Anne Perry

The Silent Cry

Джон Ивэн стоял, дрожа на продувавшем переулок январском ветру.

Полицейский констебль Шоттс повыше поднял фонарь с увеличительным стеклом, чтобы видеть оба тела сразу. В измятой окровавленной одежде, они лежали на обледеневшей булыжной мостовой, футах в семи друг от друга.

– Кто-нибудь знает, что случилось? – спросил Ивэн, стуча от холода зубами.

– Нет, сэр, – мрачно ответил Шоттс. – Их нашла какая-то женщина, а постовой Бриггз доложил мне.

– В таком месте? – удивился Ивэн, обводя взглядом грязные стены, открытую сточную канаву и немногочисленные, почерневшие от копоти окна. Двери, которые он сумел заметить, были узкими и выходили из жилищ прямо на улицу; за долгие годы они покрылись пятнами плесени и сажи. Единственный фонарный столб высился ярдах в двадцати дальше по улице, бросая зловещие отблески, как потерявшаяся в тучах луна. За периметром освещенного пространства сержант с неудовольствием разглядел сгорбленные фигуры наблюдающих и выжидающих – сборище нищих, воров и горемык, обитателей убогого квартала Сент-Джайлз, расположенного неподалеку, практически рукой подать, от Риджент-стрит, в самом сердце Лондона.

Глядя на лежащие тела, Шоттс пожал плечами.

– Что ж, они явно не пьяны, не истощены и не умерли от холода. Полагаю, из-за всей этой крови она и подняла крик, потом испугалась, что кто-нибудь подойдет и обвинит ее, стала звать на помощь, тут и остальные появились… – Он покачал головой. – В таких местах надо держать ухо востро. Осмелюсь заметить, что будь она покрепче духом да посмышленей, прошмыгнула б мимо да и убралась побыстрее.

Ивэн нагнулся к телу, лежавшему ближе. Шоттс немного опустил фонарь, чтобы получше осветить голову и верхнюю часть туловища. Похоже, несчастный успел дожить до середины шестого десятка. Густые седые волосы, гладкая кожа. Коснувшись ее пальцем, сержант определил, что тело замерзло и окоченело. Глаза покойника оставались открытыми. Избили его так сильно, что о чертах лица можно было составить лишь самое общее суждение. При жизни оно вполне могло казаться привлекательным. И одежда, пусть изорванная и запачканная, была превосходного качества. Насколько мог судить Ивэн, при среднем росте неизвестный отличался плотным телосложением. Когда труп лежит так неловко, когда ноги согнуты и скрыты отчасти туловищем, ошибиться совсем не трудно.

– Господи, кто же с ним такое сделал? – пробормотал он себе под нос.

– Не знаю, сэр, – неуверенно откликнулся Шоттс. – Никогда не видел, чтобы человека так отделали, даже здесь… Должно быть, умалишенный какой-нибудь – вот и все, что я могу сказать. Его ограбили? Наверняка обчистили.

Ивэн слегка повернул тело, чтобы проверить карман пальто. В наружном ничего не оказалось. Проверив внутренний, Джон достал платок – чистый, сложенный, льняной, обметанный по краю, отличной выработки. Больше ничего. В карманах брюк нашлось несколько медяков.

– Петля под пуговицу разодрана, – заметил Шоттс, присмотревшись к жилетке. – Похоже, сорвали часы с цепочкой. Интересно, что он тут делал?.. Для такого джентльмена место неподходящее. Не далее как в миле к западу полно шлюх на всякий вкус. Весь Хеймаркет ими забит, и никакой опасности. Выбирай на здоровье. Зачем тащиться сюда?

– Не знаю, – неохотно буркнул Ивэн. – Возможно, определи мы причину, поняли бы, что с ним случилось.

Поднявшись, он направился к другому телу. То был молодой человек лет двадцати, не более, хотя лицо его обезобразили так, что лишь чистая линия подбородка и нежная кожа могли служить указанием на возраст.

Чувство жалости и страшная, слепая ярость охватили Ивэна, когда он увидел, что одежды в нижней части туловища молодого человека пропитались кровью, все еще сочащейся из-под тела на булыжники.

– Боже милосердный, – хрипло пробормотал сержант. – Что здесь произошло, Шоттс? Что за зверь способен на такое? – Обычно он не поминал имя Божье всуе. Сын сельского пастора, Ивэн вырос в маленькой деревенской общине, в которой – к добру ли, к худу ли – все знали всех, а церковные колокола звонили и над барским домом, и над лачугой труженика фермера, и над постоялым двором с его трактиром. Он знавал радости и горести, добро и обычные прегрешения вроде жадности и зависти.

Шоттс, выросший близ этой уродливой, темной лондонской трущобы, обладал натурой не столь впечатлительной, но и он смотрел на тело бедняги, содрогаясь от сострадания – и страха при мысли о том, кто мог сотворить такое.

– Не знаю, сэр, но надеюсь, что мы поймаем выродка, а уж потом его точно вздернут. Зависело б от меня, я бы так и сделал. Но поймать его будет не так просто. Пока не вижу, с чего начать. И на помощь со стороны местных рассчитывать не приходится.

Ивэн опустился на колени возле второго трупа, ощупал карманы, надеясь найти хоть что-то, по чему можно было бы, по крайней мере, установить личность несчастного. Пальцы задели щеку молодого человека. Он замер, охваченный ужасом, а потом и проснувшейся надеждой. Щека теплая! А вдруг бедняга еще жив?

А если все же умер, то не так давно, как пожилой мужчина…

Возможно, он пролежал в этом обледеневшем переулке, истекая кровью, несколько часов!

– Что там? – спросил Шоттс, широко раскрыв глаза.

Ивэн подержал ладонь над носом и губами молодого человека, но ни малейшего тепла от дыхания не почувствовал.

Склонившись, констебль поднес лампу ближе.

Ивэн достал карманные часы, протер крышку изнанкой рукава и приложил ее к губам потерпевшего.

– Что там? – резко повторил Шоттс высоким голосом.

– Думаю, он жив! – прошептал Ивэн и поднес часы к лампе. На крышке остался слабый след от дыхания. – Он жив! – торжествующе воскликнул сержант. – Смотри!

Шоттс был реалистом. Ивэн ему нравился, но он знал, что тот – сын священника, и относился к нему снисходительно.

– Наверное, просто он умер после того, первого, – мягко сказал констебль. – У него такая страшная рана…

– Он теплый! И еще дышит! – настаивал Ивэн, наклоняясь ниже. – Ты вызвал доктора? Вызовите медицинскую карету!

Шоттс покачал головой.

– Вы его не спасете, мистер Ивэн. Он уже слишком далеко. Милосерднее дать ему уйти и ничего не знать про это. Полагаю, он все равно не ведает, кто его убил.

Ивэн даже не взглянул на него.

– Я думаю не про то, что он может рассказать. Если несчастный жив, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь ему. Здесь рассуждать нечего. Найди кого-нибудь, пошли за доктором и каретой «Скорой помощи». Живее!

Шоттс колебался, обводя взглядом пустынный переулок.

– Со мной всё будет в порядке, – резко произнес Ивэн, хотя и не был так уж в этом уверен. Оставаться одному в таком месте ему не хотелось. Он был здесь чужим, в отличие от Шоттса. Чувствуя подступивший страх, Джон обеспокоился, слышен ли он в его голосе.

Неохотно подчинившись, Шоттс оставил сержанту свой фонарь. Его крепкая фигура исчезла за углом, и на секунду Ивэна охватила паника. Если тот, кто совершил эти убийства, вернется, ему нечем защитить себя.

Но зачем им возвращаться? Нелепая мысль… Так не бывает. Ивэн работал в полиции достаточно давно, фактически более пяти лет, с 1855 года, с середины Крымской войны. Он помнил свое первое убийство. Тогда-то и познакомился с Уильямом Монком, лучшим полицейским, какого знал, человеком жестоким и суровым, но самым храбрым, самым проницательным.

Ивэн оказался единственным, кто понимал, насколько уязвим Монк. Он потерял память в транспортном происшествии, но, конечно, не решился никому об этом сказать. Монк понятия не имел о своей профессии, своих способностях, конфликтах, врагах и даже друзьях. Он жил от одной опасности до другой, от разгадки до разгадки, но и тогда их смысл значил мало или вовсе ничего – оставались лишь фрагменты.

Но Монк не побоялся бы остаться один в этом переулке. Даже изголодавшиеся бедняги и преступники, обитатели этого несчастного квартала, подумали бы дважды, прежде чем напасть на него. Было что-то пугающее в его лице с гладкими скулами, крупным орлиным носом и блестящими глазами. Более мягкие черты Ивэна, выдававшие склонность к добродушию и живое воображение, никого напугать не могли.

Из дальнего конца переулка, возле главной улицы, донесся какой-то звук, и сержант вздрогнул, но это оказалась всего лишь крыса, бегущая вдоль сточной канавы. Кто-то что-то затаскивал в дверь, но Ивэн ничего не видел. Грохот колес экипажей, долетавший с расстояния в пятьдесят ярдов, звучал словно из другого мира, широкого, открытого, в котором кипела жизнь и которому добавлял красок крепнущий свет дня.

Ивэн так замерз, что весь дрожал. Тем не менее он счел нужным снять пальто и укрыть еще живого юношу. Вообще-то сделать это следовало сразу. Джон осторожно подоткнул полы под лежащего и ощутил, как холод запускает когти в его собственную плоть, добираясь до костей.

Ожидание казалось бесконечным, но Шоттс наконец вернулся, ведя с собой доктора – тощего мужчину с костлявыми руками и худым страдальческим лицом. Слишком большая шляпа с высокой тульей сидела глубоко, почти касаясь кончиков ушей эскулапа.

– Райли, – коротко представился он и нагнулся, чтобы взглянуть на молодого человека. По движениям пальцев в нем угадывался знаток своего дела, и Ивэн с Шоттсом застыли в ожидании, глядя вниз. Уже совсем рассвело, хотя в переулке между высокими грязными стенами еще держались сумерки.

– Вы правы, – произнес Райли минуту спустя. Голос его звучал напряженно, взгляд потемнел. – Жив… но только лишь едва. – Поднявшись, доктор повернулся к похожей на катафалк карете санитарной помощи; извозчик развернул лошадей к выезду из переулка. – Помогите погрузить, – велел Райли.

Кто-то еще соскочил из кареты на землю и раскрыл дверцы экипажа.

Ивэн с Шоттсом послушно выполнили приказ и как можно аккуратнее подняли холодное тело. Райли руководил их действиями, пока молодого человека не уложили на пол повозки и не укрыли одеялами; Ивэн получил назад свое пальто – запачканное кровью, грязное и сырое из-за мокрых булыжников.

Взглянув на него, Райли поджал губы.

– Вам лучше переодеться в сухое и выпить немного виски, а потом съесть тарелку горячей каши, – посоветовал он, качая головой. – Иначе только попусту подхватите воспаление. Сомневаюсь, что мы сумеем спасти этого беднягу. – От жалости у него изменилось лицо; сейчас доктор выглядел изможденным и беззащитным. – Для другого я ничего сделать не в силах; теперь им займется гробовщик, ну и вы, конечно. Удачи. Она вам здесь понадобится. Бог знает, что тут произошло; хотя, наверное, уместнее сказать, дьявол. – С этими словами Райли полез следом за своим пациентом. – За тем, другим, сейчас приедет катафалк, – добавил он как бы между прочим. – А этого я увожу в больницу Святого Фомы, можете справиться о нем там. Полагаю, вы понятия не имеете, кто он?

– Пока нет, – отозвался Ивэн, вполне понимая, что имени молодого человека они могут никогда не узнать.

Райли закрыл дверцу, стукнул в перегородку, и карета покатила прочь.

Ее место занял катафалк, и, когда второе тело увезли, Ивэн с Шоттсом остались в переулке вдвоем.

– Уже достаточно светло для осмотра, – решительно сказал сержант. – Полагаю, мы сумеем что-нибудь найти. Потом начнем поиски свидетелей. Что там с женщиной, поднявшей тревогу?

– Дейзи Мотт. Я знаю, где ее искать. Днем – на спичечной фабрике, а по ночам – вон в том здании, в шестнадцатом номере. – Шоттс показал левой рукой. – Не надейтесь, что она сможет много рассказать. Если б те, кто это сделал, были здесь, когда она появилась, они, без сомнения, и ее тоже убили бы.

– Да, полагаю, что так, – неохотно согласился Ивэн. – Если б она кричала, им пришлось бы ее утихомирить… Что насчет старины Бриггза, который привел вас?

– Ничего не знает. Я его уже расспрашивал.

Ивэн начал расширять круг поисков, уходя от места, где обнаружили тела; шел он очень медленно, цепляясь глазами за землю. Сержант не знал, что ищет, – все, что могло упасть, какую-то отметину, пятна крови… Должны же быть пятна крови!

– Дождя не было, – мрачно сказал Шоттс. – Эти двое дрались за свою жизнь, как тигры. Крови должно быть больше. Хотя не знаю, что это даст нам, если мы ее найдем! Разве что ранили кого-то еще; тогда я и сам смогу разобраться…

– Здесь кровь! – воскликнул Ивэн, заметив темное пятно на булыжнике у сточной канавы. Пятно пришлось потрогать пальцем, чтобы убедиться, что оно не коричневое, как экскременты, а красное. – И здесь. Должно быть, тут произошел, по крайней мере, один эпизод схватки.

– И я тоже нашел, – сообщил Шоттс. – Интересно, сколько их тут было?

– Больше двух, – спокойно ответил Ивэн. – Если б дрались на равных, здесь лежали бы четыре тела. Те, другие, все же смогли сами унести ноги… если, конечно, их не забрал кто-то еще. Но это вряд ли. Нет, думаю, мы разыскиваем не меньше двух-трех человек.

– Вооруженных? – Шоттс посмотрел на него.

– Не знаю. Доктор расскажет, отчего умер тот бедняга. Я не видел ни ран от ножа, ни следов от дубинки. И его совершенно точно не задушили.

При этих словах Ивэн содрогнулся. Сент-Джайлз особенно славился внезапными подлыми убийствами, когда жертву душили проволокой. Под подозрение мог попасть любой опустившийся бродяга. Был даже случай, когда двое типов заподозрили друг друга и дело едва не закончилось взаимным смертоубийством.

– Забавно. – Спасаясь от холода, Шоттс машинально пытался запахнуть поплотнее пальто. – В таких местах, как это, воры, когда идут грабить, обычно берут с собой заточку или проволоку. Драки они не ищут – им бы добычу схватить, побыстрее ноги унести да целыми остаться.

– Точно, – отозвался Ивэн. – Проволоку на горло или нож в бок. Тихо да верно. Никакой опасности. Берешь деньги и растворяешься в ночи. Так что же случилось на этот раз, Шоттс?

– Не знаю, сэр. Чем дольше смотрю, тем меньше понимаю. Здесь же нет никакого оружия. А если и было, они забрали его с собой. И даже более того, насколько я вижу, нет кровавого следа. Словно эти двое бедняг, которых увезли док и катафалк, сами изранили себя так, что смотреть страшно. Изранили до смерти или почти до смерти. Я к тому, что…

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – опередил его Ивэн. – Это однобокий подход.

В дальнем конце переулка появился двухколесный экипаж; сразу за ним катил фургон, нагруженный старой мебелью. Где-то вдали послышался скорбный крик старьевщика. Нищий, кутаясь в старенькое тряпье, задержался у поворота в переулок, потом, подумав хорошенько, прошел мимо. За грязными окнами началось какое-то движение. Стали слышнее голоса. Залаяла собака.

– Сильно ж надо ненавидеть человека, чтобы забить его до смерти, – едва слышно произнес Ивэн. – Если только совсем умом не повредился.

– Они тут были чужаками. – Шоттс покачал головой. – Чистенькие… сытые, в приличной одежде. Оба приезжие, наверняка с запада. Или сельские.

– Горожане, – поправил Ивэн. – Городская обувь. И кожа как у горожан. У деревенских она не такая светлая.

– Тогда с запада. Что не местные, это уж точно. Кто из здешних мог знать их настолько, чтобы возненавидеть?

Ивэн сунул руки в карманы. Поток пешеходов в конце улицы стал гуще, мужчины шли на работу – в пакгаузы и на заводы, женщины – на потогонные фабрики. Появились и те, кто работал на себя, – уличные торговцы всех мастей, разносчики, мусорщики, продавцы информации, мелкие воры и посредники.

– Зачем человек сюда приходит? – задал себе вопрос Ивэн. – За тем, что нельзя купить в своей части города.

– Трущобы, – лаконично отозвался Шоттс. – Дешевые женщины, ростовщики, шулера, можно сбыть краденое, добыть подделку.

– Именно, – согласился сержант. – Нам нужно выяснить, с какой целью они пришли и к кому.

Пожав плечами, констебль коротко хохотнул. Комментировать шансы на успех он посчитал излишним.

– К той женщине, Дейзи Мотт, – бросил Ивэн и зашагал к главной улице. Он так замерз, что не чувствовал ног ниже лодыжек. От запахов переулка мутило, и внутри все сжалось. Слишком много жестокости и страданий за последние несколько часов.

– Док правильно сказал, – заметил, нагоняя его, Шоттс. – Чашка чаю с каплей джина не повредят ни вам, ни мне.

– Согласен. – Ивэн не собирался спорить. – И пирог или сэндвич. А потом разыщем женщину.

Но когда они отыскали ее, разговора не получилось. Дейзи Мотт оказалась женщиной маленькой, светловолосой и очень худой. Определить ее возраст было нелегко – от восемнадцати до тридцати пяти. Усталая и испуганная, она встретилась с полицейскими лишь потому, что не могла уклониться от этой встречи.

Спичечная фабрика уже работала; гул машин служил фоном для всех прочих звуков, в воздухе висел густой запах опилок, масла и фосфора. Люди походили на бледные тени. Ивэн заметил нескольких женщин с распухшими гноящимися болячками или с некрозом, съедающим кожу до костей и известным под названием «фосфорная язва». Работницы спичечных фабрик были подвержены этому заболеванию. На Ивэна здесь смотрели без всякого любопытства.

– Что ты видела? – мягко спросил Джон. – Расскажи мне подробно, что там произошло.

Она глубоко вдохнула, но так и не ответила.

– Откуда ты шла, никого не интересует, – поспешил на помощь Шоттс. – Или куда.

Ивэн заставил себя улыбнуться женщине.

– Я вошла в переулок, – робко начала та. – Было еще очень темно. Я подошла совсем близко, когда увидела его. Сначала решила, что он просто пьян, упал и заснул. Там такое часто случается.

– Да уж, случается! – Ивэн закивал; он знал, что на них смотрит множество глаз, в том числе и хмурый надсмотрщик, стоявший неподалеку, в дюжине ярдов. – Почему ты решила, что он мертв?

– Кровь! – недовольно бросила Дейзи; голос ее прозвучал хрипло. – Вся эта кровь… Я шла с фонарем и увидела его глаза – таращился прямо на меня. Вот тогда я и закричала. Не смогла сдержаться.

– Ну конечно. Кто угодно закричит. Что потом?

– Не знаю. Сердце заколотилось, как язык в колоколе, аж плохо сделалось. Наверное, я просто стояла там и кричала.

– Кто тебя услышал?

– Чего?

– Кто тебя услышал? – повторил сержант. – Кто-нибудь должен был прибежать.

Дейзи снова испугалась и замолчала в нерешительности. Впутывать кого-то еще она не смела. Это угадывалось по ее глазам. Монк сразу понял бы, как ее разговорить. Он обладал чутьем на человеческие слабости и умел пользоваться ими, не ломая людей. Монк никогда не упускал из виду главную цель, чем часто грешил Ивэн. Инспектора не сбивала с толку неуместная жалость, он не воображал себя на месте свидетеля, считая такой подход ошибочным. Его не интересовало, что они чувствуют. Сейчас он сказал бы, что Ивэн излишне сентиментален.

Думая про Монка, Ивэн так и слышал его голос. Так оно и есть. Людям не нужна жалость. Они ненавидят тех, кто их жалеет.

Это соображение задело его самолюбие.

– Кто там появился? – уже резче спросил он. – Хочешь, чтобы я стучался во все двери, забирал людей и допрашивал их? Хочешь, чтобы тебя арестовали за то, что ты лжешь полиции? Тебя возьмут на заметку. И станут думать про тебя нехорошее. – Он имел в виду, что после ареста люди посчитают ее полицейской осведомительницей, и она понимала это.

– Джимми Элдерс, – выговорила Дейзи, неприязненно глядя на Ивэна. – И его женщина. Они оба подошли. Он живет посередине переулка, за деревянной дверью с замком. Но о случившемся знает не больше меня. Потом еще старый Бриггз. Он пошел за полицейским.

– Спасибо. – Ивэн знал, что задавать следующий вопрос значит просто терять время, но все же посчитал нужным спросить: – Ты когда-нибудь видела хоть одного из этих мужчин раньше, живыми?

– Нет.

Дейзи ответила не задумываясь. Ивэн ожидал этого. Оглянувшись, он увидел, что надсмотрщик придвинулся ближе. Крупный, черноволосый мужчина с недовольным лицом. Ивэн надеялся, что женщине не урежут зарплату за то время, что он у нее отобрал, но подозревал, что так и будет. Пожалуй, с нее достаточно.

– Благодарю. До свидания.

Ничего не ответив, Мотт молча вернулась к работе.

Ивэн и Шоттс возвратились в переулок и поговорили с Джимми Элдерсом и его сожительницей, но те не сообщили ничего нового, лишь подтвердили рассказанное Дейзи Мотт. Джимми отрицал, что видел кого-то из чужаков живыми, и стоял на том, что не знает, что они могли тут делать. Хитринка в его глазах свидетельствовала об обратном, но Ивэн воздержался от лишних слов. Ничего нового Бриггз добавить не смог.

Весь день они провели в переулке, известном как Уотер-лейн, и его окрестностях. Поднимались и спускались по узким подгнившим лестницам, заходили в комнатушки, в которых подчас проживали целые семьи; в других натыкались на молоденьких бледных проституток, которые занимались здесь своим ремеслом, когда на улицах было слишком холодно и сыро. Спускались в подвалы, где женщины всех возрастов шили при свете свечей и дети двух-трех лет играли в соломе и мастерили себе кукол из завалявшихся кусков материи. Дети постарше распарывали старые одежды, чтобы из полученных кусков ткани их матери могли пошить обновки.

Никто не признавался, что видел или слышал нечто необычное. Про двух чужаков никто ничего не знал. Народ здесь бывал разный. Одних привлекали ломбарды, других – скупщики краденого, третьих – ночлежки и пивнушки; здесь подделывали документы, а в потайных норах отлеживались преступники, разыскиваемые полицией. Те двое могли прийти к кому угодно – или вообще ни к кому. Возможно, они просто развлекались, знакомясь с жизнью, разительно отличавшейся от их собственной. Они даже могли оказаться бродячими проповедниками, пришедшими спасти грешников от них самих – и пострадавшими за самонадеянность и неосторожное вторжение на чужую территорию.

Если даже кто-то и знал что-то, то молчал, больше опасаясь преступников и их приспешников, чем полиции, по крайней мере, в лице Ивэна и констебля Шоттса.

В четыре снова стало темнеть, и холодок покусывал злее. Шоттс сказал, что ему нужно расспросить двух-трех человек в одном питейном заведении, где у него имелись кое-какие знакомства, а Ивэн решил наведаться в больницу и узнать, что скажет доктор Райли. Шел он туда с тяжелым сердцем, без малейшего желания думать о молодом человеке, выжившем после посещения жуткого переулка. При мысли о нем Ивэну становилось муторно и зябко, а бороться с этими слабостями недоставало сил.

Тем не менее, попрощавшись с Шоттсом, он бодрым шагом направился в сторону Риджент-стрит, где рассчитывал найти кэб.

В больнице Святого Фомы Ивэн сразу повернул в морг – глянуть на тела, сделать собственные выводы, а потом расспросить Райли о том, что еще ему следует знать. Ивэн ненавидел морги, но их ненавидели все его знакомые. Каждый раз после посещения этих заведений из одежды долго не выветривались запахи уксуса и щелока и какая-то особенная, промозглая сырость.

– Да, сэр, – почтительно сказал смотритель, когда Ивэн представился. – Док Райли говорил, что вы зайдете, возможно, сегодня. У меня для вас лишь одно тело. Второй пока не умер. Док считает, что, может, даже и выкарабкается. Тут не угадаешь. Бедняга… Но вам-то, наверное, хочется взглянуть на того, что у меня. – Это не был вопрос. Смотритель работал в морге достаточно долго, чтобы знать ответ. Молодые полицейские, такие как Ивэн, ни за чем другим сюда не приходили.

– Благодарю, – отозвался сержант, почувствовав внезапное облегчение от того, что молодой человек еще жив. Оказывается, он очень на это надеялся. Вместе с тем это означало, что несчастному, когда он очнется, предстояло испытать сильные боли, а впереди его ждал долгий и трудный путь к выздоровлению, и часть этого нелегкого пути Ивэну надлежало проделать вместе с ним.

Он прошел за смотрителем между рядами столов, накрытых простынями; под некоторыми легко угадывались тела покойников, другие пустовали. В тишине каблуки громко стучали по каменному полу. В помещении горел яркий свет, отражавшийся от голых стен. Казалось, здесь обитают только мертвецы. Живым тут места не было, и Ивэн ощущал себя незваным гостем.

Остановившись возле одного из столов, смотритель медленно стащил простыню и открыл тело пожилого, упитанного мужчины среднего роста. Райли лишь слегка обмыл его – возможно, для того, чтобы Ивэн мог прийти к правильным умозаключениям. В отсутствии одежды стало возможным оценить тяжесть полученных покойным повреждений. Все тело покрывали синяки – черные и фиолетовые; ушибы, полученные при жизни и вызвавшие внутренние кровоизлияния. В некоторых местах была содрана кожа. По деформированной грудной клетке Ивэн понял, что часть ребер, вероятно, сломана.

– Бедняга, – снова процедил сквозь зубы смотритель. – Видать, дрался как черт, пока его не одолели.

Ивэн глянул вниз, на ближнюю к нему руку покойного. Кожа на костяшках пальцев начисто содрана, два пальца вывихнуты. Ногти содраны все, кроме одного.

– На другой то же самое, – сообщил смотритель.

Наклонившись над телом, Ивэн осторожно приподнял вторую руку. Смотритель был прав.

– Желаете осмотреть одежду? – поинтересовался тот чуть погодя.

– Да, пожалуйста. – Одежда могла дать подсказку. Больше всего Ивэну хотелось узнать имя этого человека.

Наверное, у него была семья… жена, которая гадала теперь, что случилось с супругом… Возможно, они знали, куда он отправился и зачем? Может, и нет… На Ивэне лежала скорбная обязанность сообщить родным не только о смерти близкого, но и о вызвавших ее ужасных причинах, а также о том, где именно это произошло.

– Вот она, сэр. – Повернувшись, смотритель пошел к скамейке в дальнем конце помещения. – Всё дожидается вас – правда, не в том порядке, в каком мы ее снимали. Одежда хорошего качества. Но вы сами увидите.

Ивэн осмотрел нательное белье, носки, затем рубашку – изначально белую, а теперь насквозь пропитанную кровью, грязью и жижей из сточной канавы в переулке. Даже здесь, в морге, от нее шел неприятный запах. Пиджак и брюки находились в еще худшем состоянии.

Ивэн разложил их на скамье, расправил. Он осматривал одежду тщательно, не считаясь со временем. Обследовал карманы, складки, швы, манжеты.

Костюм пошили из шерсти не высшего качества, но Ивэн был бы счастлив носить такой. Теплая материя довольно свободного плетения и неброского коричневого цвета – одежду из такой ткани и выбрал бы джентльмен, чтобы совершить вылазку в не самый благополучный квартал города, даже столь опасный, как Сент-Джайлз. Несомненно, для своих повседневных дел этот человек надевал кое-что получше. Качество рубашки говорило о том, что и вкус, и кошелек позволяли покойнику большую роскошь.

Все указывало на то, что убитый являлся именно тем, за кого его принял Ивэн: посторонним, чужаком, либо искавшим запретных удовольствий, либо явившимся в одну из гнуснейших лондонских трущоб по некоему неблаговидному делу.

Брюки были порваны на коленях, очевидно, от падений во время драки: на левой брючине зияла дыра с торчащими нитками, левая смялась и демонстрировала потертости. Сзади брюки пропитались грязью и канализационными стоками, образовавшими внушительных размеров пятно. Пиджак выглядел еще хуже. На обоих локтях имелись дыры, один рукав почти полностью оторвался. Шов на левом боку разошелся, карман едва держался. Однако самый тщательный, дюйм за дюймом, осмотр не выявил следов от ножа или пули. А вот крови, учитывая полученные покойником повреждения, было слишком много. Во всяком случае Ивэну показалось, что ее пролил на костюм кто-то другой – снаружи она была темнее и выглядела свежее, чем внутри, куда ее протекло сравнительно немного.

Похоже, по крайней мере один из нападавших получил тяжелое ранение.

– Вам известно, что произошло? – спросил смотритель.

– Нет, – уныло вздохнул Ивэн. – Пока что понятия не имею.

Смотритель хмыкнул.

– Его ведь привезли из Сент-Джайлза, верно? Тогда считайте, что ничего не узнаете. Никто из тамошних по доброй воле ни в чем не признается. Бедняга… Ко мне привозили оттуда нескольких задушенных. Скорее всего, перешел дорогу кому-то из местных, раз его так отделали. Когда человека хотят просто ограбить, с ним так не поступают. Может быть, картежник, шулер…

– Может быть. – На изнанке пиджака обнаружилось имя портного. Ивэн записал его и адрес. Этого могло хватить для установления личности. – Где доктор Райли?

– Думаю, наверху, в палатах, если его снова не вызвали. Он обслуживает рынки, да и вас, сыскарей, тоже.

– Не по моей вине, уверяю вас, – устало сказал Ивэн. – Я предпочел бы вообще обходиться без его услуг.

Смотритель вздохнул, пробежал пальцами по волосам и ничего не ответил.

Поднявшись по лестнице, сержант двинулся по коридору, спрашивая на ходу, не видел ли кто доктора, и наконец увидел Райли, когда тот выходил из операционного зала в рубашке с закатанными рукавами. Руки его были забрызганы кровью.

– Только что извлек пулю, – весело сообщил он. – Дурацкая случайность. Изумительная вещь эти новые анестетики. В годы моей юности не видел ничего подобного. Лучшее, что случилось в медицине с… Не знаю, с каких пор! Возможно, просто лучшее на сегодняшний день. Полагаю, вы пришли насчет того трупа из Сент-Джайлза? – Доктор засунул руки в карманы. Выглядел он измотанным: лицо покрывали мелкие морщинки, на лбу и на щеке остались пятнышки крови – должно быть, от неосторожного прикосновения пальцами.

Ивэн кивнул.

Проходивший мимо и насвистывавший сквозь зубы студент при виде Райли остановился и почтительно вытянулся.

