспыхнуло:

— Не смей так со мной разговаривать!

— И ты лгала Винсенту, — неумолимо продолжал голос.

— Нет! Ему я никогда не лгала!

Но истина была уже совсем близко и не желала больше прятаться.

— Ты причинила ему жестокую боль, — грустно сказала Катрин. — И я ничем не могу ему помочь.

Неимоверным усилием Лиза придала себе величественную осанку, расправила плечи и взглянула на Катрин сверху вниз.

— Ну что ж, — процедила она ледяным тоном, — если так, я уезжаю. Причем немедленно.

— Но тебе некуда идти.

— Глупости!

Лиза презрительно рассмеялась, но мускулы улыбающегося лица и ей самой показались холодными как лед — и такими же хрупкими.

— Я могу отправиться в сто разных мест. Например, в Буэнос-Айрес, у меня там прекрасные друзья.

Голос Лизы окреп. Улыбка не казалась уже такой болезненной.

— И сколько времени ты собираешься прятаться? — спокойно спросила Катрин.

— Столько, сколько понадобиться, чтобы выжить, — огрызнулась Лиза и развернулась на каблуках. Она хотела бежать, скрыться, чтобы ничего больше не слышать. Но не успела.

— И что же ты собираешься делать дальше, Лиза? — Мягкий голос пронзил ее насквозь, и Лиза замерла на месте, вцепившись руками в дверную раму. Взгляд ее застыл, устремленный вниз, на пол. — Как ты будешь жить, когда все закончится? Ведь весь мир уже не обожает тебя так, как прежде.

Катрин хотела схватить Лизу за плечи, встряхнуть ее, накричать, чтобы заставить наконец сказать правду, чтобы она во всем призналась. Но Катрин чувствовала, что больше не испытывает гнева. У Лизы было все: красота, талант, слава. И вот она всего лишилась, потому что сделала неправильный выбор. Много лет она пряталась от этого факта, и вот теперь он предстал перед ее взором. Лиза по-прежнему стояла без движения. Трудно было понять со спины, слушает она, а может быть, плачет, шепчет проклятия, отчаянно пытается найти оправдания, продолжая упорно прятаться от истины. Катрин готова была заплакать от сочувствия к Лизе.

— Неужели ты будешь цепляться за всякого, кто на тебя взглянет? Неужели ты не способна на нечто большее?

Наступило молчание. Обе женщины слышали, как издалека доносится смех детей, играющих в прятки в одном из боковых туннелей. Где-то проносились поезда, капала сверху вода. Снова зашелестела ткань: это Лиза обернулась, чтобы взглянуть Катрин в лицо, и сделала неуверенный шаг ей навстречу.

— Почему ты такая недобрая?

— Я не недобрая, — мягко сказала Катрин. — Просто я реалистично смотрю на вещи.

Лиза прикрыла глаза, потом медленно прошла по комнате и тяжело опустилась на край кресла.

— Реалистично, — повторила она и горько рассмеялась. Плечи ее опустились, она грустно кивнула головой. Когда ее глаза встретились с взглядом Катрин, в них впервые читалось понимание. — Ладно, все действительно кончилось.

В это время в дверях появился Винсент и остановился, увидев Лизу. За его спиной, в тени, возник Отец. Лиза смотрела на свои сцепленные руки и не видела вновь пришедших. Потом она снова посмотрела в лицо Катрин, словно желая почерпнуть там силу.

— Кончено, — повторила она, и голос ее дрогнул. — Сыграно. Ты знаешь, что значит для меня слово «сыграно»? — Взгляд снова стал пустым, голос дрожал. — «Сыграно» — это когда доиграна музыка.

Да, музыка больше не звучит. Он все взял, ничего мне не оставил, в отчаянии думала она. Даже музыки, даже танца. Как же теперь жить?

Впервые она почувствовала, что хочет взглянуть в лицо страшной истине, но не получалось.

Когда Винсент наконец ушел от нее, на востоке уже вырисовывалась линия крыш, выделявшаяся на фоне темно-синего неба. Ночью они почти не разговаривали друг с другом — им было достаточно того, что они вместе. К рассвету обоим казалось, что ужасной пропасти, когда-то разделявшей их, никогда не существовало.

Они долго стояли рядом. Когда Винсент наконец сделал шаг в сторону, чтобы утереть заплаканное лицо, Катрин с удивлением поняла, что звуки улицы стали гораздо тише: приближалось утро. Он хотел уйти, но она покачала головой, взяла обе его руки в свои и потянула Винсента за собой, поближе к столу. Они сели рядом, он накинул свой тяжелый плащ ей на плечи, делясь с девушкой своим теплом.

Потом настала ее очередь говорить, а он молчал. Катрин рассказывала свою историю тихим голосом, не следуя хронологии. Главным образом она говорила о своем детстве, драгоценных воспоминаниях давно ушедших дней. О том, как впервые увидела лондонский Тауэр, как задрожала при виде этого старинного замка.

— Но почему? — тихо спросил он, когда она сделала паузу.

— Сама не знаю. — Она задумалась. — Мне захотелось плакать, и я сама не могла объяснить почему. Очевидно, из-за ужасных событий, которые происходили в тех стенах. Или из-за ощущения древности. Тауэр такой древний, каменные ступени лестниц совсем износились.

Он посмотрел на лежащий внизу город.

— А я не могу себе представить, как можно ходить по полам, где разгуливали люди еще тысячу лет назад. Как можно дотронуться рукой до стены, зная, что когда-то ее же касался какой-нибудь Ричард Третий.

После этого говорить стало легче. Он выяснил, что она путает поэта Рильке с автором романа «На Западном фронте без перемен», и стал читать ей стихи этого немецкого поэта. Многие из них показались Катрин слишком туманными, и она по памяти процитировала Винсенту ту поэзию, которую помнила по колледжу — Каммингса, особенно памятного ей потому, что когда-то его стихи читал ей влюбленный в нее мальчик. Винсент заметил, что Каммингс грустен, и в ответ прочитал стихотворение Эмили Дикенсон «Я слышала мухи полет». Катрин совсем про него забыла. Зато она заставила его рассмеяться, прочтя смешное стихотворение Огдена Нэша.

Когда Винсент ушел, было еще темно, но начинало светать.

Следующие дне недели пролетели очень быстро. Ей приходилось очень много работать. Из-за эпидемии гриппа пятеро сотрудников окружной прокуратуры сидели дома, что еще более увеличивало нагрузку. Потом Катрин вызвали давать показания в Федеральный суд, перед большим жюри на процессе Алэка Таггерта. Это заняло почти целый день.

Кое-что удалось выяснить у Дэвида Бруковского, а после того, как она дала показания, и у его босса. Они располагали уже весьма существенной информацией: о полуавтоматических винтовках, захваченных во время налета террористов на Филиппинах и явно ведших к Таггерту; записанные на видеопленку показания человека, чье лицо и голос были закодированы компьютером из соображений безопасности; некий денежный перевод, пропутешествовавший из Лондона в Марокко, потом в Ливан, в Индию, на Цейлон и в конце концов в Сальвадор. Однако главным козырем были показания Лизы: она лично видела многих из посетителей Таггерта, а от этих людей уже можно было выйти на конкретные группировки в конкретных странах. Лиза видела много документов, слышала достаточное количество чисел и цифр, что позволило суду протянуть ниточку к банкам, контрактам и так далее. Дав показания, Лиза исчезла, Катрин пыталась выяснить, где она, не только ради себя, но и ради Винсента. Удалось выяснить, что федеральные службы предложили балерине новую внешность и новое имя. Однако Лиза отказалась. Она сказала, что, сменив личность, не сможет заниматься балетом, а на это она никогда не пойдет. И вообще ей всё равно, что с ней будет в дальнейшем. Пальмиери оказывал ей горячую поддержку на протяжении всего процесса, и по окончании слушаний она уехала в его туристическое агентство в Чикаго.,

Генеральный прокурор сделал главное, что должно было обеспечить безопасность Лизы. Он пустил на процесс прессу и дал ей возможность присутствовать в момент дачи показаний. Алэн Таггерт был человеком практическим и из одной мести убивать бы не стал. К тому же теперь он должен был понять: если с его женой что-нибудь случится — не важно, несчастный случай, болезнь или что-то иное, — ему на хвост сядут и Скотленд-Ярд, и Интерпол, и американцы, уверенные, что это убийство.

Когда Винсент пришел к Катрин в следующий раз, она все это ему рассказала. Он помолчал, глядя на горевший огнями небоскреб компании Крайслер. Потом глубоко вздохнул.

— Это не гарантирует ей безопасность, но все равно сейчас она в большей безопасности, чем за все эти минувшие годы.

— Думаю, она тоже так считает, — сказала Катрин. — И наверное, она будет счастлива.

— Если у нее есть музыка и танцы, тогда она несомненно будет счастлива. А если счастлива она, то я буду счастлив за нее.

Винсент обернулся к Катрин и взял ее руки в свои. Лишь много времени спустя она заметила, что он никогда больше не говорит о Лизе.

Улицы были ярко освещены. Голубые и золотые огни, белый свет фар, красно-зеленое мигание светофоров, освещенные окна небоскребов. Выше всего светились лучи прожекторов на летающих над городом вертолетах и мерцали красным огни на крышах высотных домов; иногда по небу проплывали бортовые огни самолета. В этот вечерний час по улицам сновали мириады такси. По тротуарам гуляли разряженные ребятишки, многие взрослые тоже напялили на себя самые невероятные маскарадные костюмы.

Башенные часы пробили шесть, и их гул ненадолго заглушил какофонию моторов и автомобильных сигналов. В маленькой лавочке, приютившейся в переулке рядом с Мэдисон-сквер, старый хозяин кинул взгляд на часы, висевшие на стене, потом взглянул на наручные часы и встал со стула. Маленькие ножки, с трудом удерживавшие его пузатое тело, засеменили по полу. Старик подошел к двери и перевернул красно-золотую вывеску «МАСКАРАДНАЯ ЛАВКА МОУ. КОСТЮМЫ НАПРОКАТ» другой стороной. Теперь посетителей приветствовала надпись «СПАСИБО, ПРИХОДИТЕ В ДРУГОЙ РАЗ». Хозяин шумно вздохнул. Ну и неделька! У него в лавке осталось всего три костюма, не считая тех, которые вышли из строя. Придется сестре посидеть над швейной машинкой. И еще один костюм нужно отдать в чистку. Ну ничего, теперь суматоха закончена и можно будет не спеша заняться делами. До Нового года время еще есть. Даже на Новый год люди так не сходят с ума, как в День всех святых.

Моу снова вздохнул. Нет, он не против работы — в конце концов, она позволяет жить и платить за квартиру, но черт его раздери, если он способен понять, что заставляет взрослых мужчин и женщин строить из себя дураков. День всех святых — это детский праздник. Осуждающе качая головой, старик потянулся к дверному замку, но тут ручка двери крутанулась сама собой.

Моу чуть не поперхнулся. Он был так увлечен своими мыслями, что совсем не видел мужчину, медленно приблизившегося к витрине с тротуара. Дверь открылась, и клиент вошел в лавку.

— Извините, но мы уже закрыты, — сказал Моу, глядя в лицо незнакомцу. Ну и детина, подумал он с некоторым опасением. Здоровенный, устрашающего вида. И весьма бесцеремонный. Явно привык поступать по-своему.

— Послушайте, — скороговоркой сказал детина, — мне нужен костюм.

Сначала Моу его не понял — певучий акцент показался ему странным. Правда, слово «костюм» до старика дошло. Он отрицательно покачал головой. Мужчина сделал еще шаг вперед, приблизившись к хозяину.

— Если дело в деньгах, у меня их достаточно.

Он достал из кармана целый ворох купюр. Моу посмотрел на деньги, и в желудке у него что-то дернулось — ведь он еще не ужинал. Неужто это пятидесятидолларовая бумажка так небрежно скомкана? Нормальный человек не станет так обращаться с деньгами. Да еще вечером, когда стемнело.

Моу решил, что, если это псих, препираться с ним не стоит. Он вернулся к прилавку, чувствуя спиной взгляд этого иностранца.

Ирландец, вот кто это такой. Моу оперся локтем о прилавок и попытался изобразить улыбку.

— Послушайте, у меня ничего не осталось, — терпеливо сказал он. — Приходите завтра, и можете выбрать любой наряд: Джесси Джеймс, Дарт Вейдер, король Артур! Что угодно! Но сами понимаете — День всех святых, конец рабочего дня.

Старик пожал плечами. Ирландец слегка нахмурился, словно и сам с трудом понимал густой еврейский акцент хозяина. Когда смысл сказанных слов до него дошел, он нахмурился еще больше. Улыбка Моу стала нервной. Он сунул руки в карманы, чтобы клиент не заметил, как они трясутся.

— Ну хорошо, хорошо, я посмотрю на складе. Может быть, что-то еще осталось.

Он опасливо обошел мужчину стороной и раздвинул занавеску, отделявшую тесный торговый зал от длинного складского помещения.

— Вас не смутит, если костюм будет слегка помят или там пуговицы будет не хватать? — спросил он.

Голос его гулким эхом перекатился в пустом помещении.

— Не важно! — заорал ирландец. — Главное, давай пошевеливайся.

Моу слышал, как посетитель мечется у прилавка, шуршит газетой. Так-так. Остался костюм волшебной принцессы для девочки лет шести с надорванным крылышком. Всадник без головы с маской из пустой тыквы. Пахнет довольно паршиво, к тому же этот детина не влезет в тесную рубашку и узкие штаны. Еще несколько нарядов тоже предназначались для худеньких женщин и щуплых мужчин. Единственный костюм подходящего размера остался на вешалке нарядов из времен революции. Конечно, длинноват, к тому же многие не любят короткие обтягивающие штаны и чулки. Моу снял мундир с вешалки, прихватил с собой аксессуары: мушкет, красный камзол, белые панталоны, черный жилет, ботфорты, треуголку и белый напудренный парик. Не так-то просто было тащить всю эту бутафорию по узкому коридору.

— Вот, — пробормотал он, сваливая все это имущество на прилавок. — Примерьте, может, подойдет.

Он поднял глаза на посетителя и увидел, что тот весь перекосился от ярости.

— Ты что, шутки со мной шутить вздумал? — заревел ирландец.

Пара мощных рук схватила Моу за шиворот и чуть не оторвала от земли. Посетитель отшвырнул хозяина в сторону и прорычал:

— Немедленно убери отсюда эту гадость и принеси мне что-нибудь приличное!

Взгляд у клиента был весьма устрашающий, и Моу подумал, что скорее всего заперт один на один с человеком, которому приходилось обагрять свои руки кровью. Что-то такое было в его глазах. Наверняка один из полоумных ирландцев, которые палят друг в друга и швыряют бомбы в школьников и домохозяек, подумал Моу с неприязнью. Зачем только он сюда притащился пугать честных людей?

Однако погибать из за какого-то дурацкого маскарадного костюма не хотелось. Моу встряхнулся, изо всех сил пытаясь изобразить достоинство. Это было довольно трудно, потому что больше всего сейчас хозяин был похож на дрожащего кролика. Он вышел снова в узкий коридор, собираясь по-тихому улизнуть через задний ход, но в это время уголком глаза заметил что-то красно-зеленое. Как же — он совершенно забыл про клоунский костюм! Костюм так давно стоял в витрине, что с одной стороны совершенно выгорел. Размер был самый что ни на есть большой, к тому же клоунские наряды всегда очень просторные. Моу бросил на пол красный мундир и снял с витрины манекен.

— Вот, держите, — сказал он клиенту. — Может, костюм, слишком большой, но ничего другого у меня нет.

Моу старался привести в порядок свой подбородок, чтобы тот не дрожал так явно. Потом взглянул ирландцу в глаза и изо всех сил напрягся, чтобы выглядеть поувереннее.

— Если это не подойдет, идите ищите в другом месте.

— Подойдет.

Мужчина сунул на стойку несколько купюр. Моу искоса взглянул на деньги, но трогать их не стал.

— Переодеться можете вон там, — показал он на кабину.

Ирландец бросил на прилавок свой плащ, газету, схватил костюм клоуна и скрылся за занавеской, задернув ее за собой. Моу оперся о прилавок, чтобы не подогнулись дрожащие колени. Надо будет попросить племянника сделать одну кабинку побольше для таких вот здоровяков. На всякий случай хозяин отвернулся, чтобы этот псих не подумал, что он за ним подглядывает. Обижать скандального ирландца совсем не хотелось. Моу взял со стойки оставленную газету и стал ее проглядывать.

Газета была открыта на четвертой странице, где располагалась колонка светской хроники. Обычно Моу сюда не заглядывал, однако взгляд его сейчас упал на обведенный карандашом заголовок: «БАЛ-МАСКАРАД В ЧЕСТЬ ИРЛАНДСКОЙ ПАЦИФИСТКИ». Знаем мы этих пацифистов! Моу возмущенно фыркнул. Тип, который переодевался сейчас у него в кабинке, не мог иметь к пацифизму ни малейшего отношения!

Тем временем Майкл Макфи, с трудом поворачиваясь в тесной каморке, снял с себя пиджак и повесил на крюк. Слава Богу, хоть штаны снимать не придется, можно натянуть идиотский наряд клоуна поверх них. Он сунул ногу в штанину и чуть не потерял равновесие — едва успел схватиться рукой за стену. Макфи тихо и многословно, выругался, употребив все бранные слова, какие только мог вспомнить. Сбоку дуло. Он повернулся, поправил занавеску и с подозрением взглянул на хозяина лавки. Тот стоял у прилавка, углубившись в чтение газеты. Майкл пожал плечами — ничего примечательного из статьи старик не почерпнет. Слава Богу, хозяин перестал обращать на него внимание. Не надо было срываться из-за этого проклятого красного мундира. Тебе надо быть осторожнее, Майкл Макфи, сказал он сам себе. Шон О’Рейли ни за что не совершил бы подобной ошибки. Он оторвет голову своему помощнику, если тот не сумеет пробраться на этот буржуйский бал и прикончить Бриджит О’Доннел.

Макфи снова потерял равновесие и покачнулся. Хорошо, что Моу не смотрел на него в этот момент, иначе старик бы бухнулся в обморок от страха — из-за пояса брюк у ирландца торчал пистолет.

Это был совсем другой мир. Он такого себе и не представлял. Такие просторные апартаменты, столько людей! Их наряды говорили о богатстве: дорогие ткани, отличный покрой. Прически у женщин свидетельствовали о высоком уровне сконструировавших их мастериц. Сначала Винсент постоял у дверей террасы, оглядывая толпу с безопасного расстояния. Он искал взглядом единственную, кого здесь знал. Она стояла в густой толпе возле лестницы. Теперь нужно было найти еще одну женщину. Ее Винсент не знал, но почему-то был уверен, что сразу опознает.

Как ни странно, он больше не испытывал страха. Стоило ему сделать решительный шаг, и страх остался по ту сторону дверей, где гулял по террасе теплый, вихрящийся ветер. Сначала Винсент держался осторожно, но понемногу успокоился. Он свободно разгуливал среди гостей Джона Бреннана, и никто не обращал на него внимания. Они слишком заняты погоней за удовольствиями, а также своими заботами, подумал он.

Мимо сновали слуги в ливреях, их лица были прикрыты масками или размалеваны краской. Слуги разносили подносы с бокалами и какими-то крошечными, изысканными закусками. Винсенту тоже предлагали, но он отказывался. В бокалах наверняка были алкогольные напитки, а он их не выносил. Аппетита тоже не было — просто из-за обилия впечатлений. Один раз Винсент все-таки остановился, пораженный и очарованный. Дело в том, что слуга с низким поклоном предложил ему узорчатый серебряный поднос, на котором красовалась хрустальная ваза, обложенная льдом. Лакей сказал, что это икра, белужья икра. Та самая икра, которую ели русские цари. Наверное, сама княжна Анастасия намазывала тоненькие тосты этой черной пастой, проводя время на таких же вот балах.

Винсент приблизился к танцующим. Его внимание привлек натурального вида скелет. Музыка была слишком резвой на его вкус и не произвела впечатления. Потом зазвучал вальс. Винсент отошел в сторону, откуда было лучше видно, и стал смотреть.

Вот она. Маленькая женщина в узком платье и длинных, по локоть, перчатках, в коричневой маске с перышками. Танцует с мужчиной в рогатом шлеме. Она легко парила в вальсе, проворно переступая ногами. Ее манера танцевать была непохожа на то, как танцевали все остальные. Не сразу Винсент понял, что маленькой женщине очень трудно поспевать в такт за широкими шагами своего рослого кавалера. Сквозь узкую маску викинга было видно сосредоточенно-насупленное лицо. Кавалер явно мучился и страдал, дожидаясь, пока закончится эта пытка. Время от времени доносился громкий шепот:

— Ой, черт! Извини, Бриджит!

— Ничего, Томас, ничего страшного.

— Ах, проклятье!

Это была Бриджит О’Доннел, танцевавшая вальс со своим рослым телохранителем. Одновременно она разглядывала публику, и во время одного из стремительных поворотов взгляд ее упал на Винсента. Бриджит надавила Томасу на плечо, чтобы он снова развернулся и она могла получше разглядеть незнакомца. Музыка прекратилась. Гости зааплодировали, гул голосов стал громче, заполняя образовавшийся звуковой вакуум. Музыканты отложили инструменты, ударник встал и потянулся, пианист опустил крышку рояля и взял со столика бокал. Бриджит О’Доннел приподнялась на цыпочках, стараясь не упустить из вида человека в плаще.

Винсент стоял на месте, поняв, что обратил на себя внимание. Это наверняка Бриджит О’Доннел, и сейчас она к нему подойдет. Викинг взял ее за руку, бросив на Винсента подозрительный взгляд. Бриджит рассмеялась. На миг ее заслонила толпа, а когда Винсент увидел писательницу вновь, она направлялась прямо к нему.

Это судьба, подумал он и не стал больше об этом размышлять. Сегодняшняя ночь — особенная. Он всегда это знал.

— Бриджит О’Доннел? — тихо спросил он, когда она приблизилась.

Она улыбнулась.

— Собственной персоной.

Протянула руку.

Он слегка заколебался, но она этого не заметила. Потом, не снимая перчатки, осторожно пожал маленькие пальчики.

Винсент все время помнил, что вокруг огромное количество людей, что неподалеку находится Катрин. Помнил — и вдруг обо всем забыл. Осталась только эта женщина, дружески пожимавшая ему руку и смотревшая на нею, как на старого товарища.

— Я не хотел помешать вашему танцу, — в конце концов сказал он, нарушив затянувшуюся паузу.

Она улыбнулась:

— Это был акт милосердия. Томас — хороший друг и храбрый человек, но танцор никудышный.

Бриджит придвинулась поближе, чтобы рассмотреть его лицо, и Винсент, к собственному изумлению, почувствовал, что его не смущает этот взгляд. Какая прекрасная маска, думала Бриджит. И вместе с тем очень простой наряд: черный шерстяной плащ, кое-где с заплатами черной кожи, старинного покроя рубашка, обтягивающие бриджи, перчатки с раструбами и сапоги. Нет, самой интересной деталью этого маскарадного костюма, несомненно, была маска. А может быть, это не маска, а особый театральный грим. Голос очень хорошо соответствовал облику — глубокий, звучный, сильный, но с оттенком нежности.

— Как странно, — тихо сказала она. — У вас такой вид, как будто вы странствовали с Кухулином или ходили в плаванье с Тезеем.

Голос Бриджит оборвался. Может быть, в другой обстановке ее слова смутили бы его. Но не сегодня.

— Я путешествовал с ними в моих мечтах. А иногда — благодаря вашим книгам. — Винсент заготовил эту фразу заранее, но сейчас слова ровным счетом ничего не значили. — Ваша проза помогла мне выжить в самые мрачные моменты моей жизни. Она глубоко трогала меня, заставляла думать.

Внезапно Винсент смешался. Наверняка она слышала подобные признания уже множество раз.

— Я просто… хотел сказать вам об этом и поблагодарить вас.

Когда она ответила, улыбки на ее устах не было. Лишь темные глаза смотрели тепло и ласково из-под совиных перьев.

— Пойдемте, — позвала Бриджит. — Отведите меня на свежий воздух.

Вернувшись в зал, Катрин увидела их стоящими вместе. Девушка зябко ежилась, потому что ночная прохлада остудила ее голые плечи и шею. Сначала Катрин подумала, что ошиблась, но нет, действительно это был Винсент в самой гуще бала Джона Бреннана. Винсент и Бриджит О’Доннел. Катрин долго смотрела на них, сама не своя от изумления, а потом стала пробираться вдоль стены к оркестру.

Гости уже узнавали Бриджит О’Доннел и расступались, давая ей дорогу. Она обошла танцевальную площадку по периметру, чтобы избежать встречи с Каваногом и другими телохранителями. Те, разумеется, сосредоточились возле лестницы и входа, рассчитав, что она непременно пройдет мимо. Некоторые из гостей, провожая взглядами Бриджит, перешептывались:

— Кто это с ней?

— Не знаю. Просто кто-то в маске.

— Так-то оно так. Но обрати внимание на походку. Наверняка это кто-то из профессиональных актеров. Как ты думаешь?

— Может быть, но что это за роль?

В зале было жарко и душно. Бриджит поняла это, лишь когда она и ее неизвестный спутник вышли в сад. Писательница подошла к стене, облокотилась на парапет и обернулась к Винсенту.

Небо было ясным. Ветер стих. В небе сияла полная луна, казавшаяся вдвое больше, чем обычно. Вторая такая же отражалась в глади пруда. По аллеям парка прогуливались люди — некоторые в маскарадных костюмах, некоторые в обычной одежде. Особняком держались двое: женщина в длинном платье и высокий мужчина, чья белоснежная рубашка ослепительно сияла в лунном свете. Через руку женщины был перекинут черный плащ. Они шли в полном молчании, глядя по сторонам. Винсент свернул в сторону от пруда и отвел Бриджит в густую тень. Там он чувствовал себя менее уязвимым. Она замедлила шаг и остановилась под деревом, словно понимая, как хочется ему оказаться в темноте. Там Бриджит сняла маску и улыбнулась.

— Я доверяю вам, Винсент. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Он почувствовал, что ее глаза устремлены на его лицо. Их взгляды встретились. Что-то в окружающей их темноте было неладно, однако он пока не видел причин для беспокойства. Когда они входили в парк, никто за ними не следил — это точно.

— А может быть, и представляете, — закончила Бриджит.

Он снова взглянул на нее. Как странно — она догадывалась теперь, кто он такой, но не проявляла ни страха, ни отвращения. Еще более удивительно то, что ее понимание вовсе его не пугало.

В конце концов, сегодня был Саоуэн; стена между мирами сделалась совсем тонкой и продолжала утончаться.

До гостиницы было не так уж далеко — всего дюжина кварталов. Неприглядное четырехэтажное кирпичное здание с неоновой вывеской, в которой не хватало первой буквы, располагалось в убогом и бедном районе. Гостиница была без названия. Просто отель, и все. Несмотря на всю непродолжительность поездки, Катрин казалось, что никогда еще она не сидела за рулем так долго. Джеми Харланд прислонился к дверце, чтобы держать на мушке обеих женщин. Пистолет он опустил на колено, но был все время настороже.

По дороге ничего примечательного не случилось. Джеми за всю дорогу не сказал ни слова. Катрин сконцентрировалась на дороге, боясь, что любая оплошность спровоцирует выстрел — Харланд может решить, что она нарочно устроила аварию, чтобы привлечь к себе внимание. Катрин не сомневалась, что он тут же пристрелит их обеих. Бриджит тихой тенью затаилась на заднем сиденье. Всего один раз она шевельнулась, словно что-то хотела сказать, но Джеми дернул головой в ее сторону, и она вновь затихла. Писательница смотрела в окно на Нью-Йорк, стараясь не глядеть на убийцу. К счастью, неподалеку от входа в отель нашлось место для стоянки. Катрин боялась, что машину негде будет поставить, и тогда Харланд решит прикончить или оглушить одну из них, чтобы не идти по улице сразу с двумя заложницами. Осторожно, осторожно, говорила она себе, открывая дверцу и ступая ногой на тротуар. Харланд так и вцепился в рукоятку пистолета. С момента убийства Майкла Макфи ирландец был как бы не в себе. Он весь дрожал, предвкушая расправу с последней из своих жертв.

На миг Катрин показалось, что Бриджит откажется выходить из машины. Писательница и в самом деле, кажется, собиралась это сделать. Тогда Джеми обежал вокруг машины, заломил Катрин руку и приставил ей пистолет прямо к лицу. Бриджит вышла из машины и захлопнула дверцу. Джеми улыбнулся, взял Катрин под руку, чтобы прохожие принимали их за парочку, и велел Бриджит идти с другой стороны и чуть впереди.

— Проводите меня, голубки, — с угрожающим смешком сказал он.

Ни одна из женщин не улыбнулась, с его лица улыбка тоже исчезла. Они пересекли улицу и поднялись по ступенькам на крыльцо. Бриджит открыла дверь.

Вестибюль был когда-то выкрашен в тускло-коричневый цвет, но с тех пор прошло немало лет, и годы эти выдались нелегкими. Пол был устлан старым линолеумом, украшенным узором из розочек и листочков. О первоначальном цвете этого покрытия можно было только догадываться, особенно в неярком электрическом освещении. В фойе стояло два продавленных кожаных кресла, между ними — торшер с лампочкой в сорок ватт. В одном из кресел сидел старик, читая газету. Он даже не поднял головы, чтобы взглянуть на вошедших. У стойки в не менее дряхлом кресле дремал портье. Джеми Харланд с недоверием взглянул на допотопный лифт и жестом велел своим спутницам подниматься по лестнице.

Второй этаж, третий. Линолеум здесь был еще хуже, чем в вестибюле. На стенах — желтые подтеки. Два коротких коридора, в каждом — шеренги одинаковых дверей. Джеми вынул из кармана ключ, взглянул на бирку, осмотрелся по сторонам и махнул пистолетом направо. Катрин и Бриджит переглянулись. В глазах писательницы читалось отчаяние. Катрин не была уверена, что ее лицо выглядит лучше. Но она решительно качнула головой, надеясь, что Бриджит ее поймет: нельзя ничего предпринимать пока убийца готов на все. Ирландка осторожно коснулась на ходу ее руки.

В холле пахло застарелым кухонным жиром, убежавшим кофе, плесенью, несвежим пивом. Еще издалека они услышали раскатистый, оглушительный кашель, доносившийся из номера Шона О’Рейли. Его комната была предпоследней по коридору. Если Катрин правильно ориентировалась, ее окна выходили во внутренний двор. Новый взрыв мучительного кашля раздался, когда они приблизились к самой двери. Звякнуло стекло — это бутылка ударилась о стакан. Потом тишина и новый взрыв туберкулезного кашля. Бриджит оперлась рукой о стену и закрыла глаза. Джеми схватил ее за локоть и молча повернул ключ в замке. Очень осторожно он приоткрыл створку, которая громко скрипнула. Харланд чуть слышно выругался.

Кашель прекратился. Заскрипели пружины кровати. Сердитый визгливый старческий голос спросил:

— Майкл, это ты?

Джеми снова выругался и ладонью толкнул Бриджит вперед — та так и влетела в комнату. Прежде чем Катрин успела отреагировать, ирландец швырнул ее следом, а сам бросился вперед, прикрываясь своими жертвами.

Старик лежал на кровати меж двумя настольными лампами, стоявшими на тумбочках. Редкие седые волосы прилипли к покрытому каплями пота лбу. Крупное, изможденное лицо больше подошло бы какому-нибудь здоровяку, а не этому доходяге. Шон О’Рейли выпрямился и сел. Ноги его были обмотаны одеялом, нижняя рубашка мешком повисла на плечах. На одной из тумбочек стояла бутылка ирландского виски и полупустой стакан. Пахло спиртным и потом, хотя окно было открыто и ветер шевелил занавески, посылая в комнату свежий ночной воздух.

Бриджит бросилась к кровати, не дожидаясь, пока старик поймет, что происходит. Всхлипывая, она обняла отца за шею. Он прижал ее к себе, погладил по плечу, зашептал что-то па ухо. Не сразу О’Рейли заметил, что они в комнате не одни. Он бросил на Катрин короткий удивленный взгляд, но вид Джеми Харланда, судя по всему, все ему объяснил. Возможно, старый ирландец и не знал, кто это, но зачем этот человек сюда явился, догадывался. О’Рейли напрягся и отодвинул Бриджит в сторону.

