Вода все текла и текла. Антоникэ подумал: «Опять не закрыли кран! Ну, попадись ты мне, только попадись, уж я возьму тебя, прохвоста, за горло, да загляну в твои глаза, да спрошу: «А кем были твой отец и твоя мать и чем сам ты до сих пор занимался?» Вот этого они не видят, это им неизвестно…»

Он шарит в темноте рукой. Найти зубчатый алюминиевый цветок крана никак не удается. Шум льющейся воды выводит его из себя. Сквозь синеватое окно, отчетливо вырисовывающееся на черном фоне, виден яркий свет двухсотсвечовой лампы и красный кирпичный прямоугольник стены, на которой дрожат под порывами ветра пожелтевшие листья плюща.

Сколько уж лет прошло с тех пор, как он впервые увидел эту глянцевитую стену и эти листья, что зеленели весной, становились почти черными в августе и желтели в середине октября?

Он нащупал кран, закрыл его и выругался. «Ну, попадись ты мне, только попадись! Лампочки они воруют, дверные ручки воруют, как будто на этом заводе теперь и хозяина нет!»

Их-то небось Филипаке не видит! И Ангел их тоже не видит… Конечно, ведь Ангела и Филипаке только его личная жизнь волнует, — им надо знать, что он делает дома в постели с женой!

Ему показалось, что стало слишком тихо. Не слышно было ни шума тигеля, сухого, прерывистого, как икота, ни стука роликов. «Черт возьми, заснули они, что ли?»

Захотелось пить. Ну вот, новое дело! Он пил большими глотками. Вода была ледяная, от холода заныли зубы. «Еще бы, сколько вытекло-то! Ну кто за все это платить будет, а? Добрый дядя? Эх, да разве Филипаке об этом знает? У Филипаке ведь одна забота — он, Антоникэ, — других нету».

Где-то поблизости шуршали линотипы. Звук был тонкий, усыпляющий, незаметный, — как будто едешь на трамвае. Здесь вокруг шла работа. Вот она, работа: мягкий шорох линотипов, икание тигеля и коварный стук роликов. Ночью и днем, непрерывно.

«Почему молчат ротационные машины?» Он сразу представил себе людей, склоненных над ними; напряженные, с покрасневшими от бессонницы глазами, они тянули за ручки, управляли клавиатурой, коротко затягиваясь наполовину выкуренными сигаретами. Его товарищи по работе… Потому-то Антоникэ и не согласился перейти в другую типографию. Здесь он ко всему привык. Он знал эту типографию, как свои карманы. Председатель профсоюза понапрасну советовал ему: «Шел бы ты, дядя Антоникэ, в «Национальную». А то станут над тобой люди смеяться, плохо ты себя здесь чувствовать будешь!» Но он не захотел уходить. Лучше уж позор, — только бы не бросать свой цех.

Ну и гадко же в эти предрассветные часы! Зачем он забрел сюда? Инспектировать, что ли? Да разве это его дело? Разве он, Антоникэ, начальство? Он пришел сполоснуть лицо холодной водой, и вдруг ему спать расхотелось. Услышал, что из крана течет вода, и вышел из себя.

«А что, если поймать его?

Да мне-то, собственно, какое дело? На что существует директор? На что Ангел? Они небось спят и не подумают прийти сюда вывести на чистую воду того, кто безобразничает…

Постой-постой, а вдруг ты не объективен? Вдруг ты пристрастен? Ты что ж думаешь, им до этого нет дела, думаешь, партия всех их здесь так, для мебели, держит, — и Филипаке, и председателя, и Пынтю? Как бы не так!

Нет, ты по совести рассуди, что ты все к ним придираешься! Пока с тобой ничего этого не случилось, — глаза у тебя не были такие зоркие. Ведь не развалится же от этого фабрика? Скажу им завтра — и все! Ну, пропало несколько лампочек, что ж тут такого? Поставят другие…»

А зачем он их защищает?

Зачем льет воду на их мельницу?

Разве его кто-нибудь защищал?

На него все навалились, напали безжалостно со всех сторон, хотели, чтоб он почувствовал, что «пролетарская мораль» — это не пустые слова, от них не отмахнешься. Чего только ему не говорили! Коммунист, мол, должен быть и таким и сяким, коммунист, мол, не имеет права ошибаться, — будто он не живой человек, будто он не из плоти и крови.

— «Постойте, братцы! Постойте, полегче! Разве я говорю иначе? Разве я сказал, что коммунист не должен быть до конца коммунистом?»

— «Ну, а раз так, значит?..»

— «Хорошо, но ведь это другой вопрос. Что общего между политикой и моей душой? Что ж, выходит, и это вас касается?»

— «Да, конечно, и это, раз ты на дурной дорожке!»

Он шел темным коридором. Почти ничего не было видно. Куда-то в глубь коридора, к словолитне, протянулась по полу желтая полоска света. Жар газовой печи чувствовался и здесь. Жар и этот сладковатый, давящий запах свинца, который знаком ему вот уже тридцать лет. Будто кто-то положил тебе на лицо тяжелую повязку и она тебя душит. В типографии как ни открывай окна — остается все такой же запах свинца. Напрасно, как курительные трубки, попыхивают вентиляторы, — они не могут до конца отсосать эту сладкую вонь. Чего только не делал профсоюз, чтобы улучшить вентиляцию! Попробуй проветрить эту лачугу Базилеску, выстроенную лишь затем, чтобы приносить доход! Базилеску-то не думал о людях, которые будут здесь работать. Эх, если бы его найти — где-то он сейчас? — да притащить за шиворот к «Дому Скынтеи», да показать ему типографию с наборным цехом величиной с перрон Северного вокзала, освещенным так, как будто здесь бал, — только работай!

Антоникэ обо что-то споткнулся. Чуть было не упал. Чертыхнулся. Зажег спичку и увидел три свинцовых чушки, выпавших из тележки Пырву. Металл слегка поблескивал, и здесь, на полу, свинец напоминал слиток золота, — словно это был один из золотых слитков Базилеску. Вот не заметил бы — тогда все! Разве трудно сломать себе ногу? А ведь здесь была лампочка; он нащупал выключатель. Над головой загорелся тусклый свет. Экономия, конечно, дело хорошее, но не такая, — тут и упасть недолго.

Он подошел к словолитне. Открыл дверь. Оттуда дохнуло удушливым жаром; свет ослепил его. Пырву и его помощник, обнаженные до пояса, стояли перед печью; ковшом с длинной ручкой они черпали расплавленный свинец и выливали его в прямоугольные формы.

— Ты потерял на дороге товар, — обращается Антоникэ к Пырву вместо приветствия.

— Закрой дверь, а то сквозняк! — кричит подручный, рыжий басистый парень.

— Какой товар? — спрашивает Пырву, бросая ковш.

— Ты потерял несколько таких вот чушек, — я чуть ногу себе не сломал.

— Ясное дело, — ходишь задрав нос!

— Черта с два, хожу задрав нос! Верно, был здесь ночной сторож и погасил лампочку.

— А может, и так.

Окно перед ним совсем синее, и кажется, будто оно завешено прозрачной занавеской. Где-то далеко сверкают звезды. С улицы доносится запах увядших листьев — запах осенней ночи. Внизу, во дворе, сторож у вторых ворот поджег кучи кленовых листьев, и беловатый дым долетает сюда, смешиваясь с тяжелым запахом свинца.

Пырву вытирает вспотевший лоб и улыбается щербатым ртом.

— Что это с тобой, товарищ Антоникэ, в такой час ты здесь?

«Притворяется, будто не знает, что с ним случилось».

— Да чего уж там! Разве ты не слышал?

— Чего не слышал?

Антоникэ глядит на него сквозь очки. Кажется, Пырву не шутит. Теперь Антоникэ вспоминает, что Пырву только что вернулся из отпуска. Значит, еще не узнал.

Подручный прислушивается к разговору.

— Ну и тяжко же теперь на рассвете! Соснул бы чуток, да дело есть. Разобрал «клячу», вынул из нее кишки, смазал их, — прямо как на операционном столе; до семи надеюсь все собрать. Посмотрим, кто кого!

— Какую клячу, Антоникэ?

«Значит, не знает Пырву этой истории?»

Он проводит рукою по теплым уступам печи, сгребает обломанными ногтями остывшие горошины свинца, упавшие на цементный пол, и смотрит на них. Похожи на шарики, в которые играют мальчишки…

Да играл ли он когда-нибудь в шарики? Никогда не играл. Где уж там было играть?! С тринадцати лет кормил всю семью. Разве до игр ему было!

Пырву вынул сигарету, помял ее, постоял… Руки у Пырву большие, обожженные брызгами расплавленного свинца. «Должно быть, и в волосах у него свинец», — подумал Антоникэ. Хотели его перевести отсюда, дать ему работу полегче, да он не согласился. Не мог разлучиться с литейной, со сладкой отравой, которую глотает многие годы.

— Какую клячу, Антоникэ? — снова спрашивает Пырву.

— Какую клячу, какую клячу? Будто ты не работаешь со мной вместе на этой фабрике тридцать лет?

Неужто тридцать? Ну, тридцать не тридцать, а двадцать-то годочков наберется!

— Не знаю я, Антоникэ.

Правда, отсюда до низу, до печатного цеха, три этажа, но, что ни говори, следовало бы ему знать кое-что о «кляче».

Антоникэ тоже вытащил сигарету. Покрутил ее, как Пырву, между ладонями и, когда почувствовал, что волокна чертова зелья стали мягкие, как кукурузные нити, — зажег и глубоко затянулся.

«Кляча» — это старая немецкая печатная машина, «машина 32», как называют ее в известных случаях; под таким названием она фигурировала иной раз в отчетных сводках; так должен будет написать и он завтра в обед, — большими жирными буквами: кому надо, поймет. Должно быть, уж десять лет, как на ней не работают. Раньше ее называли «штрафной машиной». Пошумишь, бывало, — меньше заработаешь в получку, — вот что тебя ожидало. Базилеску не выгонял тебя. Нет. Он ставил к твоей машине другого рабочего, а тебе говорил: «Будь добр, поскольку работы много, пойди поработай на тридцать второй, а то это новичок: он не разберется». При этом его жирная физиономия ухмылялась, а глаза злорадно поблескивали, словно он давал тебе понять: «Погоди-погоди, я тебя скручу!»

Антоникэ уже работал на этой машине, и не раз. Его нелегко было «скрутить». Во время национализации рабочие настаивали на том, чтобы демонтировать машину и отдать ее на слом.

«Кляча» была своего рода памятником прошлого, о котором люди вовсе не хотели вспоминать.

Только один Антоникэ воспротивился. «Не надо, починю я ее, как только будет время», — пообещал он.

Времени, чтобы починить машину, все не находилось. Филипаке возражал:

— Ну ее к черту, старую калошу! Будет время — пошлем кого-нибудь привести ее в порядок. Все равно она больше пяти тысяч не напечатает, хоть ты мотор к ней приладь!

— Что ты такое говоришь? — набросился Антоникэ на директора. — Уж предоставь это мне, — выберу я как-нибудь времечко приласкать ее, голубушку!

И вот пришло время заняться ею. Но как?.. Накануне Пынтя вызвал его на партсобрание. Все были в сборе: Филипаке, Ангел, — одним словом, никто не отсутствовал. Хмурые, как в воду опущенные.

— Видишь ли, в чем дело, товарищ Антоникэ… — начал директор.

Он давно уж перестал звать его «дядя Антоникэ».

— Да, товарищ Филипаке….

Им было тяжело, он это видел. Начало всему положил его разговор с Ангелом несколько месяцев назад; тогда все говорилось в полушутливой форме, с глазу на глаз. Ангел остановил его в коридоре:

— А ну, обожди, Антоникэ!

— Жду.

— Что такое я слышал?

— А что такое ты слышал?

Председатель месткома упорно не поднимал глаз от пола.

— Слушай, Антоникэ, я тебя знаю, как говорится, не день и не два!

— Конечно, знаешь, как не знать!

— Ну, так вот, именно поэтому…

— Что именно поэтому? Говори, что тебе нужно от меня? Работу плохо выполняю, что ли?

Ангел упорно разглядывал свои ботинки.

— Да нет, выполняешь. В том-то и дело, что выполнять-то ее выполняешь, да этого мало.

— Что ж еще такое нужно?

— Ты погоди, не горячись…

— А я и не горячусь.

— Послушай, Антоникэ, ну, если ты выпьешь стаканчик лишний, это еще куда ни шло. Только бы не было заметно. А ведь иной раз оно и заметно. Ну, понимаешь, не к лицу это тебе. Ты начальник отдела. Ну, где твой авторитет?

— Ишь что загнул! Как это, где мой авторитет? Ты что ж думаешь, — я в своем цеху баклуши бью? Ты вникни в дело! План перевыполняю?

— Перевыполняешь.

— Ну?..

— Послушай, Антоникэ. Это не все, этого, братец, недостаточно!

— А что же еще нужно?

У председателя, казалось, ком застрял в горле.

— Нет, ты скажи, что еще нужно?! Ну, говори!..

— Антоникэ, начальник отдела, да к тому же коммунист, должен держать себя в руках. Он должен быть как командир… Ну, что бы ты сказал, — правда, ты в армии не служил, — но что бы ты сказал о командире роты, который явился бы к солдатам, еле держась на ногах?

Он понял. Было нетрудно понять.

— Ладно. Больше этого не будет.

— Погоди, еще не все.

— Что еще?

Ангел поднял глаза.

— Антоникэ, брось ты эту женщину. Не пара она тебе.

— Какую женщину?

— Зачем ты притворяешься? Зачем ты, Антоникэ, юлишь?

— Ей-богу, не знаю.

— Ну, Домнику, Домнику! Ту, которая месяца два назад пришла работать накладчицей.

— Ага.

Он помолчал.

— Ну, как, договорились?

Прошло некоторое время. Его остановил Филипаке.

— Не нравится мне это, Антоникэ.

— Что такое тебе не нравится?

— Имей в виду, — я вычеркнул Домнику из списка на премию.

— Да ну? А почему?

— Ты еще спрашиваешь? Ведь она прогуляла в прошлом месяце три дня, — было это или нет?

— Не знаю, что-то не помню.

— Конечно, ты теперь уже не помнишь.

— Слушай, Филипаке, что бы там ни болтали, — все-таки она работает.

Директор рассмеялся.

— Да уж тебе, конечно, лучше знать… Но только запомни — это не годится. Что будут говорить в отделе? Стало быть, мы даем премии так, за прекрасные глаза, — потому что товарищу Антоникэ нравится Домника? Нет, товарищ Антоникэ. Я ее вычеркнул. И предупреждаю: последний раз мы такое терпим…

И с этим человеком он прожил бок о бок все трудное время!.. Ему он дал впервые в руки наборную верстатку!..

Словно угадав, о чем он думает, Филипаке взял его за руку и сказал решительно:

— Именно потому, что я так давно тебя знаю, именно потому, что ты мне друг, я говорю тебе по-братски: брось ты к чертовой матери эту потаскуху! Пойми, не пара она тебе!

Но разве просто бросить такую женщину?

Им было тяжело, конечно, им было тяжело. В особенности Филипаке.

Он с трудом подбирал слова. На лице у него обозначилась горькая складка.

Их связывало многое. А что ни говори, не так-то легко поколебать мужскую дружбу.

— …Видишь ли, в чем дело, товарищ Антоникэ… — Филипаке запинался и не смотрел на него. — Мы до сих пор высоко ценили твою работу, мы знаем, что ты человек полезный, но образ жизни, какой ты ведешь, не совместим со званием коммуниста, с ответственной должностью, которую тебе доверили…

Не совместим?! Черт возьми, где научился он так говорить? Будто он судья, а не вчерашний наборщик, с которым Антоникэ еще недавно ящики таскал для господина Базилеску.

Слова сыпались на Антоникэ градом. Филипаке несколько раз глотал фразы, — словно водой захлебывался. Антоникэ хотел встретиться с кем-нибудь взглядом, но это ему не удалось. Пынтя смущенно кашлял, делая вид, что смотрит в окно. Ангел покусывал ус.

— …Поэтому предлагаю записать тебе выговор. Ведь ты не можешь не помнить: мы сказали тебе раз, сказали два, а ты, братец мой, не учел, — наши предупреждения оказались бесполезными. Я лично несколько раз по-дружески просил тебя исправиться. Наши просьбы и советы пропали даром…

У Антоникэ звенело в ушах. Он ничего не видел перед собой. Директор сел на место и принялся перебирать бумаги на покрытом стеклом письменном столе.

Остальные сидели неподвижно и молчали. Они ждали, что он что-нибудь скажет. Наконец секретарь парторганизации неуверенно встал и начал с трудом подбирая слова:

— Товарищи, мы знаем давно товарища Антоникэ, знаем его достоинства и в особенности его недостатки. Он, как и мы, коммунист, но коммунист, сбившийся с пути. Не подумайте, что я против предложения товарища директора; наоборот, я надеюсь, что выговор заставит Антоникэ вспомнить о том, что он член партии, вернет его, так сказать, к действительности.

Пынтя сплел руки и стал задумчиво постукивать пальцами. Как и Филипаке, ему, видно, трудно было говорить так резко. Его помрачневшие глаза смотрели, куда-то вдаль, за окно.

— Но я прошу вас, присутствующих здесь, ответить мне прямо, — и то, что я скажу сейчас, относится и ко мне: что вы сделали, чтобы помочь этому человеку, чтобы открыть ему глаза? Товарищ директор говорит, что он лично несколько раз предупреждал товарища Антоникэ. Хорошо! Но разве этого достаточно, чтобы заставить человека исправиться? Разве не нужно было проявить бо́льшую настойчивость, бо́льшее рвение, чтобы помочь этому человеку, у которого, как утверждал и товарищ Филипаке, есть не только недостатки, но и достоинства?

После этого он сел, — медленно, как будто он очень устал. Наступила тишина, и Антоникэ почувствовал, что голова у него сделалась совсем пустая. Будто внутри у него все вынули, и стал он как пустой мешок. Он и двух слов не мог бы сейчас связать.

Но на этом не кончилось. Встал Ангел и подлил еще масла в огонь:

— Товарищи, это верно! Мы почти ничего не сделали, чтобы помочь товарищу Антоникэ, как сказал уже товарищ Пынтя. Это совершенно верно. Это наше упущение, и не следует о нем умалчивать. Но я спрашиваю товарища Антоникэ напрямик: неужели он не знал, что его поступки не к лицу коммунисту, что везде: и у себя дома, и на своем рабочем месте — он должен оставаться коммунистом? Скажите мне: значит, мы должны водить его за ручку да еще приговаривать: «Вот сюда, сюда, осторожней!» Нет, товарищи, это неверно. Товарищ Антоникэ коммунист, но он уж очень о себе возомнил. Я предлагал ему еще поучиться, посещать школу. Что же, вы думаете, он мне ответил: «На что мне столько идеологии? Вы, что, попа из меня собираетесь сделать? Хотите, чтобы я на старости лет катехизис зубрил! Нечего меня просвещать!» Было это, товарищ Антоникэ?

Напрасно ожидал Ангел ответа. Антоникэ ничего больше не видел и ничего не слышал.

Через несколько мгновений он с трудом различил знакомый голос, предлагавший, чтобы дирекция сняла его с должности начальника отдела и перевела на другую работу.

Он ушел, хлопнув дверью, решив с завтрашнего дня не приходить на работу. Он вошел в цех и, когда наконец осознал, что все кончено, что надо снять халат и оставить его на своем начальническом стуле, — у него, у мужчины, слезы брызнули из глаз.

Что скажут о нем люди?

И вдруг словно с глаз его упала пелена.

Он позабыл, что у бога есть лестница не только для восхождения, но и для спуска. И сейчас, казалось, вновь слышал ворчание Цыру: «Заважничал Антоникэ. Здороваться с нами перестал. Не замечает нас».

Теперь-то уж все знают. Только этот дурак Пырву, который — хоть лопни, хоть разорвись — не выйдет из своей словолитни, будто прирос к ней, — только он ничего не слыхал.

Антоникэ не проронил ни слова.

В тот день, уходя из типографии, он наткнулся в коридоре на Филипаке. Филипаке искал его везде: в печатном, в наборном… Да разве Антоникэ понимал, куда он идет? На директора он и не взглянул. Тому было трудно заговорить. Он сказал мягко:

— Ты на меня не сердишься? А?

Антоникэ не ответил.

— Я ничем не мог тебе помочь. Дружба дружбой…

Он хотел было спросить, что дальше с ним будет, что ему делать, — потому и задержался. Но директор, догадавшись, отчего Антоникэ так замешкался, предупредил его вопрос:

— Мне очень жаль, но с завтрашнего дня ты будешь работать на тридцать второй, потому что в данный момент у меня нет ни одной свободной машины. Зная тебя как квалифицированного работника, мы не сомневаемся, что ты доведешь дело до конца… Откровенно говоря, мне очень тебя жаль, но, можно сказать, ты сам себе напортил…

Он бежал из типографии со всех ног, не видя ничего вокруг. На первом же углу зашел в буфет. Заказал большую стопку цуйки[1], залпом выпил ее. Цуйка обожгла все внутри. Как будто от выпивки ему стало лучше!.. Он заказал еще одну стопочку. Поглядел в окно на запруженные народом тротуары. Люди шли торопливо, кое-кто посматривал на буфет. У входа рос клен. Он совсем пожелтел и в лучах октябрьского солнца показался Антоникэ необыкновенно красивым. Время от времени с клена падал лист и, крутясь, медленно ложился на асфальт. Какая-то женщина упорно пыталась подмести опавшие листья. Белая пыль поднималась в воздух, и ему было жалко, что она не оставляет всю эту груду листьев там, под деревом. И снова неотвязные мысли зашевелились в мозгу. От цуйки разгорелись щеки. Тупая боль в голове и теперь не проходила. Весь день он ничего не ел и сразу же захмелел. Очнулся Антоникэ на том же самом стуле. Домой так и не пошел. Наступила ночь, а он все пил. Когда буфет закрывался, он продолжал разговаривать сам с собой. Только на улице холодный воздух протрезвил его — словно он умылся студеной водой. Пахло жжеными листьями. Тот же запах, что проникает сейчас в открытое окно…

Пырву все еще ждет ответа. Курить он кончил. Антоникэ так и не поднес сигарету ко рту. Он бросает ее. Говорить не очень-то хочется, в особенности при этом рыжем, который все еще переливает свинец.

— Как же это, Антоникэ?

— Да уж так. Домнику ты знаешь?

— Знаю, кто ж ее не знает!

— Ну вот, это все из-за нее. И из-за второй моей жены. Той, с которой я теперь живу; у меня от нее двое детей.

— Ну и что же?

— Так вот. Пришла она в профсоюз и в парторганизацию и нажаловалась на меня! Узнала, мол, что я живу с Домникой.

— А это не так?

— Да нет, так-то оно так. Только какое дело парторганизации и профсоюзу, что я с ней спутался?

Пырву поглядел на синие языки газа, немного помолчал и сказал:

— Хм! Кто его знает, Антоникэ. Может, и есть им дело. Она ж тебе законная жена, сам говоришь — двое детей у вас, дай им бог здоровья! Ведь это все не так просто… А ты здесь снюхался! И с кем? С этой девкой! Прости, что я так говорю, — тебе она нравится, — но кто с ней не спал? А ведь ты старый человек, пора бы уж и образумиться.

Вот тебе и на! Теперь этот тоже будет его судить, как Христа. Он пробует защищаться.

— Пусть так, Пырву, но разве я не выполняю свой долг?

— Может, и выполняешь, я ничего не говорю. Но твои поступки…

— Что за поступки, какие поступки? Почему они вмешиваются в мою личную жизнь?

Пырву вытер руки о лоснящиеся штаны и закурил новую сигарету.

— То есть как это так: твоя личная жизнь? Коммунист ты или нет?

— Коммунист.

— Если бы загорелась фабрика, тут, у меня, в словолитне, что бы ты сделал? Стоял бы сложа руки и говорил: «Мне-то какое дело, горит наверху, не мои машины горят!» Ну, что ты скажешь?

Наступило молчание. Подручный устал. Он положил ковш и вытер потный лоб цветным платком.

— Ну? Ну? — выпытывал Пырву. И, не получив никакого ответа, глубоко затянулся. — Значит, ты думаешь — все, что о нас говорят, это только так, пустая болтовня? Да если хочешь знать, мне больно за тебя! Мы все как единый организм, и это не пустые слова. Обожжешь палец, а отдает в голову. Я так думаю, что правильно они поступили. Надо было тебя проучить.

— А ты-то чего на меня накинулся?..

— И не думал накидываться. Только если это так оставить, что же станут делать остальные? Посмотрят на тебя и скажут: «Ну, если Антоникэ такое вытворяет, то уж мы можем пуститься во все тяжкие!» Разве ты не понимаешь, что все на нас смотрят, что каждый твой шаг на виду? А ты что?..

— Ну, ладно, я пойду. Там у меня машина разобранная осталась. Гляди, как время бежит! До свидания. Думал, хоть ты меня подбодришь.

— Поговорим через несколько недель, — тогда ты мне скажешь, кто прав, слышишь?

Антоникэ хлопнул тяжелой металлической дверью и ускорил шаги. Теперь уже все ясно. Они как будто все сговорились! Даже сторож и тот посмотрел на него как-то странно, когда он входил. «Этот тоже знает, — мрачно подумал Антоникэ. — Скоро и дети станут показывать на меня пальцами. Так тебе, мой милый, и надо! Так тебе и надо! Хоть бы уж молчал, старый дурак! А то ведь сам заводишь о своих делах разговор! И еще надеешься услышать себе оправдание!»

В этот вечер, зайдя в плоскопечатный цех, он, как вор, прокрался к стеклянной кабине, где хранился его халат. Слава богу, начальник ночной смены его не заметил. Оказавшись у своего стула, Антоникэ почувствовал комок в горле. «Теперь, — подумал он, — ему уже никогда не сидеть здесь, перед низеньким столом, запятнанным типографской краской, не листать журнала ежедневных заданий; не будет он больше ходить среди машин, — следить, чтобы какая-нибудь из них не испортилась, покрикивать на механиков…

Кого теперь назначат на его место?»

Антоникэ быстро надел халат и проскользнул в тот угол, где много лет стояла всеми позабытая «кляча». Ему вовсе не хотелось с кем-нибудь встретиться. Он зажег висевшую над машиной лампочку — пыльную, испачканную известью. Пахло сыростью и плесенью. Хорошо, что он скрыт со всех сторон сложенной штабелями бумагой. Разбежались крысы, испуганные его вторжением… И вдруг Антоникэ понял, что Филипаке, посылая его работать на тридцать вторую, щадил его, хотел избавить от расспросов товарищей…

Взгляд его на несколько мгновений остановился на этой черной неподвижной колымаге.

«Вот до чего довели тебя твои глупости, Антоникэ…»

Он так на себя разозлился, что готов был надавать себе пощечин. «Ведь старик уже, а туда же!.. Тьфу!»

Он снова посмотрел на машину. Работы было — непочатый край! Уж коли начинать сначала, надо делать как следует. Сперва нужно только ее как следует смазать да раствором промыть, а потом уж положитесь на него! Они еще услышат об Антоникэ! И он прикрикнул на машину, словно она могла понять его:

— Ну, сударыня, если уж я в тебе не разберусь, тогда и сам черт в тебе не разберется! А Филипаке у меня еще попляшет. Придет, станет просить: «Ну, ладно, товарищ Антоникэ, с этим делом кончено!» — «С чем это кончено?» — «Да с низовой работой». — «Та-та-та!..» — «Пожалуйста, вернись на свое место…» — «Нет уж, дружок. Вы меня наказали? Теперь по крайней мере я знаю, что такое наказание. На моем месте сидит человек получше меня. Пускай он и руководит отделом. Чего вам еще от меня надо? Чего вы меня все теребите? Нехорош я был для вас? Что ж, я и здесь заработаю себе на хлеб! Посмотрим, как вы обойдетесь без меня!.. Посмотрим…» И он опять задумался…

«Это тебе хотелось бы, чтоб так было, но погоди, ведь они сказали тебе прямо в лицо: «Нам нужны не просто хорошие рабочие; для нас коммунист должен быть не только способным специалистом. Он должен быть еще человеком принципиальным!» Говорить-то стали по-книжному. И ведь верят в то, что говорят. А почему бы, собственно, им и не верить? Погоди, дорогой! Ты погоди. Кто же прав: ты или они? Ну, отвечай! Неужто ты воображаешь, что если ты потихоньку притащил из мастерской бидон с раствором и коробку смазки да поплевал на ладони — это уже все? Если ты задумал до семи утра демонтировать валики этой машины (ведь тебе давно известны ее фокусы, — ты уже не раз работал на ней), если ты поставишь на место все железные зубцы, и она заработает, словно автомат, как говаривал твой мастер, да что автомат, — как паровоз «Пачи́фик», — то тут уж и Филипаке, и Пынтя, и Ангел обнимут тебя и скажут: «Браво, Антоникэ, золотые у тебя руки! Ну, отныне прощаем тебе все твои грехи, можешь продолжать жить со своей потаскухой, можешь хоть на голове ходить…» Нет, дорогой товарищ, и не надейся! Не скоро ты смоешь свой позор…»

Вот как задумался! Он бродил по фабрике, чтобы скоротать время, пока «кляча» пропотеет. И вдруг очутился перед залом линотипов.

Дверь была открыта. Слегка колеблющиеся легкие белые дуги машин напоминали дрожащие струны арфы. Кто-то ходил там, положив пальцы на клавиатуру, и тонкие алюминиевые руки то поднимались, то опускались, — словно играли на музыкальном инструменте.

Ну и гадко же в эти предрассветные часы! Он зевает так, что щелкают челюсти. Надо бы умыться холодной водой, — может, это его подбодрит. Сколько теперь времени? Полчетвертого, четыре? Нет, всего три часа. Рановато. Части «клячи» «дезинфицировались» в растворе, а Антоникэ слонялся без дела.

Теперь он отчетливо слышал гул машин. Смотри, Антоникэ, вот она, культурная революция! Именно здесь она начинается. Чего стоили бы все эти бумагомаратели без новых типографий? Пускай придут сюда читатели поглядеть на пальцы линотипистов, набирающих за одну ночь сотни тысяч букв. Послушать, как падают в свои гнезда матрицы, словно спелые яблоки в саду. Послушать, как щелкают зажимы для строк и как шуршат — тихо, усыпляюще — странные колеса машины; почувствовать в носу горячие пары расплавленного свинца, обжечь пальцы, перенося коробку с раздвижными клиньями, и закрыть глаза, чтобы больше ничего не видеть… Вот что такое работа, Антоникэ! Если бы все машины замолчали, можно было бы услышать крик петухов. Шум шагов поглощается полом, пропитанным типографской краской; где-то там, за этими окнами, все охвачено сном. Спят дома, спят люди; только здесь в латунные пазы падают и падают буквы, составляющие слова… Беловатая полоска свинца содержит мысль. Завтра его машина отпечатает все это на листе бумаги. И этот лист, быть может, вот в такую же ночь кто-нибудь прочтет. Именно здесь и начинается культурная революция, Антоникэ, — с этих вот трудолюбивых пальцев, которые бегают по черным клавишам линотипа…

Ну, довольно! Раствор, наверно, уж снял всю грязь с валиков. Погодите, мы еще покажем им завтра утром. Посмотрим, назовет ли еще кто-нибудь эту машину «клячей»! Посмотрим, станет ли еще «чихать» эта милейшая госпожа, не напечатавшая ни разу за свою жизнь больше пяти тысяч листов за восемь часов?

И он снова мысленно пригрозил ей: «Попляшешь ты у меня! И уж я не я буду, если не выжму из тебя все, что ты могла бы дать за десять лет!»

Он спустился на второй этаж. В наборном цеху работало всего трое рабочих. Свет был погашен. Только в одном углу, над поцарапанным реалом, тянулся провод, на котором висела светящаяся груша.

Антоникэ закрыл за собой тяжелую металлическую дверь и впился глазами в этих людей, которые поспешно набирали, вынимая буквы из кассы. Это был именно тот реал, на котором он работал, когда впервые пришел в типографию Базилеску. Сколько прошло лет с тех пор? Он вдруг ясно увидел себя: маленький, коренастый, только что остриженный наголо мальчик, одетый в синий чересчур длинный, мешавший его движениям халат… Когда ему было одиннадцать лет, мать привела его за руку к хозяину. Все утро она учила его, что говорить да как вести себя. Один сосед, работавший в типографии Базилеску, узнав, что у них туго с деньгами, попросил хозяина принять Антоникэ учеником — обучаться «типографскому искусству», как говаривал он с гордостью. Мать вымыла Антоникэ, одела во все самое лучшее, и они сели в трамвай второго класса. Типография была далеко, на Михай Водэ. Ехали целых три четверти часа вместе с торговцами, возвращавшимися с рынка.

Типография Базилеску походила на казарму — красное кирпичное здание с грязными темными окнами. С полчаса, пока не пришел хозяин, они прождали в холодной канцелярии, где пол был покрыт резиновыми ковриками, а в высоком кресле, как страж, застыл сухопарый служащий в очках.

Было, должно быть, десять часов, когда дверь отворилась, и вошел, наполнив всю комнату запахом духов, плотный, цветущий мужчина. Все вскочили: и Антоникэ, и мать, и сосед. Базилеску даже не взглянул на них, пока не принял рапорта служащего. Потом, точно только сейчас заметив, что в канцелярии находится еще кто-то, он спросил приведшего их человека:

— Ты что, Кырломан?

— Да вот, хозяин, привел: это как раз тот малыш, которого вы хотели взять учеником. Ремеслу его поучить, чтобы он у вас мог себе на хлеб заработать…

Хозяин смерил Антоникэ взглядом с ног до головы, потом, призадумавшись, посмотрел в окно.

— Я беру учеников, но этот мал, он и до реала не дотянется…

И вправду Антоникэ был мал ростом; да и теперь, находясь уже в середине жизненного пути, он остался маленьким, — так и не вырос. Маленький, да удаленький, как любил он говорить своим приятелям. Не человек — огонь! Словно мать не молоком, а уксусом его выкормила!

— Сколько тебе лет? — спросил хозяин.

— Тринадцать, — соврал он, как подучил его сосед.

— Тринадцать? Пожалуй, ты подойдешь, — ведь ремеслу этому трудно научиться. К восемнадцати годам сделаю тебя подмастерьем, — двести лей в неделю. Это хорошие деньги!

Говорил он ласково, можно подумать — добряк. И откуда Антоникэ было знать, что́ скрывалось под этой хорошо выбритой, надушенной кожей?!

— Возьмите его, господин Базилеску! — настаивал Кырломан. — Он мальчик бедный. Матери будет помогать. Горемыки они несчастные! Отца у них нет, денег нет! Беда, да и только! Пять лет уже, как у этой женщины муж помер. Пусть хоть дитя ей на старости лег опорой будет!

Хозяин подумал-подумал, да и согласился:

— Хорошо, пусть остается. — И повернулся к своему служащему (тот продолжал стоять, чуть наклонив вперед голову, — ну просто соломенное чучело): — Отведите его постричься, вымойте, дайте халат и отправьте в цех.

Мать, которая до той поры молчала, проговорила: «Целую руку!» — и ушла.

Антоникэ и ел и спал в типографии. Домой приходил только в субботу вечером. А в понедельник в половине шестого утра он должен был уже подметать цех, — потому что «типографское искусство» с этого начиналось. С подметания.

Вот как жили-то! Их было двадцать учеников: слабые, бледные, чахоточные дети. Родители получали за них всего шестьдесят лей в месяц. Кров и стол, костюм к рождеству, пара ботинок на резиновых подметках, три жестких рубахи из холстины или чего-то в этом роде. Ах, нет, кроме того, зимой хозяйская жена давала им вместо пальто какую-то рвань из реденькой синей ткани, вроде той, что идет на матроски.

Спальня находилась на чердаке типографии. Десять кроватей на одной стороне, десять — на другой. Всегда холодная, плохо освещенная. Летом ты там жарился: солнце нагревало крышу и нечем было дышать; а зимой дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Снизу страшно дуло. Пахло чем-то затхлым: старым тряпьем, дохлятиной, гнилой кукурузой, — так обычно пахнет в домах, где водятся крысы. По ночам крысы грызли сложенный в углу хозяйский картон; там был, должно быть, целый вагон этого картона, — хоть всю жизнь печатай из него обложки! Крысы — вот наследство, оставшееся от старого Базилеску! Что только не делали, чтобы от них избавиться! Мышьяк, капканы, кошки… Даже кошки и те мерли в этой типографии, — не выдерживали паров свинца и голодухи. Таких худых и несчастных кошек Антоникэ больше нигде не приходилось видеть!

Ученики были молчаливые, смотрели испуганно, враждебно. Только и спросили его — как зовут да откуда он. Все они были детьми прачек или бедняков с городских окраин; родители привели их сюда, чтобы избавиться от лишнего рта. У каждого из ребят было по восемь-девять братьев, тоже отданных маяться в чужие люди, для них рано начиналась суровая жизнь, нищета, нечеловеческая борьба за кусок хлеба. И они становились угрюмыми, радовались и смеялись разве что по большим праздникам.

Даже сейчас, при одном воспоминании об этом времени у Антоникэ сжимается сердце. На обед им давали пустые щи и тушеную картошку. Через день. Другое меню было: что-то вроде борща с фасолью, огурец и кусочек хряща. Кто не уходил по воскресеньям домой, получал от супруги Базилеску «праздничный обед»: кусок вареного мяса и пончик с повидлом. Работа начиналась ровно в половине шестого. Хозяину не спалось. В этот час он обходил цеха, инспектировал свое предприятие. Базилеску любил гигиену, — по крайней мере он это провозглашал, хотя и не принимал никаких мер, чтобы в наборном цехе не пахло уборной, а на линотипах не оставалась ядовитая окись свинца. Типография была похожа на улей: не пропадало даром ни одного сантиметра. Тонкие стены, казалось, вот-вот рухнут, хотя снаружи здание выглядело, как немецкий форт. Ученики подготавливали цеха. Надо было собрать и рассортировать бумагу, чтобы не расходовать ее без толку. Стоило Базилеску найти неиспользованный клочок бумаги — беда! Пол сперва поливался из железной коробки, приспособленной вместо лейки, а потом подметался. Затем раскладывался «инструмент»: он должен был быть под рукой у рабочих, которые приходили к половине седьмого. Ученики приносили колонки набора, реглеты, шпациевые клинья, металлические полоски и чернила для правки. А ремеслу обучайся как знаешь, урывками. Если, на твое счастье, попадется тебе толковый рабочий, — значит, кое-чему научишься. Ученики должны были пройти через все цеха. Сверху, от переплетной мастерской, до плоскопечатных машин. Годочка два подметаешь, потом тебя берет в работу мастер. Вот когда отведаешь вволю тумаков да брани! У кого не хватало настойчивости, тот попусту время терял. То принеси мастеру сигареты, то принеси воды, то притащи тяжелые колонки набора, протри машину; если ты в цехе плоскопечатных машин — налей керосину, подкати рулоны бумаги… Хоть в лепешку разбейся, все равно не успеешь. Но люди они были хорошие и желали ученикам только добра. «От колотушек моих тебе ума прибавится!» — говаривал Фане, самый свирепый из мастеров, с которым Антоникэ приходилось иметь дело. Фане был человек неплохой. Но на месте у него не постоишь. Не терпел он в людях лени. От него перенял Антоникэ необузданную страсть к работе, стремление все время что-то делать, все время двигаться.

«Эх, Антоникэ, Антоникэ, не знаешь ты, что такое работа! Да ведь это такая штука, что, как услышишь о ней, шапку долой! Потому, хоть послал ее господь бог человеку в наказание, все равно хороша она. Вот попробуй полежи на боку, ничего не делая, посмотри — понравится тебе это? Как бы не так! Человека так и подмывает, слышишь, так и подмывает что-нибудь делать, двигаться. Это и есть самое прекрасное в человеке. Ведь даже червяк — где-то там в темноте — и тот все копает да копает. И когда я вижу такого, понимаешь, паразита, которому только бы лежать на боку, мне хочется взять его за шиворот да встряхнуть так, чтобы он вверх тормашками полетел».

Отличный человек был Фане! Когда он говорил, лицо его словно светилось. Верхняя губа у Фане была большая, как у зайца. Так и прозвали его рабочие: «Фане-губастый, отец стаканчика, гроза цуйки!» Цуйка была его страстью. Ему хоть целую бочку цуйки в глотку влей, — он и тогда все будет пить. «Тот не печатник, кто не пьет! — говаривал он. — Ведь день-деньской ты на свинце да на чернилах! Видишь, машину и ту смазывают, дают ей керосину, бензину, а человеку-то как же?» Но пьяным его никто не видел. И работу свою он делал играючи. Разберет, бывало, машину всю по косточкам, разложит части на полу, — думаешь: теперь ему уж не починить. И так тебе, бывало, жалко станет! А как начнет собирать, ну прямо доктор! Смеется, а сам направо и налево тумаки раздает.

«Что это такое, козявка? Как называется? Не знаешь! Вот тебе! Вот тебе! Заруби на носу, эта машина кормить тебя будет, пока не покончим с богатеями. А это что, большое? Не знаешь, калека! Вот тебе! Вот тебе! Это валик называется, губошлеп! Слыхал песню «Вал накатился»? И он затягивал в нос: «Вал накатился, лодку понес…»

Что за человек был Фане-губастый!

«…А это что, постреленок?» — «Не знаю, дядя Фане». — «Да где уж тебе знать, птенец, где уж тебе знать!»

Фане говорил, а мысли Антоникэ витали где-то далеко! Ему было одиннадцать лет, на улице светило солнце, другие ребятишки бегали по пыльным улицам или бродили по городу, собирали каштаны, играли; а он в этом мрачном застенке, под нескончаемый грохот машин, таскал до изнеможения бумагу, толкал нагруженные тележки, лил типографскую краску в желоба, — такой жизни не пожелаешь и врагу. По временам мастер все же уставал, и тогда пускал машину, как он говорил, «пастись», — так называлось, когда она работала без присмотра. Тогда Фане только прислушивался к ее «дыханию», следил, чтобы она не «чихала». Такой машины, как у Фане-губастого, нигде уж теперь не увидишь.

Вот ведь как замечтался! Антоникэ застыл у железной двери. Рабочие продолжали набирать, не замечая его. Работали молча, с напряженными лицами. Их бледные руки при свете электрической лампочки напомнили ему о том дне, когда ему впервые разрешили работать с «кассой». То-то была комедия! Он смотрел на нее как баран на новые ворота. Что будешь делать, Антоникэ? Даже старые рабочие смеялись:

— Ты на подъемном кране подымись, а то не достанешь!

— Держись, козявка!

Не знают этого теперешние парнишки, у которых есть школы, общежития, — и тепло тебе, и сытно, да еще и радио играет (эти ребята из профсоюза поставили на каждом шагу громкоговорители). Наберешь страничку, поднимешь средник, а у тебя над головой поет Мария Тэнасе; да еще заказываешь в радиоузле: «Мне, мол, поставьте вот эту!» — «Хорошо, товарищ». И ставят тебе какую ты хочешь пластинку. Эх, кабы отведать вам пощечин стариков да послушать их ругательства!..

Тогда-то ему один рабочий, подобрее — Чишмаш — подставил под ноги старый шаткий ящик, чтобы он мог увидеть маленькие отделения, где помещались буквы.

Хороший человек был этот Чишмаш! Он разогнал всех, погладил его по голове и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Вот, мол, сколько.

— Ты когда-нибудь видел кассу?

Никогда не видел. Он рылся своими слабыми пальцами в маленьких свинцовых буквах, как цыпленок роется в мусоре. Разглядывал: вот «м», вот «л». Даже наборную верстатку не мог как следует держать в руках. Чишмаш смеялся:

— Не так!

Антоникэ к тому же был еще левша.

— Одна беда с тобой, заморыш! Ну, берись как следует, по-людски… Вот видишь, наверху — значки, ударения.

Откуда ему было знать?

— Погоди, я тебе нарисую кассу.

Чишмаш вытащил очки. Он носил очки в тонкой алюминиевой оправе.

— Вот и ты до этого доживешь. Профессия хорошая, но глаза чертовски портит.

Он был прав. Теперь и Антоникэ, как Чишмаш, носит очки в металлической оправе. Не расстается с ними.

Чишмаш нарисовал на бумаге прямоугольник и разделил его на части. В середине написал буквы и знаки.

— Теперь клади это на ночь под подушку, — сказал он, кончив рисовать. — По вечерам, перед сном, вместо молитвы повторяй! И утром тоже, как «Отче наш»!

Память у Антоникэ была неплохая, и через три недели он разбирался в кассе с закрытыми глазами.

— Браво, малыш! — сказал ему тогда Чишмаш, — вот теперь, как говорится, ремесло у тебя в кармане!

Только это было не совсем так. После того как подучишься, чему сможешь, у реала, Базилеску переведет тебя на дескомплектовку: тут надо было уметь заключить строку, и тут же смотрели, можешь ли ты набрать верстатку текста; ее разбирали и заставляли тебя снова собрать. Только привыкнешь к странным названиям в наборной, — переведут в другой цех. Здесь тоже приходилось попотеть. Нелегко было заключить таблицы, выдержать линию поперечника, когда вставляешь в машину печатную форму, — сколько, бывало, получишь пинков! Да еще шрифты… Тут тебе и нонпарель, и альдины, и курсив, — сам черт ногу сломит! Если не обладал человек достаточным упорством, так и оставался — ни богу свечка ни черту кочерга! А кончишь учение — идешь сдавать экзамен на рабочего. И там еще к тебе придираются:

— Кто отец печатного дела?

— Да кто ж еще — Гутенберг!

— А когда он родился?

Ну, гадаешь-гадаешь — и отгадаешь.

Принимается за тебя другой:

— Скажи мне, что окисляет свинец?

Просто профессором должен был быть. Наконец Базилеску тебя спрашивает:

— Ну, теперь где ты хочешь работать?

Если ты посмекалистее — худо-бедно перебьешься, а нет — и рабочие над тобой посмеются, и денег ни гроша. Да разве мало таких было? До самой старости так и не знали, где взять дефис, каждый раз его разыскивали. Чем такой позор — лучше совсем отступиться. Ну, а Антоникэ можно было перевести с его машины куда угодно: в переплетную, брошюровочный цех, на тигель, на фальцовку, в наборный цех, — он все умел; только ротационную машину не мог разобрать, — это дело серьезное, здесь нужна специальная выучка. Кое-как это не сделаешь.

Антоникэ облегченно вздохнул. Рабочие все еще не замечали его. Кажется, здесь он когда-то побросал на пол и топтал ногами бог знает сколько страниц, — хотел отомстить хозяину, который не заплатил ему по справедливости. Сюда, в наборный цех, однажды зимним утром пришел и Филипаке — слабенький, худенький, голодный, в только что полученном слишком длинном и широком синем халате, заплатанном и запятнанном чернилами. Он был на два года младше Антоникэ, и, поэтому он всегда называл его «дядя Антоникэ», — не то что сейчас — «товарищ», чтобы показать, что между ними дистанция, что с их дружбой покончено.

Кажется, здесь, за черным деревянным реалом, они прятались, — здесь, в темном цеху, где зимой едва нагревались старые батареи, они, таясь от мастеров, потихоньку курили, — ведь кабы поймали их мастера за этим занятием, заставили бы проглотить горящие сигареты.

Где, в каком уголке мозга прячутся у Филипаке эти воспоминания, с такой силой нахлынувшие сейчас на Антоникэ? Нет, напрасно некоторые говорят, что это не так! Прежде чем враг обнаружится, ты носишь его здесь, у себя в душе. Одни зовут это честолюбием, другие по-иному. Жестокая болезнь! Она поглощает человека, лишает его рассудка, он больше никого не хочет знать: ни друзей, ни семью. Ему хорошо, но он хочет, чтобы было еще лучше, и только ему одному! Если бы мы могли выгнать ее из себя, эту заразу, которая разъедает нас изнутри, делает нас такими мерзкими!..

Что ты такое говоришь, дорогой Антоникэ? А ну, погоди-ка: кто же, в конце концов, виноват, что ты спутался с Домникой, — они? Ну, что ты скажешь, дорогой? Значит, Филипаке больше с тобой не разговаривает потому, что он зазнался, став директором? А разве ты не мог стать директором? Ан нет, тебе не понравилась школа, ты не захотел учиться! И вот до чего ты докатился! Да разве такими бывают коммунисты, дорогой товарищ? Как там сказано? «Кто стоит на месте, тот в действительности движется назад!» Так это? Так! Ну, значит?.. При чем тут Филипаке? Нет, ты скажи!

Ему бы нужно быть требовательнее, настаивать, не отставать от меня!

Еще чего не хватало! Чтобы тебя тянули силком, да? Чтобы тебя подталкивали: «Будь так любезен, пожалуйста, иди учиться! Брось женщин и поучись еще кое-чему!» Хорош тоже! Сколько раз директор звал тебя к себе и говорил: «Послушай, товарищ Антоникэ, открываются курсы повышения квалификации, почему ты не запишешься на них? Ведь тебе это будет полезно!» А ты что отвечал? Дела, мол, то да се. Ты, мол, по мастерству им в отцы годишься, котелок у тебя и так варит… И после этого ты удивляешься, что другие выросли и обогнали тебя! Еще спрашиваешь: «Как же это так получилось? Все молокососы меня переросли?» А вот так! Ведь у тебя не было времени учиться, — целый день волочился за этой потаскухой Домникой. Мало тебе было двух жен! С тех пор как увидел Домнику, разонравилась тебе жена. Стал ты на нее косо смотреть. Еще бы: ни тебе маникюра, ни серег, ни барахла в доме. Другая теперь Антоникэ по сердцу! Держишься за юбку содержанки, будь она неладна! Должно быть, прав был этот дурак Ангел, когда говорил: «Эх ты, тряпка! Ты уж прямо так и скажи, что ослеп: понравилась тебе эта барынька, которая до сих пор не знала, что такое работа, а когда дальше так жить стало невозможно, сделалась у нас в типографии накладчицей. Тут-то ей и попался начальник отдела — размазня и бабник, который забыл, что у него есть дом и дети!..»

Он захлопнул тяжелую железную дверь и поспешно спустился вниз. Части «клячи», вероятно, насквозь пропитались раствором. Да и времени прошло немало.

В зале плоскопечатных машин он повстречался с Ончикэ — начальником ночной смены. Ончикэ все знал, — это было видно по тому, как он на него посмотрел. Тоже хитрец! Не спалось ему.

— Что это я слышал, дядя Антоникэ, притесняют тебя, притесняют…

Антоникэ молчал. Они подошли к машине.

Тот снова:

— Так, стало быть, ты хочешь всех нас перегнать, хочешь поставить старуху на ноги?

Голос у него был чуть-чуть насмешливый. Он смотрел, как Антоникэ вытаскивает из раствора части машины…

— Что же, больше пяти тысяч ей вовек не напечатать. Удивляюсь я на тебя, Антоникэ. На твоем месте ушел бы я отсюда…

Кровь бросилась Антоникэ в голову.

— Знаешь что? Иди-ка ты куда-нибудь подальше и оставь меня в покое, — я занят.

Ончикэ недоуменно развел руками.

— Шут те знает, Антоникэ, никак я тебя не пойму.

И ушел.

— Теперь мы посмотрим, сударыня, — ворчал себе под нос Антоникэ. — Слыхали вы — пять тысяч… Погоди, мы еще поговорим…

Он собирал машину медленно, осторожно: желоб для типографской краски, барабан, валики… Теперь оставалось только найти, в чем загвоздка. Поршни ходили хорошо. Смазка пошла на пользу, но машина почему-то все-таки «чихала». На лбу у него выступил пот. Машина эта — как человек: на первый взгляд — в полном порядке. Все в ней было на месте, только один винтик не вращается как следует…

Какой же это винтик не вращается?

…Ты только посмотри на Филипаке. Пить он пьет, как все мужчины, но в меру. С работницами не путается. Занимается своим делом, держит себя как подобает разумному человеку. Вот и добился многого! А ты, Антоникэ, все со своими страстишками! Ведь сказано же: «Никто не имеет перед партией вечных заслуг». Если даже ты раньше огонь глотал, не знаю что делал, но теперь сбился с пути, — на почет не надейся. Коммунист должен быть человеком цельным, чтоб посмотреть на него и сказать: «Вот это человек!» Давай-ка начнем сначала, подумаем, на чем ты свихнулся. Подумай-ка хорошенько, в чем у тебя загвоздка, дорогой Антоникэ! В чем она?

Не торопись…

Итак, кто был всех зубастее, когда дело доходило до споров с Базилеску? Кто не принял от хозяина ни одной подачки?

Ну, кто? Ты и Филипаке! Помнишь? Каждый год на рождество хозяин приглашал к себе домой учеников, чтобы раздать им кой-какие подарки. Жил он во дворе типографии, там, где теперь клуб, — самый красивый клуб в Бухаресте, как хвастается Антоникэ перед знакомыми.

Сколько зажигалось огней! Базилеску встречал их в дверях. Он был одет в черный костюм и говорил медовым голосом, — такого голоса рабочим не приходилось у него слышать.

«Сегодня день примирения, — говорил он с елейной улыбкой. — Вот видите, я вспомнил о вас и хочу вам кое-что подарить…»

Он думал, что таким образом очищается от грехов.

Дети, дети! Что они понимали? Их манили огни наряженной елки, тепло комнат и обещание подарков. Фане-губастый говорил в цехе:

«Не лезьте туда, не то я все ноги вам переломаю! Пирушку устраивает, а? Да кто вы такие? Попрошайки? Чтоб ему!.. Он вам милостыню подает, думает, все грехи свои замолит кульком дрянных конфет! А откуда он берет эти деньги? Все у вас же, у вас!.. Эти конфеты — пот ваш, ваши слезы, подслащенные сахаром…»

Антоникэ тоже сходил разок. Не вынесло сердце. Поднялся по лестнице из дорогого дерева, застеленной коврами, и, ослепленный светом люстр, застыл на пороге. Там, внутри, было тепло, толпилось много народу, — хозяйские прихвостни и несколько благоухающих духами дам. Прямо перед ним, в глубине белой, празднично убранной гостиной, стояла елка; она вся сверкала блестками, огнями, — ну просто глаз не отвести. Пахло растопленным воском, куличами и хвоей.

Сердце у бедняка озлобленное. Лучше его не тронь! Какие там стояли стулья в чехлах! Что за картины! При воспоминании о словах мастера у Антоникэ покраснели уши. Вдруг кто-то потащил его назад, к выходу. Хозяин, бледный, злой, дергал Антоникэ за руку.

— Болван, почему не вытер ноги?! Испортил мне ковры, хамское отродье!

А он-то на мгновение позабыл о хозяйских пинках, о ругани, о холодном цехе, воняющем уборной!.. Жена Базилеску что-то крикнула своему супругу на иностранном языке и привела Антоникэ назад.

— Ну-ну, малыш, это ничего! Следующий раз не забудь вытереть ноги!

Глаза его наполнились слезами, он хотел убежать и не мог. Даже этот жалкий праздник они ему отравили. Ну что бы случилось оттого, что он немного запачкал этот ковер, — мир бы перевернулся?

Под конец ему протянули кулечек. Он не взял. Хозяйка удивленно его разглядывала.

Потом, добравшись до чердака, где они спали, он целый час лежал, глядя в потолок. Ребята тормошили его.

— Что с тобой, Антоникэ?

— Ничего. Говорю вам, ничего!

Он стиснул зубы. Вокруг слышался шорох. Ученики разворачивали бумагу. Пахло мандаринами и дорогими яблоками. Даже яблоки райских деревьев не могли быть вкуснее тех, что так жадно и шумно уничтожали ребячьи зубы.

Как ясно он это помнил! Потом, когда уже были деньги, Антоникэ однажды зимой купил себе килограмм самых красивых и дорогих яблок. Попробовал несколько штук. Он искал в них чего-то, о чем давно мечтал, и не находил. Слишком поздно! Вкус и аромат этих дорогих, редких фруктов уже не доставлял ему удовольствия.

А во время национализации, когда Базилеску выгнали из типографии, — кто перетаскивал господское добро в машину, кто в ярости сбрасывал со стен картины, чуть не разбивая их? Он чувствовал себя как хозяин, вернувшийся в свой дом. Ни у кого не было больше, чем у него, оснований считать, что каждый кирпич этой типографии по праву принадлежит ему. Эх, будь на то его воля, по-другому бы прошла эта революция! Он бы дух выпустил из буржуев!

Ну, так что же? Что? В чем же загвоздка, Антоникэ?

Вот то-то и есть, что ты так и не нашел, только нащупываешь путь…

А что, собственно, привлекает его в этой женщине? Красивой ее, слава тебе господи, не назовешь, — его вторая жена куда более приятной наружности. Так что же?

Да, но яд ее речей, ее манера держаться, не похожая на остальных! Ну? Что ты на это скажешь?

Она, конечно, хитрая бестия…

Разве не прав был Филипаке? Он, как сейчас, слышит его слова:

— Сохнет по тебе Домника, разве не видишь? Худеет, извелась вся. Сведешь ты ее в могилу. Дурак, да она пронюхала про твои денежки, — не у кого ей теперь их проматывать-то! И вот будто в тебя втюрилась. Тьфу! Переведу я ее куда-нибудь подальше, чтоб она оставила тебя в покое…

И снова червь сомнения зашевелился у него в груди. А что, если Филипаке ошибается? Что, если это просто так, его предположение, — ведь Домника ему иногда говорила:

— Что было, то прошло. Откуда мы знали, что творилось вокруг, какие совершались несправедливости? Но теперь я могу и хочу работать. Разве мне не дали этой возможности? Именно ваше коммунистическое государство разрешило мне работать!

Заметь: «ваше государство»! Значит, в ее голове все еще существовало различие между нами и ими.

Но это уж другое дело. А ты-то какое совершил преступление? Тебе нравится эта женщина, и все. Что тут такого? Из-за этого ты уж больше и не коммунист? Погоди, дорогой, не горячись, не горячись, не торопись. Так не пойдет…

И только за это ты, Филипаке, и ты, Ангел, хотите рубить мне голову! Так за что же? Значит, теперь я уже не хорош? А тогда был хорош, когда схватывался с Базилеску?

Ну да, конечно, ты был хорош! Никто и не говорит, что ты не был хорош!

Так что же?

Да, но тогда ты ненавидел этих людей, а теперь, — что теперь ты делаешь, дорогой? Что ты делаешь? Нет, ты скажи: какими делишками Домника в своей жизни занималась? Говорила она тебе об этом или нет? А?

Нет, не говорила, — дура она, что ли? Но как-то все-таки проболталась, что была на содержании у одного корчмаря. Так она, верно, лупцевала в лавке мальчиков, точно так же как Базилеску бил тебя! И, вспомнив об этом, ты хватаешь ее за руку, ты трясешь ее руку и требуешь: «Ну, говори же, говори!»

Что говорить? Конечно, она была доброй, — просто ангел, — она и пальцем никого не тронула, и она всегда, сколько помнит себя, любила бедных. Тьфу, старый дурак!

Была бы она мужчиной, небось лютовала бы вроде Базилеску, швырнула бы мне на ноги колонку набора и изуродовала бы на всю жизнь…

Рейка машины требует еще смазки…

Он нажал кнопку, и «кляча» заработала. Он слушал ее, как доктор выслушивает больного. Все еще «чихает». За что, черт возьми, задевают валики?

— Еще малость терпения, и я найду на тебя управу, сударыня! Так заработаешь, что искры полетят…

Должно быть, скоро шесть часов утра. Небо синеет. Даже сквозь запыленное окно чувствуется рассвет. Еще полчаса — и придет утренняя смена. А до половины третьего надо отпечатать по крайней мере шесть тысяч листов. Один Цыру столько выдает, если не намагничивается бумага. А ему хотелось сделать еще больше… Девять, десять тысяч… Все выжать из этой машины. Он или она!..

Антоникэ снова разбирает поршень и рассматривает контакты. Так легко он не сдастся! Вот оно! Выбоина, из-за которой валики работают нерегулярно. Вот гадина!

— Ну, теперь будет другое дело!

От радости он даже покраснел. Поршень стал двигаться быстрее.

— Так-то, «кляча», так-то, родная! Эх, где ты, Губастый, то-то послушал бы ее теперь!

Машина скрипит, словно деревянная.

— Кости у тебя болят, сударыня, оттого что больно долго без дела стояла!

Он поплевывает на ладони, потирает руки и чуть не кричит от радости; потом, овладев собой, неподвижно застывает у машины и, словно завороженный, смотрит, как вращается цилиндр. Желтый огонек лампы, отражаясь на гладкой стальной поверхности, кажется бледной мерцающей звездой. Антоникэ наклоняется, ищет лист бумаги, разъединяет контакт, тщательно накладывает бумагу и снова включает ток. Бумага старая, мнется. Антоникэ ругается. Вот еще чертовщина! Надо осторожно ее вынуть. Валики по-прежнему опускаются. Немного пластмассы, и все будет в порядке. Из-за такого пустяка работа не ладилась! Эта машина годами стояла без дела; никто не обращал на нее внимания, да если б и обращал — толку мало: чтобы наладить ее, нужен человек умелый, — вроде Антоникэ. А какой ему был интерес чинить ее, пока не прогнали Базилеску? Кто ездил на Лазурный Берег: он, Антоникэ, или дочь Базилеску? Ей, видите ли, там нравилось, в другое место она не могла ехать! На их-то, рабочих, денежки! А они только и годились тянуть лямку! Чтобы было на что развлекаться этой паразитке, которая иначе как «кретинами» их не называла.

Посмотрела бы она теперь, как они сами управляются с фабрикой ее отца, обходятся без их «руководства»! Где они сейчас — она и Базилеску? Ончикэ рассказывал как-то, что видел их на барахолке, — они продавали свои ковры. Здорово иногда на свете все переворачивается!

А вот ночь национализации, например, он никогда не забудет. К десяти все они были в сборе. Он, Филипаке, Кокоря, Ангел, — все коммунисты фабрики. Пынтя сказал им кратко, что надо взять в свои руки типографию. Все делалось быстро, неожиданно, чтобы предотвратить саботаж. «Теперь посмотрим! — сказал про себя Антоникэ. — Наконец-то пришло наше время!» Он бы шкуру с них содрал, да нельзя было, — ведь нужно немножко и политику соблюдать. Спешил он всегда, как девушка на свидание, — это был самый большой его недостаток. И сколько ни говорил ему Филипаке — у него в одно ухо войдет, в другое — выйдет. Он знал одно: раз началась революция — надо уж все делать быстро, пока буржуазия не успеет вновь набрать сил, потому что, если ты отпустишь человека, которого схватил за горло, он тебя убьет. Кто кого! Какая еще там политика! Отныне одной политикой надо было заниматься: уничтожением буржуазии. Ну что, разве это дело: в течение трех лет после прихода рабочих к власти все еще разрешали хозяевам руководить фабриками? Хотя, конечно, не назовешь руководством то, что они делали, но как бы то ни было, Базилеску постоянно тянул с уплатой жалованья, с устройством столовой; он припрятал черт знает где разные материалы и вдобавок перевел кое-какие деньги на заграничный банк. Не говоря уже об аферах, которые он затеял в отделе снабжения, созданном при предприятии. Филипаке говорил, что Антоникэ не понимает обстановки, что и в политике есть «конъюнктура». Может, оно и так, — откуда ему знать, — но что касается хозяев, он твердил одно: надо припереть их к стенке, чтоб дух из них вон, чтобы они и пикнуть не смели.

— Да у тебя просто левацкие загибы! — говорил Пынтя.

Возможно!

Сколько дел тогда было! Пошли на фабрику охрану, поддерживай связь с партотделом и не выпускай из рук телефона, а то Базилеску что-то учуял. В общем, дел по горло. Наконец, когда все подготовили, вызвали хозяина. Он не спал, несмотря на то что было уже далеко за полночь. Все такой же толстый, хотя и утративший второй подбородок, он с трудом передвигал короткие ноги. И голосом он не походил на прежнего хозяина. Бывало раньше, не успеешь оглянуться, — за малейшее невинное слово треснет тебя. А с тех пор, как переменилась власть, стал он такой ласковый, иначе, как «товарищи», рабочих и не называл. Уж и так и этак — «товарищ Антоникэ» да «товарищ Антоникэ», — будто они с ним закадычные друзья.

В ту ночь хозяин перетрусил. Тяжело дыша, он застегивал пуговицы халата и все повторял:

— Что случилось?

— Да что ж, хозяин, дело кончено. Иди сдавай дела!

Они думали, его хватит удар. Он стоял наверху своей лестницы из дорогого дерева и смотрел на рабочих, ожидавших его в мрачном молчании. Его жена, в одной прозрачной шелковой рубахе, цеплялась за его спину.

— Только одну секунду! — бормотал он.

— Ни секунды, вы пойдете сейчас же с нами! — заявил Филипаке. — Надо подписать протокол!

И он решительно подошел к лестнице. Разве можно довериться этому типу? Еще подожжет фабрику!

До сих пор в ушах Антоникэ звучат нетвердые шаги Базилеску по мощеному двору. Была теплая июньская ночь. Окруженный со всех сторон рабочими, опустив голову, хозяин едва двигался. Разговор состоялся в канцелярии — в комнате с узкими мрачными окнами, куда некогда пришел Антоникэ наниматься в типографию. Базилеску хотел сесть. Он устал. Но Пынтя вынес из канцелярии стулья, чтобы все могли войти.

Белый холодный электрический свет освещал лица. Их разделял лишь пустой письменный стол. С одной стороны стояли они — «кретины», как называла их хозяйская дочь; с другой, — выпучив глаза и беспокойно ощупывая себя, стоял Базилеску.

— С вами ничего не случится, сударь! — успокаивал его кто-то.

Антоникэ пришел в ярость.

— Подумайте, как с ним разговаривают! Еще «сударем» величают! Когда надо было дать ему разок-другой по уху, — чтобы почувствовал, что с ним происходит!

Антоникэ сдержался, чтобы не сказали, что он не разбирается в политике. А все-таки, будь его воля, отвесил бы он хозяину затрещину за свою искалеченную ногу, — хоть его за это могли из партии выгнать.

— Вы должны заплатить жалование рабочим за последние три месяца, — прямо приступил к делу Филипаке. — Говорю вам это как директор типографии, которой я буду руководить, начиная с этой минуты! Впредь она будет государственной. Прочтите декрет! — и он протянул ему бумагу, которая еще пахла типографской краской. Базилеску еще больше побледнел и пробормотал:

— У меня нет с собой очков, я не могу прочитать…

— Ничего, я сам вам прочту!

Вот как оно примерно началось. Хозяин хотел на что-нибудь опереться, да не на что было.

Ну и выучились же они дипломатии! Началась дискуссия.

— Деньги…

Ну, хозяин туда-сюда, нету, мол. Откуда, мол, мне их взять? Сумма, мол, огромная… Дайте срок…

— Мы вам даем срок, но до утра надо заплатить рабочим жалованье за три месяца.

Ноги уже больше не держали Базилеску; он дрожал, стал вытирать платком лицо, вновь хотел на что-нибудь опереться. Глаза у него совсем выкатились; казалось, он вот-вот упадет. Ну и чертова дипломатия: подумайте, ведь они и пощечины ему не дали, а между тем прямо-таки стерли в порошок!

Часам к шести утра хозяин попросил дать ему стул. Он совсем обессилел. И ведь посмотрите, пожалуйста! Пынтя не спал три ночи, Филипаке тоже, и он, Антоникэ, не мог сказать, что отдыхал, — но им не нужны были стулья; напротив, Антоникэ готов был кричать от радости, как ребенок. Вот она, революция! Он дожил, он увидел, как этот червяк что-то бормочет, о чем-то просит!.. Только пустой письменный стол разделял эти две категории людей! Полюбуйся, господин Базилеску! Полюбуйся, что осталось от твоей власти!..

Под конец все пошло как по маслу. Базилеску вытащил из подвала своего дома несколько слитков золота, завернутых в грязные тряпки, передал ключ от кассы с деньгами, дрожащей рукой подписал протокол, хотел еще что-то сказать, но никто его уже не слушал. Через несколько секунд они забыли о нем, как о пере, как о промокашке, — а он все сидел на единственном, специально для него принесенном стуле, бессильный, раздавленный…

Пынтя предупредил Базилеску, что на территории типографского двора ему нечего больше делать, и провел хозяина к грузовику, который должен был увезти его вещи.

Стальной цилиндр вращается все быстрее и быстрее. Всего лишь немного пластмассы, пустяк… Вот вам и «кляча»! Антоникэ слушает ее, как слушают звук скрипки, его рука гладит некрашеный, покрытый маслом барабан. Когда Антоникэ был маленький, отец отвез его в деревню к родственникам. Там как-то раз он гладил лошадь. Ему приятно было чувствовать под рукой ее теплое брюхо, как сейчас — брюхо этой машины, в которую электричество вдохнуло жизнь… От радости ему захотелось петь. Посмотрим, что они теперь скажут?

И вдруг ему стало очень горько.

Ничем не смоешь ты свой позор, Антоникэ! Даже если «кляча» напечатает двести тысяч листов за восемь часов — все равно ты так и умрешь рядовым печатником. Слишком тяжелы твои грехи, ничем ты их уже не смоешь. Пусть даже ты бросишь Домнику, пошлешь ее к черту вместе со всем ее барахлом! А как же твоя честь коммуниста? Что же, значит, у тебя и впрямь нет совести?..

Он снова накладывает лист. Стальной цилиндр вращается все быстрее. Антоникэ выслушивает сердце машины. Уже почти половина седьмого. Теперь начнется самое неприятное. Все будут спрашивать его, что он делает, как себя чувствует… И ему захотелось сбросить халат и уйти домой, — поскорее, пока еще есть время, пока не собрались люди, не начали у него выпытывать…

Зал плоскопечатных машин наполнился шумом. Смены обменивались приветствиями. Хриплые мужские голоса сливались со скрежетом поршней, вращающих колеса. Где-то открыли окно, и до Антоникэ донесся запах осеннего утра: слегка пахло гнилью, увяданием, — так пахнет в комнате, где долго стояли хризантемы. Небо незаметно светлеет. Наверху слышатся шаги. Он почувствовал усталость. Веки стали тяжелые, — словно кто-то бросил на них песок. Нужно бы еще разок умыться холодной водой.

Цилиндр вращается в том же ритме. Антоникэ хлопает грязной рукой по барабану машины. «Кляча» стучит без перебоев. Мерцающая звезда на ледяной поверхности стали слегка покачивается из стороны в сторону. В этом желтоватом сиянии появляется чье-то лицо. Движение цилиндра немного деформирует его, и вдруг сердце Антоникэ сжимается, как будто он летит куда-то вниз. Он слышит сдавленный голос Домники:

— Так, значит, это правда? Меня вчера не было. Как же это ты?..

Запах типографской краски улетучился. Он чувствует на своем плече легкую женскую руку, видит острые отполированные ногти, но не делает ни единого движения. Лицо в металлическом зеркале сужается и словно дрожит. Сказать бы ей что-нибудь обидное, что нибудь, что заставило бы ее скорее уйти, — но слова застревают в горле. Машина стучит без перебоев, барабан дрожит от напряжения. Как ему скрыть свое волнение?

— А меня с сегодняшнего дня перевели в «Третий графический», — снова слышится ее голос.

Антоникэ оборачивается. И вдруг она видит его лицо: он стоит перед ней перепачканный в масле, усталый, изменившийся, с глубокой морщиной на лбу… В глазах женщины Антоникэ читает разочарование, которое она не может скрыть.

Он останавливает машину. Скрежещут поршни.

— Вот, как видишь… Работаю на тридцать второй.

Кто-то проходит мимо них. В глубине цеха катят большой рулон бумаги. Под его тяжестью скрипят половицы. Женщина поправляет на голове узкую повязку. Улыбается.

— Я пойду. Хорошо, что пришла пораньше. Успею еще туда дойти. Жалко терять день…

Антоникэ хотел было спросить, когда можно ее увидеть, потому что теперь встречаться будет труднее, но понял, что это уже невозможно. Не прибавив ни слова, Домника поспешно уходит. Он бежит за ней, хочет ее остановить, хоть одно мгновение подержать в своей ладони ее легкую руку, что-то сказать ей… Теперь видны только ее развевающиеся волосы. Добравшись до середины цеха, он едва слышно зовет:

— Домника, Домника!..

Она нерешительно поворачивается. Яркий дневной свет слепит ее. Рядом заработала машина, потом другая. Цех наполняется шумом. Уже больше половины седьмого. Начался рабочий день.

— Ну, что?

— Ты так и уходишь?

— А что ты хочешь, чтоб я сделала?

Дать бы ей пощечину, чтобы у нее лицо покраснело, чтоб она заплакала… Но гнев его мгновенно рассеивается.

— Ну иди, иди!

Оставшись один, он снова поднимает глаза, ищет ее, хочет позвать… Потом прислоняется спиной к стене. Перед глазами все плывет. Мимо него с грохотом проезжает тележка, мелькает смеющееся лицо юноши… Он уже больше ничего не понимает.

Бледная девушка с большими глазами, в серой спецовке, спрашивает его.

— Вы товарищ Антоникэ?

— Я.

— Я ваша накладчица.

Она вразвалку идет рядом с ним и делает знаки какому-то рабочему. Антоникэ чувствует где-то внутри глухую боль, — так бывает, когда очень устал, когда перетаскаешь за один день слишком много тяжестей. Он поднимается по железным ступеням машины и равнодушно ждет. Бумага с тележки уже сгружена. Руки девушки проворно движутся, минуты бегут — одна за другой; он ищет в зеркале стального цилиндра исчезнувшее женское лицо…

Проходит немало времени, прежде чем Антоникэ нажимает кнопку машины: слышится скрежет поршней «клячи», и он чувствует плавное падение бумаги, которая накладывается там, на другом конце машины. Крутильщик принес свинцовую форму. Машина останавливается. На талере теперь застыли слегка запачканные типографской краской строчки. Две волосатых руки тащат крюками тяжелые рамы; винты завинчены. Вокруг собралось несколько печатников; они торопливо затягиваются сигаретами и смотрят на Антоникэ.

А когда «кляча» начинает стремительно работать, раздаются хриплые голоса:

— Что и говорить, таких печатников, как дядюшка Антоникэ, редко встретишь!..

— Ты только послушай, как идет: ни дать ни взять — мамаша на свадьбе!

— Держись, товарищ Антоникэ! До вечера тридцать тысяч напечатаешь!

Он не отвечает. Наверху все еще горит грязная лампочка. А стальной цилиндр вращается, вращается…

Мало строить дома, изменять лицо земли — самым важным всегда остается душа человеческая. Вот где больше всего надо менять! И это вовсе не легко. Надо бороться! Каждую секунду. С самим собой, со всем, что в тебе есть дурного.

Ну, разве не прав был Филипаке и разве не прав был Ангел?

«Жалко терять день…»

И все. Даже руки не пожала.

«Что ты хочешь, чтоб я сделала?»

Точно мимо стула прошла. Теперь уж он не нужен, теперь нет в нем необходимости. Ей нравились только деньги, которые он зарабатывал, больше ничего. А ты, дурак, молился на нее, как на матерь божью, будто никогда в жизни бабы не видел, будто она чудо какое-то. Что ты будешь теперь делать? Нельзя же все так оставить. Сегодня вечером ты откроешь ее калитку, твои шаги прошуршат по гравию двора, но ты найдешь ее дверь на запоре! Ты, как собака, будешь стоять у порога ее дома.

Что привело тебя к этой женщине? Дом со множеством подушек, комнаты, пропахшие дымом дорогих сигарет, которые ты ей покупал, все, что находилось в этих комнатах, — нагромождение вещей, которых у тебя не было, вещей, нажитых нечестно, на нищете таких, как ты, тех, кто тянул лямку, чтобы женщины вроде нее могли пребывать в праздности; она оплела тебя, зная, что твое сердце не устоит перед ласками легких рук.

— Готово? — перекрывая шум машин, кричит накладчица.

Антоникэ вздрагивает. Усталость одержала верх.

— Пускаем?

Она снова старательно наложила лист бумаги и ждала, что он что-нибудь скажет. Он с трудом поднялся, — нужна еще подкладка под печатную форму, надо заменить несколько стершихся строчек…

Зашуршал поршень. Антоникэ бессознательно прислушивается и чувствует, как сердце его наполняется гордостью.

Смазка пошла на пользу, после первой тысячи оттисков можно увеличить скорость.

Почему он не остановил Домнику? Нет, не может быть, чтобы все было кончено, — так просто, так быстро…

Талер чуть заметно движется. Теперь бумага идет хорошо. Валик ходит великолепно.

И так неожиданно…

Где она сейчас? Что делает?

Бумага, только бы не намагнитилась бумага…

Домника, какое имя!

Сегодня вечером надо пойти, надо пойти, надо ее спросить. Не может быть, чтобы все кончилось…

Скорее, скорее! Так, «кляча», так, родная!..

Не надо ходить. Зачем? Незачем это: все кончено! Так ты все еще не образумился, дорогой?

Девять тысяч сегодня напечатать не удастся, но семь он напечатает: это был бы его личный рекорд, как говорил Фане-губастый. Вот в чем красота труда! Ты чувствуешь? Что, черт возьми, ты чувствуешь?

Чувствуешь, что тебе хочется плакать.

И ты не гордишься тем, что воскресил этот стальной механизм, что части его запели самую прекрасную из всех когда-либо звучавших песен?

Значит, у тебя нет человеческого достоинства? Ты так и не понял ничего? Пусть пройдет еще неделя, две, — ты отправишься к Филипаке и скажешь ему от всего сердца: «Ну, брат, и задали вы мне жару! Но вы были правы! Мне пошло это на пользу!»

Сказать-то легко, а вот сделать каково?!

Подумать только — «кляча»! Храпит, как жеребец. Тихонько, золотце, тихонько, а то полетит какой-нибудь винт, и весь тираж пойдет к черту. Стой!

Глаза накладчицы испытующе смотрят на него.

— Правда, что эта машина до сих пор не работала?

— Правда.

— А что с ней было?

— Да черт ее знает, что с ней было!

Она вроде него. Сломалась. С человеком, и с тем этакое случается, не то что с такой рухлядью…

Надо будет попросить лестницу и вымыть лампочку. Нет, лучше сказать им, чтобы повесили такую трубку, похожую на кишку, — как ее, черт подери, называют, — флуоресцирующая, что ли! Надо же, как говорится, начинать жить по-современному. Девушке он прикажет подмести, убрать рабочее место. Вот здесь, сзади, есть окно. Оно давно не открывалось. А ну-ка попробуем: надо немного освежиться!

Он спустился по железным ступенькам и толкнул разбухшие рамы. Сверху упала замазка.

— Уф, как хорошо!

Небо расчистилось. Солнце позолотило листья клена. К вечеру они устелют весь подметенный двор. На другой стороне улицы тоже открылось окно; на мгновение стекло сверкнуло, как зеркало. Антоникэ закрыл глаза, и ему захотелось чихнуть. Он повернулся лицом к цеху, прислушиваясь к грохоту машин, ритмичному постукиванию поршней, — веселому шуму утренней работы, шуму, к которому он так привык; он вдыхал запах машин, запах масла, но глаза его и слух были прикованы к «кляче».

Перевод с румынского Тат. Ивановой.

Идем в рай, — говорили мужики, отправляясь в пойму Вырнава. Поймами называют в наших краях прибрежные земли, которые вода затопляет весной и осенью. Пойма Вырнава, да и поймы других мужиков находились в излучине реки, что изгибается от нового устья долины, спускающейся с лесов, до старого устья, где некогда горная речушка вливалась в реку Криш. От нового устья до старого тянулась пересохшая протока, прозванная Валя Стярпэ;[2] река обхватывала землю Вырнава как лук, тетивой которого была Валя Стярпэ. В детстве я никак не мог взять в толк, почему мужики прозвали эту пойму раем. Ведь ее не охраняли ангелы с огненными мечами, да и господь бог не бродил среди диких зарослей кустарников. Лишь один Вырнав, старик с густыми седыми усами и длинными космами волос, каких нынче уже не носят, без устали трудился там зимой и летом. Другой земли у него не было, и он нянчился с этой, как мать со своим ребенком. То укреплял берега, чтобы мутные воды реки не размыли их в половодье, то выкорчевывал ивы, расчищал заросли камыша и боронил землю, то распахивал дикую целину и сеял там арбузы и кукурузу. А потом, когда щетинилась густая темно-зеленая пшеница, когда надо было пропалывать кукурузу, когда арбузы и дыни наливались соком и зеленела картофельная ботва, внезапно с гор низвергались потоки воды и все смывали, оставляя пустую, голую землю. Над желтой илистой кипящей водой виднелись лишь ивы, похожие на простоволосых плакальщиц, тополя, поднимавшие руки к взвихренным грозовым тучам, и ветки кустарников, яростно хлещущие по бурным волнам. Наконец вода возвращалась в берега, оставляя черную грязь, коряги, раздувшиеся туши животных и кое-где озерца воды, полные рыбы, не успевшей уйти вместе с пенистыми волнами.

Как-то раз половодье застигло Вырнава на его пойме, и он проторчал три недели на холме, что высился в излучине реки. Оттуда он пробирался через Валя Стярпэ до того места, где его поджидала жена с мешком хлеба, сала и лука. Затем по-прежнему вплавь, с мешком в зубах, старик переправлялся обратно на свой холм, где застряло еще несколько человек землекопов, баб и мужиков, работавших по соседству и захваченных врасплох паводком. Рядом с поймой Вырнава находился клочок земли, принадлежавший мужикам из другого заречного села. Землекопы-то были пришлые, с гор, а те, что наняли их на работу, бросили бедняг на произвол судьбы. Видать, решили, что их вода унесла.

— Проклятое место! — сказал тогда Вырнаву один из землекопов. — Бросил бы ты его к бесу, дядюшка Вырнав.

— А есть что буду? — спросил Вырнав. — Тебя съем, что ли? Другой земли у меня нет, только эта, что оставили мне деды и прадеды.

— А какая от нее радость, ежели все одно вода пожирает посевы? — пробормотал землекоп вполголоса. Очень уж злобно смотрел на него Вырнав. Парню даже почудилось, что глаза старика, как клыки, вот-вот разорвут его на куски.

— Еще два-три годочка, и я вызволю землю из когтей воды. Укреплю берег дамбой, а для реки сток устрою, не будет она больше бросаться как бешеный пес. Еще годика два-три… — повторил про себя Вырнав.

Так говорил он уже много лет, но река все разливалась и разливалась, смывая весной молодые посевы и посадки, летом — колосящуюся пшеницу, а осенью зрелую кукурузу. Но Вырнав не сдавался и начинал все сызнова с тупым упрямством буйвола, упершегося рогами в подножие горы. Но зато, ежели половодье обходило пойму стороной, Вырнав снимал небывалый урожай: пшеничные зерна с горошину; кукуруза до того высока, что в ней терялся всадник с конем, тыква величиной с кадку, арбузы — как откормленные поросята, а уж картошки, огурцов и фасоли — непочатый край. А сколько дров добывал Вырнав у себя в пойме! Всю зиму он их вырубал. Здесь и там торчали наполовину вросшие в землю огромные стволы вязов, «оставшиеся аж от самого потопа», как говорил Вырнав, длиной с тополь и небывало толстые, каких ныне не бывает. Сердцевина у этих стволов была темно-синяя, как побитые морозом ягоды терновника, и твердая, как железо. Из этих вязов Вырнав вытесывал столбы, бочки и доски; ракиты и тополя шли на миски, бадьи, корыта и колоды; ольха годилась на ложки, а из акации, древесина которой желта как воск и тверда как камень, можно сделать все что угодно. У Вырнава рос целый лес акаций. Были еще в пойме ясени и орехи, а уж о кустарнике и валежнике и говорить нечего.

Дело в том что, кроме расчищенной и распаханной земли, пойма Вырнава богата лесом, кустарником и всяческими зарослями. Чего там только не было! Множество ореховых кустов, дуплистые акации, склонившиеся на берегу озерка, десятки тополей, толщиной с колесо и таких высоких, что приходилось задирать голову, чтобы разглядеть их верхушки. Здесь росла слива, там зеленели ореховые деревья, выросшие из грецких орехов, выпавших из клювов ворон, подальше — черешня, бог весть как попавшая сюда, тутовник, дикие яблони; заросли земляники и лесной малины, тростник, шелестящий при малейшем дуновении ветра, камыш, заполонивший все болотистые места, осока, бурьян, сорняки, лозняк, лопухи, вьюнки, оплетающие ветви деревьев, — словом, такой глушняк, что и молния бы там застряла.

А сколько там было птиц и зверья! Гнезда иволг, соловьев, дятлов, зеленоперых нырков, молниеносно снующих в воде; фазаны, цапли, дикие утки, тетерева, куропатки, перепелки. Понятно, при таком изобилии птиц здесь водились и хищные звери.

Да я сам однажды насчитал там не меньше двадцати шести лисьих нор. Ежи подстерегали змей, ползущих в бурьяне; ястребы и коршуны — мышей, сурков, зайцев и диких голубей; выдры охотились в колдобинах за рыбами.

В те времена в нашей реке рыбы водилось невпроворот. Опустошена была река лишь после первой и второй мировых войн, когда рыбу глушили гранатами и динамитом с каменоломни.

Мы, ребята, очень любили ходить на рыбалку в пойму Вырнава. Когда нас брали к себе на помощь такие заправские рыбаки, как дед Бребу или Буха, прозванный Водяным Колдуном, или Ходобану, то наше дело было утащить кукурузных початков и испечь их для рыбаков и, само собой, для себя. Мы разводили костры вдоль всей реки, до самого Выдриного брода, что близ Чабанского моста. Там рыбаки выходили на сушу и делили улов. Когда солнце на закате опускается низко-низко, — вот-вот рукой достанешь, — и кажется величиной с огромный медный котел, красный, как раскаленное, остывающее железо, туда, на омытые водой камни — белые, серые, черные, красные, желтые или искрящиеся серебром, — выходили, лязгая зубами от холода, продрогшие рыбаки, посиневшие и съежившиеся. Они выворачивали наизнанку свои сумы, и на гальку сыпались черные усатые сомы, жирные толстые пескари, серебристые лещи, золотисто-желтые карпы, окуни с пилой на спине, длинные щуки, лини и плотицы. Казалось, весь берег устлан драгоценностями — серебром и золотом. Одни рыбы еще шевелили хвостами, другие подскакивали и вновь шлепалась на гальку, третьи лишь судорожно разевали рот, но по большей части они лежали спокойно, и в их мутных глазах отражался багровый закат. Каждый рыбак делил свой улов на кучки, по числу товарищей, которые с ним ходили. Затем один из них поворачивался лицом к солнцу и говорил, кому должна достаться та кучка, на которую указывал пальцем старый Бребу. Не делили только крупные рыбины, не умещавшиеся в сумы: они оставались у того, кому посчастливилось их выловить. А ребятишкам, тащившим на себе одежду рыбаков, каждый давал сколько хотел. Бребу всегда щедро вознаграждал: пять-шесть человек могли досыта наесться; Буха отбирал самую маленькую рыбешку, ту, что уже начинала портиться. Другие отделывались от нас дрянной мелочью, годной разве для кошек. Затем все расходились довольные. Опускалась ночь, в поле трава покрывалась росой, а по улицам села, на которые осела пыль, с мычанием брели домой отставшие коровы или отбившийся от стада тело́к.

В пойму Вырнава мы ходили и одни — удить рыбу, либо на поиски яиц диких уток и птичьих гнезд. Если мы не пытались ничего стянуть и занимались лишь своими делами, старый Вырнав позволял нам сидеть у своего костра, толковал с нами, а летом даже угощал арбузом или дыней.

— Только не смейте красть, — приговаривал старик, — нет ничего на свете хуже воровства.

— И вкусные же у вас арбузы, дед Вырнав! — отвечали мы, высасывая сладкий сок из огромных ломтей.

— Нос утри, а то он у тебя весь в семечках, — отвечал старик, подкручивая густые седые усы и поглаживая белый высокий лоб.

Дед Вырнав пек себе в золе картошку, поджаривал на вертеле куски сала и, выжав горячий жир на краюху черного хлеба, давал и нам по куску. Иногда он находил грибы и, повернув их шляпкой вниз, посыпал солью и пек на тлеющем лозняке. Он позволял нам жарить на его костре нашу рыбу, но ни за что не соглашался ее есть.

Очень ему нравилось рассказывать нам всяческие истории. А коли рассказывать было некому, старик разговаривал с дроздами, сойками и вечно шелестящими тополями. Однажды я слышал, как он ласково толковал с рекой, подрубая старую иву с таким расчетом, чтобы корнями она по-прежнему держалась за берег, а ветки, опущенные в воду, сдерживали и укрощали напор волн:

— Уймись, уймись, реченька, даст тебе дед молодняка свежего да мягкого и листочков зеленых, накормит досыта. Ну, зачем ты рвешь и терзаешь мою землю, она же тебе ничего худого не сделала! Ты лучше гальку жри, дай бог тебе счастья, не трогай ты моего труда, ведь я-то тебя не обижал. Уймись, уймись, реченька!

А нам старый Вырнав говорил другое:

— Эх, ребята, ребята, кабы не стоял я здесь на страже, сожрала бы эта змея ненасытная всю мою землицу, — вздыхал дед, указывая головой на воду. — Ведь что ей, жадине, надобно? Сглотнуть и прогрызть себе дорогу покороче, под самым холмом. Ежели бы не поставил я вот этот каменный мол в углу холма, давно бы река прорубила себе путь и проглотила бы весь холм. А так я ее отвел отсюда, к тому берегу направил. Гляньте, какой обход делает. Знать, боится мола, как черт ладана. Посмотрите, сколько гальки нанесла она на эту сторону и как набрасывается, вражина, на другие земли! А вы знаете, сколько я уложил сюда камня? Нет, не знаете. Этого камня хватило бы с лихвой, чтобы заложить фундамент для двадцати домов. И это еще не все. Я что делаю: получше укрепляю в земле ольху, тополь и ветлу. А еще сажаю акацию. Забиваю колья и сваи, а из тальника и ракиты плетни ставлю. А там, где берег повыше и проклятая река колотит его шибче, подрубаю ветлу либо тополь, чтобы воду сдержать. Один я знаю, сколько у меня с этой вражиной и хлопот и напастей, сколько она мне бед натворила. Вот уж сорок лет, как я с ней воюю, а все не справился, не усмирил. Но все одно одолею ее, окаянную, — заверял нас дед Вырнав, упрямо, тряхнув головой и решительно поджимая губы.

Эту борьбу старый Вырнав прервал только раз в жизни, но зато на восемь лет. Нет, он не помирился с рекой, не покорился ей, а просто уехал в Америку, когда в 1910 году вьюга сорвала крышу с его дома, а он сам залез по уши в долги и так задолжал банку, что хуже некуда.

Возвратился он в деревню после первой войны, но по всему видно было, что остался таким же бедняком, потому что вновь начал борьбу с рекой. Снова и снова крепил он берега, сажал деревья, подчищал то одну, то другую ольху, чтобы прямее росла, распахивал все новые и новые клочки земли. Старый Вырнав свято верил в победу, как верит боец, который, и умирая, не сдается. Были у него победы, были поражения. Но он считал себя победителем, потому что не пустил воду течь, куда ей хотелось, а заставил пойти в обход. Вырнав также твердо верил, что пойма поможет ему расплатиться с долгами. Одно время он сторговался с какими-то купцами — продал им тополя для изготовления спичек. Только кончилось это тем, что остался старик и без тополей и без денег, а лишь с судебной тяжбой, которой конца-края не видно было. Из-за этой самой тяжбы долг деда Вырнава еще вырос. Теперь уже старик воевал не только с водой, но и с адвокатами. Даже с родными своими по той причине поссорился. Один из его сыновей давно покинул родное село. «Затерялся где-то среди чужих людей», — говорил о нем старик. Парень ходил когда-то в школу, даже в университете учился, затем уехал за границу и оттуда не вернулся. Поговаривали, что он в тюрьму угодил, — и на поверку это оказалось правдой. Ввязался он в политику заодно с коммунистами. Ясное дело, от этого сына дед Вырнав не ожидал никакой подмоги. Другой рабочим стал — на почте по телефонной связи работал и, нацепив на ноги железные крюки, лазил на телеграфные столбы. Этот землей мало интересовался. Оставалась еще дочка, да только какой от девки прок? Тем более, вышла она замуж за слесаря. Это совсем расстроило старика, и теперь он неделями не возвращался домой, дневал и ночевал на пойме. Одна теплилась у него надежда — «телефонист» одумается и вернется хозяйничать на этой спасенной от паводков земле, такой ухоженной, что во всем селе не бывало лучших урожаев.

Но пока суть да дело, к старику заявились заречные мужики и потребовали отдать им часть земли. У этих разбойников из Винарсарь всегда на уме лишь одно — пьянка да поножовщина. Непонятно даже, как земля их терпит.

— Нашу землю почти всю сожрала вода, — заявили они. — Остались нам только жалкие лоскутки, да и те в воду уходят. А виноват во всем ты, потому как укрепил правый берег. Надобно было дать волю реке, пускай делает, что ей вздумается, по божьей воле. А раз ты ей помешал, то теперь дай нам отмерить себе наделы на этой стороне. Ежели не пустишь, мы все одно осенью здесь землю запашем.

— Тут и останутся ваши кости, я-то вас топором встречу, — сверкая глазами, крикнул старик, схватив в руки топор.

Чужаки ушли. Подали в суд. Вновь адвокаты. Вновь расходы. Но в конце концов выиграл процесс старый Вырнав вместе с племянником, сыном своего старшего брата Новака, прозванного Каменным Кулаком. Новака давно убили заречные чужаки, и тоже из-за земли. Но те убийцы уже сгнили в темницах, а теперешние пришельцы были их внуками и думали: они своего добьются с помощью закона. Когда они проиграли процесс, то вновь пришли к старому Вырнаву.

— Так вот какое дело, люди добрые, — обратился к ним дед. — Вы сами слыхали, что закон говорит. Коль скоро у вас там осталось земли хоть самая малость, на заячью нору, то на этой стороне вам делать нечего. Вашей земли здесь у меня нету. Вода унесла ее по ту сторону границы, в другие страны, как адвокат сказал. Не тратьте вы время попусту, не лезьте на рожон. Ведь не до самой преисподней ваша земля? Сами знаете, сколько вам положено земли в глубину. А ту землю, что здесь у меня, принесла река бог весть откуда, от верховья, от самых своих истоков. Я вам говорю по-хорошему, возьмитесь за ум, уймитесь. Настанет время — придете сюда и отрежете себе здесь надел. Сами виноваты, ежели не укрепили свой берег. А покамест ждите.

— А мы ждем уже двадцать пять лет.

— Дождетесь, пока сожрет вода всю вашу землю. Ведь вы сами ей помогаете. Думаете, я не вижу, как вы берег рушите? Да вам земля-то и не нужна, у вас у самих ее много. Я-то вас хорошо знаю, на что вы заритесь. На древесину польстились.

— Нет, нам ждать невмоготу. Ты, дед, говори что хочешь, а весной мы приедем сюда пахать! — крикнул один из пришельцев, молодой парень. Затем они ушли, но до весны ждать не стали.

Сейчас я вам расскажу, что случилось той осенью, в первых числах ноября.

Пойма тогда уж совсем опустела. Река залила всю Валя Стярпэ; бешено неслись воды; лили дожди; а ветер завывал в ветвях ив и ракит. Лишь один старый Вырнав, словно Адам, покинутый Евой, не оставлял свой взбаламученный осенний ненастный рай. Он бродил с топором среди старых деревьев, задерживался то у одного, то у другого, говорил ему что-то, потом шагал дальше, словно в поисках древа познания. Но больше всего беспокоил старика берег реки. Он медленно шел вдоль берега и внимательно его осматривал, стараясь распознать, где именно проклятая «змея» пытается найти местечко, чтобы пробраться в рай, или хотя бы вонзить свои клыки в желтую, осыпающуюся береговую глину. Кое-где под землей веками или тысячелетиями спали вязы, какие теперь уж не растут, с иссиня-черной, как уголь, сердцевиной. Дед Вырнав знал, что вода разольется в низинах, но это только пойдет на пользу земле: ямы затянутся илом, почва в пойме станет еще жирней, а вода как разольется, так и схлынет.

Старик больше всего опасался за высокую, обрывистую часть берега, и как только он находил место, куда, по его разумению, коварная змея уже вонзила клыки, то сразу же нацеливался на ближайший тополь или ольху, выбрав самое большое и густое дерево.

— Так-то, сынок, — начинал он их увещевать, — пробил твой час, должен и ты пострадать за нашу землю. Да ты не бойсь, я-то уж позабочусь и оставлю тебе кусок живой сердцевины, так что вновь листву пустишь. А покамест повоюй с водой, хлещи ее каждой веточкой, сдерживай своей широкой грудью, а то подкапывается она под самые корни, все норовит вырвать из-под тебя землю.

Так старик увещевал деревья, потом плевал на ладони и поднимал топор.

В тот день дед Вырнав как раз принялся рубить высоченную ольху, прямую и ветвистую.

Сперва ольха даже не дрогнула, но чем больше отлетало от нее щепок и чем ближе подбиралось железо к сердцевине, тем больше поддавалась она старику, и после каждого удара содрогалась до самой верхушки. Ветки тряслись, сталкивались и словно шептали: «Не хочу умирать, не хочу умирать!» Но топор безжалостно кромсал рыжеватую древесину со вписанными в нее годичными кругами, и дерево, раскалываясь, изредка стонало. А дед Вырнав высоко заносил топор и, коротко крякнув, вновь с силой вонзал его в ствол.

Спустя некоторое время дед Вырнав приостановился, прислонил топор к пню, снял шапку и утер пот со лба. Холодный ветер и моросящий дождик освежили его разгоряченную голову. Боясь простыть, старик вновь надел шапку и кожух и уселся передохнуть на пень. Теперь он почувствовал, что портянки в резиновых постолах совсем намокли и ноги застыли. На ольху уселась сорока и быстро застрекотала, словно предвещая гостей. Вырнав не обратил на нее никакого внимания. Кругом царила тишина, только волны реки рокотали глухо и грозно. «Большая вода идет», — подумал старик. Дождь припустил чаще и забарабанил по листве. Вырнаву почудилось, что вода забурлила громче, словно кто-то с трудом переходил реку вброд. «Да, идет большая вода», — вновь пробормотал Вырнав, и ему подумалось, что надо побыстрее срубить ольху и сразу же уйти домой, а не то разлившаяся река захватит его на пойме, как это уже однажды случилось. Но тогда он был молод и ему все было нипочем, а теперь он стар и одинок.

Вдруг старик вздрогнул — ему послышались чьи-то шаги. Он повернулся в сторону брода и почувствовал, как бешено заколотилось сердце. На него шли трое. Были они мокры до пояса, а под мышкой держали топоры. Дед схватился было за топор, но передумал.

Они подходили все ближе. Шаги их раздавались все отчетливее, вода хлюпала под их резиновыми постолами.

— Бог в помощь! — коротко поздоровался один и остановился. Это был тот же парень, который пригрозил вернуться весной. Вырнав знал и остальных двух: внуки убийц его брата, Новака.

— Благодарствую, — ответил Вырнав и спокойно потянулся за топором. — А вы по какому случаю пожаловали ко мне в этакую непогоду? — удивился он, делая вид, что собирается плюнуть в ладонь и продолжать работу.

— Да мы рубили там у себя старую ветлу, увидели, что вы здесь работаете, и решили: пойдем-ка к деду Вырнаву и потолкуем еще, может и сговоримся о земле. Нешто плохо надумали? — спросил самый молодой.

— Нет, не плохо, совсем не плохо. Только мое слово крепкое, и вы его знаете. Как закон говорит, так и будет.

— Закон-то законом, да и законы теперь тоже переменились. Давай-ка лучше поладим между собой по-хорошему, — вмешался в разговор другой, постарше. — Теперь-то ведь демократия, — добавил он, — и мы знаем, что у вас сын коммунист.

Молодой положил свой топор рядом с корягой, вынул сигареты, угостил остальных и протянул пачку деду, хотя тот сидел слишком далеко и не мог бы дотянуться.

— Благодарствую, я к трубке привычен…

Парень пошарил по карманам, вытащил спички и попытался зажечь одну, потом другую, но ничего не выходило: спички намокли. Он выругался и рассказал, что дома у него такая зажигалка, которая и под водой загорается. Все отложили топоры в сторону.

— У вас, дядюшка Вырнав, нет ли спичек?

— Нет, у меня огниво и кресало, — ответил старик, с недоумением глядя на парней, сунул руку за пазуху и вытащил кисет. — Стариковский, видать, инструмент все-таки лучше, — усмехнулся он и, приладив трут к кремню, начал высекать огонь. Как только заструился тонкий дымок, молодой парень подошел с протянутой цигаркой. Старик бережно приблизил к ней крошечный, как маковое зернышко, огонек. Но вдруг он почувствовал, что грудь его стиснули словно клещами. Тут же набросились на него и остальные и схватили за ноги. Старик даже не успел вскрикнуть, как его подняли, потащили и швырнули в холодную, мутную, бурлящую воду.

Убийцы застыли неподвижно на берегу. Водоворот раза два выбросил старика на поверхность, потом его тело бесследно исчезло среди волн, в пенистом кипении вод. Только тогда все трое вернулись за своими топорами. Один хотел забрать и топор старика, но самый молодой не позволил, отнял у него топор из рук и прислонил к пню. Потом вновь глянули на то место, где вода поглотила старика и, зажав под мышкой топоры, направились к броду, по которому пришли.

Хлестал дождь, выл ветер, а рай совсем осиротел.

У тетки Сарры, жены Вырнава, лампа горела до поздней ночи. Муж все не возвращался, и это очень ее тревожило. Пришел с работы Симеон, и старуха поделилась с ним своими страхами: уж не настигла ли Вырнава в пойме вода? Симеон, смертельно усталый и промокший в дороге до нитки, пробормотал, что теперь ночью все одно ничего не поделаешь, а завтра, мол, видно будет, и завалился спать. Засиделись допоздна дочь Вырнава, Финика, со своим мужем слесарем, да только они не знали, как быть: уж если старик не мог оттуда выбраться, то никому другому к нему не пробраться. Посмотрим завтра, ведь случалось, что Вырнав не возвращался домой и в худшее ненастье.

Старуха замолчала: она-то что могла поделать? Погасила лампу, чтобы Симеон мог выспаться, но сама заснуть никак не могла; лежала в темноте не смыкая глаз и тревожно прислушивалась, снедаемая черными мыслями. То ей думалось, что Вырнав утонул, пытаясь переплыть Валя Стярпэ, то, что он соскользнул в реку, когда рубил дрова, будь они неладны, то ей чудилось, что, упаси бог, на него напали заречные завистники, не будь это сказано в злой час!..

К полуночи она задремала, но вдруг вскочила как ошпаренная: ей показалось, что кто-то царапается в дверь и жалобно, невнятно скулит не то человеческим, не то, храни господи, каким-то другим голосом. Она перекрестилась и тихонько, чтобы не разбудить Симеона, не зажигая света, подкралась к двери и спросила, кто там. В ответ раздался странный лязг, нечеловеческий стон, и что-то тяжелое грохнулось наземь. Тетка Сарра содрогнулась, волосы у нее встали дыбом, и она закричала не своим голосом.

— Ты чего кричишь? — вскочил Симеон. Видно, старуха завопила, сама не сознавая этого. Симеон бросился к двери и натолкнулся там на мать. Еще не стряхнув с себя сон, он кое-как зажег лампу. Мать лежала в обмороке, и Симеон перетащил ее на постель. Затем вновь бросился к двери и распахнул ее. В сенях лежал отец, весь мокрый, и, как показалось Симеону, мертвый. Но тут же он разглядел, что старика бьет неуемная дрожь… Симеон натер матери виски уксусом, привел ее в чувство, и лишь тогда они вместе раздели Вырнава, уложили на кровать и хорошенько укутали. Он бредил, выкрикивая бессмысленные, одному ему понятные слова.

В последующие дни Вырнаву не полегчало. Врач сказал тетке Сарре, что ей надо позаботиться о похоронах, и Финика уехала в Арад покупать саван и свечи.

На обратном пути в поезде была такая давка, что ей пришлось вылезать через окно. Она упала, свечи рассыпала, а саван извозила в грязи.

— А что это такое? — спросил поджидавший ее сын Георгицэ, чиркая в темноте спичками.

— Ты лучше молчи! — прикрикнула на него мать, и мальчик не посмел больше добавить ни слова.

Изредка казалось, что старик приходит в чувство и хочет о чем-то спросить. Тогда он пристально смотрел на дверь, но вновь умолкал.

Родные поняли в чем дело. Он ждал с «чужбины» сына, того, который вышел на свободу из концентрационного лагеря и проживал теперь в Бухаресте. Ему отправили телеграмму, но толку от этого не было никакого. Поезда из Бухареста тогда не ходили, по-видимому что-то случилось там в ноябрьские дни 1945 года.

Что стряслось со стариком, домашние толком так и не узнали. Из его невнятного бормотания никак нельзя было разобрать, упал ли ой сам в воду или его туда бросили.

Только в самый предсмертный час Финика, которой старик все гладил руку, вытянула у него слово за словом всю правду о том, как его бросили в реку парни, недруги из Винарсарь.

Один Вырнав знал, как он выбрался из-под коряг и корневищ. Но следы, оставленные убийцами, кресало и огниво старика, его топор, оставленный на месте как доказательство того, что он сам нечаянно упал в воду, — тоже рассказали о случившемся. Родные подозревали, кто именно были убийцы, но не в силах были вновь затевать судебную тяжбу и тратиться на адвокатов.

Старик умер, а в день его похорон был такой ливень, что люди увязали в грязи. Река разлилась как никогда, и ее вздутые волны чуть не залили кладбищенский холм.

— Пришла река попрощаться со своим другом, — вздохнул один из соседей.

— И Вырнава, — упокой господи его душу, — река одолела, сгубила, как раньше его брата Новака. Чтобы ни делали, все одно она сильнее человека. Теперь она уж вволю потешится в поймах.

— Река-то чем виновата? Злые люди, враги его убили! Зло в человеке, а не в реке, — возразил другой, словно с отвращением отмахиваясь от людской злобы.

Старый Вырнав при жизни прочно укрепил камнем свою пойму и надежно огородил ее поясом из деревьев, крепко вросших корнями в землю. Напрасно пыталась река погубить труд старика: ничего у нее не получалось. Половодья только разровняли землю, а Симеон, который не бросил свою работу, но взялся и за сельское хозяйство, теперь вместе с двоюродным братом Гиоака распахивал все новые куски земли и засевал их кукурузой. Немало они там сняли кукурузы и нажили множество завистников.

Заречные мужики после смерти старого Вырнава сидели смирно. Лишь в кои-то веки переходили реку, чтобы срубить дерево, но земли требовать уже не смели.

Только теперь заявились другие завистники, да еще какие! Не из тех, что держат топор в руках и не скрывают своих помыслов — что на уме, то и на языке! Нет, заявились завистники из тех, что прячут свои мысли, как пиявки прячутся в грязи, из тех, у кого на устах мед, и они готовы с тобой лобызаться, если ты дозволишь и не разглядишь за зубами змеиное жало.

Самым первым пожаловал Илисие, прозванный Многоземельным. Тогда он еще был председателем товарищества по совместной обработке земли в нашем же селе Бриха. Очень ему хотелось как-нибудь наложить лапу на пойму. Уж больно хороша там была земля, а он всегда думал лишь об одном — как бы заполучить земли побольше и пожирней.

— Уступи ты мне пойму, — уговаривал он Симеона, — ведь вы с братом и обработать ее как следует не сможете. Ты же рабочий, зачем тебе земля? А у брата твоего лошади и то нет. Чем вы ее обработаете? Уступите ее мне, а я вам взамен дам другую землю, которую обработать полегче, или сможете сдать ее исполу. А здесь, в пойме, сколько нужно силы приложить, да и денег уйму ухлопать!

Другие больше охотились за древесиной. Каких только деревьев, годных для обработки, не было в пойме: акации и ясени, грецкие орехи и липы, ракита, ива, ольха, тополь — и не сосчитать! Но двоюродные братья Симеон и Гиоака, сын Новака, и не думали соглашаться. Они вцепились мертвой хваткой в «дедовскую землю», как они говорили.

Но когда к ним пришел кто-то из райкома партии, «активист» или что-то в этом роде, и предложил им отдать землю на огород для рабочей столовой, они согласились; правда, после некоторых колебаний и переговоров; получив взамен худшую землю из государственного фонда, они уступили всю пойму без какого-либо договора, не ставя никаких условий, не посоветовавшись ни с кем.

А вот попозже они пожалели об этом и начали писать в Бухарест. Только теперь они вспомнили, что там у них свой человек, известный во всей области, но который не был в родном селе уже лет двадцать. Речь шла о брате Симеона.

По правде говоря, все происходило не так просто, как я вам сейчас рассказываю. Я это понял только случайно, но хочу сказать, что и я в некотором роде помог распутать всю эту историю.

Я-то уже давно не проживаю в деревне, да и сельским хозяйством больше не занимаюсь. Наведываюсь сюда из города лишь изредка, когда выкрою свободное время. Но все-таки наведываюсь: люблю родные места. Особенно люб мне маленький сестрин виноградник весной, когда все в цвету. Какое там благоухание, голова кругом идет, горожанам такое и не приснится!

Этой весной я попал в деревню в непогоду. Горы были укутаны снегом до самого подножья. Дул ветер и лил дождь вперемешку со снегом. Даже собаку и ту жалко в такое ненастье выгнать из дому. Я сидел дома, коротал время в сенях с родными. Иногда к нам заглядывали мои давнишние друзья, и мы толковали за стаканом доброго вина, которое полагается пить после жареной курицы или копченого окорока, как делают у нас в деревне. Прихлебывали мы вино, вспоминали давние времена, но гости то и дело упоминали о небывалом урожае кукурузы, полученном два года тому назад. Вспоминали и вздыхали, опасались, что в этом году не успеют отсеяться вовремя: уж больно зима затянулась — никак не кончается. Дни катились один за другим, ненастные и мокрые, как старухи, что холодной осенью возвращаются вечером от мочила, где размачивали коноплю. В один из таких угрюмых ненастных дней я сказал:

— Ну, коли два года тому назад у вас здесь был такой урожай, то в пойме Вырнава, верно, уж такая кукуруза уродилась, что и представить себе трудно.

Сын старого Хури, Ниц, собиравшийся запить стаканом вина пирог со свиными шкварками, отставил стакан, который уже было поднес ко рту, снял очки в проволочной оправе, унаследованные от отца, в свою очередь унаследовавшего их от бабки Логоаи, и удивленно уставился на меня, как на человека не от мира сего. Затем он коротко заявил:

— Ни одной кукурузинки не уродилось! — и одним глотком опорожнил стакан.

— Погодите, я расскажу все по порядку, — вмешался сын Цили Тоадер, увидев, что я выпучил в недоумении глаза. Затем он старательно расправил и вытер усы, чтобы на них не осталось ни единой крошки пирога, и продолжал: — Вы, может, и не знаете…

— Да не величай ты меня на «вы», говори «ты»: ведь вместе пасли свиней на Мэгуре…

— Ты так ты. Будь по-твоему! Ты, видать, не знаешь, что у них отобрали пойму.

— Нет, — ответил я так же удивленно.

Оказывается, вот как было дело. Пришел какой-то человек, сказал, что он из райкома. А на самом деле он из столовой, что при каменоломне. Он еще говорил про себя, что член партии, а на самом деле это не так. А кто он такой и откуда появился, никто толком не знает. Зовут его Кырцэ. Парень молодой, но хитрый как бес. Рабочие боятся его хуже черта. Говорят, он их даже колотит. «Ты чего, классовый враг, хочешь? — орал он. — Чтобы я райкому о тебе доложил?» У нас-то рабочие еще темные, вот и молчат. Так они приучены издавна — лучше молчать, чем болтать. По поговорке: «Много болтать — беду наживать». Но, по правде говоря, они не так боялись Кырцэ, как другого начальника, поглавнее, который был там чем-то вроде заведующего. Ну, этого уж рабочие знали как облупленного. Да и как им не знать бандюгу Влада, бывшего графского управляющего. Избивал он нас до крови невесть из-за чего, когда мы тогда работали на графа. Мне он тоже как-то влепил несколько затрещин, когда на сборе винограда я спрятал в рукав одну гроздь. А теперь после войны, бог знает как, Влад сумел остаться в начальниках. Он-то и подослал Кырцэ к Симеону и Гиоаке. А Влада на это дело надоумил его же тесть Здрынгэлэу, тот, у которого молотилка и куб для самогонки. Здрынгэлэу водил дружбу с Пралей, районным уполномоченным по сельскому хозяйству, тем самым, который с землей всячески мухлевал.

— Вот и сделай что-нибудь, коли сумеешь! — закончил Тоадер, уперся руками в колени и уставился мне прямо в глаза.

Когда Кырцэ встряхнул как следует Симеона и Гиоаку, они были рады-радешеньки получить взамен хоть делянку земли в другом месте. Ведь Симеон и Гиоака беспартийные, хоть брат Симеона, — тот, что в Бухаресте, — и видный коммунист.

— Так… для рабочего класса, мы, конечно, отдадим… — согласился Симеон, — да вот только, как с лесом-то будет, — заикнулся было он.

— Какой там еще лес? — заорал Кырцэ. — Чтобы ноги вашей там не было, а не то сразу в райком отведу!

Братья смолчали, но в сельсовет все-таки пошли. А там в председателях ходил Илисие Многоземельный: он тогда еще не был председателем тоза. Этот тоже вышел сухим из воды; черт его знает как, но значился он середняком, а не кулаком, каким стал с тех пор, как унаследовал состояние своего дядьки-ростовщика.

— Я вам, люди добрые, ничем помочь не могу. Давно уж вам говорил — отступитесь от поймы. А вы ни в какую. Вот теперь и потеряли ее.

— Да по какому же праву он ее у нас забирает? Мы ведь не помещики, чтобы у нас землю отнимали, — возразил Симеон, который был посмелее и упорнее.

— Вы потише, а то как бы вам еще хуже не пришлось! Сами знаете, что у вас там в пойме восемь гектаров земли у одного и четыре у другого.

— Нет, всего шесть у обоих, — возразили в один голос братья. — Ну, может, если замерить и засчитать всю гальку, то будет восемь гектаров, и то на обоих.

— Вы, люди добрые, лучше помалкивайте. Там уже представители райкома все замерили. А что вы запоете, коли потребуют с вас налоги за все последние годы? С тебя, Симеон, за восемь гектаров земли, а с тебя, Гиоака, — за четыре?

— Упаси боже! Да разве это по справедливости? Нешто нет и у других мужиков наделов у Криша, земли, намытой водой? — воскликнул Симеон.

— Что же, во всей стране нет других таких же пойм? — поддержал Симеона Гиоака. — Не у нас одних! Да вот у вас тоже земля в пойме, рядом с нашей. Ведь правда?

— Да возьмите вы в толк, люди добрые, что коммунистическая партия за вас взялась, а не за других.

— Это еще не все, дядюшка Илисие, — не унимался Симеон.

— А что еще?

— Вы-то уж знаете, что те места для огорода непригодны. Низина там, и вода все смывает. Там, помните, утоп Павел Чепарку со всем своим луком, да и с бабой заодно. Вы же знаете, как часто нам приходилось сеять кукурузу по два раза в год? Я думаю, неладно выйдет, когда вода зальет и унесет все овощи и картофель, что для рабочих посажены. Да вы сами подумайте и подсчитайте; ведь умный вы человек, да и постарше нас будете.

— Там уж побывали инженеры и все проверили. Они знают что делают.

— Какие такие инженеры? Мы-то знаем, что просто Здрынгэлэу приказал разбить там огород, а Прала сразу же разрешил! — вновь заявили в один голос братья.

— Вы, люди добрые, лучше на рожон не лезьте. Теперь законы новые, не то, что раньше. Как бы не доказали, что вы землей пользовались подпольно.

— А это что еще такое? — удивился Симеон.

— Значит, пользовались скрытно, не по закону.

— Как так? Это мы-то работали скрытно? Да ведь мы там трудимся уж полвека. Старый Вырнав своими руками берег закрепил. За пойму и он и мой отец жизнь отдали! — возмутился Гиоака.

— Это правда. Только вы не признали, сколько у вас гектаров земли.

— А кто знает, сколько их. Нынче они твои, а завтра, глянь, река разольется, вода хлынет и унесет их. Да вы нешто не знаете? Сами поди тоже не признали, сколько у вас там гектаров! — потерял терпение Симеон.

— Ты, Симеон, меня в это дело не впутывай, а то тебе еще хуже будет. Идите вы с богом по своим делам.

— А кто же будет отвечать за огород, ежели его вода затопит? Ведь овощи-то для рабочих, — не унимался Симеон.

— Не твоя это забота. О рабочих заботится партия, а не вы.

— Пусть так. А как же с лесом-то будет? — спросил Гиоака.

— Я вам вот что скажу: попробуйте хоть одно дерево срубить, в тюрьму попадете. Поняли?

— Мы-то поняли, но не для того спрашиваем.

— А для чего?

— Чтобы никто не срубал там деревьев. Потому и посадил их дед Вырнав, чтобы закрепить берег. А вы-то хорошо знаете, что только этими деревьями там земля и держится. Или, может, не знаете? — вышел из себя Гиоака, покраснев как индюк. — Ежели река обрушит берег здесь, у нас, то погибнет вся земля до самого Бырсаньего моста. Хорошо будет?

— Да не кричи ты, а то я вас… — рассердился в свою очередь Илисие Многоземельный, но тут же взял себя в руки и продолжал спокойно: — Может, вы, люди добрые, отчасти и правы. Так и быть, я вас поддержу по силе возможности.

Но он их не поддержал.

Братьев прогнали с поймы и развели там огород.

— Ну и овощей уродилось там в первый год, чудо божье! — продолжал Тоадер. — А река не разлилась, как нарочно, чтобы доказать неправоту двоюродных братьев. Может, рабочим тоже кое-что перепало, но вот Здрынгэлэу, это я уж знаю верно, возами вывозил оттуда овощи и продавал. Ведь Влад-то на каменоломне в начальниках был. Начали они и деревья вырубать. Они-то говорили, что вырубают только кустарник колючий да сушняк, но Кырцэ возами вывозил отборные дрова и к себе домой, и к двум своим любовницам. А Влад из стволов акации мировые доски нарезал на лесопилке в Бодешть. Симеон ходил раза два-три в сельсовет жаловаться, да только там с ним никто и говорить-то не хотел: потому он для храбрости всякий раз перед этим пропускал стаканчик-другой.

— Убирайся отсюда, свинья, нализался и лезешь! — орал на него секретарь сельсовета.

— Ничего, вот я напишу моему брату в Бухарест, и он вам задаст, жулики! — грозился Симеон, а сам еле на ногах держится, того и гляди с лестницы свалится.

— Очень мы боимся твоего брата! Напустим на него Влада, он его так отделает, что любо дорого, как в прошлый раз.

Дело в том, что еще давно, как-то вечером, Влад здорово отлупил на улице брата Симеона.

— Не будет этого! Не будет! — орал Симеон, размахивая кулаками.

Рассказ о пойме Вырнава воскресил передо мной картины детства и разжег злобу, какую я издавна питаю к несправедливости.

— Слушай, Тоадер, — перебил я рассказчика, — давай поедем завтра утром на пойму Вырнава.

— Поедем, но только ежели солнце выглянет и хоть маленько дорогу просушит. Запрягу лошадей, и быстренько туда доберемся. Да ты и места этого не узнаешь. Ничего там не узнаешь.

На второй день нам повезло — распогодилось. Но что вам сказать: когда мы добрались до поймы Вырнава, я не знал что делать — смеяться или плакать. Действительно, пойму было не узнать. Прямо перед нами спускался к реке большой — в пять-шесть гектаров — участок земли, неправильной формы, напоминающий серую облезлую ослиную шкуру. Я вспомнил, как раньше выглядела пойма старого Вырнава. От ее дикой красоты ничего не осталось. Лишь по краям еще печально торчали несколько вязов, как жалкое и неубедительное напоминание о густой пуще. Наверху, на холме, где старый Вырнав соорудил каменную дамбу, чтобы отвести воду от своей земли, теперь ютилась убогая мазанка. Там проживали сторож и двое рабочих, но теперь мы застали лишь одну женщину, которая чистила картошку. Рабочие были на реке и удили там рыбу, но, очевидно, они нас заметили и сразу же пришли к нам. Редко доводилось мне видеть на людях такие жалкие лохмотья. Разодранные ботинки были привязаны шпагатом к голой ступне, а их одежда состояла сплошь из заплат, — видать, это был их обычный рабочий костюм.

— Мы члены профсоюза, — ответили они на мой вопрос, не состоят ли они в партии.

— А заседания у вас проводятся?

— Это не дозволено.

— То есть как?

— Запретил товарищ Кырцэ, а он член партии. «Вы что хотите, чтобы я вас в райком отвел?» — сказал он.

— Ну, а жизнью вы довольны? Как живете?

— Как цыпленок в нужнике, — прощения просим, — ответил один из них.

— Плохо живем, очень худо, — подтвердил второй. — Норм у нас нету, из жалования вычитывают, да и вовремя не выплачивают, харчей не выдают, карточек не выделили.

— А почему же вы не уходите?

— Убьет нас товарищ Кырцэ.

Я слушал и не верил своим ушам. Даже неловко было смотреть людям в глаза.

— А вы здесь поработали, я вижу.

— Ясное дело, поработали. Посадили картошку и лук, посеяли салат, да и парники подготовили.

— А половодья не боитесь?

— А это не наше дело. Мы делаем, что прикажут. Теперь строим дамбу, во-о-н там, видите! Протянем ее вокруг всего огорода.

Чуть поодаль мы увидели плетень, укрепленный песком и землей. Низенький, высотой меньше метра, плетень тянулся метров на семь. Да такую дамбу легко перемахнет и заяц.

— И это защитит вас от воды?

— А так приказал товарищ Бэрбунк.

— А это кто еще такой?

— Главный огородник, — ответил за них Тоадер. — Фашист и жулик, работает на пару с Владом.

«Жаль, конечно, ежели такое добро, — подумал я, рассматривая обширный огород и тучную землю, — не попадет в руки трудящихся. Ведь коли вода не разольется, как прежде, то это большое дело. Огород будет для рабочих».

С холма была хорошо видна белесая вода быстро текущей реки. Как сказочный змей, сжимала она пойму, а с одной стороны огорода протянула еще рукав по галечному берегу, словно для того, чтобы скорей ее удушить. В это время воды реки уже накапливались и в Валя Стярпэ. Оттуда появились Симеон и Гиоака, узнавшие о нашем приходе.

— Жалеете небось о пойме? — спросил я Симеона.

— Ясно, жалеем. Нешто не видишь, что с ней разбойники сделали?

— Хотите заполучить ее обратно?

— А что теперь с ней делать? А ну, поди сюда на край холма, увидишь, как вода подкапывает и разъедает берег, как раз там, где мазанка. Не пройдет и года, и она сожрет весь холм. Пойма погибла, и леса-то не осталось, чтобы укрепить берег. Вода смоет и каменную дамбу.

— Неужто так и пропадет пойма Вырнава?

— Ясно, пропадет, царство небесное старику, — подтвердил Гиоака. — Хорошо, что он хоть не дожил до этого.

— А разве нельзя укрепить дамбу?

— А кто ее будет укреплять? — махнул рукой Симеон. — Каменоломня, что ли?

— Ясное дело, каменоломня, ведь им камня не занимать… — не сдавался я.

— Одного камня недостаточно, — перебил меня Тоадер. — Лесу-то нету. Вот разольется вода и смоет всю землю. Вода-то и раньше разливалась, но землю не смывала: деревья мешали. А теперь она ее уносит: деревьев-то больше нету. Старый Вырнав трудился здесь лет сорок — пятьдесят, а теперь вновь надо взяться с самого начала: чтобы усмирить реку, потребуется вложить уйму камня. А кто это поймет на каменоломне? Влад? Да ведь он зять Здрынгэлэу, а тот только рад, коли участки других гибнут, чтобы у него одного осталась хорошая земля.

Я смотрел на реку, и она все больше и больше напоминала мне сказочного змея, вонзившего зубы в холм и пытающегося удушить землю в своих могучих кольцах. Вода все прибывала.

Когда мы уходили, погода снова испортилась, и над горами нависли тяжелые тучи. На западе солнце заволокли мрачные свинцовые громады.

По возвращении я сразу же отправил заказное письмо в Бухарест брату Симеона. Мы когда-то были хорошими друзьями. Правда, он был теперь большим человеком, а я простым бухгалтером в кооперативе, но кто знает, быть может, он ответит.

Он не ответил, но сам приехал на седьмой день после того, как я послал письмо.

До Арада он летел на самолете, а оттуда прибыл в село поездом, никого не предупредив.

Он сильно постарел и весь поседел. Ему можно было дать за шестьдесят, хотя на самом деле минуло лишь пятьдесят. Только лицо у него осталось детское. Внимательно и ласково слушал он всех, а сам не говорил и трех слов в час. А как скромно был одет: серый костюм, кожаное пальто, толстые ботинки на резиновой подошве, на голове — овечья шапка.

Вечером того же дня к нему приехали секретари райкома партии. Остановился он у своей сестры. Там же он с ними беседовал до поздней ночи.

О его приезде сразу же все узнали, и на второй день к нему повалило множество всяческого народа: крестьяне, рабочие, мужчины и женщины. Он выслушивал всех молча и лишь изредка вставлял слово или задавал вопрос. На третий день вместе с секретарем райкома мы поехали на пойму. Там потолковали с рабочими. Был там и один наш старый друг Саву Толан, который теперь работает в районном центре, по военной линии. Изредка они перекидывались между собой словами, из которых я разобрал лишь несколько: «лесозащитная полоса» и «дело врага». Затем он тихонько потолковал с Саву Толаном, и я расслышал лишь слова «генеральный штаб».

— А Влад знает все это? — спросил он погромче.

— Весьма возможно, — ответил Толан. — Бывший офицер, теперешний начальник каменоломни… его хорошо знает секретарь райкома. Он был под его началом в тысяча девятьсот сорок третьем году в саперном полку.

Больше они ни о чем не говорили, и мы вернулись в село. На второй день брат Симеона уехал в Бухарест, тепло попрощавшись со всеми. С Симеоном и Гиоакой он говорил мало, все больше толковал с сестрой Финикой, верно потому, что она и муж ее, слесарь, были записаны в тоз.

— Ничего у нас не выйдет, — вздохнул Симеон после отъезда брата.

А через три дня река вновь вышла из берегов, да еще как вышла! Люди говорили, что такого разлива не бывало с самого дня смерти Вырнава. Сплошная вода до самого верха, до кладбищенского холма; словно она пришла вызволить старого Вырнава из могилы…

Во всей пойме остался незатопленным лишь один холм с мазанкой на вершине. Я, по правде сказать, даже обрадовался. Обнаружилась правота Симеона и Гиоаки: они все твердили, что это место не пригодно для огорода. Действительно, огород был смыт с лица земли, а это было совсем плохо. Рабочие деньги уплыли, — и это я не для красного словца говорю — они и вправду уплыли.

Разбойники грабили, как в лесу, — и это тоже не для красного словца, потому что здесь и вправду лес был.

Секретарь райкома приехал к нам, и мы вместе потащились на повозке в поле, до ближайшего к пойме бугра, пытаясь рассмотреть, что там делается. На холме Вырнава какой-то человек размахивал рубахой, привязанной к палке. Это был сторож, застрявший там, как на острове. В сельсовет мы послали другую телегу за спасательной лодкой.

— Вот и пришел конец рабочему огороду, — сказал Симеон. — Как будто мы их не упреждали.

— Правильно, Симеон, — поддакнул Илисие Многоземельный. — Я-то вас поддержал, да только…

— Недостаточно крепко, — закончил за него Гиоака.

Председатель тоза осекся, что-то хотел сказать и не договорил.

— Я вызвал уполномоченного по сельскому хозяйству, Пралу, — сказал секретарь райкома. — Но он не захотел приехать посмотреть, как здесь красиво.

— А вы, товарищ секретарь, — спросил Симеон, — знаете, что тесть Пралы срубил пятьдесят три старых акации на земле, которая была передана тозу?

— Нет, этого я не знаю, но зато знаю, что тесть Пралы вернулся на землю тоза и начал там работать. Да и Илисие знает об этом, — добавил секретарь, искоса поглядывая на Многоземельного, который побелел как бумага.

— Работать как член тоза? — удивился Гиоака.

— Какое там! Как настоящий разбойник.

— Ишь ты! — развел руками Гиоака. — Здесь что-то не чисто. У нас в пойме деревья нельзя было вырубать без ведома и дозволения Пралы, а о порубках своего тестя он и подавно знал.

— Он-то многое знает, — подтвердил секретарь, — ведь он кому-то сказал, что одни лишь дураки вступают в тоз.

— Ишь ты! — вновь развел руками Гиоака.

Я слушал и все больше недоумевал. «Лесозащитная полоса», «генеральный штаб», «одни дураки вступают в тоз», — все эти слова перемешались у меня в голове.

— Так ведь, товарищ секретарь, — продолжал Симеон, — река скоро вернется в свое русло, и все вновь пойдет на лад. А как порешите вы с Пралой, Кырцэ и Владом?

— Уж как-нибудь порешим, — пробормотал секретарь, закуривая сигарету.

Мы тихо побрели обратно в село, отпустив телегу. Над бурлящей водой, среди тяжелых туч, медленно садилось солнце. Но на западе, на самом горизонте, на пути солнца светилась полоска чистого неба.

— Завтра распогодится, — сказал Симеон, тоже закуривая.

— Мы этого давно ждем, — откликнулся Тоадер, — завтра выйдем сеять кукурузу.

Меня, честно говоря, расстроили дела на пойме Вырнава. Никаких хороших последствий я не ждал и соглашался с Симеоном, который говорил, что от приезда его брата никакого проку не будет. Стариков выжила из поймы преступная рука заречных соседей, жестоких и жадных до земли. Но старики — Новак и в первую очередь его брат Вырнав — не дали воде одолеть землю, напротив, они сами одолели реку и приумножили землю. Молодых же — Симеона, который был скорее рабочим, чем пахарем, и Гиоаку, трудолюбивого, но робкого землепашца, боявшегося и собственной тени, выжили из поймы происки богатеев, пролезших куда им не полагалось при народной власти. Теперь вода погубит землю, пойму в несколько лет сожрут речные волны и превратят ее в гальку и в плавни, в островки, заросшие ракитником, да озерца, где рыба будет попахивать грязью. Хоть бы рабочим каменоломни остался хороший огород. А ведь это можно было сделать, — камень-то в их руках, и они вполне могли бы остановить коварное нашествие воды. Но кто стал бы этим заниматься? Приезжий в кожаном пальто уехал, так и не потолковав по душам со своими братьями — родным и двоюродным. Так, во всяком случае, нам казалось, слишком уж мало он с ними разговаривал.

Через несколько дней я тоже оттуда уехал, в твердой уверенности, что не скоро вернусь в родное село. Во рту я ощущал горький привкус, а сердце грызла глубокая тяжелая печаль, когда из окна вагона я смотрел на вздувшуюся мутную реку, которая, словно напрягая все силы, напружинившись, била по берегу, защищавшему раньше пойму Вырнава, осужденную теперь на затопление и уничтожение.

Прощаясь со мной, председатель тоза Илисие Многоземельный ухмыльнулся. Он был чуть старше меня и, не знаю по какой причине, начал мне рассказывать старую историю.

— Ты, верно, помнишь. Я и твой дядька Козма — вечная ему память — отправились с подводами на мельницу в Бэлуканы. С тех пор прошло лет тридцать пять, не меньше. У тебя еще был бузиновый самопал, и ты из него по дороге все палил да палил. «Да, — сказал я деду Козме, — с этаким ружьем и этаким витязем нам нечего бояться разбойников…» Помнишь?

Я никак не мог вспомнить эту поездку, и злился, не догадываясь, на что намекает председатель. Был он хитер как черт, и так попусту, без умыслу, ничего не говорил. Мне почудилось, что он хочет меня высмеять; ведь он никогда не говорил прямо, а все обиняками…

Миновала одна весна, миновала другая, и быть может, прошло бы еще много лет, прежде чем я вздумал бы вновь навестить родное село. Так бы я и не поехал туда, если бы не получил к осени письмо от сестры, которая жаловалась, что у нее какие-то неприятности и она просит меня приехать помочь ей с ними разделаться. Я уже давно не получал от нее писем, и сразу же выехал.

Лесистые горы, встающие по обе стороны реки, походили на широко раскинутые руки. Где-то в их объятиях лежит и мое родное село Бриха. Но оно было еще далеко, а пока я не мог насмотреться на плантации риса, разведенные за последнее время на берегу реки. Рыжеватые рисовые поля сверкали в лучах осеннего солнца и придавали новый облик этому краю, покрытому в прошлом бесчисленными болотами и топями, заросшими осокой, тростником и камышом и изрытыми норами кротов. Трудолюбие нового человека преобразило этот запущенный, печальный край.

«Только несчастная пойма Вырнава, наверно, совсем пришла в упадок», — подумал я, и мое хорошее настроение на миг омрачилось, словно облачко набежало на полуденное солнце.

В селе я узнал кучу новостей. Вместо тоза теперь там организовано коллективное сельское хозяйство, а Влад и Кырцэ попали в тюрьму.

— А что поделывает Илисие Многоземельный? — поинтересовался я, с досадой вспомнив о непонятой мною притче о бузиновом самопале.

— Тоже в тюрьме отдыхает, — ответила сестра, и довольная улыбка осветила, словно луч солнца, ее загорелое лицо. — Вот так-то получается: не навещаешь нас — и не знаешь, что в селе происходит.

А случилось вот что. Илисие Многоземельный так прекрасно вел дела, что крестьяне решили созвать общее собрание и совсем распустить тоз. Другого выхода не было. Бедняки, те, что без тягла и с малыми наделами земли (не больше гектара), а такими бедняками в тозе хоть пруд пруди, были до крайности недовольны. На их долю выпадали самые бедные участки для посева кукурузы. Но их это не так тревожило, потому что делили они ту кукурузу, скажем, по справедливости. Злились они главным образом из-за тыквы и фасоли, которые каждый получал с засеянной им земли. А лучшие земли тоза всегда первыми засевали богатеи, те, у которых тягло и инвентарь, и снимали они там пропасть тыквы для свиней и фасоли для дома и на продажу.

Богатеи сперва вспахивали свои земли, а потом уж, конечно за плату, вспахивали и наделы безлошадных бедняков. Напрасно говорили бедняки, что лучше бы использовать в Брихе тракторы МТС, что в Бутане в четырех километрах от нашего села. Председатель Илисие Многоземельный отвечал на это, что тракторы, мол, землю портят, а пахать можно только с помощью плуга и лошади, осторожно, под присмотром умелого пахаря. Если же кто-нибудь говорил по-иному, да еще и упрямился, председатель быстро затыкал ему рот:

— Ты лучше помолчи! Сам знаешь, какую политику вел до войны. Партия ничего не забывает, не надейся.

Упрямец, даже если и не вел никакой политики, умолкал. Народ хорошо знал, что все равно будет так, как захочет председатель.

Но это еще не все. Например, всю землю тоза председатель засевал по краям подсолнухом, и, конечно, сам собирал урожай. Бывало и так, что после обмолота, при подсчете, оказывалось пшеницы гораздо меньше, чем люди рассчитывали, — как будто урожай с нескольких гектаров корова языком слизала. Люди, понятно, расстраивались, но молчали, — ведь они давно уже знали, что все творится по воле Многоземельного. Было у него немало дружков и в сельсовете и в райкоме, — где только у него их не было? А на Симеона он сильно злобился: тот уж слишком зачастил в Бухарест.

— Чего это ты, Симеон, в Бухарест все катаешься? — спрашивал председатель. — Чего тебе там надо?

— Как чего надо? С братом повидаться.

— С братом, говоришь?

— С братом.

— Ты только не болтай лишнего, когда с ним разговариваешь. Раньше подумай хорошенько… как бы глупость какую не сморозить… — угрожающе говорил Илисие и многозначительно смотрел на Симеона. Тот только пожимал плечами и уходил по своим делам.

Симеон был беспартийный, да и в тоз не вступал. Был у него еще другой недостаток — выпивал он. Правда, редко, но все-таки выпивал для храбрости и тогда уж никому не уступал. «Ничего, разбойники, мой брат вам покажет!» — орал он, грозя кулаками председателю Илисие. Уж очень тот притеснял в тозе Финику, сестру Симеона.

Словом, причин для недовольства у народа было хоть отбавляй, и не удивительно, что надумали они совсем покончить с тозом. Только как это сделать? Решили — пусть каждый сохранит свой надел в общей площади. «Мы не разгоняем тоз, — говорил Илисие, — только порешили, чтобы каждый обрабатывал свою землю, вот и не будет больше ни ссор, ни раздоров». У кого было два гектара — получай свои гектары. А у председателя восемь гектаров, один подле другого, и по четыре гектара у его двух сыновей, всего шестнадцать, все в одном месте, — жирная земля, «всем землям земля», как говорят у нас, и у самого села, так что Илисие мог из окошка спокойно присматривать за пахарями или жнецами, гнувшими там спины. Дружки Многоземельного сперва уговорили бедняков, которых было большинство, проголосовать за роспуск тоза, а затем порешили созвать общее собрание.

— А этот пьянчуга Симеон как раз теперь надумал в Бухарест ехать. Здесь что-то нечисто… — вздыхал председатель.

— Одно другому не мешает, — успокаивал Илисие его друг Марку Пинтя. — Люди проголосуют, а как они проголосуют, так все и останется.

Но Многоземельный почесывал затылок, это был верный признак расстройства. Видно, он не был так уверен, как Пинтя.

И все-таки он надеялся… или, вернее говоря, ему не верилось, что ему может когда-нибудь не повезти.