– Забит до смерти. – Доктор поджал губы. – Колотые и огнестрельные раны отсутствуют, а кулаки и обувь – не оружие. Насколько я могу судить, ни ножами, ни дубинками не били. Голова цела, если не считать ушиба от падения на мостовую. От этого удара он не умер бы; наверное, даже не потерял сознания. Возможно, случилось легкое головокружение. Скончался от внутреннего кровоизлияния. Разрыв органов. Мне очень жаль.

– Мог ли кто-то в одиночку сделать с ним такое?

Прежде чем ответить, Райли надолго задумался и остановился на середине коридора, не замечая, что мешает проходу.

– Трудно сказать. Не взял бы на себя смелость сделать такое заявление. Если говорить только об этом покойнике, то, без учета всех обстоятельств, я предположил бы участие более чем одного нападавшего. Если же действовал одиночка, то лишь сумасшедший мог сотворить такое с другим человеком. Совершенный безумец.

– А с учетом обстоятельств? – настаивал Ивэн. Ему пришлось отступить в сторону, чтобы пропустить нянечку с грудой белья.

– Что ж, парень пока жив, и если не умрет за ночь, то может пойти на поправку, – ответил Райли. – Пока рано говорить. Но если взять их обоих и принять во внимание тяжесть полученных травм, то я допустил бы двух напавших, достаточно крепких и привыкших к насилию, а возможно, и трех. Или, опять же, двух опьяневших от ярости безумцев.

– Они могли подраться друг с другом?

Райли выглядел удивленным.

– Избить друг друга и лечь умирать на мостовую? Вряд ли.

– Но возможно?

Райли покачал головой.

– Не думаю, что вы так легко найдете ответ, сержант. Молодой человек выше ростом. Пожилой несколько полноват, но мускулист и очень силен. Учитывая, что он дрался за свою жизнь, такой человек мог вынести многочисленные побои. И никакого оружия, способного дать одному из них преимущество, вы не нашли.

– Вы можете определить, как именно получены раны, при нападении или защите?

– В основном при защите, насколько я могу судить; но это всего лишь умозаключение, основанное на их местоположении. Повреждены предплечья, словно он закрывал руками голову. Мог начать с нападения. Судя по состоянию костяшек пальцев, он определенно нанес несколько ударов. Оставил кому-то хорошие отметины – может, на открытых частях тела, может, нет.

– У него на верхней одежде кровь, – сказал Ивэн. – Чья-то кровь. – Он пристально смотрел в лицо Райли.

Доктор пожал плечами.

– Может, молодого человека, но возможно, и чья-то еще. Откуда мне знать…

– В каком он сейчас состоянии, этот молодой человек? Какие у него повреждения?

Райли помрачнел; по-видимому, его огорчала мысль, что надо возвращаться к теме, которую он с радостью оставил бы.

– В очень тяжелом, – негромко ответил доктор. – До сих пор без чувств, но определенно жив. Если протянет сегодняшнюю ночь, то ему понадобится тщательный медицинский уход на протяжении многих недель, а возможно, месяцев. У него тяжелые внутренние повреждения, но определить, какие именно, сейчас трудно. Нельзя заглянуть внутрь, не разрезав тело. Насколько я понимаю, жизненно важные органы получили ужасные ушибы, но не разорвались. Если б разорвались, сейчас он был бы уже мертв. Ему повезло больше, чем первому мужчине. Обе руки переломаны, но это вряд ли имеет значение по сравнению с остальными повреждениями.

– Полагаю, на одежде нет ничего такого, что помогло бы установить его личность? – спросил Ивэн, не надеясь на положительный ответ.

– Отнюдь, – быстро возразил Райли, и взгляд его оживился. – В кармане нашлась квитанция на носки на имя «Р. Дафф». Должно быть, это он. Не представляю, зачем таскать с собой квитанцию на чужие носки!.. И у него тот же портной, что и у покойного. У обоих заметные физические признаки схожести в форме головы, особенностях роста волос, но прежде всего ушей. Вы обращаете внимание на человеческие уши, сержант Ивэн? Некоторые этого не делают. Вы удивились бы, узнав, что многие их просто не замечают. А между тем уши весьма своеобразны. Думаю, проведя сравнение, вы могли бы сделать вывод, что эти двое – родственники.

– Дафф? – Ивэн не верил своей удаче. – Р. Дафф?

– Верно. Понятия не имею, что значит «Р», но, возможно, завтра он сам будет в состоянии нам это сказать. В любом случае утром вы сможете расспросить портного. Люди часто узнают свой товар.

– Да-да. Я возьму что-нибудь показать ему. Можно мне посмотреть одежду этого парня?

– Она возле его кровати, там, в одной из палат. Я вас отведу.

Повернувшись, доктор провел Ивэна по широкому пустому коридору в палату с рядами коек, на которых под серыми одеялами лежали или полусидели пациенты. Возле дальней стены размещалась пузатая печь, весьма недурно отапливающая палату, а когда они вошли, мимо проковыляла нянечка с полным ведром угля, чтобы поддать еще жару.

Ивэну живо вспомнилась Эстер Лэттерли, молодая женщина, с которой он познакомился вскоре после первой встречи с Монком. Она уехала в Крым и служила медсестрой вместе с Флоренс Найтингейл. Он даже представить себе не мог, сколько требовалось решимости, чтобы встретиться лицом к лицу со свирепыми болезнями, массовой гибелью людей на поле боя, постоянными смертями и болью и найти в себе силы преодолеть все это, оказывать помощь и создавать хоть какие-то условия для тех несчастных, страдания которых они были не в состоянии облегчить, не говоря уже о спасении.

Неудивительно, что Эстер Лэттерли до сих пор терпеть не могла то, что считала некомпетентностью медицинской администрации. Как они с Монком ругались! При одном воспоминании об этом Ивэн улыбнулся. Монк ругал ее за острый язык и одновременно восхищался ею. А она ненавидела черствость, которую углядела в нем, его равнодушное и пренебрежительное отношение к людям. И все же, когда инспектор столкнулся с тяжелейшим испытанием в своей жизни, именно она оказалась рядом, не позволила ему сдаться, боролась за него, даже когда казалось, что он не в состоянии победить и, что хуже всего, не заслуживает победы.

Как она восставала против сматывания бинтов, подметания полов и переноски угля, утверждая, что способна на гораздо большее, и доказывая это в полевых хирургических палатках, когда все врачи работали на пределе сил! Слишком многое ей хотелось реформировать, и рвение только мешало Эстер на ее пути.

Они прошли в конец палаты, и Райли остановился у койки, на которой лежал молодой человек – неподвижный, с совершенно белым, бескровным лицом. Лишь туманный след от дыхания на стекле мог бы подтвердить, что он еще жив. Никаких иных, заметных глазу признаков жизни несчастный не подавал.

Ивэн запомнил его лицо с той жуткой сцены в переулке. Те же черты – разрез глаз, почти черные волосы, довольно длинный нос, чувственный рот. Синяки не мешали разглядеть лицо, а кровь смыли. Ивэну очень хотелось, чтобы молодой человек выжил; он даже невольно напрягся, словно силой своих ощущений мог помочь выздоровлению. В то же время его пугала мысль о том, в какой океан боли погрузится несчастный, когда очнется в своем изломанном теле и к нему вернется память.

Кто этот «Р. Дафф»? Являлся ли пожилой мужчина его родственником? И что произошло в переулке? Какое желание привело их в такое гиблое место январской ночью?

– Дайте мне брюки, – прошептал Ивэн, снова испытывая нахлынувшую волну ужаса и отвращения. – Я отнесу их портному.

– Вам лучше взять пальто, – ответил Райли. – На нем есть этикетка и меньше крови.

– Меньше крови? У покойного все пальто ею пропитано!

– Знаю. – Райли пожал худыми плечами. – А у него – брюки. Возможно, во время схватки они все свалились в кучу… Но если хотите добиться от портного хоть какого-то толку, возьмите пиджак. Незачем пугать беднягу.

После тщательного осмотра Ивэн выбрал пиджак. Как и у покойного, вещи оказались разодраны в разных местах, покрыты грязью и стоками из канавы, рукава и полы измазаны кровью, брюки промокли.

Ивэн покинул госпиталь, все еще испытывая чувство ужаса; вымотанный морально и физически и продрогший так, что его колотило от холода. Взяв кэб, он отправился к себе. Ему не хотелось сидеть в омнибусе с этим страшным пиджаком рядом с порядочными людьми, возвращавшимися домой после рабочего дня и понятия не имевшими ни о том, что ему довелось увидеть и пережить, ни о молодом человеке, безвестно лежавшем в больнице Святого Фомы. Оставалось только гадать, удастся ли бедняге пережить эту ночь.

В девять утра Ивэн уже был у портного. Его встретил лично мистер Джиггз из «Джиггз и Малдрю», толстяк, которому, вероятно, потребовалось все его искусство, чтобы замаскировать объемистое брюхо и довольно короткие ноги.

– Чем могу служить, сэр? – несколько недовольно спросил он, заметив сверток под мышкой у Ивэна. Обращаться столь небрежно с изделиями высококвалифицированного мастера Джиггз считал непозволительным для джентльмена.

Ни времени, ни настроения, чтобы угождать чьим-то пристрастиям, у Ивэна не было.

– Есть ли у вас клиент по имени Р. Дафф, мистер Джиггз? – напрямик спросил он.

– Список моих клиентов – тема конфиденциальная, сэр…

– Я расследую убийство, – бросил Ивэн отрывисто, скорее в духе Монка, чем в своей обычной, учтивой манере. – Владелец пиджака лежит при смерти в больнице Святого Фомы. Второй мужчина, также носивший костюм с вашей биркой, – в морге. Я не знаю, кто они, и у меня есть только это… – Ивэн не обращал внимания на побледневшее лицо и выпученные глаза Джиггза. – Если можете что-то сказать, то говорите. – Он вывалил пиджак на стол.

Портной дернулся назад, словно увидел перед собой что-то живое и опасное.

– Посмотрите, – скомандовал Ивэн.

– О мой бог! – Мистер Джиггз положил на лоб вспотевшую ладонь. – Что случилось?

– Пока не знаю, – произнес сержант несколько мягче. – Не могли бы вы взглянуть на пиджак и сказать мне, для кого вы его пошили?

– Да. Да, конечно. Я знаю всех своих джентльменов, сэр. – Джиггз осторожно отвернул полу пиджака – так, чтобы только увидеть этикетку. Взглянув на нее, потрогал ткань пальцем, потом посмотрел на Ивэна. – Я сшил этот костюм для молодого мистера Риса Даффа с Эбери-стрит, сэр. – Портной заметно побледнел. – Очень сожалею, что он, по всей видимости, попал в беду. Я действительно огорчен, сэр.

Ивэн закусил губу.

– Уверен, что так. А вы не шили костюм из коричневой шерсти для другого джентльмена, возможно, его родственника? Мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, весьма крепкого телосложения. Волосы седые, гораздо светлее, чем у Риса Даффа, я бы так сказал.

– Да, сэр. – Джиггз прерывисто вздохнул. – Я изготовил несколько костюмов для мистера Лейтона Даффа, отца мистера Риса. Боюсь, именно его вы описали. Он тоже ранен?

– Боюсь, он мертв, мистер Джиггз. Не могли бы вы назвать мне номер дома на Эбери-стрит? Я должен сообщить семье.

– Отчего же нет, конечно… Какой ужас. Надеюсь, что сумею вам помочь. – С этими словами Джиггз отступил на шаг; на лице его читалось такое страдание, что Ивэн почти поверил в его искренность – по крайней мере отчасти.

– Так что насчет адреса на Эбери-стрит? – напомнил он.

– Ах да… да. Кажется, тридцать четыре, если мне не изменяет память… но я могу посмотреть в своих записях. Да, конечно, я посмотрю.

Однако Ивэн не отправился прямиком на Эбери-стрит. Вместо этого он предпочел вернуться в больницу Святого Фомы, чтобы узнать и сообщить затем семье, что хотя бы Рис Дафф остался жив, даже если он без сознания. А если молодой джентльмен пришел в себя, то, возможно, и услышать от него самого, что случилось, не задавая лишних вопросов.

Кроме того, сержант просто не был готов предстать перед несчастной женщиной и заявить, что муж ее мертв, а сын пребывает между жизнью и смертью, и никто пока не знает, сколь тяжелы полученные им повреждения и мучительны страдания.

Ивэн сразу нашел Райли; тот выглядел так, словно не уходил из больницы всю ночь. На нем была та же измятая одежда с теми же пятнами крови.

– Парень все еще жив, – сообщил доктор, едва увидев Ивэна. – Примерно с час назад пошевелился. Пойдемте, поглядим, пришел ли он в себя. – И доктор быстро зашагал к палате, словно ему тоже не терпелось это узнать.

В палате царила деловая суета. Два молодых врача меняли повязки и осматривали раны. Медсестра лет пятнадцати-шестнадцати несла, согнувшись, ведра с помоями, стараясь не плескануть на пол. Пожилая женщина тащила ведро с углем, и Ивэн предложил ей помощь, но та отказалась, боязливо взглянув на Райли. Другая сестра, с собранным в охапку грязным постельным бельем, проскользнула мимо них, отвернув лицо. Райли, казалось, ничего не замечал – все его внимание занимали пациенты.

Ивэн прошел за ним в конец палаты и с облегчением, сразу же сменившимся тревогой, обнаружил Риса Даффа, неподвижно лежавшего на спине. Глаза, большие и темные, смотрели в потолок, и в них не отражалось ничего, кроме ужаса.

Остановившись у койки, Райли несколько озабоченно взглянул на молодого человека.

– Доброе утро, мистер Дафф, – мягко сказал он. – Вы в больнице Святого Фомы. Я – доктор Райли. Как вы себя чувствуете?

Рис Дафф слегка повернул голову, и взгляд его сосредоточился на Райли.

– Как вы себя чувствуете, мистер Дафф? – повторил доктор.

Молодой человек разлепил губы, но не издал ни звука.

– У вас болит горло? – снова спросил Райли. – Если болит, кивните.

Рис медленно покачал головой. Лицо его выражало некоторое удивление.

Врач положил ладонь на тонкое запястье пациента, выглядывающее из-под повязки на сломанной руке. Другая рука, тоже забинтованная и с наложенной шиной, лежала на одеяле.

– Вы можете говорить, мистер Дафф? – тихим голосом спросил Райли.

Рис снова открыл рот, и снова они не услышали ни звука.

Райли ждал.

В скованных болью и страхом глазах молодого человека угадывались ужасные воспоминания. Через минуту он снова покачал головой, но опять ничего не сказал.

Доктор повернулся к Ивэну.

– К сожалению, пока вы ничего от него не узнаете. Допускаю, что завтра он сможет давать простые ответы вроде «нет» и «да», но полной уверенности в этом у меня нет. В настоящий момент мистер Дафф пребывает в шоке, и беспокоить его расспросами бесполезно. Он не сможет ни поговорить с вами, ни описать кого-либо. И пройдут недели, прежде чем он возьмет карандаш, – если, конечно, его руки когда-нибудь заживут.

Ивэн заколебался. Ему отчаянно требовалось узнать, что произошло, но сердце рвалось на части от жалости к тяжело пострадавшему парню. Как же недоставало ему сейчас отцовской веры, той веры, что помогла бы понять, как такое возможно… Почему высшая справедливость не предотвращает зло? Не обладая слепой верой, Джон не мог ни смирить гнев, ни унять жалость. А еще он не умел, подобно Эстер, оказывать практическую помощь, что помогло бы избавиться от гнетущего ощущения собственной беспомощности.

Пожалуй, единственное, что было доступно ему сейчас, это полная самоотдача в расследовании и поисках истины, чем всегда отличался Монк.

– Вы знаете, кто это с вами сделал, мистер Дафф? – спросил он из-за плеча Райли.

Рис закрыл глаза и снова покачал головой. Если какие-то воспоминания и остались, он предпочел заслониться от них как от чего-то жуткого и чудовищного.

– Думаю, сержант, сейчас вам нужно уйти, – твердо произнес Райли. – Он ничего не может сказать.

Согласившись с правотой его слов, Ивэн бросил последний взгляд на пепельно-серое лицо молодого человека, лежавшего в постели, повернулся и пошел исполнять обязанность, мысль о которой пугала его.

В свете холодного утра Эбери-стрит выглядела тихой и элегантной. Брусчатку покрыла ледяная корка, и служанки не задерживались на улице, чтобы посплетничать. Два-три человека, которых заметил Ивэн, быстро делали свое дело – вытряхивали тряпку или насадку для щетки прямо в окно и снова поспешно ныряли внутрь. Мальчик-рассыльный взбежал по ступенькам одного из домов и окоченевшими на холоде пальцами подергал за шнурок звонка.

Найдя номер тридцать четыре, Ивэн, бессознательно копируя походку Монка, поднялся к парадной двери. В любом случае такие новости, которые принес он, не должны проникать в дом через кухню.

На звон колокольчика дверь открыла горничная в изящном платье. Накрахмаленный фартук и кружева свидетельствовали, что финансовое положение хозяина дома не соответствовало тому состоянию костюма, в котором был обнаружен покойный.

– Да, сэр?

– Доброе утро. Сержант полиции Ивэн. Это дом мистера Лейтона Даффа?

– Да, сэр, но сейчас его нет дома. – Горничная произнесла эти слова с некоторым волнением. Очевидно, такого рода сведения обычно не сообщались посетителям, хотя она говорила правду. Всмотревшись в его лицо, женщина, похоже, заметила усталость и печальное настроение гостя. – Всё в порядке, сэр?

– Боюсь, что нет… Миссис Дафф дома?

Рука служанки взлетела к губам, глаза наполнились ужасом, но она не закричала.

– Тогда вам лучше предупредить служанку леди и, возможно, дворецкого. Боюсь, у меня очень плохие новости.

Она молча открыла дверь пошире и впустила его.

Из глубины дома появился хмурый дворецкий с редеющими седыми волосами.

– Кто этот джентльмен, Джанет? – Он повернулся к Ивэну. – Доброе утро, сэр. Могу я быть вам чем-то полезен? Боюсь, мистера Даффа сейчас нет дома, а миссис Дафф не принимает. – Дворецкий оказался не столь восприимчив к выражению лица Ивэна, как служанка.

– Я из полиции, – повторил сержант. – У меня крайне плохие новости для миссис Дафф. Мне очень жаль. Возможно, вам следует присутствовать, на случай если потребуется помощь. Наверное, нужно отправить посыльного за вашим семейным доктором.

– Что… что случилось? – Теперь старик выглядел по-настоящему напуганным.

– Мистер Лейтон Дафф и мистер Рис Дафф подверглись нападению. Мистер Рис в больнице Святого Фомы в крайне серьезном состоянии.

Дворецкий с трудом сглотнул.

– А… а мистер… мистер Лейтон Дафф?

– Боюсь, он умер.

– О боже… Я… – Стоя посредине великолепной прихожей с изогнутой лестницей, аспидистрами в каменных вазах и бронзовой подставкой для зонтиков, из которой торчали трости с серебряными набалдашниками, слуга слегка покачнулся.

– Вам лучше присесть на минутку, мистер Уормби, – сочувственно сказала Джанет.

Тот справился с собой, но выглядел при этом очень бледным.

– Ни в коем случае! Так, что теперь?.. Мой долг, как и твой, позаботиться о миссис Дафф всеми возможными способами. Иди и отправь Альфреда за доктором Уэйдом. Я сообщу мадам, что к ней пришли. Можешь вернуться с графинчиком бренди… на случай, если ей понадобится подкрепиться.

Бренди не понадобилось. Сильвестра Дафф неподвижно сидела в большом кресле в утренней гостиной, с бледным лицом под темными волосами и отчетливым «вдовьим пиком», этой приметой раннего вдовства. Она не была красива в обычном понимании этого слова – вытянутое лицо, явственно обозначенный орлиный профиль, мило вздернутый нос, почти черные глаза, – но сохранила достоинство, являвшее себя тем заметнее, чем больше времени посетитель проводил с ней. Голос у нее был низкий и размеренный. В других обстоятельствах он мог бы показаться очаровательным. Но сейчас, охваченная ужасом и скорбью, миссис Дафф могла изъясняться лишь короткими рваными фразами.

– Как… – начала она. – Где? Где, вы сказали?

– В одном из переулков, в районе, известном как Сент-Джайлз, – учтиво ответил Ивэн, слегка смягчая правду. Он очень надеялся, что ей никогда не придется знакомиться со всей совокупностью фактов.

– Сент-Джайлз? – Похоже, название значило для нее очень немного. Ивэн изучал ее лицо – гладкое, с высокими скулами и изогнутыми бровями. Ему показалось, что оно немного напряглось, но это могло быть результатом игры света, когда миссис Дафф повернула голову в его сторону.

– Это в нескольких сотнях ярдов от Риджент-стрит, в сторону Олдгейта.

– Олдгейта? – повторила она, хмурясь.

– Он сказал, куда отправляется, миссис Дафф?

– Он не сказал.

– Может быть, вы расскажете мне о вчерашнем дне?

Она медленно покачала головой.

– Нет… нет, это может подождать. Сначала я должна пойти к своему сыну. Я должна… должна быть с ним. Вы сказали, он тяжело ранен?

– Боюсь, что так. Но он в самых лучших руках. – Ивэн слегка подался в ее сторону. – В настоящий момент вы не сможете сделать для него больше, чем делают врачи, – убедительно произнес он. – Сейчас главное для него – отдых. Бо́льшую часть времени он почти без сознания. Вне всякого сомнения, доктор дает ему лекарственные травы и успокоительное, чтобы ослабить боли и помочь выздоровлению.

– Вы стараетесь щадить мои чувства, сержант? Уверяю вас, в этом нет необходимости. Я должна находиться там, где могу принести больше пользы. Это единственное, что способно успокоить меня. – Хозяйка дома в упор посмотрела на Ивэна. Глаза у нее были изумительные; их тьма скрывала эмоции и придавала женщине загадочности. Джон подумал, что так, должно быть, выглядели знатнейшие аристократки Испании – гордые, скрытные, прячущие свои слабости.

– Нет, миссис Дафф, – возразил он. – Я пытаюсь узнать у вас как можно больше о том, что происходило вчера, пока воспоминания свежи в вашей памяти, пока вы полностью не посвятили себя сыну. Сейчас ему требуется только забота доктора Райли. А мне – ваша помощь.

– Вы весьма откровенны, сержант.

Он не знал, что это – критика или просто замечание. Голос ее звучал бесстрастно. Миссис Дафф была настолько потрясена новостью, что все происходящее лишь поверхностно затрагивало ее сознание. Она сидела с прямой спиной и застывшими плечами, сложенные руки неподвижно замерли на колене. У Ивэна мелькнула мысль, что, если попытаться расцепить их, ничего не получится – они словно окаменели.

– Прошу прощения. Сейчас неподходящее время для любезностей. Ваши показания крайне важны. Ваш супруг и сын покинули дом вместе?

– Нет, нет… Рис ушел первым… Я не видела, как он уходил.

– А ваш муж?

– Да… Да, видела. Конечно.

– Он сказал, куда идет?

– Нет… Нет. Он довольно часто уходил по вечерам… в свой клуб. Обычное дело для джентльмена. Дела, как и развлечения, связаны с кругом знакомств. Он не сказал… куда именно идет.

Сам не зная почему, Ивэн ей не поверил. Возможно, она знала о его посещениях каких-то сомнительных мест, даже о том, что он пользуется услугами проституток. Многие жены молча принимали подобные привычки супругов, но были бы шокированы, если б у кого-то хватило бестактности заговорить об этом вслух. Все знали о потребностях плоти. И никто не упоминал о них; это считалось излишним и нескромным.

– Как он был одет, мэм?

Ее изогнутые брови поползли наверх.

– Одет? Предполагается, что вы нашли его, сержант. Что вы имеете в виду?

– У него имелись часы, миссис Дафф?

– Часы? Да. О, понимаю… Его ограбили. Да, у него были замечательные золотые часы. Их не нашли?

– Нет. Он имел обыкновение носить при себе крупные суммы денег?

– Я не знаю. Могу спросить Бридлоу, его лакея. Возможно, он вам расскажет. Это имеет значение?

– Может иметь. – Ивэн был озадачен. – Вы знали, что вчера, выходя из дома, ваш муж взял с собой часы? – Ему казалось странным и противоестественным посещать по какой угодно причине квартал Сент-Джайлз, выставляя напоказ такую исключительно дорогую вещь, как золотые часы. Это могло спровоцировать ограбление. Либо он заблудился, либо его привели туда против воли. – Он упоминал о встрече с кем-либо?

– Нет. – Ответ прозвучал уверенно.

– А часы? – напомнил Ивэн.

– Да. Кажется, они были при нем. – Она пристально посмотрела на Ивэна. – Он почти всегда их носил. И очень любил. Думаю, я бы заметила, если б он уходил без часов. Я сейчас вспомнила, что он надел коричневый костюм. Не самый лучший – на самом деле худший из всех. Он заказал его для повседневной носки – на уик-эндах и так далее.

– Однако ушел он в среду вечером, – напомнил ей Ивэн.

– Значит, ему предстоял самый обычный вечер, – отрезала миссис Дафф. – Почему вы спрашиваете, сержант? Какая теперь разница? Его же… убили не из-за того, во что он одет!

– Я пытаюсь понять, куда он собирался идти, миссис Дафф. Сент-Джайлз – не то место, где легко встретить джентльмена с доходом и социальным положением мистера Даффа. Если б я узнал, почему или с кем он там оказался, то значительно приблизился бы к разгадке того, что с ним случилось.

– Понимаю… Полагаю, с моей стороны было глупо не понять сразу. – Она отвела взгляд.

Комната была удобная, красивая, правильно спланированная. И никаких посторонних звуков – только потрескивание поленьев в камине да уютное ритмичное тиканье часов на мраморной полке над ним. Все здесь дышало изяществом, безмятежным покоем и разительным образом отличалось от переулка, где погиб владелец этого дома. Весьма возможно, что его вдова не только не знала про Сент-Джайлз, но и представить себе его не могла.

– Миссис Дафф, ваш муж ушел сразу вслед за сыном? – Задавая вопрос, сержант снова слегка подался вперед, словно привлекая к себе внимание.

Она медленно повернулась к нему.

– Полагаю, вам хочется узнать, как был одет и мой сын?

– Да, прошу вас.

– Не могу вспомнить. Во что-то очень банальное, серое или синее, мне думается. Нет… в черное пальто и серые брюки.

Эти вещи были на потерпевшем, когда его нашли. Ивэн ничего не сказал.

– Он заявил, что идет развлечься. – Миссис Дафф внезапно замолчала, не справившись с эмоциями. – Он был… зол.

– На кого? – Ивэн попытался представить себе эту сцену. Рису Даффу исполнилось лет восемнадцать или девятнадцать – совсем молодой, своевольный.

Хозяйка дома слегка передернула плечами – жест отрицания, словно на вопрос нельзя было найти ответа.

– Случилась ссора, мэм, или вы разошлись во мнениях?

Миссис Дафф так долго сидела молча, что Ивэн уже не надеялся услышать ответ. Конечно, она испытывала сейчас горечь и боль. Тогда они виделись в последний раз. Теперь могло получиться так, что они никогда не помирятся. Тот факт, что она не ответила отрицательно сразу, говорил сам за себя.

– Все очень банально, – сказала наконец миссис Дафф. – Теперь это неважно. Моему мужу не нравилась компания, которую выбрал для себя наш сын. О, это не те люди, которые могли сделать ему что-то плохое, сержант. Я говорю о женской компании. Моему мужу хотелось, чтобы Рис знакомился с юными леди, имеющими хорошую репутацию. Если б сын согласился жениться, муж был готов заключить с ним сделку, о которой очень многие молодые люди не смеют и мечтать.

– В самом деле, – прочувствованно произнес Ивэн. Он знал десятки молодых мужчин, да и тех, кто постарше, которые были готовы жениться хоть сейчас, но не могли себе этого позволить. Содержание дома, в который не стыдно привести жену, обходилось в три-четыре раза дороже, чем все расходы на одинокого мужчину. С появлением детей эти расходы значительно возрастали.

Рис Дафф мог считать себя счастливчиком. Почему же он не ответил на это благодарностью?

Словно отвечая на его мысли, миссис Дафф заговорила мягким голосом:

– Возможно, Рис… слишком молод. Он мог бы и сам принять такое решение, если б… если б того же не желал для него отец. Молодым людям нравится демонстрировать такое… такое… своенравие… даже если оно противоречит их интересам. – Казалось, она едва справляется с навалившимся горем.

Ивэн не хотел мучить ее вопросами, но знал, что именно сейчас можно узнать правду. Завтра она будет более осмотрительна и склонна скрывать все, что может навредить семье или уличить близких ей людей.

Сержант старался подыскать слова, которые могли бы утешить вдову, – и не находил. Перед его мысленным взором стояло бледное, покрытое синяками лицо молодого человека, сначала истекавшего кровью в переулке, а потом лежавшего в больнице Святого Фомы; его глаза, полные невыразимого ужаса. Ивэн снова видел, как несчастный открывает рот, пытаясь что-то сказать, и не может вымолвить ни слова. Чем же утешить его мать?

Глядя на нее, он принял для себя решение: сколько бы ни понадобилось времени, какие бы трудности ни встали на пути, он узнает, что произошло в переулке, и призовет виновных к ответу.

– Значит, ваш сын не сказал, куда идет? – подытожил Джон. – Имелись ли у него какие-то излюбленные места?

– Он уходил несколько… возбужденным, – ответила миссис Дафф. Казалось, она снова овладела собой. – Полагаю, его отец представлял себе, куда он мог отправиться. Думаю, такими заведениями интересуются в основном мужчины. Есть такие… места. Это всего лишь мое мнение. Ничем не могу помочь вам, сержант.

– Но оба вышли из дому в плохом настроении?

– Да.

– Сколько времени прошло между уходом сына и уходом вашего супруга?

– Точно не знаю, потому что Рис вышел из комнаты, и только примерно через полчаса мы поняли, что его нет в доме. Тогда мой муж немедленно отправился за ним.

– Понятно.

– Их нашли вместе? – У нее снова дрогнул голос; заметно было, что она старается держать себя в руках.

– Да. Похоже, ваш муж догнал сына, и через какое-то время на них напали.

– Может, они заблудились? – Миссис Дафф с тревогой смотрела на Ивэна.

– Весьма возможно, – отозвался он, надеясь, что так и вышло. Из всех мыслимых объяснений это являлось самым приемлемым для нее. – В таком лабиринте переулков и проходов немудрено заблудиться. Несколько шагов в неверном направлении, и… – Джон не закончил фразу. Ему хотелось верить в эту версию не меньше ее, потому что он знал, насколько вероятны прочие вероятности.

Раздался стук в дверь, что было нехарактерно для прислуги. Обычно дворецкий просто входил и ждал удобного момента услужить или передать сообщение.

– Войдите, – слегка удивленно откликнулась Сильвестра.

Вошедший мужчина был худощав, темноволос, имел глубоко посаженные глаза и несколько коротковатый нос на приятном, в общих чертах, лице. Сейчас оно выражало крайнюю озабоченность и тревогу. Почти не обратив внимания на Ивэна, он сразу устремился к Сильвестре. Манера его поведения выдавала как близкого друга, так и человека дела. Ивэн понял, что это и есть тот самый доктор Уэйд, за которым посылали.