— Очень трогательно, — саркастически заметил Джеми. — Я прямо прослезился.

— А ты кто такой? — спросил Шон. — Где Майкл?

Джеми ухмыльнулся.

— Майкл горит в аду, старик, и скоро ты к нему присоединишься.

Катрин коснулась его руки, но Харланд свирепо отмахнулся. Катрин отлетела в сторону, ударилась о тумбочку и едва успела подхватить бутылку виски, иначе та упала бы на кровать.

— Джеми, это старый больной человек! — тихо сказала она. Харланд и не подумал ей ответить. Зато Шон бросил на нее злой, испепеляющий взгляд, а потом расправил плечи и повернулся лицом к врагу.

— Я достаточно силен, чтобы плюнуть в рожу таким, как он, — процедил Шон. — Давай стреляй, все равно я умираю.

Бриджит слабо вскрикнула и схватила отца за руку. Тот закашлялся. Страдальческий взгляд писательницы устремился на Катрин. Катрин осторожно посмотрела на Джеми, налила в стакан виски до самого верха и протянула старику. Тот немного отхлебнул, чтобы смочить горло.

Джеми злобно осклабился:

— Не беспокойся, ты умрешь раньше, чем ты думаешь. Но сначала ты увидишь, как у тебя на глазах умирает твоя дочь.

Шон выронил бы стакан, если б Катрин не подхватила его. Она сделала несколько шагов от кровати, не сводя глаз с Бриджит. Та поднялась и распрямила плечи, повторяя жест, который минутой раньше сделал ее отец. С высоко поднятой головой она обернулась к Джеми Харланду, но тот смотрел только на Шона, наслаждаясь зрелищем поверженного врага.

— Ради Бога, только не это! — прошептал старик, подавив приступ кашля. — Бриджит тут ни при чем. Она никогда… Это я тебе нужен, не она! — Он снова поперхнулся. — Бога ради, сжалься!

Джеми Харланд торжествующе улыбнулся. Его глаза были черными и жестокими, похожими на два камешка. Он вскинул руку с пистолетом.

— Да, я смилуюсь над ней так же, как вы смиловались над Билли, — ровно произнес он.

Бриджит выпятила вперед челюсть и сделала еще один шаг. В ее лице не было ни малейшего признака страха. Джеми стиснул палец на спусковом крючке, и в этот миг Катрин внезапно повернулась и выплеснула писки из бокала прямо ему в глаза. Харланд вскрикнул и прижал ладони к глазам, а Катрин стремительно бросилась вперед, выбила пистолет из его руки и швырнула под кровать. Потом развернулась на каблуке и со всей силы двинула локтем ему в живот. Харланд согнулся в три погибели. Катрин нанесла еще один удар, от которого Джеми отлетел к тумбочке и лишь чудом удержался на ногах — ухватился рукой за стойку. Он по-прежнему ничего не видел и тер пальцами глаза.

Катрин обернулась к кровати и увидела дуло пистолета. Шон О’Рейли поднял оружие и теперь держал его обеими руками. Ствол немного подрагивал, но с такого расстояния промахнуться било невозможно, тем более что Джеми практически ослеп и не обращал внимания ни на что, кроме боли, разъедавшей его глаза. Шон взмахнул пистолетом, чтобы Катрин отошла в сторону.

— Назад! — крикнул он. — Может быть, я и умираю, но еще одного оранжистского убийцу на тот свет я с собой прихвачу.

Бриджит сделала один неуверенный шаг к кровати и застыла, глядя на отца так, словно он был каким-то фантастическим чудовищем.

— Отец, — прошептала она. — Не нужно!

Шон кинул на нее жесткий взгляд и снова посмотрел на врага, который выпрямился и глядел на него яростными покрасневшими глазами.

— Мне это тоже не нравится, но сделать это нужно. Этот ничуть не хуже своего брата, подлого убийцы.

Наступило молчание. Бриджит отшатнулась от кровати. Отец гневно посмотрел на нее:

— Это такие, как он, убили твою маму!

— Я знаю, — ровно ответила Бриджит. — А такие, как ты, убили Айана.

Она сделала еще два шага и заслонила собою оранжиста.

— Прочь с дороги, — зарычал Шон.

— Нет. — Она упрямо сжала губы и сложила руки на груди. — Этому нужно положить конец.

— Делай, как я тебе говорю, девочка. Ведь я твой отец!

— Неужели? — Она сердито рассмеялась. — Вот это новость! Если ты решил совершить убийство, то не останавливайся. Что для тебя значит еще один труп? Подумай только, какая отличная героиня из меня получится после смерти!

Он окаменел от этих слов. Взгляд его оставался свирепым, но Шон не нашелся что сказать. Пистолет он продолжал держать наготове.

— Ну что же ты? Давай! — Ее голос звучал вызывающе. — Чего ты ждешь? Ведь я всего лишь предательница, оранжистская шлюха! — Он не мог пошевелиться, тогда она крикнула: — Стреляй!

Было мгновение, когда Катрин показалось, что Шон выстрелит: его палец, сжался на спусковом крючке, курок дернулся. Но тут рука его задрожала, а потом затряслось и все тело. Шон с ужасом взглянул на пистолет в своей руке, словно впервые понял, что собирается сделать. Оружие упало на кровать.

— Бриджит, — еле слышно умоляюще прошептал он. Голова его рухнула на подушку, и он зарыдал.

Лицо Бриджит смягчилось. Она хотела броситься к отцу, но Джеми Харланд ждал именно такого мгновения — он схватил ее рукой за горло и прижал к себе. Затем выхватил из ножен пиратскую саблю, атрибут своего маскарадного костюма. Сверкнул клинок настоящей, остро наточенной стали. Харланд прижал саблю к горлу Бриджит и попятился со своей добычей к окну.

Пойдем со мной, Бриджит, птичка моя, — проворковал он. Ласковые, слова плохо сочетались с дрожащим от напряжения голосом. — Мы уходим с этой вечеринки.

Катрин шагнула в сторону, стремясь улучить момент, чтобы спасти Бриджит. Однако Джеми находился на противоположном конце комнаты, подбираясь к окну. Он отдернул штору, перекинул ногу через подоконник — каблук звякнул о пожарную лестницу. Бриджит кинула на отца испуганный взгляд. Старик задергался на кровати, словно пытался броситься ей на помощь — чего бы это ни стоило. Но Джеми кинул на него предостерегающий взгляд и провел клинком по белой коже Бриджит. Шон замер на месте. Джеми кинул угрожающий взгляд на Катрин. Теперь он знал, чего она стоит, и ни за что не подпустил бы ее к себе. Катрин остановилась и в отчаянии смотрела, как Харланд вылезает в окно. Оранжист бросил на О’Рейли взгляд, исполненный мрачной угрозы.

— Я еще найду тебя, старик.

Шон ахнул: в окне возникла неизвестно откуда взявшаяся длинная рука в чем-то белом, похожая на звериную лапу. Рука схватила Джема за воротник и дернула в сторону. Освободившаяся Бриджит чуть не упала на пол. Шон болезненно закашлялся, но перед тем, как согнуться в приступе, успел увидеть две мужских тени за шторой. Это был Джеми и еще какой-то человек, огромного роста, с растрепанной шевелюрой и, кажется, в просторном плаще. Потом Шона затрясло в кашле, и он не услышал ни оглушительного рева, ни пронзительного крика. Бриджит схватилась за спинку кровати и села. Обняла отца, изо всех сил прижала его к себе. Катрин бросилась к ним, но в это время из окна на пол рухнуло тело оранжиста. Она нагнулась, пощупала пульс. Он был без сознания, никаких тяжелых травм, судя по всему, не было. Катрин подобрала юбки, подбежала к окну и выглянула. После душной комнаты воздух показался чистым и прозрачным. На пожарной лестнице никого не было. Катрин вздохнула и вернулась в комнату.

Джеми валялся на потертом линолеуме, похожий на куклу. Бриджит и Шон сидели на кровати, крепко обнимая друг друга. Ее залитое слезами лицо было прижато к его плечу, а старый ирландец гладил дочь по волосам, целовал в лоб, шептал что-то ласковое на ухо. Писательница взяла его руку и прижала к своему лицу.

Рождество выдалось странным: отец Катрин уехал во Флориду, большинство друзей отправились в Колорадо или в Европу кататься на лыжах. Она тихо отметила праздник с ближайшей подругой Дженни и ее молодым человеком, а на следующее утро отвезла Бриджит О’Доннел в аэропорт — та возвращалась в Ирландию. Шон О’Рейли умер за два дня до Рождества. Всего неделя миновала с тех пор, как начался процесс над Джеми Харландом, обвинявшимся в убийстве Майкла Макфи, похищении людей и угрозе оружием. Поздно ночью на балкон к Катрин пришел Винсент, и она подарила ему единственный подарок, от которого, она знала, он не откажется — толстый томик ирландских стихов, сказок и песен в кожаном переплете и еще экземпляр «300 дней», подписанный Бриджит.

Зима была холодной и суровой. Они редко встречались у нее на террасе, а входить в ее квартиру Винсент отказывался. Она знала, как опасается он перейти барьер, разделяющий их миры, а потому не настаивала. Зато они часто встречались в подвале ее дома или в верхних этажах подземного города. Иногда они часы напролет прогуливались по подземным переходам и узким туннелям, вырубленным в камне. Они много разговаривали, продолжая лучше узнавать друг друга.

Ей казалось, что она не уснет. Тем не менее сон пришел, и глубокий, хоть продолжался всего пару часов. К счастью, телефон не звонил — Катрин боялась, что нервы ее не выдержат, даже если это будет самый обычный звонок. Прежде чем отправиться на работу, она вставила в автоответчик чистую кассету, а старую сунула в переносной диктофон, проверила батарейки, захватила легкие наушники.

Пока она ехала в автобусе, слушать запись сил не было. Катрин и в обычные-то времена не любила расхаживать в наушниках, боясь, что кто-нибудь незаметно подберется сзади. И уж тем более не хотелось ей слушать тот голос в подобных обстоятельствах. Пусть уж за спиной будет надежная стена. Она и не представляла, до чего уязвимым ощущает себя человек, попавший в такое положение. Придется подождать, пока она не окажется в офисе, а там нужно будет выделить время, чтобы произвести расследование.

Катрин бросила сумку на стол и отправилась попить кофе. По дороге она зашла в компьютерный зал. Дейв Осмонд уже трудился, обрабатывая какой-то список имен из банка данных. Дейв был студентом последнего курса университета, учился на вечернем факультете, а днем работал в прокуратуре. Одному Богу было известно, когда этот парень спит. Он выглядел пятнадцатилетним переростком, который вымахал в длину, но еще не успел набрать мяса. Тем не менее Дейв считался в департаменте отличным программистом. Основной сотрудник компьютерного зала, Эди, взял отгулы, поэтому у Катрин не было иного выхода, кроме как обратиться к Дейву. Несколько минут они шутливо болтали о том о сем, потом она изложила суть дела. Осмонд сказал, что задание совсем нетрудное: он в два счета составит список всех дел, которыми она занималась за время работы в прокуратуре. По крайней мере, если речь идет только об именах, датах и краткой истории. Катрин решила, что такой информации вполне достаточно, чтобы освежить память. Во всяком случае, более подробные данные за один день получить было бы невозможно.

Как знать, может быть, ответ на мучающий ее вопрос найдется среди этих старых дел. Если так, Катрин хотела выяснить это как можно скорее. Ей страшно было подумать, что придется возвращаться в квартиру одной и сидеть там в четырех стенах, а тем временем кто-то будет наблюдать за ней…

Но нельзя настраивать себя таким образом. Думай об этом как о шараде, сказала она себе твердо, вернувшись на рабочее место. Да, это шарада, это проблема, не имеющая к тебе непосредственного отношения, проблема, которую нужно решить. С некоторым облегчением Катрин заметила, что кофе в ее руке не дрожит. Значит, нервы в порядке.

На столе был обычный бардак — много важных дел, но ничего суперсрочного. Морено прислал пять огромных папок, в которых нужно было разобраться, отметить красным фломастером самое важное и изложить суть на отдельном листке бумаги. Но это может подождать до следующего понедельника. Катрин вспомнила про Джо и нахмурилась, раздвигая на столе бумаги, чтобы поставить кофе. Она должна вспомнить что-то важное, только непонятно что. Джо не оставил ей обычной кипы бумаг, помеченных его излюбленным «срочно» или «сверхсрочно». Сколько раз Катрин смеялась или ругалась, глядя на эти пометки. Ее реакция зависела от степени загруженности. Что же такое связанное с Джо она должна вспомнить? Во всяком случае радовало уже то, что не осталось полудюжины незаконченных дел с прошлой недели.

Она отхлебнула кофе и поморщилась. Кофе остыл и казался слишком крепким. Но не возвращаться же вниз, чтобы его подогреть? Катрин раскрыла молнию сумки, немного поколебалась, пожала плечами и вынула диктофон, положив его поверх папок. Итак, не исключено, что телефонные звонки прошлой ночи, записанные на пленку, связаны с каким-нибудь из старых дел. Возможно, кто-то решил отомстить — за себя, за родственника, друга. Если так, то у Катрин есть полное право и даже обязанность заняться этим делом в рабочее время. У нее не было уверенности, что таинственный соглядатай имеет какое-то отношение к ее служебным обязанностям, но это казалось уже неважным. Главное — как можно скорее выяснить, кто он.

Ничего страшного не произойдет, если она часик потратит на изучение пленки, а потом уже займется рутинными делами.

Катрин ехала в лифте совершенно одна, ибо как раз начался обеденный перерыв. Почти все рядовые сотрудники отправились куда-нибудь перекусить. Морено сегодня вообще не было, а ответственные работники, вроде Джо, имевшие свой собственный кабинет, заперлись у себя, чтобы в этот тихий час сконцентрироваться над самыми важными делами.

Когда Катрин выходила из лифта, она лицом к лицу столкнулась с Ритой Эскобар, работавшей помощницей окружного прокурора совсем недавно. Та вышла из комнаты картотеки, держа под мышкой целую кипу конвертов. Черные волосы Риты были растрепаны еще больше, чем обычно, словно она нарочно их разлохматила. Всегда безупречная косметика была чуть-чуть смазана, челюсть угрюмо выставлена вперед, черные глаза сосредоточены.

Катрин, впрочем, не обратила на это внимания. Рита дважды окликнула ее, прежде чем Катрин вообще заметила ее существование. Дело в том, что Катрин во все глаза рассматривала молодого человека весьма приятной наружности, наряженного в пеструю гавайскую рубашку. Она видела этого парня и прежде. Судя по всему, он был из технического персонала — на поясе у него висели слесарные инструменты и парень ремонтировал питьевой фонтанчик.

Рубашка была бело-сине-красно-розовая. Вся в разноцветных цветах. Катрин сразу вспомнила про сон Дженни и цветы, разбросанные по ее комнате… Девушка тряхнула головой, и в это время Рита Эскобар толкнула ее локтем. Катрин чуть не подпрыгнула от неожиданности. От Риты пахло пряными духами. Она говорила что-то сердитым тоном, и, судя по всему, это продолжалось уже несколько минут. Катрин не слышала ни единого слова, во все глаза разглядывая монтера. Этот парень наверняка знал, где она живет, ее имя, ее домашний телефон и так далее. Так, может быть, звонивший работает в здании окружной прокуратуры?

— Что вы сказали? — спросила она.

Рита Эскобар бросила на нее сердитый взгляд, глубоко вздохнула и начала сначала:

— Вы можете себе представить? Судья не принял к рассмотрению дело Сантоса! Говорит, что ордер на обыск был составлен неправильно.

Катрин опять не слушала. В ее ушах снова звучал голос того мужчины. Когда она вечером взяла трубку, он сказал: «Я тебя вижу». Интересно, какой голос у парня в этой дурацкой рубашке? Он как раз поднял голову, встретился с ней глазами и снова углубился в работу.

— Что нам делать? — пронзительно воскликнула Эскобар, нарушая ход мыслей Катрин.

— Ну как что, подать апелляцию, — рассеянно сказала Катрин.

— Думаете, без бухгалтерских книг нам обвинение не построить? — с сомнением спросила Рита.

Она с любопытством проследила, куда смотрит Катрин. Там был молодой парень — слишком белокожий, волосы каштановые, прямые, чересчур короткие. Нет, он не в ее вкусе. Поэтому она во второй раз на него и не взглянула.

— Может быть, нам еще поработать с тем бухгалтером? — неуверенно предложила она. — Заставить его давать показания?

Уже почти двенадцать часов, думала Рита. Точнее она сказать не могла, потому что оставила часы на рабочем столе, под грудой папок и бумаг. Надо немедленно решить эту проблему, иначе до конца рабочего дня дело с места не стронется. Требовалось распоряжение Катрин Чандлер. Что это она такая полусонная? Надо ее разбудить. Как бы в ответ на ее мысли раздался писк электронного будильника.

Катрин встрепенулась. Сердце бешено заколотилось. Вот что это был за звук! У парня на пленке наручные часы с электронным будильником, издающие писк каждый час.

Катрин с еще большим подозрением уставилась на ремонтника. Тот закончил возиться с фонтанчиком, проверил напор воды, потом взглянул на огромные черные часы, нажал там какую-то кнопочку и стал собирать инструменты. Вдруг он повернулся и отправился прямо к Катрин. Не может быть, с ужасом подумала она. Неужели он обо всем догадался? Он знает, он обо всем знает!

Парень лукаво улыбнулся, подмигнул ей и прошептал:

— Большое спасибо, но я люблю свою жену.

Он свернул за угол и исчез, а Катрин так и осталась стоять с разинутым ртом, ощущая себя полной дурой. Она оглянулась на Риту Эскобар, которая с любопытством ее разглядывала.

— Так что мне делать? — спросила Рита.

— Да что вы все спрашиваете, — рассмеялась она. И уже нормальным, деловым тоном бросила на ходу: — Подавайте апелляцию.

— Так и сделаю! — крикнула вслед Рита.

В офисе было довольно тихо. Катрин была всего в нескольких метрах от своего рабочего стола, когда взгляд ее вдруг зарегистрировал ярко-красное пятно, и она замерла на месте. С ужасом она смотрела на зеленую вазу, в которой стояли по меньшей мере две дюжины алых роз. Целое море цветов… Она заставила себя подойти поближе, потрогала рукой бутоны. Запах был густой, сильный. Парниковые розы обычно так не пахнут. Где-то должна быть карточка! Катрин резко обернулась, потому что сзади кто-то приближался. Это был Джо, направлявшийся в свой кабинет с чашкой кофе в руке. Он шутливо закатил глаза и воскликнул:

— О, покорительница сердец!

Катрин вяло улыбнулась. Пальцы ее как раз нащупали маленький конверт, привязанный к одному из стеблей. Она достала из конверта карточку. Ничего особенного — лишь название и адрес цветочной фирмы. Но чуть ниже напечатано на машинке: «Ты начинаешь чувствовать мое присутствие, не правда ли? Ты поняла, что я был с тобой в комнате минувшей ночью? Я был там»

Катрин отшвырнула карточку, словно та обожгла ей пальцы. Потом опустилась на стул и стала смотреть на кроваво-красные розы.

Ужас владел ею всего несколько мгновений, но Катрин показалось, что она задыхается. В груди все горело, руки тряслись крупной дрожью. Он врет, сказала она себе. В комнате рядом никого не было, я бы услышала!

Если рассуждать логически, он написал явную ложь. Разозлился на нее за то, что она задернула шторы и отказалась болтать с ним по телефону. Он просто хочет ее испугать, наказать. Видимо, что-то в этом роде. Судя по голосу, он должен рассуждать именно так. К счастью, этот тип не знает, чего она боится на самом деле — вовсе не за себя, не за свою безопасность. Она боится за Винсента. А о Винсенте этот мерзавец не написал ни слова.

Это придало ей силы. Катрин встала, но тут же схватилась за край стола — кружилась голова. Она просто не могла смотреть на эти розы. Представила себе, как она спит в кровати, а в спальню крадется чья-то тень, рука приближается к ее лицу… Нет! Катрин приказала себе успокоиться, и кошмарное видение растаяло. Быстрым шагом, пока не передумала, она пересекла холл, дошла до кабинета Джо и постучала в стеклянную дверь.

Джо ел бутерброд, изучая какое-то досье.

— Можешь уделить минутку? — спросила она.

Он дожевал, кивнул.

— Само собой. Что такое?

Катрин прислонилась к двери, потом закрыла ее и села на стул. Не знала, с чего начать, и внезапно пожалела, что не продумала как следует линию поведения.

— Предположим… предположим, кто-то звонит тебе среди ночи. — Она замолчала, стараясь осторожнее выбирать слова. — А потом вешает трубку. Как найти звонившего?

Джо взглянул на нее с любопытством, слегка нахмурился и отхлебнул кофе.

— Что же все-таки он тебе сказал?

— Ничего особенного. — Катрин попыталась улыбнуться, но, судя по реакции Джо, у нее не очень это получилось. — Просто хочу его найти.

— Ну, ты ведь знаешь, как расследуются случаи телефонного хулиганства.

— Я хочу обойтись без полиции, — заявила Катрин.

Джо уставился на нее. Пауза затянулась, и Катрин лишь усилием воли заставляла себя не выказывать явно своей тревоги.

— Ну ладно, — в конце концов произнес Джо. — Ты звонила в телефонную компанию?

Она кивнула.

— Конечно. Они сказали, что будущим летом у них будет новое оборудование, и тогда мою проблему решат без труда. Пока они ничем помочь не могут. Единственное — я могу сменить свой номер телефона.

Джо откусил от бутерброда и с набитым ртом заметил:

— Это возможно.

— Нет. Я должна его найти.

Джо сосредоточенно жевал, хмурясь все больше.

— А установить аппаратуру прослушивания?

Это означало впутывать в дело полицию, а потому она ответила:

— Нет.

— Определитель номера?

— Я уже заказала его. Его установят завтра, но для того, чтобы он сработал, нужно довольно много времени. Тот может не пойти на долгий разговор.

Она беспомощно развела руками, а он смотрел на нее все с большей тревогой.

— Это каким-то образом связано с твоими предыдущими делами?

К сожалению, Джо был слишком сообразителен.

— Не думаю, — ответила она.

— Он тебе угрожает?

Можно было и не спрашивать. Выражение лица Катрин говорило само за себя. Джо никогда не видел ее испуганной — ни разу за все полтора года совместной работы. А ведь ей приходилось бывать в самых опасных местах города.

— Давай, Катрин. Рассказывай, что тебе сказал этот парень, — потребовал Джо.

— Ничего.

Он бросил на нее такой взгляд, что она вздохнула и добавила:

— Всякую ерунду.

Взгляд Джо не изменился.

— Конкретнее.

— Но я же говорю, всякую ерунду!

— Например, — терпеливо продолжал Джо.

— Например, ему нравится мой свитер, не нравится моя прическа и так далее!

Катрин почти кричала. С трудом она взяла себя в руки и сердито посмотрела на Джо.

Он снял телефонную трубку и протянул ей.

— Позвони в полицию.

— Зачем?

— Зачем? — взорвался он. — Потому что этот тип за тобой подсматривает!

Джо сам начал набирать номер. Катрин бросилась к нему, опустила руку на аппарат и разъединила связь. Джо свирепо взглянул на нее, однако Катрин явно не собиралась уступать.

— Катрин, нужно немедленно позвонить Грегу Хьюзу!

— Нет! Я не хочу придавать этому такого значения. Подобные типы любят предаваться фантазиям, но к действиям они не способны.

Джо захотелось схватить ее за плечи и как следует тряхануть.

— Хочешь, я достану для тебя старые дела и ты посмотришь, какие там чудесные фотографии? С такими психами дурака валять нельзя.

Но Катрин не уступила, она была такой же упрямой, как он. В конце концов Джо сдался и положил трубку. Она выглядела и вела себя как-то очень странно.

— У этого парня на тебя что-то есть? — внезапно спросил Джо.

Глаза Катрин расширились, и он понял, что находится на верном пути. Но девушка раздвинула губы в улыбке и сухо ответила:

— У него есть мой телефонный номер и адрес.

Джо больше не испытывал гнева — лишь тревогу и отчаяние. В этой женщине слишком много загадок, она все держит в себе. Впервые у него возникло чувство, что он не имеет права задавать ей вопросы.

— Где твой пистолет?

— В тумбочке около кровати.

— Носи его отныне с собой, в сумке, — сказал Джо, и, к его облегчению, она кивнула.

Он надеялся, что ей удалось что-то раскопать. Во всяком случае, когда Катрин уходила домой, она уже не выглядела такой напряженной. Правда, Джо не видел выражения ее глаз, а в них застыл страх.

Катрин чуть не вырвало. Она прижала руку к животу, под ребрами, впилась зубами в пальцы другой руки и усилием воли прогнала дурноту. Ножницы по-прежнему были заметны в побелевших пальцах.

Еще какой-то слабый звук. О Господи, может быть, ей все это мерещится? Нет, какой-то звук у дверей балкона. Катрин обернулась, снова держа ножницы наготове. Тут раздался более громкий звук, доносившийся от входной двери. Катрин захлебнулась, дернулась в другую сторону. Кто-то стучал. Но ведь преступник-то стучать не станет?

— Кто там? — крикнула она пронзительным голосом, совершенно непохожим на ее обычный тембр. От этого душераздирающего визга самой стало страшно.

— Это я, Джо.

Катрин узнала его по первым же звукам голоса. Однако она не сразу смогла тронуться с места. На то, чтобы открыть дверь, понадобилось немало времени. Джо уже занес руку, чтобы постучать еще раз. Он посмотрел на нее с тревогой. Катрин выглянула ему за спину, посмотрела в холл.

— Ты его видел?

В холле было пусто, лишь белые стены да палас на полу. Никаких звуков, кроме ровного гудения лифта. Наверное, кабина возвращалась вниз после того, как доставила Джо наверх.

Но преступник где-то там, иначе не может быть!

— Он только что был здесь!

Никогда еще Катрин не была так благодарна своему другу за его ум и быстроту реакции, как сейчас. Джо бросил взгляд в ее квартиру, оглянулся назад, сдвинул брови и спросил:

— Кто?

— Он! — выдохнула Катрин. — Он только что был здесь!

Джо не потратил ни одной лишней секунды. Он никак не прокомментировал ее странный вид, не стал интересоваться состоянием ее здоровья, нервной системы и общим самочувствием. Вместо этого он развернулся и быстро направился к двери лестницы. Катрин схватила его за руку:

— Нет!

Понадобилась вся ее сила, чтобы задержать его.

— Туда нельзя! Он взял мой пистолет!

Джо обернулся, посмотрел на нее долгим взглядом, закрыл дверь на лестницу и быстро направился в квартиру.

— Он с тобой что-нибудь сделал?

Она покачала головой.

— Ты его видела?

Катрин снова покачала головой, опустилась на кушетку, а Джо тем временем закрыл дверь и запер ее на ключ. Шторы у балконной двери снова шевельнулись. Катрин выглянула и чуть не вскрикнула. Там на секунду возникла и тут же исчезла любимая тень. Винсент специально показался ей, чтобы она его увидела, а заодно убедился, что она в порядке, после чего снова спрятался.

Катрин посмотрела на Джо, но тот все еще возился с дверными замками и ничего не видел. От нахлынувшего облегчения подступила слабость. Джо огляделся вокруг, увидел телефонный аппарат и направился к нему, упрямо выпятив челюсть. Он явно опасался, что Катрин будет возражать.

Она расправила плечи.

— Ты что задумал?

— Сама знаешь, — огрызнулся он и снял трубку.

— Нет!

У нее не было сил, чтобы бороться с ним, она и с кушетки-то вряд ли смогла бы встать. К тому же у Джо был такой вид, что Катрин поняла: он не уступит.

— Да, — отрезал он. — Я не хочу, чтобы меня разбудили ночью телефонным звонком и сказали, что этот тип до тебя добрался.

Чтобы этот тип до меня добрался, с тоской повторила про себя Катрин, и вдруг ее затрясло от смеха. А ведь он и так уже до меня добрался! Она увидела, что все еще сжимает в правой руке ножницы. На ней не было ничего, кроме купального халатика, с мокрых волос стекали ручейки холодной воды.

Ты выглядишь просто шикарно, Чандлер, сказала она себе. Настоящий класс. Почему бы тебе не одеться, пока не явились полицейские? У Грега Хьюза и так язык как помело. Не хватало еще, чтобы он увидел тебя в таком виде.

Этой мысли было достаточно, чтобы к Катрин вернулись силы. Она раздета, вдвоем с Джо в квартире — нет, это никуда не годится.

Когда она поднялась, Джо быстро взглянул на нее. Катрин знаком показала на спальню и на свой халат. Джо заговорил с оператором, а Катрин поспешно перебежала в спальню.

Если бы он помалкивал, Катрин, возможно, оцепенела бы от ужаса и утратила волю к сопротивлению. Но преступник наклонился к ней и стал шептать что-то на ухо.

Сначала она не понимала слов, совершенно окаменевшая от паники. Потом шепот стал складываться в слова: он ругал ее, обзывал последними именами, оскорблял; мелкие брызги слюны летели на шею и ухо. Ярость помогла преодолеть паралич. Катрин со всей силы ударила его в живот сначала одним локтем, потом другим.

Но мужчина, несмотря на малый рост, оказался невероятно сильным. Он уклонился от ударов, ловко увернулся, когда Катрин хотела двинуть ему ногой по голени, и стальными пальцами вцепился в нервные узлы над ее локтями. Прежде чем Катрин успела отреагировать, мужчина крутанул ее спиной к себе, схватил за горло и стукнул головой об стену. У Катрин потемнело в глазах. Нападавший навалился на нее всем телом, стиснул горло еще сильнее, запрокинув ей голову назад. Перед глазами Катрин мелькнуло что-то белое, плотная ткань закрыла ей нос и рот. Маньяк говорил теперь в полный голос, сверля ее взглядом:

— Ты шла к нему, не так ли? Я знал, что так и будет. К нему ты готова идти, а ко мне — нет!

Слова обрушивались на нее, как гири. Под их грузом Катрин проваливалась в гулкий черный туннель.

— Больше этого не будет, — сказал он. — Никогда.

Больше Катрин ничего не слышала.

Мертв. Человек, угрожавший его Катрин, мертв. А что же с ней? Винсент отогнал прочь приступ черного ужаса и устремился к озеру. Не может быть, чтобы она погибла, он этого не вынесет. Винсент поднял голову, побежал еще быстрее.

Она не умрет. Он этого не допустит!

Вниз, по пологому склону, сначала по траве и твердой земле, потом по илистому дну. И вот он уже перед машиной, ее машиной. Ноги вязли в топкой грязи по щиколотку. Винсент яростно затряс головой, наступил на камень, торчавший из воды, и изготовился к последнему прыжку. Он приземлился прямо на крышу автомобиля. Раздался грохот, прокатившийся волной над гладью озера и угасший в безмолвном лесу

Ей было больно, очень больно: легкие, голова, ободранные пальцы, безуспешно пытавшиеся продраться сквозь сталь. Выбраться из багажника было невозможно. Потом боль исчезла. Катрин не заметила, как это произошло — просто страдание ушло, и все. Она находилась в кромешной тьме, лишь в глазах вспыхивали искорки и крутились химерические шестерни — это были галлюцинации, вызванные нехваткой кислорода и приближающейся смертью.

Смерть. Это слово пронеслось у нее в мозгу и растаяло, не произведя никакого впечатления. Катрин находилась в пространстве, где не было ни тепла, ни холода, зато был свет. Она медленно обернулась к источнику сияния, сделала шаг, второй. Холодная, пахнувшая водорослями вода осталась где-то вдали, в царстве испуга, лихорадочного сердцебиения и ужаса. В том мире, где кто-то все еще шептал, как молитву, имя Винсент, по-прежнему жила надежда, но Катрин больше не смотрела в ту сторону, она двигалась к свету.

Он был очень яркий, но глазам не было больно. Она увидела, что впереди кто-то стоит. Два человека, сулящие ей защиту и покровительство. Они всегда ее защищали.

— Мама, — прошептала Катрин и вздохнула. На нее накатила волна счастья, и страха сразу как не бывало. Он исчез, и черные воспоминания вместе с ним.