Мысленно он перечислял все свои победы. Вот только с поймой Вырнава вышло не совсем ладно, на нее не удалось наложить лапу, пришлось бросить реке на съедение… А во всем остальном всегда только победы и победы, сплошные победы. Как же может не удаться то, что он теперь задумал? «Быть этого не может!» — твердил про себя председатель, но где-то в глубине души его терзал страх. Ему то и дело чудилось, что он слышит отдаленнее раскаты грома. А Симеон как раз собрался в Бухарест. «Ладно, посмотрим что можно будет сделать», — раздумывал Многоземельный.

Но неожиданно произошло настоящее чудо, иначе и не назовешь. Симеон чинил провода, и телеграфный столб, на который он влез, рухнул вместе с ним. У Симеона переломаны кости: нога, рука, ребра, — и его тут же перевезли в Арад, так что в Бухарест он не попал.

— Ты, Симеон, смотри, слишком уж много болтаешь. Снова прешь в Бухарест, вместе с Финикой козни всякие строишь. Поберегись… — сказал ему Многоземельный за несколько дней до общего собрания.

— Всех вас я не боюсь ни столечко! — отмахнулся Симеон. — Вы думаете, никто не знает, что затеваете вы, Здрынгэлэу и другие?

— Поберегись, Симеон, уймись! Больше я тебе ничего не скажу. Уймись, а то худо будет тебе! У вашей родни здесь в селе одни враги, а про твоего брата из Бухареста знаешь, что говорят?.. Все беды от него…

— Так вы сами и говорите… Вы, Здрынгэлэу, Влад да тот, что в лесу прячется…

— Я? Я член партии… Ты со мной не смей так разговаривать! И сиди себе смирно, не шастай то и дело в Бухарест.

— Это уж мое дело.

— Только потом не плачь… — пригрозил напоследок Многоземельный, но слова Симеона о том кто «прячется в лесу», так и впились ему в сердце. Видать, Симеон разнюхал и это дело. Но как это ему удалось? Было темно, лил дождь, и никто не видел Влада и того, «из лесу», когда они вышли из дома Многоземельного. А вдобавок было уже поздно — за полночь. Правда, он, Многоземельный, их не провожал, погода была слишком уж ненастная, но Влад, верно, позаботился, чтобы их никто не увидел… Но ежели Симеон знает, то срочно надо принять меры и прекратить дальнейшую болтовню.

Велика была радость Многоземельного, когда за два дня перед общим собранием он узнал, что с Симеоном стряслось такое несчастье. Правда, Тоадеру он лицемерно сказал:

— Вот несчастный! Жаль его, жаль. В телефонном деле он хорошо разбирался. Только что поделаешь? Весь день навеселе, весь день красный от вина… А все-таки жаль его…

Пинте же он сказал другое:

— Вот это здорово! Лучше и не могло быть! Вот видишь, все налаживается, словно кто-то нарочно устраивает…

— Слава богу. Хорошо, что так вышло. Здесь-то, на месте, мы уж выкрутимся. С Бухарестом труднее дело иметь…

Позже я узнал, как все это произошло. Симеон только что пришел домой после трудного дня работы под дождем и в грязи. Он едва успел сесть за стол и съесть тарелку картофельной похлебки, как пришли с почты и сказали ему, что телефонные провода порваны, где-то ниже по течению реки. «Будь они прокляты, эти провода!» — выругался в сердцах Симеон, вновь схватил свой сундучок с инструментами и отправился разыскивать место разрыва. Прошел час, другой, третий, уже ночь наступила, а его все нет и нет.

— Куда это запропастился твой муж? — встревоженно спросила Финика золовку, которая пришивала пуговицы к синей рубахе Симеона. — Сходи-ка ты, Антон, в корчму, погляди, нет ли его там, — попросила она мужа.

Антон пошел и очень скоро вернулся. В корчме Симеона нет, там только Гиоака и Многоземельный. Ругаются из-за леса, что рос на пойме. Многоземельный говорит, что правильно сделал тот, кто его вырубил.

Теперь и жена Симеона забеспокоилась, а что делать — ума не приложит.

— Может, пойти на почту, там спросить? — сказала она.

— Незачем тебе ходить, Антон сбегает.

На почте Антону сказали, что Симеон позвонил с дороги, нашел, мол, место разрыва, закончит работу не скоро. — Только странно, — добавил дежурный, — что с тех пор от него ни слуху ни духу. Прошло уж два часа…

— Видать, что-то случилось, иначе быть не может, — закончил Антон. — Я лучше пойду поищу его, своими глазами увижу.

— И мы пойдем! — вскинулись обе женщины.

По дороге они встретили Гиоаку. От него несло цуйкой.

— Я вышел после ужина и повстречался с Многоземельным. Теперь моя Анна задаст мне жару. А вы куда собрались на ночь глядя?

— Симеон домой не возвратился.

— Как так? Уж не случилось ли что с ним?! Пойду-ка и я с вами! — испугался Гиоака.

Не теряя времени, они пошли по середине улицы и, выйдя за околицу, прошагали еще километра два-три.

Дождь уже перестал, но дорогу совсем развезло — сплошные лужи и колдобины, да и темень была такая, что зги не видать. В пути никого. Антон освещал фонариком все телеграфные столбы и прислушивался к каждому шороху.

— Здесь! Видно, здесь он работал! — вдруг вскрикнул Гиоака. Он споткнулся о валяющиеся телефонные провода и упал.

Однако вокруг по-прежнему царило молчание, дорога была пустынна, а до соседнего села предстояло пройти еще километров пять. По обеим сторонам дороги высились старые акации. Так шли они ощупью от одного столба к другому, на каждом шагу останавливаясь и прислушиваясь.

— Тише! Стонет кто-то! — вдруг шепнула Финика.

— Он! — вскрикнула София, жена Симеона, и они побежали к столбу, рухнувшему не на дорогу, а прямо на поле. Теперь стон раздавался совсем рядом, и они увидели, что Симеон лежит под столбом. Гиоака и Антон с большим трудом распутали ремень, которым Симеон привязал себя к столбу, приподняли столб, вытащили Симеона, на руках перенесли его и положили на обочину дороги. Женщины причитали, но Симеон не пришел в себя. Он лежал без сознания и только стонал.

— Я сбегаю в деревню за подводой, — предложил Гиоака.

— Привези и врача! — крикнул Антон.

— Ладно, ладно! — отозвался Гиоака, убегая в темноту.

В тусклом свете фонарика оставшиеся увидели, что не только лицо Симеона залито кровью, но и вся грудь намокла от крови, текущей изо рта. Нога и рука — переломаны. Никто не знал, что предпринять, никому еще не приходилось иметь дело с такими страшными увечьями. Испуганные и беспомощные, склонились они над Симеоном, прислушиваясь к его стонам. Наконец послышался шум подъезжающей повозки. Тучи, пролившиеся дождем, начали рассеиваться. Красноватый серп месяца опустился над холмами, словно вонзив свое острие в черную вершину самого высокого из них. Повозка остановилась, и из нее вышли врач, секретарь парторганизации, милиционер и еще двое мужчин. Врач наклонился над Симеоном, попытался привести его в чувство и тут же убедился, что при падении со столба он сильно разбил голову..

— Он потерял много крови, — заявил врач, — и его нужно немедленно доставить в больницу. Необходимо срочно сделать переливание крови.

Гиоака взял записку у секретаря парторганизации и вместе с раненым и врачом поехал в телеге на поиски грузовика. Около рухнувшего столба остались секретарь парторганизации, Антон, женщины, милиционер и двое почтовых служащих.

— Здесь дело нечисто… — пробормотал секретарь. Между тем милиционер осматривал место, где стоял столб. Он тут же подозвал остальных и показал им, что столб почти у самого основания наполовину подпилен. В ярком свете фонаря все было ясно видно. Столб подпилен с таким расчетом, что должен был рухнуть, как только кто-нибудь на него влезет. Вдобавок, его поддерживала с одной стороны толстая проволока, а с другой — единственный оставшийся неперерезанным телефонный провод. Быть может, столб свалился бы и раньше, едва Симеон полез бы на него, но тот стал карабкаться со стороны, противоположной надрезу, и взобрался до самой верхушки. Видать, столб рухнул, когда Симеон добрался до верху и для большей безопасности прикрепил себя кожаным ремнем. Чтобы проверить крепление, он, вероятно, дернулся всем телом, — столб треснул, упал и придавил привязанного к нему человека.

— Ясно, — раздраженно пробормотал секретарь парторганизации, — для меня ясно все, что здесь произошло. Это устроили те, которые боялись, что Симеон слишком часто ездит в Бухарест…

Милиционер попросил всех не говорить никому ни слова о том, что они здесь видели, а если их спросят, что стряслось, пусть скажут: Симеон, мол, был под хмельком, полез на подгнивший столб, и тот рухнул.

Через два дня после этого состоялось общее собрание. Многоземельный выступил с докладом и подробно все разъяснил народу. Все три секретаря райкома, присутствующие в зале, внимательно его слушали, и все шло как по маслу. Они не проронили ни словечка, даже когда Многоземельный рассказал, как он мыслит дальнейшую работу тоза. Это молчание несколько встревожило Многоземельного, но он довел свою речь до конца; теперь следовало перейти к вопросам, прениям и голосованию.

В холодном, нетопленом зале сельсовета висели густые клубы дыма, и кто-то открыл окошко. С улицы ворвался шум дождя, холодный вечерний воздух и карканье ворон.

— Закрой окно, Пинтя! — крикнул Многоземельный.

В ту же минуту отворилась дверь, в зал вошел милиционер и направился прямо к столу президиума. Под мышкой он держал что-то завернутое в газету.

Многоземельный встал и удивленно развел руками. Милиционер все так же молча развернул сверток и вытащил оттуда кожаную куртку, подбитую овчиной.

— Вы ее не узнаете, товарищ председатель?

— Моя куртка, — ответил Многоземельный. — Откуда она у вас?

— Кто-то ее украл, и мы ее разыскали.

— Странный вы человек, как я посмотрю. Вот из-за чего вы врываетесь на собрание! Упаси господи! Правда, украли у меня куртку, но неужели мне из-за этого надо было бухать во все колокола! А теперь вы ее нашли, — видать, кражи поважнее не в силах раскрыть, вот и врываетесь на собрание, чтобы показать, какие вы ловкие.

— Вы уж не обижайтесь, товарищ Многоземельный. Мы вам услугу оказываем, а вы еще ругаетесь, вместо того чтобы спросить нас, где именно мы нашли вашу куртку, в которой вы так гордо расхаживали. А вы знаете, где мы ее нашли, товарищ Многоземельный? На плечах «того, из леса». Он говорит, что он ваш друг и не украл куртку, а взял ее из ваших же сеней как-то вечером, когда вместе с Владом посетил вас… Была, мол, плохая, ненастная погода, и он взял куртку. Только я думаю, что он все-таки куртку украл, и потому я его арестовал.

В зале стало тихо как в могиле, но из этой могилы поднялся на ноги мертвец, и тот мертвец был сам председатель, — таким он стал землисто-зеленоватым.

Но вскоре он взял себя в руки и спросил:

— А кто такой «тот, из леса»?

— А разве вы его не знаете? Он-то вас знает и очень хочет с вами повидаться. Теперь он в милиции и ждет вас.

Первый секретарь райкома что-то шепнул на ухо милиционеру, а потом объявил людям, что ввиду непредвиденного обстоятельства собрание переносится на другой день.

Многоземельный сперва воспротивился, но в конце концов опустил голову и, полумертвый от страха, поплелся к двери среди расступившихся людей. На этот раз он понял, что попался…

Разоблачение Многоземельного вскрыло многое и к тому же помогло превратить сельскохозяйственное товарищество в колсельхоз.

Выяснилось, что он договорился с Здрынгэлэу, и тот надоумил Влада наложить лапу на пойму старого Вырнава.

— Ничего, раз уж они не хотят отдать мне пойму, пускай потеряют ее, — говорил он своему закадычному дружку Здрынгэлэу. — Мы заимеем весь лес, да и с огорода вывезем сколько возможно будет, а потом пускай вода сожрет землю, черт с ней! В накладе останутся «товарищи», рабочий класс, будь он трижды проклят! Пусть себе Симеон целуется сколько хочет со своим братом коммунистом, все равно мы сильнее и заставляем всех плясать под нашу дудку. Не так ли, Здрынгэлэу?

— Так оно и есть, брат Илисие!

Они признались во всем: и о чем говорили, и как через Влада наладили связь с «тем, из леса», который оказался не кем иным, как убийцей старого Вырнава; оголтелый фашист, совершивший еще немало преступлений, он прятался в лесу. Куртка Многоземельного, которую он взял без ведома хозяина, принесла всем им несчастье. Милиционеры, патрулирующие на шоссе, поймали фашиста около Бырса Ноуэ в ту самую ночь, когда он по наущению Многоземельного и Влада подпилил телеграфный столб. Он даже не успел пустить в ход оружие, так как милиционеры, спрятавшиеся от дождя под деревом, ослепили его ярким светом фонариков. Он тут же поднял руки, и из-под куртки выпала пила.

— А на, нем куртка Многоземельного, — заметил один из милиционеров.

Действительно, на пойманном была кожанка председателя.

— Теперь жена Илисие ждет не дождется большой амнистии, чтобы он вышел. Ты как думаешь, его выпустят? — спросила меня сестра, заканчивая свой рассказ.

— Черта лысого выпустят! — ответил я и вновь подумал о той истории с детским самопалом.

Эти разбойники воображали, что они умнее всех, и никто не выведет их на чистую воду. Многоземельный знал, что я первый написал брату Симеона, но считал меня слишком мелкой букашкой, неспособной причинить ему хоть какой-нибудь вред. «Эх ты, хочешь победить нас своим бузиновым самопалом! Занимайся-ка лучше своими делами, несчастная козявка!» — вот что означала притча председателя. Но в конце концов он сам запутался в своих сетях. И хотя я оказался на поверку малодушным маловером, брат Симеона не спал, да и сам Симеон, с виду такой беспомощный, на этот раз поработал на славу.

— Симеон человек скрытный, — как-то сказал мне Тоадер, тот самый, что когда-то возил меня на пойму. — Но он терпеливый и упрямый. Он не так-то легко сдается. Никак не мог он забыть пойму.

— А что же стало с поймой? Как там? — поинтересовался я.

— Да там теперь рай земной! Истинный, рай! Ты должен, посмотреть своими глазами! — ответил Тоадер. — Пойма-то осталась за каменоломней, но развели они там такой огород, что просто диво! Брат Симеона прислал инженеров и агрономов, а они там такие чудеса сотворили… Обязательно сам погляди!

Перед отъездом из села я поехал на пойму. Уж очень мне хотелось убедиться, что Тоадер сказал правду.

По дороге в памяти у меня всплывали картины старой, заросшей буйной зеленью поймы, богатой и расточительной, охраняемой старым Вырнавом от лютой реки и от еще более лютых и жадных людей. Потом я вспомнил, как выглядела пойма, ограбленная ворами, простертая под лучами солнца, как облезлая ослиная шкура, отданная на произвол яростных волн, так как трудящиеся не сумели стать ее настоящими хозяевами.

Теперь мне не терпелось посмотреть, что им удалось там сделать за это время. И действительно, было на что поглядеть. Я подъехал к Валя Стярпэ: когда-то она была сплошь заболоченной, заросшей сорняками и вьющимися растениями, и служила убежищем для рыб и болотных птиц. Но теперь я не узнал этого места. Вместо болота я увидел проточный пруд с бетонным мостиком. В пруд втекала речка, а когда она вздувалась и разливалась, он служил прекрасным стоком для свирепых вод, которые теперь уже не могли залить пойму. Тут же за прудом начиналась рисовая плантация, разделанная цементными желобами на квадраты и питавшаяся его водой. Дальше раскинулось широкое поле, где краснели тяжелые красные помидоры. Затем следовали бесконечные грядки перца всяких сортов — длинных и тонких, как маленькие клобуки, пухлых и толстых, словно перепелки летом, и, наконец, темно-зеленых, почти круглых, похожих на мячики. Картофель с высохшей ботвой, уже годный для уборки, красная свекла с поникшей багровой листвой, последние тыквы, арбузы и дыни. Все это изобилие овощей напоминало натюрморты знаменитых голландских художников. Картину дополняли чистое спокойное небо и дурманящий аромат осенних цветов — георгин, петуний и герани, расцвечивавших этот мир овощей. На полянке созревшие маки поднимали круглые головки с зубчатыми краями. Рядом расстилался участок, покрытый алыми георгинами. Дорожки были окаймлены мощными подсолнухами, которые словно взвешивали в своих тарелках, полных семян, золото солнечных лучей.

Наверху, на холме, на месте убогой мазанки вырос каменный дом. Берег был обсажен лесными и плодовыми деревьями. Перед домом стоял малыш годиков трех, уплетая красный ломоть арбуза. Он измазался соком по уши, а к кончику носа прилипло черное семечко.

— Как тебя звать? — спросил я.

Он уставился на меня своими огромными, похожими на фиолетовые маки глазами, отложил в сторону огромный ломоть арбуза и только тогда ответил:

— Гицэ, и мне тли года.

Подошел его отец с большой корзинкой перца. Я сразу же узнал знакомого сторожа и даже не стал расспрашивать, как ему теперь живется. Посмотрел на каменную дамбу, которая окаймляла выступающий край холма. Берег со всех сторон был надежно защищен от воды дамбой до того самого места, где река стихала, разветвлялась на несколько рукавов и исчезала среди плавней и островков, заросших ветлами, акацией и тальником.

Солнце садилось спокойно, словно радовалось, что весь день согревало и помогало созреть овощам, заготовленным для рабочих каменоломни.

Речные волны что-то лепетали на своем языке, как обласканный младенец в колыбельке, и переливались в отблеске пурпурных, золотых и серебряных лучей. А солнце как будто смеялось и говорило: «Завтра с утра вновь примемся за работу!»

Лишь на самом краю неба собрались хмурые черные тучи, словно напуганные приближением огромного огненного колеса солнца.

Перевод с румынского А. Садецкого.

Ангел правильно рассчитал: «О грузовике объявлю лишь к концу совещания». Заведи он этот разговор в самом начале, присутствующие потеряли бы голову, и совещание провалилось бы. Кто бы стал тогда говорить о саде и утепленном хлеве для овец, о квадратно-гнездовом посеве кукурузы и конвейерном посеве кормовых? Поэтому он решил подождать до конца. Ему одному была известна тайна. Ему и секретарю первичной партийной организации. Они вместе ездили в районный центр, где им выделили грузовик. Но они договорились никому не сообщать об этом до тех пор, пока не наступит подходящий момент. Ангел, который прежде был сержантом на фронте в Малых Татрах и некоторое время даже командовал взводом, сказал Добре:

— Послушай-ка, товарищ, насчет грузовика скажем только в конце совещания. Иначе в них вселится бес и все будут толковать только о грузовике.

Совещание продолжалось уже около четырех часов. Некоторые выходили во двор и, возвращаясь, спрашивали в дверях:

— Какого черта так надымили? Откройте окно, не то мы задохнемся тут!

Окна открыли, и кто-то выглянул во двор, испуганно спрашивая:

— А который теперь час, Кырлан?

— Торопишься?

— Мне пора домой, — ответил человек, лукаво подмигивая, — а то к ужину опоздаю.

Он хотел было направиться к выходу, но Кырлан остановил его:

— Эй, куда ты, разве повестка дня окончена?

— А чего там еще? Мелочи. Ерунда всякая!

— Ерунда, говоришь?

В это время поднялись и остальные, явно намереваясь уйти.

Ангел постучал ключом по столу и крикнул:

— Не расходитесь, товарищи, осталось еще два вопроса.

Несколько человек с пристыженным видом остановились у дверей. Двое уже успели выйти; их тяжелые шаги гулко отдавались в коридоре. Ангел многозначительно переглянулся с Добре, посмотрел на часы и шепотом спросил:

— Сейчас сказать?

Секретарь парторганизации взглянул на собравшийся в зале народ, увидел, что некоторые уже направились к выходу, что женщины уже встали, оправляли и подвязывали косынки, тоже готовясь уходить, и кивнул, разрешая Ангелу открыть тайну. Ангел медленно поднялся, откашлялся без всякой на то надобности и налил воды в стоявшую перед ним железную кружку. Так он делал всегда, когда собирался выступать, и один из присутствующих, стоявший у дверей, тот самый, что боялся опоздать к ужину, скорчил недовольную мину.

— Теперь он целый час будет делать выводы!

Двое стоявших рядом с ним хихикнули исподтишка, но смех замер у них на губах после первых же слов, произнесенных Ангелом:

— Дорогие товарищи, как вам сказать… я очень рад сообщить вам нечто важное. Нашему хозяйству дали грузовик…

Тут он замолчал, волнение явно помешало ему продолжать. Он поискал рукой железную кружку, чтобы отпить глоток воды, но опрокинул ее, и вода потекла к бумагам, лежавшим на столе. Счетовод бросился к бумагам. Ангел приподнял кружку с водой и сердито крикнул, словно кто-то другой был виноват в случившемся:

— Черт побери! Чтобы распределение не вымокло! И чего вы только смотрите?

Молодой парень, сидевший в первом ряду, кинулся к столу, поднял лист бумаги, на который смотрел председатель, и замер с ним в руках, не зная что делать. В этот миг, словно очнувшись от небывалого изумления, люди вскочили, и раздался такой гул аплодисментов, от которого зазвенели все стекла. Послышались возгласы «браво!» — а те, которые собрались уходить и слушали невнимательно, начали расспрашивать соседей:

— Что он сказал? Что он сказал?

Те, что успели выйти в коридор, возвратились: их разбирало любопытство, и они теснились в дверях. Другие же, которых они прижали, вопили:

— Чего толкаетесь? Турки на вас напали, что ли?..

Даже вышедшие на улицу вернулись в зал, привлеченные криками «ура!» и аплодисментами. Они наперебой задавали вопросы, от чего галдеж еще усилился:

— Чему это хлопают, а?

— Эй, что с вами? Какой дьявол попутал?

Расплакались грудные младенцы, до сих пор спокойно лежавшие у груди матерей. Один пронзительно кричал, другой сердито сопел, жалуясь, что его разбудили, третий судорожно всхлипывал, и люди, оглушенные всей этой сумятицей, призывали друг друга к порядку. Разумеется, во всем были виноваты женщины.

— Зачем пришли с ребятишками на собрание?

— Из-за них и поговорить толком нельзя.

— Как будто здесь ясли!

Одно слово, как бурная волна, перекатывалось от человека к человеку, и внезапно все перестали ощущать усталость после четырехчасового собрания.

— Грузовик! Грузовик!

Шоссейная дорога проходила прямо перед зданием правления колсельхоза. По ней беспрерывно ездили всякие машины, телеги и грузовики. За один день проезжало по меньшей мере двадцать грузовиков самых различных марок. А дней пять тому назад механик с маслобойки говорил, что своими глазами видел грузовик марки «Красное знамя», то есть румынский грузовик.

Может быть, эта суматоха продолжалась бы еще долго, если бы неожиданно не донесся глухой шум. Сразу наступила тишина, а кое-кто тугой на ухо слегка зашикал.

— Чего замолчали, это же электростанция!

— Какая станция, дядя Тасе? Это грузовик.

Кто-то бросился к окну и, распахнув его, высунул голову и стал прислушиваться.

— Это грузовик! — торжествующе заявил он. — По дороге идет грузовик.

Шум мотора становился все громче и громче, и люди застыли на месте, словно речь шла именно об их грузовике. Яркий сноп лучей ударил в окна, и грузовик так быстро промчался мимо правления, что задребезжали стекла и задрожали деревянные полы. Только тогда к Ангелу возвратилось спокойствие, и он сказал, улыбаясь:

— Это не наш, товарищи. Наш грузовик мы получаем завтра.

Те, которые возвратились в зал, теперь спешили занять хорошие места в первом ряду, тесня других. Им казалось, что из-за гула мотора электростанции они не расслышат, о чем говорится, и они потребовали закрыть окна. Никто больше не протестовал против табачного дыма. Напротив, даже Кырлан, который никогда не курил, попросил у соседа закурить.

— Глянь-ка, — ответил тот, — значит, и ты дьяволу продался! Чужие куришь?

— Давай, брат, а то в горле пересохло, — попросил Кырлан и жадно затянулся. Тут пошли разговоры, и кто-то обеспокоенно, по-хозяйски деловито спросил:

— Грузовик-то грузовик, а как привезти его до Обидиць?

Не все поняли вопрос, и кто-то рассмеялся:

— На волах, Панделаке! На волах. И ты будешь их погонять: «Налево! Направо! Налево!» Ну что, Панделаке, разве плохо так?

Оскорбленный Панделаке вскочил как ужаленный.

— Ты вот смеешься, а где взять шофера? Ты знаешь такого? Где ты видел его? Кто полезет за то колесо, как оно называется?.. За…

— Ты хочешь сказать, за руль?

— Вот, вот! А что? Это же не коса. Видишь? В другой раз не говори, что это плевое дело!

И тотчас все подумали о Миае, механике, который работает у двигателя на огороде.

— Миай! Где Миай? — раздались голоса.

— Какой Миай? — спрашивает маленькая старушка, которой очень хочется, чтобы с ее мнением тоже считались в такую важную минуту.

Старушка не очень хорошо знает Миая. В Обидиць столько Миаей! Около сотни. Какой Миай? Тот, что на огороде работает? Какой Миай? Который рябой? Да разве он смыслит в этом деле?

Миай стоял до сих пор в глубине зала, прислонившись к стене, и вся спецовка у него была в извести. В руках он держал фуражку, покрытую масляными пятнами, и от стыда не знал, куда ее девать.

— Скажи, в грузовиках толк знаешь? — крикнул кто-то из присутствующих.

Миай густо покраснел и, видно, совсем пришел в замешательство, напуганный проявленным к нему интересом.

— У него и фуражка шоферская, — заметил сосед Кырлана. — Как же ему не знать толка?

— Книжка у тебя есть?

— Какая книжка? — спросил Кырлан. — Какая еще там книжка? У него есть книжка по трудодням.

— Шоферская книжка. Чего дурака валяешь, Кырлан?

— У него есть справка, что он изучал в армии шоферское дело.

— А кто же тогда на огороде останется? Это неправильно, надо другого найти! — раскричался механик с электростанции.

Но многие поняли, чего он добивается, и укоризненно ответили:

— Может, тебе самому захотелось? Ишь ты! Нам прикажешь в темноте сидеть? Кто же останется на электростанции? Или ты хочешь, чтобы мы себе глаза выкололи? Миая надо назначить: он в танковой части служил.

Миай стоял оторопевший, комкая фуражку в руках. Кто-то сказал ему, чтобы он вышел вперед и встал на виду. Ангел поднялся и сделал ему знак:

— Подойди, товарищ, к столу!

Миай шагнул к столу президиума, и люди почтительно посторонились, давая ему дорогу. Один парень схватил его за рукав спецовки и дружески ему улыбнулся. Другой легонько похлопал его по спине и с нескрываемой гордостью шепнул:

— Миай, наш шофер!

А третий подбодрил его:

— Какого черта так медленно идешь? Жми на первой скорости!

Одна женщина иронически хихикнула:

— Этот Миай? Так он же телегу в канаву опрокинет!

Другая, сидевшая рядом, подтолкнула ее:

— Молчала бы уж, раз в технике не разбираешься. Вот каким ты его знаешь, а двигатель для огорода он сделал из старого железа, что во дворе машинно-тракторной станции валялось.

Миай подошел к президиуму. Ангел и Добре предложили ему сесть, и он едва осмелился присесть на край стула. Затем он растерянно взглянул на людей, которые взирали на него с таким любопытством и удивлением, словно видели его впервые.

Но что творилось в душе Миая в эти мгновенья! Люди смотрели на него, как на медведя. А он сидел молча рядом с председателем и секретарем партийной организации, положив фуражку на колени, и руки у него слегка дрожали. Ведь до сих пор ему приходилось сидеть лишь в глубине зала, там, где люди без особого внимания слушали то, о чем говорилось впереди, где болтали всякий вздор и подталкивали друг друга, как школьники за партами, которые стараются, чтобы их не заметил учитель.

Председатель наклонился к нему. Что он ему сказал? Миай не расслышал как следует. К нему нагнулся через голову Ангела и Добре секретарь парторганизации. Теперь Миай отчетливо услышал:

— В грузовиках разбираешься, товарищ Миай?

У него не нашлось силы ответить, он смог только утвердительно кивнуть: «Разбираюсь» — и обрадовался, увидев, как сразу просияли лица Добре и Ангела. Председатель встал и сказал:

— Товарищи, вы согласны, чтобы мы назначили товарища Миая шофером первого грузовика нашего колсельхоза?

Миай еще сильнее скомкал фуражку. Однако собрание быстро приняло предложение Ангела. Один юноша даже встал и сказал:

— Я хорошо знаю товарища Миая, я тоже работаю в саду у насоса. Я его помощник. Знаю его как хорошего и старательного работника. Он и меня механике обучил. Помню, он часто говорил мне: «Это, Георгицэ, пустяки, вот увидишь, когда у нас грузовик будет!»

Миай слушал его в изумлении. Он не помнил, чтобы когда-нибудь говорил Георгицэ про грузовик, и теперь пытался припомнить, когда же именно это произошло. Но напрасно. Все было как в тумане. Ему удалось лишь вспомнить, как одна девчонка из садовой бригады крикнула ему: «Эй, Миай, сидишь себе на стульчике возле двигателя и трудодни зарабатываешь. С мотыгой дела не имеешь, не нагибаешься, не потеешь. Вот это работа!» Но когда же он говорил Георгицэ про грузовик? А теперь в первом ряду сидит та девчонка, которая тогда упрекала его. Она тоже подняла руку, голосуя за то, чтобы его назначили шофером. Даже она. И в душе Миая впервые появилось смутное чувство гордости и радости. Он протянул руку за кружкой. Ему хотелось пить. Добре, улыбаясь, придвинул к нему кружку с водой. Все стали смотреть, как он пьет воду, как вытирает рот рукавом спецовки. И теплая волна снова захлестнула его сердце. Но то было не расслабляющее, а совсем иное тепло. Он взглянул на Георгицэ. Тот сделал ему знак рукой. И Миай вздрогнул почти испуганно, снова охваченный огромным, совершенно новым для него чувством.

Никому уже не хотелось уходить с собрания. Механик с электростанции, отлучавшийся проверить мотор, вернулся и озабоченно заявил:

— У меня солярка кончилась! Придется выключить свет.

Люди набросились на него:

— Как это выключить свет?

— Почему выключить?

Все облегченно вздохнули, когда Ангел тут же дал механику талон на солярку, и он ушел вместе с кладовщиком. Люди хотели подробно потолковать о грузовике. Один крестьянин, побывавший в городе, спросил:

— А что мы напишем на табличке грузовика? Какой номер?

— Номер один, — ответил кто-то. — И еще напишем: «К. С. Х.».

— Этого недостаточно! — поднялся другой. — Напишем еще и «ОБ».

— А что это значит?

Колхозник, побывавший в городе, уверенно объяснил:

— Вот видите, что не знаете! Разве машина из Бухареста не имеет возле номера еще букву «Б»? А машина из Слатины имеет буквы «СЛ». Чтобы все знали, откуда машина.

— А «ОБ»? Обидиць! Вот оно что! Нет, так нельзя. Непонятно будет. «ОБ» может означать и Оборень или Оборешть. Напишем полностью: О-би-ди-ць!

— А для номера останется место? Табличка же маленькая, это не газета.

— Номер тоже маленький. Сколько он места займет? Самую малость. Ведь другой машины в деревне нет.

— А буквы «К. С. Х.»? Как же так? Не будут знать, что это наша машина.

— Тогда напишем полностью: «К. С. Х. «Путь Ленина».

Миай вывел их из затруднения:

— Столько слов на табличке не уместится. Мы можем написать там только одну букву, указывающую область и регистрационный номер. Таковы правила движения. Остальное напишем на бортах машины. По обеим сторонам. У нас и места будет больше, и большими буквами сможем написать.

Все обрадовались и одобрили предложение Миая.

— Он шофер, — раздался чей-то голос. — Ему лучше знать, что полагается по уставу грузовиков.

Наконец собрание закончилось. Некоторые разошлись, но многие все-таки не уходили. Миай прошел в кабинет председателя, и ему тут же напечатали на машинке командировочное удостоверение в районный центр, куда он должен был поехать утром, через несколько часов, — принимать грузовик. Он сбегал домой, переоделся и быстро вернулся.

Миай захватил с собой и справку, гласившую, что он изучал в армии «автовождение и ремонт автомобильных моторов».

Ангел, который тоже должен был ехать с ним, сказал:

— Через три часа поезд. Встретимся на станции. Ты тоже иди домой, только гляди не проспи, не опоздай на поезд, не то беда будет!

— На три часа я домой не пойду! Пойду прямо на станцию. Полежу там на скамейке. Теперь не холодно, не замерзну.

Счетовод посмотрел на Миая и подумал: «Смотри-ка, что за человек! А до сих пор я даже не замечал его!»

— Когда вы вернетесь? — спросил Кырлан, который не отходил от них.

— Завтра после обеда. Мы быстро управимся.

— Ладно, — сказал Кырлан. — Чтобы нам знать. Будем ожидать вас на шоссе…

Миай снова покраснел, представив себе, каким будет возвращение. Он почувствовал, что у него дрожат руки, однако встряхнулся, словно освобождаясь от какой-то слабости, и подумал: «Черт возьми, ведь я же танки водил, а не такие игрушки…»

Они ушли. Ангел двинулся домой. Миай направился к станции. Кырлан проводил его до угла улицы. Он смеялся и радовался, как ребенок.

— Знаешь, — сказал он Миаю, — мы выйдем вам навстречу с хлебом и солью. Так полагается встречать технику.

Он взял Миая под руку и продолжал:

— Вот обрадуется мой сынок! Я его тоже приведу. Посажу его в грузовик. Ты как думаешь? Разрешишь ему? Ведь это наш грузовик. Пускай и дети техникой пользуются. Бедняга отец говорил мне: «Полезай, парень, на телегу». А я дожил до того, что могу сказать своему ребенку: «Полезай-ка на грузовик, пусть тебя товарищ Миай малость покатает». Чудесное дело техника! Что скажешь?

Миай не отвечал ни слова. Кырлан в недоумении спросил:

— О чем ты думаешь?

Миай по-прежнему молчал. Он шел медленно и размышлял. Ему казалось, что он видит на колсельхозном дворе пять грузовиков и слышит непрерывный гул моторов. Словно наяву звучит голос Ангела: «Как у нас дела, товарищи, с перевозками? Ящики с помидорами на рынок свезли? Сколько раз съездили? А с доставкой пшеницы как обстоит?»

— О чем ты думаешь, Миай?

Тогда Миай с жаром сказал:

— Приводи своего сынишку завтра, когда мы приедем с грузовиком; я посажу его рядом с собой за рулем…

Перевод с румынского Т. Хаис.

На обочине дороги, против ресторана «Олтения», на столбе, словно отполированном там, где об него усердно терлись свиньи и рогатый скот, примостились, напоминая скворечники, три громкоговорителя-близнеца. Прислонившись к этой опоре современной техники, низкорослый человек в облезлом кожухе, по-пастушьи наброшенном на плечи, и в шляпе, какую обычно носят жители горной Олтении (круглой, с узкими опущенными полями), с явной неохотой, кое-как, но в то же время с силой ударял рукой в барабан, издававший дребезжащий, металлический звук, напоминавший звон восточного бубна.

Дробь барабана произвела впечатление только на одного человека, худого и бледного парнишку, видимо, не местного жителя, который до сих пор стоял посреди дороги и не сводил глаз с громкоговорителей, как будто никогда не видел ничего подобного; он точно соображал, пригодны ли они к чему-нибудь.

Собрав вокруг себя толпу любопытных, барабанщик, прерывисто дыша, обратился к ним с цветистой речью, на его взгляд, вероятно, вполне отвечающей высоким требованиям официального ораторского искусства:

— Эй, люди добрые, торопитесь! У кого ягнята продажные — несите в сельсовет! О цене сторгуетесь на месте! Пошевеливайтесь, люди добрые! Да смотрите не по одиночке приходите, а все сразу! Прибыла к нам в деревню бригада специальная — покупать ягнят будут! Все слышали?.. Ну, еще раз! Люди добрые, торопитесь! У кого ягнята продажные, несите в сельсовет!..

Кроме вышеупомянутого парнишки, известие это никого не взволновало. Слухи, видимо, давно опередили глашатая, и люди, знавшие все заранее, не расходились только по привычке, повинуясь гражданскому долгу; почти не прислушиваясь к словам барабанщика, они тихо переговаривались между собой о том о сем.

При втором «заходе» глашатая парнишка, точно решившись немедленно предпринять что-то чрезвычайно важное, принялся поспешно, с решительным видом застегивать свою куртку. Однако, покончив с этим, он так и остался стоять на месте в явном замешательстве.

— Сразу приходите! — пыхтел барабанщик. — Торопитесь! В деревню…

Бросив в сторону громкоговорителей свирепый взгляд и низко надвинув кепку на лоб, паренек украдкой оглянулся вокруг себя, стараясь отгадать по лицам окружающих, что бы все это могло значить.

Он был одним из тех, кого прислали в район — как именно и возвещал барабанщик — для покупки у населения живых ягнят, при оплате с веса за наличный расчет. Цена была установлена государством, об этом сообщалось в областной газете и во всех деревенских стенгазетах. А он, Стан Кирикэ, выполняя первое в своей жизни задание, порученное ему начальством, написал обо всем этом специальное объявление, ясно излагающее суть дела, и отнес его в местный радиоузел. Поэтому-то он и вертелся теперь все время около громкоговорителей, чтобы послушать свое произведение!..

Действительно, было что послушать! Вместо извещения по радио — о твердой цене, установленной государством, — унылые выкрики барабанщика, призывающего «о цене сторговаться на месте!»

«С кем же, интересно, торговаться о цене? За чей счет? В чью пользу? Откуда эти изменения? Почему?»

Все эти мысли разом промелькнули в голове Кирикэ, и он так и загорелся, представив, как оборвет выкрики барабанщика, как объявит людям, что-тот обманывает их, хочет ввести в заблуждение, пытается одурачить, потому что, вероятно…

А глашатай, равнодушно уставившись в землю и прерывисто дыша, продолжал по «второму заходу»…

Внезапно Стана Кирикэ охватил ужас, и он так и застыл, держась рукой за последнюю пуговицу своей куртки: а что, если не барабанщик придумал новое объявление, а кто-нибудь из приехавших вместе с ним товарищей… Да, без сомнения — это сделал кто-нибудь из скупщиков! И, разумеется, не из честных побуждений!

Если бы в этот момент спросили Кирикэ, на чем основывались его подозрения, он не мог бы толком объяснить. Не мог бы он также объяснить, почему, хотя и мысленно, употреблял такие суровые выражения, как «разумеется», «без сомнения»… Будь Кирикэ уверен, он, без сомнения, не стоял бы как вкопанный посреди дороги и уж, разумеется, не оглядывался бы растерянно и украдкой по сторонам!

Бригада, прибывшая в деревню, организовалась только на днях; состояла она из четырех человек, еще недостаточно знакомых между собой, чтобы дружно работать (правда, они знали друг друга в лицо), и его, Стана Кирикэ — пятого колеса в телеге, — присланного сюда в качестве практиканта прямо со школьной скамьи. И вот теперь — боевое крещение для него. И никого рядом: ни друзей, ни знакомых!

Да, в самом деле положение ужасное. Как тут справиться человеку, которому нет еще и семнадцати лет? Но ведь он… его голыми руками не возьмешь: он как-никак сын рабочего. А если вы хотите знать истинные чувства Кирикэ, то думаю, что мы не ошибемся и не очень погрешим против правил правописания, если скажем, что он был даже Сыном Рабочего Класса с большой буквы. А это, само собой разумеется, является аттестатом зрелости, более ценным, чем любая бюрократическая бумажка!

Смысл этих трех слов, написанных, наперекор правилу, с большой буквы, и упорного «само собой разумеется» Кирикэ познал еще несколько лет тому назад так глубоко и ясно, что на этот счет у него не было никаких сомнений. (Для любителей точных, проверенных исторических дат — с четвертого октября тысяча девятьсот сорок девятого года.)

Кирикэ тогда было тринадцать лет. Он сдал вступительные экзамены в гимназию, получив хорошие отметки, но «не прошел по конкурсу». С особым злорадством, которое разделял и подогревал в нем его отец («Мы вам покажем, кто мы такие, и без вашей гимназии!»), он забрал оттуда свои документы и сдал экзамены в училище для металлургов. Экзамены он выдержал хорошо, но в тот день, когда должны были начаться занятия, узнал, что его «механически перевели» в училище для кожевников, где занятия начинались на неделю позже. Кирикэ никогда не помышлял стать кожевником. Отец его и подавно. И все же он снова забрал свои документы и сдал их — уже в третий раз — в училище для кожевников; но спустя два дня узнал, что его успели за это время «перебросить» в коммерческое училище: кто-то из тамошнего секретариата, зайдя в секретариат кожевников, взял с собой его документы.

Кирикэ это показалось уж слишком (со стороны училищ вообще), а его отцу и подавно (со стороны сына). Тогда-то папаша Кирикэ и снял ремень, чтобы «научить уму-разуму своего лоботряса». Кирикэ-сын, точно и вправду чувствовал за собой вину, молча стерпел порку. А после того как отец заявил, что он «больше не желает и разговаривать с этаким щенком и лоботрясом», Кирикэ, по совету матери, решил поступить учеником на завод «Гривица» — «если и тут затора не будет», — под присмотром отца, а может быть, и под его непосредственным руководством.

Сказано — сделано. Итак, сначала — в коммерческое училище за документами.

Войдя в секретариат с видом человека, который вправе требовать возвращения принадлежащих ему благ, попавших вопреки его воле в чужие руки, он потребовал вернуть ему документы.

— Уходишь?! — удивилась секретарша, ласково ему улыбаясь.

— Да! — буркнул Кирикэ, не желая продолжать разговор: он бессознательно отождествил эту молодую, миниатюрную, красивую и немного застенчивую женщину с той самой шавкой, которая забрала его документы из секретариата «кожевников».

— Эх, — вздохнула секретарша словно про себя. — Все бегут от трудностей…

Кирикэ почувствовал, как у него к горлу подступает горький комок, и тотчас мысленно выругал секретаршу, предложив ей отправиться вместе со всем ее родом на завод «Гривица» в ученичество под присмотр его отца. Поглядел бы он тогда, что бы она запела! И он потребовал, чтобы ему выдали документы. Но секретарша, не обращая на него внимания, послала тем временем за директором.

Директор коммерческого училища — в темных очках, мертвенно-бледный и страшно худой, как говорится, кожа да кости — с первого взгляда напоминал скелет, по которому дети изучают основы анатомии, с той только разницей, что он был в костюме.

— Это тот самый, парикмахерский… — заявила «шавка», представляя Кирикэ директору.

— Ага! — понимающе произнес директор и, взяв у секретарши документы, подошел к Кирикэ, протягивая ему руку, как равному, с таким видом, точно собирался сказать ему что-то чрезвычайно важное.

Кирикэ даже растерялся. Протянув директору руку с холодной вежливостью, он подумал, что без сомнения, Коммерция успела «перебросить» его за ночь в какое-нибудь училище для парикмахеров. «А уж хуже этого на свете ничего не придумаешь, что и говорить!»

Но оказалось, что дело было совсем не в этом.

Развернув на краешке стола папку с его документами, директор сказал ему следующее.

Во-первых, судя по отметкам, полученным на экзаменах, он мог бы свободно поступить как в гимназию, так и в училище для металлургов, и уж тем более в училище для кожевников. Но, к сожалению, секретарь гимназии, — у которого, как выразился директор, «наверное, мозги набекрень или, быть может, он попросту отъявленный мошенник», — так вот этот секретарь, просматривая документы Кирикэ, прочитал в графе «Занятия отца» вместо «фрезор» «фризер»[3]. Таким образом, ошибочно приняв Кирикэ за сына парикмахера, который, как это ни странно, работал на заводе «Гривица», его отнесли к категории детей «служащих», и на обложке его личного дела появилась огромная красная тревожная буква «С», указывающая на его «социальное происхождение».

Так что, продолжал директор, трудно обвинять начальство гимназии в том, что при одинаковых оценках, будь они даже наивысшие, полученных на экзаменах сыном рабочего и сыном служащего, оно предпочло первого. Та же история случилась и в училище для металлургов и т. д….

— Понимаешь?

Стан Кирикэ все понимал. Он искоса поглядывал на огромную красную букву «С», пока на глазах у него не выступили слезы. Пропал, значит, этот учебный год!.. Потом, обстоятельно поразмыслив о мастерских «Гривица», где он мечтал работать еще ребенком, он вызывающе пожал плечами. «Я покажу вам, кто я такой, и без вашего училища… этих училищ, где одни только отъявленные шавки, черт побери!»

Во-вторых, продолжал директор, в коммерческих училищах имеются места для сыновей рабочих… И он торжественно произнес целую речь по этому поводу, речь, начавшуюся, правда, к досаде Кирикэ, повторением укоризненных слов секретарши: «все бегут от трудностей», но закончившуюся так, что Стану Кирикэ вдруг стало ясно как божий день, что он, несмотря на свои тринадцать лет, все же Сын Рабочего Класса (теперь вам понятно значение больших букв), и это высокое звание, наделявшее его высокой властью, обязывает его вступить в ряды торговых работников! И принести с собой нечто такое, что «без сомнения», «наверняка» и «само собой разумеется» было у него «в крови» с самого дня его рождения, а именно, «организаторский дух рабочего класса, честность, дисциплину и пролетарскую мораль вообще…»

Никогда Кирикэ не представлял, что кто-нибудь может произнести такую пламенную речь в его присутствии, для него, и только для него! Эта покоряющая речь постепенно все больше захватывала его: он уже видел себя в роли испытанного, всемогущего Сына Рабочего Класса, проникающего на благо человечества и рабочего класса в область торговли, словно во враждебные джунгли, насквозь прогнившие, кишащие «гидрами», которые трепещут от страха, едва заслышат его шаги… Об этих «гидрах» — дельцах, ворах, взяточниках, жуликах, спекулянтах — Кирикэ слышал и раньше. Отец, встречаясь с приятелями, всякий раз произносил эти слова и страшно при этом ругался. Но только сейчас, здесь, слушая директора, Кирикэ понял, что «истребление этих гидр», «само собой разумеется», является задачей Сына Рабочего Класса. То есть, выражаясь точнее, его задачей! А для этого надо было поступить в училище.

Когда домашние попросили его рассказать, как он был принят в Коммерцию, Кирикэ отвечал рассудительно и солидно, но свое открытие, касающееся его великой миссии в будущем, сохранил при себе, подобно Жанне Д’Арк, таившей в сердце свои сокровенные думы.

Итак, он стал учеником коммерческого училища.

И, разумеется, комсомольцем.

И чем-то вроде личного друга директора.

И начались годы учебы, подготовки. Занятий было по горло. Так что иной раз и забудешь, зачем и для чего учишься.

И Кирикэ действительно забывал, по крайней мере часто забывал, для чего он учится; весть о том, что во время весенних каникул он будет работать в качестве «практиканта», вновь взбудоражила его душу.

Излишне говорить, что идея проведения этой экспериментальной практики принадлежала директору. «Торговля, — говорил он, — один из участков фронта. Судьба сражений на любом фронте во многом зависит от сообразительности командиров. А настоящие командиры рождаются в боях. На фронт, ребята, на передовую линию! Околачиваясь в штабах, вы никогда не станете хорошими командирами!»

Узнав, что ему предстоит начать свою деятельность в области социалистической торговли бог знает где, в каком-то захолустном местечке Олтении, в качестве скупщика овец для забоя — и даже не овец, а ягнят, — Кирикэ был несколько разочарован. Но все же, само собой разумеется, он не протестовал. («Я покажу вам, кто я такой, — не беда, что придется иметь дело всего лишь с ягнятами!»)

Он приехал в Крайову гордый и в то же время какой-то оробевший, совсем непохожий на себя, хотя и полный решимости любой ценой завоевать уважение «передовых деятелей великой гвардии социалистической торговли» и, если понадобится, приструнить, «нейтрализовать», «вывести на правильную дорогу», «перевоспитать и завоевать на свою сторону» в течение двух недель «все враждебные, сомнительные, паразитические и заблуждающиеся элементы».

Ему пришлось долго и подробно объяснять целому ряду людей, понятия не имевших о каких бы то ни было практикантах, кто он такой, после чего его «прикрепили» к одной из бригад скупщиков («бригада Дрона») и направили в кассу. Вместо всяких наставлений ему сообщили, что он будет получать командировочные в размере шестнадцати лей в день.

В кассе ему выдали за две недели (шестнадцать на четырнадцать) только двести двадцать лей вместо двухсот двадцати четырех.

— Неважно обстоит у нас дело… так сказать… с мелочью, — пробормотал кассир.

Кирикэ даже не заметил недостачи: у него раньше никогда не было карманных денег, и теперь эта сумма вскружила ему голову.

Невольное великодушие, с каким он отказался от этих четырех лей, обеспечило ему расположение кассира: спустя два часа, когда он уже потерял всякую надежду разыскать «бригаду Дрона», не кто иной, как кассир, пришел ему на помощь.

Раскрыв выплатную ведомость, кассир составил следующий список:

Вручив Кирикэ этот список («Держи при себе на всякий… так сказать, случай»), кассир сообщил ему, что бригада Дрона отбывает к месту своего назначения только через два дня в полдень. Но если он все-таки хочет «так сказать… лицезреть» своих товарищей заранее, то ему следует остаться возле кассы и ждать.

— Уж сюда-то они непременно придут!.. Так сказать… деньги, и только деньги!..

И они действительно пришли.

Сначала — смуглый, подвижной, бойкий старикан, с лихо закрученными усами, в пальто, переделанном из военной шинели. Он схватился с кассиром из-за тридцати пяти бань, которые тот недодал ему сдачи («Пора бы уже, дорогой товарищ, покончить, если можно так выразиться, с подобного рода жульничеством!» — услышал Кирикэ его слова, обращенные к кассиру), потом проворчал что-то по поводу Турку: тот, видимо, не очень устраивал его в роли «финансового заправилы»… Говорил он немного в нос, растягивая некоторые слова, точно долго обдумывал их, прежде чем произнести.

— Он, — пробормотал кассир, показывая на Кирикэ, — поедет с вами. Практикант он. Из Бухареста… из училища… так сказать… — и, обращаясь к Кирикэ, добавил: — А это заместитель… так сказать, начальника бригады…

— Практикант? Это еще что такое? — перекрестился зам, окидывая Кирикэ с ног до головы таким взглядом, словно хотел спросить, долго ли еще будут ходить по земле подобные чудаки. Увидев, что Кирикэ приближается к нему, он авторитетно заявил: — Практиканты — к Дрону! Я, так сказать… баста!

Кирикэ так и окаменел возле кассы. «Здесь какое-то недоразумение», — подумал он.

Увидев Нетя, он тотчас же почувствовал в нем настоящего «героя-активиста», с которого ему следовало брать пример; активиста, разумеется, взятого из армии и присланного в подкрепление скупщикам «Мясоторга»: шинель… и потом эти слова: «Пора покончить наконец, товарищи, с жульничеством!» Нет, тут определенно какое-то недоразумение! Страшное недоразумение…

Вслед за Нетя к кассе подошел Икэ Леве, фигурировавший в списке кассира под номером третьим. Ему было не меньше сорока пяти лет, но выглядел этот ловкий, здоровенный мужчина молодцом хоть куда. Он посасывал короткий, толстый мундштук из дерева, с обгоревшими и потрескавшимися краями. Видно было, что он курил самокрутки. Мундштук, должно быть, не мешал ему не переставая мурлыкать себе под нос какую-то песню без начала и конца, по всем признакам печальную олтянскую дойну, которая у него, бог знает почему, звучала весело.

Кассир величал его не Леве, а иногда Ловац (с ударением на «о»), иногда же, переделывая его фамилию на олтянский лад, Ловете (с ударением на первом «е»).

В отличие от Нетя, Икэ Леве отнесся к Кирикэ по-дружески тепло и проявил полную готовность говорить с ним, как с равным, о чем угодно; смущенный и настороженный Кирикэ не знал, что и отвечать, о чем спрашивать: растерявшись, он бормотал что-то невпопад, как беспомощный школьник, и, когда увидел, что Икэ уходит, облегченно вздохнул. Он узнал час, когда должна была выезжать «бригада Дрона», место сбора и приблизительный маршрут: сначала два часа на поезде, потом семнадцать километров на телеге, потом опять несколько станций поездом до небольшого полустанка, а там пешком «два шага»… Своего нового знакомого Кирикэ, разумеется, сразу же раскусил: такой легкомысленный тип никак не мог служить примером нигде и ни для кого; он был просто «временным попутчиком», по ошибке попавшим в новую торговлю, подозрительным типом, перевоспитанием которого Кирикэ решил заняться самым серьезным и беспощадным образом в течение всей своей двухнедельной практики.

Через несколько минут после ухода Леве у окошечка кассы появился и Василе Дрон, начальник бригады, еще совсем молодой (ему, вероятно, не было и тридцати лет), статный, широкоплечий. Дрон разговаривал с кассиром тоном, не терпящим возражений, и вообще держался именно так, как сам Кирикэ решил обращаться в будущем со всеми кассирами, которые «еще не покончили с жульничеством».

Когда кассир сделал попытку объяснить Дрону, кто такой Кирикэ, тот перебил его.

— Знаю! — заявил он, пряча деньги в клеенчатый бумажник, на котором виднелись очертания Дома Скынтеи, и, посмеиваясь над собственной шуткой, объяснил кассиру: — Этот паренек из Бухареста. Мы с ним в бригаде только двое из центра… — и повторил, делая ударение на последнем слове: — двое из центра… — Предоставив кассиру рыться в бумагах, он подошел к Кирикэ и, не подав ему руки, решительно заявил: — Если ты поедешь с нами, то не лезь куда не следует. Занимайся своим делом. Смотри у меня, если увижу, что ты суешь нос не в свое дело, держись: со мной шутки плохи, разом приведу в боевую готовность!.. Делай только то, что прикажу. Все! А не прикажу, сиди себе и не болтайся зря под ногами… а то… Ну, ладно, еще поговорим… — пообещал Дрон и, запахнув пальто, торопливо ушел.

Разумеется, это тоже активист, — подумал Кирикэ, — герой борьбы за новую торговлю. Без сомнения. И все-таки что за путаница опять! Какое недоразумение! Он, Кирикэ, тотчас же признает их, этих «активистов», он словно чувствует их, безошибочно отличает от других, они же, наоборот, не признают его! Ну и скрытные же они, эти активисты!.. Но, может быть, они правильно поступают: зачем откровенничать с каким-то мальчишкой в гнусном коридоре, около кассы, где все время снуют какие-то люди?..

— Ну, что ж теперь? — снова подал голос кассир. — Турку будешь ждать?

Задав этот вопрос, который следовало понимать так, что «ждать Турку уже нет никакого смысла», он стал советовать Кирикэ, «как ему устроиться… так сказать… на ночевку в местном доме для приезжих»:

— Предъяви при входе командировку, но не говори, что ты из училища. Там не больно-то обращают на таких внимание… Скажи, что ты из министерства или… так сказать… из президиума… Аааа… приветствую вас, товарищ Турку!

По внешнему виду и по одежде Адам Турку, которого так почтительно приветствовал кассир, был крестьянином. Самым обыкновенным крестьянином, одним из тех, кто поседел, всю жизнь упорно хитря и изворачиваясь, кто запрашивает с вас на рынке один лей за три сморщенных огурца, и, если вам вздумается предложить ему один лей за четыре, он обрушится на вас: «Ну и катись туда, где дают четыре на лей… Катись с глаз долой!!!»

Короче говоря, Турку — само собой разумеется — был кулаком. «Примазавшийся», «бандит», «отъявленный мошенник», которого необходимо «нейтрализовать» и «обезвредить», — и это должен сделать именно практикант, который, познакомившись с такими, как Дрон и Нетя, понятно, и не собирался заводить знакомство с подобным субъектом. Даже не попрощавшись с кассиром, горе-организатором двух таких важных, но неудавшихся встреч, Кирикэ поспешил улизнуть.

В пути он ближе познакомился со всей бригадой.

Поезд был переполнен, но не слишком. Места им достались вполне удобные — стоячие, в коридоре: двое у одного окна, двое — у другого, а Кирикэ, предоставленный самому себе, оказываясь то возле одних, то возле других, то один, посередине, уныло изучал фоторепродукцию, висевшую над краном отопления и представлявшую собой изумительный «Закат солнца на Черноморском побережье». Время от времени менялись местами: двое у окна справа, двое других — у окна слева; а Кирикэ, оставаясь посередине, изучал заход солнца и, вовсе не намереваясь подслушивать, подходил то к одному окну, то к другому. Пора было бы сломать лед между ним и бригадой: его так и подмывало с кем-нибудь заговорить!..

Слева стоял зам Илие Нетя. Уткнувшись носом в стекло и свирепо глядя на мелькавшие в окне телеграфные столбы, он доверительно наклонился к Икэ Леве и, прижавшись виском к его виску, громко на все лады ругал начальника бригады Василе Дрона, подкрепляя свои слова множеством доводов. Видно было, что Икэ не придавал и не собирался придавать серьезного значения его словам: он беззаботно мурлыкал себе под нос свою печальную дойну, с чисто детским интересом ловя глазами проносившийся мимо окон пейзаж. И только, когда чувствовал, что кончики усов Нети запутывались в его мундштуке, весело улыбался и перебрасывал мундштук в другой угол рта или немного отодвигался от Нетя. Однако тот продолжал упорно наседать.

Они разговаривали, не глядя друг на друга; если хоть половина того, что рассказывал Нетя, была правдой, то Дрон, начальник бригады, действительно, несмотря на свою молодость, «прошел огонь, воду и медные трубы!» Одно время он был помощником механика на мельнице, потом взял в аренду какой-то пруд «с двумя шлюпками и тринадцатью лодками» — пруд, которого даже в глаза не видел… был кулаком, «раскулаченным, так сказать, своей первой женой»… был контролером на транспорте, откуда его выгнали за воровство… но потом этот же транспорт принял его на работу помощником кладовщика… «был дважды исключен из партии»… месяцев восемь «бездельничал» на железной дороге… и все это для того, чтобы «продвинуться»… потом был деятелем профсоюза… а в «Мясоторг» попал уже после того, как с треском засыпался в какой-то деревне неподалеку от Калафата, где был председателем сельсовета (в связи с кражей скота, в которой оказались замешанными и двое скупщиков из кооперации).

Кирикэ волей-неволей слушал. Нетя видел это, но и не думал остерегаться! Кирикэ слушал, стиснув зубы, и разочарованно поглядывал на Дрона.

Нетя использовал биографию Дрона как лишний аргумент, желая доказать Икэ Леве, что начальник их бригады, «так сказать, жулик».

— Я на мелочи не размениваюсь, я — человек простой, — разглагольствовал он, твердо решив ни за что не сдавать своих позиций. — Таков уж я, и баста! То есть, я не требую, чтобы мне поклонялись: когда я имею дело с настоящим вором, то сам снимаю перед ним шапку и становлюсь смирно. Но когда я имею дело с мелким воришкой, то не желаю, чтобы он, так сказать, разыгрывал передо мной настоящего вора… со мной шутки плохи! Будь он хоть дважды Дрон!

При ближайшем рассмотрении, без шинели, Нетя, смуглый, худой и сутулый старик, обнаруживал сходство с сухой, насквозь прокопченной селедкой, и от него исходил соответственный запах, потому что (как позже узнал Кирикэ) он два раза в день смазывал усы каким-то зеленовато-синим составом, издававшим сладковатый запах ванили, заглушаемый сильным, пронзительным запахом керосина.

— Я — натура цельная и привык говорить правду: я — кавалерийский ветеринар, пенсионер народной армии в чине младшего лейтенанта! Надо же учитывать, так сказать, квалификацию! А если не учитывать, тогда — баста!

Икэ Леве чуть не свернул себе шею, следя за пробегавшими зайцами, а Нетя, наседая на него, делал выводы: практика его в ка-ва-ле-рии, то есть «среди лошадей», то есть на «чисто зоотехническом участке», давала ему право претендовать в качестве скупщика ягнят на более высокое положение, чем теперешнее, — быть на побегушках у такого «жулика и пройдохи», как Дрон.

— Я, если можно так выразиться, не член партии. Знаю. Но и не исключенный, как некоторые жулики. И баста! Кто ничего не смыслит в этом деле, пусть не суется. А то и других за собой потянет!

Одним словом, зам хотел, чтобы Икэ Леве убедил во всем этом Турку, а последний «доложил кому следует», и его, Нетя, назначили начальником вместо Дрона. Но Икэ продолжал равнодушно мурлыкать свою песню, сообщая Нетя, что увидел уже четвертого по счету зайца.

У Кирикэ голова шла кругом! Пятясь, вернулся он на свое место и, прижавшись лбом к холодному крану отопления, робко попытался начать разговор хотя бы с самим собой; но это вызвало такое смятение в его бедной душе, что он на время отказался от своей затеи.

У соседнего окна Адам Турку, суровый, седой и плотный, как столетний пень, с мрачным видом пристально уставился на Дрона, который, раскрасневшись от смеха и выпучив глаза, подробно рассказывал ему, бесцеремонно подталкивая его локтем, будто Нетя и его жена, сами того не подозревая, сожительствовали во время войны с одним и тем же немецким унтер-офицером, тоже ветеринаром. Он говорил, захлебываясь, упиваясь собственным рассказом, а слова, которые обычно не принято произносить вслух в общественных местах, заменял подмигиванием, красноречивыми жестами, или самыми неожиданными терминами собственного изобретения, среди которых исходным все же было знаменитое выражение — «привести в боевую готовность».

Увидев приближающегося Кирикэ, Дрон обратился к нему со словами:

— Ну-ка, парень, приведи себя в боевую готовность! Как поезд остановится, сбегай мне за сигаретами — две пачки «Национальных»… Смотри не отстань от поезда. Держи деньги.

Заметив, что парнишка колеблется, он резко прикрикнул:

— Задача ясна? Пошел! И не скулить у меня! — и, подмигнув Турку, добавил; — Он тоже из центра.

Но Турку, воспользовавшись случаем, уткнулся в книгу.

Когда Кирикэ вернулся с папиросами, Дрон стоял уже у другого окна, рядом с Нетя, а Икэ Леве подошел к Турку.

Волей-неволей пришлось Кирикэ слезать с поезда и на других станциях: за цуйкой… за водой… за яблоками…

Он уже больше ни с кем не хотел вступать в беседу. Невольно ловя обрывки разговора, он упорно молчал.

Дрон изо всех сил старался завоевать расположение Турку. Но для чего? Он с каким-то ожесточением подлизывался к нему, но, видя, что Турку все время молчит, бросался к Нетя или Икэ Леве, торопясь очернить того, перед которым только что лебезил.

Нетя также пытался влезть в душу Турку… А Икэ, прямо издевательски напевавший всем в лицо свою песенку, к Турку относился по-иному… Но почему?

Если Дрон и Нетя говорили правду, то выходило, что он, Кирикэ, несколько поторопился дать оценку Турку: его «крестьянин», «кулак» оказался рабочим; почти тридцать лет он работал плотником на судостроительных верфях в Галаце и Турну-Северине… Он был старым коммунистом. Очень ли «старым»? Нетя и Дрона не интересовали подробности; уже одно то, что некогда Турку был «большим» человеком, выводило их из себя. Когда и где Турку был «большим» человеком? Это опять оказывалось загадкой. Судя по тому, как Дрон и Нетя таращили глаза, говоря о прошлом Турку, можно было подумать бог знает что. Так или иначе, но его «понизили», «сократили», «задали ему взбучку», «привели в чувство»…

— И точка! — закончил Нетя, не желая вдаваться в подробности.

— Ну, дело ясное: привели его в боевую готовность! — одобрял Дрон. — Они поймали его с… — далее следовал красноречивый жест, говорящий о том, что речь шла о воровстве.

— Нет! — отрицал Нетя. — Он — мужик смышленый, не то что некоторые… так сказать, жулики.

— И вот перевели его к нам… — вздыхал Нетя. — Говорят, назначат инструктором или… по области…

— Кто тебе сказал?

Кирикэ больше не интересовало, кто и что именно сказал Дрону. Он прижался лбом к холодному крану отопления, тщетно пытаясь заглушить душевные муки муками физическими. Он предпочел бы, чтобы «кулаком» и «примазавшимся» был Дрон, а не «провинившийся в чем-то» рабочий… Почувствовав на себе испытующий, но не лишенный доброжелательности взгляд Турку, Кирикэ начал почти демонстративно перевязывать шнурки на ботинках.

— Ты комсомолец, — услышал он голос Турку и невольно вздрогнул: голос показался ему до того холодным и равнодушным, что он даже не понял, вопрос это или утверждение.

Выпрямившись, Кирикэ, у которого пересохло горло от долгого и упорного молчания, произнес плаксивым, дрожащим голосом: «Да», скорее напоминающее вопрос: «Да?»…

Очевидно, Турку пока больше ничего не интересовало. Покачав головой (точно упрекая его: «Видишь?! Чего же тебе бояться?!»), он снова уткнулся в книгу. Он читал «Педагогическую поэму» Макаренко.

— Рыбак рыбака видит издалека! — пробурчал Дрон на ухо Нетя и, найдя свою шутку удачной, еще раз громко, со смехом повторил ее.

— Люди в труде познаются, — ворчал себе под нос Турку, не поднимая глаз от книги, причем неясно было, к кому именно он обращается, — в трудностях… если они, конечно, настоящие люди, а коли нет, так тут и сам господь бог не поможет… — И он продолжал читать.

Дрон и Нетя хмуро посмотрели на Кирикэ… Прошло немало времени, пока Дрон, у которого снова явилось желание поболтать, начал расхваливать свою «бывшую» любовницу, которая «колотила» и первую его жену и вторую… А Нетя пояснял с видом знатока:

— Жулик он и есть жулик.

Кирикэ так и не понял толком смысл вопроса, заданного ему Турку, тем более что второго вопроса не последовало. Но объяснение Турку («Люди в труде познаются, если они, конечно, настоящие люди, а коли нет, так тут и сам господь бог не поможет») раскрыло перед ним еще одну отрицательную черту Турку — мистицизм, само собой разумеется. И привычку глумиться над людьми без всякого на то основания.

Когда бригада прибыла наконец в деревню и практиканта Стана Кирикэ послали на радиостанцию сообщить о ее приезде, он был так же молчалив и замкнут, как и Турку.

А услыхав, что его объявление изменено, он чистосердечно признался себе, что по сути дела считает «бригаду Дрона» способной на все: на преступление, на предательство, на бандитизм… Всю бригаду, всех до единого, за исключением, разумеется, его самого! Следовательно, теперь все ложится на его плечи — и это его прямой долг!

Барабанщик, в кожухе и круглой шляпе, с колючей седой щетиной на впалых дряблых щеках, не произносил, а словно пережевывал слова:

— …ягнята продажные… Несите в сельсовет. О цене сговоритесь на месте! Да смотрите все сразу приходите!

Кирикэ незачем было дожидаться, пока барабанщик начнет по «третьему заходу». Он уже не слушал барабанщика, и внимание его привлек шум, доносившийся откуда-то сзади; он только сейчас осознал, что этот шум и раньше раздражал его: голос, похожий на бормотание, на хрюканье, упорно напоминавший о себе, особенно когда барабанщик останавливался, чтобы перевести дух.

Люди, стоявшие вокруг Кирикэ, не обращали на этот шум никакого внимания. Также и барабанщик. Видно было, что они все знали заранее.

Кирикэ удивленно оглянулся.

И тут он увидел человека лет шестидесяти, настоящее пугало с круглым, толстым, дряблым лицом, на котором обвисшая кожа собралась в сморщенные, багровые складки, как на шее у индюка. Он был не слишком высок, не чересчур широк в плечах, но пузат. По одежде его скорее можно было принять за мелкого сельского служащего, чем за хлебопашца: на нем были башмаки на резиновой подошве, широкие брюки, бережно подвернутые, и шуба из грубого сукна с дешевым воротником и густо посаженными пуговицами; она так плотно облегала его, была так натянута и потерта, что, казалось, лопни хоть одна пуговица, и живот, вырвавшись наружу, растечется по дороге, как тесто.

— Прибыла к нам в деревню… — бормотал барабанщик, — бригада специальная…

— Н-н-ну и мо-ооо-ки… — тихо стонало пугало.

Следя за движением его губ, Кирикэ наконец понял. «Мошенники!..», «Какие мошенники!», «Ну и мошенники наши румыны!» Вот что ворчало пугало, спокойно глядя на людей сверху вниз большими мутными глазами с желтоватым отливом, прятавшимися под овчинной шапкой. Начинал он со звука «н», долго растягивал его, потом неожиданно быстро заканчивал звуком «ки», напоминавшим звукоподражательное междометие. Все это вместе приблизительно звучало как: «Н-н-н-у и мо-ки!»

Под «мошенниками» он подразумевал, разумеется, членов той самой бригады, о прибытии которой возвещал барабанщик.

Одна женщина, заметив на лице Кирикэ недоумение, шепнула ему на ухо:

— Это у него присказка такая. Другого он ничего и не знает.

Она говорила не очень громко, дабы не подумали, что она хочет, чтобы и другие услышали, но и не очень тихо, чтобы не подумали, что она кого-нибудь боится. Но, видя, что Кирикэ не обращает на нее внимания, она замолчала.

Кирикэ в самом деле не слышал ее слов. Он говорил себе, что этот человек-пугало, зная о четырех скупщиках больше, чем ему удалось узнать до сих пор, и, может быть, зная, что деревенским жителям все это тоже известно, считал себя вправе обливать грязью их всех, без разбора! «Мошенники!»

Это уже слишком! В конце концов, бригада состоит не только из четырех человек, есть и пятый! А этому неизвестному, кто бы он ни был, надо разъяснить… Нет, лучше его «завоевать», привлечь на свою сторону.

Он шагнул к незнакомцу… и хотел было схватить его за рукав, но вдруг остановился как вкопанный, пораженный картиной, которая любого могла обескуражить и лишить энтузиазма: справа от пугала, почти прижавшись головой к его подмышке, стоял низкорослый, сморщенный, безбородый крестьянин неопределенного возраста, с бабьим лицом; всякий раз, как пугало бормотало свою присказку, безбородый, издав глубокий вздох и шмыгнув носом, точно всхлипывая, горестно качал головой с видом человека, убежденного в том, что наступил конец света. При виде его Кирикэ сразу понял, что все слова, объяснения, обещания, какие он собирался дать этим людям, или обязательства, которые он собирался взять на себя, не окажут на них никакого действия. Тогда, измерив обоих почти угрожающим взглядом, означавшим примерно следующее: «Ладно, я покажу вам, причем сам, без всякой помощи, кто в нашей бригаде мошенник и кто честный человек!» — он вихрем помчался в сельский клуб, где находился местный радиоузел.

Кирикэ чувствовал, что единственное, что он может сейчас сделать, — это постараться как можно скорее передать по радио заготовленное им сегодня утром объявление.

В клубе он просидел больше часа: радиостанция, оказывается, была в неисправности, а ответственный за передачи, некто Шолтуз, учитель, вышедший на пенсию «еще во времена Антонеску» (очень бодрый, но страшно надоедливый старичок), спокойно дожидался закрытия почты, чтобы позвать некую Ленуцу — дочь Датку, красавицу девушку, которая, — к сведению Кирикэ, — помимо того, что была невестой одного инженера из совхоза, парня хорошего, но малость чудаковатого… помимо того, что была секретарем местной утемистской[4] организации… а местная утемистская организация «очень сильная», только некому ее «вдохновлять», и виновата в этом партийная организация, которая «очень слаба»… но тут уж ничего не поделаешь; состоит она всего-навсего из пяти человек, а руководит ею секретарь, «выживший из ума, уж лучше о нем и не говорить»… а этот «выживший из ума» не кто иной, как он сам, Шолтуз, только «подвергать себя за это самокритике, честное слово, не к чему»… Но вернемся к дочери Датку: помимо того поразительного факта, что она, живя в деревне, стала чемпионкой страны по метанию копья и соорудила вместе с парнями и девушками стадион, с соломенной крышей над трибуной, помимо того еще более поразительного факта, что она «ходит всю зиму в шароварах, как мы, мужчины», добавил Шолтуз, и тем самым заставила кооператив «Текстиль» привезти в деревню «массу шаровар для девушек» в порядке встречной торговли или, как это у вас там, в торговле, называется… и их мигом расхватали, так что этой зимой уж больше не привозили…» Ну, в общем, несмотря на то, что вокруг Ленуцы Датку творится много странного и непонятного, она девушка «хоть и чудаковатая, но очень хорошая и в этой чертовщине разбирается «лучше самого искусного механика или, как теперь говорят, электрика!»

«Чертовщиной» Шолтуз называл целую горсть всевозможных деталей, вынутых им из внутренностей радиостанции и разложенных на одном конце стола, к которым он время от времени обращался с невинным лукавством: «Ну, кто же вас теперь водворит на место?! Я ведь, сами знаете…»

При всем своем расположении к нему Шолтуз не мог полностью разделять беспокойства Кирикэ: на станции не в первый раз случалась авария, и не в первый раз вместо сообщения по радио по деревне расхаживал барабанщик… Да, впрочем, у них в деревне, будь даже радио в исправности, все равно объявления выкрикивал бы барабанщик.

— Это же его хлеб! Пока он не выйдет на пенсию, не выбросить же его на улицу?! А до пенсии ему еще года три, не меньше… Он уж ни на что не годен! Развалина! И ему и мне на свалку пора…

— Беда в том, — грозно пропыхтел Кирикэ, хотя был твердо уверен, что барабанщик действительно ни на что не годен, — беда в том, что он все из головы выдумывает, не придерживается текста объявления… Цена официальная, твердая, а он призывает людей приходить и «договариваться о цене».

Шолтуз все-таки не понимал, как это парень может так расстраиваться из-за пустяков.

— Каков базар, таковы и цены, а не наоборот, — весело объяснил он Кирикэ. — Ведь известное дело, как на базаре бывает: цена-то, может быть, и без запроса, а торговаться все равно придется…

— Да не я цену устанавливал. Государство! — попытался еще раз убедить его обезоруженный Кирикэ. — Никто не имеет права изменять текст объявления, как ему взбредет в голову!

Внимательно всматриваясь в невинное лицо Шолтуза и решив проверить свои подозрения, он стал его расспрашивать: кто толкнул барабанщика на этот шаг? Не разговаривал ли он с кем-нибудь из бригады? Приходил ли сюда кто-нибудь?

Шолтуз явно не знал, говорил ли барабанщик с кем-нибудь из бригады. Но чтобы доставить гостю удовольствие, он с полной серьезностью стал уверять его, что если даже барабанщик и не говорил ни с кем, то он еще успеет поговорить, ведь «не пришел же конец света».

— Времени… хоть отбавляй! Было бы здоровье…

Увидев, что толковать с Шолтузом бесполезно, Кирикэ временно отложил допрос и побежал на почту.

Ленуца Датку была там. Хотя на ней в этот день не было знаменитых «шаровар», Кирикэ без труда узнал ее.

— Стан Кирикэ… — представился он и, когда она удивленно посмотрела на него, пояснил: — Утемист… нуждаюсь в помощи…

— Ленуца Датку… — представилась она улыбаясь. — Тоже утемистка, только… не как вы… в помощи не нуждаюсь. Работаю на почте.

Спустя десять минут они уже были друг с другом на «ты» и трудились над починкой радиостанции: она меняла и завинчивала то, что надо было переменить и завинтить, а он, согласно ее распоряжениям, суровым и секретным, стоически переносил болтовню Шолтуза, удерживая его этой ценой на почтительном расстоянии от Ленуцы, «чтобы он не путался зря под ногами».

Починка продолжалась менее получаса. Кончив, Ленуца побежала обратно на почту, а Кирикэ с досадой спрашивал себя, как подобная девушка может быть невестой «чудаковатого» инженера.

Когда же пришел наконец момент зачитать объявление, его не оказалось: Шолтуз отдал его глашатаю…

Кирикэ должен был тут же, у микрофона, придумать новый текст и повторить его трижды по местному обычаю. У него это получилось довольно хорошо: каждый раз он делал ударение на цене, использовав формулу, часто встречавшуюся в литературных журналах под заголовком «опечатки», и трижды подчеркнул, что «по техническим причинам в объявление товарища глашатая вкралась ошибка, которую вы, дорогие слушатели, безусловно, сами же и исправили: цена, как и сообщалось в газетах, твердая, установлена государством…» и т. д.

Когда этот первый этап борьбы был выигран, он поблагодарил Шолтуза и взволнованно попросил его передать («все же!») привет жениху Ленуцы; потом неуверенно двинулся по направлению к сельсовету, решив во что бы то ни стало «вырвать с корнем жало гидры»…

У дверей сельсовета человек десять что-то громко, наперебой, говорили усатому Нетя.

«Ха-ха! — обрадовался Кирикэ, отдавшись на минуту самым злобным чувствам, на какие он был способен. — Это он!.. Или, во всяком случае, — добавил он беспощадно, — он один из них!»

Кирикэ был уверен, что крестьяне, услышав его объявление, поняли, что скрывалось под словами «по техническим причинам», и все как один явились в сельсовет, требуя от бригады единой установленной цены, без торга, без обмана. А Нетя… (по мере того как Кирикэ приближался к сельсовету, у него исчезали последние сомнения на этот счет, Нетя изменил его объявление! Барабанщик был только сообщником, а может быть, и того меньше, — слепым орудием в руках Нетя!)… ну, Нетя, разумеется, не уступал, надеясь, поторговавшись, отхватить что-нибудь и для себя — в паре, с Дроном, или с Турку, или с Икэ Леве! Кирикэ слышал его гнусавый голос, видел, как он стоял с воинственным и надменным видом, по-наполеоновски заложив руку за борт шинели, но не обратил внимания на все эти детали: еще в поезде зам вот так же «гнусавил», подражая своему бывшему командиру, покойному полковнику-ветеринару (речь шла о тридцатых годах), большому любителю театральных поз и выражений: «так сказать» и «если можно так выразиться»…

Важно, размеренным шагом вступил Кирикэ в поле зрения зама.

Но Нетя даже не заметил его! Обращаясь то к одному, то к другому крестьянину, он продолжал наставлять их, распространяя при каждом слове запах керосина:

— …это… государство, если можно так выразиться, не покупает ни гуртом, ни штучно. Так что нечего торговаться. И баста! Что было, то прошло, сгинуло! А теперь, так сказать, официальная твердая цена. На вес, на килограмм. Это, если можно так выразиться, священно и ясно, как дважды два — четыре! А не хотите… так баста! Продавайте другим.

Кирикэ в конце концов понял: крестьяне хотят торговаться, как на базаре, и продавать гуртом, а Нетя отстаивает официальную цену, установленную государством. Значит, это не Нетя изменил объявление? А кто же тогда? Дрон? Турку? Икэ? Сам глашатай? Все вместе?.. И что же — ему или им удалось убедить крестьян пойти против их же собственных интересов? Да, как видно, удалось…

— Передача состоялась, товарищ Нетя! Я сам говорил по радио… Слышали? — прошептал он на ухо заму.

Кирикэ не представлял себе, что Нетя мог не слышать объявления по радио, но боялся, что тот не узнал его голоса; сейчас было чрезвычайно важно, чтобы Нетя понял, что защитники твердой цены могут вполне положиться на него, Стана Кирикэ, как бы трудна ни была борьба… тем более что в этом единоборстве ему уже удалось завоевать определенные позиции на радиостанции, на почте, а через посредство почты даже в комсомольской организации, в случае же крайней надобности он сможет занять те же позиции и в совхозе, где «несколько чудаковатый» инженер, к помощи которого Кирикэ вовсе не желал прибегать, придет на выручку бригаде и отстоит справедливость, если его об этом попросят через Ленуцу…

— Что, к черту, состоялось? Что? — напустился Нетя на Кирикэ со злобой, которую, видимо, еще не находил нужным обрушивать на крестьян.

— Ну… это… объявление… — пробормотал Кирикэ тоном заговорщика. — Радиостанция была не в исправности… Я починил ее и передал объявление. На все село было слышно!.. А другое объявление, то, что барабанщик зачитывал, не знаю, кто изменил, но я его аннулировал, знаете, я его опроверг: не вышло, как они хотели… Я три раза подряд объявил: цена твердая!

Но Нетя не хотел ничего знать. Он презрительно оттопырил нижнюю губу и, когда терпение у него окончательно лопнуло, гаркнул:

— А ну-ка, не лезь не в свое дело! Проваливай отсюда немедленно… к Дрону! Баста!

Смачно сплюнув, он повернулся к Кирикэ спиной и продолжал, обращаясь к крестьянам как ни в чем не бывало:

— Вот так! Я, если можно так выразиться, человек простой. Как говорю, так сказать, так оно и есть, стало быть! Когда государство выдает бланки для покупки ягнят на килограмм, туда не впишешь, что куплено гуртом. Баста! В тюрьму засадят, если можно так выразиться, без всякой вины, с жуликами вместе. Такое дело, так сказать. Продавайте кому угодно тогда, только не нам. Ясно?

Вовсе нет: крестьяне ни в какую не признавали твердой цены!

«Понятно, — думал Кирикэ, пятясь назад, — почему Нетя напустился на меня: он все еще считает меня виновником того, что объявление по радио запоздало. Или, может быть, как я, одно время подозревал, что Нетя изменил текст объявления и дал его барабанщику, так и Нетя теперь подозревает, что это изменение сделал я… И чего доброго, еще счел меня прихвостнем Дрона! Как бы там ни было, но здесь, на людях, не было возможности разобраться во всем этом…»

Проклиная судьбу, которая была так несправедлива к нему, взбешенный Кирикэ вошел во двор сельсовета. Вокруг здания сельсовета, к которому вела широкая дорога, двор был тесный, но дальше, за соседними домами, он сразу расширялся. В глубине его находились сельсоветские конюшни.

Попадись ему в эту минуту Дрон, он схватил бы его за шиворот, и Дрон, само собой разумеется, вынужден был бы во всем признаться.

Но Дрон родился под счастливой звездой: его нигде не было. Во дворе, разбившись на большие и малые группки, стояло человек сорок крестьян… Ребятишки стерегли ягнят, следя, чтобы они не смешивались с чужими. Икэ Леве, спокойно посасывая мундштук, тоже защищал твердую цену, рассказывал парням анекдоты, не имевшие прямой связи с ценой на ягнят и со скупкой вообще, и парни ходили за ним по пятам… А в глубине двора Турку взвешивал ягнят, как видно не собираясь их покупать: взвесив, он передавал ягнят мальчишкам, которые с криками подталкивали их обратно в стадо.

«Где это он достал весы? — удивился Кирикэ, вспомнив, что утром найти весы казалось совершенно невозможным. — Если он достал весы, значит, он тоже…» — радостно подумал Кирикэ, чувствуя, что с души у него точно камень свалился; и с той минуты, когда ему стало ясно, что Нетя, Турку и Икэ — вне всяких подозрений, он сделал немедленное заключение, что «ему, несомненно, с Дроном не по пути!»

Все было ясно как божий день: во всем виноват Дрон!

— Передача состоялась… Вы слышали?

Турку смотрел на него, погруженный в свои мысли; потом, доброжелательно кивнув головой, принялся что-то быстро записывать на оборотной стороне обложки «Педагогической поэмы». Какие-то цифры, — возможно, в связи с только что взвешенными ягнятами.

— Объявление! — настаивал Кирикэ, радуясь, что Турку встретил его не так, как Нетя. — Объявление барабанщика я аннулировал. Товарищ Нетя уже знает, я ему сказал…

Турку, хотя и писал, но, казалось, внимательно слушал, и Кирикэ продолжал рассказывать… Но не успел он докончить, как одно из окошек сельсовета с шумом распахнулось и из него высунулся Дрон.

— Турку! — повелительно крикнул начальник. — Брось ты этого малого и иди сюда!.. Нетя! Икэ!.. Все на летучку… черт бы ее… — И окошко с шумом захлопнулось.

«Этот малый», разумеется, был Кирикэ, это его надо было «бросить». Его, который держал в руках все нити жульнических операций Дрона! Его, теперь отлично знавшего, что Дрон изменил объявление барабанщика!

Турку тотчас же поднялся; он ушел, задумчиво глядя на свои цифры… О Кирикэ он даже и не вспомнил.

«Меня, значит, не зовешь! — мысленно набросился на Дрона Кирикэ. — Хорошо же! Погоди ты у меня!»

Воинственно, одним движением руки расстегнув все пуговицы своей куртки, практикант Кирикэ решительно двинулся вслед за Турку… Но, сделав несколько шагов, остановился, привлеченный шумом, доносившимся с того места, где стояли весы: там собралась небольшая группа скандалистов.

На весах стоял человек-пугало. Его взвешивали, и он смеялся.

— А ну-ка, еще разок… — подзадоривал он того, кто его взвешивал. — Сколько ты сказал? Ха-ха!..

Услышав ответ, он завопил:

— Ну и мошенники же эти румыны! Ничего себе весы!

Возле весов стоял безбородый и, хихикая, одобряюще и покорно кивал головой, точно хотел сказать: «Несомненно, так оно и есть!..»

Было похоже на то, что все стоявшие у весов взвешивались только ради шутки, зная заранее, что весы у бригады скупщиков никуда не годные.

— Ха-ха-ха! — смеялось пугало, слезая с весов.

Кирикэ не вытерпел. Будь что будет, но он должен убедиться, действительно ли весы Турку врут.

Тогда уж он, комсомолец Стан Кирикэ, никого не пощадит!

Он подбежал к весам, бросил на них десятикилограммовую гирю, потом швырнул на чашу килограммовую, открыл весы и стал ждать с грозным видом.

Весы после такого обращения сперва заходили ходуном, скрежеща всеми своими рычагами, потом честно остановились в равновесии: латунные клювы застыли друг против друга.

— Ну и мошенники! — проговорило за его спиной пугало.

— Чем же эти весы плохи? — закричал Кирикэ, выйдя из себя. — Вот, пожалуйста, проверяйте, делайте с ними все, что хотите. Чем же они плохи?

Застигнутый врасплох, человек-пугало хмуро сдвинул брови над мутными глазами, медленно повернулся и пошел прочь.

— Ишь чего выдумали… весы! — услышал Кирикэ.

А безбородый, семеня за пугалом, одобряюще кивал своей маленькой головой, с укоризной глядя через плечо на Кирикэ.

— Весы в полном порядке! — не унимался Кирикэ, надеясь привлечь внимание крестьян, которые еще не разошлись. — Попробуйте сами! — обратился он к первому попавшемуся. — Попробуйте, чтобы все видели!

— Чего же пробовать?.. — отказался крестьянин, смущенно улыбаясь. — Это сельсоветские весы… мы их знаем…

— А если знаете, чего же смеетесь? Ведь весы правильные.

— Они-то правильные… да только…

— …только не для ягнят! — докончил за него, пыхтя, барабанщик, который выступал здесь уже не как официальное лицо и, отбросив свою кудреватую речь, говорил простым языком. — Весы правильные, — повторил он, — только для ягнят они не годятся… Ты тоже… с этими, что ли? Или…

«Или черт тебя знает с кем ты?» — мысленно добавил за него Кирикэ.

— Я пришел в сельсовет… — пояснил Кирикэ, пытаясь избежать прямого ответа, — и вот… попал как кур во щи.

Барабанщик не узнал его. Там, на дороге, он, может быть, даже не обратил на него внимания. Кирикэ это было на руку: он находился лицом к лицу с врагом, а если не с самим врагом, то сообщником врага. Надо было выпытать у него все… Дружелюбно улыбаясь, он мысленно разрабатывал подробный план: забросать несчастного барабанщика наводящими вопросами и заставить его во что бы то ни стало признаться во всем. Но в это время откуда-то раздался крик: «Дядюшка Пинтя!» — и барабанщик так внезапно устремился на зов, что Кирикэ, выдавая свои планы, невольно крикнул:

— Стойте!

Пинтя, удивленный, остановился.

— Вы привели сюда этих людей? Да?

— Я?! — искренне удивился Пинтя.

— Хотите сказать, что это не вы расхаживали по деревне с барабаном? Я же видел вас собственными глазами!.

— А! — Пинтя пожал плечами. — Так ты про барабан… — продолжал он миролюбиво, по-прежнему пыхтя, и видно было, что обвинительный тон Кирикэ ничуть не раздосадовал его. — Они, наши-то, собираются и без моего барабана. Интерес главнее всего…. Человек-то, он за деньгами куда хочешь побежит… Слышишь, — зовет меня кто-то, надо пойти посмотреть…

— Стойте! А объявление? Кто его изменил? Товарищ Дрон? Вы как будто бы говорили что-то… — продолжал Кирикэ, которому не терпелось поскорее узнать правду; но, увидав недоуменное лицо барабанщика, добавил помягче: — Ну, начальник бригады скупщиков… Его зовут Дрон. Он, да?

— Дроном его зовут?

— Это он был, да?.. здоровенный такой… вспыльчивый… в черной куртке и в сапогах…

— Ну и что?

— Он изменил объявление?

— Что изменил?

— Текст объявления…

— Да… я его даже не видел. Если… — Барабанщик стал рыться в карманах брюк, искать за пазухой, под кожухом и, достав наконец бумажку, протянул ее Кирикэ. — Вот оно, твое объявление! Кому же его менять!

— Но здесь же сказано, что «скупка производится по твердой, установленной цене», а вы призывали людей приходить и торговаться. Кто заставил вас изменить объявление?

В словах Кирикэ звучал такой гнев, что на сей раз это не ускользнуло от внимания Пинти. Фыркнув, он положил бумагу обратно и в свою очередь набросился на Кирикэ.

— Разве это я изменил? — кричал он, все больше возмущаясь. — Я или вы?.. Так вот запомни, что я тебе скажу: вы! Как надо было, так я и говорил. И правильно сделал. А уж коли зашла речь об изменении, так это вы сами изменили. Вы, ваша бригада, в первый раз в этом году. Хоть и изменили, но народ — на тебе: не хочет продавать на вес! — Он собирался еще что-то сказать, но у него перехватило дыхание, и он неожиданно умолк, нетерпеливо пожав плечами: дескать, надоело мне все! Потом, решив ответить тому, кто звал его, закричал, да так громко, точно находился на другом конце деревни: — Здесь я, э-ге-ге! Кто это меня там зовет? — и ушел с таким возмущенным видом, что Кирикэ не посмел остановить его.

Ему оставался только один выход — пойти к Дрону и крикнуть ему при всем честном народе: «Это — вы! Пинтя во всем признался!»

Он уже направился к сельсовету, но и на сей раз ему не суждено было попасть туда: рядом с ним, уже бог знает сколько времени слушая его и наблюдая, стояла Ленуца, дочка Датку. Высокая, гибкая, заложив руки в карманы своих зимних шаровар, она, добродушно смеясь, смотрела на него. «Переоделась! — с завистью подумал Кирикэ. — Кончила свой рабочий день!»

— Все еще нуждаешься в помощи, товарищ… я забыла твою фамилию.

— А я твою не забыл… ты работаешь на почте… — и Кирикэ назвал себя.

— Что у тебя случилось с отцом? — спросила она, показывая на барабанщика.

— Как?.. Разве ты его дочь, а не «дочь Датку»?

— Я Дочь Пинти Датку…

Это был неприятный сюрприз для Кирикэ: мало радости, когда твой отец — сообщник Дрона! Девушка же, казалось, гордилась своим отцом-барабанщиком. Кирикэ решил не говорить ей (а он собирался ей это сказать), что он всегда мечтал познакомиться с известной чемпионкой, знаменитой спортсменкой… Правда, тут мешали шаровары… но если некоторым девушкам они идут… даже очень идут… особенно спортсменкам… тогда… Но вместо этого он сурово заметил ей, что плохо, когда комсомолка «совершенно теряет бдительность», что отец ее — сообщник Дрона и что нет ничего удивительного, если «при подобных условиях» крестьяне и понятия не имеют о коллективных загонах для скота, не говоря уже о колхозах. И он подробно рассказал ей, кто такой Дрон и как он приструнит его и всех его сообщников и это пугало, которое все время бормочет «черт знает какие мерзости»…

Девушка, смеясь, начала объяснять ему. Но он, само собой разумеется, не сдавался. Однако и она не отступала, даже когда он стал понемногу отказываться от борьбы…

В конце концов после получасового горячего спора они расстались друзьями, договорившись непременно встретиться в Бухаресте, разумеется, если Ленуца, выйдя замуж за своего инженера, попадет еще в финал соревнований по легкой атлетике спортивного общества «Урожай».

Условившись об этом с Кирикэ, Ленуца ушла искать отца. Ведь она, собственно, к нему пришла: принесла ему еду….

Глубоко взволнованный, но с легким сердцем, Кирикэ поспешил в сельсовет, чтобы «поспеть хотя бы к концу совещания».

— Ведь это летучка! — с искренним сожалением сообщил он дочери Пинти Датку.

Совещание происходило в медпункте, который служил сельсовету комнатой для приезжих. Там стояли две железные кровати (на которых прошлой ночью спали, лежа поперек по двое на кровати члены бригады), круглый стол (на котором, разумеется, спал, скрючившись, практикант), три стула и белый шкаф со стеклянными дверцами, на которых красовались красные кресты, напоминающие, что здесь когда-то был медпункт или предвещающие его создание.

Кирикэ вошел в комнату на цыпочках. Наконец-то он узнал у Ленуцы всю правду: Пинтя Датку, барабанщик, изменил объявление по собственному почину, как ему взбрело в голову, ни с кем ни о чем не посоветовавшись. Дрон, Турку, Леве и Нетя не были замешаны в этом деле! Кирикэ узнал также, что в этих краях ягнята испокон веков продавались без всякого веса, так, на глаз. Пинтя Датку, изменяя текст объявления, руководствовался самыми добрыми намерениями:

Во-первых, он был уверен, что таким образом исправляет ошибку.

Во-вторых, если бы он, местный житель, заговорил о «твердой цене за килограмм», односельчане подняли бы его на смех.

И в-третьих, у самого Датку для продажи имелось четыре ягненка, следовательно, он, как и остальные владельцы, хотел продать свой товар, придерживаясь традиций местной мелкой торговли, традиций, унаследованных от прадедов и не являвшихся для него секретом. Новый метод продажи казался ему до поры до времени подозрительным, как все новое.

Впрочем, не измени он текста, крестьяне во главе с председателем сельсовета и всей партийной организацией (исключая Шолтуза, который не держал овец) все равно требовали бы продажи без веса!

Кирикэ вошел в комнату на цыпочках и скромно занял место в самом темном углу возле чугунной печурки. Ему было очень трудно взглянуть в глаза этим солидным людям: совесть его была нечиста, — ведь он так быстро, без всяких оснований их заподозрил!

Ему было трудно, но он должен был это сделать! Должен был хотя бы потому, что только он мог внести во все ясность. Он уже приготовил первую фразу: «По-моему, товарищи, наша основная ошибка состоит в том, что у нас нет ясного представления о психологии нашего клиента». (Решительный конец этой фразы: «ясное представление о психологии нашего клиента» — служил названием одному достопримечательному докладу, прочитанному когда-то неким К. Н. Стэнкуцэ, кандидатом экономических наук. Учеников коммерческого училища известили в последний момент, и они отправились на доклад все как один, даже не подозревая, что своим присутствием обязаны только чрезмерному усердию их директора и полному отсутствию усердия у организаторов доклада, которые забыли объявить о нем заранее и спохватились, увидав перед началом пустой зал.)

Дрон стоял возле стола, сдвинув шляпу на затылок, в распахнутой куртке; из-под нее виднелся расстегнутый пиджак и рубаха, три верхних пуговицы которой тоже были расстегнуты; нервно поглаживая свою жирную белую грудь, он ругал на все лады «Мясоторг», кооперацию, милицию, сельсовет и все учреждения подряд в лице их полномочных представителей, которые могли бы подготовить ему почву для деятельности, но ничего не подготовили.

Из всего сказанного им вытекало, что он хотел составить тут же на месте протокол, подписанный всей бригадой и председателем сельсовета; из этого протокола явствовало бы, что их бригада не могла купить ягнят, потому что «вся наличность» была куплена несколько дней назад кооперативной бригадой. Однако Турку был против подобного лживого протокола, Икэ Леве также, Нетя присоединился к их мнению…

Нетя стоял у окна и, хмуро поглядывая во двор, время от времени язвительно философствовал:

— Мы, так сказать, здесь заседаем, а эти со своими ягнятами там, так сказать, во дворе заседают. Мы что — покупать ягнят приехали или заседать?! Я лично не претендую, чтобы передо мной преклонялись. Если ты настоящий начальник и умеешь руководить, тогда я снимаю перед тобой шляпу, а если ты начальник, а руководить не умеешь, то, значит, ты жулик! И баста! Я…

Нетя предлагал другой «вариант»: бригада будет покупать ягнят без веса «через посредника» — некоего «товарища Каркалецяну из здешней деревни». (Услышав эту фамилию, Кирикэ нервно вздрогнул: ему стало ясно, что только незнание замом психологии клиента бросило его в лапы этого Каркалецяну, о котором он, Кирикэ, знал все от Ленуцы Датку и готов был в любой момент дать ему полную характеристику.) Итак, Нетя хотел, чтобы «посредник» Каркалецяну купил у крестьян ягнят без веса на свои деньги, в долг или даже на деньги бригады, а уж потом бригада перекупила бы у него ягнят по весу. Он, Нетя, ручался, что «посредник» купит ягнят по довольно низкой цене, чем обеспечит в дальнейшем при перекупке «определенный излишек, если так можно выразиться».

Турку не соглашался с предложением Нетя. Икэ Леве, как и прежде, поддержал Турку. Дрон не отставал от них, но, вероятно, подкреплял свою позицию чересчур уж оскорбительными выражениями по адресу Нетя и его «посредников», с которыми тот «снюхался», так что Нетя, защищая свою точку зрения с помощью еще более оскорбительных выражений по адресу Дрона, практически свел разговор к спору, примерно, на такую тему: «Не знаю, кто же из нас жулик почище, — я, открыто изложивший свое предложение, или ты, вылезающий со своим протоколом, чтобы сохранить ягнят для своего шурина-мясника! Хочешь сбить цену — и все для него! Я же знаю, что у вас общие деньги! Знаю и — баста!» Спор Дрона с Нетя все еще продолжался, но видно было, что он уже шел на убыль.

Икэ Леве не внес еще пока никакого предложения. Он сидел на стуле и старательно чистил пером цесарки свой мундштук.

— Эх, изобретатели! — философствовал он. — Черт знает, за что только деньги получают! Колеса, которые сами вертятся, изобрели… машины, что сами считают, тоже изобрели… а вот ягненка, существующего испокон веков, не могут заставить, чтобы он сам продавался!

Потом, обращаясь к Турку, добавил:

— Ну, ты кончил?

Видя, что Турку еще не кончил, он снова обратился к окружающим, весело шутя, как человек, отлично знающий, чего и почему он ждет.

Турку молчал. Он сидел на кончике стула и разрисовывал внутреннюю сторону обложки «Педагогической поэмы» какими-то иероглифами, которые, как удалось издали заметить Кирикэ, были похожи одновременно и на цифры, и на буквы, и на стилизованных муравьев, и на музыкальные ноты без линеек.

Кирикэ слышал все, что говорили, но почти ничего не понимал. Он от души радовался, что никто из членов бригады не изменял объявления, раскаивался в несправедливых подозрениях и восторгался сделанными им открытиями в области «психологии клиента». Одним словом, душа его была полна до краев и ничего другого уже не воспринимала.

— Товарищи, я… — начал он, но, увидев, как Дрон и Нетя удивленно оглянулись на него, смешался. — Я, товарищи… может быть, это и лишнее… и если без…

— Что тебе надо? Я же говорил тебе, чтоб ты не лез не в свое дело. Ну и не лезь! — одернул его Дрон. — Бормочет тут… — фыркнул он и, сразу же позабыв о Кирикэ, принялся расхаживать за спиной у Турку, заглядывая ему через плечо.

Кирикэ почувствовал, как пол заходил у него под ногами, точно подчеркивая его унижение, и это окончательно вывело его из себя.

— Товарищи, — снова начал он решительно-отчаянным тоном, — я, конечно, как практикант, не имею права… Но как комсомолец обязан…

И вдруг Кирикэ умолк. Ему показалось, что никто его не слушает. Турку писал, Дрон расхаживал у него за спиной, Нетя барабанил пальцами по стеклу, Леве продолжал чистить мундштук. Но он замолчал не потому, что его не слушали: он незаметно проникся атмосферой этого заседания и вдруг понял, что все, о чем только что говорилось, включая и его речь, не имело никакого значения. Значение имело то, что говорилось раньше, до его прихода, когда эти люди, вероятно, чуть не дошли до драки. Теперь для каждого из них имело значение лишь то, что скажет и сделает Турку.

Но Турку был глух и нем. Он продолжал исписывать обложку «Педагогической поэмы» своими странными знаками.

Глух и нем? Нет, это так показалось Кирикэ сначала. Теперь он прекрасно видел: Турку знал, что все следят за ним, знал, как следит за ним каждый в отдельности, не пропускал ни одного слова и взвешивал все, что они говорили, хотя и не поднимал глаз от своих заметок, которые теперь так сильно привлекали внимание Кирикэ, что он даже забыл, что хотел сказать.

Наконец Турку, жирно подчеркнув последние три иероглифа, закрыл книгу, сунул карандаш в карман и встал.

— Ты что-то хотел сказать? Ну что же, послушаем и тебя…

«И тебя»… Значит, остальные уже сказали свое слово.

Дрон и Нетя, заинтригованные, переглянулись, потом удивленно уставились на Кирикэ, словно только сейчас узнали, что он хотел что-то сказать.

— Я хотел сказать… о моих сегодняшних ошибках… и вообще о наших совместных трудностях… хотел сказать, что у нас нет ясного представления о психологии клиента: крестьяне не хотят продавать ягнят на вес, они не привыкли… и…

— И баста! — оборвал Кирикэ Нетя, подскочив к столу. — Я же сказал — нужен посредник. И баста!

Турку не обратил на него внимания.

— У нас нет ясного представления о… — казалось, он хотел повторить слова Кирикэ, перебирая их в уме. — Ну, а с покупкой ягнят, — продолжал он, обращаясь к нему, — как ты советуешь поступить?

О немедленном практическом решении вопроса Кирикэ не подумал: он весь был поглощен той радостной мыслью, что раньше других нашел объяснение создавшемуся положению.

— Они не хотят продавать на вес, — повторил он. — Здесь так не принято… и… я говорил с одним товарищем… с одной девушкой… и она мне рассказала… и об этом Каркалецяну тоже… она… — Кирикэ говорил все медленнее, все бессвязнее, пока наконец не умолк окончательно: он чувствовал, что Турку заранее знал все, что он хотел сказать. Знали это и Дрон, и Леве, и Нетя.

С минуту Турку разочарованно смотрел на него, потом, не сказав ему ни одного обидного слова, но и не подбодрив, хотя бы сочувственным знаком, повернулся к нему спиной и сказал, обращаясь к остальным:

— Ягнят… мы будем покупать без веса. Мы сами! Без всяких посредников, ложных протоколов и… излишков!

Нетрудно было заметить, что Дрон и Нетя ожидали от Турку любого предложения, только не этого. Оба смотрели в землю, не то обрадованные, не то испуганные и подозрительные, не зная, верить ли своим ушам, не смея взглянуть ни на Турку, ни друг на друга… Икэ Леве, посасывая мундштук, безмятежно мурлыкал свою песню с видом человека, который услышал именно то, что ожидал. Турку пояснил свое решение фразами, звучащими, как пословицы:

— Невыполненное распоряжение, — говорил он, — является распоряжением нарушенным. Распоряжение нарушенное, а потом выполненное, остается распоряжением выполненным: это формальное нарушение, если оно делается в целях фактического выполнения.

Водя пальцем по обложке «Педагогической поэмы», где были выведены три подчеркнутых иероглифа, Турку сообщил им, сколько по его подсчетам они должны платить за крупного ягненка, сколько за среднего и сколько за мелкого, чтобы максимально приблизиться к установленной твердой цене за килограмм.

— А разница… если заплатим больше? — пробормотал Нетя, не поднимая глаз от земли.

— Разницы не будет! — заверил его Турку.

— А если заплатим меньше? — не успокаивался Нетя, чуть-чуть приподняв веки.

— Меньше не заплатим! — снова успокоил его Турку. — Идет?

— Другого выхода нет! — согласился Икэ Леве, как показалось Кирикэ, насмешливо поглядывая то на Дрона, то на Нетя.

— Идет? — повторил Турку и, приняв общее молчание за согласие, направился к двери.

— Тогда пошли!

Турку, а следом за ним и Икэ Леве вышли из комнаты.

— На твою ответственность! — крикнул ему вслед Дрон так громко, что лицо его налилось кровью. — Ты сказал, что это решение партии? Сам и отвечай!

Так как ответа от Турку не последовало, Дрон накинулся на Нетя, который, казалось, только и ждал ухода Турку, чтобы наброситься на Дрона.

Видно было, что они обвиняли друг друга, говоря что-то быстрым и злобным шепотом.

Кирикэ пошел вслед за Турку. Совершенно сбитый с толку, он не понимал, что произошло с ним, с бригадой. На пороге он остановился, недоуменно глядя на Дрона и Нетя: он прекрасно помнил, что Турку не говорил ни о каком партийном решении. В отупении застыв на месте, он слушал.

Нетя упрекал Дрона, что тот позволил Турку «присвоить себе излишки»… Дрон попрекал Нетя «посредником», а Нетя Дрона — шурином-мясником… Не прошло и минуты, как Кирикэ снова все уразумел: его бригада состоит из четырех «отъявленных разбойников»!

Четверо «разбойников», которым крестьяне, опасавшиеся обмана и думавшие, что их водят за нос, уже готовы были сдаться добровольно! Четверо «разбойников», которые отправились на промысел, причем каждый намеревался действовать по-своему: Дрон — с помощью своего шурина, Нетя — с помощью «посредника», а Турку и Леве, объединившись, сами оказались посредниками и орудовали, как настоящие разбойники с большой дороги!

Опустив голову, Кирикэ все же решительно двинулся вслед за Турку: «Я выведу вас на чистую воду!»

Но не успел он дойти до двери, ведущей во двор, как его догнали Дрон и Нетя. Они уже с грехом пополам пришли к какому-то соглашению.

— Смотри за ним в оба! — поучал Нетя Дрона, вероятно имея в виду Турку.

— А ты не спускай глаз с Леве! — бросил ему Дрон.

Все трое выскочили во двор.

Турку и Леве стояли в нескольких шагах от двери. Они ждали, пока к воротам подойдут испуганные ягнята — их было штук десять, — подгоняемые пугалом, то есть Каркалецяну.

— Бррр! — густо мычал Каркалецяну.

— Бр-бр-бр-бррр! — вторил ему тоненьким голоском его приятель, безбородый.

Но ягнята, ошалев от разносившегося по всему двору блеяния, кидались то в одну, то в другую сторону и скорее топтались на месте, чем двигались вперед.

Крестьяне сгрудились посреди двора, и по тому, как они стояли, как смотрели на появившуюся из дверей бригаду, по тому, как иные из них все еще оглядывались на своих жен, которые, столпившись за забором, издали наблюдали за происходящим, трепеща от страха, надежды и сомнения, Кирикэ понял, что они за это время тоже приняли какое-то решение. У них был и вожак: высокий одноногий инвалид, с рыжими волосами, стоявший впереди всех. Он как раз направился, прихрамывая, навстречу бригаде, но остановился, не дойдя нескольких шагов, очевидно, опасаясь вспугнуть ягнят Каркалецяну. Крестьяне шли за ним следом.

— Бррр! — подгонял Каркалецяну свое маленькое стадо, двигавшееся по коридору, который образовался между толпой крестьян и пятью скупщиками, стоящими возле сельсовета.

— Бр-бр-бр-брррр! — тотчас же отзывался безбородый.

Поравнявшись с бригадой или, точнее, с Нетя, как заметил Кирикэ, Каркалецяну, казалось, хотел остановиться, но потом раздумал, презрительно оттопырил нижнюю губу и, жестом призвав в свидетели инвалида, пробормотал, указывая на бригаду (Кирикэ заметил, что он указал главным образом на Нетя!):

— Ну и жулики!..

— Куда ты? — спросил Турку, не обращая внимания на его бормотание.

— Домой! — отрезал Каркалецяну, потом продолжал, обращаясь к ягнятам, как будто это краткое «домой» тоже было адресовано им:

— Бррр!

— Бр-бр-бр-бррр! — вторил ему безбородый, качая головой.

— Так ты не будешь продавать? — настаивал Турку.

Каркалецяну, сделав знак безбородому, чтобы тот гнал ягнят дальше, решительно подошел к Турку, но ответил, обращаясь к Нете:

— Ты же мне подал знак, что дело не выгорит… — И он указал на окошко, откуда Нетя подал ему знак. — Что же, теперь — на попятную?

— А, твой посредничек, — громко произнес Турку, даже не взглянув на Нетя.

— Я же в долг купил… — прибавил с упреком Каркалецяну, по-прежнему обращаясь к Нетя.

Потом, видя, что Нетя молчит, буркнул:

— Подвел ты меня…

Кирикэ смотрел то на одного, то на другого, вернее сказать, подстерегал то одного, то другого и ждал своего часа…

О «посреднике» Нетя Ленуца знала все. Значит, кое-что знал и Кирикэ.

Звали его Драгомир Каркалецяну, и он считался лишь наполовину местным жителем: родился и вырос-то он здесь, но когда ему исполнилось десять лет, его взяли к себе в Бухарест какие-то родственники, и он так и остался там. Это случилось вскоре после крестьянского восстания тысяча девятьсот седьмого года.

Отец его был управляющим у местного помещика Гарабецяна, владельца «восьми холмов» с лесами, лугами, садами, виноградниками, каменоломней и скотоводческой фермой.

Каркалецяну-управляющий умер от пьянства через несколько месяцев после того, как отдал кому-то на воспитание сына, оставив жене дом, хуже которого и придумать было трудно (две клетушки), и фруктовый сад (пять погон[5] — одни старые дуплистые сливы, а между ними — лужайки). С этим хозяйством вдова Каркалецяну прожила еще сорок лет, похоронив двух незаконных мужей, пришедших из чужих мест, которые тоже были по очереди управляющими у того же самого помещика Гарабецяна и такими же безнадежными пьяницами, как их предшественник.

Летом тысяча девятьсот сорок девятого года мать Каркалецяну умерла от старости.

Несколько месяцев после ее смерти дом пустовал: ключи лежали в сельсовете, сливы обрывали хозяйничавшие в саду дети, а траву — бродячая скотина.

В том же году, поздней осенью, как-то утром соседи заметили, что из трубы заброшенного дома еле-еле выбиваются клочья дыма, как из давно не топленной печи, куда наложили сырых сучьев.

Во дворе стояла тележка весьма странного вида, состоявшая из пяти частей: два мотоциклетных колеса, туго обмотанных толстой конопляной веревкой, игравшей роль шин; между колесами железный стержень, на стержне небольшая платформа (несколько досок, скрепленных, точно в насмешку, проволокой от звонка и обручами от бочки и, наконец, крепко привязанная к краю сиденья своеобразная упряжь для человека, (чтобы он мог тянуть тележку), сделанная из скрученного шелкового шарфа. На платформе, закрепленной намертво двумя подпорками, лежали сваленные в кучу всевозможные старые вещи, судя по всему, составлявшие хозяйство крестьянина-вдовца, привыкшего к городскому образу жизни: из-под покрывала торчал носик никелированного кофейника, из-под треноги для котелка высовывался маятник стенных часов, — самих часов не было видно, — они лежали в мешке; связанные концами веревки, которой был перехвачен другой мешок с кукурузной мукой, висели, точно розовые сосульки, едва различимые среди связки лука, две огромные раковины из Адриатического моря, вделанные в изящный жестяной якорь. И все в таком же роде: свертки, мешки, ящики, свидетельствующие о том, что, как это ни странно, тележка, хотя и казалась непрочной, вполне могла соперничать с настоящей большой телегой. Нашелся бы только человек, который был бы в силах сдвинуть ее с места! На куче пестрого скарба, господствуя над ним, защищая его и придавая ему даже несколько угрожающий вид, лежал совершенно новенький моток колючей проволоки весом по крайней мере в тридцать — сорок килограммов.

Когда вокруг необыкновенной повозки стала собираться толпа любопытных, — обитатели деревни от мала до велика, — дверь дома со скрипом отворилась, и в нее с трудом протиснулся толстый, как бочка, старик, в одежде не городской и не крестьянской, но такой же пестрой, как его багаж. Пыхтя и все время моргая глазами, красными от бессонницы, дыма, усталости и высокого давления, он охватил всех разом хитрым и холодным взглядом и пробурчал себе под нос в первый раз: «Ну и мошенники!» Эти слова кое-кто из крестьян принял по наивности за особого рода приветствие.

Когда толстяк подтащил свою тележку поближе к дому и начал разгружать вещи в сени, кто-то, выражая общее недоумение, попытался завязать с ним разговор:

— Вы что же… жить здесь будете?

— Ага! — уверил его толстяк, продолжая разгрузку.

— Видать, договорился с сельсоветом… — пытался вызвать его на откровенность другой. — Дом заброшенный. Того и гляди развалится…

— Ну, мы бы знали тогда… ведь это временный комитет решает…

— А земля-то как же? А сад?

— Черт бы побрал этих собак! Даром только хлеб жрут! Входит в деревню всякий кому вздумается, дверь взламывает, а они — хоть бы что! Ведь ни одна ночью не залаяла! И как это он только пробрался сюда со своей таратайкой — черт его знает!

Толстяк спокойно, с уверенным видом продолжал заниматься своим делом, а люди, видя, что он не обращает на них никакого внимания, говорили все, что им приходило в голову, лишь бы услышать от него хоть слово.

Но не тут-то было!

Разгрузив тележку, толстяк разобрал ее на части, втащил их в сени и вышел во двор, неся ящик с инструментами. Он починил дверной замок, который взломал, входя ночью, вместо колец прибил две ручки, вырванные из окон какого-то вагона, швырнул ящик в сени, запер дверь на замок, потом постоял с минуту на месте, рассматривая своих соседей. Потирая руки о бедра, он хитро заглядывал людям в глаза, словно говоря, что теперь, когда работа окончена, он готов ответить на любой вопрос.

В вопросах недостатка не было. А ответ на все вопросы последовал только один:

— Ну, чего собрались? Своего дома, что ли, нет? Я милостыню не подаю!

После этой немногословной речи он презрительно оттопырил нижнюю губу и, пыхтя, обратился к одному из мальчишек:

— Ты знаешь, где находится милиция?

— Знаю…

— Такой маленький, а уже мошенник! Веди меня туда… А потом во временный комитет!

И, схватив мальчонку за руку, он двинулся за ним вразвалку, с равнодушным видом.

— Сам ты мошенник! — крикнул ему кто-то вслед, сообразив наконец, что этот человек, пришедший ночью в деревню, человек, на которого не залаяли собаки, который не задумываясь взломал дверь дома, где теперь поселился как хозяин, человек, совершивший столько дел и еще бог знает что намеревавшийся совершить, обозвал своих соседей «мошенниками». Не они его, а он их!

После того как вновь прибывший побывал в милиции и во временном комитете, любопытство деревенских жителей было полностью удовлетворено.

Они имели дело не с посторонним человеком, а с законным хозяином дома — Драгомиром Каркалецяну, который еще мальчиком, сорок лет назад, уехал отсюда к родственникам в Бухарест. Тогда у него была кличка Пилу, так же как у его отца: не сокращенное от «Копилу»[6], а чисто местное — от возгласа «Пил», с которым помещик Гарабецян натравливал собак на зверя, а своего управляющего на крестьян.

К вечеру вся деревня уже знала его несложную биографию:

Родственники из Бухареста, взявшие его на воспитание, дали ему новое имя и фамилию — Драгомир Петреску. В течение тридцати лет он работал торговым служащим, разбогатев во время второй мировой войны в Транснистрии[7]. Но с падением приспешников Антонеску фирма, где он работал, ликвидировалась. Неоднократно привлекаемый к суду по делу о военных преступниках, Драгомир Петреску все же вышел сухим из воды: на этот случай у него были припасены всякого рода спасительные документы, которые он предъявлял в милицию как трофеи. Одно время он был купцом и имел собственную вывеску: «Продовольственная лавка П. Д. Петреску». Его небольшая палатка находилась на площади Тунарь, и там он продавал мясо, фрукты, овощи и различные сорта сыра, частью украденные с государственных складов, частью со складов королевских ферм. В конце концов его поймали с поличным и приговорили к двум годам и восьми месяцам тюремного заключения. Выйдя на свободу, мошенник оставался в Бухаресте, пока ему не удалось переменить фамилию и снова стать Каркалецяну. Потом он вернулся в родное село, где сделался, по словам Ленуцы Датку, скорее с помощью тогдашнего секретаря временного комитета, чем с помощью своих слишком запутанных и многочисленных документов, Драгомиром Д. Каркалецяну, крестьянином-середняком по прозвищу Пилу.

Со временем он стал в деревне своим человеком. Быть может, у него было больше странностей и тайн, чем у других, но права и обязанности, как и у всякого другого.

И нельзя сказать, что Пилу не умел пользоваться своими правами.

Он привел в порядок свой сад. Из обрубленных сучьев сделал колья и окружил свою собственность двумя рядами колючей проволоки. Потом пропадал дня три где-то в соседних деревнях и вернулся оттуда с коровой. Соседи поняли, что у Пилу отложены денежки. Но он не стал держать корову дома, а отдал ее на присмотр некоему Василикэ Гебу, безбородому, худому, немного придурковатому старику, жившему вместе со своей старухой на отшибе — в лачуге, на крохотном кусочке земли. С тех пор Геб точно присосался к Пилу и ходил за ним как тень. Ежедневно он приносил ему кувшин кипяченого молока, повсюду сопровождал его и всегда поддакивал ему с такой уверенностью, словно считал Пилу пророком, способным разрешить глубочайшие тайны вселенной двумя словами: «Ну и мошенники!» К тому же он служил ему чем-то вроде посла в его многочисленных деловых связях с односельчанами.

Именно через этого безбородого Геба Пилу Каркалецяну узнавал, кто в чем нуждается: одному нужно было горючее, другому — шестерня для веялки, третьему — черепица, бетон, несколько кубометров досок, цемент, мешки, веревки, купорос, даже цыплята, вывезенные совхозом из Голландии, и многое другое — вещи, которые в то время трудно было раздобыть, товары, за которыми надо было ходить бог знает куда, — на дальние склады, вооружившись всякого рода бумажками — разрешениями и распределениями, также нелегко достававшимися.

Через того же Геба Пилу Каркалецяну предлагал достать тот или иной дефицитный товар.

— А разве у Пилу есть доски?! — удивлялись сначала люди (или цемент, или веревки, или купорос).

— Были бы деньги, — вздыхал безбородый.

— Безбородый говорил мне, что у тебя где-то есть доски… — делал кто-нибудь попытку обратиться непосредственно к Пилу.

— Вот мошенники!.. А что же, может быть, и есть…

Время от времени дом Пилу пустел, на двери вешался замок. Но потом в одно прекрасное утро (собаки не оповещали об этом) на его дворе снова появлялась знакомая тележка, нагруженная досками, черепицей, бетоном, горючим, а иногда и привязанная к какой-нибудь телеге, нагруженной подобным же товаром…

Нетрудно было разгадать секрет его снабженческих операций.

Он отправлялся прямо туда, где находился нужный ему товар. Если это был строительный материал — то на стройку, независимо от того, кто и что там строил. Если речь шла о голландских цыплятах или об опрыскивателе для виноградника — то в государственное сельское хозяйство. Всюду он входил, как к себе домой, и самым естественным тоном говорил, что именно ему надобно и сколько бы он мог за это заплатить. Он говорил об этом совершенно открыто, как будто ему самому, да и человеку, с которым он имел дело, давным-давно уже ясно, что государственные стройки, склады и хозяйство для того только и существуют, чтобы они могли торговать не принадлежавшим им товаром. Если Пилу находил такого человека, то покупал. Если не отыскивал его на одной стройке — отправлялся на другую. Потерпев неудачу в одном месте — устремлялся в другое. Покупая, не забывал своей любимой присказки: «Ну и мошенники!» А не найдя сообщника, прикидывался дурачком и старался улизнуть до скандала… но и тут не обходился без своего любимого выражения!..

Со временем он приобрел себе постоянный круг покупателей и еще более постоянный круг поставщиков. Так, прежние староста и председатель временного комитета были у него в долгу, да и теперешний председатель сельсовета не отставал от них, а Шолтуз, секретарь партийной организации, пребывал в полном неведении. Пилу никто не мешал заниматься своими делишками, и деревенские жители считали его полезным человеком.

Позже, когда районные магазины стали свободно отпускать товары, которые Пилу продавал «из-под полы», он не переменил своего занятия: снизив цены поставщикам краденых товаров и обеспечив себе таким образом прибыль, он продавал теперь товары дешевле, чем в магазинах, конкурируя с государством.

Комсомольцы во главе с Ленуцей Датку все время собирались «поставить вопрос о Пилу», но не знали, «перед кем его ставить».

Один милиционер под влиянием Ленуцы пытался выследить Пилу. Но тот пронюхал об этом и некоторое время не высовывал из дому носа. Зато вместо него действовали другие — его высокопоставленные сообщники во главе с бывшим председателем сельсовета: милиционер-комсомолец в течение одной ночи был повышен в чине и переведен на работу в Бая-Маре…

Кирикэ смотрел то на Турку, то на Пилу, то на Нетя и ждал своего часа. То есть того момента, когда он, собрав все необходимые данные, крикнет наконец: «Все! Хватит! Зовите милицию!»

А данных действительно было уже много.

Как только ягнята Пилу прошли, инвалид, а за ним и все крестьяне, подошли к Турку.

— За сколько он их купил? — спросил Турку хромого, показывая на ягнят.

Безбородый Геб, услышав этот вопрос, бросил ягнят посреди дороги и подошел, чтобы продемонстрировать Турку обычными вздохами и покачиванием головы свою полную солидарность с Пилу.

Инвалид равнодушно назвал цену, обещанную толстяком Безбородому.

— Мы даем больше…

— У нас не принято продавать на килограммы! — сухо заявил хромой.

— Я не сказал, что мы будем покупать на вес, хотя это было бы выгоднее для вас и нам легче… но раз уж нельзя, мы заплатим за штуку… Идет?

— Ну и мошенники!

— Теперь насчет цены, — продолжал Турку, не обращая внимания на Пилу. — Мы рассчитали так, чтобы она была как можно ближе к государственной… Так что, может, мы и «мошенники», но мы заплатим больше, чем он…

И, показав локтем на Пилу, Турку добавил:

— …который, видать, честнее честного, раз вы придаете ему ягнят себе в убыток, а он зарабатывает на вашей шкуре. Не правда, что ли?

— Говори, сколько дадите… — потребовал Пилу. Турку задумался на минуту, глядя на крестьян, которые с заметным волнением ждали его ответа.

Почувствовав, что «его час» приближается, Кирикэ поспешно застегнул свою куртку, удивляясь, что не может сдержать дрожи в руках. У него уже не оставалось никаких сомнений: цена, названная Пилу, была прямым грабительством, так что Турку, новый «посредник», шел уже по протоптанной дорожке, — он собирался переманить крестьян на свою сторону, пообещав им за штуку на десять — двадцать бань больше.

Когда же Турку назвал свою цену (почти вдвое большую, чем та, какую давал Пилу), Кирикэ судорожно глотнул слюну и быстрее прежнего с дрожью в руках одним резким движением расстегнул куртку.

Стоя за спиной Турку, Дрон и Нетя, точно ошпаренные, переругивались, обмениваясь знаками:

— Вот тебе и твой человек! — упрекал Нетя Дрона.

— Да нет, это ты все на него надеялся! — огрызался Дрон.

Инвалид, слышавший, как торговались между собой Пилу и Василикэ Геб, не ожидал, что его переговоры с бригадой закончатся так быстро и увенчаются такой победой. Повернувшись к своим односельчанам, он очутился лицом к лицу с Пинтя Датку, и оба погрузились в молчаливое раздумье.

— Вот оно что! — простонал Пилу.

— Так, так! — по привычке поддакнул безбородый, но, вместо того чтобы кивнуть головой, робко схватил Пилу двумя пальцами за рукав и заскулил:

— А ведь они… хорошо платят, а?

— Ты тоже мошенник! — разом унял Пилу его страсть к комментариям, да так сердито, что Икэ Леве прыснул со смеху.

Кирикэ уже решительно ничего не понимал! Он видел, как Турку, до сих пор молчавший как пень, заговорил сразу с тремя крестьянами, потом видел, точно сквозь туман, как молодая крестьянка, решительно махнув остальным обеими руками, громко смеясь, легко перемахнула через забор, мелькнув на миг крепкими, белыми коленками, видел, как другие женщины, вытащив доску из забора, хлынули во двор и смешались с мужчинами, забрасывая их вопросами, видел, как Турку приспособил к делу сперва Нетя, а потом и Дрона, видел, как он договаривался о чем-то с Икэ Леве, который как раз ударил по рукам с инвалидом, и не успел Кирикэ опомниться, как и его самого взяли в работу.

— Есть у тебя записная книжка? — услышал он совсем рядом голос Турку. — Я буду диктовать, а ты пиши. Раздели страницу на пять колонок; в каждой колонке графа — фамилия продающего, сколько крупных ягнят, сколько мелких и сколько средних, против каждого — сумму прописью, общее количество ягнят, общая сумма денег…

— Ягнятки — деньжатки; деньжатки — ягнятки! — весело шутил доброжелательно настроенный Датку-барабанщик. — Прямо как панорама!

— Пиши и говори вслух, что пишешь, — весело продолжал Турку наставлять Кирикэ. — Чтобы не было ошибок. Хорошо?

Хорошо? Кирикэ уже потерял всякое представление о том, что на свете считается плохим и что хорошим! Турку действительно превзошел все его ожидания, но вовсе не так, как предполагал Кирикэ: он назвал цену значительно большую, чем ожидали крестьяне и сам Кирикэ. Когда Турку говорил об этой цене в медпункте, где не было посторонних, Кирикэ не придал ей значения. Но объявленная здесь, в присутствии всего народа, непосредственно после того, как была оглашена цена, предложенная Пилу, — она — эта цена Турку — показалась Кирикэ чрезмерно высокой. Подтверждение своим мыслям он читал на лицах крестьян: они были более чем довольны! Однако цена Турку, как предполагал Кирикэ, значительно превосходила государственную цену. Чем же это объяснить? Турку, наверно, почувствовал, что Кирикэ следит за ним, и со страху хватил через край. Или, может быть… Нет, не может быть, а скорее наверняка здесь шла речь о каком-нибудь — бог уж знает каком — бандитском новом методе, более коварном, чем метод с «посредником».

Разделив свой блокнот на графы, Кирикэ крепко стиснул зубы. Он, разумеется, принял решение: «Коли так, я выведу вас на чистую воду со всеми вашими методами».

Икэ Леве определял размер ягнят: крупные, средние, мелкие.

Турку назначал цену и платил деньги. Кирикэ старательно записывал, а Нетя и Дрон, окруженные ребятишками, которые делали за них всю работу, принимали купленных ягнят и, согласно установленным категориям (крупные, средние, мелкие), запирали их в трех загонах сельсоветских конюшен.

— Датку Пинтя! — выкрикивал Турку. — Три крупных, два средних, мелких нет… Правильно?

— Правильно! — соглашался барабанщик.

— Общее количество? Общая сумма? — проверял Турку Кирикэ.

Кирикэ называл.

— Правильно! — соглашался барабанщик, получая деньги.

— Следующий… Драгомир Каркалецяну Пилу!

Пилу действительно явился продавать ягнят, которых он только что купил у своего приятеля Василикэ Геба.

— Правильно? — спросил Турку у него, так же как у всех остальных, назвав общее количество ягнят и общую сумму.

Удовлетворенный, Пилу пробормотал на сей раз только самый конец своей излюбленной поговорки и, принимая деньги, на секунду холодно и хитро взглянул Кирикэ в глаза.

Возле Пилу вертелся безбородый и не переставая кивал головой, но не одобрительно, как прежде, а страдальчески, жалобно.

— Моих ягнят, — хныкал он, умоляюще глядя на Кирикэ, — ты на него записал…

— Откуда они твои-то? — с искренним возмущением пыхтел Пилу, пересчитывая деньги. — Ты же мне их продал!.. Тоже мошенником стал!

— Ты мне даже не заплатил… Во всем меня обманываешь…

— Молчи, дурак! Ты что, слепой, не видишь, что я деньги получаю, чтобы тебе заплатить…

Кирикэ, не в силах скрыть злобного удовлетворения, повернулся к ним спиной.

Через час все ягнята были куплены.

Крестьяне ушли. Ушел и Пилу в сопровождении безбородого. Остались одни ребятишки.

— Ну, а теперь на весы! — решительно произнес Турку.

Кирикэ по-прежнему все записывал. Икэ Леве пошел звонить, чтобы прислали машину.

Окончательные итоги были подведены в медпункте: куплено было сто девяносто четыре ягненка — шестьдесят два мелких, пятьдесят пять средних и семьдесят семь крупных; заплачено в общем на восемьсот двадцать два лея меньше, чем если бы покупали на вес. Крестьяне проиграли на каждом крупном ягненке по пять лей, на среднем — по четыре и на мелком — по три пятьдесят.

— Ты, сударь, дело знаешь! — с уважением заявил Нетя, в какой-то мере удовлетворенный и желая на всякий случай подольститься теперь к Турку. — Я снимаю перед тобой шляпу и — баста!

— Он-то? — подхватил Дрон, как будто удивленный, что Нетя мог сомневаться в деловой хватке Турку. — Чтобы он да не знал!

Кирикэ ждал «своего часа». Теперь-то уж он понял все: дело было вовсе не в новом методе. Цена Турку не была чрезмерной. Он поступил так, как поступил бы любой «посредник», с той только разницей, что, опасаясь скандала, благоразумно высчитал, чтобы обеспечить себе скромный излишек.

— Теперь подсчитай, какая разница приходится на человека, — попросил его Турку. — И оставь одну пустую графу.

Кирикэ подсчитывал и записывал, недоумевая, зачем все это нужно. Турку помогал Кирикэ, следя за тем, что он писал, а Нетя и Дрон вертелись у них за спиной, ссорились и снова мирились, говоря вслух то, что, по мнению Кирикэ, Турку думал про себя.

— Разница на человека! — фыркал Дрон. — Напрасная потеря времени! Понимаю, когда имеется нехватка… можно еще выкрутиться, вывернуться… Ее можно как-то оправдать: за счет недостачи, смертности и черт знает еще чего… В общем, как-нибудь приводишь все в боевую готовность! Но излишек — это же верная гибель! Угодишь в тюрьму как пить дать!

— Аминь! — поддержал его Нетя, хотя по выражению его лица было видно, что он не согласен с Дроном. — Излишек, это, если можно так выразиться, преднамеренное воровство. А закон этого, так сказать, не прощает, кто бы ты ни был…

— Не прощает!

— Машина будет через два часа! — крикнул Икэ Леве, появляясь в дверях.

Турку не обратил на него внимания, лишь кивнул головой в знак согласия и продолжал заниматься своим делом.

— У нас получился излишек… — печально сообщил Икэ Нетя.

— С этим делом в два счета попадешься! — огорченно подхватил Дрон.

Икэ, весело мурлыкая, грыз конец своего мундштука.

Наконец Дрон не выдержал:

— Нет, тут и погореть недолго! Я себе не враг! Надо… привести все в боевую готовность, разделить, закопать!

— Иначе… — спохватился Нетя, — верная тюрьма и… баста. С недостачей дело куда легче. Он прав. А с излишком… что поделаешь? Только один выход — разделить, закопать и… Это же не воровство. Торговля — дело известное: сегодня найдешь, завтра потеряешь…

— В другой раз, может, будет у нас недостача, — поддержал Нетя Дрон. — Чем мы ее тогда покроем? В торговле без запасного капитала… нельзя.

Икэ мерил комнату вдоль и поперек большими шагами, мурлыча себе под нос все тот же припев известного партизанского марша.

Покончив с вычислением разницы, Кирикэ опять же по просьбе Турку и под его непосредственным наблюдением подвел окончательные итоги: он перечислил все, что было куплено в этот день бригадой, причем из расчета, что ягнята оплачивались по весу, а не поштучно.

Прежде чем позвать милицию, Кирикэ хотел увидеть, кто и как будет подделывать подписи крестьян.

Проверив все еще раз, Турку протянул ему ведомость и поднялся.

— Ну, хватит болтать глупости! — сказал он, обращаясь ко всем, и спокойно, точно он был начальником бригады, стал отдавать распоряжения. — Икэ останется здесь: поедет на вокзал, погрузит ягнят и догонит нас в Томешть. Завтра ведь мы переходим в Томешть? — обратился он к Дрону. — Так у тебя там в графике сказано?.. Я, Дрон и Нетя будем в Томешть еще сегодня вечером: подготовим почву, поговорим с людьми, весы раздобудем. Теперь дело пойдет легче, когда станет известно, что было здесь сегодня. Кирикэ останется в деревне и в случае надобности посоветуется с Икэ…

И, обращаясь к Кирикэ, он продолжал:

— Позовешь людей обратно… с барабаном, по радио, как хочешь… объяснишь им все, заплатишь разницу, пусть каждый подпишется в ведомости. В другой раз они сами попросят купить у них ягнят на вес. А потом догонишь нас в Томешть — сегодня же ночью: километров пять отсюда, а то и меньше… погода хорошая… А хочешь, вскочи на полустанке в товарный — за десять минут доедешь. У кого есть возражения?.. Дрон, ты начальник, говори!

Дрон, застигнутый врасплох, не возражал. Растерянно глядя на Нетя, он кивнул головой, заглушив свое разочарование потоком ругательств по адресу торговли вообще. Нетя, тупо глядя на Дрона, уныло пробормотал: «Понятно, так сказать», — показывая этим, что он скорее одобряет ругательства Дрона, чем решение Турку. Икэ Леве, вероятно зная, что в его согласии никто не сомневался, замурлыкал вместо партизанского марша песню, приводившую Нетя в бешенство, еще когда они ехали в телеге.

Стан Кирикэ, все еще не веря своим глазам, стоял с ведомостью под мышкой и машинально подсчитывал в уме те восемьсот двадцать два лея, которые он должен был разделить между крестьянами.

— Ты согласен, товарищ практикант? — спросил его Турку.

Взглянув на него, Кирикэ вдруг сообразил, что Турку прекрасно понимал, что происходило у него в душе, да и вообще знал все с самого начала.

Все-все-все!

Кирикэ душила радость, вызванная сделанным им открытием, радость, смешанная со страхом, стыдом и раскаянием!

Но, очевидно, Турку не обиделся на его молчание.

Не прошло и двадцати минут, как по радио прозвучал четкий голос Кирикэ: он приглашал тех, кто продал ягнят, прийти в сельсовет, где «товарищ Кирикэ, представитель бригады скупщиков, разделит деньги, оставшиеся после взвешивания ягнят и переоценки их в соответствии с твердой ценой, установленной государством». Чтобы облегчить себе работу, он дважды зачитал список фамилий и разницу в деньгах, указанную против каждой из них.

Он снова проделал путь от клуба до сельсовета, на сей раз в куртке, небрежно застегнутой всего на две пуговицы. Он шел размеренным шагом, с хозяйским видом, как человек, который знает, что на него устремлены взгляды всей деревни, стараясь как можно реже, словно невзначай, ощупывать карман с деньгами.

Около сельсовета уже толпились люди.

Кирикэ приближался к ним уверенно, ожидая услышать еще издали доброе слово, вопрос, шутку… Но крестьяне, увидев его, тотчас замолчали. Они казались хмурыми и озабоченными.

Он вошел в сельсовет, чтобы посмотреть, свободен ли медпункт.

Никто не последовал за ним.

В медпункте не было ни души.

Воодушевленная беседа, завязавшаяся после его ухода, внезапно прекратилась, как только он показался на пороге.

— Заходите, товарищи! — крикнул он, удивленный, с порога. — Начинаем!

Вначале крестьяне только подталкивали друг друга, потом двинулись все разом, громко стуча своими тяжелыми, подкованными башмаками.

Положив возле себя деньги, Кирикэ вздохнул, взял список и печальным голосом прочитал первую фамилию: Кожеску Думитру.

Думитру Кожеску, человек лет сорока, смуглый и неказистый на вид, вместо того чтобы подойти к столу, где его дожидался Кирикэ, точно прирос к бревенчатому полу и, подозрительно, исподлобья глядя на него, раздраженно сказал:

— Я — Думитру Кожеску. Что надо?

— Вот… тут… разница… — робко пояснил Кирикэ, совершенно не понимая, откуда такая враждебность. — Вам причитается получить двадцать один лей пятьдесят бань. Ведь объявляли по радио…

— Что такое объявляли? — ощетинился Кожеску.

— Иди получай деньги! — подталкивал его хромой, оказавшийся, как успел узнать Кирикэ, новым председателем сельсовета.

— Нет, пускай он сам скажет! Тебе-то что надо? — набросился Кожеску на хромого.

Потом снова обратился к Кирикэ:

— Что объявляли?

Кирикэ постарался как можно обстоятельнее объяснить, откуда взялась эта разница.

— Гм! — колебался Кожеску, снедаемый сомнением, — чего же вы мне эту разницу с самого начала не дали?

Хромой прыснул со смеху. Пинтя Датку сделал ему у знак, чтобы он молчал, но тотчас, не выдержав, сам засмеялся, с трудом переводя дыхание.

— Молчите вы, черти! — вышел из себя Кожеску.

Но, видя, что смех не стихает, — теперь уже смеялись и остальные, — вздохнул и с видом человека, задетого за живое и способного теперь на все, двинулся к Кирикэ.