– Моя дорогая, не могу выразить всю свою скорбь. Естественно, помогу, чем только смогу, вам стоит лишь сказать. Я останусь с вами столько, сколько захотите. И, конечно, пропишу что-нибудь, что поможет уснуть, успокоиться, и окажу всяческое содействие в эти первые ужасные дни. Эглантина просила передать, что вы можете переехать к нам, мы обеспечим вам покой и уединение, если возникнет такая потребность. Наш дом – ваш дом.

– Благодарю… вы очень добры. Я… – Миссис Дафф слегка задрожала. – Я даже не знаю, чего мне хочется… что делать. – Она встала, покачнулась и схватилась за протянутую руку доктора. – Сначала я должна отправиться в больницу Святого Фомы и увидеть Риса.

– Полагаете, это правильно? – предостерег доктор. – Моя дорогая, у вас сильнейший шок. Позвольте мне поехать вместо вас. По крайней мере, я смогу проверить, предоставлена ли ему профессиональная помощь и обеспечен ли уход на самом высоком уровне. Я также распоряжусь, чтобы его перевезли домой, как только это будет оправданно с медицинской точки зрения, а пока позабочусь о нем лично, обещаю вам.

Миссис Дафф заколебалась, разрываясь между любовью к сыну и здравым смыслом.

– Позвольте мне хотя бы посмотреть на него! – выговорила она с мольбой в голосе. – Возьмите меня с собой. Обещаю, что не стану мешать вам. Я владею собой!

Доктор раздумывал всего секунду.

– Конечно. Только выпейте немного бренди, чтобы взбодриться, а потом я составлю вам компанию. – Он взглянул на Ивэна. – Уверен, вы закончили, сержант. Все, что вам еще нужно узнать, может подождать до более удобного времени.

Доктор отсылал его, и Ивэн воспринял это с чувством облегчения. Здесь он узнал уже почти всё. Поговорить с лакеем и другими слугами можно потом. Кучер мог поведать, куда чаще всего ездил его хозяин. А ему тем временем нужно встретиться с осведомителями из Сент-Джайлза, как мужчинами, так и женщинами, на которых можно надавить, которым можно задать нескромные вопросы и от которых много чего можно узнать.

– Само собой, – согласился Ивэн, вставая. – Я постараюсь беспокоить вас как можно меньше, мэм. – Пока он прощался, доктор принял у дворецкого графинчик с бренди и плеснул немного в стакан.

На улице начинался снег. Ивэн поднял воротник пальто и быстро зашагал прочь. Интересно, что сделал бы Монк, думал он. Прощупал вопросами, ответы на которые натолкнули бы его на новую версию, а потом принялся бы ее разрабатывать? Поддался бы чувству жалости и сопереживания, как Ивэн? Возможно, излишне эмоциональное отношение помешало ему заметить нечто очевидное…

Ясно, что отец с сыном посещали проституток в Сент-Джайлзе и проявили неосторожность – может, заплатили меньше оговоренной цены, а может, вели себя слишком высокомерно и вызывающе, выставляли напоказ деньги и золотые часы; в итоге какой-то бандит, разгоряченный выпивкой, напал на них, а затем, опьянев от крови, взбесился, как собака…

В любом случае что могла знать про это вдова? Он был прав, решив оставить ее сейчас в покое.

Наклонив голову, чтобы защититься от встречного ветра, Ивэн прибавил шагу.

Рис Дафф провел в больнице еще двое суток, а в понедельник, на пятый день после нападения, его перевезли домой; он сильно страдал от болей и до сих пор не вымолвил ни слова. Доктора Корридена Уэйда приглашали ежедневно, а по мере выздоровления – через день, но, конечно, больному требовался профессиональный сестринский уход. По рекомендации молодого полицейского, расследующего данный случай, и после наведения соответствующих справок относительно профессиональной пригодности доктор Уэйд согласился нанять одну из тех женщин, что вместе с Флоренс Найтингейл ездили в Крым, – Эстер Лэттерли. В силу необходимости она научилась ухаживать за молодыми людьми, получившими в боях тяжелейшие ранения. Выбор был признан превосходным.

Для самой Эстер предложение стало желанной переменой – последнее время она ухаживала за престарелой и весьма требовательной леди, проблемы которой являлись в основном порождением ее воображения и скуки и лишь едва усугублялись двумя сломанными пальцами. Эта леди вполне могла бы обойтись услугами компетентной личной горничной, но ее тешило наличие медсестры и возможность впечатлять подруг бесконечным уподоблением своих страданий мучениям героев войны, за которыми ухаживала Эстер.

А та из последних сил держала язык за зубами, и то лишь потому, что нуждалась в заработке – надо было на что-то жить. Финансовый крах отца означал, что она осталась без наследства. Конечно, старший брат Чарльз позаботился бы о ней, поскольку предполагалось, что мужчины обязаны содержать своих незамужних родственниц, но подобная зависимость была невыносима для такой женщины, как Эстер, вкусившей в Крыму неограниченной свободы и ответственности, бодрящей и пугающей одновременно. Она определенно не собиралась посвятить остаток дней домашней жизни и стать послушной и благодарной сестрой доброго, но лишенного воображения брата.

Эстер твердо решила прикусить язык и воздержаться от уведомления мисс Голайтли о том, что она дура… хотя бы на несколько недель.

Усаживаясь в кэб, который должен был доставить ее к новому месту работы, она думала о том, что независимое положение имеет значительные преимущества. Можно завести себе друзей где угодно, можно самой их выбирать. Чарльз не стал бы возражать против ее дружбы с леди Калландрой Дэвьет; во всяком случае, он не нашел бы серьезных оснований для возражений.

Леди Калландра получила хорошее воспитание и пользовалась высоким уважением, пока был жив ее муж, военный хирург. Теперь, превратившись в довольно состоятельную вдову, она уже не обладала безукоризненной репутацией. Действительно, кое-кто мог счесть ее несколько эксцентричной. Миссис Дэвьет заключила соглашение с переживавшим трудные времена частным сыщиком, обязавшись оказывать ему финансовую поддержку, пока тот делится с ней своими самыми интересными расследованиями. Конечно, подобное занятие нельзя назвать респектабельным, но оно невероятно увлекательно, подчас трагично и всегда захватывающе. А зачастую позволяет почувствовать себя если не счастливым, то хотя бы причастным к разрешению проблемы и достижению справедливости.

Лошадка рысью влекла кэб в общем потоке движения. Эстер вздрагивала от холода.

Опять же этот частный сыщик собственной персоной… Чарльз никогда не одобрил бы знакомство с Уильямом Монком. Как может общество принять человека без памяти? Он может оказаться кем угодно и способен натворить что угодно!

Возможности открывались безграничные, по большей части неприглядные. Будь он героем, аристократом или джентльменом, кто-нибудь опознал бы его и предъявил на Монка свои права.

Наверняка Уильям знал о себе лишь то, что является полицейским, и этот факт автоматически помещал его в социальную группу, расположенную ниже даже жалких торговцев. А торговля, безусловно, самое недостойное из занятий. Младшие отпрыски мелкопоместных семейств пополняли армию церковников или юристов – за исключением тех, кто приобрел состояние через женитьбу и избавил себя от необходимости чем-то заниматься. Старшие сыновья, естественно, наследовали поместье и деньги и жили соответствующе.

Классификация дружбы, возникшей между Эстер и Монком, представлялась делом нелегким.

Кэб катил под дождем в потоке движения, а пассажирка размышляла об их отношениях, испытывая чувства смешанные, но настолько сильные, что это беспокоило ее. Все началось с взаимного неуважения, переросшего в такое доверие, какое она в жизни своей ни к кому не испытывала. То же, как надеялась Эстер, относилось и к Монку. А потом, словно испугавшись возникшего чувства, они принялись ссориться и придираться друг к другу и не сдерживаться в выражениях. Но в случае необходимости – и когда их объединял общий интерес к какому-то делу – они работали вместе, достигая того уровня взаимопонимания, когда не нужно лишних слов, и не тратили время на объяснения.

Однажды в Эдинбурге настал жуткий час, когда они решили, что смотрят в глаза смерти; вот тогда ей показалось, что на них снизошла такая любовь, которую испытали очень немногие из живущих, глубокое слияние, увлекшее сердца, разум и души, а на один пронзительный момент и тела тоже…

Кэб дергался, колеса скрипели, шумел дождь, а Эстер вспоминала Эдинбург, словно это было вчера.

Но то переживание оказалось слишком опасным для эмоций, слишком ко многому обязывающим, и ни один из них не осмеливался его повторить.

Или это только ему недоставало смелости?

То был вопрос, задавать который Эстер не хотела; он всплыл в голове против желания, и вот теперь маячил, очень непростой и болезненный. Выражать его в какой-либо форме она не желала. Не знала. И не хотела знать. Во всяком случае, все это не имело сейчас никакого значения. Монк обладал качествами, которыми она восхищалась: храбростью, силой воли, умом, верностью убеждениям, приверженностью к справедливости, способностью посмотреть в глаза любой правде, какой бы пугающей она ни была. И он никогда, никогда не лицемерил.

Но ей не нравились его склонность к жестокости, гордыня, частые проявления бесчувственности. А еще он совершенно не разбирался в людях и в суждениях о характере выставлял себя полным невежей! Женские уловки и хитрости были для него китайской грамотой. Раз за разом его увлекал один и тот же тип женщины. Женщины, которая никогда не составила бы его счастье.

Сидя в холодном кэбе, Эстер, сама того не замечая, сжала кулаки.

Его раз за разом пленяли хорошенькие женщины с нежным голоском, внешне беспомощные и от природы неглубокие, поверхностные, которые манипулировали окружающими в своих постоянных поисках комфортной жизни вдали от всяческих потрясений. С любой из них он через несколько месяцев умер бы от скуки.

Но их женственность обольщала его, их согласие с самыми дикими его суждениями казалось ему проявлением мягкого нрава и здравого смысла, а их жеманные манеры соответствовали его представлениям о женском этикете. Монк воображал, что чувствует себя с ними комфортно, тогда как на деле он всего лишь успокаивался, а затем, не встречая противодействия, начинал скучать, томиться от безысходности, и все заканчивалось самыми нелицеприятными выводами в отношении очередного объекта воздыханий.

И все же он продолжал совершать ту же самую ошибку! Великолепным примером стал его недавний визит в одно из крошечных княжеств Германии. Монк подпал под чары совершенно пустоголовой и в высшей степени эгоистичной графини Эвелины фон Зейдлиц. Со своими огромными карими глазами и ямочками на щеках, она была восхитительно красива и умела смеяться грудным смехом; обладала ужасным чувством юмора, но точно знала, как околдовывать, обольщать и развлекать мужчин. На нее было приятно смотреть, она знала, как весело провести время, и при этом обладала холодным умом, расчетливостью и безграничной жадностью.

Кэб, в котором сидела Эстер, со всех сторон теснили экипажи, подводы, коляски. Кричали кучера. Заржала чья-то лошадь.

Конечно, Монк в конце концов разобрался в графине, но чтобы убедить его, понадобились неоспоримые доказательства. И в довершение ко всему он, похоже, разозлился на Эстер! Она не могла понять почему. С внезапной болью в душе ей вспомнилась их последняя встреча – и разговор, получившийся крайне желчным, что случалось между ними нередко. Обычно Эстер оставалась недовольна собой из-за того, что не могла достойно возразить в нужный момент, и даже победа в споре не приносила ей удовлетворения. Они не раз доводили друг друга до белого каления. Не то чтобы это вызывало неприятные чувства – нет, порой действовало даже возбуждающе. В таких отношениях присутствовала некая искренность, и они не вредили по-настоящему. Она никогда не нанесла бы Монку удар, который мог жестоко уязвить его.

Тогда почему их последнее свидание оставило эту ноющую боль, это ощущение внутренней раны? Она попыталась в точности припомнить, что именно говорила тогда.

Сейчас Эстер даже сказать не могла, с чего началась ссора; речь зашла о ее своеволии, любимом предмете Монка. Он обвинял ее в авторитарности, говорил, что она судит людей слишком жестко и только по собственным стандартам, исключающим радость и человечность…

Кэб снова тронулся.

Монк говорил, что она знает, как ухаживать за больными и перевоспитывать нерасторопных, неумелых или безответственных, но понятия не имеет, как до́лжно жить обыкновенной женщине, как смеяться или плакать и чувствовать себя не только больничной медсестрой, разбирающейся в превратностях жизни других людей, не имея собственных. Ее вечное копание в чужих проблемах и уверенность в том, что ей лучше знать, сделали из нее зануду.

Монк заключил тем, что очень хорошо сумеет обойтись без нее потому, что если ее личностные качества восхитительны и в социальном плане просто необходимы, то в личном непривлекательны.

Вот что причинило боль. Критика была справедливой и ожидаемой, и она, конечно, могла сказать ему в ответ не меньше – и качественно, и количественно, – чем выслушала. Но совсем другое дело – неприязнь, отторжение.

И это было нечестно. Впервые Эстер не сказала ничего в свое оправдание. Она осталась в Лондоне ухаживать за молодым человеком, полностью разбитым параличом. Потом посвятила себя попыткам уберечь Оливера Рэтбоуна от него самого. Взявшись за скандальный случай с клеветой, адвокат основательно подпортил себе карьеру. Фактически дело стоило ему репутации в определенных кругах. Если б незадолго до этих событий он не удостоился рыцарского звания, то мог бы вообще остаться без репутации! Рэтбоун пролил свет на слишком неприглядные стороны жизни коронованных особ, чтобы снова добиться благоволения. Его больше не считали «здравомыслящим», как на протяжении всей предыдущей жизни. Теперь он неожиданно стал «сомнительным».

Эстер поймала себя на том, что улыбается при мысли о Рэтбоуне. Их последнюю беседу никак нельзя было назвать желчной. Отношения между ними не являлись поверхностным знакомством, скорее они представляли собой профессиональное содружество. Он удивил ее, пригласив на обед, а затем в театр. Эстер приняла приглашение – и получила столько удовольствия, что сейчас даже слегка задрожала от счастья.

Поначалу эта внезапная перемена в их отношениях вызвала чувство неловкости. О чем с ним говорить? Впервые Эстер задумалась над темой, к которой они проявили бы общий интерес. Прошли годы с тех пор, как она обедала с мужчиной по поводу, не связанному с профессиональной деятельностью.

Но Эстер не приняла во внимание, насколько умудрен жизнью ее новый знакомый. В деле с клеветой она увидела его только со слабой стороны. За обедом и в театре он вел себя совершенно иначе. Тут он командовал. Как всегда, Рэтбоун был одет безукоризненно, но с той легкой небрежностью, которая подчеркивала, что ему больше не нужно производить впечатление – положение уже обеспечено. В разговоре он легко касался любых тем – искусства, политики, путешествий, слегка философствовал и высказался по поводу банального скандала. Он заставил ее смеяться. Сейчас Эстер вспоминала, как он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел прямо на нее. Глаза у него были необычные, они казались очень темными на худом узком лице, обрамленном русыми волосами; нос был длинноват, а рот – капризен. Никогда она не видела его таким расслабленным; обязанности и право словно перестали для него что-то значить – по крайней мере, на какое-то время.

Один-два раза Рэтбоун упомянул своего отца, человека, с которым Эстер несколько раз встречалась и очень полюбила. Он даже рассказал ей несколько историй из своей студенческой жизни и поведал о первых опытах работы, закончившихся полным провалом. Эстер не знала, сочувствовать ему или смеяться, но, взглянув в его глаза, она наконец расхохоталась. Внешне он не выразил неудовольствия.

Они чуть не опоздали в театр и заняли свои места, когда занавес начал подниматься. Давали мелодраму; труппа играла ужасно. Эстер сидела, стараясь убедить себя, что все не так уж плохо и надо смотреть на сцену. Сидевший рядом Рэтбоун непременно заметил бы, если б она начала больше интересоваться публикой в зрительном зале. И Эстер сидела, упорно глядя перед собой и стараясь насладиться представлением. А потом, после одного особенно ужасного пассажа, бросила взгляд на Рэтбоуна и увидела, как он морщится. Через минуту взглянула снова и на этот раз поймала его ответный взгляд – в нем светилась сочувственная улыбка.

Она прыснула, а когда ее спутник достал большой носовой платок и приложил ко рту, Эстер поняла, что он едва сдерживает смех. Потом наклонился к ней и прошептал: «Может, нам уйти до того, как нас попросят не мешать представлению?» Она с радостью согласилась.

Они бродили по обледеневшим улицам, хохоча, разыгрывая в лицах наихудшие диалоги и пародируя сцены. Остановились у жаровни, где уличный торговец продавал жареные каштаны, и Оливер купил два пакета; они пошли дальше и жевали, стараясь не обжечь языки и пальцы.

Это был один из счастливейших вечеров, какие она могла припомнить, и необычайно приятный…

Эстер все еще улыбалась своим воспоминаниям, когда кэб достиг пункта назначения на Эбери-стрит, и она выбралась из него со своим багажом. Заплатив кучеру, подошла к боковой двери и представилась; лакей, взяв чемодан, проводил туда, где ей предстояло дожидаться встречи с хозяйкой.

Об обстоятельствах, в которых пострадал Рис Дафф, она знала немногое – только то, что он получил ранения во время нападения, при котором погиб его отец. Гораздо больше ее заботил характер полученных повреждений и то, какие меры можно принять для оказания помощи. В больнице она виделась с доктором Райли, который постоянно следил за состоянием и лечением Риса Даффа, но пригласил ее доктор Корриден Уэйд, семейный доктор. Он рассказал только, что Дафф-младший страдает от обширных кровоизлияний – как внешних, так и внутренних – и находится в состоянии тяжелейшего шока; со времени происшествия раненый не произнес ни слова. Ей не следует добиваться от него ответов, а лишь угадывать пожелания, исходя из соображений удобства пациента. Ее задача – облегчать боль, насколько это возможно, и менять повязки на незначительных внешних повреждениях. Самыми серьезными ранами будет заниматься сам доктор Уэйд. Она же должна заботиться о чистоте, следить, чтобы было тепло, и готовить еду – такую, чтобы он мог ее есть. Конечно, мягкую и питательную.

Также Эстер предстояло позаботиться о приятном времяпрепровождении больного и читать ему, если он выразит такое желание. Книги для чтения надлежало отбирать с большой осторожностью. Не должно быть ничего беспокоящего – ни для эмоций, ни для ума; ничего, что может взволновать или помешать отдыху, каковой должен быть как можно более продолжительным. По мнению Эстер, таким образом исключались почти все книги, которые стоят потраченного на них времени и внимания. Если они не будят разум, чувства и воображение, какой в них толк? Не читать же расписание железнодорожных поездов!

Но приходилось лишь кивать и послушно соглашаться.

Войдя в комнату, Сильвестра Дафф преподнесла ей сюрприз.

Мисс Лэттерли не знала, как выглядит хозяйка, но ожидала увидеть создание безобидное и успокаивающее, как тот режим, который прописал доктор Уэйд Рису.

Сильвестра отнюдь не казалась мягкой. Вполне естественно, что вдова оделась в черное, но, обладая очень стройной фигурой и нанеся обильный макияж, выглядела она театрально и в высшей степени обольстительно. Бледность, вызванная потрясением, еще не прошла, и двигалась леди осторожно, словно боялась в таком состоянии натолкнуться на что-нибудь, но с такой грацией и самообладанием, что Эстер невольно восхитилась ею. Первое впечатление было самым положительным.

Она тут же поднялась.

– Доброе утро, миссис Дафф. Я – Эстер Лэттерли; меня от вашего имени пригласил доктор Уэйд, чтобы ухаживать за вашим сыном в период выздоровления.

– Здравствуйте, мисс Лэттерли. – Сильвестра говорила низким голосом, достаточно медленно, словно взвешивая слова, прежде чем произнести их. – Благодарю, что смогли прийти. Должно быть, вы ухаживали за многими молодыми людьми, получившими тяжелые ранения.

– Да, ухаживала. – Эстер подумала, стоит ли для эффекта добавить, что многие из них выздоравливали поразительно быстро даже в самых ужасных условиях, потом, посмотрев в спокойные глаза Сильвестры, решила, что это было бы неумно: хозяйка могла решить, что Эстер недооценивает серьезность положения. Она еще не видела Риса Даффа и не представляла себе его состояние. Озабоченное лицо и тревожный взгляд доктора Райли, выраженное им желание узнавать о ходе лечения означали глубокие сомнения в том, что исцеление будет быстрым, если вообще возможным. Когда ее приглашал доктор Уэйд, он, казалось, сильно переживал за будущее больного.

– Мы приготовили для вас помещение рядом с комнатой сына, – продолжала Сильвестра. – У него есть колокольчик, чтобы он мог позвать вас при необходимости. Конечно, звонить он не в состоянии, но может уронить его на пол, и вы услышите. – Она продумала все технические детали и сейчас говорила быстро, чтобы скрыть эмоции. – Конечно, и кухня к вашим услугам, в любое удобное для вас время. Вам нужно ежедневно давать советы повару, что именно будет наилучшим для моего сына. Надеюсь, вы удобно устроитесь. Если появятся какие-то пожелания, пожалуйста, обращайтесь ко мне, я сделаю все возможное для их исполнения.

– Благодарю вас, – сказала Эстер. – Уверена, мне будет удобно.

По губам Сильвестры пробежала тень улыбки.

– Полагаю, лакей отнес ваши вещи наверх. Не желаете сначала посмотреть свою комнату и, возможно, сменить платье?

– Спасибо, но прежде всего я хотела бы познакомиться с мистером Даффом, – ответила Эстер. – И, может быть, вы расскажете мне о нем побольше?

– О нем? – Сильвестра выглядела озадаченной.

– О его характере, интересах, – негромко пояснила Эстер. – Доктор Уэйд сказал, что шок привел к временной потере речи. О нем я буду знать лишь то, что расскажете мне вы, для начала. Не хотелось бы по неведению причинить ему беспокойство или вызвать досаду. И еще… – Она смутилась.

Сильвестра ждала, что скажет Эстер.

– И еще я должна знать, сказали ли вы ему о смерти отца…

Лицо хозяйки дома просветлело, когда она поняла.

– Конечно! Извините, что я так медленно соображаю. Да, сказала… Думаю, неправильно было бы утаивать это от него. Он все равно узнал бы. Мне не хотелось лгать.

– Даже представить трудно, как тяжело это было для вас, – посочувствовала Эстер. – Простите, что пришлось спросить вас об этом.

Миссис Дафф помолчала, словно заново переживая все, что случилось с ней за последние дни. Муж ее погиб, сын тяжело болен, прикован к постели и изолирован от мира; он слышит и видит, но не говорит и не в силах передать окружающим тот ужас и боль, которые, должно быть, его терзают.

– Я постараюсь рассказать вам что-нибудь о нем, – произнесла Сильвестра. – Достаточно трудно… судить о том, что может быть вам полезно. – Она повернулась и, пригласив Эстер следовать за собой, вышла из комнаты и направилась через прихожую к лестнице. Остановившись перед нижней ступенькой, сказала: – Боюсь, что из-за обстоятельств этого несчастного случая нам еще придется отвечать на вопросы полиции. Не думаю, что они станут беспокоить вас, поскольку вы, естественно, ничего не знаете. Когда Рис снова заговорит, он расскажет всё, но, конечно, им не хочется ждать. – Она помрачнела. – Не думаю, что они когда-нибудь узнают, кто это сделал. Скорее всего, просто шайка безымянных бандитов, а трущобы не выдают своих. – И миссис Дафф стала подниматься по лестнице, вскинув голову и держа прямо спину, но в ее движениях не было жизни.

Эстер шла за ней и думала о том, что эта женщина едва сбросила оцепенение, вызванное шоком, и только сейчас начинает осмысливать детали случившегося и возвращаться к реальности. С ней самой происходило то же самое, когда она узнала о самоубийстве отца, а через несколько недель от одиночества и отчаяния умерла ее мать. Эстер тогда интересовалась подробностями произошедшего, но в то же время не верила, что человек, виновный в крахе ее семьи, будет схвачен.

Однако теперь это в прошлом, и все, что отложилось в памяти, – лишь ее понимание особенностей подобных скорбных состояний.

Дом у Даффов был очень большой, с современной мебелью. То, что Эстер видела в столовой и сейчас в прихожей, изготовили уже после восшествия на престол правящей королевы[1]. Она нигде не заметила избыточного изящества георгианского периода или эпохи Вильгельма IV. Повсюду висели картины, стены покрывали декоративные обои, гобелены и тканые ковры, за стеклом размещались цветочные композиции и чучела животных. К счастью, и прихожая, и лестничная площадка наверху были достаточно просторными, и ощущения замкнутости не возникало, хотя Эстер не находила данный стиль уютным.

Наверху Сильвестра открыла третью дверь и, секунду поколебавшись, пригласила сиделку следовать за ней. Комната оказалась совершенно не похожей на то, что Эстер уже видела.

Через высокие окна, обращенные на юг, дневной свет падал на почти голые стены. Значительную часть помещения занимала большая кровать с черными резными столбами; на ней лежал бледный молодой человек, и его чувственное, угрюмое лицо покрывали пятна сине-черных кровоподтеков. В некоторых местах еще виднелись корки засохшей крови. Зачесанные на одну сторону волосы, черные, как у матери, падали на лоб. Из-за синяков, обезобразивших лицо, и боли, которую он, должно быть, испытывал, понять его эмоции было трудно, но на Эстер он посмотрел с выражением, похожим на недовольство.

Это не удивило ее. Она вторгалась в очень глубокие личные переживания. Здесь она была чужой, и все же он будет зависеть от нее в своих самых интимных нуждах. Она станет свидетельницей его страданий, но будет отстранена от них, сможет приходить и уходить, видеть, но не переживать. Рис был не первым ее пациентом, которому предстоит пройти через унижение, эмоциональную и физическую обнаженность на глазах у того, кто всегда прячется за одеждой.

Сильвестра приблизилась к кровати, но садиться не стала.

– Это мисс Лэттерли; теперь, когда ты снова дома, она будет заботиться о тебе. Она все время будет с тобой или в соседней комнате; в случае нужды ты сможешь вызвать ее колокольчиком. Она сделает все, чтобы тебе было удобно, и поможет поправиться.

Повернув голову, молодой человек осмотрел на Эстер с едва заметным любопытством, и все же она снова почувствовала в его взгляде неприязнь.

– Здравствуйте, мистер Дафф, – сказала она тоном более прохладным, чем намеревалась. Эстер приходилось ухаживать за самыми разными пациентами, но, несмотря на весь опыт, ее до сих пор ранило недоверие тех, к кому она инстинктивно испытывала жалость и с кем ей предстояло провести следующие несколько недель или месяцев – безотрывно и в самых интимных обстоятельствах.

Рис, моргнув, продолжал молча смотреть на нее. Что бы там ни получилось дальше, но начало выходило трудным.

Сильвестра выглядела слегка смущенной. Она повернулась от Риса к Эстер.

– Может, мне лучше показать вам вашу комнату?

– Благодарю, – согласилась та. Нужно переодеться в более простое и практичное платье, вернуться одной, постараться поближе познакомиться с Рисом Даффом и посмотреть, чем она сейчас может помочь ему.

В свой первый вечер в незнакомом доме Даффов Эстер чувствовала себя непривычно одиноко.

Она часто оказывалась среди людей, жестоко пострадавших от насилия, от рук преступников или от тяжелой утраты. Она сосуществовала с людьми, которые вынуждены были терпеть вторжение незнакомцев в самые тайные и уязвимые сферы своей жизни. Ей приходилось знавать людей, которые, попав в ужасные условия, становились подозрительными и боязливыми.

И никогда раньше она не ухаживала за больным, который находился в сознании, но не мог говорить. Во всем доме царила тишина, и Эстер чувствовала себя как в изоляции. Сильвестра, по природе молчаливая, говорила лишь тогда, когда хотела сказать что-то определенное; она не болтала, просто чтобы поддержать компанию, как большинство женщин.

Молчали и слуги, словно в доме находился покойник; здесь не было слышно обычных пересудов и сплетен.

Когда Эстер вернулась в комнату Риса, то увидела, что молодой человек лежит на спине, уставившись в потолок неподвижным взглядом; он словно сконцентрировался на чем-то. И решила пока не беспокоить его. Постояла, наблюдая за пламенем в камине, проверила, надолго ли хватит угля в ведерке. Потом обратила внимание на небольшой книжный шкаф, висевший на ближней к ней стене, и решила посмотреть, что он читал до того, как подвергся нападению. Она обнаружила книги о разных странах, Африке, Индии, Дальнем Востоке, не менее дюжины изданий о всевозможных путешествиях, письма и мемуары исследователей, ботаников, собирателей обрядов и обычаев других народов. Одна особенно большая книга в красивом переплете была посвящена исламскому искусству, другая – истории Византии, третья – арабскому и мавританскому завоеванию Северной Африки и Испании и последующей борьбе Фердинанда и Изабеллы, в результате которой захватчиков снова оттеснили на юг. Рядом стояла книга по искусству, математике и изобретательству в арабском мире.

Необходимо было установить с Рисом контакт. Приходилось брать инициативу на себя – так тому и быть. Эстер шагнула в зону, где он, предположительно, видел ее хотя бы краешком глаза.

– У вас интересная подборка книг, – непринужденно заметила она. – Вы когда-нибудь путешествовали?

Он повернул голову и пристально посмотрел на нее.

– Я знаю, вы не можете говорить, но можете кивнуть, – продолжила она. – Так путешествовали?

Рис едва заметно покачал головой. Эстер еще видела враждебность в его глазах, но общение уже началось.

– А собираетесь, когда вам станет лучше?

Какая-то дверца внутри его захлопнулась. Эстер ясно видела эту перемену, хотя она была почти неуловимой.

– Мне довелось побывать в Крыму, – начала мисс Лэттерли, не обращая внимания на то, что он замкнулся. – Во время войны. Конечно, в основном я видела поля сражений и госпитали, но случалось, что наблюдала жизнь народа, знакомилась с местностью. Мне казалось необычным, почти диким, что вокруг цветут цветы и происходят самые простые вещи, когда мир переворачивается вверх ногами, а люди убивают друг друга и гибнут вокруг сотнями. Думаешь, что все вокруг должно остановиться, но, конечно, этого не происходит.

Эстер посмотрела на Даффа, и он не отвел взгляда, хотя она заметила в нем злость. Эстер была уверена, что именно злость, а не страх.

Она перевела взгляд на его сломанные шинированные руки, лежащие на покрывале. Кончики пальцев, выглядывающие из-под бинтов, казались хрупкими и чувствительными. Ногти – правильной формы, за исключением одного, почти сорванного. Должно быть, повредил, когда дрался за свою жизнь… и за жизнь отца, наверное. Что он об этом помнит?

Какое страшное знание таится за его молчанием?

– Я познакомилась с несколькими турками – обаятельными и очень интересными людьми, – продолжала Эстер, словно Рис выразил желание послушать ее. Она описала молодого человека, помогавшего ей в госпитале, и рассказала о нем довольно подробно, вспоминая все больше и больше по ходу своего повествования. А то, что не могла припомнить, придумывала.

За целый час она только один раз заметила след улыбки на его губах. Что ж, по крайней мере, он действительно слушал. В какой-то момент их объединила мысль или чувство.