Автомобиль раскачивался под его ногами. Было такое ощущение, что он вот-вот преодолеет невидимый подводный барьер — камень или корягу, за которые зацепилось колесо, и покатится дальше, в пучину. Однако времени осторожничать не было, да и рассуждать тоже. Винсент знал, что Катрин внутри, и этого было достаточно. Она в багажнике! Он опустился на четвереньки и переполз на крышу багажника. Ощупывая руками металл, Винсент шептал:

— Не покидай меня. Пожалуйста, не покидай меня.

Там было тепло и мирно. И совсем тихо. Катрин больше ничего не помнила, не осталось ничего, кроме нынешнего момента. В горле ее встал ком, зрение замутилось, и она стряхнула с ресниц слезинки. Ее ждали мать и отец. Она еще не могла видеть их лиц, но знала, что оба улыбаются. Мать протянула руки ей навстречу.

— Мама, — прошептала Катрин и устремилась вперед, навстречу объятиям.

Машина еще раз дернулась, покачалась, но лишь глубже осела в ил. Винсент попрочнее уперся ногами и вцепился ногтями в кромку багажника. Всей его нечеловеческой силы вряд ли хватило бы, чтобы одними ногтями сломать замок. Но ужас и надвигающаяся чернота придали усилиям Винсента неистовость. Мощным рывком он вырвал крышку багажника и отшвырнул ее далеко в сторону. Она шлепнулась о воду со всплеском, который эхом раскатился по берегу, но Винсент ничего не слышал. Он смотрел лишь на тоненькую, свернувшуюся в три погибели девушку. Ее лицо находилось как раз на уровне воды. Дрожащими руками Винсент подхватил Катрин и прижал ее к себе. Потом он не мог вспомнить, как достиг берега.

Катрин тоже потянулась к матери. И мать и отец были совсем рядом. Каким умиротворенным взором смотрел на нее отец! Еще мгновение — и их руки встретятся. Она упадет в родительские объятия, и они вечно будут вместе.

В это время чьи-то мощные руки ухватили ее за плечи. Эти руки дрожали. Они развернули Катрин, подхватили ее и прижали к грубой, влажной материи. Катрин услышала бешеное биение чьего-то сердца. Сделав над собой усилие, она закрыла глаза, чтобы больше не видеть яркого света, и прижалась лицом к грубой ткани так сильно, словно от этого зависела ее жизнь.

Сначала она лежала на земле такая бледная и неподвижная. Винсент отчаянно сжимал ее, вдувал в нее жизнь, стоя на коленях на мокрой траве. Наконец она конвульсивно дернулась, и это движение пронзило радостью все его существо. Легкие Катрин заработали, вдыхая воздух. Пальцы девушки так крепко вцепились в рубашку Винсента, что он при всем желании не мог бы их оторвать. Кое-как приподняв Катрин, он завернул ее в плащ и стал согревать своим телом.

Приходилось сдерживаться, чтобы не обнять ее слишком сильно — это причинило бы ей боль. Катрин припала к его груди, прижалась лицом к его горлу.

— Катрин, — прошептал он.

Пальцы Катрин еще сильнее впились в рубашку — она услышала его голос.

— Я люблю тебя, — просто сказала она.

Почти час спустя обезумевший от волнения Джо Максвелл выскочил из машины Грега Хьюза и стал проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на берегу озера. Повсюду стояли полицейские автомобили, по деревьям и камням скользили сине-белые лучи от сигнальных огней. В этом освещении озеро выглядело фантастическим и жутковатым. Повсюду горели фары, ярко освещая деревья и берег. Джо остановился, глядя на тягач, вытаскивающий из воды автомобиль. Дверцы автомобиля были распахнуты. Джо сразу его узнал — это машина Катрин. Кругом сновали репортеры, подъехала «скорая помощь», потом еще одна. Но по полицейскому радио передали, что Катрин жива, напомнил себе Джо. Впрочем, это еще ничего не значило. «Жива», но в каком состоянии? Джо схватил за руку ближайшего полицейского.

— Я из Нью-Йоркской окружной прокуратуры. Где Катрин Чандлер?

— Вон там, — показал полицейский.

«Там» означало в «скорой помощи». Джо поспешил к автомобилю, краем сознания успевая ухватывать обрывки разговоров: «У этого парня есть судимость, но так далеко он еще не заходил. Водительские права выданы в Нью-Джерси, но в бумажнике нашли карточку с адресом на Пятой авеню. Это как раз напротив ее дома».

Часом ранее Джо приехал в Тридцать третий участок, не желая тратить время на переговоры по телефону. Он поступил правильно, ибо вскоре из западного пригорода поступил сигнал, что есть жалоба на вторжение чужого автомобиля на частную территорию, возле озера. Судя по описанию, автомобиль был похож на угнанный. Через несколько минут, когда Джо уже мчался в машине Хью, по радио передали номер автомобиля, и стало окончательно ясно, что это машина Катрин. Хью позволил Джо вести переговоры по рации, а сам включил сирену и дал полную скорость.

Закончив переговоры по рации, Джо стал тупо смотреть в окно. Ему хотелось только одного: чтобы машина мчалась еще быстрее.

В конце концов они нашли ее. Катрин лежала вымокшая, в полуобморочном состоянии на берегу. Вскоре обнаружили и преступника — вернее, то, что от него осталось. Водительское удостоверение позволило идентифицировать личность.

Невозможно было представить, что преступника убила Катрин. Ей бы такого не натворить. Бродячие собаки, предположил кто-то. Места тут заброшенные, всякое может быть. Или у кого-то бык с привязи сорвался. Но теперь, конечно, хозяин ни за что не признается.

В настоящий момент Максвелла это не интересовало. Катрин сидела в «скорой помощи», укутанная в чужую одежду. Кто-то дал ей свитер, кто-то — толстые штаны, сверху ее накрыли черным шерстяным одеялом. Катрин выглядела измученной. Такой бледной он никогда ее не видел. С мокрых волос стекали струйки воды. Кто-то дал Катрин пластмассовую чашку с крепким кофе, и она отхлебывала, одновременно отвечая на вопросы. Во всяком случае, пытаясь отвечать.

Джо был вне себя от ярости. Он готов был задушить Катрин на месте за то, что она так его напугала. Но тут его ярость исчезла бесследно. Он заметил морщины, залегшие в углах ее рта. Плечи Катрин были безвольно опущены, чашка дрожала в руках.

— Вы не помните, как выбрались из багажника? — спросил мужчина в штатском.

Катрин отрицательно покачала головой.

Из багажника? Джо оглянулся на озеро и стиснул зубы.

— Нет, — еле слышно прошептала Катрин каким-то чужим голосом.

Ну хватит, подумал Джо и шагнул вперед.

— Катрин?

Она открыла глаза, с трудом подняла голову и слабо улыбнулась.

— Все в порядке?

Дурацкий вопрос, подумал Джо. Однако Катрин кивнула

— Ты уверена?

Она снова кивнула.

— Можешь отвезти меня домой?

Джо взял у нее пустую чашку, обхватил девушку за плечи и помог ей подняться. Если понадобится, он понесет ее на руках. Но Катрин, оказывается, могла идти и сама.

— Ну конечно, — успокоил ее Джо. Повернулся к человеку в штатском и сказал: — Я из окружной прокуратуры. Мы вместе работаем. Вы всегда сможете найти ее, связавшись с Грегом Хьюзом из Тридцать третьего участка.

Сначала детектив не был склонен уступать, и Джо приготовился выложить свои аргументы: Катрин — жертва, а не преступник; виновник — мертв; подробности могут подождать; и вообще — пошел ты к черту! Полицейский посмотрел на Катрин, перевернул страницу в блокноте, записал ее адрес и лишь махнул рукой.

Хью стоял возле своей машины. Проблесковые огни он выключил, сирену тоже и теперь разговаривал с другим полицейским. Он-то и отвезет их в Нью-Йорк. Джо взглянул сверху вниз на дрожащую Катрин и поплотнее завернул ее в одеяло. Одеяло было какое-то странное, похожее на плащ.

— Что это у тебя? — спросил Джо, обнаружив на одеяле капюшон.

Катрин немного помолчала, потом пожала плечами.

— Кто-то дал мне, чтоб я согрелась.

Джо мельком оглядел толпу. Что-то он не заметил там любителей экстравагантно одеваться. Ладно, это не важно. Главное, что она в порядке. Он покрепче обнял ее за плечи

Джо ехал с ней на заднем сиденье, прислушиваясь к радио, которое Грег Хью включил на полную мощность.

Ничего особенно важного выяснить не удалось. Квартира на Пятой авеню была сдана человеку с той же фамилией, что у преступника. Наверное, его брату. Полиция обратилась в прокуратуру с просьбой выдать ордер на обыск. Квартиросъемщика в стране, судя по всему, не было. Больше от управляющего ничего добиться не удалось.

Катрин лежала на заднем сиденье, положив мокрую голову на колени Джо. Всю дорогу до Центрального парка она спала. Когда машина остановилась возле подъезда, Джо разбудил ее.

Катрин выглядела теперь но такой изможденной и бледной. Штаны были ей длинны и велики, свитер свисал чуть не до колен. Когда они вошли в вестибюль и нажали кнопку вызова лифта, она сняла с плеч длинный черный плащ, аккуратно свернула его и перекинула через плечо. При этом она слегка улыбнулась своему спутнику, отчего ее темные глаза залучились теплом. Джо тоже улыбнулся и нажал 21-й этаж. Он все еще был в претензии на нее, но время для препирательств казалось неподходящим. А как же хотелось сказать ей: «Я ведь тебя предупреждал».

Кабина медленно поднималась вверх. Катрин стояла с закрытыми глазами, чувствуя рядом присутствие Джо. Как странно — она совершенно не помнила, что произошло после появления полиции. Да и сам момент, когда прибыли полицейские, не запечатлелся в ее памяти. Откуда они взялись? Кажется, люди, живущие по соседству, услышали крики и вызвали полицию, тем более что на этом маленьком озере и раньше случались какие-то казусы. Ладно, это не важно. Винсент покинул ее, лишь когда в ночи засветились фары первого полицейского автомобиля. А потом огней стало много. Незнакомые лица, чьи-то руки, голоса по рации, много разных шумов. Повсюду плясали бело-голубые огни, мокрый свитер холодил кожу, прикосновение стетоскопа к груди и вовсе показалось ледяным. Потом кто-то принес сухую одежду, она была слишком большого размера. Катрин забралась в «скорую помощь», чтобы переодеться. На эту несложную процедуру у нее ушли все силы. Раздеваясь, она чувствовала себя уязвимой и беззащитной. От малейшего звука вздрагивала, по телу прокатывалась волна боли. Но вот с переодеванием было покончено. Она выпила горячего кофе, натянула на две ледышки, когда-то бывшие ее ногами, тяжелые носки.

Затем последовали бесконечные расспросы.

Появился Джо и вытащил ее из этого ада. Она немного отдохнула в темной кабине, а он ни о чем ее не спрашивал. Когда она сможет свободно ворочать языком, обязательно надо будет его поблагодарить. Да так, чтобы он не обиделся.

Лифт остановился на ее этаже. Катрин шагнула в холл и похлопала себя по карманам. Ключей не было. Она вспомнила, что на ней чужая одежда. Ключи были неизвестно где. Катрин остановилась у двери, не зная, как попадет к себе домой.

Но дверь открылась сама собой. Катрин удивленно воззрилась на Дженни, которая тоже смотрела на нее разинув рот. Дженни была очень бледная.

— Ты жива, слава Богу, ты жива, — прошептала Дженни. — Я так за тебя боялась.

Нужно обнять ее, успокоить, подумала Катрин, но совершенно не было сил. У нее не осталось ни сил, ни желания с кем-то общаться. Едва оказавшись в гостиной, Катрин прислонилась к спинке дивана. Дженни смотрела на нее встревоженными глазами.

— Как ты себя чувствуешь? Ты ведь в порядке, да?

Катрин кивнула, чтобы не вдаваться в объяснения.

— Все хорошо. Просто устала.

Пусть Джо думает, что ей нужно выспаться. Она хотела, чтобы он ушел и увел Дженни с собой. Неужели они не понимают, что у нее нет сил с ними препираться? Она услышала голос Джо и сначала подумала, что он обращается к ней, однако оказалось, что Джо стоит лицом к ее подруге.

— Вы можете с ней остаться? — спросил он.

Дженни кивнула.

— Нет, — покачала головой Катрин.

Дженни повторила:

— Конечно могу.

— Да, она останется, — рявкнул Джо и негодующе добавил: — Ты напугала меня, Катрин.

И замолчал, словно никаких дополнительных объяснений не требовалось. Катрин не стала с ним спорить. Лучше она потом разберется с Дженни, лишь бы Джо ушел. Тот снова повернулся к Дженни:

— А как быть с дверью?

— Я договорилась. Ее починят завтра утром.

Он кивнул:

— Хорошо. Я оставлю внизу полицейского.

Какая дверь? Катрин нахмурилась.

— А что случилось с моей дверью?

Джо, уже направлявшийся к выходу, обернулся.

— Я ее вышиб, — объяснил он и скрылся в холле. Дверь заскрипела на петлях и неплотно закрылась. Дженни повернула единственный уцелевший замок и навесила цепочку.

Все тело у него болело, и обратный путь по заброшенным, полуобвалившимся туннелям казался бесконечным. Он не был уверен, что у него хватит сил вскарабкаться на крышу поезда метро, но мысль о том, что придется идти пешком много миль, придала ему сил. Метро доставило его в нужное место. Прежде чем выбраться наружу, Винсент устроил себе небольшой отдых.

Сегодня требовалась особая осторожность: в вестибюле дежурил полицейский, еще один мужчина в штатском слонялся возле подъезда. Не попавшись ни одному из них на глаза, Винсент благополучно добрался до крыши. Ночь уже кончилась, было очень холодно. Пот на лбу моментально высох.

Катрин вернулась домой. Она была у себя, он это чувствовал. Живая. Винсент закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Когда Катрин после душа вышла из ванной, Дженни была по-прежнему сама не своя от беспокойства, хоть и старалась не показывать виду. Наверное, она действительно сильно переволновалась, но все-таки справиться с раздражением сумела не совсем: ведь он вот-вот придет, а может быть, уже здесь. Посторонних быть не должно.

Подруга провела рукой по своим кудрявым волосам и нервно улыбнулась.

— Что я могу для тебя сделать?

Катрин улыбнулась и, стараясь говорить как можно мягче, сказала:

— Дженни, ей-богу, я в порядке. Тебе не нужно со мной оставаться,

— Я знаю, — не стала спорить Дженни. — Но я все равно останусь. Так что я могу для тебя сделать?

Пауза. Потом Катрин покачала головой.

— Дженни, я не буду одна.

Снова молчание. Они никогда не говорили между собой о подобных вещах — во всяком случае Катрин, поэтому ее лицо залилось краской. У Дженни вид был довольно комичный, она не сразу поняла смысл сказанного.

— Ой! — тоже закраснелась она, хихикнув. — Что ж я тут засиделась?

Она подошла к Катрин, обняла ее за плечи. Катрин с благодарностью посмотрела на подругу и сказала:

— Спасибо.

Потребовалась еще минута, чтобы собрать вещи Дженни, еще раз уверить ее, что все в порядке, выпроводить за дверь и запереть замок. Когда Катрин осталась одна, ее охватила такая дрожь, что она не сразу сумела навесить цепочку. Катрин выключила свет, погрузив комнату во мрак, бросилась в спальню, выключила электричество и там. Холодный ветер коснулся ее лица, и она обернулась.

Двери балкона были открыты, шторы покачивались на сквозняке. В проеме стоял Винсент, за его спиной раскинулся рассветный город. Винсент ждал ее.

Должно быть, Катрин двинулась ему навстречу — она не помнила. В следующее мгновение они ютились в объятиях, и грубая ткань его рубашки царапнула ее щеку, а его лицо прижалось к ее мокрым волосам.

— Я почувствовал, как ты уходишь от меня, — прошептал он дрожащим голосом. — Я почувствовал, как ты уходишь…

Катрин не сразу совладала с голосом. Она явственно вспомнила страшные мгновения в багажнике. Я умерла. Я была мертвой.

— Держи меня крепче, — с отчаянием простонала она.

И он с силой обхватил ее. Медленное, мощное биение его сердца звучало у самого ее уха. Катрин тоже обняла его, сцепив руки за его спиной, и прижала к себе что было сил.

Последние дни апреля выдались по-летнему теплыми. Катрин купила новые свечи, новые лампы и установила их на террасе. Сегодня она надела серебряные украшения. Еще на ней было летнее платье с низким вырезом и короткими рукавами; блики пламени вспыхивали на серебряных бусах. Катрин взяла спичку и зажгла еще одну свечу. Огонь выхватил из мрака сильную руку, державшую канделябр. Это был Винсент. Он улыбнулся, поднял канделябр повыше, зажег остальные свеча. Ночной мрак рассеялся. Катрин тем временем зажигала свечи в другом канделябре, но вдруг замерла и заколебалась. Винсент посмотрел на нее с тревогой. В ее глазах читалось напряжение, Катрин взглянула на залитый огнями ночной город.

— Может быть, кто-то сейчас подглядывает оттуда за нами? — тихо сказала она.

Он поставил канделябр и встал рядом с ней.

— Возможно.

Он никогда не лгал ей. Катрин почувствовала к нему за это неимоверную благодарность, улыбка смягчила выражение ее лица.

— Мы не имеем права бояться, правда? Это не должно нам мешать.

— Да, это окно — наше окно в мир, наш плацдарм. — Ему пришла в голову еще одна мысль. — А может быть, кто-то и в самом деле смотрит сейчас на нас. Смотрит и дружелюбно улыбается.

Он нашел нужные слова — ее глаза сами сказали ему об этом.

— Может быть, так оно и есть.

Катрин пересекла террасу, взяла в руки свечу и зажгла с ее помощью все остальные. Терраса наполнилась светом пляшущих огоньков.

Катрин встала у балконной двери и протянула руки. Винсент подошел к ней, обнял ее за талию. Катрин прижалась лицом к его груди. Его руки были горячими и уверенными. Время остановилось. Прошли часы, секунды, а может быть, целая жизнь, прежде чем он пошевелился и негромко спросил:

— О чем ты думаешь? Ты боишься?

— Нет, — сразу сказала она. — Я не боюсь. Просто я очень тебе благодарна.

Она не увидела, а почувствовала, что он кивнул.

— Мы многое вынесли, — ответил Винсент.

Катрин подняла голову и взглянула в его глаза.

— Да, многое.

Его лицо было совсем рядом, глаза заглядывали в ее глаза. Он был прекрасен. И она от его любви чувствовала себя такой красивой, как никогда. Его любовь поглотила ее, а ее любовь поглощала его. Катрин думала, что стояла бы так целую вечность, не шевелясь. Разве что прижалась бы к нему еще теснее.

— Что бы ни случилось, теперь я знаю: мы все с тобой вынесем и преодолеем.

«Катрин, это Эллиот…»

И Катрин Чандлер вздохнула и плотно закрыла глаза, крепко стиснув зубы, когда с магнитофонной ленты телефонного автоответчика раздался этот энергичный мужской голос. После долгого рабочего дня она меньше всего хотела бы слышать это…

«Послушай, нам надо встретиться и поговорить. Позволь мне пригласить тебя поужинать как-нибудь вечером на следующей неделе. Позвони мне, пожалуйста. Ты же знаешь мой телефон».

«Да, я знаю твой телефон», — подумала Катрин, от усталости даже и не в состоянии сердиться, отвернулась от вращающихся бобин автоответчика, обошла рабочий стол миниатюрной кухоньки, в которую вливался мягкий сумрак жилой комнаты, раздумывая, осталось ли что-нибудь в холодильнике. «Но нет, я не позвоню тебе, ни завтра, ни на следующей неделе, никогда…»

«Катрин, — произнес снова голос Эллиота после долгой-долгой паузы, — я люблю тебя. Пожалуйста, позвони мне».

Ее руки слегка дрожали — то ли от холода мартовского вечера, то ли от усталости, то ли от чувств, которые лучше не пытаться понять, — когда она открыла холодильник. Убиравшая ее квартиру женщина оставила в нем только пакет молока и полиэтиленовую коробку, в которой после вчерашнего ленча с Дженни Аронсон осталась только половина бутерброда, все остальное, не такое свежее, не смогло избежать решительного приговора.

Ужин с Эллиотом Барчем подразумевал какой-нибудь роскошный ресторан или шикарное бистро в районе Маленькой Италии, так как ее коллеги все еще поддразнивали ее тем случаем, когда она заявила ему, что у нее нет времени перекусить с ним, после чего он появился прямо у ее рабочего стола в аппарате районного прокурора Нью-Йорка, имея при себе официанта с омаром и шампанским наготове. После целой недели обедов чизбургерами в занюханных забегаловках, появляющихся как грибы после дождя в парке рядом с мэрией, это звучало довольно заманчиво.

«Я люблю тебя. Я хочу тебя».

Неужели все так паршиво?

Год назад этого было бы достаточно и даже более чем достаточно.

Она медленно вышла из кухоньки и Остановилась, глядя на свое отражение в узком зеркале, висевшем над итальянским столиком на длинных ножках в ее прихожей.

Она бесстрастно изучала взглядом тонкую, выглядевшую почти хрупкой фигуру; утонченный овал лица с пухлыми губами и великолепной кожей; широко сидящие зеленые глаза, из-за которых в свои двадцать семь лет она выглядела намного моложе, шелковистые русые волосы до плеч. Довольно трудно оценить собственную привлекательность после одиннадцатичасового рабочего дня, заполненного допросами свидетелей и копанием в архивах муниципалитета. Она чувствовала себя выжатой и опустошенной, даже неопрятной, несмотря на элегантно сидящую на ней блузку из шелка цвета бронзы и юбку из верблюжьей шерсти. И уж, во всяком случае, с того апреля — почти год тому назад — она уже не могла так просто рассматривать свое лицо. Она еще помнила, как все это было.

Она встряхнула головой, прогоняя ужасное видение, и отвернулась. Именно ее красота, всегда говорил Эллиот, заставила его обратить на нее внимание… «Я же эстет. — Он улыбнулся. — Можешь вчинить мне иск». Она, в свою очередь, была привлечена его мужественным видом и исходящей от него энергией еще до того, как осознала, что он мультимиллионер, обладающий прекрасным чувством юмора и незаурядным обаянием.

Она почти слышала недоверчивый голос своей подруги Эди, произносящий: «И ты отвергла все это?» — как будто она нарочно бросила усыпанный бриллиантами браслет в мусорную корзину. Она улыбнулась, вспомнив все те практические советы Эди по части мужчин. И ведь это было правдой, она на самом деле упаковала браслет с бриллиантом, который Эллиот подарил ей, вместе с набором шелковых шарфов от Армани, духами «Опиум» и серьгами из крупных александритов и отправила их по почте на адрес его офиса.

Она скучала по нему. И это было хуже всего. Это чувство заставило ее покраснеть от стыда.

Эди смогла бы понять кое-что из этого… Но никогда все целиком.

Никто не сможет понять все это целиком. Она устало прошла в спальню, на ходу сбрасывая домашнюю фланелевую куртку. Несмотря на то что часы показывали только половину девятого, она только что вернулась домой с работы… Неудивительно, что я чувствую себя так, как будто меня переехал автомобиль, подумала она, бросив взгляд на часы. День сегодня выдался более суматошным, чем обычно, все утро прошло в перечитывании протоколов и поисках свидетелей перестрелки на детской площадке в районе Вест-Сайда (Катрин так и не смогла понять, каким это образом спор из-за аэрозольного баллончика с краской закончился смертью шестнадцатилетнего подростка) и ожиданием в прокуренном кафетерии неподалеку от стройплощадки на Западной 123-й стрит человека, который вроде бы мог рассказать ей кое-что о рэкетире по имени Макс Авери. Все послеобеденное и вечернее время пришлось убить, записывая то, что ни один свидетель ничего не видел, что человек из кафетерия еще подумает, стоит ли ему все вспоминать и разоблачать, и все прочие сухие, переворачивающие душу подробности других протоколов по дюжине различных дел, которые должны были быть изучены, задокументированы, зарегистрированы, подшиты и подготовлены к рассмотрению районным прокурором к утру понедельника. «Скорее, меня переехал автобус, — подумала она, — и преизрядный».

За окнами ее квартиры, выходящими на террасу, были видны уличные огни Пятой авеню, особенно яркие на фоне темных стволов и ветвей Центрального парка. Почки на деревьях уже начинали набухать, трава под ними еще не высохла после утреннего дождя… Точно так же, как и мои туфли, устало отметила Катрин. Сбрасывая их, она припомнила, как в те времена, когда она еще работала в отцовской фирме, одной из самых больших радостей в жизни было улизнуть пораньше с работы в дождливый весенний вечер, купить горячую сосиску с хлебом у уличного торговца и погулять в парке, наслаждаясь запахом свежей травы, прислушиваясь к приглушенным звукам маленького оркестрика вдали и шуршанию прошлогодней листвы под ногами.

«Имущественное право, конечно, тоска зеленая, — подумала она, поглаживая затылок, — но, по крайней мере, я приходила домой вовремя».

Но что-то говорило ей, что она никогда не сможет вернуться в юридическую контору своего отца, точно так же как она никогда не сможет вернуться к Эллиоту, она не сможет стать человеком, способным полюбить его, и она не сможет, глядя в зеркало, видеть там красавицу.

Ее пальцы, массировавшие усталые мышцы шеи, затекшей в сидении за письменным столом с судебными решениями или чашкой стылого кофе на нем, нащупали шрам, уходящий вниз от ее левого уха, скрытый обычно волной зачесанных вперед волос… шрам, который все еще время от времени ныл в такую погоду, как сегодня. Он был примерно трех дюймов длиной, прямой глубокий шрам, как будто ее когда-то ударили ножом.

Что-то привлекло ее взгляд за темными окнами квартиры — какое-то движение в сумерках террасы.

Она быстро подошла к двери, ведущей на террасу, отдернула закрывавшие ее плотные белые драпри, но в сгустившейся за окнами тьме, ничего не было видно. Она остановилась в нерешительности, припомнив одного из свидетелей, не явившегося сегодня по вызову, припомнила и других свидетелей по делу Авери, которые изменили свое мнение после того, как парни Авери несколько раз поговорили с ними или с их семьями… Но после секундного колебания тем не менее открыла замок двери и сделала шаг на террасу.

Воздух ночи был настоян на запахах свежей травы и мокрого грунта, вонь выхлопных газов далекой улицы ослабляло расстояние, приглушая и шум машин. Ее дыхание сгустилось паром в рассеянном свете из комнаты за ее спиной. На асфальте, покрывавшем террасу, тут и там стояли лужицы воды, а капли дождя, поблескивая как бриллианты, стекали с листьев тех растений, которые она уже решилась пересадить под открытое небо. Холодная сырость ночи обещала новые порции дождя.

За ее спиной послышался какой-то звук.

Она повернула голову на почти неслышный шум шагов. Кто-то, какое-то существо стояло у дальнего края террасы на небольшом помосте среди кустов и деревьев. Плотная тень позволяла различать только скрытую одеждой неподвижную фигуру ростом около двух метров, мощные плечи и широкую грудь. Но свет, падавший из окна ее квартиры, освещал руку этого существа, мускулистую, покрытую жесткой рыжей шерстью, заканчивавшуюся когтями, позволял различить в тени капюшона звериную морду и отражался янтарным переливающимся светом в глубине двух блестящих глаз. Зловещее, преисполненное силы существо возникло как кошмар из далекого прошлого рода человеческого, очерченное отблесками света, окруженное уличным шумом Нью-Йорка. Оно двинулось к ней…

…И Катрин сделала шаг навстречу ему, раскрывая ему объятия, мечтая оказаться в кольце этих мощных рук и почувствовать легкое, как ветерок, прикосновение к щеке этих когтистых пальцев.

— Катрин…

Голос напоминал грубо отшлифованный янтарь, глубокий, мягкий и теплый. Она взглянула в звериную морду, морду льва, обрамленную длинной гривой жестких волос цвета меда, совершенно нечеловеческую, но на дне ее глубоко посаженных голубых глаз светились любовь, понимание, мудрость. «Винсент», — прошептала она. И они замерли в объятиях друг друга.

— Винсент, — обеспокоенно сказала Катрин, вертя в руках измазанный грязью сверток, — ты не думаешь, что он…

— Украл это? — Кустистые рыжеватые брови поднялись, когда он обдумал эту возможность. Вольное отношение Мыша к инструментам и оборудованию, оставленным без присмотра на стройплощадках Верхнего мира, было хорошо всем известно, хотя он никогда ничего не взял бы, как бы ему этого ни хотелось, из комнат своих друзей. — Мышь уже давно ничего не «изымал», вот уже несколько недель.

Катрин печально улыбнулась. Хотя она никогда не видела Мыша, после рассказов о нем Винсента она чувствовала, что знает его. Она много раз слышала о его рейдах в Верхний мир и сейчас не могла отогнать от себя мысль, что он мог навлечь на себя неприятности, сделав ей этот подарок.

Уже более серьезно Винсент произнес:

— Я могу заверить тебя: где бы он это ни нашел, он дарит это тебе от чистого сердца.

— Потому что я твой… друг? — Она опустила сверток в карман своего белого шелкового кимоно и взглянула в лицо Винсента. Была суббота, поздний вечер, она вернулась домой уставшая, выдохшаяся, проведя весь день в районе Джерси в попытках отыскать там одного из тайных информаторов, чтобы добыть у него какие-нибудь сведения о деле Авери, могла застать его дома только в выходной (между прочим, и в свой тоже). На все ее вопросы о доказательствах об избитых людях, о взятках он просто-напросто ответил, что никогда в жизни не слышал ни о Максе Авери, ни о жертвах его методов работы. И все время, разговаривая с ней, он, большой, выглядевший очень усталым человек, с хриплым голосом и глубокими морщинами, постоянно поглядывал через окно во двор, где среди чахлой зелени его дети играли со своей дворняжкой. Такого страха, чуть ли не животной запуганности, ей никогда не приходилось встречать в свои былые дни во время работы в консультационной компании, давая советы маркетинговым фирмам по сферам капиталовложения с льготным налогообложением, и она понятия не имела, как себя вести и что говорить. Чувство страха, висевшее в воздухе этого маленького дома, пропитало ее одежду и прическу, как сигаретный дым после вечеринки, и, возвращаясь домой рассерженной и ошеломленной, она всю дорогу думала о том, что она может сделать, чтобы как-то это изменить, и понимала, что ничего сделать не удастся. Два с половиной часа в уличной пробке при выезде из Голландского туннеля настроения не улучшили.

Домой она приехала с раскалывающейся от боли головой и прослушала еще одно властное послание Эллиота, записанное на автоответчик. Оно привело ее в ярость, а потом, когда раздражение улеглось, чуть не заставило разреветься от бессилия. Появление Винсента за окнами террасы, когда она сидела перед трельяжем, устало опустив голову на руки, могло быть и просто совпадением, но она сомневалась в этом. В прошедшие месяцы несколько раз случалось так, что ей грозила физическая опасность от крутых парней, с которыми ей приходилось общаться по долгу службы, и каждый раз Винсент, чувствуя это, приходил ей на помощь с ужасающей свирепостью животного. Но сейчас опасности не было, значит, он почувствовал ее боль и понял, что единственной вещью во всем мире, которую она хотела, была нежность его общества и мощное плечо под ее щекой.

Ей было стыдно за свою слабость, но она безгранично радовалась той незримой связи между ними, той обостренности чувств, которая сейчас и притянула его к ней. Сознание же того, что один из обитателей этого потаенного мира — Мышь, которого она никогда не встречала, решил сделать ей подарок просто потому, что она была другом Винсента, едва не вызвало у нее новый поток слез.

Она отвернула лицо в сторону, не желая, чтобы он беспокоился из-за того, что было просто-напросто разрядкой в безнадежной борьбе исцелить мириады невзгод, которые никогда не смогут быть исцелены.

Но он, похоже, понял. Его голос — тот голос, который она узнала, прежде чем увидела его лицо, — мягко клокотал в груди там, где было прижато ее лицо; еще большую убедительность ему придавала мощь обнимавшей ее руки.