— Ну, раз так, давай сюда деньги! — и, крепко выругав неизвестно кого, добавил: — Двадцать один лей пятьдесят бань… Давай их сюда!

Видно было, что он ничего не надеялся получить.

— Пожалуйста, распишитесь…

Думитру Кожеску внимательно прочитал все, что было написано против его фамилии, не спеша подписался, бросил ручку (Кирикэ с одной стороны, а крестьяне с другой не сводили с него глаз) — и пересчитал деньги. Пересчитал раз, другой, третий… и рассмеялся.

— Заплатили все-таки, черт возьми!

— Раду Кириак! — выкрикнул Кирикэ следующую фамилию, оскорбленный этим бессмысленным весельем.

— И Раду заплатят, умереть мне на месте, ежели не заплатят! — хохотал Кожеску, идя к двери.

Но, остановившись на полпути, с трудом сдерживая смех, он повернулся и снова подошел к Кирикэ:

— Зачем отдаешь деньги, товарищ, а?.. Не понимаю, ей-богу!

— Я же сказал…

— Коли у вас остался излишек, — продолжал Кожеску, который явно не слушал Кирикэ, — то почему же вы не положили его в карман? Или отдали бы государству! Заработали — и держите!

Кирикэ пожал плечами. Если бы он был уверен, что Кожеску не поднимет его на смех, он попросил бы его подождать, пока будут розданы деньги: потом он бы ему все не спеша объяснил.

— Знаешь почему? — пришел ему на помощь только что вошедший Икэ Леве, появляясь из-за спин крестьян, стоявших в очереди. — Чтобы дураки удивлялись. Вот зачем!

И, довольный собой, ушел, что-то мурлыча себе под нос.

— Ах, вот зачем?! — задумался на минуту Кожеску над словами Леве, вопросительно глядя на Кирикэ.

А Кирикэ, не зная, какой еще напасти ждать ему после выпада Леве, в замешательстве смотрел на ведомость и молчал.

Думитру Кожеску, видя, что односельчане вновь развеселились, пришел в ярость.

— С такими торговцами… — гневно проговорил он, не скрывая своего презрения, — государству несдобровать! Все полетит к черту! Слышишь?

Он ушел, но с улицы еще некоторое время доносился его голос: «С вами государство в трубу вылетит!»

— Ну и мошенники эти румыны! — словно утешая себя, стонал Пилу. А Василикэ Геб, стоя рядом, все время кивал головой и смиренно, с плаксивым видом поглядывал то на Кирикэ, то на Пилу, то на крестьян, пересчитывавших деньги…

— Каркалецяну Драгомир Пилу! — крикнул наконец Кирикэ и, отсчитав ему деньги, спросил: — Все правильно?

Пилу пробормотал свою обычную фразу, вероятно желая этим сказать, что как бы там ни было, а деньги ему дали без обмана.

Повернувшись, он наткнулся на своего приятеля Василикэ Геба.

— А я как же? — заскулил тот.

— Костя Жиану! — поспешил Кирикэ выкрикнуть следующую фамилию, надеясь таким образом поскорее отделаться от Пилу и Геба.

— А я как же? — не отставал Василикэ Геб, загораживая Пилу дорогу. — Купить не купил ягнят, а продать продал, заплатить не заплатил, а деньги в карман кладешь. Не успел домой прийти, как уж прибежал за разницей… А я что же?

— Что с воза упало, то пропало…

— Костя Жиану! — снова выкрикнул Кирикэ, улыбаясь, и, взглянув на крестьян, ожидавших своей очереди, понял, что лед между ним и этими людьми растаял.

— Дай бедняге хоть немного… — попытался Датку-барабанщик побороть упорство Пилу. — Не стыдно тебе?

— Ишь чего выдумал! — пробормотал Пилу, искренне удивленный. — Я милостыню не подаю! Все вы мошенники…

И, оттолкнув безбородого, он ушел, бормоча себе что-то под нос.

— А я как же? — захныкал Геб, но, видя, что никто не обращает на него внимания, в гневе бросился вслед за Пилу. — Шагу для тебя больше не ступлю! — скулил он, негодуя, как ребенок. — Молока тебе приносить не буду! Корову обратно не отдам! Удушу ее, топором зарублю!..

— Датку Пинтя! — выкрикнул Кирикэ следующую фамилию. Жестокий и неумолимый в своей радости, он забыл про Василикэ Геба.

Раздав последние деньги, Кирикэ вновь увидел перед собой Думитру Кожеску. В кожухе, наброшенном на плечи, он стоял перед ним, с серьезным, почти торжественным видом. Слева от него — хромой, председатель сельсовета, справа — Датку-барабанщик.

— Все?

— Все! — сказал Кирикэ, приготовившись к новым неприятностям.

— Тогда вот… мы… — С этими словами Думитру Кожеску достал из-под кожуха пузатый кувшин и три стакана. — Мы… как в пословице говорится: кто старое помянет, тому глаз вон…

Сказав это, он поставил на край стола стаканы и наполнил их.

— Мы хотим чокнуться с тобой, потрудился ты, парень, на славу, что и говорить, молодой, да дельный!.. Мы, — продолжал он спокойно и ласково, — бывает, иногда и погорячимся — скажем лишнее. Язык мой — враг мой.

Взяв самый полный стакан, он протянул его Кирикэ, другой — хромому, третий — Датку Пинтя, сам же с важным и торжественным видом поднял кувшин.

— Язык мой — враг мой… Так что вот мы и порешили угостить тебя стаканчиком… Много у нас до сих пор торговцев хороших в деревне перебывало, но честных — ни одного! Таких не видывали!.. Так что… как говорится, до дна!..

Кирикэ смотрел на большой стакан, наполненный до краев, и содрогался при мысли, что там была, без сомнения, крепчайшая цуйка, какую пьют по праздникам в этой каменистой местности горной Олтении. Он хотел что-то ответить, невнятно пробормотал несколько слов («Мы по сути дела… государство… Тем более что это не я… Если бы был товарищ Турку…»), но, совершенно не привыкший к речам подобного рода и просто неподготовленный, запнулся. Однако было ясно видно, что Кожеску и не ожидал от него никакой речи. Остальные также. Но вот если бы он не выпил одним духом, запрокинув голову, стакан цуйки, как настоящий мужчина, без лишних слов, Кожеску считал бы себя смертельно оскорбленным. Также и остальные.

Кирикэ поднял стакан и, задержав на миг дыхание, выпил до дна. («Хуже смерти ничего не будет», — утешал он себя.)

И действительно, так оно и было: не хуже, но и не лучше.

Спустя час, сдвинув кепку на затылок и расстегнув куртку, Кирикэ шел рядом с Икэ Леве по направлению к Томешть. Он старался идти прямо посреди дороги, и это ему удавалось, так как время от времени Икэ, ответственный за транспортировку, поддерживал его.

В голове у него смутно бродили какие-то мысли — надо было рассчитаться с Нетя, Пилу-«посредником», Дроном и Василикэ Гебом… ему казалось также, что он забыл сделать что-то очень важное… то, что требовалось… ему следовало бы быть недовольным собой, а он наоборот… А Икэ Леве, веселый и добродушно настроенный, торопливо вел его по направлению к Томешть, где сегодня же ночью, как он говорил, перед тем как приступить к работе, бригада должна была устроить «небольшое совещание» именно по поводу всех этих вещей, отлично известных и самому Икэ.

Смеркалось.

До конца деревни оставалось еще домов десять, когда ветер отчетливо донес до слуха Кирикэ звук барабана. Он остановился, прислушиваясь, и вскоре различил голос барабанщика Датку:

— Эй, люди добрые, что продали сегодня ягнят государству! Приходите в сельсовет! Да смотрите не по одиночке, а все сразу приходите! Получать деньги — излишек, что остался после взвешивания ягнят! Деньги уже и розданы. Я своими глазами видел, как все получали! Я и сам тоже получил!.. Ну, еще разок! Эй, люди добрые, товарищи, что продали сегодня ягнят государству!..

Видать, Пинтя Датку хотел во что бы то ни стало выполнить свой долг до конца.

Умильно улыбаясь, Кирикэ двинулся дальше.

— Н-н-ну и мо-ооо-ки! — послышался вслед ему стон.

К досаде Икэ Леве, Кирикэ снова остановился и стал прислушиваться.

— …Получать деньги — излишек, что остался после взвешивания ягнят… — задыхаясь продолжал «по второму заходу» Пинтя Датку.

— Мо-ооо-ки! — отзывался где-то поблизости Пилу Каркалецяну.

Слева от дороги, по левую руку Кирикэ, был забор — два ряда колючей проволоки. Опираясь, как на палку, на кол забора, стоял Пилу: глядя в землю, он прислушивался к словам барабанщика, и, произнося свое излюбленное выражение, растерянно оглядывался по сторонам — он искал Василикэ Геба. Но Василикэ не было, Василикэ покинул его, и голос Пилу звучал с каждым разом все слабее, все неувереннее, как-то вопросительно:

— Мо-ооо-ки, да?!

Кирикэ и Леве он не заметил.

Ободренный видом врага, охваченного страхом, практикант Стан Кирикэ, закончивший свой первый рабочий день, двигался, само собой разумеется, по направлению к Томешть рядом с ответственным за транспортировку Икэ Леве, бывшим «потомственным» скорняком из Крайовы, как он выражался…

С трудом пробираясь по чавкающей грязи двора, мы подошли к хате. Где-то вблизи, в темноте, гремя цепью, яростно лаяла собака, умолкая лишь для того, чтобы почесать спину о стожок соломы.

Дед Ефтиме Ион Лупу остановился в нерешительности, схватившись за дверную ручку.

— Нет бабы дома…

Я чиркнул спичкой и взглянул на часы.

— Должно быть, задержалась в селе… Ведь еще нет и шести.

Дед Ефтиме что-то пробормотал себе под нос; насколько я понял, он сетовал, что уж больно коротки зимние дни и длинны бабьи языки во все времена года, потом знаком велел мне подождать и как бы растворился в темноте между постройками тесного и бедноватого двора.

Вскоре он вновь появился, держа в руках огромный ключ, видимо изготовленный искусной рукой местного кузнеца.

Мы вошли в хату.

Желтоватый свет только что зажженной лампы, с еще запотевшим стеклом, озарил комнату. Чисто выбеленные стены хаты, недавно мазаные глиняные полы, каждый угол, — все говорило о неутомимом трудолюбии хозяйки.

— Ну, как завидит огонек в хате, тут же и придет. Так уж у нас заведено, — пояснил дед Ефтиме.

Он освободил мне место на лавке, сбросил с плеч сермягу, снял постолы и ловко, как белка, взобрался на печь. Я растянулся на лавке и, улыбнувшись, сказал:

— Знаете, дед Ефтиме, вы ничуть не постарели.

— Вот те раз! Отчего же мне стареть, когда я вовсе не стар! Ведь мне еще и пятидесяти нет. Разве это старость?

— Не старость, но…

Тут я запнулся: меня смутило явное возмущение, прозвучавшее в голосе деда Ефтиме, и метавшаяся по потолку тень его рук.

— Какое там еще «но»? Никаких «но»!.. Когда шла речь о вступлении в колсельхоз, то же самое…

— Я ведь и не заикался о колсельхозе, дед Ефтиме…

— Знаю, знаю, но и тогда тоже нашлись такие, что говорили: «Вам, дед, зачем в колсельхоз? Пусть уж лучше начнут молодые… Зачем им старики?» Так, так… Можно подумать, что один заступ да тяпка еще хороши для меня. Только послушай их! Одно вранье, черт бы их почесал, одно вранье. На сходке, когда мы собрались, чтобы записаться в колсельхоз, кто, думаешь, первым взял слово? Это я встал и сказал: «Вот что, хозяева, мне уже сорок семь лет. Есть у меня баба, конь, телега и два гектара земли. Можно мне записаться в коллективное хозяйство или же вы теперь скажете, что я стар и что мне только и осталось, что на завалинке лежать с трубкой в зубах и поглядывать, откуда за мною придет косая?» Они засмеялись, протянули мне лист бумаги, и я расписался. Понял, как было дело? Я первым записался в этом селе, первым стою в списке. А рядом со своей подписью — уж таков у нас обычай — я поставил крестик, чтобы могла приложить палец и баба. То-то и оно!

— Хорошо вы сделали, дед Ефтиме, что записались, хорошо, и…

— Брось, брось, не учи меня, что хорошо и что плохо. Я и сам знаю, не зря ведь посадил мне бог голову промеж плеч. Не глупее же я, как это бывает с иными, чем конь. Так и знай. Конь…

— Какой конь, дед Ефтиме?

— Какой конь? Мой конь, разве я не сказал тебе, что я записался вместе с конем…

— …с землей, конем и бабой, слышал я это. Только я не вижу связи.

— Да как же ты ее увидишь, если не даешь мне договорить! На стене-то ведь ничего не написано. Об этом знаю один я; если хочешь знать и ты, так помолчи и послушай. Будешь молчать?

— Молчу.

Дед кинул мне с печи дерюжку, чтобы я укутал ноги, и уселся по-турецки.

— Знаешь что? Раз мы тут балясы точим, то и света нам столько не нужно: будь добр, приверни фитилек у лампы. Видишь ли, у нас еще пока туговато с керосином. Да и привозить его трудно, видел наши дороги? Свиней запряги, и тем тошно станет! Приезжай-ка к нам через год, увидишь, какую дорогу мы тут отгрохаем! Чтобы люди ездили по ней, что тебе по зеркалу, чтобы не купались в грязи после каждого дождичка не хуже буйволов. Временный комитет[8] дает нам камень, побывали здесь и инженеры… К тому времени, может быть, и электростанцию построим, слышал об этом? Поглядишь тогда, каким будет наше село!

Я уменьшил пламя в лампе и сел на место, думая об электростанции, о дороге и о гнедой кляче — о маленьком, старом и костлявом коне со спускающейся до середины лба лохматой, спутанной челкой; о ничем не примечательном коне, купленном дедом Ефтиме лет десять тому назад. Да тот ли это конь?

— Тот, тот, — обрадовался дед, — выходит, ты его знаешь. Ну, тогда послушай, что я тебе расскажу.

И вот что он мне рассказал.

— Итак, — начал он, — записались мы в тот список и вернулись домой. Записались и мои сынки, каждый со всем своим хозяйством.

Прошла неделя, другая; нас созывали еще на несколько собраний. То приезжали товарищи по партийной линии, то из министерства. Приезжали инженеры, ходили, измеряли, подсчитывали. Потом наши земли объединили, постройки на усадьбе отремонтировали, — словом, дело пошло полным ходом.

Устроили мы и торжественное открытие. Знаешь, сколько народу к нам прибыло! Что и говорить, такой чести, такого праздника наше село и не видывало.

Хорошо!

— Ну, — говорит на второй же день наш уполномоченный по организации колсельхоза, — теперь давайте соберем на общественной усадьбе скотину, телеги, корма, инвентарь, — словом, все, с чем мы записались.

— Давайте собирать! — одобрило собрание.

Правду сказать, все эти дни я и не вспоминал о бабе. Она, как все женщины, хозяйничала дома. Когда же я пришел за конем, не тут-то было: уселась баба как чучело посреди двора и как начнет словами сыпать:

— Куда ведешь его, Ефтиме, куда ведешь?

— Как «куда веду»? Домой веду его.

— То есть как это понимать, разве не здесь его дом?

Я заговорил с ней по-доброму:

— Не будь дурой, говорю. Ты же знаешь, куда и зачем я его веду.

А она все смотрит на меня — то будто просительно, то со злобой… Стоим мы друг против друга, переругиваемся, а как увидела она, что не добиться ей своего, припала к боку коня и давай причитать… Ну, чисто над покойником:

Кляча как кляча: мотает головой, хвостом крутит, отмахивается от мух… на бабу никакого внимания.

— Ну, жинка, много дурости в твоей голове, — пытаюсь я утихомирить ее. — Выходит, это ты породила коня? Кобыла ты, что ли, прости господи? И откуда ты взяла, что вырастила его, когда мы купили его уже совсем старым. Да и о смерти нечего говорить, потому что, если бы он был падалью, не стегал бы он тебя хвостом промеж глаз… Послушай только ее: «Сыночек ты матушкин, сыноче-е-е-ек!»

А баба как огрызнется сквозь слезы:

— А что, разве не бывает причитаний для коня? Нет? Ну, а я буду причитать как мне вздумается — и отстань ты от меня ради бога!

Ну, думаю, поплачет и успокоится.

Куда там!

Не успел я выйти за ворота, как она извернулась, схватилась за уздечку, да как начнет целовать лошадиную морду, ну прямо как милого.

Смотрю я на нее и только крещусь… Кляча хочет убрать морду, отворачивается в одну сторону, отворачивается в другую, видит, что ничего у нее не получается, как закатит глаза, как надуется да как фыркнет прямо бабе в лицо.

Баба отскочила в сторону.

— Теперь, — говорит, — веди его куда хочешь. Мертвые из могилы не возвращаются…

— Ага! — рассердился тут я, — так, значит, вот в чем твоя игра: ты причитаешь над ним, как над покойником, как с покойником прощаешься… Дать тебе волю, — говорю, — ты бы еще и попа привела, притащила бы хоругви, начала бы раздавать милостыню за упокой… Ну, знаешь, это уже того…

И я схватился за палку.

— Не бей, Ефтиме, — зашипела она как змея, — не бей, только ударишь, не будет тебе больше покоя. Вся партия, весь Союз демократических женщин Румынии узнают, как ты обращаешься с женой в своем доме…

Тут я еще больше рассердился.

— Это ты поняла, все понимаешь, дьявол в юбке, только о колсельхозе ничего знать не хочешь… Так пойми же, что здесь не дом, а двор, и обращаться с тобой я буду как захочу, как ты этого заслуживаешь. Это — во-первых. А во-вторых, может быть, приходилось тебе слышать, что я не состою ни в партии, ни в Союзе демократических женщин. И если ты не хочешь понять по-хорошему, то я тебя отлуплю за здорово живешь, как пареную свеклу, и ни перед кем отвечать не буду…

И я двинулся к ней с палкой в руке.

А баба все наскакивает на меня.

— Ну, бей, чего же ты меня не бьешь? Я и так, по божьей милости, стала хуже всякой дуры… Ты день-деньской ходишь по делам колсельхоза, а я все дома сижу, голова у меня трещит от всяких дум, все думаю, покою не нахожу, на бобах начала гадать, все равно ничего у меня не получается. Просто голова гудит от слухов: один говорит одно, другой — другое, а я молчу и слушаю всех как дура. Так ли это или, может быть, не так?.. Не смей бить, Ефтиме! — вдруг истошно завопила она. — Разве не заставили твоего сына Георгия в партии поклясться, что он никогда больше не станет бить свою жену? Ты хорошо знаешь, когда это было, при проверке партийных билетов. А Илие Саскэу разве не… Я отбросил палку подальше.

— Послушай, жинка, — говорю, — какого дьявола ты записалась в колсельхоз?

— А ты еще спрашиваешь? Ну, записалась вместе с тобой. Но я не думала, что это так скоро будет.

— Отчего же ты теперь против меня? Кто тебе забивает голову всякой ерундой? Хурдукова жена? Жена Пую? Какая кулачка нашептывает тебе, а?

— Есть кому нашептывать, не твоя забота, — говорит она. — Как будто у меня самой глаз нету? С той поры, как началось дело с колсельхозом, ты совсем от рук отбился. Что ты делаешь, где ходишь, кто нас друг с другом ссорит, один бог знает. Может, ты на старости лет себе любовницу завел…

Тут я сказал ей еще пару слов, стегнул коня кнутом и пошел.

А баба вслед все причитает: «Сыночек матушкин, сыноче-е-е-ек!»

Тут дед Ефтиме прервал свой рассказ и попросил меня подбросить хвороста в печь, но не слишком много.

— У нас, — пояснил тут же дед Ефтиме, — уж больно туго с дровами. Приходится больше пользоваться кизяком и соломой. Раньше в наших местах были леса. Эх, и какие же это были леса! Но их начисто срубили без всякого разбора. Когда наших коллективных хозяйств станет побольше, мы тоже составим план, как это сделали в Советском Союзе. Примемся дружно за работу, и опять поднимутся леса на буераках, вокруг оврагов… Приезжай к нам лет этак через пятнадцать — двадцать, не узнаешь этих мест: как сад, расцветет наше село. К тому времени и дорогу заасфальтируем… построим кирпичные дома… Да разве только у нас будет все это? Во всех селах, по всей стране… Но давай-ка я расскажу тебе, что было дальше.

Отвел я коня на коллективный двор. Дело сделано. Я, понятно, доволен.

Но, с другой стороны, тоска берет. Баба моя словно воды в рот набрала. Говорю с ней, объясняю, доказываю — молчит!

— Боже ты мой, чудо великое сотворилось, — начинаю я шутить, — где же это видано, чтобы ты столько дней подряд молчала? Смотрю на тебя и словно не узнаю: то ли это женщина, то ли ангел, ничего не понимаю, черти бы тебя причесали.

Как-то в воскресенье, на общем собрании, рассказываю эту историю.

— Что делать, — говорю, — с нашими бабами? Вот уже две недели, как моя молчит, да так, что я и голосок ее позабыл. Что в ней тлеет, не знаю, да только ничего путного я от этого не жду. Озлилась баба…

— А почему не приведешь ее сюда? Разве она не член колсельхоза? — спрашивает меня уполномоченный.

— В колсельхозе-то она состоит, — говорю, — только, видишь ли, если она даст здесь волю своему языку, да еще и других приведет, тогда боюсь, товарищ, бабы верх возьмут — курица петухом запоет… А это тоже никуда не годится, засмеют нас люди…

— Ничего, ничего, ты только скажи ей, чтобы пришла, пусть сама увидит что к чему, сама поймет…

— Ладно, скажу ей…

— Может, было бы лучше, чтобы ей кто-нибудь другой об этом сказал?

— Твоя правда. А я, знаешь ли, умываю руки.

С той поры всякое воскресенье моя баба наряжалась, как в церковь, и шла за мной на общее собрание. Молча шла, молча сидела на собрании, молча домой возвращалась. Однако замечал я, она будто добреет.

Время шло, двигались и дела.

В один прекрасный день, когда мы принялись за подготовку парниковых рам, — задумали мы наладить огородное хозяйство, — вижу я, вместе с другими работает и моя жена.

— Ты что здесь, жинка, делаешь?

Молчит.

— Что делает здесь моя баба? — спрашиваю я у уполномоченного.

— А разве она не член колсельхоза? Вырабатывает трудодни.

— Пускай себе вырабатывает, причесали бы ее черти, но мне-то кто обед сготовит? Думаешь, она и для меня принесла обед?

— Конечно, — сказал он и пошел по своим делам.

И в самом деле, принесла баба и для меня обед.

Наконец наступил ноябрь. Пришел и мой черед отвезти подсолнух на заготовительный пункт. Иду на усадьбу, требую, чтобы мне дали коня, телегу, заезжаю домой, гружу поклажу и отправляюсь в путь.

Хозяйка была в то время на работе.

Случилось так, что мне попался как раз мой конь.

Смотрю на него, не узнать коня. Округлил бока, набрался сил, заблестел, ну прямо помолодела кляча!

Вернулся я поздно ночью. Баба вышла мне навстречу. Не успел я слезть с телеги, как она вмиг распрягла коня, — еще проворней, чем это делалось у нас в одиннадцатом кавалерийском, и вижу, заводит клячу в конюшню.

— Ты что делаешь, жинка?

Молчит.

— Ведь я должен отвести его на усадьбу, зачем суешь нос не в свое дело?

— То есть как это не в свое дело? — развязала баба свой язычок. — Конь-то разве не мой тоже? Хозяйство не мое тоже? И куда ты хочешь его повести на ночь глядя? Кто его там ожидает? Отец? Мать? Кто его накормит, кто напоит?

— Напоят уж его завтра…

— А что как он захворает? Здесь я ему дам все, что ему требуется, понятно? Ведь это наше, коллективное добро, ты подумай, что говоришь! Мало тебе того, что надо мной измываешься?

В конце концов, она была права. Ночью в усадьбе оставался один сторож.

— Ладно, — говорю, — раз тебе этого хочется, отведу его утром.

— Ясное дело, пускай конь хоть несколько часов почувствует, что он у себя дома, у настоящих хозяев, ведь столько времени он у чужих…

Ну как тут не рассердиться?

— Ты, — говорю, — молчала, как мудрец, целых два месяца, а чуть открыла свой роток, так и сморозила глупость.

Ни слова больше не сказал. Было бы кому говорить!

Поужинал и улегся спать.

Баба словно сон потеряла. Всю ночь вертелась как юла: то в дом, то в конюшню, то туда, то обратно. Какие только лакомые кусочки не перетаскала кляче! Насыпала ей торбу яблок, отнесла головку квашеной капусты, пригоршню орехового ядра… Понесла в конюшню горшок борща, мамалыгу…

Надо полагать, конь наелся в ту ночь, как в престольный праздник.

К утру, уморившись, уснула жена вон на этой самой лавке.

На рассвете я проснулся от шума во дворе. Встал, смотрю в окошко — ничего не видать. Пес наш свернулся калачиком и только время от времени уши настораживает.

Выхожу во двор, и что ты думаешь? Кляча в конюшне словно взбесилась: ржет, бьет копытами в стены, грызет от злости кормушку!

Возвращаюсь в хату, бужу жену.

— Послушай, что творится, — говорю.

Она слушает и ничего спросонок не понимает.

— Слушай, слушай, ведь это же твой конь…

— Что ты ему сделал, Ефтиме, что ты еще натворил? — орет она на меня.

— Я? Ничего я не делал! Только знай, что у коня теперь уж совсем другие привычки: как взошло солнце, приходит и корм — овес, водопой, скребница… В колсельхозе иначе, чем у нас. Там каждая скотина живет по расписанию. Пришло время кормить скотину? Пришло! А раз пришло, подавай ей корм! Нет корма — слышишь, что она там вытворяет? Ничего не поделаешь, привычка! Ты разве не заметила, что конь словно помолодел? Думаешь, это от бога? Вчера я еле удерживал его в узде! Вот что значит правильный уход! Видать, такими будут все кони через несколько лет. Потому что, видишь ли, скотина, как и человек…

Думаешь, она слушала меня? Какое там! Схватила ведро в одну руку, другою вцепилась в челку коня, — она еще ночью вплела в нее красную ленточку, — да и потащила его к колодцу!

Ушла, и долго ее не было. Часа этак через два вернулась домой одна. Не то смеется, не то плачет…

— А коня куда девала? — спрашиваю.

— Где ему еще быть? На усадьбе.

— Ты его отвела?

Баба натянула платок на глаза, уселась На завалинке и молчит. Сажусь и я рядом с Ней.

— Говори, пришел кто-нибудь из колсельхоза и потребовал его у тебя?

— Нет.

— Сама его отвела?

— Нет.

— Где же он тогда? На усадьбе, или ты опять натворила бед, черти бы тебя причесали? Говори!

— Что мне говорить? Нечего говорить. Пойди спроси его сам.

— Кого, баба?

— Коня, человече, нашу клячу, чтоб она издохла… Четыре ведра выпила, руки я себе изломала, вытаскивая их из колодца, а он как задерет хвост, и галопом, галопом…

— Куда же это он?

— Говорю же тебе — в колсельхоз! Когда я его догнала, он стоял у ворот и терся о них головой, требовал, чтобы его впустили. На, смотри!

И жена показала мне красную ленту, которая, видимо, расплелась в то время, когда конь терся головой о ворота усадьбы.

— Я сама, — говорит баба, — своей рукой открыла ему ворота. Коли ему там лучше, пускай себе там и живет. Не приводи его больше домой. Другой у него там уход, я сама видела. И в конце концов он все равно остается нашим…

Что тут еще скажешь?

— Значит, так было дело! Ну, хорошо… очень хорошо… Хоть раз пускай будет по-твоему… Только знаешь что? Одному я удивляюсь: не говорю уж о том, что конь оказался умней тебя. Куда ни шло: ведь он молчит, как говорится, с тех пор как его мать родила, а ты промолчала всего два месяца. Но я удивляюсь тому, что он оказался умнее и меня. Ведь столько времени я бьюсь с тобой, а все не сумел разъяснить того, что эта кляча разъяснила тебе всего за один час… Ну, а теперь что будешь делать — плакать или смеяться?

Баба еще ниже натянула платок на глаза.

— Видать, человече, по-твоему вышло. Пускай меня черти причешут, если я знаю, что мне делать, — и плакать хочется и смеяться…

Вот так было дело.

Теперь дела пошли иначе, никакого сравнения!.. Все же нет-нет, да и напоминаю ей, чтобы не забывала.

— Ты, — говорю я ей, к примеру, — доведешь меня до беды.

— Чем, человече?

— Как чем? Конем!

Как услышит про коня, мигом натягивает платок пониже на глаза и смеется:

— Опять судить меня будешь?

— Не сужу я тебя. Но так оно и есть. Разве не расписалась ты рядом со мной первой в списке вступающих в колсельхоз?

— Расписалась.

— Вот в том-то и дело!

— А что, может, не надо было мне записываться?

— Записываться-то надо было, да не тогда и не первой в списке.

— Почему же это, человече?

— Ничего ты не понимаешь. А ну-ка, представь себе, что прошло, скажем, лет десять. Так?

— Пройдут, конечно. Что ж из того?

— Ты знаешь, что будет через десять лет?

— Откуда мне знать!

— Я тоже не знаю. Но что-то должно произойти: то ли конференция, то ли съезд, что-нибудь такое для крестьян из коллективных хозяйств. Тогда в колсельхозах будет людей столько, что и не счесть… А когда бывает съезд, нужен и президиум, не так ли? Нужен! Ну, кого выбирать в президиум? Руководителей партии? Обязательно. Руководителей правительства? Обязательно. Виднейших ученых? Обязательно. А товарищ Георгиу-Деж возьмет и скажет: «Хороший президиум вы избрали, но только нужно его расширить, эта честь положена и другим». — «Кому?» — «Подайте-ка мне вон те списки — и я вам сейчас же скажу». И выберут всех тех, кто первыми записались в списки первых пятидесяти шести коллективных хозяйств. Будьте уверены! «Вот эти товарищи, — скажет он, — заслужили эту честь. Вызвать их особыми телеграммами. Сколько их всего?» — «Пятьдесят семь». — «Как это так? — спросит он. — В сорок девятом было ведь только пятьдесят шесть коллективных хозяйств?» — «Верно! Но видите ли, один из них, Ефтиме Ион Лупу, подписался в одной строчке со своей бабой… Вот это пятно — это палец его жены… Она тогда была еще неграмотной… Теперь же пишет, читает». — «Ладно, — решит товарищ Георгиу-Деж. — Послать пятьдесят семь телеграмм!» И мы получим вызов в тот же день. Одну телеграмму я, другую — ты. Вот так, примчится почтальон на мотоцикле и привезет две телеграммы. Когда будут настоящие дороги, почтальоны будут ездить только на мотоциклах, не так ли? Ну, без долгих разговоров, возьмем в колсельхозе машину — ведь к тому времени у нас в колсельхозе будут не только грузовые, но и одна-две легковые машины для срочных поездок, — сядем на поезд и явимся туда, куда нас пригласили. «Вы, — скажет нам кто-нибудь из встречающих, — как основатели первых коллективных хозяйств нашей республики будете сидеть в президиуме». Такими словами нас встретят. Ну, а я что должен теперь делать? Молчать? Нет, я молчать не буду. «Нет, товарищи, несправедливо будет, если мы оба будем сидеть в президиуме. Несправедливо, и все тут». — «Почему так, товарищ Ефтиме?» — «Так. Потому, что на самом-то деле моя баба, черти бы ее причесали, записалась в хозяйство намного позже, этак месяца через два после меня. И, честно говоря, даже не после меня, а после коня». Разъясню я им, что и как, и под конец скажу: «Примите, однако, товарищи, во внимание, что кляча работала в нашем хозяйстве до самой своей смерти, которая приключилась за несколько месяцев до того, как ей должно было исполниться двадцать шесть лет. Знают также люди, что одумалась баба и честно трудилась вместе со мной, а иногда и лучше меня. Так вот, я думаю, что не стоит ее отправлять обратно домой. Оставим ее здесь, пускай разделит со мной и со всеми нами эту великую честь. Думается мне, она заслужила ее». Так я скажу.

Скрипнула калитка, и во дворе послышались знакомые шаги.

— Вот и она! — обрадовался дед.

Кто-то постучал в окно.

— Ефтиме!

— Чего тебе, жена?

— Хватит сидеть в обнимку с печью. Подай мне книжку, которую я читала вчера вечером.

— Какую книжку? «Десять вопросов — десять ответов»?

— Да. Не буду заходить в хату, я по колено в грязи, и некогда мне разуваться… Ну, даешь ты мне ее, наконец?

— Даю, даю…

Дед Ефтиме Ион Лупу резво соскочил с печи, перебрал какие-то бумаги на полочке и прошел в сени. О чем-то они там пошептались, затем дед, ежась от холода, вернулся в комнату.

— Ночью будет мороз… Может, и снег пойдет… Я не говорил ей, что ты здесь… Она теперь бригадир у меня, с ней не шути! За последние два месяца выработала сорок девять трудодней… Ничего не скажешь: жадная она до работы, да и умница… Сказывает, нашла где-то женщин на посиделках. Прядут шерсть и говорят, говорят… Бывает, приходит туда кулачка, другая, — ну, и засоряют им мозги всякой чепухой… Видал, жена им книжку понесла? А они ее слушают, еще бы не слушали: ведь ее все село знает как женщину бывалую… Но она вернется, скоро вернется, и тогда мы сядем за стол…

Перевод с румынского Л. Котляра.

Не завывание ветра в трубе, не жалобное повизгивание собаки, калачиком свернувшейся снаружи за стеной, не скрип колодезного журавля разбудили Пантелимона Матаке. Все это он слышал еще с вечера, когда лег спать. Что-то другое внезапно прервало его сон и заставило вздрогнуть, как при неожиданном оклике. Что-то другое напугало его и заставило торопливо протянуть руку к тому месту, куда он обычно клал портфель, перед тем как забраться под одеяло. Едва раскрыв глаза, Пантелимон Матаке посмотрел направо, потом налево — и у него сразу возникли нехорошие подозрения: на обычном месте ничего не было. Уже много лет у него был заведен определенный порядок. Его вещи, а главное сумка, лежали рядом и как бы стерегли его отдых: он всегда ощущал их присутствие. Бывало, проснется — и света зажигать не надо. Стоит протянуть руку, чтобы коснуться холодной гладкой кожи сумки, и это его сразу успокаивало. Он спокойно поворачивался на другой бок и снова засыпал.

Но теперь ему неожиданно стал ясен смысл некоторых вчерашних разговоров и событий, которым он тогда не придал значения.

«Зачем они оставили меня здесь на ночь?» — с ужасом подумал он, продолжая шарить в темноте и чувствуя, что поиски его напрасны.

Вдруг Матаке понял, что ищет стол с правой стороны, там, где тот давным-давно стоит у него дома на улице Штефана Великого в Фэлтичень, а ведь сейчас он находится в Бэйень, в пятнадцати километрах от дома. И вещи свои он положил на другой стол, стоявший слева от кровати.

Матаке поспешно протянул левую руку и сразу же ударился об острый угол стола. Боль пробудила в нем надежду, что страх был напрасен. Он тут же нащупал портфель с холодными металлическими замочками, очки, затем ощутил под пальцами хорошо знакомую ему гладкую поверхность сумки с деньгами. Он слегка погладил ее, ощупывая края и маленькие застежки, как будто желая еще раз убедиться, что это не сон, что вот она, его сумка, целехонькая, полная, такая же, как и накануне вечером. Сумка была холодная, но ему казалось, что от нее исходит благодатное тепло, пробегает, как ток, по руке и разливается по всему телу. Она лежала здесь, слегка разбухшая от денег, и послушно ожидала, когда хозяин повесит ее через плечо. Пантелимон Матаке успокоился. Вернее, он старался успокоиться, но не мог. После минутного облегчения в душе его снова поднялась тревога: сначала это был еле ощутимый ручеек, но постепенно он превратился в мощный поток неизъяснимого страха.

«Зачем они оставили меня здесь на ночь?» — Этот вопрос, возникший в момент пробуждения, настойчиво преследовал его. «Зачем они оставили меня здесь на ночь?» Он снова пощупал сумку, погладил ее раздувшиеся бока и рывком привлек к себе.

Так вот оно что! Ясно. Это было ясно ему еще во сне: из-за сумки его оставили здесь. Они задумали отобрать ее. Они видели его сумку. Кто их знает, как они ее увидели, или, может быть, они только слышали о ней. А теперь они хотят похитить ее у него. Они уложили его спать здесь, далеко от села, в эту страшную, темную вьюжную ночь, чтобы завладеть сумкой.

Он ужаснулся и прижал к груди продолговатую сумку с ремешком, ощущая шуршание денег, которые принадлежали не ему, из-за которых можно потерять голову, пойти на все…

Матаке со страхом почувствовал, что его мысли возвращаются к давнишнему происшествию, которое он старался забыть, но именно в такие минуты оно вставало перед ним особенно ярко. Нет, не надо думать об этом — теперь, среди ночи. Он крепче прижал сумку к груди, как бесценное сокровище, как любимое существо, которое должно было ощущать его заботу. У него потеплело на душе. Сумка вернула ему спокойствие, которое он чуть было не потерял. А теперь… теперь у него хотят ее отобрать…

Вот уже скоро год, как он стал заготовителем, и все это время его преследовали кошмары, связанные с деньгами. Но как-то раз он увидел у одного крестьянина сумку с ремешкам, которую тот носил через плечо под сермягой. Пантелимону Матаке это понравилось.

Через некоторое время он завел и себе что-то вроде такой же сумки, только покрупнее, с длинным ремешком. Он носил ее через плечо под пиджаком. Теперь он был доволен, хотя и приходилось разыгрывать целую комедию. Он клал небольшую сумму денег в портфель, который всегда носил с собой, а когда ему приходилось с кем-нибудь расплачиваться, проделывал это так, чтобы и продавец и окружающие видели, что в портфеле почти ничего не осталось. Люди, тоже собиравшиеся продать корову или свинью, испуганно спрашивали, сможет ли он купить и их скотину. Матаке, едва сдерживавший улыбку, успокаивал их, говоря, что сходит в кооператив занять денег. Затем, отойдя в сторону, чтобы его никто не видел, он перекладывал несколько еще тепленьких банкнот из-под пиджака в пустой портфель.

Со временем он придумал еще одну хитрость. Он перестал ходить ночевать к себе в город. Таким образом он экономил время, обувь и силы. Оставался в селе и ночевал у кого-нибудь из крестьян, но каждый раз у другого. Никогда никому не говорил, где собирается провести ночь. Он советовался только с председателем Совета Гаврилом Ницэ или с секретарем парторганизации Стратулатом. Их он не опасался и всецело им доверял. Он доверял и другим, но не в такой мере.

«Береженого бог бережет, — ответил он однажды жене, когда та стала бранить его за эти уловки. — Ты не знаешь крестьянина. Когда я служил судебным исполнителем, то узнал, на что он способен. Бывало, придешь к нему с повесткой, а он встречает тебя вилами. Как будто я виноват, что у него нет денег на адвоката и процесс выиграл богатей! Он видел перед собой одного меня и считал, что это я принес ему несчастье. На меня бросался… Э! Сколько судебных процессов я перевидел за свою жизнь!.. Сколько людей ограбленных, убитых, искалеченных… и все из-за денег».

Жена пыталась ему доказать, что теперь не то, что было раньше. Тогда он приносил людям только недобрые вести: о проигранном судебном процессе, о земле, отнятой кулаками, о долгах, десятки раз уплаченных и вновь возникавших. Теперь совсем другое дело. Теперь он помогает крестьянам, спасает их от обманщиков-спекулянтов и честно им платит за купленный у них скот, и за это они должны его ценить, а не ненавидеть, как ненавидели сборщика налогов Стояна.

Когда жена упоминала про Стояна, Пантелимону становилось не по себе. Перед ним вставало давно пережитое. Посреди дороги, в луже застывшей крови, лежит сборщик налогов, на груди у него кожаная сумка, а он, Пантелимон, обезумев от страха, бежит полем подальше от этого места. Когда заходила об этом речь, Пантелимон выходил из себя, начинал кричать и даже не хотел слушать, что ему говорит жена.

Они не могли понять друг друга. Она, как утверждал Пантелимон, сидела дома, находилась вне опасности, а он вечно странствовал по селам, знакомым и незнакомым. Чаще всего ему приходилось ночевать в Бэйень, или в Богате, либо в Лунке, но нередко просто там, где его застигала ночь.

«Ну и погодка! Ну и погодка! — бормотал Пантелимон Матаке, прислушиваясь к непрерывному завыванию ветра. — Темно, хоть глаз выколи!» Он изо всех сил старался хоть что-нибудь разглядеть сквозь окружающий его мрак, но ничего не было видно.

«А сами говорили, что спят при свете! — мелькнула мысль. — Почему же они тогда погасили лампу?»

Множество мыслей нахлынуло на него, подобно яростным волнам вздувшейся в непогоду реки.

«Даже спросили меня, не оставить ли мне лампу. Я отказался, и они забрали ее к себе. Зачем же они ее теперь погасили? Зачем они ее погасили?» Он без конца повторял этот вопрос, и в голове у него прозвучал ответ, который был уже давно ему известен, еще с того мгновения, когда он проснулся, или даже раньше.

Матаке задрожал от страха. Со двора доносился вой ветра, поскрипывание журавля и слабое повизгивание собаки.

«Поэтому они и оставили меня здесь», — снова подумал он, чувствуя, как к горлу подкатывается комок. И все случившееся накануне и ранее казавшееся непонятным предстало перед ним как отвратительная и страшная действительность: очевидно, какой-то злой дух ослепил его, затуманил рассудок и привел в дом этих неизвестных людей.

Вчера он говорил со Стратулатом. Сказал ему, что идет в Лунку, а вечером вернется в Бэйень. Спросил, у кого бы он мог заночевать, и Стратулат посоветовал ему остановиться у своего двоюродного брата. «Это человек порядочный и очень гостеприимный. А главное, честный человек, на которого можно положиться», — добавил он с едва заметной улыбкой; он всегда улыбался, когда советовал остановиться у кого-нибудь. Пантелимон делал вид, что не замечает улыбки. Да и спрашивал-то он главным образом для того, чтобы секретарь парторганизации знал, где он, Пантелимон, заночует. А как только он приходил в намеченный дом, то спешил сообщить хозяевам, что сам товарищ Стратулат или председатель сельсовета прислали его, а утром зайдут за ним, чтобы вместе идти на совещание.

Но вчера вечером все получилось по-другому. Ему пришлось задержаться. Когда он спохватился и направился в Бэйень, было уже почти совсем темно. Едва он вышел из Лунки, как опустился густой, как молоко, туман. Он чувствовал его на лице, на руках; туман забирался ему в нос, в рот. Опасаясь заблудиться, он сперва хотел вернуться и остаться в Лунке, тем более что кое-кто приглашал его переночевать. Но тут же Матаке прогнал эту мысль. Ведь до Бэйень рукой подать. И дорога прямая. Как здесь заблудиться? Он уверенно двинулся вперед и действительно не заблудился. Увидев первые дома Бэйень, Матаке вздохнул с облегчением, вспомнил наставления Стратулата и начал искать указанный ему дом. Бэйень он знал довольно хорошо. Повернул направо, затем налево, пошел вперед и вдруг увидал, что снова очутился в поле. Попытался вернуться туда, откуда пришел, но это ему не удалось; потоптавшись на месте, он двинулся направо, возвратился назад, и наконец остановился. Кругом был туман, густой белый туман, как будто гора белого войлока опрокинулась на него и он никак не мог из-под нее выбраться. Удивленно усмехаясь, он остановился перевести дух и собраться с мыслями, надеясь быстро найти правильный путь. Вдруг все вокруг словно изменилось; перед его взором вновь возникли события того ноябрьского вечера, после которого прошло уже около двадцати лет.

Сборщик налогов Стоян был пьян и передал Пантелимону вожжи, повозка подпрыгивала на булыжниках. И был такой же густой и белый туман, словно гора войлока опрокинулась на них.

«Пусть поищут меня… если смогут… пусть поищут меня утром…» — бормотал Стоян, бессмысленно смеясь и рыгая.

Пантелимон пожалел, что сел на повозку сборщика налогов. Он только что был в Бэйень, его встревожило возбуждение, царившее в деревне. Люди были озлоблены против сборщика, который удержал больше половины пенсий вдов и сирот войны. В списках налогоплательщиков оказалась путаница. Не все взысканные налоги были записаны. Пантелимон поспешил засветло уйти из села. Но не успел он пройти и нескольких сот метров, как его нагнала повозка Стояна. Сборщик налогов едва держался на сидении. Он наклонялся то направо, то налево, смеялся и бормотал: «Ищите меня… мать вашу… Ищите меня…»

Пантелимон пожалел, что сел в повозку. Он стал погонять лошадь, но та еле перебирала ногами. Он почувствовал, что им овладевает страх, по всему телу забегали мурашки. Он мучительно старался найти хоть какой-нибудь предлог, чтобы спрыгнуть с телеги, свернуть на боковую тропку и убраться подальше от Стояна.

Тут появились люди и схватили коня за уздечку. Казалось, они возникли из тумана или их породила мгла. Пантелимон спрыгнул с повозки и побежал по полю. Стоян пошарил в сене, схватил топор и встал ногами на сиденье. Что произошло дальше, Пантелимон не помнит. Знает только, что он ожидал услышать крики, удары, но ничего не услышал. Только на другой день, придя вместе с жандармом на это место, он увидел Стояна, лежавшего посреди грязной дороги, в черной липкой луже, с искаженным лицом; казалось, труп беззвучно кричал. На груди его лежала сумка, кожаная сумка. Боже мой! И как это ему до сих пор не приходило в голову! Сумка была точно такая же, как и у него. Как эта. Тогда в сумке не нашли ни одного лея. Неизвестно, что дало расследование, но люди утверждали, что сборщик налогов, замахнувшись на кого-то топором, упал на землю и умер на месте, а деньги украли сами жандармы; но почему же они не взяли и сумку? Ведь из-за этой сумки на него напали. И… страшно подумать! Стоян носил ее так же, как и он, под пиджаком.

Пантелимон гнал от себя эти страшные воспоминания, но ему мешал туман: перед глазами явственно вставали давно прошедшие события. В ужасе он бросился бежать по полю, и ему казалось, что он вот-вот услышит крики, которые ждет уже двадцать лет.

Сколько времени он бежал, Пантелимон не мог бы сказать. Он задыхался и уже чувствовал, что силы его покидают, как вдруг заметил, что бежит по улице. Все-таки он продолжал бежать и остановился лишь, когда разглядел сквозь туман слабый огонек. Страх стал рассеиваться и сменился радостью. Наконец-то он добрался! Все выглядело так, как описывал ему секретарь парторганизации: плетень, высокие ворота, красивый дом! Пантелимон обрадовался, во-первых, потому, что добрался до жилья, а во-вторых, потому, что еще раз убедился в правильности своих расчетов.

Он постучал в ворота и стал ждать, пока кто-нибудь выйдет и уймет собаку.

Он страшно устал и весь дрожал от холода и сырости, проникавшей до самых костей.

— Добрый вечер, хозяйка, — поздоровался он, тяжело дыша, с приблизившейся к нему женщиной.

— Добрый вечер, — коротко и как-то удивленно ответила она.

— Можно войти? — спросил он скорее для проформы, открывая ворота. — Хозяин дома?

Женщина ничего не ответила, только замахнулась на собаку, кравшуюся вдоль забора с оскаленными зубами. Прогнав собаку, она пошла вслед за ним.

Войдя в дом, при свете, хозяйка узнала его.

— Ах, это вы! — сказала она уже более приветливым голосом. — Вас позвал мой муж?

— Нет, и жаль, что не сделал этого. А то, видите, меня застигла здесь ночь, и я заблудился. Сегодня утром я встретил на дороге Стратулата и спросил его, где мне заночевать. Он приглашал меня к себе, но я отказался. «Есть и другие хозяева в этом селе», — сказал я. Тогда он присоветовал мне пойти к Некулаю Тимофти. А сам обещал утром зайти за мной.

— Значит, так он и сказал! — сухо пробормотала женщина и занялась приготовлением ужина.

Пантелимон недоуменно посмотрел на нее, однако радость в его душе не угасла. Он находился в доме, где тепло, уютно и светло. Туман, пустынные дороги, поле и пережитый страх остались позади; об этом уже нечего думать.

— Ну что же, теперь ждите, скоро придет муж, и вы переночуете у нас. Куда вам теперь идти, — сказала женщина, видя что он все еще стоит у двери, не снимая шапки, с портфелем в руках.

Пантелимон не стал дожидаться вторичного приглашения. Он снял пальто, подсел к огню и стал греться. Затем пришел хозяин — смуглый здоровенный детина.

Он был несколько мрачен и встретил гостя довольно равнодушно. Пантелимон решил, что это из-за погоды. Сели за стол. Хозяин достал бутылку водки, налил гостю, затем выпил сам, потом налил жене, все в одну и ту же рюмку. После третьей рюмки у хозяина развязался язык, и он стал расспрашивать гостя, как тот попал к нему на ночлег. Пантелимон рассказал о своем разговоре со Стратулатом и как тот сказал ему: «Иди к Некулаю Тимофти, это человек хлебосольный, а главное, честный». Как он задержался в Лунке, сбился с пути и испугался, потому что ему показалось, будто он заблудился. Как долго он бежал, пока наконец не добрался до места.

— Куда? — спросил хозяин.

— Сюда! — ответил Пантелимон, не подумав о том, что даже не спросил, находится ли он в Бэйень или в Лунке, в хате Некулая Тимофти или у другого мужика. На душе у него было весело, радостно, он с удовольствием пил рюмку за рюмкой и разговаривал. А хозяин все наливал и смеялся. Но, собственно, почему он смеялся? Ах, да! — он о чем-то говорил с женой. О нем говорил. Над ним смеялся…

— Ха-ха-ха! Погляди-ка на него! Ты слышишь, Ана! Добрался до места! Ха-ха-ха!

Женщина, сжав губы и нахмурившись, кольнула его недовольным взглядом и хотела убрать со стола бутылку. Но муж схватил ее за руку и снова захохотал.

— Ха-ха-ха! Ты что, не слышишь? Он пошел к Некулаю Тимофти, потому что к нему послал его Стратулат и завтра утром его оттуда заберет.

Женщина вырвала руку и повернулась к плите, чтобы вновь наполнить миску.

Тут хозяин подмигнул ему и налил еще рюмку. Пантелимон развеселился, подмигнул в свою очередь хозяину и притворился серьезным. Но его разбирал смех, непонятно только почему. Ведь нужно было встать и уйти к Некулаю Тимофти. Надо было поблагодарить и уходить. Почему же он не встал из-за стола? Нет, он встал. Он хотел уйти. Он уже понял, что находится не у Некулая Тимофти, и хотел уйти. Но его начали уговаривать и хозяин и хозяйка. Куда он пойдет среди ночи? Вон какая вьюга разыгралась! Слышите, как завывает ветер, как скрипит журавль у колодца, как скулит собака под дверью. А до села, до этого самого Некулая Тимофти, около часу пути, через пустынное поле, болото и кустарники.

Он заставил себя уговаривать, хотя прекрасно знал, что не ушел бы оттуда, даже если бы его прогоняли. Да, так все и было. Остался у каких-то неизвестных людей, в доме, который, как назло, попался в поле на его пути. После этого он беззаботно лег спать. Еще спросили, не оставить ли ему на ночь лампу. Они всячески за ним ухаживали, но их мысли были так же черны, как и ночь на улице. Как эта ночь, которая может поглотить его навеки. Ведь теперь кто знает, что он здесь? Никто. Все спят. Все крестьяне в Бэйень, Лунке, Богате спят, как спят люди и во всех других селах. Никто не знает, что он, Пантелимон Матаке, находится в заброшенном домике где-то в пойме Молдовы. Кто вспомнит завтра о Пантелимоне Матаке? В городе знают, что он где-то в селе, а мужики знают, что он пошел в город. А в это время его труп будет валяться где-нибудь в овраге или воды Молдовы прибьют его к корням старых вязов.

— Уснул?.. — вдруг услышал он шепот хозяина в соседней комнате.

— Когда ты наконец угомонишься? — раздраженно ответила ему жена тоже шепотом.

Пантелимон оцепенел от ужаса. Его так и подмывало вскочить с постели и убежать раздетым, с одной только сумкой в руке, но он почувствовал, что силы его покидают, и им овладело ощущение какой-то пустоты; сердце стучало молотком, и удары его отдавались в висках. Несколько мгновений он оставался недвижим, словно мертвец, потом пришел в себя. Мысль его лихорадочно работала. «Они» в той комнате. Здесь, у самого изголовья, окно. Надо одеться, выпрыгнуть в окно и бежать. Куда? Ведь хозяин мигом его догонит. Ведь это великан. Куда до него Пантелимону! Его только одежда делает солидным, а шапка — высоким.

Пантелимона одолевали самые противоречивые мысли. Одни внушены страхом, рисуют жестокие и кровавые картины. Другие отважно возражают им. Быть не может! Никогда они этого не сделают! Ведь это люди. Есть у них душа. Вчера они смеялись, угощали его, упрашивали остаться переночевать. Разве будут так обращаться с человеком, против которого затеяли злое дело? Уж наверняка приметил бы он что-нибудь, хоть какое-нибудь перемигивание. А то оставили у себя его ночевать, потчевали, угощали водкой, уложили в чистой горнице.

Но в том-то и дело, что слишком уж они старались его задержать, — возражали другие мысли. Почему они так старались? Почему так усердно его угощали? Хозяин все подливал и смеялся. И то и дело уговаривал выпить еще рюмочку. А он, Пантелимон, никогда не принимавший ни от кого и рюмки спиртного, пивший вино или водку только дома, — вчера тянул жгучую как огонь водку рюмку за рюмкой, словно бог весть какое добро. Зачем он соглашался? Зачем пил?

«Потому что ты был утомлен дорогой, продрог и обрадовался, когда нашел убежище», — тут же возражал он сам себе.

Пантелимон снова почувствовал полное бессилие, как накануне вечером, когда он метался в поисках убежища; ему хотелось глубоко вздохнуть, но он не решался, боясь вспугнуть тишину.

«Почему же они теперь замолчали?» — мелькнуло у него в голове, и он почувствовал страх.

— Верно, он уже уснул, — как бы в ответ на его мысль снова донесся до него шепот хозяина за стеной. — Пойду.

— Подожди еще, едва минула полночь, — удерживает его хозяйка.

Молчание. Глубокая тишина, как на дне пропасти. И снова из-за стены доносится тихий, наводящий ужас шепот:

— Думаешь, попаду в него в темноте? Надо бы тебе посветить лампой.

— Подожди, пока хоть малость рассветет, а то опять извозишь в крови одежду, а мне стирать некогда…

И разговор в соседней комнате переходит в едва уловимый шепот, так что слов уже нельзя разобрать.

Пантелимон больше не колеблется. Он перебрасывает через плечо ремешок сумки. Потихоньку приподнимается в постели. Прислушивается. Ветер с дикой силой стучит о бревенчатые стены избы, словно пригоршни песка, швыряет в окна мерзлый снег. Стекла дребезжат под ударами льдинок. Дрожащая под окном собака жалобно скулит. Пантелимон в отчаянии осматривается вокруг, но ничего не видит, словно он ослеп. Непроглядный мрак окружает его со всех сторон. Слышно, как скрипит и стонет журавль у колодца, — вот-вот переломится.

Посидев так в кромешной тьме, Пантелимон снова почувствовал страшную слабость и обессиленно опустился на кровать.

«Как они хотят это сделать? — спрашивает он себя, думая теперь о себе, словно о ком-то постороннем. — Ножом? Или топором?» И он уже видит себя мертвым посреди дороги, в груди торчит нож, шея посинела, язык вывалился изо рта, страшный и разбухший, как у повешенного. Рядом большой окровавленный блестящий топор. У головы огромная липкая лужа. А на груди — пустая кожаная сумка.

Ему хочется плакать от жалости, нет, не к себе, а к тому, другому, к трупу, который так похож на него и который он отчетливо видит в ночной темноте. Ремешок от кожаной сумки жжет ему плечо; надо бы его снять, но он не может. А ветер мечется за окном как сумасшедший, собака скулит из последних сил, и журавль у колодца гнется со стоном и скрежетом.

А рядом кто-то притаился, шевелится, ждет, подстерегает его, Пантелимона Матаке… ожидает его возвращения из села. Да ведь это начальник заготовительной базы. Он его хвалит: «Браво, товарищ Пантелимон. В этом месяце вы получите премию. Вы заготовили больше всех. Вы достойный человек, Пантелимон Матаке. Ну разве не приятно доставлять людям радость? Не то, что раньше, когда вы, Пантелимон Матаке, были судебным исполнителем и разносили людям повестки в суд и уведомления об описи имущества, добавляя им горя в их и без того горькой жизни…»

А он, Пантелимон Матаке, скромно кивает головой. Он мог бы рассказать, как умеет обращаться с людьми, как справедливо оценивает их скот, как советует одному еще подкормить своего кабана, чтобы получить за него побольше, другому — заключить договор, третьему — сходить на заготовительную базу. Знает он, на что именно нужны людям деньги, какие дыры они хотят заткнуть. Теперь он их друг. Теперь люди не видят в нем барского холуя, как прежде. Но вдруг начальник нахмурился: «Что у вас, товарищ Пантелимон, получилось с Некулаем Тимофти? Почему вы не пошли ночевать к нему? Ведь вы именно так договорились с товарищем Стратулатом. Дело ваше, товарищ Пантелимон. Но тот, кто не смотрит в оба, расплачивается своим кошельком. Кошельком, товарищ Пантелимон. Открывайте же свой портфель. У вас нет денег? Портфель пуст? Все отдали? Ха-ха-ха! А под пиджаком что у вас? Думаете, я не знал, что вы притворялись, будто занимаете деньги в кооперативе, а на самом деле вынимали их из сумки и перекладывали в портфель? Отдайте сумку, товарищ Пантелимон!»

Тут начальник бросается на него. Но оказывается, что это вовсе не начальник, а высокий, дюжий мужик, а позади него стоит худощавая женщина и грозно смотрит из-под насупленных бровей. Пантелимон рванулся, хочет бежать, но не может, ветер воет, собака скулит от холода, и журавль у колодца скрипит, скрипит…

Пантелимон Матаке открыл глаза и некоторое время ничего не может понять. Постепенно он приходит в себя; глаза стали привыкать к слабому мутному свету, проникавшему в окошко. В руке он сжимает сумку с деньгами. Прислушивается. За стеной ничего не слышно.

«Сколько же я спал?» — спрашивает он себя. Но вдруг другая мысль заполнила радостью все его существо. «Теперь утро, и я спасен», — говорит он себе просто и легко, как будто речь идет о какой-то мелочи. Потом он соображает, что еще не совсем рассвело. В свете, проникающем в горницу, едва проступают контуры окна. Это, может быть, даже лунный свет. Все же ветер, кажется, немного стих. Он уже не швыряет в окна пригоршнями мерзлого снега. И собака больше не скулит за стеной.

Ему приходит в голову, что когда он в одном белье, то и сил у него меньше. Одетый человек совсем другое дело.

С величайшей осторожностью, чтобы не услышали хозяева, он спускает с кровати ноги, снимает сумку и кладет ее под подушку. У него теплая фуфайка, которую он надел только по настоянию жены. Он натянул рукава и уже просунул голову, когда заметил, что надевает фуфайку задом наперед. Это вновь его напугало.

«Сейчас они могли бы захватить меня врасплох; я даже не увидел бы их», — подумал он в страхе и с силой рванул фуфайку, просовывая голову в узкий ворот. Отскочила какая-то пуговица и бесшумно упала на что-то мягкое. Пантелимон на мгновение оцепенел, прислушиваясь. Все спокойно. Затем он так же осторожно надел брюки, ботинки, потом пиджак, и внезапно его охватила ярость. Нет, это невозможно! Скорей, скорей бежать, пока на него не напали, и он будет спасен! Он надел пальто, шапку, схватил портфель. Через окно проникал все тот же скупой серый свет, но в комнате стали вырисовываться отдельные предметы: стол, кровать, два стула и какая-то черная куча в углу. Затем он заметил в другой стене еще одну дверь и торопливо, на цыпочках направился к ней.

«Ну, скорей, скорей, скорей!» — повторяет он, еле шевеля губами, нажимает на щеколду и чувствует, что внизу, у самого порога, дверь закрыта на крючок. Снимает крючок и выходит в сени. Оттуда — во двор. Вдоль забора и у колодца ветер намел сугробы снега. Так вот откуда идет то неясное сияние, которое он принял за рассвет. Но в голове стучит все то же слово: «Скорей! Скорей!»

Дойдя до ворот, он пытается перепрыгнуть через забор, но тот слишком высок. Вновь нажимает на железную щеколду. Но что это? От сарая отделяется тень. Несмотря на темноту, он видит в руках человека топор. Пантелимон рванул ворота, и щеколда соскочила с лязгом. Вырвавшись на улицу, он побежал со всех ног, испытывая огромное облегчение. Ему хочется плакать и кричать от радости.

— Эй-эй! Товарищ, стой, стой! — раздается позади, но он не отвечает и не останавливается. Ему хочется смеяться, хохотать громко, как хохотал вчера вечером хозяин, когда они выпили полбутылки водки. Он бежит долго, не отдавая себе даже отчета, куда, к селу или к лесу. Ему все равно. «Видишь? Скорей, скорей! Ха-ха-ха!» — бормочет он, и ему кажется, что смех отдается во всем его существе.

Добежав до первых хат, он остановился. Перевел дух, сдвинул назад шапку, съехавшую на глаза, и спокойно зашагал по дороге, как будто только что вышел из дому. Он попытался разобрать, где находится, и только теперь заметил, что свет стал белым и уже наступило утро. Это его совсем успокоило, и он направился к сельсовету. Увидев еще не погашенную лампу в одной хате, он вспомнил, что здесь живет Георге Мафтей, у которого есть для продажи бычок. Своих волов он сдал в колсельхоз, когда вступил в него, а молодой бычок ему не нужен. Теленка он вырастил просто так, потому что любил его.

Пантелимон постучал в ворота. Вышел хозяин. Узнав гостя, он приветливо ему улыбнулся и позвал его в хату, удивляясь, что тот вышел так рано, да еще в такую погоду.

— У кого это вы ночевали, что поднялись чуть свет? — спросил Мафтей улыбаясь. — Видно, не по душе вам пришелся отдых у них.

«Да, не по душе», — хотел было ответить Пантелимон, но смолчал. В уме у него вдруг возник вопрос, до сих пор не приходивший в голову.

«А у кого же это я ночевал? Я даже не знаю, как их звать… Ну и что? — сразу же ответил он себе. — Стоит ли забивать себе голову? Ну их». Он пожал плечами и попросил проводить его в хлев. Хотелось скорее заняться повседневными делами, чтобы совсем успокоиться. Вначале Мафтею казалось, что заготовитель предлагает слишком низкую цену, и Пантелимону пришлось долго объяснять, какая разница между скотиной, которую просто хорошо содержали, и той, которую откормили специально для убоя. Мафтей внимательно слушал, то почесывая голову под шапкой, то похлопывая бычка по спине; затем, когда Пантелимону показалось, что тот уже соглашается, Мафтей мягко возразил:

— Да, все это так, но мне все-таки думается, что цена маловата.

И Пантелимон начал все сначала. Прежде это вывело бы его из себя. А теперь ему даже нравилось и доставляло особое удовольствие слушать себя и он сам удивлялся, как спокойно и плавно ведет свою речь.

К ним подошло несколько соседей, одни из них раньше продали ему свой скот, а другие собирались продать. Наконец Мафтея удалось уговорить, и они сошлись в цене. Пантелимон открыл портфель, но оказалось, что нужной суммы у него нет. Люди спокойно наблюдали за его движениями.

«Надо сходить в кооператив, занять денег», — хотел он сказать. По его движениям люди уже догадались, что у заготовителя не хватает денег, и им придется подождать около четверти часа, и потому они, продолжая беседу, стали искать глазами, где бы им присесть.

— Надо сходить в кооператив, чтобы… — начал было Пантелимон, но вдруг осекся. Прижав локоть к боку, он почувствовал, что сумки под пиджаком нет, и мгновенно вспомнил, как утром он одевался ощупью, стараясь сделать это бесшумно, как снял с себя сумку и сунул ее под подушку. Как он быстро оделся и убежал тайком, словно вор, как рванул калитку и помчался со всех ног… а сумка осталась спокойно лежать под подушкой, ожидая, чтобы ее кто-нибудь обнаружил и вынул из нее деньги, от которых оттопыривались ее блестящие бока. Пантелимон побледнел, бессильно опустился на край яслей и выронил портфель из рук. Люди подскочили, чтобы поддержать заготовителя, бычок уставился на него своими голубыми влажными и кроткими глазами…

В это время послышался стук в ворота. Георге Мафтей вышел, но быстро вернулся.

— Вас просят зайти в сельсовет, — сказал он Пантелимону.

Заготовитель встал, кто-то подал ему портфель, на который он взглянул удивленно, как на чужую вещь.

Люди беспокойно смотрели ему вслед. Мафтей хотел спросить, как же быть с бычком, но, увидев побледневшее лицо Пантелимона, смолчал. Пантелимон уже ничего не соображал. Ему хотелось плакать навзрыд, колотить себя кулаками по голове не из-за денег: деньги сразу потеряли свое значение, — а за свои поступки, за все тревоги и мучения прошлой ночи и многих предыдущих ночей, за все то, чего он не мог понять в этих людях. Он видит дом, комнату, кровать, на которой спал, подушку ослепительной белизны, а под ней сумку, отполированную его одеждой, согретую его теплом; и две больших шершавых руки берут сумку, открывают ее, вынимают деньги и затем выбрасывают ее в какую-нибудь яму, или в колодец, или в реку; и больше никогда он ее не увидит! Никогда!..

Он добрался до сельсовета, а когда вошел в помещение, то остолбенел: возле печи, где ярко пылал огонь, стояла худощавая женщина, хозяйка дома, в котором он ночевал, и сверлила его взглядом из-под насупленных бровей. Она разговаривала со Стратулатом, который держал в руках сумку, его сумку с обмотанным вокруг нее ремешком.

— Доброе утро, — сказала женщина тоненьким голоском, но Пантелимон ее не слышал. Он даже не смотрел на нее; он не мог оторвать глаз от рук Стратулата, который переворачивал сумку то на одну, то на другую сторону.

— Вы так поспешно убежали, — я подумала, что у вас срочное дело, — продолжала женщина. — А когда стала убирать постель, нашла сумку под подушкой, — кивнула она в сторону сумки. — Я и говорю себе: «Видать, очень уж спешил, раз даже забыл свою сумку…»

Пантелимон вздрогнул. Последние слова заставили его повернуться к женщине. Он начал слышать, видеть, начал понимать, что это его сумка, что она пришла за ним, нашла его, и он может ее взять. Он протянул руки.

— Пожалуйста, получайте свой кооператив, — пошутил, слегка улыбнувшись, Стратулат.

Пантелимон взял сумку, почувствовал ее теплоту, и лицо его порозовело.

— …и я подумала, — торопливо продолжала женщина, — верно, в ней важные документы; ежели он так торопился, то надо ему отнести сумку. Жаль, что вы не остались. Мой муж как раз зарезал петуха. Он давно говорил мне: «Пойду да пойду», — да я все не пускала его в такую рань. «Подожди, — говорю я ему, — покамест рассветет». А как зарежет петуха, он хотел сбегать к свекру Гицэ Лепэдат да позвать его к нам, чтобы он поговорил с вами о своем бычке. Но, ежели вы убежали так рано… что ж, петух останется на обед… Может, вы опять заглянете к нам…

Пантелимон слушает и не верит своим ушам. Он разматывает потихоньку ремешок, открывает маленькие блестящие застежки и вынимает из сумки шуршащие бумажки.

— А!.. деньги!.. — удивилась женщина с радостью во взгляде. — А я-то думала, что вы документы держите в такой потайной сумке. Вот хорошо, что я вам их принесла. Вы бы очень переживали из-за них.

Заготовитель с удивлением смотрел на женщину, на Стратулата, на кожаную сумку, которую он держал в руках, и вдруг все понял. Светлое и теплое чувство охватило его. Ему хотелось пожать руки всем этим людям, хотелось их обнять, расцеловать, но воспоминания прошлой ночи заставили его опустить глаза, и густая краска стыда залила его лицо.

Перевод с румынского А. Исадченко.

Пять с лишним лет прошло после того ужасного случая, который вырвал Иона Хуцулю из привычной колеи крестьянской жизни и чуть было не вычеркнул из списка живых. И вот Ион возвращался в родное село.

За этот срок он многое испытал, многое узнал, сталкивался с людьми; с одними он враждовал и боролся, с другими сблизился, — одним словом, он столкнулся с жизнью, как река сталкивается с берегом, расширяя свое русло, пробивая себе путь вперед.

Время не пощадило Иона. Оно заострило черты его квадратного, костистого, словно вытесанного топором лица с большим носом, черными, коротко подстриженными и жесткими, как проволока, усами; проложило глубокие морщины на лбу между бровями и вокруг рта с толстоватыми, чуть выпяченными губами; придало взгляду смелость и решительность, которых не было раньше. Ион как будто немного раздался в плечах. Шаг его стал тверже и увереннее, как у человека, который спешит на важную и большую работу. Он приобрел привычку курить, пересыпать свою крестьянскую речь городскими словами и смотреть человеку прямо в глаза, испытующе, с некоторым недоверием; в остальном он остался все тем же крестьянином, застенчивым, грубоватым, но добрым, отзывчивым и рассудительным.

Ион приехал домой к вечеру в понедельник, после дня св. Думитру, на автомашине райкома партии. Машина, старая, зеленая «шкода», сильно изношенная, с залатанным жестью кузовом, остановилась у ворот колсельхоза. Потом быстро развернулась, скрипя всеми своими старыми косточками, чихая, кашляя, разбрызгивая грязь и оставляя позади клубы дыма, и покатила по дороге, подпрыгивая на ухабах.

Ион Хуцуля остался стоять у ворот с сундучком в руке, с расстегнутым воротником, потный и красный, точно во время жатвы. Задыхаясь от волнения, он вчитывался в кривые буквы, какими было написано название колсельхоза «Новая жизнь», затем, взяв сундучок в другую руку, нажал щеколду калитки и шагнул во двор. Здесь он остановился и стал радостно осматривать длинные амбары со свежеоштукатуренными стенами, стоявшие еще без крыши; стога сена и скирды соломы, выстроившиеся в саду; покосившуюся набок, как немощный старец, конюшню, — и быстро зашагал по просторному двору, ступая прямо по лужам и забрызгивая ботинки и широкие, как водосточные трубы, парусиновые брюки. Ион искал глазами кого-нибудь, чтобы спросить, где правление, и найти там брата, но, так и не обнаружив никого, направился наугад в глубь двора, к домику, выкрашенному в голубой цвет. Взбежав по продавленным деревянным ступеням, он приостановился на минуту перевести дух. Затем, протянув руку, быстро распахнул дверь и решительно шагнул через порог.

— Здравствуйте!..

Алеку Лазу, председатель, который как раз стоял у самой двери, словно поджидая прибывшего, первым бросился к нему и пожал руку. Брат Михай рванулся со своего места за конторским столом и отпихнул стул, хотел что-то сказать, но не мог произнести ничего, кроме отрывистых восклицаний, выражавших удивление и радость. Ринувшись с распростертыми руками к брату, он наступил на ногу чернявому человеку, одетому в вышитую овчинную безрукавку. Лицо чернявого искривилось от боли, однако он и рта не раскрыл. К удивлению Иона, этот человек, как каменный, продолжал сидеть на стуле, положив на стол большие жилистые руки, сжатые в кулаки, и даже ни разу не обернулся на дверь.

— Ионикэ! Ионикэ! Да неужели это ты? — вымолвил наконец Михай, несколько опомнившись от изумления.

Он обнял брата, крепко расцеловал его в обе щеки, в усы, в виски, потом выпустил из объятий, чуть отступил назад и снова шагнул к нему, похлопал по плечу, повторяя радостно и удивленно, словно все еще не веря себе:

— Неужто это ты, Ионикэ?! А? Ты?!

Странное дело: хотя Ион был взволнован встречей с братом, он все же приметил мрачное настроение человека в овчинной безрукавке, который так и остался сидеть, сгорбившись и устремив глаза в пол. Ион почему-то решил, что тот недоволен его приездом.

— А это наш политический руководитель! — сказал Михай, точно отгадав мысли брата, и кивнул головой в сторону человека в расшитой безрукавке. — Не припоминаешь? Сын вдовы Крецу, старой Марии Крецу… Ну, не беда, коли не помнишь, — весело добавил он. — Познакомься с ним — и ты будешь рад! Да, будешь рад! — повторил он. — Человек цельный… Очень принципиальный и…

«Цельный» человек, казалось, наконец услышал, о чем идет речь, и поднялся.. Он был высок ростом, костист и сутуловат. Почесав свой длинный крючковатый нос, сморщенный от неудовольствия, он бросил на Михая короткий презрительный взгляд и проговорил тихо, до странного мягким и тонким голосом, не вязавшимся с его суровой, невзрачной, грубоватой внешностью:

— Петре Амэрией.

Иону понравился Петре Амэрией, понравилось, как он представился, а главное, что он не придал значения льстивым словам Михая. Ион крепко пожал руку Петре, сказав, что уже слышал кое-что о нем в районе и надеется, что они втроем — он указал при этом и на Алеку Лазу — будут дружно работать.

— Когда между людьми есть согласие, то и дело спорится.

При этих словах Петре Амэрией поднял выше голову, стал внимательнее; лицо его заострилось, преобразилось. В глазах вспыхнул живой огонек, и только тут Ион заметил, что глаза у секретаря черные, проницательные, умные. Он улыбнулся.

— Будем работать вместе? То есть как это? — спросил Алеку Лазу.

— Ну да, конечно вместе, — играя своим густым басом, проговорил Ион и обвел председателя и секретаря веселым взглядом, словно удивляясь, что они еще не знают об этом. — Я назначен в ваш колсельхоз…

Но веселость Иона быстро погасла, а в сердце прокралось что-то холодное и мрачное. Заморгав в недоуменье глазами, он спрашивал себя: «В чем дело? Что это с ними?!»

Председатель и секретарь обменялись взглядами и остались равнодушными: лица их окаменели, и они, казалось, не слыхали слов Иона. Это могло означать лишь одно: они недовольны. Сразу бросалось в глаза, что известие им не по душе. Секретарь снова помрачнел. Медленно отодвинувшись к двери, он начал соскабливать ногтем с косяка высохший сгусток грязи. Лицо председателя, с обветренной, словно дубленой кожей, ничего не говорило. Он ушел в себя, и только нахмуренные брови доказывали, что он обдумывает что-то важное, возможно, известие, привезенное Ионом Хуцулей, которое спутало все его карты. Только Михай, брат Иона, радовался от всей души.

— Ионикэ, это правда?! Ну просто не верится! Вот счастье какое!

Он снова обнял Иона и усадил его на стул.

— Вот здорово! Товарищ Лазу… слышишь? а, Алеку! Ты, Ионикэ, не принимай к сердцу, что он сейчас такой хмурый. Знаешь, он все время вспоминал тебя… Расхваливал тебя по-всякому… Но с той поры, как стал председателем, он переменился… Больше не смеется: боится авторитет потерять… Знаешь, каким должен быть председатель? — засмеялся Михай. — Председатель должен всегда быть серьезным и насупленным, чтобы люди видели, что он, бедняга, день и ночь печется о них, не тратит времени попусту… Ха, ха, ха! Были у нас в нонешнем году циркачи… Все люди животы надорвали со смеху, — один наш председатель…

Председатель молча слушал и смущенно улыбался. Чувствовалось, что ему не по себе. Ион тотчас же понял это и подмигнул брату, чтобы тот замолчал.

— Я хотел бы познакомиться… — начал он, но так и не закончил.

Наступило гнетущее, неловкое молчание.

Секретарь принялся отскребать другое пятно на притолоке двери. Председатель уставился в одну точку на стене. Михай вертел в руках линейку, а Ион спрашивал себя, что все это означает.

Немного погодя на дворе послышались шаги. Кто-то шлепал по грязи и кричал грубым, хриплым голосом, словно в лесу:

— Ээ-эй, Алеку! Хее-е-ей! Есть кто здесь?

Лазу встрепенулся.

— Это Булига, конюх. Что ему там понадобилось?

— Айда к нему! Айда к нему, посмотрим! — заторопился секретарь и поспешно отворил дверь, хотя проще всего было позвать конюха в помещение.

— Прости нас, Ионикэ, — извинился председатель. — Мы сейчас же придем…

Ион очень удивился, не зная, что и думать.

— В чем тут дело?

— Черт их знает, — пожал плечами Михай и побагровел, точно переживая нанесенную им обоим обиду. — Не по душе им твой приезд… Я хочу сказать, что они не ожидали, что пришлют тебя. — И он продолжал изменившимся голосом: — Говорят, ты стал очень требовательный. Это правда? У нас председатель и секретарь, ничего не скажешь, хорошие люди, но они не больно-то разбираются во всем. Хозяйство у нас большое… шестьдесят семей… двести сорок гектаров… шестьдесят голов скота… пятьсот овец… Понимаешь, что это значит? Все село смотрит на нас… Ответственность велика? Еще как велика… Здесь нужна голова да голова… А они… — тут он вздохнул. — Я уж не говорю, каких трудов мне стоит раздобывать все необходимое. Э, кабы ты только знал! Видел новые конюшни и амбары? Ну, так знай, — продолжал Михай к удивлению брата, — за них мне надо спасибо сказать… А что до этих двух… то от них толку дождешься после дождичка в четверг… Но хватит об этом, — закончил он. — Ты сказал, что хотел бы… Чего, бы ты хотел? Скажи мне…

— Мда… мне хотелось бы познакомиться с хозяйством.

— Ах, вот оно что! Ну, это дело простое… Я поведу тебя, — предложил он. — Покажу тебе все. Ты, может, думаешь, я отсиживаюсь здесь, в конторе?.. Мне не по сердцу это, — с отвращением махнул он рукой в сторону стола. — Это не для меня, — по секрету признался он. — Я знаю хозяйство как свои пять пальцев. И ежели я, счетовод, не буду среди людей, то кто же будет? Но об этом после. Берем сундучок — и до дому… Помоешься, подкрепишься и соснешь. А потом потолкуем с тобой вволю. Идет? Ничего, ничего, сам знаю… Ты голоден, устал с дороги… К черту все, ведь тут не горит…

Стул под Ионом начал поскрипывать. Михай торопил брата, но тот был в замешательстве, не зная, что предпринять. Чтобы не встречаться взглядом с братом, он бесцельно уставился в окно, на серых взъерошенных уток, плававших в луже, и вертел в руках сигарету.

— Михай, не надо, благодарствую… Зачем переливать из пустого в порожнее?.. Я уже думал о том, где мне жить… И о тебе… О вас… — Иону показалось, что он сказал слишком много, и он опустил голову, слегка покраснев. — Только… Нет… Я не… У вас будет трудно… Руксандра… Я не хотел бы…

— Как! — в негодовании вскочил Михай. — Как! Где же это слыхано? Что за чертовщина, ведь не к чужим же ты приехал…

— Да… Тут еще одна вещь, Михай, — забормотал Ион. — Село… люди… что скажут они… очень это… — Ион залился краской, окончательно смутившись. К счастью, как раз в этот миг отворилась дверь и вошли председатель с секретарем. Странное дело! Их как будто подменили, словно разговор во дворе с конюхом вернул им хорошее настроение. Лазу подошел к Иону, посмотрел на него ласковым, дружеским взглядом и сказал откровенно:

— Ионикэ, не сердись на нас… Как видишь, мы приняли тебя не совсем хорошо… Эх, черт подери! — продолжал он сокрушенно, мягким голосом. — Когда голова полна забот, и с друзьями-то ведешь себя невесть как…

Светлая улыбка, блуждавшая на губах Алеку Лазу и слегка разгладившая на его лице грубую морщинистую кожу, его потеплевший голос, который исходил из сердца и напомнил Иону другого Лазу, его старого приятеля, — все это взволновало и обрадовало его.

Ион не мог знать, ему и в голову не приходило, что перемена в обращении председателя, в душе питавшего к нему добрые чувства, объяснялась коротким разговором, который произошел во дворе, после ухода конюха:

— Что ты на это скажешь? — спросил Лазу.

— Скажу… Что мне говорить? — досадливо отмахнулся секретарь. — Как раз теперь, когда мы собирались вскрыть все его мошеннические проделки, как раз теперь… Это может помешать нам… Черт возьми! Я — член партии, а говорю совсем не то… Как будто райком не знает, что делает… И потом, к чему эти вопросы?! — вдруг возвысил он голос на председателя.

— Ишь ты! А как же мне не спросить тебя? — умиротворяюще сказал председатель. — Разве ты не видел, как он радуется?.. Небось позовет Иона жить к себе… А коли Ион пойдет…

Но секретарь сделал энергичный жест рукой и не дал ему закончить мысль:

— Вот этого как раз и нельзя допустить.

— А что же нам делать?

— Ты должен поразмыслить, что предпринять… Ведь вы были друзьями… Знаешь что? Позови его к себе…

— Хорошая мысль!

Так и получилось, что Алеку Лазу зазвал Иона жить к себе. А Ион, раздумывавший, как бы ему отказаться от предложения брата и не обидеть того, с радостью согласился. Только одного не мог Ион взять в толк: почему Лазу поспешил его пригласить, ведь это стеснит его домашних, и потом он не мог не знать, что Михай все равно сегодня потащит Иона ночевать к себе. «В чем тут дело? И с чего это он так заботится обо мне? — спрашивал себя Ион. — Что ему за нужда? Только потому, что мы были друзьями? Эх, да ведь это ой-ой-ой когда было…»

Но через несколько дней Ион заметил еще много странного. Прежде всего ему бросилось в глаза, что председатель как-то подозрительно поглядывает на него. Вдобавок, как только речь заходит о брате Иона, или о счетоводстве колсельхоза, или о деньгах, или о незаконченных постройках, все сейчас переводят разговор на что-нибудь другое. «Уж мы-то знаем. А ты не тяни нас зря за язык, потому все одно ничего от нас не добьешься», — казалось, хотели они сказать. Некоторые, в том числе секретарь и конюх дед Булига, на что-то намекали, но когда Ион захотел вникнуть в суть дела, секретарь ни с того ни с сего заявил, что никоим образом не хочет влиять на него. «Как это — влиять на меня? — опешил Ион. — А почему же не влиять? Говорит, мне надо самому посмотреть, как обстоят дела, и тогда уж судить обо всем. А что я должен увидеть? И как я могу увидеть, когда все скрывают что-то от меня?»

— Только одно могу сказать, — намекнул как-то секретарь, — советую тебе заглянуть как-нибудь вечером в кооператив: там такое увидишь…

«Какого дьявола я там увижу?» Особенно запутанной казалась Иону история с деньгами, выделенными общим собранием на строительные материалы, которые ввиду неотложной надобности приходилось покупать на черном рынке. В первую очередь необходимо было достать дранку для крыши. Деньги на нее были уже давно взяты из кассы, однако амбары все еще стояли непокрытыми. Это наблюдал ежедневно и он сам. Но Ион не мог догадаться, какое отношение имеет эта история к тому, что ему предстояло увидеть вечером в кооперативе. И вот сегодня утром он твердо решил наконец побывать в кооперативе. Днем он попытался хоть что-нибудь выведать у деда Булиги, но старик, осторожный как лиса, начал издалека, упомянул о разделе земель в 1945 году, да и застрял на разных мелочах и подробностях. Ион так ничего и не понял.

Вернее, кое-что он уловил, но ему все еще было неясно, к чему клонится дело. Между тем, умышленно или невзначай конюх упомянул в разговоре одно имя — имя его брата. Внезапно Ион понял: вот чем вызвана нерешительность людей в беседах с ним, с Ионом, вот разгадка истории со стройматериалами и кооперативом… Но он тотчас же отогнал эту мысль: «Глупости! Глупости! Почему бы так?» И Ион стал десятки раз мысленно перебирать прошлое: все, что связывало его с односельчанами, с селом, с братом, — и не находил ничего особенного. Тут все было ясно и просто. Его жизнь до войны текла спокойно, как река по равнине. Правда, однажды ее всколыхнуло до самой глубины, но это не касалось никого, кроме самого Иона, Михая и Руксандры. После войны он бросился в водоворот, и водоворот на миг затянул его на дно, а затем снова поднял на поверхность, и с тех пор Ион постоянно прокладывает себе дорогу своими могучими плечами, которые могут перевернуть хоть груженый воз. Раздел земель… Месть Георге Котуна, управляющего… Все это погребено в прошлом, и всякий, кто начнет раскапывать, не найдет здесь ничего плохого, позорного, сомнительного. Но в чем тут дело? Почему люди ведут себя с ним так странно? Его брат? Хм! Но что могло случиться с его братом? Как он работает? Как живет? Каковы его отношения с Руксандрой? Счастлива ли она? С этой минуты Ион, сам того не сознавая, стал подражать людям, не желавшим сказать ему правду в глаза: он начал как-то трусливо прятаться от самого себя, решив, что все это его не касается, что он не должен об этом думать. Об этой женщине… О ней… И все-таки последние дни он все чаще ловил себя на мыслях о Руксандре.

Теперь, идя домой, Ион мысленно ругал себя за то, что до сих пор еще не принял приглашения брата зайти к ним отобедать. «Какой дурак! Почему я не пошел к ним?» Ион испытывал сейчас какой-то радостный и в то же время мучительный трепет, неясную тоску и надежду. Им овладели какие-то тревожные мысли, даже страх.

Он воображал, что уже ничего не осталось от той бури, что когда-то разразилась в его душе, но теперь увидел, что он ошибался.

Задержавшись позже обычного в правлении, поглощенный своими думами, Ион торопливо шагал домой, вдыхая полной грудью прохладный и сырой ночной воздух. Пахло дымом, пригоревшим молоком, туманом. Как всегда, во дворах мычали коровы, скрипели колеса колодцев, лениво и хрипло, точно сонные, лаяли собаки. Только он, Ион Хуцуля, чувствовал себя не в своей тарелке. «Это из-за проклятого табаку», — говорил он себе. Табакерку он опорожнил еще в правлении, и теперь ему до смерти хотелось закурить. Эту дурную привычку он приобрел в последнее время и теперь уже не мог от нее избавиться: она вошла ему в кровь. В его одиночестве сигарета стала ему верным и неразлучным другом. Она просветляла мозг, заостряла мысль, успокаивала нервы. «Ничего не поделаешь, придется зайти в кооператив», — решил Ион и подумал, что это даже кстати: он увидит, что там происходит по ночам, почему так настойчиво советовал ему секретарь заглянуть попозже. «Только не закрыт ли уже кооператив: время-то ведь позднее».

Кооператив находился далеко, на самом краю села, в старом, затерянном в глубине запущенного сада барском доме, и добраться до него можно было лишь по вечно затопленному грязью переулку.

Выругав мысленно Народный совет, который, «черт бы его побрал, до сих пор не позаботился о том, чтобы высыпать хоть воз гравия в это болото», — Ион Хуцуля толкнул плечом калитку, вошел в сад и размашисто зашагал прямо по траве. Пройдя немного, он остановился. «Вот поди ж ты! Закрыто!» — проворчал он с досадой, увидев темные окна помещения. «Браво, продавец, так и надо! Постой-ка! А может, секретарь именно потому советовал мне побывать в кооперативе! Да, конечно, я должен бы заняться немного и кооперативом». Ион, раздраженный, повернулся, чтобы уйти, но, не сделав и двух шагов, снова остановился, потому что ему показалось… Да, да… откуда-то из темноты доносились звуки губной гармошки, на которой играли где-то близко… и мелодия была похожа на… Ион провел рукой по лбу, точно силясь что-то вспомнить, и чуть не крикнул: «Господи! Да ведь этот танец «киндию», так играет только мой брат Михай».

Словно из какого-то тайника, в уме Иона возникают картины детства: вот они вдвоем, он и брат, выходят вечером на берег речки, устраиваются под ракитой, и Михай начинает играть на губной гармошке. Обычно он прислонялся спиной к дереву, упирался локтями в колени, наклонял голову с белокурыми, словно ржаная солома, волосами и играл. Меж его тонких загорелых пальцев гармошка сверкала, как серебро, и его большие, ярко-голубые, как цветы льна, глаза блестели, излучая счастье: весь мир принадлежал ему!

Он, Ион Хуцуля, болтал ногой в воде, мусоля во рту травинку, млел от удовольствия и просил брата играть еще, играть все, что тот знает. Иону необычайно нравилось, как ловко управлял Михай своим дыханием, словно он не дул в гармошку, а она была спрятана у него в горле. Именно так и думал он тогда. «Вот глупости», — пробормотал Ион, смутившись от мыслей, пришедших ему в голову, и хотел уже возвращаться домой. Но вместо этого, словно подталкиваемый кем-то, он нерешительно шагнул к дому, откуда доносилась мелодия.

Какое-то внутреннее побуждение, любопытство и упрямство вели его вперед, словно заставляли его взглянуть своими глазами, убедиться. А в чем? В сущности говоря, он и сам не знал в чем. Но он должен был… Должен был увидеть.

«В конце концов, что особенного, если Михай играет на гармошке в кооперативе? Может, он здесь с Руксандрой! — И Ион почувствовал при этой мысли легкую радость. — Посмотрю». Виновато улыбнувшись в темноте, он осторожно приблизился к освещенному окну, выходившему на задний двор. Поднялся на завалинку. Опершись коленом о доски завалинки, крепко ухватился рукой за круглый столб. Но что это такое? Что здесь происходит? Вместо Руксандры он увидел незнакомых полупьяных женщин, а среди них — своего брата, игравшего на гармошке, продавца кооператива и бывшего барского управляющего — Георге Котуна. Больше всего Иона потрясло то, что его брат может пить и находиться под одной крышей с Георге Котуном. Этот удар ошеломил его. На мгновение Иону показалось, что все вокруг него завертелось колесом. Глаза, ослепленные светом, затуманились. Как и тогда, пять лет назад, черная волна захлестнула его разум, как и тогда, в ушах стоял звон, ноги дрожали и подгибались. Его как-то медленно покачивало, точно он куда-то плавно летел. И он дышал порывисто, со свистом. Тело сковала непонятная усталость и тяжесть. Силы покидали его. В одно мгновение перед ним пронеслось как во сне: опрокинутая чаша неба, неправдоподобно синего, чуть розовеющего в первых лучах восходящего солнца, земля, разрезанная на пласты плугом, застывшая, словно в ожидании, и глаза Георге Котуна, злые, налившиеся кровью, холодные и пустые, как еще дымившееся после выстрела дуло смертоносного оружия.

«Земли захотел? На, жри ее!»

Ион Хуцуля не мог бы сказать, долго ли простоял он под окном, не отрывая глаз от грязного стекла, не мог бы он ответить, когда спустился вниз с завалинки и подошел к-двери. Очнувшись, почувствовал только, что щеки у него горят, точно ему надавали пощечин. Поднял руку, чтобы постучать в дверь, рука бессильно упала, как перебитая.

— О господи! Что со мной? Я потерял голову? Мне мерещится? Этого не может быть. Разве это возможно? Мой брат — с Котуном, здесь?!

Ион слышал от людей, что Георге Котун, отбыв срок наказания, возвратился весной из тюрьмы, что у него было припрятано наворованное у барина золото, с помощью которого он начал теперь обделывать разные нечистые делишки. Слышал Ион и о том, что брат его, Михай, стал пьянствовать, но не хотел этому верить. А теперь Михай пил в этом доме с человеком, который всадил пулю в грудь его брату, и Ион прямо не верил своим глазам.

Ион начал бешено колотить кулаком в дверь. Раз, другой… Что-то шлепнулось на землю: кусок штукатурки отделился от стены у притолоки двери и упал у порога.

Музыка вдруг оборвалась, словно музыкант захлебнулся. Поднялась суматоха и шум: низкие мужские голоса (среди которых он узнал резкий, повелительный голос брата) перемешались с шушуканьем женщин, напоминавшим шипение гусей; послышалось звяканье посуды, грохот передвигаемой мебели, шорох шагов, а потом, словно откуда-то издалека, до боли знакомый голос:

— Ну-ка поди посмотри, что за скотина там ломится. И отдохнуть не дадут…

Ион услышал, как кто-то, тяжело ступая, приближается к двери.

— Кто там еще? Чего надо?

Голос больно хлестнул его. У Иона вдруг пересохло в горле. Проглотив подкатившийся к горлу комок, он приказал себе отбросить все мысли и воспоминания. Выкинуть из головы все! Превратиться в каменную стену, как он это делал на фронте, чтобы избавиться от гнетущего чувства, какое бывает перед атакой.

— Я, Ион Хуцуля. Открывай!..

— Ааа, тты, который, ккак говорится! — проговорил человек из-за двери заплетающимся языком. Стукнула щеколда. — Ппожалуйста… ппожалуйста… ввот ссюда… у нас ттемновато… ммы ттут изредка, ччесс… слово… один стаканчик… ппожалуйста… товарищ ссчетовод, твой брат… Ввот я и говорю…

Открылась вторая дверь, и в лицо Иону ударила волна тусклого света, спертого горячего воздуха, насыщенного табачным дымом, запахом соленых огурцов, чеснока, пряными испарениями цуйки и разгоряченных человеческих тел. Ион Хуцуля быстро-быстро заморгал, точно его ослепило, решительно шагнул в комнату и прямо направился в угол, где сидел Георге Котун. Бывший управляющий, увидев Иона, побледнел. Он махнул рукой, точно прогоняя призрак, и попытался встать, но тут же бессильно упал обратно на стул и, кряхтя, подобрал под себя ноги, да так и остался сидеть скорчившись: он был мертвецки пьян.

— Как видишь, нам суждено было встретиться, господин Котун… Что? Ты доволен?

Широко раскрыв глаза, точно ожидая удара, бывший управляющий смотрел снизу вверх на Иона, наморщив лоб, и на его восковом лице, опухшем от запоя и бессонных ночей, с заострившейся нижней челюстью и плотно сжатыми бескровными губами, словно приклеенными к зубам, отразился смертельный ужас.

У Иона вырвался жест отвращения. Словно боясь потерять самообладание и раздавить эту мразь, он круто повернулся и отошел от Котуна. Продавец кооператива, который чуть протрезвился и застыл у двери, ожидая драки, шагнул вперед, пошатываясь и придерживаясь за стену. Что-то невнятно бормоча, он плюхнулся на стул в глубине комнаты. На кровати, прямо перед Ионом, полулежала с нахальным, вызывающим видом красивая, хорошо сложенная женщина, розовощекая, с красными полными губами, чуть оттененными золотистым пушком, с большими зелеными глазами, дерзко смотревшими из-под густых длинных ресниц. Это была вдова покойного Якоба Гэйнуцэ. Говорили, что во время войны она танцевала голая на станции в немецких поездах. На другом конце кровати Ион, к своему удивлению, увидел совсем молодую женщину, почти ребенка, с лицом и руками, белыми как лепестки ромашки, которая смотрела на него с равнодушным видом: по-видимому, она приняла его за нового собутыльника, — и только. Около этой девицы сидел его брат. При появлении Иона Михай изменился в лице, побледнел, щеки его как-то сразу ввалились. В замешательстве он уперся кулаками в стол и замер, подавшись вперед, втянув голову в плечи, словно силясь прийти в себя или поймать все время ускользающую нить какой-то мысли.

Ион круто остановился перед ним. Широко расставив ноги, наморщив лоб, со сверкающими глазами, прямой, неподвижный, как изваяние, он простоял несколько мгновений как ошеломленный, словно не понимая, что здесь происходит, зачем он пришел сюда, а главное — что нужно здесь брату.

Вдруг Михай поднял глаза и бросил на Иона беглый взгляд, скорбный и мрачный, — и тогда у Иона словно что-то оборвалось внутри. Он задышал тяжело и шумно, точно поднимался с ношей на плечах на высокую гору. Лоб его покраснел, вены на висках вздулись.

Теперь Ион окончательно пришел в себя, смятение прошло, уступив место ожесточению. Он с трудом проглотил несколько раз слюну, словно готовясь заговорить, но не промолвил ни слова и все продолжал недвижно стоять посреди комнаты, глядя то на опухшее, искаженное судорогой лицо бывшего управляющего, то на лицо старшего брата, костистое, вытянувшееся, с мешками под глазами и морщинами вокруг губ, затененных навесом седеющих усов. В голову Иона все настойчивее лезла безрассудная мысль, обжигавшая его, словно раскаленное железо, — терзающая душу, неотвязная мысль о том, что брат не любит жену, не любит Руксандру и, может быть, никогда не любил ее. Иону казалось, что с ним произошло большое несчастье, что ему неожиданно нанесен страшный удар. И тут же молнией мелькнула мысль: это еще полбеды. Ужаснее всего то, что Михай увяз в таком глубоком болоте, откуда уже нет спасения. Как и с чего началось это падение? Котун… связи с распутными женщинами… разложение… общественные деньги, полученные на стройматериалы… Теперь он понял, почему люди сторонились его, Иона. Понял все, до конца.

— Михай! Слышь, Михай!

Михай вздрогнул, взглянул на Иона, как загнанная в угол собака, готовая укусить, скрипнул зубами, передернул плечами, стукнул кулаком по столу и откинулся на спинку стула. Все это Ион видит как во сне, и голос брата доносится до него словно издалека:

— Что тебе надо?

В голосе Михая звучат страх и отчаяние.

— Зачем ты здесь? Слышишь? Как докатился ты до этого? Слышь, Михай! Понимаешь ли, где ты? Взгляни: здесь, около тебя — Котун. Георге Котун. Видишь его? Знаешь, кто такой Котун? Скажи, коли знаешь, — взмолился он. — Скажи только! Ну, что у тебя общего с Котуном, а? Ээх, Михай! Ты слышишь?

Михай посмотрел на него пустым взглядом отекших глаз, воспаленных от пьянства, ничего не видя и не понимая. Застонав, он закрыл лицо руками и уронил голову на стол. Плечи его затряслись. Он зарыдал, всхлипывая, как женщина. Иону стало не по себе. Неожиданно перед его глазами всплыл образ плачущей, страдающей женщины, образ Руксандры, какой он видел ее давно, в первые дни войны, когда она расставалась с Михаем. Какая-то неизъяснимая грусть и теплота разлилась в его сердце. Мысль о том, что Михай обманывает Руксандру, переплелась теперь с мыслью о том, что она, может быть, даже не подозревает об этом, сидит дома, ждет его и плачет. Возможно, она всю жизнь обманывалась, верила в Михая и жертвовала всем ради него.

Точно во сне видит Ион, как Михай поднимает голову, как его лицо вдруг каменеет, обезображенное ненавистью, как он хватает бутылку и начинает лить из нее в стакан. Рука у него дрожит, и пролитая цуйка медленно расползается по скатерти.

— Несчастный! Ээх, ты!..

— Отстань от меня! — рычит Михай надломленным, хриплым голосом.

Но Ион уже не может остановиться и хлещет его словами:

— Тряпка ты, не человек… подлец… докатился… бабник… тряпка!..

Брат съеживается под ударами этих слов, и сердце Иона сжимается точно в тисках. Ион с трудом выговаривает слова, словно вместе с ними вырывает из груди сердце. У него сжимаются кулаки. Перехватывает дыхание. Внезапно изменившимся мягким голосом он произносит два слова, и в них звучат негодование и боль:

— Михай! Брат!

Но комок подкатил к горлу и остановил горячий поток слов. Слово «брат» звучит как-то чуждо и неуместно в этом доме, в этом болоте, в присутствии распутных баб, в присутствии врагов, готовых вцепиться тебе в горло. Тут Ион понял, что ему остается только немедленно уйти, бежать отсюда.

В тягостной тишине он выходит из комнаты, волоча ноги. Никто не зовет его назад. Ничьих шагов неслышно за спиной. Только скрипит дверь. Скрипит тонко, протяжно, словно смеется над ним. Скрип ее назойливо лезет в уйди, в мозг. «Отстань от меня!.. Отстань от меня!.. Отстань от меня!..» На улице прохладно, воздух чист и свеж, напоен ароматом сада, как и в то весеннее утро, когда он упал на борозду, залитую кровью, но Иону кажется, что повсюду стоит затхлая, тошнотворная, удушливая вонь цуйки, колбасы, разгоряченных человеческих тел. Он стонет и ускоряет шаги. Но напрасно: его догоняют звуки гармошки. Высокие бешеные ноты с быстрыми переборами проникают Иону в уши, оглушают его, как страдальческие вопли, как скрежет зубовный: «Отстань от меня!.. Отстань от меня!..»

Ион издалека заметил слабый свет, мерцавший в окне кухни Алеку Лазу, где хозяин поставил для него кровать, и обрадовался, что не придется беспокоить людей в полночь. Бесшумно войдя, Ион хлебнул несколько ложек кислых щей, которые были оставлены для него в миске на столе вместе с куском холодной мамалыги, затем, вывернув карманы, наскреб табаку, свернул цигарку, разделся и лег в постель. Его клонило ко сну; он устал, и болела голова. Однако сон не шел к нему.

Хуцуля лежал в темноте с широко раскрытыми глазами. Он невольно вслушивался в тишину ночи: вздрагивал, когда лаяла собака под окном, раздавался звук треснувшей на чердаке балки, когда где-нибудь в селе ржала лошадь. Кровать скрипела под ним. Ему очень хотелось заснуть, забыть обо всем, а главное — о встрече с братом, погрузиться в спокойные воды сна. Но уснуть никак не удавалось. Мысли и воспоминания кружились в голове, как хлопья густо сыплющегося снега, и гнали от него сон. Ион Хуцуля ворочался с боку на бок, приподнимался на локте, зажигал цигарку за цигаркой и курил, курил. Наконец табак ему опротивел, начал щипать горло, обжигать губы и разъедать глаза; из них закапали слезы, жгучие слезы обиды, которые он старательно вытирал кулаком, злобно что-то бормоча сквозь зубы…

Оставшись с малолетства без отца, братья Хуцуля испытали удары всех ветров и устояли, может быть, лишь потому, что, подобно вязам на берегах рек, крепко держались друг за друга и вместе поднимали на плечи любую тяжесть. При этом трудно было бы найти людей, так непохожих друг на друга. Михай, старше Иона на три года, был веселым, легкомысленным, беззаботным, непостоянным. Он принадлежал к числу тех людей, которым кажется, что в жизни должны быть только яркие солнечные дни и праздники. В самые трудные минуты он сдвигал шапку на ухо и насвистывал, давая понять, что он, Михай, сын Василе Хуцули, не станет унывать, даже если придет конец света. Эту бесшабашность он унаследовал от отца, покойного скрипача Василе Хуцули, человека ленивого, разгульного, любившего легкую жизнь, вино и женщин, который кончил бы свои дни нищим, если бы не Глафира, его жена, работавшая за двоих и справлявшаяся с хозяйством не хуже любого мужика.

Ион был точной копией матери. Может быть поэтому, она любила его больше, чем Михая. Насколько безалаберен, беззаботен и болтлив был Михай, настолько рассудителен, благоразумен и молчалив был Ион. Приземистый, с медвежьими ухватками, неповоротливый и неловкий, он говорил мало, смеялся еще меньше и смотрел на людей своими большими, холодными, серыми, словно комочки соли, глазами, затуманенными грустью и беспокойством. На пахоте или на косьбе он творил чудеса. Здесь он чувствовал себя на своем месте, подобно тому как Михай чувствовал себя в родной стихии на пирушках среди приятелей или по вечерам, нашептывая глупости на ушко девушкам. В селе про них говорили: «Примерные братья», потому что видели их всегда вместе, еще с детства, когда они пасли коров и овец богатеев. Братья всюду были неразлучны: осенью — на очистке кукурузы, летом — в церкви, на танцах, даже к девушкам они ходили вместе, и при случае неуклюжий, молчаливый Ион очень хорошо исправлял своими каменными кулаками то, что портил своим острым, насмешливым языком его брат.

Вечером, когда зажигались лампы, оба выходили на улицу и шли по селу к девушкам. Теперь они были взрослыми парнями, уже отслужившими в армии. Пришла их пора. Михай медленно выступал впереди, а Ион шагал за ним, надвинув шляпу на глаза, постукивая большой кизиловой палкой и поднимая клубы пыли.

Михай останавливался у каких-нибудь ворот, потом входил во двор и, не оборачиваясь, приближался к крыльцу. Там он поджидал Иона. Ион подходил не спеша, останавливался возле Михая и сильно стучал несколько раз палкой о дверной косяк или порог. Оба смотрели, зажжется свет или нет, и, когда свет появлялся, Михай, толкнув Иона в бок, говорил со смехом: «Идет ведь!» — как будто ему не верилось, что девушка выйдет.

В последнее время Ион заметил, что Михай все чаще останавливается у ворот Илие Белягэ, у которого был не очень видный дом, зато стройная белокурая дочка, только что вышедшая на хору и открывавшая дверь на первый же стук. Иону было все равно. Он ходил к дочке Илие Белягэ просто потому, что ему подобало ходить в гости к девушкам, как всякому парню, отбывшему военную службу; если бы он не ходил к ней, то пришлось бы ходить к другой, к тому же этого хотел его брат. Ион садился в самый темный угол, на край лавки, обычно около двери, в шляпе, надвинутой на глаза, опершись локтями на колени, поставив палку рядом с собой, теребил в руках стебелек чабреца и молча слушал ласкающий, бархатистый голос брата, словно созданный, чтобы кружить головы девушкам. Время от времени Ион поднимал глаза и украдкой посматривал на девушку и на других парней, сидящих на лавках вдоль стен. И все время, пока он сидел в своем углу, у него был вид человека, который желает лишь одного: чтобы его оставили в покое.

Девушка сначала показалась ему незрелой, капризной и глупой. Ни с того ни с сего она при каждом слове его брата разражалась смехом, — правда, ничего не скажешь, смех ее был нежный и приятный, он заполнял весь дом и как будто согревал человеку душу. Но кто не знает, что и смеяться надо с умом, а не попусту. Ион видел, что Михаю нравится ее смех и что он нарочно то и дело смешит девушку. Михай усаживался рядом с ней и шептал ей на ушко что-то озорное, прижимаясь к ее плечу и взяв за руку. Девушка отстранялась, щеки ее заливались застенчивым румянцем, и, опуская голову, она что-то невнятно шептала: «Не надо», или «Сиди смирно». Но по ее голосу было ясно, что она скорее ободряет, чем останавливает озорника, и в эти минуты у Иона горячие мурашки пробегали по спине, и он отвертывался в сторону. Брат же Михай не обращал на Иона никакого внимания, и однажды вечером, когда они находились только втроем, Михай подсел, как обычно, к девушке, взял ее за руки и принялся сыпать такими шуточками да прибауточками, что прямо со смеху помрешь. Ион тоже веселился вовсю, хохотал до упаду, вытирая выступившие на глаза слезы прямо кулаком, а потом вдруг в недоумении остановился: он заметил, что девушка и не думает смеяться, более того, она как будто чем-то испугана, вся дрожит, в лице ни кровинки. Это очень удивило Иона: он не понимал, что за девушка Руксандра, дочка Илие Белягэ, которая хохочет как дурочка, когда не следует, а когда нужно бы смеяться — готова разреветься. Он присмотрелся к ней внимательнее и только тут обнаружил, что она красива, очень красива, что у нее молодая, нежная грудь, глаза черные, большие, беспокойные, как у дикой серны, лицо свежее и белое, губы полные и алые, как цветы шиповника, а волосы длинные, покрывающие плечи, словно шаль. Он почувствовал, что у него почему-то начинает сильно колотиться сердце и разгорелись щеки, точно он сидит у пылающего очага. Бессмысленно уставившись на девушку, почти не видя ее, он ясно ощутил, что с ним творится что-то странное: казалось, он плыл по широкой спокойной реке, и вдруг она прорвала плотину, вода бурно устремилась в пролом, увлекла его с собой в водоворот. А он не сопротивляется, зная, что не найдет себе покоя, — так уж ему на роду написано. Но в то же время он понимает, что ему не видать счастья: ведь перед ним стоит человек, который преграждает ему путь, и он не может отбросить этого человека в сторону, потому что это его брат. И в ту самую минуту Михай, словно угадав его мысли, желая показать, что Иону действительно не убрать его, метнул на брата сверкающий взгляд и сказал тихо, но с угрозой в голосе:

— Взгляни-ка, Ионикэ… Кажется, кто-то стучит в дверь… Пойди турни его!

Ион понял эти слова по-своему и минуту просидел, согнувшись на лавке, бессильно опустив руки; у него сердце разрывалось от отчаяния, бессилия и досады, и он смотрел блуждающими глазами на Руксандру, надеясь, что она вдруг поймет все, что происходит у него в душе, — поймет, высвободится из объятий Михая, повернется к нему, скажет ему ласковое слово, бросит на него взгляд, подарит ему надежду. Но тут же он сообразил, что этого не может случиться, что это невозможно, пока его брат… И в этот миг у Иона мелькнула мысль, что Михай хочет избавиться от него. Он вскочил, схватил палку и, не сказав ни слова, вышел, хлопнув дверью.

На улице ему вдруг пришло в голову, что он сделал глупость, ему не следовало уходить: может, там между ними ничего нет и брат вовсе не имеет видов на девушку: она ему нравится, и только, и если бы он, Ион, высказал ему все, что у него на душе, брат, пожалуй, понял бы его. Да только скажет ли он когда-нибудь?..

Стоя у ограды, в темноте, Ион неотрывно следил глазами за двором дома Илие Белягэ и освещенным окном, за которым, казалось ему, те двое страстно обнимаются. Так стоял он, затерянный в темноте, с болью в сердце, вздрагивая при каждом шорохе, при каждом звуке шагов, опасаясь, как бы не открыли его убежище и не спросили его: «Что ты здесь делаешь? Чего тебе надо? Кого ты ждешь?» Когда Михай вышел из дома, было уже далеко за полночь. Увидев в лунном свете лицо Михая, раскрасневшееся от страсти, Ион содрогнулся. Брат был счастлив, и это счастье могло достаться ему, Иону…

Мать своим чутким сердцем понимала или догадывалась, что творится с Ионом, и пыталась своей любовью исцелить его раны.

— Что с тобой, родимый мой? Вижу, ты в последние дни какой-то грустный ходишь… Худеешь… Ничего не ешь… Не спишь. Что с тобой, дитятко? Скажи мне, ведь только вы одни у меня, и тогда я вижу, что вы горюете, у меня душа болит. Не скрывай от меня, сынок, не годится так…

Но Ион так страдал, что даже горячая любовь матери не могла облегчить его мук.

Ничто в мире уже не могло ему помочь. Ион исхудал, побледнел, глаза у него ввалились, и при виде Руксандры он устремлял на нее такой пылающий, дикий взгляд, что девушку бросало в дрожь и она говорила ему: «Не смотри больше так на меня, братец, мне боязно».

Накануне праздника святой Марии братья отправились на покос, далеко от села, за Езер, к Янку Кицэ, который каждый год нанимал косцов-поденщиков. Михай был, как обычно, весел, но Иону казалось, что брат нарочно напускает на себя веселье, чтобы унизить его и растравить ему сердце. Чтобы заглушить обиду, он принялся усиленно работать. Останавливался лишь для того, чтобы отбить косу и поточить ее. Пот градом катился по его лицу, стекая по груди, по рукам и ногам, но он этого не замечал и притворялся, что не слышит, когда брат предлагал ему отдохнуть. Он почти ничего не видел, потому что разгоряченная зноем кровь бросилась ему в голову и пот заливал глаза. Он продолжал работать, как будто собирался косить до тех пор, пока не упадет в изнеможении на сырую землю.

— Послушай-ка, что за бес в тебя вселился? Бросай косу: неужели ты хочешь стать калекой ради этого ворюги, который платит тебе, как нищему, каких-то двадцать лей в день?

Обедали после полудня и ужинали из одной миски, свертывали самокрутки из того же табаку, пили теплую воду, пахнущую полынью, из одной бутылки, и отношения их как будто не изменились. Но плотина была снесена водой, и братья, каждый по своим соображениям, не хотели чинить ее, делая вид, что ничего не замечают, что ничего не случилось. Однажды утром, в воскресенье, Ион пришел в село за бельем и припасами и как бы невзначай зашел к Руксандре.

Сердце Иона затрепетало, и он замер от радости, увидав, что девушка выбежала ему навстречу, что лицо ее просияло, точно она ждала его. Она схватила его за руку, чтобы затащить поскорее в дом. Он и не заметил, как оказался на лавке, как снял шляпу с головы, а только видел улыбающееся круглое белое лицо девушки, румяные губы, с которых слетало нежное, ласкающее журчание, лившееся ему прямо в сердце и вызывавшее в нем дрожь, точно поцелуй. Сперва он даже не понял толком, что она говорит: до того потерял голову, но неожиданно его слух уловил слово, которое вонзилось как нож ему в сердце.

— …Почему Михай не приходит, братец?.. Я ждала его… Почему ты так смотришь на меня?.. У тебя глаза… точно… ей-богу!..

Ион бросил на нее быстрый, умоляющий и в то же время испуганный взгляд, потом вскочил на ноги, схватил шляпу и палку и уже на пороге услыхал встревоженный голос девушки:

— Господи помилуй, что с тобой, братец? Почему ты убегаешь? Постой… Я хотела сказать тебе… Чтобы ты передал, что я жду его, братец…

Он испытал чувство горького удовлетворения, когда в поле, после трудового дня, не сказал ни слова брату. Он даже придумал план мести: если в первые дни он работал как сумасшедший, то теперь разленился, бездельничал, болтался весь день, с единственной целью как можно позже закончить работу, подольше задержать Михая на сенокосе. При этом он говорил себе, что заставит и их пострадать и это облегчит его страдания.

Вечером Михай мигом засыпал как убитый, на скошенной траве, а Ион не мог сомкнуть глаз и всю ночь вертелся, точно на раскаленных углях.

Мало-помалу Иону стало ясно, что с его стороны это не более как заблуждение, и если бы даже дело было серьезное, он все равно должен считать это заблуждением и забыть. И он забывает. Вернее, старается забыть.

На свадьбе он крепко напился и помутившимися от вина глазами украдкой, как вор, посматривал на невестку, убеждая себя, что это нежное, как цветок, существо ему чужое, совсем-совсем чужое. Однако где-то в глубине рана все кровоточила и кровоточила. А через некоторое время он уже перестал бороться с закрутившим его водоворотом, потому что другой водоворот, куда более жестокий, — война, — затянул и его, и брата Михая, и невестку.

На вокзале, на перроне, забитом людьми, Михай отвел Иона немного в сторону и, потупив взгляд, сказал изменившимся, неузнаваемым голосом:

— Я ухожу, Ионикэ… Будь что будет… А ты покамест остаешься дома, так позаботься о ней. Ионикэ… не оставь ее, ведь она одна-одинешенька, нету у нее никого на свете.

Потом Михай сел в вагон, поезд тронулся и под причитания Руксандры стал постепенно удаляться; он становился все меньше и меньше, пока не скрылся из глаз. Только Руксандра продолжала плакать, и Иону пришлось почти насильно увести ее, полуживую. Уже далеко от вокзала, в пустынном переулке на Рохатке, Ион вдруг почувствовал, что он весь в жару и ладони рук у него пылают. Но сердце его колотилось не потому, что он недавно расстался с братом, а потому, что в суматохе он обнял жену брата, который уехал, быть может, навсегда, и тайно любимая им женщина выплакивала свое неутешное горе у него на плече. Вдруг Ион содрогнулся, словно обожженный раскаленным железом, высвободил свои руки и скорбно произнес про себя: «Прости меня, брат, я — негодяй, прости меня!»

Ион помогал невестке колоть дрова, жать, потом обмолотил и смолол ей пшеницу, привез дров из лесу, но все это время он старался по возможности избегать Руксандры. Если же приходилось работать вместе с ней, то он не поднимал глаз, чтобы не взглянуть ей в лицо, и в разговоре с нею лишь один-единственный раз дрогнул его голос, — когда, уходя на войну, с ранцем за спиной, он прощался с Руксандрой:

— Будь здорова, невестушка, и не горюй: кончится и эта война, когда-нибудь да кончится… и вернется Михай… и…

Его слова перешли в какое-то невнятное бормотанье. Солдат Ион Хуцуля повернулся на каблуках и ушел, унося с собой в дым траншей печальный плачущий образ, который постепенно стирался, растерзанный осколками снарядов, залепленный землей и кровью. Много времени спустя Ион услышал кое-что о брате, и образ невестки снова ожил в его душе. Солдат Октав Белчуг, из 11-го пехотного полка, рассказал Иону, что Михай был «ранен в ладонь» («Почему как раз в ладонь?» — спрашивал себя тогда Ион), что его «списали доктора» и он возвратился домой. «Значит, у него все хорошо, — думал Ион. — Эх, если бы и мне так посчастливилось, — задела бы и меня пуля, и был бы я спасен…»

Но немногим выпадает счастье получить пулю в ладонь, избавиться от фронта и вернуться домой, к жене.

Иона Хуцулю постигла другая судьба. Он оставался на фронте, дошел до самого Сталинграда и там так обморозился, что шапка уже не налезала на распухшие уши. Он уже совсем замерзал и был близок к смерти, когда ему посчастливилось попасть в плен. Потом его увезли куда-то к Уралу. Работал в МТС и колхозе «Ленинский путь», где, между прочим, научился кузнечному ремеслу. На родину он возвратился осенью 1944 года, с дивизией имени «Тудора Владимиреску»[9], но домой, в Выртоапеле, он приехал значительно позже, лишь после того как выпустил в фашистов несколько ящиков патронов в горах Татра и получил на память об этом пулю в голень правой ноги.

Этот день навсегда врезался ему в память.

Он поспешно сошел с поезда и, вскинув на плечо потрепанный ранец, смешался с толпой. Ему казалось, что все люди сочувствуют ему и улыбаются дружески и ободряюще: «Добро пожаловать, солдат!» Он был как больной, который поднялся на ноги, пролежав много лет в постели в холодной и темной комнате, или как заключенный, выпущенный на свободу.

Его ослеплял резкий солнечный свет, лившийся с синего бездонного неба, отбрасываемый плитами мостовой, по которой Ион шагал неуверенно, словно выздоравливающий. Ярко сверкали витрины, за которыми виднелись лемехи, лопаты и косы. Как непохоже было их сверкание на тусклый блеск штыков и смертоносного оружия!

Кирпичные и цементные стены тоже отражали солнечные лучи. И глаза и сердце его были переполнены светом. Сутолока на улицах, человеческие голоса, улыбки женщин, одетых в цветастые блузки и юбки, из-под которых выглядывали голые полные ноги, — все его опьяняло, ошеломляло, горячило кровь. «Наконец я дома, дома!» — хотелось ему кричать. Для его ушей, свыкшихся с канонадой, треском винтовочной и пулеметной стрельбы, шум города был чем-то неестественным и казался далеким и слабым, напоминая затишье на фронте между двумя атаками.

Ион не заметил, как дошел до городской заставы, как прошел мост через реку Жижия, миновал место, где несколько лет назад он испытал непередаваемое волнение, когда обнял горячие плечи невестки. Сам того не сознавая, он свернул у мельницы Кусина и вышел из тени ивняка, росшего у кирпичного завода, в поле.

Он опомнился только в поле, когда сердце его болезненно сжалось от переполнившей его радости. Остановившись и твердо упершись ногами в могучую, чудесную, похожую на огромное тело землю, Ион охватил одним взглядом все: почти созревшую пшеницу, тарелки подсолнухов, темно-голубые клевера, ячменные поля, беловатые поля ржи, квадраты зеленой кукурузы, холмы, покрытые полями пшеницы, клевера и серебристой конопли. Потом он двинулся дальше. И снова остановился. И опять тронулся, увлекаемый вперед дорогой, словно притягиваемый селом, которое угадывалось в долине за холмом и, казалось, было остановлено там одетым в праздничный наряд полем, из которого черпало оно здоровье, жизнь, покой.

Когда Ион перешел через холм и миновал рощицу у Стынкэ, ноги, помимо его воли, понеслись быстрее и быстрее. Так велико было его нетерпение, что ему хотелось пуститься бегом. Но ведь село уже совсем близко. Пройти мимо колодца Михэйлеску, потом под тополем в конце улицы, затем повернуть в поле возле дома Молдовану… и готово. Издалека уже виднеется гнездо аистов над их домом. А вот и старый аист! Он, бедняга, встал на одну ногу и, закинув голову, щелкает длинным желтоватым клювом в знак приветствия. Еще немного… Всего несколько шагов… Вот и сплетенные из прутьев ворота! И они, бедные, состарились! Накренились на сторону, но все же стоят на своем месте, на тех же петлях, что сделаны его руками, и словно подают ему знак: «Давай быстрее, быстрей!.. С каких пор мы ждем тебя!» Ион медленно и осторожно открывает их и, улыбаясь аисту на крыше, входит во двор. На мгновение он задерживается на месте, чтобы его почуял Тэркуш, выскочил из будки и, виляя хвостом от радости, подскочил к его ногам. Но собака не появляется, а у Иона больше нет сил ждать. Сердце так и бьется у него в груди, вот-вот выскочит наружу. Голос Иона звучит громко и молодо:

— Матушка! Матушка! Хеей!

Аист щелкает клювом на крыше. У соседей лает собака. Слышно, как шелестит листва, как журчит речка, текущая в долине. И от этой тишины у Иона сжимается сердце. Оно так не сжималось даже перед ночными атаками.

— Матушка! Где ты?

Теперь уж дверь непременно отворится. Ион делает еще шаг и останавливается перед порогом, изглоданным годами. Нет, дверь не открывается. Ион Хуцуля поднимает голову, и ему бросается в глаза большой заржавленный замок, висящий на двери. Почему висит здесь замок? В душе Иона становится темно и пусто. Он ничего не понимает. Потом вдруг словно вспыхнула молния, он хватается руками за голову, и у него из груди вырывается болезненный стон:

— Матушка! Где же ты, матушка?

Отчий дом, двор, где он в детстве весело играл с братом, орех, под которым засыпал на руках у бабушки, — все это вдруг показалось ему чужим и печальным, как могила, поросшая бурьяном. Но где же могила его матери? На старом кладбище, на холме или в долине, у церкви? Нужно пойти к брату и спросить его. Но может быть, матушка вовсе и не… Это, наверно, так. Как это только могло ему взбрести в голову? Скорее ранец в руки и бегом к брату! В ранце Ион вез из Чехословакии красивый шелковый платок для матери. Должно быть, старушка уже давно живет у брата. Иначе и быть не может. Разве она может жить одна? Только вот он и понятия не имеет, где живет брат. До войны, когда брат женился, то снимал комнату у старого Кабинюка. Но с тех пор прошло столько времени! Должен бы и он уже как-то устроиться или поселиться в родительском доме.

Действительно, Михай уже прочно обосновался. Выстроил дом в центре села на участке, полученном от своего тестя, — дом большой, из двух комнат, с верандой, крытый дранкой. Когда Ион подошел к воротам Михая, тот как раз колол на дворе дрова.

— Ионикэ! — воскликнул Михай и, отшвырнув в сторону топор, побежал навстречу брату.

Обняв Иона, он крепко расцеловал его в губы, в щеки, ощупал его руки, не в силах выговорить ни слова, потом потащил его за собой во двор и только тогда, наконец, пробормотал несколько слов:

— Приехал!.. Приехал!.. Наконец-то… В селе ходили слухи, что…

Но Ион не дал ему договорить, что за слухи ходили в селе. Заглянув брату глубоко в глаза, он быстро, сдавленным голосом спросил:

— Матушка… Что с матушкой?

— Матушка, бедная… — вздохнул Михай и опустил голову.

— Что? Что с ней?

— Она ушла от нас, Ионикэ… — медленно проговорил брат. — Померла. Пять недель назад… Постом, перед пасхой. Тиф скосил ее. Как я ни старался, не удалось ее спасти… Слишком уж была слаба: ведь ты знаешь, как трудилась она, бедняжка, и сколько пережила… А то… будь она покрепче здоровьем… Да, не вынесла болезни и умерла… За три недели растаяла точно свечка… Бывало, как спадет у нее жар, она приподнимется, да и спросит про тебя: «Ион, скажет, где Ион? Приведи Иона». — «Успокойся, матушка, успокойся… Война кончается… Придет и Ион». — «Только бы дожить до этой минуты!» — И вот не дожила!

Потом они прошли в дом, но Ион не видел, куда он входит, не видел и Руксандры, которая старалась удержать около себя и угомонить ребятишек, чтобы они не тревожили дядю, не видел и комнату с ковриками на стенах, ничего не видел. Он сел на стул и так и остался сидеть неподвижно, с ранцем на спине, уставившись куда-то в пространство, слушая и не понимая слов брата, говорившего ему своим монотонным, глухим голосом о судьбе, о смирении, о мужестве, о бодрости. Потом он почувствовал, как ему на плечо легла тяжелая рука, рука его брата, и сознание, что около него близкий человек, что он не одинок под этим холодным, равнодушным солнцем, немного согрело его душу. Он увидел рядом, на столе, тарелку с едой, белый хлеб, яйца, свиное сало и понял, что все это для него, но не стал есть. Медленно снял он ранец и долго перебирал ставшие теперь ненужными вещи, привезенные с фронта, и среди них шелковый платок.

— Я привез его для матери, — проговорил он, ни к кому не обращаясь. — Жаль, если никто не будет его носить…

И сейчас же вышел, точно опасаясь, что невестка начнет его благодарить и Михай вообразит бог знает что, будто он, Ион, привез платок именно для нее…

К вечеру Михай пришел к нему, принес поесть и так тепло и ласково с ним разговаривал, что Ион в конце концов излил свою душу и, естественно, стал рассказывать о фронте, о плене, о «Ленинском пути», о своих планах и думах. Сказал, что он, Михай, прав, — неплохо бы и ему найти себе жену, которая заботилась бы о нем и согрела бы ему сердце своей любовью: ведь он уже столько пережил и немало скитался по свету. Но ведь сразу не женишься, и до этого еще нужно многое сделать другое; вот люди из соседних сел уже давно взялись за дело и поделили барские земли, только у них в селе все еще ничего не сделано.

— Ну и чего же ты хочешь, Ионикэ? Разве у нас может быть все так, как там, в России… Брось, какое нам дело до них… А у нас что можно сделать? Барин есть барин, он силен, у него и войска. Помещику стоит сказать лишь слово господину полковнику Фолибоге — префекту, и увидишь, что за суматоха поднимется… Придут солдаты и искромсают нас. Будет то же, что и в тысяча девятьсот седьмом году[10], когда убили дедушку. Разве ты забыл, что рассказывала матушка?

— Нет, не забыл, но теперь другие времена. Теперь не то, что было когда-то. Или ты думаешь, мы зря сражались с оружием в руках?

— Не знаю. Посмотрим… Не вмешиваюсь я в эти дела. Плохо ли, хорошо ли, у меня своя землица, что мне до других? Своя рубашка ближе к телу… Пусть поработают и другие… как мне пришлось трудиться и копить грош за грошом. Силой ни у кого не возьмешь землю, Ионикэ… а у бояр и подавно. Думаешь, теперь можно безнаказанно грабить? Оставь, уж я знаю… Не все так, как ты расписываешь… И там, в Бухаресте, коммунисты не больно твердо стоят на ногах… Маниу не даст… да и Брэтиану…[11] А у них за спиной стоит Америка, человече, Англия, Франция… Так-то брат… Ну, а ты — другое дело. Даже если ты и пошел по ложному пути, что тебе? Если и сломаешь себе шею, то у тебя ни детей, ни жены, некому по тебе плакать. Делай что захочешь. Ты свободен, как птица небесная.

— Гм! Неплохо все у тебя получается, Михай, ничего не скажешь. В самом деле, у меня нет никого. Только то, что я хочу сделать, я делаю не для себя…

— Так говорят и Георге Булига, и Илие Параскан, и многие другие в селе. Организовали уже и местную комиссию, но покамест, как я вижу, они ни с места… Делят имение только на словах. Но слова — что ветер. И тысяча слов не принесет ни клочка земли. Какие-то дурачки… Вбили себе в головы всякую дурь, а ничего путного, не делают.

— Твои разговоры мне не очень нравятся, Михай.

— Что же делать? И твои мне тоже не по душе.

— Как говорится, мы стали говорить на разных языках?

— Мы говорим не на разных языках, но ты, как я вижу, испортил свой язык, пока жил там, в России. И переменился ты, Ионикэ.

— Как это я переменился?

— Переменился. Злой стал.

— Таак! Да, стал… Ну и что же?

— Не сердись, незачем сердиться. Какая будет польза от того, что мы поссоримся? Мы братья, и не годится, чтобы братья жили не в ладу. Мы никогда в жизни не ругались, так почему станем ругаться теперь? Делай что хочешь, это тебя касается… А меня оставь там, где я есть…

— Ладно. Приглашай человека к столу, но не пичкай его насильно…

Михай не сказал больше ничего, поднялся, чтобы уйти, но как раз в этот момент открылась дверь, и вошли Георге Булига с сыновьями, одному из которых было лет пятнадцать, а другому шестнадцать — семнадцать, Илие Параскан, медленно волочивший деревянную ногу, и сосед, Алеку Лазу, с женой. Вошли, поздоровались, но не сняли шляпы и продолжали нерешительно стоять у дверей. Один только Георге Булига, который был самым старшим из всех, поздоровался с Ионом и с Михаем за руку, быстро, по-военному, повернулся и сел на край лавки, под иконы, положив руки на колени. В комнате стало тихо. Ион заметил смущение людей, и ему стало неловко, он поднялся, поздоровался с каждым за руку и пригласил всех сесть. Гости сели только после повторного приглашения. Шмыгая носом, Илие Параскан опустился на стул под полкой с горшками, не сводя глаз с Иона, словно стараясь понять, не сердится ли тот, что он сел именно здесь, и наконец свободно вытянул деревянную ногу; сыновья сели возле отца, а Алеку Лазу — на другом конце лавки. Только женщина осталась стоять, но на нее никто не обратил внимания. Лишь когда после продолжительного молчания Лазу сказал: «Достань-ка бутылочку, жена», — все повернули к ней головы, и при виде бутылки все лица просветлели.

— Из свеклы, но двойной перегонки, — пояснил Лазу, протягивая бутылку Иону.

Ион отхлебнул добрый глоток, так что булькнуло в горле, и прищелкнул языком:

— Крепкая!

Бутылка пошла по кругу. Когда подошла очередь Алеку Лазу, он, усевшись поудобнее на лавке, отхлебнул глоток, отставил бутылку и внимательно посмотрел на Иона, словно читая что-то у него на лице, потом глотнул еще разок и сказал:

— Так, говоришь? Значит, вернулся?

— Вернулся, — ответил Ион и улыбнулся.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Ион глядел на них и улыбался, и они улыбаясь смотрели на Иона. Наконец Алеку Лазу о чем-то вспомнил, недовольно задвигался на лавке, повернулся к жене, которая стояла, опираясь о дверной косяк, и, сверкнув повелительным взглядом, промолвил:

— Что же это ты, жена, пироги-то не достаешь?

Женщина встрепенулась и хлопнула себя рукой по рту:

— Ах ты боже мой!

И она достала из-под шали узелок, развязала его и протянула мужу. Муж взял и в свою очередь протянул его Иону.

— Так говоришь, а? Вернулся. Хорошо! Тогда вот попробуй, что тут есть. И знай: мы рады, — продолжал Алеку начатый им раньше разговор.

— Чему рады?

Георге Булига, который до сих пор не произнес еще ни слова, кашлянул и вступил в разговор. Проговорил медленно, удивленно:

— Как чему? Тому, что ты вернулся. Ведь мы тебя ждали.

— Вы меня ждали?

— А как же? Ждали. Вот скажи-ка, нам, Ионикэ, — взмолился он. — Ты приехал издалека… Видел людей… Разговаривал с людьми… Мы здесь, в селе, ну, что мы знаем? Потому как в селе… Приезжали несколько рази сюда рабочие из Дорохоя… Да ведь у нас в селе, слышишь, такая горячка с этим разделом земли, что люди только и ждут, чтобы услыхать что-нибудь… Поэтому и говорю: хорошо, что ты приехал… Посоветуемся… Посмотрим…

— Да… Посмотрим, — подтвердил Илие Параскан. — Что же нам делать?

Хуцуля, который выслушал внимательно Георге Булигу, встал со стула, посмотрел на всех по очереди, потом, остановив взгляд на брате, тихонько, многозначительно рассмеялся.

— Что будем делать? Примемся за дело…

Все вдруг встрепенулись, широко раскрыли глаза и застыли, превратившись в слух, как будто с губ Иона только что слетели самые важные в мире слова, словно выговорил он то, о чем думали и они, но не могли высказать. Женщина вздохнула и прикрыла рот ладонью. Труцэ, младший из сыновей Георге Булиги, быстро-быстро заморгал, покраснел и замер с раскрытым ртом. Илие Параскан, высокий, сильный, с широкими крепкими скулами, поросшими колючим с проседью волосом, застыл, вытянув шею, опустив голову на плечо, со странным блеском в глазах. Даже Алеку Лазу, человек обычно веселый, вдруг стал каким-то мрачным и враждебным, опустил голову на грудь, и его маленькие, серые глаза, в которых читались одновременно и отчаяние и надежда, смотрели настороженно. Все напряженно ждали.

— Дело ясное! — решительно пояснил Ион. — Мы не можем ждать. Вот что! Имеем право, потому как за это право мы дрались с оружием и умирали. Даже сам господь бог с небес не сможет остановить нас.

— Да, даже сам господь бог, — облегченно вздохнул Георге Булига, и тень улыбки промелькнула по его землисто-желтому лицу со впалыми щеками и глубоко запавшими глазами.

— Так, значит, мы поделим ее! — весело воскликнул Алеку Лазу и без всякой причины смахнул шляпу с головы.

Старший сын Булиги хлопнул ладонью по шляпе, сдвинул ее на самый затылок и упрямо, обнажив белые и крепкие, как у волка, зубы, произнес:

— Теперь — кто кого!

— Стой, хлопец, не спеши. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь! — мягко, словно не своим голосом, промолвил Михай и зажег сигарету.

Его слова упали как холодная вода на раскаленную печь.

— Да, будет нелегко! — глухо пробормотал Илие Параскан и поднял голову. Он был печален, что-то мучило его, глаза пылали гневом и метали искры. — Да, будет трудно! — повторил он. — Префект Фолибога еще у власти. В его руках войска. А он — шурин барина. В любое время он может выслать солдат… Достаточно пролили мы крови на фронте… Уже и без того достаточно вдов… Невозможно это, люди добрые! — горестно возвысил он голос. — Барин хитер, — прошептал он через мгновенье. — Почуял, видать, что-то. Недаром затеял он эти махинации с управляющим, Георге Котуном. — При этих словах он слегка повернулся лицом к Иону. — Расскажем и тебе, Ион… Котун… ты знаешь его…

— Управляющий этот… тот самый, что соблазнил Флоарю, дочку Симиона, — подхватил Георге Булига, — разве не знаешь? И вышвырнул ее потом со двора, так что бедная девка повесилась с горя на суку дерева на старом кладбище…

— Ааа! Как же не знать? Припоминаю…

— Так! — уже без всякого стеснения продолжал Илие Параскан. — Управляющий. Значит, ты знаешь его? Что за дела у них с барином? Управляющий будто бы отказался от службы, а барин дал ему сорок гектаров земли в Коту Лунг…

— Управляющий якобы купил у барина эту землю, — снова вмешался Георге Булига.

— Теперь будто бы у него своя земля, и он больше не служит у барина, — разъяснил Илие Параскан. — Переселился в село. Говорит, что хватит, мол, с него, погнул спину. Теперь и сам хочет пожить по-человечески. Будь только это, так это, слышь, пустяки. Но он, видишь ли, сбил с пути еще кой-кого из людей… Будто бы дал им землю от себя… У иных он даже взял и задаток… У других — нет… Будто бы он продал им ее в рассрочку… Коли человек у власти, он дает… Да, а чтобы перетянуть людей на свою сторону, кое-кому он дал землю задаром… Вот и Михай может сказать, раз он здесь…

— Ежели это так, — пробормотал Алеку Лазу, — то эти сорок гектаров мы не можем разделить. Значит…

— Постой, Алеку, постой, сынок! — остановил его Георге Булига. — Постой, дай скажу и я. Видишь ли, вот как обстоит дело, — начал он спокойно, но тут же перешел на крик. — Это же вор! Бандит, какого не сыскать! Сговорился с барином… Барин его и надоумил… Барин отдал ему эту землю и даже запись составил об этом. Но это только для виду, понимаешь? Ну, а управляющий принялся подбирать себе кумовьев, приманивать людей, чтоб ему…

— Значит, коли мы признаем их бумаги, — воскликнул с гневом Илие Параскан, — то наши люди останутся без сорока гектаров. А ведь ежели поделить по одному гектару, и то хватит на сорок человек. Так что же нам делать?

— Видишь ли, из-за этого, — пояснил Алеку Лазу, — из-за этого многие не осмеливаются… Говорят, что мы пошли по опасному пути… Потому как неизвестно, что еще может случиться: господа, мол, сильны, а еще того сильнее американцы, — только начнись революция, они уж тут как тут: высадятся с пароходов в Констанце…

— Те, что так говорят, заодно с Котуном… Котун их подучает… Вот пусть и Михай скажет…

— Чего вам от меня надо? Что это вы все Михай да Михай? — вспылил Михай, но тут же опустил глаза, не выдержав тяжелого взгляда брата.

— Как, Михай? Ты тоже взял землю? Ну, разве ты, человече, не понял, что это приманка… приманка, слышишь?