Позже Эстер принесла бальзам и собиралась помазать струпья на лице, которые сохли и могли потрескаться, причинив боль. Она протянула руку, и в тот момент, когда ее палец коснулся щеки, он дернул головой, тело его напряглось, глаза потемнели и сердито сверкнули.

– Больно не будет, – пообещала Эстер. – Это помогает избежать появления трещин.

Рис не шевелился. Мускулы напряглись, грудь и плечи окаменели; должно быть, прикосновение отозвалось болью в ушибах, покрывавших, по словам доктора Райли и доктора Уэйда, его тело.

Эстер убрала руку.

– Ладно. Ничего страшного. Я попытаюсь позже; возможно, вы передумаете.

Она вышла и спустилась на кухню, чтобы принести больному что-нибудь из еды. Может, повар приготовил яйца всмятку или легкий заварной крем… По мнению доктора Уэйда, пациент достаточно оправился, чтобы принимать пищу, и надо его к этому поощрять.

У поварихи, миссис Крузье, оказался целый выбор подходящих блюд – либо уже готовых, либо таких, что готовятся быстро. Она предложила мясной бульон, яйца, рыбу на пару́, хлеб, масляный пудинг, запеченный заварной крем и холодного цыпленка.

– Как он, мисс? – спросила повариха с тревогой на лице.

– Похоже, еще очень плохо, – честно ответила Эстер. – Но мы должны надеяться на лучшее. Наверное, вы знаете, какие блюда ему нравятся?

Лицо миссис Крузье просветлело.

– О да, мисс. Конечно, знаю. Очень любит холодное седло барашка или тушеного зайца.

– Я дам вам знать, когда он сможет есть такую пищу. – Эстер выбрала вареные яйца и заварной крем.

Вернувшись, она обнаружила, что у больного сменилось настроение. Он с великой готовностью позволил усадить себя и съел больше половины принесенной пищи. И это невзирая на то, что любое движение явно причиняло ему сильную боль. Риз тяжело дышал, и на лице выступил пот. Все тело сразу стало влажным и холодным, а чуть позже его стало тошнить.

Эстер делала все, что могла, но этого было недостаточно. Ей пришлось просто стоять рядом и беспомощно смотреть, как он борется с волнами боли, как его глаза наполняются отчаянием и мольбой, как ему хочется хоть какого-то облегчения и покоя. Протянув руку, она взяла его за кончики пальцев, не обращая внимания на синяки, переломы и ободранную кожу, и сжала их, словно не отпуская Риса туда, куда он от нее ускользал.

Пальцы его вцепились в ее ладонь с такой силой, что Эстер подумала: «Когда он отпустит мою руку, на ней тоже останутся синяки».

Полчаса прошло в молчании, потом его тело наконец начало понемногу расслабляться. Пот стекал у него со лба и каплями собирался на губе, но плечи свободно лежали на подушке, а пальцы разжались.

Эстер смогла убрать руку, сходила за куском ткани и вымыла ему лицо.

Рис улыбнулся ей. То было лишь слабое движение губ и мягкость во взгляде, но он действительно улыбнулся.

Улыбнувшись в ответ, Эстер ощутила, как у нее сжалось горло. Так мог смотреть на нее молодой мужчина, каким он, в общем-то, и был до того ужасного нападения.

Наступившей ночью Рис не ронял колокольчик, чтобы вызвать ее; тем не менее она сама дважды вставала, чтобы проверить подопечного. В первый раз нашла его в беспокойной дреме, постояла и потихоньку вышла, решив не будить. Во второй раз больной не спал и услышал, как она открыла дверь. Он лежал и смотрел на нее. Эстер не взяла свечу, подумав, что достаточно будет огня в камине. В комнате стало прохладнее. Глаза Риза в потемках казались пустыми.

Эстер улыбнулась ему.

– Думаю, пора разжечь огонь, – спокойно сказала она. – Скоро прогорит.

Он слабо кивнул и стал наблюдать, как она ходит по комнате, убирает щиток перед камином и ворошит угли, чтобы зола просыпалась через решетку. Над непотухшими углями она очень осторожно сложила кучку из маленьких тлеющих угольков и подождала, пока они займутся робкими язычками пламени.

– Разгорелось, – сообщила Эстер просто для того, чтобы поддержать общение, и, оглянувшись, увидела, что Рис все так же смотрит на нее. – Замерзли? – спросила она.

Он несмело кивнул; лицо его было печально. Эстер подумала, что если он и замерз, то лишь слегка.

Дождавшись, пока огонь запылает, она добавила угля, соорудив кучу, которой должно было хватить до утра. Потом, подойдя к кровати, повнимательнее взглянула на больного, пытаясь по выражению лица определить, чего ему хочется, в чем он нуждается. Казалось, физические боли у него не усилились, но по глазам и по области вокруг рта угадывалось какое-то желание. Ему хочется, чтобы она осталась? Или ушла? Если спросить об этом напрямую, будет ли это тактично? Ей нужно вести себя деликатно. Он так страдает. Что же с ним произошло? Что довелось увидеть?

– Хотите немного молока с марантой?[2] – предложила она.

Он тут же кивнул.

– Я вернусь через несколько минут, – пообещала Эстер.

Вернуться удалось лишь через четверть часа. До кухни оказалось дальше, чем она думала, и пришлось разогревать плиту до нужной температуры. Но все ингредиенты были свежими, и она вошла в комнату Риса с красивой сине-белой фарфоровой кружкой молока как раз такой температуры, какой нужно; в молоко Эстер добавила измельченный корень маранты, оказывающий успокоительное действие. Поправив подушки у Риса за спиной, она поднесла кружку к его губам. Он пил, улыбаясь и не спуская с нее глаз.

Тем временем Эстер размышляла, что делать – остаться или уйти, поговорить или молчать. О чем ей говорить? Обычно она расспрашивала пациентов о них самих, потом беседа переходила на ее жизнь.

Но разговор с Рисом получился бы почти односторонним. Она могла только догадываться по выражению лица, интересно ему или скучно, ободряет она его или причиняет боль. Она даже не виделась с Сильвестрой, чтобы узнать о нем побольше.

Эстер отняла пустую кружку от его рта.

– Хотите поспать? – спросила она.

Риз покачал головой медленно, но решительно. Ему хотелось, чтобы она осталась.

– У вас есть очень интересные книги. – Эстер взглянула на полку. – Хотите, я вам почитаю?

Подумав немного, он кивнул. Надо выбрать что-то далекое от настоящего, книгу, в которой не говорится о насилии. Ничто не должно напоминать ему о пережитом. И одновременно не скучную.

Она подошла к полке и попробовала выбрать название при свете от пламени камина, который уже достаточно разгорелся.

– Как насчет истории Византии? – спросила Эстер.

Рис снова кивнул, и она вернулась к нему с книгой в руке.

– Придется зажечь газ.

Он выразил согласие, и три четверти часа мисс Лэттерли тихим голосом читала ему красочное описание поразительной истории этой великой империи, ее народов, их обычаев, коварных интриг и борьбы за власть. Постепенно Рис погрузился в сон, и Эстер закрыла книгу, сделав закладку из щепочки, взятой в ящике у камина, выключила освещение и на цыпочках вышла. В свою комнату она вернулась с чувством, граничащим с восторгом.

Кроме создания максимально комфортных условий, соблюдения чистоты в комнате и смены повязок на незначительных повреждениях по мере необходимости Эстер мало что могла для него сделать. Ел он с трудом, и это, похоже, раздражало его. Очевидно, внутренние ушибы сказывались на способности организма Риса принимать и переваривать пищу. Это расстраивало Эстер, и все же она знала, что если он не будет питаться, то потеряет вес, органы перестанут функционировать и состояние непоправимо ухудшится.

Особое значение приобретал прием жидкости.

Она принесла ему еще молока с корнем маранты, мясной бульон со слегка подсушенным и очень тонким тостом, а через полчаса – заварной яичный крем.

Хотя и не без болезненных ощущений, Рис это съел.

Поздним утром пришел доктор Уэйд. Он выглядел озабоченным – лицо осунулось, под глазами залегли тени. Доктор сам хромал и морщился от боли, потому что в прошлый уик-энд упал с лошади. Уэйд почти сразу поднялся наверх и на лестничной площадке встретился с Эстер.

– Как он, мисс Лэттерли? Боюсь, беспокойную работу я вам подкинул… Прошу простить.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, доктор Уэйд, – искренне отвечала она. – Не в моем характере заниматься только легкими больными.

Лицо его смягчилось.

– Я очень благодарен вам за это! Мне хорошо отзывались о вас, и, кажется, не напрасно… Тем не менее вы, должно быть, волнуетесь из-за того, что можете сделать для выздоровления очень немногое, как и любой из нас. – Голос доктора дрогнул; он помрачнел, уставился взглядом в пол. – Я знаком с этой семьей много лет, мисс Лэттерли, с тех пор как вышел в отставку с флотской службы…

– С флотской службы? – Эстер была поражена. Такого она себе не могла даже представить. – Простите… Я не имею права…

Неожиданно доктор улыбнулся, и лицо его, просветлев, совершенно переменилось.

– Двадцать лет назад я служил хирургом на флоте. Некоторые мои пациенты знавали Нельсона[3] и воевали под его началом. – Он встретился с ней взглядом, горящим от воспоминаний, видевшим другой век и другой мир. – Один старый моряк, которому я ампутировал ногу после того, как его прижало к переборке сорвавшейся пушкой, внес свой вклад в победу при Трафальгаре. – Голос доктора звучал вдохновенно. – Не думаю, что у меня есть еще одна знакомая женщина, которой я могу рассказать об этом и она поймет, что я имею в виду. Но вы видели сражения, наблюдали за проявлениями отваги посреди ужаса, знаете, на что способны сильные духом, преодолевающие боль и глядящие в лицо смерти люди. Полагаю, у нас с вами есть нечто общее, о чем окружающие понятия не имеют. Я крайне признателен, что вы ухаживаете за Рисом и находитесь здесь, дабы поддержать Сильвестру в этом страшном испытании.

Доктор Уэйд говорил обиняками, но по его глазам Эстер догадалась, что он подводит ее к следующему факту: Рис может не выздороветь. Собравшись с духом, она пообещала, твердо глядя доктору в глаза:

– Я сделаю все, что смогу.

– Уверен, что сделаете. – Он кивнул. – На этот счет у меня нет никаких сомнений. Так… Я осмотрю его. Наедине. Вы меня, конечно, понимаете. Человек он гордый… молодой… чувствительный. Мне нужно обработать раны, может потребоваться перевязка.

– Конечно. Если я понадоблюсь, позвоните.

– Благодарю, благодарю вас, мисс Лэттерли.

После полудня, оставив Риса отдыхать, Эстер провела немного времени с Сильвестрой в комнате для отдыха. Как и остальной дом, эта зала была переполнена мебелью, но в ней оказалось тепло и удивительно уютно – для тела, если не для глаза.

В доме царила тишина. Слышались лишь потрескивание огня в камине да шум дождя за окном. Ни топота ног прислуги в коридорах, ни шепотов, ни взрывов смеха, как в большинстве домов. Казалось, трагедия наложила на все отпечаток уныния.

Сильвестра спрашивала про Риса, но только чтобы поддержать разговор. В течение дня она дважды посетила его, задержавшись во второй раз на неполные полчаса, которые провела, гадая, что ему сказать, и вспоминая такое счастливое и такое далекое прошлое, когда он был ребенком. Ей хотелось верить, что в их дом вернутся мир и покой. Она не упоминала Лейтона Даффа. И, наверное, правильно. Шок и боль утраты были еще слишком свежи, и, конечно, ей не хотелось напоминать о ней Рису.

Когда в комнате для отдыха наступило молчание, Эстер осмотрелась, подыскивая повод продолжить беседу. Она понимала всю боль одиночества, которую испытывала женщина, сидящая в нескольких футах от нее. Миссис Дафф вежливо улыбалась, но смотрела отстраненно. Эстер не могла угадать, что это – глубокая тоска или привычка сохранять достоинство даже в горе.

Среди групповых фотографий мисс Лэттерли увидела снимок молодой темноглазой женщины с ровными бровями, красивой линией рта и несколько крупным носом. Она сильно походила на Риса, а ее платье, верхняя часть которого попала на снимок, выглядело очень модным, не старше года или двух.

– Какое интересное лицо, – заметила она, надеясь, что не касается еще одной трагедии.

Сильвестра с гордостью улыбнулась.

– Это моя дочь, Амалия.

Эстер поинтересовалась, где она сейчас и как скоро приедет, чтобы поддержать мать. Разве это не важнейшая семейная обязанность?

Миссис Дафф охотно заговорила – снова с оттенком гордости, но и несколько смущенно.

– Она в Индии. Обе мои дочери там. Констанс замужем за армейским капитаном. Три года назад, во время восстания, им пришлось ужасно трудно. Она часто пишет, рассказывает нам о своей жизни. – Сильвестра смотрела не на Эстер, а на пляшущие языки пламени. – Говорит, ничто уже не будет прежним. Ей нравилась такая жизнь, даже когда большинству жен она казалась скучной. Вы знаете, что на период летней жары женщины там переселяются в горы? – Вопрос был риторическим. Она и не ожидала, что Эстер знает про такие вещи. Миссис Дафф забыла, что беседует с армейской медсестрой, или не понимала, что это значит – отдаться такой профессии. Они жили в разных мирах.

– Прежнему доверию нет места. Все изменилось, – продолжила она. – Невообразимое насилие, издевательства, массовые убийства перечеркнули всё… – Покачала головой. – Конечно, вернуться домой они не могут. Остаться – их долг. – Миссис Дафф произнесла это безо всякой горечи и даже без намека на сожаление. Долг и связанные с ним самые жесткие ограничения являлись смыслом жизни и придавали человеку сил.

– Я понимаю, – быстро отозвалась Эстер.

Она действительно понимала. В памяти всплыли офицеры, с которыми ей довелось познакомиться в Крыму, разные люди, умные и не очень, для которых понятие долга было естественным, как тепло, исходящее от огня. И неважно, какой ценой, через какие жертвы, личные или общие, приходилось пройти, через какую боль или даже унижение – они не задумываясь выполняли то, что от них ожидали. Временами она могла накричать на них или даже ударить, выведенная из себя их косностью, склонностью идти на неоправданные и страшные жертвы. Но никогда не переставала восхищаться ими, их благородными, пусть зачастую бесполезными, порывами.

Сильвестра, должно быть, что-то уловила в ее голосе, прочувствовала всю глубину короткой фразы Эстер. Повернув голову, она посмотрела на нее и впервые улыбнулась.

– Амалия тоже в Индии, только ее муж работает в колониальной администрации, а она очень интересуется тамошними народностями. – На ее лице читалась гордость и изумление той жизнью, которую она себе вряд ли представляла. – У нее там есть подруги. Меня иногда тревожит, что она такая непоседливая. Боюсь, что вторгнется туда, где вмешательство человека с Запада нежелательно, и будет думать, что меняет вещи к лучшему, а сама лишь навредит. Я писала ей, подсказывала, но она никогда не прислушивалась к советам. Хьюго – прекрасный молодой человек, но слишком занят своими делами, чтобы, как мне думается уделять Амалии достаточно внимания.

Эстер вообразила довольно скучного мужчину, перебирающего бумаги на столе, в то время как его бойкая и предприимчивая жена исследует запретные территории.

– Мне жаль, что они так далеко и не могут сейчас быть рядом с вами, – мягко произнесла Эстер. Она понимала: потребуются месяцы, чтобы письмо от Сильвестры о смерти отца обогнуло мыс Доброй Надежды и достигло Индии, и ответ очень не скоро придет в Англию. Неудивительно, что Сильвестра страшно одинока.

Траур – это всегда время сплочения семьи. Чужие, какими бы замечательными они ни были, чувствуют себя лишними и не знают, что сказать.

– Да… – согласилась Сильвестра таким тоном, словно говорила с собой. – Мне очень хотелось бы их увидеть, особенно Амалию. Она всегда ведет себя так… уверенно. – Миссис Дафф слегка поежилась, хотя в комнате было тепло, тяжелые шторы на окнах глушили шум дождя и отгораживали их от дневного ненастья, а рядом стоял поднос с пустыми чайными чашками, остатками пышек и масла. – Не знаю, чего ждать… Полагаю, снова придет полиция. Опять вопросы, на которые у меня нет ответов…

В отличие от миссис Дафф, Эстер знала, что ждет семью, но из жалости не озвучила. Найдутся ответы, вскроются неприглядные факты – неприглядные хотя бы потому, что связаны с чьей-то личной жизнью, – а заодно всплывут всякие глупости и пустяки. И вовсе не обязательно отыщется ответ на вопрос, кто же убил Лейтона Даффа.

Рис снова съел лишь мясной бульон и слегка прожаренный тост, Эстер немного почитала ему, и больной рано уснул. Сама Эстер погасила свет только после полуночи и проснулась в темноте от чувства ужаса, повеявшего на нее ледяным дыханием. Колокольчик не падал, и все же она тут же встала и поспешила в комнату Риса.

Уголь еще не прогорел, и пламя отбрасывало достаточно света.

Вжавшись в подушки, Рис полусидел; его выпученные глаза переполнял слепой, невероятный ужас. Лицо блестело от пота. Пациент скалил зубы, кадык конвульсивно дергался; казалось, молодой человек беззвучно кричит, судорожно хватая ртом воздух. Шинированные руки вскинулись к лицу, словно он защищался от невидимого врага.

– Рис! – крикнула Эстер, бросаясь к кровати.

Тот не слышал – ибо все еще спал, погрузившись в какое-то зловещее, доступное только ему сновидение.

– Рис! – позвала она еще громче. – Проснись! Проснись, ты дома, в безопасности!

Но он продолжал издавать безмолвный крик, извиваясь в постели. Рис не видел и не слышал Эстер – он находился где-то в узком переулке, в Сент-Джайлзе, перед его глазами проходили картины схватки и убийства.

– Рис! – властно крикнула мисс Лэттерли и протянула руку, коснувшись запястья больного. Она готовилась, что он ответит ударом, если сочтет ее участницей нападения. – Прекрати! Ты дома! Опасности нет! – Схватив за запястье, она встряхнула его. Тело Риса оцепенело, мышцы свело судорогой. Его ночная рубашка насквозь промокла от пота. – Проснись! – снова закричала она. – Ты должен проснуться!

Его начало сильно трясти, так что кровать заходила ходуном. Потом Рис медленно откинулся, содрогаясь от беззвучных рыданий; слезы хлынули, заструились по лицу, и он судорожно вздохнул.

Сейчас Эстер ни о чем не думала; она села на кровать, положила ладони на плечи больного, принялась осторожно поправлять его густые черные волосы, убирая их со лба и укладывая вдоль шеи.

Так она просидела долго, сколько – сама не знала. Наверное, не меньше часа. Потом отвела руки, отстранилась от него и встала. Надо было сменить сырое, измятое постельное белье и удостовериться, что он в припадке не сорвал и не сдвинул повязки.

– Я принесу чистое белье, – тихо сказала Эстер. Ей не хотелось, чтобы Рис подумал, что она уходит совсем. – Вернусь через минуту или две.

Возвратившись, Эстер увидела, что он смотрит на дверь, ждет ее. Положив белье на кресло, она подошла к постели, передвинула Риса на один край, чтобы сменить белье, начав с другого. Это оказалось непросто, но Рис не смог бы самостоятельно перебраться в кресло из-за слабости.

Она не знала, какие внутренние повреждения он растревожил, какие раны, которые видел только доктор Уэйд, могли открыться.

Это заняло некоторое время; было заметно, что Рис страдает от боли, пока Эстер возилась с ним и возле него, заправляя и разглаживая, складывая и развертывая белье. Наконец она все перестелила, и Рис в изнеможении раскинулся на прежнем месте. Но теперь нужно было сменить ночную рубашку. Старая пропиталась потом, и Эстер заметила на ней пятна крови. Ей хотелось сменить повязки на обширных ранах, убедиться, что они закрыты, но доктор Уэйд запретил их касаться, поскольку удаление бинтов могло повредить выздоравливающие ткани.

Она протянула ему чистую рубашку.

Рис уставился на нее. Взгляд его внезапно вновь стал неприязненным, доверчивость ушла. Он бессознательно вжался в подушки.

Взяв легкое стеганое одеяло, Эстер накрыла его от пояса до кончиков пальцев ног и слегка улыбнулась. Он позволил ей постепенно и осторожно задрать рубаху и снять ее через голову. Ему было больно поднимать руки, но, стиснув зубы, он сделал все как надо. Эстер надела на него чистую рубашку и на ощупь, осторожно расправила ее под покрывалом, еще раз заправила края простынки, разгладила одеяла, и Рис наконец успокоился.

Подбросив угля в камин, сиделка уселась в кресло и стала ждать, пока он уснет.

Наутро Эстер чувствовала себя усталой, все тело одеревенело. Она так и не привыкла спать в кресле, хотя время от времени приходилось.

Про этот случай мисс Лэттерли рассказала Сильвестре, но коротко, без ужасных и болезненных подробностей, свидетельницей которых стала. Она сделала это, чтобы заставить прийти доктора Уэйда. Пусть он не думает, что Рис выздоравливает и что доктор нужнее другим пациентам.

– Я должна пойти к нему, – сразу сказала Сильвестра, и лицо ее исказилось страданием. – Я чувствую себя такой… бесполезной! Не знаю, что ему сказать, как помочь… Не знаю, что произошло. – Она смотрела на Эстер, словно ожидая, что та подскажет ответ.

Ответа быть не могло – ни для Риса, ни для остальных молодых людей, столкнувшихся с невыносимыми зверствами; только время и любовь могли исцелить их от боли, хотя бы частично.

– Не пробуйте говорить о случившемся, – посоветовала Эстер. – Просто побудьте рядом – это все, чем вы сможете помочь.

Но когда Сильвестра вошла в комнату Риса, тот отвернулся от нее. Он отказывался смотреть на мать. Присев на кровать, та протянула руку, собираясь коснуться его ладони, лежавшей на покрывале, но сын отдернул ее; затем, когда она попыталась дотянуться до его пальцев, ударил мать, задев шиной и причинив боль обоим.

Сильвестра жалобно вскрикнула – не от боли, а от обиды – и замерла. Она не знала, что делать.

Рис все так же смотрел в другую сторону.

Миссис Дафф поглядела на Эстер.

Та понятия не имела, почему он внезапно повел себя так жестоко, если не считать раздражения, вызванного болями от полученных им повреждений. Возможно, его мучило чувство вины, что он не сумел спасти отца или сам не погиб вместе с ним. Эстер знавала людей, которые так стыдились, что выжили, когда их товарищи погибли, что не поддавались никаким доводам разума. Убедить их было невозможно, и все попытки тех, кто этого не понимал, только приводили к отчуждению; постепенно такие люди оказывались в полном одиночестве.

Но никакие из этих соображений не могли смягчить рану, полученную Сильвестрой.

– Пойдемте вниз, – спокойно сказала Эстер. – Дадим ему отдохнуть – по крайней мере, до прихода доктора.

– Но…

Сиделка покачала головой. Рис все еще лежал, отвернувшись, и не шевелился. Уговоры здесь не помогут.

Неохотно поднявшись, Сильвестра вышла следом за Эстер. Через коридор они прошли на площадку и спустились по лестнице. Миссис Дафф не вымолвила ни слова. Она пребывала в недоумении и замкнулась.

Вскоре после второго завтрака горничная сообщила, что опять пришел человек из полиции.

– Вы останетесь? – быстро спросила Сильвестра. – Мне бы хотелось этого.

– Вы уверены? – удивилась Эстер. Обычно люди неохотно впускают посторонних в свою частную жизнь.

– Да. – Миссис Дафф говорила решительно. – Да. Если ему есть что сказать, то Рису будет лучше узнать это от вас. Я… – Не было необходимости говорить, как она боится за сына, это читалось на ее лице.

Вошел Ивэн. Он выглядел продрогшим и несчастным. Горничная взяла у него шляпу и пальто. Брюки сержанта промокли снизу, а на щеках блестели капли дождя. Эстер уже давно не виделась с ним, но вместе они в свое время пережили многое – и триумф, и страх, и боль, – и он ей всегда нравился. Она восхищалась присущей ему мягкостью и честностью. И сержант подчас выказывал такую проницательность, что даже Монку не верилось. Сейчас благоразумие подсказывало вести себя так, словно они не знакомы.

Сильвестра представила их друг другу, и Ивэн не стал говорить, что уже встречался с Эстер.

– Как мистер Дафф? – спросил сержант.

– Очень болен, – быстро сказала Сильвестра. – Он по-прежнему не говорит, если вы на это рассчитываете. Боюсь, что больше ничего не знаю.

– Мне очень жаль. – Сержант огорченно нахмурился. Лицо у него было в высшей степени выразительное и отражало мысли и чувства сильнее, чем ему хотелось бы. Худощавое, с блестящими карими глазами и довольно крупным орлиным носом, оно выражало сейчас сочувствие, а не досаду.

– Вы… что-нибудь узнали? – спросила хозяйка дома; сцепив пальцы рук на коленях, она учащенно дышала.

– Очень немного, миссис Дафф, – отвечал Джон. – Если кто и видел, что произошло, то не желает признаваться. Это не то место, где любят полицию. Люди живут на грани закона, им есть что скрывать, и они не хотят высовываться.

– Понимаю. – Она слышала его слова, но этот мир находился за пределами ее знания или понимания.

Ивэн смотрел на ее высокие скулы, на строгое и по-своему красивое лицо и ничего не пытался объяснить, хотя, по мнению Эстер, видел, что она не понимает.

Мисс Лэттерли догадывалась, какой вопрос он собирался задать и почему ему трудно сформулировать мысль так, чтобы не оскорбить Сильвестру. Хотя представлялось более чем возможным, что она не знает ответов. Зачем человеку с положением идти в такой район? Для подпольной азартной игры, занять денег, продать или заложить свои вещи, купить что-нибудь краденое или поддельное или встретиться с проституткой. Ни о чем таком он не мог сказать своей жене. Даже если целью визита стало нечто сравнительно невинное – например, помощь другу в неприятностях, – то и тогда Дафф вряд ли поделился бы с ней. Такие вопросы решаются приватно, между мужчинами; они не предназначены для женщин.

То, что Ивэн решился говорить напрямик, не удивило Эстер. Она знала, что это в его характере.

– Миссис Дафф, у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, зачем вашему мужу понадобилось ночью идти в такой район, как Сент-Джайлз?

– Я… Я ничего не знаю про Сент-Джайлз. – Это звучало как отговорка; она хотела выиграть время на раздумье.

Сержант больше не мог откладывать объяснение.

– Это район крайней бедности и преступности, мелкой и крупной, – заговорил он. – Улицы узкие, грязные и опасные. Прямо по ним текут нечистоты. В подворотнях полно пьяных, спящих попрошаек… иногда они там и умирают, особенно в это время года, и очень легко – от холода и голода, тем более если уж чем-то больны. Распространен туберкулез…

Лицо Сильвестры исказилось от отвращения и, возможно, жалости; она испытывала невыразимый ужас. Ей не хотелось знать про такие вещи – по многим причинам. Они дисгармонировали с ее прошлым счастьем, пугали и возмущали ее.

И они угрожали настоящему. Простое знание таких подробностей оскверняло мысли.

– Бо́льшая часть детей не доживает до шести лет, – продолжал Ивэн. – У подавляющего большинства рахит. Многие женщины работают на предприятиях и фабриках и подрабатывают проституцией на стороне, чтобы свести концы с концами и прокормить детей.

Он зашел слишком далеко. Такой картины Сильвестра вынести не могла.

– Нет… – хрипло выдавила она. – Могу лишь предположить, что он, должно быть, заблудился.

Ивэн демонстрировал безжалостность – черту, характерную для Монка.

– Пешком? – Он поднял брови. – И часто он гулял по ночам по незнакомым районам Лондона, миссис Дафф?

– Конечно, нет, – поспешно ответила она.

– Куда, по его словам, он направлялся? – нажимал Ивэн.

Сильвестра сильно побледнела, ее глаза настороженно блеснули.

– Он не сказал ничего конкретного, – ответила она сержанту. – Но, полагаю, отправился вслед за сыном. До того они говорили о поведении Риса. Я при этом не присутствовала, но слышала разговор на повышенных тонах. Рис ушел злой. Мы оба думали, что он поднялся наверх, в свою комнату… – Сильвестра сидела с прямой спиной, стиснув руки, вздернув напряженные плечи. – Потом муж пошел наверх, подвести черту под их дискуссией, обнаружил, что Рис исчез, и страшно рассердился. И тоже ушел… Думаю, он пытался найти его. Опережая вопрос, скажу, что не знаю, куда направился Рис и где Лейтон его нашел… что, очевидно, и произошло. Наверное, там они и подверглись нападению?

– Видимо, да, – согласился Ивэн. – Нет ничего необычного в том, что молодой человек посещает сомнительные места, мэм. Как правило, это не вызывает серьезного беспокойства, если только он не транжирит деньги и не уделяет внимания чужой жене. Ваш муж придерживался строгих взглядов на мораль?

Миссис Дафф выглядела смущенной. Судя по выражению ее лица, она никогда не задумывалась над этим вопросом.

– Он не был… суров… и не был ханжой, если вы это имеете в виду. – Брови у нее взлетели вверх, женщина широко раскрыла глаза. – Не думаю, что он когда-нибудь вел себя… нечестно. Он не рассчитывал, что Рис будет… воздержан. На самом деле они… не ссорились. Если у вас сложилось такое впечатление, то я не это хотела сказать. Я не слышала слов, только их голоса. Это могло быть что-то совсем другое. – Она закусила губу. – Возможно, Рис встречался… с замужней женщиной? Лейтон не стал бы говорить мне об этом. Скорее всего, он пощадил бы мои чувства…

– Вероятно, так все и случилось, – согласился Ивэн. – Это многое объяснило бы. Если их встретил ее муж, то могла произойти стычка.

Сильвестра вздрогнула и перевела взгляд на огонь в камине.

– Но совершить убийство?.. Что же это за женщина? И разве не потребовалось бы несколько человек… для… для такого страшного дела?

– Да, вы правы, – спокойно согласился Ивэн. – Но, видимо, их и было несколько… отец, или брат, или тот и другой.

Подняв руки, хозяйка дома спрятала лицо в ладонях.

– Если это правда, то он был виноват, очень виноват, но не заслуживал такого наказания! А мой муж вообще его не заслужил. Это была не его вина!

Она бессознательно провела тонкими пальцами по волосам, и из прически выпала одна шпилька; длинный черный локон упал на плечо.

– Неудивительно, что Рис не хочет меня видеть! – Она подняла взгляд на сержанта. – Что мне ему сказать? Как мне простить его за это… и как помочь ему простить самого себя?

Эстер положила ладонь на плечо Сильвестры.

– Во-первых, не будем принимать это за истину, пока не узнаем всё в точности, – твердо произнесла она. – Возможно, дело не в этом.

Однако, глядя на Ивэна и вспоминая ночную сцену в спальне, а потом поведение Риса в присутствии Сильвестры, она находила весьма вероятным, что их предположение верно.

Миссис Дафф медленно выпрямилась, лицо ее побелело.

Ивэн встал.