— Что может быть дороже друга? — спросил он. — Мы, живущие внизу, обладаем немногим, поэтому мы гораздо сильнее ценим принадлежащее нам. Пищу. Кров. Покой. Друзей. Друг без друга мы были бы просто потеряны.

— Да, — мягко произнесла Катрин, закрывая глаза, — без тебя я была бы просто потеряна.

И она уже не вспоминала о подарке Мыша вплоть до вечера следующего дня. Она вернулась домой в пять часов, позднее, чем предполагала, проведя все утро в прачечной и в магазинах, пополняя запас продуктов на неделю; в дневные же часы ей крепко досталось в Академии самозащиты Исаака Стаббза — довольно претенциозное название для гулкого сводчатого подвала на Пелл-стрит, но уж если ты сможешь защититься от Исаака, то, как она поняла, ты имеешь шанс устоять и в настоящей потасовке. Она устала, все тело болело, но, войдя в квартиру и бросив взгляд на часы, она спохватилась и кинулась к телефону в спальне, набирая домашний телефон Дженни Арсен и моля небо, чтобы ее подруга оказалась дома. Черт возьми, думала она, да если бы мы с Дженни могли собрать все минуты, проведенные вместе на разных сборищах, нам хватило бы на недельную поездку на Ривьеру…

— Алло, Дженни? Это Кэти… — Она присела на краешек постели и, согнувшись, стала снимать кроссовки, в то же время, приоткрыв дверцу шкафа, рассматривая, что ей надеть для приема с шампанским в издательстве. — Слушай, я тут прибежала домой позже…

— Кэти, если ты бросишь меня одну, я вскрою себе вены. — Голос Дженни звучал необычно устало, отметила Катрин, да это и неудивительно, решила она, вспомнив, сколько усилий приходилось затрачивать ей самой, чтобы собрать даже на простой прием-коктейль клиентов ее отца в его большом старинном особняке, в котором он и сейчас жил на Грамерсу-сквер. Это мероприятие было первой попыткой Дженни совершенно самостоятельно организовать прием по поводу выхода в свет книги с раздачей авторских экземпляров с автографом, и этот автор, Алан Визо, как знала Катрин, был одним из ведущих писателей издательства «Гарвик».

— Я обязательно приду, — пообещала Катрин, — дай мне только время принять душ и переодеться. Встретимся в книжном магазине. Припрячь один экземпляр для меня.

— Припадаю к твоим стопам, — напыщенно ответила Дженни, а Катрин усмехнулась и повесила трубку. Половина шестого — можно позволить себе наводить красоту сорок пять минут. Правда, обедать тогда придется на ходу…

Она взяла свое белое шелковое кимоно, лежавшее в изножье кровати, и пошла было с ним в ванную, но приостановилась, почувствовав тяжесть подарка Мыша в кармане. Вспомнив о нем, она улыбнулась тому, что товарищ Винсента сделал ей подарок только потому, что был счастлив, что к его другу проявили доброту. И хотя она спешила, она развернула его, прикидывая, что один из обитателей туннелей мог ей подарить. Это могло быть абсолютно все, что угодно… Комната Винсента, как она помнила, была полна старинных безделушек, сувениров со Всемирной выставки, древних люстр и елочных украшений, красивых и ярких…

От изумления она раскрыла рот.

На грязном обрывке материи, развернутом ее руками, лежало колье. В его тонкую филигрань набилась грязь, глина покрывала и полированные камни зеленого цвета, но достаточно было потереть пальцем, чтобы из-под грязи прорвался блеск золота.

Ювелирное украшение двадцатых годов? — подумала она, изучающе вертя вещь в руках. Или викторианской эпохи? Какая-то особая элегантность ювелирного мастерства, тонкой работы цветы и розетки, соединенные изгибающимися листьями, подсказали ей возраст колье. Приемы такого мастерства уже утрачены, вещь такой ценности так просто не теряют, и Мышь не мог просто так найти ее. Колье было одной из самых прекрасных вещей, которые ей доводилось видеть в жизни, и хотя, она знала это, ей придется опоздать на прием, она понесла эту вещь в кухню, чтобы там отчистить ее от грязи.

— Ну что — как тебе кажется, получилось? — Катрин оглядела обшитые темными деревянными панелями стены, тонущие в мягком освещении книгоиздательства Аддерли. При издательстве был и торговый центр, от пола до потолка вдоль стен располагались книжные полки, около них стояли украшенные резьбой стремянки вперемежку с обитыми красным бархатом креслами. У издательства была целая сеть таких магазинов в Нью-Йорке, торгующих самыми последними изданиями в бумажных переплетах. Эта обстановка, казалось, говорила: мы можем обладать изысканным вкусом и приносить доход; и, похоже, это было правдой. Издательство специализировалось на выпуске литературы по археологии и обладало лучшей в городе подборкой как самых последних трудов, так и изданий предыдущих лет — искали ли вы классический труд Джонса «Ховитосские сокровища» или охотились за редким, 1939 года изданием Горацио Смита «Утерянные древности Баварии», вы могли отыскать их здесь. Поэтому магазин при издательстве был идеальным местом для проведения приема с шампанским и раздачей книг с автографами одного из самых известных археологов второй половины двадцатого века.

— По-моему, все проходит великолепно, — сказала она.

Дженни Аронсон слегка расслабилась, насколько хозяйка могла себе это позволить:

— Я так волновалась…

«Да уж, здесь поволнуешься», — подумала Катрин. Она вдоволь наслушалась страшных рассказов Дженни о сорвавшихся приемах, когда ни один из известных гостей не появлялся, а авторы, в честь которых они устраивались, три невыносимых часа слонялись возле непочатых пачек их последних изданий и пытались делать вид, что ничего не случилось.

Но сейчас такого не произошло. Большое помещение было полно народа, мужчины в темных костюмах или в спортивных куртках и женщины в вечерних туалетах разбирали книгу Алана Визо и потягивали умеренно дорогое калифорнийское шампанское, на которое раскошелился Гарвик после уговоров Дженни; разговаривали вполголоса в основном о последней книге Алана Визо «Повторное открытие исчезнувшего города Петры». Приглушенно звучала камерная музыка — Моцарт или Россини. Дженни в развевающейся голубой одежде, которая подчеркивала ее жгучую красоту брюнетки, вращалась среди гостей, представляя их друг другу и обмениваясь воспоминаниями.

Рассматривая приглашенных, Катрин мысленно играла сама с собой в игру «Дерби туалетов», которая не раз помогала ей скоротать скучное мероприятие, — на этот раз приз за самый оригинальный костюм достался женщине в светлой юбке, отороченной мехом ламы; ее жакет был отделан вертикальными цилиндриками из материи, а все вместе это изображало ракетный корабль из популярного сериала тридцатых годов о Флэше Гордоне. По контрасту с этим костюмом Катрин была довольна своим собственным выбором одежды: простым платьем черного бархата, которое подчеркивало мерцающую изысканность подарка Мыша.

Сам же Визо, похоже, был единственным человеком не в вечернем костюме, да и то потому, что знал: каждый участник приема считал, что архитектор будет одет в экспедиционный костюм, пусть даже и созданный знаменитым модельером специально для этого случая. Привлекательный седобородый француз на шестом десятке лет, он с самого начала приема не переставая подписывал свою книгу, время от времени делая паузы — довольно продолжительные, впрочем, — чтобы обменяться парой слов с людьми, ждущими его автографа, или перекинуться анекдотами на археологические темы с друзьями.

Катрин ободряюще улыбнулась Дженни:

— Алан Визо очаровал всех, похоже, ты сможешь распродать весь тираж, и все издательство будет в восторге. А кроме того, — поддразнивая, добавила она, — даже если бы прием и книга провалились, я все равно осталась бы твоей подругой.

Озабоченный вид Дженни сменился улыбкой — хотя она была уверена в этом, это было именно то, что она хотела услышать, — Винсент прав, подумала Катрин, снова возвращаясь мыслью к их последнему свиданию на террасе, когда все, что нужно было ей, усталой, опустошенной и заплаканной, — это лишь кольцо его рук, в объятиях которых она сразу чувствовала себя лучше. Друг без друга мы были бы просто потеряны в этом мире.

— Спасибо, подружка. Слушай, он вроде бы уже заканчивает с автографами, хочешь, я вас познакомлю? — Восторг, расцветший на лице Катрин, был ясен без слов; Дженни стала пробираться к Визо, поднявшемуся из-за стола, чтобы вытащить его из кружка столпившихся почитателей.

Катрин осталась поблизости от книжных полок, перелистывая книгу «Открытие Петры», подаренную ей Дженни, — эту книгу, в отличие от многих других изданий Гарвика, она собиралась еще и прочитать. Она была рада тому, что решила прийти. За прошедшие после нападения на нее месяцы она избегала подобных мероприятий даже после пластической операции удаления шрамов — ей все еще случалось просыпаться по ночам от кошмарных снов: она появляется в обществе с лицом, искромсанным и залитым кровью, каким она увидела его в зеркале в тот ужасный момент, когда с ее глаз сняли бинты. Благодаря мягкой, но настойчивой помощи Дженни, приглашавшей ее в маленькие компании, а не на большие званые обеды, которые закатывал ее отец, она постепенно смогла избыть страх появления на многолюдных сборищах, участники которых знали, как она выглядит или выглядела на самом деле; и она была рада этому, потому что ей нравилось бывать на вечеринках, наблюдать за людьми, держась на заднем плане. Винсенту, поймала она себя на мысли, этому закоренелому наблюдателю и исследователю людей, тоже понравилось бы сейчас здесь.

Часть ее существа чувствовала сожаление от того, что такого рода впечатления навсегда останутся недоступными для него, а другая часть улыбалась, представляя его в вечерней одежде, которая очень пошла бы ему при его росте и ширине плеч — в длинной накидке шафранного цвета, схваченной в талии черным бархатным поясом, таким, какие делали в восемнадцатом веке…

Боковым зрением она уловила, что рядом с ней появился человек. Она не обращала на него особого внимания, пока он не заговорил с ней, а лишь интуитивно следила за разделяющей их дистанцией, что со временем становится второй натурой всех, кто занимается боевыми искусствами.

— Извините меня, — вежливо спросил он, — вы работаете в издательстве? — При этом он даже не сделал попытки как-то замаскировать свой изучающий взгляд.

Она улыбнулась, отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Собиратель книг? — Он был, по ее мнению, на первый взгляд очень симпатичный мужчина изрядно за тридцать, в его прямых русых волосах, выгоревших на солнце, уже пробивалась седина, загорелое мужественное лицо покрыто морщинами и беспечно. Его улыбка была обаятельна, но в глубине холодных серых глаз скрывалось нечто жестокое и немного циничное, предвещавшее неприятности.

Тем не менее он ей понравился, а атмосфера вечера располагала к приятной беседе и легкому флирту. Она снова улыбнулась и ответила:

— Не совсем.

— Джонатан Торп. — Представляясь, он протянул, руку с хорошо ухоженными ногтями, но в то же время, очень сильную — руку человека, привыкшего орудовать инструментом, заключила Катрин, ощутив ее твердое, легкое и сухое прикосновение. — Я тот, без кого эта книга никогда не была бы написана. — И он кивнул головой на томик «Открытия Петры» в руках Катрин.

— Катрин Чандлер.

Вместо того чтобы пожать ее руку, он галантно поднес ее к своим губам и задержал ее так на несколько мгновений дольше, чем необходимо, — жест, призванный обратить на себя внимание. При этом он не спускал глаз с ее лица, и то, как он делал это, слегка раздражало, в этом было что-то хищное. Этот взгляд на несколько секунд не отрывался от ее лица.

— Что-нибудь не в порядке? — обеспокоенно спросила она, но его серые глаза улыбнулись и потеплели, извиняясь и восхищаясь в одно и то же время.

— На меня произвело впечатление ваше ожерелье, — сказал он, — оно очень необычно.

— Благодарю вас. — Ее рука мимолетно коснулась ожерелья, и она снова улыбнулась, подумав о Мыше и о его раскопках. В своей шкатулке для украшений она разыскала филигранные серьги викторианской эпохи, подходившие по рисунку к орнаменту ожерелья и достаточно крупные, чтобы вкупе с тщательно наведенным макияжем прикрыть шрам у ее левого уха. Эти украшения придавали ей, зеленоглазой и светловолосой, вид античной статуи.

Ей показалось, что он хотел было спросить ее о чем-то еще, но в этот момент она краешком глаза увидела, что в их сторону направляется Дженни, увлекающая за собой и Алана Визо. Торп тоже увидел их и, сухо извинившись перед Катрин, двинулся к ним.

— Алан, — услышала Катрин его голос, — ты видел новую книгу Герстнера о Египте? Это что-то совершенно исключительное…

— Герстнер! — взорвался негодованием француз, едва услышав имя человека, который, как слышала Катрин, был самой одиозной фигурой для представителей чистой науки; в этот момент Торп взял его под руку и твердо увлек от Дженни и Катрин. — Герстнер просто грабитель гробниц, вандал…

Яростно жестикулируя, археолог, похоже, даже не заметил, что ему не дали быть представленным Катрин, более того, он совершенно забыл, что собирался познакомиться с кем-то. Дженни перехватила взгляд Катрин и сделала извиняющийся жест.

— Позднее, — пообещала она.

Но Катрин была почему-то совершенно уверена, что ее новый знакомый постарается продержать Визо поодаль от нее весь остаток вечера.

— Невероятно, — еле слышно произнес Отец. Его руки с почтительным удивлением скользили по рассыпанным перед ним на восьмиугольном столе предметам: чашам, монетам, мерцающим ожерельям из громадных жемчужин; по массивному браслету, вычеканенному в виде переплетающихся змей; по пригоршням дублонов; по приглянувшемуся было Кипперу перстню с массивным сапфиром. Перед ним и вокруг него сияли свечи, и в их свете сокровища казались воистину загадочными, живыми, теплыми и притягательными. Вокруг стола столпились все члены коммуны, набившиеся в комнату Отца, чтобы, вытягивая головы через плечи стоящих впереди или притиснувшись к книжным полкам на галерее, взглянуть на сокровища; приглушенный шепот голосов напоминал шуршание поземки. Впервые на памяти многих стихло мягкое, но непрерывное постукивание в трубах — Паскаль восседал на ступенях чугунной лестницы, ведущей на галерею, сложив руки на груди; его глаза, устремленные на золото, сияли от восторга. — Им сотни лет, — тихо продолжал Отец. Датские, испанские, и, я думаю, — он коснулся рукой браслета, раздумывая, — да, полагаю, это сделали древние майя. И вы говорите, это еще не все?

— Полный котел. — Винслоу стоял рядом с ним, уперев кулаки в бедра, его взгляд был мрачен. Тихо стоя рядом с лесенкой в вестибюль, Винсент всем своим существом чувствовал, как в комнате нарастало нервное напряжение, это напомнило ему вечера в Верхнем мире, когда на затянутом тучами небе полыхали молнии.

Он нашел взглядом Мыша, стоявшего, на этот раз со снятым шлемом, рядом с Джеми, и перевел его на Кьюллена, наклонившегося над железными перилами винтовой лестницы, ведущей на галерею, со скрещенными на груди руками и с задумчивым взглядом зеленых глаз. Странно, подумал он, что простой металл притягивает людские сердца, как магнит. Многие вещи были очень красивы… но он чувствовал, что напряжение в комнате было бы точно таким же, если золото лежало бы перед ними бесформенной грудой.

— Золото, серебро, драгоценные камни, как вы их называете, — продолжал Винслоу, — мы оставили их в комнате Мыша. Чертовски тяжелые штуки.

— Все это представляется совершенно невозможным, — заметил Винсент. — Корабль, погребенный под улицами города…

Отец задумчиво покачал головой.

— Береговая линия острова несколько раз довольно существенно менялась за прошедшие столетия — когда-то Уотер-стрит в самом деле проходила по воде. Корабль мог просто затонуть в гавани или в устье реки, а потом быть занесенным напластованиями ила. Вплоть до нашего времени.

И по толпе прошло волнение — за это время люди уже успели привыкнуть к мысли о внезапно обретенном богатстве. К тому, что они, будучи беднейшими из бедных, вдруг стали, причем каждый из них, состоятельными в степени, превосходящей всякое воображение.

Отец продолжал говорить, но, как подумал Винсент, как-то уж чересчур оживленно:

— А теперь мы, как коммуна, должны решить, что нам делать с этим невероятным сокровищем. Наше решение будет хорошей проверкой нашего здравого смысла и преданности друг другу.

Уголком глаза Винсент заметил, как вдруг вскинулась голова Кьюллена. Глаза всех остальных не отрывались от золота.

— Подумать только, сколько всего можно было бы купить на это, — вставила Мэри, тихонько появляясь у него из-за спины, — для всех нас, для всей коммуны.

— Мы сможем купить еды, лекарств, — согласился Винслоу, — новые игрушки для детей вместо поломанных…

Стоявшие сбоку Эрик и Элли, Киппер, Дастин и Алекс выглядели довольными.

— Машины! — воодушевился Мышь, его голубые глаза сверкали. — Запчасти и материалы…

— Наши помощники Наверху заслужили часть всего этого, — добавила Мэри, — некоторые из них не имеют ничего лишнего, но всегда нам помогают.

Послышался гул голосов, люди соглашались, не соглашались, предлагали другие варианты, спрашивали, сколько может стоить та или иная вещь. Винсент поднял руку, обеспокоенный таким простодушием, и, когда все затихли, произнес:

— Есть опасность, которую вы не хотите видеть. — Он взглянул им в лица — в лицо Мэри, изрезанное морщинами, с ниспадающими на него прядками седеющих волос, в ясный нетерпеливый взор Джеми, в лица Паскаля, Винслоу, Сары и всех остальных, пожирающих глазами богатство и считающими все проблемы решенными. Сомневаясь в этом, он произнес: — Человек, расплачивающийся за товары античным золотом, не останется незамеченным. Мир над нами захочет узнать, где он достал такое сокровище. Пустить в дело любую из этих вещей — значит поставить под угрозу нашу безопасность. — Достаточно уж и того, подумал он, что я сам рискую, бегая проведать Катрин, или того, что Мышь сквозь пальцы смотрит на законы Верхнего мира. Катрин — не говоря уже о каждом полицейском протоколе, а Винсент перечитал их множество — постоянно подчеркивала, что ни одно появление в обществе непонятно откуда взявшегося нувориша не проходило незамеченным. Случившееся неизбежно приоткроет завесу спасавшей их тайны — он уже заметил беспокойство, появившееся и в глазах Отца.

Винслоу пожал плечами:

— Никаких проблем не будет. Мы можем просто переплавить все это в слитки…

Это предложение привело Отца в ужас.

— Подождите! — Его голос перекрыл общий гул. — Это же не просто золото! Это история, искусство… археологические ценности, все это должно быть исследовано, изучено…

— Вы расскажете мне про археологию, когда у нас в следующий раз закончится пенициллин! — возразил ему Винслоу. — Мы просто не можем…

— Погодите-ка. — Легким движением костистых плеч Кьюллен вытолкнул свое тело из полутьмы, а в его голосе, по-прежнему мягком, послышалось что-то такое, что заставило всех замолчать. Он сделал шаг вперед, поджарый и легкий, как старый гончий пес, но взгляд его зеленых глаз был теперь твердым и гневным. — Что ж, Винслоу и Мышь могут делать со своими долями что хотят, — произнес он с угрожающей мягкостью, — но третья часть всего этого принадлежит мне.

Отец уставился на него, не веря своим ушам — скорее бы Кьюллен ударил его без предупреждения.

— Ты хочешь сказать, что мы все не имеем на это права?

Одним движением руки Кьюллен отбросил обвинения, заключенные в этом вопросе.

— Что принадлежит мне, то мое, и это все, что я хочу сказать.

— Но ведь все помогали… — начала было возмущенно Мэри.

— Ты имеешь в виду, что все собрались поглазеть.

— Я не просто смотрела! — запротестовала Джеми, а Винслоу вклинился со своим комментарием:

— Мне плевать, кто что делал…

— Кьюллен, — произнес Винсент, глубоко уязвленный всем услышанным, поскольку он оказался прав в своих опасениях, — у тебя же всегда была щедрая душа…

— То, что я вырезал из дерева вещи и раздавал их налево и направо, еще не причина, чтобы отбирать принадлежащее мне. — Он говорил вроде бы спокойно и рассудительно, но, внимательно глядя на него, Винсент мог заметить поднимающуюся из таких глубин его души ярость, что Кьюллен скорее всего сам не мог понять ее истинную причину. — Не смотрите так на меня, — мягко добавил он, — я хочу всего лишь сказать, что игра должна быть честной. Это же сбывшийся сон…

— Сны могут стать и ночными кошмарами, Кьюллен.

— Я знаю разницу между снами и кошмарами, — ответил Кьюллен все тем же спокойным логичным тоном, и в помещении наступила почтительная тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом поездов метро, доносящимся сверху. — Хотите, я расскажу вам о снах? Когда мне пришлось работать торговцем вразнос, я насмотрелся на все эти дома, прекрасные дома — с бассейнами, окруженные деревьями… И там всегда была такая красивая мебель. За всю мою жизнь у меня был один только стул полированного дерева, один-единственный, и то Бетти так боялась его запачкать, что не снимала с него пластикового чехла.

Он замолчал, опустив взгляд на золото, сияющее на столе в свете свечей, его глаза не замечали стоявших вокруг него людей. Отец шевельнулся, похоже, он хотел что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Винсент подумал, а замечает ли Кьюллен все происходящее вокруг него.

После секундного молчания Кьюллен снова заговорил, его руки снова и снова касались золота на столе, поднимали его, перебирали тяжелые цепочки, массивные браслеты, подносили их к огню и ловили отсвет этого огня на драгоценных камнях.

— Я пытался утешать ее. Бетти, говорил я, в один прекрасный день придет и наш корабль… У нас тоже будут красивые вещи. У меня будет время для моей резьбы по дереву. Может, смогу работать и по мрамору. Тридцать лет я говорил ей все это.

Массивный браслет, который он поворачивал перед свечами, мягко поблескивал в их лучах, а его глаза, прикованные к этому зрелищу, словно не желающие видеть ничего другого, помрачнели.

— В тот день, когда она умерла, я огляделся, и вы знаете, что мне пришлось увидеть? Десятилетней давности автомобиль с барахлящей коробкой передач. Я даже не мог оплатить счета из больницы.

— Это было Наверху, — сказал Отец, в его голосе звучали его собственные беды, его кошмары, пережитые там же, — но с тех пор, как ты пришел к нам, ты никогда ни в чем не нуждался.

— Кьюллен, мы знаем, что тебе пришлось пережить…

— Винсент, ты ничего не знаешь. — Кьюллен взглянул на него, в его голосе звучало сдержанное раздражение взрослого, разговаривающего с наивным и благополучным ребенком. Но потом внезапно он дал волю своей ярости: — Мне нужно только то, что я нашел!

В ответ прозвучал жесткий голос Винслоу:

— Это нашел Мышь.

Кьюллен запнулся, мигнул, и тут, заслышав свое имя, вперед вышел Мышь, обеспокоенный и смущенный.

— Нашел, да, — нерешительно произнес он, понимая, что каким-то образом эта находка и явилась причиной всех этих ужасных вещей, превратив его любимый дом в поле битвы, а его друзей — в ругающихся незнакомцев, и недоумевая, как это могло произойти. Пытаясь осознать это, он произнес, запинаясь: — Винслоу и Кьюллен велели копать…

— Я только хочу свою долю! — крикнул Кьюллен с гневом и возмущением в голосе. — Мы бы никогда не нашли всего этого, если бы не я…

— Но послушайте же все! — обратился Отец, снова повысив голос. — Сейчас… что же это происходит! Если мы не сможем разобраться со всем этим по-людски — тогда, может быть, лучше всего будет закопать все это обратно, да так, чтобы мы никогда не смогли найти!

Винслоу в негодовании обернулся:

— А почему вы здесь распоряжаетесь?

И, словно в огонь плеснули керосина, люди разразились криками и отчаянной жестикуляцией, каждый пытался заставить слушать только себя, потому что только он знал единственно верное решение, только он был прав, только он был справедлив… «Отец прав!» «Ты ничего не понимаешь, как и он!» «Сокровище принадлежит всем нам!» «Да его можно разделить по-другому!» «Наши Помощники заслужили…» «Да ты когда-нибудь прекратишь про этих чертовых Помощников!» Снова и снова кричал Отец: «Тихо! Тихо!» И снова и снова ему отвечал Винслоу: «Кто это сказал? Ты? Да мы возьмем и переизберем…»

В конце концов, потеряв самообладание, Кьюллен повернулся и бросил браслет, который он по-прежнему держал в руках, на стол, золото блеснуло в луче света и деликатно звякнуло.

— Вы все воры, абсолютно все! — исступленно крикнул он. — Воры! — Затем, повернувшись, он устремился в дверь.

Коротко взглянув на посеревшее лицо Отца, Винсент попытался перехватить скульптора, пробиваясь через толпу, преграждавшую ему путь.

— Кьюллен, мы хотим тебе добра, — примиряюще произнес он, размышляя, что он может сказать, чтобы привести этого человека в чувство, чтобы вывести его мысли из тех глубин отчаяния, где они пребывали, — послушай Отца…

Но устремленные на него глаза были глазами чужака, совершенно как у тех, кто поджидал свои жертвы в аллеях Верхнего мира. Голос Кьюллена был на удивление мягок от горечи:

— А что ты будешь делать, если я не стану? Убьешь меня?

И он бросился мимо Винсента в темноту туннеля.

Потрясенный и смятенный хаосом, воцарившимся в комнате Отца, Мышь скрылся в своей Мышиной Норе, чтобы обрести покой за своими обычными делами. Сейчас он был поглощен работой над одним устройством — акустическим эхолокатором, с помощью которого он и нашел тот затонувший корабль. Поэтому Мышь еще повозился с ним, разобрал его и стал размышлять, не соорудить ли из его частей что-нибудь другое — например, беспроволочный приемопередатчик или устройство для отпугивания летучих мышей. Когда он нашел сокровища и поделился этим секретом с друзьями, он смотрел на это как на игру. Почему же все так нехорошо обернулось?

Но вскоре привычная обстановка тихой лаборатории успокоила его. Время от времени он бросал взгляд на сундук с сокровищами, который оставили в его комнате Винслоу и другие. Золото таинственно поблескивало в свете множества свечей, освещавших комнату. Артур зачарованно уставился на большой сундук, по своему обыкновению впав в транс при виде сияющего металла и сверкающих камней… Да, это по-настоящему красиво, подумал Мышь с чувством саднящей боли. Это самое красивое из того, что ему когда-либо приходилось видеть. И из-за всего этого начались те крики и ссора и Кьюллен — его друг Кьюллен противопоставил себя всем…

Он только обрадовался, когда позвякивание колокольчика, приведенного в действие потайной проволокой, предупредило его, что кто-то спускается из главного туннеля в Мышиную Нору, и пришел в совершенный восторг, когда увидел Кьюллена.

— Кьюллен! — Он отложил в сторону паяльник и вскочил с табурета, когда высокий человек быстро вошел в комнату. — Тебя все ищут…

— Давай-ка погуляй, — неприязненно произнес Кьюллен, подходя к сундуку и отодвигая от него зачарованного Артура. Он был одет, заметил Мышь, для похода Наверх, в куртку, кепку и шарф, а его небритое лицо хранило мрачное выражение. Опустившись на колени перед грудой сокровищ, он достал из карманов длинной куртки два грубо сшитых кожаных мешка и начал набивать их драгоценностями. — Значит, говоришь, все меня ищут, да? Готов держать пари, что они делают это…

Он работал быстро, хватая без разбора все, до чего могли только дотянуться его руки, и, засыпав последнюю пригоршню дублонов в один из мешков и завязав его, он зажал его под мышкой и стал укладывать в другой подсвечники, чаши и цепочки.

— Не твое, — запротестовал Мышь, — Отец сказал…

— Меня не интересует, что сказал Отец. Делай что хочешь со своей третью. А я беру мою.

Мышь вскочил на ноги, встревоженный и ошеломленный такими изменениями, происшедшими с его другом. Хотя он и помнил шумный спор и всеобщую сумятицу в комнате Отца, он по-прежнему не хотел верить, что Кьюллен на самом деле думает так, как он говорил Отцу, Винсенту, Мэри. Во всем этом не было никакого смысла.

— Красть… — начал было он, касаясь рукава куртки Кьюллена.

— Не красть… брать. Ты помнишь? — воспроизвел Кьюллен Мышу его же слова, и Мышь заколебался, чувствуя, что довод этот неверный, но не абсолютно уверенный, почему.

— Не стоит, Кьюллен…

Кьюллен приостановил свою работу и повернул к нему лицо с лихорадочно возбужденными глазами маньяка.

— Сейчас я покажу тебе, что это стоит. — Он достал из кармана конверт и, раскрыв его, показал Мышу содержимое, не выпуская, однако, конверта из рук.

Там была только толстая стопка стодолларовых банкнот.

— Десять тысяч долларов, — произнес Кьюллен, и в его голосе прозвучала необычная нотка, которая так тревожила Мыша. — И это только за полдюжины побрякушек. — Он отдернул конверт, когда Мышь, любопытствуя, попытался коснуться его.

Мышь помотал головой, ничего не понимая.

— Просто бумага, — сказал он. — И это вовсе не так красиво, как те вещи, которые ты взял.

Раздраженный, что это не произвело эффекта, Кьюллен отвернулся и продолжил набивать свой мешок. Хотя первый, уже полный мешок оттягивал ему руки, а острые края дарохранительниц и чаш врезались ему в тело, он не захотел поставить его на пол рядом с собой, но продолжал прижимать его локтем к боку.

— Прекрати, Кьюллен, — настаивал Мышь, начиная сердиться. — Это мои штуки! Оставь их в покое!

Кьюллен затянул бечевкой горловину мешка, завязал ее странным узлом и выпрямился. Ему было трудно управляться сразу с двумя мешками, под тяжестью золота они вырывались из его рук. Даже при свете свечей на его лице была заметна испарина, а его глаза горели лихорадочным блеском.

Обиженный и злой, Мышь шагнул к нему навстречу. Он сознавал, что, может быть, и кривил слегка душой, оправдываясь, когда Отец распекал его за «приборку» стройплощадок Верхнего мира, но он совершенно точно знал: у друзей нельзя ничего «брать», особенно если друг просит не делать этого. Но самое плохое было то, как Кьюллен смотрел на него, как Кьюллен разговаривал с ним, словно они никогда не были друзьями, более того, словно они были абсолютно чужими людьми.

— Прочь с дороги, Мышь.

— Нет, — сказал Мышь, — это мое. Не бери. Не разрешаю.

Кьюллен перехватил тяжеловесные мешки в одну руку — его тело изогнулось под их тяжестью и достал из кармана нож для резьбы по дереву. Это был его билет на выход отсюда, его билет в новую жизнь, и ничто не могло остановить его.

— Я предупреждал тебя, парень… Я предупреждал тебя…

Мышь смотрел на него, чересчур ошеломленный, чтобы испытывать страх:

— Ты шутишь, верно? Ты же не ударишь меня. Только не ты.

— Черта с два не ударю, — прошипел Кьюллен сквозь стиснутые зубы и, обходя Мыша, стал продвигаться к двери.

— Кьюллен, перестань! — Мышь схватил его за руку, и мешок с сокровищами, зажатый под мышкой, тяжело упал на пол, через открывшуюся его горловину на потертую пестроту персидского ковра, закрывавшего пол, посыпались монеты, перстни, браслеты. Разозленный, Кьюллен попытался вырваться из хватки Мыша, но тот не отпускал его. Тогда с неописуемым ревом ярости Кьюллен вонзил короткое лезвие ножа в тело Мыша.

Мышь согнулся вдвое, зажав руками рану и хватая ртом воздух. Его голубые глаза расширились от удивления, от неверия в такое предательство, он потрясенно смотрел на Кьюллена, как бы спрашивая того: «Почему?» Потом колени его медленно подогнулись, и с легким всхлипом он скрючился лицом вниз на полу, посреди разбросанных сокровищ.