— А что вам до того? — снова вскипел Михай. — Поместье большое, хватит на всех. До моей земли не касайтесь!..

— Видал, что сделали с человеком?.. — неожиданно злобно выругался Алеку Лазу и стукнул кулаком по лавке так, что стекла задребезжали в окнах. — Мы не можем больше ждать. Покамест будем ждать, они всех людей подкупят. Какого черта! Вся страна с места сдвинулась, одни мы сидим сложа руки. Что нам, барина жалко стало? Какого лешего? Или боимся? Да? А о земле вы подумали, люди добрые? Вот придет лето, а земля не будет засеяна, об этом вы подумали? Когда мы будем ее пахать? Об этом вы не задумывались?

Думали они и об этом, думали и обо всем другом, так что головы раскалывались от дум. И вот теперь молчали в оцепенении, враждебные и злые, словно перессорились друг с другом, словно готовы были вступить в драку. Молчали и смотрели на Иона затаив дыхание, точно вся их жизнь зависела от его решения, от того, что он скажет. Долго длилось молчание. Затем Ион встряхнул плечами, обвел всех спокойным взглядом и заговорил не спеша, твердо выговаривая каждое слово:

— Мы не можем больше ждать. Это так. Алеку прав. Вот послушайте, что я скажу… Ночью поднимем все село. Для этого пойдем из дома в дом. Должны выйти поголовно все. К рассвету надо быть в поле. В примэрии[12] установим охрану, чтобы барин не мог связаться по телефону с префектурой, коли ему вдруг захочется это сделать. Ну, а потом, коли посмеет, пускай приходит в поле и попробует со всем народом схватиться. А до управляющего нам и дела нету. Пускай приносит бумаги хоть от самого господа бога. Нас это не касается: земля барская, и мы делим ее. Вот и весь сказ.

— Вот так и надо! — подтвердил Георге Булига и поспешно поднялся с лавки, строго взглянув при этом на сыновей.

— Пойдемте все! Давайте тронемся! — загорелся и Алеку Лазу и тоже вскочил со своего места.

Все торопливо вышли.

Ион нагнал их во дворе. Проходя мимо, Михай злобно посмотрел на брата и схватил его за рукав.

— Ионикэ… постой… это правда? Ты и вправду хочешь у меня забрать землю?

Ион удивленно взглянул на него и расхохотался. Он смеялся впервые за долгое время.

— Как это — мы возьмем у тебя?

— Не смейся, слышишь, — прошипел Михай и весь почернел от злости. — К моей земле не прикасайтесь!..

Ион перестал смеяться, взял брата за плечи и легонько постучал согнутым пальцем ему по лбу:

— Что здесь у тебя, Михай? Черт тебя подери… Ты умный человек, но иной раз ничего не понимаешь… Как это так — у тебя мы возьмем землю? Это значит, мы возьмем то, что тебе не принадлежит. Ты получишь землю. Будь спокоен. Ты получишь ее. Государство даст тебе ее, а не Котун. Понял?

Михай ничего не ответил. Прямой как палка, вытянув вперед шею, он быстро зашагал за остальными, но, пройдя десять шагов, остановился, повернулся, и глаза у него засверкали.

— Я не верю, слышишь! Теперь мне ее даст государство, а завтра придет то же государство и заберет ее у меня обратно. Государство никогда ничего не дает. А ты лучше не вмешивайся в это… Сиди смирно… Пойдем сейчас ко мне, поешь, ляжешь спать, а завтра посмотрим… Утро вечера мудренее… Ну чего тебе соваться в это дело?.. Не довольно ли ты перенес на фронте, Ионикэ? И потом, если все будет так, как ты говоришь, то ведь тебе-то государство обязательно даст землю…

Ион шел вперед, больше не слушая брата. Михай некоторое время шагал вслед за ним, не переставая говорить, а потом свернул в проулок, крикнув вслед Иону:

— Плохо делаешь, Ионикэ!.. Плохо делаешь!.. И смотри берегись Котуна.

Ион продолжал свой путь, как будто ничего не слыша.

Было довольно поздно. Полная луна светила так ярко, точно был день, и Ион подумал, что в другие ночи в этот час село спало бы мертвым сном. Теперь же повсюду виднелись движущиеся тени, свет в окнах, слышался шепот во дворах, около заборов. Все село волновалось. На дорогах было множество людей. Одни спешили в корчму согреться стаканчиком, другие стояли, опершись о забор, в темноте и советовались, не остерегаясь, как бывало раньше, а громко, во весь голос, уверенно и твердо заявляя, что есть распоряжение из Бухареста, «чтобы делить помещичьи земли и чтобы господ прогнать за границу», «чтобы они убирались куда глаза глядят», «чтобы катились к чертовой матери», «что пришла революция, а революция не терпит и духа барского». Несколько парней вполголоса напевали песню во дворе школы на площадке, где по праздникам обычно устраивались танцы. По всем дворам яростно, точно на волков, лаяли собаки. Крестьяне чинили плуги, телеги, смазывали колеса, подгоняли сбрую, кормили скотину и готовились к великому делу этой весны — к пахоте бывшей барской земли. Усиливалась суматоха на улицах, дорогах, на мостиках, и неведомая дотоле смелость читалась на лицах людей, зажигала их взгляды, звучала в их речах.

Ион Хуцуля зашел в примэрию проверить охрану. Просторный двор был полон народу. На крыльце стояло несколько крестьян, вооруженных вилами и косами. Поднявшись по ступенькам, Ион прошел в помещение. В первой комнате, у телефона, не было никого, но в соседней горел свет, и оттуда слышались голоса. Открыв дверь, Ион неожиданно столкнулся лицом к лицу с Георге Котуном. Тот был в сапогах, в белой вышитой рубахе и в меховой безрукавке. Управляющий отступил на шаг назад, внимательно посмотрел на Иона, не сделав ни единого жеста, словно ему не верилось, что он видит его перед собой, но тут же лицо Котуна исказилось от злобы.

— Что, сударь, хочешь забрать у меня землю, а? Мою землю, на которой я трудился всю жизнь? Мою землю?! Так? По какому же это праву такое беззаконие?..

Его сухое, костистое, давно не бритое и длинное, как лошадиная морда, лицо перекосилось, а маленькие, глубоко посаженные глазки так и пылали ненавистью.

Ион, прислонившись спиной к двери и медленно двигая губами, заговорил, обращаясь не к нему, а к хилому, лысому человечку в очках, сидевшему за столом на большом стуле с высокой спинкой:

— Что вы здесь делаете? Кто вам дозволил?..

Но он не успел закончить, как человечек, сидевший за столом, вскочил как ошпаренный со стула, и на губах у него мелькнула насмешливая усмешка.

— Просим извинить, товарищ… Не знаю, как имя… Не знаком с тобой… Не Ион ли Хуцуля будешь, не Михая ли Хуцули брат, что пришел с фронта? Я рад… Видишь ли, как тебе сказать: это я бы должен на законном основании спросить тебя, что тебе здесь надо, так сказать… Я-то на законном основании, с твоего позволения, писарь и нотариус Пужинэ, — отрекомендовался он. — Станислав Пужинэ. — А это господин Котун, Георге Котун, который как раз пришел с жалобой на нарушение законов государства, касающихся, так сказать, неприкосновенного права собственности…

Вдруг он остановился, не закончив говорить, и снова иронически усмехнулся.

— Итак, я думаю, все понятно. О чем тут еще говорить? Где закон, там нечего торговаться. — И он гордо поглядел на Георге Котуна, точно хотел ему сказать: «Ну, вот видишь, как я его отделал?»

Котун что-то пробормотал и нервно зашагал по комнате, громко фыркая, как бык. Время от времени он останавливался, выпячивал грудь и бросал убийственные взгляды на Иона.

Ион неподвижно стоял, прислонившись к двери, словно опасаясь, как бы чего не случилось, как бы эти двое не бросились на него, не оттеснили его в сторону и не добрались до телефона. С Пужинэ ничего нельзя было поделать: он писарь и в примэрии на своем месте. Но вот Котуну что здесь надо? А что, если он потому и пришел, что был послан барином позвонить по телефону в префектуру? А может быть, он уже и позвонил? Почему люди пропустили его? Вдобавок откуда знать, может, этот плешивый писарь тоже приспешник барина? Наверняка так оно и есть. Тогда почему бы ему не защищать управляющего? Нет, будь что будет, надо выдворить отсюда их обоих. Да, писаря тоже. До завтрашнего вечера. Нечего ему здесь делать.

— Видишь ли, в чем дело, господин писарь, — обратился Ион спокойным тоном к писарю. — Видишь ли, в чем дело. О земле нам нечего спорить. Это решает народ. А тебя по-хорошему прошу уйти сейчас из примэрии… Уведи и его — этого господина, чтобы мне не просить людей выводить вас…

Тогда, точно его кто стукнул дубиной по голове, писарь покачнулся, побледнел, схватился руками за виски и завопил пронзительно, пискливо:

— Чтоо? С кем ты говоришь, сударь? С какой стати ты сам-то здесь, а? Здесь тебе не фронт, сударь. Слышишь?

— Знаю! — мягко произнес Ион, и его голос окончательно взбесил писаря.

— Здесь ты у меня в примэрии, сударь! — взвизгнул тот, выпучив глаза. — И здесь я… слышишь? Я — государственная власть. Так что попробуй только — и я сейчас же позвоню префекту.

— Вот этого ты как раз и не сделаешь, — возразил еще мягче и спокойнее Ион и придвинулся плотнее к двери.

— Говоришь, не сделаю? А кто это меня остановит? Ты? Лучше бы снял шляпу: здесь не корчма, слышишь? И насчет земли этого человека — не играй с огнем… Что он, помещик, что ли? Что тебе от него надо? Давай подходить здраво, милейший, это тебе не игра…

— Ладно, хватит, мы сами все порешим! — сорвался с прежнего тона Ион и вышел, хлопнув дверью.

На улице он смешался с толпой и бесцельно зашагал вперед. В нем все кипело. Все тот же вопрос буравом сверлил мозг Иона: «Кто? Кто известил управляющего? Кто мог ему сказать? Откуда мог он так скоро узнать, что я… что я… Кто тот человек, который сообщил ему?» Ион еще с фронта испытывал какой-то ужас перед всяким предателем, он считал его самым коварным оружием, оружием, которое направлено против тебя в тылу и против которого невозможно бороться. И вот теперь Иона больше всего беспокоила мысль о том, что существует такой человек, который, побывав у него в доме и услышав все, отправился к Котуну и рассказал ему. Но кто этот человек? Кого следовало подозревать? Позади послышался глухой топот ног. Кто-то бежал за ним, тяжело дыша. Ион остановился. Он догадывался, кто это, и не ошибся: это был управляющий. В лунном свете лицо управляющего было белое, точно у мертвеца, а глаза горели как угли. Он прошипел сквозь зубы:

— Постой! Мне надо кое-что тебе сказать. Запомни… Попробуй только притронуться к моей земле… Попробуй только притронуться, — захлебнулся он, — и я тебя прикончу, слышишь?

Первым побуждением Иона было дать Котуну как следует по морде, но он сдержался. Ион повернулся спиной к управляющему и зашагал дальше, насмешливо бросив ему:

— Смотри не испугай меня, господин Котун! Лучше отправляйся-ка ты спать…

Рассвет застал все село в поле. По тропинкам торопливо шагали босые женщины. Над полем стоял гул голосов. Голубоватый свет зари осенял толпу, и животных, и темно-зеленую листву деревьев, и черную землю, жирную, влажную, поросшую сорняками, которая, казалось, еще спит тяжелым зимним сном; она простиралась, спокойная и величественная, вздымаясь холмами, до далекой межи, сливаясь с синевато-черной полоской леса у Кобыла. Со стороны пруда и речки в долине тянуло прохладным ветерком, освежавшим лица людей. Ветер с юга прогонял тучи, трепал платки и юбки женщин и сбрасывал янтарные капли росы на землю.

Ион Хуцуля, бледный, не выспавшийся, с синевой под глазами, весь горя словно в лихорадке, пробирался сквозь гущу людей и, видя, что они выжидательно поглядывают на барскую землю, которую словно стерегут зеленые шеренги тополей и ив, торопил их готовить плуги, запрягать лошадей и начинать пахоту. Нетерпение и странное беспокойство, овладевшие им еще с вечера, не покидали его и теперь. Сердце сильно билось, точно готово было выскочить из груди. Ему было душно и тяжко. Рванув дрожащими руками грязный воротник рубашки, он с облегчением почувствовал волну прохлады, обдавшую его волосатую грудь. Вокруг него, на краю поля, суетились люди. Георге Булига впряг в плуг свою костлявую клячу, рыжую и косматую. Оба его сына встали с двух сторон у оглобель, точно собирались тянуть плуг вместе с лошадью. Лемех уже погрузился в землю. Глаза старого крестьянина скользили по расстилавшейся перед ним земле и постепенно увлажнялись. Стараясь побороть свою слабость, он старательно высморкался в полу своей редкой, как сито, сермяги, издавая при этом надтреснутый, хриплый, словно трубный звук, потом крепко ухватился за ручки плуга и сердито крикнул на сыновей:

— Гей, давай, пошел!

Улыбка осветила сухие сморщенные щеки Алеку Лазу, который, ни на шаг не отставая, следовал за Ионом, держа списки наделенных землей. Он их так крепко сжимал в руках, точно боялся, чтобы у него их не вырвали.

— Готово, трогай! Давай, люди добрые! — кричал он и чуть ли не бежал, размахивая над головой белыми листами списков.

Щелкнули бичи, быки и лошади напряглись, и все плуги, как по команде, сдвинулись с места и взбороздили барскую землю. В это мгновение Ион всем существом ощутил, как душившее его напряжение ослабевает и бесследно исчезает. Словно что-то метнулось и взорвалось в нем, наполнив тело чем-то крепким и опьяняющим, точно вино.

— Люди добрые, гей, люди добрые! — крикнул он громко каким-то чужим голосом, двинувшись вслед за Алеку Лазу и стараясь перекричать толпу. — Люди добрые!..

Иону хотелось попросить, чтобы его подпустили к плугу, хотелось медленно идти, наклонясь вперед, за быками, глядя, как лемех переворачивает сырые пласты земли, издающие горький запах гнили. Руки его отвыкли от работы, загрубели, сжимая смертоносное оружие, и в нем проснулось страстное желание схватить рукоятки плуга, крепко нажать на них, вдавливая лемех в борозду, и взрезать давно не паханную землю с бешенством и страстью, с какой ласкал бы пылающее тело желанной женщины.

Быстрым шагом он поднялся на холм, где стояла группа березок, чуть шелестевших мелкими бледно-зелеными листьями. В своем весеннем уборе они походили на невинных девушек. Ион увидел впереди несколько группок людей, собравшихся вокруг шести-семи плугов. Крестьяне стояли напряженные, уперев руки в бока или скрестив их на груди, и смотрели прямо перед собой. Их кони махали хвостами, перебирая губами молоденькие нежные веточки березы. Быки с равнодушным видом жевали жвачку, словно понимая, что их хозяева не торопятся, и теперь им ничего другого не остается делать.

— Почему вы не начинаете, люди добрые? — спросил Ион, приблизившись к первому плугу, но и без ответа догадался, в чем дело. На опушке березняка, омрачая красоту картины утра, как само воплощение ненависти, в кожаной куртке, в шляпе, надвинутой на глаза, и в сапогах стоял Георге Котун, неподвижный и одинокий, точно волк, вышедший на охоту за людьми. Управляющего боялись больше, чем барина. Он пришел сюда с ночи охранять свою землю и встал перед крестьянами. Они косились на него, видели ружье у него на плече и не решались приступать к пахоте. Ион сразу все понял и улыбнулся. Уверенно, как хозяин, который спешит выполнить неотложное дело, он шагнул вперед и, набрав полную грудь воздуха, взялся руками за ручки плуга. Дерево их было влажное и холодное.

— Эй, давай! — подал он знак усатому крестьянину в залатанной сермяге, который смотрел на него холодно и настороженно, словно не понимая, что Ион хочет делать. Однако крестьянин все же взял бич, слегка взмахнул, но не ударил быков, а стал понукать их, натянув вожжи:

— Хэээйссс!..

Волы покачнулись и шагнули в ногу, колеса тонко скрипнули и начали медленно вращаться.

— Хэээйссс!

Ион вонзил лемех в землю, и, приноравливаясь к движению волов, налег всей силой на ручки плуга. Черная борозда стлалась прямо под его ногами. Над быками покачивались прозрачные полоски тумана. Пласты земли отделялись с треском, напоминающим звук ломающегося хвороста. Запах гнилых трав смешивался с запахом бычьего пара и кисловатым запахом взрытой плугом земли. Где-то вдалеке пел жаворонок. На пруду, в долине, квакали проснувшиеся ни свет ни заря лягушки, и синеватое покрывало утреннего рассвета постепенно светлело, разрываясь на длинные розоватые ленты. Однако Ион Хуцуля ничего этого не видел: не смотрел он ни на небо, ни вперед, ни назад, — лишь на то место, куда ступал, и взгляд его скользил по черной ленте борозды, которая все удлинялась, увлекая его за собой и одурманивая своим монотонным разматыванием.

Внезапный треск ружейного выстрела сухо прорезал сырой, мглистый утренний воздух, и Ион упал на колени лицом в мягкую холодную землю как раз в тог момент, когда солнце показалось из-за гребня холма, залив всю долину пурпурно-красным, кровавым светом.

Когда Ион открыл глаза, другой свет, резкий, белый, ослепил его. Ион зажмурился. Через некоторое время он снова испуганно открыл глаза, быстро заморгал, посмотрел на женщину, одетую во все белое, обвел взглядом кровати с лежавшими на них людьми, увидел оранжевые блики, дрожавшие на гладком полу, круглые стенные часы и захотел приподняться. Но сразу же тысячи ножей вонзились в его тело, и Ион со стоном упал обратно на подушку.

— Лежите спокойно! Спокойно! — послышался тонкий женский голос, и в его голове вдруг возник вопрос: «Где я? Что со мною?» Боль жгла ему сердце. У него страшно болела грудь и голова, которая к тому же казалась страшно тяжелой; такими же тяжелыми стали и руки и ноги.

— Где это я? — выговорил он чуть слышно и облизал сухие губы.

— Не беспокойтесь! — снова услышал он тот же мягкий голос. — Ничего страшного нет. Теперь вы уже спасены…

«От чего это я спасен?» — промелькнуло у него в мозгу. Он силился вспомнить, как попал сюда. Теперь он уже знал, где находится, но не понимал, отчего так болит у него грудь, точно просверленная насквозь огромным буравом, и почему он чувствует такую слабость, какой никогда раньше не испытывал. Мысли с бешеной скоростью проносились у него в голове. Неизвестно почему, Ион вдруг вспомнил шелковый платок, и мысль стала цепляться за это воспоминание, как будто от него зависело все. Отрывочные картины, стертые, затуманенные, стали проплывать одна за другой перед, глазами Иона… Руксандра… Михай… Алеку Лазу… Худое, озабоченное лицо, лицо Георге Булиги… Ночь… Свет в окнах домов… Тени на улицах… Высокие деревянные ступени… дверь, из-под которой пробивается полоска света, — и вдруг призрачно-белое, колючее, искаженное злобой лицо…

«Георге Котун!»

Ион услыхал сухой треск, как удар молотка, в ушах зазвенело, и он снова полетел в черную бездонную пропасть…

«Он выстрелил в меня!» — в тот же миг мелькнула мысль, и он до крови прикусил себе губу. В висках стучало, голова была словно зажата железными тисками. Сердце сильно колотилось в груди, казалось вот-вот разорвет ее. Именно в этот момент он снова почувствовал, что у него в груди есть сердце, и с его губ чуть не сорвался крик: «Я жив!» Он припомнил даже слова угрозы, брошенные сквозь стиснутые зубы: «Попробуй только притронуться к моей земле — и я тебя прикончу, слышишь?» — и свой насмешливый ответ: «Смотри не испугай меня, господин Котун! Лучше отправляйся-ка ты спать». И вслед за этим всплыл мучительный вопрос, который не давал ему покоя в ту ночь: «Кто? Кто мог ему сказать? Кто предал меня?» Сердце Иона наполнилось чем-то горьким, как желчь. Он скрипнул зубами.

— Болит? — быстро спросила сестра и коснулась мягкой прохладной рукой лба Иона.

Ион сделал отрицательный жест и, открыв глаза, внимательно посмотрел на сестру. Она была молоденькая, почти подросток, и глаза у нее были ясные, небесно-голубые. Их ласковый, дружелюбный взгляд сильно напоминал взгляд Руксандры, только глаза Руксандры изливали другой свет, дурманящий и наполнявший душу сладостной отрадой.

— Если вы чувствуете себя лучше, то, может быть, разрешите привести к вам вашего брата… Он с самого утра сидит в приемной.

— Михай! Он здесь?

— Да. Он привез вас на телеге в больницу и с тех пор никуда не уходил. Ждет, хочет узнать о вашем самочувствии.

— Позовите его, сестра.

Михай вошел тихо, на цыпочках ступая вслед за сестрой. Лицо у него осунулось, взгляд блуждал. Когда он подошел к кровати, Ион заметил, что руки Михая дрожат. «Как он беспокоится за меня! — подумал Ион и пожалел о споре, который произошел у них накануне того события. — Ведь кровь не вода. Он все-таки мой брат, бедняга…» Михай был так смущен, что не мог вымолвить ни слова. Сестра постаралась успокоить его, сообщив, что ничего страшного нет: опасность уже миновала — и привела слова профессора: «Счастье этого богатыря, что пуля прошла у него около сердца и только продырявила легкое, а то бы его не довезли». Михай слушал все это, опустив голову, уставившись в пол. Когда сестра замолчала, он украдкой взглянул на больного и спросил шепотом, словно боялся усугубить его страдания:

— Тебе очень больно, Ионикэ?

— Нет! — Ион попытался улыбнуться. — Пустяки. Чуть-чуть.

Сестра перешла к другому больному, и братья остались наедине. Долгое время они молчали, глядя друг на друга. Затем Ион пошевелил губами и тихо, скорее про себя, сказал:

— Одна мысль мучит меня: кто бы мог сказать Котуну?..

В глазах Михая зажглись огоньки и зрачки расширились, точно от испуга. Но он ничего не сказал и резко повернулся лицом к двери, потому что как раз в эту секунду в палату вошел профессор в белом халате в сопровождении свиты врачей. Вошедшие направились прямо к кровати Иона, и, смущенный, Михай тихо отступил в сторону.

Михай приехал снова через две недели. Он привез с собой пироги с творогом и маком.

— Это тебе посылает Руксандра. Она не могла приехать: сидит дома с ребятишками. Ты ведь знаешь, что их не на кого оставить. Она желает тебе поправиться и вернуться поскорее домой.

— Спасибо, Михай. Без тебя я бы совсем пропал. Сестра рассказала мне, как ты привез меня в больницу…

— Брось, Ионикэ!.. Есть о чем говорить! А как же иначе? Если уж Алеку Лазу, чужой человек, бросил пахоту и собрался ехать, так ведь я…

— Пироги невестки хороши. Словно здоровья прибавляют. Передай ей. То есть нет… Не надо, не говори ей ничего.

— В следующий раз приедет и она. Оставим ребятишек у ее матери, и она приедет… А может быть, ты выздоровеешь до той поры и приедешь домой: ведь дома-то работы хоть отбавляй, Ионикэ, и мы никак не управимся… Даже пахоту еще не закончили… Я уж и то иной раз думаю: что это за жизнь? И радости не видишь… Я получил землю, благодарение господу, но ведь и забот прибавилось, потому как землю-то надобно обработать, она не терпит…

Михай так и не понял, почему голос брата звучит неуверенно и дрожит.

— Не знаю, Михай… Но дело в том, что… Может, я больше не вернусь в село… Я уже все обдумал… Для чего мне возвращаться? Кусок хлеба я заработаю и здесь… Ремесло знаю. Ну что ты так смотришь на меня? Не веришь? Пойду работать на завод. Не бойся, не пропаду я… Ведь ты сам видел, что даже пуля не берет меня, — пошутил он. — Скажи невестке, что я очень благодарен ей за пироги. Очень вкусные. А тебе хватит мотаться по дорогам… Работу нельзя откладывать… Ты это правильно сказал… Если мне что понадобится, я тебе сообщу, обязательно сообщу… Или напишу тебе… Да и потом здесь я долго не задержусь…

Но Михай, видно, хотел еще что-то сказать. Он казался смущенным, наконец произнес:

— Ну, коли ты, Ионикэ, так считаешь… Я только думал, что ты поможешь мне… Но, может быть, так оно и лучше. Тебе виднее. Я думал о том, что ты рассказывал про Россию… Вижу, что и у нас начинается… Вот поэтому и хочу тебя спросить… То есть сказать тебе… — Он замялся. Затем продолжал: — Я подумываю о том, чтобы вступить в коммунистическую партию. С партией этой мне будет лучше, как ты считаешь? Так я подумал. Я сказал себе: мой брат не дурак. Он знает, что делает. — Тут Михай засмеялся. — Да, как видишь, Ионикэ, пришло время старшему брату идти за младшим…

Ион Хуцуля проснулся с головой тяжелой, как бадья. В комнате никого не было. Весело пылал огонь, разбрасывая отблески по стенам, и из чугунка, стоящего на плите, поднимался легкий парок. Хозяйка готовила корм для свиньи. Через полуоткрытую дверь комнаты слышался густой голос Алеку Лазу, бранившего жену.

— Смотри никуда не ходи, слышишь! — кричал он сердито. — Или не видела, что уже выпал иней? А ты только и знаешь свое. У себя дома я хозяин, и так сделаешь, как я скажу тебе…

— У нас нет ни гроша, — оправдывалась женщина. — Сам знаешь… Я говорила тебе еще вчера вечером… Пойду на базар… Пойду, чтобы… — бормотала она смущенно.

— Тааак! А свеклу кто будет выкапывать? — спросил Алеку Лазу, понижая голос. — Разве не видишь, что уже выпал иней?

— Да пускай иней, пускай снег! — сердито выкрикнула женщина. — Пускай себе замерзает, мне-то что? Копай ты ее сам, ежели тебе делать нечего. Что, она моя, что ли, свекла-то?

— А чья же? Что же ты хочешь, жена, чтобы она на поле осталась? И чтобы замерзла, да?

— Это уж дело не мое. Почему ты сам не выкопал ее, когда была хорошая погода? Таков уж ты, прости господи: вопьешься в человека как клещ! Другим-то все спускаешь, а из своей жены готов хоть душу вытянуть. Поищи такую дуру, что бросит все свои дела и будет таскаться по полям. Вот Хуцуле, счетоводу, не приходит в голову погнать свою жену в поле? Она у него сидит дома как барыня… А ты чуть что на меня одну взваливаешь всю тяжелую работу, а я-то думала, что раз у меня муж председатель, так мне хоть какое-нибудь облегчение будет… Да где уж там!..

Вдруг ее голос резко оборвался. Ион Хуцуля увидел через полуоткрытую дверь, что она стоит, разинув рот, широко раскрыв глаза, как, видно, сама испугалась вырвавшихся у нее слов, и ждет, что на нее как удар грома обрушится гнев мужа.

Но ничего ужасного не произошло.

Алеку Лазу так и остался стоять неподвижно, уронив руки и наклонив голову; глаза его были полузакрыты, челюсти сжаты. Против обыкновения, он заговорил, делая ударение на каждом слове, ласковым голосом:

— Так вот как ты рассуждаешь? Я уже тысячу раз тебе говорил, чтобы ты бросила эти глупости… Не говорил разве я тебе? Эх, жена, жена, даже не знаю, что и делать-то с тобой? — вздохнул он с отчаянием. — Подумай только, ведь я председатель, отвечаю за все, я должен всем пример подавать, а ты… Обмозгуй все это и больше меня не зли, а то, сама знаешь… Надень жакетку и зови скорей твою сестру Фривонию и Иоанну — жену Чудина, вообще собери как можно больше женщин… Не жалей ног, потому ты же видишь, что выпал иней и свекла больше не может ждать…

Заметив, что Ион Хуцуля уже встал и слышит их разговор, Алеку Лазу смущенно закашлялся, засопел носом и вышел на улицу, сопровождаемый женой.

Ион соскочил с кровати и некоторое время неподвижно стоял посреди комнаты, словно не зная, что ему делать. На душе было тяжело, и он испытывал странное беспокойство, не покидавшее его всю ночь. Он долго тер глаза толстыми узловатыми и черными пальцами. Потом увидел в окно горбатую крышу сарая, подернутую сверкающим инеем, и с удивлением осознал, что это его и взволновало. Он давно знал обо всем: и об инее, и о заморозках, и о свекле, оставшейся в земле, — и вот, пожалуйста, иней уже и выпал. Ему хотелось во что бы то ни стало отделаться от воспоминаний о вчерашнем вечере. Теперь, когда он проснулся, ему пришло в голову, что брат еще не совсем погиб, как он решил накануне вечером, — что его еще можно исправить и он должен во что бы то ни стало этого добиться. Ведь Михай — его брат, его единственный брат, у них одна и та же кровь, одно и то же сердце. «Нет, Михай сделал ошибку, но он еще не совсем погиб. И он не обманывает Руксандру. Он любит ее по-старому, и меня тоже».

Ион чувствовал, что кости у него какие-то тяжелые, словно налиты свинцом, а голова трещит, как после ночного кутежа. Но ему не хотелось об этом думать, вспоминать о бессонной ночи, о брате и обо всем остальном. Он хотел успокоиться, прийти в себя и приняться за дело. Да, приняться за дело: ведь для этого он и направлен сюда. Первым делом помочь Лазу собрать людей, потому что иней уже выпал, а свекла все еще в земле и может померзнуть.

Минуту-другую он еще простоял неподвижно, глядя в окна на иней, серебрившийся на крыше сарая, затем тяжело сдвинулся с места, подошел к лавке и начал одеваться: надел брюки, шерстяные носки, ботинки, потом фуфайку. Фуфайка была старая, рукава износились, но она еще грела. Ион вспомнил, что когда-то такая же фуфайка была и у брата Михая. Мать связала обоим сыновьям по фуфайке. Тогда им нравилось носить одинаковые фуфайки, и ботинки, и костюмы. Даже шляпы у них были одного цвета. Только теперь брат уже не носит фуфайку, может быть, он ее изорвал, а может, и выбросил. «Да, — думал Ион, — прямо не верится, но так оно и было». В самом деле, когда-то они с ног до головы были одинаково одеты. Вечером оба выходили на улицу, Михай гордо выступал впереди, с цветами на шляпе, и останавливался перед каким-нибудь домом, а потом подходил он, Ион, и громко ударял несколько раз палкой о порог. Вскоре в окнах появлялся свет — и лицо Михая светлело; толкнув Иона в бок, он шептал ему на ухо: «Идет, слышь!» — словно боялся, что она не выйдет. Потом белокурая девушка, смех которой напоминал щебетанье птицы, встала между ними — и все полетело к черту. Но разве это все? Разве только это испортило их отношения, отдалило их друг от друга? Это ожесточило их? Ничуть! Не об этом теперь речь. Во всяком случае, не только об этом. Это отошло в прошлое, притаилось где-то на дне души, как сохраняется в земле корень дерева, пораженного молнией. Ствол превращается в уголь, а корень еще остается в тучной черной земле. Теперь речь о другом. О чем-то куда более важном — о том, что брат его совсем опустился. Михай всегда был человек легкомысленный, любил весело провести время. Он всегда предпочитал не работать, а получать все в готовом виде. Такой уж у него несчастный характер. Такой человек, если его вовремя не удержать, скатится на дно, пойдет на всякие подлости, лишь бы удовлетворить свои прихоти, жажду власти и низменные страсти. «Вот оно как бывает: живешь целую жизнь с человеком, делишь с ним и хорошее и плохое, любишь его, он близок тебе, он твой брат, — и вдруг обнаруживаешь, что между вами словно пропасть какая, что он тебе чужой, еще более чужой, чем первый встречный». Так рассуждал Ион, хотя и пытался отогнать эти мысли.

Быстро надев куртку, он вышел на улицу.

Алеку Лазу с вилами в руках очищал конюшню от навоза. Увидев Иона и окинув его быстрым взглядом, он бросил вилы и, вытирая на ходу руки, проговорил:

— Я ждал, когда ты оденешься. Женка моя тут капризы разводит. Мы малость поругались и, кажется, разбудили тебя. Ты пришел вчера поздно и порядком не отдохнул. Мы ожидали тебя… Но увидели, что время уже позднее, и легли спать. Видишь ли, если бы нам нынче управиться со свеклой, вот было бы…

Шагая рядом с Ионом, он еще долго распространялся на эту тему, потом вдруг повернулся и сказал:

— Ионикэ… Мне нужно тебе сказать кое о чем, что, может быть, тебе… Это о твоем брате Михае. Ты слышал. Дело идет о стройматериалах… Он сказывал, что дал за них задаток в одном селе, Пэтрэуць, в Буковине… Все обещал нам, что они прибудут, обязательно прибудут еще до осени…

— Ну и что из того?..

— То есть как это «что из того»? — протянул обиженно председатель и внезапно ускорил шаг, точно хотел уйти вперед.

— Я хотел сказать, чтобы ты продолжал, — поправился Ион и покраснел. — Слушаю тебя.

«Да, тебе хочется меня слушать, как собаке лизать соль», — подумал Алеку Лазу, но замедлил шаг и продолжал, понизив голос:

— Мы, по правде сказать, кое-что подозревали, — признался он и отвел взгляд в сторону. — Его пьянство, дружба с Котуном, женщины, с которыми он связался, — все это заставило нас призадуматься…

— Понимаю… Понимаю… — удрученно бормотал Ион.

«Черта с два ты понимаешь!» — мысленно возразил ему собеседник и продолжал вслух:

— Мы послали человека, сына Булиги, Митру, ты его знаешь… Послали, значит, его в Пэтрэуць разузнать, как там и что. Вчера вечером он вернулся. Ничего там не куплено. Михай там даже и не был…

Наступило тягостное молчание.

«Посмотрим, как теперь запоешь», — подумал председатель, а вслух произнес:

— Ну, что скажешь?

— Ладно! — вымолвил Ион, и лицо его окаменело.

«Ага! — казалось, хотел сказать председатель. — Я так и думал, что ты это скажешь».

Они расстались в середине села холодно, словно чужие.

— Я остаюсь в селе, — заявил Лазу, — а ты ступай дальше. Мне надобно собрать людей. — Голос звучал так сурово, словно он говорил с заклятым врагом.

Пройдя несколько шагов, он обернулся и увидел, что Ион удаляется, согнув плечи, низко опустив голову, словно придавленный тяжелой ношей.

«Эх, будь оно все трижды проклято! Родная кровь не вода! — подумал Лазу. С досады он надвинул шапку на глаза. — Брата не вырвешь из сердца… никак…»

Чтобы сократить дорогу, Ион двинулся напрямик через поле. Ступал он тяжело. Ноги глубоко увязали в мокрой земле, порой он хлюпал по лужам. На вспаханном поле кое-где поднялись побеги пшеницы. Оно простиралось, плоское как ладонь, голое, клейкое. Под ногами чавкала грязь. То тут, то там виднелись черные заросли кустарника, одинокие деревья, молодой ивняк на берегу ручейка. В тумане каркали голодные вороны. На ботинках налипла грязь, и казалось — они налиты свинцом. Несмотря на это, Ион шел быстро и все ускорял шаг, словно боясь куда-то опоздать.

— Вот она — свекла! — проговорил он почти вслух и в ярости топнул оземь. Вырвав свеклу, он внимательно ее осмотрел, потом пошел дальше. Разгорелись щеки. Горели ладони рук. Как будто ему не терпелось поколотить кого-то как следует. Поколотить и отвести душу. Но никого не было. Вокруг было пусто. Только туман. Беловатый, холодный, сырой туман, словно просеивающийся сквозь сито. Он забивался в рот, в нос, застилал глаза, полз по спине и заставлял Иона ускорять шаги.

У ворот правления Ион остановился.

Вывеска была на своем месте, на покатой крыше из дранки. Каждое утро он смотрел на нее, и выведенные на ней слова, казалось, согревали его и подбадривали:

Ион Хуцуля, как всегда, с легким замиранием сердца нажал щеколду калитки, но впервые за все время лицо его вдруг помрачнело, когда он бросил взгляд на двор. Широкий двор, хозяйственные постройки, на которые еще совсем недавно он не мог насмотреться, все теперь показалось ему каким-то совсем иным, подобно тому как накануне вечером он увидел в ином свете своего брата.

Прохожий бросит беглый взгляд на обнесенный забором двор, но совсем по-другому видит все заботливый хозяин, который сразу приметит острым взглядом и подгнившую подпорку в углу, и мусор, спрятанный за бурьяном.

Ион Хуцуля только теперь понял, что до сих пор он не смотрел на все окружающее хозяйским глазом. Правда, хозяйственные постройки были большие, вместительные, амбары имели внушительный вид, но они стояли без крыши, их заливало дождем и стены мокли.

Ион почувствовал, что на него давит туман и тишина, господствующая во дворе; ему больно видеть пустые строения, которые еще не закончены, но уже разрушаются. Как это он до сих пор не замечал всего этого! А теперь у него точно спала с глаз пелена; он больше не может смотреть с восхищением на внушительные голые амбары, сырые и не покрытые до холодов. Теперь ему известно, что свекла все еще лежит в земле, хотя ей давно пора находиться в амбарах; он знает, что от этих построек один убыток колсельхозу и они принесли несчастье его брату. Но полно, разве, в самом деле, они принесли брату несчастье?! «Эх, Ион, Ион, ты все еще обманываешься! — сказал он себе. — Даже теперь? когда все выяснилось? И теперь ты все еще прислушиваешься к голосу сердца! Какой же ты дурень, Ион!»

Он вздрогнул и выдернул ноги из грязи, которая громко чавкнула, прошел мимо кузницы, обошел амбары, потом тяжелыми шагами направился прямо по грязи в конюшню.

В конюшне было тепло и уютно. С только что вычищенного пола поднимались облачка пара. Кони шумно храпели, постукивая об пол копытами. Двое мальчуганов вертелись около лошадей со скребницей. Конюх с вилами в руках возился в темноватом углу, разговаривая с людьми, которые стояли там, опершись на неотесанные доски. Время от времени он ударял вилами об пол и покрикивал на лошадей, которые не хотели посторониться и хлестали его хвостами.

— Эй ты, хвороба, двигай, двигай, не слышишь?!

Ион Хуцуля был поражен: какая здесь чистота и порядок! В таком месте этого меньше всего можно было ожидать.

— Добрый день! Дед Булига, ты здесь?

— Здесь. А то как же? При исполнении своих обязанностей! — засмеялся конюх и на минуту поднял над лошадьми красное бородатое лицо, все в мякине и пыли. — Я… при исполнении обязанностей! Как только начнет светать, я поднимаю свою бригаду, делаем зарядку, одеваемся, а потом я подаю команду: «Бригадааа, смииррно! В конюшню, бегом марш!»

— Да ты настоящий вояка, дед!

— А как ты думаешь? Ведь я был капралом в двадцать девятом пехотном. Эй ты, жеребчик! На, ешь, дурак!.. Ешь досыта, потому кабы не я с бригадой, содрали бы с вас кожу, собаки!.. Хе-хе! Этим начальникам, что сидят в канцелярии, разве есть дело до нас? Вот пускай скажут эти люди… Ну, скажите, верно я говорю?.. Начальники-то не больно себя утруждают. Они только и умеют, что понукать. И все. Хлещут кнутом по лошадям, да и гонят их… А отдохнул ли конь, накормлен ли он, напоен ли, — это начальников не касается. Да вот недалеко ходить, наш счетовод, — не в обиду тебе будь сказано, Ионикэ, — да что он знает! Один свой желудок знает, — и все. Только бы ему было легко и хорошо, а там хоть пропади все пропадом!

«Да, старик прав! — думалось Иону. — Он прав. Правду он говорит. Сущую правду. Все остальное ерунда. Правда, что брат всю жизнь думал только о себе. Как бы ему было полегче. Для него не существовало никого — ни матери, ни брата, ничего, кроме его выгоды, удовольствий, гордости и радостей. Всем он пользовался сполна, даже любовью. Да и мне, его брату, пришлось отойти в сторону…» Ион вздрогнул: ему показалось, что враждебная рука сжала ему сердце. «Господи! Я сейчас думаю о нем, как о чужом человеке!»

— Вот что я еще тебе скажу, — продолжал конюх. — Посмотри на своего брата… он и жену-то на работу не пускает, держит ее дома, как госпожу… Ты думаешь, ей сладко, жене-то? Не смей на людях показаться, день-деньской сиди, как филин, дома?.. Ему и горя мало! Жена сидит дома и ждет его, а он себе гуляет. Вот оно как!

Конюх остановился перед Ионом, заглянул ему в глаза и прибавил, протягивая табакерку:

— На, сверни себе цигарку и не сердись. Он тебе брат, это правда, но ничего не поделаешь… Я правду говорю…

— Я не сержусь, Булига. Чего же мне сердиться?

— Не сердишься, а мне думается, что ты уж и разгневался. Эх, брат, ничем я помочь не могу! Люблю резать правду в глаза. Вот на этих днях ты все выпытывал у меня. Дескать, что да как? Я и рассказал бы тебе, коли был бы твердо уверен. Я все ждал, когда приедет мой хлопец из Буковины. «Отец, — говорит он мне, — там и в помине его не было». Слышишь что! И в помине не было. А Михай, черт бы его побрал, водит нас за нос А? Разве так можно! — Булига так разгорячился, что Иону оставалось только слушать его. — То же самое говорят и люди, Ионикэ. Я-то знаю, что они говорят, потому ведь живу среди них. Он уже не тот, что раньше был, скажу я тебе, и не худо было бы, кабы все это узнали, слышишь? В прежнее время, бывало, когда кого-нибудь обижали, человек только плечами пожимал. «Какое мне дело до этого, — говаривал он. — Не моя шкура терпит». А теперь не то… И еще вот что я тебе скажу… Для крестьянина хуже всего несправедливость. Уж поверь мне, потому как я стар и многое видел в жизни. Таков уж крестьянин. И такой он испокон веков, а не только теперь… Есть у нас в селе старик, мой ровесник… Может, ты помнишь его… Софроние Дэскэлеску… Так вот этот Софроние поехал поездом в Бухарест, в министерство, из-за того, что у нас в кооперативе взяли с него на двадцать лей больше, чем полагалось, за шерстяной платок. Ты смеешься, а смеяться-то нечего. Продавца сменили, и приехал новый… Этот не крадет, зато водится за ним другой грех, за который и этого надо бы посадить в тюрьму… И отправят, попомнишь меня, когда найдется другой такой, как Софроние, — сядет в поезд и поедет куда следует. Видишь, как оно получается… Вот я всю жизнь лямку тянул, и разве это годится, чтобы у меня на спине теперь сидел верхом, пьянствовал да веселился тот, кто раньше всем пользовался? Да еще как сидел? Издевался надо мной! А? — Тут дед Булига снова отошел в угол, и оттуда опять послышался его хриплый, неторопливый голос.

— Ах ты хвороба! Чего ржешь? Ржешь на меня, дурашка? Не нравится? На, ешь… Опять же и с сеном… У нас нету сена, и мы поставили вопрос на общем собрании о покупке сена, но тут он поднялся и понес всякий вздор: мол, не надобно нам сена, лучше потратить деньги на что-нибудь полезное, строительством заняться… И так ловко он расписывал да крутил насчет планового хозяйства! Ну, все и подумали: «И умный же у нас счетовод!» Да и постановили выделить деньги на строительство… И вот оно — строительство… запланированное для пьянок. А! Что ты говоришь, Ионикэ?

— Да я ничего не говорю, — ответил Ион и подумал: «Что тут скажешь? Да и что бы я ни сказал, мне все равно не поверят. Ну да ладно, подождите только, — мысленно пообещал он, — подождите — и вы скоро увидите…» — Стало быть, — снова заговорил Ион, — я хотел сказать, что мы во всем наведем порядок на общем собрании, а сейчас нам надо первым делом заняться свеклой… Так говорит и Алеку Лазу… У нас свекла в поле лежит, а ведь уже выпал иней. Подготовь-ка лошадей, дед Булига. Все поедем на свеклу. С нынешнего дня свекле больше не лежать в земле…

Потом Ион обошел двор, собрал людей, которых там застал, и все направились к складу за инвентарем. Рядом с Ионом тяжело ступал молчаливый, угрюмый здоровяк Хараламбие Барбэ Рошие, в рваном кожухе и в огромных постолах. За ним шагал его сын, Григоре, статный, веселый парень, большой мастер играть на губной гармошке. Он без умолку говорил; слова вылетали из его рта точно из пулемета, а глаза так и бегали по сторонам, точно он что-то потерял и никак не может отыскать. Вот и сейчас, по дороге к складу, увидев кучку людей, стоявших за амбаром, Григоре крикнул им громким голосом, прозвучавшим в мглистом утреннем воздухе как медная труба:

— Хей! Вы, там! Идите-ка все сюда!..

Захватив инвентарь, люди двинулись в поле. Они шли быстро, с мешками за плечами, в шапках, в старых заплатанных кожухах и куртках, шумливые и хмурые, шутливо переругиваясь и подбадривая друг друга.

Небольшого роста человечек с сероватым сморщенным лицом, потирая руки, чтобы согреть их, подошел к Иону и толкнул его локтем в бок:

— Ты слыхал? Будто бы вернулся Митру Булига из Буковины… Говорит, в тех местах осень больно хороша… Дождей не было совсем… У нас их хоть отбавляй, а там вовсе не было!.. — и хитро подмигнул.

Ион отвернулся.

Слова, брошенные кем-то позади, причем так громко, что он расслышал, резанули его прямо по сердцу:

— Все было бы хорошо, ежели б не было на земле родичей!

Ион не распознал по голосу, кто это говорил, и даже не оглянулся.

Кто-то тоненько засмеялся:

— А коли у тебя еще есть и братья, тогда держись!

— Охо-хо! Брат — сущее несчастье. Ты бежишь от него, а он за тобой тащится.

Как только пришли на место, Ион принялся за работу. Его нервы были до крайности напряжены и, чтобы облегчить душу, а главное, избавиться от мучивших его мыслей, он начал бешено, с необыкновенным упорством и ожесточением работать. С силой всаживал он вилы в землю, да так глубоко, что рукоятка давно бы сломалась под нажимом, если бы земля не была такой влажной и мягкой. Алеку Лазу увидел, как работает Ион, и, остановившись возле него, недовольно проговорил:

— Видно, ты отвык от вил, Ионикэ. Смотри не поломай, потому как вилы без ручки, — засмеялся он лукаво и подмигнул товарищам, — что человек без родни…

Ион остановился в недоумении, с вилами в руках, не понимая, что ему говорят. Но Лазу больше ничего не прибавил и удалился. Ион проводил его тяжелым взглядом, потом отбросил в сторону вилы и быстро зашагал, но не за Лазу, а совсем в другую сторону — к селу.

Лазу увидел это и недоуменно пожал плечами.

— Какой дьявол его погнал?!

Ион удалялся большими, быстрыми шагами. У него гудело в голове, и он твердил себе, что если сейчас же не поговорит с братом, то сойдет с ума.

Дойдя до дома Михая, Ион украдкой взглянул направо и налево, быстрым толчком отворил ворота и вошел во двор. Во дворе никого не было. Несколько серых куриц, среди которых гордо вышагивал черный петух со шпорами, рылись в валявшемся перед конюшней навозе, над которым курился парок. Собака высунула голову из будки и дважды тявкнула без особой охоты. Дверь дома была открыта, но внутри тоже никого не было видно. Зато из-за дома доносился тоненький голос плачущего ребенка, звучавший в туманном осеннем воздухе как серебряный колокольчик:

— Я не пойду, мама!.. Не пойду!..

Ион ускорил шаги. Но вот заворковал теплый, бархатистый голос и мигом оживил сердце мужчины ласковыми, бесконечно дорогими ему нотками:

— Иди в школу, мамина радость!.. Иди, нынче придет папа и даст тебе денег. А теперь будь умником и иди. Возьми Ионела, и ступайте: и так уж поздно, золотко мое!

Ион обогнул палисадник, подернутый инеем, и несмело зашагал вдоль завалинки. Нежный голос женщины пробудил в нем столько воспоминаний, что ему вдруг показалось, что он опьянел. «Как же я буду разговаривать с Михаем? — спрашивал он себя. — Что я ему скажу?»

Он пришел в себя только в тот момент, когда оказался лицом к лицу с Руксандрой.

— Здравствуй! — произнес он тихо и неестественно медленно.

Странное смущение сковывало его. «Вишь, как смотрит на меня! Как будто б и не знала меня никогда». Ион хотел что-то сказать, но комок подступил к горлу.

Руксандра сперва взглянула на него с испугом, потом на губах появилась натянутая, грустная улыбка.

— День добрый!

Дети не знали Иона. Они испугались его, как чужого, и, опустив голову, взялись за руки и пошли в школу.

Покусывая все еще красные, но уже начавшие блекнуть губы, Руксандра проводила их взглядом и вздохнула, слегка зарумянившись:

— Петришор… старшенький, пристает, — пояснила она, — чтобы я дала ему деньги подписаться на пионерскую газету… И как назло в доме нет ни гроша… Но ребенок есть ребенок, разве ему дело до этого?

Она замолчала и опустила глаза в землю.

— Михай где?

— Михай! — Руксандра встрепенулась и подняла голову. Под красиво изогнутыми, словно крылья, бровями широко раскрытые глаза женщины страстно горели. — Не знаю. Михай… Уже несколько дней, как не был… — Она побледнела, опустила голову, потом гордо ее вскинула, сурово и смело выдерживая его взгляд. — Он уехал в город за стройматериалами… Я даже удивляюсь, что ты об этом спрашиваешь! Что? Разве не знаешь, как все накинулись на него из-за этой дранки, точно он виноват, что пришла осень, а амбары еще не покрыты…

Ее слова и лицо, выражавшее глубокую печаль и вместе с тем упрямство и безнадежность, произвели угнетающее впечатление на Иона. Откуда-то из глубины души поднималась едкая горечь. Ион искусал губы чуть не до крови, — так ему хотелось крикнуть: «Неправда! Глупая ты! Обманывает он тебя, негодяй! Он путается с бабами, а ты, дурочка…» Но он овладел собой и успокаивающе пробормотал:

— Ладно, ладно, Руксандра… Я думал, что он уже вернулся домой… Так я подумал… Но ежели его еще нет… Не беспокойся, я найду его…

И Ион повернулся, чтобы уйти, но обжигающий взгляд Руксандры остановил его.

— Ион… обожди… не уходи еще…

— Что, Руксандра?

— Мне боязно… Может, с ним что-нибудь случилось… Он должен был приехать еще позавчера… С ним были деньги и…

Ион вдруг понял, что никогда себе не простит, если не скажет ей сейчас правду. Несколько мгновений он стоял неподвижно, уставившись в землю, потом повернулся, решительно подошел к Руксандре и посмотрел ей прямо в глаза.

— Руксандра, смотрю я на тебя и вспоминаю… — Вдруг он почувствовал, что говорит совсем не то, что нужно. — Какой была ты… Эх, Руксандра, Руксандра!..

Голос его был ласковый, но срывался, и Ион с удивлением почувствовал, что у него увлажнились глаза. Он покраснел до корней волос, и, чтобы овладеть собой, заговорил нарочито сурово, почти закричал, отвернувшись в сторону:

— Все село только об этом и толкует. Слышишь ты? Только об этом. Что с тобой? Разве ты не слыхала, что он путается со вдовой вахмистра и с другими распутницами? Что за черт! В каком мире ты живешь?

Глаза женщины расширились, — и Ион уже не видел больше ничего, кроме этих глаз, в которых читались ужас и отчаяние. Руксандра напоминала раненого-зверя. Губы у нее дрожали, и только теперь Ион заметил, как она исхудала и как изменилась; на миг ему даже почудилось, что перед ним чужая, незнакомая женщина. «Она сама этого захотела. Она сама выбрала», — промелькнуло у него в голове, но он тотчас же устыдился своего злорадства. Немного погодя, овладев собой, он начал, правда неуклюже, подыскивать теплые слова утешения, доказывать ей, что для нее еще не все потеряно, что она молода, что вся жизнь впереди, что она еще может быть счастлива, стоит только захотеть…

Его слова вконец расстроили Руксандру. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Ион, смущенный и взволнованный чуть не до слез, не знал, что еще ей сказать. Он медленно опустился на завалинку и напряженно ждал, когда она успокоится. Боясь, что она опять разрыдается, и понимая, что в одиночестве она будет еще больше страдать, он уговорил ее пойти с ним в поле, на уборку свеклы.

По пути они больше ни о чем не говорили. Выйдя на улицу, медленно зашагали рядом по середине дороги.

Туман стал еще гуще и тяжелее. Его клочья медленно переползали через канавы, стлались, вытягиваясь, вдоль дороги, повисали на оголенных ветвях деревьев. Хлопья тумана проплывали у них перед глазами и, словно лаская, задевали их лица. Так они миновали село и вышли в поле.

Теперь они шагали совсем рядом, держась еще ближе друг к другу, словно боялись заблудиться, затеряться в бескрайнем поле, придавленном тяжелой завесой тумана. Речка тихо журчала в долине, пробираясь меж ракит, и шум воды, казалось, был приглушен туманом. Туман приглушал и шум шагов и их порывистое дыхание. Они шагали все быстрее и быстрее, с трудом переводя дыхание. Их руки изредка соприкасались. Тогда оба невольно вздрагивали и отдалялись друг от друга. Затем через несколько шагов опять приближались, при этом глаза их были все время устремлены вперед, в молочно-голубой туман, сквозь который ничего нельзя было разглядеть. Кругом все словно замерло, только тихо журчала речка. Лишь изредка слышалось глухое карканье ворон. Время от времени из села доносился лай собаки или скрип немазаного колеса, вонзавшийся во мглу, как короткий почти человеческий крик. Ион и Руксандра шли теперь так близко друг от друга, что соприкасались не только их руки, но и плечи. Однако они продолжали молчать, не произнося ни единого слова, точно боялись нарушить тишину и очарование этих счастливых мгновений, вспугнуть неведомое печальное и сладостное чувство, овладевшее ими. Они словно догадывались, что оно скоро исчезнет и в сердце останется рана, но пока они думали о переживаемых ими мгновениях и о том, что эти мгновения вот-вот улетят и больше никогда не вернутся. Они вообще едва ли о чем думали. Они почти забыли и о Михае и словно во сне шли все дальше по полю, утонувшему в тумане.

В это самое время на другой стороне поля, со стороны колсельхоза, быстро несся сквозь туман легкий шарабан, в который был запряжен караковый конь, высокий, поджарый, с белой звездочкой на лбу. Ветер трепал его длинную гриву. Тележка накренялась то на один, то на другой бок, оставляя за собой две глубокие колеи в липкой, черной, как смола, земле. На сиденье, обитом вытертой кожей, находился Михай Хуцуля. Мутные глаза угрюмо смотрели вперед. Видно, он не выспался. Когда Михай взмахивал бичом, стараясь огреть коня по вытянутой шее и чутким ушам, нижняя челюсть у него тряслась и ноздри раздувались. Он не щадил коня, беспрерывно погонял его и все громче дышал, как будто сам бежал рядом. Грязь, летевшая из-под копыт коня, хлестала седока по щекам. За шарабаном гнался ветер. Он настигал его, перегонял и оставлял позади, перекатывая по пустынному осеннему полю огромные клубы тумана.

Михай давно уже протрезвился, и в голове у него со скоростью ветра проносились нелепые мысли, отрывочные и бессвязные. В то же время он хотел отделаться от мрачных предчувствий, терзавших его душу. Накануне вечером, когда Ион ушел из кооператива, Михай быстро протрезвился без всякой посторонней помощи, без ведра холодной воды, в таких случаях выливавшегося на голову. Он со страхом начал придумывать, как бы ему выбраться сухим из воды. Он искоса, с ненавистью посматривал из-под насупленных бровей на болезненно-бледное, худосочное лицо Георге Котуна, и мозг его лихорадочно работал, совсем как мельничное колесо. «На свое горе связался с ним, — говорил себе Михай. — Из-за него, подлеца, я тогда совсем одурел, будь она проклята, эта земля, — и теперь я должен за все расплачиваться. Ну и дурак же я! Зачем я опять подпустил его к себе? Ну, будь что будет! Раз уж судьба связала меня с ним, пускай теперь вызволит меня из беды!» Он подхватил бывшего управляющего — а теперь владельца мелочной и овощной лавки на Главной улице — под мышки, подтащил к колодцу и вылил одно за другим ему на голову несколько ведер воды, пока тот наконец очухался и стал дрожать от холода.

В доме, выпив рюмку цуйки, чтобы согреться, и поставив перед Котуном миску с солеными огурцами, Михай начал напрямик:

— Котун… видишь ли что. Дела маленько запутались. Мне нужны деньги. Немедленно, слышишь? Сейчас же, нынче ночью.

Котун откусил кусок огурца, — вокруг распространился кислый запах, — поднял мутные глаза и произнес лишь одно слово:

— Сколько?

Сумма оказалась довольно большой, но Котун не пикнул. Он только мотнул головой, наклонившись, схватил миску и начал шумно хлебать из нее рассол, пахнущий перцем и укропом; зеленоватая струйка побежала по подбородку, потекла по горлу, по воротнику рубашки, по груди. Опорожнив наполовину миску, он повернулся на стуле и спросил:

— На что тебе такая уйма денег? Завтра мне нужно брать товар…

— Дело вот в чем. Ты знаешь, они все время следили за мной. Они послали сына конюха, Митру Булигу, в Буковину, в Пэтрэуць, и вчера вечером парень вернулся. Я как будто уже сказывал тебе об этом. А теперь еще новая напасть из-за моего брата. Черт бы его побрал!.. Сколько раз я тебе говорил: бросим глупости! Не место здесь… Вот и обернулось так, что я просто не знаю, как после этого ему на глаза показаться, потому он не такой человек, чтобы забыть, что… ты… понимаешь? И потом мое положение в колсельхозе… твое положение… понимаешь?

— Так чего же ты хочешь?

— Нужно, — а не то что я хочу! Нужно самое позднее завтра раздобыть дранки… — Он резанул себя ладонью по горлу. — За один день, то есть самое позднее завтра, я должен хоть из-под земли, из зеленой травы достать три воза дранки, понимаешь?

— Что ты все спрашиваешь меня? Понимаю, как тут не понять! Что с Пэтрэуцану? Что он натворил?

— Я тоже о нем подумываю. В начале лета я дал ему в задаток небольшие деньги… Он пообещался поехать в Буковину и привезти дранку… Боюсь, что он ничегошеньки не сделал… Я дал ему маловато денег, всего тысячу лей… Не мог больше, потому как пришлось дать тебе: ведь ты свою лавку открывал… Ну, а теперь мне надо вложить все обратно, потому мне и потребовались деньги. Ежели завтра вечером я привезу дранку, все будет в порядке. Хотя бы один-два воза…

После паузы он задумчиво добавил:

— И с братом я помирюсь… Только одно: он не должен знать, что я с тобой вожусь. Слышишь?

— Могила! — моргнул Георге Котун и презрительно сжал губы. У него были тонкие губы и маленькие глазки хищника. Михай хорошо знал его. Что попадало ему в руки, уже не ускользало от него. Так случилось, в сущности, и с Михаем. Котун был чертовски хитер, ум у него был остер как бритва, и Михай немного его побаивался. Котун наложил лапу на Михая с тех пор, как дал ему землю, и держал его в своих когтях цепко, как волк, который, схватив овцу за горло, больше не выпускает ее. Михай был человек слабый. На своем пути он наткнулся на кремень — и сломался. Вот как обстояло дело. И теперь бывший управляющий, человек, у которого рыльце в пуху, на деньги, врученные ему весной Михаем Хуцуля, деньги, взятые из колсельхоза, — открыл лавочку на Главной улице, в непригодном сарае, еле державшемся на подпорках.

В окне его лавчонки, не из лучших и не из худших в этих краях, грязном, пыльном, засиженном мухами окне, можно было увидеть всевозможные заманчивые вещи, сверкающие и красивые: цветные ленты, тесьму, платки с кружевом и монограммами, оставшиеся от бывшего хозяина, латунные, никелевые и даже серебряные кольца для утонченных людей, дешевые брошки (пять лей за штуку), перочинные ножи в виде рыб, глиняных уток, старинные продырявленные монеты времен короля Фердинанда, выставленные для украшения. Это было «сущие пустяки, — говаривал он. — Выручки с этого товара еле-еле на хлеб хватит. Главное-то внутри». И в самом деле, там наряду, со всякими деликатесами можно было получить «свежее маслице», «сметанку», в которую подболтали пшеничной муки (мало кто замечает), «яички тепленькие» («только что принес парнишка»), «овечий сырочек, смушки, пудреницы, сукно, рубашки, нейлоновые чулки (привезенные прямо из Америки)» и многое другое. Котун приезжает раз или два в неделю в село и заворачивает в кооператив. Продавец вручает ему «деликатесы». Котун платит честно, затем достает из грязного, перевязанного бечевкой портфеля бутылки с цуйкой и ликером, закуску, и начинается выпивка. Он привозит с собой из города белокурую девицу — «живой товар». «Барышня воспитанная, из хорошей семьи, — говорит он. — Пальчики оближешь». Позднее Михай узнал, что она в некотором роде «племянница бывшего барина». Этот торговец деликатесами и душами раздобыл Михаю вдову вахмистра. Котун привел ее к нему, и баба, прилипчивая как мед, присосалась к его сердцу и сосет как пиявка. Сначала он держал ее на расстоянии. Было стыдно. Он вспоминал о Руксандре и думал о детях… Но мало-помалу похоть и вожделение заглушили голос совести. В один прекрасный вечер на попойке, устроенной торговцем, когда алкоголь сделал свое дело, все полетело к черту, и Михай бросился в горячие объятия Марии, ласкавшей с одинаковым пылом и крестьян-пастухов, и подростков, и немецких офицеров, и пропахших потом солдат. Мария так крепко обхватила Михая, что он никак не может вырваться из ее объятий, да и не хочет. Женой он уже пресытился, а Мария все время разжигает его страсть. По утрам, когда он приходит в себя после разнузданных любовных утех и протрезвляется, его охватывает стыд. Но угрызения совести быстро проходят. Стоило ему ступить в это болото, как он начал увязать, а когда пытался из него выбраться, то еще глубже погружался в трясину. Топь оказалась бездонной, и Михай в странном ослеплении лез все дальше, словно желая изведать всю ее глубину. Теперь ему нравилось это. Он свыкся. В последнее время им овладевало отвращение, лишь когда он думал о том, что мог бы жить по-другому, что существует и другая жизнь, честная, незапятнанная, какую ведут его брат Ион и Руксандра, когда он вспоминал о детях.

Но в такие минуты он сознавал, что слишком глубоко увяз во всей этой грязи, что она уже въелась в его плоть и кровь, и он не способен вести другую жизнь. Со временем он даже как-то примирился со своей совестью, внушил себе, что все идет как должно. В колсельхозе он, слава богу, работает хорошо, положение его прочное, с женой обходится, как подобает мужу, детей любит, и вообще никто не может на него пожаловаться, никто не имеет права вмешиваться в его личную жизнь. Он доказывал себе, что так уж устроен человек: не в силах он обойтись без удовольствий. Жизнь коротка. Почему же не взять от нее все что можно? Главное, надо суметь все уладить, всех примирить, быть и счетоводом в кооперативе, и мужем, и любовником, и отцом. Иначе незачем и жить. Ведь человеку все дозволено. Так он пытался отогнать укоры совести, не оставлявшие его в покое. И может быть, все так бы и продолжалось. «Все шло бы по-прежнему, — говорил себе Михай, — ежели бы не приехал брат. А я-то еще радовался ему!» Приехал Ион и сразу нарушил покой Михая, взбудоражил его душу, как налетающая буря баламутит озеро. Брат явился внезапно, когда его меньше всего ожидали, и поднес к глазам Михая зеркало, где тот увидел впервые после долгих лет свое лицо и ужаснулся. Лицо было неузнаваемое, все в грязи, в глубоких морщинах. «Неужели это я?» Он всматривался в зеркало, и его бросало в дрожь…

Михай подскакивал на сидении шарабана, сжимая вожжи в руках и погоняя лошадь. В бессильной злобе он нахлестывал ее без разбора — по крупу, по шее, по голове. Гнал. Гнал, пытаясь вырваться из железного кольца мучительных мыслей. Спешил, надеясь, что успеет уговорить Котуна слетать в город и уладить там все, что еще можно уладить. «Нынче вечером все будет в порядке. Чего это я так тревожусь», — говорил он себе. Так он мчался, пока не наткнулся на участок свеклы, где работали люди. Он сразу же заметил, что люди с негодованием смотрят, как он нахлестывает одного из лучших рысаков колсельхоза. У Михая защемило сердце. «Что мне теперь делать? Ехать дальше? Остановиться? Придержать коня и бросить им на ходу несколько слов: «бог в помощь» или какую-нибудь шутку? Нет. Поеду вперед. Объеду их — и дальше. Незачем останавливаться. Что я им скажу? Оставим это до вечера, когда привезу дранку… Тогда — другое дело, и никто, даже сам председатель, не будет подозрительно на меня поглядывать…» Стегнув коня, он повернул направо. Тут произошло нечто до того неожиданное, что у Михая вожжи чуть не выпали из рук. Из тумана возникли две тени, два призрака: Ион и Руксандра. Они двигались прямо на него, шагая бок о бок; их лица едва можно было различить сквозь завесу тумана.

Ион первым заметил шарабан. Он вздрогнул. На миг остановился и покачнулся, словно получил удар в темя.

— Ага! — прошептал он сквозь зубы и сам удивился, что на него внезапно нашло такое спокойствие… Мягкий пушистый туман как будто проник ему в грудь, и душа, напряженная как струна, затихла и умиротворилась. Словно опасаясь потерять этот покой, воцарившийся у него в душе, Ион рванулся с места и побежал навстречу шарабану большими, волчьими скачками.

Руксандра сделала движение, точно хотела удержать его, и резко вскрикнула, взбудоражив туманный воздух:

— Михай!

Ион бежал к тележке. Поле раскачивалось вместе с ним и слегка пружинило под ногами. Сердце Иона усиленно билось, в мозгу с удивительной яркостью запечатлелась эта картина: комья грязи, вылетающие из-под копыт лошади, хлопья пены, стекающей по удилам, следы колес, исчезающие позади, как форма, залитая расплавленным свинцом, и глаза брата, широко раскрытые от ужаса и отчаяния.

Ион отскочил от коня, в последнюю секунду чуть не угодив под копыта. Но тут же он схватил коня под уздцы и дико выкрикнул пересохшим ртом:

— Слазь, подлец! Сейчас же слазь! Слазь!..

Перевод с румынского В. Мархевы.

Не знаю как в других местах, но у нас пэкурцом называли пропитанную мазутом землю, а пэкура́рами — людей, которые зарабатывали кусок хлеба, добывая из нее мазут и продавая его в деревнях.

…В чугунной печке догорал последний ком пэкурца. Наш учитель Тудоран сидел за кафедрой в пальто и рассказывал:

— Когда Хория, Клошка и Кришан[13] созвали своих братьев, поднялись все Западные горы. Пришли моцы[14] с острыми топорами и тяжелыми палицами. Они трубили в рога до тех пор, пока не собралось народу видимо-невидимо. Была у моцев своя песня: «Хоть мы золото находим… По дворам с сумой мы ходим…»

В классе — дымно и холодно. Школе давно уже не отпускали дров. Если бы сжечь парту, стало бы теплее. Но тогда четырем из нас пришлось бы сидеть на полу. Ведь школа наша была маленькая: две комнаты. В одной, где стояли шесть парт, занимались мы; в другой жил господин учитель Тудоран. Двадцать четыре ученика. Только и всего.

Ком пэкурца превратился в белую струйку дыма, половина которого вылетела в трубу, а половина — в класс. Мы старались не касаться ногами холодного пола, приподнимали их и терли одну о другую. Сидели, не снимая шапок, засунув руки за пазуху. Но все равно было холодно.

Господин учитель поднялся, плотнее запахнул пальто и взял пустую корзину, стоявшую у печки.

— Подождите меня, дети!.. Я сейчас вернусь.

— Куда вы идете? — спросил я.

— За пэкурцом… Сегодня надо закончить урок.

— Разрешите мне пойти… — И я протянул руку за корзиной.

Учитель молча взглянул на меня. У него были большие желтовато-карие, будто слегка закопченные дымом глаза. Когда он смотрел на тебя, казалось, что он видит душу и все, что может таиться в ней. Он дал мне корзину. В дверях я обернулся и попросил его:

— Не рассказывайте, пожалуйста, дальше…

— Хорошо, хорошо… Я расскажу о чем-нибудь другом.

Я выбежал из школы. Замерзшие улицы были пустынны. Казалось, дома погребены в снегу. С тех пор как во всех дворах были срублены акации и спилено последнее ореховое дерево, росшее посреди пустыря, предместье стало мне напоминать госпожу Леонору, которую муж остриг наголо, уезжая на военную службу.

Из труб больших нефтеперегонных заводов, находившихся по ту сторону железной дороги, валил густой дым. Вьюга с какой-то бешеной яростью носила его над домами.

Впереди по заснеженной тропинке шагала повивальная бабка Аника, с трудом вытаскивая ноги из снега. Голову она обмотала длинным шарфом, а поверх напялила шляпу.

— Господи, что творится! Прямо конец света! — испуганно бормотала она.

Бабка плелась к речке, волоча за собой таз с дырявым дном. Я обогнал ее, перебежал на другую сторону железной дороги, которая служила границей предместью, и, запыхавшись, остановился на берегу Дымбицы. Всякий раз как я приближался к этой грязной речке, меня охватывало странное чувство. Мне чудилось, что Дымбица чем-то напоминает мертвую воду, которая, по преданию, текла по сказочной Долине Плача: такая же жирная и зеленоватая, теплая и зловонная.

Летом ни ее сожженных берегах не росла трава, а зимой даже в большие морозы не сохранялся снег. Я знал, что у Дымбицы нет истоков, как у других рек, так как однажды отважился пройти вдоль ее берега до того места, где она уходит за забор нефтеперегонного завода. Тогда я направился вдоль стены, стараясь отыскать место, откуда начинается река, но так и не нашел ее истока. Дымбица собирала влагу из канав, окружавших завод, из котлов, в которых клокотала нефть, из-под печей, где кипел мазут… Она текла медленно и непрестанно бурлила, словно на дне ее все время гасили известь. Мне казалось, что удушливые пары, змеившиеся над поверхностью воды, полны каких-то ужасных тайн. Особенно пугала Дымбица нас, ребятишек, когда на дне ее лопались трубы и на поверхность всплывала нефть. Нередко она воспламенялась от искр, которые вылетали из топок проезжавших мимо паровозов, и тогда языки пламени с треском взлетали над водой. Речка наводила ужас летом и осенью, когда на ее берегах собирались старики, больные ревматизмом и верившие в чудотворные свойства мазута. Охая и кряхтя, они сидели долгими часами, погрузив ноги в теплую и липкую воду…

Я отыскал удобное место, отошел на несколько шагов, разбежался и перепрыгнул на другой берег. Затем поставил корзину на землю и принялся вырезать карманным ножом куски земли из берега. Этой землей, пропитанной мазутом, уже несколько дней согревалось все предместье. Берега Дымбицы были все изрыты, люди копали пэкурец как попало. Канавы для собирания мазута, так умело выкопанные пэкурарами, скрылись под водой. Когда я ковырнул невысокую маслянистую насыпь, мазут поплыл по течению, уносимый водой.

Я наполнил корзину. Меня очень пугали тени, мелькавшие сквозь густые пары, и я торопился перепрыгнуть на другую сторону. Чтобы успокоить себя, я стал думать о том, что в школе опять станет тепло и господин учитель будет рассказывать о Хории, Клашке и Кришане и о людях с Западных гор.

Я прыгнул через речку.

— Стой, злодей, убью! — раздался у меня над ухом хриплый голос. Я чуть не свалился в речку, но кто-то схватил меня за воротник пальто и приподнял. Из-под бровей, над которыми виднелась грязная тряпка, на меня злобно смотрели блестящие глаза.

— Что у тебя в корзине?

— Земля, сударь!.. Пэкурец…

— Ага!.. Значит, это вы крадете у нас мазут!

«Пэкурар», — подумал я и весь задрожал. Это был черномазый и долговязый детина в лохмотьях, испачканных мазутом. Он опрокинул мою корзину и отобрал у меня нож.

— Ты чей?

— Сын маляра, сударь. Сын Тити Панаите, маляра…

— Если еще раз поймаю, — убью!

— Не убивайте меня, сударь! — еле слышно пролепетал я.

Пэкурар опустил меня на землю. В нескольких шагах от нас к берегу спускалась бабка Аника со своим тазом. Пэкурар бросился к ней. Я не стал ждать его возвращения, поднял корзину и стремглав побежал к школе.

Пэкурары были грозой Дымбицы. Этими страшными людьми, насквозь пропитанными мазутом, пугали детей. Учитель Тудоран рассказывал нам, что первый пэкурар обосновался на берегах Дымбицы много лет назад. Он занялся делом, которое местным жителям казалось странным: собирал капли мазута с поверхности земли. На этом он сколотил целое состояние. Ходили слухи, что пэкурар нашел клад. Впоследствии он купил даже несколько нефтяных скважин, но вскоре разорился, словно и вправду, — как поговаривали, — присвоил их незаконно.

Потом появилось множество пэкураров. Они арендовали речку и разделили ее между собой, вырыли канавы и ямы вдоль берегов и с помощью деревянных плотин собирали мазут, который развозили в бочках по деревням Трансильвании. Занимаясь этим каторжным трудом, они втайне мечтали найти сокровище, как первый пэкурар.

Я стремительно вбежал в класс.

— Что такое, Панаите? Что случилось? — спросил господин учитель, а мальчики с удивлением уставились на меня. Я задыхался, в груди у меня похолодело.

— Пэкурар, господин учитель!.. Он отобрал у меня землю. Сказал, что если поймает еще раз кого-нибудь у Дымбицы, то убьет…

Учитель побелел как полотно и взглянул на пустую корзину, которую я бросил за печку.

— Значит, теперь у нас не будет даже пэкурца, — прошептал он.

Ребята подталкивали меня и наперебой спрашивали:

— Он был один?

— Как ты удрал?

— Он хотел задушить тебя?

— Даже пэкурца… Мы остались без пэкурца… — бормотал господин учитель, глядя куда-то поверх наших голов.

В это время с улицы послышались крики. Кто-то звал на помощь, остервенело лаяли собаки. Мы выбежали. Кричала бабка Аника, за ней гналось несколько пэкураров. Среди них был и тот, который отнял у меня ножик. Господин учитель пошел им навстречу. На улицу высыпал народ. Пэкурары отчаянно ругались и клялись прикончить каждого, кого поймают на берегу Дымбицы. Они и слышать не хотели о каком-либо соглашении или плате и грозили нам дубинками. Наконец они удалились, осыпаемые проклятиями.

Мы вернулись в класс. Господин учитель дрожал сильнее нас и кашлял. Урок, посвященный восстанию моцев, так и остался незаконченным.

— Завтра приходить?

— Приходите… может быть, мне удастся раздобыть немного дров…

Мне казалось, что жители предместья попрятались, как улитки в свои раковины. На улицах — ни души. На фоне свинцового неба чернели пустые пасти дымоходов. Дым валил только из высоких дымоходов нефтеперегонных заводов и из трубы купца Бобочи.

На другой день по дороге в школу я заглянул к Цику, сыну цыгана Данчу, Когда я вошел, он приставал к деду, который держал в высохших руках закопченную скрипку и деревянный футляр.

— Коробку, дедушка! Чтоб не видеть мне счастья, — только коробку! Ты же не играешь на ней… Я истоплю печку, согреюсь и побегу стащить дров… Хоть малость дымку бы понюхать! Ты же не возьмешь ее в могилу?

Старик скорчился в углу на груде тряпок и еще крепче прижимал к себе почерневший футляр. Его изнуренное лицо выражало испуг.

— Все равно я сожгу ее, дедушка! Чтоб мне не видеть счастья, если не сожгу!..

Увидев меня, Цику оставил старика в покое и предложил:

— Пошли в школу. Учитель, наверное, достал дров!

Ключ от класса мы нашли над дверью, куда, уходя, его обычно клал господин учитель. Нас было человек десять. Печка стояла в углу совершенно холодная, но мы все же сгрудились вокруг нее, ожидая учителя. Время от времени мы подходили к окнам и, вытянув губы, дули на обледенелое стекло, словно подернутое белой плесенью, а когда появлялся прозрачный пятак, смотрели на улицу в надежде увидеть учителя. Но видели только сугробы снега в школьном дворе да высокий столб, вдоль которого от земли до самой верхушки буран налепил гребешок из снега.

Учитель вернулся через час с пустыми руками. Вид у него был удрученный. Заметив нас, он вздрогнул.

— Вы здесь? Ступайте по домам!.. Сегодня мы не будем заниматься: дров нет. Черт побери этого префекта!.. Даже сторожа дровяного склада замерзают в бараках… Ну, бегите домой!

Мы встали. Господин учитель с грустью глядел на нас.

— Нет, постойте! Куда же вы?.. — Он осмотрелся по сторонам, ища чего-нибудь, чем можно было бы затопить печь. Ничего. Одни парты, исцарапанные нашими ножиками, и черная блестящая доска на хромых ножках.

Учитель взглянул на нас, попытался улыбнуться, но у него получилась лишь горькая гримаса. Он долго сидел, напряженно о чем-то размышляя. Потом вдруг весело улыбнулся, снял пальто и позвал нас во двор, захватив с собой лежавший у печки топор. Мы расчистили снег вокруг «мачты». «Мачтой» мы называли столб, стоявший посреди двора; он был высокий, как фабричная труба, и сверху донизу расписан цветами государственного флага. Десятого мая[15] или в день рождения короля мы поднимали на мачте национальный флаг. Тогда разукрашенный столб становился гордостью предместья, и мы, ребятишки, играли только вокруг него.

Топор вошел в мачту по самый обух. Учитель тяжело дышал. Щеки его раскраснелись, глаза блестели. Раза два он бросал топор и настороженно посматривал в сторону улицы. Там никого не было. Мы чувствовали, что с ним происходит нечто необычное, и, видя, с какой поспешностью он принимался вновь рубить, всячески старались помочь ему. Кушута, мальчик с рыжими, щетиной торчавшими волосами, испуганно прошептал:

— Эй, вы! Беда будет! Это же «мачта»!

Помню, летом, когда кто-нибудь приносил тряпичный мяч, мы каждую перемену играли в футбол. Господин учитель бывал судьей, но от столба не отходил, следя, чтобы кто-нибудь с разбегу не расшиб о него голову. Он весело смеялся и свистел: штрафной удар! Мы посылали столб ко всем чертям и старались его обходить, но он притягивал мяч, как магнит. Не на одной голове красовались бы синяки, если бы у столба не стоял с вытянутыми руками господин учитель.

Топор глубоко вонзался в «мачту», и при каждом ударе снежный гребешок, которым буран украсил столб, рассыпался облаком белой пыли. Когда «мачта» свалилась на сугробы, Кушута убежал домой. Господин учитель разрубил столб на восемь кусков, и мы втащили эти куски в класс.

Дерево загорелось, треща и распространяя резкий запах краски. Блаженное тепло окутало нас. Стекла стали оттаивать, мороз уже казался чем-то далеким и нестрашным.

Когда кончился урок истории, учитель спросил нас, чем бы мы хотели заняться. Все предместье заметило дым, поваливший из трубы, и ребята заполнили класс.

Большинство высказались за географию. Господин учитель стал медленно рассказывать. Голос его тоже как будто оттаял и потеплел. Он говорил о том, что на карте мира Румыния обозначена нефтяной вышкой и что по запасам нефти она занимает второе место в Европе, после Советской России. Мы испытывали гордость за нашу страну, а господин учитель, видя наши сверкающие глаза, улыбался и время от времени вздыхал:

— Эх, ребята, хорошая у нас страна, да устроена плохо!!! — и продолжал рассказывать, где именно в Румынии имеются залежи угля, нефтяные промыслы, нефтеперегонные заводы, леса…

Мачта догорала. Цыганенок Цику сидел верхом на куске дерева, торчавшем из печки, с сияющими от счастья глазами подталкивал его и радостно взвизгивал.

— Толкай, Цику, толкай! — шептали ему одни, а другие, вспомнив старый анекдот о цыгане, который поспорил, что просидит целую ночь на морозе возле печки с дровами, говорили:

— Брось «мачту», Цику, двух быков тебе дадим. Хочешь?

— Не хочу! Тятька и без быков прожил, — отвечал, смеясь, Цику словами цыгана из анекдота.

Когда занятия окончились, Цику подобрал у печки оставшиеся щепки и попросил у господина учителя разрешения взять их.

— Я хочу отогреть дедушку, сударь. Прошу вас… Иначе я сожгу его коробку… Замерзает, бедняга, со своей скрипкой.

— Какую коробку? — спросил господин учитель.

— Коробку от скрипки, сударь… ведь на ней он не играет…

Учитель разрешил взять щепки и завернул еще в листок из тетради три щепотки табаку.

— Возьми, отдай старику… И не трогай футляр! Слышишь? Не смей сжигать его!

Без «мачты» предместье казалось еще более унылым. Зато школьный двор стал большим и просторным, как настоящее футбольное поле.

На следующий день придя в школу, мы увидели, что господин учитель разговаривает в классе с каким-то человеком, а тот вертит в руках фуражку железнодорожника. Человек вскоре ушел, и урок начался. Учитель казался рассеянным. Временами он смеялся вместе с нами, но чаще задумывался и хмурился.

— Много еще от столба осталось, Цику?

— От этого куска десять пядей, сударь. А у стены еще четыре куска лежат…

Через некоторое время учитель снова спросил:

— Сколько еще от столба осталось, Цику?

— Да почти ничего, вот шестой кусок кончается, — огорченно ответил цыганенок.

Вдруг дверь отворилась, и в класс вошли двое. На одном из них было кожаное пальто с меховым воротником, перчатки и шляпа, другой же, крошечного роста, с огромным, как у сборщиков налогов, портфелем, был в летнем пальто.

— Здравствуйте, господа! — строго сказал первый. — Учитель Тудоран Алексе?

— Да, Тудоран! — ответил господин учитель. Цику шепнул мне:

— Это Куреля, богач… тот, что подарил нам школу… Я уже видел его как-то раз.

Но это был не Куреля. Мы поняли это по глазам учителя. Он поднялся со своего места и, побледнев, ждал, словно перед ним стоял строгий инспектор. Нас заинтересовало, зачем они пришли, а главное, у нас появилась надежда, что мы получим дрова. Господин с меховым воротником взглянул поверх наших голов и подошел к печке.

— Кто был вчера в школе, пусть поднимет руку.

Почти все подняли руки.

— Это все, что осталось от «мачты»? — Он указал на кусок дерева, на котором сидел верхом Цику.

— Да! — ответило несколько голосов.

— Запиши, — приказал карлику меховой воротник. — Вы понимаете, что вы совершили, господин учитель?

Нет, это был не инспектор. Меня охватило странное чувство, похожее на то, какое я испытывал, когда подходил к Дымбице.

— Я спрашиваю, вы понимаете, что вы сделали?

— Понимаю, — ответил ему господин учитель.

— Преступление!

— Вы преувеличиваете!.. Я не хотел, чтобы ученики мерзли. Две недели школа была закрыта… Три дня мы топили землей, пропитанной мазутом, которую были вынуждены красть с берегов Дымбицы… Никто о нас не беспокоится. Префектура…

— Оставим это! — холодно отрезал господин с меховым воротником. — Дети могут уйти!

Господин учитель обернулся к нам и ласково сказал:

— Идите, мальчики. Завтра опять приходите. Не забудьте задание по арифметике…

Выйдя, мы спрятались за углом школы и стали ждать. Спустя некоторое время показался господин с меховым воротником, за ним карлик и учитель. Карлик разгреб снег на том месте, где раньше была мачта, и, когда появился пенек, оставшийся от нее, лизнул языком карандаш и что-то записал в книжку. Господин с меховым воротником что-то торопливо говорил. До нас долетали отдельные слова: «Его величество… Оскорбление… Теперь, когда война стучится в дверь… Наша нация… Воспитание!..» Потом он вдруг остановился и сделал знак карлику:

— Опечатывай!

Они заперли дверь школы и повесили на замок пломбу. Затем все трое — меховой воротник впереди, господин учитель посредине и карлик сзади — зашагали по улице. Проходя мимо, учитель внимательно посмотрел на нас. Он кашлял и дрожал от холода. Мы пошли за ним, чувствуя, что его нельзя оставлять. На углу он обернулся и, грустно улыбаясь, сказал:

— Идите по домам, мальчики. Вы совсем продрогли… Ничего, я вернусь… Ну, идите же!

Он говорил уверенно, и мы поняли, что в самом деле должны разойтись по домам. Мы остановились. Сделав несколько шагов, господин учитель снова обернулся и позвал меня:

— Панаите!

В один миг я очутился возле него.

— Передай всем, — шепнул он, — чтобы вышли вечером на линию… Я говорил с железнодорожниками. С вечерних поездов сбросят несколько лопат кокса… Не забудь! Собери немного и для школы.

Замерзший, я вернулся домой. В комнате было холодно. Не раздеваясь, я упал на кровать и долго пролежал. Я начал засыпать. Мне казалось, что расслабляющее тепло обволакивает мою голову, руки, ноги, а когда я вздрагивал и пытался повернуться, в тело будто впивались тысячи иголок. Потом я опять засыпал. Тепло снова разливалось по телу, и я слышал спокойный голос господина учителя, рассказывающего о богатствах нашей земли. Потом мать разбудила меня и, увидев, что я не могу пошевельнуться, испуганно вскрикнула и принялась растирать меня снегом. Я быстро пришел в себя.

Наступили сумерки.

Из всех тридцати домов предместья вышли люди за коксом. С той стороны железной дороги, с берегов Дымбицы, мрачно глядели пэкурары, готовые затеять драку, если кто-нибудь вступит в их владения. Но люди не отходили от линии. Поезда, проносившиеся мимо предместья, замедляли ход, и уголь сыпался черным градом. Мы собрали несколько корзин и для школы.

Но господин учитель не вернулся ни на второй, ни на третий день…

Перевод с румынского Т. Хаис.

В то утро Адина проснулась рано. Разбудил какой-то сумбурный, тревожный сон. Ей почудилось, что Джеорджикэ зовет ее из вестибюля, торопит, просит поспешить, во дворе уже слышится гудок их автомобиля, но она никак не может отцепить шнурок собольей пелерины от застежки жемчужного колье, в котором он запутался. Стремление поскорей выйти, все более жалобные крики Джеорджикэ, напоминающие стонущий крик совы, и шнурок, затянувшийся узлом на жемчужном колье, этот непрерывно набухающий узел, похожий на толстый корявый корень, — все вместе принимало во сне устрашающие размеры. Адина пробудилась, как после кошмара, — вся в поту, задыхаясь. Дверь чердака, подталкиваемая ветром, жалобно скрипела, а на улице тарахтел большой грузовик. Видимо, во сне эти шумы превратились в жалобные вопли Джеорджикэ и породили те жуткие переживания, от которых она проснулась.

Адина сразу же ощупала дрожащими пальцами шею, почувствовала плотную ткань фланелевой пижамы, открыла глаза, осмотрела маленькую низкую комнату, сплошь заставленную шкафами, и глубоко вздохнула. Жестокая действительность болезненно стиснула ей грудь. По сердцу словно полоснули ножом: соболья пелерина! Она уже давно собиралась зайти к Валентине: вынуть из сундука пелерину, проветрить и пересыпать ее нафталином, чтобы, не дай бог, не случилось какой-нибудь беды! Но дело в том, что Валентина жила не близко, дорога туда была трудная, и Адина никак не могла на это решиться. Все-таки в ближайшие дни ей необходимо собраться с силами и пойти туда проверить, в каком состоянии ее вещи, меха и ковры.

В комнате было холодно. Надо бы подняться с постели и затопить печь. А вдруг она потом так и не уснет? Сегодня предстоит трудный день, и ей нужны силы. Конечно, холод ее окончательно разбудит. Гораздо лучше лежать, вытянувшись в постели, свободно положив руки вдоль бедер, как сказано в книге, чтобы ничто не мешало кровообращению, и ждать в этом положении, пока вернется сон. Но разве можно спать по утрам, когда эта сельская улица, — иначе этот район и не назовешь теперь, после того как в каждую виллу въехало столько людишек: мелких служащих, рабочих, — когда эта сельская улица начинает бурлить чуть ли не с самого рассвета: взрослые идут на работу, дети — в школу, женщины — в конторы, на фабрики или на базар, а грузовики с хлебом, молоком и овощами мчатся как бешеные по горбатой улице к продовольственным магазинам, которые стоят на самом, верху холма? На улице люди громко перекликаются, дети, те, что еще не ходят в школу, орут и хохочут, поддают ногой пустые консервные банки и гоняют как сумасшедшие мяч. Ясно, что ни о каком отдыхе уже не может быть и речи, никто уж не может поспать вволю, как в те давние времена, когда никто тебя не терзал в твоем собственном доме, если только не надо было пойти портнихе или к парикмахеру. Если бы ей не пришлось перебраться из их виллы, расположенной в глубине сада, на самой вершине холма, сюда, в маленький флигель у самого забора, она бы и сегодня вкушала покой. Но она вовремя мудро рассудила, что благоразумнее перебраться в этот игрушечный флигелек, состоящий из одной комнаты, холла и крохотной кухоньки, так как, несомненно, ей не удалось бы оставить за собой всю виллу. Время доказало ее правоту и предусмотрительность. Теперь в большой вилле жила семья с двумя детьми и еще какая-то женщина — служащая, которая, говорят, выходит замуж и приведет сюда мужа. А жить вместе с ними не доставило бы Адине ни малейшего удовольствия.

Да, сегодня ей предстоит трудный день. Надо побывать у Ирины, а каждая встреча с дочерью надолго портит ей настроение. Ей надо поспать, просто необходимо поспать. Нечего изводить себя всякими мыслями. Теперь только восемь утра, и перед ней бесконечно длинный и пустой день, надо ждать до семи часов вечера, когда возвращается домой муж Ирины. Если она его не застанет дома, то понапрасну туда пойдет. Ирина ей вновь скажет: «Ты, мама, приди в другой раз, когда Сайду тоже будет дома, поговори с ним».

Адина закрыла глаза и почувствовала, что веки и кожа лица совсем сухие. Крем стоял в изголовье, но ведь, чтобы его достать, надо еще раз высунуть руку из-под одеяла в холод, а она это только что сделала, когда посмотрела на часы. Адина тяжело вздохнула, но все-таки протянула руку за баночкой с кремом. Если кожу лица не смазать, то она покроется морщинами. У нее и так куча всяких неприятностей и бед, не хватает еще преждевременной старости. Адина закрыла глаза и старательно расслабила все мышцы лица, теперь блестящего и жирно намазанного, тщетно пытаясь ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Но против воли мысли метались и сталкивались, словно ее голова — поле битвы, по которому мчатся испуганные, одичавшие кони, потерявшие своих всадников. «Как счастливы люди, которые не думают, простые люди!» — мысленно простонала Адина. Вот, например, теперешние жильцы большой виллы, какие у них могут быть заботы? Их жизнь проходит предельно просто и однообразно. Он утром идет в контору, возвращается к четырем, обедает, иногда уходит на какое-нибудь собрание, вечером ужинает и заваливается спать. Вот и все, — никаких хлопот и забот, жалование поступает первого и пятнадцатого каждого месяца, нет у него никаких процессов, никаких неприятностей, дрова получает. Живет как по часам. Она, то есть его жена, тоже утром уходит на службу, возвращается к четырем, готовит обед на следующий день, купает детей, прибирает за свекровью, кое-что заштопает, постирает, ложится спать, и все. Ну, а старуха, почти парализованная мать жильца, та уж совсем никаких забот не знает, валяется как барыня в кровати и живет на всем готовом, — ее обслуживают, кормят, переодевают, обмывают.

Жиличка и представить себе не может, как ужасно быть беззащитной женщиной, как мучительно не иметь приличных нарядов (ведь она никогда по-настоящему не одевалась и понятия не имеет об элегантности), как горько иметь неблагодарную дочь, отвратительного зятя и страдать от бессонницы. Жиличке-то хорошо: после своих трудов она спит как убитая, и ей, конечно, по душе ее работа: ведь только этим она и занималась, с тех пор как появилась на свет божий, да и здорова как корова, а ножищи у нее такие, что ей как раз впору туфли мужа! У этой женщины, конечно, не сжимается сердце, когда она смотрит на свои руки, как сжимается у Адины. Ведь из-за мытья посуды у нее на руках сморщилась кожа и даже вспухли кончики пальцев. А ведь она старается есть как можно меньше, чтобы сократить расходы, поменьше заниматься хозяйством и не растолстеть, не стать бесформенной тушей к тому часу, когда Джеорджикэ вернется домой. Она пьет лишь лечебные отвары и чай, варит себе на два-три дня картофельный супчик, или готовит чуть сладкий компот, который можно растянуть на целую неделю. Разве в нынешние времена можно тратить на еду деньги, вырученные от продажи какой-нибудь вещи? Разве можно разрешить себе роскошь сшить что-нибудь новое? Завтра весь город осудит ее, скажет, что ей наплевать на то, что Джеорджикэ гниет в тюрьме. Ничего, если его освободят и все вновь станет на свое место (ведь колесо истории все равно вертится), она опять вытащит из сундуков меха, отрезы шерсти, шелка, куски кожи и закажет себе новые вещи по последней моде, да заодно перешьет старые, еще хорошие туалеты, которые бережно уложены, чтобы не портились. А теперь люди не должны болтать о ней, люди должны ее забыть. Да, жизнь так сложилась, что она, которая раньше стремилась приковать к себе все взгляды, как маяк, как звезда, теперь жаждет лишь одного — людского забвения.

Даже кое-кто из старых знакомых, из тех, которые стали на задние лапки и строят из себя невинных овечек, теперь, когда ее встречают, кривят губы, — их якобы возмущает «преступление», за которое посажен в тюрьму Джеорджикэ. Они, видите ли, стали высоконравственными людьми, а про Джеорджикэ поговаривают, что он обокрал государство. Можно подумать, что они поступили бы иначе, будь у них такая возможность… Просто ничего у них не было под рукой… Ведь они тоже не дураки, чтобы не попользоваться… Смеют еще говорить, что это кража. Если уж это называется кражей, то в прежние времена все крали, то есть все те, у кого было определенное положение и от кого хоть что-нибудь зависело! Она, Адина, убеждена, что все ловчили. Это называлось делами, а не кражами. А всему виной теперешние хозяева со своими тяжелыми обвинениями! Им лишь одно нужно — как бы побольнее оскорбить и уязвить тебя, потому что ты из господ и человек более утонченный, благородный. И все это от зависти! А когда они забрали у нас все: и банк и анонимное общество — они, наверное, хотели бы, чтобы Джеорджикэ пришел к ним, как наивный ребеночек, и преподнес на подносе все-все: и золото, и валюту, и труд всей своей жизни, и иностранные капиталовложения. Такое бывает лишь в евангельских притчах, но отнюдь не в жизни. Да, именно в этом состоит вся вина бедного Джеорджикэ, и потому она, Адина, должна страдать, как мученица, как невинная жертва.

Она почувствовала голод. Все-таки надо встать, развести огонь и приготовить себе чай. А какой чай? Из черенков черешни для лечения почек? Из листьев подорожника для легких? Из тысячелистника для общего тонуса? А может, из зверобоя для печени? Или из липового цвета против нервов? Господи, какое это несчастье — быть такой тщедушной и больной! Необходимо лечить себя всю, каждый кусочек своего тела, миллиметр за миллиметром, так как в нем нет ни одной частички, которая не была бы сверхчувствительной, восприимчивой ко всяким болезням. Не мудрено, что окружающие ее люди — жильцы из большой виллы, все эти рабочие ее района, которые так галдят на улице и всегда такие веселые, — могут работать и зарабатывать деньги. Они-то здоровы, а ей как быть, что прикажете ей делать? Она бедная, одинокая, хрупкая женщина, которой никто не помогает и которая нигде не встречает понимания и сочувствия. Работать должны люди другого сорта, и, сказать по правде, какой смысл ей работать, раз у нее хватит вещей на продажу еще лет на двадцать, даже если Джеорджикэ не будет освобожден. Стоит ли работать только ради того, чтобы заткнуть им рот? Нет, она никогда не пойдет на такие уступки, которые выжимают все силы и калечат, уродуют тело. Мало того, что она должна сама содержать себя, должна заботиться обо всем самолично, например, когда ей захочется поесть, проветрить комнату или починить порванный чулок; мало того, что ей приходится иметь дело с представителями власти, когда приносят счет за воду и электричество или когда она вносит в налоговое управление налоги за сад и виллу; мало того, что она вынуждена иметь дело с жильцами, когда получает с них квартирную плату, — теперь на ее плечи легла еще огромная тяжесть и ответственность за пересмотр процесса Джеорджикэ. На первом процессе его приговорили к десяти годам. Все знакомые тогда ей говорили, что, если бы она своевременно обратилась к опытному адвокату, хорошо знающему суть дела, Джеорджикэ отделался бы значительно легче, быть может, его сразу бы освободили: ведь он достаточно просидел в предварительном заключении. Но она понадеялась на Санду, и бедного Джеорджикэ защищал казенный адвокат, который даже дела толком не знал. Необходимо найти серьезных адвокатов и, следовательно, их оплатить. Да, она должна их оплатить! Ирина и слушать об этом не хочет. Ирина считает, что все должно быть проделано экономно, быстро и без шума, чтобы по городу не пошли слухи, которые могут повредить Санду. А братья Джеорджикэ — Петре и Дину — только обрадуются, если она ради процесса все распродаст до последней тряпки. И вот злополучный Джеорджикэ, который баловал свою Ирину как принцессу, вырастил братьев и поставил их на ноги, устроил на теплые местечки, который всегда был так добр и великодушен к своим родным, теперь брошен на произвол судьбы и может надеяться только на нее одну, на слабую, беспомощную женщину, не имеющую ни заработка, ни опоры в жизни.

Адина почувствовала, что на глаза у нее навертываются слезы. У нее просто разрывалось сердце от обиды и боли: ведь она, такая хрупкая и несчастная, должна взвалить себе на плечи всю тяжесть нового процесса Джеорджикэ! Да, если бы двадцать шесть лет тому назад, когда ее руки добивались двое: Джеорджикэ и Дан Драгомиреску, — она выбрала Дана, то теперь не знала бы такого горя. Дан преспокойно живет у себя дома с женой и детьми, ходит на службу, пользуется доброй славой во всем городе. Правда, тогда Джеорджикэ был более блестящей, более перспективной партией, и в течение всех этих двадцати шести лет его положение было неизмеримо лучше, чем положение Дана. У жены Дана только одна меховая шуба и мало драгоценностей, а когда в город приезжала на гастроли театральная труппа или проводился какой-нибудь особенно торжественный концерт, то Адина и Джеорджикэ сидели в самой лучшей ложе, а Дан с женой пристраивались где-нибудь в партере. Но все-таки они не бедствовали, а главное, теперь они не знают никакого горя!

А вдобавок, разве все, что принадлежит ей, вернее, что принадлежало ей, — мысленно поправила себя Адина, в соответствии с тем, как она привыкла говорить теперь о себе с чужими людьми, — разве все это ей купил Джеорджикэ? Вполне возможно, что, не будь ее личного состояния, она бы тоже выглядела, как жена Дана. А если бы она тогда вышла за него замуж, ее имущество было бы нынче в полной безопасности и никто не осмелился бы требовать у нее отчета, осталось ли у нее еще какое-нибудь состояние и сколько именно, никто не отважился бы утешать ее, что ей и через двадцать лет не грозит опасность умереть от голода. Милое утешение! Только на это они и способны. Лучше бы пришли на помощь одинокой, слабой женщине, не пересчитывали, что у нее есть и чего нет, а взяли бы хоть малую толику из своего кармана и вручили ей, конечно, вежливо и почтительно.

Адина почувствовала, что эти неотвязные мысли только причиняют ей боль, вредят ее здоровью. Сознание, что она жертва страшной несправедливости, вновь как-то возвысило Адину над всем остальным человечеством. Ведь она никогда не была несправедливой, никого не обижала, она просто пренебрегала всеми остальными людьми, понятия не имела о тех тысячах и тысячах человеческих существ, которые теперь встали на ноги, взяли власть в свои руки и первым делом арестовали ее мужа, а ее заставили переселиться в несчастный флигель, вынудили существовать за счет старых запасов, превратили в нищую. Да, человечество было к ней несправедливо, да и сама судьба, если уж называть вещи своими именами, тоже была к ней несправедлива: обманула ее, заставив двадцать шесть лет назад выбрать Джеорджикэ, а не Дана. Чтобы успокоиться, Адина еще часик полежала в постели, потом натянула толстые шерстяные чулки, надела плотный халат на подкладке, байковые шлепанцы и затопила печь. Готовясь к предстоящим переживаниям, она медленно выпила успокоительный липовый чай, съела чуточку вчерашнего сливового компота (это полезно для желудка), а когда комната согрелась, осторожно вымылась и принялась за маникюр. Посмотрев на себя в зеркало, она вновь расстроилась Сколько ей пришлось принести жертв, чтобы сделать себе перманент, и вот пожалуйста, — две пряди так и остались незавитыми! Эти негодяи просто крадут деньги у тебя из кармана. Теперь никто не работает добросовестно. Разве так завили бы ей волосы в прежнее время, когда знали, чья она жена? И к тому же они недостаточно почтительны. Торчишь в одной очереди со всяким сбродом, насмотришься на всякие вульгарные рожи; только диву даешься, кто ныне наряжается в нейлоновые шляпки и чулки; дерут с тебя немилосердно, и никто даже не подумает, откуда одинокой и больной женщине взять столько денег, — а после всего этого возвращаешься домой с двумя незавитыми прядями.

Адина сидела теперь у окна, смотрела на снежинки, вьющиеся над садом, и вновь перебирала в памяти все свои главные заботы. Дети жильцов большой виллы пытались съезжать на саночках со склона холма, но снег еще не покрыл как следует землю, и саночки то и дело застревали в липкой грязи, едва припудренной снегом. Однако дети не сдавались, хохотали, сталкивали друг друга в грязь и тут же вскакивали, мокрые, грязные и веселые.

«Какая невоспитанность, какая дикость! — подумала Адина. — Если бы Ирина в детстве посмела так вываляться в грязи, если бы она так извозила пальтишко, я бы ее поставила в угол на целый день, да и сладкого не давала бы три дня. А этих кто может воспитывать? Родители, которые целыми днями прохлаждаются в конторе? Бабушка, которая не встает с постели? Ничего, пусть уважаемая сударыня жиличка займется вечером стиркой и выстирает им пальто, все равно других забот у нее нет! Что она знает о трудностях жизни!»

Когда подошел час обеда, Адина глубоко задумалась, не поесть ли сегодня поплотнее в порядке исключения, так как ей предстоит дать бой Ирине и Санду. В конце концов, она может открыть одну из консервных банок, спрятанных в большом сундуке. Эти иностранные консервы она сберегала еще со времен войны на черный день, когда у нее больше ничего не останется, или она будет занесена снегом здесь, на своем холме, или же, наконец, захочет вспомнить чудесный вкус прежних яств. Мысль о том, что ей необходимо сегодня быть сильной, заставила ее открыть дверцу шкафа, где хранился сундук, и даже приподнять крышку. Но, взглянув на блестящие банки с рыбой, мясом, спаржей и ананасами, Адина тут же передумала. Нет, ее еще не занесло снегом; в кладовой лежат другие продукты; только позавчера она сварила картофельный суп и сливовый компот, так что еды хватит на сегодня и на завтра. Следовательно, употребить банку с консервами будет настоящим мотовством, безрассудным расточительством. Кто знает, что ей еще предстоит пережить? Предположим даже, что пересмотр дела Джеорджикэ начнется скоро. Он все-таки может затянуться надолго, и в конечном итоге старый приговор останется в силе, а ведь одному богу известно, сколько времени продержится этот новый государственный строй. Нет, теперь не такое время, чтобы позволять себе опрометчивые поступки. Она быстро захлопнула крышку, закрыла дверцу шкафа, укутала голову шалью, вошла в холодную кухню, принесла оттуда суп и компот и поела на столике около кровати, перед самой печкой. Есть пришлось прямо из кастрюлек, чтобы не нужно было мыть тарелок. Затем, грустно вздыхая, Адина вымыла суповую ложку и чайную ложечку, глубоко переживая всю унизительность своего положения.

После обеда Адина хорошенько укуталась, легла и, хотя страшно нервничала, проспала до пяти часов вечера.

Туту и Нина играли на ковре новым поездом, недавно полученным в подарок от доктора Берческу. Ирина не могла наглядеться на длинные черные локоны Нины, на ее потешный, круглый, как пуговка, носик, на круглое, как блюдце, золотистое, словно бархатное, личико, покрытое нежным пушком. Она смотрела на дочку, и ее сердце наполнялось радостью и гордостью. Ей принадлежала эта девочка, чудесная, как плод, как цветок, девочка, мимо которой на прогулке никто не мог равнодушно пройти: каждый прохожий останавливается погладить ее, приласкать. Нина чем-то напоминала Санду, но была значительно нежнее, красивее, ярче, чем Санду в детстве, если судить по фотографиям.

Туту был похож на нее, или, скорее, на свою бабушку, на Адину. Такие же огромные голубые глаза, те же рыжеватые волосы, тот же орлиный нос, четко очерченный уже теперь, в пятилетнем возрасте. В отличие от Нины, словно сотканной из нежности и изящества, Туту ребенок исключительно импульсивный, озорной, волевой и отчаянный скандалист. Он энергично добивался всего, что хотел, но действовал не ласками и не подлизывался, как Нина, а логически доказывал, что полюбившаяся вещь ему необходима, и упрямо настаивал до тех пор, пока не одерживал победу.

Ирине хотелось, чтобы дети радовались всему, чего так не доставало ей в детстве: теплой родительской ласке, возможности говорить свободно, иметь собственное мнение и вкусы. Если она когда-нибудь ссорилась с Санду, то лишь из-за воспитания детей. Он считал, что их необходимо воспитывать строже. В своей безрассудной любви к детям Ирина доходила до того, что не могла спокойно смотреть на их слезы, даже когда ребята были виноваты и Санду выговаривал им вполне справедливо за какой-нибудь тяжелый проступок, который нельзя было оставить безнаказанным, когда слезы их были вызваны просто капризами, нервами или злым упрямством. Когда Ирина видела их слезы, то сразу вспоминала свое детство: как она рыдает, спрятавшись в укромном уголке родительского дома, подавленная обидой, испытывая горечь из-за сердитой выволочки, звонкой пощечины или иронического, едкого замечания. Она вспоминала, какой одинокой и несчастной чувствовала себя в те часы, когда папа находился у себя в конторе и ей некому было пожаловаться, — гувернантка была занята — подшивала оборку или кружево к маминому вечернему платью, а мама, — как будто это не она только что вопила и топала ногами, — спокойно массировала лицо перед зеркалом, хладнокровно делала себе маникюр или причесывалась.

Ирина вспоминает, как ее наказывали, не разрешая выходить из комнаты или, наоборот, входить в дом, за то, что она забыла вытереть ноги и запачкала ковер. Ее оставляли до самой ночи в саду, и только отец осторожно прокрадывался в уголок, где она пряталась тихо, как мышка, и, не глядя ей в глаза, неуверенно шептал ей фальшивым голосом: «Ты, Иринел, будь в другой раз послушной. Ты же знаешь, что мама у нас нервная, но она тебя наказывает для твоей же пользы. Не плачь, доченька, перестань!» Папа целовал ее, торопливо засовывал в карман передничка несколько конфеток или фиг и тайком, испуганно убегал.

А переднички, в которые ее всегда наряжали в детстве, да и в юности, скромные до убогости платья, грубые чулки, широкие бесформенные туфли, в которых она ходила до самой свадьбы! Как она мечтала тогда о материнских нарядах и драгоценностях, о ее прогулках! Как завидовала величавым и непринужденным манерам матери, ходившей с видом человека, который знает, что все по праву принадлежит ему. А между тем Ирина боялась открыть рот, произнести хоть одно громкое слово, — так часто ее одергивала мать: «Ирина! Мы не в лесу!», «Ирина, ребенок должен вести себя скромно!» Таким скромным ребенком она и осталась до девятнадцати лет, когда вышла замуж. Несомненно, она и до сих пор ходила бы в старых девах со всеми ее передничками, косичками, «скромностью», с ее страхом перед людьми, с которыми она редко встречалась, если бы жизнь не изменилась до неузнаваемости: отец торопливо и предусмотрительно вышел на пенсию, Санду заявился к ним в дом покупать папину шубу, а мама, напуганная событиями, неожиданно отнеслась к замужеству Ирины равнодушно. Отец, с ужасом ожидавший всяческих неприятностей, обрадовался, что сможет обеспечить счастье дочери, выдав ее за человека с положением, по молодости лет не успевшего совершить ничего предосудительного до 23 августа[16]. А мама, быть может, даже обрадовалась, что уменьшатся хозяйственные расходы. Она отнеслась к этому браку с полным безразличием, разрешила папе поступать, как он находит нужным, но решительно отказалась наделить Ирину хоть каким-нибудь приданым: перевести на ее имя дом, что рядом с почтой, поделиться с ней запасами одежды, отрезами шерсти, кусками кожи, домашними вещами. Ирина получила всего несколько ковров, диван, на котором спала дома, и старый сервантик, давно выставленный на чердак. «Если он ее любит, пусть берет и так, — заявила Адина. — Весьма вероятно, что этот тип зарится на наше состояние и потому просит ее руки. Пусть сперва докажет, что он не действует из низменных, материальных побуждений. Поживем — увидим, тогда и решим».

Отец все время молчал и только подарил им свой письменный стол и золотые часы с цепочкой — вещи, купленные еще давно на заработанные им деньги.

Отчаянные крики вернули Ирину к действительности. Извиваясь как рыба, выброшенная на сушу, Нина пыталась вырвать свои черные локоны из крепко сжатых кулачков Туту. Ирина бросилась к детям и разняла их, но с большим трудом, потому что ручки Туту крепко, словно клешни рака, держали все, что схватывали.

— Она забрала мой вагон! — обозленно вопил Туту.

— Как так твой вагон, сыночек? Ведь поезд принадлежит вам обоим. Дядя врач подарил его обоим.

— Но мы его поделили, три вагона ей, три вагона мне! — не сдавался Туту. — Почему она забрала мой вагон?

— Потому что он мне нравится! — нежно прошептала Нина, не сводя с матери умоляющих, еще влажных глаз и прижимаясь, как кошечка, к ее ногам.

— Мой вагон тебе нравится? — заорал Туту, размахивая кулаками. Его голубые глаза яростно сверкали.

— Знаете что? Давайте поделим их еще раз, — попыталась Ирина помирить ребят. — Пусть каждый выберет те вагоны, которые ему нравятся, и так уж останется. Нина, доченька, очень некрасиво договариваться, а потом не держать слово.

— Но мне нравятся и голубые вагоны и зеленые! Они все мне нравятся! — прожурчала Нина, запрокидывая головку и очаровательно улыбаясь.

— Ну хорошо, мама вам завтра купит еще один поезд, — сдалась Ирина, — чтобы у каждого был свой поезд. Ну, как, довольны? А пока не деритесь и играйте этим. Хорошо?

Дети примирились, вновь уселись на ковер и, нагнувшись над рельсами, тихо переговаривались:

— Поезд уходит, поезд уходит… ту! ту! ту!

«Как они красивы, как очаровательны! — подумала Ирина. — Как им идут эти белые бархатные костюмчики! А как чудно было бы сделать Нине пальтишко из голубого пушистого материала, что лежит у мамы в сундуке». Ирина уж несколько раз чуть было не попросила его у матери, но вовремя спохватилась, зная, что Адина ответит истеричными рыданиями и яростными упреками: «Теперь, когда мне не на что жить, ты хочешь отобрать и последнее?» А сколько раз Ирина намеревалась просто вынуть материал из сундука без разрешения и отдать портнихе, но все-таки не посмела, страшась бесконечных упреков Адины, которая не преминула бы пожаловаться всем знакомым в городе: «Она меня обокрала! Ограбила! Моя собственная дочь украла у меня последние вещи!»

Санду вполне прав: пусть пройдет время, и все как-то образуется. Быть может, папу освободят, и тогда они его убедят, что родители поступили несправедливо, не дав Ирине почти никакого приданого. И разве понадобится новая одежда, серебро или дорогой фарфор двум старикам, причем один из них — отец, вышедший из тюрьмы? Им лучше всего уехать из города, перебраться в родную деревню отца, а они, молодые, приложат все усилия и изредка будут им высылать по сотне-другой, если, конечно, папа найдет, что это необходимо и справедливо: ведь там у него земля — сливовый сад и луг, — так что два старика при скромном образе жизни прекрасно смогут жить на деньги, вырученные на месте, в деревне, и на те суммы, которые им выплачивают квартиранты, снявшие их виллы в городе. Конечно, они могут оставить все детям, у которых столько трудностей и которые еще и пожить-то как следует не успели; они могут оставить им все вещи, какие мать спрятала у себя, когда сдала жильцам большую виллу. Хватит им и того добра, что она рассовала повсюду: отнесла к своей подруге Валентине, увезла за город, бог знает куда еще спрятала. Ирина уверена, что если отец не вернется, то этих вещей она никогда в жизни не увидит, они будут окончательно для нее потеряны.

Но ведь если папа не выйдет из тюрьмы (при этой мысли Ирине хотелось плакать), мать сможет прекрасно прожить до конца своих дней, продавая те вещи, которые она припрятала в других местах. Достаточно и того, что она всегда к ней относилась, как к падчерице, пусть хоть теперь подумает о своем материнском долге. Мать уже стара, у нее все в прошлом, какие у нее еще могут быть претензии? Должна же она наконец отказаться от всего, уступить место другим! Для чего ей так много нужно, чтобы жить? Она все время хнычет, жалуется на всевозможные болезни, но в действительности она здоровее Нины и Туту. Она привыкла считать себя больной еще в те времена, когда вела роскошную жизнь за папин счет. Тогда она каждое лето ездила в Карлсбад или Виши и шила себе необыкновенные туалеты специально для поездок. А Ирина оставалась с гувернанткой в пустой вилле и в большом саду. Папа засиживался каждый вечер допоздна в клубе: ведь он тоже мог тогда вволю повеселиться, а когда оставался дома, был очень нежен, всячески ее баловал. Гувернантке всегда было не до девочки: ее мысли витали далеко, и она только и делала, что писала и получала письма от Ганса, ее жениха из Медиаша; они обручились еще десять лет назад и никак не могли отпраздновать свадьбу. Какие бесконечно длинные, печальные и тоскливые дни!..

Затем мама возвращалась, и вновь начинала выезжать в свет, принимать у себя дома, блистать в обществе. Как много мужчин ухаживало за ней! Как она была красива! Когда по вечерам у них бывали гости, Ирина, в своем неизменном кружевном передничке и некрасиво сшитом платье, не длинном и не коротком, устраивалась где-нибудь в укромном уголке и не сводила глаз с матери. Она смотрела на нее с вожделением, восхищением и ненавистью. Ей исполнилось пятнадцать лет, шестнадцать, семнадцать, но никому и в голову не приходило, что в доме есть девушка, молодая девушка. Ее лишь трепали по щеке, как ребенка. Мама получала цветы, много цветов. Ирине же приносили иногда конфеты, тоже как ребенку. Мама громко смеялась и смотрела куда-то вдаль, поверх людей, словно думала о чем-то известном только ей. Она пользовалась огромным успехом. А какой у нее был взгляд, — совсем как у ночной птицы, которая днем ничего не видит. Какой бессмысленный взгляд! Неожиданно она замечала Ирину, притаившуюся в своем уголке, и говорила ей холодно, сквозь зубы: «А ты не идешь спать? Завтра тебе в школу идти. Уроки ты приготовила?» — добавляла она погромче. Как-то раз один капитан осмелился сделать ей комплимент, и мама тут же вздохнула: «Жаль только, что она такая неловкая и огромная. Еще ребенок, а вытянулась как фефела. Просто не знаю, как быть с этой девочкой». Очевидно, комплимент, адресованный дочери, был ей неприятен. А теперь, даже теперь, когда она приходит к ним, она наряжена, тщательно причесана и накрашена. Она была бы рада, если бы Санду за ней приударил, да, была бы совсем не прочь. Еще счастье, что он ее терпеть не может. Но почему она не сводит рассеянного, томного взгляда со своего зятя? Она знает, что когда-то ей это было к лицу…

Дверь вестибюля протяжно заскрипела, потом ее энергично захлопнули. Вернулся Санду! Дети вскочили с ковра и бросились к нему навстречу. Ирина медленно вышла из спальни, с трудом отрываясь от нахлынувших на нее воспоминаний. Лицо Санду было холодное и мокрое.

— Разве на улице снег, Санду?

— Небольшой. А королева-мать еще не заявилась?

— Еще нет, кажется обещала прийти к семи…

— А почему на тебе лица нет? Ясно, что ты уже напугана предстоящей встречей. Я тебя очень прошу, Ирина, без сантиментов! При малейшей слабости с твоей стороны эта женщина проглотит тебя с потрохами. Разве ты ее не знаешь?

— Знаю! — вздохнула Ирина. — Давно знаю.

— Ну, это, положим, не так! Только я тебе раскрыл глаза. Когда мы познакомились, ты ее обожала.

Ирина запротестовала, и на этот раз весьма энергично.

— Нет, когда мы познакомились, я уже давно ее не любила. Я ее обожала только, когда была совсем маленькой, хотя она меня всячески обижала. Ты знаешь, она была чудо как красива, изящна и элегантна… — Ирина запнулась. — Вульгарна, но красива.

— Красива! — расхохотался Санду. — Для ребенка нет никого красивее матери. Это с ее окаменевшей, невыразительной физиономией, со слепыми, словно у статуи, глазами?

— Она была красивой. Откуда тебе это знать! Все в городе были влюблены в нее, а меня… меня это всегда удивляло. Теперь от ее былой красоты не осталось ни следа.

Раздался продолжительный звонок.

— Не уступай ничего, не отдавай ничего, — свистящим шепотом приказал Санду. — Постарайся не затягивать разговор, необходимо избавиться от нее как можно быстрее, а то к ужину у нас будет доктор Берческу, и я не хочу, чтобы он встретил ее у нас. У него шурин служит в суде, и я вовсе не желаю, чтобы он подумал, что я имею хоть какое-нибудь отношение к таким процессам.

После всех этих поучений Санду повернулся и пошел открыть дверь.

Деревенская девчонка, помогавшая Ирине по хозяйству, приоткрыла дверь кухни и просунула голову в комнату. Проходя мимо, Санду захлопнул дверь перед самым ее носом: «Незачем ей подсматривать, сразу же разболтает по всей улице!»

Сняв в вестибюле пальто, Адина вошла в спальню с достойным и в то же время печальным видом невинного страдальца, который с трудом держится на ногах.

Дети инстинктивно повернулись к вошедшей, зная, что гости всегда их ласкают, восхищаются ими и приносят подарки. Однако Адина торжественно и грустно опустилась в кресло, посмотрела на них своими большими голубыми, ничего не выражающими глазами, спросила, едва шевеля губами: «Дети здоровы?» — словно они сами еще не умели разговаривать, затем поднесла платочек к глазам и заплакала. Ирина и Санду молчали. Выгоднее дать ей высказаться первой, выяснить ее намерения: чего именно она хочет, как думает на них нападать — и в зависимости от этого отбить ее атаки.

— Я больна, я страшно больна, — начала Адина, — даже не понимаю, как у меня хватило сил добраться сюда. У меня больная печень, расстроены нервы, больной желудок, и кто знает, может быть, поражены и легкие…

Санду искоса с саркастической усмешкой взглянул на Ирину и продолжал молчать. Ирина поудобнее уселась на стуле и тоже упорно молчала.

— Я одинока, и никому даже не взбредет в голову оказать мне хоть малейшую помощь. Никто даже не интересуется: что делает эта несчастная женщина, дни и ночи одна в своей трущобе? Кто колет ей дрова? Кто топит печь? Кто скажет ей хоть одно доброе слово?

— У вас есть подруги, — сухо бросил Санду.

— Подруги? А что за прок в наши дни от дружбы? Подумать только, сколько добра делал им бедный Джеорджикэ, — отвозил их домой на машине, устраивал их родственников, даже самых тупых, на хорошо оплачиваемые службы. Какие он задавал банкеты!

— На свои деньги! — пошутил Санду.

— Какое вам дело, на чьи деньги? — окрысилась Адина и злобно покосилась на него. — Такой уж у нас был установлен порядок: он давал деньги на расходы по дому, зато я ничего с него не требовала на свои туалеты. Он был мне благодарен за то, что я следила за порядком в доме, за банкетами, которые он давал, и за твоим воспитанием, Ирина. Ведь я всегда болела, а Джеорджикэ умел меня беречь.

— Ну, об Иринином воспитании лучше не говорить!

— Как, вы смеете говорить, что ваша жена дурно воспитана и необразованна? Она владеет двумя языками, ее всегда воспитывала гувернантка, и, если бы вы не вскружили ей голову, она получила бы и высшее образование.

— Слава богу, что за ней хоть гувернантка ухаживала, а то слишком уж ей плохо жилось в вашей семье. Я вовремя спас Ирину.

Адина метнула яростный взгляд на дочь.

— Почему ты молчишь? Что ты ему рассказала про меня, неблагодарная? А теперь ты ему разрешаешь оскорблять твою мать?

Ирина сидела не поднимая глаз. Она была глубоко взволнована, ее так и подмывало сказать матери несколько резких слов, но сдерживал какой-то смутный страх, который она принимала за жалость. Потупившись, она ответила тихим, ровным голосом:

— Какой смысл ворошить прошлое? Лучше ты, мама, скажи, о чем хотела поговорить с нами.

Адина вновь начала плакать. Действительно, целесообразнее не говорить с ними о прошлом: она не в силах бороться с ними. Подобный разговор мог растянуться до бесконечности. Здесь нет Джеорджикэ, чтобы ее защитить, а эти двое просто неблагодарные эгоисты. Следовательно, разумнее всего сейчас же приступить к главному, но для этого необходимо предварительно их разжалобить.

Дети, игравшие чуть подальше на ковре, подняли голову, пораженные ее плачем. Туту с любопытством уставился на бабушку, а Нина жалобно искривила личико и тоже начала хныкать. Испуганная Ирина быстро вскочила, подхватила девочку на руки, нежно обняла ее и усадила к себе на колени. Успокоившись, Нина начала играть ожерельем матери, а Туту, радуясь, что остался полным хозяином поезда, утащил его в соседнюю комнату и начал разбирать паровоз.

— Дети, — прошептала Адина, — мы должны обжаловать приговор суда по делу вашего отца!

«Ага, вот оно что, — подумал Санду. — Теперь я стал ее ребенком. Хочет впутать меня в историю с уважаемым господином Джеорджикэ! Покорно благодарю, я даже своему отцу не разрешаю навещать нас, авось все забудут, что я сын полковника, уволенного в отставку; я не знаю, как приобрести полезные знакомства, сблизиться с теми, кто нынче хорошо котируется; мне становится дурно, когда Иринина мать входит в наш дом; я был счастлив, что первый процесс состоится в другом городе, а теперь она хочет вмешать меня в свои затеи, в новый процесс! Нет, сударыня, ничего не выйдет, просчитались!»

— Если вы хотите обжаловать приговор, мы можем вас только поздравить. Это вполне естественно: каждая жена обязана обжаловать приговор.

Ирина не расслышала ответа мужа. Ее сердце бешено колотилось. Значит, вновь начнется процесс пяти, процесс папы? Наверно, она потребует что-нибудь из папиных вещей, чтобы продать их и расплатиться с адвокатами. Неужели бедный папа выйдет на свободу? Кто знает, каков будет исход нового процесса, насколько смягчат приговор? Но какие именно вещи она потребует? Нет, отрезы Ирина ни в коем случае не отдаст! Интересно, в курсе ли дела бедный папа? А разве лучше будет, если она заберет столовое серебро? Теперь вся надежда на Санду!

— Все подруги и знакомые мне говорят, что если предоставить все на волю случая и понадеяться только на незнакомого казенного адвоката, то…

— Что вы, что вы, это самый правильный путь! Вы вносите в юридическую консультацию установленную сумму, и защита, конечно, будет на высоте. Не волнуйтесь, вы можете быть уверены, что наши адвокаты (тут Санду патетически возвысил голос) умеют выбрать правильную позицию и выявить все смягчающие вину обстоятельства, разумеется, если таковые имеются.

— Бедный папа! — вздохнула Ирина.

— Но мне сказали, — возразила Адина, — что куда целесообразнее своевременно выбрать адвоката, заплатить ему сверх положенного, тогда он подготовится как следует… Так больше шансов на спасенье. Джеорджикэ дали на первом процессе десять лет только потому, что вы действовали, как вам вздумалось, бросили все на произвол судьбы.

— Вы, очевидно, хотите идти по неправильному пути, я не согласен с вами, но не могу вам этого запретить!

Ирина рассеянно смотрела на них, прижавшись подбородком к головке успокоившейся в ее объятиях Нины.

— Я полагаю, вы не имеете права запретить мне принять меры для спасения мужа, как этого требует моя совесть, — сухо заявила Адина. Произнеся эти слова, она почувствовала, что у нее исключительно благородное сердце и железный характер. Она осознала, что только она из всех членов семьи прилагает усилия для освобождения Джеорджикэ, а все остальные лишены чувства долга и проявляют черную неблагодарность. Она, Адина, настоящая супруга античных времен, героиня трагедии!

— Простите, я думал, вы хотите со мной посоветоваться. Но вы, как всегда, не считаетесь с моим мнением. Будем считать, что я ничего не сказал!

Санду встал и подошел к печке, давая понять, что считает разговор законченным и гостья может уйти. Адина, однако, пришла вовсе не за его советами. Санду это прекрасно знал, но делал вид, что ни о чем не подозревает, надеясь таким образом отбить у нее охоту затронуть основной вопрос. Его холодные черные глаза смотрели на стрелки больших стенных часов. Приближался час прихода доктора Берческу, а настоящий разговор еще не начинался.

— Мне нужны венецианские люстры, — проговорила Адина своим монотонным, невыразительным голосом. — Я должна их продать, других денег у меня нет, а для процесса необходимы деньги.

У Ирины холодок пробежал по спине. Эти люстры купил отец, значит, она должна их унаследовать. Почему же именно люстры?

— А вам уже нечего продавать? — холодно и насмешливо осведомился Санду. — У вас еще пропасть вещей, припрятанных дома или у друзей.

— Нет у меня больше ничего! — простонала Адина.

— Так-таки ничего?

— С какой стати я буду перед вами отчитываться? Какое у вас на это право? Я не обязана вам докладывать, что у меня есть и чего нет!

«А почему я не должна ничего унаследовать, быть богатой, жить в холе и роскоши, как жила ты? — хотелось крикнуть Ирине. — Я молода, а ты уже старуха, теперь мне жить, а тебе пора умирать, ты достаточно пожила и хорошо пожила, а я хочу жить сегодня, хочу иметь все!..»

Но она не посмела вымолвить ни слова, лишь прошептала, задыхаясь, испытывая детский ужас перед матерью:

— Мама, ты забываешь, что у меня дети, что у тебя внучка. Ты не думаешь о ее приданом!

— А обо мне, одинокой женщине, беззащитной, как ребенок, кто-нибудь думает? Я продала все, что принадлежало лично мне…

— Все? — нахмурился Санду. — Что же вы делаете с такими огромными деньгами? На что же вы их тратите? Неужели вы не подумали о том, что можете прожить еще лет двадцать, даже двадцать пять? Того, что у вас есть, должно хватить вам до самой смерти!

— У меня остались только вещи, которые хранятся у вас!

— Серьезно? — усмехнулся Санду. — Больше у вас ничего не осталось?

— Ведь это вещи, купленные отцом, — тихо, но твердо сказала Ирина. — Я обязана их сохранить, пока он не выйдет на свободу. На какие средства он будет тогда жить?

— А я? Я? — выйдя из себя, закричала Адина. — Мне откуда взять? Где я достану денег? Разве я не обязана все сделать для Джеорджикэ?

— Все сделать означает, что вы тоже должны принести хоть какую-нибудь жертву, — перебил ее Санду. — Глупо платить за защиту больше, чем положено по закону. Жизнь теперь тяжелая. Не бросайте деньги на ветер; вы и так слишком много тратите на себя. Вы должны сократить свои расходы и уплатить адвокату не больше официального гонорара.

Адина почувствовала, как у нее кровь закипает в жилах. С каким удовольствием отвесила бы она несколько увесистых оплеух этой дуре Ирине, которая сидит как телка и ждет приказаний от мужа, — таких затрещин она и в детстве ей не отпускала! А с какой радостью отхлестала бы она этого смуглого детину с упрямыми глазами и кривой ядовитой усмешкой! Она этого не делает лишь потому, что боится окончательно потерять вещи, опрометчиво отданные им на хранение в тот проклятый час, когда она перебиралась в маленький флигель. Тогда ее напугала мысль, что после осуждения Джеорджикэ его имущество могут конфисковать. Если бы не страх перед возможной конфискацией, то, как ни тесен флигелек, она втиснула бы все вещи в свою комнату, а сама спала бы на сундуках, как-нибудь устроилась бы в вестибюле. Разве это не логично и не справедливо тратить на Джеорджикэ деньги, вырученные от продажи его вещей? Почему она должна разорить себя, когда у нее нет других средств к существованию? А если Джеорджикэ застрянет там, в тюрьме, — ведь ему еще пять лет сидеть, или, скажем, умрет там, — кто же будет содержать ее до конца жизни?

— Вы бессердечные люди, — хрипло выдавила она из себя. — Вы не думаете о том, что я больная и одинокая женщина: если Джеорджикэ не освободят, то я погибну! Мы должны все сделать, чтобы спасти моего несчастного мужа. Если он выйдет на свободу, у меня будет помощь и защита. Даже если он не устроится на службу, мы все равно как-нибудь проживем. Он будет колоть мне дрова, ходить за покупками. Но какое вам до меня дело? Оба вы эгоисты!

Санду хотелось ответить, что, по его мнению, Джеорджикэ находится куда в более тяжелом положении, чем она, но он побоялся, как бы теща не умудрилась придать его словам политический смысл. Сын уволенного в отставку полковника не имеет права жалеть осужденного. И вдобавок, ему очень не хотелось затягивать разговор: доктор Берческу должен был вот-вот прийти.

Адина в третий раз заметила, что Санду нетерпеливо смотрит на часы. Убедившись, что ничего не добьется, оскорбленная и раздраженная, она поднялась.

— Итак, ты окончательно отказываешься хоть что-нибудь сделать для твоего отца?

— У тебя еще хватает добра, то есть его добра, — сердито пробормотала Ирина. — У меня дети.

— Ты бестия! А как любил тебя отец! — зашипела Адина, направляясь к двери.

— Я тоже его люблю! — печально и мягко вздохнула Ирина, следуя за матерью с уснувшей девочкой на руках.

Адина быстро оделась, поспешно вышла и быстро дошла до дома, почти забыв о своих болезнях: так она была разъярена.

— Ты действительно считаешь, что не надо заплатить адвокату добавочный гонорар, чтобы он занялся папиным процессом? — спросила Ирина Санду, укладывая дочку спать после ухода матери.

— Чепуха! Разумеется, не надо! Ты же не хочешь, чтобы по всему городу пошли слухи, что я поощряю такие пережитки буржуазного строя. Только этого мне еще не хватало, чтобы узнали в нашем отделе кадров! Я не знаю, как стереть с себя пятна моего происхождения, а теперь ты хочешь, чтобы я навлек на себя новые подозрения? Да, в конце концов, пусть наймет себе адвоката, только не впутывает меня во все это. Ты хочешь, чтобы эта богатая женщина ограбила нас, двух бедняков? Слушай, пойди посмотри, почему эта хамка там так швыряет тарелки на стол? Думает, что она в свинарнике своего отца? Пойди скажи ей!

Ирина пошла поговорить с прислугой.

Когда она возвратилась в комнату привести себя в порядок перед зеркалом, Санду нервно вышагивал от печи к окну и обратно.

— Боюсь, что все-таки нам придется ей что-нибудь дать. Я предчувствую, что она начнет обливать нас грязью по всему городу, а меня это не устраивает, ничуть не устраивает. Да, энергичная женщина твоя мамаша! А как молодо выглядит! Интересно, что она для этого делает?

— Тебе так кажется? — резко повернулась к нему Ирина, словно ее укололи в сердце. Она так и замерла в полуобороте, похожая на испуганную молодую лошадку, крупную, с толстыми ногами. — Она выглядит молодой? Ты только что говорил, что она некрасива.

— Она некрасивая и не в моем вкусе, но молода и прекрасно сохранилась. А фигура у нее изумительная!

Ирина побледнела и застыла с гребнем в руке, но Санду ничего не заметил. Он думал о чем-то другом и весь ушел в свои мысли.

— Пожалуйста, будь исключительно любезна с Берческу. Он в хороших отношениях с моим шефом. Главное, внушить этому недотепе, что не одни только немытые кретины, выходцы из черни, которым он всячески покровительствует, могут занимать руководящие должности. Устроил у себя прямо какой-то питомник болванов! Он, видите ли, коммунист! Ничего, я подготовил для Берческу на сегодняшний вечер такую апологию существующего строя, что ты уши развесишь.

— Но… — возразила Ирина, — позже… позднее… тебе не припомнят этого, не поставят в вину?

— А я за ними шпионил, дорогая, шпионил и саботировал! Ничего, объяснения всегда найдутся…

В эту ночь Ирине привиделся странный сон. Ей приснилось, что из отрезов, спрятанных в материнских сундуках, она сшила себе пальто, много пальто, и теперь не знает, что с ними делать.

— Они пригодятся тебе в деревне, когда будешь собирать сливы в саду. Там холодно, — говорил ей Санду.

Она сразу догадалась, что сливовый сад принадлежит ей, а также все вещи, спрятанные у нее на квартире и в родительском доме, вещи, которые она так четко помнит, поняла, что ее отец давно умер в тюрьме и она все унаследовала. Но отец умер уже очень давно, так что его смерть не причиняет ей никакой боли, и она примеряет перед зеркалом новые пальто одно за другим. Во дворе падает снег, лицо Санду холодное и мокрое, и он весело смеется, стоя около нее.

— Они тебе очень идут, больше, чем твоей матери! — говорит он.

Петре и Дину некоторое время по очереди получали от Адины то длинные, подробные и прочувствованные письма, то короткие и сердитые, и оба не отвечали ни слова, но они не на шутку испугались, когда в один прекрасный день получили по письму одинакового содержания, в котором она предупреждала, что, если ни один из них не потрудится приехать в город поговорить с ней, она сама пожалует в деревню — навести порядок в семейных расчетах. Она сообщала также, что приедет не одна, а вместе с опытным человеком (очевидно, с зятем или адвокатом), и он сумеет как мужчина выяснить с ними все вопросы, касающиеся положения Джеорджикэ и продажи его земли.

Да, теперь дело серьезное! Петре и Дину вовсе не улыбалось, чтобы Адина совала нос в местные дела, разузнала в деревне, какие за последние три года были урожаи на сливу (братья писали, что она не уродилась) или как обстоит дело с лугом, дохода с которого, как они же ей написали, еле-еле хватило на уплату налогов. А если она приедет со своим чванливым зятьком, то будет совсем плохо: ведь его отец, полковник, когда-то владел небольшим поместьем, и, конечно, сын хоть немного разбирается в сельском хозяйстве. А вдруг, что еще хуже, она привезет адвоката… Да… заварилась каша!

Братья решили посоветоваться. Дину, бывший учитель, пришел к Петре, и оба уединились в спальне, увешанной от пола до потолка домоткаными коврами. Там же находились две кровати с подушками, тонкими и толстыми, занавесы и, наконец, большие литографии и фотографии в позолоченных рамах. Петре и Фира никогда не спали здесь, а в соседней комнате, на старых, унаследованных от стариков железных кроватях кофейного цвета; на спинках кроватей были нарисованы турчанки, а накрыты были постели одеялами, сшитыми из разноцветных лоскутков. Когда приходили гости, в парадной спальне в зимнее время протапливали печь, а летом ставили на стол горшок с георгинами, и хозяева усаживались по обе стороны стола; он с газетой, она с вышивкой в руках, словно всегда там сидели. А если они ожидали какое-нибудь знатное лицо, приезжего из города, то открывали и двери гостиной, где окна были всегда заколочены, а шторы опущены. Осторожно, чтобы не протереть материал, усаживались они на краешке обитых бархатом, узких, неудобных кресел с высокими ножками. Но это случалось редко. Гостиный гарнитур давно куплен Петре у бывших господ в угоду Фире, знавшей, что у Ленуцы есть такой же. Он и теперь еще совсем новый, так как хранился в их доме, как под стеклом. Петре купил обстановку, чтобы заткнуть рот Фире, которая застала его с акушеркой и отравляла ему все дни, а главное, ночи.

Теперь Петре и Дину дрожали в давно не топленной комнате, промерзшие стены которой никак не отогревались. Петре и Дину встречались редко, с тех пор как лет десять назад Фира крупно поссорились с Ленуцей. Они разговаривали между собой лишь когда виделись на людях — в деревне, на улице или у кого-нибудь в гостях, но навещали друг друга лишь в случае крайней необходимости, когда нужно было что-нибудь поделить. Даже нынешние трудные для богачей времена не сблизили их. «На родного брата и то нельзя надеяться, — будь она трижды проклята, такая жизнь, — говорил Дину, — потому что эти бабы грызутся как сучки! А он тоже хорош, дурак, пляшет под ее дудку!»