– Может быть, мисс Лэттерли отведет меня наверх, к мистеру Даффу? Знаю, он не может говорить, но способен отвечать жестами.

Сильвестра заколебалась. Она оказалась не готова даже к вопросам, не говоря уже об ответах, которые мог дать Рис. Не приготовилась она и к тому, чтобы заново пережить ту сцену, в которой совсем недавно так неожиданно проявилась жестокая сторона характера ее сына. Эстер читала это в ее глазах, читала с легкостью, потому что сама боялась этого.

– Миссис Дафф? – окликнул Ивэн.

– Он нездоров, – ответила она, глядя на сержанта.

– Это правда, – подтвердила Эстер. – Он провел очень беспокойную ночь. Я не могу позволить, чтобы вы давили на него, сержант.

Ивэн испытующе смотрел на нее. Должно быть, он угадывал некоторые ее чувства, воспоминания о том, как Рис вжимался спиной в подушки, пока перед его мысленным взором оживало нечто настолько ужасное, что он не мог выразить это словами… никакими словами.

– Я не стану давить на него, – пообещал сержант упавшим голосом. – Но он, вероятно, сам захочет что-то сообщить мне. Мы должны предоставить ему такую возможность. Нам необходимо знать правду. Может оказаться, миссис Дафф, что ему тоже хочется знать правду.

– Вы так думаете? – Она посмотрела на сержанта очень скептически. – Ни возмездие, ни правосудие не вернут к жизни моего мужа, не залечат ран Риса. Они лишь помогут некоей отвлеченной концепции справедливости, а я не уверена, что она меня сильно заботит.

На секунду Эстер показалось, что Ивэн собирается возразить, но он, ничего не ответив, просто шагнул в сторону, пропуская Сильвестру вперед.

Положив руки на покрывало, Рис лежал спокойно, с умиротворенным выражением лица, словно погружаясь в сон. Услышав, как открывается дверь, он повернул голову и посмотрел на вошедших несколько настороженно, но не испуганно.

– Простите, что опять беспокою вас, мистер Рис, – заговорил Ивэн, прежде чем Эстер или Сильвестра успели вымолвить хоть слово. – Но расследование продвинулось вперед весьма незначительно. Знаю, вы пока не можете говорить, но, если я задам вам несколько вопросов, вы сумеете ответить мне знаками «да» ли «нет».

Рис смотрел на него, почти не мигая.

У Эстер вспотели ладони; она вдруг поймала себя на том, что стиснула зубы. Сиделка знала: у Ивэна нет другого выхода, кроме как настаивать. Только Рис знал правду, и она могла стоить ему гораздо больше, чем предполагала мать, не говоря уже об Ивэне, с такой мягкостью и искренним состраданием глядевшем на больного.

– Когда вы в тот вечер ушли, – начал сержант, – вы встретились с кем-то знакомым, с другом?

Губ Риса коснулась тень усмешки – горькой и страдальческой. Он даже не пошевелился.

– Я задал неправильный вопрос, – не смутился Ивэн. – Вы ушли, чтобы встретиться с другом? У вас была назначена встреча?

Рис покачал головой.

– Нет, – констатировал Ивэн. – Вы встретились с кем-то случайно?

Рис слегка пошевелил плечом.

– С другом?

Последовало однозначное отрицание.

– С кем-то, кто вам не нравится? С врагом?

Снова движение плечом, на этот раз сердитое, нетерпеливое.

– Вы пошли прямиком в Сент-Джайлз?

Рис очень медленно кивнул, словно вспоминал с трудом.

– Вы там бывали раньше? – спросил Ивэн, понизив голос.

Не моргнув глазом, молодой человек кивнул.

– Вы знали, что ваш отец тоже туда направляется?

Рис замер, тело его напряглось, будто мышцы свело.

– Знали? – повторил Ивэн.

Вжимаясь в подушки и морщась от боли, вызванной движениями, раненый съежился. Он попробовал заговорить, губы начали артикулировать звуки, горло напряглось, но ничего не вышло. Его начало трясти. Он не мог отдышаться, хватал воздух ртом и захлебывался.

Сильвестра шагнула вперед.

– Прекратите! – велела она Ивэну. – Оставьте его в покое. – Встала между ними, словно от полицейского исходила физическая угроза, потом повернулась к Рису, отшатнувшемуся от нее; он словно не понимал, кто перед ним.

Лицо у Сильвестры стало пепельного цвета. Она пыталась что-то сказать сыну, но в смятении не находила слов. Лицо ее выражало растерянность, испуг и боль.

– Вы оба должны уйти, – решительно заявила Эстер. – Прошу вас! Сейчас же! – Словно не допуская возражений, она повернулась к Рису; тот сильно дрожал и издавал такие звуки, будто у него наступает удушье. – Прекрати! – скомандовала она громко и четко. – Тебя никто не обидит! Не пытайся говорить… Просто размеренно вдыхай и выдыхай! Очень размеренно! Делай, как я говорю!

Она слышала, как закрылась дверь; Ивэн с Сильвестрой ушли.

Постепенно истерика прекратилась. Рис начал дышать ровнее. Хриплые звуки в горле ослабли, он больше не дрожал, а только вздрагивал.

– Продолжай дышать медленно, – сказала ему Эстер. – Мягко. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

И она улыбнулась ему.

Пусть несмело и дрожащими губами, он улыбнулся в ответ.

– Теперь я принесу тебе немного горячего молока и травяной настой, чтобы ты почувствовал себя лучше. Тебе нужно отдохнуть.

Глаза его снова потемнели от страха.

– Никто сюда не зайдет.

Рис не отреагировал.

Тогда Эстер подумала, что, кажется, понимает. Он боялся уснуть. Во сне приходил ужас.

– Тебе не обязательно спать. Просто лежи спокойно. От этого не заснешь.

Молодой человек расслабился, но искал взглядом ее глаза – старался, чтобы Эстер его поняла.

И все-таки он уснул и проспал несколько часов, а мисс Лэттерли сидела рядом и стерегла его сон, готовясь разбудить больного при первых признаках беспокойства.

Во второй половине дня пришел Корриден Уэйд. Эстер рассказала ему о страданиях Риса, о кошмаре, приведшем к продолжительным болям и истерике. Доктор огорченно морщился, забыв о собственном физическом дискомфорте.

– Это вызывает сильнейшее беспокойство, мисс Лэттерли. Я поднимусь и осмотрю его. Неблагоприятный поворот в развитии событий.

Эстер собралась сопровождать его.

– Нет, – резко произнес доктор, подняв руку в протестующем жесте, словно физически препятствовал ее стремлению. – Я один осмотрю его. Очевидно, то, что произошло, вызвало у него сильное потрясение. В интересах больного и чтобы уберечь его от дальнейших истерик, я осмотрю его, не вызывая смущения в связи с присутствием посторонних и женщин. – Он коротко улыбнулся – не для поднятия духа Эстер, а скорее из любезности.

Все случившееся явно глубоко огорчило доктора Уэйда.

– Я знаю Риса с тех пор, как он был ребенком. И хорошо знал его отца, упокой Бог его душу; моя сестра – давняя и близкая подруга Сильвестры. Несомненно, в самом ближайшем будущем она зайдет и предложит любую помощь и услуги, какие сможет…

– Это было бы неплохо… – начала Эстер.

– Да, конечно, – перебил ее доктор. – Мне нужно посмотреть своего пациента, мисс Лэттерли. Похоже, в его состоянии может произойти поворот к худшему. Вероятно, появится необходимость в снотворном, чтобы он не навредил себе в смятении рассудка…

Эстер коснулась руки Уэйда.

– Но он боится спать, доктор! Потому что когда спит…

– Мисс Лэттерли, мне очень хорошо известно, что вы принимаете его интересы близко к сердцу.

Говорил он спокойно, почти мягко, но в голосе безошибочно угадывался металл.

– У него тяжелейшие травмы, гораздо более серьезные, чем вы думаете. Я не могу рисковать; если он снова придет в возбуждение, вполне вероятно, раны откроются. Результат может быть фатальным. – Уэйд очень серьезно посмотрел на Эстер. – Это не тот тип насильственных действий, с которым вы или я привыкли иметь дело. Мы знаем войну и ее героев, знаем, что она, видит Бог, достаточно ужасна. Здесь же мы столкнулись с испытанием иного рода. Мы должны защитить пациента от него самого – по крайней мере, на некоторое время. Через несколько недель ему, возможно, станет лучше… мы можем только надеяться.

Эстер оставалось лишь молча согласиться.

– Спасибо. – Лицо доктора смягчилось. – Уверен, мы отлично поработаем вместе. У нас много общего – мы оба прошли испытание на выносливость и рассудительность. – Он снова коротко улыбнулся – во взгляде читались боль и неуверенность – и стал подниматься по лестнице.

Эстер и Сильвестра ждали в комнате отдыха. Они сидели по разные стороны камина, напряженные, с прямыми спинами, и обменивались время от времени принужденными отрывистыми фразами.

– Я знакома с Корриденом Уэйдом уже много лет, – неожиданно сказала Сильвестра. – Для моего мужа он был превосходным другом. Лейтон полностью ему доверял. Он сделает для Риса все возможное.

– Конечно. Я слышала о нем. У него прекрасная репутация. Очень высокая.

– Вот как? Да. Да, конечно, так и есть.

Шли минуты. В камине прогорел уголь. Ни одна из них не позвонила в колокольчик, чтобы горничная добавила еще.

– Его сестра… Эглантина, она моя близкая подруга.

– Да. Он мне говорил. Сказал, что она, наверное, скоро заглянет.

– Надеюсь. Он так сказал?

– Да.

– А вы разве… не должны быть с ним?

– Нет. Он сказал, что лучше пойдет один. Меньше беспокойства.

– Вот как?

– Я не знаю.

Снова потянулись минуты. Эстер решила сама развести огонь.

Вернулся Корриден Уэйд; лицо его было мрачно.

– Как он? – спросила Сильвестра напряженным, высоким от волнения голосом и, сама того не замечая, вскочила на ноги.

– Он очень болен, моя дорогая, – тихо ответил врач. – Но я надеюсь, что поправится. Он должен отдыхать как можно больше. Ему нечего сказать полиции. Нельзя изводить его, как сегодня. Всякое напоминание о виденных и пережитых им ужасных событиях значительно ухудшает его состояние. Оно даже может вызвать острый рецидив. И удивляться этому не приходится.

Доктор взглянул на Эстер.

– Мы обязаны защитить его, мисс Лэттерли. Я верю, что вы с этим справитесь! Оставляю вам порошки, будете давать их ему с теплым молоком или мясным бульоном – как понравится; они позволяют спать крепко и без сновидений. – Доктор нахмурился. – Я вынужден настаивать, чтобы вы никогда не говорили с ним о выпавших на его долю испытаниях или намекали на них каким-то способом. Он не может вспоминать о них без сильнейшего потрясения. Это естественно для любого приличного и впечатлительного молодого человека. Мне представляется, что вы или я чувствовали бы то же самое.

Эстер не сомневалась, что сказанное доктором – правда. Она слишком ясно видела все это сама.

– Конечно. Благодарю вас. Буду только рада, если ему станет легче и он сможет отдыхать без помех.

Доктор улыбнулся. Его симпатичное лицо так и лучилось теплом.

– Я в этом уверен, мисс Лэттерли. Рису повезло, что у него есть вы. Я продолжу свои ежедневные визиты к вам, но не стесняйтесь посылать за мной, когда понадоблюсь. – Он повернулся к Сильвестре. – Думаю, Эглантина завтра зайдет. Могу я сообщить сестре, что вы ее примете?

Миссис Дафф наконец расслабилась, губы ее дрогнули в слабой улыбке.

– Сообщите, пожалуйста. Благодарю вас, Корриден. Не представляю, как бы мы жили без вашей доброты и вашего таланта.

Уэйд слегка сконфузился.

– Мне бы хотелось… чтобы в них не было нужды. Все это так… прискорбно… весьма прискорбно. – Он вскинул голову. – Завтра я приду опять, моя дорогая, а до тех пор держитесь. Мы сделаем все, что можем, – мисс Лэттерли и я.

Монк в одиночестве сидел в большом кресле в своей квартире на Фицрой-стрит. Он ничего не знал про случай, расследуемый Ивэном, и про то, что Эстер принимает участие в судьбе одной из жертв. С Эстер он не виделся больше двух недель и в глубине души не хотел встречаться с ней в ближайшем будущем. Из-за участия в деле Рэтбоуна о клевете Уильям съездил на континент, побывал в Венеции и в маленьком германском княжестве Фельцбург. Ему удалось вкусить совершенно другой жизни, полной блеска, роскоши и безделья, смеха и беззаботности, и он нашел ее в высшей степени притягательной. Присутствовали в ней и элементы, ему незнакомые. Они возбуждали воспоминания о его далеком прошлом, тех временах, когда он еще не поступил в полицию. Монк изо всех сил старался разобраться в них, но не преуспел. Как и все остальное, они проскакивали лишь время от времени, подобно лицу в приоткрытом окне, которое выглянет ненадолго, а потом спрячется, оставив наблюдателя в еще большем смущении.

Уильям влюбился в Эвелину фон Зейдлиц. По крайней мере, считал, что это любовь. Конечно, чувство было восхитительное, волнующее, захватывающее, от него учащенно билось сердце. Монк скорее сильно удивился, чем испытал боль, когда узнал, что графиня – пустышка, скрывающая за маской обаяния и остроумия глубокий эгоизм. Ближе к концу этой истории он истосковался по скромным и суровым добродетелям Эстер – ее честности, стремлению к правде. Даже нравоучения и зачастую ханжеские высказывания мисс Лэттерли обладали каким-то очищающим действием – как сладостный порыв холодного ветра, разгоняющий духоту и тучи мух.

Наклонившись, Монк взял кочергу и принялся с непонятной злостью ворошить угли. Ему не хотелось думать об Эстер. Она была деспотична, заносчива и временами напыщенна; раньше он думал, что эти недостатки присущи только мужчинам. Уильям не любил, когда такие мысли посещали его.

В его жизни наступил период безделья, и это усугубляло мрачное настроение.

Было несколько мелких краж, которыми он мог бы заняться, но обычно виновным оказывался либо слуга, чей проступок доказывался с прискорбной легкостью, либо грабитель, найти которого представлялось почти невозможным. Явившись из сонмища в десятки тысяч человек, населяющих трущобы, он в течение часа в них же бесследно растворялся.

Но и такие случаи были лучше, чем отсутствие работы вообще. Уильям всегда мог сходить и узнать, не требуется ли какая-нибудь информация Рэтбоуну, но из гордости поступал так только в крайнем случае. Ему нравился Рэтбоун. Вместе они прошли через много дел и опасностей. Они сотрудничали для достижения общих целей, напрягая воображение, все свои умственные и физические возможности, и знали сильные качества друг друга, поистине достойные восхищения. А поскольку их объединяли победы и поражения, то связывали и узы дружбы.

Но присутствовала в их отношениях и раздражительность, и несхожесть во мнениях, проявлявшаяся довольно часто, гордость и предубеждения, которые вели к столкновениям, а не к согласию. И еще оставалась Эстер. Она и притягивала их друг к другу, и держала на расстоянии.

Монк предпочитал не думать об Эстер, особенно в связи с Рэтбоуном.

Когда зазвонил колокольчик у двери, он обрадовался. Через минуту в комнату вошла женщина. Она достигла раннего среднего возраста и, что бросалось в глаза, расцвета своей красоты. Полные чувственные губы, великолепные глаза, пышные, но не чрезмерно, формы. Вошедшая так и дышала здоровьем. В простом темном костюме неопределенного качества она тем не менее выглядела уверенно и даже дерзко. Ее никак нельзя было принять за леди; при взгляде на нее даже ассоциаций с ними не возникало.

– Ты Уильям Монк? – спросила она, прежде чем он успел раскрыть рот. – Ну, да, вижу, что ты. – Незнакомка осмотрела его с головы до ног весьма откровенным взглядом. – Ты изменился. Точнее не скажу, но ты стал другим. Дело в том… погоди, ты в порядке?

– Да, я в полном порядке, – осторожно ответил Уильям. Похоже, женщина его знала, но он понятия не имел, кто перед ним, если только не использовать дедукцию, исходя из ее внешности.

Она громко расхохоталась.

– Может, не так уж ты и изменился! Такой же надутый. – Улыбка быстро слетела с ее лица, оно стало жестким и настороженным. – Хочу нанять тебя. Я в состоянии заплатить.

Предполагаемая работа не обещала удовольствия, но выбирать не приходилось. По крайней мере, он мог ее выслушать. На семейные проблемы не похоже. Такие вопросы она с легкостью решила бы сама.

– Мое имя Вида Хопгуд – на случай, если ты забыл.

Он не помнил ее, но все объяснялось просто: она знала его по прошлой жизни, до несчастного случая. Монку невзначай напомнили о его неполноценности.

– В чем ваши трудности, миссис Хопгуд? – Он указал на большое кресло по другую сторону камина и, когда она уселась, занял место напротив.

Вида посмотрела на пылающие угли, потом обвела взглядом очень уютную комнату с репродукциями пейзажей, тяжелыми портьерами и старой, но весьма добротной мебелью. Все это в избытке поставлялось из запасов в загородном доме патронессы Монка, леди Калландры Дэвьет. Виде Хопгуд, однако, знать об этом было незачем.

– Неплохо устроился, – без всякой зависти сказала она. – Так и не сумел выгодно жениться. Тогда не пришлось бы копаться в чужих неприятностях… Ладно, ты не из тех, кто годится для семейной жизни. Ругаешься много. Для такого жену надо еще поискать. Будем надеяться, что мозги ты еще не растерял. Они все тебе понадобятся; может, даже и не хватит. Но мы должны узнать. Мы должны положить этому конец. Поэтому я и пришла.

– Чему, миссис Хопгуд?

– Мой муж, Том, управляет фабрикой; шьем рубашки и все такое…

Монк знал, что представляют собой потогонные предприятия Ист-Энда – громадные цеха, в которых нечем дышать, летом душно, а зимой холодно, в которых сотни, а то и больше женщин начинают работать еще до рассвета, а заканчивают ближе к полуночи, шьют рубашки, перчатки, носовые платки, юбки. И все это за плату, которой не хватает на пропитание самой работницы, не говоря уже о членах семьи, зачастую полностью зависящих от заработков матери. Если б кто-нибудь из них украл что-нибудь у Монка, он первый не стал бы искать.

Вида заметила выражение его лица.

– До сих пор носишь хорошие рубашки, да?

Монк недовольно взглянул на нее.

– Конечно, носишь! – ответила она на свой же вопрос и неожиданно злобно скривила губы. – А что ты за них платишь, а? Хочешь платить больше? Что, думаешь, нам за них платят портные и экипировщики, а? Если мы поднимем наши цены, то останемся без бизнеса. И кому это поможет? Дженты[4], которым нужны рубашки, стараются покупать их по самой низкой цене. Не могу я платить больше, чем плачу, понимаешь?

Уильям почувствовал себя уязвленным.

– Полагаю, вы разыскивали меня не для того, чтобы обсудить швейную экономику.

На лице ее читалось презрение, но направленное не лично против Монка, и это чувство в настоящий момент не являлось главным. Эта женщина пришла по какому-то гораздо более насущному вопросу и не хотела с ним ссориться. Тот факт, что она явилась к сыщику, отринув все естественные барьеры, разделяющие их, сам по себе указывал, насколько серьезен был для нее данный случай.

Миссис Хопгуд сощурила глаза.

– Слушай, что с тобой такое? Ты выглядишь по-другому. И меня не помнишь, так ведь?

Поверит ли она, если солгать? И имеет ли это значение?

Она пристально смотрела на него.

– Ты почему тогда ушел из полиции? Попался на нечестных заработках?

– Нет. Поссорился со своим надсмотрщиком.

Миссис Хопгуд расхохоталась.

– Значит, не так уж сильно ты в конечном счете изменился! Но выглядишь не то что раньше… жестче, хотя не так задиристо. Видно, малость успокоился. – Это была констатация факта, а не вопрос. – Растерял всю власть, что имел, и вес, которым кичился, когда шнырял по Севен-Дайлз.

Монк ничего не сказал.

Теперь она смотрела на него еще пристальнее, слегка подавшись вперед. Очень красивая женщина. А еще присутствовала в ней жизненная сила, которую невозможно было игнорировать.

– Почему ты меня забыл? Должен помнить!

– Со мной произошел несчастный случай. Я многого не помню.

– Боже! – медленно выдохнула миссис Хопгуд. – Правда? Я бы никогда… – Она была слишком потрясена, чтобы выругаться. – Вот это поворот… Значит, ты начинаешь с чистого листа. – С ее губ сорвался смешок. – Тогда ты ничем не лучше остальных. Ладно, я заплачу, если отработаешь.

– Я лучше остальных, миссис Хопгуд, – сказал Монк, спокойно глядя на нее. – Кое-что и кое-кого я забыл, но не растерял мозги и силу воли. Зачем вы ко мне пришли?

– Обходились мы без мозгов и без воли… По большей части, – равнодушно сказала Вида. – Так или иначе, а обходились. По крайней мере, пока это не началось.

– Что началось?

– Изнасилования, мистер Монк, – с холодной яростью произнесла она, твердо глядя ему в глаза.

Он был поражен. В череде вариантов, промелькнувших у него в голове, такой даже не значился.

– Изнасилования? – недоверчиво повторил Уильям.

– Нескольких наших девушек изнасиловали на улице. – Теперь ее лицо выражало боль и полное замешательство, потому что она не видела врага. В таких условиях Вида не могла вести собственную битву.

Предмет разговора мог показаться несколько нелепым. Миссис Хопгуд говорила не о респектабельных женщинах из приличного района, а о работницах с фабрик, которые перебивались тем, что трудились от зари до зари, а потом шли домой, в комнату в доходном доме, которую делили, может, еще с полудюжиной человек всех возрастов и обоих полов. Преступность и насилие в таких условиях становились образом жизни. Раз миссис Хопгуд пришла к нему, бывшему полицейскому, и предлагает деньги за помощь, то речь идет о чем-то из ряда вон выходящем.

– Расскажите мне об этом, – просто сказал Монк.

Она уже сломала первый барьер. Теперь наступила очередь второго. Сыщик слушал, и в его глазах не было и тени насмешки.

– Поначалу я не придала этому значения, – заговорила миссис Хопгуд. – Просто одна женщина пришла слегка побитой. Бывает. Бывает, и частенько. Мужья малость выпивают, обычное дело. У нас в цеху часто встретишь женщин с подбитым глазом или с чем похуже. Особенно по понедельникам. Но потом поползли слухи, что с ней сделали кое-что еще. Однако я все не обращала внимания. Ну что я могу поделать, если ей достался плохой муж? Таких вокруг вон сколько…

Уильям не перебивал. Голос ее звучал теперь глуше, в нем слышалась горечь.

– Потом избили еще одну женщину, да так сильно, что она не смогла работать. А когда это случилось с третьей, мне захотелось узнать, какого черта творится. – Вида поморщилась. – Некоторые из них еще дети… Короче говоря, мистер Монк, этих женщин изнасиловали и отлупили. Я занялась этой историей. Заставила их поодиночке приходить в мою гостиную и все вызнала. Я расскажу вам, что они мне наговорили.

– Вам лучше коротко ознакомить меня, миссис Хопгуд. Это сбережет время.

– Само собой! А что, ты думаешь, я собираюсь сделать? Все тебе пересказывать? Тогда мы тут просидим ночь напролет. Я себе этого не могу позволить, даже если у тебя есть время. Слышала, у тебя почасовая оплата. Как у большинства остальных.

– Я беру плату за день. Но только после того, как решаю взяться за дело… Если решаю.

У нее посуровело лицо.

– Чего ты от меня хочешь? Больше денег?

Монк уже разглядел испуг за ее вызывающим поведением. Несмотря на всю дерзость и показную браваду, ей было страшно и больно. Кроме того, она разозлилась. Перед ней возникли не знакомые трудности, с которыми она справлялась всю жизнь, а нечто такое, с чем миссис Хопгуд не знала как бороться.

– Нет, – опередил ее Монк, заметивший, что она собирается что-то сказать. – Если я пойму, что не могу помочь, то не стану убеждать вас в обратном. Расскажите мне, что узнали. Я слушаю.

Вида успокоилась. Поудобнее уселась в кресле, расправила складки одежды на своей потрясающей фигуре.

– Некоторые из наших респектабельных дам, не знающие, почем фунт лиха, думают, что никогда не пошли бы торговать собой, что бы там ни случилось! – продолжила она. – Думают, что лучше умереть с голоду, чем пойти на панель. Но до чего же удивительно, насколько быстро меняются взгляды на жизнь, когда твои дети голодны и больны. Послушаешь-послушаешь, как они плачут от голода и холода, – и продашь себя хоть черту, если он расплатится хлебом и углем для очага, или одеялом, или парой башмаков. Одно дело мучиться самой, и совсем другое – смотреть, как умирают твои дети.

Монк не спорил. Ему это было известно не на уровне личностной памяти – подобное знание въедается в плоть, проникает в кости.

– Начиналось все просто, – продолжала миссис Хопгуд глухим от ненависти голосом. – Сначала один парень не заплатил, потом другой… Бывает. В жизни полно дерьма. Ну что тут поделаешь? Приходится сокращать расходы.

Уильям кивнул.

– Сначала я не придала этому значения, – она пожала плечами, через прищур глаз следя за Монком и оценивая его реакцию. – Потом одна из женщин пришла вся в синяках, такая избитая, будто ее кто по-настоящему отделал. Я уж говорила, что сперва решила, будто это муж над нею измывается. И не осудила бы ее, если б она саданула такого заточкой. Но она сказала, что это сделали двое мужчин, ее клиенты. Она сняла их на улице и быстренько увела в темный переулок, и там они ее избили. И взяли ее силой, хотя она и так была на все готова. – Она прикусила пухлую губу. – Встречаются такие, которым нравится вести себя грубо, но эти ее просто избили. И она не отделалась парой синяков, вовсе нет, а получила настоящие повреждения.

Монк ждал. Он знал, что будет продолжение. Одно изнасилование проститутки – просто невезение. Это мерзко и несправедливо, но она знала не хуже его, что тут ничего не поделаешь.

– Она оказалась не единственной, – снова заговорила миссис Хопгуд. – Это случилось снова, не с ней, а с другой женщиной, потом еще с одной. И с каждым разом их избивали все сильнее. Их теперь семеро, мистер Монк; это те, про которых я знаю, и последнюю избили до потери сознания. Сломали нос и челюсть, выбили пять зубов. И никому нет дела. Полицейские помогать и не думают. Они считают, что если женщина торгует собой, то лучшего и не заслуживает. – Ее тело под темной тканью сжалось, как пружина. – Но никто не заслуживает таких побоев. Они теперь не могут заработать на свои нужды пары лишних медяков. Мы должны найти тех, кто этим занимается, и для этого нам нужен ты, мистер Монк. Мы тебе заплатим.

Некоторое время Уильям сидел, ничего не отвечая. Если то, что она говорит, правда, то, похоже, кого-то ждет маленькая месть – на основе естественного права.

По этому поводу у него не имелось возражений. Оба они понимали, что вряд ли полиция займется преследованием человека, насилующего проституток.

Общество считало, что женщина, торгующая своим телом, не имеет – или почти не имеет – права отказаться от оказания своей услуги или жаловаться, если с ней обращаются как с вещью, а не как с человеком. Она добровольно покинула ряды добропорядочных женщин. Сам факт ее существования оскорбителен для общества. Никто не собирается тратить силы для защиты достоинства, которого, по мнению общества, у проститутки быть не может.

Затухающие в камине угли брызнули огнем искр. На улице начинался дождь.

Была в этом деле еще одна темная и неприглядная сторона. Мужчины, которые пользуются услугами подобных женщин, презирают их и презирают ту часть себя, которая заставляет их это делать. В лучшем случае они стыдятся, в худшем – у них складывался комплекс неполноценности. Но хуже всего, наверное, то, что у них есть слабость, о которой знают эти женщины. Они теряют над собой контроль, которым отличаются в повседневной жизни, и те, кого они презирают сильнее всего, видят их во всей их неприглядности и наготе. Когда еще мужчина так уязвим для издевательств, как не в момент расчета с презираемой им женщиной? Он воспользовался ее телом, чтобы удовлетворить потребности своего. Она видела не только его наготу, но отчасти и душу. Он должен ненавидеть ее за это. Само собой, он не желает, чтобы в его присутствии упоминали о ней, разве что в тех случаях, когда надо заклеймить ее безнравственность и выразить желание избавить общество от нее и ей подобных. А уж подумать о защите ее от предсказуемых издержек выбранной ею профессии – дело немыслимое.

Полиция никогда всерьез не пробовала искоренять проституцию. Во-первых, это представлялось невозможным, а во-вторых, власть соблюдала собственный интерес, потому что половина респектабельного общества ужаснулась бы, преуспей полиция в подобном деле. Проститутки в этом отношении напоминают канализационные колодцы: о них не говорят в гостиных или не говорят вообще, невзирая на их жизненную необходимость для здоровья и порядка в обществе.

Монк почувствовал, как в нем поднимается волна той злости, которую испытывала Вида Хопгуд. А он, когда злился, не умел прощать.

– Да, – сказал Уильям, твердо глядя на нее. – Я возьмусь за это дело. Платите мне, чтобы хватало на жизнь, и я сделаю, что смогу, чтобы найти человека… или людей… которые этим занимаются. Мне нужно повидаться с этими женщинами. Они должны рассказать правду. Если станут врать, у меня ничего не выйдет.

Глаза ее победно блеснули. Первую свою битву она выиграла.

– Я найду его для вас, если смогу, – добавил Монк. – Не уверен, что полиция возбудит дело. Вы знаете не хуже меня, каковы на это шансы.

Миссис Хопгуд взорвалась презрительным хохотом.

– Что вы с ним после этого сделаете – решать вам, – сказал Уильям, вполне понимая, что может ждать обидчика. – Но я не скажу вам ничего, пока не буду уверен.

Вида набрала в грудь воздуха, собираясь возразить; потом посмотрела ему в лицо и увидела, что это бессмысленно.

– Я ничего вам не скажу, – повторил Монк, – пока не буду уверен. Это условие сделки.

Она протянула руку. Он протянул свою, и миссис Хопгуд с невероятной для женщины силой стиснула его ладонь.

Пока Монк переодевался в старую одежду – чтобы не испачкать дорогую и не привлекать к себе внимания в районе, куда они направлялись, – миссис Хопгуд ждала в комнате у камина. Затем повела его в Севен-Дайлз.

Она пригласила Монка к себе домой – в на удивление хорошо обставленные комнаты над фабрикой, в которой восемьдесят три женщины при свете газовых ламп до ломоты в спине горбатились над шитьем и портили себе зрение. Но здесь, по крайней мере, было сухо и гораздо теплее, чем на улице, где снова пошел снег.

Оставив Монка в гостиной, Вида тоже пошла сменить одежду. Муж ее находился внизу, в производственном помещении, и следил, чтобы работницы не ленились, не болтали с соседками и не клали в карманы то, что им не принадлежит.