Несколько мгновений Кьюллен стоял, глядя на него, пораженный ужасом. Его рука, клинок, рукоять ножа, пальцы рук были покрыты кровью Мыша, и он взглянул на них, не веря, что они могли сделать это. Разумеется, это сделал не он. Конечно, он просто не мог сделать такую вещь…

Но оружие было зажато в его руке. Инстинктивно он отбросил его и, схватив оставшийся мешок, выбежал из комнаты, оставив на затоптанном красном ковре тело Мыша, лежащего возле разбросанного золота.

Именно здесь Винсент и нашел его спустя примерно час. Сурок Артур неистово верещал, сидя прямо у его лица, перепуганный запахом крови, и забился в темный угол за сундук с сокровищами, когда Винсент вошел в комнату. Винсент быстро встал на колени рядом с Мышом, осторожно перевернул его и своими чуткими пальцами пощупал пульс на его шее. Затем он приподнял его туловище, поддерживая его своими сильными руками.

Веки Мыша затрепетали и открылись.

— Винсент… — прошептал он.

— Помолчи, — мягко ответил Винсент, — тебе надо беречь силы…

Кровотечения изо рта нет, подумал он, автоматически припоминая медицинские знания, которые ему дал Отец, большая кровопотеря — кровь пропитала ковер большим темным пятном, — но признаков проникающего ранения нет. Руки Мыша холодны от шока, губы посинели… Отец должен будет оперировать его, если Мыша удастся перенести…

— Кьюллен, — произнес Мышь, задыхаясь, его дыхание прерывалось от боли, — взял металл… из-за бумаги, Винсент. Только из-за бумаги.

— Он сказал тебе, куда собирается отправиться? — быстро спросил Винсент, думая о том, что рассказала ему Катрин, и прикидывая, возможно ли каким-то образом опередить его и не позволить золоту появиться наверху.

Но глаза Мыша снова закрылись, его тело содрогалось от приступов боли. Он только успел прошептать:

— Мой друг…

Бездна была одним из тех мест, которое редко посещалось жившими Внизу, они даже старались пореже думать о нем, потому что неприятна была даже сама мысль об этом. Нижний мир большей частью представлял собой переплетение старых коллекторов и неиспользуемых шахт, пробитых давным-давно при строительстве метрополитена или подземных дорог, но впоследствии заброшенных, из старых подвалов, вырытых для тех или других надобностей, но потом забытых — но надобностей, по крайней мере, человеческих и понятных. Да и сама по себе геология Манхэттена была сплошной чересполосицей, лабиринтом природных трещин, древних речных промоин, высохших водопадов, нарывших еще более глубокие и заиленные туннели, в которых всегда можно было натолкнуться на пески-плывуны, но тем не менее достаточно прозаических для того, кто смог изучить их темные закоулки.

Но здесь были и места совсем другого рода, шахты, помещения и туннели невероятной глубины, явно не имеющие ничего общего с тем миром, откуда пришли Отец и его друзья, и Бездна была одним из таких мест.

Согласно теории Отца, Бездна представляла собой просто своего рода вертикальный канал, пробитый газами в базальтовой скале, обычной для таких глубин — около семисот футов, — а его цилиндрическое сечение и совершенная отвесность являли собой игру природных сил. Но другие шептались, что только человеческие руки могли создать такое огромное отверстие семидесяти футов в диаметре и уходящее прямо вниз, словно вырезанное по отвесу, в невероятные глубины преисподней, заполненное, что осветил брошенный вниз зажженный факел, медленно перетекающими клубами тумана, скрывавшего собой все, что лежало ниже. Безусловно, именно человек вырубил неглубокие выщербленные ступени, которые начинались от входа к этой пропасти, шли вдоль стены на протяжении примерно тридцати метров и, подойдя к самому отверстию, исчезали в нем. Но с какой целью было это сделано и как давно, не знал никто, даже Отец, и никто не мог себе это даже представить. Для этого надо было иметь воображение, превосходящее фантазию Эдгара По… Время от времени кое-кто из живущей в Туннелях ребятни подбивали друг друга прийти сюда, чтобы бросить что-нибудь вниз и сосчитать до прихода звука падения, но ни одному из них еще не удалось услышать такой звук.

В своих постоянных поисках знаний Отец как-то раз опустил в эту заполненную туманом глубину веревку с привязанным к ее концу обломком скалы весом в пятнадцать фунтов. Он дважды добавлял новый стофутовый отрезок веревки к первоначальному концу — все, что у него было, но этот импровизированный зонд так и не достиг дна. Поэтому большинство людей просто держалось подальше от этого жуткого места. Скала, в которой проходила эта шахта, испускала слабый зеленоватый свет, тянувший из бездонной глубины ветерок стонал и завывал, что ветру делать не полагалось, а многократное эхо превращало эти завывания во что-то, напоминавшее нечеловеческие слова.

Кьюллен знал, что на своем пути туда они никого не встретят, и так оно и было. Сам побывав не в одном дозоре, он прекрасно понимал, что они уже обнаружены, еще до того, как услышал переданное Паскалем по трубам предупреждение, и надеялся только на то, что у его друзей хватит смысла, поняв, что они держат путь к Бездне, остаться в стороне. Этот Торп со своим сверхсовременным оружием мог перебить их всех, лазерный прицел позволял целиться даже в полной темноте — воистину тигр среди ягнят.

И он, Кьюллен, был тем самым человеком, который приподнял завесу над их миром. Именно он привлек к ним внимание внешнего мира, он сделал выгодным для постороннего открыть скрываемые ими тайны… Только он виноват в том, что соблазнил пришельца спуститься вниз.

Угрызения совести и ужас снедали его вместе с разрывающими душу воспоминаниями о том, как он поступил с Мышом. Он был просто-напросто глупцом, себялюбивым слепцом. Мышь наверняка уже умер — Мышиная Нора находится так глубоко, могут пройти часы, прежде чем кто-нибудь спустится туда… Кожаный мешок с золотом и драгоценными камнями оттягивал его руки. Все его мускулы ныли после долгого пути вниз, к Бездне, лестница сменялась лестницей, один уходящий вниз туннель — другим, и горечь раскаяния уничтожила его страх. Он должен был прислушаться к словам Винсента, советовавшего ему принять мудрость Отца; оглядываясь мысленно назад, он все еще не мог поверить в то, что он совершил сделанное им, сказал произнесенное им.

Он вел себя как пьяный — пьяный мечтой о Хорошей Жизни, опьяненный запахом денег… По дороге через пустынные подвалы какого-то многоквартирного жилого дома, в которых был ближайший вход в Нижний мир, Кьюллен подумал: а не повернуться ли ему к своему преследователю и, под смертоносным взглядом рубинового глаза лазерного прицела, попросить Торпа пристрелить его и забыть обо всем? Потеряв все в одном мире и будучи достаточно глупым, чтобы отрезать себе путь в другой, он осознал, что ему не для чего жить.

Но, взглянув через плечо, он прочитал в холодных серых глазах Торпа, что даже если бы он сделал это, даже если бы покончил с собой, чтобы сохранить секрет Нижнего мира, Торп не прекратил бы поиски золота. Сам пережив приступ золотой лихорадки, Кьюллен видел в глазах этого человека тот же недуг. Напоминая сейчас акулу, почуявшую запах крови, Торн не остановился бы перед любыми средствами — начав скорее всего с подруги Винсента Катрин — и, вероятнее всего, добился бы своей цели.

Он не должен был позволить этому случиться. Поэтому ему оставался только один выход: темная глубина Бездны.

По крайней мере, ничего не изменится, даже если он погибнет, пытаясь это сделать. Тот факт, что по пути Вниз Торп назвал ему свое имя, убедил его: этот человек не позволит ему уйти и стать источником информации.

Они миновали выщербленную каменную арку, ведущую к провалу, и остановились на верхней ступеньке древней лестницы, без поручней и очень опасной, освещенные слабым светом нескольких факелов, постоянно горящих здесь, — на этом когда-то настоял Отец. Перехватив поудобнее кожаный мешок в ноющей от усталости руке, Кьюллен взглянул через плечо и увидел, что Торп оглядывается в благоговейном ужасе, потрясенный совершенной необъятностью этого места.

— Какого дьявола мы сюда пришли?

— Вы сами это сказали, — успокаивающе произнес Кьюллен, — мы пришли сюда к дьяволу — это самое место для нас обоих. — И с этими словами он ударил мешком с золотом по пистолету Торпа.

Оружие, вращаясь, взлетело в воздух, ударилось о стену где-то за их спинами и с лязгом упало на каменные ступени. Но у Кьюллена не было времени обо всем этом раздумывать — Торп бросился на него, как тигр, пытаясь достать руками горло. Кьюллен отступил, изворачиваясь и пытаясь освободиться. Мешок с золотом упал на ступени с тяжелым мелодичным звуком, на мгновение заставившим их застыть на месте — спотыкаясь, теряя равновесие, оскальзываясь на покрытых влагой каменных ступенях. Кьюллен был выше и жилистее, но Торп мускулистее, моложе, сильнее и, самое главное, гораздо более привычным к насилию.

Кьюллен хватал ртом воздух, пытаясь оторвать от своего горла сжимающие его руки; в следующее мгновение Торп ногой подсек его ноги и повалил на спину… Края ступеней врезались ему в спину, и он почувствовал всем телом вздымающееся вокруг него влажное дыхание Бездны. Он завертелся, пытаясь обрести равновесие, его голова свешивалась над рокочущей темнотой, но в грудь ему уперлись колени Торпа, пригвоздив его к камню!

Но тут громче, чем необычное нечеловеческое эхо пропасти, раздался другой рев, дикарский рев разъяренного животного. Повернув слегка голову, Кьюллен увидел массивную фигуру Винсента, чей силуэт выделялся на фоне слабо фосфоресцирующих скал туннеля.

Торп повернул голову, изумленный и напуганный появлением этого ужасного призрака. С ощеренными клыками, с глазами, горящими золотым огнем в полутьме, Винсент прыгнул, его мантия взлетела следом за ним, напоминая крылья птицы. Раздался крик, и в воздухе растекся запах крови, Торп отлетел на несколько ступеней вниз по лестнице, нащупывая там пистолет. Винсент ринулся за ним, но Кьюллен, чувствуя, что теряет равновесие, вскрикнул: «Винсент!» И тот развернулся, поймал его руку и отдернул от страшной Бездны…

И в то же мгновение Торп схватил свое оружие и прицелился. Время словно замедлило свой ход для Кьюллена — он увидел, как карминный луч лазера, медленно поднимаясь, уперся в переносицу Винсента. Расстояние между Винсентом и Торпом было слишком велико, чтобы он смог покрыть его в один прыжок — пуля все равно настигла бы его в воздухе на середине этого пути… Хотя он понимал, что любое его движение может притянуть к нему молчаливую смерть, заключенную в этом луче, Кьюллен нагнулся и схватил единственную вещь, бывшую под руками, — кожаный мешок с золотом. И изо всех сил метнул этот мешок, весивший добрых пятнадцать фунтов, в Торпа.

Восстанавливая потом события в своей памяти, Кьюллен, к своему удивлению, сообразил, что мешок не ударил Торпа достаточно сильно, чтобы лишить его равновесия. Он только задел его по плечу — этого было достаточно лишь для того, чтобы на полсекунды сбить его прицел. Но он по-прежнему мог бы с легкостью убить Винсента — если разделаться с Винсентом было главной его заботой.

Но это было не так. Видя, что мешок вот-вот исчезнет в жуткой глубине Бездны, Торп схватил его на лету.

И потерял равновесие.

И упал.

Кьюллен, стоя на коленях и трясясь всем телом от пережитого ужаса, цепляясь за тяжелую накидку Винсента и чувствуя на своих плечах тяжесть его дружеских когтистых лап, вновь обретая дыхание и начиная понимать, что его жизнь продолжается, не мог отделаться от чувства, что он все еще слышит крики летящего в Бездну Торпа, доносящиеся из ее мрака и тумана, хотя эти крики на самом деле уже давно затихли.

Катрин легла спать около десяти после раннего ужина со своим отцом… Раннего потому, что она должна была быть в нью-йоркской городской тюрьме утром, чтобы взять показания у владельца итальянского ресторана, который пытался изрезать своего партнера «розочкой» от пивной бутылки. Но она не видела отца больше недели и скучала по нему — так же как скучала и по ритуалу ежедневных совместных с ним обедов и коктейлей, что было так удобно, пока она не начала работать в районной прокуратуре. Симпатичный человек с розовым лицом, тщательно уложенными преждевременно поседевшими волосами и такими же зелеными глазами, как у его дочери, он сочувственно качал головой, слушая о ее приключениях в Нью-Джерси и Гарлеме, пытаясь что-то разузнать о вымогательстве Макса Авери, и делился с ней своим собственным опытом, когда один член корпорации заставил его обегать Джерси (остров Джерси) и Каймановы острова — эти два общеизвестных рая для укрывания от налогов, — чтобы установить хитрую систему сообщающихся правлений, когда по крайней мере часть доходов этого клиента избежала рук налоговой инспекции.

— Граница между неплатежом налогов и уклонением от налогов очень расплывчата, — говорил он, ставя изящную рюмку работы знаменитого Иль Форно на блюдечко перед собой, — и я все время предупреждаю Линкера, чтобы тот убедился, стоит ли он на правильной стороне…

— Да ерунда все это, — подтрунивала над ним Катрин, — тебе просто захотелось бесплатно прокатиться на Каймановы острова и немножко позагорать.

Ее отец рассмеялся:

— Поверь мне, если бы я хотел немного позагорать, я бы не выбрал свободную экономическую зону, не важно, что она прекрасна… Кстати, говоря об укрытии от налогов, — добавил он, в то время как Катрин сделала глоток вина, — ты придешь на благотворительный концерт Музыкального общества, который я устраиваю дома, правда?

— М-м-м, конечно… ведь там будет играть квартет?

Он кивнул:

— И они сыграют увертюру из «Женитьбы Фигаро» специально для тебя. — Тут улыбка сползла с его лица, и он с волнением заглянул ей в глаза. — Эллиот Барч звонил и спрашивал, можно ли и ему прийти.

Катрин поставила свою рюмку, ее руки внезапно похолодели. Мгновение она размышляла: «Я не могу диктовать моему отцу, кого приглашать на его собственные вечера… — А потом она подумала: — Но ведь я могу высказать свое мнение». Она облизнула губы, тщательно формулируя фразу в уме, а затем сказала:

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал.

Чарльз Чандлер кивнул, соглашаясь с этим. Секунду он смотрел на свою дочь, сидящую по другую сторону белой скатерти, — пламя свечей в хрустальных подсвечниках бросало мягкие отблески на ее светло-пепельные волосы, на оливковый шелк ее блузки, — видя ее сейчас взрослой, а не той импульсивной девочкой-подростком, которую он знал. В колледже, подумал он, она бы пробормотала: «Ладно…» — а затем прикинулась больной или просидела бы весь вечер молча…

— Кэти, — осторожно спросил он после паузы, во время которой он сам осмысливал, что сказать, — что произошло между тобой и Элиотом Барчем? Я думал… э-э-э… — Он сделал паузу, не желая, чтобы его слова прозвучали так, как должны были: что он был рад видеть ее с тем, кто с ней так хорошо обращался, с человеком, которого он был бы рад и горд назвать своим зятем.

«Ты думаешь, что он был прекрасным принцем, — грустно улыбнулась Катрин самой себе, — да, и я так думала…»

После всех подарков, которые он посылал ей, после балетов и представлений… после этих прогулок под руку по тротуарам («что было бы, если бы он мог позволить себе лимузин!»), глядя на огни, отпуская шутки, слушая сладкую меланхолию саксофонов на углу улиц, вдвоем изумляясь волнующей сердце эксцентричности Нью-Йорка… почему бы и нет?

«Я люблю тебя. Я хочу тебя…»

«Кэти, не бросай меня…»

— Эллиот Барч, — сказала она, медленно вращая рюмку на белой скатерти, ее глаза не отрывались от тускло мерцавшего на поверхности вина отражения свечей, — или скорее адвокат Эллиота Барча, но с его подачи, ты ведь знаешь, что это одно и то же, нанял фирму «юридических консультантов», чтобы «убедить» горстку пожилых людей переехать из многоквартирного доходного дома, который Барч собирался купить и потом разрушить для выполнения своего собственного проекта. Им удалось вынудить нескольких — поджигали подвал, пытались отключить электричество… Грязные вещи. Жестокие.

— Понятно, — сказал отец, и на какое-то время воцарилась тишина. Затем он попробовал соотнести эту тактику с человеком, который так щедро делал пожертвования на благотворительность, который был так обаятелен и вел себя так уважительно. — Не лучше было бы для них просто перебраться?

— Если бы они могли найти место ближе, чем Высоты Ямайки, где можно снять квартиру дешевле, чем за четыреста долларов, — может быть, — ответила Катрин; в ее голосе снова прозвучала ожесточенность былого столкновения. Она взглянула на него, ее зеленые глаза казались напряженными в свете свечей. — У всех у них были твердые доходы, папа, шестьсот — семьсот в месяц. А кроме того… это был их дом. Он был их домом двадцать — тридцать лет. Там у них были друзья, знакомые, люди, к которым они могли обратиться…

— Ясно, — сказал он, кивая головой, и она поняла, что он не задумывался об этом раньше. Не задумывался об ужасной беспомощности, ужасной зависимости, о существовании тех, кто стар и беден. И действительно, почему он, для которого десять центов никогда в жизни не были предметом мечтаний, должен был задумываться об этом? Его бы никогда не посмели выгнать из той просторной квартиры, где выросла Катрин, чтобы ему пришлось испытать зависимость от милосердия и доброты других.

Она увидела, что он озабочен, перегнулась через стол и потрепала его по руке.

— После этого… — Она сделала паузу, чтобы выровнялся ее голос, и продолжала: — После этого я не могла смотреть на Эллиота.

И это так похоже на Эллиота, подумала она, без аппетита возвращаясь к своему каннеллиони, сделать наибольшее пожертвование Музыкальному обществу, чтобы обеспечить себе приглашение на вечер, где, без сомнения, будет и она.

Может быть, потому что она прочла главу или около того из книга Алана Визо, чтобы уснуть, ей снился ужин в итальянском ресторанчике, устроенном в гроте возле затерянного розово-красного городка Петра, когда ее разбудил стук в застекленные створчатые двери ее спальни.

Поворачивая голову, лежащую на подушке, она увидела на террасе позади развевающегося белого газа занавесок темный силуэт Винсента, подчеркнутый сиянием городских огней позади него.

Она выкатилась из кровати и в одной белой шелковой пижаме побежала, чтобы открыть дверь и выйти наружу.

— Прости, что разбудил тебя, Катрин…

— Что-то случилось? — Было не поздно — не было даже двенадцати, — но позже, чем он обычно появлялся вечером в выходные. Неромантично, может быть, но он очень серьезно относился к тому, что она работает. Но даже в полутьме террасы, освещенной только слабым светом, идущим снизу, она увидела, какое у него озабоченное лицо.

— Дело в Отце.

— Что случилось? — «Заболел», — подумала она. Он был врачом Нижнего мира… Она знала, что Отец передал Винсенту некоторые свои знания, но недостаточные, чтобы в случае необходимости позаботиться о нем самом.

Винсент покачал головой, у него был встревоженный голос:

— Он сегодня поднялся Наверх, в первый раз, насколько я помню. Он должен был вернуться уже давно. Он где-то в городе… — Он повернулся, чтобы посмотреть на костры огней внизу, их отблески играли на плечах его кожаной накидки, в глубине его глаз. — Катрин, мне нужна твоя помощь.

— Конечно, я помогу.

Он помолчал и с жестом отчаяния и беспомощности продолжал:

— Я не должен был отпускать его одного… — Но оба они знали, что Винсент никак бы не смог пойти вместе с ним. И Катрин предполагала, основываясь на том, что рассказывал ей о старике Винсент, и на том, каким показался ей самой суровый патриарх во время нескольких встреч на темной нейтральной территории, расположенной под подвалом ее дома, что Отец был слишком упрямым, чтобы просить о помощи.

— Куда он пошел? — спросила она, удивляясь, как что-то смогло вытянуть его в Верхний мир. Во время их кратких встреч он держался в тени, не просто в тени фундамента, но в затемненном проходе, который вел к нижним туннелям, как будто он, подобно Винсенту, остерегался даже приближаться к тем местам, где обитали люди. Она знала, что он никогда не одобрял того, что Винсент увлечен ею.

Винсент покачал головой:

— Я знаю, что это имеет отношение к его прошлой жизни.

— Когда он жил Наверху?

Он кивнул. Для марта эта ночь была холодной. Ветер, который трепал его длинные волосы, обвивал вокруг ее рук бледный шелк пижамы, нес запах воды и травы из парка, прелести, чуждой в густом вареве из цемента и выхлопных газов. На улице внизу гудело такси, его звук в темноте превращался в подобие азбуки Морзе.

— Что он рассказывал тебе о своей прошлой жизни?

— Ничего, кроме того, что это была другая жизнь, прожитая другим человеком, — мягко ответил он, — и что лучше бы этой жизни быть забытой. Я знаю, что он был врачом…

Винсент упоминал ей о некоторых других людях, кто курсировал туда и обратно между двумя мирами, — о Мыше, который, как и его тезки, утаскивал блестящие вещички и прятал их в укромном месте; о Киппере… Лауре… Но Отец? Та ее часть, которая была юристом, которая весь день занималась головорезами и прочими грязными типами, чьи преступления разбирались в районной прокуратуре, с внезапным острым состраданием подумала: «Он не приспособлен к уличной обстановке». Приспособлен еще менее, чем Винсент, который привык красться по городским аллеям и в холодных тенях парка, прислушиваясь и осматриваясь на задворках того мира, который он никогда не назовет своим.

Это означало, что Отец легко мог попасть в беду. И он мог быть в городе где угодно. Предположительно — хотя он и пообещал Винсенту вернуться к вечеру, что более или менее определяло дистанцию в пределах центра города, — он мог находиться где угодно.

Она мягко спросила:

— Ты знаешь его полное имя?

Винсент покачал головой. Когда он заговорил, в его голосе была странная грусть:

— Я всегда называл его Отцом.

От дома Катрин до Нью-Йоркской публичной библиотеки на Пятой авеню было около двух миль. Винсент провел ее через туннели отопления под ее собственным домом там, где они осторожно присоединялись к самим паровым трубам, а потом по гулкому цементному коридору бывшего прохода для пешеходов, теперь замурованному и заброшенному, сквозь который пробивался смутный шум Восьмой авеню и Шестой авеню, отдававшийся здесь отдаленной вибрацией стен.

— Возьми, — прошептал Винсент, вкладывая что-то в ее руку, его глаза сверкали в свете фонаря, который она несла; она разогнула ладонь и увидела, что он дал ей кусочек голубого мела. — Все дети носят с собой такие же на случай, если потеряются.

— Но я с тобой, — запротестовала она, и Винсент покачал головой:

— Кажется, Сенека сказал: «Осознай, что все, что может произойти, может произойти с тобой»? В нашем мире это никогда не заставляет себя ждать.

Катрин путешествовала по верхним горизонтам мира туннелей, темного Нижнего мира, уже не впервые. Когда ее вел Винсент, она не боялась потеряться, поскольку тот передвигался по туннелям, вверх и вниз по винтовым лестницам и лестницам вентиляционных колодцев с уверенностью человека, гуляющего по своей гостиной. То был сырой мир, луч ее фонаря ясно высвечивал лужи под ногами или темные струйки, стекающие по неровным стенам; то был холодный мир, но он не внушал никакого особенного страха. На стенах туннелей пучки тонких труб несли кабели телевидения, электропроводку, телефонные линии, а еще глубже внизу, как сказал ей Винсент, все еще пролегали старые заброшенные линии пневматических систем коммуникации между офисами. Тут и там она слышала тихое постукивание по трубам и думала о Паскале, одном из немногих обитателей Нижнего мира, кого она видела, в упоении стучащего в Центре Связи, подобно Ринго Старру на ночном концерте.

Они поднялись на небольшую высоту по кирпичным ступеням; ее кроссовки «рибок» издавали не больше шума, чем мягкая кожаная обувь Винсента; пробрались под трапециевидной аркой из битого кирпича, поверх которой была куча отсыревших картонных коробок, высотой до потолка, ужасно пахнущих плесенью. Фонарь Катрин осветил большое цементное помещение, забитое такими же коробками, испорченными плесенью и мышами. Они были у основания библиотеки.

— Ты часто сюда приходишь? — прошептала она, когда он повел ее вверх по ступеням и уверенно направился к хранилищу микрофильмированных газет.

Он взглянул на нее, немного удивленный вопросом, и утвердительно кивнул:

— По крайней мере, до того, пока они не стали запирать свое собрание музыкальных записей. Мы это делали по очереди, я и мой друг Девин, — один из нас караулил снаружи звуконепроницаемых залов для прослушивания, а другой слушал внутри. Тогда мы слушали все, что можно… нас чуть не поймали, когда мы хохотали над «Откуда здесь воздух?» Билла Косби.

Катрин тихо фыркнула от смеха и поежилась при мысли о том, что они регулярно приходили сюда поздно ночью. Тьма в длинном коридоре позади комнат с микрофильмами казалась еще гуще, чем в туннелях внизу, вес здания, холодного и пыльного, всем своим содержимым словно давил на них.

— Это правда, что здесь водятся привидения? — спросила она, и голубые глаза Винсента улыбнулись в свете фонаря.

В помещениях с микрофильмами она нашла электронный каталог. Инструкции Эди по премудростям работы с ним не прошли даром — через несколько минут она уже знала, как найти отделы, которые она искала. Все, что относится к Читтенденскому исследовательскому институту между 1945 и 1960 годами, основываясь на воспоминаниях Винсента и предполагаемом возрасте Отца.

Это была объемистая стопка, даже в микрофильмах, принесенная ими к длинному ряду аппаратов для чтения на первом этаже библиотеки, и у Катрин началась ужасная головная боль к тому времени, как она нашла нужное сообщение.

— Вот оно, — сказала она, и Винсент, сидевший немного поодаль в этой гигантской, похожей на пещеру комнате, прислушиваясь к шагам охранника, повернул голову. — За июнь 1951 года. «Читтенденский исследовательский институт был уполномочен Министерством обороны изучить последствия выпадения радиоактивных осадков…» — Катрин взглянула на блокнотик, принесенный ею для заметок, и снова запустила аппарат, пока не появилось следующее сообщение за ноябрь того же года.

Винсент колебался, чувствуя на груди тяжесть квадратной фотографии в рамке, которую он почему-то не хотел показывать Катрин, извлекать на свет…

— Вот еще одно: «…один из врачей-исследователей заявил, что Читтенденский институт неправильно информировал о своих открытиях, — ее голос понизился от шока и негодования на то, что она читает, — его заставили уволиться, когда он призвал к уничтожению ядерного оружия и запрету его испытаний…»

Винсент нагнулся к ней. Почему-то в темноте библиотеки, лежащей за пределами маленького озерка света от аппарата, след старой несправедливости казался таким отчетливым, как будто это произошло несколько дней назад, а не до того, как каждый из них появился на свет. Но это место, подумал Винсент, эти массивные стеллажи, заполненные волей-неволей и мудростью, и фривольностью, и теми фактами, которые были признаны ложью, были здесь и тогда, наблюдали все это и больше того — все, что приходило и уходило…

— Его звали доктор Джекоб Веллс, — сказала она, и Винсент попробовал это имя на язык:

— Джекоб…

Паскаль и другие долгожители Туннелей рассказывали ему, что, когда Отец впервые пришел вниз много лет назад, они называли его Док — многие из старожилов делали это до сих пор. Это Винсент, его друг Девин, которые выходили в Верхний мир, и Мэри стали называть его Отцом, и через несколько лет за ним закрепилось это имя.

— Тут есть еще… подожди минутку… — Ее пальцы нажали кнопку просмотра и высветили колонки текста — прогнозы погоды, которые казались такими важными для того времени, объявления рубрики «Вещи из другого мира», Эдсели и туфли на шпильках… А затем лавина объявлений остановилась. Ей не нужно было больше искать, потому что заголовок красовался над тремя колонками «Нью-Йоркского экзаменатора»:

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ-АНТИАТОМЩИК ЗАКЛЕЙМЕН КОММУНИСТОМ.

Внизу была фотография Отца, моложе, с темными волосами и бородой, с подписью «Док. Джекоб Веллс». А под этим подзаголовок: «Лишен лицензии врача».

Катрин, ошеломленно приоткрыв рот, уставилась на фотографию.

— Винсент, — прошептала она, но он уже был подле нее, положив сильную руку ей на плечо, — он был занесен в черный список, — прошептала она с ужасом и скорбью за случившееся в голосе. — Его вызывали в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности…

— Я читал об этом времени, — сказал он.

Катрин также читала об этом на занятиях по политологии в старших классах школы и позже, в Редклиффе. — Саймон, радикал из колумбийской юридической школы, с которым она встречалась в то время, метал по этому поводу громы и молнии, ссылаясь на испорченные карьеры, на людей, которые не могли работать под своим именем… людей, которых их коллеги обвинили в коммунизме, из-за того что их политические взгляды были либеральными или их поведение не было уважительным. Но для нее это всегда оставалось кошмарной сказкой, подобной тому, чем были для нее фильмы про фашистов, компании «Уорнер бразерз», пока, работая в районной прокуратуре, она не познакомилась с людьми, у которых действительно были на руках расплывчатые вытатуированные номера. Отец…

Она покачала головой, не в силах поверить в это. Винсент вздохнул и достал из накидки конверт.

— Я взял еще и это, — сказал он, — из его гардероба.

Печаль в его голосе заставила ее оторвать взгляд от грязной и мятой бумаги и взглянуть ему в лицо. Она представила, что чувствовала бы она сама, если бы ей пришлось рыться в отцовском столе, переворачивать его личные бумаги… даже для того, чтобы спасти ему жизнь. Она была способна сделать это не больше, чем была способна запустить пальцы в кошелек Дженни за ее спиной.

— Ты не открывал его, да?

Он покачал головой, зная, что она поймет:

— Я не мог.

Она мягко произнесла:

— Если у нас есть надежда найти его, мы должны узнать все, что можем, о его жизни.

Он кивнул, и создалось впечатление, что над ним одержали победу:

— Я знаю.

Письмо не было запечатано. Она начала открывать его, когда Винсент добавил:

— Я нашел это позади фотографии… свадебной фотографии.

«О нет, — подумала она, впервые видя, чего ему стоили эти старые обвинения. — Нет…»

Она медленно вытащила единственный листок плотной бумаги с необрезанным краем, явно очень дорогой.

Было почти четыре утра, когда Винсент и Катрин покинули библиотеку, спустившись по ступеням в основании здания под стеллажами книг, но Катрин непонятно почему испытывала душевный подъем и облегчение. Она узнала имя женщины — фактически девушки, потому что тогда ей было не больше девятнадцати, — на которой женился Отец в июне 1950 года.

И, к своему невероятному удивлению, поняла, что встречала ее.

Фраза «Париж, куда меня послал отец» и изучение свадебного платья на фотографии, найденной Винсентом, дали Катрин информацию о социальном положении женщины, которая подписалась просто Маргарет. Платье было настоящим платьем от Диора, только кружева могли стоить семьсот — восемьсот долларов — долларов 1950 года. Обстановка, которую Катрин, бывшая подругой у трех невест из высшего света, узнала, принадлежала роскошной церкви Сен Джордж. Им не пришлось долго пролистывать страницы светской хроники, чтобы обнаружить сообщение о широко освещаемом бракосочетании между доктором Джекобом Веллсом и мисс Маргарет Чейз, единственной дочерью — и единственной родственницей — Энсона Траверса Чейза, одного из самых могущественных, самых безжалостных и, несомненно, самых состоятельных предпринимателей Нью-Йорка, входящих в число десяти тысяч самых богатых промышленников. К тому времени, как Катрин начала выходить в свет, его уже не было в живых — и, судя по всему, что она слышала о нем от отца, посещавшего тот же клуб, он сейчас горел в одном из кругов ада, предназначенных для тех, кто угнетал ближнего своего.

Но Катрин помнила о встрече с затворницей Маргарет Чейз на одном из тех огромных светских приемов, которые она имела несчастье посетить, пока ее отец лелеял надежды найти ей подходящую партию. Краткое знакомство, деликатное рукопожатие, обмен хорошо отработанными улыбками и похвалы платьям друг друга прежде, чем они перешли к другим светским обязанностям; но у Катрин сохранилось воспоминание о стройной, белокожей, довольно увядшей женщине, которая, вероятно, была бы необычайно красива, если бы в ее тонком лице было хоть какое-то оживление.