Никто толком не знает, что именно породило вражду между Фирой и Ленуцей. Быть может, причиной была шляпка, купленная Ленуцей и вызвавшая зависть Фиры, обычно ходившей в платочке, или крестины, на которых крестной матерью была Фира, а Ленуцу не пригласили, или виной был жандармский фельдфебель, служивший в их селе, стройный и бровастый, ухаживавший за обеими сразу и потом переведенный в другое место. Какова бы ни была причина, золовки не здоровались и обливали друг друга грязью где только могли.

Но мужья, когда встречались на улице, в потайной корчме Стэникэ или в церкви, вели себя как братья, правда, не слишком выражая родственные чувства, чтобы люди не говорили, что они редко встречаются, так как жены им этого не разрешают.

— Принесешь горячей цуйки, когда придет Дину, слышишь, жена? Не криви рожу, не к тебе приходит. Пусть не говорит, что я его не угостил как положено. У меня к нему дело, так что ты не вмешивайся: я не хочу, чтобы он ушел сердитый.

Фира подала кувшин с-горячей цуйкой, мягкий творог, свежий хлеб и соления, чтобы Дину не говорил Ленуце, будто Петре и его жена не умеют себя вести и скаредничают. Плотно сжав губы, чтобы не уронить своего достоинства, Фира вошла в комнату на цыпочках, в новых красных шлепанцах, недавно связанных, и в воскресной меховой безрукавке, наброшенной на плечи. Понимая, что идет речь о денежном интересе, она процедила сквозь зубы: «Добро пожаловать, братец Дину», — и вышла по-прежнему на цыпочках, чтобы не попортить расстеленные ковры. Выйдя, она тут же прильнула ухом к двери, стараясь расслышать, о чем толкуют мужчины и что они затевают.

— Так вот какое дело, Дину, я снова получил письмо от жены Джеорджикэ.

— Я тоже! — вздохнул Дину. — Бедный Джеорджикэ! Какой человек, какая душа! Кому Только он не помогал, кого не поддерживал в трудные минуты! Помнишь, Петрикэ, как он тебе прислал деньги, целый мешок денег, чтобы ты открыл лесопилку, ту, на которой работала механическая пила?

— А тебе как он помогал, Дину! Сколько денег он ухлопал, чтобы содержать тебя в школе, пока ты не кончил педагогическое училище! А как он бегал и хлопотал в Бухаресте, чтобы убрали отсюда прежнего учителя Попеску и назначили тебя: ведь ты хотел быть поближе к своей земле.

— А помнишь, как он, бедняга, когда не смог приехать на крестины твоей старшей дочери, прислал все приданое и свечи да еще Фире в подарок бархату на платье?

— Что и говорить! Не человек, а ангел небесный. Помнишь, как он тебя спас после той ревизии в школе?

— А как он тебя выручил в налоговом управлении, когда ты не внес налоги за лавку? Кажется, он и денег тебе сюда прислал, да и в Бухаресте хлопотал в министерстве финансов.

Братья пили горячую цуйку и поочередно умилялись, утирая глаза, влажные от цуйки и от жалости к Джеорджикэ.

— Вот смотрю я теперь на наших деревенских мужичков, — продолжал Дину, — на моих бывших учеников. Я-то уж хорошо знаю им цену, знаю, как они занимались, — без ремня даже азбуку не могли одолеть. А теперь их всячески поддерживают, посылают в городские школы, назначают бог знает каким начальством, инженерами или экономистами. А какая им от этого радость? Живут себе в Бухаресте в одной, ну, скажем, в двух комнатах, едят в столовых, работают как сумасшедшие, а одеваются не лучше меня или тебя. А когда Джеорджикэ стал на ноги, то хоть и был из простых крестьян, построил себе настоящий дворец, купил две машины, нанял кухарку, шофера и горничную, наряжался как король, и даже было такое время, что, только захоти, он мог бы купить все наше село.

— Так на кой же черт теперь люди лезут из кожи вон, чтобы выдвинуться? Непонятно, зачем это они учатся? Даром силы и здоровье тратят. Земли нельзя иметь, слуг держать не дозволено, магазинов — нельзя, имущества — нельзя, в общем — ничего нельзя! Все эти голодранцы за всю свою жизнь не заработают столько, сколько добывал Джеорджикэ за один только год. Помнишь, как он тебе купил лошадь для шарабана, когда твоя околела?

— Да, да, это было как раз после того, как он тебе купил симментальскую корову.

Убедившись, что напоминания о щедростях Джеорджикэ ни к чему не приведут, братья ударились в другие воспоминания.

— А помнишь, Дину, как ты жил у Джеорджикэ и Адины в ту зиму, когда закрылось общежитие училища?

— Как не помнить? Стоило ему уйти из дому, как она принималась меня гонять — то слугам помогать, то дрова колоть, то снег расчищать; один раз даже заставила подсоблять прачкам. И знать не хотела, что мне надо заниматься, словно я не был ее шурином, а просто приблудным сиротой, которого держат из милости. Слуг там было хоть пруд пруди, но она не терпела, чтобы кто-нибудь жил в ее доме и не работал. А какую важность на себя напускала, как барыня какая!

— А что ты хочешь? Джеорджикэ взял за ней большое приданое, а ее отец был из городских, не мужик, как наш. Когда я иной раз приезжал по делам в город и останавливался у них, бывало они уходили вместе в театр или в ресторан, а меня оставляли дома, потому что ей было зазорно сидеть рядом с деревенщиной. Джеорджикэ, бедняга, встречался со мной в городе еще до обеда и не стыдился зайти выпить со мной рюмочку. А иногда звонил ей, что пообедает в ресторане с инспектором из Бухареста, а сам шел со мной в «Бахус» или в «Элиту». Она дома держала Джеорджикэ на диете, чтобы он не растолстел, а меня кормила тоже из его диеты. А когда он попадал в ресторан, то совсем не торопился вернуться домой. Знал, что она будет грызть его за опоздание, но ведь, когда он не опаздывал, она все одно его грызла, и ему осточертела такая зубастая жена. Это уж точно, так и знай!

— Что-то я не замечал, чтобы она ему осточертела, он слушался ее, как пес хозяина. Она на него кричала, а он на задних лапках ходил. Может, ты и прав, и он ее не любил, а все одно слушался, лишь бы она молчала. Да, хлебнул горя бедный Джеорджикэ, много он настрадался! — тяжело и печально вздохнул Дину.

— Я люблю Джеорджикэ, как свою душу, да не приложу ума, как его вызволить оттуда. Но вот я никак ее не пойму, когда она требует выслать ей денег. Неужто все порастратила? Ведь он ее муж!

— А кто, как не он, возил ее по заграницам и наряжал как королеву? Неужели не осталось у нее драгоценностей, и золота, и всякого добра? Джеорджикэ все это ей покупал или мне? Пусть-ка теперь она раскошелится и заплатит!

— Хотя бы благодарна была такому мужу! Она и знать не хочет, что у меня и у тебя дети, хозяйство содержать надо, тысяча хлопот с этими новыми порядками, с налогами, со всеми новшествами. Ей-то хороши, она одна-одинешенька, от дочери избавилась, выдала ее замуж, а теперь какие у нее могут быть заботы, кроме забот о муже?

— Нет, она думает по-другому! Хочет содрать с нас шкуру! Не желает свое добро затронуть, как не дотрагивалась до него и при Джеорджикэ. Можно подумать, что она будет вечно жить. А сколько ей может быть лет? Шестьдесят?

Петре рассмеялся и вновь наполнил стаканы.

— Брось, Дину, ей нет еще и пятидесяти, она еще долго жить будет.

— А ты боишься, что ей не хватит добра до самой смерти?

— Я-то не боюсь, но пусть бы она оставила нас в покое. Конечно, он мне брат, ничего не говорю, но ведь не я вышел за него замуж.

— Не бери греха на душу, Петрикэ! Я-то люблю Джеорджикэ.

Петре жалобно скривил лицо и привстал на стуле.

— А я его разве не люблю? Люблю его как свою душу, слышишь, как душу!

— Твоя правда, ты его тоже любишь! — поспешил согласиться Дину, прижимая руку к сердцу. — А какой он был семьянин! Как любил своих близких! Нынешние власти его упрятали в тюрьму за то, что он будто бы украл. Только, уж если говорить начистоту, у кого он украл? У государства? Да ведь государство не обеднеет. Своим родным он отдавал обеими руками! Золотое у него сердце! А кто не крадет у государства, ежели может?

Ни один из братьев пока не затрагивал срочного вопроса, поставленного в последнем письме Адины. Каждый надеялся, что начнет второй, и тогда можно будет выяснить его намерения и мысли. Время шло, и в комнате становилось все холоднее. Фира уж давно не заходила подбросить хоть полено в печку, и Петре ее не звал, думая, что Дину вот-вот уйдет и не стоит дрова попусту жечь. Если, скажем, Адина не предложила Дину то же самое, лучше ему ничего не говорить, оставить все как есть и дождаться, пока Адина откажется от своего намерения. Но если уж Дину тоже получил такое же письмо, то не имело смысла умалчивать о требовании золовки. А вдруг Адина и в самом деле приедет с адвокатом или со своим зятем? Это будет для братьев совсем плохо. Выяснится, что последние три года они ее обманывали, уверяя, что сливы в саду не уродились, а денег, вырученных за сено, еле-еле хватило на уплату налогов за оба участка. А что скажет о них все село? Ведь они здесь первые люди, не чета всяким босякам. Очень может быть, адвокат даже подаст на них в суд, да это и не будет удивительно. Адина жадна на деньги.

Дину первый нашел подобающие слова. Его осенила прекрасная мысль, за которую он готов был себя расцеловать: до того она показалась ему разумной. Он прервал угнетающее молчание, во время которого каждый притворялся подавленным воспоминаниями, растроганным и взволнованным тяжелой судьбой Джеорджикэ, но в действительности лихорадочно искал выхода из создавшегося положения.

— Она мне написала, чтобы я продал фруктовый сад Джеорджикэ. Наверно, и тебе тоже наказала, чтобы ты продал луг.

— Как, как? — переспросил Петре, стараясь выиграть время и лучше выяснить, как относится Дину к этому предложению.

— Значит, ежели Джеорджикэ выйдет из тюрьмы, он должен остаться без ничего? Разве его кто будет ждать с пирогами? На что он будет жить тогда?

— Твоя правда! Кто его будет содержать? Она, что ли? И не подумает, поверь мне. Затянет старую песенку: это твое, а это мое! И тогда увидишь, что Джеорджикэ пожалует сюда и сядет нам на шею — тебе или мне, а у нас и без того хватает хлопот и трудностей. Я-то у него гостил лишь изредка и то по нескольку дней, когда приезжал в город, а ведь он будет у меня годами жить!

Дину подолгу проживал у Джеорджикэ, когда учился в городе, но его тоже отнюдь не устраивала такая перспектива.

— Ты, Петрикэ, позабыл еще об одном! Каждый человек рано или поздно умирает. Не дай бог, Джеорджикэ умрет там, где он теперь находится, — простудится или болезнь какую схватит. Ведь ему перевалило за шестьдесят. А кому в таком разе останутся сад и луг? Адине, что ли? А справедливо ли это, когда у нее и так дом с садом в городе, золото, ее собственное состояние и все, что накопил Джеорджикэ? Вот мы, его единокровные братья, еле концы сводим, перебиваемся на хлебе и на воде, а должны будем смотреть сложа руки, как она и ее дочка унаследуют и землю, и все, что они утащили у Джеорджикэ.

— А я что говорю? Его землю не следует продавать, никак нельзя этого делать, ведь она принадлежит ему, и мы не имеем права отдавать ее в чужие руки. А коли Джеорджикэ умрет, Адина все одно землю продаст; не переедет же она сюда, чтобы копаться в ней.

— Лучше, если земля достанется родным.

— Правильно, только у меня денег-то нет для такой покупки.

— А у меня разве есть? Эта баба, коли с ней говорить напрямик, может заломить бешеную цену, вся его земля столько не стоит. Надо по-иному сделать… тихонько… осторожно. Можно, к примеру, послать ей теперь несколько лей, как бы в долг, потом еще немного, ну, будто мы выплачиваем в рассрочку, понимаешь? Ей деньги до зарезу нужны, вот она их и примет, а земля останется в семье.

Петре задумался. Дину не дурак. Такие делишки ему тоже случалось обделывать, например, он оттягал надел у Круче или у Кумпэна, тот, что принадлежал Марице, жене безрукого Томы, но он не отважился бы открыто поступить так с Адиной. А с другой стороны, ежели у Дину хватает на это духу, значит, он уже надумал, как дальше поступать, как выпутаться, ежели Джеорджикэ выйдет на свободу и вернется домой.

— Ну, а коли возвратится Джеорджикэ, что тогда?

— Он нам только спасибо скажет: ведь мы из-под земли деньги достали для процесса и для его жены. Может, скажет, что мало уплатили? А больше у нас не было, времена теперь такие, совсем обеднели мы. А кусок хлеба за моим столом для него всегда найдется, расплачусь и я помаленьку за сад, раз я теперь обнищал.

— Значит… это… выходит, ты возьмешь сад, а я — луг? — насупился Петре.

Сделка была выгоднее для Дину, который и, до сих пор распоряжался садом.

— Ну, там посмотрим! Сосчитаемся… как братья, не так ли? Родная кровь не вода. Может, все поделим!

Петре воспрянул духом. Это другое дело!

— Раз так, то я думаю, надо сейчас же отправить ей деньги, пока она не успела сюда приехать.

— А я даже думаю, что самое лучшее тебе самому отвезти ей деньги и объяснить, что такие участки не так-то легко продать: покупателей-то нет — и мы платим ей только из жалости. Она возвратит нам деньги, когда сможет, мы даем ей их взаймы, а не как милостыню, потому теперь мы милостыни подавать не можем…

Петре снова глубоко задумался. А вдруг Дину не сдержит своего слова, а ему, Петре, достанется только луговина, да вдобавок он сейчас на нее израсходуется? Правда, не плохо заиметь луг, но обидно, если его околпачат.

— Сейчас я смогу от силы заплатить сто лей, да и те с трудом наскребу.

— Я добавлю сто пятьдесят! Никак не могу забыть, что сделал для нас Джеорджикэ. Как же мне не помочь ему коли его жена не хочет палец о палец ударить.

Дину поднялся и направился к двери. Но Петре никак не мог успокоиться. Правда, поездка в город теперь его очень устраивала: ему нужно было продать на базаре шерсть и мед, но он боялся остаться в дураках.

— А дорогу-то… кто мне заплатит за дорогу?

Дину, который уже взялся за щеколду, неуклюже повернулся к брату и с великодушным видом выдохнул:

— Расходы пополам, Петре, пополам!.. Выходит по восемнадцать лей на каждого. Должны же мы хоть чем-нибудь помочь бедному Джеорджикэ!

Адине пришлось еще немало побегать по городу. Во-первых, она заглянула к Валентине, проверить, в каком состоянии ее меха и ковры, унаследованные от родителей, затем, несмотря на обиду, вновь зашла к Ирине и безуспешно попыталась выпросить хоть часть столового серебра; наконец направилась к адвокату, но так окончательно и не договорилась с ним о гонораре. Теперь она сидела дома, измученная до крайности, не зная, за что взяться. Она испытывала горечь и боль, но вместе с тем и глубокое удовлетворение. Адина восхищалась собой: она одна волнуется за судьбу Джеорджикэ, хлопочет и борется за него, между тем как дочь и зять ничего не делают, а его братья упорно молчат, сидят у себя в деревне, как медведи в берлоге. Почему во всем огромном мире именно на ее долю выпали такие ужасные испытания? Почему они не постигли других? Почему такое несчастье не свалилось на голову жильцов или соседей?

Сегодня после обеда приедет Петре, брат Джеорджикэ. Он сообщил, что приедет, а вместе с ним явится Ирина и Санду, которые не заглядывали к ней уже больше года. Сперва они было вызвали ее к себе, чтобы встретиться с Петре, но она сообщила им, что измучена беготней и хлопотами последних дней, вконец обессилела и больна. Тогда они смилостивились и передали через молочницу, что пожалуют к ней. Но почему они придут все вместе? Чего им от нее надо? Наверно, опять попытаются уговорить ее, чтобы она продала свои драгоценности, меха и вещи, спрятанные у знакомых или здесь, во всяком случае не те, которые она отдала на хранение Ирине. А как они думают, на какие средства она жила последние пять лет? А кто посылал Джеорджикэ передачи в тюрьму? Она, и только она! А откуда она доставала деньги? Если у нее еще сохранились кое-какие вещи и она не все продала, то это ее заслуга: ведь она урезывает себя во всем, сидит только на черством хлебе и на картошке. Если бы она питалась хорошо, как все люди, эти вещи были бы уже давно распроданы. Она все время экономила, поэтому у нее еще сохранились кое-какие драгоценности и меха. Но все это — ее личное дело и никого не касается. Они должны рассчитывать на то, что у нее ничего не осталось: ведь так и случилось бы, если бы она не отказывала себе во всем, не обрекла себя на мученическую жизнь настоящей святой. Разве завтра, когда у нее действительно почти ничего не останется, кто-нибудь из них будет ее содержать? Ни в коем случае! Так пускай же не грабят ее сегодня!

Адина опять перебирает в уме все свои ценные вещи. В первую очередь драгоценности! Между прочим, изумрудное колье, подарок Джеорджикэ; но разве она должна теперь его продать или поделить с Ириной? Разве можно так: один изумруд — мне, один — тебе? Ведь Джеорджикэ подарил колье мне, а не Ирине! Есть еще там и бриллиантовое кольцо, тоже подаренное Джеорджикэ, но если продать ради процесса такую дорогую вещь, а приговор останется в силе и Джеорджикэ не освободят, на какие деньги будет она жить на следующий год? Предположим даже, что Джеорджикэ освободят, кто его будет содержать? Ясно, только она, и притом на те вещи, которые он купил ей когда-то. Ведь не за свой же счет будет она его кормить!

А что у нее еще есть? Жемчуг, унаследованный от матери, сережки с сапфирами, за них много не дадут, золотая цепь от бабушки… цепь длинная, толстая… Бабушка надевала ее по праздникам или на свадьбы… Мама тоже носила ее на нескольких балах, когда Адина была совсем маленькой. Такой красиво и искусно сделанной цепи она ни у кого не видела. Когда Адина была ребенком и бабушка надевала цепь, она с ней играла. И тогда…

В памяти Адины всплывают картины прошлого… Вот она сидит на полу рядом с огромным сундуком, расписанным крупными красными и синими цветами; ей нравилось прислонять к сундуку свою кудрявую головку, чтобы убедиться, насколько цветы больше. Из этого огромного сундука бабушка по воскресеньям вынимала большой платок из плотного шелка с длинной бахромой и жакетку с пуговицами из золотых нитей, усыпанных блестками голубой эмали.

Адина была еще совсем маленькой и соскочила босой с постели, когда услышала странный шум в доме. Мама даже не заметила Адины, так что дело обошлось без выговора… Она и дядя Август открыли бабушкин сундук и громко спорили, стоя над ним. Дядя Август зажал в кулаке бабушкины серьги и толстую золотую цепь, свисавшую вдоль фалд его черного сюртука, а мама то пыталась вырвать у него из рук драгоценности, то яростно расшвыривала по комнате вещи, выхваченные из сундука, — черные блузы, плиссированные юбки, большие белые платки, тщательно сложенные и распространяющие по всей комнате аромат донника.

— Это мое наследство? Вот эти тряпки? Лохмотья?

— Это женские вещи, — спокойно и упрямо повторял дядя Август. — Раскроишь, перешьешь и будешь носить. А мне что с ними делать?

— Значит, ты хочешь забрать все золото, все драгоценности, не так ли?

— А по-твоему, ты должна забрать все — и золото и вещи?

— У меня дочь, и мне необходимы драгоценности! А ты холостяк, и если даже когда-нибудь женишься, то неужели напялит на себя мамины драгоценности твоя жена, чужая женщина? Бедная мамочка отказывала себе в куске хлеба, чтобы давать ссуды под залог, отнимала последнюю корку хлеба у себя и у нас. Эти драгоценности для моей девочки!

А девочка в испуге сидела на полу. Ночью ее пугали кошмары — приснились похороны бабушки, состоявшиеся накануне, а теперь напугала ссора матери с дядей Августом. Она смутно понимала, что дядя Август хочет зла ей и матери, и, плача, протягивала ручки к золотой, ослепительно сверкающей цепи.

А теперь, теперь они хотят, чтобы она продала эту цепь, принадлежащую ей, ее семье, ее роду. Какие звери! Какие дикари!

Но она должна бороться за Джеорджикэ! Ведь он ее муж! Жена должна бороться за своего мужа! Конечно, должны бороться и дочь и братья, но, если они такие подлые и неблагодарные, это их дело. Но она не отступит! Она должна вырвать у них все вещи Джеорджикэ, землю Джеорджикэ, все, что было куплено на деньги Джеорджикэ, и спасти его. А он, когда выйдет из тюрьмы, будет ей признателен за все ее жертвы и муки. Уж он будет стараться изо всех сил, и если даже не сможет устроиться на службу, то хоть возьмет на себя все домашние заботы, переговоры с властями, будет ходить за покупками, в общем снимет с нее все хлопоты и трудности, которые так угнетают ее сегодня! Джеорджикэ человек принципиальный, так же как и она, и он будет ей благодарен.

Но чего им всем сегодня нужно от нее? Быть может, Петре продал сад и хочет ей вручить деньги при детях, словно она стала бы когда-нибудь оспаривать этот факт! Но ведь он простой мужик, ему нужны свидетели! Или, быть может, наоборот, Ирина и Санду хотят с помощью Петре доказать, что у Адины припрятаны вещи, которые она не желает продать ради процесса. Наверно, они постараются перетянуть Петре на свою сторону и попросят рассудить их, поддержать их претензии на вещи, отданные Адиной им на сохранение. Да, они способны заплатить ему за эту поддержку, подкупить его! Определенно отдадут Петре кое-что из ее вещей!

Всевозможные предположения и опасения терзали Адину, и она не находила себе места. Да, не знала она счастья в жизни. Прежде всего потому, что вышла замуж за Джеорджикэ, который докатился до тюрьмы. Во-вторых, потому, что у нее такая дочь. Да, а теперь объявлена новая амнистия! Она узнала и страшно разволновалась, но Санду послал ей с молочницей записку, сообщая, что внимательно прочел постановление и к Джеорджикэ оно не относится. Снова невезение! Ну, а если даже предположить, что Джеорджикэ сейчас выйдет на свободу и вернется домой… кто знает, как сложатся обстоятельства? Может быть, он болен… Сколько денег придется на него тратить! А если он вернется и вдруг ему взбредет в голову оставить Ирине и Санду вещи, которые у них находятся… Значит, они будут вынуждены жить только на продажу ее вещей? От него можно этого ожидать! Джеорджикэ слишком уж щедр и великодушен; всю жизнь ей приходилось его одергивать. Тогда Ирина еще не смела высказывать свое мнение, а Санду не было и в помине… Но теперь они оба начнут вопить, что им трудно живется, что они тоже должны получить свою долю, а Джеорджикэ способен им уступить. Они постараются очернить Адину в его глазах… Быть может, даже попробуют спровоцировать ссору между ними… Уговорят Джеорджикэ развестись с ней и переехать жить с ними! А какая может быть причина для развода? Ведь это она, Адина, посылала ему передачи, и теперь она одна хлопочет за него… Нет, о разводе не будет и речи, просто они его обдерут как липку и оставят у нее на шее, чтобы она его кормила и поила из своих средств! Да хорошо ли, чтобы такой муж выходил из тюрьмы?.. Чем такая жизнь, лучше уж жить без Джеорджикэ! Разве ей теперь не спокойнее? Ест мало, денег расходует мало, обслуживает только себя, а не двоих.

И все-таки она должна приложить все усилия! Она верная, достойная жена. Есть же у человека совесть!.. Правда, случается, что совесть тебя подводит, за нее приходится дорого расплачиваться. Да, когда Джеорджикэ вернется домой, необходимо будет многое продать! Надо отплатить ему за все, что он ей дарил в течение всей жизни, придется, конечно, и собственный капитал затронуть! Разве без Джеорджикэ, с другим мужем, жизнь не была бы куда лучше?..

Крупные слезы капали на обшлага фланелевой пижамы. Эта пижама протерлась до дыр после стольких стирок! Надо бы вынуть из сундука одну или две хорошие рубашки, но кто знает, сколько все это продлится! Что отложено в сторону, то останется в сохранности. Даже эту пижаму ей дала Валентина, когда Адина пожаловалась, что у нее нет ничего теплого, а сшить себе нет средств.

После обеда Адина тепло оделась и проветрила комнату. Она надела платье, которое носила уже пятый год, и даже не подкрасила лица. Она уже давно не красила лица, во-первых, чтобы не обращать на себя внимания, а во-вторых, чтобы не портить цвет лица в эти ужасные времена. Адина по-настоящему приводила себя в порядок лишь когда ей предстояло, как она выражалась, встретиться с людьми ее круга. Для сегодняшних гостей она только вырвала несколько волосков из бровей, чтобы они были потоньше, — уж очень они сужают глаза, — и в ожидании родственников уселась у окна.

Ирина медленно поднималась по холмистой дороге, проходящей между виллами, тяжело опираясь на руку Санду. Она недавно почувствовала, что у нее будет третий ребенок, и теперь соблюдала осторожность. С тех пор как она ощутила в своем чреве биение новой жизни, ее застарелая ненависть к матери неизмеримо возросла.

Адина смогла произвести на свет только одного ребенка, а вот она, Ирина, рожает красивых и умных детей, одного за другим! Ради этих детей она должна драться как волчица, должна сделать все, чтобы им достались не только вещи, спрятанные у нее, но и как можно больше других вещей. Она обязана вырывать их когтями, зубами, пуская в ход оскорбления и всю энергию, на какую она способна. А почему ей самой не ходить разодетой, как щеголяла Адина в ее возрасте? У нее красивый, молодой муж. Из-за этих уродующих ее беременностей она скоро ему надоест. Необходимо всячески себя украшать, элегантно одеваться, обеспечивать ему приятную жизнь, обставить квартиру красивыми вещами, создать ему удобную и роскошную обстановку. Она должна заставить мужа восхищаться ею, чтобы он никого другого не замечал. Ведь он не взял первую попавшуюся девушку с улицы, а дочь Адины и Джеорджикэ Василеску. Богатство родителей должно чувствоваться и в доме детей. Конечно, теперь трудные времена, но, если родители богаты, почему они не отдают все детям? Ведь Адина все растранжирит, распихает по чужим людям, и если внезапно умрет, то Ирина даже не будет знать, где находятся вещи, и лишится их навсегда. А еще может случиться, что и бедный папочка там умрет. Тогда мама, несомненно, выйдет замуж: она быстро найдет себе мужа. А что будет с ее состоянием? Кончится тем, что и ей, и Санду, и детям ничего не достанется из родового имущества. Нет, этого никак нельзя допустить! Опасность слишком велика. Санду вполне прав: сегодня им необходимо посетить Адину. Прийти вот так, в темноте, чтобы никто не видел, что ты посещаешь свою мать, поддерживаешь отношения с запятнанной родней. Они на глазок составят опись вещей, находящихся у Адины во флигеле, под каким-нибудь благовидным предлогом поднимутся на чердак, заглянут в кладовую; в присутствии дяди Петре предложат ей небольшую сумму для обжалования приговора, чтобы папины родственники видели, какие жертвы приносят Ирина и Санду ради отца; скажут, что деньги выручены за ковер Адины, проданный ими специально для этого, и, наконец, решительно, настойчиво поднимут вопрос о вещах, припрятанных у Валентины. Если уж мать просит их о помощи, то пусть прямо скажет, что она прячет у Валентины, пусть перестанет водить их за нос и вечно жаловаться. Ну, если папа выйдет на свободу, тогда дело другое. Папа добрый, его легче уговорить. Плохо только, что у него тоже немало потребностей: ему придется многое продавать. Ничего не поделаешь, жизнь такая дорогая! А вдруг он выйдет на свободу больной, и тогда… доктора… лекарства… расходы…

— Что с тобой? Тебе плохо? — испугался Санду, сжав ее руку.

Ирина глубоко вздохнула и еле слышно прошептала:

— Нет… я просто думала… ты уверен, что эта амнистия не распространится на папу?

Санду поправил шарф и недолго думая ответил своим ясным, уверенным и, как всегда, чуть насмешливым голосом:

— Нет, милая, его не освободят. Ведь я спрашивал мнение самого Парайпана.

— Бедный, дорогой папочка! — вновь простонала Ирина и пошла дальше, чувствуя, что отец ей бесконечно дорог.

Подойдя к дверям флигеля, они сразу же услыхали грубый голос Петре. Ирина на мгновение остановилась у порога, окинула взглядом сад, где прошло ее детство, посмотрела на кусты сирени, за которыми пряталась в печальные минуты, на засыпанные снегом яблони, под которыми прочитала первые книги, на большую виллу на пригорке, откуда она ушла вместе с Санду в один весенний день. Она видела как сейчас растроганное лицо отца и рядом суровые холодные глаза матери, до крайности расстроенной тем, что во время скромного ужина, на котором присутствовало лишь несколько друзей, разбились два стакана и на скатерть пролилось красное вино.

И снова захлестнула ее волна жалости к отцу и жгучей ненависти к матери.

Они постучали, и Адина им открыла. Лицо ее с плотно сжатыми губами напоминало застывшую маску. Она была так занята своими мыслями, что даже забыла запереть за ними дверь. Петре поднялся с кресла, крепко пожал им руки и тут же начал призывать их в свидетели.

— Вот я, значит, толкую золовке, что, мол, в таком запутанном деле нельзя наводить экономию. Кое-что я ей привез, как уж вам говорил. Коли дадите и вы, отнимая последнее у своих ребятишек, — хорошо, дело ваше. Но кто обязан все сделать, хоть душу из себя вон, чтобы спасти мужа? Жена! А вот она плачет, жалуется: мол, у нее ничего нету, и требует, чтобы мы ей денег преподнесли. А вот когда Джеорджикэ содержал ее как королеву какую, разве ей не сладко жилось? Ради спасения мужа жена должна и последнее с себя продать.

Санду не понравилось направление, какое принял разговор. Это звучало как призыв к расточительству, к необдуманным продажам. Этому мужику Петре и горя мало. Он вытянул во всю длину свои ножищи, обутые в грубые чёботы, с которых стекает вода на ковер, развалился в кресле, как пьяница в кабаке, и ему наплевать, унаследуют ли хоть что-нибудь Санду и Ирина. Он прекрасно знает, что все равно вещи не достанутся ни ему, ни брату, и ему до них нет дела, — хоть пропади они пропадом. Забота уважаемых братцев — фруктовый сад и луг. Нет, из этой затеи ничего не выйдет! Пока что он не мешает им хитрить с деньгами, которые они хотят всучить ей как аванс за землю, принадлежащую Джеорджикэ, но придет время, и тогда он, Санду, припрет их к стенке. Только потому он и согласился сегодня прийти сюда и стать свидетелем их великодушия. Но теперь этот хам подбивает Адину на безрассудные расходы. Полегче на поворотах, дядюшка Петрикэ, полегче!

— Я думаю, мы должны действовать благоразумнее, — сказал он со своей обычной иронической ухмылкой, но чрезвычайно мягко и ласково. — Заплатить в этом городе крупную сумму адвокату — все равно что закричать во все горло: «У нас есть деньги, и мы их тратим». Это не в интересах моей тещи. Ей не следует рисковать.

— Так что же, прикажете скаредничать, когда речь идет о жизни человека? — возразил Петре.

— Если у нее есть деньги, пусть заплатит потихоньку, чтобы никто не знал…

— Деньги… деньги! Нет у меня больше никаких денег! — вспылила Адина.

— Минуточку, — по-прежнему мягко и решительно перебил ее Санду. — Ведь нельзя же сказать маме: «Отдай все, что у тебя есть». Еще неизвестно, чем кончится этот процесс. А что прикажете делать, если наш дорогой папа просидит не пять лет, сколько ему осталось, а еще добрых десять, — ведь ему могут прибавить при пересмотре дела! Спрашивается, на какие средства будет жить мама? Вы согласны ее приютить и содержать? А разве я могу взять на себя обязательство ее содержать, когда у нас двое детей, а Ирина ждет еще одного?

— Еще одного? — ахнула Адина. — Вы что, с ума сошли?

— Мы любим детей, — очаровательно улыбнулся Санду. — А кроме того, не надо спешить с продажей, чтобы не продешевить. Если делать это не торопясь, можно продать с максимальной выгодой. Вот мы, например…

Ирина перестала его слушать. Она успокоилась. Санду ненавидит Адину. Это ясно! Она смотрела на два больших шкафа, занимавших почти всю комнату, и прикидывала, что хранит там Адина. Вероятно, белье — простыни, льняные скатерти, быть может, и отрезы мануфактуры. На днях она вспомнила о тонкой серой ткани в больших желтых квадратах. Этот отрез она не нашла в сундуке, что у нее дома. Так оно и есть — он лежит именно здесь, с остальными отрезами.

Приближалась минута, когда Санду должен был притворно испугаться, заявить, что он слышит какой-то подозрительный шум на чердаке, и потребовать ключ, чтобы проверить, не прокрался ли туда вор. Очутившись наверху, он сразу выяснит, что именно там спрятано.

Ирине никак не удавалось вникнуть в разгоравшийся спор: она то прислушивалась, то отвлекалась, в волнении ожидая минуту, когда Санду должен был испугаться шума на чердаке. Они условились, что Ирина тоже скажет, будто слышала какие-то странные звуки, а так как она не привыкла лгать (в детстве никогда не лгала) и должна была теперь как следует разыграть роль, естественно, находилась в большом напряжении. Вдобавок за последнее время Санду думал и действовал вместо нее.

— А разве брат так уж сильно провинился, чтобы его засудили еще хуже? Выдумки все это! — возразил Петре, надеясь, что его успокоит знающий человек.

— Он не дал исчерпывающей описи своих предприятий и не сообщил о своих валютных вкладах в Швейцарии. Скрыл все это, как… ребенок. Записал многое на свое имя из преданности к владельцам треста, чтобы спасти их состояние. Такие вещи не так-то легко прощают. Видите ли, это достояние государства, и эти предприятия необходимы для дальнейшего роста нашей страны, — с пафосом выпалил Санду, вспомнив, что он всей душой предан новому политическому строю, и опасаясь, как бы не подумали, что он одобряет «ребяческое» поведение тестя.

— Нет, нет, он не вмешивался в политику! Никакой политической вины на нем нет! — заохала Адина.

— Он саботажник! — усмехнулся Санду. — Тот, кто обкрадывает государство, отнимает хлеб у чужих детей! Это ясно как день.

— Но ведь он раздал своим! Это уж все знают! — протяжно вздохнул Петре.

— Бедный папа! — тихо отозвалась Ирина.

Она заметила на шкафу две большие коробки и никак не могла сообразить, что там находится.

Санду только что собирался удивленно и испуганно взглянуть на потолок, как вдруг его внимание привлек настоящий шум. У входной двери кто-то топтался, неумело дергая дверную ручку.

Адина подняла голову. Кто бы это мог быть так поздно? Соседи никогда ее не беспокоили, а ее немногочисленные приятельницы не приходили по вечерам.

Наружная дверь открылась, захлопнулась, и в коридорчике послышались тяжелые шаги. Все стали испуганно прислушиваться. Затем дверь комнаты медленно отворилась, и на пороге появился какой-то силуэт, — высокий, широкоплечий мужчина, чуть-чуть сутуловатый. Шляпа была глубоко надвинута на глаза, а одежда казалась чересчур широкой. Переминаясь с ноги на ногу, человек остановился на пороге, снял шляпу, — и тут все оцепенели: его узнали! Со слезами на глазах на них ласково смотрел Джеорджикэ. Он похудел, словно из него выпустили воздух, не был таким обрюзгшим, как раньше, и выглядел как-то странно помолодевшим.

— Родные вы мои, вы все здесь! Все вместе! Здесь, у Адины! Дорогие… — и растроганный Джеорджикэ улыбнулся, не в силах больше вымолвить ни слова.

Адина вскрикнула и бросилась к нему с распростертыми объятиями. В ее голове молниеносно пронеслись мысли о новых преимуществах и неприятностях: она то радовалась, что наконец у нее будет защитник, то огорчалась, думая, что предстоят крупные расходы. Новее заслонила одна-единственная мысль: «Я должна быть первой!»

— Джеорджикэ! Джеорджикэ! Как же это?.. А я-то с ног сбилась, хлопоча за тебя! Совсем замучилась! Чего я только не делала!..

— Амнистия! — прошептал Джеорджикэ, обнимая ее.

Ирина и Санду побледнели. Поддерживаемая Санду, Ирина рыдала, то и дело повторяя: «Папа! Папа!..» В душе у нее разверзлась зияющая пропасть; ей чудилось, что она видит перед собой груды безвозвратно потерянных вещей, и в то же время она была глубоко растрогана: вернулся папа!

Санду казалось, что все в нем окаменело.

Петре стоял в стороне, стараясь придать лицу радостное выражение. «Уплыла, к черту, земля! Ничего не попишешь! Вот как все повернула эта треклятая жизнь! Подумать только, такой ворюга попал под амнистию! А этот болван Санду говорил, что и речи быть не может!» — лихорадочно думал он. Потом он медленно вышел на середину комнаты и широко раскрыл объятия.

— Наш дорогой Джеорджикэ!

Да, ничего не скажешь, родная кровь — это не водица!

Перевод с румынского А. Садецкого.

Когда-то, много лет назад, мне пришлось побывать в холмистых краях Праховы.

Жалкие пашни раскинулись по крутым оврагам и холмам, гранича с деревушками, лачуги которых были крыты тростником и соломой.

Местным крестьянам жилось тяжело, очень тяжело: почва была каменистая, и они выворачивали и разгребали камни деревянным плугом. Росла здесь тощая кукуруза, худосочный ячмень. Иногда лопатами выгребали куски торфа. Крестьяне сердито отбрасывали его прочь, не понимая, что находили на своих пашнях одно из ценнейших богатств — нефть.

Вот к этому-то богатству и устремили свои взгляды иностранные банкиры. Крестьяне пожимали плечами, не подозревая, что они, словно герои старинных сказок, терпят голод и холод возле бесценного клада. Прибывшие сюда посланцы иностранного капитала принялись скупать землю, и вначале крестьяне были очень довольны предложенной им ценой. Но это было только до тех пор, пока они не поняли, что выпустили из своих рук громадное богатство. Они слишком поздно осознали, что своей собственной рукой подписали окончательную продажу «периметра». Вот как это происходило.

Начальник жандармского участка, пришедший вместе со старостой и сельским писарем, распахнул калитку, направляясь к лачуге. Хозяйка, мазавшая завалинку, испуганно поднялась с колен.

— Что прикажете? — спросила она, торопливо заправляя под рваный платок пряди волос и испуганно улыбаясь. — Может быть, господин жандарм пришел за курами?.. У меня нет кур.

— Перестань болтать! — прервал ее жандарм. — Подавай периметр, да поживее!

— Помилуй меня боже! О чем это вы?

— Счастье тебе привалило, женщина, — перебил ее староста. — Ну? Значит, даешь периметр по-хорошему или нет?

— Теперь еще и ты, господин староста… Что тебе от меня надо, от бедной вдовы? Уж давно никто не говорил мне таких срамных слов, — добавила она и принялась было снова мазать завалинку.

Жандарм схватил ее за плечо.

— Слушай, ты! Хочешь не хочешь, а давай периметр!..

— Это что же?.. Силком?.. Вижу, ты не шутишь!.. Соседей позову!..

— Каких соседей, корова? Все соседки уж дали его.

— Дай им бог здоровья, если у них нет стыда.

— Как вижу, ты не знаешь, что такое периметр. Периметр — это… Ну как сказать… периметр. Подпишешь бумагу, получишь деньги, и готово дело. Поняла теперь, что такое периметр?

— Деньги? За что деньги?..

— За что отдаешь. Ну? Разве не так? Даешь — получаешь!

— Верно-то оно верно… — пробормотала женщина, совершенно сбитая с толку. — Но только чаще бывает так, что даешь, а не получаешь. Вот этого-то я и боялась всегда. Дашь кому-нибудь миску с мукой, либо какую вещь… а после их и не вернешь.

— Это другое дело, ты уж поверь, раз тебе говорит жандарм, — ведь я для вас царь и бог. Тот, кому нужен твой периметр, — большой господин, банкир. Не станет он из-за какого-то гроша мараться. Слыхала ты про Вакуум-Ойла?

— Не-е…

— Да откуда тебе и слыхать… Он ведь в самой Америке живет.

— А откуда он-то обо мне слышал?.. Тот господин Вакуум-Ойл?.. Я-то простая баба…

— Это дело другое. Мы слышали, — и все! Марш в примэрию и подписывай!

— Да ведь неграмотная я… не знаю!..

— Палец приложишь… Ну? Иди, что ли… говорю, — счастье тебе привалило.

— Да уж если ты, господин староста, наш земляк, так говоришь, иду!

Она вытерла лоб, опять поправила под платком волосы и с растерянной улыбкой пошла следом за ними. «Откуда бы ему меня знать, тому, из Америки?.. — удивлялась она, стоя на пороге примэрии. — Периметр?.. Видать, не то это, что я думала! Ладно, сейчас все узнаю».

— Значит, продаешь периметр? — обратился к ней молодой, красивый господин, сидевший за столом сельского писаря. Когда господин смеялся, — в глубине его рта поблескивал золотой зуб. Руки у него были чистые, и с такими тонкими длинными пальцами, каких женщина никогда в жизни не видела.

— Грамоте знаешь?

— Где там… — залилась она румянцем. — Это другие грамотные: священники, жандармы, писаря… Их это дело, грамота!

— Так, так… — одобрительно кивнул головой жандарм. — Да только не копайся. У господина нет времени. Ну, приложи палец!

Он придвинул к ней бумагу, белую как молоко, до того белую, что женщина даже провела рукой по глазам: может, все это ей мерещится? Потом она посмотрела на свой палец — потрескавшийся, черный, исколотый колючками, израненный ножом, которым она срезала сорняки для уток, выпачканный помоями. И только тогда она увидала по-настоящему свои руки, — эти растрескавшиеся, грубые, покрытые синяками руки, с черными ногтями и вздувшимися венами.

— Да-а… крестьянские руки… — пробормотала она, усиленно вытирая их подолом фартука, прежде чем приложить указательный палец к штемпельной подушечке.

Писарь начертил пером маленький крестик под мелкой надписью черными чернилами, и на этом крестике она должна была оставить отпечаток своего пальца. Хорошенько вытерев палец, женщина приложила его к белой бумаге. Комната закружилась вместе с ней.

— Ты женщина толковая; буду иметь тебя в виду, — похвалил ее жандарм. — А теперь на, получай деньги!

— Как это?

— Ну, ну, бери! Ведь это не милостыня. Плата за периметр.

— Спасибо… — пробормотала женщина, не отводя взгляда от денег. Слеза или капля пота скользнула по ее морщинистому лицу. — Спасибо! — обратилась она к молодому господину. — Спасибо и тебе, господин начальник, и тебе, господин староста… ведь ты наш земляк. Теперь-то я понимаю, откуда эти деньги: я подавала прошение в Бухарест, просила помощи… Муж-то мой на войне погиб. Да, да; так оно и должно быть, как я погляжу. Дай бог здоровья королю, за то что дал разрешение на эти деньги. Видать, периметр значит, что я свое вдовье право имею. Вот так! Есть еще правда на свете! Покрою лачугу крышей. Хоть несколько годочков поживу на славу! Да, да!..

— Сколько денег-то! — удивилась по дороге другая женщина. — За что же это? За периметр?..

— Да. Муж-то мой под Плевной погиб. Видишь, есть правда на свете! Не оставляют так, без помощи…

— Но куда же ты свою лачугу перетащишь? Ты же переехать должна.

— Зачем переезжать?.. Теперь дело совсем по-другому пойдет. Покрою домик новой крышей; ведь зима на носу! Вечная память моему бедному Георге! Смотри-ка, теперь у меня после него есть на что жить!.. Как он мне писал-то?.. «Иона… — писал. — Может, я не вернусь. Смотри заботься обо всем, сама справляйся…» Право, точно он сам мне эти деньги прислал оттуда, из-под земли, где лежат его косточки…

Ей хотелось как можно скорее добраться домой. Лачужка, где она жила, вновь стала ей дорога, как некогда, в день свадьбы. Так же дорога ее сердцу стала и ракита возле калитки.

— Осыпаешься, милая… — обратилась к ней женщина. — Ничего, ничего, осыпайся, так тебе положено. А весной, родненькая, снова зазеленеешь и покроешься листьями. Одну красивую ветку ты дашь мне, и я посажу ее там, на кладбище, в день святого Георгия.

Долго-долго еще говорила женщина сама с собою. Ее радость была так велика, что ей захотелось с кем-нибудь поделиться. Она пошла к соседям, и там горячо и долго рассуждала о том, что на свете есть справедливость. Так она еще никогда в жизни не говорила.

— Ну, — сказал сосед, — денежки потратишь, а что будешь тогда делать?

— Заживу на славу.

Сосед посмотрел на нее с жалостью.

— Видать, кума, тебе невдомек, что это за штука «периметр». Ведь ты продала с закрытыми глазами свой двор и сад!

— Как так?..

— Так, Иона! Тот господин из Америки, Вакуум-Ойл проведал, что у нас в деревне есть нефть. Вот он и послал людей скупить нашу землю… Ну что ты так побелела? Беги живей в примэрию да проси, чтобы взяли у тебя деньги обратно.

Женщина затопталась на месте, схватилась за плетень.

— Проклятые!.. Да будь он проклят, этот Вакуум-Ойл! — рыдала она, глядя куда-то вдаль остекленевшими глазами. — До короля дойду, коли у меня не возьмут деньги обратно!

Немного спустя жандарм говорил ей:

— Не теряй времени, иди сама потолкуй с Вакуум-Ойл. Завтра утром сюда уже придут бурильщики и начнут бурить землю. Кто виноват, что у тебя под домом завелась нефть? Убирайся!..

— За что вы меня погубили, господин начальник?.. Скажите, разве нельзя стереть с бумаги пятно от пальца?

— Никак нельзя, тетушка! Это — дело святое! Господин Вакуум-Ойл не играет в торговлю. Если храбрости у тебя хватит, — езжай поищи его. Он как раз только что приехал в Бухарест. Езжай к нему!

Об этом случае мне рассказали много лет назад, когда я ехал в поезде по чудесной долине Праховы. Рассказчик лично знал эту женщину.

— А дальше? — спросил я нетерпеливо.

— Вот так-то она и искала Вакуум-Ойла. Вышку-то поставили как раз на том месте, где стояла ее лачуга. Деньги она израсходовала на поезд до Бухареста. Все хотела дойти до самого короля; не было такого швейцара во Дворце Юстиции, к которому она не обратилась бы с вопросом: «Не знаете ли, где проживает господин Вакуум-Ойл?..» Прохожие пожимали плечами.

Горожане проснулись, разбуженные необычайно яркой и шумной иллюминацией, устроенной боярами. У ворот и частоколов рычали собаки. Первой проехала карета, принадлежавшая боярину, владельцу многочисленных рабов-цыган. Вот они, высокие и сильные, несут на плечах грэта́ры[18], издающие запах дегтя и горелых тряпок. Пламя факелов шипит, отбрасывает тени лошадей и карет на стены и поломанные заборы. Впереди идут четверо факельщиков. Восемь других шагают по обеим сторонам коляски. И еще четверо плетутся позади, эти едва держатся на ногах, — так тяжелы грэтары, которые они несут.

Когда порывы ночного ветра усиливаются, пламя трещит, и его языки временами лижут головы и спины рабов, тогда к запаху дегтя и жженой тряпки примешивается легкий запах паленого волоса.

Прежде чем ступить на влажные доски настила, рабы нащупывают их босыми ногами. Некоторые теряют равновесие, тогда грэтары, соскользнув с плеч, отлетают далеко, к заборам. Факельщики спешат их подхватить, прежде чем заметит боярин и огреет чубуком по плечам.

Не успели собаки успокоиться, как уж снова рвутся и лают у ворот; и снова люди испуганно вскакивают с постелей. На этот раз процессия факельщиков выглядит несколько иначе. Перед длинной каретой едут двое всадников; факелы, которые они держат, распространяют запах смолы и горелой пеньки. Внимательно разглядывая деревянный настил, факельщики едут медленно, боясь, как бы лошади не поскользнулись и карета не опрокинулась на ухабе. Остальные всадники факелами освещают дорогу сзади и по сторонам.

В конце слободки, около большого дома, окруженного широким двором, сгрудились разнообразные коляски и кареты. Здесь, за окнами, завешенными тяжелыми портьерами, веселятся бояре, пьют вино, слушают музыкантов-цыган. На улице уселись в круг рабы-факельщики, — они смеются, обнажая белые зубы, поблескивающие в свете воткнутых в землю факелов.

Верховые — все как один рослые, крепкие — всячески подтрунивают над рабами, которые прошли такой длинный путь с грэтарами на плечах и теперь падают от усталости… Разве это работа?

— Слушайте-ка вы, рабы, — засмеялся долговязый верховой. — Вы, верно, знаете, сколько досок на улицах Бухареста. Небось каждую ночь пересчитываете их ногами.

Раздался взрыв смеха; пламя факелов взметнулось выше.

— Что? Разве это не так, грэтараджиу? — снова захохотал долговязый, обращаясь к одному из сидящих, безухому старику.

— Туго нам приходится, хуже не бывает, — пробормотал старик. — Ты смеешься, потому что ты человек свободный. Можешь когда хочешь бросить это дело, ежели оно тебе не по душе… А мы… Ну-ка наклони факел да взгляни на мои плечи.

— Так уж нам на роду написано, отец. Перестань! Чего жалуешься?

— Я не жалуюсь. Но смеяться вам не след! Смеются потому, что не знают наших мучений, а кабы узнали, содрогнулись бы от ужаса… А я с детства мучаюсь… Был я крепким, здоровым и всегда боялся, как бы боярин не увидал моих плеч. Горбатым притворялся. А все-таки он меня как-то высмотрел и взвалил мне на плечи самый что ни на есть тяжелый грэтар. Подбирал он среди нас, рабов, людей молодых, чтобы один к одному были: путь ему предстоял дальний — до самого Царьграда.

Смех замер. Факельщики придвинулись поближе к старику.

— И что же, дошли вы до Царьграда?

— Дошли. Было нас двенадцать человек, и мы тащили грэтары на спине до самого Царьграда. Утром гасили факелы, а в сумерках заправляли свежую паклю, заливали дегтем, зажигали и так шагали с огнем за спиной без отдыха до самого рассвета. Ночью мы и через море переправились, а утром, когда туман разошелся, увидели золотые башни.. Самыми высокими и самыми красивыми были башни святой Софии.

— А потом?

— Потом мы долго оставались в Царьграде: наш боярин все выжидал удобного случая повидаться с великим визирем. Но сколько ни передавал он ему туго набитых кошельков, — все напрасно. Деньги-то великий визирь брал, а просьбы пропускал мимо ушей. И вот как-то раз боярин приказал нам, чтобы мы приготовились.

Когда совсем стемнело, мы все собрались на улице. Были здесь и незнакомые нам люди, что пришли сюда с рогожками[19].

У нашего боярина тоже была наготове такая рогожка. Как услыхали мы топот коней, — это скакала свита визиря, — мигом зажгли свои грэтары. Все остальные, во главе с боярином, зажгли с верхнего конца свои рогожки и поставили себе на голову. Стали мы посредине улицы да как завопили:

— Пощады, пощады!..

Шарахнулись визиревы кони, всадники взмахнули ятаганами… Боярин, с жалобой в руках и с горящей рогожкой на голове, рухнул на колени…

— Вот над кем вы смеетесь и кого зовете «грэтараджиу», — закончил старик, искоса поглядывая на «свободных» людей, носивших смоляные факелы. — Вот уж пятьдесят лет, как я освещаю улицы Бухареста и впрямь, пожалуй, могу оказать, сколько досок на его мостовых…

— Как будто мы не можем? — вставил другой.

— Молчи! Я уж так сыт этим огнем, который всю жизнь носил над головой, что завещал своим родным не зажигать свечки на моей могиле. Пускай мне положат на глаза кусок земли или каменную плиту.

— Грешишь, отец!

— Ладно! За свои грехи я сам отвечу. О мучениях в аду ходит немало россказней: и так-то, мол, и этак мучают грешников. А вот я думаю, что нет кары страшнее, чем каждую ночь ходить с огнем на голове да скользить босыми ногами по мокрым доскам.

Наступило молчание. Факельщики растянулись на земле, чтобы хоть немного вздремнуть перед окончанием боярской пирушки. Все страшились ее окончания.

— Слушайте! Господа, видать, совсем рехнулись! — воскликнул кто-то. И в самом деле, кутеж в боярском дворце достиг своего апогея.

Старик проснулся и слегка приподнялся. Протирая глаза, словно отгоняя какие-то страшные видения, он сказал:

— Опять я видел во сне, будто у меня по спине ползет чудовищный скорпион. Вот так-то я и мучаюсь всякую ночь. Только задремлю, мне уж мерещится, что гадина выползает из колючего кустарника. Ребра у чудища как железные прутья грэтара. Из громадной пасти высунулись семь огненных языков. Я мечусь, хочу вскочить, а страшилище взбирается мне на голову, впивается когтями, терзает меня и душит…

— Поставили бы тебя на другую работу… водовозом, что ли?.. Все-таки будешь малость посвободнее.

— Посвободнее? — засмеялся старик. — Я так думаю, что скорпионы будут преследовать меня и в могиле. Испробовал я однажды эту свободу, да ничего не вышло. На что свобода волку? Перед ним весь лес, а он прячется. Прятался я и под мостами, и во рвах, и в лесах. Перешел в Молдову[20], в Фокшань. Да, побывал я и там. И все-таки под конец меня изловили и в наказание отрезали уши.

Было уже около полуночи. От реки Дымбовицы доносились крики болотных птиц. С ними глухо перекликались петухи.

Вдруг заборы и дома осветились. Приближалась целая толпа рабов. Они почти бежали, держа в руках зажженные факелы. Всадники громко перекликались, стреляя поверх факелов из пистолетов.

— Что это?.. Откуда?.. — спрашивали факельщики, стоявшие у ворот дома, где шел кутеж.

— Большая свадьба у жены войскового командира, — ответил, останавливаясь, один из подошедших факельщиков.

— Вы идете на свадьбу?

— Нет, возвращаемся оттуда. Мы идем на другую свадьбу. Выходит замуж Аглая, дочь боярина Яни из Бэрэции.

Отблески огней и уродливые тени лошадей и всадников плясали на заборе.

— Эй, шевелись, ворона! Не то всажу тебе пулю в факел! — захохотал один из всадников. Факельщик, остановившийся у ворот, вскинул поудобнее пылающий грэтар на плечо, и снова побежал под свист и шипение пламени. Казалось, какая-то причудливая роща огненных деревьев несется по узенькому переулку куда-то в темноту города.

— Хорошо живется факельщикам Дивана[21], — заметил кто-то. — Им дают все, чего они захотят. Каждый тридцатый день получают по талеру. Имеют права, записанные в старинной грамоте. Никто до них не дотронется, ни палкой, ни чубуком. И носов им не отрезают, и железных рогов не надевают, когда они бегут. Покажется им, что в другом месте лучше, — бросают свои факелы да уходят. Вот это жизнь!.. Да!.. Один мой сосед сейчас мельником на Дымбовице, на мельнице Стамате.

— Верно, факельщикам Дивана живется куда лучше! Дожидаются, пока бояре между собой договорятся, потом развозят их как положено по домам. Их надсмотрщик человек не злой!

— Черта с два! — злобно засмеялся один из рабов. — Когда-то был у них надсмотрщик, звали его Яне. И была у него привычка вечно грозить людям, что воткнет им факел в глотку. Сегодня грозит, завтра грозит, — надоело это людям, и решили они положить конец такому издевательству. Случилось это как раз, когда Яне собрался жениться.

Слушавшие придвинулись ближе к рассказчику.

— Ходил Яне к одной… К дочке Маргиоалы. Все не отставал от нее. «Выходи, говорит, барышня за меня. Выходи! Я такую свадьбу устрою, какой здесь и не видано! Вся улица от музыки загремит, от края и до края все факелами освещу…» Но барышня — ни в какую. И все же он не отставал от нее: «Выходи, мол, барышня, за меня, выходи!..»

«Как?.. Чтобы я свою дочь отдала за надсмотрщика факельщиков? — кричала Маргиоала, когда Яне попадался ей на глаза. — Ну уж нет!.. Я хочу для нее жениха почище!» Яне кусал себе усы. Без дочери Маргиоалы ему не житье. «Скоплю денег и стану торговцем», — пообещал он… Слова эти пришлись женщинам по сердцу, и решено было отпраздновать свадьбу. Вот и говорит Яне факельщикам в субботу вечером: «Это верно, что вы принадлежите Дивану, — но вы также и мои, потому вот вам мой наказ: нынче вечером хочу взять вас с собой. Согласны?» — «Ладно», — отвечают факельщики, а сами переглядываются. «Коли вы и вправду согласны, то знайте, что я женюсь». — «Да пошлет тебе бог счастье, хозяин… Пускай твоя хозяйка рожает всякий год, пускай народит целое племя факельщиков».

Эти слова страсть как обидели Яне, но он смолчал, только хватил как следует цуйки, чтобы факелы ярче горели. Как на грех, Яне хлебнул уж больно много, а факельщики только делали вид, будто выпивают. Яне опорожнил столько чарок, что в брюхе у него пылали тысячи факелов!..

Тем временем в доме невесты все было готово, ждали только жениха, чтобы он повел невесту в церковь! Поп Гедеон даже новую камилавку надел, — ведь не всякий день венчал он надсмотрщика факельщиков!.. Церковь ломилась от зевак, дочь Маргиоалы ждала жениха, а сам Яне задремал в карете, что взял напрокат. Факельщики пришпорили коней, и те понесли их из Бухареста, по дороге к Джиурджиу. Они оставили Яне спать на заброшенном постоялом дворе и, чтобы он не скучал, воткнули рядом с ним в землю факелы…

— Пирушка кончилась!.. — испуганно воскликнул старый факельщик и стал поспешно зажигать грэтар. — Эй, братец, будь добр, наклони факел!

Рассказчик наклонил пламя смоляного факела к грэтару старика, и так, от грэтара к грэтару, от факела к факелу, мгновенно зажглись все огни. Вскинутые на спину грэтары вспыхнули мощным пламенем, громко шипя на холодном ночном ветру. Факельщики, всадники, и босые рабы, что сгибались под пылающей ношей, — выстроились вдоль господских карет и колясок. Поддерживаемые слугами под мышки, по лестнице спускались пьяные бояре, покачивая головами в высоких шапках. В колясках их ждали мягкие подушки.

— Палить из пистолетов! Пусть люди знают, что у меня пир! — приказал хозяин, остановившись на верху лестницы и уперев руки в бока.

Гудели бревна мостовой под колесами карет и колясок; ночь стояла такая темная, что даже на расстоянии шага нельзя было ничего разглядеть. Факельщики, скакавшие верхом, наклонили факелы над дорогой, чтобы ее осветить. Свет быстро скользил по воротам, по дверям, изредка поблескивая в не закрытых ставнями окнах. Пешие факельщики, согнувшиеся под тяжестью грэтаров, бежали, опасаясь, как бы их не раздавили лошади. Бежавшие позади еле поспевали, — очень уж спешили бояре добраться до постели!

Старый грэтараджиу бежал изо всех сил. Пламя факелов металось, то и дело касаясь его седой головы. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, голова раскалывалась. Он все больше отставал от других и теперь боялся упасть и угодить под лошадь или карету.

— Да ну же, отец!.. Ну! — подбадривал его один из молодых.

— Оставь, — пробормотал старик. — Только прошу тебя, скажи родным, чтобы не зажигали свечи на моей могиле, пускай мне на глаза положат камень. Я хочу спать…

Он поплелся на пустырь, положил грэтар рядом и растянулся на земле. Пламя касалось его головы, — он отодвинулся и лег ничком.

Кто-то подошел и, взяв его грэтар, далеко отшвырнул горящие факелы. Так умер старый раб, по прозванию грэтараджиу, который по ночам в те далекие времена освещал Бухарест.

Когда на другой день пришли стражники, то, взглянув на обожженные и красные от прутьев грэтара плечи и на опаленные волосы покойника, сразу догадались, что это был факельщик.

Как-то раз, очень давно, я ехал с отцом в Хуцань. Я сидел рядом с ним в телеге на скамеечке, когда вдруг над лесами долины Вороны засияло восходящее солнце. Над рекой, протекавшей по родной долине, поднималась пелена тумана, а в ольховой роще пели птицы. И как пели!.. Кто не слыхал пения овсянки и коростеля в лучах утреннего солнца, тот не знает, что такое гимн. Ритмично кричит перепелка, а трудолюбивый хозяин полей, жаворонок, быстро поднимается все выше по серебристой лесенке трелей, чтобы раньше других увидать восходящее солнце с высоты своих воздушных палат. Как только туман рассеялся, взгляд стал различать среди величавого пейзажа село Фынтынеле, раскинувшееся у подножья высокого холма Сарафынешть.

В это утро, когда я ехал с отцом в Хуцань, наша лошадь неожиданно остановилась на берегу у брода. Перед ней струились пламенеющие воды реки.

Немного спустя, услышав ворчливое понуканье отца, в приливе бодрости она снова двинулась вперед; ее поникшие усталые уши поднялись, прогнувшаяся от тяжелых кладей спина выпрямилась и шея, украшенная редкой гривой, гордо изогнулась. Преобразившаяся лошадь начала переходить реку вброд. А когда снова остановилась и погрузила морду в воду, я не мог удержаться и прошептал:

— Словно огонь пьет… наш Император…

Услыхав торжественную кличку животного, отец искоса, через плечо, посмотрел на меня. Лошадь жадно глотала пламенеющие струи. Я никогда не забуду, какие мысли пришли мне тогда в голову. Мне думалось, что если я закрою глаза и потом снова открою их, то увижу перед собой не изможденную клячу с облезлой шерстью, а настоящего… императора — повелителя природы. Несомненно одно, — именно с этой минуты измученный конь стал мне бесконечно дорог! Тут я и решил защищать коня своей грудью от кнута и диких ударов кулаком в глаза и морду. Я понял, насколько он беспомощен перед людьми, и все это потому, что не обладает даром речи!..

— Ну, как, Император? — спросил я и, чтобы облегчить ему тяжесть, спрыгнул в воду и зашагал вровень с его мордой. — Тебе очень тяжело?

Лошадь заржала и дохнула на меня теплом; не торопясь, она еще раз глотнула пламенеющую воду и радостно вздрогнула. Потом, когда отец огрел ее кнутом по спине, она глубоко вздохнула всей грудью и двинулась дальше, таща за собой длинную телегу.

Как хороши были эти утренние зори!.. Куда ни посмотришь, всюду расстилались ковры цветов. Засеянные пшеницей поля колыхались тонкими, золотыми колосьями; в клевере начинали жужжать пчелы и шмели, — словно голоса тишины.

Впереди виднелись ивовые рощи. Воздух казался голубым. Нас окружала такая красота, что, как мне казалось, все люди сейчас должны стать добрее и красивее. Так думал я, исподтишка посматривая на отца. Почему он такой нахмуренный? Разве ему не хотелось ликовать, как хотелось мне в моем чудесном порыве. Я не сознавал, что мой голос был так же слаб, как голос коростеля, и верил, что если закричу от радости, то мой клич взовьется выше воздушных палат жаворонка и расколет надвое тонкий воздушный свод. Человек, который в такие минуты сердито молчит, только даром траву топчет! Думая так, я бросил взгляд на отцовские ноги: они были босы, судорожно сжаты; и в этих вздувшихся венах, в очертаниях пальцев, в больших ногтях — таилась слепая злоба. Когда Император споткнулся о камень и ткнулся мордой в песок, эти ноги словно вцепились одна в другую! Я услышал брань и глухие удары кнутовища и не мог сдержаться.

— За что ты его бьешь?.. — спросил я укоризненно отца.

Он ничего не ответил, только косо посмотрел на меня, и признаюсь: я никогда не видел такого устрашающего взгляда!..

Император напряг все свои силы и выпрямился, а отец ругал его так мучительно гадко, что я удивлялся, почему не померкла окружающая нас красота.

— Сожрали бы тебя собаки!.. Кожу с тебя живого содрать, дохлятина! Провалиться тебе в пропасть, кляча проклятая! Пересохли бы все колодцы и реки, чтобы не было тебе откуда напиться в жару! Пустить твою шкуру на постолы!

Такими словами благословлял отец моего несчастного Императора всю дорогу до нашего убогого поля в Хуцань.

— Возьми его и паси около самой дороги, — приказал мне отец, когда распрягли лошадь. Я посмотрел на него долгим взглядом, не понимая, почему он не позволяет лошади поесть обрызганного росой свежего ячменя, перемешанного с полевым горохом. И пока лошадь жевала дикую гречиху, жесткую как проволока, а отец косил ячмень, я думал о том, какие странные бывают люди на свете.

Они способны оставаться нахмуренными, когда восходит солнце, не замечать, как лошадь пьет пламенеющую в утренних лучах воду, не слушать пенье жаворонков и коростелей. Они могут хлестать кнутовищем по ребрам беззащитное существо и свирепо бранить его. «С такими людьми, — думал я, — лучше не иметь дела!» Постепенно в мою душу стала прокрадываться ненависть, и, когда отец послал меня с кувшином под гору, чтобы принести воды, я нарочно пошел медленно, точно ноги у меня были опутаны веревками, чтобы заставить его дожидаться.

— Мутная и горькая вода!.. — пробормотал отец, жадно припав к кружке. Он был весь потный и мрачный, как будто выпил отраву. Повинуясь какому-то слепому инстинкту, я решил в этот день делать ему все назло.

Я рассыпал соль, завязанную в уголок полотенца, чтобы отцу пришлось обмакивать в землю дольки чеснока и так жевать их. Одним словом, я чувствовал, что во мне просыпаются самые черные мысли, направленные против отца. Я притворялся, что не слышу, когда он звал меня… Понимал ли отец, что со мной происходило? Он мне это очень скоро доказал.

Под тяжестью снопов длинная повозка ужасно скрипела. И если бедный Император шел к Хуцань налегке и под гору, то теперь на холмах его кости так и трещали. Когда ему приходилось подниматься на обрывистый склон, он весь как-то съеживался, потом испуганно поворачивал к нам голову, с напряженным вниманием всматриваясь в высокий продолговатый груз. Рыл копытами землю, падал на колени, взрыхляя землю мордой, топтался на месте, каждый раз все более испуганно взглядывая на отца, который кричал, подталкивая телегу:

— Ну, ты… дьявол! Будь ты проклят!.. Да толкай и ты, сопляк! — рычал он на меня.

Все остальное, что случилось тогда в Дымбул Кручи, я помню очень хорошо. Когда отец убедился, что бедная лошадь не в силах подняться в гору, он вдруг схватил топор. Мгновенье он медлил, потом засучил рукава, подбросил топор высоко вверх, стеная и проклиная какого-то неведомого врага. Когда топор упал, вонзившись в землю у его ног, он снова его схватил и бросил вверх. Мне казалось, что сейчас кровь закаплет с неба!.. Выбившись из сил, отец уселся на обочине дороги и проговорил тихо, очень тихо, голосом беззвучным, как полет пыли:

— Горе бедному человеку!..

После этого он принялся снимать снопы с телеги и разгрузил ее до половины. Лошадь дернулась, потом бегом поднялась в гору, сопровождаемая моими радостными криками. Немного спустя, взвалив на телегу и остальные снопы, отец подошел ко мне, окинул меня долгим взглядом и протянул было руку, чтобы погладить меня по голове, но я отскочил в сторону.

— Как? — удивился он. — Значит, и ты?..

Это было все, что он сказал. До самого дома он все время разговаривал с лошадью, как будто жаловался ей на глубоко затаенную боль. У реки отец позволил ей вдоволь напиться, почесал между ушами и под мордой, ласково говоря:

— Кто виноват?.. Видно, уж так положено: нам — впрягать вас в тележку, а вам — возить нас. Что? До отвала напился, бедолага?

Лошадь тихонько ржала и покачивала головой, словно благодарила за обильную и вкусную воду.

Дома, после разгрузки снопов, отец и мать о чем-то говорили между собой шепотом. Мать показывала отцу какую-то бумагу и спрашивала, как быть. Я слышал, как они шептались до поздней ночи, часто упоминая Флоряну, нашу дойную корову, и еще чаще Императора. Сон одолел меня, и я так и заснул, ничего не поняв. Утром, когда я снова шагал рядом с отцом в ту сторону, где восходило солнце, он взял меня за руку, грустно улыбаясь посмотрел на меня и сказал:

— Ты еще слишком мал, Зеновие, чтобы понять все!.. Восходящее солнце для тебя — огненная птица; разве не так, озорник? Оно и для меня было огненной птицей в твои годы. Но что значит для меня теперь восход солнца, Зеновие? Одни заботы. А когда у тебя глаза мутные, — свет меркнет…

Немного погодя он заговорил снова, указывая кнутом на Императора, бежавшего спокойной рысью:

— Речь идет о нем. Я должен сейчас сказать тебе это, потому что знаю, как он тебе дорог; знаю со вчерашнего дня, когда ты возненавидел меня за то, что я побил его. У меня есть долги, Зеновие, и я должен так или иначе выкручиваться. Что я буду делать, если придет судебный исполнитель?

Я тотчас же понял, какая нам грозит опасность, потому что слыхал барабанный бой во дворе у соседей. Это били в барабан сборщики налогов, продававшие их вещи с торгов. Я остолбенел при мысли о том, что у меня могут забрать Императора.

— А что, если мы его спрячем? Спрячем, и…

Отец печально улыбнулся и погладил меня по голове.

— Нет, нет… Это не поможет. Ежели мы не отдадим его — у нас заберут Флоряну. А тогда где взять молоко? Я послал телеграмму Алеку, прошу прислать малость денег из тех, что он заработал, либо привезти их. Это — единственная наша надежда.

Не знаю как, но в это мгновенье у меня как будто с глаз спала пелена. Я первый раз почувствовал, что солнце палит, словно излучая ненависть, что трели птиц — печальны; голос коростеля казался мне гадким, назойливым, а гудение пчел и особенно шмелей — эти голоса тишины — казались мне теперь гнусавыми. Мне захотелось выпрыгнуть из повозки и запустить камень в перепелку. Жаворонок взвился к небу, и, право же, я свернул бы ему шею, если бы поймал его. Я думаю, именно в эти минуты и окончилось мое детство. Вместо пламенеющих струй наш конь пил зацветшую воду, в которой отражалось немилосердное солнце. Я понял, что на свете действительно есть гадкие люди, если они способны отнять у нас Императора или Флоряну. Я просидел весь день около отца, печальный и молчаливый. Вечером мне стало ясно, что приближается развязка. Деньги, которые отец запрашивал телеграммой, не пришли, и Алеку не думал их привозить. В этот вечер мне уже не казалось, что солнце огненный орел, оно было для меня как часы, возвещавшие беду. Всю ночь отец метался взад и вперед по комнате. И напрасно говорила мать, прислушиваясь к его вздохам:

— Да ну же, ну, Тома… Успокойся!..

Я совсем уже проснулся, когда солнце только еще начинало румянить стекла окон. И, по мере того как день вступал в свои права, отец становился все беспокойнее. Вот солнце стало уже переваливать за холмы. О, как я его ненавидел! Хотелось схватить топор и швырнуть в него!

— Готово!.. Все кончено! — проговорил вдруг отец. Я оглянулся. В воротах показалась жандармская фуражка. Сзади шел старый торговец с трубкой во рту, а за ним Гераси, сборщик налогов.

— Корову или лошадь? — крикнул жандарм еще с порога.

— Почему?.. — вырвалось у меня.

— Ну, Тома… Некогда тут с тобой толковать… Кого отдашь, корову или лошадь?

— Дайте мне еще срок, люди добрые, — может, деньги придут от сына…

— Кончено! Все!.. Говори: корову или лошадь?..

Когда же торговец пошел в сарай, где стоял Император, и начал оценивать его взглядом, отец не выдержал.

— Не трогай его! — закричал он. — Если только тронешь…

— Замолчи! — злобно оборвал его жандарм.

А торговец сказал:

— Только шкура на постолы годится.

Тут я сразу понял, что произойдет. Между тем торговец подошел ко мне с видом доброго дедушки, намереваясь приласкать меня. От него шел запах свежей содранной кожи. В испуге я убежал в дом и все, что потом произошло, видел только в окно. Прежде чем выйти за ограду, Император повернул голову. Отец потрепал его по гриве, после чего вернулся домой. Здесь он уселся на лавку и, непрерывно вздыхая, стал разглядывать свои большие ладони.

Так прошел самый черный день моего детства. Я представлял себе бедного Императора, как он плетется с другими лошадьми к рынку, и спрашивал себя, догадается ли кто-нибудь напоить его?

Лежа поздней ночью в темной комнате, я вдруг спросил:

— Где-то он сейчас?..

— Горе мне, горе! — отозвалась мать. Она сердито вскочила, зажгла лампу и набросилась на меня:

— И какого черта ты столько думаешь об этой животине, хулиган ты эдакий!.. Очень хорошо, что его забрали. Одна тягость была для нашего дома!.. Хорошо, что увели, хорошо!..

Говоря это, она стояла ко мне спиной, но я видел, как вздрагивали ее плечи. Она притворялась, что до смерти ненавидит Императора, стояла передо мной, высокая и прямая, и ее длинные светлые волосы спадали до самого пола. Она повторяла, что видеть его не может, но по щекам ее струились слезы.

— Пусть и на глаза не показывается, злодей!.. Ведь настоящий был злодей? А? Помнишь, Тома, как он перевернул тележку в Сэрэтурэ, и все мы чуть шею себе не сломали! Хорошо, что от такого избавились! Одного овса сколько жрал! Просто хлеб изо рта вырывал! А уж как кукурузу лопал, животина эдакая!! Помнишь? Вышла я как-то с черпаком зерна, а он, подлец эдакий, сразу туда и запустил морду! Ты молчишь. Тома? Разве ты не помнишь?..

— Не мучай меня, Розалия, я все помню! Помню и то, что, когда он сунул морду в зерно, ты приласкала его.

— Вовсе нет! — возмутилась мама. — Я выдернула тогда жердину из плетня и начала его обхаживать! Чтобы другой раз знал, как морду совать куда не следует.

Эх! Бедный Император! Это из-за него на другой день отец порезал руку на сенокосе, а мать плеснула себе на ноги кипящим борщом и обварилась! Как видно, мысли их были далеко! Особенно после того, как черт дернул меня спросить их, как это из лошади выкраивают постолы… Они оба взялись за прутья и приказали мне молчать. Но как видно, мой вопрос не давал им покоя. Наступила ночь, и я услыхал шепот:

— Мне думается… Я так слышал… их привязывают в ряд…

— Что такое ты там говоришь, Тома?..

— Ну… и… после этого их дубинами…

Последовало продолжительное молчание, потом отец снова заговорил шепотом:

— А бывает, кое-кому удается спастись. Чувствуют, что конец близок, и начинают метаться в веревках. Говорили мне, что какой-то конь рвался с такой силой, что разорвал веревку, сломал перегородку и убежал. Бежал он, бежал. И днем и ночью бежал. Утром хозяева нашли его околевшим у ворот.

— Уж, верно, силен был тот конь, ежели мог такое сделать! А уж о нашем-то что и говорить. Ветер подует — упадет!

— Так-то, Розалия. Я говорю, потому как нет сил молчать. Думается, я просто помер бы с досады, если бы теперь пришел почтальон и принес деньги от Алеку. Теперь… когда уже слишком поздно. Наверняка уж слишком поздно!!

Я не мог больше притворяться спящим и спросил:

— А вдруг мы сейчас услышим у ворот ржание нашего Императора?

Ответа не последовало. И только позднее до меня донесся шепот:

— Ой горе наше, горе!..

Бывали светлые ночи, сияющие как жемчужины, и тогда мы спали на завалинке. Легкий ветерок приносил благоухание фруктовых садов. Я засыпал, устремив глаза на звезды, и всю ночь до самого утра мне слышалось сквозь сон ржание нашего коня. Мне снилось, что он ломает перегородки, заборы, разрывает веревки, как стрела проносится мимо палачей и исчезает в полях кукурузы и подсолнечника, где никто его не увидит. Вот он галопом мчится по широкому шоссе. Мне так отчетливо слышался конский топот, что я просыпался, вскакивал и бежал к воротам.

Недалеко от села в одном месте дорога круто сворачивает. Я пристально вглядываюсь в ту сторону, надеясь увидеть, как из-за поворота появится Император. Шея у него выгнута, хвост раздувается… Рассветало, начинался новый день. В небе поднималось солнце, похожее на бешеную собаку. Проходили дни и ночи, а конь не возвращался. Когда стояла особенно сильная жара, мне казалось, что он подыхает от жажды после своего дикого бега, и я надумал поставить ему в ясли кадочку с водой. Туда же натаскал столько мягкого сена, что его хватило бы и на семь лошадей, но дни и ночи все шли да шли, а он не возвращался. Я заболел, свалился в постель; метался в жару и изнывал от горя и тоски. Отец и мать кормили меня сметаной и молоком с жирной пенкой, доставали мне даже белый пшеничный хлеб, всячески уговаривая съесть все это. Но я не чувствовал ничего, кроме страшной жажды, и мне все снилось, что я пью огненные струи реки, как недавно пил Император.

Когда пришел почтальон и принес деньги от Алеку, — отец взял их нехотя. Он направился было к корчме, чтобы пропить их, но потом раздумал и спрятал в кошелек, оставив на разные нужды. Как-то раз, проснувшись среди ночи, я почувствовал, что душа моя словно омертвела. Император ушел куда-то в тень, в забвение. Я упрекал себя, меня терзала совесть за то, что я не жалею его, как раньше, но пыл души ослабевал. Речь моя становилась спокойной. Я уже не отгонял криками коршунов; ничьи страдания меня не трогали. К нам часто заходили такие же, как отец, бедняки, вещи которых пошли в уплату за долги. Они говорили тихо, и я понял, что их с отцом сближало, как братьев, одинаковое страдание. Я повзрослел раньше времени и не играл больше с детьми, а больше сидел среди стариков на завалинке под навесом. Чаще всего это бывало, когда хлестали дожди.

Мало-помалу между мной и Императором время воздвигло гору забвения. Ивовый лук, тростниковые стрелы, глиняные свистки, петушки из жести — все это я раздарил другим ребятишкам. Теперь мне хотелось заполучить нож в ножнах, такой, какой носят взрослые парни. Почему?! Да потому, что я чувствовал где-то близко от себя опасность, от которой я должен защищаться. Да, есть что припомнить! Приходил к нам Траке Дулуман, в большой шляпе и с длинными космами; приходил Иле из-под Фундойи, человек маленького роста, с носом, похожим на фасоль; приходил кузнец Гаврилуц и звонарь Митрой.

Все они усаживались на завалинке, под навесом, и молча, нахмурив брови, наблюдали за нескончаемой игрой водяных пузырьков. Вздыхали в тишине. Немного погодя Траке Дулуман говорил:

— А ну, старики, споем-ка песню!

Гаврилуц медленно проводил рукой по усам; в голубых глазах Иле из-под Фундойи вспыхивала улыбка. А Митрой смотрел вдаль, сквозь сетку дождя, туда, где, казалось, слышался звон колоколов. Помнится, как только Траке Дулуман расстегивал свой зипун, я вздрагивал, словно ожидая появления чего-то чудесного. А он доставал длинную медную дудку и говорил хлопотавшей в сенях матери:

— Принеси-ка, Розалия, горшочек рассола, я промочу ей сердцевину и мундштук.

И стоило ему только налить в горлышко дудки немного кислого рассола, как у нас под навесом начинали звучать такие песни, что я удивлялся, почему камни не плачут! Нежно вздыхала тростниковая цевница Иле из-под Фундойи; печально звучала ореховая свирелька кузнеца, между тем как длинная дудка Дулумана рыдала тягучим густым голосом. А старики все смотрели на непрекращающийся бег водяных пузырьков, неотступно преследуемые мучительными видениями: налоги, их сборщики, жандармы, барские управляющие… все они выплывали перед ними из мрака… Они выплывали… и тогда голос дудки Траке Дулумана вдруг обрывался и потом снова звучал, требуя мщения. Я понимал и любил этих стариков, друзей нашего дома. Я встревал в их разговоры, высказывал, как взрослый, свои мысли. Они никогда не отталкивали меня.

Так прошло еще несколько дней. Однажды я лег очень поздно. Дождь прошел, и я, устроившись на завалинке, на обычном месте, заснул как убитый. Во сне мне почудилось теплое дыхание. Я не решался открыть глаза. Казалось, голос отца говорил мне: «Эй, эй!.. Вставай, бездельник! Разве не видишь, как он ищет тебя мордой? Не чувствуешь?» — «Замолчи…» — отвечал я, готовый уткнуться лицом в подушку. «Просыпайся, сынок! Угадай, кого увидишь, когда откроешь глаза?» — казалось, говорила мать. «Ну, что ты мучаешь меня понапрасну?..» Разве можно было поверить в чудо?

Мне вспоминается, будто я открыл глаза и не мог выговорить ни слова. Рядом, наклонив надо мною морду, стоял Император. Я видел неуверенно смеющуюся мать и суровое лицо отца, который говорил: «Теперь только попробуй они взять его! Схвачу топор — и на них!»

— Что любит больше всего наш Император? Не знаешь ты, что ли? Ну, что стоишь, как бездельник! — прикрикнула на меня мать. Она то смеялась, то принималась жалобно причитать, глядя на пламенеющую зарю. — Разве ты не знаешь, что он любит больше всего?.. Ковыль, дикий трилистник, люцерну! Ну, беги принеси ему живей!

Пока рассуждали о том, какая трава больше всего нравится Императору, я притащил ему все, что только мог. Вся завалинка была покрыта разными травами. Но лошадь стояла неподвижно. В глазах у нее застыл ужас, и она пряла ушами, точно прислушиваясь к отдаленному шуму погони. Только теперь отец и мать заметили, через какие ужасные испытания прошел наш Император: ссадины на груди, свежие царапины на всем теле свидетельствовали о том, что он продирался сквозь ограды из колючей проволоки, перескакивал через потоки, падал в овраги. Иначе он не стоял бы сейчас так, на трех ногах. На шее у него болтался обрывок веревки. Слушая частое дыхание лошади, я представлял себе, как она скачет по деревенским улицам, по широким шоссе, перепрыгивает через заборы и мчится все вперед и вперед, направляясь к нашему двору… Услыхав шум на дворе, Император навострил уши, словно собираясь убежать и спрятаться в укромном убежище. Он весь дрожал. Я отвел лошадь в сарай, на старое место; она рухнула на землю, и я прикрыл ее сермягой. Известие о том, что Император вернулся, быстро облетело все село. И надо было только видеть, как все радовались!! Первым пришел Траке Дулуман, за ним Иле из-под Фундойи. Пришел и кузнец Гаврилуц, он растроганно смеялся, обещая Императору, если тот поправится, выковать четыре медных подковы. Он осмотрел его копыта и озабоченно сказал:

— Думаю, ты пробежал десятки и десятки километров!.. Слушай-ка, Тома, может, у тебя в саду нет мягкой травы, тогда я принесу ее тебе.

— Как будто ее нет у других, — с обиженным видом сказал Траке Дулуман. Иле из Фундойи прибавил: — Ему нужна лесная трава!

— А разве не подойдет ему дикий трилистник?.. — вставил звонарь Митрой. — А?

Все отправились на поиски трав. Один только Гаврилуц немного задержался, неторопливо, как опытный врач, осматривая раны лошади.

— Да, да… — бормотал он. — Здесь пригодилась бы мазь… Деготь… Подожди! Я принесу тебе всего, всего!

Он говорил, а Император беззаботно спал, отдыхая после стольких дней и ночей бешеной скачки.

А люди все шли и шли посмотреть, как он спит здесь, в сарае. И вот как-то раз в воротах показался старый торговец с трубкой во рту. Он был все тот же, та же ласковая улыбка доброго дедушки; эта улыбка не покинула его даже тогда, когда он увидел в яслях Императора. Он подошел к нему, бормоча:

— Хе-хе!.. Так вот ты каков! Я оставил тебя на свободе, а ты, разбойник, вот как меня за это отблагодарил! Марш обратно, иначе придется мне за тебя расплачиваться.

Но вдруг он застыл на месте от ужаса, а затем попятился к воротам: на него, с топором в руках, шел мой отец.

— Я убью тебя!.. Кроме шуток! — говорил он глухим, угрожающим голосом.

При этих словах трубка вывалилась изо рта торговца, и выражение доброго дедушки исчезло с его искаженного, вытянувшегося лица.

— Брось топор, бандит! Брось! Жандармов приведу! Брось топор! Конь больше не твой. Вот увидишь!..

Бедный Император!.. Когда он увидал торговца, — он весь съежился и пригнул голову, словно защищаясь от палача. Пришли соседи и друзья, и кто-то из них, увидав жандармскую фуражку, предупредил нас:

— Будь осторожен, Тома!

А мне слышался злобный голос торговца, кричавшего у ворот:

— Так ты и перед лицом закона не бросишь топор?

— На каторге сгною! — подхватил жандарм. — Дома чужое добро держишь! А если не подчиняешься, то подавай деньги! Есть деньги? Есть?.. Эй, вы, нищие, посторонитесь! — набросился он на соседей. — Бери коня, торговец! А если этот голодранец хочет оставить его у себя, пусть платит деньги. Есть деньги?..

— Деньги!.. — насмешливо повторил торговец. — Откуда у него деньги? Нет у него денег!

— А что, если есть?! — спокойно возразил отец, засовывая руку за кожаный пояс. — На-те… берите! Сын прислал деньги… Подавитесь ими!.. Убирайтесь! Пришлите сборщика налогов, я ему уплачу.

Мне грезилось, что снадобья и мазь кузнеца сделали настоящее чудо! За несколько недель Император округлился точно огурчик. Мне казалось, что я сижу рядом с отцом в телеге на скамеечке и мы едем навстречу заре. И вдруг восходящее солнце отразилось в водах Вороны и озарило лес. Сколько песен зазвучало в полях!! А когда Император опустил морду в пламенеющую воду, отец повернулся ко мне и смеясь сказал:

— Смотри, он пьет огонь!

Так хорошо пели коростели, овсянки и перепелки, что отец смеялся, смеялся без конца… Он снял с головы шляпу и прибавил:

— Да, да!.. Чудесная погода!.. Хе-хе!.. Святое солнце!.. Ну, погодите! — и он грозно взмахнул бичом.

Император бежал рысью, позванивая бубенчиком, который я подвесил ему на шею. В эти минуты мне хотелось обнять весь мир!.. Что до хозяев поля, жаворонков, то я охотно поднялся бы вслед за ними по лестнице серебряных трелей, туда, в воздушные палаты…

Но все это было сном. Моего Императора уже давно забили насмерть дубинами на бойне.

Так и лежали они, тесно прижавшись друг к другу. Наверху, на потолке, тихо покачивалась в облаках махорочного дыма большая лампа. Когда дождь яростнее хлестал, высокая, точно в соборе, дверь сотрясалась, а спящие вздрагивали всем телом. Вдоль всех четырех стен разлеглись древние старики и старухи, с желтыми, как у святых, лицами. Кое-где светлело молодое лицо девушки; улыбаясь, она пристально смотрела вперед, в неизвестность. Слышался нарастающий глухой шепот, изредка прерываемый вздохами.

— Господи боже… — шептала женщина в красной шали, обращаясь к девушке в косынке цвета спелого колоса. — Побывала я и в госпиталях и в больницах, и везде говорят, что не значится!.. Нет такого! Ну, раз так, то я стала искать его на кладбищах. Скажи, Филофтия, ты видела там многое множество крестов со шлемами на верхушках? На что они похожи?

— Они совсем как полк солдат, что стоят на коленях… — в ужасе прошептала Филофтия. — Нет, нет. Я не хочу больше их видеть.

— Я их тоже видел… Оттуда иду, — вмешался шепотом какой-то старик. — Проходил я рядами этих крестов и навзрыд плакал… Все своего Константина звал…

— А я… — подхватил шепотом другой старик, — попал как раз, когда священник служил заупокойную; он поднялся на холм, а вокруг него одни парни распростерты на земле. Совсем готовы для могил.

Вдоль стен все полз и полз шепот. Должно быть, люди беседовали вполголоса потому, что были придавлены ужасом воспоминаний, а может, и потому, что боялись разбудить нас, солдат.

Кто-то сказал:

— Говорите тише, чтобы не слышали они…

При этих словах шепот прекратился. Слышно было только, как какой-то солдат бормотал во сне:

— Прошу тебя, бабуся… вырасти Гаврилуцу… Вырасти его!

Вдруг весь вокзал содрогнулся от проходившего мимо поезда. В грохоте колес и наводящем ужас свисте потонули человеческие голоса. И снова шепот. И снова он оборвался, а люди сидели и лежали в глубоком и мрачном унынии. Одни смотрели прямо перед собой; другие обхватили виски руками; третьи низко опустили головы, и брови их были нахмурены. У некоторых глаза смотрели пристально и остро, у других казались неподвижными и огромными; и над всем этим народом царила в облаках белого дыма коптящая лампа, гудевшая точно шмель. Изредка откуда-то издалека доносились раскаты пушечных выстрелов, похожие на взрывы плача…

Вдруг дверь широко распахнулась, и в помещение, словно подгоняемый ветром и дождем, вошел солдат очень маленького роста, в искореженных бутсах и сдвинутом на глаза шлеме. Миг-другой вошедший смотрел на спящих, потом вынул из-под плащ-палатки трубу. Приложил ее к губам и извлек первую высокую трель.

— Ну, уж этот играет так играет! — воскликнул кто-то, когда труба принялась щебетать, как жаворонок. Трели становились все стремительнее, переплетаясь точно в лихом танце, напоминая бурлящую воду в водовороте. Как будто мощный солнечный луч озарил лица «гражданских». Ярче засветились лица девушек. Солдаты приподнялись на своих местах, улыбаясь друг другу, а один даже вскрикнул от радости. Встав на ноги и взявшись за руки, они бешено закружились в пляске, словно попирая и топча бутсами, сапогами и постолами пойманного наконец заклятого врага. Теперь они топтали и крошили его на мелкие куски… Поднялись и сидевшие вдоль стен старики, и я помню, какие хорошие улыбки у них были!.. Один так и застыл на месте с этой улыбкой на губах, с куском черного хлеба в руке и с блестящей слезинкой в уголку левого глаза. Старухи ласково улыбались, а гном с трубой теперь взобрался на чей-то сундук и играл с еще большим жаром.

— Ты видишь, видишь? — спрашивала старуха в красной шали девушку в желтой косынке.

— Видишь, видишь?.. — повторял как в забытьи сидевший возле них старик. — Как будто и войны-то не было на свете!.. Заиграла труба… И кончено!

Трели взвились высоко-высоко; казалось, в помещение проникло солнце и приволье полей. Толпа радостно гудела, кричала, смеялась. Некоторые солдаты выскочили из круга и стали настойчиво приглашать девушек плясать с ними.

— Иди, Стано, иди… — подговаривала девушку какая-то старуха. Но в эту минуту дверь отворилась, и вошел высокий человек, закутанный в пелерину.

— Так, значит, ты здесь, солдат? — крикнул он, схватив музыканта за шиворот. — Сейчас же марш в обоз! Полк уже вышел, марш!

Труба захлебнулась. Солдатик повернулся кругом, стал во фронт и спрятал свой инструмент под мышку. Вслед за этим он выскочил в дверь: его вытолкнула длинная и злая рука офицера. Снаружи слышались шаги множества людей, фырканье лошадей, тарахтенье колес… И снова воцарилась тишина и молчание. Пушечная стрельба стала громче. Старики по-прежнему уселись на свои места, вдоль всех четырех стен, солдаты растянулись на голом цементе, тесно прижавшись друг к другу и засыпая. И снова послышался нарастающий шепот, прерываемый подавленными вздохами!

— Искала я его и в больницах и в амбулаториях… А видела ты, на кладбищах кресты со шлемами на верхушках, на что они похожи? Когда я пришла на кладбище, — священник причитал над умершими… как женщина причитал…

То здесь, то там вспыхивали печальные улыбки девушек — пятна света в беспросветном мраке всех этих человеческих душ. И какой-то солдат бормотал во сне:

— На пасху непременно купи Гаврилуце новую шапку.

И глаза у одних как-то странно суживались, у других становились огромными и неподвижными; у третьих взгляд застывал в глубоком унынии; иные пристально смотрели вперед, куда-то в неизвестность.

Дождь все сильнее хлестал в дверь, высокую, как в соборе.

Перевод с румынского Е. Покрамович.

В мясоед 1925 года Лайош Ковач, из Кэрпиниша, выдал свою старшую дочь Эсти за Петрю Кирилэ, сына Павла Кирилэ. Уже второй раз роднились между собой эти две самые уважаемые в селе семьи. Кирилэ были люди не слишком богатые, зато трудолюбивые и дружные, любители повеселиться, голосистые певцы, прославленные плясуны. Ковачи гордились и своим мадьярским происхождением, и тем, что они принадлежали к обширному роду известных возчиков и купцов, исколесивших половину страны в своих длинных, крытых рогожей повозках, запряженных малорослыми конями. Свадьба была веселая, шумная; к полуночи у гостей голова кругом пошла от лившейся рекой пшеничной водки и не прекращавшейся с самого вечера лихой пляски.

Вот тогда-то двоюродный брат жениха, двадцатичетырехлетний Ион Кирилэ, увидел сквозь густой, точно туман, табачный дым, что Анти Ковач, один из братьев невесты, прижал в угол Клари Сабо, целует ее и щиплет, а девушка, хихикая, позволяет ему это и сопротивляется только для виду.

Ион Кирилэ, пошатываясь, подошел к ним и гневно спросил:

— Эй, Анти, ты что делаешь с девушкой? Ты же знаешь: она помолвлена с моим братом.

— Да брось, ведь я ее не съем! — и Анти засмеялся, продолжая сжимать талию Клари. Засмеялась от щекотки и девушка, — она была слегка под хмельком, — и щелкнула Иона по носу. Раззадорившись, дал ему щелчок и Анти, и ни они сами, ни окружающие не заметили, как тяжело дышит не сводивший с них глаз Ион. Потом девушка, не вырываясь из объятий парня, опять щелкнула Иона, захлебывавшийся от смеха Анти — тоже, а Ион Кирилэ, побагровев, выхватил из-за пояса нож и, пырнув Анти раз и другой, распорол ему живот снизу доверху.

На свадьбе словно буря забушевала. Ковачи набросились на Иона, а родные Кирилэ, даже не сообразив, что случилось, кинулись его защищать. В бешенстве колотили кого попало, не разбирая… Когда поняли, что произошло убийство, все разбежались кто куда, чтобы не оказаться свидетелями на суде. Лишь несколько человек из семьи Ковачей и жених Петря Кирилэ потащили на жандармский пост Иона, который плакал навзрыд и требовал нож, — вонзить его себе в сердце.

На суде присяжные, все до одного румыны, под впечатлением речи адвоката, который три часа говорил не об убийстве, а о «тысячелетней вражде между румынами и захватчиками-венграми», нашли для Иона Кирилэ смягчающие обстоятельства — и убийца был приговорен к трем годам тюрьмы.

Через три года Ион Кирилэ вернулся домой. Его измучили угрызения совести и неотвязные черные мысли. Сойдя с поезда в Делурень, он неуверенно побрел в село, ничуть не радуясь, что он на свободе и вскоре снова увидит родное село и свой дом. По дороге к Мурешу, через который надо было переправляться на пароме, навстречу Иону вышли с кукурузного поля Пал и Альберт Ковачи — родной и двоюродный братья убитого. На вопли Иона прибежали с межи люди, но уже ничего нельзя было поделать, — его зарезали. Это произошло 30 июня 1928 года. В ту же ночь пятеро братьев и родственников Иона Кирилэ вломились в дом Пала Ковача. Палу удалось убежать, но его жена Анна и двое детей были избиты до полусмерти, а дом подожжен. Затем Кирилэ направились к дому Альберта Ковача. Тот поджидал их у ворот вместе со своей родней, все они были вооружены вилами и ножами. Завязалась драка, из которой никто не вышел без двух-трех серьезных ран, а Альберту Ковачу отрезали правое ухо, разорвали ноздри и выбили семь зубов. За предумышленное убийство Пал и Альберт Ковачи пробыли на каторге пятнадцать лет и вышли на свободу в 1943 году. Ни тому ни другому еще не минуло сорока пяти, но выглядели они стариками, — желтые, сгорбленные, седые. В пограничном пункте Видрасэу Ковачей передали венгерским властям, которые приняли их, как героев.

Вернувшись в Кэрпиниш, они не нашли там никого из мужчин рода Кирилэ, которые в свое время просидели в тюрьме лишь несколько месяцев за поджог. Одни ушли на фронт, другие бежали на юг Трансильвании. Семье Ковачей пришлось отложить мщение.

В 1945 году в Кэрпинише было спокойно. Все вернулись к своим занятиям, пахали и сеяли, по воскресеньям ходили в церковь, потом выпить в корчме и поплясать. Но плясали и пили врозь — венгры в одном месте, румыны в другом. Встречались они только на собраниях, на которых решали, как разделить земли графа Кэрпинишан де Корошпатак. Рукопашной больше не затевали и при встрече не обходили друг друга издали, но глядели угрюмо и не находили и даже не искали поводов для сближения. Они не могли забыть пролитую кровь, однако не имели охоты проливать ее снова.

Однажды вечером сын убитого на берегу Муреша, Ион Кирилэ, парень двадцати одного года, подошел к Марике, младшей дочери Альберта Ковача, того самого, которому разорвали ноздри, — и позвал ее прогуляться.

Стояла весна, цвела черемуха, в садах слышался свист дроздов; девушке было семнадцать лет.

Марика не задумываясь пошла рядом с парнем. Она часто видела, как он проходит по улице, и запомнила его горделивую осанку. Держась за руки и почти не разговаривая, вышли они из села, направляясь к ореховой роще у подножья холма. Они гуляли час или два, потом вернулись, все так же молча и торжественно, словно думая только о том, как быстро пролетели эти минуты. Ион насупился; его волосы были взъерошены. Марика, смотревшая на его освещенный луной профиль, подумала: «А он — парень ничего. Ему очень идут растрепанные волосы», — и тихонько засмеялась. Услыша этот смех, парень внезапно обнял ее и поцеловал в губы. Девушке стало больно от этого бешеного поцелуя, и она оттолкнула парня, шепнув: «Сумасшедший, еще кто увидит нас».

— Не увидит, — тяжело дыша, пробормотал он, потом взял ее за руку, повел в укромное место, и там, сидя на траве, они вдоволь нацеловались.

Им казалось, что их тайная любовь будет вечной. Они гордились, что открыли такую бескрайнюю радость, и не могли ею насытиться, позабыв обо всех на свете, ни о чем не помышляя.

В сентябре они поняли, что не смогут долго скрывать свою любовь. Однажды вечером девушка призналась парню, и в ее шепоте слышались и страх и радость. Ион сдвинул шляпу на затылок и, вскочив на ноги, самоуверенно закричал:

— Я иду говорить с твоим отцом.

— Нет! — испуганно вскрикнула девушка. — Только не с отцом! Поговори с матушкой.

— Как же мне говорить с твоей матушкой? Она — женщина.

— Нет, нет! Не надо с отцом! Он рассердится и не отдаст меня.

— Отдаст!

Ион Кирилэ застал Альберта Ковача за столом. Тот сидел один и ел копченое свиное сало с луком. Лицо его было изуродовано ударами ножа, разрубленный надвое нос прилип между щеками как блин, густые седые волосы прикрывали висок, но все-таки было заметно, что уха нет. Зубы у Альберта все выпали, и он, точно дряхлый старик, с трудом жевал деснами.

Он удивленно посмотрел на парня и, не ответив на приветствие, грубо спросил:

— Тебе чего?

— У меня к вам разговор.

— Какой у нас с тобой может быть разговор?

— Ну, это так просто не скажешь…

— Говори, мне недосуг…

Ковач продолжал жевать, не предложив, вопреки обычаю, парню тоже сесть за стол. Он подумал: «Похож, дьявол, на своего отца», — и почувствовал, как по его телу пробежала горячая обессиливающая волна.

Ион стоял с шляпой в руках у двери и молчал, от волнения глотая слюну.

— Говори же!

Парень вздрогнул и сказал быстро и отчетливо:

— Отдайте за меня дочь.

— Какую дочь?

— Марику.

Альберт оторопело глянул на него. Казалось, он не понимает. Измерил Иона взглядом с головы до ног.

— Не отдам! — вполголоса, угрожающе произнес он. — Ступай себе подобру-поздорову и не мешай мне есть.

— Надо отдать. Марике я нравлюсь.

— Почем ты знаешь?

— Знаю! — Парень шагнул к столу. Он улыбался гордо, чуть бесстыдно. Очевидно, Альберт понял: он весь побелел и вскочил с криком:

— Почем ты знаешь?

— Нам нужно скорее пожениться, покамест живот у нее не слишком вырос.

— А?!

— Вот так!

Альберт бросился на Иона и неожиданно ударил его кулаком в ухо. Парень покачнулся, поднял руку, чтобы защититься, но было уже поздно, второй удар пришелся ему в переносицу. Он насилу открыл дверь и побежал не разбирая дороги, а вслед за ним тяжело топотал Альберт.

Марика и ее мать, помертвевшие от страха, выглядывали из сеней.

Альберт. Ковач увидел их, остановился и спросил девушку:

— Понесла?

— Понесла, — трепеща, ответила она.

— Вот как? — обезумев, заорал он, схватил ее за руку, поволок в комнату и бил, пока сам не изнемог. Пинал сапогами в живот, молотил кулаками по голове и до хрипоты кричал:

— Вот тебе! Вот!

Девушка вскоре потеряла сознание и свалилась На пол. Когда Ковач увидел у ног дочери лужу крови, он пошел в трактир и напился пьяным, решив отыскать и убить Иона Кирилэ, так же как убил его отца.

Марику спешно увезли в Регин, в больницу, и там сделали ей операцию. Ребенок погиб, а она семь суток находилась между жизнью и смертью. Когда она через месяц вернулась в село, то узнала, что в ту же ночь Ион через окно влез к ним в дом и заколол прямо в сердце крепко спавшего после выпивки Альберта, а затем по шел и отдался в руки жандармам, заявив, что убил Ковача за то, что тот жестоко избил дочь, и неизвестно, выживет ли она. Его приговорили к десяти годам каторги.

Девушка плакала и долгое время ходила как помешанная. Никто не знал, что терзало ее, — смерть отца или судьба любимого.

В конце мая 1955 года, в полдень, на станции Делурень с пассажирского поезда сошел невысокого роста человек, в серой, довольно заношенной спецовке и маленькой круглой шляпе. Это был Ион Кирилэ, который отбыл десять лет каторги и теперь возвращался домой. Присмотревшись повнимательнее, его можно было узнать, хотя он изменился: виски поседели, лицо осунулось, а самое главное — его движения стали какими-то сдержанными, осторожными. Ничего не осталось от прежнего молодца — ни горделивой осанки, ни пружинистой, легкой походки. Он надвинул шляпу на брови и, слегка сутулясь, все смотрел себе под ноги, как человек, поглощенный своими самыми сокровенными переживаниями. Может быть, из-за этого он выглядел лет на десять старше своего возраста.

Ион прошел через Делурень, не встретив никого из знакомых. Это его обрадовало, потому что он боялся расспросов. Он понимал, что это неизбежно, что, в конце концов, придется вытерпеть и эту муку, но ему хотелось получить передышку, свыкнуться со свободой, хотелось прежде всего услышать ласковые голоса матери, родственников, близких друзей, посидеть вечерком на завалинке, дымя толстой самокруткой из терпкого самосада. Он жаждал мира и покоя, которого нет нигде, кроме деревни, жаждал вдохнуть аромат сена и спелой пшеницы, услышать мычанье коров, которые вечером с полным выменем возвращаются с пастбища и останавливаются перед воротами. И прежде всего — он жаждал увидеть Марику, взглянуть в ее ясные глаза, послушать ее певучий голос, услышать, что она простила, что ждала его.

Он вышел из Делурень по тропинке, которая, как и прежде, вилась среди полей.

День был ясный, солнце жгло, от самого легкого дуновения ветерка по наливающимся хлебам бежали волны. Где-то в высоте запел жаворонок. Ион остановился и слушал. Жаворонок умолк, и вскоре Ион увидел, как птица камнем падает чуть не до самой земли и вновь взмывает в полете, словно поднимаясь с песней по невидимым ступеням. Он следил за жаворонком, пока тот не исчез, потом протяжно вздохнул и двинулся медленными шагами, — так идет не тот, кто устал, а тот, кого пугает встреча, которой он ждал слишком долго.

Ион переправился через Муреш на пароме вместе с незнакомыми крестьянами и опять обрадовался, что не надо ни с кем разговаривать. Дойдя до околицы Кэрпиниша, он остановился у подножья высокого холма, почти до самой вершины густо поросшего ореховыми кустами, среди которых кое-где поднимались раскидистые кроны буков. Это место было памятно Иону, но он с трудом узнал его. Лесок был все тот же, с зарослями орешника, с бесчисленными тропинками, по которым он в детстве поднимался на гору, собирая грибы или землянику, но околица села изменилась. Далеко, — и в ту сторону, где развесистые ивы и тонкие высокие тополя обозначали излучины Муреша, и туда, где ближайшие голубоватые дома выглядывали из темной зелени садов, тянулась широкая чистая нива пшеницы. Он вспомнил, что его двоюродный брат Константин Кирилэ и друг Джену Пэдурян давно писали ему, что у них основан колсельхоз, в который записалась и его мать.

— Стало быть, вот он какой — колсельхоз! — вздохнул Ион, глядя на пшеницу.

Он сорвал один стебелек, смял в кулаке цветущий колос и понюхал его. Пахло травой; колос был зеленый, нежный; ости еще не кололись.

Ион сел под ореховым кустом и долго сидел там, глубоко задумавшись. Десять лет он с нетерпением ждал часа, когда вернется домой, а теперь, когда на горизонте виднелись крыши, — он остановился и сел в тени. Он не сознавал, что именно удерживает его на месте, но никак не решался пройти тысячу шагов, которые отделяли его от крайних домов села.

К Мурешу прошли ребята, гнавшие на водопой коров, и с любопытством поглядели на него. Затем проехали верхом какие-то пареньки, которые гнали к реке табун — с полсотни жеребят-двухлеток и трехлеток. Увидя круглые шляпы и короткие безрукавки пареньков, Ион понял, что они из Кэрпиниша, но не узнал их, и они не узнали его, а равнодушно проехали дальше, поздоровавшись с ним, как с чужим человеком. Ион подумал: «Чьи же это могут быть лошади?» В нем пробудились воспоминания об отважных похождениях детских лет. Перед его глазами встала картина: вот пареньки переправляются верхом через реку, колотя ногами по бокам плывущих лошадей, вот и он сам, мальчишка, среди них — он кричит от радости, испытывая смешанное чувство страха и смелости, легкое головокружение, ему и жарко и прохладно. Ион с грустью осознал, как много за время заключения он позабыл такого, что не могло быть забыто, что пробуждается по самому незначительному поводу и мучит его. Позднее прошли женщины, неся на поле еду в связанных за ушки кувшинах и в белых, как молоко, сумках. Он узнал их всех до одной, но сам остался неузнанным, и они, лишь мельком взглянув на него, безразлично кивнули и невнятно пробормотали: «Добрый день».

Лениво текло время; кругом царил нерушимый покой; перед глазами Иона чуть колыхалась пшеница, тихонько шелестела на ветвях листва, скользили тени; а он все лежал под кустом на краю тропинки и задумчиво чего-то ждал.

На востоке небо стало темнеть. Донесся торопливый, тоненький звон маленького колокола венгерской церкви в Кэрпинише, за ним, словно вдогонку, еще чаще и чуть тоньше зазвонили и в румынской церкви.

«Звонят к вечерне», — прошептал Ион Кирилэ и, став на колени, снял шляпу, перекрестился, затем снова сел на траву.

Вскоре послышались голоса, и появилась, говоря наперебой и смеясь, группа мужчин человек в двадцать. На плечах они несли косы. Почти все они были сверстниками Иона, с которыми он вместе плясал и за одним столом пил. Теперь они возмужали, кое-кто отпустил усы, у большинства — небритые подбородки покрывала густая колючая щетина. Все были обуты в сапоги или ботинки. Они мельком взглянули на Иона, перестав смеяться, сказали: «Добрый вечер», — и прошли, не узнав его.

Его уже никто не узнает. Не узнает его ни мать, пока он не заговорит, ни старые приятели и товарищи по гулянкам, пока он им не споет. Может быть, и Марика не вздрогнет, увидев его, и не заплачет от радости?

А как страстно ждал он первых встреч с односельчанами, как этого ждал, считая дни и часы, как живо представлял себе эти минуты, — ему даже стало сниться по ночам, будто он возвратился в село, и люди видят его, и окликают, дружелюбно смеясь. Именно так он всегда воображал эту встречу: ему будут дружелюбно улыбаться. Он нуждался в их смехе, в их дружбе, — ведь разлука была такой необычной.

И снова ожило мучительное сожаление, которое он с таким трудом заглушал. Яснее, чем когда-либо, вспомнилась ему та безумная ночь, когда он зарезал в постели спавшего пьяного Альберта; он снова увидел, как видел бесчисленное множество раз, бессонными ночами в тюрьме, приплюснутый нос без ноздрей, из которого воздух выходил с храпом, как у испуганного коня, запавшие губы, обнаженную, вспотевшую от сна, ритмично поднимавшуюся и опускавшуюся грудь, и это место, под левым соском, куда он вонзил нож. И снова захлестнули его стыд и отчаяние, от которых и в тюрьме он рыдал и жаловался, словно слабая женщина, проклинал час своего рождения и призывал смерть, под хохот и насмешки сожителей по камере.

Опять пришла к нему мысль, которая, как голодный пес, десять лет не отставала от него, — мысль, что он не сможет уже занять свое место среди других людей: ведь он убил человека! В то время ему ничего не стоило бы повеситься, если бы не вечная дума о Марике, если бы он непрестанно не вспоминал ее такой, какой видел в последний раз, когда она, лежа, под кустом ореха, ласково шепнула ему на ухо: «Боюсь, что у меня будет ребенок». Это воспоминание пробуждало в нем надежду, что все можно залечить, что она, Марика, исцелит его. А вот теперь надо отказаться от этой надежды.

Вдруг Ион Кирилэ почувствовал, что кто-то на него пристально смотрит: один из косцов обернулся и стоял на тропинке, недалеко от Иона, не решаясь заговорить. Ион Кирилэ сразу узнал этого человека и удивился, как он не заметил его среди косцов, когда они проходили мимо. Это был Петре Манца, один из его старых друзей, бесцветный, довольно тщедушный парень. Петре не умел ни плясать, ни петь; девушки не слишком баловали его своим вниманием, и это очень огорчало его. Петре стоял перед ним, еще не осмеливаясь улыбнуться и словно спрашивая: «Разве ты не мой друг, Ион Кирилэ?»

— Добрый вечер, Петре! — тихо сказал Ион.

— Ион! Это ты!

— Я, Петре! Я пришел домой, — ответил он, вставая.

Петре весело бросился к нему и стиснул его руку.

— А я все думал, что пора тебе возвратиться: ведь прошло столько времени…

Он крикнул косцам, которые остановились поодаль и молча ждали.

— Идите сюда, это Ион Кирилэ… Вернулся домой… Я им сказал, что это ты, а они говорят: нет, это какой-нибудь товарищ из города… Значит, ты вернулся, Ион…

Подошли и остальные. Ион Кирилэ пожимал им руки, чувствуя, что у него кружится голова. Люди улыбались ему, спрашивали о здоровье; он видел вблизи потные лица, серые от пыли, и не могло быть речи о том, что все это ему лишь грезится: они действительно улыбались, и радость их была непритворной. Все происходило так, как он мечтал, люди помнили его и не остерегались пожать ему руку. Лишь Ковачи, — Пети и Яни, — родственники убитого им Альберта, вели себя по-другому. Они подали ему руку, пожелали по-румынски доброго вечера, осведомились, как он поживает, но на их лицах не было улыбки, а Пети Ковач даже отвел Глаза в сторону. Ион Кирилэ догадался, что они вспомнили об Альберте и не могут радоваться этой встрече.

Потом все направились к селу, и каждый хотел что-нибудь сказать Иону и спросить его, слышал ли он, как идут у них дела. А он шел среди них и радостно слушал. Только Пети Ковач ни о чем не спрашивал и хмуро шагал в стороне. За время отсутствия Иона он так располнел, что казался ниже ростом, чем тогда, когда был холостым. Усы он брил, и его округлые розовые щеки напоминали гладкие нежные щеки девушки; поэтому, видя, как он потупился, можно было подумать, что он вовсе не сердится, а просто чем-то расстроен. Но Ион Кирилэ не мог обмануться. Теперь ему дороже всего было людское доброжелательство, и он старался не замечать молчания Пети, хотя это не вполне ему удавалось. Ион разговорился, лицо его просветлело и оживилось, однако он никак не мог позабыть о Пети Коваче и то и дело поглядывал на его хмурую физиономию, словно Пети мог лишить его столь долгожданного сочувствия, а быть может, и прощения. Поэтому он все твердил про себя: «Может, с ним случилась какая-нибудь неприятность. Может, у него на уме совсем другое».

А друзья тем временем ему рассказывали множество новостей, и он, усмехаясь, отвечал, и никто не мог бы заподозрить, что за его оживлением скрывается сверлящая мысль и что вскоре это веселье лопнет как мыльный пузырь.

— Ты знал, что у нас колсельхоз? — спросил его Петре Манца.

— Знал. А как идут дела?

— Хорошо, как же иначе.

Он узнал, что его двоюродный брат, Константин Кирилэ, — председатель колсельхоза и окончил специальные курсы; что у них есть животноводческая ферма и они продают бычков даже в Молдову; что овощи с подсобного хозяйства поставляют в столовые в Регин; что к ним привозят кинофильмы; что его лучший друг Джену Пэдурян уехал на сельскохозяйственные курсы и примерно через месяц вернется домой настоящим агрономом. Ион Кирилэ слушал, думая, что свет сильно изменился, если ему, Иону, непонятны все эти события, — на его памяти не происходило ничего похожего. Он все заставлял себя не тревожиться: люди не забыли его, приняли в свою среду и, быть может, больше не вспоминают о том, что случилось, а если кто и вспоминает (возможно, оба Ковача), то молчат и стараются не показывать этого.

Уже смеркалось, когда они вошли в село.

Они проходили по главной улице, где, как обычно, перед ужином царила суета: скрипели колодцы, хлопали распахиваемые в спешке настежь двери, из очагов летних кухонь валил удушливый дым горящих стеблей кукурузы и далеко разносился аромат кипящей мамалыги и теплого молока. Порой было слышно, как шипит растапливаемый в чугунках жир и как женщины визгливо ругают нетерпеливых ребят. Усталые мужчины сидели на завалинке и не спеша затягивались цигарками. Оглушительно крякали утки; собаки вертелись у всех под ногами, лезли в кухню, и если их ударяли палкой, то тявкали и, не отбегая далеко, жадно смотрели, как готовят еду.

Ион Кирилэ не мог досыта насмотреться и наслушаться, не мог надышаться этим воздухом, пахнущим дымом и едой. Его спутники, особенно Петре Манца, здоровались с теми, кто сидел у себя во дворе, и звали их подойти к воротам, посмотреть на Иона Кирилэ, который вернулся домой. Люди подходили к забору, подавали Иону руку, приветствовали его, спрашивали, как он поживает, а он, радуясь вопросам, отвечал: «Хорошо», — и в свою очередь справлялся, как они живы-здоровы. Из дверей кухни на минуту выходили и женщины, удивленно глядели и, боясь, что подгорит мясо или убежит молоко, торопливо возвращались к печи. Подбегали посмотреть и дети.

Все это потрясало его: он уже не мог владеть собой и наверное бы заплакал, если бы не стыдился, что увидят, как он вытирает слезы. Только теперь Ион понял, что ему недоставало их всех, так же как недоставало Марики, что, тоскуя по Марике, он тосковал и по всей этой жизни, которая точно корнями вросла в его сердце.

Но в темном уголке его души оседали и другие впечатления: то какая-нибудь старуха печально шептала: «Пришел бедняга Ион, боже всесильный, вот настрадался! Хорошо, что помиловал его господь»; то люди не подходили к воротам, а только кивали ему головой с порога сеней и прикрикивали на ребят, чтоб они унялись и не таращили глаза у забора, словно там какое-то представление; а иной раз из дома никто не отвечал, и двери оставались закрытыми.

Подошли к колодцу на развилке улиц. Там, за колодцем, стоял старый, крытый дранкой дом Альберта Ковача. Ион Кирилэ смутно разглядел его в сером сумеречном свете или только почувствовал, что он там, и больше не осмеливался посмотреть в ту сторону. Тем временем кое-кто из спутников Иона покинул его, дойдя до своего дома, а те, кто еще оставался, вдруг смущенно затихли. Ион Кирилэ понял их; теперь он уже не ощущал радости и спокойствия, не покидавших его всю дорогу. Ему хотелось бы заглянуть во двор, увидеть Марику, которая идет с ведром к колодцу, но он не мог на это решиться. Возле колодца все остановились и начали прощаться с Ионом, потому что им надо было идти налево, переулком, поднимавшимся в гору, а Иону и Петре направо, по главной улице села. Ион Кирилэ стоял спиной к дому Альберта Ковача, но заметил, что и другие не смотрят туда. Все пожелали друг другу доброй ночи и расстались.

Сначала Ион и Петре шли молча. Наступил час ужина. Люди уже не сидели во дворах, а собрались вокруг стола. Затихла и насытившаяся птица, отыскивая в курятнике место для ночлега. Еще некоторое время будут изредка слышаться шаги, кто-нибудь вполголоса покличет корову в хлеву или собаку, потом все лягут и тотчас же крепко заснут. Только неугомонная молодежь направится парочками в тенистые сады. Ион Кирилэ подумал об этом, и его охватила печаль, та печаль, которая овладевала им в более спокойные из проведенных в тюрьме дней, когда раскаяние и горе уже немного стихли и он обрел силы, чтобы страстно желать вернуться домой, к дорогим людям, к любимой, к друзьям. Лежа с открытыми глазами на жесткой тюремной койке и не отрывая взгляда от потолка, он видел там то, что сейчас увидел наяву, и эти картины не приносили ему никакого облегчения, а лишь отгоняли покой, без которого он не мог существовать. Отчаяние уже не разило его как молния, но засасывало, точно трясина. Тогда Ион целыми днями, неделями молчал, машинально работал и ел, не сознавая, что он в тюрьме, что его сторожат часовые; тоска держала его в одиночестве, более безысходном и беспросветном, чем любая темница.

Стемнело. При бледном мерцании звезд можно было лишь угадывать в темноте силуэты домов, а людей во дворах выдавал звук шагов или слова, сказанные тихим, словно слышавшимся сквозь сон, голосом.

— Ты не домой, Петре? — спросил Ион Кирилэ.

— Нет. Я провожу тебя, хочу еще поговорить. Я велел, чтобы жене сказали.

— Значит, ты женился, Петре! — рассеянно сказал Ион.

— Женился.

— И как тебе живется?

— Спасибо. Неплохо.

— А дети есть?

— Есть. Два мальчика.

Эти слова, которые Ион почти тут же забыл, как бы отрезвили его. Он быстро спросил:

— Я и не спросил тебя… Как матушка?

— Ну, тетка Сусана ничего. Немножко постарела…

— Да. Ей, бедняге, уже за пятьдесят. А как она живет?

— Хорошо… Она при гусях.

— Как это — при гусях?

— На ферме. У нас сотни четыре гусей. Она за ними смотрит.

— Одна?

— Нет, там еще две девчушки. Одна как раз дочь Джену Пэдуряна, Аника, самая старшая.

— У Джену такая большая дочка?

— Ей семнадцатый год.

— Ну, ну, — буркнул Ион Кирилэ. Ему было трудно свыкнуться с тем, что его мать постарела, что у Джену Пэдуряна — взрослая дочь, что есть ферма, где откармливают четыре сотни гусей. Он волновался, но как-то оцепенел и в то же время испытывал странное, похожее на испуг, нетерпение. Ему хотелось, чтобы все это происходило во сне, и вместе с тем он боялся, что это окажется сном. Он раздраженно спросил:

— Как же это они могут каждый день откармливать четыреста гусей?

Петре Манца засмеялся.

— Они их не откармливают. Гуси и без того жиреют.

— То есть как?

— Уж там свое дело знают: на курсах учились. И книги у них есть. Да еще иногда наезжает из Тыргу-Муреша специалист, уж он-то на этом собаку съел.

— Вот оно что, — нервно усмехнулся Ион Кирилэ, который ничего не понял. Все, что касалось гусей, — это пустяки, и для Петре Манца и других, вероятно, имело не больше значения, чем вопрос, пить ли воду из стеклянного стакана или из глиняной кружки; но для Иона это было чем-то непостижимым, он не мог об этом даже помыслить.

И он опять умолк, подавленный грустью, отравлявшей его душу сладким ядом, грустью, в которой за последние десять лет словно расплавились все его желания.

Наконец, в отчаянии и в страхе, он выговорил неотступно преследовавший его вопрос, которого он избегал, как избегают совершить на глазах у всех тяжкий проступок:

— Петре, а как Марика? — и почувствовал, что его губы словно обожгло крутым кипятком.

Петре, на секунду остановившись, ответил не сразу, и Иону Кирилэ стало ясно, что произошло несчастье. Вот почему ни мать, ни Джену, ни Константин в своих письмах никогда не упоминали о девушке.

— Хорошо, — смущенно ответил Петре.

— Жива?!

— Ну конечно, жива! — И Петре быстро прибавил. — Видать, твоя матушка еще не вернулась, у вас темно.

Ион Кирилэ не совсем уразумел, почему Петре понадобилось переждать и подумать, прежде чем ответить, что Марика жива, и почему он быстро заговорил о другом. Конечно, случилось несчастье, и Петре боится сказать ему. И сам Ион побоялся спрашивать дальше.

— Вижу, что темно, — сказал он.

Они вошли во двор. Здесь ничего не изменилось. На дверях в сени теперь не было замка, а только старый деревянный засов, который открывался снаружи. И, как водится, в знак того, что никого нет дома, к двери был прислонен старый истрепанный веник. Ион и Петре уселись на завалинке у порога.

Ион Кирилэ устал. Безрадостно рассматривал он двор, в котором прошло его детство и юность.

Было темно, и очертания расплывались, но он знал здесь все и без труда угадывал. Там, перед домом, стояли две раскидистых яблони, ветки которых заглядывали в окна, а ближе к хлеву росла старая шелковица; как-то раз летом в один из ее сучьев ударила молния, и он засох, но по-прежнему торчал вверх, — черный, безжизненный, будто его навеки подвесили к небу. Был на своем месте и курятник, все такой же покосившийся, точно прижавшийся в страхе к хлеву; куча дров, как обычно, в глубине двора; и разворошенная с одного краю, похожая на гигантский початый каравай хлеба, копна сена. Все было таким, как и прежде, каким рисовалось ему в воспоминаниях, но теперь не радовало Иона.

Ион молчал; молчал, сидя рядом, и Петре Манца. Они закуривали третью или четвертую цигарку, когда послышались торопливые шаги, калитка распахнулась, и вошла Сусана Кирилэ, крича:

— Ион, Ион, где ты?

Ион встал и пошел ей навстречу.

— Здесь, мама. Я вернулся домой.

Они остановились, не дойдя на шаг друг до друга, вглядываясь в темноту. И вдруг Ион нагнулся, упал на колени, схватил руку матери и с плачем стал целовать ее.

— Я вернулся, мама… Вернулся, — бормотал он, а мать гладила его по голове.

— Ион… Пойдем в дом, Ион…

Они вошли в дом, — впереди Сусана, за ней Ион, за ним Петре Манца. Сусана засветила лампу и повесила ее на вбитый в балку над столом гвоздь. Затем принесла в ушате воды и, пока Ион умывался, стояла возле него, держа в одной руке полотенце, а в другой — мыло.

— Садитесь, — сказала она. — Я пойду приготовлю чего-нибудь поужинать.

— Не надо, матушка, не трудись, это вовсе не к спеху… Лучше поговорим…

— Нет, Ион, сначала поешь: ведь ты пришел издалека…

Несколько секунд они в смущении грустно молчали, словно лишь сейчас вспомнив, откуда он пришел. Мать не сводила с Иона глаз. Петре Манца поворачивался то к Иону, то к старухе; ему все хотелось что-то сказать, но слова не шли с языка. Ион Кирилэ сел у стола, вздохнул и ответил:

— Да. Я пришел издалека…

Закрыв глаза руками, Сусана быстро вышла. Петре уселся против Иона, протянул ему табакерку, и, пока Сусана хлопотала в сенях, они молча курили. Потом мать накрыла стол скатертью, опрокинула на блюдо мамалыгу, ниткой нарезала ее на ломти, поставила рядом зеленый лук, чугунную сковороду с брынзой, обваренной кипятком и перемешанной с хлебом, и пригласила их поужинать. Петре Манца, чтоб не обидеть хозяев, немного поел, а потом начал расспрашивать тетку Сусану о том о сем, но все о вещах, которые не имели ничего общего с обуревавшими ее в этот вечер мыслями. Старуха отвечала ему тихо и немногословно, не сводя глаз с Иона. Он ел жадно, но по его лицу нельзя было понять, доставляет ли ему еда удовольствие.

Сусана была худенькая, невысокая женщина с морщинистым, загорелым и высохшим лицом, одетая в темное платье. Радость свидания светилась только в ее черных глазах, которые, казалось, выражали печаль и усталость с той самой минуты, когда впервые увидели свет. Теперь эти глаза старались улыбаться, но это им плохо удавалось, и от усилий порой из них выкатывалась слеза и торопливо, точно стыдясь, текла по смуглой щеке и падала на черную кофту. Она глядела на сына и дивилась его седым волосам. «Постарел, — думала она. — А какой красивый был парень! Веселый, любил гулянки и песни, а теперь вот какой он угрюмый, глаза мрачные, лоб нахмурен. Ион, Ион, — думала она, — сын дорогой, что ты совершил? Как ты мог пойти на такое дело? Господи боже! Из-за этого он так поседел, так состарился!»

Немного погодя Петре Манца, решив, что мать и сын уже могут остаться вдвоем и его присутствие будет лишь мешать им, простился, пообещав завтра зайти, перекинуться словом-другим.

Только когда гость ушел, а Ион покончил с едой, раза два выпил воды, бормоча: «Какая вкусная у нас вода», — и поблагодарил за ужин, старуха дала волю слезам и долго плакала, как ни старался сын ее успокоить.

Только теперь у нее вырывались ласковые, жалостливые слова.

— Ион, Ион! Милый сын, родной мой! Как ты теперь жить-то будешь! — все шептала она, гладя щеки, лоб, поседевшие волосы сына.

— Перестань, матушка, не плачь, будет лучше, чем было.

— Родимый мой, как ты постарел!

— Да ведь так уж положено, — лес желтеет, а человек стареет.

— Ты, сыночек, постарел раньше времени…

Когда старуха успокоилась, она начала готовить постель. Стеля простыни и взбивая подушки, она рассказывала о соседях, напомнила, что хорошо сохранила в большом сундуке всю одежду Иона, пересыпав ее от моли листьями табака, что купила ему тонкого полотна на рубашки и на постельное белье, что цветными нитками и бисером вышила ему рубашку (хотела было сказать: «свадебную», да раздумала), что есть и кожа на сапоги…

— Ты все только для меня делала, а себе и не справила ничего…

— Ну, родимый, я старуха… На что мне?..

И оба они чувствовали, что еще не зашел разговор о самом важном, и страшились этой приближающейся минуты.

Они легли спать на двух кроватях, стоявших в противоположных концах комнаты, и в темноте оба немного осмелели.

Сусана спросила:

— Что ты станешь делать теперь, сынок?

— Не знаю еще. Займусь делом… Стану работать…

— Где? — тревожно спросила она.

— Как где? У себя. На нашей земле.

— Земля наша… — пробормотала она… — у нас ее уже нет.

— Как нет?

— Я отдала ее в колсельхоз. Ведь я тебе писала.

— Ты не писала мне, что отдала землю…

— Иначе меня не принимали, да одной мне и не под силу на ней работать. И раз вступил в колсельхоз твой двоюродный брат, Константин, то и я пошла. Что мне оставалось делать?! И Джену Пэдурян, твой друг, тоже сказал: «Надо вступить, так будет лучше».

— Да. Лучше. Не иметь земли и стать батрачкой, ходить за гусями. Может, и меня в свинопасы наймут.

— Я не батрачка, дорогой. Я заведующая… А при свиньях твой дядя, Василикэ, Василикэ Кирилэ. И он не свинопас, сыночек, он заведует откормом свиней. Мы за нашу работу трудодни получаем.

— Что такое получаете?

— Трудодни. Так и в книжки записывают. А по ним дают нам и продукты, и деньги, и ситец, и кожу, и что еще нам понадобится.

— Кто же вам дает?

— Да колсельхоз же.

Мать говорила мягко, словно сказывала сказку, а он угрюмо расспрашивал и сам удивлялся, что не вскипает от гнева, не страдает из-за того, что у него больше нет земли, почти не жалеет о ней. Сейчас все это не трогало его, потому что он хотел узнать о другом. И, быть может, догадываясь, что он хочет узнать о  д р у г о м, мать все рассказывала ему о колсельхозе, говорила, что они пойдут и потолкуют с председателем — ведь он им родня, — и Ион подаст заявление и тоже войдет в колсельхоз и станет работать: ведь не забыл же он, как держат косу в руках, — и будет при деле, и они заживут наравне с другими. Он слушал и отвечал, что иного выхода нет: он подаст заявление и будет работать, как все; но мысли его блуждали далеко, и он выжидал минуты, чтобы спросить о другом, а мать избегала этой минуты и все находила, о чем бы рассказать: о гусях и о своей работе, которая не тяжела и не слишком утомляет, только порядком хлопотлива; о родственниках, которые все в колсельхозе и получают немало, потому что они люди работящие и на хорошем счету…

Тогда Ион, дрожа от нетерпения, спросил:

— А венгры как? Венгры тоже в колсельхозе?..

И сам удивился своему вопросу, потому что хотелось-то ему узнать совсем не это.

— Да, почти все в колсельхозе.

— И Ковачи все?

— Да, все.

— Так!

Мать испуганно спросила:

— Ты о чем думаешь, Ион?

— Думаю.

— Не думай, сыночек, милый. Не думай. Теперь люди живут мирно: они уже не такие, как прежде.

— Не такие, как прежде… — прошептал он. — А как по-твоему, они, Ковачи, примут меня?

— Почему же не примут? Ведь земля твоя там… О господи, зачем ты еще думаешь о том!.. — и она разрыдалась. — Не думай, родной. Люди простят тебя… Не думай. Не мучай ты свою бедную душеньку…

— Да. Легко сказать: не думай! Разве можно приказать думам, разве они тебя послушают?..

— О господи, господи! — И мать долго плакала, бормоча отрывки молитв, призывая на сына милосердие божие.

Потом, когда она немного совладала с собой, Ион мягким голосом заговорил:

— Мама, не плачь больше. Не горюй… Пусть будет по-твоему. Я подам заявление. И попрошу людей простить меня. Я им скажу, что не было душе моей покоя. Они меня простят. И я стану работать…

— Да, сыночек. Ты им скажешь, попросишь прощенья. Они поймут, что ты не злодей…

Наконец старуха утихла. Сын лежал в постели молча, но не спал, она слышала, как он ворочается, заглушает вздохи, сдерживает дыхание. Ей хотелось ему что-нибудь сказать, утешить его, но она не находила нужных слов. Уже совсем поздно, когда за окном забелел рассвет, Ион тихим, спокойным голосом, словно эта мысль пришла ему в голову только сейчас, а до сих пор он думал совсем о другом, спросил мать (которая была, однако, убеждена, что его мысли все время заняты именно этим):

— Матушка, скажи, а Марика тоже в колсельхозе?

— Марика? — вздрогнув, откликнулась мать. Она инстинктивно съежилась в постели, как будто ее ударили палкой. — И она там. Она в бригаде Октавиана Кирилэ, он нам родственник по отцу; кажется, двоюродной брат тебе, либо троюродный, а может, и дядя, я толком не знаю. — И она заговорила все быстрее и быстрее: — У них хорошая бригада. В прошлом году они получили премию: на их участке был самый лучший урожай кукурузы. Я такой кукурузы отродясь не видывала: початки длинные, зерна крупные…

Ион слушал, теряя терпение. Не в силах больше сдержаться, он крикнул:

— Матушка, как Марика?

— Хорошо, сыночек, — растерянно ответила мать. — Работает в бригаде Октавиана…

— Да будь она неладна, эта бригада Октавиана, я спрашиваю о Марике…

— Родимый мой, я же сказала тебе, что хорошо. Здорова. Как раз сегодня ее видела. Она поздоровалась со мной и спросила, как я поживаю. — И, внезапно решившись, старуха сказала со всей мягкостью, на какую только была способна: — Сынок, не думай больше о Марике.

— Почему? — вскрикнул он, и Сусана в темноте увидела, как он приподнялся на постели.

— Она замужем, бедняжка, — все так же тихо и ласково ответила мать. — У нее трое детей…

— Как — замужем?! Как — трое детей?!

— Да что же было делать бедной девушке, — ведь и мать ее умерла в том же году. Она осталась одна как перст. Родственники на нее косо поглядывали.

Ион рухнул на постель, зарылся головой в подушку и больше не произнес ни слова. Так он лежал весь день и всю ночь. И только на второе утро встал, умылся, оделся, пошел в сад и там, сидя под кустом жасмина, курил и молчал; он никого не хотел видеть. Вечером поднялся, вошел в дом, съел несколько ломтей хлеба и ушел. Мать проводила его испуганным взглядом. Ион вернулся под утро, усталый, обессиленный, его одежда и башмаки были мокры от росы. Он бросился на кровать и проспал до самого вечера.

Когда мать вернулась с работы, Ион попросил ее уложить его одежду в старый деревянный сундучок, тот, что он брал с собой на военную службу, — он уходит.

— Куда ты хочешь идти?

— Куда глаза глядят.

— Не уходи, Ион! Я говорила с председателем, твоим двоюродным братом. Ты тоже вступишь в колсельхоз.

— Что мне там делать?

— Работать, как все работают.

— Я не могу работать, как все…

— Не уходи, Ион, родной! Не покидай меня одну. Довольно я плакала с тоски по тебе… — Она с отчаянием стиснула его руку. — Наладится и твоя жизнь, сыночек, все пройдет. Ты тоже женишься. У тебя будут дети. Как-нибудь… Не уходи: ведь тогда я совсем осиротею, незачем мне на свете больше жить…

Прижавшись головой к груди сына, старуха горько рыдала. Он легонько погладил волосы матери, потом осторожно высвободился из ее рук и со вздохом сел на край кровати, как будто его внезапно покинули последние силы.

— О господи! Матушка… — пробормотал он медленно и грустно. — Что ты говоришь… Мне жениться, иметь детей… На ком я женюсь? От кого у меня будут дети?

— Найдешь и ты человеческую душу.

— Не найду я больше никого, матушка. Погублена моя жизнь, ее уже не поправишь.

— Ох, что ты говоришь, сынок… Думаешь, бедная Марика по своей охоте вышла за Денеша? Он из Делурень. Разве у нас в селе кто-нибудь женился бы на ней?

— Я женился бы.

— Ты был далеко, милый… А она осталась одна на свете…

— Почему она меня не дождалась?

— Ну, если бы у человека сердце было железное, то, может, и дождалась бы, да ведь оно не железное…

— И я тоже не железный…

— Не суди по себе. Она женщина, женщины слабее. Они не могут вытерпеть то, что вытерпит мужчина…

— Кто знает, что может вытерпеть человек?!

— Так, сыночек, так…

Сусана понимала, что, только вызывая сына на разговор, она может надеяться, что он откажется от своего страшного решения. И она еще долго беседовала с ним, постепенно внушая ему спокойствие и смирение. В конце концов благодаря настойчивой мягкости матери Ион оставил мысль об уходе. Что будет он делать завтра, послезавтра, позднее? Как сложится отныне его жизнь? Откуда ей знать? «Что-нибудь он будет делать, — кротко повторяла она, не имея в виду ничего определенного, — как-нибудь да обойдется!» И она старалась, чтобы голос ее звучал нежно, ласково. Материнский инстинкт подсказывал ей, что сын не поверил бы ни одному слову, если бы она говорила о чем-нибудь определенном, что теперь он верит только нежности и ласке. И он поверил, что все как-нибудь обойдется, он будет что-то делать, и покорился.

И когда позднее пришли председатель, Константин Кирилэ, и Петре, Ион как в смутном сне — не в силах думать, ничего не желая, без радости и без веры — сказал:

— Как живу? Хорошо!

И на другой день, и на третий, и еще с неделю Ион Кирилэ жил как в смутном сне, не в силах думать, ничего не желая — ни есть, ни пить, ни дышать. Им руководили только неясные, точно у больного, бессознательные побуждения. Он выходил во двор и целыми часами смотрел на шелковицу, росшую возле хлева; потом шел в глубь сада и, прислонившись к стволу ореха, снова долгими часами не сводил глаз с пробивавшейся вдоль изгороди чахлой травы, — казалось, он следит, как растут стебельки из расселин почвы. Если ему случайно попадались оставленные матерью хлеб и сало, он машинально начинал есть, если не попадались, — целый день не ел и не испытывал голода. Вначале им владело отчаяние, потом — решение уйти куда угодно, лишь бы не оставаться в селе, где с каждым уголком, с каждым деревом, с каждым кустом были связаны воспоминания. Когда же и это решение рассыпалось прахом, как рассыпается по земле среди сорняков обрушившаяся ветхая стена, — тогда не осталось уж ничего, и его разум перестал работать.