Монк разглядывал комнату. Она была перегружена мебелью. На стенах, покрытых чрезмерно узорчатыми обоями, почти не оставалось места, не занятого картинами или образцами вышивки, помещенными в рамки. Поверхности столов украшали гербарии, китайские орнаменты и чучела птиц, помещенные под стекло, репродукции. Но несмотря на это обилие и преобладание красного цвета, в целом гостиная производила впечатление уютного и по-своему гармоничного места. Кто бы тут ни жил, они об этом позаботились. Здесь чувствовалась радость и своего рода гордость за жилище – не напоказ, не для того, чтобы поразить кого-то, а для себя. Было нечто в Виде Хопгуд, что могло понравиться Монку. Он жалел, что не в состоянии вспомнить их прежнее знакомство. Это тяготило его, но по личному опыту Уильям знал, что чем сильнее стараешься воспроизвести прежние, даже важные, воспоминания, тем легче они ускользают, а в случае успеха искажаются. Бо́льшую часть времени он учился жить с этим своим изъяном, и только иногда приходило к нему острое осознание всей опасности подобного положения дел, когда кто-то тебя ненавидит, а ты не знаешь почему. Не характерный для большинства людей недостаток: не ведать, кто твой друг или враг.

Вернувшись в простой поношенной одежде, Вида сразу перешла к делу. Может, она и нуждалась в услугах полицейского, но общаться с ним не собиралась. Миссис Хопгуд рассматривала их сотрудничество как временное перемирие, и, несмотря на все ее шутки, Монк оставался для нее врагом. И если он ничего не помнил, то она забыть не могла.

– Сначала я отвезу тебя к Нелли, – сказала Вида, разглаживая юбку и расправляя плечи. – Если пойдешь один, толку не будет. Пока я не велю, она с тобой говорить не станет. И винить ее за это нельзя. – Она уставилась на Монка, спокойно стоявшего в уютной комнате. – Ну, пошли! Знаю, идет дождь, но малость водички тебе не помешает.

Воздержавшись от замечаний, сыщик вышел за ней на обледеневшую улицу; пришлось поторопиться, чтобы шагать в ногу с миссис Хопгуд. Она двигалась с удивительной скоростью, громко стуча каблуками по булыжной мостовой, спину держала прямо и глядела вперед. Отдавая приказы, полагала, что если он рассчитывает получить плату, то должен их исполнять.

Резко свернув в один из переулков, миссис Хопгуд зашагала навстречу летящим хлопьям снега, наклонив голову и инстинктивно придерживая рукой шляпку. Даже здесь она подчеркивала свой статус и вместо платка, способного защитить от непогоды, надела шляпку. Остановившись перед одной из множества дверей, решительно постучала. Открыла пухлая симпатичная молодая женщина; улыбнувшись, она продемонстрировала щербатый рот с гнилыми зубами.

– Мне надо увидеться с Нелли, – резко сказала Вида. – Скажи, что пришла миссис Хопгуд. Я нашла Монка. Она знает, кто это.

Монк почувствовал легкое беспокойство. Его имя было известно даже уличной женщине, о которой он никогда не слыхал. Он не помнил, бывал ли когда-нибудь в Севен-Дайлз, не говоря уже о лицах отдельных людей. Невыгодное положение.

Девушка различила повелительные нотки в голосе Виды и послушно пошла за Нелли. Не пригласив их зайти, она оставила посетителей на ветру в холодном переулке. Однако Вида сочла, что приглашение получено, и толкнула дверь. Монк последовал за ней.

Внутри было зябко, однако от немилосердного ветра и усилившегося снегопада они укрылись. Стены в коридоре отсырели, пахло плесенью и экскрементами; очевидно, где-то рядом располагалось отхожее место, судя по вони, переполненное. Вида толкнула вторую дверь, и она распахнулась в комнату с просторной кроватью; относительно чистое постельное белье было смято – здесь явно кто-то недавно спал. Сверху лежало несколько одеял и стеганые покрывала. Монк предположил, что это и рабочее место, и место для отдыха.

Поджидая их, в дальнем углу стояла молодая женщина. Лицо покрывали желтые отметины синяков, на лбу виднелось сильное рассечение – рана заживала, но шрам останется навсегда.

Монку не требовалось дополнительных подтверждений того, что эту женщину жестоко избили. Вряд ли подобные повреждения можно получить другим путем.

– Расскажи этому парню, что с тобой случилось, Нелли, – велела Вида.

– Он легавый, – недоверчиво протянула та, глядя на Монка с сильной неприязнью.

– Больше нет, – возразила миссис Хопгуд. – Он им был. Его выгнали. Теперь работает на того, кто ему платит. А сегодня платим мы. Он собирается найти тех, кто издевается над местными девчонками, и мы положим этому конец.

– В самом деле? – В голосе Нелли слышалась насмешка. – Разве он должен этим заниматься? Какое ему дело?

– Возможно, ему плевать, – резко произнесла Вида, раздраженная тупостью Нелли. – Но ему нужно есть, так же, как и всем нам. Он делает то, за что ему платят. А что мы сделаем с ублюдком, когда найдем, его не интересует.

Женщина пребывала в нерешительности.

– Слушай, Нелли. – Вида быстро теряла терпение. – Может, ты одна из тех глупых сучек, которым нравится, когда их избивают до потери сознания, бог знает! – Она уперла руки в крутые бока. – А тебе нравится, что нельзя выйти на улицу, чтобы заработать на пропитание пару лишних монет? Или ты согласна жить на то, что зарабатываешь шитьем? Тебе что, этого достаточно?

Пусть и неохотно, но Нелли признала правоту Виды. Морщась от отвращения, она посмотрела на Монка.

– Расскажи мне, что произошло и где, – велел тот. – Начни с того, где ты находилась, в какое время, и как можно точнее.

– Прошло уж три недели без одного дня, – отвечала Нелли, посасывая сломанный зуб. – Было это во вторник ночью, на Феттер-лейн. Я как раз распрощалась с джентом, и он отправился туда, откуда пришел, на север. Я собиралась идти домой – и тут увидела другого джента в хорошем пальто и высокой шляпе. Выглядел он человеком денежным и просто болтался в переулке, будто искал кого. Поэтому я к нему подошла и любезно заговорила. Думала, может, я ему приглянусь… – Нелли замолчала, дожидаясь от Монка хоть какой-то реакции.

– Ну и как, приглянулась?

– Да. Он сказал, что я ему нравлюсь. Только когда он начал, то повел себя грубо, хотя я не сопротивлялась, а потом и вовсе принялся бить меня. Не успела я поднять крик, как появился еще один парень. И засветил мне в глаз. – Она осторожно потрогала глазницу. – Ударил меня, подлец. Ударил по-настоящему. Я чуть сознание не потеряла. Потом этот второй ублюдок вместе с первым держали меня и трахали по очереди. Потом кто-то из них, я теперь уж и не знаю кто, так стукнул меня по голове, что я от боли наполовину лишилась чувств, потом ударил еще и выбил мне зубы. И они хохотали как сумасшедшие. Говорю вам, я ужасно перепугалась.

Судя по ее лицу, все так и происходило. Оно стало белым от воспоминаний.

– Ты можешь рассказать мне что-нибудь о них? – задал вопрос Монк. – Что угодно – про запахи, голоса, какая была на ощупь материя их одежды?

– Что?

– Запахи, – повторил Уильям. – Помнишь какой-нибудь запах? Они ведь находились близко от тебя.

– Например? – Нелли выглядела озадаченной.

– Да все, что угодно. Подумай. – Монк старался говорить спокойно, не повышая голоса. Возможно, она намеренно прикидывается дурочкой? – Люди работают в разных местах, – продолжил он. – Кто-то с лошадьми, кто-то с кожами, кто-то с рыбой или шерстью, хлопком или пенькой. Ты уловила запах соли? Пота? Виски?

Она молчала.

– Ну? – вмешалась Вида. – Вспоминай! Что с тобой такое? Не хочешь, чтобы этих ублюдков нашли?

– Хочу! Я думаю, – запротестовала Нелли. – Ни от кого из них ничем не пахло. От одного, правда, воняло выпивкой – какой-то крепкой, но я такой никогда не пила. Это было ужасно.

– Одежда, – продолжал Монк. – Ты почувствовала материю их одежды? Она была качественная или дешевая? Плотная или тонкая?

– Теплая, – без запинки ответила она, думая о единственном свойстве материи, имеющем для нее значение. – Я бы не отказалась от такого пальто. Стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

– Чисто выбритые или с бородами?

– Я не смотрела.

– Чувствовала! Должна была почувствовать их лица. Думай!

– Без бород. Бритые… Кажется. Может, с бакенбардами. – Нелли презрительно хмыкнула. – Это может быть кто угодно из многих тысяч, – заключила она безнадежным голосом, словно ранее питала иллюзии, но теперь они рассеялись. – Вы их никогда не найдете. Ты просто обманщик, желающий поиметь с нее деньги, а она дура, что дает тебе их!

– Следи за языком, Нелли Уэст! – прикрикнула Вида. – Ты не такая умная, чтобы прожить самостоятельно, и не забывай про это! Веди себя прилично, если хоть малость разбираешься в том, что для тебя хорошо!

Монк решил задать последний вопрос, на который, по его мнению, Нелли могла толково ответить.

– В какое время ночи это произошло?

– А что? – фыркнула та. – Тогда во всем разберешься? Тогда назовешь, кто это сделал?

– Это может помочь. Но если ты предпочитаешь защищать их, мы спросим в другом месте. Насколько я понимаю, ты не единственная, кого избили.

Уильям повернулся к двери, оставив Виду наедине с Нелли. Он слышал, как миссис Хопгуд злобно и изощренно ругается, ни разу не повторяясь.

Вторая женщина, к которой отвела его Вида, оказалась совсем другой. Они встретили ее, когда она брела после долгого трудового дня на фабрике. Снег еще шел, но тут же таял на мокрых булыжниках. Женщине было лет тридцать пять, хотя из-за сутулости выглядела она на все пятьдесят. С одутловатого бледного лица смотрели красивые глаза, а густые волосы лежали вьющимися от рождения локонами. Уставшая и невеселая, она все равно оставалась привлекательной. Узнав Виду, женщина остановилась. На ее лице не отразилось ни страха, ни настороженности. Это многое говорило о нраве миссис Хопгуд: будучи женой хозяина фабрики, она сохраняла дружеские отношения с такими вот работницами.

– Привет, Бетти, – бодро сказала Вида. – Это Монк. Он поможет нам найти тех ублюдков, что избивают женщин в нашем районе.

В глазах у Бетти блеснула искра надежды, но она так быстро погасла, что это могло только показаться.

– Вот как? – спросила Бетти без интереса. – И что потом? Легавые их арестуют, а судья приговорит к расстрелу в Колдбат-Филдс? Или, может, их отправят в Ньюгейт[5] и повесят? А? – Она сухо и почти беззвучно засмеялась.

Вида пошла рядом с ней, нога в ногу, оставив Монка на пару шагов позади. Они свернули за угол, прошли мимо забегаловки с пьяными женщинами на ступеньках; те не чувствовали холода.

– Как Берт? – спросила Вида.

– Пьян, – ответила Бетти. – А как еще?

– А дети?

– У Билли круп, Мэйзи как-то страшно кашляет. Остальные в порядке.

Они подошли к двери, и Бетти толкнула ее. В этот момент из-за угла в переулок, крича и смеясь, выбежали двое мальчишек. Оба размахивали палками, как мечами. Один сделал выпад, другой вскрикнул и, корчась, упал, делая вид, что умирает, и катаясь по мокрым булыжникам. При этом он радостно улыбался.

Первый прыгал по переулку, празднуя победу. Похоже, сейчас была его очередь выигрывать, и он наслаждался каждой каплей своего триумфа.

Бетти терпеливо улыбалась. Лохмотья на мальчишках, представлявшие собой набор обносков и перекроенного старья, вряд ли можно было загрязнить сильнее.

Монк заметил, что при звуках детского смеха плечи у него немного расслабились. Посреди серой каторжной рутины словно мелькнула искра человечности.

Бетти провела их в такой же доходный дом, в каком жила Нелли Уэст. Оказалось, она занимала здесь две задние комнаты. Средних лет мужчина лежал – наполовину в кресле, наполовину на полу. Женщина не обратила на него внимания. Комнату захламляла старая мебель: колченогий стол, мягкое кресло, в котором спал мужчина, два деревянных стула – один с залатанным сиденьем, – полдюжины разномастных ковриков и веник. Из соседней комнаты сквозь тонкую стенку доносились детские голоса и чей-то кашель. Мальчишки продолжили сражение в коридоре.

Вида все это игнорировала, сосредоточившись на Бетти.

– Расскажи ему, что с тобой случилось. – Она кивнула на Монка, обозначая, кому рассказывать. Мужчина в кресле пребывал в глубоком беспамятстве и ничего не слышал.

– Рассказывать особенно нечего, – покорно начала Бетти. – Меня избили. До сих пор болит, но тут никто ничего поделать не сможет. Подумывала носить с собой заточку, но решила, что не стоит. Если заколю ублюдков, меня просто повесят за убийство. Да и не думаю, что они появятся здесь снова.

– Вот как? – спросила Вида издевательским тоном. – Ты на это рассчитываешь, да? Не боишься снова выйти на улицу, чтобы подзаработать? Счастлива тем, что есть, не так ли? Не слыхала, что сталось с Нелли Уэст, Кэрри Баркер, Дот Макрэй? С другими, которых изнасиловали или избили? Некоторые из них всего лишь дети. И эти ублюдки чуть не убили бедняжку Бетти Дровер.

Женщина выглядела ошеломленной.

– Я думала, это ее муж так отделал. Он жутко пьет и половину времени не понимает, что делает. – Она бросила взгляд на тело, лежащее в кресле, и Монк подумал, что ей слишком хорошо знакомы такие особенности местной семейной жизни.

– Нет, не он, – мрачно сказала Вида. – Джордж не так плох. Он просто вспыльчивый. Он бы так не сделал. А ей не следует распускать язык. Ее отделал клиент, которого она сняла на улице. Сначала попользовался, потом избил и еще пинал ногами. Она вся истерзана, кровь до сих пор идет. Хочешь сходить посмотреть? Уверена, что тебе это доставит удовольствие?

Бетти уставилась на нее.

– Тогда я лучше буду сидеть дома, – сказала она сквозь зубы. – Или лучше пойду на Хеймаркет.

– Не будь дурой! – презрительно бросила Вида. – Ты для Хеймаркет не годишься и сама это знаешь. Тебя туда даже не пустят и не позволят там крутить задом, и это тебе тоже известно.

– Значит, я теперь должна оставаться дома и обходиться тем, что есть? – возразила Бетти, и ее щеки покрылись бледным румянцем.

Вида посмотрела на спящего в углу мужчину с невыразимым презрением.

– Думаешь, он прокормит твоих детей? Смотри на жизнь по-взрослому, Бетти. Изнасилуют тебя или нет, а ты все равно снова пойдешь на улицу, сама знаешь не хуже меня. Ответь на вопросы Монка. Мы поймаем этих подлецов. Будем действовать сообща и поймаем!

Бетти слишком устала, чтобы спорить. В данный момент Вида представлялась ей злом еще худшим, чем голод или насилие. Она покорно повернулась к Монку.

Тот задал ей те же вопросы, что и Нелли Уэст, и получил такие же ответы. Она пошла на улицу, чтобы немножко подзаработать. У мужа выдалась неудачная неделя, пояснила Бетти, кивая на неподвижное тело. Он старался изо всех сил, но из-за погоды ничего не получилось. Зимой всегда приходится трудно, особенно на рыбном рынке, где он часто находил подработку. Они подрались – так, из-за ничего. Он ее ударил, подбил глаз и вырвал клок волос. А она стукнула его пустой бутылкой из-под джина, и он отключился. Бутылка разбилась, и она порезала руку, собирая осколки, чтобы дети не поранили себе ноги.

Уже после этого она сходила и присмотрела местечко, где можно делать деньги. Там ей удалось заработать семнадцать шиллингов и шесть пенсов – кругленькую сумму, и она подумывала, как ее увеличить, когда к ней подошли трое мужчин, двое спереди, а один сзади, обругали, и уже через несколько секунд один держал ее, а двое других по очереди насиловали. Ей наставили синяков, вывихнули одно плечо; из ссадин на локтях и коленях текла кровь. Она так испугалась, что после этого три недели никуда не ходила и Джорджа к себе не подпускала. При одной мысли о том, что нужно снова идти на улицу, ее брала оторопь от страха, хотя голод постоянно подталкивал к двери.

Монк дотошно расспрашивал ее обо всем, что она могла вспомнить о нападавших.

Они осыпа́ли ее бранью. Какие у них были голоса?

– Говорили они правильно… как дженты. Они не местные. – В этом Бетти нисколько не сомневалась.

– Старые или молодые?

– Не знаю. Не видела. По голосам не скажу.

– Бритые или с бородами?

– Бритые… кажется. Не помню, с усами или без усов. Хотя… Нет, не помню.

– Во что одеты?

– Не знаю.

– Помнишь что-нибудь еще? Запах, слова, имена, хоть что-нибудь?

– Не помню. – У нее затуманились глаза. – Запах? Ты о чем? Они ничем не пахли!

– И выпивкой?

– Насколько мне кажется, нет. Совсем ничем не пахли.

– А мылом? – Монк сразу понял, что зря спросил. Этот вопрос запал ей в голову.

– Мылом? Да, думаю, да. Забавно… так непривычно.

Знала ли она, как пахнет чистое тело? Возможно, забавным ей показалось именно отсутствие запаха. В целом он узнал от нее не больше, чем от Нелли Уэст, но уже полученные сведения подтвердились: двое или трое мужчин являются в район откуда-то со стороны и с каждым разом творят все более жестокое насилие. Похоже, они сознательно выбирают одинокую жертву и не связываются с профессиональными проститутками, находящимися под защитой сутенеров; их интересуют дилетантки, те женщины, что выходят на улицу время от времени, в период нужды.

Когда они уходили, уже стемнело, а на мостовой лежал снег. Несколько уцелевших фонарных столбов бросали мерцающие отблески на стоки в канавах. Но Вида и не думала заканчивать обход. Именно сейчас они могли застать всех женщин дома; кроме того, на фабрике, в присутствии своих товарок, потерпевшие могли отказаться от разговора, да и тратить рабочее время, когда нужно распускать, кроить и шить, не годилось. Практичность прежде всего. Также у Монка мелькнула мысль о том, что мистер Хопгуд, вероятно, ничего не знает о затее своей жены и о том, что ему придется оплачивать ее из своего кармана. Весьма возможно, он не принимал случившееся так близко к сердцу, как она.

Монк нагнал решительно шагавшую миссис Хопгуд в тот момент, когда она сворачивала в очередной переулок; в районе Севен-Дайлз их насчитывалось великое множество. Они пересекли двор с колодцем и колонкой. Возле одной двери растянулся пьяный, возле другой целовалась парочка; девушка радостно хихикала, а парень что-то неслышно нашептывал ей на ушко. Монк подивился тому, насколько они поглощены друг другом – ни ветра, ни снега не замечают.

За освещенным окном кто-то поднимал кувшин с элем, пламя свечи озаряло блестящие женские волосы. Послышался веселый беззаботный смех. По другую сторону проспекта, на который выходил переулок, старуха торговала сэндвичами; мимо текла струйка пешеходов, покидающих этот приют похоти и хаоса, с веселым гомоном вливающаяся в поток людей, стремящийся по тротуарам в места более теплые, где люди развлекаются другими историями, интересуются новостями и важными изобретениями.

Следующей жертвой была Кэрри Баркер. Неполных шестнадцати лет она осталась старшей в семье – родители то ли умерли, то ли пропали. Присматривала за шестью младшими братьями и сестрами, зарабатывала, где могла, тем или иным способом; Монк не интересовался этим. Они все вместе сидели в большой комнате, пока Кэрри прерывающимся голосом рассказывала Виде свою историю, пришепетывая из-за выбитых передних зубов. Одна из сестер, года на полтора младше, прижимала левую руку к животу и груди, словно у нее там болело; она слушала рассказ Кэрри и время от времени кивала.

В тусклом пламени единственной свечи лицо Виды казалось маской ярости и сострадания – большой рот крепко сжат, глаза сверкают.

История оказалась очень схожей с предыдущими. Две старших сестры отправились на заработки. Становилось очевидным, каким образом следующая сестра, которая выглядела лет на десять, будет кормить и одевать себя. То же самое ожидало младших сестер через год-другой. Пока что одна из них нянчила ребенка лет двух-трех, с отсутствующим видом укачивая его на руках и слушая разговор.

Эти две девочки пострадали не так сильно, как те женщины, которых Монк уже видел, но очень перепугались. Кроме того, они крайне нуждались в деньгах. Кормить приходилось семерых, и никому до них не было дела. Монка охватил такой гнев, что он решил: заплатит ему Вида Хопгуд или нет, но он найдет тех, кто сделал это, и проследит, чтобы с ними поступили по всей строгости закона. А если закону все равно, то найдутся люди, которые позаботятся о справедливом возмездии.

Расспрашивал он девочек осторожно и мягко, но очень детально. Что они сумели запомнить? Где это случилось? В какое время? Они что-нибудь говорили? Как насчет голосов? Во что они были одеты? Ткань на ощупь, кожа на ощупь, пьяные или трезвые? Соль, деготь, рыба, пенька, сажа? Кэрри смотрела на него пустым взглядом. Все ее ответы подтвердили предыдущие показания, но ничего к ним не добавили. Они ясно помнили сильную боль и неодолимый ужас, запах мокрой улицы, сточную канаву посередине, твердые булыжники, впивающиеся в спину, и обжигающую боль – сначала внутри тела, а потом снаружи. В конце концов девочки очнулись в темноте от холода; потом услышали голоса. Их подняли, понесли, к ним медленно возвращалось сознание, а с ним – снова боль.

Теперь они сидели голодными; еды почти не осталось, не было ни угля, ни дров, и они боялись выйти из дома. Но наступил момент, когда приходилось выбирать – показаться на улице или умереть с голоду. Монк пошарил в кармане и молча положил на стол пару монет. Девочки уставились на них.

– Ну? – требовательно спросила Вида, когда они снова оказались на улице. Ветер дул прямо в лицо, приходилось пригибать голову. Вокруг булыжников образовалась тонкая ледяная кромка, на самих камнях лежал снег. В тусклых отсветах далеких фонарных столбов, падающих на черные крыши и грязные стены, под непроглядным темным небом переулок смотрелся жутко. Под ногами было скользко, идти приходилось с опаской.

Монк, кутаясь в пальто, поглубже засунул руки в карманы. Он просто окаменел от гнева и от этого мерз еще сильнее.

– Двое или трое мужчин избивают и насилуют женщин-работниц, – с горечью ответил он. – Они не местные, могут приезжать откуда угодно. Не работники, возможно, клерки или владельцы магазинов, торговцы или джентльмены. Могут быть военными в отпуске или моряками, сошедшими на берег. Даже не обязательно это одни и те же люди, хотя очень вероятно.

– Тоже мне новость! – бросила миссис Хопгуд. – Это мы и так знаем! Я плачу тебе не за то, что мне и так понятно. Я думала, ты лучший сыскарь в полиции. По крайней мере, ты всегда работал лучше всех! – Миссис Хопгуд говорила высоким резким голосом не столько от раздражения, сколько от страха. Эмоции так и хлестали из нее. Она в него верила, а он не оправдывал надежд. Больше ей не к кому было обращаться.

– А вы думали, что я разберусь с этим делом за сегодняшний вечер? – с сарказмом спросил Монк. – Один вечер, и выложу вам имена или доказательства? Вам нужен не сыщик, а волшебник.

Остановившись, Вида посмотрела Монку в лицо. На секунду ему показалось, что она ответит таким же едким высказыванием. Привычка отвечать ударом на удар была у нее в крови. Но чувство реальности взяло верх. Тело ее обмякло. Из-за снегопада и тусклого освещения он различал только очертания ее фигуры. Ближайший фонарный столб находился в двадцати ярдах от них.

– Ты можешь помочь или нет, Монк? У меня нет времени на игры с тобой.

Мимо прошел старик с мешком, что-то ворчавший себе под нос.

– Думаю, что да, – ответил Уильям. – Они же не из воздуха соткались. Как-то добирались сюда, вероятно, в кэбе. Перед нападением на женщин околачивались по переулкам. Могли зайти куда-нибудь пропустить рюмку-другую. Кто-то их видел. Кто-то их сюда привез, а потом отвез обратно. Их было двое или трое. Мужчины, подыскивающие себе женщин, не ходят обычно по двое или трое. Кто-то мог их приметить.

– И ты заставишь их говорить, – сказала Вида упавшим голосом, словно вспоминала что-то, и это воспоминание отозвалось в ее голосе болью и тоской.

Откуда она знает о нем так много? Означает ли это, что в свое время о нем сложилось устойчивое мнение, и если да, то какое? Они находились в границах того района, за который он отвечал, служа в полиции? Или прежде они хорошо знали друг друга? Гораздо лучше, чем она намекала? Какой-то другой случай в совсем другое время… Что такое она знала о нем, чего он сам не знал? Ей было известно, что он умен и беспощаден… и он ей не нравился, хотя она уважала его способности. В каком-то смысле она доверилась ему. И еще она говорила, что он работал в Севен-Дайлз.

Монку гораздо сильнее хотелось оправдать доверие этой женщины, чем какой-нибудь достойной и состоятельной леди. Его возмутила жестокость преступлений и несправедливость всей этой истории, разница в условиях жизни насильников и этих бедных женщин. Одновременно в нем заговорила гордость. Он докажет Виде Хопгуд, что остался тем человеком, каким был раньше. Он не растерял своих качеств… одни воспоминания! Все остальное на месте и стало только лучше. Ранкорн мог этого не знать…

Мысль о Ранкорне всплыла внезапно. Тот занимал должность начальника Монка, но никогда себя таковым не ощущал. Ему постоянно казалось, что Уильям наступает ему на пятки, что он лучше одет, проницательней и острее на язык, чем его начальник, что Монк только и ждет, чтобы обойти его по службе!

Говорила ли в нем сейчас его память или он сделал такие выводы, исходя из поведения Ранкорна после несчастного случая, Монк не знал.

Они находились на территории Ранкорна. Когда появятся доказательства, представлять их придется именно ему.

– Да… – произнес он вслух. – Возможно, будет трудно выяснить, откуда они приехали… Легче узнать, куда отправились. Наверняка они испачкались, катаясь по булыжникам с женщинами, борясь с ними. У одного-двух могли остаться отметины. Эти женщины сопротивлялись… по крайней мере, царапались, кусались. – В голове складывалась смутная картина схватки, но некоторые вещи он знал наверняка. – Скорее всего, они были возбуждены успехом задуманного и страхом ответственности. Они совершили чудовищное дело. И это должно было отразиться на их поведении. И какой-то извозчик мог это заметить. Он должен был запомнить, куда отвез их, потому что наверняка за пределы района.

– Я же сказала, что ты был хитрым мерзавцем, – выдохнула Вида Хопгуд с заметным облегчением. – Тебе нужно поговорить с еще одной женщиной, последней. С Дот Макрэй. Она в законном браке, только от мужа пользы нет. Чахоточный, бедняга. Ничего сделать не может. Харкает собственными легкими. Приходится работать ей одной, а на шитье рубашек не проживешь.

Монк спорить не стал, и никаких объяснений ему не требовалось. Это знание тлело, как угли, где-то в глубинах его памяти. Он зашагал рядом с Видой сквозь усилившийся снегопад. Мимо спешили, наклонив головы, прохожие; некоторые здоровались с миссис Хопгуд и даже шутили. Двое мужчин, шатаясь, выбрались из паба; поддерживая друг друга, они дошли до сточной канавы, там упали и принялись беззлобно ругаться. Какой-то нищий поплотнее завернулся в пальто и устроился на ступеньках кабака. Через несколько секунд к нему присоединился другой. Вместе им будет теплее, чем поодиночке.

По сути, Дот Макрэй рассказала то, что они уже слышали. Она была старше остальных, лет под сорок, но красоту сохранила. По лицу угадывался характер, глаза смотрели смело, но в них читалась бессильная злость. Она угодила в ловушку, сама это знала и не ожидала ни помощи, ни жалости. Очень спокойно Дот рассказала Монку о случившемся с ней две с половиной недели назад, когда прямо во дворе на нее с разных сторон набросились двое мужчин. Один держал ее, пригнув к земле, пока другой насиловал; потом, когда она принялась отбиваться, ее избили кулаками, потом пинали ногами и оставили лежать на земле почти без чувств.

Нашел и привел ее домой Перси, нищий, который часто ночует у чьих-нибудь дверей в этом районе. Он увидел, что дело плохо, и сделал все, что мог, чтобы оказать помощь. Хотел сообщить кому-нибудь, но кому? Кто позаботится о женщине, торгующей своим телом, пусть даже ее малость поколотили или взяли силой?

Вида не перебивала, но все ее эмоции читались на лице.

Монк спросил о времени и месте, обо всем, что могло бы выделить насильников из массы остальных мужчин.

Дот их хорошенько не рассмотрела; ей запомнились только темные силуэты, тяжесть, боль. Она ощутила их невероятную злобу, сменившуюся возбуждением, даже состоянием эйфории.

Монк шагал сквозь снегопад в таком бешенстве, что почти не чувствовал холода. Оставив Виду Хопгуд на углу ее улицы, свернул в сторону от Севен-Дайлз – к широким проспектам, огням и оживленному движению главных районов города. Позже он найдет кэб и проедет остаток пути до своей квартиры на Графтон-стрит. Сейчас нужно подумать, ощутить упругое сокращение мускулов, излить энергию в движении, привести в порядок мысли на ледяном пронизывающем ветре, колющем лицо.

Ему было знакомо это ощущение бессильной ярости. Оно посещало его задолго до несчастного случая, еще в те времена, в которые он теперь мог заглядывать лишь урывками, когда какое-нибудь чувство, случайный взгляд или запах уносили в прошлое. И Уильям знал подлинный источник этого ощущения. Человек, ставший наставником и ментором Монка после его переезда на юг из Нортумберленда (он намеревался сколотить состояние в Лондоне), этот человек, принявший в нем участие, научивший столь многому, причем не только коммерческому банковскому делу и использованию денег, но и культурной жизни, поведению в обществе, кодексу джентльмена… словом, этот человек по несправедливости пережил крах. Тогда Монк испытывал такое же бешенство; он так же шагал по улицам, напрягая мозги в поисках выхода, и приходил к выводу, что на его вопросы нет ответов – помочь может только правосудие.

С тех пор он многому научился. Характер окреп, ум стал быстрее и живее, появилось умение ждать своего шанса; вместе с тем Уильям стал менее терпим к глупости и уже не так боялся поражений.

Снег налипал на воротник, таял и стекал по шее. Монк дрожал от холода. Во тьме встречные пешеходы казались размытыми тенями. Сточные канавы на улочках переполнились. Он чувствовал едкую вонь экскрементов и жидких стоков.

В этих изнасилованиях угадывался почерк. Присутствовала жестокость… и каждый раз бессмысленная. Они ведь не искали строптивых женщин.

Да поможет им Бог, этим женщинам, которые были совсем не против. Они не относились к профессиональным проституткам. Просто доведенные до отчаяния жены и матери, честно работавшие и выходившие на улицу только из-за голода.