Полутора часами спустя, после двух чашек крепкого кофе и затем душа, Кэтрин позвонила приятельнице своего отца Ким Баскервиль, пожилой вдове, которая всю жизнь вращалось в тех кругах высшего нью-йоркского общества, где капиталы были составлены уже давно, и, по ее собственным словам, знала все обо всех, кто представлял из себя что-либо. Катрин знала, что Ким вставала рано — покормить своих шестерых птичек и трех пекинесов, — в шесть тридцать ее наверняка можно было застать дома после пробежки вокруг парка Грамерси.

— Маргарет Чейз? — спросила Ким, и в ее голосе послышался внезапный порыв сострадания. — О Боже, да, я знаю ее адрес, бедняжки, если она дома — она месяцами то ложится в больницу, то выписывается после химиотерапии. Рак поджелудочной железы — ее оперировали дважды, и сейчас… Говорят, что дело только во времени.

— О, — сказала Катрин, словно кусочек головоломки вдруг опустился на место, — о, мне так жаль. Эта красивая молодая девушка умирает.

— Что ж, — сказала Ким, к ее голосу возвращалась обычная твердость, — где жизнь, там и надежда, как говорится, только иногда бедная Маргарет казалась такой хрупкой. Вам, вероятно придется связаться с мистером Даттоном — Генри Даттоном: он к ней ближе всех с… да, с ноября, тогда они, по-моему, познакомились. Просто удивительно, как он о ней заботится. Да и почему бы ему в самом деле этим не заниматься — она оставляет ему за милосердие все до цента.

— Правда? — Катрин опустилась на краешек табурета, сняла с головы полотенце и начала расчесывать волосы пальцами, чтобы они быстрее просохли. За окном снова начал моросить серый дождик, мелкий, нудно барабанящий по террасе, отражение тоски письма, написанного в Париже столько весен назад.

— Да, совершенно открыто, — зачирикала Ким, услышав задумчивую нотку в ее голосе, — ты ведь знаешь, что людям нужно завещать кому-то деньги, и абсолютно естественно, что человек, зарабатывающий деньги милосердием, считает прибыльным предлагать свои услуги тем, кто болен и без семьи. Я только рада, что у нее есть друг, который за ней присматривает.

«Может быть, — подумала Катрин, записав адрес Маргарет Чейз и отправившись сушить волосы. — И может быть, я несправедлива к добросердечному человеку, занимающемуся тяжелым трудом». Но, основываясь на своем опыте работы в районной прокуратуре и жизни среди сливок нью-йоркского общества, где она выросла, она не замечала, чтобы перспектива денег выявляла в ком-то лучшие качества.

А Маргарет Чейз умирала. Катрин помедлила, перевела взгляд с зеркала туалетного столика на серое утро за окном, вновь чувствуя печаль от невероятной несправедливости всего этого. Наверняка это она поместила объявление в газете, она послала за ним, за человеком, женившимся на ней многие годы назад, которого она поклялась любить вечно.

И Катрин подумала, дал ли такую же клятву Отец.

Катрин вышла из апартаментов Маргарет Чейз немного обеспокоенная, испытывая точно такое же чувство, какое у нее появлялось, когда, записывая показания свидетеля, она точно знала, что он лжет. Возможно, в тех ее собственных словах, сказанных Даттону, было больше правды, чем она могла подозревать, — но и сомнение в его чисто альтруистических мотивах могло быть просто профессиональным заболеванием, полученным на работе в аппарате районного прокурора. Тем не менее, когда она пришла к себе на работу в здание суда графства, она зашла в закуток Эди в вычислительном центре и попросила ее сделать запрос на информацию о некоем Генри Даттоне, предположительно занимающемся благотворительными фондами.

— Ты уверена, что на него есть данные? — спросила Эди, набирая на клавиатуре букву за буквой его фамилию. Неподалеку от нее заработало печатающее устройство, выдавая длинный список мужчин испанского происхождения, на чье имя за последние пять лет в штате Нью-Йорк регистрировались зеленые автомобили «шевроле»-пикап с цифрой восемь в номере — так запомнил свидетель.

Катрин отрицательно покачала головой:

— Нет, не уверена.

— Что ж, если данных нет, он не совершал ничего криминального.

— О…

— Но это не значит, — добавила Эди, озорно поблескивая своими влажными карими глазами, — что я не могу найти тебе то, что ты хочешь знать о нем… Правда, мне придется нарушить для этого кое-какие правила, ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Не знаю, — ответила Катрин, демонстративно зажимая ладонями уши, — и не хочу знать.

На лице Эди расплылась улыбка:

— Ладно, подружка, так или иначе, как только я что-нибудь найду, сразу скажу тебе.

По дороге к своему кабинету Катрин приостановилась у автомата, продающего кофе, — последствия бессонной ночи давали себя знать. Сегодня автомат заправлял скорее всего Ларри Макки, их общий кормилец и поилец, потому что кофе был более или менее приличный, но для нее он стал лишь слабым напоминанием о том великолепном сорте кофе из предгорьев Гималаев, которым угощал ее Даттон.

В глаза ей словно насыпали песок, она немного потянулась, чтобы размять плечи, а затем взяла со своего письменного стола список телефонов больниц, травматологических центров и моргов. В этот утренний час она могла бы легче раздобыть необходимую ей информацию, если ей удастся застать кого-нибудь на месте.

После часа непрерывных звонков, пройдя по двум третям списка, она убедилась, что это ей вряд ли удастся сделать.

— Нет, — произнесла она уже, наверное, в десятый раз, — нет, совершенно точно, он был с бородой… Хорошо, благодарю вас. Черт возьми, — произнесла она, кладя трубку и вычеркивая из списка еще одно название. Оперевшись локтями о стол, она потерла горящие глаза и помассировала лицо — головная боль, возникшая, когда она читала микрофильмы, не проходила, кроме как в те несколько минут, когда она шла по свежему от дождя воздуху от автобусной остановки до дверей офиса. Почему она не может иметь такую же работу, как у Дженни, и проводить рабочее время, обедая с писателями?

— Головная боль с утра, — раздался осуждающий голос Джо Максвелла, — плохой признак. — И шуршание пластикового пакета в его руках отозвалось в ее гудящей голове треском пулеметной очереди.

Сквозь растопыренные пальцы Катрин взглянула на Джо. Слегка за тридцать, выглядит по-мальчишески привлекательно, с кудрявыми черными волосами и темными глазами, Джо формально был начальником Катрин. И хотя сейчас было только самое начало рабочего для, он уже снял свой пиджак — галстук останется на месте, но будет все больше и больше распускаться, словно теряя волю оставаться затянутым от горения его хозяина на работе. Шуршание исходило от ярко раскрашенного пластикового пакета, который он держал в одной руке, а другую время от времени запускал туда и что-то доставал.

— Если ты будешь все время жевать эти штуки, моя головная боль переместится ко мне в желудок, — улыбнулась ему Катрин. — А что это такое?

— Шарики из шоколада и сыра, — проговорил с набитым ртом Джо, — вкуснотища…

— На завтрак?

— Хочешь попробовать?

Катрин передернулась:

— Нет, спасибо.

Он вытянул шею и взглянул через ее плечо на список больниц на ее рабочем столе:

— Чем ты сейчас занимаешься?

Катрин положила на список папку и ответила:

— Ничем особенным.

— Это хорошо, — одобрил он, кладя в рот еще один шарик из пакета, — потому что ты уже на пятнадцать минут опоздала к взятию показаний под присягой у Бартоли.

Катрин произнесла очень неженственное выражение, которое она узнала у Эди, затолкнула список больниц в ящик письменного стола, схватила портфель и рванулась к двери.

— Приятного время препровождения, — пожелал ей Джо, направляясь, в свою очередь, к автомату, чтобы запить завтрак и начать свой рабочий день.

Посещение городского следственного изолятора было одной из самых неприятных обязанностей, которые Катрин приходилось выполнять, работая в районной прокуратуре. Ее подавлял резкий контраст между великолепно меблированными помещениями фирмы ее отца с ее атмосферой кожаных кресел, предъявляемых ею крупных счетов, с ее внешне неэмоциональным существованием и тем, чем она сейчас занималась. В камерах, мимо которых она проходила, были заключены человеческие существа, некоторые совершенно ни в чем не виновные, другие — отягощенные грехами сверх всякой меры, но все-таки человеческие существа в своем самом непривлекательном обличье. Мужчины свистели ей вслед и выкрикивали различные оскорбления на нескольких языках, когда она проходила мимо них в сопровождении охранников, — они делали бы это, она знала, в отношении любой женщины, красивой или нет, и не воспринимала эти слова но отношению к себе и не чувствовала себя уязвленной. Некоторые из этих людей неистовствовали, другие сидели спокойно, потеряв весь интерес к миру вокруг них, не обращая никакого внимания на тех, кто проходил мимо.

Именно таким человеком она посчитала было и седого старика, сидевшего в углу камеры, средней в ряду других, не доходя нескольких камер до той, в которой содержался Питер Бартоли. Когда она проходила мимо него, он бросил на нее взгляд, скорее из простого любопытства, и Катрин сразу же узнала Отца.

Он тут же быстро отвернулся и закрыл руками лицо, чтобы она его не видела. Она не остановилась, только запомнила номер камеры и, потрясенная этим и вымотанная бессонной ночью, сумела собрать все свои силы, чтобы присутствовать при снятии показаний под присягой, для чего она сюда и пришла. Одним из принципов, который она усвоила в районной прокуратуре, был — «дело прежде всего». И она временно отрешилась от всего, кроме следствия, но абсолютно нелогичная мысль билась в ее голове: «Я должна позвонить Винсенту…» — и затем: «Черт возьми, у него же нет телефона».

— Вы задумали присвоить ее имущество, не так ли? И держите ее здесь против ее воли. — Катрин перевела взгляд с морщинистого симпатичного лица Генри Даттона на дверь, ведущую в холл, дальняя стена которого сообщалась с комнатой, в которой сейчас спала наркотическим сном Маргарет Чейз — проводила во сне последние несколько недель своей жизни. Сквозь высокие окна гостиной на бархатно-черном фоне неба поблескивали созвездия уличных огней Нью-Йорка. В вазах по-прежнему стояли засохшие букеты цветов. Стоя у нее за спиной, двое подручных Даттона взирали на происходящее взорами еще более безжизненными, чем у Ансона Чейза, глядящего с портрета на стене. — Вы никогда и не думали строить этот приют.

Это утверждение, похоже, уязвило Даттона., он слегка подался по направлению к ней всем телом, раздраженный.

— В самом начале я хотел сделать это, — сказал он.

— И вместо этого перекачали все деньги на свой личный счет.

Мошенник холодно взглянул на нее, играя рукой с конвертом, в котором была аудиторская справка. Его губы вытянулись в тонкую злую линию — и все его очарование исчезло.

— Вы хоть немного представляете, что значит провести всю свою жизнь рядом с таким богатством и влиянием, оставаясь самому ничем? — Он обвел взглядом прекрасную комнату, благоухавшую ароматом денег, возможно и приобретенных недостойным образом, но зато прекрасно истраченных. — Я просто-напросто устал работать на других.

— До такой степени, что из-за этого убиваете?

Его глаза сузились:

— Именно поэтому я и должен был убить.

И без какой-либо связи Катрин вспомнила, что рассказал ей Винсент о происшедшем ранее, весной, печальную историю о золоте, алчности и о том, что они были вынуждены сделать с теми, кто отверг их мир.

— Видите ли, — продолжал Даттон, — я вывел для себя, что при определенных обстоятельствах человек способен на все, что угодно.

Она произнесла мягко и презрительно:

— Вы считаете, что это открытие? И что из этого следует?

Он с сожалением вздохнул и небрежно засунул справку во внутренний карман пиджака, словно взял газету под мышку:

— Я был бы рад, если бы у меня был другой выход. Поверьте мне.

Оставив одного из подручных в гостиной, Даттон и второй из его людей по имени Коннор снова повели Катрин в облицованный мрамором вестибюль перед лифтом. По тому обстоятельству, что из комнаты Маргарет не доносилось ни звука, Катрин уже поняла, что стены полностью звуконепроницаемы, — да это и понятно, никто не станет платить миллионы долларов за такие хоромы, чтобы слушать, как сосед поет в ванной, — и что призывы о помощи только повредят ей. Да и в любом случае в гостиную вела только одна дверь — такова была планировка помещения. Двери лифта распахнулись. Жесткая как сталь рука Даттона на ее плече втолкнула ее в кабину.

Теснота кабины обступила ее со всех сторон. Да, здесь не развернешься, подумала она, оценивая взглядом размеры помещения и проклиная себя за то, что не захватила с собой пистолет. Хотя скорее всего толку от него было бы немного — застав ее врасплох при выходе из здания, в котором был офис Тафта, они тут же бы отобрали его. Она могла бы закричать на улице, но они привезли ее сюда через дверь, выходящую на аллею, и оставили автомобиль рядом с дверью; несомненно, увезут ее тем же образом. Вот если Винсент…

И в этот момент сверху раздался скрежет ломающегося механизма, запахло паленой изоляцией, кабина лифта дернулась и застыла, заставив всех трех пассажиров покачнуться.

Катрин, будучи до этого момента собранной и напряженной, первой пришла в себя. Ее каблук вонзился в ботинок Коннора в тот же самый момент, в который ее локоть ударил его в солнечное сплетение; сложившись пополам, он помешал Даттону снова схватить ее руку. Свет в кабине замигал, добавляя свою лепту к сумятице, и она услышала сверху металлический скрип открываемого снаружи аварийного люка в потолке кабины.

Винсент.

Даттон обернулся на звук, воззрившись на открывшееся в потолке отверстие; Катрин ударила его коленом в низ живота и костяшками кисти снизу по основанию носа. Он страшно вскрикнул и рухнул на пол, а Катрин взглянула вверх как раз вовремя, чтобы заметить мощную руку, заканчивающуюся громадной когтистой кистью, протягивающуюся к ней через люк. Она выхватила бумагу из кармана Даттона, сунула ее в сумочку и подпрыгнула, хватаясь за жилистую кисть.

Люди в кабине лифта под ней кричали, пока Винсент протаскивал ее сквозь люк и захлопывал его крышку за ней. Крышу кабины между их ног прошила пуля, срикошетив о цементную поверхность шахты лифта, и в тусклом свете далекой лампы Катрин увидела лицо Винсента, неподвижное и суровое. Было сумасшествием, подумала она, заставлять его приходить к ней на помощь, но это был ее единственный выход. Она прекрасно знала, что он не сможет защитить ее вне стен здания на Лексингтон-авеню, и только надеялась, что он сможет найти способ остановить лифт, не входя в здание.

— Держись, Катрин, — сказал он и, после того как она обхватила его за шею, начал взбираться по тросам; его мощные руки, казалось, даже не замечали веса двух их тел во время долгого пути наверх.

Март уступил место апрелю. В Нью-Йорк пришла весна. Настало время для любви, как писала Маргарет в своем дневнике так много весен тому назад.

Катрин часто думала о ней всеми этими кристально-ясными днями и ночами, когда какие-то флюиды, разлитые в воздухе, чувство грядущего нового и ожидающего невероятного чуда не позволяли спать по ночам…

И она вспоминала поблекшую красоту этой женщины, которую она мельком видела в ее роскошных апартаментах, раздумывала, чем сейчас занимается Отец и что происходит в Нижнем мире.

Она присутствовала на благотворительном концерте, устроенном ее отцом в пользу Общества камерной музыки, и думала о Винсенте, прислонившись к одной из колонн, отделявших в загородном доме ее отца гостиную от столовой, слушала струнный квартет, исполнявший арию из оперы Моцарта… И мечтала о том, чтобы он слушал эту музыку вместе с ней. Чуть позже она узнала о том, что Эллиот Барч, хотя и не был приглашен, послал ее отцу чек на очень крупную сумму в пользу Общества, и, вопреки всем законам логики, вышла из себя.

— Может быть, человек просто любит Моцарта, — заметила Эди несколько дней спустя, извлекая кусочек жареного мяса по-французски из-под гарнира на стоящем между ними блюде и обмакивая его в кетчуп. Катрин, которая заказала один из знаменитых салатов этого ресторанчика и пожалела об этом, ничего не ответила, лишь плотно сжала губы…

Через весь зальчик от бара до них донесся женский голос:

— Если я не напрасно истратила деньги и никто не умер, я считаю, что я в выигрыше…

Не дождавшись ответа подруги, Эди пожала плечами и продолжила:

— Я имею в виду, мужчина обычно тратит деньги на стоящие вещи.

— Это-то так, — вздохнула Катрин, — но он всегда появляется как идеалист, как благородный паладин. Человек, который… — Она помолчала, потом тряхнула головой и отбросила рукой прядь волос со лба. — Я даже не знаю. Я просто чувствую себя… преданной.

Эди пристально посмотрела на нее, ее большие карие глаза с поволокой наполнились состраданием.

— Что ж, дорогуша, — произнесла она, помолчав, — мир полон мужчин, поступающих так, как, по их мнению, этого хотят от них женщины… и женщин, которые позволяют им делать это. И они, как правило, достаточно красивы, чтобы получить то, что они заслужили. — Она повертела вилкой.

— С другой стороны, — с кислой миной добавила она, — ты могла бы уступить этого своего красавца нам, бедным замухрышкам, а не просто давать ему от ворот поворот…

В ответ Катрин рассмеялась и бросила в нее пакетиком соли, а беседа перешла на другие темы.

В эти весенние деньки Катрин было довольно трудно найти время для занятий в Академии самозащиты Исаака Стабса, но жилистый, с переломанным носом воин городских улиц, похоже, был рад видеть ее в любое время и всегда преподать урок, появлялась ли она в половине шестого, дождливым холодным утром, уложив свой тренировочный костюм в деловой атташе-кейс, или в девять часов вечера, при свете потолочной лампы под стальным колпаком.

— Самое главное, что вы здесь, — говорил он, вытирая пот со своего скуластого черного лица, — вы приходите, когда вы можете, потому что это вам нужно… А те салаги, которые взяли пару уроков у какого-нибудь уличного шарлатана и уже думают, что смогут постоять за себя, приходят сюда просто поглазеть.

После этого он принимался обрабатывать ее как сам дьявол, загонял своими ударами в самый угол большого бетонного подвала и не выпускал оттуда до тех пор, пока она не вкладывала в свои ответные удары всю свою силу, нанося их с холодной, рассчитанной и звериной яростью.

— Черт побери этих школьных мымр, научивших вас никогда не повышать голос, — упрекал он ее, нанося удары со всех сторон, когда она, вся в поту, пыталась их парировать. — Да хоть рявкните на меня, черт побери… Я же пытаюсь убить вас! Кричите на меня!

И она кричала и рычала, подражая реву Винсента, когда он сражался за нее, тому звериному звуку, который разбил оковы двадцати семи лет ее благопристойного поведения, идя в атаку на своего учителя, отбивая его удары и нанося свои, не думая ни о чем другом, как только нанести ему поражение.

— Что ж, неплохо, — похвалил он ее, когда они сидели, приходя в себя в одном из уголков подвала, где он устроил что-то вроде комнаты отдыха, поставив там пару старых серых кушеток, повесив на стене два самурайских меча и украсив ее бронзовой статуэткой девушки — одним из своих призов. — Продолжай в том же духе, Кэт, и ты отработаешь технику — самое главное, дух борьбы в тебе есть, а это такая вещь, которой невозможно научить. Ты когда-нибудь видела, как дерутся животные?

Катрин помедлила, потом медленно кивнула. Будучи ребенком, она всегда боялась насилия, избегала его, став самой приятной и послушной девочкой, — избегала любого рода противостояния, став самой совершенной, самой красивой и самой приятной.

Исаак отхлебнул пива из бутылки, которую он себе открыл, и продолжал:

— Я имею в виду не то, как животные ходят по кругу и выжидают момент, — как они дерутся уже по-настоящему. Они уже не думают тогда ни о стратегии, ни о нужном моменте времени, ни о том, что будет потом. Они делают это быстро и думают только о том, чтобы сделать дело. И здесь нет разницы между породистой собакой или бездомной дворнягой: их не интересует, кто их противник, мал он или велик и что будет, если они проиграют. Они либо победят, либо погибнут, пытаясь победить.

Катрин снова кивнула, не произнеся ни слова, думая о Винсенте — о тех случаях, когда ему приходилось сражаться за нее. В этой его ипостаси не было ничего человеческого, он был только зверем, сильным и безгрешным, как охотящийся лев; в таком состоянии он готов был сделать все, не раздумывая и до последней капли крови, только чтобы защитить ее от врагов.

Эту сторону его натуры она тоже поняла — и не успел закончиться апрель, как она поняла, ужаснувшись, еще и то, что в ней самой заложен этот первобытный инстинкт.

— Я не мешаю тебе? — осторожно спросил Винсент.

Отец оторвался от калейдоскопа, в который смотрел. Латунная трубка с внутренними призмами и зеркалами, стянутая снаружи стальной и медной проволокой и украшенная полосками различных металлов, была смонтирована на дубовой стойке так, что стоящий перед ней небольшой светильник оживлял своими лучами узоры, образуемые внутри нее осколками цветного стекла.

— Нет, — вздохнул он, отодвигая от себя это удивительное устройство, — нет, я просто… просто…

Винсент на удивление легко и нежно прикоснулся к латунной трубке своими устрашающего вида пальцами.

— Я помню, когда Мышь сделал эту вещь для тебя, — сказал он, слегка наклонив голову. Его радовало, что Отец стал гораздо больше походить на себя прежнего с тех пор, как заботы и ответственность за их маленькую коммуну понемногу излечили ужасную рану его сердца. — Эта трубка дарит нам цвета… все цвета, которых нам так не хватает. Цвета мира над нами.

Отец кивнул головой, улыбнувшись своим воспоминаниям. Все годы, проведенные в Нижнем мире — все годы, которые Винсент его знал, — он редко упоминал о своем желании вернуться в оставленный им мир. Но Мышь мог на удивление тонко чувствовать нюансы выражений и тона голоса и, должно быть, услышал эту тоску, когда Отец рассказывал про места, в которых он бывал, — он понял, что Отец, даже сам не осознавая этого, описывает их в категориях цвета и света, в категориях цветов, совершенно отличных от мягкого сияния свечей, при котором они жили. И он подарил ему эту вещь.

— Я боялся, что он украл его, — вспомнил Отец, поглаживая рукой в перчатке тонкую резьбу на деревянном основании калейдоскопа и еле заметную нитку паяного шва, — но он торжественно поклялся мне, что сделал его сам. Ему было тогда десять лет…

Да, ему было тогда десять лет, вспомнил Винсент. Дикий, неприрученный зверек, почти никогда не говоривший. После того как Винсент нашел его в Туннелях и начал потихоньку приручать, прошел почти год, прежде чем он начал говорить. И то много недель он лишь повторял, как попугай, все то, что произносил Винсент.

— Меня это тогда очень тронуло, — с грустной улыбкой добавил Отец, — а потом я узнал, что он украл кое-какие части. — И он усмехнулся, вспомнив тогдашнего всегда взлохмаченного ребенка с яркими голубыми глазами под шапкой песочного цвета волос, всегда готового убежать, едва кто-нибудь взмахнет рукой…

Его первыми словами, когда он подрос настолько, что мог дотянуться до рукава одежды Винсента, были: «Винсент — друг». Улыбка сбежала с лица Отца.

— Тогда, во время собрания, ты ничего не сказал.

— Мне просто нечего было сказать, — медленно ответил Винсент, устраиваясь в большом кресле с сиденьем из полосок кожи, которое стояло рядом со столом. Рядом с ним, на украшенной резьбой полке, горели свечи в подсвечнике, их колеблющийся свет играл на застежках его куртки, пояса и башмаков, оставляя в густой тени его голубые глаза. — Проблема гораздо глубже.

— Ты не согласен с тем, как мы поступили? — От Отца не укрылось, что Мышь, повернувшись к Винсенту, безнадежно произнес: «Ты тоже нарушал эти дурацкие правила…» Строго говоря, подниматься Наверх не возбранялось — время от времени людям приходилось подниматься Наверх, чтобы пополнить запасы, — но Мышь отлично знал, как глубоко недолюбливал Отец дружбу Винсента с существом, бывшим частью Верхнего мира. И Винсент знал, что у Отца были для этого все основания. Его посещения Верхнего мира становились все более частыми по мере того, как глубже становилось их чувство. Каждое такое посещение увеличивало шансы попасться кому-нибудь на глаза и привлечь внимание к Нижнему миру.

Винсент глубоко вздохнул и покачал головой.

— Это меня беспокоит, — сказал он. — Молчание может быть ужасной штукой.

И тем более для Мыша, подумал Отец. Он припомнил, как поражен был молодой человек тем, что Кьюллен в споре о золоте поднял на него руку, — не сама рана оставила шрам, а сознание того, что ее нанес Кьюллен.

— Но не настолько ужасной, как то, что ему придется пережить, если его схватят там, наверху, — сказал он, думая о своих двух ночах, проведенных в городской тюрьме Нью-Йорка. Они были ужасными даже для него, пожилого человека, когда-то жившего в Верхнем мире и обладавшего достаточным опытом, чтобы сидеть тихо и не попадаться никому на дороге. А уж для юноши типа Мыша… — Нет, — произнес он, отгоняя от себя такие мысли, — мы поступили правильно. Но жить от этого не легче.

Винсент кивнул, хотя мысли по-прежнему беспокоили его. При всей его дерзости, Мышу была присуща обостренная чувствительность, скорее звериная, чем человеческая. Молчание означает для него совсем другое… годы темноты и страха, от которых его спас Винсент, годы одиночества.

— Отец!..

Винсент обернулся на крик Элли, донесшийся из туннеля, прочитав в нем и в дробном звуке ее башмачков едва сдерживаемую панику. Она вбежала в комнату с искаженным от страха личиком, с развевающимися за спиной прядями волос. На ее одежде виднелись пятна жидкой голубоватой грязи, характерной для самых нижних горизонтов, лежащих неподалеку от заполненных зыбучими песками Южных Карманов. С разбегу она почти упала в объятия Отца.

— Пойдемте быстрее! Там Эрик… он упал…

— Где? — Отец вскочил из-за стола, его глаза расширились от ужаса — в некоторых местах мира Туннелей простое падение могло обернуться трагедией.

Она поколебалась одно мгновение, не желая признаваться, но выхода у нее не было.

— Пропасть, — сказала она.

Отец ужаснулся:

— Но вы же знаете, что Пропасть очень опасна! Весь тот район насыщен подземными водами, стенки неустойчивы… там же везде стоят таблички с предупреждениями, и я точно знаю, что Мэри сотни раз говорила вам, чтобы вы держались подальше оттуда.

Элли виновато смотрела, как Отец повернулся, разыскивая свою трость и старенькую медицинскую сумку со всем необходимым.

— Мы играли там в прятки, — потупившись, созналась она, и Винсент почувствовал волну сочувствия к ней. Отец говорил все это всем детям и тысячи раз в течение тридцати лет предупреждал, чтобы они там не играли, но он никогда не обращал внимания на то, что к его словам мало кто прислушивался. Пропасть с ее множеством пустынных гулких пещер, мириадами запутанных переходов и укромных местечек была словно создана для игры в прятки. Он вспомнил времена, когда он сам вместе с Дейвином играл там, и однажды небольшой кусок скалы, упав, придавил ему ноги — Дейвин шесть с половиной часов терпеливо откапывал его замерзшими кровоточащими руками; откопав, еще и донес Вниз. Став взрослым, Винсент вслед за Отцом не уставал остерегать молодых, но совершенно точно знал, что его слушались так же мало, как и Отца.

Голос Элли дрожал от еле сдерживаемых слез:

— Киппер говорил ему не забираться туда, Киппер говорил ему…

Винсент наклонился к ней.

— Все будет хорошо, Элли, — ласково сказал он, — ты сможешь провести нас к нему?

— Да, и побыстрее, — сказал Отец, беря со стола светильник и передавая его Винсенту, — тот район очень опасен — мы не можем терять время.

Пропасть располагалась намного дальше границ того района, где жило большинство обитателей Туннелей, дальше даже периметра патрулирования. Члены небольшой коммуны Туннелей предпочитали селиться поближе друг к другу в запутанных коридорах старых теплотрасс, туннелей метрополитена и ливневой канализации, там, где крепкие двери и запоры хранили их от непрошеного вторжения сверху. В этом привычном районе молодые люди коммуны по очереди несли патрульную службу, осматривая двери и заменяя факелы и светильники, постоянно горевшие на перекрестках туннелей, — они горели даже за пределами этого района на тех путях, которые обычно использовали спускавшиеся вниз время от времени Помощники.

Но туннели, по которым можно было добраться до Пропасти, вели вниз. Они спускались ниже уровня поездов метрополитена, проходили сквозь разломы и трещины в гранитном основании острова Манхэттен и опускались туда, где уже почти не было сводчатых стен, сделанных человеческими руками, и где постоянное постукивание становилось еле слышным в плотной тьме. Но даже в этих самых глубоких частях Нижнего мира время от времени поблескивал огонек факела, потому что Винсент четко знал, что Отец и его люди были не единственными обитателями мира Туннелей, и предпочитал держать освещение даже в наиболее пустынных его районах. Однако Элли вела их еще глубже, туда, где трепетный огонь их светильников едва-едва рассеивал сгустившийся мрак и мягко поблескивал на диком камне стен.

Путь к Пропасти лежал вдоль разрушающихся туннелей, промытых древними реками в сером граните, то сужающихся, то расширяющихся, иногда так понижавшихся, что Винсенту, при его росте, приходилось сгибаться чуть ли не вдвое, порой повышавшихся так, что потолок исчезал во мраке над головой. То и дело они проходили мимо боковых пещер, в которых журчали и играли источники, напоминая о том, что подземные воды, пробившие эти туннели, все еще живы. Гораздо отчетливее, чем отдаленный гром поездов метро, были слышны завывания странных ветров этого подземного мира, до жути похожие на человеческие, словно стоны душ тех, кто когда-то сбился с пути по дороге в ад.

Наконец им стали встречаться развешанные Отцом предупреждения — старые, написанные краской на каменных стенах и периодически подновляемые по мере того, как сочащаяся вода постепенно смывала их: «ПРОХОДА НЕТ — ОПАСНО». Над каждым таким предупреждением горел факел. Винсент во время своих патрульных обходов самых глубоких туннелей обязательно проверял и заменял их. Немного дальше этих предупреждений и начиналась сама Пропасть.

— Сюда, — прошептала Элли, свертывая в узкий боковой туннель, вход в него был помечен мелом, который всегда носили с собой все дети. Отец только что-то пробурчал, повертываясь боком, чтобы протиснуть свое громоздкое тело сквозь тесный проход. От долгой ходьбы его больная нога очень устала, он двигался медленнее и не так проворно, как обычно. Винсент, высоко подняв светильник, осторожно пробирался вдоль уходящей вниз трещины в скале. Он всегда боялся, что дети найдут этот вход в Пропасть, — вообще-то в нее вели около полудюжины входов, которые все знали, и два или три гораздо менее известных, но в эту часть Пропасти он знал один только этот вход.

Эта мысль непонятно почему доставила ему удовольствие. Пока Винсент размышлял над этим, узкий проход закончился тупиком у глухой стены, лишь невысоко от пола зияло отверстие, давным-давно пробитое подземным потоком.

— Туда, — сказала Элли и исчезла, в отверстии, словно заяц в норе. Отец в деланном возмущении закатил глаза, а через секунду в отверстии снова появилась головка Элли, — Здесь надо чуть-чуть проползти… — произнесла она с ребяческим нетерпением и снова исчезла.

— Чуть-чуть проползти… — пробормотал Отец, передавая Винсенту свою трость и сумку и с трудом опускаясь на колени. Помогая Отцу протиснуться сквозь отверстие, Винсент бросил взгляд через плечо на трещину в стене. В этом месте он всегда чувствовал беспокойство, его инстинкт всегда предупреждал его, даже когда он приходил ребенком играть сюда, что здесь очень опасно. Скала, как он знал теперь, изучив доклады о геологическом строении острова, была в значительной мере разрушена и крошилась. Да еще прошлогоднее наводнение сильно размыло именно этот участок стен, здорово их ослабив. Тем не менее, когда Отец протиснулся сквозь отверстие, он взял сумку под мышку и последовал за ним.