Через неделю он, не слишком ясно сознавая, что делает, в полдень вышел за ворота и зашагал куда-то по дороге. Он не спеша брел под палящим солнцем, не чувствуя зноя. Куры, полузакрыв глаза, дремали под изгородями, разморенные дети играли в тени садов; село казалось пустым; стояла такая тишина, что в неподвижном воздухе можно было услышать, как оседает на листья пыль.

Не отдавая себе ни в чем отчета, он добрался до другого конца села. Там, у подножья холма, в тени старых акаций, стоял выложенный камнем колодец. Ион наклонился и стал пить воду из горсти, не потому, что хотел пить, а просто потому, что этот жест запечатлелся где-то в глубине его памяти и ничто не мешало его повторить. Он стоял, согнувшись над колодцем, и вдруг услышал голос, который заставил его выпрямиться, сесть на вылезший из земли корень акации и прислушаться.

Женщина бранила детей.

Ион Кирилэ прислушался и что-то затрепетало в его душе. Он подождал еще, и до него донесся звук приближающихся шагов. Ион узнал эти шаги. Он вышел из-за акаций и смотрел на подходившую к нему женщину; она несла завязанную в узелок еду и горшок, от которого поднимался пар.

— Добрый день, Марика! — сказал он.

— Добрый день, Ион! — ответила она. — Вернулся домой?

— Вернулся.

Женщина улыбалась. Улыбка у нее была та же, что десять лет назад, но лицо изменилось: осунулось, потемнело, вокруг глаз и рта залегли морщинки.

— Мне сказала твоя мать, что ты вернулся. Я так рада! — И в ее голубых лучистых глазах блеснули слезы.

— Как ты живешь, Марика?

— Ну… живу! — ответила она, опуская глаза на пыльную дорогу.

Ион, который еще не очнулся и не вполне верил, что они вправду встретились, робко взял ее за руку.

— Давай посидим немножко, поговорим: ведь мы так давно не разговаривали…

Женщина потихоньку высвободила свою руку и вслед за ним подошла к колодцу. Там она села на траву, шагах в трех от Иона, собрав вокруг ног длинную широкую юбку.

Они долго молча смотрели друг другу в глаза.

Маленькая, тоненькая женщина сидела, съежившись, и, не видя ее лица, можно было подумать, что это пятнадцатилетняя девочка. На ней была обычная будничная одежда замужних крестьянок: пестрая ситцевая юбка и белая кофточка из тонкого полотна, а на ногах — ботинки на низких каблуках и серые бумажные чулки. Поверх кофточки она надела красную безрукавку, голову повязала белым, в черных горошинах, платком. Из-под платка выбивалась прядь белокурых волос, и от этого загорелое лицо казалось еще темней. Иону Кирилэ стало горько, что она так рано постарела и исхудала, но для него она была еще прекрасна, и он понимал, что любит ее и теперь, такую, как она есть. Он, вздыхая, шептал:

— Марика… Марика…

Женщина молчала, не отводя от него пристального взгляда. Глаза ее сверкали, но лицо словно окаменело и оставалось непроницаемым. Ион мучительно старался разгадать, о чем она думает. Ему было страшно, однако он обрадовался бы, если бы она сказала: «Ион, я вернусь к тебе, примешь меня?» Но она ничего не говорила, только смотрела на него своими голубыми глазами, словно видела последний раз в жизни и боялась забыть его лицо. И снова Ион, все еще не веривший, что это явь, а не сон, пробормотал:

— Марика… Марика…

Тогда женщина вздрогнула и, отведя глаза в сторону, спросила:

— А ты, Ион, как живешь?

— Тебе не надо бы спрашивать…

Она снова напряженно взглянула ему прямо в глаза, и быстро заговорила:

— Зачем ты это сказал? Думаешь, мне было легко? Думаешь, я тебя забыла? Не плакала? Ты неправ, Ион!

Только теперь она выпустила из рук сумку с едой и горшок, от которого уже не шел пар. Ион испугался: Марика тряслась как в лихорадке.

Она говорила все быстрее, отрывисто, и зубы ее стучали:

— Я осталась одна, не было никого, кто со мной хоть бы словом перемолвился. А ты сидел в тюрьме, и я ничего о тебе не знала, и даже спрашивать боялась. Я ждала смерти, но не хватало сил броситься в колодец. Так я жила, и ждала, и сама не знала, чего жду. Я ушла в Делурень, к тетке Лине, и ходила работать на государственную ферму. Там встретила Денеша, и он со мною был добрый. И однажды сказал, чтоб я шла за него. Я и пошла. Но ты не думай, будто я по любви за него шла. Я пошла за него, как пошла бы и на смерть. Мне уже было все равно. А потом появились дети.

И она вдруг успокоилась, перестала дрожать и изменившимся, тихим голосом продолжала:

— Но я не забыла тебя. Иногда хотела бы забыть. Забыть совсем. Но не могла. А когда очнулась, когда пожалела, что вышла за него, было уже поздно. У меня были дети.

Он слушал ее и не понимал. Ее слова ударяли его как камни, но ни одно из них не доходило до него, не запоминалось. Лишь болело место, куда ударял камень. И эта боль исцеляла его. Он допоздна слушал бы ее жалобы, которые не мог и не хотел понять. Ведь это так просто и естественно: она должна взять его за руку, уйти с ним вдвоем куда глаза глядят, оставив позади все, что было, и начать жизнь сызнова.

Он сказал:

— Марика, давай уедем. Сейчас, сию минуту.

— Куда уедем?

— Найдем где-нибудь свою судьбу.

— Да ведь у меня дети, Ион.

— Возьмем и детей.

— Это — дети Денеша.

— Тогда оставь их.

— Нельзя.

— Почему? С Денешем ты никогда не будешь счастлива.

— И без детей не буду счастлива.

— Нет, со мной — будешь.

— И мы уже не будем счастливы. Наше время прошло и больше не вернется.

— Как же мы теперь будем жить, Марика? Ты об этом подумала?

— Подумала, Ион. Как-нибудь будем жить. На земле не одно-единственное счастье.

— Для меня было одно-единственное. Если нет его, то не может быть никакого.

— Эх, Ион, дорогой, что ты говоришь? Ты же знаешь, сколько можно вытерпеть и как мало нужно голодному. Устает не только сам человек, устает и его душа. И тогда ему счастье — подушка, на которую можно опустить голову.

— Ты говоришь, точно старуха.

— Я и есть старуха, Ион.

Он горько засмеялся.

— Оба мы старики, у нас выпали зубы, хлеб нам жевать нечем, и все счастье наше в мамалыге.

— Так оно и есть, Ион… Ну, я пойду, уже поздно. Будь здоров.

И она ушла, быстро ступая по залитой солнцем тропинке, и ее маленькие ноги поднимали тут же оседавшие облачка пыли. Он смотрел, как она удаляется и как на пыли остаются только ее небольшие следы. Потом она скрылась за поворотом, на кукурузном поле. И после этого уже нельзя было различить на тропинке даже ее следы, словно она никогда и не проходила здесь.

Долгое время Ион Кирилэ не верил, что он на самом деле встретился с Марикой и что она сказала ему эти слова. Он все ждал, что встретится с ней, и готовился к отъезду в другое место, где они начнут жизнь вместе: ведь если она покинет мужа, то им уже нельзя будет оставаться в селе. До сих пор у него не было определенного решения уехать, его просто терзало желание увидеть Марику, услышать ее голос. Но теперь он был убежден, что иначе и быть не может, и укладывал одежду и другие вещи в побывавший с ним на военной службе старый деревянный сундучок, оставляя там место и для ее одежды и вещей. Сверху он положил сшитую ему матерью новую рубаху с цветной вышивкой и подумал, что эта рубашка могла бы оказаться свадебной, — так оно и выйдет, ведь он наденет ее в тот день, когда они с Марикой будут уезжать. Посуда в сундучке не умещалась, но посуду они с собой и не возьмут, разве что ложки и одну-две эмалированных тарелки. Он был не в силах представить себе, что она откажется уехать с ним. Как все люди, перенесшие большое несчастье, он жил обольстительной мечтой, что случившееся с ним — только сон, от которого в конце концов он должен очнуться. Ион пока еще обманывал себя, бессознательно остерегаясь истины, которая, вероятно, убила бы его.

Прошло две недели с тех пор, как он вернулся домой, и неделя со дня встречи с Марикой у колодца среди акаций. Крестьяне заканчивали третью прополку, копнили на лугу первое, ароматное, усеянное цветами сено, готовили серпы и косы для незаметно приближавшейся жатвы. Ион Кирилэ смотрел на эти приготовления с некоторым любопытством, как на что-то, совершенно его не касающееся. Все кругом спешили и суетились, но для него это не имело никакого смысла. С тайной радостью следил он за всем, думая: «Вы и не знаете, что в это время мы с Марикой будем далеко». Чтобы скоротать часы ожидания, он принялся чинить изгородь вокруг двора и камышовую крышу дома: пусть у матери не будет хлопот, когда он уедет из села. У него сложился план: через несколько лет, когда люди свыкнутся с мыслью, что Марика покинула дом и мужа и ушла к своему прежнему возлюбленному, он вернется с ней в Кэрпиниш и заживет своим хозяйством, в колсельхозе или как-нибудь иначе. Он вычистил заросший мхом, немного занесенный илом колодец. Исправил курятник, подперев его бревном, чтоб он не валился на хлев, заткнул в полу свинарника дыры, в которых свинья могла сломать ногу, сложил в штабель дрова, привез из леса воз сучьев, наломал их и приготовил для зимы.

Глядя, как работает Ион, люди решили, что он обрел покой, и радовались за него. «Довольно он намучился, бедняга», — думали они. Знакомые все чаще останавливались у ворот поболтать с ним и хвалили за то, как он починил изгородь и крышу.

— Ты, видать, мастер на все руки, Ион! Приходи ко мне починить забор, а я дам тебе поросенка на племя, — говорил кто-нибудь, смеясь собственной шутке.

Часто приходил двоюродный брат Иона, Константин Кирилэ, председатель колсельхоза. Он был годом или двумя старше Иона и дружил с ним еще в те времена, когда они вместе пасли скот на берегу Муреша. Теперь они целыми часами вспоминали, как вытаскивали когда-то руками уснувшую в ямах под берегом рыбу, жарили ее на углях и ели непосоленную, осыпанную пеплом, — это казалось им самым изысканным яством на свете.

— А помнишь, как тебя ударил хвостом сом и как ты тогда испугался?

Ион Кирилэ хохотал, — он хорошо помнил свой тогдашний страх.

— С месяц после того я не входил в воду.

— А орехи, что мы воровали с виноградников Кэрпинишана? Помнишь?

— Ну и ругался бедняга Йошка, сторож! У него за это вычитали из жалованья.

— Очень мы думали об его жалованье.

— А как мы поймали дикого козленка?

— Помню, еще бы! С нами был и Джену Пэдурян. Козленок спал под кустом, я подкрался к нему на цыпочках и схватил. Ох, как он бился, как блеяла его мать!

— А ты плакал, когда отец заколол козленка и снял с него шкуру. И даже не стал есть его. Ты хотел его вырастить, отвезти на базар и продать.

— Нет, я не продавать хотел, а собирался приучить его ходить под ярмом.

Константин громко смеялся. Он был красивый мужчина, — не очень высокий, но стройный, как юноша, с черными, словно ежевика, глазами. Он слегка гордился своей красотой. В молодости было у него приключение с одной замужней женщиной, которая и теперь еще хвасталась, что когда-то посвятила председателя в тайны любви. И председателю приходилось сносить шутки односельчан и упреки жены, которая даже теперь, когда у них были уже большие дети, не излечилась от ревности. Возможно, что все это не слишком огорчало Константина. Однако женщинам поленивее, которые не очень-то себя утруждали, ему было неловко делать замечания, во-первых, потому, что он не любил кричать на женщин: ведь «как бы там ни было, они созданья деликатные», а во-вторых, женщины, знавшие его слабость, выучились на каждое строгое слово председателя отвечать: «Брось, брось, товарищ председатель, если бы я тебе улыбалась, как улыбается Каролина, ты не был бы таким «сознательным».

— Я вижу, брат, что ты и теперь таешь, если тебе улыбнется женщина, — говорил ему, усмехаясь, Ион Кирилэ.

— Что поделаешь, Ион? В женщинах сам черт сидит, да и я не могу так быстро измениться. Впрочем, глупостей я больше не делаю, не к лицу это мне.

— Как же ты живешь и не сохнешь от любви?

— Сохнуть-то сохну, да уж не так, чтоб помирать.

Константин все торопил Иона с подачей заявления и уверял, что никто не будет голосовать против него. Ион не отказывался, но под разными пустячными предлогами все тянул, не сознаваясь другу, что у него иные планы. Он не желал никого в них посвящать и не признался даже матери. Но сердить Константина и других приятелей, проводивших целые часы в беседе с ним, Ион тоже не хотел. Эти беседы приносили ему облегчение, помогали заглушить старый страх, который зародился на другой день после убийства и все рос и рос в течение десяти лет, пока он сидел в тюрьме. Мысль его, которой он не поделится ни с кем, и даже Марике не скажет, а может быть, только Джену — единственному человеку, которому он верит как самому себе, — его черная мысль была: убийцу простить нельзя. Он отгонял ее от себя, как мог, — и тогда, когда шел к селу вместе с повстречавшимися ему спутниками, и позднее, ожидая встречи с Марикой. Люди притворялись, будто они все забыли, но он хорошо знал, что они притворяются, что они помнят обо всем. Быть может, они жалели его и считали убийство несчастьем, посланным ему злой судьбой, и, когда они подходили к нему, он читал в их глазах сострадание. Они видели, что он постарел и поседел, и шутили с ним, желая заставить его забыть (хотя знали не хуже его, что забыть он не в силах, даже если они ничем не будут ему напоминать) и стараясь направить его мысли в другую сторону. Но он именно поэтому не мог позабыть и вспоминал все, даже чаще и ярче, чем в своем тюремном одиночестве. Спастись от этого жестокого воспоминания он мог, только думая о Марике, потому что теперь она была не только любимой женщиной, но и источником покоя и забвения. Все-таки участие людей шло ему на пользу: он чувствовал, как на его заледеневшее сердце веет теплый ветерок. При других обстоятельствах это участие, вероятно, растопило бы зимние снега, покрыло поля цветами и оживило бы сердце Иона, но теперь оно только едва смягчало холод, который не исчезнет, пока не придет Марика и не разгонит его. Марика не могла не прийти. Эта уверенность давала ему силы делать то, что он делал, разговаривать, смеяться и даже размышлять о своем положении среди других людей. «Вот видишь, — иногда говорил он себе. — Я мог бы остаться в селе, люди не чураются меня, не злобствуют. Я мог бы жить. Ходил бы с ними и на покос и на прополку. Может, меня и на свадьбы стали бы звать, и я бы им пел». Но когда он вспоминал, что для этого надо отказаться от Марики, то понимал, как бесполезна для него людская доброта; жаль, что придется уехать, но без Марики жить в селе невозможно, как бы ни было здесь хорошо.

И, как случается всегда, в один прекрасный день сон наяву рассыпался в прах, и это произошло так же неожиданно, как неожиданна была встреча с Марикой. Он просто-напросто вспомнил, что уже встретился с Марикой, и говорил с ней, и она отказалась уехать с ним. Он вспомнил об этом в тот день, когда чуть ли не в десятый раз перекладывал свой сундучок и старался оставить в нем побольше места для ее вещей. Это внезапное воспоминание воскресло так бурно, что оглушило его как удар. В первую минуту он даже не страдал, не чувствовал ни печали, ни сожаления, ни отчаяния, словно это случилось не с ним. Его только удивило, как он мог забыть об этом. Такие происшествия нельзя забыть, как не забудешь лицо матери или собственное имя.

Да. Они на самом деле встретились, только он забыл.

Он спросил себя: «А теперь что же делать?»

И ответил, чувствуя, как его охватывает дрожь: «Ничего. Теперь уж ничего нельзя сделать».

И только в эту минуту он понял, что потерял все, все, что может потерять в жизни человек. Пришло время осознать, что для него на этом свете ничего не осталось. Все кончилось, и кончилось не теперь, а десять лет тому назад.

В его уме закружились странные мысли; казалось, они чужие, неизвестно откуда взявшиеся, и принадлежат не ему, Иону. Ион спорил с ними, точно речь шла о какой-то покупке. Одна из мыслей сказала: «Я брошусь в колодец», — и он ответил ей: «Ведь колодец я только что вычистил, как же его опоганить». Другая нашептывала ему на ухо: «Я перережу себе горло ножом», — и он поймал себя на том, что отвечает ей и почти слышит свой голос: «Нет ни одного острого ножа. Не думаю, чтобы я мог сразу зарезаться». «Я брошусь в Муреш». — «Кто-нибудь увидит и вытащит меня. Здесь все умеют плавать. Да я и сам плаваю как рыба… Разве если привязать на шею камень». И в эту минуту он почувствовал, что тело его тает и становится все легче, а голова — все тяжелее, как будто он выпил много водки и опьянел. Он успел с испугом ухватиться еще за одну мысль, которая дольше других точно ворон кружила над ним: «Я повешусь!» — и услышал, как сам себя лихорадочно спрашивает: «Как? Где? Когда? На чем?» И его охватил безграничный ужас, словно веревочная петля уже сдавила ему шею и тело раскачивается в воздухе. Силы оставили его, и, потеряв сознание, он рухнул навзничь посреди комнаты.

Так его и нашли мать и Джену Пэдурян, который только час назад приехал со станции, услышал, что Ион вернулся, и поспешил к нему. Перепуганная старуха завопила: «Господи, помоги!» Джену Пэдурян крикнул, чтобы она лучше принесла ведро воды, и попытался поднять Иона, но тот был тяжел, и, казалось, жизнь покинула его. Джену подсунул ему под голову три подушки и вылил на него целое ведро воды.

Ион Кирилэ открыл мутные, безжизненные глаза и взглянул на них, не узнавая. Он простонал: «Не мешайте мне умереть», — как сказал бы: «Не мешайте спать».

— Ион! — дико взвизгнула Сусана и принялась его трясти.

— Чего ты, мама? — недоуменно спросил он.

— Встань! Что с тобою? Очнись!

Ион тяжело поднялся и сел на край кровати. Посмотрел на них и вздохнул.

— Добрый день, Джену! Приехал?

— Приехал, Ион. Что же это ты пугаешь людей…

— Как поживаешь, Джену?

— Хорошо, а ты?

— И я хорошо.

Потом он увидел, что его рубашка промокла, и пригладил рукой волосы, с которых капала вода. Попросил у матери полотенце и рубашку, вытерся и переоделся. Он двигался просто и естественно, обходя лужу посреди комнаты, как будто не случилось ничего необычного.

— Ну и ждал же я тебя, Ион, — сказал Джену Пэдурян, с трудом приходя в себя после испуга. Он перезабыл все слова, которые приготовил по дороге сюда, уже не мог их вспомнить и говорил, что в голову приходило. Джену был такой же, как и все местные крестьяне: сильный, кряжистый, хотя, пожалуй, лицо у него было несколько более открытое, а ум — более живой, чем у других. В молодости он был большим забиякой, и на его левой щеке остались, на память о прежнем буйстве, шрамы от ножа, но они ясно выступали, только когда он сердился или сильно волновался, как сейчас.

Ион Кирилэ с усталой улыбкой смотрел на друга, удивляясь, что у него нет сил радоваться этой встрече, о которой он так мечтал.

— Ну и ждал же я тебя, Ион! — повторил Джену.

— Почему ты меня ждал?

— Ты еще спрашиваешь!

— Никто меня не ждал.

— Скажешь тоже! Да бедная тетка Сусана дни и ночи о тебе вспоминала. А с Константином сколько мы толковали и думали, что вот ты приедешь домой… Будешь жить как человек, вместе с нами, в колсельхозе…

— Вы, может быть, меня и помнили, а другие забыли.

— И другие не забыли, Ион, да ведь ничего нельзя было сделать. Должен же ты это понять. Судьба соткана не из одних белых нитей.

— Моя судьба черна, как земля.

— Ион, ты же знаешь, что на этом свете, пока человек жив, все можно залечить.

— Не все, Джену. Кое-что не залечишь никогда.

— Все вылечишь, если захочешь.

— Ты говоришь — если захочешь. — И вдруг он вскочил и отчаянно крикнул: — Джену, хоть ты не мучай меня.

— Ты сам себя мучаешь, Ион, — медленно сказал опечаленный Джену.

Ион снова опустился на край кровати и закрыл лицо руками, не желая больше говорить. Джену тоже молчал, понимая, что те слова, которые он приготовил, еще нельзя произнести, а тех, которые нужно бы сказать, он пока не знает. Он был такой же крестьянин, как другие, и так же, как другие, был убежден, что больше всего надо оберегать Иона от воспоминаний. Ион в полной мере искупил свое преступление, потеряв в конце концов и женщину, из-за которой убил человека. А то, что Джену услышал от Иона, еще больше подкрепило эту уверенность.

Пока они спорили, Сусана слушала их, застыв на месте. Теперь она машинально приготовляла еду: принесла хлеб, свиное сало, лук, миску с брынзой, потом бутылку водки и две стопки. Она испуганно поглядывала на Иона и Джену. В душе она сравнивала сына с погибшим от морозов деревом, у которого весной лишь одна ветка дала почки, а теперь и эту ветку точит изнутри черный червь. Может быть, только Джену сумеет уничтожить этого черного червя, и тогда из почек вырастут листья и цветы, и дерево, мало-помалу обновляясь, оживет.

— Садитесь, милые, закусите…

Они сели за стол, в молчании чокнулись и начали есть. Никто из них не отваживался возобновить прежний спор или завести новый. Джену Пэдурян знал только, что ему следует подождать, а Ион Кирилэ, у которого не было лучшего друга, чем Джену, тоже ждал минуты, когда сможет заговорить.

И почти бессознательно, сам удивляясь своему хриплому, глухому голосу, Ион сказал:

— Вот какие дела, Джену, мне надо уйти куда глаза глядят.

Джену внимательно поглядел на него и не сразу ответил. Ион подумал, что он либо не расслышал его слов, либо ему нечего ответить. То ли из-за двух стопок водки, то ли потому, что возродилось его прежнее решение, он продолжал более твердо и оживленно:

— Здешняя жизнь уже не для меня.

— Почему же это?

— Ты сам хорошо знаешь.

— Не знаю.

Джену перестал есть и, не сводя глаз с Иона, говорил грубовато, как будто внезапно озлобившись. Иону показалось, что ему ясна причина неожиданной резкости друга, и он сказал:

— Нет, знаешь. Ведь я убил Альберта. Люди меня не простят. Румыны, может, и не будут об этом так уж много думать. Но венгры не простят мне никак.

— Все тебя простили.

— Нет, не простили. Невозможно, чтобы простили все.

— Ты за свой грех поплатился.

— Как я за него поплатился? Ведь Альберт не ожил!

— Ты думаешь, кто-то еще помышляет о мести? Тебе кто-нибудь угрожал? Показывал на тебя пальцем на дороге?

— Нет.

И Ион Кирилэ поразился тому, что это правда и что это не пришло ему в голову раньше. Но эта правда все же не могла его обрадовать именно потому, что он и не ожидал ничего такого, о чем говорил Джену. И если даже поверить этой правде, то ее все-таки недостаточно: пока хоть один-единственный человек может смотреть на него с подозрением, пока существует хоть неодушевленный предмет — дом Альберта, или колодец на перекрестке, или даже это имя — Альберт, которое носят столько людей, он не в состоянии поверить, что все окончательно забыто. Возможно, люди примирятся с ним, но в их душе останется след, и кто изгладит его? Только Марика может изгладить этот след, но Марика больше не хочет идти за ним. Опасаясь, чтобы друг не разгадал его мысли, он заговорил:

— Ведь я тебе рассказал, как было с Пети Ковачом, — он и не взглянул на меня. И по дороге, когда я шел к дому, все выходили и здоровались со мной, только Ковачи не вышли, и из венгров со мной говорят одни Сабо; они в родстве с Яни Надь, а с Ковачами не ладят.

— И цветы не все сразу расцветают.

— Вот именно.

— Привыкнут к тебе и Ковачи. Войдешь в колсельхоз, займешься делом, как все, и будешь жить.

— Без Марики?!

На этот раз он уже твердо знал, что лишь обольщался, надеясь, что она может решить его судьбу.

— О Марике ты больше не можешь думать. У нее муж и дети.

— Без нее я жить не могу.

Если бы он мог сказать чистую правду, то признался бы: «Раз и она не прощает меня, то как я могу поверить, что простили другие?» Но он предпочитал лгать, ибо надеялся, что эта ложь укроет его даже от самого себя.

— Почему не можешь? Живут люди и без глаз, и без рук, и без ног.

— Живут, да! — крикнул, потеряв самообладание, Ион. — Но как живут? Я не хочу жить, как слепой или калека. У меня еще столько сил, что я гору своротить могу, но для кого мне работать?

— Сперва будешь работать для самого себя. Потом женишься, заведешь детей. Будешь и ты счастлив, как сумеешь.

— Да! Счастлив… Как слепой с кружкой, в которую бросают гроши. — И он испугался, что правда вышла наружу. Он боялся жалости других и своей жалости к самому себе, которая превратит его жизнь в открытую рану. Сердясь на себя, он прибавил:

— Постарел ты, — вот и стал очень умный.

И засмеялся нервно, зло; ему стало противно, что друг наговорил ему глупостей, а он сидит и безвольно слушает его.

Джену Пэдурян, который выпил не меньше Иона, потеряв терпение, крикнул:

— Марика да Марика!.. Свет клином сошелся на Марике!.. Если нет ее, то уже больше нет ни солнца, ни жизни. Да с нею-то ты говорил?

— Говорил.

— И что она сказала?

— То же, что и ты. Что у нее муж и дети.

— Так чего же ты хочешь? Чтоб она бросила дом?

— Пусть бросит.

— Этого нельзя.

— Нет, можно. Она меня и теперь любит.

— Один раз поговорив с женщиной, не узнаешь, что у нее на душе.

— Узнаешь. Она вся дрожала, когда говорила, и смотрела на меня, глаз отвести не могла.

— Может, она тебя еще любит, ничего не скажу. Любовь — это не ветер, который пронесся над лесом, и следа не оставил. Но она не бросит дом и детей, теперь ей уже не семнадцать лет.

— Надо бросить. А детей она может взять с собой.

— Не может. Закон не отдаст ей детей.

— Не знаю. Не хочу больше знать. Не хочу больше думать, потому что если стану думать, то сойду с ума.

— Ты, Ион, думаешь только о себе, вот что худо. Ты видишь только свое счастье и полагаешь, что ничего другого не должно быть на свете. Но Марике без детей не может быть хорошо, а значит, и тебе тоже. И ее мужу жизнь сломаешь. И люди рассердятся; поднимется недовольство, его не так-то легко успокоить. Слишком дорого стоило бы это твое счастье, которое даже и не будет счастьем: слишком многие поплатились бы за него.

Они оба устало молчали. Стемнело. Сусана забилась в угол и, сидя на лавке, тихонько плакала. Для нее все было ясно, и она больше ни о чем не думала. Как бы ни сложилось все дальше, Ион навсегда останется несчастным: он уже не найдет покоя, и ему тяжко будет жить; ведь его, как проклятье, преследует грех. Подавленная горем, старуха сидела неподвижно, позабыв зажечь лампу, но никому и не нужен был свет.

Потом Ион сказал:

— Ты прав, Джену. Но для меня и так и этак тяжело.

Он задумчиво молчал и как будто успокоился. Казалось, к нему внезапно вернулся здравый смысл, и он начал спокойно все взвешивать в поисках пути, который вывел бы его на прогалину из дремучего леса, где он заблудился.

Однако Джену знал, что Ион не думает так, что его последние слова продиктованы усталостью, а не благоразумием. И в самом деле, через несколько минут Ион добавил:

— Но без Марики я не могу жить. Из-за нее я убил Альберта и просидел десять лет в тюрьме.

Помолчав, он продолжал:

— И напрасно ты говоришь, что люди меня простили. Я хорошо знаю, что нет. Ковачи никогда не простят. И никто не забудет, пока я жив.

Джену Пэдурян молчал. Он еще не отказался от плана, который составил, идя к Иону, но понял, что в его плане упущено самое важное: то, что вернулся не прежний Ион, что его друг — в смятении, и теперь с ним нельзя говорить так, как десять лет назад, что словами не разгонишь безумие, сковавшее его мысли. Поэтому он молчал и слушал Иона. А тот как будто опять забыл обо всем, и даже о том, что сказал раньше. Он снова оживился, и Джену показалось, что Иона треплет лихорадка, — он то и дело вскакивал и делал два-три шага, словно его жгла постель, на которой он сидел, и в комнате ему тесно. Он говорил бессвязно, сбивчиво, и Джену было тяжело его слушать; все время повторял, что уедет куда-нибудь с Марикой и будет работать для нее, что они возьмут с собою мало вещей и легко найдут работу, потому что оба они — люди трудолюбивые, что они поедут поездом — поезда нынче ходят хорошо — и еды возьмут с собой немного: ведь им теперь не до еды. И все прибавлял, что только так они оба могут быть счастливы. Только если уедут из села. Это слово — счастье — он повторял беспрестанно и крайне озабоченно, точно это было не просто слово, а неоперившийся воробышек, которого надо защищать и от солнца, и от ветра, и от бесчисленных врагов. И, по мере того как он развивал свой запутанный план, Джену по самому голосу Иона становилось ясно, что эти мысли не только не приносят ему радости, но доводят чуть ли не до бреда. Порой Ион на несколько секунд замолкал и другим, более естественным и даже спокойным тоном говорил, что не может оставаться в селе, ибо люди ни в коем случае не забудут его преступления. И Джену, слушая, как он это говорит, вдруг понял: «Да. Так и есть. Он затем и вернулся в село, чтобы узнать, простили ли его люди», — и его напряжение сразу улеглось. А когда наконец Ион сказал:

— Значит, я непременно должен поговорить с Марикой, — он ответил:

— Поговори, конечно. Отчего ж не поговорить?

Джену ушел поздно, около полуночи, и вконец измученный Ион лег спать и спал мертвым сном до следующего утра. Сусана, очевидно, давно ушла. В доме было прибрано, птица накормлена. Мать оставила на столе обед и, чтобы не садились мухи, покрыла его полотенцем.

Умываясь из кадки во дворе, Ион вспомнил все, что случилось вчера, и ему стало стыдно. Джену решит, что он свихнулся за десять лет тюрьмы. А что подумает бедная мать? И внезапно он почувствовал глубокое недовольство не только своим вчерашним поведением, но всей своей жизнью в течение последних двух недель.

Лень ему не к лицу. Люди могут вообразить, что он уже не хочет работать. Мать, возможно, именно так и думает и щадит его, как всякая мать, которая боится за свое дитя. «Может, люди смеются надо мной!» — подумал он, когда обедал. А уехать из села сейчас он не может. В конце концов, Марика последует за ним туда, куда он уедет. Надо еще поговорить с нею, надо еще не один раз и о многом с ней поговорить. Ион не знал, о чем он мог бы с ней говорить, кроме как умолять, чтобы она поехала с ним; может быть, надо упомянуть и о чем-нибудь другом, — уж таковы женщины: им милы слова, и они ждут разговоров, им нравится слушать голос любимого, о чем бы тот ни болтал. И ему самому необходимо слышать ее голос, чтобы они оба снова стали так же счастливы, как десять лет назад. Но что делать до тех пор?

Джену Пэдурян и Константин Кирилэ застали его за столом. Они вошли, смеясь, и Ион недоумевал, с чего бы им так радоваться. Не успели они еще сесть, как Константин, смеясь еще громче, заявил:

— Хватит, Ион… довольно ты сидел сложа руки. Пора приниматься за дело.

Ион изумленно глядел на них. Как они догадались, что ему пора приниматься за дело? Он сознавал, что ему недостает именно этого. Он даже ощутил это приятное расслабление мышц, когда берешь в руки косу, смотришь на высокую, мокрую от росы траву и знаешь, что через мгновенье мышцы снова напрягутся. Нет ничего равного этому наслаждению, оно лучше, чем первые три стакана вина; быть может, только любовь дает душе такой сладкий покой.

— Скоро уборка, Ион, — продолжал Константин. — Пшеницы у нас урожай большой. Нам нужны рабочие руки.

— Стало быть, вы берете меня на поденную работу?

Друзья рассмеялись.

— Этого нельзя. Ты подашь заявление, и мы примем тебя в колсельхоз. Сделаем тебя коллективистом на диво.

Ион задумался.

— Какое же заявление подавать?

— Общему собранию.

— И вы думаете, меня примут?

— Об этом и говорить нечего. Примут, не сомневайся.

— И венгры?

— Ну, а как же?!

Ион снова в раздумье помолчал. Для него все это было еще не вполне ясно, но если он будет работать, то, возможно, ему станет легче.

— Как надо писать это заявление? — хрипло спросил он, боясь, как бы друзья не прочли его мысли: ведь он не намерен долго оставаться с ними и соглашается только потому, что ему необходимо работать, иначе он за это время сойдет с ума.

— Да оно написано. Ведь ты имеешь право: земля твоя в общем хозяйстве. Ты должен только подписать.

Ион Кирилэ подписал заявление, а потом прочел его, запинаясь на некоторых незнакомых, непонятных словах, но друзья не дали ему долго раздумывать. Да он и сам не имел охоты расспрашивать: из вопросов рождаются разговоры, а разговоры вызывают новые вопросы, и так далее, пока все не начинают видеть тебя насквозь, как будто ты стеклянный.

— Завтра вечером общее собрание. Будем обсуждать план уборки колосовых.

— Чего?

— Ну, жатвы. Обсудим и твое заявление, и с завтрашнего вечера ты член колсельхоза, а с понедельника примешься за работу.

— Вот как!

— А то как же?

А Ион думал лишь одно: «Чего же я радуюсь! Ведь это все ни к чему».

— А теперь пойдем, посмотришь наше хозяйство.

Втроем они пошли к верхнему концу села, где пойма Муреша суживалась и где были расположены огороды. Молодые девушки пропалывали раннюю капусту. На огромном участке другие девушки, кажется, еще моложе, маленькими тонкими мотыгами пололи лук.

Потом они по знакомой Иону еще с детства тропинке поднялись в гору и прошли сквозь кусты терна и шиповника. В высокой, редкой траве прятались побеги ежевики, столько раз царапавшие ему до крови ноги, когда он был ребенком. Перебрались через Козий овраг, где в старину пасли коз, и вышли на Подень — высокую, довольно обширную, ровную как ладонь площадку. Там, почти на сорока гектарах, не росло ничего, кроме превосходной кукурузы с широкими, отливающими синевой листьями. Порой, когда они проходили мимо вытянувшегося вверх, зацветшего раньше времени стебля кукурузы, с него слегка осыпалась пыльца. На краю поля слышались веселые голоса, кто-то крикнул:

— Председатель идет…

Они подошли к людям, которые, не прерывая работы, здоровались с председателем. Константин нагнулся и, раскидав рукой свежую, только что вскопанную землю, мягкую и теплую на ощупь, раздраженно крикнул:

— Сколько раз я вам говорил, чтобы вы не окучивали?

— Да, да. Ладно, мы уже не окучиваем.

— Вы все так говорите, а у половины кукурузы на корнях такие кучи, что хоть сиди на них, как на стуле.

— Ну, ладно, ладно, этого больше не будет. Не кричи…

— Вот теперь и разбрасывайте кучи. Иначе не приму ведомость, и вы останетесь без трудодней.

— Будь добр, не грози… Я и сам дело знаю… Да отучить людей не так-то просто, это ведь не рот вытереть.

— А зачем ты им позволяешь?

— У меня не тысяча глаз.

Ион Кирилэ не понимал, почему так возмущается председатель, почему бригадир Октавиан так сердито смотрит на него. На краю поля он увидел Марику. Она шла согнувшись, глядя на корни кукурузы и с ожесточением подрезая частый сорняк, упрямо зеленевший даже в тени, отбрасываемой на него широкими листьями кукурузы. Только один раз она украдкой взглянула на Иона из-под повязанного по самые брови платка и чуть кивнула в ответ на его безмолвное приветствие. Никто не заметил этого короткого обмена взглядами, и Ион понял: они должны скрывать, что смотрят друг на друга, — и это очень плохой признак. Сейчас, увидев работающую Марику, он опять проникся мучительной уверенностью, что вернулся в село лишь ради нее, что только с Марикой его жизнь имеет смысл; ему даже думать не хотелось, как он будет жить без нее. Не обманывался же он десять лет, беспрестанно призывая ее и во сне, и в бессонные ночи; ни о ком он столько не думал, сколько о ней, никого не звал в своем одиночестве с такой тоской, с таким страданьем, как ее. И вдруг теперь — ничего? Это невозможно, надо подождать, пока она решится уехать с ним, и только тогда можно будет все позабыть, потому что из его жизни исчезнет то, что постоянно напоминает ему о прошлом. Тогда не будет уже так важно, простили его люди или нет, тогда он даже станет меньше страдать от воспоминания об убийстве, и, быть может, удастся забыть об этом. Он хотел бы даже сейчас подойти к Марике, взять ее за руку и увести, но этого нельзя было сделать. Он услышал, как Константин говорит ему.

— Ион, возьми мотыгу и покажи им, что ты еще не забыл, как ее в руках держат.

Ион повиновался, но без всякой охоты. Кто-то подал ему мотыгу. Он бессознательно погладил ее лоснящуюся от долгого употребления рукоятку и пристроился с краю к группе полольщиков. И вдруг ему стало необыкновенно легко на душе. Как всегда, когда в следующую секунду предстоит начать работать, по всему телу Иона пробежала дрожь нетерпения. Он с силой выдохнул воздух и вонзил мотыгу в землю. Прошел несколько шагов, срезая сочный сорняк, и тихонько, так, чтобы никто не слышал, засмеялся, вспомнив, сколько раз за эти десять лет ему снилось, что он — на прополке и что широкие листья кукурузы ласково задевают его по щеке; даже запах листьев, тяжелый, чуть тошнотворный, он тогда ощущал и смеялся тихонько, про себя, потому что любил и запах, и сухой шелест кукурузы. Все остановились и серьезно смотрели на него, но он этого не заметил. Он словно чудом забыл об окружающих, забыл даже, что в нескольких шагах находится Марика и, может быть, тоже смотрит на него. А после, положив на землю мотыгу, он был недоволен, как голодный, который отведал излюбленного кушанья, а кто-то убрал от него блюдо.

В эту ночь, отделявшую Иона от дня, когда он должен был предстать перед людьми, он спал плохо, и его мучили тревожные сны. Он снова увидел, как заколол Альберта, и, даже проснувшись, чувствовал приторный запах крови, и все вытирал руки простыней: они казались ему липкими. Потом сон опять сморил его, и он еще раз увидел себя на суде: дрожа и вздыхая, он слушал прокурора, который указывал на него пальцем и гневно кричал: «Не достаточно ли миллионов жертв расовой ненависти, которые принесла война? Неужели нужны еще и другие жертвы?» И опять, как тогда, ему захотелось умереть, и, когда он проснулся, ему сдавило горло от омерзения к своей собственной жизни, точь-в-точь как тогда. Снова задремав, он увидел во сне, как его везут в тюремной машине; потом в поезде, где его сторожил часовой; как он входит в ворота тюрьмы; как дни и ночи томится в темной, грязной камере, вместе с людьми, которые хвалились совершенными ими убийствами.

Утром он проснулся измученный. Встал с постели, долго мылся, окачивая голову холодной водой, потом, одевшись, сел на завалинку перевести дух.

Немного погодя он вспомнил, что вечером собрание и ничто не дрогнуло в нем. Накануне вечером, расставаясь с Джену и Константином, он как будто еще радовался: ему хотелось, чтобы люди приняли его в свою среду, но теперь это желание уже исчезло. Ему стало все равно — примут его или нет, он даже почти примирился с мыслью, что его могут прогнать, так как это было более вероятно.

Так прошел почти весь день. После обеда Ион от нечего делать побрился и причесался и долго разглядывал свое лицо в зеркале, удивляясь, как поседели его черные волосы, сколько морщин вокруг глаз и на лбу, как высох рот, точно он никогда в жизни не целовал горячие уста девушки. И глаза у него усталые, затуманенные. «Что и говорить, — подумал он, — я уже не таков, чтобы женщина побежала за мной».

И вдруг его охватило безразличие. «Будь что будет!» — сказал он себе. Его клонило ко сну, он снова лег, сейчас же уснул, и ему ничего не приснилось. Пробудился он отдохнувший и немного более спокойный. Теперь он, не волнуясь, думал: «Может, меня примут»; и даже надеялся: «Может быть, если Марика будет чаще меня видеть, она не выдержит и придет ко мне». А если его не примут, тогда… «Я уеду. И ее украду». Он понимал все безумие этой мысли, но не отгонял ее, потому что она приносила ему облегчение.

К вечеру, когда пришла Сусана, он увидел, что она дрожит и кусает губы, словно сдерживая слезы. Он спросил:

— Что с тобой, мама?

— Ничего, сыночек. Одевайся, пойдем на собрание.

— А почему ты плачешь?

— Я не плачу, милый. Я очень рада.

По просьбе Сусаны Ион надел свою лучшую одежду. Десять лет он не надевал ее, и ему показалось странным, что ни на куртке, ни на белых, сотканных из шерсти с бумажной ниткой брюках, ни на широком поясе, украшенном медными бляшками и расшитом белым и синим бисером, не было заметно никаких следов этих лет; Сусана сберегла их, и они выглядели такими же новыми, как прежде. Он надел новую рубашку, которую мать вышила цветными нитками, и на миг ему показалось, что он сам стал таким, как десять лет назад, и теперь наряжается, чтоб пойти на танцы или, быть может, на свадьбу.

И вдруг ему стало грустно, потому что это было лишь мгновенной, точно блеск молнии, вспышкой воображения.

Затем они с матерью пошли к правлению колсельхоза, которое находилось в прежней усадьбе графа Кэрпиниша, на краю села, в роще у Муреша. Уже стемнело, когда они добрались туда. Люди кучками стояли на просторном дворе; народу, казалось, было немного, и Ион подумал, что так даже лучше. Войдя во двор, Ион обрадовался, что его заметили и ответили ему на поклон только несколько человек, стоявших поближе к воротам, да и те, пробормотав: «Добрый вечер», — продолжали курить и разговаривать, не обращая на него внимания. Ион счел неожиданным счастьем их равнодушие, стерпеть которое было легче, чем снисхождение и жалость. Вслед за матерью он вошел в зал заседаний, бывшую графскую гостиную с высокими окнами и большими, красиво отделанными золотом арками. Горели все три большие, спускавшиеся с потолка лампы, но света они давали мало, и с трудом можно было различить тех, кто сидел по углам: они казались какой-то расплывчатой массой. Только по звонкому смеху девушек можно было догадаться, что там дурачится молодежь. Ион с Сусаной сели на лавку почти посреди зала. Сидевшие по сторонам мужчины и женщины беседовали вполголоса, а немного впереди, в более многолюдной группе один что-то рассказывал, а остальные слушали, порой разражаясь смехом.

— Здорово, Ион! — крикнул человек лет пятидесяти.

— Здорово, дядюшка Захария, — ответил Ион, узнав его по густым, совсем закрывавшим рот усам.

— Стало быть, ты вернулся домой. Ну, хорошо сделал, а то бедная твоя мать все одна: ей трудно приходилось. Что и говорить, имела-то она все, что ей надо, да только ведь была одна.

«Что он болтает! — подумал Ион. — Как будто я для удовольствия жил где-нибудь на курорте, как барин, а теперь соизволил вернуться домой».

Вдруг со двора донесся голос Константина:

— Товарищи, пожалуйте на собрание.

Раздался громкий говор, в зал толпой хлынули люди, спеша занять места на лавках. Народу было много; все шумели, толкались, смеясь и шутя, наступали друг другу на ноги и не обижались. Это помогло Иону на несколько минут отвлечься от своих мыслей и смотреть только на давку. Наконец вошел Константин Кирилэ, в сопровождении еще четырех человек, и все они сели за длинный стол в конце зала, Константин — посередине, остальные — справа и слева от него. Ближе всех к Константину уселся Джену Пэдурян с кипой бумаг в руках. За столом сидел и Гьюри Ковач, родственник Альберта, и Иону Кирилэ пришло в голову, что хорошо бы уйти с собрания, — ведь как только этот Гьюри Ковач его увидит, то встанет и, указывая на него пальцем, начнет поносить. Но он не мог уйти, потому что весь зал, до самой двери, был набит людьми, смотревшими на стол. Гьюри Ковач взглянул раза два в сторону Иона и как будто не рассердился, но и радости не обнаружил, вероятно, не заметил его, вероятно, не знает, что Ион находится здесь, что он подал заявление о приеме.

Константин Кирилэ поднялся, и в зале стало тихо. Иону показался очень странным и неуместным торжественный, совсем непохожий на обычный, вид двоюродного брата. «Ведь его здесь все знают, чего же он держится так, словно аршин проглотил?»

— Товарищи, у нас на повестке дня два вопроса. Первый: заявление товарища Иона Кирилэ о приеме его в колсельхоз. Второй: план уборки колосовых. Есть замечания к порядку дня?

К порядку дня ни у кого замечаний не было. Тогда Константин сказал:

— Товарищ Ион Кирилэ, которого мы все знаем, вернулся на днях домой. Он подал заявление о приеме его в колсельхоз…

«Почему он не говорит, откуда я вернулся? — спросил себя Ион Кирилэ, вздрогнув от пронизавшего все его тело ледяного озноба. — Может, он об этом молчит, чтоб никто ничего не сказал. Хочет защитить меня».

— Земля товарища Иона Кирилэ вся в колсельхозе еще с тех пор, как вступила его мать, товарищ Сусана Кирилэ. Земли — три гектара и двадцать три ара. Была сдана корова, пять овец, повозка с ярмом, железный плуг, железная борона. Мы, правление, считаем, что товарищ Ион Кирилэ имеет право войти в колсельхоз. Кто хочет высказаться по этому вопросу?

— Я! — заговорил, встав со своего места, Захария. — Я так считаю: надо его принять, он из нашего села и работник хороший. И пусть он пойдет в бригаду Яноша Сабо, там и я работаю, там все — люди трудолюбивые.

— Расхвастался! — крикнул кто-то.

— А зачем его принимать? Отдать ему обратно землю и пусть занимается своими делами, — крикнул из глубины зала кто-то другой, и Ион Кирилэ узнал Пети Ковача. Он спросил себя: «Отчего он не хочет, чтобы меня приняли?» — хотя прекрасно знал, отчего. Но ему было любопытно: возможно, у Пети есть и другие, еще более веские причины. Иона почти не трогало, что он не будет принят: ведь он заранее знал, что все произойдет именно так. Теперь и не было особой необходимости в том, чтобы его приняли, — что в этом толку? Люди ничего не забыли, поэтому-то они так усердно притворяются. Как будто им когда-нибудь удастся его обмануть! Они лишь постоянно напоминают ему о том, чего он не может забыть.

Он не сердился на Пети за то, что тот так ожесточен против него, так его ненавидит. Сердиться было не за что. На месте Пети, возможно, и он вел бы себя точно так же. Он дозволил бы виноватому жить, потому что так велит закон, но простить — ввек не простил бы его.

Тогда сидевший за столом Гьюри Ковач поднялся и сказал:

— Болтал бы ты, Пети, поменьше.

— Я и не болтаю. Я не согласен его принять.

— Почему не согласен?

— Это и дети знают, почему я не согласен.

«Стало быть, и дети знают, что я убил Альберта», — подумал Ион.

— Худо, что дети знают о грехах родителей, — ответил Гьюри Ковач.

Ион удивился, что именно Гьюри Ковач защищает убийцу своего дяди. И вдруг, позабыв обо всем, он начал пристально разглядывать Гьюри Ковача. Это был довольно крепкий человек, среднего роста, лет тридцати пяти. Иону понравился его крупный, толстый нос, венгерские старательно закрученные усы, но он подумал, что Гьюри не идет городская одежда, что она явно тесна ему под мышками. Гьюри говорил обстоятельно, как старик, и на хорошем румынском языке. Понемногу Ион начал вникать в смысл его слов: он, не стесняясь, говорил: «Человек отбыл наказание. Закон простил его и позволил снова устроить свою жизнь. Отчего ты ему мешаешь?»

— Я ему не мешаю, — возразил Пети. — Пусть возьмет обратно свою землю и живет как хочет. Но я голосую против. Я не желаю видеть его в нашем колсельхозе.

— Ты должен понять, — ответил Гьюри Ковач, — что ему нужна не только земля. Для того чтобы стать таким же человеком, как другие, ему нужна наша дружба.

«Много ты знаешь, что мне нужно», — подумал Ион, досадуя на Гьюри Ковача, который, как видно, тоже жалел его.

— А мне какое дело, что ему нужно? — ответил Пети, и Ион, услышав это, признал его правоту. — Я не могу терпеть среди нас убийцу моего дяди.

«Да, это так, — думал Ион. — Конечно, не может терпеть. Кто мог бы стерпеть такое?»

Встала старая женщина, одетая в черное, и, повернувшись к Пети, сказала:

— Пети, дорогой, не берись ты судить людей. Разве проклятье, что пало на бедного Иона, не могло пасть и на тебя? Ведь и он живой человек. Злая доля растоптала его, а ты хочешь еще подбавить? Побойся бога, Пети.

— Дайте человеку сказать свое мнение, — вмешался Янош Сабо. — Я не говорю, что он прав. Он не прав. Но нельзя запретить ему высказаться. Нам не следовало бы припоминать здесь Иону все его грехи, но раз уж зашла об этом речь, то пусть каждый скажет, что думает.

— У меня нет никакого мнения, — ответил Пети Ковач, — но я голосую против.

Тогда опять поднялся дядюшка Захария и взволнованно сказал:

— Эх, люди добрые, ведь мы уговорились не поминать то, что было. Вы же сами знаете, как все случилось. Зачем еще огорчать беднягу? Зачем снова смущать его покой?

«Значит, они сговорились заранее», — подумал Ион Кирилэ, и ему стало обидно, точно кто-то ударил его по щеке.

Потом Янош Сабо снова говорил о справедливости, о братстве, о судьбе людей их села, но Ион больше не слушал. Он не понимал, отчего они там ссорятся, отчего одни говорят о нем участливо и доброжелательно, а другие кричат, чтобы его не принимали, кричат так громко, что минутами ничего нельзя разобрать. Для него было ясно, что не все простили его и что забыть об убийстве — никто не забыл. Теперь он знал: в колсельхоз его не примут и надо уезжать без Марики. Но он знал также, что не уедет далеко, что даже не переправится через Муреш, а бросится в него, навязав на шею камень. У него мелькнула мысль: «Почему молчит Джену? — Он знает, что будет говорить впустую». И Ион спокойно ждал, пока все кончится. Теперь, казалось, он примирился со всем происходящим и убедил себя, что так оно и должно быть и ничего тут не поделаешь.

Внезапно поднялась такая суматоха, что Ион очнулся от своих дум. Все кричали, ничего уже нельзя было разобрать, и Константин за столом тщетно взывал: «Тише! Успокойтесь!» Люди не хотели успокоиться. Одни все время вскакивали, гневно выкрикивая: «Не хотим!» и постоянно повторяя: «Убийца!»

Но вскакивали и другие и орали:

«Человек искупил свой грех!»

И вдруг Иона Кирилэ пронизала мысль, что он снова находится перед судом: одни его обвиняют, другие защищают, и никогда уже не будет ему покоя, ибо и впредь придется каждую секунду отвечать на страшный вопрос: «Почему ты убил Альберта?»

И этот оглушительный шум раздавался не в четырех стенах зала, а в его собственном сердце, и, когда он уже ясно услышал, что в зале стихло, он не поверил этому, ибо все еще слышал гул где-то в недрах своего существа, гул, который не может утихнуть.

В его уме мелькнуло: «А Марика? Она молчит? Она не защищает меня? Ведь из-за нее…» И он начал лихорадочно искать ее глазами в зале, поворачиваясь во все стороны и не обращая внимания на то, что творилось вокруг.

— Куда ты все смотришь, Ион? — спросила сидевшая рядом мать, вся дрожа от волнения.

— Ты не видела Марику?

— Нет, дорогой, она не пришла.

— Не пришла? Быть не может. Верно, она где-нибудь здесь.

— Нет, милый. Я тоже искала ее. Она не пришла.

— Почему?

— Кто ее знает? Может, нельзя было оставить детишек.

— Я знаю, отчего она не пришла. — И Ион Кирилэ затих. Потом он услышал, как дядюшка Захария говорит какому-то парню, которого Ион не знал:

— А ты чего хочешь, Женё? Постыдился бы, ведь ты утемист. Должен был бы хорошенько поразмыслить.

Тот, не отвечая, уставился в землю… Константин объявил:

— Голосуем, товарищи! Кто за?

Ион увидел, что люди поднимают руки. Их было много. Он не понял, почему они тянут вверх руки, и увидел, что и этот Женё, сидевший рядом с дядюшкой Захарией, поднял руку, но нехотя, и тут же опустил ее, словно обжегся.

— Кто против? — еще раз спросил Константин и, пересчитав, добавил: — Четырнадцать. Кто воздержался?.. Так…

И торжественно объявил:

— Семьдесят один голос за, четырнадцать против, двадцать девять воздержались. Товарищ Ион Кирилэ принят в колсельхоз. Переходим ко второму вопросу повестки дня. Доклад сделает товарищ Еуджен Пэдурян. Слово предоставляется товарищу Пэдуряну.

В эту минуту вскочил Пети Ковач. От злости он не мог выговорить ни слова, только скрежетал зубами и грозил кому-то кулаком.

Все молча глядели на него. Глядел и Ион, недоумевая, кому Пети грозит кулаком, И весь похолодел, когда понял.

— Ты что, Пети? — спросил, вставая, Константин Кирилэ. Он тоже был взбешен, весь дрожал и, чтобы не потерять самообладания, вцепился руками в край стола.

— Вы сговорились! — заорал Пети. — И ты, Гьюри… Предатель! Предал свою семью… Забыл, что тебя зовут Ковач!..

И он бросился к двери, расталкивая стоявших на его пути людей, все еще сжимая кулаки и невнятно что-то бормоча. Вслед за ним вышел Гьюри Ковач, и вскоре все услышали, как они яростно ссорились и ругались во дворе. Люди в зале молчали, и нельзя было догадаться, о чем они думают.

Гьюри Ковач вернулся не скоро, но он вел за собой Пети. У обоих были взволнованные, лица. Сразу видно было, что они не помирились, что пройдет еще немало времени и они еще не раз обменяются резкими словами, прежде чем возродится их старая дружба, Но Ион так и не узнал, о чем они кричали там, во дворе, да и не интересовался этим. Ему все стало так безразлично, что не было дела даже до самого себя. Если бы Пети бросился на него с ножом, он, не обороняясь, со вздохом облегчения, дал бы себя убить. Но Пети не бросился на него, а сел на свое место и уставился в пол. И еще много лет, встретив Иона на дороге, Пети далеко обходил его, сворачивая на другую улицу или, вернувшись назад, поспешно удалялся. Но Ион был убежден, что иначе и быть не может, как бы сильно ни изменились люди за эти десять лет.

Константин опять призвал присутствующих к порядку, хотя в зале стояла такая напряженная тишина, что слышно было, как люди дышат. Потом он предоставил слово Джену Пэдуряну, а тот начал читать по бумагам, которые держал в руках, но Ион больше не слушал: он был не в силах следить за монотонной речью своего друга. Он не разбирался в своем душевном состоянии, не знал, радоваться ли ему, и вместе с тем печалиться ведь было нечего, раз его приняли. Он сознавал, что смутное желание быть принятым, которое он невольно испытывал, идя в правление, теперь исполнилось. Но это не доставляло ему никакой радости, оттого что он не понимал, и еще долго не мог понять, почему дело обернулось именно так. Его мучил только один вопрос: «Если я не прощен, то зачем они меня приняли?..»

Когда Джену Пэдурян закончил доклад, началось обсуждение. Все говорили о жатве: одни весело, с шутками, другие с раздражением, критикуя и обвиняя правление в несправедливости. Многие изъяснялись так путано, что невозможно было понять, чего они хотят. Порой поднимался такой же яростный шум и крик, как во время спора об Ионе Кирилэ, и Константину приходилось вскакивать и во все горло кричать: «Тише! Да уймитесь же!» А Ион с горечью думал: «У него здесь только и дела, что кричать: «Тише!» Они и между собой не очень-то ладят, как же они примирятся со мною?» Потом он перестал вникать в обсуждавшиеся вопросы, и с растерянным видом слушал шум голосов, от которого у него кружилась голова. Когда он сообразил, что о нем и о его судьбе уже позабыли и считают все решенным и больше не заслуживающим внимания (об Ионе думал лишь Пети, по-прежнему сидевший молча, с опущенными глазами, да, быть может, еще несколько человек), он сказал себе: «Как они переменились! Куда же девался их пыл?» Но это его не удивляло: ему все было безразлично.

Снова проголосовали, поднимая руки, и собрание закрылось. Ион пошел домой, и только когда он, смертельно усталый, вытянулся в постели и пытался уснуть, ему вспомнилось, что после собрания люди подходили к нему, поздравляли, пожимали руку и каждый звал его в ту бригаду, где работал сам. Но были и такие, которые торопливо проходили мимо, лишь кивнув ему.

Прошло еще несколько дней, пока Ион смог осмыслить, что же именно с ним произошло, и снова начал рассуждать как здоровый человек.

Его назначили в бригаду Яноша Сабо, в которую входили и венгры и румыны. Там работало несколько человек из семьи Ковачей, а также из семьи Кирилэ. Некоторые были его ровесниками; он помнил их по танцам и гулянкам, другие, помоложе, десять лет назад были еще детьми. Ион Кирилэ вышел вместе со всеми на прополку последних участков кукурузы. В тот вечер, когда Иона приняли в колсельхоз, Янош Сабо подошел к нему и наказал явиться в понедельник во двор правления, — там их место сбора. «Да захвати мотыгу, смотри, чтоб была хорошо наточена». «Принесу», — ответил Ион, удивленный повелительным тоном бригадира. А в понедельник утром, придя на место сбора, он снова увидел, что никто не обращает на него особого внимания, что все здороваются с ним и отвечают на его приветствие, пожимая ему руку, как будто уже давно работают вместе с ним. И с другими, которые приходили после Иона, все обходились точно так же, как и с ним. Один лишь Женё, тот, который на собрании сидел возле дядюшки Захарии, странно поглядывал на Иона, словно собирался сказать ему что-то неприятное. И однажды сказал:

— Теперь тебе нравится братство народов, правда?

Ион Кирилэ с недоумением посмотрел на него и ничего не ответил.

— Молчишь? — продолжал тот. — Прикидываешься, что не понимаешь? Прекрасно понимаешь… Счастье твое… — Он отошел от Иона и потом долгое время не здоровался с ним.

Через несколько дней Ион начал привыкать. Он работал с каким-то самозабвением, не спрашивая себя ни о чем. С утра становился у рядов кукурузы и выпалывал мотыгой пырей и густую лебеду; он был доволен, что за последние дни земля стала тверже, что к полудню у него ноют мускулы рук и спины, ломит поясницу, горят ладони и едкий пот заливает глаза.

Когда прополка кукурузы закончилась, снова состоялось общее собрание, и раскрасневшийся Константин Кирилэ, стоя за длинным столом в конце зала, хвалил одних за хорошую работу и сердито распекал других, которые не выходили в поле или работали спустя рукава. В числе тех, кого хвалили, Ион услышал и свое имя и вздрогнул, потому что Марика пристально смотрела на него, и лицо у нее было серьезное, почти печальное. Но он подумал: «Нечего уж! Ведь на то собрание ты не пришла посмотреть, как меня все мучили», — и расстроился, как будто повздорил с ней и действительно сказал ей эти только мелькнувшие в его уме слова.

Затем бригада поехала на находившийся подальше луг, ворошить скошенное на днях косилкой сено. Этот луг назывался Ореховым. Здесь когда-то они с Марикой гуляли и миловались на пестреющем цветами берегу Муреша. Почти ничего не изменилось, только срубили на дрова часть ивняка да в одном месте кто-то брал глину для кирпичей.

Бригада провела на Ореховом лугу двое суток. Вечером, после ужина, они разожгли на берегу Муреша костер, рассказывали всякие истории, пели, ловили руками рыбу и жарили ее на углях. Иону Кирилэ стало грустно, что он не может веселиться наравне с другими; он как будто попал незваным на пиршество, где его приняли, но были не слишком к нему внимательны.

Когда-то он любил все это. В те дни, опьяненный солнцем и ароматом свежей травы, он забывал все на свете, переворачивая ряд за рядом сено, поднимая на вилах чуть ли не целую копну. Но теперь в его душе воскресало лишь воспоминание о прежней радости. Все было таким, как десять лет назад и еще раньше, и ему казалось, что и длинная, тонкая, как шелковые нити, трава, которую они ворошили вилами и сгребали граблями, и даже самое желание взять ее в руки, поднести к лицу и понюхать — только воспоминание о прошлом. Иногда вспугнутый заяц выскакивал, прижав уши, и, увидя людей, пускался наутек, а они кричали вслед ему, гикали и смеялись. Но улыбка, чуть кривившая губы Иона, была тоже лишь воспоминанием о том, как он смеялся когда-то.

Когда они вернулись в село, началась прополка свеклы.

Прошло еще две недели. Пшеница созревала, и люди с волнением ожидали жатвы. Был конец июня, и хлеба колыхались под дуновением горячего, знойного ветра. Через день-другой, самое большее через неделю, надо будет снять урожай и убрать зерно в амбары. Крестьяне ценили пшеницу выше всего на свете; так повелось еще с тех времен, когда им приходилось продавать ее торговцам, а самим есть мамалыгу.

Ион Кирилэ тоже невольно волновался, ибо это волнение всосал с молоком матери, испытывал каждый год в детстве и юности, не забывал даже в тюрьме и теперь не мог не изведать его снова. Он приготовил две косы и тщательно отбил их старым, оставшимся еще от отца молотком.

И все же он был уверен, что эти постоянные смутные повседневные чувства не имеют особой цены. Люди допустили его в свою среду, почти все показывали, что простили его, но ему было ясно, что еще далека минута, когда он сам себе простит свой грех. В конце концов так или иначе придется уехать, потому что всегда кто-нибудь может напомнить ему о прошлом.

Думы о Марике никогда не покидали его. Как бы ни был он утомлен, но вечером, ложась спать, не мог уснуть сразу, оттого что хотя и спокойнее, чем прежде, но так же неотступно думал о ней. Даже работая на прополке или на покосе, он ловил себя на мыслях о Марике. Теперь его не мучило то, что она замужем, что у нее дети, что она отказалась вернуться к нему; он пока не примирился с этим, но боль уже смягчилась. Ему требовалось еще небольшое усилие, чтобы смириться со своей судьбой. Но от Марики он не хотел отказаться. Не мог отказаться, даже если бы хотел. Он уже не страдал, как прежде, воспоминание о ней не терзало его, как до сих пор, но забыть ее он не мог. Это было похоже на болезнь, которую можно облегчить, можно годами терпеть, живя среди людей, но излечить нельзя, потому что врачи еще не нашли от нее лекарства. И порой невозможно представить себе свою жизнь без этой болезни.

Все это время он, осуществляя свой заветный план, искал встречи с Марикой, но она избегала Иона, словно догадываясь о его намерениях. Порой он поджидал ее вечером у колодца возле акаций, но теперь она никогда не появлялась одна: то вела за руку ребенка, то шла вместе с соседкой. Ион стоял в тени акаций и смотрел, как она проходит. Она не видела его, но, быть может, чувствовала, потому что всякий раз, поравнявшись с ним, ускоряла шаги. Раза два он подкарауливал ее за садом, прячась в кустах жасмина, как восемнадцатилетний паренек. Он увидел, как она, тоненькой тенью, вся в белом, скользила по двору и, узнав ее шаги, подумал: «Она в одной рубахе». Его сверлило желание войти во двор, оттуда в дом и сказать Денешу: «Отдай мне мою жену!» Но у него не хватило смелости. Мысль о счастье уже не могла подтолкнуть его, а сам он чувствовал себя слишком старым и усталым. Он слышал, как она кричала на детей, которые, вероятно, напроказили; однажды вечером услышал, как она зовет Депеша: «Иди ужинать, а то мамалыга остынет», — и без удивления отметил, что ее голос не звучал ласково, — это был голос рассерженной женщины — и только.

В эти дни он познакомился и с ее мужем, Денешем, — высоким смуглым венгром довольно приятной наружности, — и не ощутил никакой вражды к нему, словно это был не муж Марики, а просто посторонний человек, ничем не связанный с его и с ее жизнью. Ему и в голову не приходило, что она может позволить Денешу ласкать ее, — ведь она сама сказала, что шла замуж не по любви. Он не мечтал о Марике, как мечтают о любимой женщине молодые люди, пылкие, взбудораженные мыслью о ласках, сжигаемые желанием, но думал о ней умиротворенно, как думают о жене, с которой прожили десять — пятнадцать лет и которую не так-то легко вырвать из своей души и жизни. Ему нужна была Марика не для того, чтобы изведать горячую женскую ласку, но чтобы жить на свете, среди людей, и обрести покой.

В понедельник с утра начнется жатва. Еще в пятницу Константин Кирилэ созвал бригадиров и ознакомил их с планом уборки, а бригадиры в свою очередь собрали бригады и распределили людей по местам. Тяжело раскачиваясь на буксире у гусеничного трактора, въехал в село комбайн, а за ними другой трактор тянул новехонькую молотилку. Люди выходили за ворота посмотреть на них и пошутить с чумазыми от машинного масла и пыли трактористами. Ион Кирилэ еще ни разу в жизни не видел, чтобы село с одного конца до другого было охвачено таким возбуждением: все громко говорили, кричали, беспричинно смеялись, входили и выходили в ворота, соседи навещали друг друга, ни с того ни с сего спрашивая: «Как поживаешь, кум?»

У кузницы народ толпился, как на ярмарке. Все следили за неторопливыми, но уверенными движениями двух кузнецов, которые ставили последние железные шины на колеса повозок и ругали тех, кто навязывал свои услуги, предлагая бить молотом и только еще больше мешая кузнецам. Слышно было, как почти во всех дворах точат косы и серпы. Тучный колесник прикатил во двор правления три новых повозки и толкал их взад и вперед, весьма придирчиво осматривая колеса.

К вечеру из больших черных туч, которые надвинулись с гор, полил мелкий частый дождь, и все немного всполошились, так как дождь не прекращался до рассвета. В субботу весь день было пасмурно, и только к вечеру на западе проглянуло огромное красное солнце.

В воскресенье погода стояла ясная, и зной, казалось, еще усилился; люди выходили в поле посмотреть, как просыхает земля и как подымается пар над пшеницей, еще покрытой сияющими серебряными бусинками воды.

Но Ион Кирилэ не мог радоваться вместе с другими. По прежней жизни ему были хорошо знакомы волнение и тревога этой подготовки, но теперь ему казалось, что все это — не для него. Порой он чуть было не улыбался, видя, что люди так болтливы, почти легкомысленны, но улыбка исчезала, не успев появиться, и он сам не понимал, как это получается.

Он рассчитывал во время этой передышки привезти сучьев с того места в лесу, где вырубили деревья на постройку конюшни. В воскресенье утром ему дали повозку и волов, и он отправился в лес. Там он поставил повозку на полянке у самой дороги, пустил волов пастись и начал отбирать сучья потолще и обрубать их, чтобы они поместились в повозке. Он работал час или два, порой останавливаясь и слушая, как дятел в поисках пищи долбит клювом кору старого бука. Слышались голоса детей, выгонявших скот, где-то вдалеке звенел колокольчик. Засвистел поблизости дрозд и вдруг умолк. «Может, кто-то идет», — подумал Ион и поднял топор, чтобы перерубить пополам длинный сук. В эту минуту он услышал шаги и треск ломающегося сухого хвороста, и между деревьями появилась Марика. Она придерживала рукой фартук, полный грибов. Ион опустил топор, все еще не выпуская его из рук.

— Добрый день, Марика.

Марика увидела Иона раньше и, идя сюда, уже не собирала грибы, но, услышав его голос, вздрогнула и ответила:

— Добрый день, Ион. За дровами приехал?

— Да. А ты, видать, грибы собираешь.

— Да, сейчас, после дождя, грибов много, посолю, поджарю, — ребята их любят.

Она присела на дышло телеги и, придерживая рукой фартук, смотрела на Иона так же долго, как тогда, у колодца, и глаза ее горели, но лицо выражало лишь одно: она устала и слишком рано состарилась. Ион стоял шагах в десяти от Марики и не сводил глаз с ее лица, когда-то такого нежного, а теперь высохшего. И мысль о собственной судьбе отодвинулась куда-то далеко. Его охватила жалость к этой женщине, которую он любит и не в силах забыть, и, возможно, никто больше на свете не любит ее, и она тоже обречена на одиночество.

Они глядели друг на друга и молчали.

Потом Ион сказал, медленно приближаясь к ней:

— Значит, Марика, ты не хочешь прийти ко мне?

Женщина быстро отвернулась и ответила:

— Ты ведь знаешь, Ион, это невозможно… — И в ее голосе не слышалось ни волнения, ни боязни, потому что она много думала об этом и теперь хорошо владела собой.

— А погубить и мою и твою жизнь — это можно? — продолжал он и потихоньку, сам того не замечая, еще ближе подошел к ней.

— Моя и твоя жизнь погублена не теперь.

— А когда? Ты хочешь сказать, что еще тогда?.. — Он находился уже в двух шагах от нее, и в его голосе прозвучала злоба.

— Не тогда, — ответила женщина, продолжая смотреть в другую сторону, на чуть трепетавшую под полуденным ветерком листву. — Она погублена раньше. Ее погубили те, кого мы даже не знали. За их грехи мы платимся.

— Почему же мы платимся?

— Так вышло, Ион. Довольно того, что платимся мы. Зачем страдать еще и другим? Подумай, у меня муж и дети. — Тут она снова посмотрела прямо на него, и он увидел ее глаза, из которых готовы были хлынуть слезы.

— Я вижу, Марика, что даже ты не простила меня, — вздохнув, сказал он.

Внезапно она вскочила, испуганно глядя на него, и разразилась безудержными рыданиями. Упав на колени, она била себя кулаками по голове и в отчаянье глядела на него.

— Убей меня, Ион! Заруби топором! Пусть всему будет конец… — кричала она.

— Как бы я себя раньше не прикончил… — холодно, словно издеваясь, сказал он. — А иначе…

— Нет, нет! Сначала меня!.. Да, Ион…

Ион больше не владел собой. Уронив топор, он бросился перед ней на колени, сжал в объятиях и начал исступленно целовать.

Несколько секунд она терпела эти страстные объятия, стонала и, сама обезумев, целовала его, потом вдруг вырвалась, схватилась за голову, шатаясь как пьяная, отошла и, вся дрожа, прислонилась спиной к стволу бука.

Она долго стояла, тяжело дыша и прижимая руку к груди. Потом, как бы очнувшись, кинулась подбирать рассыпавшиеся по траве грибы, подошла к Иону, который неподвижно стоял на коленях, протянула ему руку и быстро сказала:

— Я ухожу, Ион. Скоро полдень. Прощай…

— Иди, Марика, — с трудом поднимаясь, еще ошеломленный, обессиленный, промолвил Ион.

Она пошла не торопясь. Трава шелестела под ее босыми загорелыми, растрескавшимися ступнями. На краю полянки она остановилась и прибавила мягче, почти умоляюще:

— Только ты, Ион, не сердись на меня…

Повернулась и побежала по дороге вниз.

Ион Кирилэ вернулся на место, где лежали сучья, и через некоторое время начал нагружать повозку. Он аккуратно перевязал сучья, стянув их веревкой, запряг волов и направился в село. Сверху, из леса Ион увидел бескрайнюю ниву пшеницы, которую завтра он тоже будет косить. Нива представлялась ему далекой, как это бывает во сне, и он хотел, чтобы она всегда оставалась такой далекой, словно это был тинистый водоем и он боялся в нем утонуть. Лучше бы никогда не подходить к ее краю с остро наточенной косой в руке. Он думал, что надо еще раз встретиться и поговорить с Марикой, объяснить ей, что, если даже она и другие его простят, он все равно не сможет успокоиться. Он как будто уже не страдал оттого, что она ушла навсегда. Ведь он больше не имеет права мечтать о счастье так, как мечтал, когда был молод. Теперь он должен довольствоваться тем, что ему дадут другие.

В понедельник утром село проснулось чуть свет. Прежде всего начали перекликаться петухи. Их тревожный крик разбудил стариков, которые, кашляя, выходили во двор и закуривали. Хриплыми голосами будили они парней, спавших на сеновалах, потому что в домах было очень душно и вдобавок с чердака над хлевом или с сеновала легче незаметно ускользнуть к милой. Парни появлялись, протирая заспанные глаза, придерживая одной рукой широкие, развязавшиеся кальсоны и вытаскивая из волос и из-за ворота щекотавшие соломинки. Умывшись у колодца холодной водой, они тоже закуривали толстую самокрутку и на несколько минут присаживались на завалинку, поджидая, пока матери или жены принесут из летней кухни горячее молоко в глиняных кувшинах. Торопливо ели, дуя на молоко и все-таки обжигая губы, потом шли в хлев, отвязывали корову, которая знала дорогу и сама шла на выпас, наливали воду в кормушку свинье и, взяв косы, уходили по двое, по трое к нижнему концу села. Вскоре отправлялись за ними и женщины, неся на плече обернутые тряпками серпы и завязанную в узелок еду на целый день, — сегодня они не вернутся в полдень домой готовить обед.

Ион Кирилэ проснулся одновременно со всеми и тоже пошел вместе с соседями, неся косу на плече. Ему предстояло идти около часу: село Кэрпиниш было вытянуто в длину, а Ион жил на верхнем его конце. По дороге группы косцов встречались; становилось все шумнее. Дойдя до поля, Ион увидел, что собралось уже порядочно народу и толпа окружила комбайн, похожий на огромное, вытянувшее лапы черное чудовище. Тракторист запустил трактор, а сверху, с платформы комбайна, комбайнер то и дело кричал ему: «Еще минутку!»

Кто-то сказал Иону, что комбайн появился у них в селе впервые, а послезавтра уйдет в Сынтиоану.

— Говорят, он так и бреет пшеницу, да я-то видел его только в кино.

В это время на краю поля двое косцов, которых Иону не удалось узнать, так как они находились очень далеко, уже скосили первые полоски пшеницы. Ион удивился:

— Что ж они там начали?

— Расчищают место для комбайна, — ответил чей-то голос. — Мы будем косить на той стороне, на Большом Лугу. А здесь будет работать машина и все покончит за два дня.

— Почему же мы не идем туда? Через Муреш надо переправляться на пароме: много времени потеряем.

— Да всем хочется посмотреть, как работает комбайн.

Два косца, дойдя до конца поля, протяжно закричали. Комбайнер сделал знак рукой и крикнул: «Готово!» Трактор снова запыхтел, рванулся и пошел, таща за собой комбайн, который, трясясь на ходу и вращая широкими лапами, жадно захватывал пшеницу. Колосья потекли в ехавшую рядом с комбайном повозку. Когда повозка наполнилась, кучер хлестнул лошадей и галопом погнал их в сторону, а к комбайну тотчас же подъехала другая. Только тут Ион заметил, что около десяти запряженных повозок ожидали своей очереди. Каждая из них отъезжала туда, где были заранее разостланы рогожи, и там повозку разгружали.

Ион Кирилэ вздрогнул, точно от страха, глядя как работает эта железная громада, как она сразу, без труда поглощает массу пшеницы, загребая ее широкими лопастями, пережевывает, грохоча громче мельницы, выливает потоки зерна через трубу и отмечает свой путь почти одинаковыми грудами соломы. Он с грустью посмотрел на свою косу, которой всегда так гордился, когда под нею валилась пшеница. Теперь коса выглядела маленькой, жалкой. Он нехотя побрел в одиночестве знакомой тропинкой к Мурешу, к Большому Лугу, где еще есть нужда в его косе. Другие шли далеко позади Иона, и он слышал, как они радовались и расхваливали работу комбайна. Но Ион сейчас был зол на эту невиданную машину, которая будто нарочно ворвалась в его жизнь, чтобы отобрать последнюю каплю радости, которая еще ему осталась. Он шел потихоньку, потому что его не очень тянуло на Большой Луг. Десять лет Ион не видел его и не очень хорошо знал эту местность. У семьи Кирилэ там не было земли. Большая часть луга раньше принадлежала Ковачам, а из румын — Пэдуряну и Кымпяну. Иону было бы приятнее работать на том поле, что осталось за его спиной: здесь раньше владели землей его двоюродные братья и один из дядей, давно умерший.

На берегу его догнали остальные косцы.

— Ну и торопишься же ты, Ион, — сказал кто-то.

— Торопимся-то мы все, — ответил вместо Иона другой.

Мужчины решили перейти реку вброд, предоставив паром женщинам, которым неловко поднимать подолы, а то можно кое-что и заметить; и все смеялись этой шутке, которая, как видно, не раз повторялась при самых различных случаях.

Наконец косцы добрались до поля; бригадиры уже давно пришли туда и разделили ниву, обозначив полосы ивовыми вешками. Ион услышал, как Янош Сабо кричит ему:

— Давай начинать, Ион!

Ион подошел к бригадиру и встал на указанное место.

— Начинай. Другие пойдут за тобою, — ты косишь ровнее всех.

Ион упер косу рукояткой в землю и начал точить лезвие бруском. От раздававшихся то тише, то громче ударов камня о железо его пробирала дрожь и кожа на всем теле стала «гусиной», словно от холода. Звучала только его коса, а остальные косцы ждали, готовые последовать за ним, когда он, начав косить, сделает несколько шагов. Ион отбивал косу и думал, что и это для него своего рода жизнь. Он поднял косу извечным движением косца и, описав ею полукруг, опустил лезвие на высокие, прямые стебли пшеницы. И на мгновенье все в нем замерло, словно для того, чтобы он мог услышать сухой шорох срезанных стеблей. Он не знал и, вероятно, никогда не узнал, что этот взмах косы пришелся прямо в сердцевину его судьбы, разделив ее надвое, и что теперь он будет жить лишь одной из этих половин. Но это мгновенье промчалось, и теперь Ион мог думать только о тяжелом, так хорошо знакомом ему труде, которому он отдавался целиком. Он делал шаг — и за его спиной оставалась все удлинявшаяся дорожка жнивья, а слева от него покорно укладывались, словно обнявшись, колосья, так что женщинам, которые шли следом за ним, было легче вязать снопы. За его спиной, левее и дальше начали работу другие косцы, раскачиваясь ритмично, как в танце. Женщины вязали снопы и ставили их стоймя, как будто обозначая место маленькими памятниками, которые простоят только до вечера, когда приедут повозки и уберут их. Порой приглушенно, словно сквозь войлок, слышались голоса. Где-то ссорились, но нельзя было понять, кто и из-за чего. Немного погодя к Иону подошел мальчик с кувшином воды, и Ион пил жадно, точно это было охлажденное в колодце вино. Потом снова начал косить, забыв обо всем и не видя перед собою ничего, кроме пшеницы, зачаровавшей его слабым колыханьем, да, когда останавливался отбить косу, — ослепительного небесного свода.

Время приближалось к полудню. Спину его холодила взмокшая от пота рубашка, а рук и ног он вовсе не чувствовал.

Дойдя до конца поля, которое оказалось длиннее, чем он ожидал (он и не думал, что за полдня пройдет одну-единственную полосу), он вытер лицо широким рукавом рубахи и оглянулся назад. Он увидел наполовину скошенную ниву, множество людей, рассыпавшихся по всему ее пространству, — некоторые были так далеко от него, что он едва узнавал их, — женщин, которые беспрестанно наклонялись, собирали и быстро вязали снопы.

Ион сказал себе: «Выходит, так!», подумал о том, как он будет жить среди других людей, и понял, что иной возможности нет, что большего нельзя требовать, уедет ли он или останется — все равно. Он прибавил про себя: «Как-нибудь…» Ему пришло в голову, что теперь начнется иная жизнь, что надо свыкнуться с ней, и казалось, это его не трогало. Сейчас в его душе не было ни покоя, ни примирения, только тяжкий приговор, который он сам себе вынес. Теперь он знал: впредь придется расплачиваться постоянно, каждый день понемногу, кто знает до каких пор? Быть может, он доживет до того дня, когда поймет: он заплатил все сполна. Но настанет ли эта минута?

И с окаменевшим лицом Ион Кирилэ двинулся обратно к краю поля начинать новую полосу.

За последнее время мои мысли часто возвращались к одному и тому же человеку. Его звали Маноил Лепэдату, он работал коневодом в госхозе. Огромный, медлительный, он каждый вечер приходил в нашу старенькую, убогую сельскую школу, осторожно ступал через порог низкого, слабо освещенного класса и, бросив под вешалку, прямо на пол, свою круглую шляпу, какую носят в Бырсанском крае, усаживался на последней парте.

Там, склонившись над партой, с нахмуренным, окаменевшим от напряженного внимания лицом, он слушал, как другие крестьяне всех возрастов, неторопливо и без устали десятки раз повторяли не легко дававшиеся им слоги. Он сидел неподвижно час, а то и два, а когда урок кончался, он так же осторожно вставал со своего места и на цыпочках, слегка покачиваясь, выходил, никогда не забывая застенчиво попрощаться со мной.

Этого человека я никак не мог понять.

Вместе с директором госхоза и его заместителем по политчасти целыми вечерами мы убеждали его в необходимости научиться грамоте. А он только пожимал плечами и отвечал всегда одними и теми же словами, как бы повторяя заученный когда-то урок:

— Не под силу мне! Я уж стар и туп!

Какие бы мы ни приводили доводы, всем известные примеры, — нам не удавалось поколебать его упорства:

— Не под силу мне!

— Подумайте только, Георгиеш был таким же, как вы, а теперь он селькор. Деду Симеону седьмой десяток пошел, а как он теперь читает!

Он безнадежно махал рукой и вздыхал:

— Они могут! А я не могу! Глуп я! У меня голова тупая!

— Но ведь вы самый толковый из коневодов. Как вы можете говорить о тупой голове?

— За конями ходить дело нехитрое! А вот учиться!..

С большим трудом мы уговорили его приходить по крайней мере вместе с другими на занятия, смотреть и слушать, что там делают. Я надеялся, что пример других встряхнет и его.

Но дело обернулось иначе.

Он напряженно слушал мои объяснения, следил глазами за движением руки с мелком по классной доске, скашивая глаза, смотрел, как сидящие рядом с ним взрослые люди упорно водят карандашами по бумаге. Время от времени он кивал головой, думая неизвестно о чем. Наконец он вставал и уходил, ни разу не взяв в руки карандаша, не проявив никакого желания выучиться читать и писать.

Эта история начинала меня раздражать. Все чаще приходило в голову, что мне так и не удастся научить этого человека азбуке, и это огорчало меня. Лепэдату нравился мне, и я никак не мог примириться с мыслью, что он останется неграмотным из-за моего неумения справиться с его упрямством. Я должен вновь и вновь настаивать на своем.

Во время урока я подходил к нему и спрашивал его тем же тоном, каким спрашивал других:

— Ну, как дела?

Он поднимал на меня свои удивительно ясные голубые глаза, застенчиво улыбался и отвечал, пожимая плечами:

— Хорошо! Все хорошо учатся.

— Они-то учатся, а вы?

— Не под силу мне! — и он опускал глаза.

— Но ведь другим же под силу!

— Они другое дело! А вот я… — И он вздыхал и прибавлял еле слышно: — Я туп!

Так прошло около трех недель. Каждый из учащихся знал уже пять-шесть букв, связывал из них слова, по-детски радуясь своим успехам, горя нетерпением перейти к новым буквам. А Маноил Лепэдату как будто застыл в своем упорстве.

Ему тоже выдали тетрадь и карандаш, но он никогда не приносил их с собой. Я решил пристыдить его: положил перед ним другую тетрадь и вложил ему в руки карандаш.

— Попробуйте! — сказал я. — Это совсем легко. Вот так. Проведите линию, а потом еще и еще одну.

Его лицо осветилось улыбкой.

— Славный вы человек, товарищ учитель! Очень хороший. Только зря вы тратите время на меня. Не по мне эта учеба!

— А вы попробуйте. Другие тоже ничего не знали, а вы же видите, как у них дело пошло. Вы приходите сюда каждый вечер, разве вам не хочется стать грамотным? Как вы можете сидеть здесь сложа руки?

— Мне нравится здесь. Я рад за них, рад, что они учатся грамоте.

— Учитесь и вы!

— Не могу!

Раза два я не сдержался и, повысив голос, упрекнул его:

— Вы, видно, не хотите учиться! Да, да, вы не хотите учиться. В этом все дело!

Он не сразу ответил и помрачнел. Отвернув глаза и крепко сжав руки, он с трудом выдавил из себя:

— Эх, и еще как бы хотел я учиться… только не по мне учеба. И когда мальчишкой был, тоже учеба впрок не шла. Был глуп и туп. А теперь… Нет уж, напрасно все это…

— Только бы вам захотеть по-настоящему, дело пошло бы на лад.

Он не ответил мне, лишь махнул безнадежно рукой.

Рядом с ним, на той же скамье, сидел его самый близкий друг, конюх Ион Павел. Он был моложе Маноила, небольшого роста и с преждевременно постаревшим от тяжелой жизни лицом. Умный и сметливый, он был лучшим моим учеником. Я попросил его помочь мне. Он не задумываясь согласился, так как Маноил был ему ближе родного брата. Наша хитрость была очень простой, и маленькие барсучьи глаза Иона Павела заблестели от удовольствия при мысли, что мы обманем Маноила ему же на пользу.

Мы задумали разбудить в нем самолюбие, показать ему, как вчера еще неграмотные люди читают самые трудные тексты: газеты, сказки. И Ион Павел, работавший в госхозе под началом Маноила Лепэдату, больше всех подходил для этой цели. Чтобы не ударить лицом в грязь, Ион Павел усердно готовился, в свободное время приходил ко мне домой и два-три раза прочитывал выбранный нами текст.

Но наша хитрость оказалась напрасной. С радостным изумлением на лице Маноил Лепэдату слушал, как его друг, слог за слогом, растягивая гласные, спотыкаясь на незнакомых словах, но все же не срываясь, прочитал до конца коротенький рассказ о курице, высидевшей утенка. А когда его друг дочитал, он воскликнул с радостной улыбкой ребенка, наконец получившего долгожданную игрушку:

— Ай да Ион! Молодец! Здорово у тебя получается! И рад же я за тебя!..

И, еще раз отклонив все наши попытки убедить его, что и он в состоянии научиться читать, добавил с приветливой улыбкой:

— И здорово же ты соображаешь, Ион!

Я уже начал отчаиваться, но тут мне пришла в голову новая хитрость. Я написал длинную корреспонденцию в местную газету, рассказав об этом случае. К нам приехал работник газеты, который терпеливо и тщательно проверил все, что я написал. В результате этого посещения появился очерк, где он очень тепло отзывался об этом человеке, подлинном мастере своего дела.

Маноил Лепэдату внимательно прослушал очерк, безучастно взглянул на свой портрет, помещенный в газете, и сказал:

— Писать-то он умеет. Но стоило ли об этом писать! Подумаешь, великое чудо — выращивать добрых коней!..

На некоторое время я оставил его в покое, но, когда он, как всегда застенчиво, заходил в класс, я смотрел на него в упор, притворяясь сердитым. Он отвечал мне кротким, как бы извиняющимся взглядом и опять садился на свое место на последней скамье.

Один из моих друзей, работавший учителем в соседнем селе, посоветовал мне в порядке опыта заниматься с ним отдельно.

— Может быть, он стесняется других. Такие случаи уже бывали…

Тогда я пригласил его к себе домой. Карандаша он и тронуть не захотел, так что мне ничего другого не оставалось делать, как читать ему вслух.

Сначала я прочитал ему народные песни, собранные Александри[22]. Они ему понравились. Некоторые из них он попросил меня прочитать вновь. Отдельные строфы он повторял шепотом, очарованный их звучанием. Он спросил, не знаю ли я их мелодии. Я не знал.

— Жаль! — вздохнул он и задумался.

Так мы встречались с ним почти каждый вечер. Эти встречи стали привычными. Заметно было, что они доставляют ему какое-то особое удовольствие. Он радовался, знакомясь с новым, неизвестным ему до сих пор и в то же время чудесным миром книг. Но по-прежнему он оставался во власти какой-то легкой печали, выражавшейся лишь в грустной улыбке, во взгляде, каким он прощался со мной.

Как-то вечером я прочитал ему «Миорицу»[23]. Увлеченный музыкой стихов, я не обращал внимания на Маноила. Закончив чтение, я поднял глаза и увидел, что он, ничуть не стыдясь, вытирает струящиеся по щекам слезы. Тихим шепотом он повторял:

— Ты, овечка серая, серая, белая, что ты все блеешь?.. — Гм! Вещая овечка!

И попросил меня еще раз прочитать эти стихи. Тихим, густым шепотом повторял он их за мной до самого конца баллады. Время от времени его шепот прерывался глубоким всхлипыванием. Когда я умолк, он уже успокоился и прошептал, как бы извиняясь за свою слабость:

— Я в молодости тоже чабанил. И любы были мне овечки…

На следующий вечер он спросил меня, нет ли у меня чего-нибудь о лошадях. Я прочитал ему сборник «Военные кони» Тихонова. Рассказы ему очень понравились. Смеясь, он сказал:

— Верно! Правильно он о конях рассказывает! Они в самом деле такие! У каждого коня свой норов. Как и у людей. Разница лишь в том, что они кони. А песен о лошадях нет у вас?

Я порылся в своих книгах и сразу же в одном из сборников нашел старую гайдуцкую песню, в которой добрый молодец мечтает о том, «чтобы ждал его под вечер оседланный гнедко».

Услышав об «оседланном гнедке», Маноил по-детски обрадовался и даже засмеялся от удовольствия.

Он спросил:

— Там так и написано: «оседланный гнедко»?

— Конечно так! — И я показал ему пальцем эту строчку в книге.

Он долго, чему-то улыбаясь, вглядывался в книгу. Затем, взяв ее в руки, неловко и осторожно повернул ее, будто в руках у него было что-то очень хрупкое, и с явным сожалением вернул мне.

— И, говорите, там написано «оседланный гнедко»? Ну и дела!

Я не очень был уверен в том, что действую правильно, но просто не знал, что мне еще делать. У меня появилась надежда, что, пробудив в нем интерес к стихам и сказкам, мне легче будет перейти к азбуке.

В один из вечеров я прочитал ему «Дэнилэ Препеляк»[24]. Он был просто счастлив. Смеялся до упаду, хлопал себя руками по коленям.

— И нечистого вокруг пальца обвел! Ха-ха-ха! Самого сатану обманул, ха-ха-ха!

Хохотал и я, увлеченный его искренним весельем.

— …А ведь можно было подумать сначала, что он глупее всех, а он вовсе не был глупым…

— Он совсем неглуп, — подтвердил я. — Но в прежние времена так бывало. Все твердили, что мужик глуп как пень, вот он и поверил в это.

— Правильно! Вдолбили ему в голову, что он глуп!

— В конце концов он и сам поверил, что глуп. На самом деле он вовсе не был тупицей, а только неграмотным.

— Так оно и есть! Он только думал, что глуп, а на самом деле не был глупцом!..

Я не сразу разобрался в чувствах, вызванных в душе Маноила Лепэдату этими словами. Бывало, он часто повторял мои слова, когда я объяснял ему что-либо из прочитанного во время наших дружеских встреч; он твердил их с выражением школьника, повторяющего уроки.

Но на этот раз все было по-иному. Сидящий передо мной человек помрачнел, заметно было, что его мучает какая-то мысль. Но я все еще не понимал, какие мысли мучительно пробивают себе дорогу под его изрытым морщинами лбом.

Прошло еще два-три вечера. Мы прочитали еще несколько книг. Однако Маноил Лепэдату по-прежнему пребывал в каком-то мрачном, напряженном состоянии. Казалось, он хочет о чем-то спросить меня; он пристально, испытующе смотрел на меня, входя в комнату, когда я прерывал чтение, или прощаясь со мной… Иногда он порывался что-то сказать, но как бы проглатывал слова и, еле прошептав: «До свиданья!» — уходил.

В один из вечеров он все же задал мне свой вопрос. Без всякой связи с тем, что мы читали, он прервал меня посреди фразы:

— Товарищ учитель, может ли случиться, чтобы человек, сам по себе неглупый, считал, что он глуп?

Еще не понимая, куда он клонит, я ответил:

— То есть, чтобы все считали его глупым, чтобы он сам считал себя тупицей и чтобы он все же не был таким? Разумеется, это возможно.

— И такой человек может выучиться грамоте?

— А почему бы и нет? Он должен только выбросить из головы мысль о том, что он глуп, должен поверить, что он не глуп. Тогда ему не трудно будет учиться.

Мне уже было ясно, что его волнует, и я решил, как говорится, ковать железо, пока горячо.

Я положил перед ним тетрадь и сунул ему в руку карандаш.

— Нет, нет, — сказал он. — Не по мне учеба…

На следующий вечер он сам попросил меня показать ему буквы, помочь ему. Через несколько дней он принес тетрадь, всю исписанную крюками и спросил меня:

— Так хорошо?

— Хорошо, очень хорошо! Но когда вы успели исписать эти двадцать страниц?

— Сегодня ночью!

— Значит, вы можете учиться!

— Ну, крючки я еще могу! А вот как будет со словами?

Он стал писать и слова. Это был праздник, это была победа, когда он впервые написал:

— Ов-цы! Так?

— Правильно!

— Вот, еще раз: ов-цы, овцы. Хорошо?

— Хорошо!

— Ну-ка, еще раз.

С упорством ручья, пробивающего себе путь сквозь скалы, он заполнил при мне две страницы словом «ов-цы, ов-цы», спрашивая каждый раз: «Правильно?»

Он устал. Капли пота выступили у него на лбу. Оторвавшись наконец от тетради, он взглянул на меня, спокойно и счастливо улыбаясь:

— «Ты, овечка серая, серая, белая…» Помолчав немного, он опять спросил меня: — Я хорошо написал?

— Хорошо!

— Значит, я могу научиться грамоте? — Можете!

— Значит, я вовсе не туп?

— Нет, нисколько!

— Ай-яй-яй! Вот это хорошо; господи, как это хорошо! Постойте-ка, я еще напишу.

И он заполнил еще две страницы, прилагая огромное старание, вздыхая и в то же время улыбаясь.

Потом, бесконечно счастливый, он снова засмеялся и сказал:

— Вы мне покажете и остальные буквы?

— Конечно, покажу.

— Все покажете?

— Все!

— Ну и везет же тебе, Маноил!

И Маноил учился, учился упорно, вдохновенно, проводя бессонные ночи за тетрадью.

Вскоре он написал свое первое предложение. Это было несложное школьное предложение, вроде «Нику добрый».

Он тщательно выписал его, проверил букву за буквой, прочитал по складам и острием карандаша провел по каждому изгибу букв.

— Так хорошо? — спокойно спросил он меня.

— Очень хорошо!

Он серьезно выслушал мою оценку, думая о чем-то другом. Вновь и вновь писал это предложение, больше не спрашивая меня, хорошо или плохо он его написал. Затем встал и взялся за шляпу.

— Так вы говорите, хорошо?

— Ну как же, неужели вы мне не верите?

— Нет, вам я верю. Только теперь я пойду!

— Почему?

— Я иду сказать это ему.

— Кому? Что сказать?

— Иду к Мэйерушу. Он был моим учителем. Теперь он больше не учитель. Теперь он просто кулак. Я пойду к нему и скажу, что я не глуп, что могу выучиться писать и читать. Что я уже учусь!

Увидев удивление на моем лице, он пояснил:

— Мэйеруш все говорил мне: «Ты туп. Разве ты сам не видишь, что ты глуп? Пойдешь овец пасти! Не нужна тебе школа». И я пошел пасти овец. Это были его овцы. Все говорили мне, что я глуп. Надлаг — а я батрачил и у него — тоже все бранил меня: «Этот дурак Маноил». Все называли меня тупицей. И в конце концов я им поверил. А я вовсе не глуп. Теперь схожу к нему и скажу ему это! Спокойной ночи!

И он тихонько вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Перевод с румынского Л. Котляра.

Так вот до чего меня довели, хоть головой об стенку бейся! Я не шучу, а говорю вполне серьезно! Да и сам посуди. Ты меня знаешь. Человек я в здравом уме, уже поседел весь; семью нашу все уважают. Не мот я, не пью, не буяню… Единственно, чем грешен, — люблю цигаркой побаловаться. Как ты думаешь: стану ли я, Гаврил Сурду из Сэкэдате, глупости вытворять? Не думаешь! Правильно, товарищ: это делает тебе честь. Так знай: я и сам так считаю. Не помню, чтобы я дозволял себе какие-нибудь глупости с того самого времени, как женился. Холостяк — это, конечно, другое дело! Тогда, бывало, мы с парнями нет-нет, да и выкинем какой-нибудь номер. Хочешь, расскажу тебе об одной проделке? Как-то зимой взяли мы сани да и затащили их на самую вершину холма. Было нас около десятка парней, уселись мы в сани и понеслись в долину. Я так считаю, что даже иероплан за нами не угнался бы, — прямо стрелой летели по склону… Сначала, покамест сани еще как следует не разбежались, мы гикали, хохотали, а потом здорово струхнули. На середине пути перед глазами уже все мелькало. Иные выпрыгнули из саней, да так и остались лежать на снегу. Не сразу очухались. Остальные — человек шестеро — прямо ополоумели. Слетели мы под гору, проскочили через дорогу, пробили три плетня, — на наше счастье они были из тонких прутьев, — проломили стену какого-то сарая и врезались в кучу соломы. Уж не спрашивай, какой у нас был вид, когда нас подобрали люди. Одним словом, жалкий! С тех пор у меня навсегда отбило охоту кататься на санях.

Как я уже сказал, были мы тогда молодыми парнями. Даже в солдатах еще не отслужили. В эти годы человеку многое прощается. «Что с них взять?» — говорили про нас на селе. Но когда человек остепенится, обзаведется семьей, хозяйством, станет, так сказать, женатым человеком, тут уж он должен выкинуть из головы всякую блажь… Должен следовать испокон заведенному порядку: трудиться с зари до зари, отдыхать только вместе со своей жинкой, сидеть чинно в церкви, толковать с людьми в корчме или в примэрии, высказывать свое мнение о сельских делах… Так и я себя вел. Ни разу не был я посмешищем в глазах людей, боже избавь, не показывали люди на меня пальцем. Так и дожил мирно до седых волос. И детей вырастил. Ты их всех пятерых знаешь. Старший женился и сейчас работает здесь, в колсельхозе. Дочка, помладше, вышла замуж в соседнее село. Живет совсем неплохо. Третий… сын… Ну, с этим хлебнул я горюшка! И веришь, было бы не обидно, кабы не сам я его надоумил, своей дурной головой.

Ну, давай допивай свой стакан, да и мне надобно промочить горло… во рту пересохло… Скажи, хорошее у нас вино? А?

А теперь слушай дальше, времени у нас хватит, — ночь длинная, а спать сверх меры — не дело для хорошего хозяина… Так что побеседуем, коли выпала минутка покоя. А уж как придут бабы с посиделок, — прощай покой! Сам увидишь и услышишь: «Уже поели? Гаврил, корма скоту задал? Курятник запер? Ой, беда с тобой, не подровнял фитиль, смотри как коптит!..» Говорят так, для порядку, как будто без них Гаврил забудет подбросить сена в ясли, наколоть и принести дров, запереть все на ночь или бросить собаке кусок мамалыги… Ну, а коли видят, что не к чему прицепиться, сидят-сидят, покамест не надумают, чем бы тебя еще попрекнуть: «Ты вроде собирался зайти к этому, как его, к Георге, поговорить насчет колес; был?» А ежели не был, начнут пилить: «Вот ведь какой ты! Хочешь, чтобы весна застала нас с разбитыми колесами… Только ты один не знаешь, что, хороший хозяин телегу готовит зимой, а сани летом…» Напрасно будешь им говорить, что этот Георге уже несколько дней как простыл и лежит в постели. Они и не слушают. «Пускай хоть знает, что ты на очереди…» — скажут. Ну что ты с ними поделаешь? Пожмешь плечами и занимаешься своим делом. А когда человек встанет с постели, ты и скажешь ему о колесах.

Подожди чуток… И впрямь, может, правы бабы, — уж больно коптит этот проклятый фитиль. Э-э, куда же это они ножницы задевали? Для меня фитиль — самый лютый враг. Обязательно надо все время за ним ухаживать, все равно как за барышней какой. То ли дело, когда в селе ликтричиство. Нажал кнопку — и сразу светло как днем. Ни тебе дыма, ни запаха, и подправлять не требуется. Уж не знаю, когда и у нас так будет. Может, не дожить мне до того дня. А там кто его знает? Когда моим ребятишкам пришла пора идти учиться, мы все бились, чтобы построить у нас в селе школу. Еще до войны с трудом собрали деньги. Обещаний было тьма — и от префектуры и из министерства. Деньги мы все в банк откладывали. Потом грянула война, и тут уж не до школы было. Ну, а после войны ифляция, и сам сатана не разберет, что там еще творилось… Плакали наши денежки… Но вот в сорок восьмом году прибыл к нам в село наш депутат, рабочий из Клужа. Пробыл у нас около недели, и все что-то себе в книжечку записывал. В том же году, не прошло и нескольких месяцев, как нам утвердили фонды и материалы. И в два года школа была готова. Красивая школа с четырьмя большими классами и двумя поменьше… Пол паркетный… И библиотека, и канцелярия, и зал для гимнастики. Одним словом, — не школа, а заглядение! Мы и не мечтали о такой. Когда нам показали чертежи, мы даже усомнились: к чему, мол, нам такой дворец?.. Очень велик для нас: ведь мы не собирались открывать у нас в селе десятилетку. Депутат послушал нашу перебранку — никак мы не могли между собой столковаться — да и говорит:

— Эй, постойте, братцы, сколько у вас сегодня душ в селе? Около тысячи с лишним. Так… Теперь прикинем, — говорит, — и заглянул в свою книжечку. — В вашем селе, как видно из бумаг, раньше из сотни детей не меньше одной трети помирало еще до школы. Во время родов помирали, а еще больше после того. Правду я говорю?

Что правда, то правда. Да и сам посуди. У меня самого двое умерло в колыбели. Так что депутат говорит истинную правду. Редкий дом найдешь, где бы ни одного младенца не умерло.

— Мы, — говорил наш депутат, — бьемся теперь, чтобы снизить смертность. Так что детей из года в год будет все больше и больше. И тогда понадобится вам большая школа. Что ты тогда будешь делать, дед Аким? (А дед Аким больше всех разорялся.) Другую школу будешь строить? А не лучше ли сейчас построить, чтоб была хороша на пятьдесят лет вперед?

На том и порешили. А сейчас мы и сами довольны. Трудновато было, не без этого. Зато теперь у нас школа — первый класс! То-то и оно… Даже не верилось. Поэтому я и о ликтричистве не могу со всей твердостью сказать. Со школой один раз попал впросак — с меня хватит.

Уж такая у меня натура. Обязательно должен сам во всем убедиться. Отсюда все мои теперешние беды. Переругался со всеми домашними: с сыном, женой, с дочками. Давай выпьем еще по одной, можно и по две, ежели хочешь, и расскажу все по порядку. Сейчас придут наши балаболки с посиделок, начнут подушки взбивать, постель стелить и смотреть на тебя с таким видом, словно хотят сказать: «А не угодно ли вам прилечь?»

Как я уже тебе сказал, иногда мне просто хочется самому себе тумаков надавать. А все из-за чего началось? Прошлой зимой пошел я на вечер в наш сельский клуб. Шибко мне там понравилось. Есть у нас два учителя: один мужчина в летах, с сединой уже. Самостоятельный человек. Года три, как к нам приехал. А еще женщина, да, собственно, какая там женщина, — девчонка еще, и двадцати-то лет нету. Прямо из училища к нам прислали. Так этот самый учитель расстарался и сколотил у нас хор и театр. Учительница целыми днями все с молодежью возилась. Крутила, вертела ими, покамест своего не добилась. Показали они в клубе наши деревенские танцы: «кэлушарь», «бэрбункул», «бэтрыняскэ», свадебные хороводы… Чтоб меня бог покарал, коли вру, но мне самому хотелось с места вскочить и пуститься в пляс. Может, в самом Бухаресте такого спектакля не увидишь. Домой вернулся я малость навеселе, — пропустил там с приятелями по стаканчику, — и злой… Потому как весь вечер меня подзуживали наш секретарь и председатель колсельхоза.

— Ты, Гаврил, что-то все в хвосте плетешься. В колсельхоз не вступаешь, в дела общественные не вникаешь… Что с тобой? Видно, братцы, нашего Гаврилу старость начинает книзу гнуть.

Это председатель так сказывал. А секретарь, — мы с ним старые друзья, — говорит:

— Посмотрел на хор, не вижу Иоану, дочку нашего Сурду. Как это можно без Иоаны? Сами знаете — поет она, как соловей. Посмотрел на артистов — нет ни Тодераша, ни его сестры Замфиры… А как они пляшут, сами знаете. Отыскал я Иоану среди девчат. Глаза у нее прямо горят. Спрашиваю: «А ты почему, дочка, не поешь? Ни ты, ни другие ваши? Отвечает, а у самой голос дрожит: «Отец наш, — ты, значит, Гаврил, — не дозволяет. Не хочет, чтобы мы перед всем селом выставляли себя, как Строшнайдэр».

В тот вечер, товарищ дорогой, так надо мною насмехались мои приятели, что я аж зубами скрежетал от злости. Думаю, пойду домой и всыплю своей дочке, как бы дорога она мне ни была, такого перцу, чтобы навек отбить у ней охоту осуждать своих родителей. А у самого нутро на части разрывается: в душе очень хотелось, чтобы и мои дети были там наверху, на сцене и чтобы все село на них любовалось. «Нет, — думаю про себя, — еще поглядим, кто будет смеяться последним». И сам все на приятелей искоса поглядываю. А особенно зло меня взяло на этого Строшнайдэра, который ходил по проволоке, как по полу, каналья. И зачем я только упомянул его в разговоре со своими ребятами? Лучше бы оставить его в покое.

Значит, домой я пришел под хмельком и злой. Швырнул шапку на кровать, встал посреди комнаты и говорю:

— Так вот что, чертовы дети, с завтрашнего дня будете вы у меня ходить в клуб. И чтоб больше меня не срамили, что вы плететесь в хвосте, а то шкуру спущу!..

А эта самая Иоана смотрит на меня и хитро ухмыляется. Говорит:

— Ой, отец, а кто же будет прясть? Кто будет мешки ткать? Сам знаешь: у нас мешков-то нету… И конопля, и шерсть еще не прядены и…

— Я сказал! И чтоб больше ни слова!

Тут-то и начались мои несчастья. Стали мои дочки ходить туда, три вечера в неделю. А сын? Каждый вечер! Живем рядом с клубом, так что им сподручно. А тут еще жена ворчит, что даю дочкам волю одним шататься по ночам, что пойдут разговоры, да чего еще только она не приплела!

— Жена, придержи помело, — говорю, — слышишь? Ежели сами не поберегутся, напрасно ты им будешь заместо сторожа: все равно не усмотришь. Чего ты боишься? Как же ты их вырастила, скажи на милость, что приходится дрожать за них, а?

Как-то вечером зашел старший сын, Думитру, тот, что в колсельхозе. Все домашние были в сборе.

— Доброго здоровья, мать и отец.

— Присаживайся, Думитру. Как поживают жена, детишки?

— Спасибо. Все живы-здоровы.

Думитру, оказывается, пришел меня учить… Он, видите ли, как я слышал от людей, обязался и меня в колсельхоз затащить. Я, собственно, ничего против колсельхоза не имею. Мне до него ровно никакого дела нету. Говорят, там жизнь лучше, — может, и так, но мне и без него неплохо. Я хочу прожить всю жизнь так, как жили наши деды. Думитру говорит, что это середняцкое неразумение, замашки единоличника, что такие, как я, не дают хода хозяйству.

— Эй, парень, так или не так, а меня ты в это дело не вмешивай. Я тебе запрещал вступать в колсельхоз? Нет. Других останавливаю? Боже избавь! У каждого свои расчеты.

— Дождешься того, что сам будешь нас просить, чтобы мы тебя приняли.

— Это другой разговор. А до тех пор — подожди. Ну-ка, Иоана, принеси винца, выпьем с Думитру по стаканчику, потому что язык устал от этих разговоров. Вот такие дела, сынок. В другой раз не заводи об этом…

Детки у меня — как полагается. Думитру больше не заикнулся о колсельхозе. Выпили винца, поговорили, посмеялись — на том и разошлись. Когда он уже уходил, я силком набил ему карманы орехами — для внучат.

— На, возьми… Знаю, что у тебя у самого есть орехи, но эти от деда. Завтра пришли ко мне Ионуца снять мерку, все хочу сшить ему постолы по всем правилам. Отнеси им орехи да скажи, что от деда.

— Да не нужны ему вовсе постолы.

— Раз я обещал, не встревай. Кожа у меня есть — и сошью. Или, может, не дозволяешь?

— Да нет. Только сам увидишь, он все равно носить не будет.

— Это уж его дело.

Как видишь, с детьми своими я лажу, даже теперь, когда ушли они, улетели из родного гнезда. По правде говоря, живут они неплохо. Думитру человек серьезный, жена у него — дай бог каждому такую. Вот только в колсельхоз они вступили. Да и то, что плохого в этом, коли им так нравится.

За зимой пришла весна. Моего Думитру назначили бригадиром. Как-то он опять ко мне зашел и говорит, что читал и видел, как работают в других хозяйствах. И чтобы, значит, и я начал работать, как другие.

— Ладно, ладно, полезному можно поучиться. Посмотрим.

А Тодераш мне все уши прожужжал: давай, мол, отец, и мы сажать кукурузу квадратами, четыре раза окучивать, а потом какую-то там политизацию делать.

— Какая тебе еще политизация взбрела в голову? Оставь кукурузу в покое, вырастет и без твоей политизации.

— Поленизация, отец, — отвечает.

— Пусть по-твоему. Какая разница, один черт, и не приставай больше ко мне. Сорок лет уж копаюсь в кукурузе — ведь отец меня сызмальства приучил к работе, не баловал, как я вас. И урожаи неплохие собирали. Мало вам, что меня политизировали, теперь за бедную кукурузу принялись.

Работал я все лето, как и раньше. Урожай неплохой снял. А все-таки осенью, когда стали собирать урожай, понял я, что побил меня Думитру со своей бригадой. Святая правда. Я собрал около двух тысяч со своего гектара, они три с половиной тысячи с каждого со всех двадцати. Земля вроде бы одна и та же, да я в свою и навозу больше подкинул. Но этот каналья Думитру четыре раза окучивал свою кукурузу, ухаживал за ней, не то что я. Разве у меня было столько времени кукурузу обхаживать? Не было… Сено пошло, потом жатва, свекла, табак… Сам понимаешь, работы хватает.

Э… э… э… вот тут-то и пошли мои напасти. Наверное, за неделю до рождества понадобилась мне сермяга, и никак не мог я ее отыскать.

— Где моя сермяга? — спрашиваю у жены.

— Тодераш взял в клуб. Какой-то спектакль ставят. Надень что-нибудь другое.

— Даже не спросил меня, дьявол.

— А зачем ему тебя спрашивать? Он и сапоги взял, шапку, рубаху, ту, что тебе нравится…

— Что он — взбеленился, что ли?

— Успокойся. Он берет и приносит их назад всякий вечер.

Я и успокоился и даже забыл об этом. А перед Новым годом в День Республики[25] приносит мне Иоана приглашение. Написано от руки. Разрисовано. «Товарищ Гаврил Сурду… приглашаем Вас принять участие в вечере, организованном клубом села Сэкэдате по случаю празднования 30 декабря, дня нашей дорогой Республики».

— Пойдешь, отец? Приходи обязательно. Слышишь?

Как мог я не пойти? Не послушать, как поет моя Иоана? Уже тысячу раз говорили мне про нее, как она поет… Оделся я во что получше… обул ботинки… сапоги-то мои Тодераш забрал — и вместе с женой отправились в клуб. Там кругом флаги, цветы, картины, — очень даже красиво все убрали. А потом — я слушал мою Иоану! Своим ушам не верил. Как по радио. Все рты разинули. К нам с женой подошли учителя, поздравляют… Потом секретарь, все начальство, приятели. Я был прямо на седьмом небе. Даже если бы мне задаром корову дали, и то я не был бы так доволен.

Потом начали пляски показывать на истраде. Дюже красиво. В одной из пар была и моя вторая дочка Замфира.

— А что Тодераша нет? — спрашиваю Иоану.

— Он в спектакле.

— А, хорошо.

Снова уселся я на свое место, довольный. Скоро начался и театр… Про кукурузу, про сев и там о разных делах. Так вот, браток, как раз когда смеялся я от всей души, кого, ты думаешь, я увидел на сцене? Чтоб мне провалиться сквозь землю, — это был я, как есть я! И усы, и походка, и одежа — как две капли воды я, каким меня знало все село… Понимаешь, даже голос как мой. Матерь божья, все хохотали так, что стены ходуном ходили… А я то краснел, то бледнел, пот лил с меня градом.

— Это… Тодераш… да? — спрашиваю Иоану.

— Он, он, — отвечает мне чертовка, а сама хохочет без удержу.

— Ну ладно! Уж я с него спущу шкуру… Покажу, как насмехаться над родителями!

— Успокойся, отец. Вовсе нет тут никакой насмешки, — принялась уговаривать меня дочка.

А на истраде я рассуждал о политизации кукурузы, вспоминал о том, как было при дедах, шел на поводу у кулаков и не хотел прислушиваться к тому, что мне советуют коллективисты. Никак не остановится, чертов сын. Я весь вспотел и просто трясся от злости. А люди кругом смеются, как будто нарочно хотят меня позлить. Не только потому, что на сцене он меня изображал, а больше из-за шуток, что отпускал Тодераш. А я его уж не слушал, еле сдерживался: так и подмывало вскочить на сцену и отчитать их. Ох, а кончилось все подсчетом, кто какой урожай получил. Получалось, что я в дураках остался. Этот сатана, Тодераш, смотрит на мешки, качает головой, бормочет что-то под нос, скребет в затылке, ну точь-в-точь как я — есть у меня такая привычка — и заключает на такой манер:

— Хм… черт побери, оказывается и для кукурузы политизация на пользу. Выходит, надобно и мне ею заняться.

Три раза вызывали Тодераша поклониться публике. А мне что оставалось делать? Смеялся и я вместе со всеми, правда нехотя, но смеялся, не показывать же виду, что я злюсь? А в голове прикидываю, как мне Тодераша проучить. Для начала, думаю, задам ему хороших тумаков… Пришел домой, молчу. Слова не вымолвил, пока он не пришел. А я знал, что придет он не один, а с Думитру и с невесткой, — жена позвала их пообедать у нас.

— Тоадор, — говорю я сурово, — где же у тебя стыд? Родного отца на смех поднимать перед всем селом! Так, значит, я тебя воспитал?

— Отец, прости, если провинился перед тобой. Только я критиковал тебя за то, что ты не хочешь нас слушать. Ты сам виноват.

— Не тебе меня судить… Пошел вон!.. Чтоб тебя больше не было за моим столом!

Знаешь, сердце-то у меня доброе. Правда, немного крутоват бываю, но сердце доброе. Тодераш ушел. Остальные обступили меня и давай стыдить.

— Что ты сердишься? — напустился на меня Думитру. — Ведь на правду сердишься. Разве ты мне так не говорил? Говорил… Тогда чего же ты петушишься? Разве тебе помешали бы несколько лишних мешков кукурузы? Кабы ты нас послушался…

— Оставь меня в покое со своими советами! Дожил, дальше некуда: яйца курицу учат!

В тот вечер еда мне в глотку не шла, хоть приготовила жена такую курицу, что индюку под стать.

Вскорости узнал я, что мой Тодераш получил хороший нагоняй от секретаря… Что, мол, не надо было заходить так далеко, что агитбригада не пугало и не имеет права насмехаться над людьми. Мой парень ходил как в воду опущенный, а я, чего греха таить, радовался и посмеивался над ним.

Однако ж история с политизацией даром не прошла. Я посмеивался над сыном, а мне самому проходу не давали. Вот потому-то я и готов биться головой об стену. А пуще всего ко мне приставали те, кто уже вступил в колсельхоз. Есть у меня там приятели.

— Эй, брось все к черту, давай, Гаврил, к нам. Вместе будем кукурузу политизировать… Придешь, а? Нам такие люди надобны…

Я — ни в какую. Ни за что на свете. Но нет мне больше покоя. А дети не иначе как сговорились доконать меня. Знаю, кто у них самый главный запевала. Думитру, бригадир! Это он всех подстрекает. И дня не пройдет, чтобы Тодераш не донимал меня колсельхозом.

А дочки, — те все: хи-хи-хи! Не поверишь, даже Ионуц, мой внучок, которому я постолы хотел сшить, и тот всякий раз, как придет, пристает:

— Дедушка, ты правда в колсельхоз вступаешь?

— Кто тебе сказал? Обманули тебя, внучек.

— Да… обманули, это дядя Сэлэвэстру, председатель, сказал.

— Твой дядя Сэлэвэстру? Нашел председатель кому сказки рассказывать. Ай-ай-ай!

— Он меня и стишку выучил.

— Да ну? Давай расскажи.

Уж лучше бы я молчал! Начал Ионуц лепетать о таком трусе, как я, который всего боится, ничему не верит и под конец остается ни с чем. А ведь не зря в народе говорят: воды бояться — рыбки не видать. В конце стишка прямо говорилось о деде Гавриле из Сэкэдате, обо мне то есть, что я бью себя в грудь и зарекаюсь вступить в колсельхоз… лучше голодным буду сидеть.

Я аж почернел. Поверишь, даже замахнулся на Ионуца. Видишь теперь, до чего меня довели. Готов был поднять руку на самого дорогого внука! Ребенок даже не шелохнулся, так и замер от удивления… Тут я опомнился, погладил мальчонка по головке и рассмеялся. Узнал у него, что опять-таки Тодераш научил его вместе с дочками.

Вот теперь ты сам посуди, разве не заслужил я хорошей взбучки? Кто их надоумил, коли не я сам? Сам, сам я, Гаврил Сурду из Сэкэдате. Потому-то я и зол на себя так, что хоть головой об стенку бейся!.. Сам на себя беду накликал. Что тебе еще сказать? Придется вступить в колсельхоз, а то нет мне покоя от детей, от всей семьи. Вступлю. Хуже не будет… По Думитру вижу, что не будет худо. А ты что скажешь?

Ну, давай выпьем еще по стаканчику. Сейчас придут бабы с посиделок, тогда конец нашей беседе. Скажи мне по чести, ведь правда, неплохо мне будет в колсельхозе. Правда?

— Товарищ секретарь, сначала выслушай меня, а потом можешь меня пропесочить по всем правилам, коли найдешь нужным. Не знаю, сколько времени я еще буду председателем колсельхоза, но думаю, что до своей замены я успею изувечить какого-нибудь инспектора, какого-нибудь барчука в непромокаемом плаще с портфелем, или же разбить телефон, что у нас в селе, или… черт знает, что я еще могу натворить!

Видишь, уже вечер. Девять часов вечера, и у меня голова того и гляди лопнет, не иначе. А ты знаешь, товарищ секретарь, что я успел сделать за нынешний день? Знаешь, почему это я в такой поздний час торчу здесь, в районе? Нет, не знаешь! Поэтому-то я и зашел к тебе, чтобы рассказать. Хоть душу малость отведу, приду в себя. А потом посоветуй, что мне делать.

Нынче встал я чуть свет, в половине четвертого; петухи только-только заголосили. Оделся побыстрее, но тихо, чтобы детишек не разбудить. Жена все-таки проснулась, хоть спит она у меня как убитая. Все меньшой ее мучает: у него зубки прорезываются.

— Ох, что это ты, Тоадор, — говорит она, — так рано собрался? Возьмешь что-нибудь перекусить?

— Нет. Вернусь часа через два. Приготовь что-нибудь к тому времени.. А потом займусь делами. Дел столько, что даже не знаю, за что браться. Часа через два жди!

Сказал: через два часа. А теперь посчитай, сколько часов прошло с нынешнего утра: восемь — до двенадцати и после двенадцати еще девять — семнадцать, тютелька в тютельку. Два часа на обратную дорогу — вот тебе все девятнадцать из двадцати четырех! А завтра мне надо на рассвете быть в поле: начинается жатва. Правда, мне всего тридцать лет, так что выдержу. На это не жалуюсь. Меня другое беспокоит.

Так вот, выхожу я из дома, захожу за зоотехником. Он уже ждет меня. Старательный у меня зоотехник! Идем на скотный двор взглянуть, как идет подготовка к дойке коров — массаж, чистота, — все как полагается. Смотрим, как дела идут, помогаем, как вдруг является ночной сторож правления.

— Товарищ председатель, приехал инженер из Бухареста и просит тебя зайти в правление.

— Не знаешь, что ему от меня понадобилось?

— Насчет севооборота.

— Пускай поговорит с агрономом…

— Агроном уехал к себе в МТС: что-то с жатками не ладится..

— Ну ладно, значит все-таки уехал домой, хотя говорил, что не может. Скажи, что сейчас приду.

— Там еще телефонограмма есть.

— Оставь.

Я тут же пошел в правление, чтобы быстрее закончить дела с инженером из Бухареста. Потом мне надо было заглянуть, как идет уборка гороха, оттуда в овечий загон, а уж потом домой поесть. Инженер начал меня расспрашивать, требовать разные бумажки, стал их крутить-вертеть. Я просто кипел от нетерпения, а уйти нельзя.

— Товарищ инженер, — говорю, — ты из министерства и знаешь свои обязанности, но и у меня есть свои. Твой севооборот может подождать, а у меня начало уборки. Нет у меня сейчас времени заниматься севооборотом. Подожди нашего агронома, а до той поры делай, что тебе вздумается. Можешь прогуляться, можешь отдохнуть, — вот тебе ключи от комнаты в доме для приезжих. Или поухаживай за кассиршей, — ты молодой, и она молодая. А меня оставь в покое. Давай подпишу тебе командировку, что пробыл у нас двое суток, а я пошел, — у меня дела: надо посмотреть, как идет уборка гороха.

А он весь побагровел и закипел:

— Товарищ председатель, как ты со мной разговариваешь! Я — представитель Управления сельскохозяйственных кооперативов министерства и…

Тут я подумал, что человек, верно, устал, и взял малость помягче:

— Ты человек или не человек? Можешь ты понять меня?..

— Я-то понимаю, да что я могу поделать? — отвечает. — После обеда я должен быть в Кырлибабе, завтра в Извоареле, послезавтра в Фырлишине, а на следующий день в Бухаресте. Ты хочешь, чтобы я разорвался на части или чтобы меня прогнали со службы?

Побыл я еще с ним немного, а потом извинился по-хорошему и смылся в овощеводческую бригаду. Не успел я поговорить и десяти минут с бригадиром, как вижу Нистора, парнишку из нашей футбольной команды. Бежит будто на тренировке.

— Товарищ председатель, к телефону, из района. Прямо сейчас. Ожидают у аппарата.

— Кого это черт угораздил встать в такую рань?

— Из финансового отдела.

— Опять! Вот сумасшедшие! Который час? А, шесть с половиной. Как раз у них начало рабочего дня. Ладно, иду.

Говорю бригадиру, что скоро вернусь, и бегу вместе с Нистором. А бегу, потому как знаю, что речь пойдет о запутанных финансовых делах. Сам дьявол не разберется, кто виноват в этой путанице. Зато я должен разобраться, а то попаду за решетку. И дело-то ясное как божий день, но эти бумажные души затеряли какие-то документы и целых два месяца мне из-за этого не дают ни минуты покоя. Прибегаем. У телефона сам начальник финотдела.

— Тоадор, садись в поезд, забирай с собой все дела, счетовода в придачу и дуй к нам — в район.

— Нынче никак не могу, — лопни мои глаза!

— Обязательно… Еще вчера из области нас запрашивали по телефону по этому делу… Так что приезжай во что бы то ни стало.

— Не могу, не слышишь, что ли? — зарычал я в трубку. — Мне надо убирать хлеб, а вы тут со своими бумагами на мою голову!..

— Смотри, дело твое. Можешь рычать, сколько тебе угодно. Но учти, до установления истинного виновника вся ответственность на вас. А мне не хотелось бы навещать тебя в тюрьме.

Что мне оставалось делать? Смотрю на часы — семь. Поезд — через двадцать минут. Пока я говорил по телефону, у правления остановилась машина из районного комитета партии. В ней сидит заведующий сельскохозяйственным отделом вместе с каким-то молодым человеком.

— Эй, доброе утро, Тодерикэ. Как дела? Что нового? Уборку начали или нет? Со мною товарищ из центральной газеты. Из «Скынтеи». Хочет написать о вас.

— Товарищ Сырбу, сейчас у меня нет времени даже взглянуть на него, не то что побеседовать. Лечу в район. Счетовод, ты готов? Живо, а то опоздаем на поезд.

— Почему ты не едешь на своем грузовике? — спрашивает Сырбу.

— Что? Сейчас? Подумай сам, куда мне важнее сейчас послать в первую очередь грузовик? Дай мне твою машину. Я тебе тут же назад пришлю.

— Никак не могу. Мне надо все полевые станы объехать.

— Ясно. Поехали, счетовод!

Оставили мы их одних, — пусть разбираются как сумеют. На станцию прибежали к самому отходу поезда. Едва поспели купить билеты. Ну, а о том, чтобы забежать домой, сказать жене, что поесть мне некогда и перехвачу что-нибудь в районе, нечего было и думать. Всю дорогу со счетоводом приводили в порядок документы. В тысячный раз просмотрели их с начала до конца, — все ясно как день! Только для финотдела они — темный лес!

— Если и на этот раз не удастся им все объяснить, — говорю я счетоводу, — тогда сам, по своей золе, пойду к прокурору и попрошу, чтобы меня арестовали.

В четверть девятого мы были в финотделе. Входим к тому, кто нас вызывал. Никого!

— Где товарищ Скарлат?

— Его вызвали в райсовет. Присаживайтесь. Минут через десять вернется.

Вместо десяти минут прошли все полчаса: все с минуты на минуту придет. Я чувствовал, что мое терпение вот-вот лопнет. В пятый раз спрашиваю секретаршу:

— Скажи, пожалуйста, кто его вызвал?

— Не имею представления.

— Поищи его, будь добра. А то здесь на огне котел с водой. Если ему дать еще кипеть, он взорвется, и тогда беда этому помещению. А котел — это я!

Секретарша обзвонила все места. Ответ один: нет и нет. Наконец, когда я уже потерял всякую надежду, заявился Скарлат, красный как рак, шляпа на затылке, отдувается.

— Какая сегодня жарища!.. Зашел кружечку пива выпить, чтобы охладиться…

— Кружечку пива?! А мы здесь тебя ждем как проклятые…

— По дороге, браток, забежал на одну минутку. А в райсовете вы меня не искали? Разве вам не сказали, что я в архиве?

То ли в шутку, то ли всерьез отвечаю: мол, не думали, что он так скоро попадет туда.

Сели за работу. Все вроде ясно. Может, проверим наш расчетный счет? Пошли в банк. Счет — не подкопаешься. Опять в отдел. Опять все бумаги просмотрели. Скарлат их вертит и так и сяк, потом кладет на место. Оно, конечно, ведь речь идет о деньгах, а деньги — самое дьявольское изобретение человека. Чтоб они в огне сгорели! Так и не удастся, наверное, мне дожить до того времени, когда не будет никаких денег. Натуральный обмен: я тебе воз пшеницы, ты мне — вагон бумаги; я тебе килограмм брынзы, ты мне — сотню болтов. Привет! Будь здоров!

Так мы порядком над бумагами просидели. В одиннадцать часов звонит телефон. Секретарша зовет меня. Звонят из села.

— Товарищ председатель, — слышу в трубке голос агронома, — я только что приехал из эмтээс. Говорят, что не могут нам дать другие жатки.

— Что, нет жаток?

— Есть, но они запланированы в другое место, и нельзя менять план. Ты в районе, поднажми на них. У них есть жатки, которые только через десять дней пустят в ход. Пусть пока дадут нам, а за это время мы окончим уборку.

— Хорошо. Закончу здесь и зайду в райсовет.

Но вижу, что в финотделе нам скоро не отделаться, и говорю товарищу Скарлату:

— Послушай, я тебе дарю нашего счетовода. Держи его здесь хоть до конца его дней, а меня освободи. Ведь у меня уборка, и не хватает жаток. Мне надо срочно в райсовет. Потом, — говорю, — у меня со вчерашнего вечера во рту ничего не было, и смотри, как бы я не начал грызть твой стол вместе с делами… Хорошо? Если надо будет, найдешь меня в райсовете.

Как я обрадовался! Наконец-то я смогу заняться тем, что меня мучает и о чем у меня душа болит, — уборкой. Зашел в пивную, проглотил в два счета пару колбасок, полбулки и кружку пива. А сам все думаю о нашем бедном счетоводе, который не имеет такого счастья.

Оттуда иду в райсовет. Захожу к начальнику отдела Милотину, вы его знаете…

— Ничем не могу помочь, дорогой. Нет у меня жаток. Откуда я их возьму? Если бы я был волшебником, как в сказках, то обратил бы себя в жатку. Работайте на тех, что вам выделены. Хотите, чтоб я других оставил без всего?

— Дай нам те, что стоят без дела, и через неделю мы закончим уборку.

— А если поломаются?

— Если… если… А может, и не поломаются. А если даже и поломаются, то за ночь можно отремонтировать.

— Хорошо. Я согласен. Разумеется, если согласится директор эмтээс.

— Давай я ему позвоню.

— Звони.

Директор куда-то уехал. Звоню в колсельхоз и говорю агроному:

— Бери дрожки, грузовик, хоть на самолете лети, но найди директора эмтээс и делай с ним что хочешь, — проси его, колоти, души, — только бы он дал нам жатки. Райсовет согласен.

Тут я с облегчением откинулся на спинку стула. «Хорошо, — думаю, — что хоть это дело сделал».

Но не зря поговорка есть: не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Не успел я перевести дух, как опять звонит телефон.

— Да, председатель здесь, — отвечает товарищ Милотин и протягивает мне трубку.

— Алло, да, это я.

И кто бы, вы думали, звонил? Военный комиссар. Помнишь, я говорил, что утром получил телефонограмму? Запрашивали характеристику на одного парня из нашего села. К награде или к повышению, что ли, его представить решили. Ну вот и понадобилась характеристика. И как можно быстрее.

— Товарищ капитан, — умоляю, — дайте мне хотя бы отдышаться. Мне сейчас не до характеристик. Ведь земля не провалится, если я завтра ее напишу.

И я положил трубку, как он там меня ни упрашивал. Вышел от Милотина и иду подменить счетовода, думаю, он, наверное, с голоду умирает. До окончания рабочего дня оставалось полчаса. Прихожу, — счетовод один. Вид у него понурый.

— Ну, как? — спрашиваю.

— Плохо.

— А что?

— Как видишь. Скарлат вроде уже разобрался в нашем деле, но и к нему нагрянула какая-то проверка сверху, не знаю, по какому вопросу. Сказал мне подождать. Вот я и жду.

— Пойдем пообедаем. К черту все бумажки. Сложи их, и пошли. Придем после обеда. Они еще будут работать.

Не успели мы выйти, как опять звонит телефон. А телефон, по-моему, — это еще более дьявольское изобретение.

— Тебя, председатель.

— Ох!..

У телефона агроном. Он поехал верхом в МТС. Разыскал директора, где-то его откопал.

— Директор ни за что не хочет давать жатки. Говорит, пускай Милотин ему даст письменное указание. Без бумажки перед самим господом богом не склонится. Мол, опять район вмешивается и меняет ему план. Сходи к Милотину, проси его, колоти, души, — только добейся от него нужной бумажки.

— Ладно, — говорю как приговоренный к смерти. — Так и быть! Схожу еще раз к Милотину.

Возвращаюсь к счетоводу и говорю, что не могу с ним пообедать, что с жатками, черт бы их побрал, ничего не получается. Черные от злости, спускаемся по лестнице. Навстречу нам, перепрыгивая через пять ступенек — младший лейтенант.

Вышли на улицу. Закурили. И тут слышу сзади голос:

— Не вы ли председатель из Оарбы?

Поворачиваю голову и вижу младшего лейтенанта, запыхавшегося и взмыленного как лошадь, того самого, которого мы встретили на лестнице.

— Я председатель, — отвечаю.

— Товарищ председатель, разрешите представиться! Младший лейтенант Аксенте Визитиу! Приказ от капитана не возвращаться без характеристики. Так что, прошу, не подводите меня. Срочно нужно. Сами знаете, как в военном деле. Пошли к нам. Там быстро напишете, подпишете, — через десять минут все будет готово.

Говорю счетоводу:

— Задержи Милотина, пока я не приду. Если он не захочет сидеть, хоть ноги ему переломай, что хочешь, то и делай, только чтобы он никуда не ушел! Видишь, люди пропадают без характеристики!.. Пошли…

Возвратившись из военкомата, вижу, что счетовод поджидает меня на скамеечке у входа, в тени. Я сразу понял, что дела плохи.

— Нет Милотина. Исчез. Растаял. Что будем делать?

— Давай перекусим, — говорю я, — чтобы его утешить, хотя есть мне хотелось, как мертвому танцевать. Через силу выпил кружку пива. А счетовод все заправляется и меня потчует. Я же чувствую, что вот-вот лопну от злости. Да и как не лопнуть, товарищ секретарь, когда у меня на носу уборка, а мне приходится терять такой дорогой, можно сказать золотой день, в районе, и сам не знаю, по чьей милости. Приходится торчать в пивной с кружкой пива перед носом. А кругом люди веселятся, и нет у них никаких забот.

Всю вторую половину дня я гонялся за Милотиным. И дома его искал. Жена не знала, куда он пошел. Может, взял удочку и под видом, что едет куда-то по делам, уселся где-нибудь под тенистой ракитой и пялит глаза на воду. Есть у него такая привычка!..

Вот так и прошел мой сегодняшний день. Поэтому я тебя и побеспокоил, товарищ секретарь. Прошу мне помочь. У товарища Скарлата нет пшеницы на полях, но у него тоже свои обязанности. Капитан тоже свой долг выполняет, а то, что он попросил у меня, — сущий пустяк. А что мне делать с жатками? Зачем директору МТС обязательно нужна бумажка? Что он — не верит мне, нам?.. Я виню Милотина, а может, он и не виноват?

Но кто же виноват, что я даром потерял целый день? Я сам? Может, я не умею правильно использовать время. Я все-таки думаю, было бы лучше, если бы меня оставили в покое до окончания жатвы. Чтоб не звонили мне по телефону, чтоб не донимали меня разные инспекторы! Чтоб не отрывали меня и дали возможность заняться хозяйством. А как закончу уборку — пусть все наваливаются на мою голову! Это другое дело. Тогда пускай делают со мной что хотят. Тогда я буду встречать их с хлебом нового урожая.

Вот такие дела, товарищ секретарь. Прости меня, ежели я оторвал тебя от дел, но, сам знаешь, я только в райкоме успокою свою душу. Мог ли я не зайти к тебе и не рассказать о своих напастях? Знаю, что отсюда я выйду с новыми силами. Будь добр, который теперь час?

Перевод с румынского П. Павлова.

Молдавский фронт проходил по гребням бесконечных отлогих холмов, опустошенных войной, выжженных солнцем. Налево от наших позиций брустверы тянулись насколько хватало глаз в сторону Хелештиень и поймы Серета, а направо их извилистая линия поднималась к Тыргу Фрумос, шла вдоль железной дороги прямо к Подул Илоий и Яссам. Кругом вся земля была изрезана траншеями, разворочена снарядами, испещрена глубокими желтоватыми окопами, где временами сверкала на солнце сталь штыков.

Долина между нами и советскими частями, которые окопались на возвышающихся перед нами холмах, была нейтральной зоной — пустынный и проклятый порог смерти. Охранялась она надежно; птица и та не осмелилась бы пролететь над ней.

Стояло сухое жаркое лето. Воздух накалялся, едва всходило солнце, и лишь к вечеру наступала легкая прохлада. Хлеба у подножья холмов пожелтели у нас на глазах и понемногу осыпались. А в низине близ реки они взошли вторично и поднимали свои зеленые стебельки, тесно сплетаясь с повиликой и осотом. На хилой кукурузе с сухими, скрученными в трубку листьями торчали тонкие и жалкие недозрелые початки. Земля под ногами рассыпалась, ветер поднимал облака белесой глинистой пыли, оседавшей на холмах и окутывавшей позиции. Ужасы войны и засуха проклятием висели над этим краем в тот август 1944 года.

— Наказанье божье, — пугал нас Чоча, один из бойцов нашего отделения. — Вот оно, светопреставление!

Когда бушевал яростный ветер, застилая воздух пылью, жадно высасывая влагу из земли и сжигая нивы, он, Чоча, сгорбившись в глубине ямы, начинал креститься и бормотать молитвы. Он делал то же самое, когда свирепствовали русские пушки и «катюши», частым стальным дождем поливая наши позиции слева и справа. Тогда он доставал и читал синеватую засаленную книжицу, подаренную ему одним из священников, которые все чаще показывались на передовой, держа в одной руке большой серебряный крест, а в другой — посох и думая лишь об имуществе, оставленном за линией фронта.