Почему не профессиональные проститутки? Потому что у них имеются люди, присматривающие за ними. Эти женщины – товар, и слишком ценный, чтобы подвергать его риску. Если кто и решит их поколотить, изуродовать, снизить их ценность, так это сами сутенеры, и по весьма специфической причине – например, в наказание за воровство или индивидуальное предпринимательство, нежелание возвращать хозяевам вложенные в них средства.

Монк уже исключил конкурентную борьбу и попытку захвата территории. Эти женщины ни с кем не делились своим заработком. Определенно, они не представляли никакой угрозы для организованной проституции. В любом случае сутенер мог избить, но не стал бы насиловать. Получается, что признаки вмешательства со стороны преступного мира отсутствуют. Здесь не было никакой выгоды. Люди, живущие на грани нищеты, не станут время от времени тратить силы и ресурсы на бессмысленную жестокость.

Монк свернул за угол, и ветер еще яростней хлестнул по лицу, высекая слезы из глаз. Хотелось поехать домой, обдумать все, что узнал, и выработать стратегический план. Но преступления совершались ночью. И именно ночью нужно искать свидетелей, извозчиков, получивших плату и доставивших преступников от Севен-Дайлз назад, на запад. Было бы нечестно поехать в теплую квартиру, к горячей пище и чистой постели, убеждая себя, что стараешься найти людей, совершивших бессмысленные зверства.

Сделав остановку в пабе, Уильям съел горячий пирог, выпил стакан крепкого портера и почувствовал себя если не отдохнувшим, то подкрепившимся. Думал было завязать разговор с кем-нибудь из посетителей или с самим хозяином заведения, но решил, что не стоит. Не нужно им знать, что он сыщик. Подобные новости распространяются достаточно быстро. Пусть Вида расспрашивает сама. Она местная, к ней отнесутся с уважением, возможно, даже расскажут правду.

Уже далеко за полночь Уильям еще бродил по улочкам в районе Севен-Дайлз, в основном ближе к западной и северной окраинам, соседствующим с Риджент-стрит и Оксфорд-стрит, и разговаривал с извозчиками, задавая каждому из них одни и те же вопросы. Последний из них показался Монку типичным представителем своей профессии.

– Куда, парень?

– Домой… на Фицрой-стрит, – ответил Монк, продолжая стоять на мостовой.

– Ладно.

– Часто работаешь на этом месте?

– Да, а что?

– Жалко гонять тебя в такую даль. – Поставив одну ногу на подножку, Монк тянул время.

Извозчик расхохотался.

– Я здесь для этого и стою. До ближайшего угла меня не устраивает.

– Возишь и на север, и на запад, не так ли?

– Бывает. Ты садишься или нет?

– Сажусь, – сказал Монк, не двигаясь. – Помнишь, как забирал отсюда пару джентльменов примерно в это время ночи или позже, немного потрепанных, быть может, мокрых, поцарапанных или с синяками, и возил на запад?

– А что? Тебе-то что, если даже и возил? Я вожу разных джентов в разные места. Слушай, ты кто такой и зачем тебе это знать?

– Кое-кого из местных женщин избили, причем жестоко, – ответил Монк. – И думается мне, сделали это приезжие, вероятно, с запада, хорошо одетые мужчины, которые приехали малость поразвлечься, да слишком далеко зашли. Мне бы хотелось их найти.

– Хотелось бы! – Извозчик колебался, взвешивая все «за» и «против» подобного сотрудничества. – Зачем? Эти женщины твои, что ли?

– Мне за это платят, – честно сказал Монк. – Кое-кому хочется, чтобы это прекратилось.

– Кому? Какому-нибудь сутенеру? Слушай, я не собираюсь стоять здесь всю ночь да отвечать на дурацкие вопросы, если только ты не заплатишь, понятно?

Запустив руку в карман, Монк выудил полкроны. Показал монету извозчику, но отдавать пока не стал.

– Виде Хопгуд. Ее муж держит фабрику, где эти женщины работают. Ей это не нравится. Я так понимаю, тебе все равно?

Извозчик сердито выругался.

– Какого черта ты решил, что мне все равно? Ты, клятый щеголь с запада! Эти ублюдки приезжают сюда, хватают наших женщин, пользуются ими, обращаются с ними как с куском грязи, а потом уезжают домой и делают вид, что весь день гуляли по городу! – Он презрительно сплюнул.

Монк протянул ему полкроны, и извозчик по привычке проверил монету на зуб.

– Так где ты их забрал и куда отвез? – спросил Монк.

– Забрал на Брик-лейн, – ответил извозчик. – А отвез на Портман-сквер. В другой раз возил отсюда на Итон-сквер. Это не значит, что они там живут. У тебя нет ни малейшего шанса найти их. А если даже и найдешь… Как думаешь, кто поверит бедной сучке из Севен-Дайлз, выступившей против барина с запада? Скажут, она торгует собой, так что за беда, если с ней грубо обошлись? Он ведь купил и заплатил за это, разве не так? Даже у благородных женщин не много шансов доказать, что их изнасиловали. Что уж говорить о простой шлюхе…

– Нечего, – с сожалением признал Монк. – Но если закон бездействует, есть другие способы.

– Да? – У извозчика даже голос зазвенел от обиды. – Какие, например? В конце концов, тебя же за это и вздернут. Полицейские никогда не спустят убийство джента. Они не станут беспокоиться, если какая-нибудь здешняя шлюха получит по голове и из-за этого умрет. Тут такое частенько случается. Но стоит какому-то дженту получить заточку в брюхо, как из ада прибегают все черти. Наводняют все переулки. Говорю тебе, оно того не стоит. Нам всем придется заплатить, помяни мое слово.

– Я думал кое о чем похитрее, – отвечал Монк с хищной волчьей улыбкой.

– Ну как? Например? – На этот раз извозчик слушал, свесившись с кэба и глядя сквозь снег на сыщика, освещенного светом фонаря.

– Например, сделать так, чтобы все про это узнали, – ответил Уильям. – Превратить это в газетную новость с подробностями.

– Им плевать! – Извозчик был заметно разочарован. – Все их друзья скажут, что они здорово повеселились. Что для них какая-то шлюха?

– Друзьям, может, и плевать, – мстительно произнес Монк. – А их женам – нет! И родителям жены, особенно теще.

Извозчик отпустил себе в усы богохульство.

– И, возможно, его инвесторам, или женам его приятелей по обществу, матерям девушек, на которых рассчитывали жениться сыновья насильника, или юношей, за которых хотели выйти их дочери, – продолжал Монк.

– Ладно, ладно, – бросил извозчик. – Я тебя понял. Что ты хочешь узнать? Мне неизвестно, кто они. Если ты их сейчас приведешь, я их не узнаю. Я даже не уверен, что завтра узнаю тебя, а эти парни еще отворачивали лица. Я еще подумал, что они считают ниже своего достоинства разговаривать с таким, как я. Согласны только отдавать приказы…

– Какие приказы? – быстро спросил Монк.

– Отвезти их на север и высадить на Портман-сквер. Они сказали, что оттуда пойдут пешком. Осторожные мерзавцы, а? Я тогда ничего такого не подумал. И даже необязательно они живут возле Портман-сквер. Могли взять другой кэб и оттуда поехать домой. Они могут жить где угодно.

– Это только начало.

– Ну, давай! Даже клятые копы не найдут их, если начнут с моего рассказа.

– Может быть, но мерзавцы побывали здесь дюжину раз, а то и больше. Где-то должна быть связь, объединяющая все случаи, а раз она существует, я ее найду, – сказал Монк глухим, пугающим голосом. – Я расспрошу всех остальных извозчиков, всех людей, выходивших в те ночи на улицы, а таких много. Кто-то их видел, и кто-то их опознает. Они не могли не проколоться. Они уже совершили одну ошибку, а может, и несколько.

Извозчик вздрогнул, и главным образом не от холода. Он разглядел лицо Монка.

– Ты прямо как раненый волк… Я чертовски рад, что ты охотишься не за мной. А теперь, если хочешь домой, садись в кэб и поехали. А хочешь торчать здесь всю ночь, так без меня и моей лошадки, бедной скотинки!

Монк забрался в кэб и уселся. Он слишком замерз, чтобы расслабиться, а впереди ждала долгая тряска до Фицрой-стрит и теплой постели.

На следующее утро Уильям проснулся с ломотой в теле и головной болью. Настроение было мерзкое, но раскисать он не имел права: у него есть дом, пища, одежда и некое подобие безопасности. Монк испытывал неудобство, но только потому, что заснул, так и не избавившись от напряжения, вызванного приступом ярости из-за этого дела.

Он побрился, оделся, позавтракал и пошел в полицейский участок, где раньше работал, – до того как окончательно и бесповоротно рассорился с Ранкорном и вынужден был уволиться. Случилось это не так давно, примерно два года назад. Его до сих пор вспоминали – с очень смешанными чувствами. Были такие, что боялись его, все время ожидая критики или едкой насмешки по поводу качества их работы, преданности делу, умственных способностей. Иногда они заслуживали таких замечаний, но очень часто – нет.

Ему хотелось застать Джона Ивэна, прежде чем тот уйдет по делу, которым сейчас занимался. Ивэн был единственным другом Монка, на которого тот мог рассчитывать. Пришел он в участок после несчастного случая с Уильямом. Они вместе работали по делу Грея, шаг за шагом распутывая его и одновременно сталкиваясь со страхами Монка, его ужасной уязвимостью, а в конце – с правдой, о которой он теперь не мог вспомнить без содрогания и смутного чувства вины. Никто не знал Монка лучше, чем Ивэн, исключая Эстер.

Эта внезапная мысль неприятно удивила Уильяма. Он не собирался позволить Эстер вторгаться в свои размышления. Отношения с ней здесь – лишнее.

Отношения эти возникли в результате скорее обстоятельств, чем влечения друг к другу. Временами она бывала просто невыносима. Наряду с талантом, умом и несомненной храбростью Эстер обладала качествами, вызывавшими у Монка приступы крайнего раздражения. В любом случае к этому делу она отношения не имела. И думать о ней необходимости не было. Нужно найти Ивэна.

Вот самая насущная и важная задача. Преступление может повториться. Изобьют и изнасилуют еще одну женщину, возможно, на этот раз убьют. В преступлениях прослеживается тенденция. Они становятся все более жестокими. Вероятно, насильники не остановятся, пока одна из женщин не погибнет, а может, одной дело не кончится…

Ивэн сидел в своем маленьком кабинете размером чуть больше кухонного шкафа. Здесь хватало места для штабеля ящиков, двух жестких стульев и крохотного письменного стола. Сам полицейский выглядел уставшим. Под карими глазами залегли тени, волосы отросли длиннее обычного и падали на лоб тяжелой волной светло-каштанового цвета.

Монк сразу перешел к делу. Ему не хотелось отнимать у Ивэна время.

– Я взял дело в Севен-Дайлз, – начал он. – Это на границе вашего района. Возможно, тебе что-то известно, и мы сумеем помочь друг другу.

– Севен-Дайлз? – Ивэн поднял брови. – А что там? Кому в Севен-Дайлзе понадобился частный сыщик? Другими словами, кто что украл?

В его взгляде не было пренебрежения, только усталость и знание истинного положения дел.

– Это не кража, – ответил Монк. – Изнасилование, а затем неоправданная жестокость, побои.

Ивэн прищурился.

– Жертва домашнего насилия? Не думаю, что нам нужно в это вмешиваться. Как ты сумеешь что-то доказать? Даже в приличном городском районе достаточно трудно доказать факт изнасилования. Ты знаешь не хуже меня: общество склонно считать, что если женщину изнасиловали, значит, она чем-то это заслужила. Люди не желают признавать, что такое случается с невинными… и что такое может случиться с ними.

– Да, конечно, мне это известно! – Монк начал терять терпение, к тому же в висках еще пульсировала боль. – Но если женщина заслужила изнасилование, то не заслужила побоев, выбитых зубов и сломанных ребер. Она не заслужила, чтобы ее валили на землю двое мерзавцев, а потом лупили кулаками и пинали ногами.

Представив себе описанную картину, Ивэн вздрогнул.

– Конечно, не заслужила, – согласился он, твердо глядя на Монка. – Но насилие, воровство, голод и холод – неотъемлемая часть жизни десятка районов в Лондоне, наряду с грязью и болезнями. Ты знаешь это не хуже меня. Сент-Джайлз, Севен-Дайлз, Фрайерз-Маунт, Блюгейт-Филдз, Бермондси, Дэвилс-Эйкр и дюжина других районов… Ты не ответил на мой вопрос. Это домашнее насилие?

– Нет. Это сделали люди, приехавшие со стороны, благовоспитанные, обеспеченные мужчины, заглянувшие в Севен-Дайлз, чтобы немного развлечься. – Уильям слышал злость в собственном голосе и видел, как то же чувство отражается на лице Ивэна.

– Какие у тебя доказательства? – спросил Джон, пристально глядя на Монка. – Есть какие-нибудь шансы найти их, не говоря уже о том, чтобы доказать их вину? Сможешь доказать, что имело место преступление, а не просто удовлетворение чьих-то извращенных наклонностей?

Монк набрал в грудь воздуха, собираясь сказать, что да, конечно, есть, а потом просто выдохнул. Все, чем он располагал, – это устные рассказы женщин, которым не поверит ни один суд, даже если уговорить их дать показания, что само по себе представлялось сомнительным.

– Мне жаль, – тихо произнес Ивэн, и его осунувшееся лицо помрачнело. – Игра не стоит свеч. Даже если мы найдем их, ничего не сможем сделать. Это отвратительно, но ты все понимаешь не хуже меня.

Монку хотелось кричать, ругаться снова и снова, пока не кончится запас бранных слов, но это ни к чему бы не привело – он только выказал бы собственное бессилие.

Ивэн понимающе смотрел на него.

– У меня самого ужасный случай.

Дружба обязывала проявить участие, хоть Уильяму и было неинтересно. Да и Ивэн заслуживал этого, и даже большего.

– Вот как? Что за случай?

– Убийство и нападение в Сент-Джайлзе. Возможно, бедняге лучше было умереть, чем оказаться избитым чуть ли не до смерти. Сейчас он так сильно шокирован или напуган, что не может говорить… совсем.

– В Сент-Джайлзе? – удивился Монк. Район ничем не лучше Севен-Дайлза, и всего в паре тысяч ярдов, если не меньше. – А почему ты беспокоишься? – с насмешкой спросил он. – Какие у тебя шансы раскрыть это дело?

Джон пожал плечами.

– Не знаю… вероятно, шансов немного. Но я должен попытаться, потому что погибший жил на Эбери-стрит, занимал видное финансовое и социальное положение.

– Какого черта он делал в Сент-Джайлзе? – выгнув бровь, поинтересовался Монк.

– Они, – поправил Ивэн. – Пока что соображений очень мало. Вдова не знает… и, похоже, не хочет знать. Бедная женщина… Мне не с чем работать, кроме самых очевидных вещей. Он отправился туда удовлетворить какую-то потребность – то ли в женщине, то ли в развлечениях, чего не мог позволить себе дома.

– А тот, кто еще жив? – спросил Монк.

– Его сын. Похоже, они поссорились или, по крайней мере, сильно разошлись во мнениях перед тем, как сын ушел, а потом отец последовал за ним.

– Скверно, – коротко заметил Уильям и встал. – Если появятся идеи, я тебе сообщу. Однако сомневаюсь, что появятся.

Ивэн покорно улыбнулся и снова взялся за ручку, чтобы закончить записи, которые делал до появления друга.

Монк уходил из участка, не глядя по сторонам. Ему не хотелось встречаться с Ранкорном. Он без того был зол и раздражен, и меньше всего желал наткнуться на своего бывшего начальника, человека злопамятного, на стороне которого были сейчас все преимущества. Надо вернуться в Севен-Дайлз, к Виде Хопгуд и ее женщинам. Помощи со стороны ждать не приходится. Какая бы работа ни ждала впереди, рассчитывать он мог только на себя.

Вечером, после ухода Корридена Уэйда, Эстер поднялась в комнату Риса, чтобы в последний раз перед отходом ко сну проверить, как дела у больного. Молодой человек лежал, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку, так что были видны лишь широко раскрытые глаза. Если б в комнате находился кто-то еще, кроме них, Эстер заговорила бы с ним, попробовала бы прямо или косвенно выяснить, что его беспокоит. Но Рис все еще не мог общаться и на вопросы отвечал только выражением согласия или несогласия. Приходилось догадываться, перебирать множество вариантов и формулировать вопросы так, чтобы он мог ответить на них утвердительно или отрицательно. С помощью таких вот примитивных инструментов Эстер решала самые деликатные и болезненные вопросы, сравнивая свои старания с попыткой делать операцию топором на живом теле.

Со словами приходилось быть очень осторожной. Она не знала, что мучает его в настоящий момент: страх перед будущим или просто боязнь уснуть и увидеть пугающие сны, пережить ужасные воспоминания. Рис мог скорбеть по отцу, переживать из-за того, что он жив, а отец умер, испытывать еще более глубокое чувство раскаяния – ведь отец вышел из дома за ним, и если б он этого не сделал, то остался бы жив. Или страдать от гнева и отчаяния, как люди, навсегда расставшиеся после ссоры и понимающие, что теперь уже слишком поздно – время упущено и очень многое останется невысказанным навечно.

А возможно, все дело в усталости от физической боли и страхе перед бесконечной чередой ожидающих его впереди дней. Неужели он проведет остаток жизни здесь, взаперти, в мертвой тишине и изоляции?

Или к нему возвращается память со всеми ее ужасами, болью и неизбежной необходимостью переживать все заново?

Эстер хотелось дотронуться до него. Прикосновение – самая непосредственная форма коммуникации. Здесь не требовалось никаких слов. В прикосновении нет места вопросам, бестактным и неверным высказываниям – в нем только близость.

Но она помнила, как он дернулся, когда до него хотела дотронуться мать.

Недостаточно хорошо зная Риса, Эстер боялась, что он мог принять это за вторжение, фамильярность, на которую она не имела права, попытку воспользоваться своим превосходством, тем, что он болен и зависит от нее.

В конце концов Эстер просто заговорила с ним:

– Рис…

Он не пошевелился.

– Рис… Мне остаться ненадолго или ты хочешь побыть один?

Медленно повернувшись, молодой человек посмотрел на нее широко открытыми темными глазами.

Эстер пыталась прочесть этот взгляд, понять, какие эмоции и желания заполняют его разум, невыносимо мучают его, а он не может ни справиться с ними, ни выразить словами. Забыв об осторожности, она бессознательно протянула руку и положила ладонь Рису на плечо, выше шин и бинтов.

Он не вздрогнул.

Эстер слегка улыбнулась.

Рис открыл рот, напрягся, но не издал ни звука и задышал быстрее, глотая воздух. Ему пришлось пошире открыть рот, чтобы не задохнуться, – и все равно ни звука, ни слова.

Приложив ладонь к его губам, Эстер сказала:

– Всё в порядке. Подожди немного. Должно пройти время. Ты хочешь… ты хочешь сказать что-то конкретное?

Рис не реагировал; глаза наполнились ужасом и мукой.

Стараясь понять, Эстер выжидала.

Постепенно взор его увлажнился, и Рис покачал головой.

Она откинула прядь темных волос с его лба.

– Готов отойти ко сну?

Рис снова покачал головой.

– Хочешь, я найду что-нибудь и почитаю тебе?

Он кивнул.

Эстер подошла к книжной полке. Следует ли избегать произведений, способных вызвать у пациента боль, напоминающих о его плачевном состоянии и провоцирующих ужасные переживания? Может быть, само их отсутствие действует на него угнетающе?

Она остановилась на «Илиаде». Произведение насыщено сценами боев и смертей, но язык прекрасен; книга полна образцов светлой, эпической любви, богов и богинь, в нем изображены древние города и море винного цвета… Мир, невыразимо далекий от переулков Сент-Джайлза.

Эстер уселась в кресло возле постели, а он спокойно лежал и слушал, не сводя глаз с ее лица. Миновало одиннадцать часов вечера, наступила полночь; часы пробили час ночи – и Рис наконец уснул. Пометив страницу, Эстер закрыла книгу и тихо вышла; у себя в комнате легла, не раздеваясь, на кровать и тут же провалилась в сон.

Проснулась она поздно, разбитая и неотдохнувшая, хотя с момента переезда на Эбери-стрит это была первая ночь, когда она так хорошо спала. Эстер немедленно зашла к Рису и обнаружила, что тот уже бодрствует, но еще не совсем отошел ото сна, чтобы завтракать.

Внизу она встретилась с Сильвестрой. Едва завидев Эстер, хозяйка поспешила к ней; лицо ее выражало тревогу.

– Как он? Еще не говорит? – Она прикрыла глаза, негодуя на собственное нетерпение. – Простите. Я дала себе слово, что не стану вас об этом спрашивать. Доктор Уэйд говорит, что надо набраться терпения… но… – Она замолчала.

– Конечно, это нелегко, – пришла ей на выручку Эстер. – Каждый день тянется, как неделя. Но вчера мы допоздна читали, и он, похоже, хорошо спал. И вел себя гораздо спокойнее.

Напряжение несколько ослабело, плечи немного опустились, и Сильвестра попробовала улыбнуться.

– Пойдемте в обеденный зал. Уверена, вы еще не завтракали. Я тоже.

– Благодарю вас. – Эстер приняла предложение не только потому, что оно исходило от хозяйки; она рассчитывала постепенно побольше узнать про Риса, чтобы создать ему более комфортные условия. Пока что мисс Лэттерли заботилась главным образом о его душевном спокойствии, не считая кормления, соблюдения чистоты и отправления насущных личных нужд. Доктор Уэйд не разрешал ей менять повязки на серьезных ранах, и она ограничивалась уходом за поверхностными повреждениями. Самыми тяжелыми являлись внутренние травмы, но к ним никто не имел доступа.

Обеденный зал был меблирован довольно мило, но, на взгляд Эстер, в несколько тяжеловесном стиле, как и остальной дом. Стол и буфет, изготовленные из дуба в елизаветинском духе, крепкие и мощные, производили впечатление своей массивностью. Вокруг стола стояли резные стулья с высокими спинками и вычурными подлокотниками. В комнату не повесили зеркал, способных добавить света и создать эффект пространства. Портьеры из бордовой и розовой парчи, подвязанные шнурами с кисточками, были тем не менее расправлены достаточно широко, чтобы все могли оценить их дороговизну и полюбоваться подкладкой цвета бургундского. На стенах висели картины – с дюжину или больше.

Но мебель оказалась необычайно удобной. Сиденья на стульях были мягкими, а в камине пылали дрова, наполняя зал приятным теплом.

Сильвестра, взяв тост, никак не могла решить, чем его намазать – мармеладом «Данди» или абрикосовым вареньем. Она налила себе чашку чаю и отпивала по глоточку, пока тот совершенно не остыл.

Эстер интересовало, что представлял собой Лейтон Дафф как человек, как встретились будущие супруги и как складывались их отношения на протяжении примерно двадцати пяти лет. Какие друзья помогут Сильвестре в ее горе? Они все присутствовали на похоронах, но это произошло очень быстро, в те несколько дней, что Рис провел в больнице, до переезда Эстер. Теперь с печальными формальностями покончено, и Сильвестре предстояло одной встречать вереницу заполненных пустотой дней.

Казалось, только сестра доктора Уэйда демонстрировала готовность при первой возможности навещать подругу, да и его самого, похоже, связывали с Даффами не только профессиональные обязанности.

– Вы всегда жили здесь? – спросила Эстер.

– Да, – быстро ответила Сильвестра, поднимая глаза, словно сама искала повод завязать беседу, но не знала, с чего начать. – Да, с тех пор, как вышла замуж.

– Здесь необычайно удобно.

– Да. – Миссис Дафф отвечала автоматически, словно замечание звучало вполне естественно и ей оставалось только соглашаться. Для нее оно не имело значения. Нищета и постоянные опасности Сент-Джайлза находились от этого дома дальше, чем битвы и боги «Илиады». – Да, удобно. Полагаю, я так привыкла к дому, что не обращаю внимания. Вы, должно быть, работали в совершенно других условиях, мисс Лэттерли. Я восхищена вашей смелостью и чувством долга, вашей поездкой в Крым. Моей дочери Амалии особенно захотелось бы встретиться с вами. Думаю, она вам тоже понравилась бы. У нее очень пытливый ум, и ей достает смелости идти за своей мечтой.

– Великолепное качество, – искренне согласилась Эстер. – У вас есть все основания гордиться ею.

Сильвестра улыбнулась.

– Да… благодарю вас. Спасибо. Мисс Лэттерли…

– Да?

– Рис помнит, что с ним случилось?

– Не знаю. Обычно люди помнят, но не всегда. У меня есть друг, переживший несчастный случай; он получил сильный удар по голове. Обо всем, что было до этого дня, у него остались самые смутные воспоминания. Временами какой-то вид, звук или запах заставляют вспомнить о чем-то, но лишь фрагментарно. Теперь ему остается лишь сложить эти обрывки воедино, больше ничего. Впрочем, он создал себе неплохую новую жизнь. – Она перестала делать вид, что ест. – Но Риса не били по голове. Он знает, что дома, помнит вас. Он просто не помнит ту ночь, и, возможно, это к лучшему. Существуют невыносимые для нас воспоминания. Через потерю памяти природа помогает нам не лишиться разума. Таким образом мозг исцеляется – когда нельзя забыть естественным путем.

Сильвестра уставилась взглядом в свою тарелку.

– Полиция хочет заставить его вспомнить. Им нужно узнать, кто напал на него и кто убил моего мужа. – Она подняла глаза на Эстер. – Что будет, если воспоминания окажутся невыносимы для него, мисс Лэттерли? Что, если его принудят говорить, предъявят доказательства, приведут свидетеля или что-нибудь еще, заставят пережить это снова? Это не сведет Риса с ума? Вы можете остановить это? Есть ли способ оградить моего сына? Должен быть!

– Да, конечно, – отвечала Эстер, не успев хорошенько подумать. Ей вспомнились отчаянные попытки Риса заговорить, его наполненные ужасом глаза, пот, струившийся по телу, когда он боролся с ночным кошмаром, оцепеневшие от напряжения мышцы, кадык, дергавшийся в безмолвном крике… Его пронизывали боль и ужас, но никто не слышал, никто не спешил на помощь. – Рис слишком болен, чтобы его тревожить, и я уверена, что доктор Уэйд так им и скажет. Во всяком случае, поскольку ни говорить, ни писать он не в состоянии, Рис мало что может – только обозначить утвердительный или отрицательный ответ. Им придется разбираться с этим делом другими методами.

– Я не представляю, какими! – Голос Сильвестры зазвенел от отчаяния. – Я не могу им помочь. Они задавали мне какие-то бесполезные вопросы о том, во что был одет Лейтон и когда он ушел. Такие расспросы ни к чему не ведут!

– А что им могло бы помочь? – Эстер вылила остывший чай в миску для помоев и протянула руку к заварному чайнику, тактично предложив налить и Сильвестре. Та кивнула, и Эстер наполнила обе чашки.

– Хотелось бы мне знать, – ответила миссис Дафф еле слышно. – У меня голова идет кругом от предположений, что Лейтон мог делать в таком месте. Единственное объяснение заключается в том, что он отправился за Рисом. Он… он был очень зол, когда уходил из дома; он разгорячился куда сильнее, чем я говорила тому молодому человеку из полиции. Мне показалось неправильным обсуждать семейные ссоры с незнакомыми людьми.

Эстер понимала – она имеет в виду не столько незнакомцев, сколько людей иного социального положения, к которым относила Ивэна. Сильвестра не знала, что его отец являлся служителем церкви, а сам Джон выбрал работу в полиции из-за обостренного чувства справедливости, а не потому, что это было место, уготованное ему в обществе.

– Конечно. Даже самой себе больно признаваться в ссоре, которую теперь ничем не загладишь. Остается смириться с тем, что она присутствует в истории отношений, и рассматривать ее просто как их составную часть, только по несчастной случайности оказавшуюся финальной. Весьма возможно, что проблема не столь важна, как кажется. Если б мистер Дафф остался жив, то, уверена, они уладили бы свои разногласия. – Эстер постаралась, чтобы последняя фраза не прозвучала как прямой вопрос.

Сильвестра отпила свежего чаю.

– Они были очень не похожи друг на друга. Рис у нас самый младший. Лейтон говорил, что я потакаю ему. Может, так и есть? Мне… мне казалось, я так хорошо понимаю его… – Лицо ее исказилось от муки. – А теперь получается, что я его совсем не понимала. И, возможно, эта ошибка стоила моему мужу жизни… – Ее пальцы судорожно сжали чашку, и Эстер испугалась, что та лопнет, Сильвестра обольется кипятком и порежет руки об осколки.

– Не терзайте себя такими мыслями, пока не узнаете правды! – попыталась успокоить ее мисс Лэттерли. – Вам необходимо подумать о том, что может помочь полиции понять, зачем они направились в Сент-Джайлз. Не связано ли это с событием, имевшим место накануне того вечера. Место и в самом деле страшное. Должно быть, у них имелась очень веская причина пойти туда. Может, они сделали это ради кого-то? Друга, попавшего в беду?

Сильвестра быстро подняла взгляд на Эстер, глаза ее загорелись.

– Это имело бы некоторый смысл, не правда ли?

– Да. С кем дружит Рис? О ком он заботится до такой степени, чтобы пойти в такой район им на помощь? Возможно, они заняли денег. Такое случается… карточный долг, о котором они не посмели рассказать родным, или девушка с сомнительной репутацией…

Сильвестра усмехнулась. Улыбка получилась горькой, но она не растеряла самообладания.

– Боюсь, это похоже на Риса. Респектабельных юных леди он находил довольно скучными. В основном по этой причине и ссорился с отцом. Ему казалось несправедливым, что Констанс и Амалия получили возможность уехать в Индию и познакомиться со всякого рода экзотикой, а он вынужден остаться дома, учиться, жениться и затем заняться семейным бизнесом.

– Чем занимался мистер Дафф? – Эстер определенно сочувствовала Рису. Получалось, что страстные мечты влекли его на Ближний Восток, а ему приходилось оставаться в Лондоне, в то время как старшие сестры переживали не воображаемые, а настоящие приключения.

– Муж был нотариусом, – ответила миссис Дафф. – Дарственные, недвижимость. Состоял старшим партнером. Имел конторы в Бирмингеме и Манчестере, не только в Сити.

Положение в высшей степени респектабельное, подумала Эстер, но отнюдь не предел мечтаний. По крайней мере, семья, по-видимому, располагает значительными средствами, и финансы не стали бы лишним поводом для огорчений. Эстер вообразила себе, как все надеялись, что Рис поступит в университет, а потом пойдет по стопам отца в бизнесе – возможно, для начала младшим партнером – и быстро сделает карьеру. Все его будущее уже было выстроено и четко определено. Естественно, оно предполагало подходящую женитьбу, если повезет, то на состоятельной невесте. Эстер ощутила, как вокруг нее стягивается сеть, словно это она попала в ловушку. А между тем десятки тысяч молодых людей с радостью пожили бы такой жизнью.

Она попробовала представить себе Лейтона Даффа, его надежды на сына, а потом гнев и раздражение из-за того, что Рис неблагодарен и не видит собственной выгоды.