Как Винсент и подозревал, дети играли в большой пещере, которую прозвали темницей за то, что ее высокие стены были пронизаны сетью мельчайших туннелей, очень похожих на капилляры, словно созданных для игры в прятки. Он сам и Дейвин, да и другие их одногодки — Митч, Алиса, Кэнди — в свое время, начитавшись киплинговской «Книги джунглей», устраивали здесь целые игрища, взбираясь наверх по неровностям вздымающихся стен и бросаясь вниз, подобно черной пантере Багире (или защищая джунгли против полчищ Раджа); в другие времена они играли в лорда Рокстона, побеждающего орду человекообразных обезьян Затерянного мира, или в Джона Картера, сражающегося за свою жизнь с тарками и вархунами на Марсе.

Было очень просто предположить, что делали здесь Эрик и другие ребятишки. На темном фоне стен бледной полосой выделялся острый выступ скалы, выдающийся из нее футов на двадцать весь пол под ним был усеян обломками. Среди них, неподалеку от громадной скальной колонны, чья тень совершенно скрывала пожелавшего здесь спрятаться человека, сидел Киппер, держа на коленях голову Эрика. Киппер дрожал от холода, потому что он снял свою теплую курточку и прикрыл ею ноги Эрика. Сам же Эрик, с взлохмаченной белокурой шевелюрой, казавшийся меньше своих восьми лет, с тонким лицом, украшенным очками, казался еще тщедушнее, изо всех сил стараясь не показать, что ему больно. Рукав его заштопанного зеленого свитера промок насквозь, потому что, упав, он попал в одну из лужиц воды, застоявшихся на полу Темницы. Таких лужиц было гораздо больше, чем это запомнилось Винсенту по дням детства, — тогда центр пещеры был совершенно сухой, а теперь его усеивали лужицы воды футов восьми в диаметре, поблескивая в лучах светильников, словно сделанные из полированного свинца. Журчание воды, стекающей по стенам, и капель со сводов сливались для его обостренного слуха в непрерывную мелодию. Сталагмиты вздымались вверх, как водяные колонны, а свисающие со свода сталактиты, словно белые зубы акулы, отливали влажным блеском и были покрыты мхом и лишайниками, воздух был насыщен сыростью. Киппер, не забывший наставлений Отца, как оказывать первую помощь, снял свою куртку, чтобы Эрик не простыл.

— Все будет хорошо, Эрик, — ласково сказал Отец, становясь на колени рядом с обоими ребятами, освещенными колеблющимся пламенем светильника. Винсент опустил его, пока Отец снимал ботинок с ноги Эрика и легонько ощупывал кости. — Что здесь произошло?

— Треснула скала, — прошептал Эрик голосом, напряженным от боли и страха.

— Эти скалы вовсе не так несокрушимы, как кажутся, Эрик, — мягко произнес Винсент, его голос гулко отдался в сводчатом потолке над их головами. — Ты видишь, как влажны стены? Те же самые воды, которые когда-то вырыли Пропасть, разрушают теперь эти скалы…

— Именно поэтому я и не разрешал вам спускаться сюда, — с горечью в голосе прибавил Отец. Заглянув через его плечо, Винсент увидел, что нога Эрика сильно распухла, но сохраняет естественный цвет. В случае перелома, он помнил, она бы совершенно посинела.

— Тебе повезло, парень, — прибавил Отец, на этот раз помягче глядя на лицо Эрика в луче светильника, блестящее от испарины, несмотря на холод, — у тебя тяжелый вывих, но перелома нет. Винсент…

Винсент протянул ему сумку. Старик открыл ее, вынул оттуда рулон толстого эластичного бинта и, пока Винсент освещал ему светильником рабочую зону, опытной рукой наложил крест-накрест повязку на сустав. Пока Отец работал, Винсент своим слухом уловил где-то за стенами шум — не то плеск воды, не то падение камней в воду, воистину, беспокойно подумал он, здесь стало куда менее спокойно, чем пятнадцать лет тому назад… Хотя даже и тогда это была отнюдь не Гибралтарская скала…

— А теперь, — сказал Отец, закрепляя повязку, — Киппер, Элли, помогите ему — осторожно, старайтесь, чтобы он не опирался на эту ногу, так, правильно…

Внезапно пол под ними дрогнул. В бледном свете светильника Винсент увидел, что стены дрогнули, и с них осыпалась вниз масса щебня и пыли, а после второго толчка в окружавшей их тьме раздался холодящий сердце звук трескающейся скалы.

— Черт побери это место! — воскликнул Отец, неуклюже поднимаясь на ноги без помощи трости, упавшей на пол. — Здесь слишком опасно…

Следующий толчок обрушил из темноты над их головами еще большую массу каменистого щебня, и Винсент понял, что это не просто небольшая подвижка грунта, а начало обвала. Отец крикнул:

— Сматывайтесь! Быстрее давайте, дети! — всем трем подросткам, стоявшим, как завороженные, с лицами, бледными от ужаса и испуга, в тени большой каменной колонны. Придя в себя, Киппер увлек за собой остальных к узкому лазу, а в это время вся пещера конвульсивно содрогалась. Воздух в пещере неожиданно наполнился каменистой пылью, и Винсент с ужасом увидел, что массивная каменная колонна, которую он считал опорой всего свода, стала крениться вниз. Со скрежетом лопнул камень ее основания, и каменный дождь обрушился сверху, когда ее верхний конец начал отрываться от свода.

С криком отчаяния Винсент бросил светильник и рванулся вперед, схватив колонну, когда она начала крениться. Следом за ним бросился Отец, оставив трость и сумку на земле, и, добавляя свои силы к громадной мощи Винсента, вместе с ним приостановил падение колонны на детей. Винсент крикнул детям:

— Уходите! — и, чувствуя, что колонна отходит от своего неустойчивого равновесия и начинает обрушивать на него всю свою тяжесть, видя, что Киппер колеблется, не в состоянии оставить их с Отцом, рявкнул на ребят во всю мощь голоса, обнажив клыки, боясь, что они не успеют пролезть сквозь узкое отверстие, пока колонна, да и весь свод не обрушились на них.

Ужаснувшись еще больше, подростки исчезли в отверстии, протащив за собой Эрика.

— Иди, Отец… — прохрипел Винсент, отчаянно борясь с придавливающим его весом колонны. Новые порции щебня и камней сыпались на них, вся пещера была заполнена срывающимися камнями, каменная пыль забивала легкие и наваливалась на пламя светильника, предвещая, что худшее еще впереди.

Он не знал, услышал его Отец или нет. Он только почувствовал, что колонна вывернулась из его рук, услышал чудовищный удар об пол в темноте у себя за спиной и понял, что это обрушился весь источенный водой свод Пропасти. Он крикнул:

— Отец! — и в этот момент над их головами оторвался большой кусок скалы, вызвав еще один камнепад более мелких глыб, потом что-то ударило его по голове, и темнота заполнила всю пещеру, как замурованную гробницу.

Катрин вошла в офис Эллиота Барча в состоянии холодной ярости, для себя решив ничего не обещать ему. Она знала, что Эллиот был обязан своим нынешним положением только самому себе, что он, будучи честолюбивым человеком, готов дойти до края света, чтобы найти искомое, все это она уже ощутила на себе, когда он заказал второй завтрак с омаром на ее рабочее место, потому что она отказалась принять его приглашение в ресторан под предлогам нехватки времени. И он же был способен приказать своему адвокату нанять хулиганов, чтобы сделать несносной жизнь людей, не желавших выехать из дома, который он запланировал снести. Когда же она перестала отвечать на его телефонные звонки и когда ему не удалось подкупом добиться приглашения на благотворительный концерт, тогда он решил сыграть на ее чувстве порядочности, на ее преданности работе, чтобы заполучить ее к себе. Ладно, если он заплатил за разговор с ней, он его получит. Но не больше того.

Она помнила, что его офис, великолепно отделанное помещение, находился в здании, которое он сам же и спроектировал. После легкомысленного модернизма офисов многих современных архитекторов и предпринимателей его кабинет очаровывал своей старомодной солидностью во всем, вплоть до изящных стенных панелей резного дуба и свинцовых оконных переплетов. Даже висящая на стене картина Пикассо «голубого периода» и стоящая на длинном столе для переговоров модель комплекса небоскребов — его последнее детище — не казались чужими, но гармонировали с окружающей обстановкой как произведения, выбранные непоколебимо уверенным в себе человеком.

Подобно Тому Гюнтеру, несостоявшемуся жениху Катрин, Эллиот Барч был предпринимателем, начинавшим как архитектор, и он продолжал гордиться своими творениями. Их фотографии или окантованные вертикальные проекции были развешаны по стенам. Катрин знала, что Том хотел создать шедевры, чтобы они как можно лучше продавались, потому что это был способ получить известность и новые предложения. Эллиот же любил свои шедевры сами по себе, потому что они были его детищем: в них воплощались его творчество, его жизнь, они были отнюдь не только источником его судьбы.

С чувством горечи она подумала, что он сделал с той моделью, которая была здесь три месяца тому назад, когда она только познакомилась с ним, — громадный комплекс жилых домов неподалеку от Мэдисон-Сквер-Гарден, предмет ее расследования, по-прежнему находившегося в тупике.

— Катрин… — Когда она вошла в его кабинет, он поднялся из-за своего громадного, безупречно аккуратного стола, двери за ее спиной закрылись совершенно беззвучно. — Как я рад снова видеть тебя. — В его голосе появилось восхищение — если бы он только знал, что ему достаточно лишь улыбнуться мне, с горечью подумала она, и сказать: «Извини, дорогая, но в большом бизнесе такие вещи случаются…»

Он сделал несколько шагов, чтобы выйти из-за стола и пожать ей руку, но она немного отступила назад, взглядом запрещая ему приближаться к ней, и он остановился. Даже запах его одеколона пробудил в ней чувство, которое проще всего было бы определить как ярость.

— Давай оставим любезности, — спокойно произнесла она, — я пришла сюда, чтобы поговорить о Максе Авери.

Эллиот несколько мгновений стоял, уставясь взглядом в пол.

— Ты сердишься, — произнес он наконец ровным тоном, его красивое лицо было сумрачно. Порывистость, почти юношеская страстность его прежнего отношения к ней теперь исчезла. — Я понимаю это, Катрин. Ты можешь не верить, но для меня все происходящее так же трудно, как и для тебя.

— Тогда, может быть, ты будешь говорить о чем-нибудь не таком трудном, — ответила она, — я готова к этому. — И она тут же заметила, что причинила ему боль этими словами, — или он хотел, чтобы она так думала. Нет, решила она. Том мог играть в такие игры, мог принимать вид обиженного ребенка, когда она отстраняла его от себя, чтобы она пожалела об этом. Верь своему сердцу, сказал Винсент, а ее сердце говорило — хотя она и не была уверена, что может этому верить, — что Эллиот не будет пускаться на такие трюки… по крайней мере в отношении людей, которые не стояли у него на пути.

Он спросил ее:

— Что я сделал тебе, что ты так сильно ненавидишь меня?

— Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. — Их взгляды встретились. Он вернулся на свое место за письменным столом и вежливым жестом предложил ей сесть в одно из кресел, обтянутых кордовской кожей. Она опустилась в кресло, тонкой, красиво очерченной рукой открыла атташе-кейс и извлекла оттуда блокнот, демонстрируя этим, что если он смог заставить Джона Морено попросить ее прийти сюда, то он и попросил, и она пришла, но не более того. — Давай побыстрее покончим с этим.

Что бы там ни говорили об Эллиоте Барче — высокомерный, одержимый только тем, чего он хотел добиться, — но он не был глупым. И, как должна была признаться самой себе Катрин, он не был бесчувственным чурбаном. Он знал, когда надо отступить. Вот и сейчас он отступил, окопавшись в своем собственном удобном кресле напротив нее, за громадным полированным пространством письменного стола, разделившего их, как поле битвы, нетронутым и пустынным, за исключением одной-единственной толстой папки, расчетливо положенной в самом центре. Протянув руку, он взял ее, словно показывая, что период интервью, за который он заплатил, закончился.

— Здесь все, — сказал он, — все угрозы, все подачки, все взятки. Даты, время, суммы. Имена посредников. Достаточно, чтобы засадить Макса Авери лет на двадцать. — Он положил ее на стол, Катрин протянула было руку, но он не убрал своей руки с папки, и их взгляды снова встретились. — Пока еще нет…

Катрин застыла на полпути, так же настороженно, как и вчера, во время сражения в подвале Исаака, ожидая его следующего требования.

— Я хотел бы вначале кое-что сказать.

Она снова опустилась в кресло, не отводя от него взгляда зеленых глаз, своим молчанием давая понять, что все его возможные доводы она уже слышала. По опыту своих прежних дел с ним она знала, что он относится к людям, которые в таких случаях настаивают изо всех сил, и, хотя она была теперь в намного лучшей форме для борьбы, чем когда-то, она в глубине души страшилась предстоящей схватки.

Но вместо того, чтобы задавать вопросы или вспоминать былое, Эллиот встал и подошел к боковой стене, на которой висела картина Пикассо — кубистическая композиция, изображающая сразу несколько проекций одного и того же предмета.

— С тех пор как я работаю, мне пришлось иметь дело с несколькими людьми типа Макса Авери, — произнес он как человек, перечисляющий этапы своей карьеры, не оправдывая себя и не извиняясь. — Но не потому, что мне этого хотелось. Может быть, тебе в своей жизни приходилось выбирать только между белым и черным, но мне все чаще попадались… серые альтернативы.

Катрин кивнула головой, зная, что сказанное им — правда. Работая в прокуратуре, она порой чувствовала себя не очень уютно, постигая, как много было скрыто от нее в ее прошлой жизни — как людям приходится идти на что-то, чтобы просто остаться в живых, или насколько проще решаются все вопросы, если у тебя есть деньги… Почему-то ей вспомнился Винсент, рассказавший ей о Кьюллене, ждавшем всю жизнь, когда же придет его корабль… Да и сам Винсент, у которого странная игра природы заключила его мудрую и тонкую душу в обличье, вызывающее только страх и презрение.

— Я хотел строить, — продолжал Эллиот с неожиданно прорвавшейся страстью художника в голосе, — и оказалось гораздо проще… да и дешевле… играть заодно с Авери, чем сражаться с ним.

Он вздохнул и помолчал несколько мгновений, ожидая услышать ее ответ. Но она молчала. Она ждала чего угодно, но только не этого — а по опыту ее последних трех месяцев она знала, что все сказанное им правда. Именно в этом был источник власти Макса Авери.

— Может быть, ты была права тогда, когда покинула меня, — продолжал он, его голос стал ниже от нахлынувших эмоций. — Мои сотрудники ради меня нарушали закон. Сделанному ими нет прощения, и за это ответствен только я сам. Но, Кэти, я этого не знал. Может быть, я и не хотел знать.

Она снова промолчала, понимая снова и снова, что он говорит правду.

— Моя жизнь полна сожалений о содеянном. — Он вернулся к своему столу и, стоя рядом с ее креслом, внимательно посмотрел на нее своими зелеными глазами. — Одна из таких вещей — то, что я потерял тебя. Другая вещь — Макс Авери. Все, что я могу сказать в свое оправдание, — я сделал этот город более удобным для жизни.

Для людей, которые могут себе позволить заплатить за это, подумала Катрин. И снова она не произнесла ни слова. Было бы несправедливо обвинять его, если он на самом деле ничего не знал. Да и, как она помнила времена их близости, его проекты зачастую улучшали ситуацию в городе… как и все другие проекты, приносившие городу жилье.

Он откинулся в своем кресле и взял в руки папку, к которой она не прикоснулась.

— Мой адвокат посоветовал мне уничтожить ее. — Он не улыбнулся ей, но выражение его глаз изменилось, наряду с жесткостью в них появилась прежняя порывистость, та безграничная энергия, которую она когда-то знала. — Теперь у меня новый адвокат. — С этими словами он толкнул папку ей через стол.

Катрин неуверенно взяла ее. Она ожидала… она сама не знала чего. Может быть, бутылки «Дом Периньон» и двух бокалов, золотого браслета («Тебе такой понравится, я знаю…»). Чего-то такого, как поняла она, с чем она могла бы бороться. Если бы это была взятка, попытка купить ее привязанность или хотя бы ее уважение, это могло обернуться чертовски дорого для него. Да и ей довольно трудно будет сделать все для этого человека, потому что, как она чувствовала, наступило ее время поступать справедливо.

— Пройдут месяцы, возможно, даже годы, пока мы сможем засадить Авери за решетку, — предупредила она его, зная, что говорит ему то, что он уже просчитал сам. — И пока мы этого добьемся, тебе придется несладко, любой кошмар из снов может стать реальностью. Макс Авери играет жестко.

— Авери сейчас порушил четыре моих последних проекта, — холодно заметил Эллиот. — Он уже стоил мне миллионы долларов. Когда все это закончится, город освободится от него. Да и я заодно. — Он улыбнулся, и эта улыбка не сулила ничего хорошего Максу Авери. — Я тоже могу играть жестко.

Катрин положила папку в свой атташе-кейс, медленно закрыла замки и застыла в молчании, глядя на Эллиота и думая, что если Эллиот на самом деле был таким человеком, каким он сейчас предстал перед ней, то он уже, вероятно, не раз был на грани того, чтобы ополчиться против Авери. Человек, которого она знала, который так щедро жертвовал на благотворительность, идеалист, так хотевший видеть мир более обустроенным, должен был ненавидеть оплачивать больничные листа как стоимость убеждения.

Но его расходы на эти цели, она была уверена, были намного больше. Его пожертвования галерее на приобретение картин, пусть даже Пикассо, были просто мелкими карманными деньгами.

И хотя она решила для себя не давать ему никакой возможности для личных отношений, она не могла не спросить:

— Но почему, Эллиот?

Он ответил очень холодно:

— Потому что я не из негодяев, Кэти, — что бы ты ни думала по этому поводу.

Когда Винсент открыл глаза, он увидел только темноту. В воздухе висел плотный запах каменной пыли, перекрывая собой запахи грязи и сырости; он закашлялся, и острая боль возникла в области ребер, заставив его затаить дыхание. Он попробовал пошевелиться и не смог сделать этого. Боль снова скрутила его. Неодолимая тяжесть лежала на груди и бедрах, вжимая его в каменистую грязь.

Это колонна, подумал он. Она выскользнула из его захвата и рухнула на него… Затем наступила темнота. Он снова закрыл глаза. Он думал о Катрин. Как часто бывало в его снах, он видел ее в костюме темно-синего цвета, с брошью из аметистов у ворота, ее лицо было сумрачно, когда она миновала громадную дубовую дверь, беззвучно закрывшуюся за ней. Чувствовал ее беспокойство, ее огорчение, ее боль… и ее страх, что ей снова причинят боль. И вдруг, как солнечный луч из-за туч, сквозь все это пробилась радость триумфа… окрыляющее чувство силы, ощущение того, что исчезли какие-то дурные обстоятельства, что сделано что-то хорошее. Он мечтал увидеть солнечный луч, упавший на ее лицо, увидеть; ее смеющиеся глаза при свете дня, когда боль снова погрузила его в тьму беспамятства.

Потом одним толчком его сознание снова прояснилось, и он подумал об Отце. Он вспомнил, что Отец был рядом с ним, припомнил, с каким отчаянием он боролся с весом колонны, когда свод обрушился на них обоих.

Он попытался повернуть голову чтобы взглядом найти Отца, но ничего не увидел. Непонятно откуда пробивался очень слабый сероватый свет — возможно, фосфоресцирующие лишайники, те, что выжили, — но он лежал, насколько он мог судить по своим чувствам, распластанным на неровном полу темницы, и только крупный обломок скалы рядом с ним не дал рухнувшей колонне расплющить его в лепешку. Небольшое углубление в полу, в котором он лежал, ограничивало его поле зрения со всех сторон.

Он медленно пошевелил правой рукой, в ее мышцах, когда она коснулась колонны, снова возникла острая боль.

Колонна лежала не прямо поперек туловища, а наклонно — его левая рука, находившаяся рядом с обломком сталактита, могла немного двигаться, этого было достаточно, чтобы упереться ею в округлость ствола колонны. Его руки нашли упор, потом напряглись, пытаясь приподнять ее тяжесть. С таким же успехом он мог бы пытаться приподнять земной шар. Он расслабил руки и перевел дух. Холодная влага, собравшаяся на полу, пропитала его волосы на затылке, проникла сквозь рубашку и кожаную куртку. Сквозь удушливую пыль он ощущал запах паров керосина, горевшего на полу и погасшего от рухнувшей сверху скалы и земли. Интересно, подумал он, какая часть темницы уцелела?

И снова он подумал об Отце. Последнее, что он запомнил, было видение того, как Отец стоит под падающими сверху камнями.

Он изогнулся, снова пытаясь освободиться от навалившейся сверху тяжести, напряг все мышцы, рыча от боли, и почувствовал, как каменная глыба над ним немного сдвинулась. Тишина вокруг него была мучительна, лишь отдаленный звук падавших капель говорил ему, что он еще жив, что он все еще находится в реальном мире.

Если только, подумал он с мрачным юмором, это не плеск волн Стикса. Затихло даже завывание подземных ветров; на его шерстистых руках не шевелилась не единая волосинка. Стены, которые в этом месте туннеля заставляли завихряться и завывать ветер, должно быть, совершенно обрушились. Что же стало с детьми?..

Собрав все свои силы, он издал рык, звериный рев ярости, страха и отчаяния, и изо всех сил навалился на каменную глыбу, обращая всю энергию через этот рев на колонну и стараясь не замечать рвущей боли в мышцах и костях. Почувствовав, что камень приподнялся, он извернулся, освобождая из-под него свое тело, а потом лежал на шершавом камне пола, успокаивая дыхание и радуясь тому, что его грудная клетка свободна от гнетущей тяжести, что он снова имеет возможность дышать полной грудью.

Затем он медленно поднялся на ноги, расставив их, чтобы не упасть, слабый и больной от пережитого шока.

— Отец! — крикнул он и по ответному эху тотчас понял, что большая часть помещения обрушилась. Оглянувшись в темноте вокруг себя, он попытался хоть что-нибудь рассмотреть. — Отец…

Где-то около себя он услышал кашель.

— Винсент? — Произнесший это голос был очень слаб и сменился новым приступом кашля, резко оборвавшимся, словно в попытке подавить боль.

Осторожно опустившись на колени, Винсент ощупал руками поверхность пола, его глаза постепенно начинали привыкать к почти полной темноте небольшого углубления в стене — всего, что осталось от пещеры, в которую они проникли. Его руки натолкнулись на руку Отца, почувствовали знакомую грубость верблюжьей шерсти, теперь пропитанной жидкой грязью, его пальцы проникли в глубь рукава, коснулись руки старика. Ему показалось, что он может различать что-то при свете нескольких оставшихся пятен лишайника, сообща дающих меньшее освещение, чем один-единственный светлячок. Он различил блеск открытых глаз Отца и почувствовал прилив надежды, когда увидел движение век.

— Отец, я здесь.

Он продолжал ощупывать руками темноту и наткнулся на лицо Отца, холодное как камень, к которому оно было прижато, и лишь теплая струйка крови стекала по нему и пропадала в бороде. Отломившийся сталактит, футов двенадцати в длину и в поперечнике, лежал поперек тела Отца, другой кусок скалы прижимал его ноги.

— Сейчас я тебя вытащу…

Отец простонал, когда исчез давящий на него вес, а потом еле слышно произнес:

— Что с детьми? — Он невидяще поворачивал голову, а рукой держал Винсента за рукав куртки.

— Они выбрались в туннель, — сказал Винсент, искренне надеясь, что то, что он видел — или думал, что видел, — было правдой, а не игрой воображения. — Будем молиться, чтобы с ними все было в порядке.

— Винсент… — Отец снова закашлялся, звук кашля очень не понравился Винсенту, в нем звучала боль, которую Отец тщетно пытался подавить. — Ты что-нибудь видишь?

— Еле-еле, — ответил Винсент, не прекращая работы, отбрасывая в сторону камни, упавшие на старика, и освобождая пространство от обломков, — только контуры и какие-то серые тени… — Где-то в темноте он услышал звук падения одинокого камня, запах каменной пыли в воздухе стал плотнее. Порода здесь по-прежнему нестабильна, подумал он. Еще один хороший толчок — и они будут засыпаны здесь, как два семечка под пластом земли.

Он осторожно заключил Отца в свои объятия. Придя в себя в темноте, он больше всего испугался того, что может найти бездыханное тело старика… а может, не найдет даже тела, если оно погребено под глыбами скал и тоннами земли. Он подумал, не найдется ли здесь не такого сырого места, куда бы он мог перенести его, но потом сообразил, можно ли вообще старику двигаться.

Отец протянул руку и ощупью нашел в темноте жесткую гриву Винсента.

— У тебя изумительное зрение, — прошептал он, — а я в этой темноте совсем как слепой. — Он попытался изменить положение тела, и это усилие исторгло из него новый стон боли, после чего он лежал не шевелясь, и лишь дыхание с хрипом вырывалось у него изо рта.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Винсент, и Отец снова закашлялся.

— Мне лучше, — выдавал он из себя, но Винсенту было уже ясно, что Отец серьезно ранен.

В темноте было трудно судить о расстоянии, но, осмотревшись, Винсент понял, что добрых три четверти Темницы обрушилось, изолировав их в тесной нише, которую образовала складка стены. Здоровенный кусок скалы занимал почти все пространство прежней пещеры, а вокруг него в слабом голубоватом мерцании Винсент различал другие куски скалы, булыжники, упавшие пласты щебня и земли. Вдобавок к почти полному отсутствию света, воздух подземелья был все еще наполнен пылью, и едва различимый фосфоресцирующий свет, пробиваясь сквозь нее, приобретал диковинный сероватый оттенок, равно не похожий ни на солнечный, ни на лунный свет Верхнего мира… жуткое свинцовое подобие настоящего света, от которого начинали болеть глаза.

Через некоторое время Винсент снова осторожно уложил Отца и ощупью нашел дорогу обратно к колонне, пытаясь отыскать среди острых обломков медицинскую сумку Отца. Минут через пятнадцать терпеливых трудов он нашел то, что от нее осталось после свалившегося камня, достал из нее бинт, смочил его в лужице воды и смыл кровь и грязь с лица старика. Щупая пульс Отца, он понял, что Отец не находится в глубоком шоке, и был благодарен судьбе уже за это — даже если бы рана на голове Отца не была так серьезна, как опасался Винсент, даже если бы у него не было серьезных внутренних повреждений, шок сам по себе мог бы убить старика. Всмотревшись в лицо Отца, он понял, что тот потерял сознание, и тихонько тряс и звал его, пока он снова не открыл глаза.

— Отец…

Пару минут тому назад было невозможно уловить звук его дыхания, а теперь его грудь снова равномерно вздымалась, глубоко втягивая воздух, и он прошептал:

— Винсент?

— Послушай….

Старик повернул голову, брови его поднялись:

— Что?

— Стучат…

Винсент протянул руку и коснулся ею стены над ними. Сквозь толщу камня он чувствовал — и здесь уж слух не мог обмануть его — далекие удары, словно биение металлического сердца.

— Кто-то стучит по скале.

Голос Отца был едва слышен даже в полнейшей тишине пещеры:

— Я ничего не слышу.

— Звук идет со стороны туннеля, — произнес Винсент, наклонившись к Отцу, — должно быть, дети успели выбраться…

— Да, — прошептал Отец. Его пальцы, судорожно сжатые на руке Винсента, слегка разжались. — Слава Богу…

— Они пытаются откопать нас.

Губы Отца напряглись, не удержав стона.

— До нас довольно далеко. — Его голос умолк, и Винсент снова потряс его.

— Отец, ты не должен спать, — озабоченно произнес он. — У тебя рана на голове. Не засыпай и не теряй сознание.

— Мне очень… хочется спать, — подтвердил Отец, бесстрастно и неразборчиво, словно разговаривая с кем-то другим.

— Давай будем разговаривать, — настаивал Винсент, испуганный этим бесстрастием и этой сонной ноткой в голосе человека, не понимающего, погружается ли он во тьму обморока или нет.

Отец кивнул головой, и его дыхание снова перехватило от боли, вызванной этим движением.

— Конечно, — через мгновение добавил он, — если бы эта рана была тяжелой, я бы не соображал так нормально… а я ведь думаю нормально, не правда ли?

— Пока да.

— Пока только? — Похоже, эти слова уязвили его, его голос стал звучать живее: — Тогда, чтобы доказать тебе, я начну читать наизусть Вергилия…

Винсент усмехнулся:

— В этом случае усну я.

Отец издал звук, который мог бы быть смешком, если бы не перешел в стон боли; его пальцы конвульсивно сжали запястье Винсента. В толще скалы Винсент слышал хруст крошащейся под ударами скалы, и в это время еще один обломок скалы сорвался со свода и раскололся с оглушительным звуком в нескольких футах от них. Отец вздрогнул от боли, когда Винсент инстинктивно пригнулся, чтобы защитить его своим телом, и какое-то время они молчали, каждый из них думал о вибрации, вызванной далекими спасателями и приведшей к новому камнепаду, и о том, что, чем ближе они будут подходить к ним, тем более вероятны будут новые обвалы.

Но, подумал Винсент, вглядываясь в темную даль их могилы, у них было не так уж много возможностей выбирать.

Катрин упала на что-то, что показалось ей огромной горой подушек, и тут же, перевернувшись, встала на колени, готовая — с определенными трудностями, вызванными проваливающейся под ногами опорой, — сражаться за свою жизнь. После того как она за долю секунды сообразила, что она ничего не сломала — после падения сквозь замаскированный люк она проехала по длинному полированному желобу и оказалась в этом помещении, — она чувствовала скорее злость, чем страх, словно кто-то совершенно бесцеремонно закрыл ее в своего рода ярмарочном аттракционе. Оглянувшись вокруг себя, она какое-то время не могла понять, что же на самом деле случилось и где она очутилась.

Вокруг нее, в помещении, освещенном мягким светом ламп, находилось множество странных вещей — манекены, сделанные из старых частей автомобилей с горящими электрическими лампочками вместо глаз, наполовину разобранная кофеварка, приводящая в движение швейную машинку, игральный автомат размером с письменный стол Эллиота Барча и искусственные сталагмиты, с большим трудом сделанные из битого стекла и авиационного клея. Надо всем этим возвышался светильник в виде небоскреба — а рядом с ним красовалась вывеска парикмахерской. Невообразимой конструкции машины громоздились по дальним углам помещения, их механические внутренности были разложены на половине пространства пола и на каждой подходящей горизонтальной поверхности. Как она теперь поняла, она упала через потайной люк в потолке на огромную викторианскую кровать, крытую подушками, старыми пледами и стегаными покрывалами.

Заслышав какой-то шум и почувствовав движение, она повернулась лицом к ним, все еще недоумевая, куда и как она попала. Но весь этот шум издавал всего лишь черномордый енот, сидящий на своем домике в виде средневекового замка и осторожно поглядывающий на нее из-за его башенок.

Теперь она знала, что в комнате кто-то живет.

Она перебралась через край кровати, более чем когда-либо желая обрести твердую опору под ногами.

— Алло! — произнесла она, направив в темноту луч фонарика. Уловив движение в другом углу, она тут же развернулась лицом туда, готовая ко всему. — Есть здесь кто-нибудь?

Из полумрака нерешительно вышел и встал перед ней молодой человек. Ему было, как она прикинула, шестнадцать или семнадцать лет, коренастый, светловолосый, он был одет так же, как обычно одевались Отец и Винсент, в какое-то подобие длинной куртки, сшитой из кусочков кожи и материи, в перчатки с обрезанными пальцами и в ботинки из толстой кожи, напоминающие мокасины. К кожаным частям его куртки было пришито что-то вроде пряжек для ремней, они напоминали военные медали и поблескивали, когда на них падали лучи светильников. Он с опаской посматривал на нее и напомнил ей полудикого кота, прижившегося когда-то в садике дома ее отца на Грэмери-сквер, но в любую минуту готового улизнуть.

Она немного расслабилась. Он не выглядел опасным для нее, хотя поручиться она и не могла, — но, если он не был вооружен, она расправилась бы с ним одним щелчком.