— Чоча, помолись и за нас! — кричали мы ему с усмешкой.

А он, обидевшись и прищуривая глаза, угрюмо оглядывал всех, затем, как в исступлении, снова начинал молиться, забывая обо всем на свете. Никто не мог вырвать Чочу из оцепенения, пока не кончался налет или не стихала буря. Его круглые, бесцветные глаза оживлялись и мерцали каким-то внутренним, непонятным для нас светом.

— О чем ты больше всего молишься, Чоча? — спросил я его недавно.

— Сам знаешь, — прошептал он, с опаской посмотрев кругом.

С того дня Чоче было поручено доставлять на передовую воду, еду и боеприпасы. К обеду я собирал фляги шести бойцов, оставшихся в моем отделении, продевал сквозь ручки ремень и передавал связку Чоче. Он забрасывал их на плечо и, пройдя по траншее, сворачивал в кукурузник, начинавшийся за нашими позициями.

В низине за холмом, позади наших позиций, где змеилась линия фронта, в ракитнике стоял колодец с журавлем. Около него толкались в очереди за водой посыльные всех румынских и немецких частей, скопившихся на участке в несколько километров. Иногда, чтобы добраться до воды, пускали в ход локти и брань. Поэтому Чочу отправляли до обеда, когда народу было меньше, да и вода почище. И все-таки последние дни то, что он приносил, скорее напоминало грязь, чем воду. В глубине колодца иссякли родники, днем и ночью высасываемые сотнями и тысячами людей. Иногда мы оставались и без воды, так как Чоча был неповоротлив и его всегда опережали другие. Я уже думал, как бы сменить его и послать за водой другого, но нас осталось слишком мало, и трудно было кого-нибудь подобрать: у каждого имелось свое задание в боевом расчете отделения. Впрочем, лучше, что его не было с нами. Своими причитаниями и поклонами во время боя он только мешал бы нам, лишая нас мужества. А это могло довести нас до военного трибунала.

Между тем на передовой стояло затишье. Мы уже с неделю лежали на кукурузном поле, где неподалеку в ложбине, ведущей к русским позициям, был зарыт пулемет. Участок нашего батальона простирался влево, стрелой вонзаясь в гребень холма. По соседству справа стояли немецкая пехота, танки. Нам было поручено охранять ложбину, чтобы русские не пробрались между нами и немцами и не проникли в тыл.

Днем нельзя было и шевельнуться. Поэтому отсиживались кто как — в окопах, меж кочками, стараясь не думать о еде и питье, одурманенные горячим дыханием кукурузы. В темноте вылезали из окопов, дурачились, чтобы поразмять кости, собирались вокруг котелка. Ели медленно, не спеша, зная, что ждать повара придется долго, до следующего вечера. После ужина у пулемета оставались Нана Георге и Жерка Константин; все остальные уходили за кукурузой.

В одной стене окопа руками Чочи было выдолблено что-то вроде очага, где можно было незаметно, не опасаясь русских, разводить огонь. Пока он расхаживал по полю, набивая свой вещевой мешок сморщенными початками с мелкими редкими зернами, мы накаляли глиняные стены очага, сжигая кукурузные стебли, срезанные штыком. Кое-как очистив очаг от золы, мы бросали туда принесенные початки. Мой земляк Пынзару, старый служака, ловко переворачивал их шомполом винтовки, пока они ровно подрумянивались со всех сторон. Готовые он выбрасывал нам. Сидя вокруг ямы, мы ловили их на лету, сдували с них золу и жадно грызли. Временами Пынзару накладывал початки в каску для пулеметчиков.

Наевшись досыта кукурузы, мы выпивали остатки воды из фляг и посылали Чочу на колодец снова их наполнить. Пынзару, тут же забрав каску, направлялся к пулеметчикам угостить их еще теплыми початками.

В кукурузе оставался я и Кэлин Александру — невысокий чернявый парень из Бэрэганской степи, молчаливый и робкий. Кэлин был самым юным в отделении; боевое крещение получил здесь совсем недавно. Он очень боялся и сильно о чем-то тосковал. Во время боя я старался по возможности держать его возле себя.

Растянувшись на спине, мы смотрели на звезды и чутко прислушивались к молчанию ночи. Между нами и русскими простирались темнота и тишина ничейной земли. Изредка раздавался стрекот пулеметной очереди, одиноко гремели безответные выстрелы пушек. Немцы стреляли вслепую, видно, чтобы подбодрить себя.

Мы ждали, пока все успокоится. Понемногу стихал и металлический шорох кукурузных листьев. И когда снова наступала тишина, я бесшумно подползал к Кэлину, желая послушать его красивый голос.

— Санду, — ласково просил я его тогда, — спой, друг, что-нибудь!

Не стоило большого труда его уговорить. Подложив ладони под голову, он начинал. Пел он грустные, тоскливые песни, пел так нежно и так трогательно, что трудно было удержать слезы. Сначала слышался едва различимый напев, он был тише самого дыхания земли, словно рождался из глубокого безмолвия фронтовой ночи. Незаметно усиливаясь, напев переходил в песню, дрожащую и печальную, звучавшую все громче. Это был живой зов души, измученной тоской и ожиданием. У меня не хватало духу расспрашивать его, песня сама говорила за себя:

Мы опять все в поле. Песня Кэлина Александру собрала нас. Чоча вернулся с флягами, наполненными водой, и присел, опершись локтями о бугорок, послушать песню. Вместе с Пынзару приходил капрал Нана, оставив одного Жерку у пулемета, прикрывавшего ложбину. Они устраивались рядом, следя глазами за далекими звездами. Одни и те же мысли бродили в голове: осточертела война. Сердце безжалостно скребла когтями тоска по дому, по близким. Песня гасла.

— Проклятая война! — цедил сквозь зубы Нана. — Скоро ли будет конец?

Остальные молчали. Мысли, не находившие ответа, бередили душу.

Темное небо становилось таинственным. Лишь со стороны немцев изредка сверкали в темноте огоньки трассирующих пуль или ракет. Только эти вспышки напоминали нам о фронте.

На нашем участке днями, неделями господствовала могильная тишина, тревожившая нас своей неопределенностью. Мы чувствовали близость развязки. В августе 1944 года в воздухе таилось что-то тревожное, угрожающее. Царившее затишье предвещало скорое избавление. Еще долгое время мы искали ответ на вопрос, который каждый вечер бросал Нана.

— Кому из, нас нужна эта война? — спрашивал он гневно и яростно.

Его слова звучали грозно. В ночной тишине, казалось, слышался скрежет его зубов. Приподнявшись на одно колено, сверля нас глазами, будто мы были виноваты, он кидал нам: «Зачем мы воюем?» Мы все страшились ответа. Но его вопрос падал камнем в наши сердца, и понятно почему: в начале войны вряд ли кому из нас приходило это на ум, теперь мы боялись одного — как бы нас не подслушали. Потянув Нану за рукав, я вел его на край поля.

— Нана, пойми, что ты говоришь! — пытался я его образумить.

Он меня понимал, но, не владея собой, о чем-то просил, шептал дрожащим голосом, плакал:

— Ситару, друг, больше не могу! Не могу, и все!

Сжав крепкими руками голову, он долго вздыхал, жестоко страдая.

В одну из таких ночей, когда Нана особенно горячился, я схватил его за руки и, подталкивая, вышел с ним в поле. Мне казалось, что его душит и одурманивает запах перепрелой кукурузы, беспокойное затишье, которого не было на других участках фронта. Мы вошли в траншеи, спустились в ложбинку на наблюдательный пункт, где стоял пулемет. За ним увидели Жерку Константина.

— Посмотри-ка на него! — прошептал все еще взволнованным голосом Нана. — Он считает, что выполняет свой долг, и будет стрелять, не задумываясь…

Шорох наших шагов насторожил Жерку. Он схватил пистолет и начал пристально вглядываться в темноту. Я покашлял, как обычно, чтобы успокоить его, и живо прыгнул к нему в окоп.

— Что нового, Жерка? — спросил я. — Что слышно?

— Ничего хорошего, господин сержант… — испуганным голосом ответил Жерка. — Вот фронт зашевелился… послушайте!

Мы тут же, опершись локтями о край окопа и приложив ладони к ушам, стали прислушиваться. Ночная тишина вначале казалась по-прежнему нерушимой. Но все же немного спустя обостренный слух уловил какой-то неясный гул, идущий снизу, из долины, словно неумолчный шепот земли. Далекое, едва различимое движение тонуло в мнимой тишине. Где-то вдали приглушенно топтали землю сотни и тысячи ног, скрипели колеса, лязгали и гудели моторы. В ту ночь советский фронт обрел новую тайную жизнь, вселяющую в душу беспокойство и страх. Стоя во весь рост в окопе, я словно слышал глухой треск льдов, рушившихся под натиском прибывающих вод — предвестников близкой весны.

Охватившее меня оцепенение прошло, я резко повернулся к Жерке и прошептал ему:

— Иди отдохни… а мы останемся!

Когда тень Жерки слилась с темнотой и его шаги затихли, я прижался к Нане, и мы стали снова прислушиваться к далекому гулу земли, доносившемуся с русских позиций.

— Ну, что ты скажешь? — стал я выпытывать у Наны немного спустя.

Он долго не отвечал, о чем-то задумавшись.

— Понял, — наконец проговорил он. — Что-то случилось! Иначе быть не может! Видно, они готовятся!

Мы еще долго стояли, прислонясь к брустверу, жадно ловя непрерывное, загадочное гудение земли. Казалось, против нас холм незаметно скользит, и что-то тихо шепчет неподвижный воздух. Это было похоже на обман слуха, на смутные голоса природы, так как в темноте, застилавшей русский фронт, не было слышно ни малейшего шороха и не видно ни единого огонька. Все кругом окутывала темная ночь; ветер стих. Только звезды мерцали над нами в вышине.

— Ситару, — пересилив себя, заговорил Нана, пристально глядевший в сторону советских позиций. — Ты не забыл, нет? — добавил он шепотом. — Ведь так начиналось и тогда, на Дону!

Холодное предчувствие, как вестник смерти, подкатило к сердцу. Ночь показалась мне глубокой, черной пропастью, изборожденной молниями, внезапно засверкавшей огнями. Я чувствовал, как под ногами вздрагивает земля, в ушах раздавался свист снарядов, грохот оглушительных взрывов. Как в бреду, я ощупывал края окопа, чтобы убедиться, что это лишь призрак, обман разгоряченного воображения.

В самом деле, так начиналась битва у излучины Дона! Где-то далеко гудела земля, и этот гул все возрастал, по мере того как вокруг нас неумолимо сжималось огненное, железное кольцо окружения. Теперь все это происходило где-то близко, словно перед самыми глазами, в нескольких шагах. Вся земля пришла в движение. Тревожная тишина, как саван окутавшая все вокруг, и грозный рокот казались особенно зловещими. Я вздрогнул, сознавая, что это страшнее происходившего на Дону… «Это конец… — мелькнуло в голове. — Последняя схватка!»

— Слушай, Ситару, — после долгого раздумья продолжал Нана, не отрывавший глаз от темных очертаний холмов. — Как ты думаешь, большевики в самом деле уничтожают пленных? Отрезают им носы, уши, сжигают живьем?

Некоторое время я молча смотрел на него, подозрительно прищурившись. «Куда он гнет? — размышлял я. — Ему в самом деле важно знать, что я думаю? Пожалуй, ему можно сказать…» Не получив ответа, Нана повернулся ко мне и застыл, испугавшись своего вопроса. Его глаза блестели в темноте.

— Я этого не думаю, — ответил я.

— И я этого не думаю! — повторил он. — Все это выдумали офицеры, чтобы запугать нас!

Мы снова замолчали, в странном оцепенении прислушиваясь к шороху, напоминавшему дуновение легкого ветерка в лесу. Он становился понятнее и не так уже пугал. Теперь, хотя он и казался таинственным, я знал, что так должно быть, что это неизбежно. В этом шорохе было дыхание земли и воздуха. Не знаю почему, но тогда мне показалось, что я слышу течение времени! В безмолвии тех минут я видел наяву, как время идет к нам, как ночь сменяется утром, — и я снова вздрогнул.

— Нана, — пробормотал я, чтобы убедиться, что нахожусь в реальном мире. — Дай-ка очередь!

Нана устроился поудобнее у пулемета, нажал гашетку, и короткая очередь раздалась над ложбиной. На миг мне показалось, что гул земли замер. Но я ошибся. Когда тишина опять сомкнулась над полем, еще отчетливее стало слышаться какое-то глухое клокотание на советской стороне.

— Это их не пугает, — растерянно проворчал Нана. — Давай-ка я сыграю им плясовую!

Пулеметчик снова схватил пулемет. Помедлил, вспоминая мотив танца. Недаром считался он лучшим пулеметчиком в полку, мастером своего дела. В его искусных руках пулемет обретал удивительное качество — музыкальность.

И теперь, выпуская то длинные, то короткие очереди, его пулемет пел то сердито, то нежно.

По холмам прокатилось гулкое, протяжное эхо. Над ложбиной летели трассирующие пули, образуя светящийся мост между двумя позициями. Пулеметы русских и на этот раз не заговорили. Там по-прежнему все было окутано глубоким, непроницаемым молчанием… Зато бешено зарокотали справа от нас немецкие пулеметы. В один миг поднялся ураганный, беспорядочный огонь сотен и тысяч орудий, увлекая за собой и стоявшую в Струнге дальнобойную артиллерию. Пушки бухали мощно, раскатисто.

— Ага! — вырвалось у Наны. — Не выдержали фрицы! — продолжал он злорадствовать. — Испугались!

На бешеный огонь немцев, на эту лавину раскаленного металла, не последовало ответа, с советских позиций не раздалось ни единого выстрела. Если бы в тишине не ощущалось по-прежнему мерное угрожающее движение в глубине русских позиций, можно было бы подумать, что они покинуты.

Нана остался у пулемета, чтобы наблюдать за движением, а я пошел к своим на изрытое траншеями поле. Странное чувство — страх и сознание своего бессилия — терзало меня, но по дороге в окопы я ощутил в душе первые ростки надежды. Тогда я впервые по-настоящему понял, что молчание русских — это сила и уверенность, несокрушимая мощь. Это и пугало и радовало…

Добравшись до укрытия, я лег рядом с бойцами и, глядя на небо, терялся в догадках. «Нана безусловно прав, — думал я. — Кто из нас хочет войны? Почему мы не воюем с немцами, которые захватили нашу страну и вырвали из нее добрый кусок? Или с нашими помещиками? Схватить бы их за горло да встряхнуть покрепче». От этих дум я порядком устал. В моем взбудораженном уме непрерывно мелькали разные образы. Когда наконец я заснул, передо мной ясно встал образ старика отца, сгорбленного, с узкой, впалой грудью, еле волочившего ноги за сохой или устало шагавшего по жнивью с серпом в руке. Я видел мать, которая, словно окаменевшая тень, неподвижно стояла у крыльца. С того самого дня, как мы ушли на фронт, она только и ждет, не покажемся ли мы на дороге. Все глаза выплакала она в тоске и ожидании. Она до сих пор не знает, что брат мой Марин погиб на берегах Дона и никогда не вернется к ней.

У Дона пришлось нам испить горькую чашу, изведать горечь поражения и разгрома. Голод и холод доводили нас до безумия. Семнадцать долгих дней без отдыха бежали мы назад в рваной обуви пешком, мчались на санях или с немцами на машинах. Когда мы наконец добрались до границы, мы были похожи на привидения. Под кожей выпирали кости, жизнь еле теплилась в груди, глаза пугали холодным блеском. Казалось, мы вернулись с иного берега, с берега смерти. И все же мы спаслись. Да, нам удалось вырваться из этого ужаса, из пекла, в какое мы попали в донских степях! Тогда спасся и Нана. Из всего нашего полка уцелело лишь несколько человек. Теперь мне было ясно, что на этот раз нам не удастся спастись: не было никакого выхода. Немало пришлось нам тогда отмерить — две тысячи километров с лишком, а может быть, и больше. Дом был далеко. А теперь, когда он рядом, куда бежать?..

«Нана, — мысленно продолжал я разговор с капралом. — Вот тебе истинная правда, прости, брат, недомолвки: не хотелось пугать тебя!»

Передо мной опять стояла мать. Образ ее казался сотканным из дыма… Тонкая, вся в черном, легко сходит она с крыльца и уносится дуновением ветра… «Мама! Неужели ее уже нет?» — пронзила меня печальная мысль… Нет! Вот она, идет на кладбище, в руке у нее, как обычно, скромный букет сухого чабреца и свечи… «Нет, мама, я не умер! — хотелось мне крикнуть. — Я не хочу смерти!» Я бросился бежать за ней, но кто-то держал меня за руку, так что я не мог сдвинуться с места.

— Ситару!.. Ионикэ! — будил меня чей-то голос, и чьи-то руки трясли меня. Я открыл глаза. Лоб был покрыт холодной испариной. Рядом, наклонившись надо мной, полулежал Пынзару. Он осторожно приполз ко мне. Я хотел что-то спросить, но он, прикрывая мне рот ладонью, показал в сторону, откуда слышалось спокойное дыхание спящих. В темноте я различал его сдвинутые, нахмуренные брови, злые глаза, лицо землянистого оттенка.

— Ионикэ, — таинственно прошептал он мне у самого уха. — Домой есть что передать, своим?

Пока я опомнился, прошла минута-другая. Я пробормотал, насмехаясь над ним:

— Да вот что, у меня приказ для тебя, прямо от Антонеску!

Глаза его засверкали, он обиделся и насупился. Видно, он никак не ожидал услыхать в ответ шутку. В тишине кукурузного поля учащенно билось сердце земляка; рука, державшая меня, слегка дрожала. Где-то близко прогремел одинокий ружейный выстрел, — палили в сторону немцев. Пынзару вздрогнул и, овладев собой, прошептал решительно:

— Я убегу, Ионикэ!.. Убегу сегодня же ночью!

Он быстро привстал на колено, собираясь уходить. Не теряя ни секунды, я крепко схватил его за грудь. Сгоряча мне удалось повалить его навзничь на землю. Мне хотелось схватить Пынзару за руки, но он выскользнул, и я оказался под ним. Дрались мы молча, пока наконец я ухитрился опять его свалить. Теперь я надежно придавил его к земле.

— Ты что, с ума сошел? — процедил я, испуганный его намерением.

— Убегу! — застонал он… — Хватит с меня!

Чтобы напугать его, я напомнил ему случай с одним парнем из третьего батальона, которого недавно поймали и расстреляли.

— Это по его глупости, — буркнул Пынзару.

Улучив момент, я вновь крепко схватил его за руки. Но он не угомонился. Наконец я притащил его на наблюдательный пункт, куда по-прежнему доносился приглушенный шум передвигавшихся советских частей. Теперь в глубокой ночной тишине этот шорох напоминал неумолкающий плеск морских волн, пенящихся перед бурей.

— Еще немного осталось потерпеть! — пытался я шепотом ободрить Пынзару. «Да, единственное наше спасение, — говорил я себе, — бегство! Иначе нас сметет наступление русских, и тогда конец. Погибнем напрасно. Ради чего?! Ради кого?! Бежать? Но куда? Тогда мы бежали без оглядки семнадцать дней и ночей, и все же нас настигло страшное море огня и железа. До Дуная доберешься за ночь… А потом куда? И что еще будет?»

К своим мы вернулись лишь под утро. Я тут же уснул, измученный не дававшими мне покоя тревожными мыслями.

Не знаю, сколько времени я проспал, но меня разбудил гул самолета, и я сразу вскочил на ноги. Занималась заря. Фиолетовое небо было окаймлено черной бахромой. Над полем разливалась живительная прохлада, поднимавшаяся из ложбины. Весь фронт с обеих сторон казался пустынным, погруженным в глубокий сон. Когда начало светать, высоко в небе появились легкие очертания серебристого самолета. Некоторое время он кружил над немецкими позициями справа от нас, затем улетел в тыл, в сторону Струнги. Немного спустя самолет вернулся и спокойно пролетел вдоль наших позиций. По звуку я сразу определил — советский самолет… «Наверно, разведчик!» — подумал я, вспомнив ночное гудение на советской стороне. Наши догадки подтверждались. В бездне отчаяния вновь вспыхнула надежда, предвещавшая долгожданное избавление.

Днем на всем советском фронте по-прежнему царили покой и молчание. Жизнь опять пряталась в земле за густым кустарником. Темные извилистые траншеи на склоне холма казались заброшенными. К обеду в одной из них показался связной. Немцы открыли по нему бешеный огонь. Больше ничто не нарушило тишину; между высокими гребнями холмов, казалось, все оцепенело от зноя. Солнце беспощадно палило землю. Заходя, оно залило горные дали пунцовым светом. В его сверкающих лучах над нашими позициями опять появился, покачивая крыльями, советский самолет. Сделав широкий разворот, самолет неожиданно спикировал. Он пронесся, свистя, над нашей позицией. Вслед за ним рассыпались длинным шлейфом белые листочки. Падая и кружась, они напоминали стаю голубей.

Мы напряженно следили за их полетом. Несколько листовок упало на нашем кукурузном поле. Первая листовка досталась Пынзару. Мы быстро его окружили и стали рассматривать листовку. Она озадачила нас, так как совсем не была похожа на обычные воззвания, которые распространяли русские. Там не упоминалось ни о немцах, ни об Антонеску, не говорилось о несправедливости, царящей у нас в стране, и ничего о войне. Не было слов, написанных в правом углу большими, жирными буквами: «Прочти и передай товарищу!» Этот листочек белой бумаги выглядел иначе. Посередине крупными буквами были написаны слова: «Пропуск для свободного перехода». Ниже мелкими буквами несколько слов на румынском языке: «С этим пропуском можно без опасения перейти линию советского фронта. Он гарантирует вам жизнь и свободу». И все.

Эти краткие слова окончательно убедили меня, что мы накануне большого сражения. Горячая волна ударила мне в голову; тело покрылось обильным потом. Надвигалось что-то страшное, неумолимое и неминуемое. В одно мгновение мы рассыпались по полю в поисках белых листков. Мы искали их как в лихорадке.

— Кто знает, господин сержант, — приговаривал Чоча, — может, и пригодятся…

Но ему как раз не достался листок, он приметил его в полумраке среди стеблей, но более проворный Нана опередил его. Позже нашли по одному пропуску я и Кэлин Александру. Не отходивший от своего пулемета Жерка Константин злобно усмехнулся, как бы говоря: «Мне, мол, не нужно такой бумажки. Я в нее не верю!» Не то было с Чочей: весь вечер не находил он себе места. Ворчал, жаловался. Кэлин Александру сжалился над ним и оторвал ему по-братски половину своего листка.

По обыкновению, все опять собрались на краю поля. Расположились поудобнее между кочками. Листочки, бережно сложенные во внутреннем кармане кителя, шуршали каждый раз, как мы дотрагивались до них рукою. Они будили теперь иные мысли… Время от времени один из нас поднимался и уходил на край кукурузного поля. Долгие минуты его не было слышно; он стоял неподвижно, пристально всматриваясь в окутанные темнотой советские позиции. И каждого из нас в ночном непроницаемом мраке охватывало смешанное чувство решимости и сомнения, страха и надежды…

Однако нам не пришлось в ту ночь долго предаваться этим раздумьям: внезапно немецкая артиллерия разразилась ураганным огнем. Сотни и тысячи пушек бешено, с остервенением били по советским позициям, освещая их огненными вспышками и взрывами. Так ответило немецкое командование на распространение советских листовок на румынском участке фронта. Но небольшие белые бумажки потрясли нас гораздо глубже, чем этот обстрел. В наших сердцах одно за другим рушились прежние представления и просыпался страх и какие-то неясные, неосознанные желания.

Вечером, после ужина, как всегда, я собрал фляги, нанизал их на ремень и послал нашего Чочу за водой. Я, Нана, Пынзару и Кэлин остались лежать на прежнем месте в кукурузе; Жерка у пулемета охранял ложбину, поросшую кустарником. Молчали, каждый думал о своем. Только раз послышался легкий приглушенный шелест бумаги, и в темноте мы увидели, как Нана разглаживает у себя на груди листок. Он рассматривал его тайком, изучая взглядом, словно проверял, тот ли это листок, который он нашел в кукурузе. Немного спустя он бережно его свернул и снова спрятал на груди. Долго лежали мы не шевелясь. Кругом по-прежнему стояла тишина фронтовой ночи, глубокая и напряженная. С некоторых пор это таинственное молчание страшило меня. Мне чудилось, что там скрывается что-то недоступное нашему пониманию. Мы ясно чувствовали, что повсюду разлита в воздухе какая-то могучая сила. Казалось, вот-вот услышишь далекое трепетание звезд…

Кэлину стала невмоготу тяжесть раздумья, и он начал петь. Напевал он почти шепотом, и его трогательная песня, полная нежности и грусти, успокоила наши души, обуреваемые мрачными мыслями. Снова поднялась в душе тоска по дому, и я мысленно перенесся к своим. Я чувствовал, как горячее дыхание земли сливается с нашим дыханием… Кончилась песня Кэлина. Не знаю, сколько времени длилось наше молчание, но его прервал глубоким вздохом Нана.

— Проклятая война! — выругался он злобно, как всегда, скрипя зубами.

Подбежал Чоча. Остановившись перед нами, показывая свои пустые руки, он проговорил испуганно, чуть не плача:

— Не подпустили меня немцы, господин сержант!

Я приподнялся в недоумении.

— Как же это так? — стал я пробирать его. — Куда ты задевал фляги?

— Куда? Они отобрали их у меня… Не видать нам больше воды! Вот тебе крест! Часового поставили… Своим раздают воду кружками…

— Тьфу, черт! — не вытерпел Нана. — Эх ты, мамалыга, тряпка!

Чоча, обиженный, повернулся ко мне:

— Господин сержант, что он привязался ко мне?

— Вот как? — Нана схватил его и, не давая опомниться, начал трясти: — надо было драться за воду зубами, добыть ее!..

— Ишь какой ты молодец, сам бы сходил! — крикнул ему Чоча.

— Что ж, — вскочил Нана. — И пойду! — Он выругался. — Я покажу немцам! Сволочи! У себя дома не дают напиться воды!

Его охватила ярость. Он кричал как бешеный, метался в кукурузе, топчась на месте, точно в клетке. Схватил автомат, вскинул на плечо мешок с гранатами и, ругаясь на чем свет стоит, побежал через поле, ломая кукурузные стебли.

Чоча бросился к моим ногам, умоляя:

— Не пускай его, господин сержант, останови, он пропадет!

Но кто мог догнать и образумить Нану? Мы не двинулись с места, пока не затих сухой треск кукурузных листьев. И в который раз ночная тишина сомкнулась над нашим полем, над передним краем и охватила весь мир.

В этот миг снова раздалось загадочное гудение советского фронта. Мы остановились на краю поля: спускаться к пулемету в ложбину оказалось уже ненужным. Приглушенный рокот, наполнявший долину, теперь слышался отовсюду. Преследовавшая меня несколько ночей подряд тревога охватила остальных. Глухой грохот моторов теперь казался совсем близким, поднимался от земли и разносился во все стороны.

Здесь на краю поля и застал нас возвращавшийся Нана. В одной руке он по-прежнему держал автомат, а в другой семь или восемь немецких фляг, оплетенных пробковой корой, связанных в одну гроздь. Видно было, что он поднялся к нам в гору бегом: дышал тяжело, прерывисто. Мокрое лицо было хмуро. Из-под сердито сдвинутых бровей глаза смотрели затуманившимся взглядом. Он был то суетлив, то задумчив и молчалив, как никогда.

Протягивая Чоче флягу, он пробурчал:

— Тебя уж не стоило бы поить…

Вместе с нами он стал прислушиваться к советскому фронту. Лицо его будто посветлело, преображенное какой-то одному ему известной мыслью. Вскоре и эта ночная жизнь замерла. Гудение постепенно гасло, подобно удаляющейся волне или буре. Фронт лежал, опять окутанный мраком и безмолвием.

— Полночь, — прошептал Пынзару, беспокойно посмотрев на нас. — Наверное, на рассвете начнется! — добавил он с нескрываемой тревогой.

Мы замолчали. Не задерживаясь дольше, мы вернулись в окопы. Нана спустился в ложбину сменить Жерку.

Почти все спали, когда пулемет Наны вдруг застрочил его любимую плясовую. Как и прошлый раз, ему вторили бешено стрелявшие немецкие пулеметы. Ясно было, что немцев страшно злит безмолвие фронта. Они потеряли терпение. Глубокое, длительное молчание русских сводило их с ума. Немцы не жалели снарядов. Они могли выбросить их сотни и тысячи ради одного ружейного выстрела русских. Но в эту ночь, как и в предыдущие, над черным небом неприятельских позиций не вспыхнуло ни огонька.

Неудержимая пальба немецких орудий не помешала мне заснуть. Как только усиливался обстрел, я вздрагивал…

Меня разбудил громкий шорох кукурузы. Я открыл глаза. Вдруг я услыхал легкие шаги людей, незаметно пробиравшихся в кукурузе, и мне стало страшно. Шуршание сухих листьев и шаги приближались. Мне почудилось, что ожило все поле, что по нему ползут тысячи человек…

«Все! Началось! — мелькнуло в голове. — Идут русские!»

Я схватил лежавший рядом автомат, разбудил всех остальных. Растерянные, еще не проснувшиеся как следует, мы поползли по одному, с оружием в руках, к краю кукурузного поля.

Прошло немного времени, и мы догадались, что ошиблись.

Шум шагов раздавался с другой стороны, где-то за нами. Мы остановились в ожидании, держа оружие наготове. Идущих мы подпустили ближе. Их было двое. Когда они находились в семи-восьми шагах от нас, я узнал командира взвода, унтер-офицера — бывшего студента, и его связного. Я вскочил и стал докладывать по всем правилам, приложив к стальной каске руку.

Командир взвода недовольно прервал меня и сел рядом с нами. Говорил неторопливо то об одном, то о другом, расспрашивал о ночном движении русских, о котором ему было известно, затем попросил воды напиться. Пынзару протянул ему одну из немецких фляг, которую достал Нана, Он начал было пить, но вдруг передумал и быстро поднял флягу к слабому звездному свету. Долго смотрел на нее и только потом приложился к ней губами. Напившись, он еще раз посмотрел на флягу и наконец спросил:

— Откуда она у вас?

Я ему показал еще несколько таких же фляг.

— Капрал Нана принес, — добавил я быстро, — не знаю откуда!

Своим бойцам я сделал знак, чтобы они молчали. Я боялся, как бы они не проболтались о случае с колодцем. Взводный выпил воды, опять осмотрел флягу, потом медленно возвратил ее Пынзару. Он молча осматривал фляги, пристегнутые к нашим поясам. Меня беспокоило его молчание. Я посмотрел на него в упор, пытаясь угадать его мысли.

— Значит, Нана принес вам воды? — пробормотал он таким тоном, что не трудно было догадаться, какие мысли тревожили его в эту минуту.

— Да, Нана! — подтвердил я растерянно.

Наш разговор на том и кончился. Он протянул нам пачку сигарет, потом дал прикурить, поднося зажигалку то одному, то другому.

Он подносил совсем близко к нашим лицам пламя зажигалки и долго всматривался каждому в глаза. Тогда я понял, что взводный неспроста заглянул к нам, что он что-то скрывает и боится поделиться с нами. Он закурил и, пока не погасли все сигареты, все о чем-то размышлял, не проронив ни слова…

Уходя, он взял меня за локоть. Мы дошли до самого края поля. Связного он послал вперед, а мы уселись в кукурузе.

Подсев поближе ко мне, он опять вынул пачку сигарет и зажигалку. Закурили. Затягиваясь время от времени, он расспрашивал меня: откуда я родом, чем занимаются родные, сколько у нас земли, давно ли я на передовой и все в таком же роде… Этим разговором он успокоил мои подозрения; я знал, что взводный недавно прибыл к нам и ему необходимо узнать нас: на кого можно положиться, кого следует остерегаться. Когда же он снова заговорил о Нане, я вздрогнул, будто капля холодной воды скатилась у меня по спине.

— Нана ничего вам не сказал? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.

— Нет, ничего, — буркнул я.

Он затянулся последний раз, воткнул окурок в землю и выпустил не спеша несколько колечек дыма.

— Ты знаешь, что он в немцев стрелял? — медленно и негромко спросил взводный, не сводя с меня глаз. — Он убрал всех до последнего, кто находился у колодца… Короче говоря, — добавил он, отчеканивая каждое слово, — Нана убил семерых немцев!

Я быстро повернулся к нему как будто ждал от него этих слов. В тоне, каким взводный сказал: «он убрал всех», я не почувствовал никакого осуждения поступка Наны. Что все было именно так, я не сомневался; я считал, что Нана способен сделать все, что угодно. Он ненавидел немцев и мог им отомстить.

— Это был Нана, — уверенно сказал взводный, — потому что никто другой не подходил к колодцу!

— И хорошо сделал! — вырвалось у меня.

Взводный так и застыл, испытующе глядя на меня. Ему было важнее всего узнать, что я думаю об этом. На мгновение его лицо исказилось, и мне почудилось, что в гробовом молчании летней фронтовой ночи я угадал ход его мыслей. «Так оно и есть, — осенило меня, — он тоже ненавидит немцев!»

— Подумай обо всем этом! — посоветовал он, глядя на меня… — Завтра в батальон прибудет военный прокурор, начнется следствие по этому делу…

Мне сразу стало ясно: надо подумать, как спасти Нану. Сердце забилось чаще, лицо пылало от прилившей к нему горячей крови. «Так вот каков он, наш взводный!» — обрадовался я. Он был заодно с нами, простыми бойцами, и показался мне самым дорогим человеком на свете. Хотелось кричать от счастья, обнять его, расцеловать. Я расплакался, как ребенок, горячими, неудержимыми слезами…

Потом я стер их рукавом кителя. Когда я оглянулся, его уже не было около меня. Мне захотелось догнать взводного, удалявшегося в темноте. Услышав потрескивание кукурузных листьев, он повернул голову и остановился, затем подозвал меня пальцем.

— Я ничего не знаю! — предупредил он меня, приложив палец к губам. Шепотом, как бы про себя, он добавил: — Впрочем, не долго осталось: все трещит по швам, скоро все рухнет, только скорее бы!..

Эти слова ошеломили меня. Я стоял на краю поля, не в силах двинуться с места, размышляя не об убитых немцах, не о Нане, не о нашей судьбе, а о последних словах взводного. Я понял, что есть чему радоваться…

На поле я вернулся в полном смятении. Вскоре я собрался с мыслями и все продолжал думать о нашем командире. Мне и до этого приходилось слышать, как его хвалили солдаты: «Заступается, мол, за нас, а от офицеров держится подальше», но почему-то тогда я пропустил это мимо ушей. «Все это неспроста, — рассуждал я теперь. — На фронте с такими мыслями…» И, по правде говоря, я радовался, что такой человек — наш командир…

Бойцы лежали, по обыкновению, почти прижавшись друг к другу. Не проронив ни слова, я сел рядом с ними и тут только заметил, что забыл вернуть взводному пачку сигарет. «Не беда!» — подумал я. Пачка опять пошла по кругу. Каждый взял по сигарете. Закурив, я глубоко затянулся, выпуская дым то колечками, то непрерывной тонкой струей.

Я совсем было успокоился, но вдруг мысли о только что происшедшем нахлынули на меня, и я снова встревожился.

«Нана. Что мне делать с ним? Посоветоваться с ребятами пока что нельзя! Придется как-нибудь самому выпутываться» Тут мысли мои оборвались. Перед глазами вставала ужасная картина: мне представлялся Нана босой, без кителя, с растрепанными волосами. Глаза закрыты белой повязкой, руки связаны ремнем. Группа солдат с винтовками на изготовку. Его должны расстрелять. Хотят поставить Нану на колени. Но тот вырывается, освобождает руки, срывает повязку и стоит с гордо поднятой головой перед своими палачами. А позади стеною стоят сотни и тысячи немцев, одетых в серые мундиры с квадратными касками серой стали, из-под которых злобно смотрит множество холодных глаз…

— Жерка! — крикнул я, как в лихорадке, позабыв о всякой осторожности. — Бегом к пулеметному гнезду. Живо позови ко мне Нану! Оставайся там вместо него!

Жерка сорвался с места и исчез в ложбине. Я пошел вслед за ним и остановился на краю поля, поджидая Нану, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. «У него остается только один шанс, — подумалось мне, — скрыться! Пока можно будет его спрятать в кукурузе. Ночью он должен перебраться через линию фронта в ближние горы!» Но я знал, до чего упрям Нана. Чего доброго, он откажется от такого совета. Останется и докажет, что не боится продажных псов из военного трибунала и гитлеровских гадов! Передо мною еще мучительнее прежнего возникла жестокая картина казни: винтовки, взятые на прицел и направленные в сторону Наны, бесстрашного, стоящего с дерзко вскинутой головой.

В ложбине в сгущавшемся мраке все явственнее выступала чья-то тень. Она быстро поднялась в гору, пробежала через поле. Я вышел ей навстречу и позвал:

— Нана, Нана! Сюда!

Однако отозвался не Нана, а Жерка Константин. Он оглядывался назад со страхом, как будто только что вырвался из чьих-то рук.

— Ну что? — спросил я нетерпеливо.

— Нана сбежал, господин сержант, — доложил он задыхаясь. — Он убежал к русским, — добавил он, еле переводя дыхание.

Его слова поразили меня как гром. Обессиленные, мы долго не могли подняться с места, мысли путались у нас в голове. Молча смотрели мы в темную даль советского фронта, где бесследно исчез Нана.

Я даже не осмеливался думать об этом самом надежном пути к спасению.

Не медля больше ни минуты, я отдал Жерке приказ перевести пулемет со старого места на край поля, где находилась боевая позиция отделения. Оставшихся солдат я расположил вокруг пулемета в укрытиях. Всю ночь мы не смыкали глаз, прислушиваясь к малейшему шороху в темноте. Для всех остальных бегство Наны было неожиданностью: никто не знал, что он расправился с немцами на колодце. Один только Жерка осуждал его, бранясь время от времени. Молчание остальных показывало, что в глубине души они рады за Нану. Чоча, по обыкновению не отдававший отчета в своих словах, недолго думая похвалил его:

— Молодец Нана!

— Говорят, — робко проронил Кэлин, — что добровольно перешедшим линию фронта русских ничто не угрожает!

— И если просто так попадешься, все равно тебе ничего не будет, — выпалил Пынзару. — Мне рассказывали об одном солдате, который вернулся оттуда!

Тут Жерка зло рассмеялся.

— «Мне рассказывали», — передразнил он Пынзару. — Знаем мы этих большевиков… Им ничего не стоит шкуру с тебя содрать!

Смущенные, все замолчали.

— Ерунда! — прервал молчание Чоча. — Все это ложь! Что, у них нет своего бога, что ли?

Нам было нечего ответить. Еще не было полной уверенности. И опять наш робкий Кэлин негромко спросил Пынзару, боясь нарушить тишину:

— А что тот говорил? Как он спасся? Бежал?

— Да нет, — возразил Пынзару. — Зачем было ему бежать? Сами отпустили его. Послушай только! — Пынзару вылез из укрытия, подполз поближе к пулемету. — Вот как дело было, — начал он. — Тот солдат попал в плен не один, во время нашей атаки. Их продержали сутки в тылу на какой-то станции. Когда их грузили на поезд для отправки в лагерь, Бицэ — так звали нашего парня — вышел из строя и бросился в ноги советскому офицеру. «Так и так, — жаловался он. — Семейный я. У меня пятеро ребятишек, и все малолетние. Если я умру, и они помрут, им не на что будет жить; я бедняк, у меня ни кола ни двора». Советский офицер пожалел его и тут же приказал оставить его, то есть не отправлять в лагерь. Через несколько дней вызвал его к себе. Сели за стол, офицер угостил его водкой, предложил закусить хлебом, ветчиной, потом протянул папиросы. Вот тебе и пленный! Разговор у них был самый обыкновенный: какое хозяйство, как дети, как живется крестьянину? Одним словом, все про его жизнь. Про фронт ничего не спрашивал. Только потом он ему сказал: «Напрасно назад проситесь! Мы все равно разобьем немцев, разве не жаль вам с жизнью расставаться?.. Неужели вам охота умирать ради немцев?» — «Понятно, нет, — сознался Бицэ: ведь ему некого было бояться. — Будь у меня на то сила, я бы всем им глотку перегрыз». — «Зачем же вам тогда возвращаться? — удивился офицер. — Разве вам все еще не надоел фронт?» Бицэ нечего было сказать, он опустил голову, обхватил ее руками. «Здесь вам обеспечена жизнь», — опять говорит офицер. «Какая уж там жизнь? — буркнул ему Бицэ. — Знаем мы какая!» — «Что вы знаете?» — ласково говорит офицер. Бицэ хотел сказать, что других-то пленных угнали на казнь. Да побоялся. А под конец не вытерпел и выговорил свою мысль. «Вот оно что!» — покачал головой офицер и задумался. Пока Бицэ угощался, боясь даже оглянуться, офицер молчал и только курил папиросу за папиросой. Его лицо все больше мрачнело, пока не стало совсем серым, землистым. Наконец он поднялся и начал ходить вокруг стола не спеша, твердыми шагами. Бицэ как сидел на стуле, глядя на него, так и окаменел. От страха совсем перестал дышать. Офицер остановился, дружески похлопал его по плечу и спросил: «Нет ли у вас знакомых среди военнопленных, которых мы отправили в тыл?» — «Конечно есть, — сразу успокоившись, ответил Бицэ. — Мы же всей ротой попались в плен». — «Так, — обрадовался офицер. — Хорошо! Очень хорошо!..» Затем открыл дверь и позвал бойца. «Вот товарищ Бицэ», — сказал он ему… Вы слышите, — подчеркнул Пынзару, — он так и сказал — «товарищ Бицэ». «Так вот, — приказал офицер, — отведите его в такой-то лагерь… Поживите там денька два-три и возвращайтесь… Если что… догоните!..» Офицер тут же дал предписание, приказал им готовиться в путь назавтра…

Пынзару пришлось прервать свой рассказ: вдруг он распластался на земле. Мы тоже поглубже улеглись в укрытиях, стараясь различить что-нибудь в темноте. Видно, что-то померещилось немцам, иначе в подобную ночь, когда не было ни малейшего ветерка, они не открыли бы такого мощного, ураганного огня. Вся земля содрогалась. Воздух зловеще свистел, пламя взрывов постепенно разгоняло мрак ночи, пока не стало видно все как днем. В течение нескольких минут тысячи и тысячи снарядов обрушились огненной лавиной на русские позиции.

Обстрел так же внезапно кончился, как и начался. Перестали свистеть пули. Стихли вдали раскаты взрывов. Глубже и непроглядней стала темнота.

— Проверка пушек! — пробормотал Жерка. — Стреляют по заданным ориентирам…

— Ничего подобного, — возразил Кэлин. — Боятся… Испытывают русских!

— Да ну их к черту! — выругался Чоча. — Пынзару, давай дальше!

Пынзару приподнялся и продолжал:

— Бицэ вернулся через неделю опять с тем же связным. Когда он снова встретился с офицером, тот его спросил: «Ну как, товарищ Бицэ?» В лагере он встретился со всеми ребятами и теперь признался, что ошибался, что слух об убийстве пленных чистая ложь. «Ну как, товарищ Бицэ, все еще хотите вернуться?» — подмигнул ему офицер. Бицэ так растерялся, что сразу не нашел что ответить. Под конец тихим голосом он осмелился сказать: «О своих я беспокоюсь, господин офицер. Сердцем я слаб, не выдержу разлуки, скучать буду». — «Ну что ж, уезжать так уезжать», — сочувственно говорит офицер. Позвал связного и приказал ему: «Ночью возьмете товарища Бицэ и проведете его через линию фронта… Проводите его до нашей передовой, а там отпустите!»

— Да что ты говоришь? — удивленно, одним духом выпалил Чоча.

— Пынзару, ты врешь! — с недоверием, укоризненно крикнул Жерка.

— Лопни мои глаза, если я вру! — заверил шепотом Пынзару. — Вы только послушайте, что было дальше. Когда пришел час расставанья, офицер пожал руку Бицэ и говорит ему: «Желаю здравствовать, товарищ Бицэ! Кто знает, может, увидимся после войны!» — «Дай бог, — ответил ему Бицэ. — Приходите тогда к нам, дорогим гостем будете, господин офицер!» Так они попрощались. В ту же ночь Бицэ появился перед нашими траншеями с поднятыми руками. Когда его увидели наши, то перекрестились, словно Бицэ вернулся с того света. Офицерам он наврал, что убежал из лагеря. Но солдатам он рассказал чистую правду. Через несколько дней он скрылся в лесу… а солдаты нового взвода, в котором он теперь служил, все до одного перешли к русским!

Когда шепот Пынзару смолк, нас опять поразила стоящая вокруг тишина. Боясь ее нарушить, мы лежали затаив дыхание. Только мысли бурно роились у нас в голове, сомнения наши рассеивались, и нам открывалось много нового, волнующего.

Тьма, окутавшая русские позиции, казалась нам теперь не такой непроницаемой и таинственной. И мы все смотрели туда со смутным, волнующим, еще нетвердым чувством надежды.

— Черт бы его побрал! — неожиданно буркнул Чоча. — Надо же было дураку вернуться!

На том кончился наш разговор. К рассвету мы отошли назад в глубь поля.

Теперь мы боялись не того, что нас заметят русские или настигнут их пули. Нам страшно было заглянуть в нашу измученную душу, где все рушилось.

Следующий день показался нам бесконечным. Мы томились, как заключенные в карцере. Последние события — бегство Наны и рассказ Пынзару — пробуждали одни и те же мысли, вернее догадки, которые больше нас не пугали. Медленно раскрывалась перед нами правда о нашей жизни, о судьбах войны. Свет этой правды был ослепителен, и мы не сразу поверили в нее.

Что-то непонятное удерживало нас в укрытиях среди глухого поля, держало нас у оружия. Не хватало силы освободиться, окончательно вырваться из окопов и бежать. Еще одно усилие, одно слово — и нас ничто не удержало бы в нашем стремлении пробиться к русским. Но они все еще не приходили. Расправа военно-полевого суда пугала нас.

Мне вспомнился в это мгновение военный прокурор, который должен был прибыть сегодня, чтобы расследовать дело об убийстве немцев Наной. Поэтому день был беспокойный. Я напряженно прислушивался, не раздастся ли за спиной шорох кукурузы. Но никто не показывался. Под вечер я принял решение отправиться ко взводному, чтобы доложить ему о бегстве Наны, опросить, как мне поступать в дальнейшем. Но мне не пришлось идти на командный пункт. От первых солдат нашего взвода, занимавших оборону по ту сторону кукурузного поля, я узнал, что нашего взводного еще ночью увез военный прокурор и он еще не вернулся… Это известие потрясло меня еще больше, чем бегство Наны или рассказ Пынзару. Я был уверен, что ему не миновать военно-полевого суда, расстрела… Тут мне вспомнились его слова, произнесенные там, на краю поля: «Подумайте обо всем этом!»… Эти его слова еще тогда надо было понять как призыв: «Что вы еще ждете? Хватит с вас! Решайтесь. Действуйте!»

Я раздумал докладывать о бегстве Наны. Это было ни к чему. В одно мгновение я принял твердое решение, хотя оно ужаснуло меня: этой же ночью мы должны перейти линию фронта, уйти всем отделением к русским. Но, вернувшись к своим в укрытие, я ни с кем не поделился этой мыслью. Надо было соблюдать во всем прежний порядок. Я так и сделал.

Чоча и сегодня, как всегда, пек кукурузу, за водой я послал Кэлина. После случая у колодца ее каждый вечер привозили в бочке к самой передовой. Мы дождались ужина, наелись досыта. Ели не спеша, раздражая раздатчика, который боялся, что не успеет затемно выбраться с передовой.

Закончив ужин, я попросил Кэлина спеть нам одну из его песен про любовь. Слушая, мы вспоминали родные места, разлуку с близкими и проклинали нашу фронтовую жизнь, войну. Теперь я больше не сомневался. Решение, которое я носил в себе, было единственно правильным…

В полночь я приказал перенести пулемет на прежнее место — к наблюдательному пункту перед входом в ложбинку.

— Отсюда лучше вести наблюдение, — пояснил я солдатам. Про себя подумал: «Там мы будем ближе, как можно ближе к ним!»

Ночь, к нашему удивлению, прошла спокойно. Настораживало только то, что не слышно было ставшего привычным за последние дни гудения советского фронта, вселявшего в нас животворную надежду.

Над холмами и долинами, над окутанными тьмой позициями разлилась первозданная тишина. Она так мучила нас, что мы ждали как избавления минуты, когда услышим дыхание этих тысяч людей, укрывшихся в траншеях. В воздухе теперь можно было уловить грозное напряжение. Никто из нас не осмелился нарушить безмолвия. Над полем, с распластанными крыльями, пролетела ночная птица. Легкое движение-воздуха внушило нам зловещее предчувствие.

— Вернемся в укрытия, господин сержант, — вдруг воскликнул Жерка, — мне страшно…

Я подполз к нему и в темноте нащупал его руку, лежавшую на рукоятке пулемета. Она дрожала.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— А черт его знает! — выругался он. — Никогда в жизни мне не было так страшно!

Я тихо погладил ему руку, чтобы успокоить его. Услышав наш шепот, остальные подползли к нам. Теперь мы все лежали позади пулемета, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал, что этой близостью солдаты пытаются поддержать друг друга. Так мы пролежали еще около часа, почти до самого рассвета.

Знание фронтовой жизни подсказывало мне, что это лучшее время для перехода через линию фронта. «Если уходить, то уходить надо всем сразу», — подумал я. Я крепко сжал руку пулеметчика повыше локтя.

— Жерка, — шепнул я так, чтобы слышали остальные. — Мы решили бежать к русским!

Жерка вздрогнул, но я не дал ему опомниться:

— Ты что будешь делать? Идешь с нами или останешься?

Жерка обернулся и пытливо посмотрел на товарищей. Но он не прочел на их лицах, что для них этот вопрос был неожиданностью, что никакого решения они еще не приняли. Их молчание смутило его. Увидев, как Чоча и Пынзару схватили оружие и приподнялись на одно колено, готовые броситься вперед, он тихо пробормотал:

— Пойду!..

Мы поползли цепочкой по самому дну ложбинки и начали спускаться, извиваясь среди кустарников. По-прежнему молчал передний край и у русских и у немцев. По-прежнему кругом стояла зловещая тишина. Через несколько минут мы вступили на «ничейную землю». В этой пустыне, кроме нас, ничто не двигалось и не дышало. Бесшумно, осторожно ползли мы по траве, обрызганной росою. Добравшись до долины, мы остановились передохнуть. Ныли локти, колени. Но нельзя было терять ни минуты. Небо посинело: близился рассвет…

Теперь нам предстояло подняться к русским траншеям, расположенным на гребне холма. Но едва мы успели продвинуться на несколько метров, как воздух наполнился раскатами страшного грохота. На только что оставленный нами холм, где находились румынские и немецкие позиции, обрушилась лавина огня и железа. На месте падающих снарядов вздымались ввысь мощные огненные фонтаны, их пламя рассеяло темноту. Над нами молниями сверкали тысячи снарядов, вылетавших из пушек, минометов, «катюш». Трещали пулеметы, частым светящимся дождем закрывая от нас немецкие окопы. Все ближе раздавались урчание моторов и лязг гусениц. Охваченные смертельным ужасом, мы припали всем телом к земле, не дыша, ни о чем не думая.

Услышав раскатистое «ура», мы очнулись и приподнялись. Мимо нас пронеслись одна за другой цепи советской пехоты, мчались танки с красными звездами на башнях, мощные, всесокрушающие. За ними шли все новые, бесконечные ряды советских бойцов. Шли, не обращая на нас внимания. Мы в недоумении провожали их взглядом, не понимая, что происходит. Мы чувствовали, как все пережитое нами безвозвратно уносится в бездну. А в душе, потрясенной до глубины, боролись страх и надежда…

Стемнело, а мы все шли. Ночь застигла нас на дороге, обсаженной высокими деревьями, на которых еще не распустились почки. Покинув старые позиции, мы спешили к передовой и за четырнадцать часов непрерывного марша сделали лишь несколько полагавшихся по уставу привалов. Последние километры мы едва волочили ноги, выбиваясь из сил. До села, где предстояло отдыхать, добрались все же раньше полуночи. Остановились на окраине и расположились на ночлег тут же в саду. Для отдыха нам оставалось лишь несколько часов; еще до рассвета мы должны были принять бой, сменив части, которые понесли еще большие потери, чем мы, на этом участке фронта.

Немногие охотники поспать устроились прямо на холодной земле, подложив под голову вещевые мешки или просто винтовки и укрывшись плащ-палаткой. Большая же часть солдат сгрудилась под деревьями; накинув на плечо шинели, они сидели и жадно затягивались в кулак цигарками. Весь сад сразу наполнился неясным, непрерывным гудением. Временами его нарушал приглушенный смех или краткие выкрики сквозь стиснутые зубы. А из дальнего уголка сада несмело, протяжно зазвучала нежная песня о весне, о плуге, который жаждал страдной поры, чтобы, врезавшись в землю, вновь засверкал его ржавый лемех.

Меня озадачило беспокойство солдат. Забыв о страшной усталости, я подошел к ним и стал прислушиваться к их разговору. Неторопливо вспоминали о доме и своих делах, рассказывали о женах и детях. Рядом молодой парень, расчувствовавшись от разговоров, от чего-то отмахивался руками, хохоча до слез:

— Ох, братцы!.. лучше бы замолчали, бросили бы об этом… хватит!

Тут он встал, обхватил голову руками и, охая, убежал в глубь сада.

Я заглянул в тот дальний угол, откуда раздавалась песня. На самом краю сада, где начиналось поле, прислонившись к дереву, сидел одинокий солдат. Опершись о ружье, не шевелясь, он пел свою грустную, мечтательную песню.

Смутное, тревожное чувство вызвал у меня этот обход. Почему? Я восстанавливал в памяти только что проделанный переход. Когда в сумерках мы проходили через одну деревню, с одного конца колонны до другого прокатился слух: «Война кончилась! Мир!..» Стало известно, что немцы разгромлены в самом сердце Германии — Берлине, что алые знамена Советской Армии, прошедшие путь от Сталинграда до Эльбы, вот уже несколько дней победоносно развеваются над рейхстагом. Известие наполнило неожиданной радостью сердца людей. Не будь они около самой линии фронта, они тут же разошлись бы с криками и песнями. Пришлось несколько раз повторять приказ о соблюдении тишины при переходах. Весь остаток пути слышалось только мерное позвякивание солдатских лопаток и котелков. Теперь, на отдыхе, перед боем люди оживленно говорили о мире.

Прислонясь невдалеке к стволу дерева, я следил за далекими вспышками ракет, за полетом трассирующих пуль, вспыхивавших молниями над линией фронта. Воздух над нами изредка шипел от проносившихся мин. Грохот взрывов разгонял сон в окрестных деревнях. Ночь была светлая, но сырая и холодная, как обычно в весеннюю пору в Моравии. Легкий ветерок доносил из долины терпкий аромат пробуждавшейся природы, раскачивая ветви деревьев с набухшими, душистыми почками.

Вскоре меня одолели усталость и тревожные раздумья. Я уснул.

Немного спустя я проснулся от голоса, раздававшегося возле меня. Поднялся. Это был мой земляк Муря, выросший вместе со мной в деревне на Дунае.

— Пришла пора возвращаться домой, господин младший лейтенант? — проронил он, глядя на меня и ожидая ответа.

— Так говорят, прошептал я как сквозь сон.

— Бог помог дожить до мира! — добавил Муря, усевшись еще ближе ко мне Он глубоко втягивал дым цигарки и выпускал его сильной струей вниз, словно хотел пробить ею землю.

С Мурей мы воевали вместе еще в Трансильвании, где его определили в мою роту. Позже мы сражались в Венгрии, теперь в Чехословакии. Часто мы сидели вместе и вспоминали родные края, земляков и близких. Муря был значительно старше меня, он попал на фронт, видимо, по ошибке или вместо кого-то другого. Если приходилось встречаться с ним не по службе, я его звал по старой привычке дядя Думитру.

Муря молча следил глазами за мелькавшими в стороне деревни трассирующими пулями. Что побудило его искать меня ночью в саду? Не иначе как предчувствие того, что мы так жадно ждали, — заключения мира. Взволнованным голосом он повторил свой вопрос:

— Пора, значит, домой возвращаться, господин младший лейтенант?

Я обернулся к нему. Но молчал. Не получив ответа, Муря, немного поразмыслив, продолжал:

— Теперь-то по-новому пойдет вся жизнь. Землю получил. Пишет жена — выделили нам надел из имения Кристофора. И детям достанется иная, лучшая доля, мало радости видели они до сих пор. Настанет мир… будем трудиться… Как хорошо!.. Верно, господин младший лейтенант?

— Так, так, — подтвердил я и посмотрел на него, пытаясь заглянуть глубже в его мысли.

— А что до наших ребят, — он показал жестом на тени солдат под деревьями, — рановато они зашумели, будто война кончилась!

— Я думаю, что и впрямь ей конец, дядя Думитру! Сколько, по-твоему, она еще протянется? Ну, день, два, скажем, с неделю! Гитлера одолели. Да и этим фашистам, что тут пытаются удержать фронт, скоро капут!

— Да, недолго осталось! — согласился со мной Муря. — Вот только обидно, если придется сложить голову теперь, когда конец войне! Завтра атака, может быть, последняя. И вдруг попадешь?.. Шли мы от самого Муреша до этой самой Чехии, и никакие пули нас не брали, а теперь, будь добр, получай! Если не брехня все, что говорят, тогда приказ, чего доброго, уже послан к нам: «Кончено, ребята! Прекращайте огонь! Мир!»

Его слова потрясли меня. Я не ответил Муре, так как понял смысл его слов. Он боялся завтрашней атаки. Он радовался известию о полученной земле. С нетерпением ждал он первой минуты мирной жизни, полный надежд и мечтаний… Когда он закурил новую цигарку, я увидел его искрящиеся глаза, светившиеся радостью.

— Ах, господин младший лейтенант, — вздохнул он, — если бы вы знали, как душа просится домой!

Мне не пришлось ему ответить. В саду меня разыскивал батальонный связной. Он передал приказ о наступлении. Моей роте предписывалось тут же занять исходные позиции на передовой. Пользуясь темнотой, мы осторожно покинули сад и рассыпались по полю с ружьями наперевес. Через полчаса мы заняли уже окопы части, которой предстояло вернуться в тыл для пополнения поредевших рядов.

Здесь, на самом близком от немцев участке фронта, я быстро забыл и о мире, и о недавнем разговоре с Мурей. В непроглядном мраке, черневшем перед нами, в ста метрах от нас изредка вспыхивали ружейные выстрелы, зеленела пунктирная линия трассирующих пуль. Там должна была находиться высота 310, отмеченная в приказе о наступлении.

Мои догадки оправдались. Перед тем как занялась заря, в редеющей темноте мы увидели перед собой склон горы. Земля была глубоко изрыта выбоинами и траншеями, выжжена огнем. Впереди вырисовывались позиции гитлеровцев, вокруг высоты были сооружены террасы с отвесными стенами, высотой в несколько метров. Устроенные в них дзоты защищались с флангов перекрестным огнем пулеметов. Первая терраса была обнесена проволочным заграждением; подходы к ней, по немецкому обычаю, были заминированы. Огонь нашей артиллерии и частые атаки ранее стоявших здесь подразделений кое-где уничтожили заграждения, открыв в них проходы, узкие и длинные, как лесные тропы. Через них предстояло нам проникнуть в расположение противника, опрокинуть его оборонительные линии на всех трех террасах и заставить его принять решительный бой на плоской вершине холма.

Там наверху возвышалась огромная металлическая мачта рыжеватого цвета, которая сильно накренилась и держалась лишь благодаря нескольким стальным растяжкам. Не представляя точно назначения мачты, я еще раз оглядел всю позицию. Посмотрел на часы: приближался момент атаки. Телефон, стоящий у меня за спиной, тут же затрещал. Это батальонный вызывал одновременно на провод всех четырех командиров роты.

— Уточняю направление атаки, — сообщил он торопливым голосом. — Смотрите на вершину… Как раз цель хорошо видна!.. Это антенна радиостанции «Донау»!

В тот же момент загрохотала наша артиллерия. Высота окуталась завесой. Взрывы сотрясали ее до основания. К небу взлетали огромные светящиеся столбы пыли, огня и дыма, которые заволокли постепенно всю гору и плотным кольцом охватили часть железной мачты. Вскоре исчезла из поля зрения и проволочная паутина высокой ажурной антенны, больше не были видны неприятельские позиции… Мы выскочили из укрытий и бросились в атаку. Не знаю, как быстро мы достигли первой террасы, но здесь нас остановил заградительный огонь немцев, засевших в своих надежных укрытиях. Не удались на этой линии атаки второй и третьей цепи наступающих. Там на первой террасе мы оставили почти половину наших солдат…

Готовясь к новой атаке, начали медленно перестраиваться. Командир полка срочно потребовал план боевого расположения гитлеровских войск, которое я наблюдал с расстояния лишь нескольких десятков шагов. Начертив план, я оглянулся на траншеи, ища, кого бы мне отправить в штаб полка. К своему удивлению, увидел подле себя Мурю. Один рукав его кителя был разорван сверху донизу, и сквозь лохмотья зияла кровавая рана. Одежда его была покрыта грязью и копотью, мрачный взгляд полон ненависти. Я протянул ему донесение.

— Дядя Думитру, отнеси это в штаб… Только сперва сходи в санчасть на перевязку!

Он взял пакет дрожащей рукой и спустился вниз по траншее под непрерывным обстрелом немцев.

Первую террасу пришлось нам штурмовать еще два раза, но по-прежнему без всякого результата. Между позициями лежало множество убитых и раненых. Обессиленные солдаты были не в состоянии доползти к своим. К полудню мы занимали исходные окопы, откуда начали наступление на рассвете. Облако дыма и пыли, окутывавшее высоту в течение пяти-шести часов, осело, снова открыв рыжеватую мачту антенны.

Вид высоты, лежавшей перед нами, изменился: земля была еще больше выдолблена, из нее торчали выбитые столбы проволочных заграждений, мачта наклонилась еще ниже к земле.

С командного пункта батальона, с которым я связался, мне сообщили, что радиостанция «Донау» продолжает работать и передает в эфир последние пропитанные ненавистью призывы гитлеровцев. Скоро это стало известно всем. Людей охватил яростный гнев.

Забывая всякую предосторожность, они выскакивали из укрытий и взволнованно требовали:

— Хватит! Давай кончать с этой мразью!

— Сволочи! — выругался один из пулеметчиков. — Псы проклятые! Не кончили еще рычать!

— Глотку заткнуть бы им побыстрее… землей!

— Что мы сидим, братцы? Господин младший лейтенант, ведите нас в атаку! — не выдержали некоторые.

Однако мы не двинулись с места. Ожидалось подкрепление. К нам двигалась мощная советская колонна. А пока нам предстояло удерживать занимаемую позицию и выслать навстречу советским войскам связных, чтобы ночью провести их на передовую. Получилось так, что Муря, только что вернувшийся с задания, отправился в деревню, откуда надо было показать дорогу советским войскам.

Все это происходило 8 мая 1945 года…

К вечеру командование батальона решило выдвинуть свежую роту на передовую, а нам было предложено отдохнуть в саду. Однако здесь не оказалось для нас места: не только сад, но все кругом было занято советской пехотой и забито танками, тяжелыми орудиями, «катюшами». Здесь нетерпеливо ждал нас Муря. Он-то и провел меня в находившийся неподалеку от сада обширный двор, где расположилось советское подразделение, с которым, как предполагалось, мы должны были на следующий день атаковать высоту 310. Люди перемешались. Ради предосторожности выбрав место у разрушенных стен хозяйственной постройки, расселись поудобнее, чтобы поужинать, покурить.

Муря провел меня на конюшню, чудом уцелевшую после артиллерийского обстрела. Забравшись на чердак, я растянулся на сене, мертвецки усталый, забыв о еде и куреве, и тут же уснул…

Очнувшись на сеновале, сначала я растерялся. Я понял, где нахожусь, и вспомнил все последние события лишь после того, как увидел звезды в дверном проеме сеновала. Рядом со мной зашуршало сено, послышался шепот. Я прислушался. Нельзя было сказать, что это был обычный разговор: говорящие безжалостно коверкали русские и румынские слова, стараясь лучше понять друг друга. Одного из них я узнал по голосу: это был Муря. Видно, он толковал с одним из советских солдат. Они поделились табаком и теперь, распластавшись на сене, курили в свое удовольствие цигарки толщиной в палец, свернутые из газетной бумаги. Я тихонько приподнялся на локте, стараясь не шуметь. В свете вспыхнувшей цигарки я видел лицо советского бойца; он казался старше Мури. Лицо, изборожденное глубокими морщинами, украшали длинные, густые, украинские усы.

— Значит, Андрей Иванович, — мягко, задушевно спросил Муря, — у вас не осталось помещиков?

— Нет!

— И земля вся ваша?

— Да!

— Вы ее обрабатываете? Урожай собираете?

— Да! Сами справляемся!

После этого стало тихо. Лишь временами ярко вспыхивали цигарки. С лица усача не сходила добрая улыбка умудренного жизнью человека. Муря повернулся к собеседнику и с гордостью доверился ему:

— Знаешь, Андрей Иванович, теперь и у меня земля есть… Жена написала, вроде ее уже и вспахали… Видно, у нас тоже жизнь после войны по-новому пойдет?

— Конечно по новому! Скажу я тебе, иначе и быть не может!

Опять вспыхнула цигарка Мури. Он еще ближе придвинулся к собеседнику. Теперь я едва улавливал его дрожащий тихий голос.

— Всю жизнь, Андрей Иванович, сколько мне помнится, только и батрачили у помещика. И отец, и я, и дети мои… Вот и думаю я о жизни, которая настанет для нас… И все как во сне она мне представляется. Дожить бы только до такой жизни. Даже не верится, что есть на свете правда, счастливая жизнь… Ну, а вы как думаете, Андрей Иванович? — опять тихо, проникновенно спросил Муря. — Мне до слез жаль тех, кто голову сложил в эти дни, когда вот-вот война кончится! Разве не обидно, если убьют завтра на этой проклятой высоте, так и не дав дожить до настоящей жизни!

Другой молчал. Видно, пытался понять смысл вопроса Мури. Догоревший окурок почти опалил его пушистые усы. Он приподнялся, потушил его пальцами. Потом, как мне показалось, его рука опустилась на плечо Мури.

— Эх, братец ты мой Димитрий, — заговорил он наконец своим спокойным, ровным голосом. — Обидно, конечно обидно. Подумай только, что натворили гитлеровцы у нас, да и у вас, и повсюду, где ступала их нога, что осталось? Трупы и развалины, смерть и пожарища, могилы да виселицы… Брат ты мой Димитрий, — вздохнул жалобно усач. — Да от меня-то самого что осталось? Вот разве только эти две руки! Все, что у меня было, все: жена, дети, хозяйство — все пропало. Деревня наша сгорела дотла, будто и не было ее на свете. Один-одинешенек остался я! Вот и хочу рассчитаться собственными руками с разбойниками! Если понадобится, на край света пойду за ними!

С трудом переведя дыхание, не в силах сдерживать душевную боль и ненависть, он добавил:

— Я сам люблю жизнь, люблю трудиться, да и развлечься: песню затянуть, водочки выпить. Знал бы ты только, какая жизнь была у нас до войны! И вот пришел Гитлер и затоптал ее. Нет ему, извергу, места на земле! Нет ему пощады! Пусть я завтра погибну в бою, но твердо знаю, что не напрасно сложу голову. Весь мир вздохнет с облегчением, миллионы освобожденных людей будут радоваться, будут жить в мире и покое!

«Какие справедливые слова!» — подумал я, засыпая. Я верил, что они глубоко запали и в душу Мури. Ответ последнего я не расслышал. Быстро погрузился в глубокий сон, который тревожили непрерывные беспокойные видения… Во сне я возвращался домой, к своим. У ворот ожидала меня мать со слезами радости на глазах. Я хотел обнять и расцеловать ее, но в тот же миг ее дорогое лицо закрылось от меня облаком пыли и дыма, из которого выступала верхушка железной мачты, стоявшей на высоте 310. Почти явственно я чувствовал, как яростно цепляюсь за мачту. Проснулся внезапно, весь в поту, дрожа от напряжения и ненависти. Повернулся на бок и, нащупав руками сено, понял, что это было лишь сном, что я все еще на сеновале. Звезды, на которые я смотрел перед сном, покрылись мглой, не было видно и выхода из сеновала. Спустя некоторое время я его все же различил. Там вырисовывались огромные очертания силуэтов Мури и Андрея Ивановича — советского солдата. Я приподнялся на одно колено и, не смея пошевельнуться, пристально глядел на них… Стоя во весь рост, они не прицеливаясь неожиданно выпустили полную очередь в ночь. Сняв фуражки, они радостно замахали ими и наконец во все горло прокричали раскатистое:

— Ура-а-а! А-а-а! Ура-а-а!

Затем, перезарядив ружья, они долго еще стреляли в воздух, к звездам. Но их выстрелов уже не было слышно. Они тонули в мощно гремевшем вокруг гуле беспрерывно стрелявших сотен и тысяч винтовок, автоматов, пулеметов. Все чаще мелькали огни трассирующих пуль.

Растерявшись, я бросился к выходу и, удивленный, остановился около Мури и Андрея Ивановича. Перед моими глазами протянулась широкая огненная лента. В воздух стреляли тысячи ружей. С ними перекликалась сердитая дробь сотен пулеметов. На фоне темной громады высоты 310 вспыхивали разноцветные ракеты, красочным пунктиром проносились трассирующие снаряды скорострельных орудий. Глухо бухала где-то тяжелая артиллерия. В ярком свете взрывов и вспышек ракет на высоте 310 молнией блеснула перед глазами стальная мачта радиостанции. Она наклонилась еще ниже к земле. Над немецкими позициями царила глубокая тишина… А внизу среди развалин чешской деревни тысячи людей — румынские и советские солдаты — обнимались друг с другом, подбрасывали вверх фуражки и дружно подхватывали:

— Ура-а-а! Ура-а-а!

Охваченный волнением, я теребил Мурю:

— Что тут творится, дядя Думитру?

— Мир, господин младший лейтенант! — крикнул в ответ Муря. — Ура-а-а! Мир!

— Мир! — пробасил и Андрей Иванович, размахивая фуражкой над головой. — Мир, мир!

Непостижимо для нас с этого момента мощная полоса огня, свидетелями которой мы только что были, начала гаснуть, и вскоре от края до края над всей линией фронта воцарилось молчание. Это была глухая, всеобъемлющая, ничем не нарушаемая, глубокая тишина. Казалось, звезды застыли в небе, перестала дышать земля, не дрогнул воздух, остановилось само время. Меня вдруг осенила мысль: именно в этот миг жизнь и время готовятся вступить в новый мир. Я вздрогнул. Это первое мгновение мира потрясло мое воображение, действительность превзошла все прежние мечтания. Я уверовал тогда раз и навсегда в то, что настало время стремиться к вечному миру. Я переживал все величие этого стремления.

— Миру мир! — зазвучал еще громче голос Андрея Ивановича с явным желанием пробить столь непривычную для фронта тишину.

С еще большей силой, чем прежде, зарокотали ружья и пулеметы, забухали орудия. Воздух между небом и землей превратился в клокочущее месиво огня и раскаленного железа. Весь этот адский гул покрывало раскатистое «ура» бойцов, звучащее победоносной песней, могучим гимном всей вселенной.

В ту памятную ночь долго гремели залпы, мрак разрывали огненные шары ракет, небо переливалось красными, серебристо-зелеными, желтыми красками.

— Ну, а теперь, Андрей Иванович, — обратился Муря к своему другу, — теперь дай бог нам здоровья! Такую жизнь построим на радость всем!..

Стоя по-прежнему там, на чердаке, они крепко обняли друг друга, расцеловались, стыдливо пряча от взгляда других выступившие на глазах слезы…

Как завороженный, все еще смотрел я на пылающие огни выстрелов над линией фронта, когда вдруг меня окликнули снизу. По лестнице, прислоненной к стене, я спустился вниз и здесь распечатал пакет, принесенный связным. При свете спички, зажженной солдатом, я прочел полученный приказ, затем посмотрел на часы. С момента окончания войны прошло уже четверть часа. Я сообщил об этом солдатам, и они опять закричали «ура». В приказе было еще одно предписание. Для его выполнения я выбрал Мурю и позвал его с чердака. Опять чиркнули спички, я внимательно осмотрел Мурю с ног до головы, заставил его несколько раз повернуться, наконец сказал ему:

— Даю тебе пятнадцать минут, чтобы побриться, надеть лучшее обмундирование, какое только найдешь у людей в роте. Сменишь винтовку на автомат. Ясно?

Муря взглянул на меня, озадаченный, но не осмелился ничего спросить. Он куда-то засеменил торопливыми шагами. Потянувшиеся за ним солдаты протягивали ему на выбор пояса, противогазы, автоматы, кто-то снял шинель, другой предложил новенький китель. Я не знаю, кто ему дал бритву, но через пятнадцать минут он стоял в парадном обмундировании, окруженный любующимися им солдатами. Я снова осмотрел его при свете спичек, заставил еще раз обтереть сеном ботинки и отправил в штаб полка.

На рассвете Муря вместе с другими воинами-парламентерами должен был отправиться к гитлеровцам на высоту 310 для переговоров. Они должны были сообщить им, что весь немецкий фронт от Балтийского моря до Вены рухнул; что подручные Гитлера подписали безоговорочную капитуляцию; что их сопротивление на этом участке лишено всякого смысла…

Некоторое время спустя наш фронт снова затих. К утру закончилась новая дислокация. Все советские и румынские подразделения, находившиеся в деревне и окрестностях, были переброшены на передовую. Танки, артиллерия и «катюши» стояли по-прежнему в садах и крестьянских дворах, замаскированные.

На заре мы оказались снова в забрызганных накануне кровью наших солдат окопах, перед немецкими укреплениями и железной мачтой радиостанции на высоте 310. В полной боевой готовности мы всем фронтом по единому сигналу должны были двинуться в наступление…

Парламентерам предстояло перейти линию фронта на нашем участке. Это место выбрали не случайно: отсюда было рукою подать до первой террасы высоты. На далеко выдвинутых впереди аванпостах нашей позиции делегация задержалась, чтобы наметить свой путь через проволочные заграждения и минные поля. Среди советских парламентеров этой смешанной делегации я увидел нашего ночного гостя — солдата с длинными густыми усами. Он и Муря стояли позади двух офицеров и перекидывались изредка словами, улыбаясь друг другу. К ним пробрались по траншеям наши солдаты, и, пока офицеры уточняли дорогу, они разговорились. Один из них особенно усердствовал:

— Муря, — советовал он, — с ними говорить знаешь как надо! Как бы не прошляпить, смотри! Мы их побили, а не они нас! Сам видел, какой гостинец приготовлен для них в селе, в саду! Пусть только они посмеют выстрелить хоть раз! В порошок сотрем их!

— Что вы еще выдумали? — вступился другой. — Черт их подери! — выругался он. — Нечего церемониться с этими, гадами! Дайте им, сволочам, по морде, не то мы сами вылезем из окопов и забудем, что они просили мира.

Муря начал было им разъяснять, что дело обстоит не так. «Тут, мол, не обойтись без «дипломатии» (видно было, что его проинструктировали), раз мир — не к чему понапрасну кровь проливать…» Объяснить это толком он не успел, потому что парламентеры поднялись во весь рост и двинулись к немецким позициям. Идущий впереди делегации нес белый флаг.

Взбудораженные бойцы опять заняли свои места в окопах, продолжая проклинать эту «дипломатию» и гитлеровцев, засевших в своем логове на холме. Время от времени слышалось только позвякивание затворов.

Я следил за делегацией в бинокль. Долго не мог я оторвать глаз от Мури: шел он гордо, с достоинством, стараясь одним своим видом внушить страх гитлеровцам. Однако, как ни старался Муря держаться прямо, но сутулился он больше других. Эта привычка напоминала о его прошлом, о годах рабства на земле Кристофора. Я от души радовался своему выбору: «Пусть перед ним склонят головы немцы!»

Вместе со мной на протяжении всего фронта в несколько километров, охватившего полукругом высоту, занятую немцами, тысячи людей следили за делегацией затаив дыхание, готовые в любую минуту обрушиться огнем на врагов. В укрытиях на краю деревни и под деревьями в саду мощно гудели моторы тяжелых тридцатитонных танков, угрожающе поднимались стволы заряженных орудий, были сняты чехлы с железных остовов грозных «катюш». Достаточно было одного сигнала, чтобы все мы оставили окопы и ринулись в последний бой с гитлеровцами, в последнюю атаку.

По «ничейной земле» делегация прошла спокойно, без помех; решительным шагом она приближалась к проволочным заграждениям противника. Казалось, кроме этих людей, нет ничего живого на этой стороне, где уже отгремела война, оставив после себя развалины и опустошенную землю. Продолжающаяся тишина напоминала мне первые мгновения мира, и я переживал волнение тех минут…

На немецкой стороне по-прежнему не видно было никакого признака жизни, там не подняли ожидаемого нами белого флага в знак покорности. Когда делегация, миновав проволочные заграждения, подходила к первой террасе, немцы открыли огонь, бешеный, смертоносный огонь из сотен автоматов, пулеметов, минометов, пушек… От неожиданности я окаменел… Двое из шедших парламентеров пошатнулись, упали навзничь, словно подкошенные. Остальные залегли, прячась в воронках.

— Что они делают, поганцы? — заскрежетал зубами солдат, стоявший рядом со мной.

Целой вечностью показалось мне то мгновение, после которого я услышал за нашими спинами урчание танков, с бешеной скоростью вырвавшихся из своих укрытий. Над нашими головами со свистом пронеслись первые снаряды пушек, веером рассыпались огненные стрелы «катюш», фыркая и шипя летели и разрывались мины; безостановочно строчили пулеметы, небо бороздили ракеты… Страшный ураган огня и раскаленного металла бушевал над высотой, земля гулко ухала, стонала, содрогаясь до самых глубин. Огромные клубы черного дыма и пыли снова окутали высоту 310, скрыв железную мачту радиостанции. В просветах было видно, как рухнули укрепленные позиции немцев. Каждый взрыв выворачивал землю, поднимая на воздух столбы проволочных заграждений, подрывал заложенные в землю мины. Пушки били по бетонным блиндажам, которые крошились и расстилались грязно-серым облаком пыли.

Когда танки поравнялись с нашими позициями, я поднял солдат в атаку. Обезумев от ярости, люди бежали с неистовым криком. Огромный вал всесокрушающей силы беспощадно обрушился, чтобы смести, стереть с лица земли казавшиеся неприступными позиции врага. Вместе с танками мы нырнули в плотное белое месиво, под которым еще дрожала земля. Попадавшихся немцев поднимали на штыки. Человеческая лавина безудержно устремилась на немецкие позиции.

Преодолев последнюю, третью, террасу, мы оказались на самой вершине холма. Вся земля была здесь изрыта выбоинами, горели немецкие блиндажи, в исковерканных до неузнаваемости траншеях и укрытиях валялись ружья и пушки, дымились разбитые, изрешеченные снарядами танки, плашмя лежала поврежденная металлическая антенна.

Из-под развалин, из глубоких траншей стали выходить гитлеровцы, подняв руки и дрожа от страха.

После этой последней атаки немногие из них остались в живых. С трудом волоча ноги, они двигались к загону из обломков стен.

Бой перекинулся на противоположную сторону холма. Когда на нашем участке пыль и дым понемногу рассеялись, я заметил солдата, направлявшегося к нам. На спине он нес раненого, которого осторожно опустил на постланную на земле плащ-палатку. Раненый застонал, его лицо и грудь заливала кровь. Это был единственный парламентер, избежавший смерти. В нем я узнал Мурю. Я наклонился над ним, вытер его глаза и лицо рукавом. Узнав меня, скривив лицо от боли, он улыбнулся. Его взгляд поразил меня. В нем отражалось то новое, что родилось в солдате, когда он шел к немцам посланником мира.

Я приподнял голову Мури, чтобы он мог увидеть жалких, напуганных до смерти гитлеровцев, размахивающих большими белыми платками. Глаза дяди Думитру злобно сверкнули, его обессиленная рука лихорадочно потянулась к оружию, которого не было рядом. Он попросил нас принести к нему Андрея Ивановича. Когда Муря взглянул на пробитое пулями тело советского воина, лицо его потемнело, искривилось болью, злобой, пальцы судорожно впились в землю. Он попытался ползти к немцам.

— Псы бешеные! — проклинал он. — Убийцы! За что человека погубили?

Я бросился к нему, обнял, успокоил его. Я снова вытер рукавом испачканное кровью лицо. Слезы, душившие Мурю, застилали глаза, и вот они неудержимо хлынули по щекам. Рыдания сотрясали его тело, он плакал, как бессильный ребенок. Вцепившись в мою руку искусанными губами, он бормотал:

— Убили Андрея Ивановича, господин младший лейтенант! За что, спрашиваю вас? Мир собакам предлагали!

Не отпуская моей руки, ослабевший Муря все твердил:

— Будьте беспощадны, господин младший лейтенант! Беспощадны!

Я гладил его и, когда он успокоился, опустил его голову на руки санитара.

Пленных гитлеровцев мы загнали в темные траншеи и выставили охрану. Вместе с оставшимися солдатами мы бросились на помощь частям, штурмовавшим холм с противоположной стороны. Все яснее различали мы раскатистое «ура!» наших частей, идущих в атаку. Грозно урчали тяжелые танки. Бушевала последняя атака кровопролитной войны, сотрясая землю и воздух. Она была слышна далеко за линией фронта.

Перевод с румынского И. Меликсона.

— Кто тут рулевой баржи номер шестьдесят пять — тринадцать?

— Я.

— Забери с собой бортовой журнал и следуй за мной!

Стоявший передо мной человек, хоть и не принадлежал к портовой администрации, говорил так властно, что я подчинился. Я взял с собой бортовой журнал и направился за ним. Лишь после того как мы прошли здание пароходства, я осмелился спросить его:

— Куда мы идем?

— Увидишь.

Я разозлился.

— А вы кто такой?

Человек иронически усмехнулся и показал мне круглый жетон, приколотый под отворотом пиджака.

— Из речной полиции.

Хоть я и не из пугливых, но все же вздрогнул. Я был убежден, что кто-то «накапал» на меня. В последнее время на дунайских судах развелась уйма осведомителей, и было удивительно, что меня давно не задержали. Но все же за что меня арестовали теперь? Может быть, им стало известно, что я продал тот вагон изюма в Орехово?.. Невозможно: ведь все было проделано шито-крыто, ночью, и если бы они пронюхали об этом, то меня задержали бы в первом же порту. Может быть, они дознались о скандале, происшедшем у меня с рулевым «Рида», с которым я не захотел поделиться деньгами, вырученными за ту бочку керосина? И это невозможно. У того рулевого тоже рыльце в пушку, и он сам попал бы в скверную историю. Вероятно, меня арестовали за ту кипу табака, что мы стянули в Шиштове. Да, это казалось наиболее правдоподобным. Таможенник не удовлетворился двумя тысячами левов. Ведь он и пригрозил, что выдаст меня… Но ведь с тех пор прошел целый год, и маловероятно, чтобы господа полицейские развели такую длительную волокиту вокруг этого дела. А не пронюхали ли они про бочонок с ромом?.. Нет, они сделали бы обыск в моей каюте… Но тогда какого черта они меня арестовали?..

По сравнению с внушительными зданиями пароходного агентства и управления порта, помещение речной полиции казалось обшарпанной, заброшенной будкой путевого обходчика. Если бы не эмалированная табличка на массивной дубовой двери да вооруженный часовой у подъезда, люди проходили бы мимо, не обращая внимания на этот дом. А так они издалека обходили его.

Массивная дубовая дверь с сухим стуком захлопнулась за мной.

— Садитесь.

Я присел на стул и стал оглядывать скромно обставленный кабинет. Кроме стоявшего передо мной стола и двух разрозненных стульев, в комнате был еще шкаф, картотека с делами и два портрета: Хорти и Гитлера.

— Вы уроженец Румынии?

— Да.

— Давно в Венгрии?

— С тысяча девятьсот сорокового года.

Мне показалось странным, что мне задают вопросы, не относящиеся к делу. Кто знает, может быть, мои опасения были напрасны. Независимым тоном я спросил сидящего передо мной человека:

— Скажите, пожалуйста, зачем меня вызвали сюда? Знаете, перед уходом в плавание столько разных дел на судне.

— Вы не вернетесь на судно.

Меня как будто дубиной по голове ударили. Я принял полную достоинства позу незаслуженно обиженного человека.

— Прошу вас принять к сведению, что я румынский гражданин. Я поставлю в известность посольство.

— Ага! — изменил тон сыщик. — Ты начинаешь угрожать!.. Ладно, птенчик мой!.. Разувайся!

Я был убежден, что ослышался. Сделав глупейшую мину, я наклонился к нему.

— Я не понял, что вы сказали.

— Брось притворяться глухим! Разувайся!

Что бы это значило! Нагибаюсь и медленно снимаю одну за другой туфли, чтобы выиграть время. Пытаюсь сосредоточиться, но это мне не удается. Идиотски рассматриваю доски пола, будто оттуда должно прийти спасение.

— Поставь их на стол!

Этот человек вздумал надо мной поиздеваться. Мне хотелось было сказать ему, что у него нет ни капли юмора, но я вовремя удержался от этого. Зачем ему нужно, чтобы я поставил туфли на стол? Смотрю прямо в глаза сыщику в надежде увидать в них хоть тень улыбки, которая успокоила бы меня. Но лицо агента сохраняет хмурое, суровое выражение. Ничего не поделаешь. Ставлю свои туфли на стол и кривлю рот в вымученной улыбке.

Удовлетворенный, агент речной полиции начинает шагать по комнате размеренными шагами. Четыре шага влево, четыре шага вправо. Некоторое время я следил за ним глазами, затем уставился на стоящие на столе туфли. Это были простые черные туфли, приобретенные в Братиславе за двадцать пачек сигарет. В Вене я мог бы их получить за пять пачек и четвертинку рома. Зачем он потребовал, чтобы я их поставил на стол?! Это, наверное, шутка. Глупая шутка. Все же мне очень не по себе. Хотелось бы думать, что это только из-за туфель. Как бы то ни было, разутый человек теряет свое достоинство. Я кладу ногу на ногу. Черт меня дернул надеть именно сегодня рваные носки!

Агент продолжает прогуливаться передо мной. Я предпочел бы, чтобы он задавал мне вопросы, а не оставлял меня разутым, в полном смятении. Вдруг послышался шум остановившейся перед подъездом автомашины. «Это за мной, — мелькнуло у меня в голове, и я напрасно пытаюсь скрыть свое волнение. — А почему бы им приезжать именно за мной? — успокаиваю я себя. — И куда они собираются меня везти? То есть…»

Тем временем дверь открылась, и в ней появился еще молодой лейтенант, с подстриженными, как у Кларка Гэбля[26], светлыми усиками. Он отдает честь по-военному, мерит меня глазами, затем его взгляд падает на злополучные туфли на столе. Одно мгновение у меня создается впечатление, что он сдерживает улыбку. Меня злят все эти предположения и подозрения.

— Чьи это туфли? — нахмурившись, спрашивает лейтенант.

— Мои, — тихо отвечаю я и поворачиваю голову в сторону агента, ожидая, что он объяснит лейтенанту, в чем дело.

— Твои?.. — кричит взбешенный лейтенант. — Где ты находишься?! В Валахии, что ли?! А?! — И, не дав мне времени для ответа, он отвешивает мне пару пощечин. — Болтаешься здесь да ставишь свои туфли на стол! — С жестом отвращения он сбрасывает туфли со стола и злобно глядит на меня, словно я убийца. — Обувайся сейчас же!

Тяжелая дверь подвала, куда меня втолкнули, с грохотом захлопнулась, и я прислонился к липкой стене, закрыв глаза, чтобы свыкнуться с темнотой. Еще не открывая глаз, я установил два обстоятельства: во-первых, в подвале было очень тепло и, во-вторых, у меня под ногами солома.

— Привели еще одного, — послышался неподалеку от меня чей-то пискливый голос. Я тут же открыл глаза, но не мог никого разглядеть. Человек с пискливым голосом чиркнул спичкой и осветил мое лицо. — Какой-то парень, — констатировал он с досадой.

Откуда-то из полумрака появился еще один тип.

— А тебя за что взяли?

— Не знаю.

— Ты румын?

— Да.

— Какие же тебе еще причины нужны?

Пламя спички вспыхнуло в последний раз и погасло. Снова все погрузилось во мрак.

— А вы почему здесь? — спросил я с любопытством.

— Ты что, газет не читаешь?

— Нет, не читал. Только этой ночью я прибыл в Будапешт. Я моряк. Почти две недели не видел газет.

— Ну, тогда другое дело. Неделю тому назад Румыния перекинулась на сторону русских, понятно? Вот поэтому-то нас и арестовали. Нет ли у тебя чего-нибудь съестного, сынок?

— Нет.

— Дело дрянь. Мы уже два дня ничего не ели.

Наш разговор прервал сонный голос, раздавшийся откуда-то из глубины подвала:

— Да замолчите же вы наконец. Ложитесь спать. Когда спишь, хоть голода не чувствуешь.

Я постоял еще некоторое время, прислонившись к стене, а потом решил прилечь и стал собирать себе солому для подстилки. Я не был озабочен: досадно было только, что я не успел повидать родных. Обычно, как только я прибывал в Будапешт, первым делом заходил домой, но вчера сразу же по прибытии меня одолели тысячи дел, даже поужинать некогда было: все время стоял у штурвала и до того устал, что не хотелось сходить на берег. Утром же начались маневры, работы по причаливанию, вот и опять никуда не пришлось сходить. К тому же опять не удалось поесть. Черт его знает, почему я себе ничего не приготовил на завтрак? Впрочем, я рассчитывал по окончании работы сходить в город и пообедать в ресторане. Уйти бы мне лишь на четверть часа раньше, никакой агент речной полиции не нашел бы меня на барже. Черт бы побрал все эти «если бы»!..

К вечеру я почувствовал голод.

Конечно, если бы я не знал, что мои товарищи по подвалу не ели уже больше двух дней, я не очень бы задумывался над этим. Но тут ощущение голода завладело мной.

На следующий день к вечеру дверь подвала раскрылась, и нас погнали в какой-то двор, окруженный высоким каменным забором.

— Это военная тюрьма, — шепнул мне сосед, после того как мы выстроились по ранжиру.

Тот же лейтенант со светлыми усиками предупредил нас:

— Любая попытка к бегству карается смертью.

— Дайте нам поесть! — крикнул кто-то из строя.

— Получите, когда прибудете на место.

— А куда вы нас отправляете?

— Там увидите… изменники!

Нас посадили в закрытые грузовики, а на товарно-сортировочной станции разместили по тридцать человек в каждом товарном вагоне. Если не считать духоты и ощущения голода, то в вагоне мы почувствовали себя лучше, чем в подвале. По крайней мере здесь не было темно, и мы знали, что по прибытии на место нас ожидает миска с едой.

Вагон, в который я попал, был старый, с полусгнившей деревянной обшивкой. По рассыпанным повсюду обрезкам досок и опилкам можно было догадаться, что до нас вагон был использован для перевозки пиломатериалов. Не дожидаясь, пока к этой мысли придут мои спутники, я сгреб порядочную кучу опилок, из которых намеревался устроить себе ложе на ночь.

Монотонно, навевая скуку, стучали колеса вагона. Кто-то затянул песню о некоем Георгицэ, насмерть влюбившемся в смуглую Мариору с полными, красными, как спелая вишня, губами.

Моим соседом в вагоне оказался низенький старичок с бритой головой, который сидел полузакрыв глаза, покачиваясь в такт колес и сжав удивительно тонкие руки. Я долго наблюдал за ним, пытаясь угадать род его занятий. Старик тоже поглядывал на меня, но всякий раз, встретившись со мной глазами, отворачивался. Наконец, не выдержав моего пристального взгляда, он наклонился ко мне.

— Вы откуда будете родом?

У него был характерный еврейский акцент. Я был уверен, что не ошибаюсь, когда спросил его в свою очередь:

— Вы еврей?

Сосед испуганно сжался в комок и предостерегающе приставил палец к губам:

— Ш-ш-ш, не услышал бы вас кто-нибудь. Молчите, прошу вас!..

Не прошло и получаса, как я узнал о нем все. Это был раввин откуда-то из Сигета, очень довольный, что его арестовали как румына, а не как еврея. Он настоятельно просил меня не выдавать его. Я обещал ему это.

В течение всего следующего дня в вагоне только и говорили, что о еде. Кто-то начал объяснять, как приготовляются голубцы в районе Тимиш-Торонтала, другой разглагольствовал, уверяя, что во всей Трансильвании не сыскать такой поварихи, как его жена.

Один венгр — сапожник из окрестностей Клужа, не успевший из-за бюрократических формальностей оформить венгерское гражданство, разразился многоэтажной руганью и принялся ломать дощатый пол вагона. К нему присоединились еще двое горячих голов, тоже венгры, и часа через два им удалось оторвать доску как раз над задней осью вагона. Мы с нетерпением ждали ночи. Раввин высказал опасение, что бегство людей из вагона будет иметь последствия для тех, которые, не осмеливаясь бежать, останутся в вагоне. Люди разделились на два лагеря: одни были за бегство, другие — против.

Часа в два ночи наш поезд остановился из-за бомбежки где-то в открытом поле. Сапожник подскочил к пролому:

— Кто со мной?!

Только трое присоединились к нему и вместе с ним спустились под вагон.

— Вы тоже бежите? — спросил меня взволнованно раввин.

— Да.

— Можно и мне с вами?

— Как хотите.

Бомбежка продолжалась почти три четверти часа… Мы распластались под вагоном между рельсами, ожидая, пока тронется эшелон. Мы опасались лишь одного: чтобы часовой, вероятно стоявший на подножке последнего вагона, не заметил нас и не забил тревогу. Раввин дрожал от страха, как тростинка. Я подполз к нему и посоветовал вернуться в вагон.

— Вы еврей. Если вас поймают, вам наверняка не поздоровится. И даже если вам удастся уйти, что вы будете делать? Для вас теперь в сто раз лучше находиться на положении румынского военнопленного, чем быть на свободе.

После некоторого раздумья раввин согласился со мной. Он пожал мне руку и вскарабкался обратно в вагон. Я был убежден, что дал ему хороший совет.

— Господин, а господин…

— В чем дело? — испуганно спросил я.

— Видите ли, я хотел бы вас поблагодарить за добрый совет… — И он протянул мне что-то, завернутое в носовой платок. — У меня еще остался ломтик хлеба. Он вам пригодится. — С признательностью я протягиваю руку за свертком, но вижу, что раввин не уходит от пролома. Чего ему еще надо?..

— Хочу вам тоже дать совет, господин мой хороший. Не ешьте этого хлеба. Сохраните его как можно дольше. Когда знаешь, что при тебе кусочек хлеба, гораздо легче терпеть голод. Кто знает, когда вам удастся раздобыть еду. И не разворачивайте свертка. Меньше соблазна будет. Так и я его сберег.

Поезд тронулся. У меня не осталось времени поблагодарить старика.

Я повернулся лицом к земле, ужасаясь при мысли, что меня вот-вот могут заметить. Но поезд удалялся все быстрее, и ничего не случилось. Все же я решился поднять голову лишь после того, как замер стук колес.

— А теперь куда? — спросил кто-то из нас.

— Нам нужно рассыпаться в разные стороны, — ответил сапожник. — Нет никакого смысла идти всем вместе. Нас сразу же схватят.

Сапожник, сопровождаемый одним из нас, зашагал вдоль железной дороги. Двое других направились к видневшейся по левую сторону роще. Я же присел в нерешительности на шпалу, сожалея о том, что посоветовал раввину остаться в вагоне. По крайней мере я не был бы теперь в одиночестве. Некоторое время я еще слышал удаляющиеся шаги моих товарищей по бегству, а затем наступила какая-то неестественная тишина. Мне стало страшно. Неуверенными, вялыми шагами я направился в сторону только что подвергшегося бомбардировке городка. Мне захотелось было вернуться обратно, догнать тех, кто направился к роще, но в той стороне ночь казалась еще темнее, и я побоялся, что не найду, их. Меня мучил голод, пересохло в горле, шумело в голове. Когда я закрывал глаза, мне виделись разноцветные круги, которые то увеличивались, то вновь уменьшались, как мыльные пузыри. Я вспомнил о куске хлеба, подаренном мне раввином. Пощупал сверток в кармане. Хлеб был совсем сухой. Кто знает, с каких пор старик хранил этот ломтик хлеба. Я сунул было руку в карман, чтобы съесть этот хлеб, когда мне вспомнились слова раввина. Да, конечно, он прав. К тому же он был единственным человеком в вагоне, от которого я не слышал ни слова жалобы на голод. Конечно, это потому, что при нем был хлеб. Неужели я безвольный?! Я решительно сунул сверток обратно в карман и твердыми шагами двинулся вперед. Я решил зайти в первый попавшийся дом и утолить там свой голод.

Лишь к утру я подошел вплотную к городу. До первых домов оставалось не больше двухсот метров, когда из-за них показалась рота солдат в полном боевом снаряжении. С трудом мне удалось укрыться за какими-то кустами. Словно нарочно, как раз против моих кустов солдаты свернули с дороги в поле. Недалеко от моего убежища командир роты что-то скомандовал: солдаты приготовились к учению. Пять часов подряд я дрожал в кустах, распластываясь на животе всякий раз, когда мне казалось, что меня могут заметить. К тому же меня страшно мучил голод. У меня даже возникла мысль выйти из своего убежища и попросить у них поесть. К счастью, я своевременно раздумал.

Наконец, часам к двенадцати, солдаты выстроились и отправились обратно в город. Решаю подождать немного, пока они отойдут подальше, затем тихонько бреду за ними. Но недалеко от въезда в город я замечаю двух жандармов, с перьями на шляпах, прогуливающихся с винтовками на плече. Усевшись на обочине и опустив ноги в придорожную канаву, я терпеливо жду их ухода. Но жандармы и не думают уходить. Медленно расхаживая на участке дороги протяженностью до ста метров, они останавливают всех прохожих, идущих в город или выходящих из него, и проверяют их документы. При мне одно судовое удостоверение и расчетная книжка, выданная пароходством. Ясно, что мне не попасть в город. Уйти тоже нельзя. Нужно ждать, пока совсем стемнеет, чтобы уйти незамеченным. Сожалею, что не пошел за сапожником. Уверен, что он уже лежит где-нибудь с плотно набитым брюхом и нежится в чистой постели.

Обратный путь к железнодорожной линии мне кажется бесконечным. К полуночи, полумертвый от усталости, я усаживаюсь под деревом и решаюсь съесть хлеб, подаренный мне раввином. Но после недолгого раздумья я вновь откладываю это на следующий день, рассчитывая, что ночью, во сне, все равно не буду чувствовать голод. Укладываюсь и засыпаю мертвым сном. Мне снится, что я на судне, что его камбуз битком набит изысканной едой. Потом мне приснилось, что я старший повар большого ресторана и снимаю пробу со всех блюд.

Когда я проснулся, солнце било мне прямо в лицо. Голод мучил меня, хотелось пить. Все же у меня хватило силы не разворачивать платка раввина. Решаю съесть хлеб только тогда, когда дойду до железнодорожной линии.

Иду медленно, все время засовывая руку в карман и ощупывая ломтик хлеба. Думаю, что уже миновало время обеда, когда я дошел до того места, откуда накануне двинулся в путь. Некоторое время я торопливо шагал, перепрыгивая с одной шпалы на другую, затем почувствовал усталость, начал ходить по раскаленному рельсу, еле удерживая равновесие. Только мне пришла в голову мысль съесть свой хлеб на ходу или в тени деревьев, как вдали показался человек в форме железнодорожника. Инстинктивно я делаю движение в сторону, чтобы укрыться, но голод советует мне не делать этого. Когда железнодорожник был уже в пятидесяти шагах, он окликнул меня:

— Беглец?

Я утвердительно кивнул головой.

— Тогда убирайся отсюда поскорей! Нынче ночью поймали двоих из вашей братии и расстреляли их. Один из них был в красной клетчатой рубахе.

«Это сапожник! Вот хорошо, что я не пошел с ним!» — У меня задрожали ноги.

— Ладно, уйду, — с трудом выговорил я. — Дай мне только чего-нибудь поесть.

— У меня нет ничего с собой.

Мне и теперь удивительно, как это я не бросился сразу бежать и продолжал настаивать:

— Я подожду тебя здесь. Принеси мне чего-нибудь из будки. Я уже забыл, когда ел в последний раз.

— Не могу, у меня в будке два солдата на постое, уходи, если хочешь уцелеть.

Внезапно мне стало все на свете безразлично.

— Скажи хотя бы, где я нахожусь.

— Недалеко от Эстергома. Советую тебе обойти город. В нем полно немцев. Город эвакуируется.

Я направляюсь к виднеющейся слева от насыпи роще. Хочется плакать с досады. Неужели мне суждено в двадцать лет умереть, как крыса, с голоду?

Солнце жжет, словно хочет сорвать на мне свою злобу. Я покрываюсь потом и чувствую, как силы покидают меня. Меня одолевает желание сесть и не вставать больше, но тут же я задаю себе иронический вопрос: «Если мне суждено умереть, то почему не сделать этого в тени?»

Наконец я в роще. Вытаскиваю из кармана хлеб раввина. При виде свертка мой желудок судорожно сжимается, горло пересыхает, словно при высокой температуре. Уверен, что, не будь со мной хлеба, у меня не хватило бы сил добраться сюда. Кто знает, не подошел ли бы я, мучимый голодом, к солдатам, которые, вероятно, расстреляли бы меня, как расстреляли сапожника! Нет! Нельзя мне съесть и крошки этого хлеба! Теперь этот ломтик хлеба — единственное, что еще придает мне силы. Нужно собраться с силами и идти, идти! Нет никакого смысла терять время! Я решительно засовываю обратно в карман сверток. На ходу время от времени я ощупываю карман, чтобы убедиться, что хлеб на месте. Порой мне кажется, что все это сон и я вот-вот проснусь в своей каюте на барже. Через несколько часов я увидал на опушке леса небольшой хутор. Приближаюсь к нему, уверенный, что через несколько минут моим мукам наступит конец. Я еле сдерживаю крик, готовый сорваться у меня с губ, когда под сенью деревьев вижу несколько военных грузовиков. Стиснув зубы, нащупываю хлеб в кармане и направляюсь в обход хутора.

К вечеру я вышел на шоссе. Мною овладело равнодушие к своей судьбе. Теперь мне все равно, что бы ни произошло со мной. Никакая сила не в состоянии теперь остановить меня; я развязываю узлы платка, но а этот миг за моей спиной раздаются сердитые автомобильные гудки. Это легковая машина. Я быстро прячу свой сверток в карман и делаю широкие жесты рукой. Хочу остановить машину. Она действительно останавливается возле меня. У баранки — немецкий солдат. Только этого мне еще не хватало!

Спокойно приближаюсь к машине. К своему удивлению, я не испытываю ни малейшего страха.

— Я матрос дунайского пароходства, — говорю я и предъявляю свое удостоверение. — Мне нужно в Пешт.

Солдат знаком велит мне сесть в машину.

Сидя рядом с шофером, я забываю на некоторое время о голоде. Затем мой желудок вновь начинает протестовать, но я храбро терплю. Солдат не должен догадаться, что я голоден. У него могут возникнуть подозрения. Стараюсь из всех сил не задремать.

Уже занималось утро, когда мы прибыли в Будапешт. В центре города я прошу высадить меня. Шофер останавливает машину. Я вежливо благодарю его и направляюсь домой. Мне стыдно вытащить свой хлеб на улице. Не знаю почему, но у меня впечатление, что голодный больше бросается в глаза, чем сытый. Нащупываю хлеб в кармане, и мое сердце переполняется благодарностью к раввину. В сущности говоря, это он меня спас. Кто знает, что бы со мной стало, не будь у меня этого ломтика хлеба! Уже совсем близко от дома меня останавливает военный патруль. Чувствую, как кровь приливает к моим щекам. Я молчу, чтобы дрожью своего голоса не выдать себя.

— Ваше удостоверение личности! — повелительным голосом говорит толстый старшина.

Вытаскиваю свое матросское удостоверение и протягиваю ему:

— Я матрос.

Старшина перелистывает немецкое удостоверение, вертит его в руках, затем поворачивается к остальным:

— А ну его ко всем чертям, это немец.

Хорошо, что я молчал. Коротко, по-немецки, отдаю честь.

Наконец я дома. У меня нет сил отвечать на все расспросы жены. Валюсь на кушетку, но не могу заснуть. Запах еды щекочет мои ноздри. Я вспоминаю о хлебе еврея. Вытаскиваю сверток из кармана и с улыбкой начинаю его разворачивать:

— Вот что меня спасло!..

— Этот грязный платок? Что у тебя в нем завернуто?..

— Ломтик хлеба.

Вдруг комната начинает вращаться вокруг меня. Я ничего не вижу, кроме небольшой дощечки, выпавшей из платка.

— Спасибо тебе, раввин!

Перевод с румынского Л. Котляра.

Давайте пройдем на место действия нашего рассказа. Дорогу нам преграждает смолистая, горьковатая, клубящаяся облаком пыль. Поэтому все здесь, как на мельнице, поседело от пыли: и свисающая с потолка паутина, и выкрашенные в черную краску станины машин, и даже солнечные лучики, пробивающиеся сквозь стеклянные, в железных оправах, очки окон. Склонившиеся над машинами люди почти совсем белые, будто в муке. Хотя никакие они не мельники, а деревообделочники. Впрочем, и они мелют: перемалывают бревна, кормят ими зубастые машины. А те за один-единственный день могут сожрать целый еловый лесок, выбросив взамен из своих пастей заготовки оконных переплетов и дверных рам. В соседних цехах остается только их сколотить и посадить на клей.

Однако давайте знакомиться!

Дядя Михайка — мастер, механик и, как говорят рабочие, нянька всем здешним машинам. Он все время прохаживается между станками и внимательно слушает. Следит за их непрестанно меняющимся гулом. Знает все оттенки шума каждого мотора, каждой машины. Знает, когда какая из них работает с перегрузкой.

Под его надзором девять станков. Он даже по ночам думает о них. Жалеет их. Помнит, где у какого станка слабое место, где нужно заменить пружину, у которого следовало бы переменить приводной ремень, чтобы он лучше тянул. Из-за машины дядя Михайка готов поругаться и даже полезть в драку. А когда кто-нибудь зазубрит резец станка, он убить готов такого бездельника.

Вообще же это на редкость тихий человек. На собраниях его и не слышно. Дома своих детей он никогда не колотит и даже не ругает. Но станки он в обиду не дает.

Дяде Михайке хотелось бы, чтобы доски так гладко отстругивались на станке, что их не приходилось бы зачищать наждаком, а можно было бы прямо пускать в покраску или полировать. Сколько драгоценного времени было бы, если бы ему удалось достичь желанной цели.

Но ведь все дело в этих проклятых досках! Какой-нибудь пильщик или сортировщик равнодушно наступит на доску ботинком, облепленным песком, а здесь в деревообделочном зубрятся резцы. А кроме того, война: сколько она принесла бед. Уже четыре года, как она отгремела в этих краях, но до сих пор все еще вредит. Строгаешь или пилишь, казалось бы, хороший кусок дерева, и вдруг — искры из-под резца или обрывается полотно пилы! Оказывается, где-то в теле дерева притаился свинец или осколок гранаты. Проклятые гитлеровцы! Отступая, они без разбора палили по лесу из автоматов.

Дядя Михайка устал предупреждать пильщиков на циркулярной пиле:

— Гляди в оба, Петер Кеше. Ради бога, не наскочите опять на пулю.

Он имеет в виду и подавальщиков, но они все время забывают о его предостережении. Некогда им внимательно осматривать или очищать от песка каждый брус: циркулярщики, в особенности бригада Петера Кеше, нажимают все яростнее. И подавальщики еле успевают за ними. Как будто одной физической силой возможно одолеть бригаду Дежё Балинта! С тех пор как молчаливый Балинт выдумал свой разметочный станок, его бригада заняла первое место среди всех соревнующихся. А придумал он вот какое приспособление: подставка в виде стола, на ней вращающаяся на оси рама, в раму вставлены двенадцать кусков ленточной пилы, зубьями кверху. С помощью этого приспособления одним движением руки можно одновременно наметить на уложенных на стол рейках точки для двух сверлений и двух долблений. До сих пор каждое место в отдельности размечалось карандашом. Теперь же благодаря этому изобретению экономится уйма времени и карандашей, да и разметка получается более точной. А рабочий, который раньше помогал разметчику, перешел на второй сверлильный станок.

Вот и развевается теперь красный флажок над головою Дежё Балинта. Как красный цветок, горит он на древке среди облака белой пыли. Вернее, горел бы, если бы тоже не поседел от пыли. За час работы он становится совсем белым. Тогда Дежё Балинт берет его и вытряхивает из него еловую муку. Будто язычок пламени в ладонь шириной полощется он в эти минуты перед глазами пильщиков и транспортировщиков. Дразнит, напоминает, что они отстают в соревновании, что бригады работающих на сверлильных станках, долбежники и те, что сколачивают рамы и переплеты, попали в газету и заработок их сразу же подпрыгнул вверх. А сам Дежё Балинт вдобавок получил кругленькую сумму премиальных и пригласил на эти деньги в ресторан всю бригаду. Теперь бригада Балинта трудится без особой спешки, легко справляясь с обработкой наваливающейся на нее древесной лавины, между тем как распиловщики и подсобники чуть с ног не валятся, изо всех сил стараясь не отставать от них. Все эти ребята очень хорошо распределили работу, но больше ничего не смогли придумать. Насмешник Йошка Эдед, желая подзадорить их, не раз кричал им от своего станка:

— Для этого, детки, нужен ум! А его-то у вас и нету!

Распиловщики чуть не лопались от злости. А на Петера Кеше лучше и не смотреть. До того как Дежё Балинт придумал свое приспособление, он, Кеше, был ударником механического цеха. А значит, и его «умом». И вот теперь изволь выслушивать, что у них не хватает ума! Ну погодите же! Костлявое, угловатое лицо Кеше передергивается от волнения. Но он не говорит ни слова, как и его товарищи. Молча терпя все насмешки, они буквально подгоняют друг друга. Им хотелось бы завалить разметочный стол Дежё Балинта рейками и дверными косяками. Все, что можно выжать из человеческого организма, они уже выжали. Их «первый номер» таскает на плече со двора такие здоровенные плахи к первой циркулярной пиле, что напоминает муравья, перетаскивающего на спине спичку, которая во много раз больше его самого. «Второй номер», строгий на вид Петер Кеше, не глядя, уверенным движением подхватывает плаху и тут же разрезает ее на пять равных кусков. Бруски со звоном падают на цементный пол цеха. Щуплому подборщику постоянно грозит опасность, что ему раздробят руки падающие доски. Но этот человек, отпустивший для солидности грозные, как у кота, усы, удивительно ловок и проворен. Он бесстрашно подхватывает падающие вниз бруски и спешит с ними к рабочему, что стоит у второй циркулярной пилы и разрезает вдоль поданные ему бруски. Он по колено в опилках. На шапке, на плечах и на густых бровях толстым слоем наросла древесная мука. Это он больше всех злит дядю Михайку: он безжалостен к своей пиле! Невидимый глазу при быстром вращении диск пилы часто останавливается, и лоснящийся ремень, пустив хвост дыма, слетает со шкива.

Пятый член бригады подносит доски Яношу Борзе, работающему на механическом рубанке. Отдает и спешит обратно к циркулярной пиле. Его нос, глаза, ботинки — все забито грубыми опилками. Он громко чихает, но у него нет времени как следует высморкаться. Два первых станка заваливают его брусками, а третий проглатывает принесенное им. И все равно Петер Кеше, у которого возле станка скапливается все больше и больше брусков, не выдерживает и кричит:

— А ну, поднажми, малый, а то скоро и меня не видно будет за этими досками!

Возглас этот слышен во всех уголках цеха. Ребята из бригады Дежё Балинта перемигиваются. Им незачем кричать, у них все идет гладко. Да и работать им легче, потому что опилки и стружки не забивают им глаза, как, например, подборщику у продольной пилы. Напрасно он нахлобучил на глаза широкополую шляпу, застегнул на все пуговицы рубашку — мелкие колючие стружки, смешавшись с пылью, забиваются за тугой ворот рубашки, а оттуда сползают на грудь, скапливаются за пазухой над поясом и въедаются в тело, как чесоточные клещи. Немало их попадает и в рот.

Вальцы механического рубанка без устали выпихивают из пастей отструганные до нужной толщины «заготовки», как здесь именуют бруски для будущих оконных рам. Если их своевременно не убирать, они встанут торчком, идущие вслед за ними упрутся в них, станок тотчас же остановится, а мотор захрипит. И тут же раздастся вопль дяди Михайки:

— Опять вы гробите рубанок!

Ругаясь на чем свет стоит, механик бросится к станку.

— Ну что вы делаете, убийцы? Неужели вам не жалко машины? Вы думаете, она бесчувственная? Спалите только мне мотор, — я вас всех перебью!

Прежде он не очень-то ругался, да и строгальщики не горевали, если машина останавливалась; иногда они даже умышленно глушили ее, чтобы передохнуть пять — десять минут. Они обычно шли в уборную выкурить по сигаретке, пока механик, бранясь, смазывал раскаленные подшипники.

Так удавалось рабочим урвать несколько крох из того времени, что крала у них фирма «Биндер и сыновья». А теперь!

Теперь, едва переступив порог цеха, человек видит у себя перед глазами плакат: «Мы вступили в социалистическое соревнование!»

Вот и носятся вихрем подборщики от станка к станку. Занозы впиваются им в руки, но они не останавливаются, чтобы их вытащить. Если заноза не вопьется слишком уж глубоко, до живого мяса, то можно потерпеть до обеденного перерыва, а то и до вечера. Теперь не время бить баклуши. Они соревнуются! Каждый из них знает, что это означает и повышение заработка. Петер Кеше неплохо объяснил им это. Он отдыхал прошлым летом в Совате[27]. Дух захватывает, как послушаешь, что за прелести рассказывает он про этот край! Сейчас только рабочий люд купается в свое удовольствие в тамошнем озере. Не то, что в старое время, когда там плавали-плескались бездельницы жены фабрикантов и другие подобные им дамочки. Петер Кеше провел целый месяц в Совате и получил большое удовольствие. «Социализм еще не построен, но я уже получил от него аванс!» — хвастал он.

— Смотри, в будущем Дежё Балинт и из Соваты тебя вытеснит, — поддразнивал его Янош Борза.

— Ну, не на таковского напал! — огрызается Кеше, и его бледное лицо наливается кровью. Он с такой силой запускает брусок под пилу, что дядя Михайка умоляюще вскидывает к небу руки и стремглав мчится к нему:

— Не губи машину, Петер! Ведь мы же пропали, если лопнет ремень. Ну что вы, право, за люди?

Две недели уже идет соревнование, а бригада Кеше никак не может одолеть балинтовцев. Разметочное приспособление делает их непобедимыми. Только какое-нибудь изобретение позволит обогнать их. Но какое? Эта мысль не дает Петеру Кеше покоя ни днем ни ночью. Тщетно смотрит он на выстроившиеся вдоль цеха циркульные пилы и строгальные станки, — в голову не приходит ни одной мысли. Видит по усталым лицам товарищей, да и на своей пояснице чувствует, что они недолго смогут выдержать этот темп: уже и машины отказывают. И все же они снова и снова пытаются сделать невозможное.

Незадолго до обеда усатый Денеш Киш, тот, что подносит доски к строгальному станку, вдруг схватился за глаз, покачнулся и стал звать на помощь:

— Помоги, товарищ Борза!.. Что-то в глаз мне попало. Ой, ослепну!..

— Ну вот, полетело к чертям все наше соревнование! — говорит Борза, оставляя свой станок. Он подводит Денеша Киша поближе к окну. У того по запыленному лицу буквально ручьем текут слезы. Борза хлопает ладонью о ладонь, чтобы стряхнуть с них опилки, и достает платок. Вытряхивает, свертывает уголком и начинает искать соринку в мигающем глазу подавальщика. Но соринка забилась куда-то глубоко под веко, и ее не видно. Уходят драгоценные минуты и все это время строгальный станок вертится вхолостую.

— Ну что там? Эй, вы! — кричит стоящий на следующем механическом рубанке Фери Беке. У Беке седые виски, даже когда он отмоется от древесной пыли, но его по-прежнему величают Фери. А дядя Михайка — тот и вовсе зовет его Феркой. Повернувшись к двум своим товарищам, стоявшим у окна, он сердито кричит:

— Мне больше нечего делать, Янош! — и выключает мотор, а сам переходит работать на первый строгальный. Выбирается из кучи стружки и его подручный. Отдувается, вытряхивает набившиеся за пазуху опилки и устало растягивается на стружках. Что поделаешь? Работа так распределена, что, если хоть один из ребят перестанет работать, через пять минут встанут все станки. Проходит добрых четверть часа, прежде чем Борзе удается вытащить из глаза полуослепшего Киша крохотный кусочек дерева.

К этому времени уже и бригаде Балинта больше нечего размечать, сверлить и долбить. Зато возле станка Петера Кеше скапливается все больше лесоматериала. Ему тоже приходится остановить машину, потому что, пока не уберут распиленные доски, некуда сбрасывать новые. Кеше ругается:

— Сколько раз я говорил: «Выдайте рабочим защитные очки». Если не примут мер, я дойду вплоть до ЦК профсоюзов, до ЦК партии! Разве можно в таких условиях соревноваться?

Но вот гул снова заработавших машин заглушил его ворчание. До вечера они наверстывают время, потерянное из-за несчастного случая. А утром бригада Кеше, отдохнув, снова с яростью набрасывается на доски, надеясь вырвать у балинтовцев первое место! Однако уже через полчаса в трех местах зазубрились резцы станков: три маленьких коварных песчинки жестоко расправились с ними. Впрочем, Янош Борза работал бы и дальше на своем станке, но дядя Михайка выключает мотор.

— Есть у тебя сердце или нет, Янош? Работать с такими зазубринами? Неужели мы станем передавать в покраску укосины с такими вот сардельками? Нет, милый мой. Не вы одни, я тоже участвую в соревновании. — И, вспомнив слышанные на собраниях слова, гордо добавляет: — А вот вы постоянно забываете о качестве!..

Проходит еще полчаса, пока заменяют резцы. Между тем вся бригада простаивает. Смазывают — хотя это и не нужно — подшипники. Насмешник Йошка Эдед снова пристает к пильщикам. Обвиняет их в том, что они не проверяют доски, не сметают с них песок. Михайка тоже их корит. А Петер Кеше только губы кусает. Знает, что это его ошибка, но ведь, если с лупой отыскивать на каждой доске песчинки, бригада еще сильнее отстанет. Тогда ему не видать флажка победителя как своих ушей. А он лопнет — но получит его обратно! Пусть не на этой неделе, но уж на следующей он обязательно что-нибудь да придумает!..

В обеденный перерыв Кеше с тревогой замечает, что балинтовцы таинственно о чем-то перешептываются. Верно, опять что-то придумывают. Они вот так же секретничали, когда изобрели свой разметочный стол. И теперь в голове Балинта, видно, снова зародилась какая-то идея.

Они сидят на чурбаках, и Дежё Балинт, поглощая свой «фураж» из помидор и огурцов, — он вегетарианец, — рассказывает товарищам о своем новом изобретении. Но на этот раз оно предназначается не для его бригады, а для распиловочников. Вчера он смотрел в кино один советский фильм, так там какой-то движущийся желоб подавал уголь из шахты. А нельзя ли и для бригады Кеше приспособить такой «ползущий желоб»? От первой циркульной пилы до фуговального станка материал подавался бы конвейером, так что человеку даже не понадобилось бы прикасаться к нему рукой. Освободились бы двое рабочих из группы подсобников. Одного из них можно было бы поставить на фуговку, чтобы лучше использовать фуговальный станок, а другого — на очистку перед, обработкой досок от песка. Перестали бы зазубриваться резцы, прекратились бы простои, не попадали бы больше опилки в глаза подборщиков, да и меньше было бы заноз. Вот когда сбудется мечта дяди Михайки: покончить с зазубриванием ножей!

— Это верно! Его мечта! — воскликнул, нахмурившись, Мартон Хидег, долговязый рабочий с долбежного станка. — Только тогда бригада Кеше завалит нас деталями, если у них так облегчится работа. Попробуй тогда их перегнать!

— Точно. И флажок передовиков отнимут! — вставил Карой Шош.

— И охота вам, товарищ Балинт, за них голову ломать? — злится Йошка Эдед, которого за широкие скулы прозвали в цехе «татарином». — Если вы им сделаете такой конвейер, они совсем нас в мыло загонят. Мы и так на двух сверлильных едва успеваем за ними.

— Я что-нибудь придумаю и для нас, — успокаивает его Балинт и с таким аппетитом вгрызается в помидор, словно это вкусное жаркое. Бросив взгляд на бригаду Кеше, он продолжает: — Видите, как они гробят себя. Жалко смотреть. Да и нас они задерживают… Я уже и чертежи для них приготовил.

— Сначала для меня сделай какой-нибудь чертеж, — упорствует Эдед, — а уж потом можешь им помогать.

Дежё Балинт смотрит на него с недовольным видом.

— Ты что, ссоры захотел? — спрашивает он и поднимается. — Не помочь им, значит, под собой сук подрубать.

Не дожидаясь ответа, он встает с чурбака и, плотный, приземистый, переваливаясь с ноги на ногу, идет к бригаде Петера Кеше. Те сидят на штабеле досок, укрывшись в тени возле здания цеха. Обед у всех одинаковый, словно они сговорились: режут ножами копченую колбасу, заедая хлебом. Дежё Балинт останавливается перед Петером Кеше и, помолчав немного, говорит:

— Хоть бы вы луком закусывали!

— Мы его жвачной скотине оставили, — отшучивается Кеше, но в его шутке звучат неприязненные нотки.

Впрочем, Дежё Балинт привык, что его вышучивают как вегетарианца, и не обижается. Он переходит прямо к делу: в кратких чертах излагает свое предложение. Все невероятно просто. Идея «ползущего желоба» поражает разделочников, ножи повисли в воздухе, ребята даже забывают проглотить еду. У Петера Кеше наливается краской загорелое до черноты лицо. Он быстро понял всю пользу этого проекта и сообразил, как его осуществить. Горло сдавила злоба. Ну почему никому из его бригады не пришла в голову эта мысль? Неужели им и в самом деле не хватает ума? Неужели только один Балинт умен? Теперь снова будут расхваливать его в газете, премию дадут. И кому? Бездетному чудаку, который на одних огурцах может прожить! А у него, Кеше, трое ребятишек — и каждому подавай мясо! Что-то оборвалось у него внутри, в серых глазах сверкнул недобрый огонек, и неожиданно сорвалось с языка:

— Опоздал ты со своим изобретением, товарищ Балинт!

Подмигнув товарищам, чтобы они поддержали его, Кеше продолжает:

— Мы уже давным-давно подумываем о таком конвейере. Как раз сегодня вечером собрались потолковать с директором и дядей Михайкой.

Балинт, побледнев, смотрит на сухие, пыльные лица рабочих. По их смущенным взглядам и изумлению он догадывается, что Петер Кеше бессовестно врет, но ждет, — быть может, кто-нибудь уличит лгуна. Сам он не хочет ничего доказывать: не любит он ссор и всяких споров. В спорах ему всегда достается, потому что он не мастер говорить.

— Ну, что ж, рад за вас, — опечаленно произносит он, — если вы сами придумали. Дело, конечно, несложное, — добавляет он уступчиво. — Беритесь и налаживайте, а я… я охотно помогу вам.

— Управимся и одни, — хрипло бросает Кеше, но в его голосе уже звучит какой-то страх.

На это Балинт ничего не может ответить и, помявшись с минуту, плетется назад к своей бригаде. Разделочники вскакивают со своих мест и подозрительно смотрят на бригадира, который продолжает сидеть.

— Что, Петер, ты и в самом деле раньше его придумал? — начинают они допытываться.

Петер Кеше уже пожалел о своей дерзкой выходке, но, видя сомнения товарищей, он снова загорается и начинает хорохориться:

— А почему бы мне не придумать? Не велико дело! Мы лучше его знаем, что можно изменить в наших станках. Останемся после гудка и к утру сделаем конвейер.

— А что ж ты раньше не говорил о нем, Петер? — недовольно и все еще недоверчиво спрашивает Янош Борза. Вытерев свой нож, он прячет его в карман.

— Сегодня собирался сказать, — чуть потише отвечает Кеше, а сам украдкой косится на бригаду Балинта.

Оттуда доносится шум: там с возмущением обсуждают рассказ Балинта, как его встретил Кеше. Они просто не верят, что Кеше вообще может что-нибудь изобрести, и называют Балинта тряпкой: как мог он молча проглотить оскорбление! Сразу видно — вегетарианец: нет в нем настоящей крови! Дежё Балинт не протестует. Он думает про себя, что у него и без того довольно идей: стоит ли спорить, если одну-другую украдет недоумок, что любит покрасоваться в чужих перьях. Ну и пускай Петер Кеше остается с этой единственной идеей, а у него, Балинта, в голове уже созрел новый замысел — создать универсальный деревообрабатывающий станок, который будет одновременно распиливать, строгать, долбить, фальцевать и даже сверлить детали. Дома, в свободное время, он уже работает над чертежами, и, когда страна сможет позволить себе такую роскошь — переплавить старые станки на металл, он достанет свой проект из стола. Зачем ему спорить с Петером Кеше? Но все же он с нетерпением ждет, что сделает Кеше с его идеей. Сможет ли он ее осуществить?

А испуганный Кеше спешит к дяде Михайке и просит у него помощи. Оправдывается: он, мол, рабочий без квалификации. Дядя Михайка очень внимательно выслушивает его. Пяток карандашных наконечников, высунувшихся из его кармана, кажется, тоже вслушиваются в слова Кеше. Старый механик вдруг выпрямляется и швыряет на пол свою выцветшую кепку.

— Хорошая у тебя голова, Петер! — кричит он. — Сегодня же сколотим твой конвейер. Положись на меня. Главное — идея! А остальное само собой приложится.

Вечером они начинают делать конвейер. Работают всю ночь напролет. К удивлению Кеше, с ними остается и Балинт. Поначалу только так путается под ногами, словно ждет, когда они запнутся. Но затем не выдерживает и начинает сыпать предложениями — одно лучше другого. К утру станки, расположенные друг за другом, уже связывает подпертый стойками конвейер, превращая весь этот машинный ряд как бы в один длинный агрегат. Теперь совсем ненужны подавальщик и подборщик. Один из них может встать у фуговального станка, возле Яноша Борзы, а другой возьмет проволочную щетку и будет очищать каждую доску от опасного для ножей песка и проверять — нет ли в ней осколков гранат. Конвейер отлично перемещает детали.

В соседних цехах диву дались. Заводской комитет на вечер назначил общее собрание рабочих, чтобы передать вымпел победителя в соревновании Петеру Кеше. Дядя Михайка то и дело пожимает ему руку. Выполнен и его пункт в договоре соревнования. Теперь из-под фуговальных ножей доски выходят гладкими, как зеркало. Но вот Кеше почему-то беспокоен и мрачен. Кроме дяди Михайки из механического цеха, никто не пришел его поздравить. Даже из его собственной бригады. Да и не в радость были бы ему их поздравления, когда он чувствует, что изобретение принадлежит не ему. У него такое чувство, какое он испытывал, будучи школьником, когда пришел на экзамены в материнских ботинках на высоких каблуках (других у него не было). А остальные ребята сидели обутые как следует.

К вечеру его дурное настроение и беспокойство еще возросли. Понаехали корреспонденты с фотографом, — пришли побеседовать с Кеше, чтобы статью о нем написать, фотографию в газете напечатать. А Кеше прячется от них за штабелями досок. Не смеет он показаться на глаза и собравшимся рабочим. На лбу выступает пот. Кеше снова злится на Дежё Балинта. Не понимает он этого человека. Почему он позволил обокрасть себя? Дал ему присвоить изобретение? А под конец еще сам помогал делать конвейер! Может быть, он хотел этим показать, какой он необыкновенный человек? Или ему действительно было важно только, чтобы усовершенствование удалось, пошло на пользу заводу и стране. Значит, есть и такие люди? А разве я не могу быть таким? Даже честностью превзошел меня этот Балинт? «Нет! — гневно подумал он. — Нет, черт меня побери!» Он решительно выбрался из-за штабелей, оттолкнул пришедших за ним рабочих и направился прямо к председателю завкома, стоящему в центре большой группы ожидающих. Засучив рукава с протертыми локтями, он отводит его в сторону.

— Послушай, товарищ Калар! Ты лучше не упоминай на собрании моего имени. Или уж прямо называй меня вором. А я сбегу куда-нибудь с глаз долой.

Шандор Калар даже попятился назад от изумления, когда услыхал от Кеше откровенное, беспощадное саморазоблачение.

— Н-да, здорово ты дров наломал! Как же нам теперь выбраться из этой лужи? Мы же о тебе повсюду растрезвонили. Может быть, уже и до столицы слух о тебе дошел!

— Надо внести поправку, а там пусть мне хоть голову свернут! — кричит Кеше.

— Ну, нет, — возражает Калар, — такой головы, как твоя, я не согласен лишаться. Хорошо, что хоть вовремя ты опомнился-то. Ну, а в остальном положись на меня. Пойдем к народу.

И он решительно шагает к выходу. Встает на кучу обрезков, подзывает к себе рабочих. Открывает собрание. Говорит все, что положено в начале всякого собрания, а затем переходит к существу дела: дает оценку усовершенствованию.

— Должен сообщить вам, — повышает он голос, — что Петер Кеше только что опроверг слух, будто он является автором усовершенствования. На деле он только помогал его осуществить. Главный виновник, — указывает он на толпу примолкших рабочих, — Дежё Балинт. Но и не он один, а все рабочие механического цеха. Потому что каждый из них не давал покоя ни себе, ни другим, пока не получилось это блестящее новшество. А самая большая заслуга принадлежит нашей партии, завоевавшей свободу и возможность творить для наших рабочих новаторов и изобретателей.

Слова его потонули в буре аплодисментов. Шандор Калар говорил еще минут пять, но Петер больше ничего не понимал. Он стоял у раскрытой двери механического цеха, мрачный, с понуренной головой, и не мог дождаться, когда закончится собрание. И вдруг он увидел перед собой Дежё Балинта, протягивавшего ему руку. Весело подошли и другие его товарищи по работе и дружки. Жмут руки. Они говорят ему что-то хорошее, приятное, но шумливее всех Йошка Эдед: он проталкивается вперед, оттирая остальных, берет Кеше за руку и радостно кричит:

— Ты хороший, славный парень, Петер! Поверь мне: то, что ты сейчас сделал, равносильно победе Балинта!

На каждую улицу уходило по двое. И каждый агитатор старался выбрать себе в напарники товарища пограмотнее, умеющего красиво говорить. А Гебефюги, присланный на работу агитатора окружным комитетом борьбы за мир, стоял и скромно ждал: кто пригласит его с собой, сочтет его достойным ходить вместе из дома в дом и агитировать людей? Но никто так и не выбрал его, никто не предложил: «Пойдемте вместе, товарищ Гебефюги». Разумеется, Гебефюги мог и сам сказать кому-нибудь из агитаторов: «Пойдемте вместе», — но не сделал этого сознательно. Вот и сейчас все мало-помалу разбрелись по убеленным первым снегом улицам, а ему так никого и не досталось, с кем бы он мог отправиться агитировать за кандидатов в народный совет. Заведующая агитпунктом тоже не знала, что ей с ним делать. Знала она Гебефюги хорошо, по крайней мере ей казалось, что она знает его. Гебефюги аккуратно являлся всякий раз, когда его приглашали. Он никогда не опаздывал. Если ему что-нибудь поручали, он выполнял задание добросовестно, но выступал на собраниях редко, немногословно и чаще сам задавал вопросы.

Поэтому с ним не считались, не зная, что делать с таким агитатором, который только умеет спрашивать. Вот почему и на этот раз он остался в одиночестве. И пришлось ему снова спрашивать, поскольку его никто не позвал:

— А мне какая улица достанется, товарищ?

— Улиц-то много, но вы, товарищ, подождите. Может быть, подойдет еще кто-нибудь из агитаторов. Все же лучше, когда по двое ходят.

— Думаете, одному мне не справиться?

Заведующая агитпунктом не хотела обижать этого преданного делу человека. На деревообделочном заводе о нем отзываются как об очень хорошем рабочем. Поэтому она, посмотрев список входивших в ее участок улиц, выбрала самую короткую: «Чем меньше улица, тем меньше будет хлопот, если Гебефюги вдруг вздумает молоть чепуху». Итак, она выделила Гебефюги улицу Максима Ковача, где проживало всего двадцать семейств, да и то с тайной мыслью: при случае послать по тем же квартирам еще одного агитатора, чтобы тот загладил все, что, возможно, напортит Гебефюги. Гебефюги торопливо схватил шляпу.

— А вы знаете, что нужно объявить избирателям? — крикнула вдогонку ему заведующая.

— Знаю. Вечером в шесть часов собрание по выдвижению кандидатов в депутаты.

С этими словами Гебефюги исчез и появился снова на агитпункте только в шесть часов, хотя он должен был вернуться раньше и доложить, как его встретили жильцы и что они говорили. Все остальные агитаторы еще до обеда успели сообщить о хороших результатах проведенных ими бесед: все обещали прийти на собрание в дом культуры. А Гебефюги вместо доклада прибыл с самими избирателями: семнадцать семейств из двадцати явились на собрание в полном составе — стар и млад. По крайней мере семьдесят мест заняли они в зале дома культуры. Заведующая, не находя объяснения такому успеху Гебефюги, отозвала его в сторону и стала допытываться:

— Как же это вам удалось?

Гебефюги устало потер лоб.

— А так, что я сегодня не обедал.

— С каких же это пор голодовка стала методом агитации?

— Я только поговорил немного, и все.

Заведующая агитпунктом отвела Гебефюги еще дальше в сторону.

— Скажите, вы им не наобещали золотых гор? Ведь у нас это не принято. На наших выборах мы не раздаем посулы в обмен на голоса.

— Ну что вы, товарищ! Ничего я им не обещал. Наоборот, они обещали мне, что выйдут на воскресник и выроют траншеи для газопровода. А я взамен показал, каков будет их депутат: «Вот взгляните на эти мозоли, что я набил на руках!»

Заведующая агитпунктом в полном недоумении раздраженно воскликнула:

— Вы, что же, знаете, кого выдвинут кандидатом?

— Я никого не имел в виду, а просто показал, как он будет трудиться для народа. Может быть, я и не совсем точно угадал, но я показал, чего я сам стою, а затем сказал: «Представьте себе человека втрое умнее меня, втрое искуснее, вернее нашему строю — таков и будет ваш депутат».

Заведующая агитпунктом продолжала недоумевать, как это удалось Гебефюги добиться почти стопроцентной явки избирателей на собрание. Она сделала последнюю попытку вырвать у него ответ:

— А скажите, говорили вы им об успехах, достигнутых нами со дня освобождения Румынии?

— Они сами об этом говорили.

— Как так «сами»?

— А так, что они сами лучше меня знают, какие блага им принесли эти достижения. А я рассказал им, чего мы добьемся в будущем…

Тут заведующая агитпунктом не выдержала и, оставив Гебефюги одного, пошла открывать собрание, решив про себя, что в следующий раз она сама пойдет вместе с Гебефюги посмотреть, что делает этот человек. У нее даже сердце начало щемить при мысли о том, что он там мог наболтать…

На следующее воскресенье нужно было созвать население района на встречу с их кандидатом. Заведующая агитпунктом нарочно направила Гебефюги на другую улицу: вдруг ему просто случайно повезло на улице Максима Ковача? И на этот раз она послала его последним. Но он терпеливо ждал. Она обратила внимание, что на этот раз он пришел в очень поношенной одежде, а из кармана пальто выглядывал подозрительный бумажный сверток. Когда наконец все агитаторы разошлись по выделенным им улицам, заведующая, шагая рядом с Гебефюги по мокрой от дождя улице, не удержалась и спросила:

— А почему вы сегодня не в праздничном платье, товарищ Гебефюги?

— Чтобы не измазаться. Да и двигаться так свободнее.

— Но ведь во время агитации человеку только головой приходится работать. От этого платье не испачкается.

— А я больше руками привык агитировать.

— Странно. Но позвольте полюбопытствовать: что это у вас за сверток в кармане? Брошюры, что ли, какие захватили с собой?

— Да нет, это мой обед. Сегодня не хочу голодным остаться, как на прошлой неделе. А то, пока я до последней квартиры добрался, уже совсем стемнело. Ну, что ж, зайдемте хотя бы сюда…

И он открыл первую попавшуюся калитку. В это время во дворе один из жильцов, железнодорожник, пилил дрова и энергично ругался. Бревна были мокрые, и плохо разведенную пилу то и дело зажимало. Гебефюги сразу же с интересом принялся рассматривать застрявшую в бревне пилу:

— Надо бы ей зубья развести, товарищ. А так, хоть лопни, толку не будет.

— Это верно, — вздохнул железнодорожник и бросил на Гебефюги умоляющий взгляд.

— Вытащите пилу, сделайте развод.

— Не умею я.

— А ну, давайте попробуем вместе!

Гебефюги помог извлечь пилу. Заведующая агитпунктом смотрела и только диву давалась, потому что железнодорожник тут же пригласил Гебефюги на кухню, где они вдвоем принялись делать пиле «развод». Между делом шел разговор о чем угодно, только не о собрании. Например, Гебефюги увидал на стене фотографию, изображающую парнишку лет семнадцати в военной форме.

— А это что еще за солдатик?

— О, это наш сынок, — улыбаясь, вступила в разговор вошедшая на кухню жена железнодорожника.

— Такой молодой и уже офицер? — удивился Гебефюги.

— Нет, он еще курсант. Но придет время — будет офицером. А потом в военную академию пойдет. Жаль только, уж больно далеко отсюда академия.

— Опять запричитала! — прикрикнул железнодорожник на жену и, взглянув на Гебефюги, добавил: — Неисправимый народ эти матери. Вместо того чтобы радоваться, что ее сын офицером будет, она плачется. Хочет, чтобы прямо сюда, на кухню, перевели эту самую академию. Мне вот и четырех классов кончить не довелось, а потом пришлось поступать в «академию»… для нищих…

— Не думайте, мне тоже не лучше приходилось, — заметил Гебефюги, и оба так увлеклись сравнением настоящего и страшного капиталистического прошлого, что едва могли остановиться. А когда агитаторы собрались уходить, хозяин уже сам напомнил Гебефюги: — Так во сколько, говорите, товарищ, будет это ваше собрание? И по какому поводу?

— Видите ли. Мы тут с вами основательно поворошили прошлое. А кандидат наш расскажет, как и что будет потом…

Заведующая агитпунктом взглянула на часы. Они здесь пробыли ровно сорок минут.

А Гебефюги и в следующем доме обстоятельно обсудил с женой рабочего ее «обувные заботы». Недовольная хозяйка уже давно напрасно ищет для своей дочки на зиму ботинки тридцать третьего размера. Тридцать первый и тридцать пятый имеются в продаже, а вот тридцать третьего как раз и нет. Подумали они вместе, погадали, почему пропал именно этот размер, и в конце концов решили послать открытое письмо обувной фабрике. А вечером рассказать о женской печали кандидату.

Заведующая агитпунктом все больше удивлялась Гебефюги. На другом конце улицы он присоединился к жителям и вместе с ними принялся копать траншею газопровода. Для этой действительно грязноватой работы никак не подошел бы воскресный выходной костюм. А там, копая землю на дне рва, Гебефюги затеял обстоятельный разговор. Один из мужчин заявил:

— Да, подумать только, десять лет назад мы тоже копали здесь траншеи, да только не для газопровода, а для самих себя, чтобы укрыться от бомб и осколков!

— С той поры мир сильно переменился, — заметил портной, а тетушка, несшая от колонки на углу ведра с водой и остановившаяся перевести дух, вмешалась в разговор мужчин:

— А знаете, что я сказала, когда здесь еще сыпались бомбы? Лучше, говори, буду есть один раз в день, только бы не было войны. А сейчас вот и мир у нас, и я могу не один, а все три раза на дню есть. Пенсия у меня хоть и небольшая, а не было бы мира, и того не имела бы. По-моему, это и есть самое большое счастье! И я благодарю Советский Союз и наше правительство, что они так берегут мир. За это я и голосую, вот уже в третий раз.

— А скажите, тетушка, — выскочил Гебефюги из рва, — могли бы вы все это сказать на собрании?

— А почему же не сказать?..

И так до самого вечера. Получалось, что не Гебефюги агитировал людей, а они сами рассказывали ему, что дала им народная демократия.

Между прочим, избиратели убеждали Гебефюги, что и в вопросе национальных меньшинств произошли большие изменения. И он соглашался с ними. В десятом по счету доме он поговорил со старичком хозяином, гордившимся своими певчими птицами, о повадках канареек. В следующем доме больная ревматизмом бухгалтерша выразила неудовольствие, из-за того, что почему-то забросили Сомешскую грязелечебницу.

— Я бы давно излечилась от ревматизма, — уверяла она, — если бы и зимой съездила туда разок.

На это Гебефюги ответил:

— Я, конечно, всего не знаю, вот наш депутат сможет вам ответить на этот вопрос. Одно могу сказать, что грязелечебницу обязательно приведут в порядок.

Был уже поздний вечер, когда они покинули последний дом, но зато, когда началось собрание, все жители их улицы сидели в зале Дома культуры. Их было куда больше, чем со всех остальных улиц. Выступали они и на собрании: пенсионерка и многие другие, с кем поговорил Гебефюги.

Один только Гебефюги молчал, а заведующая, теперь узнавшая его поближе, то и дело дергала его за рукав:

— Ну, а вы почему в рот воды набрали? Почему не попросите слова?

— Бросьте, товарищ! Я хожу на собрания не для того, чтобы самому говорить, а чтобы послушать людей поумнее…

Перевод с венгерского Г. Лейбутина.

Я расскажу вам одну историю. Все это подлинная правда. Иначе зачем было бы рассказывать? Только эта история повествует не о тех незапамятных временах, когда подковывали блоху, а о наших днях, и дело было в дружественной стране. Конечно, все это могло бы случиться и у нас, но…

Правда — повелительница моя, и ей одной я служу…

Придерживаясь истины, надлежит рассказать, что событие это произошло в славном городе Царьграде, ныне величаемом Стамбулом, а человек, о котором идет речь, турок по имени Али.

Этот турок был человек честный и рачительный хозяин; ему очень хотелось выбраться из нищеты, жить чуточку получше в наши трудные дни и каждую пятницу угоститься и повеселиться вволю. Но как же ему веселиться? Куда ни глянь, всюду одни выскочки, нажившиеся на войне, или взяточники, поглядывающие на него свысока. Конечно, такой человек, как Али правоверный, следующий во всем велениям пророка, заслуживал другой судьбы. Заниматься грязными делишками и обманом ему не к лицу, не хочет он запятнать свою совесть. Не подлежит сомнению, что не одни только гяуры, но и честные люди и истинные мусульмане имеют право на счастье. Ведь и правоверные порой вкушают в этой жизни блага на службе у Великой Порты или занимаясь торговлей.

Но пока он еще не додумался, как стать визирем, неплохо заняться каким-нибудь делом. С такими добрыми намерениями бродит Али в эти весенние дни по селам, поглядывая по сторонам, время от времени срывая цветок или утоляя жажду у колодца. Хохлатые цапли прилетели в сады, где буйно цвел миндаль.

«Уже кончается пост рамазан, — размышляет Али, — и не худо было бы весело отпраздновать с женой байрам. Раздобыть бы мне за сходную цену какой-нибудь товар и выгодно продать его в столице… Нынче продам одно, завтра — другое, мало-помалу торговля наладится, великий аллах мне поможет, и я познаю уготованное мне благосостояние и довольство».

Сказано — сделано. Был золотой день, сияло бирюзовое небо, когда Али отправился на поиски. В деревне у одной бабки он достал за сходную цену три сотни яиц, уложил в корзинку, поставил на тюрбан и, мурлыча под нос песенку, возвратился в Стамбул.

Но не прошел Али и ста шагов по мостовой Силиври-Капу, как его остановил мрачного вида стражник с тесаком за поясом.

— Стой! Что несешь?

Остановился Али.

— Три сотни яиц.

— Для своей потребы или на продажу?

— На продажу.

— Ну, это все одно — хоть для своей потребы, хоть на продажу. Я таможенный надсмотрщик; коли хочешь пройти, платить надо!

— А за что платить? Я и знать не хочу ни о какой таможенной пошлине.

— Это ты не хочешь знать, а я знаю.

— Да ведь я несу несколько штук яиц, человече! Честно за них заплатил, они теперь мои. Кому какое дело до меня?

— Мне дело! Заплати пошлину и проходи!

— Ну, а если я не согласен? Пойду обратно и брошу эту торговлю?

— И это не дозволено! Ты попал сюда? Попал! Значит, все!

— А коли нет у меня денег?

— Ничего. Помиримся и без денег. Расплатишься яйцами.

— Ладно, отдам тебе два-три яйца, а ты отпустишь меня, пойду своей торговлей заниматься.

— Это ты так говоришь: два-три яйца, а я требую двадцать — тридцать штук.

— Горе мне! Да ты кто, правоверный или гяур?

— Правоверный! Ля алла, иль алла! Нет бога, кроме аллаха, и Магомет пророк его!

— Как же ты не жалеешь своего единоверца?

— Жалею, потому не будем больше болтать: давай мне десяток яиц и проходи.

Поскреб Али затылок, пораскинул мозгами, погладил бороду и смирился. Вокруг цветы цветут, с правой стороны кукушка ему на счастье кукует. Отсчитал он городскому надсмотрщику десяток яиц и вновь поставил корзинку себе на макушку.

Вздохнул Али. Видно, так суждено! Раз это таможенный надсмотрщик, то ничего не поделаешь. У государства тоже свои люди, свои затраты.

Вышел Али на другую улицу, а там окликнул его другой голос, погуще и грознее первого:

— Ни с места! Стой! Плати пошлину!

— А мне нечего останавливаться. Пошлину я уже заплатил и теперь свободен. Ты с других теперь требуй, а не с меня.

— Уплатил? Что-то мне не верится.

— Клянусь бородой, уплатил.

— А где ты платил?

— На первой же улице, как только свернул направо с Силиври-Капу.

— А, это другое дело! Может быть, очень может быть. Там следит за порядком надсмотрщик первой слободки. А здесь вторая слободка. Так что хватит тебе языком болтать. Плати, а не то посажу в каталажку. Сколько там ты заплатил?

— Десяток яиц!

— Отменно! Отсчитай и мне столько же, и ты волен лететь куда хочешь, как голубь, что на мечети.

— И на этом все кончится?

— Кончится. Мне от тебя больше ничего не надо. Иди себе подобру-поздорову.

Вздохнул Али и облегчил свою корзинку еще на десяток яиц.

Да, надо быть осторожнее. Не дело это — выставлять корзинку на голове, так чтобы она сразу бросалась всем в глаза, хоть на другом конце улицы. Взял Али корзину под мышку да еще накрыл полой халата.

— А ну-ка постой, почтеннейший! — вскоре окликнул его третий султанский чиновник. — Ты что там украдкой несешь? Это твое добро или ты его добыл силой у какого-нибудь подлого гяура? Если добыл у гяура, то должен отдать мне положенную половину. Ну, а коли это твое добро, то, так и быть, довольствуюсь одной пошлиной.

— Горе мне, горе! — застонал наш купец. — Если бы я продал те яйца, что отдал надсмотрщикам, я прокормился бы целых три дня. А теперь, коли заплачу и тебе, вся моя торговля пойдет прахом. Я еле-еле выручу обратно деньги, какие вложил в дело. Да слыхано ли это — платить три раза пошлину за один и тот же товар? Такого на моей памяти в наших краях никогда еще не бывало.

— Ничего не поделаешь, почтеннейший. Теперь новые порядки. Плати!

— Да как же так? Коли отдам и тебе десяток яиц, останусь в убытке.

— Ладно, ладно, не расстраивайся. Отдай мне восемь штук и уноси ноги поживей, пока не пришел мой напарник. Не говори потом, что я злой человек.

У Али потемнело в глазах, но деться ведь некуда. Заплатил и ушел, но теперь понял, что двигаться надо побыстрее. Вихрем промчался он по другой улице и даже не обернулся на раздававшиеся за ним грозные окрики. Пролетел было пустырь, но здесь догнали его два всадника и стиснули между конями. Несчастный купец не сказал больше ни слова: примирился со своей участью и вложил каждому в руку по три яйца. Отсюда прокрался он к главному мосту через Золотой рог, а там его уж поджидают другие надсмотрщики, те, что взимают пошлину за переход через мост.

— Пошлину! — кричит один надсмотрщик.

— Подать! — требует другой бородач.

Тут Али остановился с посветлевшим лицом. Сделал еще два шага к перилам моста, посмотрел на плывущие лодки, на лебедей. Он уже никого не боялся: все представлялось ему в розовом свете. Повернулся он к надсмотрщикам и ласково их спросил:

— Знаете что, почтенные?

— Узнаем, коль скажешь, — ответил один из надсмотрщиков. — А пока заплати то, что мне положено.

— Знаете что? Я вам отдам все яйца, какие еще остались в корзине. Берите и оставьте меня в покое. Согласны?

— Согласны. Лучшего слова ты и не мог сказать. Сразу видать, что ты богатый и честный купец.

Али почтительно приложил руку к сердцу, к губам и ко лбу и, освободившись от забот, повернул обратно и поплелся к Эюб, насвистывая песенку. Такова жизнь. Плохая жизнь. Лучше иметь дело с покойниками, чем с живыми, как говорится в псалмах султана Дауда[28].

Идет он себе и идет, кончиком посоха отбрасывает влево и вправо мусор со своего пути, как вдруг видит, к кипарисовому саду вечного покоя направляется похоронная процессия.

Процессия большая, по всему видать, хоронят человека, жившего в довольстве и холе.

— Нет бога, кроме аллаха, и Магомет пророк его, — пробормотал Али, которого вдруг осенила чудная мысль. — Стойте, люди добрые и братья! — заорал он во весь голос, широко расставив ноги по середине улицы и подняв посох. — Стойте! Здесь проход воспрещен!

Процессия остановилась, люди затоптались на месте, со всех сторон посыпались вопросы:

— Что такое? Что случилось? Почему?

— Без оплаты пошлины проход здесь воспрещен, — ответил спокойно Али. — Заплатите и идите себе дальше с богом.

— Пошлину за покойников? Да это неслыханное дело! Вчера еще ничего не платили.

— Вчера нет, а сегодня да! Мне с вами не о чем разговаривать, платите что положено, и все!

— Сколько?

— Немного: одну лиру.

— Так и быть, уплатим ему лиру, — смиренно согласились родственники. — Наше дело требует больших затрат. Коли тратим тысячи, не пожалеем и сотни. Ладно, получай свою лиру.

— Благодарствую. Идите с миром!

Получил Али лиру и поклонился бирюзовому небу. Как бы то ни было, жизнь не такая уж плохая, как казалось час тому назад. Пристроимся здесь на обочине дороги, передохнем и откроем доходное торговое дело. Вознесем и благодарственную молитву господу богу, который заботится о своих правоверных. Подремлем еще с четверть часика. А вот и другая похоронная процессия! Встанем и вновь поднимем посох, чтобы остановить ее.

— Стойте. Проход воспрещен. Платите пошлину!

— Что? Да, впрочем, мы уже что-то слышали об этом. Сколько платить?

— Одну лиру.

— Ну, раз введен новый порядок, заплатим и пройдем. Получай свою лиру.

— Премного вам благодарен.

Приятно делами заниматься в ласковую погоду, в мягкие весенние дни. Ну, а как быть, когда начнутся бесконечные дожди и промозглая сырость? Ну-ка приспособим на такой случай вон ту развалившуюся хибарку на конце улицы. Да там и стол есть. Вечером завернем в Буюк-Чаршы и купим какую-нибудь старую конторскую книгу, чтобы не сбиться со счета. Там же, у знакомого армянина, купим и старую вывеску с красной надписью. Когда-то она висела на дверях присутственного места. Повесим над дверью вывеску и будем важно под ней восседать. Таким образом, думается, соберем нужные деньги для байрама, по которому мы так вздыхаем. Порадуем и Софи-ханум новой чадрой.

Через три дня торговля Али была обставлена как следует, по всем правилам: султанские гербы, стол, конторская книга и посох с медным набалдашником.

— Стойте! Платите пошлину! И все платят.

На шестой день хоронили одного визиря, покинувшего сей бренный мир. Как тут быть? Ведь хоронят визиря. Ну так что же! У врат смерти все равны. Пусть уплатит и эту пошлину в соответствии со своим рангом. Десять лир!

Подошли и другие визири Великой Порты. Уставились на Али: лик благочестивый, борода седая. Стол, конторская книга, султанские гербы. Посох с медным набалдашником.

— Это что еще за новость?

— Таможня кладбища Эюб.

— С каких это пор? Мы высшие сановники, и то ничего не знаем.

— Не знали вы, но, как видите, есть такая таможня. Я вам все расскажу, когда соблаговолите меня выслушать. А покамест же прикажите внести деньги, чтобы пресветлый визирь мог перейти от бренной жизни к вечной.

— Гм! Ладно, пусть пока уплатят, а потом мы уж выясним, в чем тут дело.

Вернулись визири из печального сада Эюбского, выслушали историю Али, и она им, как видно, понравилась.

— А хорошо идет дело? — спросил, улыбаясь, самый старший сановник.

— Слава аллаху, хорошо.

— Платят люди?

— Платят. А почему им не платить?

— Отменно! Раз так, то оставим здесь все как есть, и я тебе выправлю сегодня же фирман. Только выплачивай казне то, что ей положено.

— А как же иначе? И если будет на то воля аллаха, я измыслю еще какое-нибудь честное жульничество на благо почтенных людей и всего мира.

Так устроили в Стамбуле таможню по дороге на тот свет.

Я расскажу вам историю, доказывающую, что дар речи и слуха не всегда является благодеянием для человека. Но спешу добавить, что я и не думаю отказываться от этих полезных даров. Случай, о котором я собираюсь рассказать, не представляет собой никакой проблемы; на худой конец он может побудить батюшку иеромонаха Иойла из монастыря Введения предсказать конец света.

Этот случай произошел сравнительно давно, в те времена, когда еще не существовало звукового кино. Следовательно, он произошел в золотую эпоху кинематографии. Звук принес в кинофильм смешение жанров; кино злоупотребляет театральными пьесами; поэтому искусство движения, мимики и выразительного жеста пришло в упадок. Я предпочитал и предпочитаю немое кино. Это совсем другой вопрос, возразите вы; а я на это отвечу, что это как раз тот вопрос, о котором я хочу говорить.

По соседству со мной на улице Сэрэрии в Яссах проживают в большой тесноте множество бедняков. Семейств двенадцать ютятся под одной и той же крышей в длинном здании, разделенном на маленькие квартиры, в каждой из них две комнаты и кухонька. Окна и двери такой квартирки выходят в общий двор, где, особенно в полдень, женщины и дети собираются по воду, вокруг двух колонок, комментируя во всеуслышание, словно в парламенте, последние события, происходящие на всем земном шаре и на нашей улице.

Крайние две комнаты с ближайшего ко мне конца дома были всегда достойно представлены на этих собраниях: оттуда ходили по воду мать и три дочери. Мать — крупная, толстая, краснощекая женщина, непрерывно болтала и выходя из дома во двор, и уходя со двора в дом. Когда же она не болтала, то стонала, съедаемая продолжительной и таинственной болезнью, с которой не мог справиться ни один врач в городе. Дочери — проворные, смуглые, бровастые, с черными глазами и блестящими зубами — либо тараторили, либо смеялись, либо распевали. По окончании повседневных дел или собраний у колонки, принарядившись в опрятные блузки и юбки, они усаживались на деревянные табуретки у окошек, заставленных цветочными горшками, и плели кружева, мечтая о чудесном женихе, который преподнес бы им самые модные шляпки, шелковые платья и лакированные туфельки.

Главой семьи был старший брат. Отец уже давно умер. Старшему брату, мужчине невысокого роста, широкоплечему, с необыкновенно живыми глазами, было тогда лет тридцать. Его гладко выбритое, бледное лицо всегда носило отпечаток глубокого страдания. Его голос никогда не был слышен в этом царстве разговоров: Якоб Пинкас, брат трех сестер, был глухонемой. В те часы, когда он появлялся в своем чистом и опрятном костюме у окошка возле горшков с пеларгониями, он отвечал тоненьким голосам сестер отрывистыми и быстрыми движениями, выразительными и резкими гримасами, сопровождая их странными звуками; казалось, у него вырываются куски каких-то исковерканных слов. Несмотря на отчаянные гримасы, лицо его было неизменно серьезным, а иногда даже торжественным.

Мой немой и глухой сосед был чудесным человеком. В те годы, когда его отец, старый Пинкас, был еще жив, Якоб учился в Вене в специальной школе для глухонемых. По возвращении домой благодаря природной наблюдательности и сметке он стал для семьи настоящим сокровищем. А после смерти старика оказался единственной опорой матери и сестер. Трудолюбивый и смирный, честный и справедливый, молчаливый и прилежный, он содержал всю семью, зарабатывая на жизнь в цветочном магазинчике на улице Штефана Великого. В редкие часы, когда я видел его днем дома, Якоб трудился без устали. Он ухаживал за цветочными горшками, полол грядки анютиных глазок и петуний около моего забора, хлопотал и копался во дворе.

Праздники он обычно проводил за книгой. Он сидел выпрямившись на стуле около окна и внимательно, неторопливо переворачивал страницы, а лицо его выражало благоговение.

Как-то раз его резвые сестренки и вечно больная мать после продолжительных и упорных просьб уговорили его пойти с ними в кино. С тех пор по воскресеньям, как только солнце опускалось за железные кровли соседних домов, вся семья — девушки впереди, брат и старуха позади — направлялись к кинематографу «Люкс» или «Селект» просмотреть нашумевшие драмы с бандитами и сыщиками или «ожившие романы», повествующие о страстной и трагической любви, потрясавшей девушек до слез и заставлявшие старуху шумно сморкаться и тоненько кудахтать.

Так протекала их размеренная и спокойная жизнь, пока не разразился скандал.

Как-то в сумерках я услышал за забором громкие дикие вопли и торопливо направился туда. У окон семьи Пинкас столпились любопытные. Все три девушки, по-праздничному разодетые, стояли на пороге, словно не осмеливаясь войти в дом. В приоткрытом окне я разглядел старуху, она неподвижно застыла в тени.

Что же случилось?

А случилось действительно нечто из ряда вон выходящее. Немой Якоб скандалил! Он яростно жестикулировал, что-то невнятно выкрикивал и глазами, руками, всем телом произносил гневную речь.

Увидев меня, он тут же протянул ко мне руки, потом воздел их к небесам, потом вновь протянул их ко мне, умоляя красноречивыми жестами пожаловать к ним, разделить его волнение, узнать, что за напасть свалилась на его голову. Все происходящее показалось мне до того необычайным, что я сразу же зашел к ним во двор.

— В чем дело, Якоб? — озабоченно спросил я. — Ведь ты разумный и смирный человек. Почему же ты пришел в такую ярость?

Он уставился горящими глазами на мои губы, следя за каждым их движением, затем лицо его снова исказилось. Но теперь он жестикулировал и пытался что-то выкрикнуть только для меня. Как видно, он хотел в первую очередь все разъяснить именно мне. Я был его хорошим другом и умел его понимать.

— Я больше не хочу ходить в кино! — с отвращением вопил Якоб. — Сверните мне шею, если я еще хоть раз пойду туда.

— Да что вы! Но что такое с вами стряслось?

— Сейчас расскажу. Разве для того мы отдаем им свои деньги, чтобы они издевались над нами? Не пойму, почему это люди так глупы и не видят правды. На полотне показывали страшную драму — непорочной девушке грозит смертельная опасность. Мои сестры плакали, но я, я видел на полотне не только то, что делают актеры, но и то, что они говорят. Жителей Вены я хорошо понимаю: ведь я там учился в школе. Актеры играли ужасную драму и в то же время обменивались такими неприличными словечками, что мне стало стыдно. Я закричал, вскочил с места, забрал мать и сестер и ушел домой.

Жалобными тонкими голосками вмешались сестры:

— Но ведь мы ни в чем не виноваты. Откуда нам знать, что они там говорят?

— Как это так не знаете? — гневно пригрозил им немой. — А если даже не знаете, то я все вижу, и этого достаточно. И дело не только в этом, — продолжал он в негодовании. — Меня уже давно расстраивает и многое другое. Все кражи и убийства, о которых я последнее время читал в газетах, показывают и в кино. Разве для этого выдумали кинематограф? Чтобы обучать людей кражам и преступлениям? Раньше воры были простаками. Теперь кинематограф обучает их, как лучше пользоваться хитрыми инструментами. Не нужно мне такого зрелища! Не хочу я также видеть, как фигляры неприлично выражаются.

— И это еще не все! — продолжал он, хватая меня за руку. Прошлое воскресенье я заметил в одной ложе красивую даму, которая сидела рядом с толстым господином. Вижу, как между ними прокрался симпатичный молодой человек с усиками. Толстый мужчина как раз отвернулся и рассматривал что-то в зале, а симпатичный молодой человек в это время шептал даме о таких вещах, которые даже трудно себе представить. Ну, скажите сами, могу я после этого посещать с сестрами подобные места? Я не знал, что люди так испорчены, — серьезно закончил он. — Потому-то я и решил, что нам лучше оставаться дома с нашими цветами и вести мирную жизнь.

Соседи внимательно слушали Пинкаса, следя за его возгласами, жестами, гримасами. Изумленные и пристыженные, сестры скоро вошли в дом. Но немой еще долго не мог успокоиться. Этот простодушный человек только теперь познакомился с отрицательными явлениями, о существовании которых долгое время не подозревал. Хотя он был глухим и немым, ему удалось глубже нас проникнуть в окружающий мир. Будучи увечным, он относился к жизни серьезнее и суровее других.

Остальные соседи по двору хохотали до упаду, над этой историей, которая казалась им невероятно смешной. А я, должен признаться, опечалился и испытал даже какое-то чувство унижения, как всегда, когда встречаюсь в жизни с непонятными явлениями.

Я питаю особенную симпатию к одной из племянниц, дочери моей сестры. Молодежь называет ее Люси, но я предпочитаю ее настоящее имя, которое девочке нарекли на крестинах: Смэрэндица.

Смэрэндица скромное и ласковое существо. Она при мне выросла, стала большой. Еще в детские годы, когда она была тщедушной, маленькой девочкой, беленькой, как пушок одуванчика, я прозвал ее Золушкой. Не могу точно сказать, почему я прозвал ее именно так. Быть может, я ее уподобил сказочной героине, потому что желал ей такого же счастья.

Я продолжал называть ее Золушкой и после того, как она вышла замуж и стала хлопотать по хозяйству у себя в домике на улице Татарашь.

Иногда я захожу к ней и сижу за стаканом вина с мужем, дарованным ей богом, а Смэрэндица вьется вокруг нас трудолюбивой и веселой пчелкой, ласково улыбается нам и приносит рассыпчатые пироги в облаках ароматного пара.

Костин — ее муж — человек молчаливый. Он старательно ухаживает за своим фруктовым садом, а все свободные часы отдает астрономии. Увлекается он ею страстно и неустанно рассказывает нам о звездах и всяких небесных чудесах. Потому-то Костин смотрит снисходительно на мелочи земной жизни. Мы с ним прекрасно понимаем друг друга, и, когда он начинает странствовать по цветущим и вечным дорогам воздушного пространства, я умолкаю и с улыбкой поглядываю на любящие глаза хозяйки дома.

У нашей Золушки пятилетний малыш, такой же беленький, как она, с отцовскими большими задумчивыми глазами. Это спокойный и ласковый ребенок, но мать, кажется, не очень-то им довольна. Это недовольство особенно возросло после того, как она повидала бойких, речистых, озорных, физически хорошо развитых детей других моих племянниц. С тех пор Смэрэндица часто вздыхает и надолго задумывается.

— Чем ты расстроена, Смэрэндица? — спрашиваю я. — Ты видела Генри и Луизету? Очаровательные дети, не так ли?

— Да, дядюшка, — тихо ответила Золушка, отводя глаза в сторону. — Очень красивые дети. А как непринужденно и остроумно болтают, да и ведут себя совсем как взрослые. Они действительно очень милы.

— Не правда ли? — улыбнулся я. — Они действительно очень милы. Твоя двоюродная сестра Алина исполняет все их прихоти. У них собственные лошадки и коляска. Ездят на детские балы. Генри уже маленький чемпион, а Луизета маленькая кокетка. Ты и представить себе не можешь, каким они пользуются успехом!

Глаза племянницы увлажнились. Я ласково спросил ее:

— Что с тобой, Золушка, родная?

— Ничего, — тихо ответила она своим мелодичным и нежным голосом.

— А как поживает твой птенчик и где он теперь?

— Михэицэ пошел с отцом на площадь глядеть на карусель. Мой Михэицэ, дядюшка, слишком уж тихий и молчаливый ребенок. Ему больше всего нравится сидеть тихонько и смотреть на меня. Он словно хочет сказать мне что-то ласковое, теплое, но не говорит ничего. Когда он играет с ребятишками на улице, он самый смирный: смеется, бегает и никогда не обижается. А если других детей нет, он довольствуется щепкой или осколком цветного стекла. Разговаривает с букашками или с цветком… Он кажется мне слишком вялым… Вот дети Алины настоящие бесенята; они уже в этом возрасте знают все, что творится на свете. А Михэицэ, бедняжка, еще ничего не понимает. По правде сказать, иногда я ужасно расстраиваюсь, когда думаю о том, что ждет его в будущем…

— Гм, да… — пробормотал я.

— Ты что-то сказал, дядя?

— Кто, я? Нет, я ничего не сказал… Я только подумал, что площадь, на которой находится карусель, совсем близко отсюда. Пройдусь-ка я туда и приведу домой астронома и уважаемого Михэицэ… Ничего не поделаешь, Смэрэндица. Ведь ты Золушка и должна примириться со своей судьбой…

Золушка вздохнула, покорно улыбнулась и взяла меня под руку. Мы вышли из сада, окутанного золотой паутиной весны, и медленно прошли под цветущими черешнями.

Я еще издали увидел карусель. Ее хозяин, облаченный в грубую суконную одежду, задумчиво стоял у толстого столба, того, что посередине, там, где механизм ворота. Как видно, в надежде на безоблачное небо и сияние солнца, он прикидывал, сколько сегодня выручит. Время было раннее, предобеденное, и обычные клиенты еще не покинули своих очагов. Около неподвижной карусели не было ни души. В конце площади, около калитки с навесом, ведущей во двор господина Валентина Попеску, бывшего преподавателя латинского языка, а теперь пенсионера, я увидел нашего астронома. Костин что-то пылко доказывал своему собеседнику — по-видимому, воспевал в пламенных речах владычество своих звезд. Вдруг моя племянница Смэрэндица ахнула. Я быстро к ней повернулся, увидел, что она порозовела от стыда, проследил за ее взглядом и сразу понял, в чем дело.

В тени полотняного шатра, недалеко от хозяина карусели, облаченного в плотный суконный костюм, на рыжем скакуне спокойно и задумчиво сидел Михэицэ. Когда мы подошли ближе, он нас увидел, весь как-то просветлел и ласково улыбнулся матери. Носком туфли он нащупал стремя деревянной лошадки, спешился и помчался к нам, вытянув вперед ручонки. Астроном сразу же прервал беседу с господином Валентином Попеску и тоже подошел к нам.

Золушка мягко упрекнула мужа:

— Как же ты мог оставить ребенка одного?

— Что-нибудь случилось? — встревожился Костин. — Я дал мальчику несколько лей, чтобы он покатался, как только пустят карусель, а сам пошел поговорить с господином Попеску. Правда, наша беседа затянулась.

Мальчик поднял к отцу свой выпуклый лоб и глаза в золотых крапинках:

— Когда ты пошел к господину Попеску, я отдал хозяину два лея и сел верхом на рыжего коня. Он мне очень нравится.

Золушка взволнованно посмотрела на меня, ломая пальцы.

— Михэицэ, — ласково начал ему выговаривать отец, нагнувшись к ребенку, — ты должен был подождать, пока карусель начнет крутиться.

Ребенок не сводил с нас своих глаз, голубых, как весеннее небо.

— Я ехал верхом на рыжем коне, — ответил он, — и ускакал далеко-далеко, в те края, о которых мне рассказывала бабка Иоана.

Золушка попыталась мне объяснить, кто такая бабка Иоана. Я же пошел ей навстречу: взяв мальчика за руку, притянул его к себе и очень серьезно спросил:

— Расскажи, Михэицэ, красиво там, где ты побывал?

— Ну конечно, — улыбаясь, ответил ребенок. — Я заплатил хозяину сколько положено и путешествовал на коне. Там все очень красиво.

— Да, да, ты прав, — спокойно подтвердил я. — Добраться в края сказочных добрых молодцев можно и до того, как соберется народ, и вовсе не обязательно, чтобы карусель вертелась. В конце концов, у хозяина карусели только деревянные лошадки, а ты мчался на настоящем коне.

— Правда, дедушка! — радостно подтвердил ребенок. — А вот когда я странствовал, то очень жалел, что не взял с собой маму.

Прижимая к себе мальчика правой рукой, я взял левой за руку племянницу.

— Смэрэндица, — сказал я ей серьезно, — речистые и спортивные дети, всезнающие умники никогда не найдут волшебной шапки из «Тысячи и одной ночи». Твой сын нашел ее.

— А тебе, родной, — взволнованно добавил я, кладя руку на голову Михэицэ, — дано мечтать, значит изредка ты будешь счастлив.

Золушка нагнулась к своему мальчику и молча поцеловала его задумчивые глаза.

Сугробы — как дома́. Снег кончился, а солнца все нет. Дома мы, собравшись в кучку, торчим у печки, пока не надоест. Сидим, сидим… Прямо осточертело! Потом натягиваем на себя лохмотья и выходим понемножку на улицу. Переминаемся с ноги на ногу, даже бегаем. Когда бегаем, согреваемся. Везде протоптали дорожки. Так проходит время. Иногда вечером зайдет сторож из примэрии, постучит палкой в калитку. Собаки яростно бросаются на него.

— Эй, кто там?

— Я, дядя Тудор, я, Джянтэ.

— Чего тебе?

— Запрягай-ка лошадей, надо тут одного купца-грека отвезти в Балта-Сэратэ.

— Сейчас, ночью?

— Сейчас. Купец больно торопится.

— Ладно, скажи, иду!..

Отец рад. Он сможет заработать целый лей, круглый серебряный лей. В темноте он запрягает лошадей. Напяливает на себя все, что есть теплого. Уходит. На дворе темная ночь. Слышно, как трогаются сани, как звенят колокольцы.

Балта-Сэратэ далеко, наверху, в верховьях Кэлмэцуя. Купца надо отвезти туда. В городе на Дунае купцов много, — они скупщики зерна и кукурузы. Они шатаются по деревням и зимой и летом, не знают покоя и вечно скупают хлеб у богачей. Отец всех их знает, знает, как каждого зовут, знает, кто чего стоит. Они каждый раз посылают сторожа за отцом. И он идет. Возит их в санях, в телеге, смотря по погоде. От этих поездок ему кое-что да перепадает.

Купцы жадные. Деньги недешево даются.

— Мама, а сейчас волки в поле есть?

— Есть.

— Они отца не съедят?

— Нет, не съедят!

— И купца не съедят?

— И купца не съедят…

— Жалко. Хорошо бы они его съели!

Я засыпаю. Мне снится поле, я вижу снег. Вижу отцовы сани. Волки, с горящими глазами, выходят из темноты и бросаются на них. Отец вытаскивает пистолет и стреляет. Волки пугаются и убегают. Потом один возвращается, встает на задние лапы и говорит человечьим голосом:

— Тудор, дай мне съесть купца.

— А!.. Ты купца хочешь съесть? Господина Куркумелиса?

— Да, хочу. Господина Куркумелиса.

А господин Куркумелис, закутанный в свою выдровую шубу, дрожит в санях. Стучит зубами от страха.

— Не отдавай меня, Тудор… Мне надо в Балта-Сэратэ. Мне надо купить пшеницы. Мне торговать нужно.

— Не отдам тебя, шуба, не отдам.

Волк протягивает лапу.

— Дай хоть половину, дружище. Дай, для моих волчат.

— Ну, раз для волчат, бери, пожалуй! Отхвати у него со спины малость.

Господин Куркумелис толстый. Он вылезает из саней. Поворачивается к волку спиной.

— Пожалуйста, волк, угощайся. Но будь милосерд…

И добрый волк куснул два раза купца, а затем убежал. Купец плачет. Садится в сани.

— Ну, Тудор, гони лошадей, а то, если мы еще волков встретим, ты привезешь в Балта-Сэратэ один кошелек…

Во сне я смеюсь над бедой купца. Потом сон путается, и я вдруг вижу, что играю с волчатами. Я тяну их за уши, а они меня легонько ударяют лапами по лицу. Один царапает меня до крови. Я даю ему тумака в бок. Тут меня встряхивает и будит мой брат Ион.

— Чего дерешься?

— Я ударил волчонка.

— Нет тут никаких волчат!

— Их было двое, братец.

— Тебе все приснилось. Спи.

Но я уже не мог больше спать. Я все думал об отце, как он едет в санях по снежному полю.

Едва рассвело, как отец вернулся. Он весь закоченел. Я спрыгиваю с лавки и бросаюсь к нему на шею.

— Вернулся?..

— Вернулся, а то как же?

— Волков видал?

— Нет.

У отца заиндевели усы. Он разжигает печку соломой, отогревается. Долго чертыхается и наконец затихает. Теперь есть на что купить табаку. Есть и на табачок и на несколько чашек муки. Мука зимой очень дорога, а ведь без муки в доме не обойтись. Скоро пасха, и тогда каждый, как водится, должен отнести в церковь калачей, помянуть усопших. Теперь у нас дома целое сито муки! Мать напечет калачей и снесет их в церковь, — половина достанется попу, а половину принесет нам. В каждый калач она воткнет по огарочку. Она покадит над ними черепком с ладаном, и в доме приятно запахнет, запахнет ладаном. Ладан напомнит об умерших… Мне-то не хочется, чтобы в доме были мертвые… Теплый запах ладана, холодные с мороза калачи. Мы их едим, съедаем в один миг, как будто их и не было.

А поп возит калачи домой на телеге. К нему в калитку стучится женщина — жена Ивана Цинцу, тетя Титилина…

— Батюшка, дай мне калачик. С самого лета мои детишки еще хлеба не пробовали…

А поп ей с порога:

— Нету, нету у меня калачей…

— Да ведь ты только что привез из церкви полную телегу! Батюшка, сделай милость…

— Не слышишь, что ли, нет у меня калачей? Они мне самому нужны…

Попу калачи нужны. Поповский работник набьет мешки калачами, а поп мешки в подвал спрячет. Ключ возьмет с собой. Каждое утро поп набирает полное решето калачей, несет в стойло и скармливает быкам; прожорливые быки все поедают. У попа три лошади. И коням тоже скармливают калачи. И поповским коням тоже калачи нравятся…

Снег. Чуть до крыши не доходит. Он уже больше не мягкий, уплотнился, стал чуть ниже. Акации скрипят, от холода на них кора лопается; некоторые деревья мороз пробрал до сердцевины и расщепил стволы, точно топором. Треснула подпорка колодезного журавля. Треснул и журавль. Тополь на гумне замерз доверху. Он стоит неподвижный, точно стеклянный. При малейшем ветре тонкие ветки ломаются и падают. На верхушку тополя садятся вороны. Верхушка трещит, надламывается, падает. Вороны взлетают; каркают. Колодец глубокий-преглубокий и все-таки затянут тонким ледком. Кто первый пойдет утром за водой, пробьет лед бадьей. Отец собирает тряпье, старые лохмотья, рваные мешки и кутает в хлеву быков и лошадей. У собак слезятся глаза от стужи. Мы им подстелили соломы в сенях. Мы впустили в дом кур и пригнали бородатую козу, комолую и корноухую, от которой надаиваем летом полную крынку молока, когда зарежем ее козленка с чуть видными, как черные пуговки, рожками.

Чуточку молока мать разбавляет несколькими кружками воды, варит его, выливает в миску, крошит туда мамалыги и дает нам по утрам. Мы едим. Мы едим жадно, мы обманываем голод. Да, обманываем голод. Досыта не наедаемся. Как же это бывает, когда человек сыт? Мы этого уже не знаем. Может быть, никогда и не знали. Может, я просто забыл? Нет, что-то не помню…

Осенью у козы высыхает вымя, и она больше не дает молока; мы ее отводим в стадо, к козлу. Бикой держит козла, черного, лоснистого, с желтыми пятнами на брюхе и большими загнутыми рогами. Если не остеречься, он проткнет тебе рогами живот, и ты сразу ноги протянешь. Еще от козла умереть!..

— За мной раз гнался Бикоев козел… Чуть было не забодал. Я бежал от него так, что пятки сверкали…

— Еще бы! Такого, как ты, еще поискать!.. С тобой вечно что-нибудь да стрясется…

— Виноват я, что ли, что у меня все так получается? Будто я хочу… Что я, нарочно?..

— Ты не хочешь, а сам на рожон лезешь. Что это у тебя на руке?

— Ножом порезался. Я хотел вырезать себе лошадку из ивы.

— А ты умеешь вырезать?

— А то не умею! Посмотри, вот я вырезал быка из ивы. Вырезал собаку, индюка. Лошадь труднее вырезать. Не знаю, как вырезать ноги, чтобы они бежали. Они у меня получаются неживые какие-то… Не люблю лошадей, которые на месте стоят. Как окаменелые. Лошадь должна бежать, тогда она хороша. А ястреб должен летать. Тогда он ястреб. А если он роется в навозе, это уже не ястреб, а просто курица…

— Ведь и курица на что-нибудь да годна.

— Жареная, да! Только не для полета. Дураки думают, коли курицу ячменем кормить, то она полетит, как ястреб. А другие считают: коли козе на макушку венок надеть, то коза станет коровой. Как бы не так! Курица останется курицей, а коза, как ее ни наряжай, все будет коза.

В деревне коз много. Осенью Бикой собирает их в стадо и гонит на жнивье, на кукурузные поля. Умается он, ох, как умается! Погоняй-ка палкой стадо коз! Зато ему от них и польза. Некоторых коз он доит еще по утрам, по капельке, делает брынзу, набьет полную кадку, сам ест всю зиму, да кое-что и продаст. А снег выпадет, люди возьмут коз обратно, да еще ему деньги платят за то, что его козел потрудился.

— Я такого мороза с девяносто шестого года не запомню, — говорит отец. — Я тогда снег расчищал. Только что железную дорогу провели. Всю колею снегом занесло, сугробы выросли, поезда с боярами не могли ходить. Нас, полуголых, жандармы заставили вытаскивать поезд. И мы его вытащили. Одни остались на всю жизнь с отмороженными ногами, другие отморозили пальцы на руках. А я чуть было не ослеп… После засухи, старики сказывают, приходят зимы вьюжные, снежные, с такими морозами, что камни трескаются…

Отец собирает солому, запихивает ее кочергой в печку, к которой мы прилипли спинами, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Мороз пробирается из-под неплотно прикрытой двери и щиплет нас за ноги. Мы ежимся. Вот прошлым летом мы не ежились. Солнце жгло землю. Совсем не было дождей. Небо все время было сухое, прозрачное, как стекло, и синее, как бескрайнее поле цветущего цикория. Когда цветет цикорий, ветер приносит горький аромат, а когда спеет ячмень, он приносит кисловатый запах. От зреющей пшеницы и спелой кукурузы доносится сладкое благоухание. Деревня всегда напоена запахом полей. Но когда ночью вдруг зацветет акация, ветер разносит по деревне и далеко-далеко кругом одуряющий аромат цветов. Ах, если бы он никогда не кончался, этот запах! Когда цветет акация, я долго сижу на пригорке в поле. Деревня похожа на озеро, покрытое белой пеной. С моим другом Марином Епуре мы запускаем над деревней бумажного змея. Марин пониже меня ростом, но плотнее и сильнее, жилистее и крепче. У него я научился делать змея, у него научился и свисток приделывать. Хвост у змея длинный. Ветер развевает его. Мы понемногу отпускаем бечевку, и змей летит к облакам. Вот уж он над церковью. Вот он за селом, долетел до пруда, который высох за лето. Змей здорово тянет. Мы его еле удерживаем. Ведь у нас животы подвело с голоду. Мы тянем змея к себе. Медленно наматываем бечевку на палку.

— Давай влезем на акацию, Дарий!

Мы осторожно кладем змея в канаву, чтобы не прорвать бумагу и не сломать раму. Я взбираюсь на одно дерево, Марин — на другое. Мы обрываем цветы акации и едим их. Они горьковато-сладкие. Мы набиваем ими животы. Забываем про голод. Опять запускаем змея…

Так было, пока цвела акация. А потом солнце стало печь жарче. Прохлады как не бывало. Воздух обжигал. Кора на акациях сморщилась, потрескалась, Листья почернели и опали. Зелени осталось совсем мало, только у реки, на ивах. Пшеница взошла всего на четверть и зачахла, скорчилась. Зерен в колосьях мало, почти все пустые. Ни серп, ни коса не брали пшеницу, и мы ее ощипывали. Едва набрали торбу зерен, зараженных головней и больше чем на половину перемешанных с куколем. Зерна едва хватило бы на одну кутью. Мать промывала зерна в нескольких водах, высушивала во дворе на подстилке, отгоняя кур, чтобы не клевали. Господские надсмотрщики и жандармы не гнали нас больше на косьбу. Помещик оставил пшеницу гореть на солнце, чтобы ее пеплом удобрить землю.

— Пройдут дожди, — говорили надсмотрщики, — смочат землю, тогда вы и выйдете пахать господское поле…

Так оно и случилось.

Кукуруза выросла по колено и засохла, не дав ни цветов, ни завязи. Родниковая вода едва пробивалась тоненькими струйками. В колодцах только на дне оставалось чуть-чуть воды. Чуть-чуть. К осени поля и деревни стали черными, опаленными; безжалостное солнце сожгло их. Чтобы не умереть, мы ели щавель, а потом и щавель кончился. Мы рыли землю мотыгами, выдергивали корни, варили их, — варево было горькое, но мы с жадностью его глотали. Мы все пожелтели. Родители ломали голову, что бы еще продать, чтоб купить хлеба и спастись всем от голодной смерти.

— Коли продать быков, — говорил отец, — пахать будет не на чем… Пропадем.

— А коли не продать, отец, пропадем и мы, пропадет и скот. Что-нибудь да надо продавать…

Быки отощали. Кожа да кости. В упряжке они задыхаются, еле тащат пустую телегу. У лошадей трясутся колени. Морды их вытянулись. Мы выгоняем скотину на луга, на пастбища. Болота высохли. Скот роет землю, ищет корни, у животных морды кровоточат. Кровоточат и десны…

— Лучше уж землю продать, — говорит отец, совсем убитый.

У него всего два погона земли. И в лугах еще четверть погона. Материнскую землю продавать нельзя: она принадлежит ее детям от первого мужа, а дети, еще маленькие.

— А кому хочешь продать?

— У меня просит ее Иордаке Диман, — запинаясь, говорит отец, — он уже и у других купил… Он мне за два погона дает три мешка кукурузы и два мешка пшеницы. Будем есть помаленьку, авось до весны и дотянем…

— А потом что?

— А там видно будет…

Взял у нас Иордаке Диман землю, ограбил нас. Видит, что нам совсем уж невмоготу стало… Забрал он землю и у других.

Мы перетаскали домой один за другим мешки с пшеницей и кукурузой… Изнуренные быки задыхались. Мамалыги мало. Дают всем по ломтику. Утром и вечером мы едим кукурузную кашу. Раз в неделю, по воскресеньям, мать ставит тесто. Муку не просеивает. В корыто подсыпает еще дробленой кукурузы, чтобы хлеба было побольше. Хлеб выходит черновато-желтый, с толстой коркой, а середка — мягкая, сырая. Ох, и вкусно! Мы облизываемся после каждого кусочка. Нам бы хотелось, чтобы каждая крошка была величиной с каравай…

Деревенские богачи здорово нажились. Бедняки за хлеб всю землю богатеям отдали. Богачи — их в селе несколько человек — раздели и обобрали бедняков до нитки, а ведь их, бедняков-то, много. Обобрали по всей букве закона. По всей ихней справедливости.

Акты купли-продажи составил писарь Стэнеску и судья скрепил их своей подписью. А из бояр никто и четверика ржи взаймы не дал… Они надеялись, что и на следующий год будет засуха. Берегли старый урожай, чтобы продать его втридорога. У деревенских богачей и амбары и закрома туго набиты зерном прошлогоднего урожая.

После жестокой засухи на людей свалилась новая беда — лютая зима. К нам сквозь сугробы пробрался с хутора мой двоюродный брат Думитру Пэликэ. Он привел с собой и жену — тетю Марицу. Дома у них пятеро детей. У брата Думитру Пэликэ никакого скота нет. И он и его жена батрачат на бояр, на богатеев, — везде, где придется. Раньше у него была скотина, но он ее лишился. Прошлой зимой задолжал Томе Окы и дал корчмарю подписанный вексель. В нужный срок он не смог вернуть долг. И Тома Окы продал его скотину…

— Пропади ты пропадом, дядюшка Тома! — проклинала его тетя Марица. — Пустил ты нас по миру… Не мог еще подождать немного?

— Чего ж мне ждать? Я вас выручил. Ждал, пока векселю срок выйдет. А теперь мне деньги нужны. А ты еще проклинаешь меня! Поганый твой бабий язык!.. Не боюсь я твоих проклятий. Ничего я не боюсь…

Когда брюхо туго набито, а мошна еще туже, человек уж ничего вокруг себя не видит. Думает, что сильнее его и нет. Думает, что и смерти на него нет!.. Вот кабы не было смерти…

— Ты думаешь, если бы смерти не было, люди лучше были бы?

— Нет, еще хуже…

Неожиданно к нам с хутора нагрянули родственники. У печи, где горит солома и откуда валит густой черный дым, они греют большие натруженные руки, вконец огрубевшие от страшного мороза. Руки понемногу отходят. Отходят и лица. Развязываются языки.

— Не оставляй нас, дядя Тудор, — начинает женщина. — Узнала я, что вы продали землю Иордаке Диману и взамен получили хлеб. Одолжи нам хоть полмерки кукурузной муки. У нас дети мрут. Раньше времени умирают.

Женщина — маленькая, сгорбленная, изможденная — еле говорит, плачет и глядит потухшими глазами на желтый огонек очага. Мой двоюродный брат Пэликэ молчит. Молчит и отец. Кукуруза у нас считанная, и ее должно хватить, пока снег сойдет.

— У меня уже два дня маковой росинки во рту не было. Мы-то уж как-нибудь! Детей жалко! — добавляет женщина.

Мать встает, исхудавшая, желтая. Она берет торбу. Наполняет ее кукурузной мукой.

— Подай мне фартук, Марица, я тебе малость мучицы отсыплю, испеки калачиков да помяни покойников.

Отец смотрит на мать. Он бы выбранил ее, да душа не позволяет.

— Мы тебе этого не забудем, дядя Тудор. В жизни не забудем, тетя Мария…

— Да ну, ладно. Только как вы до лета дотянете? Что с нами со всеми будет?..

— Взять бы дубину да хватить по башке кого следует! — говорит Думитру Пэликэ. — Так дальше жить нельзя… Работаешь, покуда с ног не свалишься, а на жизнь не хватает.

— Придет час, мы с ними расквитаемся, но коли не сделаем этого с толком, потом нам еще горше будет. Размозжить несколько голов — это еще не все…

— Хоть бы душу отвести, дядя Тудор, невтерпеж мне, мочи моей нет! А там будь что будет…

Сельская беднота жестоко страдает от голода. Люди говорят вслух: «Душу бы отвести, хоть бы душу отвести…»

Родные из Виорики встают и уходят. Отец провожает их до калитки. Они идут мимо собак, растянувшихся во дворе. Собаки поднимают морды. Не лают на них. У них нет сил лаять.

Ночь. Долгая зимняя ночь. Дампа на стене слабо освещает комнату. Никто не смыкает глаз. Мы, ребята, молчим. Родители изредка перекидываются словами. У нас еще гость. Он принес отцу трубку с табаком, — это его брат, мой дядя Войку, муж Бызэрки, наш сосед. Табак чуть отдает табаком, больше — сеном… Отец говорит о моем двоюродном брате Думитру Пэликэ.

— Пэликэ мог бы сейчас продать землю, если бы она у него была. У кого из бедняков есть клочок земли, тот отдает его задаром, только бы с голоду не помереть. Голод не тетка. Желудок терпит-терпит, но, коли его не обманешь, не подбросишь ему хоть малость, наверняка ноги протянешь.

— Засуха, лютая зима…

— Ну, брат, будто ты не знаешь. И раньше бывала засуха, а все-таки люди кое-как концы с концами сводили. Мироеды не отбирали тогда всю землю, как нынче. А потом они разрослись, как лишай, ни один клочок земли от них не ускользнул. И чем больше у них земли, тем они подлей, жадней и ненасытнее. Посмотри-ка на этого из Бэнясы, на Герасия. Он уже одной ногой в могиле: шаг-два — и в яму. Его баба тоже старуха. Кого ради оба они так жадничают? Детей у них — одна дочь. Они выдали ее замуж за полоумного сына Дрэкули, который потом префектом стал. А у него денег куры не клюют. Много детей иметь они не захотели, покой свой берегут. Оно, конечно, есть дети — есть горе. Глядишь, один помер, другой заболел… Но и радости от детей много. Ты видишь, как они растут, чуть глаза откроют, как ползают, потом на ножки подымаются, потом уже ходят как люди на двух ногах, видишь, как вырастают сперва тебе до колен, потом выше колен; сначала лепечут, потом слова выговаривают и все понимать начинают. Не успеешь оглянуться, а они уж взрослые мужики… Когда у человека детей нет, для чего ему жить? Он как сухое дерево, срубишь его под корень и на хворост выбросишь…

— Оно, конечно, многие до денег охочи, но жаднее бояр никого не сыщешь, — высказывает свое мнение дядя Войку.

— Да и наши сельские богатеи почитай не лучше. Нынешней зимой они набросились на нас, на бедноту, как коршуны на падаль. Землю у нас забрали задаром. Рады кулаки нашей беде, обобрали нас до нитки. Нажились на нашем голоде. Нашим горем сундуки набили. Ты идешь на поденную работу к богачу, а он тебе и поесть досыта не даст. А уж выжмет-то из тебя все соки, покуда работаешь от зари до зари. Он все норовит тебя задержать. Только и слышишь: «Ну, ну, поживей. Вот еще последний кусочек докоси… Стыдно оставлять». Он себе разгуливает, руки за спину, знай понукает, а ты поторапливайся…

Комната наполнилась табачным дымом. Две трубки попыхивают. В избе тихо, полно дыма. Братья и сестры улеглись. Я тру глаза руками, верчусь на лавке.

— Что с тобой, Дарий?

— Мне глаза режет, отец…

— Ложись.

— Неохота мне спать…

Мать чинит рубаху. Рубаха такая рваная, что она не знает, с чего и начинать.

— Когда к нам пришли Пэликэ, меня на них зло взяло. Я так и думал, что нужда их заставила пробираться к нам через сугробы. Нелегко отдавать последнее. Ведь мы продали землю, чтобы прокормить ребят в этом году, а землю нельзя продавать. Скорее скотину купишь, чем землю!.. Но кто купит скотину? Потом я подумал про себя: что в лоб, что по лбу, все одно голодать придется…

Я вспомнил, что два года назад, ровно через три дня после того, как жена Пэликэ родила пятого ребенка, Думитру насильно отправили на жатву в Секару, в имение полковника Пиенару. Пэликэ взял с собой и жену, иначе они не управились бы. Их ребенок надрывался от плача, лежа в траве. Мухи облепили ему ротик. Надсмотрщики с хлыстом в руке следили за жнецами. Управляющий Филипп Писику в соломенной шляпе с широкими полями, защищавшими от солнца, проехал мимо верхом на лошади…

— Чья это лягушка тут в траве? — спросил он.

— Моя, господин Филипп, и не лягушка, а девочка, — ответила Марица.

— А чего она квакает?

— Да ваши люди не дают мне покормить ее грудью.

— И нечего давать. Спешить надо. Время не терпит. Если пшеницу не убрать вовремя, она осыплется, и боярину — господину полковнику Пиенару — убыток…

— А девочка у меня помрет, — бросил Пэликэ.

— Не велика беда, — отрезал Филипп Писику, — твоя жена через год принесет тебе другую, она еще сумеет…

Усталый, расстроенный, изнемогающий от зноя, Думитру Пэликэ не вынес издевки и выругался сквозь зубы. Этого только и надо было Писику. У него давно был зуб на Пэликэ. Управляющий приподнялся в стременах, замахнулся и несколько раз огрел Думитру хлыстом… На всю жизнь остались у Пэликэ эти метки на коже.

— Жестокий человек этот Филипп Писику. Можно подумать, полковник ему золотом платит. Страсть как измывается над мужиками, каждый его хлыста отведал…

— Чтоб он сгорел, окаянный… — проклинает мать.

— А с ним заодно и хозяин! — добавляет старший брат отца. — Подлы слуги боярские, но бояре и того подлее. Слуги берут пример со своих господ; что им ни прикажут, все делают. Помните, что со мной случилось два года назад? В самый зной я целую неделю подвозил пшеницу из Сайеле к баржам на Дунае. Плохая дорога в долине Олта. Ямы да овраги. Быки у меня чуть не издохли с натуги. А управляющий, как пришло время расплачиваться, заплатил мне только за один день. Я пожаловался боярину. А он и говорит мне, что, мол, из нас двоих он верит управляющему, а не мне, только на него и надеется, а мы, босяки, мол, невесть что готовы наврать, только бы разорить его.

«Может, оно и так, барин, — говорю я ему, да вот мы бедняки, а вы богатые. Выходит, не разорили мы тебя своим трудом» — «Ты из Омиды?!» — спрашивает. «Из Омиды, говорю, барин, я Войку…» — «Так я и думал, говорит. В Омиде все зубастые. Я вас хорошо знаю, больше не стану нанимать к себе на работу. Сами же меня обкрадывают, да еще жалуются. Вон отсюда, убирайся!..» Я ушел. Что было делать? Но руки у меня так и чесались хватить его промеж глаз дубиной.

— Может, и придет такое время; по-моему, оно уже не за горами, — отозвался отец, — дошли мы до крайности…

— Верно, Тудор. Прошлой зимой на рождество я зарезал кабанчика. Вырезал лучший кусок, завернул в чистую салфетку и пошел в Бэнясу. Боярский двор был полон мужиков. У входной двери давка, как на паперти. Только люди приходили свое отдавать, а не получать. Входили они в комнату друг за дружкой, у каждого кусок свинины. Управляющий Авксентий, сын Гылкэ, брал мясо, взвешивал, записывал в книгу, да и бросал в корзину, — три корзины уже стояли полные, остальные дожидались пустые. А боярин развалился в коляске, больные ноги на подушке протянул, а сам так и щупает глазами каждый кусок, прикидывает, сколько в нем весу. «Постное мясо, Войку». — «Постное, барин. Кабан-то был маленький, можно сказать, поросенок». — «А почему, говорит, маленький? Почему у тебя не было большого кабана?» — «И этот, говорю, подрос бы через год… Кабы мы дали ему расти, теперь нечем было бы детишек накормить…» — «Лодыри вы, бестолковые лодыри. Не умеете хозяйство вести», — говорит боярин Герасим Коларез. Говорить с ним — только время терять. Он целыми днями валяется, бездельничает, а мы гнем спину, и выходит, мы же лентяи… На пасху, когда я ему несу яйца, жена боярина пропускает их сквозь кольцо. Те, что проходят в кольцо, она не берет… «Это маленькое, видишь? Принеси другое, покрупнее». — «Такое уж курица снесла, барыня… Ежели бы я их сам нес, они бы покрупнее были…» — «Убирайся вон, бесстыжий!..» Я и пошел. С барыней не поспоришь… В этом году я уже не понес ей мяса, потому нет у меня кабана, не понесу весной и яиц: пропала вся моя птица…

— Диву даешься, когда слышишь, что у господ творится, — говорит мать.

Она наложила уже две пестрые заплаты на отцовскую рубаху и должна залатать еще несколько дыр. Ей нужен большой лоскут, чтобы зачинить спину там, куда больше всего печет солнце и где рубаха изнашивается от пота и рвется раньше всего.

— Дочь Пракэ Дера, которая служила в Белиторах, у Гогу Христофора, как-то рассказывала: барыня редко заглядывает в имение, больше живет в Бухаресте, где у них дворец и человек пятнадцать прислуги; она на стену лезет от всякого пустяка; бьет тарелки о мужнину голову. Прямо бешеная. Никто не смей и рта раскрыть. Боярин торгует хлебом и отдает ей деньги пачками, чтобы она ехала лечиться за границу, к докторам. А сын боярина совсем спятил, — он офицер, и ему только и радости, что лупить солдат, по-всякому над ними измываться. Господин Бобулец отводит душу только за игорным столом. Все, что деревня наработает за лето, барчук спустит в карты за одну ночь. Это огорчает боярина, потому он и дерет с мужиков семь шкур, а то драл бы всего пять… Грек он, что ли, или румын, — кто его разберет.

— Для господ нет ни нации, ни законов, — говорит отец. — Он боярин — и все тут… Кто бы он ни был, все одно — кровь нашу пить будет…

— Э-эх мороз-то какой! — бормочет дядя.

Он накидывает сермягу и уходит.

На улице трещат деревья. Трещит колодезный журавль. В приоткрывшуюся на секунду дверь врываются клубы морозного пара. Я поджимаю ноги и сворачиваюсь в клубок под рядном.

— Вся деревня так и бурлит, мать, — слышу я, как говорит отец. — У народа терпенье лопается. Весна беду принесет, кровь польется.

— Скорее бы уж весна пришла, — шепчет мать. — Весной трава пойдет. Вареной травой как-нибудь пробавляться станем. А там будь что будет…

Сугробы все еще высокие. Весна уж на носу, а снег все не тает.

Мать говорит с ужасом:

— Дочери Илиуцэ захворали ангиной.

И брат Ион напоминает:

— Заболели ангиной и ребята тети Звыки…

Моя сестра Евангелина уже успела обойти соседей и принесла новости:

— У Тутану все заболели ангиной…

В примэрии все трясутся от страха. Писарь бранится вовсю. Против обыкновения, бранится и доктор Ганчу. Но всех их превзошел санитарный агент Чиреш.

— На меня, — жалуется Чиреш, — на меня вся тяжесть свалилась…

Мой брат Ион очень доволен:

— Школа закрылась, матушка. Теперь — лафа!..

Мой брат не любит книг. От одного их вида бледнеет. В школу он ходит, как на казнь…

Отец смотрит на нас:

— Ох, дети, зараза в деревню пришла. Берегитесь, ребята. Не выходите из дому…

— Больше не будем выходить…

На другой день мы, дрожа, лезем все на забор. Мы видим жандарма Жувете, доктора Ганчу и Чиреша со стражниками из примэрии. Они ходят от дома к дому. Останавливаются у порога. Один Чиреш входит в дом.

— Больные есть?

— Нет больных.

Идут дальше. Там, где есть больные дети, они велят родителям отнести их на руках в школу, а если их много — отвезти на санях.

— Что же, они учиться будут, такие больные?

— Да нет, дурень. В школе теперь больница.

Из класса вынесли скамьи, свалили во дворе. В школу привезли кучу соломы. На солому вповалку кладут больных. Родители приходят поглядеть на них хоть в окошко. Это не разрешается. Школа обнесена высоким дощатым забором, у школьных ворот стражники. Одного Чиреша допускают в школу. Чиреша и стражников.

— Сколько сегодня умерло, Чиреш?

— Шестеро, господин доктор.

— Пусть их вынесут.

Люди кладут мертвых детей в дощатые ящики и несут на кладбище. За умершими идут матери и плачут. Плачут, сколько слез хватает…

У тети Звыки умерли дети, все трое. У Илиуцэ остался в живых только один. У Тутану из пяти выжили двое. Почти три четверти детей в деревне перемерли, не дотянув до весны.

— А господские дети небось не захворали? Вот бы им полежать в школе на соломе, в холоде, а потом бы стащить их на кладбище в ящичках.

— У господ детей мало, и их всех держат в Бухаресте, во дворцах. Если они заболеют, их спасают доктора дорогими лекарствами.

Но вот самое тяжелое уже позади. Зима прошла. Наступила весна, рассеялись тучи. Солнце стало пригревать сугробы, они быстро растаяли… Бурно, как бешеные, тронулись воды. Потоки растут, сбегая к речке. Река вышла из берегов.

Эпидемия в селе затихла. Только несколько больных ребят остались лежать в школе на соломе. Со школой в этом году покончено; пока ее уберут да вымоют, и лето наступит. Учительница Берта Кымпяну ходит из дома в дом. Наказывает ребятам:

— Смотрите, дети, не забывайте книгу. Понемножку читайте, пишите, занимайтесь арифметикой. Не забывайте до осени того, что учили.

Ребята обещают. И тут же забывают.

Иногда к нам заходит Петре Рэдой, кулачок, порядочный прохвост; живет он неподалеку, на нашей улице. Уж много лет, как он овдовел, но на селе никто не одет так хорошо, чисто и нарядно, как он… Постолы у него всегда без заплат, ремешки без узелков, пояс — белый, шерстяные штаны без единого пятнышка, кожух расшит цветами, рубаха белая, чистая, будто только что выстиранная. Меховая шапка опрятная, новая, без соломинок.

Дом у Петре Рэдой видный, богатый, полон дочерей. Было их семь, осталось четыре…

— А другие три что, замуж пошли, Дарий?

— В землю пошли.

Он не зря пришел к нам. Он торгуется с отцом, и наконец они приходят к соглашению: он дает нам три меры муки, а за это мы соберем ему летом урожай с трех погонов пшеницы…

— Не много ли просишь, Петре? — спрашивает отец.

— Может, и много, да ведь у тебя нужда, а раз нужда, приходится соглашаться, сосед Тудор, иначе пропадешь и ты, и все твои.

У отца выхода нет.

— Ну что ж, ладно, Петре.

Они посылают моего брата Иона в корчму, и он приносит им бутылку цуйки. За отцовский счет. Они распивают магарыч. Распитый магарыч скрепляет договор.

Петре Рэдой сам не работает. За него люди работают. Земли у него столько, что едва ли он ее всю когда и видел. Скота он не держит. Дочери присматривают за отцом.

— В деревне дети перемерли!

— Жаль их!

— Нечего жалеть. Пусть помирают и у других; когда у меня помирают, никто меня не жалеет…

В доме у Петре Рэдой завелась чахотка. Весной, на пасху, его старшая дочь еще пляшет хору. А осенью, когда начинаются дожди, деревня провожает ее на кладбище и хоронит в белом платье, как невесту. Всех девушек, умирающих до свадьбы, хоронят в белых подвенечных платьях. Ни одна из дочерей Петре не дожила до замужества. За три года он схоронил трех дочерей: Лину, Ионицу и Мэриуку. Лина и Ионица умерли честными девушками и заслужили быть погребенными в белом платье. А Мэриука…

И у Мэриуки тоже было белое платье.

Она хорошо понимала, что приходит время и ей умирать. Прохладным туманным вечером она сидела и пела у железной дороги, в тени акации; над холмом раздавался ее чистый голос. В ее больших серых глазах застыл ужас, а на восковом лице выступали розовые пятна.

— Не хочется мне умирать, Евангелина, ведь я еще жизни не видела…

— Выходи замуж, Мэриука, — посоветовала сестра.

— Да никто меня не берет. Кому охота брать к себе в дом чахоточную?

— Ну, тогда…

— Мне Петришор по душе…

— А он? Он что?

— И я ему нравлюсь, говорит…

И она не побоялась, никого не постыдилась. Даже отца родного: «Он свою молодость прожил». И в самом деле, она на глазах у всех сошлась с Петришором Стайку.

— Все равно помру… Все равно уйду…

И она ушла. В землю ушла.

— А весной, дядя Петре, которая из твоих дочерей выйдет на хору?

— Иордана…

Значит, осенью Иордана умрет. Через четыре года Петре Рэдой останется в доме один-одинешенек. Он уже это прикинул в уме. Он подождет, пока пройдут эти годы. Потом он женится, приведет молодую жену и начнет жизнь сызнова. Эта мысль поддерживает и радует его. Он в этом откровенно признается, когда выпьет рюмку-другую…

Текут ручьи. Вздулась река. Она уж доходит до самых дворов.

— Должно быть, растаяли снега на холмах.

— Может, и растаяли…

Мы смотрим. Вода бежит быстрая, мутная.

— Гляди-ка, вода несет заборы, мосты, дрова плывут. Давайте сделаем багры и будем тащить все, что вода несет. Хоть дров на растопку наберем.

— Если придет большая вода, затопит и нашу деревню…

— Да что ты! Такого еще не бывало. Почему ж это как раз теперь случится?

Вода все прибывает. Река широко разлилась, затопила пойму. Как будто где-то далеко прорвало гигантские плотины, которые удерживали целые моря, не то что реки. Вода! Бурная вода! Потоки воды! А прошлым летом, господи, какая засуха!.. Выжженные поля молили о дожде. Потрескавшиеся деревья взывали к дождю. Изнуренные, отощавшие крестьяне с мольбой смотрели на небо, ища хоть крохотного облачка. Высохшие корни трав просили: «Дождя, дождя!» Молили о дожде и цыганки — «папаруды»[29].

Иногда с гор спускаются к Дунаю и проходят через село толпы белокурых, зеленоглазых и синеглазых цыган, — ложкари, торгующие деревянными ложками, мисками, корытами. Цыганки с волосами цвета ячменя кричат на всю деревню: «Вот ложки, ложки, миски, гребешки!..» А другой раз проезжают телеги с черными, как сажа, цыганами, с грязными волосами до плеч, с густыми маслянистыми бородами, которых никогда не касались ножницы, — это золотых дел мастера, медники, конокрады и воры-взломщики. Их цыганки мигом стянут у тебя рубаху, предложат погадать тебе на счастье на белой раковине, в которой шумит море, если приложить ее к уху…

Иной раз приезжим цыганам позволяют пожить недельку за околицей у речки; они зимуют в землянках, а весной уходят и колесят в телегах по всей стране в поисках работы. Эти цыгане — кузнецы; их жены и дочери торгуют ножами, таганами, кочергами, цепями. Они раскидывают шатры. В шатрах — шум, гам, голые пузатые цыганята. Вечером у костров слышны звуки рожков, скрипок, кобзы…

В самый разгар засухи прошлым летом неожиданно нагрянули цыгане. Сельские улицы заполнили папаруды… Мы — толпой за ними. Цыганки — девчонки, совсем голые — выставляли напоказ свою бронзовую кожу. На головах венки из бузины, бузина вокруг бедер. Они останавливаются у ворот и начинают плясать. С ними старый цыган, который поет:

Папару́да, ру́да, Окатись водою, Водой ключевою! Чтобы дождь из темных туч Лил как из ведра!                   Папаруда! Чтоб с тяжелым грузом Встала кукуруза!                   Папаруда! Чтоб налился колосок Как мой кулачок!                   Папаруда! Чтоб с полей пшеницу Нам собрать сторицей!                   Папаруда! Чтобы ливень хлынул!                   Папаруда!..

Папаруды хлопают в ладоши, подпевают старику и носятся в бешеной пляске, точно за ними гонятся злые феи. Они покачивают бедрами, пятки мелькают. Хлопают в ладоши. Звенит песня…

Хозяйка дома, у которого они пляшут, выходит с ведром воды и окатывает с головы до пят тонких, бронзовых голых цыганок. Папаруды замолкают. Старик получает награду — чашку кукурузной муки, которую он высыпает в свою торбу.

Все лето плясали папаруды на селе… Но дождя не было. Писарь Джикэ Стэнеску намекнул как-то в примэрии:

— Уж не собрать ли нам деньжонок и не дать ли попу Томицэ Булбуку, пусть отслужит молебен о дожде…

Его обрывает Удудуй:

— Ну, уж коли поп Булбук помолится — не видать нам дождя! Кстати, я слыхал, что поп из Стэникуцы уже отслужил молебен. Коли пойдет дождь в Стэникуце, пойдет и в Омиде, от села до села ведь рукой подать.

Когда летом долго нет дождя и начинается засуха, поп говорит людям и в церкви и в корчме:

— Надо бы, дети мои, отслужить молебен, чтобы небо сжалилось над нами и ниспослало нам дождь…

— Можно, батюшка. Хоть на этой неделе…

— Вот и соберите немножко денег, дети мои…

— А на что деньги-то, батюшка?

— За службу заплатить…

— Или за цуйку? Ведь и у тебя, батюшка, посеяно. Коли у нас посохнет, то и у твоего преподобия тоже высохнет.

— Мне-то все равно, сын мой. У меня амбары полны хлеба. Для скота тоже запасено вволю. А даровой молебен не дойдет до бога. Зря будем стараться.

— Все равно — один толк…

Уж не знаю как мы избежали ангины, когда она свирепствовала по всей деревне и уносила детей. А теперь с наводнением и к нам пришла беда. Сперва у меня распухло горло, потом у сестры Рицы, а на третий день — у брата Иона.

— Вот тебе и на! Сподобились…

Мать отвела нас за руку к Диоайке, потому что бабка Петря, наша, знахарка, заболела. Диоайка посмотрела нам горло, придерживая рукой затылок. Я подошел первым. Она приподняла мне подбородок.

— Открой рот!

Я открыл рот. Она засунула мне палец глубоко в глотку и ногтем надавила на опухоль. Нарывы уже созрели. Они прорвались. Я стал плеваться гноем.

— Прополощи горло керосином…

— Керосином?..

— Ну да, керосином. Что, ты до сих пор никогда не пил керосина?

— Пил.

— Чего же ты нос воротишь, паршивец?..

Я хочу удрать. Мать хватает меня и крепко держит. Бабка налила керосину в кружку, разжала мне рот и влила керосин в глотку:

— Глотай, чертенок!..

Я глотнул несколько раз керосину, за мной — брат Ион и сестра Рица.

— А теперь, Мария, ступай с ними домой и давай им керосину три раза в день. Ложку утром, ложку в обед и вечером. Да обложи им горло картофелем…

— Ладно, бабушка, так и сделаю.

Отец исходил всю деревню, стучал у одних дверей, у других, на него лаяли собаки, и наконец ему удалось купить несколько картофелин. Мать очистила картошку, как будто хотела положить на сковороду и поджарить, но не положила. Она обложила мне горло картошкой, а сверху туго замотала старым платком.

Я хожу по дому как шальной. Места себе не нахожу, ложусь, встаю, опять ложусь. Башка трещит. Мне кажется, она распухла, как котел. Горло стиснуто точно клещами. Я держу подбородок кверху, в горле пересохло, нарывы, которые содрала бабка Диоайка, все еще саднят. Меня трясет. Зуб на зуб не попадает. Бросает в пот, я теряю сознание. Корчусь, как перед смертью.

А мать — чем она может мне помочь! Вечером она меняет мне картошку. И утром опять меняет…

Только затихли судороги и я заснул, как среди ночи нас разбудил церковный колокол. В него бьют быстро и резко — банг, банг, банг! — бьют только в большой колокол, с низким надтреснутым звуком. Когда бьют в набат, это — знак бедствия. Что случилось? Отец быстро одевается и обувается. Он бежит в примэрию узнать, в чем дело. Брат Ион тоже за отцом увязался.

— Приходи поскорей, расскажи, что там такое, — просит его старшая сестра Евангелина.

— Приду, приду.

— Коли колокол ночью звонит — это не к добру, ох, не к добру это, — шепчет мать. — Должно быть, пришла большая вода. Поди уж затопила дома у реки. Мало нам горя! Верно говорят, беда одна не ходит. А может, война?

— А что такое война? — спрашивает сестра Елизавета.

— Великие муки, вот что! Короли да цари ссорятся между собой из-за богатства, из-за земли и шлют солдат со штыками и шашками убивать друг друга. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат… И народ гибнет…

Сестра не очень-то понимает все это. Она раскрыла рот, видно хочет, чтобы ей получше объяснили. Но тут отворяется дверь и входит брат.

— Что там стряслось, Ион?

— Стражники увидали, что в речке вода здорово прибывает. Она затопила все избы у реки, затопила хутор, снесла мост. Тут и стали бить в колокол, чтобы разбудить людей, а то вода затопит их сонных или изба на них завалится. Страсть хотелось мне посмотреть, да отец меня не пустил. Закатил две затрещины и погнал домой.

Брат зевает. Он раздевается и ложится в постель.

— Я думал, там утопленники, хотел на них посмотреть, но покамест никто не утонул…

Отец возвращается только на рассвете. Он застает нас у печки, у огня. Мы грызем кукурузу.

— Просто беда. Вода дошла до самого шоссе. У Кэрэбаша унесло загон вместе, с овцами. У других унесло скотину. Хуже всего во Виорике. Люди голосят, тычутся наобум в темноте. К ним никак не доберешься… Как тут помочь? Вот теперь днем сколотим плот из досок, попробуем добраться до хутора, будем их спасать. Иные со страху вылезли через чердак на крышу, да так и сидят там с женами и детьми…

Я забываю, что у меня болит горло. Так хочется видеть, что творится, что мне уж не до болезни. Я беру с собой горсть жареной кукурузы, чтобы было что грызть, и шмыг в дверь. Только меня и видели. Я иду вдоль железной дороги к станции. Везде вода! Бесконечная вода! Речка — какая там речка — целый Дунай несет деревья, курятники, части повозок, даже крыши домов. Вместе с ними плывут с верховья и дохлые козы, и овцы, и быки, и лошади, и затонувшая птица, корыта и кровати, домашний скарб — все, что унесла, внезапно нахлынув, яростная вода.

Хутор затонул. Ветхие домишки обрушились сразу, как только до них дошла вода. Кирпичные дома еще держатся. Из воды торчат их крыши. Хуторяне в одних рубахах, как их ночью застало наводнение, сидят с ребятишками на пригорке с другой стороны села. Речка унесла их дома, амбары, скот. А они остались в живых. Просто чудо!

— Отец, а как дедушка Алисандру?

— Не знаю. Видать, и до него вода дошла. Нынче узнаем.

Мне так было бы жалко, если бы дедушка Алисандру и бабушка Лулуца утонули… Я так и вижу, как затопило их дом и сад, который казался мне настоящим раем…

Доктор Ганчу, писарь Стэнеску, поп Булбук и жандарм Жувете тоже поднимаются на железнодорожную насыпь, но держатся в стороне от других. Они не в силах оторвать глаз от этого зрелища, точно не могут досыта насмотреться.

Я подхожу к ним, снимаю шапку, здороваюсь. Они мне не отвечают.

— Надо бы что-нибудь предпринять, — говорит писарь.

— Я уже предпринял, писарь, — отвечает Жувете. — Я звонил по телефону в префектуру, чтобы нам прислали из Турну поездом несколько спасательных лодок.

— А что нам с лодками делать? Точно есть что спасать! Кто умер, тот умер. А кто спасся — на здоровье…

— Неверно, писарь, неверно…

— А то как же?

— Ведь у нас наводнение?

— Наводнение.

— А коли наводнение, то надо непременно просить спасательные лодки. Так велит устав, так и действовать надобно.

Староста Бубулете делает вид, что и он принимает участие в разговоре наравне с доктором, писарем и жандармом. Он закуривает папиросу, пускает дым носом и бормочет:

— Какое бедствие, господа, какое бедствие!.. Сроду не видел ничего похожего. Вот вам крест.

Управляющий Опря Кэцуй Стрымбул тоже подходит к представителям власти и начинает так жаловаться, что кажется — у него сейчас все нутро лопнет:

— Какая жалость, что боярин Герасий прихворнул! Будь он хоть мало-мальски здоров, он бы закутался, сел бы в пролетку, приехал да смотрел бы с насыпи! Такой красоты, такой воды и раз в сто лет не увидишь в этих краях…

— В самом деле, очень жаль, — поддакивает писарь.

Они смеются во все горло.

— Ну и шутник ты, Стрымбул, чудак ты, черт тебя побери!..

— Кто ж меня заберет, батюшка? Кто посмеет меня тронуть? Ведь я боярину служу, батюшка, боярину…

— Найдется, сынок, найдется…

— Ну кто же, батюшка, кто? Я ж его мигом проглочу, вместе со штанами…

— Твое счастье, сынок, твое счастье…

— Что верно то верно, батюшка, так и я считаю… Это правильно…

День хмурый, свинцовый. Дует холодный, резкий ветер. Небо покрыто рваными облаками. В просветах время от времени выглядывает большой желтый глаз солнца. Раньше солнце улыбалось. Теперь оно хмурится. Никто и не смотрит на солнце. У воды люди с шестами, с баграми вытаскивают на берег заборы, крыши, балки, кто что может. Вода приносит двух утопленников. Они в одних рубахах, распухшие, иссиня-черные.

— Давай багор, Илья, давай вытащим их.

— Зачем вытаскивать? Что с ними делать?

— Оставим их, пускай себе плывут по течению.

Их уносит вода, кружит, несет куда хочет. Уносит все дальше.

— Мертвые с мертвыми, живые с живыми…

С затопленного хутора слышатся крики:

— На помощь!

— Помогите!

— Ратуйте!

Вопли пронизывают воздух, дрожат, замирают.

Люди замолкают на время, как бы ожидая ответа. Им никто не отвечает. Опять крики:

— На помощь!

— Ратуйте!

— Ратуйте!

Собираются встревоженные крестьяне — и те, что были у воды, и те, что стояли у линии железной дороги.

— Видать, вода смыла еще несколько крыш вместе с людьми.

— Пожалуй, все утонут…

— Стоит крыше наклониться, и ты покатишься…

— А уж коли в воду упал, тут тебе и крышка…

— А мы что делаем, Тицэ Уе? Оставляем людей погибать?..

— Мы уже сговорились, нынче ночью построим один или два плота из досок.

— Болтаешь! Легко сказать — сделаем плот. А где взять доски?

— Со склада у вокзала.

— Склад-то ведь боярина Герасия.

— Мы и прикоснуться к складу не смеем!

— Пойдем к старосте, к писарю! Разве можно сидеть сложа руки?

— Вон они на железной дороге.

Крестьяне бегут на насыпь. Падают.. Спотыкаются. Скользят. Опять поднимаются.

— Господин староста…

— Чего тебе?

— На хуторе кричат!..

— Еще бы. А ты что думал? Песни услышишь? Село затоплено. Люди кричат, стонут, вопят. К ним радость пришла…

— Ведь люди тонут, староста!

— Ну и что из того? Мне, что ли, прикажете плыть к ним да спасать их? Я уже разучился плавать. Забыл, как это делается…

Писарь и жандарм смотрят на Тицэ Уе так, словно хотят надавать ему пощечин. Молчат. Молчит и поп. Теребит бородку и молчит.

— Мы этого и не просим, староста. Мы хотим только плот сколотить. Пойдем их спасать.

— Ну и ступайте… Кто вам мешает?

— Поговори с управляющим Стрымбулом. Пускай он нам позволит взять со склада немного досок, балок да шапку гвоздей. Когда мы осмотрим хутор, улица за улицей, да перевезем людей на берег, мы разберем плот и вернем доски.

— Разве я могу распоряжаться боярским добром? Я староста у себя в селе и хозяин своего добра. До боярского имущества не касаюсь. Так что, братцы, я не вмешиваюсь и не впутывайте меня в это дело.

Писарь, желтый, озлобленный, процедил сквозь зубы:

— Вздумали плот соорудить? Куда вы спешите? Что это вам вдруг приспичило… Посмотрите на них! А мы, власти, что, по-вашему, здесь делаем? Уж мы-то позаботились. Мы просили прислать нам из Турну спасательные лодки. Они прибудут сюда с часовым поездом.

— Но сейчас еще утро. А что будут делать до тех пор те, что на хуторе?

— До тех пор? Да ничего не будут делать. Если уж люди не потонули ночью, в кромешной тьме, почему же они должны потонуть теперь, когда светло?

Доктор Ганчу, толстенький, с пухлыми, румяными как яблоко щеками, кровь с молоком, стоит, растопырив ноги, рядом с попом Томицэ Булбуком и потирает жирные белые руки с короткими пальцами. Его круглые выпуклые глаза блестят улыбкой. Как будто и он хочет что-то сказать. То ли выругать старосту и писаря, то ли бросить попу Булбуку или жандарму несколько слов, от которых им жарко станет. А может, начнет бранить крестьян… Впрочем, он считает, что ни для тех, ни для других не стоит рот открывать. Лучше уж промолчать.

Но Опря Кэцуй Стрымбул не такой человек. Он сразу насупился, услыхав, что речь идет о досках с боярского дровяного склада, и застыл, словно окаменел. Писарь Джикэ Стэнеску, по-прежнему шафранно-желтый, покусывает редкие усики. В горле у него пересохло. Вместе с попом он сходил бы в корчму промочить глотку стопкой водки.

Тицэ Уе снимает шапку и с силой ударяет ею оземь.

— Братцы, чего ж мы тут стоим да клянчим? Люди погибают, а они, власти, шутить изволят… Пошли. Разыщем доски в деревне. Разберем кровати, у кого они есть, да сколотим плоты.

— Верно, Тицэ Уе, верно!..

— Стыдно, староста!

— Бубулете! Подлый ты человек… Был подлец, подлецом и остался…

— И не стыдно тебе, господин писарь? Ведь ты наш, деревенский…

— И ты, господин доктор, постыдился бы… Небось видишь все, а молчишь…

— Вот я на всех вас подам в суд, мамалыжники! — орет жандарм Жувете. — Подам в суд за оскорбление личности!

— Сделай милость, подавай! Чтоб твоя жена за тебя калачи подала в поминальный день!

Поп Томицэ Булбук перестает теребить бородку. Он в недоумении.

— Батюшки, что это на них нашло, на этих полоумных? Точно дьявол в них вселился. Слышишь! Люди умирают! Ну и что же, что умирают? На то бог и сотворил смерть, чтобы очистить землю от грешников…

— Ну уж, батюшка, и ты туда же…

— Так-то, господин доктор! Если мне их и жалко, то только потому, что людей, которые сейчас тонут, вода уносит. Они не сподобятся церковного отпевания. Не я их буду хоронить.

— И ты на этом ничего не заработаешь…

— Нет, сынок, ничего не получу. А как раз мне денежки-то и нужны. Вот-вот подойдут экзамены у ребят, и мне придется отправляться в Бухарест.

Люди знают попа. Но хорошо, что они не слышат его слов. Они опрометью бегут к деревне, вдоль линии железной дороги, по насыпи, до которой уже дошла вода.

И мы, ребятишки, бежим за ними. Бежим со всех ног. На бегу у меня развязывается платок на шее.

— Дарий, у тебя картошка падает.

— Пускай падает…

Бежим, точно за нами кто с палкой гонится.

Крестьяне входят в дома, разбирают кровати, тащат доски на спине и сваливают в кучу возле шоссе. Надрываясь, они вытаскивают несколько столбов из ограды и бросают их тут же.

— Тащите живее гвозди и одно-два тесла.

Лишку Стынгачу приносит шапку гвоздей.

— Я их берег, чтобы сделать курятник.

Другие вырастают как из-под земли с теслами и топорами. Пичикэ тоже притащил неизвестно откуда несколько столбов. Петре Згэмые где-то на гумне разыскал несколько шестов. И пошли стучать, и пошли стучать!.. Закипела работа… Мигом соорудили два длинных широких плота.

— Забивай гвозди покрепче!

— Забили.

— Выдержит нас?

— Выдержит.

Крестьяне взваливают плоты на плечи, тащат к разливу, опускают на землю и сталкивают на воду. На каждый плот становятся по трое здоровых мужиков.

— Ну, вы, ребята, не мешайте!

— Мы не мешаем. Мы только смотрим.

Плоты отталкивают шестами. Высокая вода покачивает плоты, но держит. Они плывут вперед. Вот они достигли середины разлива. Вот миновали середину. Дошли до хутора, до большой улицы. Их больше не видно. Слышны непрерывные крики:

— Помогите!

— Ратуйте!

— Спасите!

— Идем, братцы, идем! Держитесь!..

Затаив дыхание, мы слушаем. Мы слушаем и смотрим на пенистую воду, видим как волны ударяются о высокий край шоссе и еще более высокую железнодорожную насыпь. Небо все такое же хмурое, такое же суровое. На горизонте встают темные, тяжелые тучи. Они надвигаются на нас. День становится еще мрачнее. Ветер усиливается. Что будет с людьми, с теми, что на крышах, с теми, что на плотах?

— Помогите!

— Помогите!

— Идем, братцы. Идем…

Скорее бы они добрались туда, где кричат. Чтобы те больше не кричали! Хоть бы не слышать нам их криков… Крики режут нас, как ножом.

В пойме стоят два старых дуба. Вода не покачнула их. Она с бешенством ударяется об их стволы и продолжает свой бег.

Ни доктора Ганчу, ни других больше не видно. Они устали от этого зрелища. Они зашли в корчму, к Букуру, рядом с вокзалом. Они грызут сушки, жареные орешки, запивают крепкой подслащенной цуйкой и болтают, что кому взбредет в голову. Поп Томицэ предается воспоминаниям молодости, повествует, как он, будучи семинаристом, ночью лазил через семинарский забор, Жувете опрокидывает стопку за стопкой. Доктор и писарь хохочут.

— Теперь ты, батюшка, остепенился.

— Я уже давно остепенился. С тех пор как меня рукоположили…

Наконец-то мы дождались. Плоты возвратились к шоссе.

— Что с дедушкой Алисандру?

— Мы сняли его с крыши. Он сидел спокойно с бабкой Лулуцей. Оба они ждали смерти. Им было обидно, что вода захватит и унесет их неизвестно куда, и не похоронят их по-человечески. Я высадил их на пригорке и отвел к Моисе Бербеку. Они нас благодарили…

— Сколько человек ты спас, дядя Уе?

— Двадцать два человека. Напуганные дети тряслись от страха. Иные еле на ногах держались. Не знаю, что бы сталось с ними, кабы мы не поторопились, а ждали лодок!..

В полдень наконец прибыли поездом спасательные лодки. Это были три черные, узкие, длинные лодки. Такие лодки мы видели на Дунае, в Турку, в порту. С ними прибыли три лодочника — тощие и обросшие. Лодки спустили с поезда, и крестьяне, бывшие на станции, потащили их на плечах к воде. Навстречу им вышел корчмарь Букур со своими именитыми посетителями. Они пошатывались и, чтобы не упасть, поддерживали друг друга.

— Ну, что нам тут надо делать? Куда нам сперва идти? — спрашивают лодочники.

— Опасность миновала, — пробормотал заплетающимся языком и брызжа слюной староста Бубулете. — Мы, власти, уже приняли меры. Ведь покамест вы собирались, люди уже давно погибли бы. Но раз уж вы потрудились приехать к нам, и сам Дунай, так сказать, до нас дошел, давайте устроим прогулку, чтобы не говорили, что вы даром проехались.

В одну лодку садятся писарь Джикэ Стэнеску и доктор Ганчу, в другую — староста Бубулете с жандармом Жувете. В третью — управляющий Опря Кэцуй Стрымбул.

Корчмарь побоялся лезть в лодку. Он вернулся в корчму и занял свое обычное место за стойкой.

— Полина, приготовь-ка чего-нибудь поесть. После прогулки по воде доктор Ганчу и остальные приедут полумертвые с голоду… Нынче можно здорово заработать.

Три длинные, узкие, черные лодки закачались на мутной, пенистой воде. Они прошли мимо дубов, о которые разбивались волны, — мимо дубов, непоколебимых среди этого хаоса, — проплыли, покачиваясь, мимо затопленного хутора и затерялись где-то вдали у Бэнясы, за холмом, где большой виноградник безногого боярина еще дремал, укрытый землей.

Под суровым, гневным небом, грозящим дождем, среди темных замерзших холмов, в длинной и узкой лодке, рядом с желтым съежившимся писарем, толстенький доктор вдруг на несколько мгновений почувствовал, как в нем проснулся прежний худенький плюгавый студентик, каким он был когда-то. И доктор запел. Его голос доносился до железной дороги:

Лодку легко Колышет волна; Душа вся трепещет, Любовью полна!..

— Вот тебе на! Здорово!.. Что это на тебя нашло, доктор?

— Пейзаж виноват, писарь, пейзаж. Он такой романтический. Поэтичный. Он…

Я стою рядом с отцом. Он спас жизнь деду Алисандру. Он спас и бабушку Лулуцу! Вместе с другими крестьянами он спас еще многих. Я держу его за руку. Дует резкий, холодный ветер. У отца рука теплая. Тепло его крупного тела переходит в мое хрупкое, маленькое тельце. Я согреваюсь его теплом.

— Не дай нам бог пережить еще такой год! Прошлым летом нас замучила засуха; зима была лютая; жестокий голод; а весна пришла с большой водой, с наводнением. Что еще нас ждет?

— Новые напасти, еще более тяжкие, дядя Тудор.

Тицэ Уе смотрит в землю. Взгляд у него упорный, без капли жалости. У него черное, исхудавшее лицо, ввалившиеся щеки, как у всех нас.

Рядом с ним остановились на дороге, увязнув в грязи, Лишку Стынгачу, дядя Пичикэ, Петре Згэмые, мой двоюродный брат Думитру Пэликэ, Иван Цынцу и мой брат Ион, с черными как смола, горящими глазами.

Но они смотрят не в землю. Они смотрят куда-то вдаль, за горизонт. Горизонт свинцовый. Мрачный. Но они смотрят на него большими, широко открытыми глазами, точно видят его уже охваченным пламенем…

Перевод с румынского К. Выгодской.

У нас в селе Мындрень случилась странная история. Представьте себе: дед Илие Корбя выступил по радио. Играл на свирели и пел…

Когда произошло это «чудо», деда в клубе не было. А когда я рассказал ему об этом, он посмотрел на меня искоса, поглаживая свой посох.

— Слушай, Прибой, — пробормотал он, — у тебя что, спина чешется? Не болтай чепухи, а то у меня ха-а-ро-ший посох и целая свора голодных собак.

— Нет, дедушка, — запротестовал я, — разрешите рассказать…

— Что ты мне расскажешь? Знаю я тебя: ты в россказнях и попа обставишь.

Но затем, как бы вспомнив что-то, он оперся на посох и приготовился слушать. И я начал: так мол и так, и подробно изложил все, что произошло. Глаза деда Илие расширились от удивления.

— Так, говоришь, старинная народная песня, — улыбнулся он многозначительно, как будто хотел сказать: попался, разбойник!

— Да, так именно и сказали: вы слушали деда такого-то из такого-то села, который исполнял старинную народную песню.

— Ну, коли в самом деле так сказали, то это те самые. Ну и жулики! На глазах обманули. Это дело рук тех людей, что приезжали из Бухареста со своими аппаратами.

Он засмеялся. Но смеялся на этот раз не от всего сердца, как смеялся обычно, когда рассказывал нам о разных случаях из своей жизни чабана: на этот раз смех его был какой-то особенный. В нем было больше удивления, чем веселья. Затем, притворившись, будто случившееся ему безразлично, дед Илие заявил:

— Велика важность!

Так говорил он всегда, когда я хвалил его песни: велика важность! Но на этот раз видно было, что он притворяется. Его душа была переполнена радостью, и скрыть ее он не мог.

Потом я вспомнил по порядку, как все произошло…

Однажды весной у нас в селе появилась странная автомашина, и пассажиры в ней тоже были странные. Вокруг автомашины сразу же собралась толпа, как пчелы вокруг улья. Из машины вышли человек в очках с толстой оправой и невысокая девушка, одетая в синий рабочий халат. Тот, что в очках, был худощавый, долговязый и скуластый. Девушка называла его «товарищ профессор».

Через часок видим, как из сельсовета выскочил наш председатель Миту Гоян и куда-то побежал. Затем он вернулся с дедом Илие, нарядившимся в одежду, «приготовленную для похорон», как говорил он сам.

— Видать, хотят сфотографировать деда Илие, как сфотографировали недавно Миту Грэдинару, — заметил Испас Динкэ.

— Ну, того сфотографировали за то, что он посеял кукурузу квадратно-гнездовым способом и был передовиком на весенних полевых работах, — возразил другой, — а деда Илие за что фотографировать? За то, что он служит сторожем в колсельхозе и слушает, как собаки ночью брешут?

— А что ж, если дед Илие сторож, то он не заслуживает, чтобы его сфотографировали? — спросил я.

Наш разговор закончился тем, что мы стали заглядывать в окно, стараясь разглядеть, что делается в сельсовете. А посмотреть было на что. На столе стоял ящик, похожий на радиоприемник, какой у нас в клубе. В этом ящике были какие-то колесики, на которые наматывались ленты. Позже наша учительница Наталия Костин разъяснила мне, что эта чертовщина называется магнитофоном. Девушка в синем халате возилась у аппарата с проводами. За другим столом сидели председатель и профессор, а перед ними стоял дед Илие и рассматривал развешанные на стенах фотографии. Они все приглашали деда сесть, но тот упирался. Профессор его расспрашивал:

— Та-ак… стало быть, вы и есть дед Илие.

— Да, покорно благодарим! — вздыхал он, смущаясь и теребя свою соломенную шляпу величиной с доброе колесо.

— Мда… Ну и как вы поживаете?

— Ничего, хорошо, благодарим.

Наступило неловкое молчание.

— Семья у вас есть? Что поделывает жена?

— А что ей делать? Сидит дома.

— Вы в колсельхозе, дедушка, не так ли?

— Да. В этом году вступил.

— Ну и как, хорошо в колсельхозе, а?

— Да, хорошо, благодарствую.

Увидав, что дедушка скуповат на разговоры, профессор открыл густо разлинованную тетрадь и заявил:

— Дедушка, у нас в стране идет культурная революция, и вы должны помочь ей своим талантом.

Но дед по-прежнему был смущен и молчал: он не понимал, что случилось с культурной революцией, о которой до сих пор он ничего не слышал. Он нахмурился и пробормотал с досадой:

— Даже не знаю что ж вам сказать. Староват я, чтобы помогать революции, и…

— Погодите, дедушка, — взял его в оборот наш председатель Гоян, — про культурную революцию я вам расскажу потом.

Ничего не понимая, дедушка Илие замолчал.

— Дедушка, — продолжал профессор, — вот мы с девушкой приехали специально, чтобы повидать и послушать вас. Нас информировали, что вы знаете одну старинную чабанскую балладу.

Дед Илие продолжал смущенно молчать. Его выручила девушка:

— Дедушка, мы слышали, что вы хорошо играете на свирели и знаете старинные песни. Слух об этом дошел до Бухареста, и мы очень хотим научиться вашим песням.

— Гм, я-то пою, что ж мне делать, — наконец осмелел дед. — Бог дал каждому что-нибудь, чтобы он веселился: цыгану — скрипку, а чабану — свирель. Только вы сами знаете, что свирель — это свирель. Что в ней хорошего? На ней можно играть только здесь, в деревне, вместе со сверчками. Слушает ее только здешний народ, крестьяне… А в городе что ей делать, если никто ее не понимает? В городе играют на радио, граммофоне…

Наш председатель от нетерпения заерзал на стуле.

— Погодите, дедушка Илие. Теперь ведь совсем не то, что было когда-то: в городе нет больше бар. Кончено с ними. Там такие же люди, как мы, и им тоже понятна свирель. Лучше сыграйте что-нибудь товарищам, а то они приехали издалека и зря теряют время.

— Да я не знаю, смогу ли толком сыграть, — стал сомневаться старик. — Сами знаете старинную поговорку, что соловей в клетке не поет.

— Да здесь вы среди хороших людей, дедушка, среди друзей, — вмешалась девушка, возившаяся у аппаратуры. — Вы не в клетке, — обиженно усмехнулась она.

Но дед Илие стоял на своем; казалось, он думал про себя: «Что бы вы ни говорили, но я тоже кое-что понимаю».

— Ладно, дедушка, ладно, начинайте-ка свою песню. Не съедят вас эти люди, — подбадривал его председатель.

Они чуть не силком усадили его на стул и придвинули вплотную микрофон.

— Дедушка, — объяснила ему девушка, — играйте перед этой вот игрушкой, перед микрофоном. Погодите, я вам сейчас объясню. Этот аппарат вбирает в себя песню, записывает ее на ленту, а потом споет ее вместо вас по радио.

Председатель забеспокоился.

— Слыхали, дед Илие? Так что будьте поосторожней, а то испортите людям все дело; ведь по радио вас будет слушать вся Румыния и даже весь мир. И если что-нибудь получится не так, неладно нам будет.

— Да не пугайте вы исполнителя, дорогой товарищ, — вмешался недовольно профессор. — Пусть себе поет.

Но деду было уже не до песен. Он с ужасом водил глазами вокруг себя и был бы счастлив, если бы потолок рухнул на него, чтобы все сразу кончилось. Затем он вздохнул так, что сдвинул с места микрофон, и поднес к губам свирель. Лица окружающих посветлели, словно ожидалось приятное сообщение. Девушка прошептала:

— Ну, наконец наш соловей собрался петь.

Но вдруг дело приняло совершенно неожиданный и грустный оборот. Не успел дедушка Илие пропеть и нескольких слов песни, как сбился и замолчал. Играл он плохо, как никогда раньше. От досады у него задрожали губы. Он растерялся еще больше, когда заметил, что и профессору не нравится его песня.

— Не получается, — стал он извиняться. — Больно сухая свирель…

Дед был рад, найдя за что ухватиться, чтобы восстановить душевное равновесие. Ему принесли кувшин воды, и он всю ее вылил на свирель. Потом он снова стал играть, но его песня не доходила до сердца: не было в ней огонька, хотя исполнял он ее без ошибок и без запинок. Окончив игру, он засунул свирель за пояс и стал вытирать обильный пот, выступивший на лице. Профессор нарисовал несколько точек и крючков в своей густо разлинованной тетради, а затем указал девушке на аппарат. Девушка улыбнулась деду.

— Вот и все, дедушка! Больше мучить вас не будем. А теперь посмотрим, что у нас получилось. — Она лукаво подмигнула остальным.

Произошло неслыханное чудо! Девушка повернула какие-то ручки аппаратов, и все услышали и свирель, и голос дедушки Корбя. Дедушка почувствовал головокружение и страшную слабость во всем теле. Затем он засмеялся. Смех его звучал наивно, как у ребенка, которому фотограф показывает перед фотоаппаратом игрушку. Один из смотревших в окно прыснул со смеху.

— Вот увидишь, дедушку Илие возьмут в Бухарест и сделают из него артиста!

— И бабку возьмут! — пошутил другой. — Скоро увидите ее с сумочкой и в туфлях с подметками из хрящиков.

Все рассмеялись, но добродушно, чтобы развеселить деда. А дед с непомерным удивлением смотрел на аппарат, тщетно пытаясь что-либо понять. Ему было ясно только, что он видел чудо, сделанное человеческими руками. Его лицо выражало недоумение и беспокойство. Наконец профессор поднялся со стула и с улыбкой протянул ему руку.

— Хорошо, дедушка, большое спасибо за ваш вклад и желаем вам успеха в будущем. Очень жаль, что мы встретили вас только теперь. Вы настоящий талант.

Поблагодарила его и девушка:

— У вас в груди, дедушка, настоящая душа! Душа артиста. Вы ее еще не показали, но мы чувствуем, что это так.

Дед Илие Корбя обернулся, держась за ручку двери. Взгляд его был мрачен, как будто он получил выговор бог знает за какую подлость. Наконец, набравшись храбрости, он осмелился спросить:

— Вы уж не обижайтесь на меня, старика, ежели я задам вам один вопрос. Скажите, будьте ласковы, что же вы сделаете с моей песней?

Несмотря на наивность вопроса, профессор и девушка даже не улыбнулись. Они поняли волнение старика. Профессор посмотрел на него доброжелательно и пожал плечами.

— Разве неясно? Мы собираем песни, исследуем их, а затем передаем на радио, чтобы их слушал народ.

— Какой народ? — спросил дед, удивляясь, как это люди так легкомысленно и необдуманно бросаются словами.

— Люди, — разъяснил профессор. — Все люди в городах и селах, все люди нашей страны и вообще все люди.

— И вы, ученые, проделали такой большой путь, потеряли столько времени ради глупого старика? — спросил он с изумлением.

— Да, именно ради вас, — заверила его девушка. — Почему это вас удивляет? В наше время такие люди, как вы, своими песнями и стихами создают искусство нашей страны. Спасибо вам, дедушка, будьте здоровы, а мы до отъезда из области еще разок заглянем к вам, — закончила она, протягивая ему руку.

— Приезжайте, дорогие, приезжайте, — расхрабрился старик. — Приезжайте, пока не сошла черешня; у нас черешня величиной с орех и сладкая, как мед… — Слегка запнувшись, он решил все-таки уточнить свое приглашение: — Только смотрите приезжайте без этих проклятых аппаратов.

Кто смог бы описать, что стало с нашим дедом после этой истории? Ему начало казаться, что он вырос на три пяди и вдвое помолодел; нечего и говорить, что теперь он расхаживал с гордым и самодовольным видом, как, по его мнению, должен себя держать человек во цвете лет.

— Ты только подумай, бабка, какую цену имеет мое искусство, — хвалился он, — коли умные и ученые люди собрались и проехали всю нашу страну из конца в конец, чтобы найти меня?

Но бабка продолжала равнодушно прясть, лишь изредка приговаривая:

— Пропащая твоя головушка!

Профессор и девушка сдержали слово. В один из погожих дней запыленная автомашина прикатила в нашу деревню. Народ был в поле, и приезжие могли тихо и без помех все тщательно подготовить: автомашину поставили в саду, как бы случайно рядом с той вишней, под которой обычно играл по вечерам дед Илие. Затем девушка в синем халате спрятала в кустах всю аппаратуру со всеми ее проводами. Тебе и в голову не придет, дедушка Илие, какая западня тебе расставлена!

Наступил прохладный вечер, напоенный ароматом трав и зрелых плодов. Без устали стрекотали сверчки, а в темной листве порхали вспугнутые птички. И в тот вечер, который гостям запомнится на всю жизнь, наш дед открыл свою душу. Первым делом он развязал язык и набрался духу, а произошло это благодаря кстати выпитой стопке.

Гости сразу же удивились отваге музыканта. Увидев их, он еще издалека стал улыбаться им во весь рот, не преминув похвалиться своим знакомством перед собравшимися односельчанами:

— Эге-ге! Добро пожаловать!

— Рады вас видеть, дедушка Илие, — улыбнулась девушка. — Видите, мы сдержали свое слово.

— Вижу! Недаром нынче утром на пороге моей хаты орал петух. Я и говорю бабке: Мать, послушай-ка, что это нам рассказывает кочет. Кажись, опять профессор с девушкой придут к нам. Только теперь мне самому охота вас помучить, — закончил он, подмигнув девушке.

Он сел на старую скамейку под вишней и удовлетворенно вздохнул.

— А вы приехали в самую пору, дорогие мои, и перво-наперво я хочу сказать вам хорошую новость: я уже не сторож, а чабан. Даже, как говорится, вроде главного над чабанами. Так порешил народ на собрании. И я так думаю, что правильно люди порешили. Человек должен делать то, что он лучше всего умеет. К примеру, я: чабаном я на свет родился, чабаном должен и помереть. Хоть на старости лет хочу попробовать, что значит настоящий свободный чабан, без хозяина над собой. — Затем, негромко рассмеявшись, дед Илие признался: — Видать, недаром я нынче пропустил стопочку сверх положенной меры…

Бедный дед Илие, если бы он знал, что даже это шутливое признание было записано на хитрой ленте магнитофона! А гости считали, что лучше и не представить деда публике. Сам представился! А что до песни, которой они от него ожидали, то все получилось самым естественным образом. Начав с размышлений о том, какое счастье быть чабаном «без хозяина над собой», он затем опечалился, вспомнив тяжелые дни своей молодости.

— Коли желаете знать, — начал он, с трудом подбирая слова, — моя песня о чабане, что потерял своих овец, старинная песня, нет ее старше. Мало кто из стариков ее помнит. А я эту песню кое-когда разукрашивал, свои слова вставлял. Потому как человек всегда накапливает у себя в сердце, что ближе всего к его жизни, ко всем его горестям. И у меня тоже пропали овцы, как у чабана в песне, только не волки их сожрали, а злые и жадные люди. Пятнадцать лет я пас овец у одного Чордя из нашего села, а когда женился и попросил отдать мне овец, которых заработал своим трудом, то Чордя даже не захотел меня слушать. Ночью он со своими дружками прирезал всех моих овечек, зажарили их и съели. А потом он сказал, что их волки загрызли.

Дедушка вздохнул, попробовал свою свирель и перед слушателями начала развертываться повесть о днях его молодости. Им казалось, что они видят, как он скитается по холмам и долинам в поисках своих овец. Словно человечья душа, свирель то печально стонала, то грозно проклинала подлых грабителей. Когда умолкала свирель, раздавался чуть хрипловатый голос певца, умолявшего о помощи:

Скажи мне, ласковая горлица, Где бедная моя овца?

Вдруг в звуках свирели послышалась радость: чабан увидел на лесной прогалине что-то темное. Но, увы! Это не овечки, а всего лишь пни. И вновь рыдает сердце нашего деда…

Та часть песни, где говорится о том, как бедный чабан нашел кости и остатки мяса у погасших костров, прозвучала особенно трогательно. В сумерках нельзя было разглядеть выражения лица старика, но, без сомнения, по его седым усам и глубоким морщинам струились такие же горькие слезы, как тогда, в молодости. Тихий летний вечер помог ему со всей полнотой излить душу и проявить свое дарование.

Когда дедушка кончал песню, в голосе его появились суровые нотки:

Люди добрые, послушайте, Что вам скажет старый дед: На земле, поверьте, нет Волка злее и жадней Чем хозяин-богатей…

В тот вечер, напоенный ароматом свежей травы, когда приехавшие издалека гости наслаждались песней и игрой свирели, дед Илие не раз сетовал:

— Так-то оно! Соловей — птица вольная! Вот бы сейчас сюда аппарат с лентами. Послушал бы он меня да передал всему свету песню деда Илие Корбя…

Перевод с румынского А. Исадченко.

Мозеш Фенеш, председатель колсельхоза, уже немолодой, седоволосый человек, изумленно поднял голову от листа бумаги, исписанного крупными, корявыми буквами, и пожал плечами. Не понимаю, что это за заявление? И какими словами начинается-то! Все остальные заявления написаны коротко и ясно: «От такого-то. Примите меня в коллективное хозяйство».

— Что же это такое? — вскипел он. — Человека бьют кнутом. Слыханное ли дело? В наше-то время! И почему этот несчастный не ответил обидчику тем же? Кнутовище о двух концах, да и кулак есть у каждого человека!

Фенеш перевернул густо исписанный лист тетрадной бумаги. В конце письма стояла подпись: «Ференц Сакач, крестьянин-бедняк».

Но ведь село у них большое, живут там четыре тысячи человек! Разве упомнишь всех крестьян-бедняков?

Заявление это совсем расстроило и разозлило Фенеша. Ну что за беспомощное существо этот Сакач, который позволяет так обращаться с собой. Казалось, кто-то из далекого страшного прошлого взывал к нему: «Дорогие товарищи, не бросайте меня, возьмите с собой!»

— Товарищ Капор! — крикнул он в соседнюю комнату. — Кто принес заявление?

— Которое?

— Ну, этого самого Ференца Сакача.

— Не знаю, — отвечал скучающим голосом бухгалтер.

Фенеш нахмурился, достал очки. Обычно он пользовался очками только по вечерам, но сейчас, словно ожидая от очков помощи, он, в виде исключения, надел их на нос и снова принялся читать заявление:

Теперь Фенеш решительно ничего не понимал.

«…Что это за человек, который не знает, сколько у него пшеницы? Наверное, какой-нибудь дурачок!»

— Товарищ Капор! — сердито крикнул он бухгалтеру и пошел в соседнюю комнату. — Кто же все-таки принес вот это заявление?

Бухгалтер, сунув голову в несгораемый шкаф, все еще рылся в лежавших там бумагах. Не вылезая из шкафа, Капор объяснил, что заявление принесла какая-то старуха, но кто она такая, он не знает, потому что ему некогда пялить глаза на всех, кто сюда приходит.

— Вот именно! Человек приходит, а ты даже взглянуть на него не хочешь, — буркнул председатель и вышел во двор. Спросил у сторожа. Тот обиделся, сказал, что заявление от имени какого-то Сакача принести не могли по той причине, что он, сторож, помнит всех, кто приходил в правление колсельхоза, и пускай не возводят на него напраслины, будто он не следит за воротами.

Можно было бы спросить Антала Дудаша, но того послали в город на учебу. Сегодня утром он уже уехал на курсы бригадиров.

Час спустя Фенеш отправился к председателю сельсовета. Ему-то уж положено знать, — на то он и председатель, — что делается в селе.

— Коллега, скажи, кто бы это мог написать такое заявление? Доставай-ка свои списки!

«Коллега» посмотрел на исписанный лист бумаги, повертел его в руках, поскреб в затылке карандашом.

— Я и без списков знаю, кто живет у нас в селе, — возразил он. — Могу тебе всех в алфавитном порядке перечислить с начала и с конца: как тебе будет угодно. Только такого человека у нас на селе нет. Есть, правда, один мужичок по фамилии Сакач, так ты и сам его хорошо знаешь. А кроме того, он не Ференц, а Янош. И не бедняк, а середняк.

Фенеш с недовольным видом убрал в карман заявление. Его раздражало спокойствие председателя сельсовета, его уверенность, что он действительно все знает, что в селе все в порядке.

— Может быть, ты его случайно упустил?

Председатель закрыл глаза, чуть насмешливо улыбнулся и покачал головой: такое, мол, невозможно.

— А вот, выходит, — возможно! — сердито бросил Фенеш. — Если человек пишет, значит, это и в самом деле случилось. Только где? С кем? И у кого! С крестьянином-бедняком, товарищ председатель! Если бы ты так же хорошо знал живых людей, как знаешь свои списки, такого заявления нам бы не написали!

— Заявление — чья-то шутка! — спокойно ответил председатель сельсовета. — Пойми, ведь если бы это в самом деле был чей-то батрак, то разве найдется сейчас в селе хозяин, который посмеет поднять руку на батрака? У нас теперь профсоюз! Со всеми батраками хозяева по закону обязаны заключать договор. В последний раз ко мне в прошлом году приходил батрак Лайош Чипкеш с жалобой, что его хозяин Денге ударил его. С той поры Денге больше не держит работников. Вот у меня документ, — там все сказано…

— Брось ты свои документы, товарищ председатель! — махнул рукой Фенеш. — Давай посмотрим, что в жизни есть.

— Можно и в жизни посмотреть, — уступил председатель, видя, что иначе от Фенеша не отвяжешься. — Только вот что, давай займемся этим завтра! Сейчас у меня месячный отчет. Кто его за меня составлять станет?

Фенеш, раздосадованный, отправился домой. Он попытался мысленно представить себе человека, который сносит, как во времена бояр да графов, побои, голод, издевательства хозяина.

«Скорее всего, это какой-нибудь немощный старик… — предположил он. — Может быть, глухой, а то и калека!.. Вот и издеваются над ним зять или сын-пьянчужка».

Фенеш взглянул еще раз на заявление: крупные, кривые буквы как бы подтверждали только что родившееся у него в голове предположение, и беспокойство его еще усилилось.

На другой день он с утренней почтой отправил письмо Анталу Дудашу.

Отослав письмо, Фенеш хоть немного успокоил свою совесть, а заявление таинственного Сакача убрал к себе в стол. Однако, даже занимаясь другими делами, он все время думал: как могли они, руководители села, не обратить внимания на такого обездоленного человека? Фенеш продолжал расспрашивать всех, кто к нему приходил, о Сакаче. Но люди пожимали плечами и в один голос отвечали: «Такого не знаем. Не слышали».

— Товарищ Капор, — снова накинулся он на бухгалтера. — Научись же ты наконец, черт побери, смотреть людям в глаза, когда они к тебе обращаются! Вытащи голову из твоего несгораемого шкафа! Какая была из себя та «старуха»? Совсем старая женщина или не очень? Хромая, здоровая или какая? Ну, поднатужься, вспомни!

Капор уставился на председателя непонимающим взглядом.

— Некогда мне тут всех, кто приходит, разглядывать! А если это так нужно, найми фотографа да посади его у двери. Он чик — и готово! Тогда уж без ошибки!..

Фенеш махнул на него рукой и пошел в профсоюз работников сельского хозяйства. Секретаря он не застал, однако список членов профсоюза ему дали, и Фенеш внимательно просмотрел его. Список был полный, но никого с фамилией «Сакач» в нем не значилось.

— Ну, на нет и суда нет! — вздохнув, сказал Фенеш. — Сам по себе отыщешься…

Прошел день, за ним другой. Уже на носу общее собрание по вопросу о приеме новых членов.

В субботу, накануне собрания, пришел ответ Антала Дудаша.

Снова помрачнел Фенеш.

«Глупый ты, Дудаш, — думал он про себя, — если мои слова так выворачиваешь. Ну что ж, до общего собрания не буду предпринимать никаких шагов».

Желающие вступить в колсельхоз еще с полудня толпились на дворе правления. Заходили, выходили, таращили глаза на все окружающее, все гладко выбритые, в праздничной одежде. Даже Лебеда и тот обул новые ботинки, что уже чудо, потому что с весны до поздней осени Лебеда всегда ходит босиком. «Обувь, — говорит Лебеда, — беречь надобно: ее задаром не дают».

Лебеда — широкоплечий, худощавый крестьянин. Середняк. Настоящая его фамилия — Янош Селеши, а кличку получил за то, что все овощи, какие выращивает у себя на огороде, Селеши вынужден отвозить на базар, а сам со своей многочисленной семьей питается лебедой да мать-и-мачехой.

«Все, что уродила земля-матушка, надобно съедать, братцы!» — любил повторять Янош Лебеда и всю весну кормил своих кур майскими жуками, чтобы кукурузу сберечь на зиму и для продажи.

— Ну, Лебеда, смотри не ожирей в колсельхозе! — подтрунивали над Селеши односельчане. — Теперь тебе больше не нужно копить деньги на землю.

— Пятеро душ у меня детворы-то! Их одеть-обуть надобно. Не бойтесь, найду, на что истратить деньги.

Открыли собрание. Но и тут неизвестный проситель не объявился.

Фенеш несколько раз напоминал сторожу, что если придет человек по фамилии Сакач, пусть пропустит его немедленно.

Заявления о приеме обсуждали и одно за другим ставили на голосование. Последним принимали Лебеду. Уже отгремели аплодисменты по его адресу, когда в президиум на цыпочках пробрался сторож и взволнованно прошептал на ухо председателю:

— Ференц Сакач.

— Пришли его сюда поскорей.

— Не могу! — покачал головой сторож. — Как же я пришлю его?

— Ах, так? Ты уже сам решаешь: прислать или нет! — вскипел председатель. — Что это еще за разговоры? Решать будет общее собрание, а не мы с тобой, — добавил он тут же, почувствовав, что был излишне строг со стариком.

— Ну, ладно. Только меня потом не ругай, — проворчал сторож и вышел из зала. Несколько мгновений спустя дверь снова распахнулась, и в зал, где происходило собрание, бесшумно, скромно, но решительно вошел Ференц Сакач. Он притворил за собой дверь, снял с головы облезлую баранью шапку и обвел всех собравшихся взглядом больших, ясных глаз.

— Добрый вечер, — звонким голосом поздоровался вошедший, остановившись у двери.

По залу прокатился гул удивления. Все, кто был в этот момент в зале, обернулись, и каждый на свой манер выразил изумление: кто присвистнул, кто засмеялся, кто покачал головой: «Нашел же кого пригласить сюда председатель!»

А Ференц Сакач все еще стоял у двери, спокойный, полный сознания собственного достоинства.

Это был мальчик лет тринадцати, с горящими черными глазами, кудлатой головой, в огромных, на взрослую ногу, ботинках, в грязных, дырявых суконных портках и летней, не по росту куцей курточке.

— Ферко! Так это же Ферко Сакач! — воскликнул кто-то.

— А вы, товарищ Фенеш, все о Ференце Сакаче нам говорили… А он Ферко!

— Батрачонок кулака Денге.

— Сирота, сынишка Анны Сакач!

И кому — если не считать старой бабки — мог прийти в голову этот бедный малыш? Кого могло волновать, что он угодил к Денге — человеку бездетному, «усыновившему» этого сироту?

Фенеш постучал по столу, призывая собравшихся к порядку.

Возглас Лебеды: «Так это и есть твой крестьянин-бедняк?» — неприятно кольнул его.

— Тише, товарищи! Ну, что у тебя, землячок?

Ферко не испугался официального тона вопроса.

— Вот пришел на собрание.

— А кто тебя прислал?

— Никто. Сам пришел.

— Зачем?

— Хочу вступить в колсельхоз.

— Да что ты говоришь?!

Тишины как не бывало. Люди вскочили с мест, обступили мальчика.

Бухгалтер покровительственным тоном допытывался у мальчика, не был ли он членом фашистской партии и кто надоумил его написать такое заявление.

Ферко рассказал, что по соседству с ним живет один старик, единоличник. Он-то и научил его. Заявление они вдвоем сочиняли, а вернее — втроем, потому что и бабка Феркина присутствовала при этом.

— Я это уж давно надумал, — нимало не смутившись общим хохотом, добавил мальчик. — Да только Дудаш сказал мне тогда: «Раз у тебя нет земли, и не думай вступать в колсельхоз». Только земля мне тоже, верно, полагается. Дядя Дюри говорит: «Ежели кто на фронте погиб, его родственникам земля положена…»

Фенеш подозвал мальчугана, погладил его лохматую голову и разъяснил:

— Вот подрастешь, сынок, тогда и ты станешь членом нашего коллективного хозяйства.

— А что же мне до той поры делать? У господина Денге оставаться?

— Поможем мы тебе. Товарищи, объявляю собрание закрытым. А вопрос о Ферко завтра или послезавтра решим.

Однако многие не уходили, снедаемые любопытством.

Лебеда принялся недовольно объяснять бухгалтеру, что колсельхоз — это не детский сад. Детям место дома или в школе. Откуда же колсельхозу взять денег на помощь сиротам?

Вскоре Фенеш ушел по своим делам, — в частности, ему надо было переговорить с председателем сельсовета о Ферко, а мальчику велел дождаться его возвращения.

— Зайдем, Ферко, покамест в клуб, — позвал его кто-то из парней. — Посмотришь на наших танцоров.

К ним присоединился и Лебеда, который почувствовал угрызения совести и поэтому захотел поговорить с мальчуганом. На сцене молодежь готовилась к районному смотру самодеятельности. Сначала репетировали пьесу, затем сценой завладели танцоры. Ферко скромно присел на краешек скамейки.

— Так ты что ж, решил, что и дети могут быть членами колсельхоза? — спросил, усаживаясь рядом, Лебеда.

— Все, кто может работать, имеют право! — повернулся к нему Ферко. — Видел я, например, как иные взрослые работают. Копаются с каким-нибудь пустяком: стыдно смотреть.

— Ишь ты какой! — усмехнулся Лебеда. — Ну, а что ты дашь в счет пая, ежели согласятся тебя принять?

— А вы сами-то какой пай внесли?

— Я-то? Я, сынок, дал шесть югэров[30] первосортной земли, двух волов, телегу, плуг.

Ферко пожал плечами и опечалился.

Когда он сегодня выходил из расписных ворот хозяйского двора, то чувствовал себя так легко и свободно, что, казалось, не шел, а летел на крыльях до самого здания правления. А теперь Ферко начали мучить сомнения, а от слов Лебеды у него вообще тревожно заныло сердце. «Ну какое ему дело — ребенок я или нет? Чего ему от меня надо?» — думал он.

Некоторое время Лебеда смотрел на танцоров. Затем, свернув цигарку и закурив, снова принялся внушать своему соседу, что о детях-сиротах должно заботиться государство и что это неправильно, если все они сядут на шею колсельхозу.

— Нет у нас таких фондов! Два процента отчисляем мы, — так это на стариков, а не на ребятишек.

Ферко, слушая рассуждения Лебеды, еще пуще расстроился и теперь с нетерпением дожидался возвращения председателя. Только на него и надежда! А про себя он думал: «Вот бы хорошо, кабы сейчас какой-нибудь волшебник превратил меня во взрослого, сильного мужчину. Тогда бы и Лебеда перестал придираться».

— А что ты умеешь делать? — неожиданно повернулся к нему Лебеда.

Ферко пожал плечами. Что он мог ответить, когда в вопросе так и сквозило: «Ничего-то ты не умеешь, малец, и хочешь жить за чужой счет!» Может быть, именно за счет его, Лебеды.

— Плясать-то ты хоть умеешь? — снова спросил Лебеда.

— Получше вас, товарищ!

Лебеда задавал вопросы тоном, каким обычно взрослые разговаривают с детьми: с явным превосходством, полушутливо, полусерьезно. Но, услышав смелый ответ, он нахмурился.

— Ишь ты, как язык распустил! Слышишь, сосед? Малец говорит, будто он лучше меня пляшет. Нет, малый, для этого танца, например, сила нужна. Ведь это — чюрденгеле![31] Да и для работы в колсельхозе сила потребна! А у кого нету силы, нечего ему тут делать! Подрасти сначала, силенки наберись.

Услыхав их разговор, другие зрители из любопытства стали подзадоривать Ферко: станцуй, мол, покажи силу. Даже ребята, танцевавшие на сцене, спустились в зал и принялись уговаривать Ферко, будто какого-нибудь знаменитого артиста, — показать свое искусство. Словно от этого зависело, примут его в колсельхоз или нет.

Ферко горестно качал головой.

— Вот товарищ Лебеда говорит, что я все равно ничего не умею!

— Да что ты! А мы посмотрим…

Ферко долго раздумывал, молчал. Затем вдруг вскочил на ноги.

«Ладно, — говорил его взгляд, устремленный на Лебеду. — Тебе назло спляшу!»

Он швырнул шапку на стул, сбросил курточку, — остался в одной драной посконной рубашонке. Скрестив руки на груди, он бросил взгляд на свои тяжелые, потрескавшиеся, стоптанные ботинки.

— Не смогу, — проговорил он. — Ноги у меня болят.

— Неправда! Ничего не болят! — нетерпеливо выкрикнул Лебеда. — Ты что, плакаться сюда пришел? То у тебя болит, другое болит! Ишь чего надумал, мальчонка. Ни земли у него, ни телеги! За милые глаза, что ли, будем тебе трудодни начислять? Нет, ты сперва покажи свою силу!

Все окружающие считали их спор шуткой. Но Ферко теперь вдруг понял, что Лебеда и не думает шутить.

— Не бойся, товарищ! Твоих трудодней я есть не стану!

Он выпрямился — тоненький, стройный как свечка. Тряхнул головой, гордым, смелым движением вскинул ее, прищелкнул пальцами — словно сразу много-много горошин с треском вылетели из бузинного самопала.

Все это было лишь приготовлением, сигналом к танцу, на который прежде всего мелкой дрожью ответили колени, потом негромким, но все убыстряющимся пристуком отозвались ботинки. Плечи, бедра, — верятноо, все еще ожидая мелодии дудки или цитры, шевельнулись сдержанно, как бы нехотя, и стали приноравливаться к перебору ботинок.

— Ну, вот видишь! — закричали все вокруг, а кларнетист, аккомпанировавший танцам на сцене, заиграл какую-то быструю мелодию.

Ферко улыбнулся, вскинул голову, громко вскрикнул и закружился веретеном в воздухе. А когда ноги его снова коснулись земли, он уже плясал — легко и все-таки по-мужски энергично — танец чюрденгеле. Тяжелые солдатские ботинки вдруг сделались легче пушинок, утратив вес и неуклюжесть, когда Ферко пустил их дробью по полу и защелкал каблуками в воздухе.

Лебеда поначалу лишь злорадно улыбался. Но вот лицо его стало серьезным, и он подался вперед, следя за каждым движением танцора.

А Ферко прищурил свои черные глазенки, и, подобно тому как уверенный в себе кучер, ослабляя вожжи, пускает во весь опор нетерпеливо рвущихся вперед лошадей, он дал вдруг волю всей своей силе, всем своим мышцам.

Он плясал, а ему казалось, что вместе с ним пляшут стены, мебель, окружающие его люди. Остановившись на миг, чтобы пригладить упавшие на глаза волосы, он успел подметить зависть на лице Лебеды.

«Попробуй ты так, если сумеешь, жадюга!» — весь побагровев, злобно подумал мальчик и еще сильнее застучал каблуками по полу.

— Ну, давай, давай! — тараща, глаза, бросил Лебеда. — Это еще пустяки!

— Пустяки? — метнул на него взгляд Ферко и с новой силой продолжал выделывать коленце за коленцем.

Казалось, теперь уж помимо его воли двигались руки, плечи, ноги и поясница; гнев, словно волшебный напиток, сделал мальчика удивительно выносливым и гибким. Ему представлялось, что он с ненавистью и отвращением топчет змеиные головы или вот он босыми ногами ступает по горящим угольям, а то быстро и вертко обходит лужи, чтобы не запачкать свои воображаемые новые сапоги с голенищами гармошкой, а вот, радостно хлопнув в ладоши, мальчик — ловкий, стройный — взвивается в высоту, словно найдя сказочное богатство или встретив дивной красоты девушку.

— Давай! Давай! — подстегивал Лебеда.

Все смотрели на танцующего в глубокой тишине. Слышно было только его прерывистое, тяжелое дыхание.

— Ну, хватит Ферко! Мастер ты плясать! — сказал кто-то. Но гнев, кипевший в мальчике против Лебеды, заставлял его плясать все с большей яростью. «Не поддамся я тебе, жадина! — думал он. — Назло не поддамся. Пускай люди посмеются над этим носатым завистником. Выставлю его на посмешище!»

— Что это здесь происходит? — спросил Фенеш, входя в зал вместе с председателем сельсовета. — Хорошо, Ферко, довольно! Здорово у тебя получается! — улыбнулся он мальчику.

— Нет, я не перестану. Пускай Лебеда не говорит, что у меня нет силы!

Однако Ферко чувствовал, что в теле уже нет больше прежней упругости, ботинки становятся все тяжелее, мокрая рубаха липнет к спине. Гулкий пол становится похожим на вязкую глину, зал вертится каруселью, руки вот-вот вырвутся из плеч, а сердце колотится в груди испуганно и устало.

— Давай, давай! — подсмеивался Лебеда. — Это все еще пустяки!

— Пустяки! — повторял про себя Ферко, а ботинки, словно тяжеленные жернова, тянули его к полу.

«Нет у меня земли, нет телеги, матери нет, а тебе — все это пустяки!» — подумал он и вдруг оборвал танец.

— Неправда! — крикнул он Лебеде. — Это не пустяки!

— Лебеда, что у тебя с этим мальцом?

Ферко отошел в угол, из глаз его хлынули слезы. Когда Фенеш подошел к нему, мальчик уже дрожал всем телом.

— Не плачь! Кто тебя обидел? Карой, а ну тебя к чертям! А вы чего позволяете издеваться над мальчишкой? — повернулся Фенеш к одному парню в сапогах.

— Мы думали — Лебеда шутит. Откуда же нам знать, что они оба всерьез?

Лебеда смущенно оправдывался: он и не думал издеваться, он просто силу Ферко хотел проверить, потому что одно дело — крепкий мальчишка, а другое — хилый малец, который не сможет работать. А он, Лебеда, не для того отдал в колсельхоз свои шесть югэров, чтобы потом гнуть спину на чужих сирот.

— Ну и единоличник! — воскликнул кто-то. — Боится, что этот мальчонка его объест.

— Тогда заберите у меня ребятишек! — заорал Лебеда. — Снимите с моих плеч обузу. Кормите, одевайте их, если уж на то пошло!

— Не стыдно тебе, Лебеда! — строго перебил его Фенеш. — Разве твои дети сироты? И ты скупишься на этого мальца? Не бойся: он тебе на шею не сядет. Вот только в школу его определим. А тебе хотелось бы, чтобы он и дальше у Денге маялся? Тебе все равно, как будут наши дети расти!

Лебеда, по натуре человек трусоватый, видя, что и другие приняли сторону мальчишки, удалился, вконец разозленный. А Фенеш, которому надо было разрядиться, накинулся на Ферко:

— Ты чего позволяешь, чтобы тебя били?

— Я? — удивленно взглянул на председателя мальчуган.

— Ясно, не я! Я тоже в свое время был батраком, но бить себя не давал! Я бы на твоем месте этого Денге вилами пропорол. Ну, да ладно, пошли. Там посмотрим…

Ферко послушно двинулся за Фенешем, словно за родным отцом. Мальчик шел как бы в забытьи, но чувствовал, что для этого седеющего человека он готов сделать все-все на свете. Что будет с ним дальше, Ферко не знал. Разве только одно: больше ему не придется покупать сигареты кулаку Денге.

— Дядя Фенеш!

— Ну, чего тебе?

— Я больше не стану покупать Денге сигареты.

— Завтра сходим к нему. За твоим заработком…

На другой день, солнечным погожим утром, они вчетвером отправились к дому Михая Денге. Впереди стремительно шагал председатель сельсовета. Его несколько угнетала мысль, что списки оказались все-таки неполными. За ним следовал долговязый, усатый, невозмутимо спокойный председатель профсоюза. Хотя он ничего не говорил, на лице его легко можно было прочесть, что вина не его, что он уже устал напоминать: если кто нанимается на работу, должен немедленно сообщить об этом в профсоюз.

Замыкали шествие Ферко и Фенеш. Мальчишка был весел, щебетал всю дорогу, рассказывал, как они с бабушкой и соседом — хромым стариком, что целые дни напролет, лежа в постели, читает газеты, совместно писали заявление. Этот сосед всегда говорил Ферко: «Не поддавайся, Ферко, пойди скажи председателю. Правда на твоей стороне, вот и в газете об этом прописано!»

Они вошли на широкий двор Денге.

На их зов никто не вышел: ни из летней кухни, ни из хлева, ни из сарая.

— Я пойду поищу его, — вызвался Ферко и направился к винограднику. На ходу мальчик поднял валявшуюся на земле мотыгу, по-хозяйски покачав головой: вот, мол, беспорядок, — и прислонил ее к стенке сарая.

Он шел быстрым шагом. Здесь каждый кустик был ему знаком. Сердце мальчика билось взволнованно, потому что он еще не знал, что ответит Денге.

Денге в самом конце виноградника чинил похилившуюся изгородь. На земле, у его ног, валялся большой моток колючей проволоки, и Денге выпрямлял ее, а затем прибивал к столбам изгороди. Это был полный, страдающий одышкой, вечно сипящий человек с жиденькими волосами.

— Ну, барин, где изволили шляться? — спросил он батрачонка.

— В селе был.

— А если я тебе кости за это переломаю, щенок?

— Идемте.

— Куда это?

— Отдайте мне, что я у вас заработал.

— Что ты там болтаешь, желторотый?

— Заработок мой отдайте.

— Это кто же настропалил тебя с утра пораньше такие требования мне предъявлять? Уж не на партсобрании ли ты был?

— Вас председатели к себе вызывают.

— Какие еще там председатели?

— Три председателя.

Денге был человек неглупый: сразу понял, где пропадал мальчишка.

— Одним словом, всех троих притащил ты на мою голову?

Он шагнул к Ферко и свирепо посмотрел на него, как пес на лягушку. Красное лицо его вздулось, распухло, как надутый бумажный кулек, а шея густо побагровела.

— Ты привел их?

— Я, я! — дважды повторил Ферко, чтобы подавить внезапно вспыхнувший страх.

— Именно ты?

— Да, я. И рассказал им, как вы избили меня кнутом. Когда корова на вилы напоролась.

Денге впился в него взглядом. Огромные потные кулаки угрожающе затряслись. Ферко показалось: еще миг — и эта мясная туша с кулаками, тяжелыми, как гири, набросится на него и одним ударом вышибет из него душонку.

— Яму мне рыть? Сопляк! Да я голову тебе откручу! Пускай хоть в тюрьму засадят за это!

Ферко хотел закричать, позвать на помощь, но увидел, что до двора далеко — не услышат. Бросился бежать и тут же, споткнувшись, упал на моток колючей проволоки. В голове Ферко пронеслась мысль: «Теперь конец! Не дождутся меня председатели», — и он отчаянно закричал, призывая на помощь.

Его руки, рубашка и курточка были залиты кровью. Со стороны двора к ним уже с грозным видом спешил Фенеш.

— Не троньте ребенка! Слышите?

Теперь Денге наклонился над мальчиком. Схватив его за руку, он начал причитать:

— Порезался? Сердечный! Вот видишь, какой ты неосторожный! Давай сюда руки, я тебе перевяжу. Они все в крови. — Вытащив рубаху мальчика из-под пояса, он вытер ее подолом кровь с израненных ладоней Ферко. — Споткнулся, бедняжка! — пояснил он Фенешу, когда тот подбежал к нему. — Пойдем, сыночек, на кухню. Смажем йодом, забинтуем…

Фенеш смерил взглядом толстяка.

— Какой добрый папаша из вас вдруг получился! Удивительно мягкое у вас сердце! И когда только вы успели его переменить. Ладно, оставьте мальчонку. Мы уж как-нибудь сами его забинтуем, раз вы говорите, что он споткнулся! Не трудитесь, вам вредно…

Они молча вернулись во двор.

Здесь председатели отозвали Денге в сторону.

— Давайте подсчитаем, господин Денге, что причитается Ферко за его работу. Когда он очутился у вас?

Сам Ферко остался у колодца, вместе со своей закутанной в черную шаль бабушкой, о которой он писал Фенешу в своем заявлении.

— Бабуся, перевяжите мне руки, — попросил он. Старуха, полуживая от страха, кинулась к соседям за тряпками.

Тем временем мальчик пришел в себя от давешнего страха. Только руки болели. Он достал из колодца воды, чтобы их помыть.

С востока тянул легкий ветерок, и, словно куда-то вдаль унося его имя, напевно гудели провода, а деревья в саду приветливо махали ему ветвями.

Тяжелая бадья показалась Ферко легче пушинки, будто чьи-то незримые руки тянули ее вверх. В последний раз моется он у этого колодца. Ну и пускай он хоть высохнет!..

…Из колсельхоза приехали на телеге, запряженной парой лошадей. Сложили на телегу зерно, заработанное Ферко за два года, — целых четыре чувала. Посмотреть на отъезд Ферко собралось много народа. Теперь он стал знаменитостью в селе.

— В школу пойдет! — сказал кто-то.

— Увозят. На учителя танцев хотят послать его или еще на кого-то, — шушукались бабы. — Ой, кума, теперь за такими-то ребятишками всячески ухаживают!

А Ферко, взобравшись на телегу, гордо поглядывал по сторонам.

— Ну, земляк, — сказал Фенеш, — до осени побудешь коллективистом.

— А потом?

— А потом — в школу! — засмеялся Фенеш и хлестнул лошадей.

Перевод с венгерского Г. Лейбутина.