— Я, — ответил он на ее вопрос, — а вы кто?

— Меня зовут Катрин, — ответила она, сообразив, что ему так же нужна уверенность в собеседнике, как и ей. — Я искала Винсента…

— Катрин… — От удивления он даже приоткрыл рот и округлил глаза. — Катрин Винсента… — Он кивнул головой на люк над кроватью и слегка усмехнулся. — Срочная доставка, — сказал он, очень довольный тем, что сделал что-то умное. — В самую глубокую комнату из всех. В Мышиную Нору… Здесь не бывают люди Сверху.

— Так ты Мышь? — Катрин улыбнулась и протянула ему руку. — Ты подарил мне ожерелье… Я всегда хотела поблагодарить тебя…

Он широко улыбнулся и кивнул головой.

— Очень красивое, — объяснил он; помогая себе жестами рук. — Но неудачно. Во всяком случае… друг Винсента.

Тронутая тоном его голоса, Катрин кивнула головой, словно его слова объяснили ей все. Но потом ее брови нахмурились:

— Мышь, я думаю, что Винсент попал в беду.

— Винсент сам заботится о себе. — Енот сполз со своего замка, доверчиво потыкался мордочкой в его руку и забрался по руке ему на плечо — Мышь погладил его, а потом, нахмурясь, перевел взгляд на нее, словно вспомнив распоряжение Отца. — Не должен его видеть.

Она недоуменно покачала головой и, зажав покрепче фонарь в руке, направилась было к двери, ведущей в царящую вокруг темноту.

— Я должна найти его…

Мышь тоже рванулся к двери и загородил ее своим телом.

— Там сотни туннелей, комнат, — настаивал он, — будешь ходить до конца жизни, никогда не выйдешь…

— Тогда отведи меня к нему! Винсент может быть в опасности! — крикнула она и прибавила, видя, что он все еще в нерешительности колеблется: — Мне нужна твоя помощь, Мышь. Пожалуйста.

Мышь колебался, покусывая нижнюю губу, борясь со въевшимся во все свое естество инстинктом не допускать пришельцев в туннели, бывшие его домом. В какой-то момент Катрин уже стала думать, что она будет делать, если он просто не пустит ее продолжать путь, — но он снова взглянул на нее, заметил отчаяние в ее взоре и принял решение.

— О’кей, — сказал он, а потом быстро повторил: — Ладно, ладно, ладно.

Он сделал несколько быстрых, но точных шагов в сторону и схватил со своего верстака большой карбидный фонарь — Катрин пришлось буквально бежать, чтобы не отстать от него, когда он выскочил из комнаты через другой туннель.

— Вырос здесь, внизу, — поделился с ней Мышь, торопливо шагая по молчащему мраку туннелей. Луч его фонаря, сильный и яркий, рассеивал перед ними мрак далеко впереди, его голос отражался от низкого сводчатого потолка туннелей. — Знаю эти туннели лучше, чем кто-либо. — С ноткой гордости в голосе он добавил: — Винсент мой лучший друг. Мы с ним вместе.

И Катрин улыбнулась, вспомнив все, что Винсент рассказывал ей об этом маленьком инженере. Как два духа в темноте, они взбирались по длинным пролетам металлических лестниц, пробирались сквозь грубо проделанные отверстия в стенках того, что, похоже, было системой канализации, сделанной еще до Гражданской войны, их ноги мягко шлепали по лужам воды на полу, а за ними метались их тени. Где-то далеко в темноте Катрин услышала эхо быстрых шагов, и в то же мгновение Мышь остановился и, подняв голову, стал прислушиваться…

— Что-то случилось, что-то сломалось, надо чинить, — тихо сказал он. — Они пришли к Мышу. Даже во время Молчания.

Лучи двух фонарей скрестились на тонкой спешащей фигурке, появившейся из бокового туннеля и рванувшейся к ним. Катрин увидела девушку, не старше Мыша, с собранными в хвостик волосами на затылке, одетую, как и Мышь, в обычный наряд обитателей Туннелей: джинсы, теплый свитер, серую куртку. Идя на свет фонарей, она не могла разглядеть Катрин, пока не подошла вплотную к ней и Мышу, и остановилась, замерев в неуверенности, готовая убежать со всех ног.

— Все в порядке, — быстро произнесла Катрин, стараясь ободрить ее, — я друг Винсента.

Девушка кивнула головой, и, хотя ее глаза остались настороженными, чуть ли не испуганными, было ясно — ей явно было о чем еще беспокоиться, кроме появления в Туннелях пришельца сверху. Повернувшись к Мышу, она сказала, запыхавшись:

— Мышь, ты там очень нужен…

— И ты решилась нарушить Молчание, потому что ты соскучилась по мне, Джеми, — саркастически произнес ей в ответ Мышь.

— Послушай меня! — крикнула Джеми. — Произошел обвал. Отец и Винсент в ловушке.

Мышь дернулся, весь его сарказм тут же исчез.

— Боже мой…

— Где?

— Пропасть…

Мышь рванулся вперед, он почти бежал, Джеми и Катрин еле поспевали за ним.

— Плохо, — бормотал он, держа фонарь в опущенной руке и находя путь среди поворотов лестниц и ржавых пролетов по памяти, не глядя по стенам, чтобы определить направление движения, точно зная, где он находится и куда надо двигаться. — Очень плохо, хуже, чем плохо, хуже, чем худо…

И Катрин, спеша радом с ним в темноте, думала: «Я знала это. Господи Боже, не дай ему умереть…» Но в ее сердце царил холодный ужас.

Слава Богу, что Эллиот Барч трудоголик, думала Катрин, глядя на загорающиеся номера этажей в кабине лифта. Хотя была уже половина седьмого и почти совсем стемнело, секретарь в офисе Барча, куда она позвонила из холла на первом этаже, ответила, что мистер Барч все еще работает…

Она совсем не придала особого значения такому позднему звонку, но для Катрин это известие было совсем как решение об отмене смертной казни. Для Отца и Винсента, она была совершенно уверена, это было избавлением от смерти. Входя в обшитую дубовыми панелями приемную, она услышала, как секретарша, заглянув в кабинет, называет ее имя. Из полуоткрытой двери в кабинет Барча раздраженно донеслось:

— Я же сказал, никаких звонков… — и потом, другим тоном: — Конечно, я приму ее.

Катрин поймала себя на мысли, что она в этом и не сомневалась. Даже, подумала она с краской стыда на лице, после разговора сегодняшним утром, во время которого она совершенно ничего не обещала…

Как и утром, он встал из-за стола, приветствуя ее. Только теперь широкая ореховая плоскость стола была завалена кальками и чертежами конструкций, здесь же лежали калькулятор, блокнот, циркуль-измеритель и стоял бокал с бренди и содовой водой — рабочий стол миллионера-предпринимателя, по-прежнему остающегося архитектором. Сам Эллиот был только в рубашке с длинными рукавами, темно-голубой пиджак висел, должно быть, в одном из встроенных шкафов, а закатанные рукава рубашки обнажали его руки, покрытые золотым загаром. Стоя в дверях и глядя на него, Катрин снова почувствовала исходящую от него огромную жизненную силу, его одержимость и энергию, которые так сильно притягивали ее к нему и позволяли так легко поверить в то, что он способен сделать все на своем пути к цели. И в то же самое время, видя его таким, она ощущала его ранимость, видела за этой блестяще воздвигнутой обороной того человека, каким он был на самом деле…

Эти мысли мелькнули в ее сознании и исчезли, как пламя свечи под порывом ветра, ветра страха, ужасного ощущения, что с каждой секундой сокращается время жизни для Отца и Винсента. Она попыталась говорить спокойно, не выдавать свое беспокойство ни голосом, ни выражением лица, но поняла, что ее выдает ее вид, грязные джинсы и мазки туннельной грязи на куртке и ботинках. И в самом деле, едва увидев ее бледное, потрясенное лицо и застывшие глаза, Эллиот оставил светскую галантность и приблизился к ней.

— Катрин, что с тобой случилось? В чем дело?

— Мне нужна твоя помощь, — выдохнула она.

Он никогда не видел ее в таком виде, не видел ее потрясенной до потери самообладания, которое она еще сегодня утром носила на себе, как доспехи.

— С тобой все в порядке? — спросил он, быстро подводя ее к креслу. — Сядь сюда, на тебе лица нет. Позволь налить тебе бренди…

— Мне не надо твоего бренди! — Она сделала шаг назад от него, ужас бился в ее крови, сознание застыло на одной мысли, что время уходит. Затем, взяв себя в руки и подавив панику, она продолжила более спокойно: — Все, что мне надо, — это твоя помощь.

— Скажи мне, что тебе надо.

Она молча достала из кармана и протянула ему список, нацарапанный ею при свете фонарика, когда она и Мышь бежали по туннелю. А сейчас Мышь, бесконечно далекий от того, чем был и представлял собою Эллиот, в своем мешковатом свитере и куртке из обрезков мехов и кожи, сидел в подвале дома за три квартала отсюда, где был ближайший спуск Вниз, ожидая ее. Доверяя ей. Упуская время, эту ставшую сейчас драгоценной субстанцию, потому что он верил ей…

Пробежав глазами список, Эллиот неуверенно усмехнулся:

— Твердосплавные сверла? Пластическая взрывчатка? Детонаторы? Ты что, решила сменить юстицию на горное дело?

— Это не шутки, — бросила она ему, его усмешка резанула ее натянутые нервы и привела в необузданную ярость. — Мне на самом деле нужно все это, немедленно, и я не могу тратить время на пустую болтовню. — Если он ей не поможет, в отчаянии подумала она, то она не представляет, что ей еще остается. Если она не сможет добыть перечисленные Мышом вещи — и добыть быстро, — то Винсент погибнет.

А после этого не будет уже ничего. Она не могла думать буквально не могла себе представить свою жизнь с сознанием того, что она никогда его не увидит.

Эллиот пристально смотрел на нее несколько секунд, сопоставляя, как составные части головоломки, написанное на ее лице нетерпение, ужас в ее глазах с тем невероятным списком, который она дала ему.

— И ты ничего не объяснишь мне?

Катрин глубоко вздохнула. Ей пришла в голову мысль, что ей стоило бы выдумать какую-нибудь историю, какой-нибудь предлог, который позволил бы ей убедить этот человека — ведь, кроме всего прочего, дать ей взрывчатку означало серьезное нарушение закона, и, несмотря на все то, что он знал о ней, она могла вести двойную жизнь как террорист. Но, несмотря на то что паника наполнила все ее существо, она просто слишком уважала этого человека чтобы идти на такую дешевую игру.

— Я не могу сделать это, — просто сказала она. — Извини меня… Я прошу тебя поверить мне,

— О том же самом я все время просил тебя. — Повернувшись, он прошел к своему письменному столу, снял трубку телефона и поискал нужный номер в круговой картотеке рядом с ним, под тонкой тканью его сорочки слегка напряглись мускулы спины.

— Я звонил тебе, должно быть, раз пятьдесят, — тихо продолжал он. — Ты всегда так уверена в своей правоте?

Катрин промолчала, потому что сказать ей было нечего — пристыженная и покрасневшая, она не смогла бы найти слов, даже если бы она могла думать о чем-нибудь, кроме Винсента… и уходящего времени… Ей повезло, что тот человек, которому звонил Эллиот, сразу же взял трубку.

— Это Эллиот Барч, — назвал он себя решительным тоном. — Позовите Джека, побыстрее… Джек? К тебе зайдет моя подруга. Дай ей то, что ей нужно. — Он положил трубку, взял чистый лист бумаги и быстро набросал записку. — Джек — ночной дежурный на стройплощадке, — сообщил он ей, избегая смотреть на нее. — Он будет тебя ждать.

Он протянул ей бумагу. Взяв ее, она едва ощутила легкое касание его пальцев. Стройплощадка была где-то на 108-й улице, и она быстро прикинула в уме, удастся ли ей быстро поймать такси в такое время и как скоро она доберется туда… Боже мой, сколько же потребуется времени? Ее внутреннему взору предстал чудовищный образ песочных часов, поверхность песка опускалась…

Она почти бегом рванулась к двери, оставив его стоять за письменным столом. Но потом она остановилась и, несмотря на обуревавшую ее панику, обернулась к нему — такому сильному, решительному, влиятельному, тщеславному — и в то же время красивому. Именно такого всегда желал для нее ее отец… и теперь, в то же время, такому одинокому. Он ничего не спросил. Потому что он все еще любил ее… Ладно, будем надеяться, что однажды он найдет женщину, которую заслужил.

— Когда в следующий раз ты позвонишь мне, — сказала она, — я буду для тебя дома.

Он не ожидал этого — ей даже показалось, что он решил, что больше не увидит ее.

— Но почему?

— Потому, что ты не оставил на всем этом ценника.

Никогда больше он не будет ее любовником, подумала она, с колотящимся сердцем опускаясь в лифте. Если она и не была в этом уверена в первом порыве гнева, вызвавшего первоначальный разрыв, то теперь она знала это наверняка, знала по тому паническому чувству, по тому ужасу от невозможности жить, если Винсент не будет частью ее самой. Но тут ей пришло в голову, захочет ли он быть ей только другом.

Когда она миновала массивную дверь из толстого стекла и окинула взглядом пустынную Лафайст-стрит в поисках такси, она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он согласился.

— Не работает… — растерянно произнес Мышь, и Катрин, зажмурившаяся от раздирающего уши звука сверла, бросилась вперед и навалилась всем своим весом на люльку бура, вместе с Мышом толкая ее на неподатливую скалу. Воздуха в тесном туннеле почти совершенно не было, вместо него все пространство заполнил голубоватый выхлоп работающего бензинового движка; шум в закрытом со всех сторон помещении оглушал. Сквозь клубы выхлопных газов она едва смогла разобрать, что буровая головка вращается в небольшом углублении, сделанном во время предыдущих попыток, а по отчаянной вибрации машины поняла, что сверло не может погрузиться в твердую скалу.

— Не берет, — крикнул в отчаянии Мышь, его лицо было покрыто потом, а в глазах за стеклами мотоциклетных очков стоял страх. — Недостаточно твердое…

— Я пойду за Винслоу! — крикнула ему в ответ Катрин. Когда они проходили неподалеку от туннелей, где кузнец и его команда снова принялись за работу, Катрин услышала яростный, упорный лязг кирок. Этот человек, должно быть, сделан из стали…

— Он не придет! — Голос Мыша перекрыл визг стали о скалу, когда он снова всем своим весом навалился на люльку бура. — Чересчур упрям…

Но Катрин уже исчезла.

Она услышала удары кирки Винслоу задолго до того, как она и Джеми, которая была ее провожатой, увидели светильники, горящие в туннеле. Теперь они звучали одиноко, сердито, безнадежно. Сколько же времени прошло? Винсент, беспомощно подумала Катрин, Винсент, держись… Все, что она когда-либо читала о несчастных случаях в шахтах, непроизвольно всплывало в ее памяти, несмотря на все ее попытки отогнать эти мысли… Проходчики, погребенные в скальном грунте, спасатели, пробивавшие к ним ход двое или трое суток и обнаруживающие, что те, кого они хотели спасти, уже давно погибли от удушья, голода или ран…

Потом колеблющийся свет факелов залил янтарным светом стены туннеля, и на его фоне она увидела сначала силуэты, а потом движущиеся фигуры людей — полного человека с огненно-рыжей бородой, опершегося на кирку и потирающего усталую спину, изможденную симпатичную женщину с седыми волосами, оттаскивающую в сторону корзину с осколками скалы… И Винслоу, который, подобно какому-то подземному Джону Генри, упорно крушил киркой скалу, весь облитый потом.

Когда она и Джеми приблизились, он повернул к ним голову, в его глазах светились ярость и совершенно не скрываемое отчаяние.

— Послушайте меня, Винслоу! — крикнула Катрин и, повернувшись лицом к остальным, добавила: — Все послушайте! Существует другой туннель, как и говорил Мышь. Мы бурим там, но не можем пробиться без вашей помощи.

Взгляд Винслоу стал жестким — он повернулся к проходу, засыпанному каменным щебнем, но по-прежнему загроможденным огромным осколком скалы, в котором был пробит лишь неглубокий туннель.

— Если вам нечего делать, так не мешайтесь под ногами.

— Пожалуйста! — Она в отчаянии схватила его за руку. — Вы не пробьетесь таким образом вовремя! — Возможно, это говорили только ее страх, ее отчаяние, но в глубине души она чувствовала, что это было более чем просто страх. Связанная незримой связью с Винсентом, она не чувствовала в его душе ни страха, ни отчаяния, но только озабоченность тем, что время на исходе.

Но она никому не могла объяснить этого и, смотря в суровое лицо негра, знала, что если она даже в спокойной обстановке и могла бы сделать это, то сейчас он был слишком поглощен своими собственными страхами, чтобы принимать во внимание еще и ее заботы.

— Этот дурак с его проклятыми машинами…

— Это наш единственный шанс!

Винслоу обвел взглядом стоящих перед ним, освещенных светильниками людей, утомленных, покрытых потом, ожидающих его слов.

Катрин умоляюще продолжала:

— Винсент всегда говорил, что вы помогаете друг другу… — Еще произнося эти слова, она поняла, что положение в его настоящем виде безнадежно и что только объединенные усилия могут спасти их и тех, к кому они пробивались. Потом Винслоу, раздраженно прислонил свою кирку к стенке маленького туннеля, который он пробил за столько часов работы, и от души выругался по адресу Мыша и всех его приспешников.

— Пошли, — пробурчал он. — Где этот дурак собрал свою машину?

Они снова пошли по туннелям, лучи светильников мелькали по стенкам, словно светлячки в темноте. В сыром переплетении туннелей Мышь и Кьюллен все еще упрямо налегали всем их весом на люльку бура, а сверло лишь высекало искры и визжало по скале; Винслоу тут же рванулся вперед и своей ручищей отстранил Мыша, словно это был ребенок.

— Уберись-ка с дороги, парень…

И Мышь, задыхаясь от усилий, сделал шаг назад, по его запыленному лицу расплылась улыбка радости и надежды.

С приходом Винслоу и мужчин, признавших его старшинство, управляемый их сильными руками бур вгрызся в плотнейший гранит, изжевав на восемнадцати дюймах отверстия пять твердосплавных сверл. Затем, после того как мужчины отвели бур от стены и разобрали его, к скале подошел Мышь и стал подбирать и формировать заряд взрывчатки, разминая ее в руках.

— Это чересчур много, — озабоченно сказала Катрин, наклоняясь к нему и подсвечивая фонариком.

Мышь подумал над ее словами, а потом оторвал половину от первоначального заряда и прилепил ее к основному шарику взрывчатки, по-прежнему лежащему у его ног.

— Может быть, — согласился он.

— Может быть? Так ты не знаешь?

Мышь невинно пожал плечами, а Винслоу, который приблизился к ним как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, пробурчал:

— Да он разнесет здесь все к чертовой матери!

Бенджамин — полный мужчина с рыжей бородой — и Кьюллен как раз закончили к этому времени разбирать бур, а остальные начали отходить по туннелю назад, туда, где поворот и наросты сталагмитов могли прикрыть их от ударной волны. Мышь все еще вертел комок взрывчатки в руках, потом отщипнул еще половину горсти от заряда и присоединил к основному куску.

— Заложите это вещество в отверстие, вставьте туда же маленькую штуковину, включите другую штуковину, — бодро процитировал он, хотя Катрин могла видеть, что его лицо, несмотря на стоящий здесь холод, было залито потом. — Так было написано.

— Так ты никогда не пользовался раньше пластической взрывчаткой!

— Ага, — сознался Мышь, плотно набивая отверстия светло-серой массой. — Могу взорвать Винсента и Отца… могу взорвать Мыша. Могу спасти им жизнь. — Он взглянул на нее через плечо, и она впервые увидела страх в его глазах. — Дай мне те маленькие штуковины.

— Ты не можешь этого сделать! — запротестовала Катрин.

Предельно просто он произнес:

— Тогда они наверняка умрут.

Он протянул руку к коробке с радиодетонаторами, которую держала Катрин. Она помедлила, пытаясь найти какое-нибудь другое решение. Эллиот как-то однажды показал ей, как его рабочие взрывали котлован под фундамент небоскреба — по иронии судьбы, одного на тех, судьба которых оказалась бы под вопросом, если бы не усилия Макса Авери, и она воочию наблюдала ужасную силу взрыва пластической взрывчатки, даже применяемой профессионалами. Мышь перехватил ее взгляд, и по выражению его лица она поняла, что он тоже знал это. После секундного колебания она вложила коробку с маленькими радиодетонаторами в его ладонь.

Он аккуратно снарядил ими заряды, беззвучно насвистывая, пока он погружал собственно детонаторы в слой взрывчатки и выводил наружу усики антенн.

Катрин, подсвечивая ему фонариком, заключила для себя, что он либо читал, как это делается, либо видел, как делали это рабочие на стройплощадке, — насколько она могла припомнить, именно так обращались с этими вещами люди Барча, хотя она и не была совершенно уверена. Может быть, подумала она, Мышь тоже не уверен в этом… Как близко он должен был подойти к рабочим, чтобы видеть?

Она искоса взглянула на него, он в это время снимал с проводов зубами изоляцию и осторожно соединял их, его лицо было напряжено. Она была знакома с ним всего несколько часов, но воспринимала его уже как младшего брата… Он подарил ей золотое ожерелье, отчего-то пришло ей в голову, просто потому, что она была подругой Винсента. Потому что он был рад, что у Винсента есть подруга…

Он взглянул на нее, а потом на Винслоу, стоящего позади них. Его голос звучал напряженно, в нем не было его обычного возбуждения — он совершенно точно знал, что ему предстояло:

— Хотите взорваться вместе со мной? Валяйте…

— Я сделаю это, — спокойно сказал Винслоу, — а вы двое уматывайте отсюда.

— Это мои штуковины, — пробормотал Мышь, отрицательно качая головой. — Уходите.

— А ты не можешь взорвать из того туннеля? — Катрин кивнула головой назад, туда, где туннель суживался и заворачивал, а выступ скалы закрывал остальных, уже собравшихся там.

— Радиосигнал не пройдет сквозь толщу скалы, — тихо произнес Мышь. — Уходите вместе с Винслоу.

«Черт возьми, — подумала Катрин, — он же совсем ребенок…»

— Покажи мне, что надо делать, — медленно произнесла она, отчаянно труся, но не желая того, чтобы этот ребенок был ранен — или даже убит — падающими глыбами. — Я сделаю это.

Когда он посмотрел ей в глаза, его взгляд был взглядом мужчины, осознающего риск, на который он идет.

— Он же и мой друг, Катрин, — мягко сказал он и потом добавил: — А потом, если ты погибнешь, Винсент все равно меня убьет. Так что уходи.

Винслоу наклонился и положил руку на плечо Мыша.

— Ты сошел с ума, — тихо сказал он. — И ты это знаешь, не правда ли?

Мышь кивнул головой и посмотрел в глаза своему другу:

— Если я погибну, позаботься об Артуре.

— Лучше не погибай, — буркнул Винслоу, скрываясь за своим обычным образом грубияна, — не хватало мне еще нянчиться с енотами. — И, похлопав его по спине, добавил: — Давай здесь поосторожнее.

Потом он проследовал за Катрин туда, где за поворотом туннеля уже сгрудились остальные.

— Все назад, — сказал он, глядя через плечо туда, где еще был виден свет фонарика Мыша, — отойдите подальше…

Согнувшись в удушающей темноте, Винсент внезапно поднял голову, почувствовав страх, испытываемый Катрин. Не горе или отчаяние, как если бы она сдалась и считала его мертвым, но страх…

Бурение прекратилось… Бесконечные минуты ожидания… Потом ослепительная вспышка и треск, как если бы разорвалась земля. Винсент своим телом закрыл Отца от осколков скалы и каменной пыли, посыпавшихся на них сверху, он почувствовал, как дрогнул под ними наклонный пол, услышал, как удар отдался во всех запутанных переходах Пропасти…

Потом их залил свет, ошеломительно яркий после адовой серости, окружавшей их последнее время. Полуослепленный облаками пыли, он видел только, что этот свет проникал к ним сквозь пролом в противоположной стене. Из того же пролома звучали голоса… Катрин…

Его друзья пробирались сквозь пролом, заливая все вокруг лучами светильников. Эти же лучи осветили чудесные волосы Катрин, она вскарабкалась на груду острых обломков и упала в его сильные руки…

— Винсент…

Он держал ее сильно и надежно, борясь с искушением изо всех сил прижать к себе… Потом он повернулся, нежно отстранив ее в сторону, чтобы посмотреть на лежащего Oтца, наполовину засыпанного пылью и осколками скалы.

— Он серьезно ранен… — сказал Винсент, наклоняясь к нему, рядом с ним стояла Катрин, а все остальные — Винслоу, Мэри, Сара, Кьюллен — толпились за ними. Оглядев их тесную тюрьму, он понял, что она еще меньше, чем это представлялось ему в темноте. Он не мог себе представить, как им удалось так долго протянуть в такой норе.

— Мы можем сделать носилки из полиэтиленовых труб от бура Мыша, — сказал Винслоу, и при упоминании этого имени наступило внезапное молчание.

Катрин прошептала:

— Мышь… — Ее лицо побелело, она бросила взгляд назад, туда, где в туннеле виднелось отверстие, и снова повернулась к Винсенту. — Он остался, чтобы взорвать заряд…

Сквозь пролом Винсенту было видно, что туннель представлял собой хаос острых обломков серого камня. В воздухе еще оседала пыль, в которую часть скалы была превращена силой взрыва.

Потом камни на полу зашевелились. Он увидел, что то, что он сперва принял за часть большого валуна, оказалось на самом деле согнутой спиной и плечами, наполовину засыпанными мелкими обломками и равномерно покрытыми сплошным слоем серой пыли. Пыль и камни посыпались по сторонам, когда Мышь встряхнулся, а потом, ошеломленный, сел, кашляя и отряхивая с волос пыль.

Он огляделся по сторонам и снова закашлялся, прижимая одну ладонь к поцарапанным ребрам, и выдавил из себя:

— Многовато заложил…

Винслоу быстро приблизился к нему, поднял его на ноги и сжал его в своих медвежьих объятиях в порыве восторга, а потом, почти так же быстро, грубовато отодвинул от себя и, смущенный таким проявлением чувств, пробурчал:

— Только мыши и бывают такими живучими…

Все остальные смеялись, когда друзья подходили к ним, при этом Мышь опирался на мощное плечо Винслоу, — смеялись от радости и облегчения. При звуках этого смеха веки Отца дрогнули, а потом медленно открылись; несколько секунд он лежал, глядя на окружавшие его лица. На лицо Мыша, серое от пыли, сквозь которую блестели в торжествующей улыбке его зубы, на лицо Винслоу, облитое потом и покрытое грязью. На лицо Винсента, грива которого тоже была вся в пыли и висела сосульками, и на прижатое к Винсенту лицо Катрин, почти не отличающееся от всех других лиц — такое же грязное, как и у них, радостно улыбающееся, торжествующее над отчаянием и смертью.

Отнюдь не дочь богача, подумал он, не представитель отвергнутого им мира, опасного и алчного по своей натуре. Просто такой же человек, как и они сами, из мира, в котором бывают хорошие и плохие люди, как и в их собственном мире… Человек, неразрывно связанный с ними пережитыми страданиями и любовью. И теперь один из них.

Он улыбнулся ей и, с трудом протянув руку, коснулся ее руки.

— Я еще никогда так не боялась…

Винсент ободряюще обнял Катрин за плечи. Несмотря на собственные раны и изнеможение, он настоял на том, чтобы проводить ее до подполья ее дома, хотя нашлось немало обитателей Туннелей, кто, придя от нее в восторг и выпив вместе с ней в комнате Отца приготовленного Мэри чая, пока Винсент и она врачевали раны Отца, готовы были сделать это вместо него: Мышь со своим енотом, примостившимся у него на плече; Джеми, застенчивая и пугливая, которая относилась к ней уже как к задушевной подруге; громадный Винслоу и долговязый Кьюллен, который смущенно улыбнулся ей и пробормотал:

— Винсент, может быть, рассказывал вам обо мне…

Она ответила:

— Винсент говорил мне, что вы лучший резчик по дереву во всем Нью-Йорке. — И он расплылся в довольной улыбке, не зная, что ответить на это. И разумеется, тут же не преминул довольно бестактно вмешаться Мышь:

— Мы вместе нашли золото. Он, я и Винслоу. Здесь оказался корабль… — А Винслоу шутя дал ему подзатыльник и сказал:

— Чем меньше ты будешь трепаться про это, тем лучше. — И они все засмеялись, и Кьюллен смеялся вместе с ними.

Но Винсент настоял на своем решении, и они пошли вместе с ним по извивающимся туннелям, вдоль древних, выложенных плиткой коллекторов ливневой канализации и неиспользуемых туннелей метро, которые Катрин уже стала отличать друг от друга, как отличала она пешеходную дорожку между своим домом и домом, в котором жила Дженни, от тропинки к угловому гастроному. По дороге она рассказала ему про то, как они достали твердосплавные сверла и пластичную взрывчатку с помощью Эллиота, про разговор с ним сегодняшним утром, который уже отошел в даль времени.

И Винсент кивнул головой, понимая как то, что это нелегко далось ей, так и то, что она вынесла из этого для себя.

— Не так-то легко тебе было пойти к нему, — тихо произнес он, слегка повернув голову и глядя на нее сквозь все еще пропитанную грязью гриву, — но твое мужество спасло наши жизни.

Катрин покачала головой.

— Я тогда даже не думала об этом, — мягко произнесла она, беря его руки в свои — руки зверя, все в порезах от скал, которые перебинтовала Мэри, поросшие грубой рыжей шерстью, с когтями, способными разломать кирпичную стену. Их ответное прикосновение было легко, как пушинка.

Теперь они стояли в проломе кирпичной стены, сквозь который можно было пройти к подполью ее дома, в месте столь многих тихих разговоров и столь приятных воспоминаний. По пути вверх она рассказала о своих отношениях с Эллиотом Барчем и теперь размышляла о том, что побудило ее в феврале переменить отношение к нему… следовать велению своего сердца.

Она осознала, что теперь, думая о нем, когда в ее душе исчез гнев на него, ему на смену пришло что-то другое… не любовь, а заслуженное им уважение. Ей уже не надо было ненавидеть Эллиота, потому что после сегодняшнего дня в ее сердце уже не было сомнений в глубине ее любви к Винсенту, в ее необходимости для него.

— Я чувствовала, что я теряю лучшую часть себя самой, — тихо сказала она. — Я должна была что-то сделать… — Сделать это без каких бы то ни было вопросов, подумала она, вспомнив снедавшую ее эти несколько часов отчаянную решимость, неумолимую свирепость, не приемлющую поражения. Если бы она тогда, несколько месяцев тому назад, приняла решение выйти замуж за Эллиота и выбрала бы жизнь с ним — а эта жизнь, она не сомневалась, была бы отличной жизнью, — она смирилась бы с его смертью и продолжала бы жить.

Но она сомневалась, смогла ли бы она пережить потерю Винсента. Она сражалась за него, как за воздух для дыхания. Как сражаются животные, по рассказам Исаака, не думая о том, что будет потом, — с той же яростью, целеустремленным усилием, которые переполняли его, когда он сражался за нее. Она теперь поняла это, поняла всей своей плотью и кровью.

Они были куда ближе друг другу, отметила она, чем кто-либо мог себе представить. Истоки этой близости были в каждом из них — и в красавице и в чудовище.

Проникавший сверху из подвала ее дома свет отражался сине-зелеными искрами в его глазах, электрическое сияние верхнего мира, насыщенное и яркое. Ее мира. Теперь она будет гражданином двух миров, своего собственного и тайного, залитого мягким светом свечей Нижнего мира. Она восприняла его совершенно естественно, как нечто такое, о чем не думают в разгар событий… как нечто такое, о чем у нее не было времени думать.

Она могла думать, сейчас и тогда, только о том, что он жив; что они не будут разлучены; что она сможет рассчитывать на прикосновение его руки, на силу одного его присутствия, на радость от сознания того, что он рядом с ней.

— Это было не мужество, Винсент, — тихо произнесла она, чувствуя, как его рука ложится на ее плечи, притягивая ее к нему, под далекий грохот поезда метро в темноте. — Это была любовь.