– Должно быть, он был очень одаренным человеком, – сказала мисс Лэттерли, чтобы нарушить молчание.

– Был, – согласилась Сильвестра с отстраненной улыбкой. – Мой муж пользовался огромным уважением. Многие выдающиеся личности считались с его мнением. Он умел видеть возможности и опасности там, где их не замечали весьма искушенные и знающие люди.

Теперь поездка мистера Даффа в Сент-Джайлз казалась Эстер еще менее объяснимой. Не считая амбиций, связанных с сыном, и явного недостатка мудрости в выборе средств их реализации, личность этого человека оставалась для нее загадкой. Опять же, она не знала, каким был Рис до нападения. Возможно, он отличался крайним своеволием и вместо того, чтобы заниматься делом, попусту тратил время. Может быть, не умел выбирать себе друзей, особенно подруг. Он мог вырасти баловнем собственной матери, не желающим взрослеть и принимать на себя ответственность взрослого человека. Вероятно, у Лейтона Даффа имелись все основания злиться на сына. Наверное, мать не в первый раз встала на его защиту, но достигла прямо противоположного ее желаниям результата: теперь он не годился для сколько-нибудь прочной счастливой жизни и стал иждивенцем, а значит, не мог претендовать на роль чьего-либо мужа.

Сильвестра погрузилась в собственные мысли, воспоминания о старых добрых временах.

– Лейтон мог блеснуть удальством, – задумчиво сказала она. – Увлекался скачками с препятствиями, когда был помоложе. В этом деле он очень хорошо разбирался. Сам лошадей не держал, но по просьбе друзей выступал вместо них на скачках. Очень часто выигрывал, потому что обладал отвагой… и, конечно, талантом. Я любила наблюдать за ним, хотя ужасно боялась, что он упадет. На такой скорости падение может закончиться крайне печально.

Эстер попробовала представить в седле степенного, каким она рисовала себе Даффа, мужчину, сухаря-юриста, заключающего сделки с недвижимостью. Как глупо судить о человеке по нескольким фактам, когда не знаешь стольких вещей! Возможно, обязанности нотариуса занимали в его жизни лишь незначительную часть, так сказать, практическую, материально обеспечивающую семью и, вероятно, дававшую деньги на похождения и фантазии, к которым имело склонность его истинное «я». Должно быть, именно от отца Констанс и Амалия унаследовали отвагу и тягу к мечте.

– Полагаю, с возрастом ему пришлось отказаться от скачек, – задумчиво произнесла она.

Сильвестра улыбнулась.

– Да, это так. Он понял, что надо заканчивать, когда один из наших друзей сильно разбился. Лейтон так переживал за него… Бедняга покалечился, ему пришлось заново учиться ходить – и это после шести месяцев, проведенных в постели. Но ходьба вызывала боли, и он вынужденно отказался от практики по профессии. Раньше он работал хирургом, но после того случая ему недоставало твердости в руках. Всего-то в сорок три…

Эстер молчала, думая о человеке, посвятившем себя профессии и потерявшем всё в один момент из-за падения с лошади. И он даже не занимался чем-то необходимым, просто участвовал в скачках… Как он сожалел, как винил себя в трудностях, которые навлек на семью!

– Лейтон очень ему помог, – продолжала Сильвестра. – Он сумел продать кое-какую его недвижимость и так вложил деньги, что обеспечил семью доходом.

Эстер ответила быстрой улыбкой, показывая, что слышала и оценила слова хозяйки.

Лицо Сильвестры снова помрачнело.

– Так вы думаете, Рис мог отправиться в этот ужасный район выручать друга, попавшего в беду?

– Это кажется возможным.

– Надо будет спросить у Артура Кинэстона. Возможно, он придет навестить Риса, когда сыну станет лучше. Ему это может понравиться.

– Мы можем пригласить его через день или два. Он привязан к Рису?

– О да. Артур – сын одного из ближайших друзей Лейтона, директора школы Раунтриз; это превосходное заведение для мальчиков недалеко отсюда, в Первом квартале. – На минуту лицо ее смягчилось, а голос наполнился воодушевлением. – Джоэл Кинэстон, блестящий ученый, решил посвятить жизнь воспитанию в мальчиках любви к знаниям, особенно к классическим языкам. Оттуда и знакомство Риса с латынью и греческим, и его любовь к истории и древним культурам. Это один из величайших даров, которые может получить юноша. Или человек любого возраста, полагаю.

– Конечно, – согласилась Эстер.

– Артур – ровесник Риса, – продолжила Сильвестра. – Его старший брат, Мармадьюк – или Дьюк, как они его называют – тоже дружит с сыном. Он несколько… несдержан, быть может? Такое иногда бывает с умными людьми, а Дьюк очень талантлив. Лейтон считал его упрямцем. Сейчас мальчик в Оксфорде, изучает классические языки, как его отец. Конечно, приехал домой на Рождество. Должно быть, они страшно огорчены случившимся.

Доев тост, Эстер выпила остатки чая. По крайней мере, она узнала о Рисе чуть больше. Это не объясняло случившееся с ним, но открывало некоторые возможности.

Однако новые сведения ни в коей мере не подготовили ее к тому, что произошло после полудня, когда Сильвестра пришла к сыну в третий раз за день. После второго завтрака, к которому Рис едва притронулся, он заснул. Больной страдал от физической боли. Пребывание в одной позе вызывало неприятные ощущения, да и ушибы заживали медленно. Определить, какие внутренние травмы причиняли ему боль, было невозможно. Рис испытывал сильное неудобство, но после успокоительного травяного настоя, позволившего несколько облегчить боли, погрузился в глубокий сон.

Когда Сильвестра зашла в комнату, он проснулся.

Подойдя к постели, она села в стоявшее рядом кресло.

– Как ты, дорогой? – мягко спросила мать. – Отдохнул?

Рис пристально смотрел на нее. Эстер стояла в ногах кровати и видела, как потемнели и наполнились болью его глаза.

Протянув руку, Сильвестра осторожно погладила сына по голому предплечью, повыше шин и гипсовой повязки.

– С каждым днем будет все легче, Рис. – Ее голос, дрожавший от эмоций, звучал чуть громче шепота. – Все пройдет, и ты поправишься.

Он мрачно смотрел на нее, потом его губы медленно скривились, обнажив зубы в холодном презрительном оскале.

Сильвестра выглядела так, будто ее ударили. Ладонь на руке сына оцепенела. Она была так ошеломлена, что не могла пошевелиться.

– Рис?..

Лицо его выражало дикую ненависть, словно, будь у него силы, он бросился бы на нее, раня, терзая и упиваясь ее болью.

– Рис… – Сильвестра открыла рот, чтобы продолжить, но не нашла слов, отдернула руку и, словно испугавшись, прижала ее к себе.

Лицо его смягчилось, жесткое выражение исчезло, и он весь как-то обмяк.

Мать снова протянула руку – быть может, в знак того, что не обижается.

Рис взглянул на нее, словно оценивая чувства матери, потом поднял руку и ударил ее, отчего шины под повязкой сместились. Очевидно, он ощутил мучительную боль в сломанной руке, потому что лицо его стало пепельно-серым, но взгляда не отвел.

Глаза Сильвестры наполнились слезами; она встала, теперь уже испытывая настоящую физическую боль, хотя и несравнимую с внутренними страданиями, вызванными чувством смятения, обиды и беспомощности. Медленно подойдя к двери, вышла из комнаты.

Губы Риса сложились в удовлетворенную злобную ухмылку; качнув головой, он перевел взгляд на Эстер.

У мисс Лэттерли все похолодело внутри, словно она проглотила кусок льда.

– Это ужасно, – отчетливо выговорила она. – Ты унизил себя.

Рис смотрел на нее, и на лице его проступало смятение и удивление. Этого он от нее не ожидал.

Мисс Лэттерли была слишком возмущена и слишком хорошо знала, как горюет Сильвестра, чтобы выбирать слова. Никогда раньше она не испытывала такого отвращения; чувство жалости смешалось с испугом, и вместе с тем Эстер ощутила нечто такое темное, что даже представить себе не могла.

– Это жестокий и бессмысленный поступок, – продолжала она. – Ты мне отвратителен.

Его глаза гневно сверкнули, а губы снова скривились – словно в ухмылке самоиронии.

Эстер отвернулась.

Она слышала, как Рис ударил рукой по постели. Должно быть, это причинило ему боль, а сломанные кости еще больше сместились. Однако у него не имелось другого способа привлечь внимание, если не считать колокольчика, который он мог уронить. Но колокольчик могли услышать другие, особенно Сильвестра, если она еще не спустилась.

Эстер снова повернулась к нему.

Рис отчаянно пытался заговорить. Голова дергалась, губы шевелились, кадык конвульсивно дрожал. Рис пробовал произнести хоть звук. Ничего не получалось – он только хватал ртом воздух, задыхался, давился и снова хватал.

Подойдя к нему, Эстер обхватила молодого человека рукой и приподняла над подушками, чтобы ему было легче дышать.

– Прекрати! – скомандовала она. – Прекрати! Это не поможет тебе заговорить. Просто медленно дыши! Вдох… выдох! Вдох… выдох! Так-то лучше. Еще. Медленно.

Эстер села, придерживая его, пока дыхание не успокоилось и он смог его контролировать, потом снова опустила на подушки. Она хладнокровно наблюдала за Рисом, пока не увидела слезы у него на щеках и отчаяние в глазах. Казалось, он забыл о своих руках, лежащих на покрывале в погнутых шинах, что вызвало сдвиг сломанных костей. Боль, должно быть, была страшная, и все-таки душевные страдания заглушали физические, так что их он даже не замечал.

Что же, во имя Господа, произошло с ним в Сент-Джайлзе? Какие невыносимые воспоминания так ужасно терзают его?

– Я перебинтую тебе руки, – сказала Эстер уже мягче. – Нельзя их так оставлять. Кости, должно быть, сместились.

Рис моргнул, но никаких знаков несогласия не подал.

– Будет больно, – предупредила она.

Он улыбнулся и слегка фыркнул, резко выдохнув воздух.

Эстер потребовалось почти три четверти часа, чтобы снять повязки с обеих рук, осмотреть сломанные пальцы и посиневшую, опухшую плоть, кожу, изодранную на костяшках, выровнять кости, все время думая о том, какую чудовищную боль она ему причиняет, затем заново наложить шины и обмотать их бинтами. На самом деле Эстер выполняла работу хирурга, и Корриден Уэйд мог рассердиться, что она делает все сама вместо того, чтобы дождаться его прихода. Однако прийти он обещал только завтра, а мисс Лэттерли вполне могла справиться с этим делом. Она уже повидала достаточно переломов и не могла оставить Риса в таком состоянии. Если отправлять посыльного за доктором, его вряд ли найдут; в это время он может быть где угодно – на званом обеде или в театре…

Под конец Рис выбился из сил. Лицо его стало серым от боли, рубаха намокла от пота.

– Я переменю постель, – деловито сказала Эстер. – Так тебе спать нельзя. Потом принесу настой, чтобы ослабить боль; он поможет тебе уснуть. В другой раз дважды подумаешь, прежде чем кого-нибудь ударить.

Кусая губы, Рис посмотрел на нее с удрученным видом, но извинения во взгляде не угадывалось. Понять его без слов было слишком сложно; он не смог бы объясниться даже словами.

Приняв на себя половину его веса, Эстер помогла Рису передвинуться на край кровати; от слабости и боли он едва шевелился. Затем сняла скомканные простыни, запачканные пятнами крови, и постелила чистое белье. Потом помогла ему переменить ночную рубашку и поддерживала, пока он передвигался на середину постели. Накрыв Риса одеялами и расправив их, сказала:

– Я вернусь через несколько минут, принесу настой. Не двигайся, пока я не приду.

Рис послушно кивнул.

Ей потребовалась четверть часа, чтобы приготовить самую сильную дозу лекарства, оставленного доктором Уэйдом. По крайней мере половину ночи он проспит. Увеличение дозы могло убить. Больше Эстер ничего сделать не могла.

Пока Рис пил, она держала кружку и заметила, как он кривит лицо.

– Знаю, что горько, – согласилась Эстер. – Я добавила немного мяты, чтобы отбить вкус горечи.

Он серьезно посмотрел на нее, потом в знак благодарности медленно растянул губы в улыбке. Больше ничего улыбка не выражала – ни жестокости, ни удовлетворения. Он был бессилен что-либо объяснить.

Откинув с его лба волосы, она сказала:

– Доброй ночи. Если понадобится, подай сигнал колокольчиком.

Рис поднял брови.

– Ну конечно, я приду, – пообещала она.

На этот раз улыбка стала шире; потом он внезапно отвернулся, глаза его наполнились слезами.

С горечью понимая, что оставляет его наедине со страхами и тишиной, Эстер тихо вышла. Что ж, лекарство позволит ему хоть немного отдохнуть.

На следующее утро заглянул доктор. День выдался темный; с неба валил снег, в карнизах свистел ледяной ветер. Уэйд вошел, покрасневший от холода, растирая ладони, замерзшие от неподвижного сидения в экипаже.

Сильвестра оживилась, увидев его; она сразу вышла из столовой, едва заслышав в прихожей голос Уэйда. Стоя наверху, Эстер не могла не заметить, что доктор коротко улыбнулся вдове, на лице которой читалось облегчение. Она поспешно подошла к Уэйду; тот взял ее за руки и, кивая головой, стал что-то говорить. Беседовали они недолго; затем доктор сразу поднялся к Эстер и, взяв ее под руку, увел от перил в более укромное место, ближе к центру площадки.

– Новости неутешительные, – очень тихо произнес он, словно опасаясь, что его услышит Сильвестра. – Вы давали ему порошки, которые я оставлял?

– Да, в самой сильной из предписанных вами доз. Они несколько облегчают боли.

– Именно так, – доктор кивнул.

Он выглядел замерзшим, озабоченным и очень уставшим, словно тоже спал очень мало. Возможно, всю ночь провел с другими пациентами. Внизу в прихожей послышались шаги – Сильвестра ушла в гостиную.

– Хотелось бы мне знать, чем ему можно помочь, но, признаюсь, я работаю вслепую. – Уэйд посмотрел на Эстер с улыбкой сожаления. – Это совсем не тот случай, какими я занимался на нижней палубе. – Он сухо усмехнулся. – Там все происходило очень быстро. Людей заносили и укладывали на парусину. Каждый ждал своей очереди; кого раньше принесли, того и смотрят. Все сводилось к извлечению мушкетных пуль и осколков дерева. Вы знаете, что щепа тика ядовита, мисс Лэттерли?

– Нет.

– Конечно, нет! Думаю, в армии вы с ней не сталкивались… Но зато у нас на флоте не встречалось людей, растоптанных копытами или волочившихся по полю боя за лошадьми. Полагаю, вы сталкивались с такими случаями?

– Да.

– Но мы оба привычны к артиллерийским осколкам, сабельным порезам, ранам от мушкетных пуль и лихорадке… – Глаза его блеснули при воспоминании обо всех этих ужасах войны. – О боже, эти лихорадки! Желтая лихорадка, цинга, малярия…

– Холера, тиф, гангрена, – отозвалась Эстер, сразу ясно представив себе чудовищные картины минувшего.

– Гангрена, – согласился доктор, не сводя с нее пристального взгляда. – Бог мой, я повидал мужественных людей! Думаю, что в этом мы не уступаем друг другу, не так ли?

– Полагаю, так. – Ей не хотелось бы снова видеть бледные лица, изломанные тела, лихорадку и смерть, но она испытывала чувство гордости оттого, что приняла в этом участие и может на равных говорить с человеком, которого не поймут обычные читатели или слушатели.

– Что мы можем сделать для Риса? – спросила Эстер.

Доктор тяжело и шумно вздохнул.

– Обеспечить ему максимальный покой и комфорт. Надеюсь, внутренние ушибы со временем пройдут, если только нет повреждений, о которых мы не знаем. Поверхностные раны заживают, но прошло слишком мало времени. – Очень серьезно посмотрев на Эстер, доктор вдруг заговорил почти шепотом, противореча только что сказанному: – Он молод и прежде отличался силой и крепким здоровьем. Плоть заживет, хотя на это потребуется время. Раны, должно быть, до сих пор причиняют ему жестокую боль. Это ожидаемо, и тут ничего не поделаешь, остается терпеть. До некоторой степени вы можете облегчить его страдания с помощью оставленных мною порошков. В каждый свой приход я буду делать перевязки и следить, чтобы в раны не попала инфекция. Небольшое нагноение есть, но пока никаких признаков гангрены.

– Прошлым вечером мне пришлось сделать ему перевязку на обеих руках. Извините. – Ей не хотелось рассказывать про неприятный инцидент с Сильвестрой.

– О? – Уэйд насторожился, озабоченность во взгляде усилилась, но Эстер не заметила в нем ни гнева, ни осуждения. – Думаю, вам лучше рассказать мне, что произошло, мисс Лэттерли. Я ценю ваше стремление защитить пациента от вмешательства в личную жизнь, но знаю его достаточно долго. Мне уже известны некоторые особенности характера Риса.

Коротко, опуская подробности, Эстер рассказала доктору о встрече Сильвестры с сыном.

– Понятно, – тихо произнес Уэйд и отвернулся; она не могла видеть его лица. – Это не радует. Прошу вас, не поощряйте ожидания миссис Дафф… Мисс Лэттерли, признаюсь, я не знаю, что сказать. Нельзя оставлять стараний; надо делать все, что можно, невзирая на трудности!

Он медлил с уходом, словно ему требовалось время, чтобы справиться с чувствами.

– Я видел чудеса выздоровления. Видел и множество смертей. Может быть, лучше ничего не говорить Сильвестре, хотя это и непросто, пока вы постоянно находитесь в этом доме?

– Я попробую. Как вы думаете, речь к нему вернется?

Доктор снова повернулся к ней; глаза у него сузились, потемнели, стали непроницаемыми.

– Понятия не имею. Но вы не должны допускать, чтобы полиция беспокоила его! Если так случится и его доведут до еще одной истерики, это может убить его.

Говорил он напористо, срывающимся голосом. Эстер уловила в нем нотку страха и заметила то же чувство в глазах и уголках рта.

– Не знаю, что случилось или что он натворил, знаю одно: воспоминания для него невыносимы. Если хотите сохранить ему рассудок, то соберитесь с духом и используйте все свои возможности, чтобы оградить его от полиции. Своими вопросами они заставят его вновь пережить этот ужас. А это все равно что подвести его к краю пропасти, ввергнуть в бездну безумия, из которой он может не вернуться. У меня нет никаких сомнений: если кто и способен справиться с этой задачей, так это вы.

– Благодарю вас, – просто ответила Эстер. Такой комплимент имел для нее высокую цену, поскольку исходил от человека, не говорившего пустых слов.

Уэйд кивнул.

– А теперь пойду и осмотрю его. Будьте так добры, позаботьтесь, чтобы нам не мешали. Мне нужно проверить не только руки, но и остальные заживающие раны – не повредил ли он на них кожу. Благодарю вас за заботу, мисс Лэттерли.

На следующий день к Рису пришли первые посетители.

Это случилось сразу после полудня. Денек выдался яркий. Снег, лежавший на крышах, отражал в ветреное небо несмелые лучи скудного зимнего солнца, скрасившего короткий зимний день.

Эстер находилась наверху, когда раздался звон колокольчика и Уормби ввел женщину необычной наружности. Среднего роста, одетая в неброские цвета, она привлекала взгляд чертами лица – твердого, явно асимметричного, но передающего чувства невероятной уверенности и внутреннего спокойствия. Эта женщина определенно не считалась красавицей, но так и лучилась благодушием – качеством даже более привлекательным, чем красота.

– Добрый день, миссис Кинэстон, – произнес Уормби с заметным удовольствием и перевел взгляд на юношу, который вошел вслед за женщиной. Волосы и кожа у него были светлые, как у нее, но лицо совсем другое – худое, с тонкими чертами и орлиным профилем, а глаза – ясные и голубые. В юноше угадывалась мечтательность и склонность к юмору, но вместе с тем некое одиночество. – Добрый день, мистер Артур.

– Добрый день, – отвечала миссис Кинэстон. Она оделась в темно-коричневое и черное, как делают визитеры, посещающие дом, в котором царит траур. В прекрасно пошитом костюме отсутствовали намеки на индивидуальность стиля. Похоже, ее это не волновало. Она позволила Уормби принять у нее накидку, потом прошла за ним в гостиную, где, вероятно, ее поджидала Сильвестра. Артур держался на шаг позади.

Уормби поднялся по лестнице.

– Мисс Лэттерли, молодой мистер Кинэстон – близкий друг мистера Риса. Спрашивает, можно ли навестить его. Как вы думаете, это возможно?

– Я спрошу мистера Риса, есть ли у него желание с ним встретиться, – сказала Эстер. – Если да, то прежде я хотела бы побеседовать с мистером Кинэстоном. Крайне важно, чтобы он не говорил и не делал ничего, что может расстроить больного. На этом решительно настаивает доктор Уэйд.

– Конечно. Понимаю. – Уормби остался дожидаться, а Эстер пошла спрашивать.

Рис лежал, глядя в потолок из-под опущенных век.

Эстер остановилась у двери.

– Пришел Артур Кинэстон. Если достаточно хорошо себя чувствуешь, он хотел бы увидеться. Если нет, то дай мне знать. Я позабочусь, чтобы он не обиделся.

Молодой человек широко раскрыл глаза. Ей показалось, что в них мелькнуло нетерпение, потом внезапно появилось сомнение, даже растерянность.

Она ждала.

Рис никак не мог определиться. Он был одинок, напуган, слаб, стыдился своей беспомощности, а возможно, и того, что не сберег отца. Весьма вероятно, что, подобно тем солдатам, которых знавала Эстер, сам факт выживания служил для него укором, если погибал кто-то другой. Он на самом деле струсил или только вообразил себе это? Да и помнит ли он хоть приблизительно, как себя вел?

– Если решишь с ним встретиться, мне оставить вас наедине? – спросила Эстер.

По его лицу пробежала тень.

– Или побыть здесь и присмотреть, чтобы вы говорили только о приятных и интересных вещах?

Рис слабо улыбнулся.

Повернувшись, она вышла, чтобы сообщить Уормби.

Артур Кинэстон медленно поднялся по лестнице; на его мальчишеском лице читалось беспокойство.

– Вы медсестра? – спросил он, остановившись перед Эстер.

– Да. Мое имя Эстер Лэттерли.

– Мне можно с ним увидеться?

– Да. Но я должна предупредить вас, мистер Кинэстон: он очень болен. Полагаю, вам уже сказали, что он не может говорить.

– Но он же сможет… потом, скоро? Я хочу сказать, речь вернется, не так ли?

– Не знаю. В настоящий момент он не говорит, но в состоянии кивнуть или покачать головой. И ему нравится, когда с ним разговаривают.

– О чем мне можно с ним беседовать? – Артур казался смущенным и несколько испуганным. Он был очень юн – похоже, лет семнадцати.

– О чем угодно, только избегайте упоминания о Сент-Джайлзе и смерти его отца.

– О господи! Я имею в виду… он ведь знает, правда? Кто-нибудь ему рассказал?

– Да. Но Рис был там. Мы не знаем, что произошло, но, кажется, от потрясения он лишился речи. Говорите о чем-нибудь другом. У вас должны быть общие интересы. Вы учитесь? Чем собираетесь заниматься?

– Классическими языками, – без колебаний ответил Артур. – Рис любит рассказы о древности даже больше, чем я. Нам хотелось бы поехать в Грецию или в Турцию.

Улыбнувшись, мисс Лэттерли отошла в сторону. Не было нужды говорить, что он сам ответил на свой вопрос. И он это знал.

Едва Рис увидел Артура, как лицо его просветлело, но сразу же по нему пробежала тень из-за осознания собственного положения. Он лежал в постели, такой беспомощный, не имея возможности даже приветствовать друга…

Если Артур Кинэстон и не знал, как ведут себя в подобных обстоятельствах, то весьма успешно скрывал это. Он вошел с таким видом, словно явился на самую обычную встречу, и, не обращая внимания на Эстер, сел в кресло возле кровати лицом к Рису.

– Полагаю, времени для чтения у тебя теперь в избытке, – грустно начал он. – Посмотрю, нельзя ли подобрать для тебя несколько новых книг. Я только что прочел нечто совершенно захватывающее. Поверишь ли, мне удалось достать ту книгу про Египет, написанную итальянцем Бельцони. Написана она почти сорок лет назад, если быть точным, в двадцать втором[6] году. Посвящена открытию древних гробниц в Египте и Нубии. – Артур не смог скрыть восторга. – Это просто поразительно! Убежден, там еще много чего можно найти, если знаешь, где искать! – Он склонился к Рису. – Я еще не говорил папе, но хотя я всем сообщаю, что буду заниматься классическими языками, думаю, что на самом деле стану египтологом. Фактически почти уверен, что стану.

Эстер, оставшись у двери, с облегчением перевела дух.

Рис смотрел на Артура широко открытыми от восхищения глазами.

– Я должен рассказать тебе про то, что там нашли! – продолжал тот. – Хотел поделиться с Дьюком, но ты же его знаешь! Он не проявил ни малейшего интереса. Человек, лишенный воображения. Для него время похоже на череду комнатушек без окон. Если ты сегодня находишься в одной, то других не существует. Я же воспринимаю время как единое целое. Каждый день не менее важен, чем другие, и так же реален. Ты так не думаешь?

Улыбнувшись, Рис кивнул.

– Можно я расскажу тебе про это? – спросил Артур. – Ты не против? Мне так хочется кому-то рассказать. Папа бы просто рассердился на меня, что зря трачу время. Мама выслушала бы вполуха и сразу забыла. Дьюк считает меня глупцом. Но ты поневоле станешь слушать… – Он покраснел. – Прости… Я сказал глупость. Надо было прикусить язык.

Неожиданно Рис весело улыбнулся. Все его лицо изменилось и стало необычайно обаятельным. В нем появилась теплота, какой Эстер раньше не видела.

– Спасибо, – сказал Артур, слегка кивнув. – Знаю, ты всегда поймешь, что я имею в виду. – И голосом, звенящим от восторга, он принялся описывать открытия, сделанные Бельцони в Египте. Его руки порхали в воздухе, обозначая контуры найденных сооружений.

Эстер незаметно выскользнула из комнаты. Она была совершенно уверена, что Артур Кинэстон не причинит Рису ни малейшего вреда. Он рассказывает о других временах, о жизни и неудержимых стремлениях, которые наполняли их, но Рис тоже размышляет об этих вещах. А если Артур и допустит какой-то неловкий намек, так тому и быть. Все равно лучше оставить их одних.

Внизу горничная Джанет сообщила Эстер, что миссис Дафф будет рада, если она зайдет в гостиную на чай.

Такого любезного приглашения Эстер не ожидала. Она не относилась ни к домашней прислуге, ни к гостям. Наверное, Сильвестре хотелось, чтобы она узнала о друзьях семьи как можно больше; вероятно, рассчитывала, что так Эстер сумеет объяснить себе его приступы злости и как-то помочь ему. Должно быть, миссис Дафф чувствовала себя ужасно одинокой, а Эстер являлась единственным мостиком между ней и сыном – не считая Корридена Уэйда, но тот приходил ненадолго.

Ее представили Фиделис Кинэстон, и та не выказала удивления, что Эстер присутствует при встрече двух подруг и принимает участие в беседе.

– Как он?.. – нервно начала Сильвестра.

Мисс Лэттерли ответила довольной, успокаивающей улыбкой.

– Они прекрасно проводят время, – доверительно сообщила она. – Мистер Кинэстон описывает открытия, совершенные синьором Бельцони в долине Нила, и оба они в полном восторге. Признаюсь, я сама очень заинтересовалась. Думаю приобрести эту книгу, когда появится свободное время.

Облегченно вздохнув, Сильвестра позволила себе расслабиться – плечи и спина больше не натягивали шелк ее платья – и повернулась к Фиделис.

– Большое вам спасибо, что зашли. Это всегда нелегко – навещать больных или тех, кто понес утрату. Никогда не знаешь, что сказать…

– Дорогая моя, что это за друзья, которые не оказываются рядом в самый нужный момент? Не припомню, чтобы вы так себя вели! – заявила Фиделис, подавшись вперед.

Сильвестра пожала плечами.

– Это случалось так нечасто…

– Похожего не случалось, – поправила миссис Кинэстон. – Но бывали неприятности, которые, быть может, широко не обсуждались, но вы их чувствовали и всегда являлись с дружеским визитом.

На слова признания хозяйка дома ответила улыбкой.

Разговор перешел на общие темы, повседневные события и семейные дела. Сильвестра пересказала последние письма от Амалии из Индии; конечно, там еще не знали о происшествии в Лондоне. Амалия писала о наблюдаемой ею нищете, но особенно о болезнях и нехватке чистой воды – похоже, эти темы сильно волновали ее. Подруги тактично вовлекли в разговор и Эстер. Фиделис расспрашивала о крымских впечатлениях. Интерес ее казался искренним.

– Должно быть, после всех опасностей, пережитых на столь ответственной работе, вам было странно вновь оказаться дома, в Англии, – заметила она, хмуря брови.

– Было трудно изменить свое отношение к окружающему, – уклончиво отвечала Эстер. На самом деле по возвращении она обнаружила, что это совершенно невозможно. Целый месяц иметь дело с умирающими и тяжело раненными, принимать решения, от которых зависела их жизнь, – а еще месяц спустя ей предложили занять место послушной и благодарной иждивенки, имеющей право высказывать свое мнение лишь по таким важным вопросам, как покрой юбок и рецепты пудингов!

Фиделис улыбнулась; в глазах у нее вспыхнули веселые огоньки, словно она понимала, о чем идет речь.

– Вы познакомились с доктором Уэйдом? Ах да, естественно, познакомились… Вы знаете, что он долго служил на флоте? Мне представляется, что у вас должно быть много общего. Просто замечательный человек. Целеустремленный и с сильным характером.

Эстер вспомнила лицо Корридена Уэйда во время разговора на площадке второго этажа. Он говорил про моряков, которых знал, про людей, служивших под началом Нельсона и видевших великие морские баталии, изменившие течение истории пятьдесят пять лет назад, когда Англия в одиночку противостояла огромным армиям Наполеона, имея в союзниках только Испанию, а судьба Европы висела на волоске. Эстер видела огонь воодушевления в его глазах, осознание всей важности тех событий и понимание цены, которую пришлось заплатить за победу, – жизнями и болью.

В его голосе слышались нотки восхищения решимостью этих людей и их способностью к самопожертвованию.

– Да, – с внезапной горячностью подтвердила она. – Да, он замечательный. Он рассказал мне кое-что из пережитого.

– Знаю, что мой муж очень ценил его, – заметила Сильвестра. – Он знал его почти двадцать лет. Вначале, конечно, не так близко. Это было еще до того, как доктор покинул флотскую службу. – Ее лицо вдруг стало задумчивым, словно ей вспомнилось что-то такое, в чем она не разобралась. Потом все прошло, и Сильвестра повернулась к Фиделис. – Странно, сколь многого мы не знаем о людях, которых видим каждый день, обсуждаем с ними самые разные темы, живем одним домом, одной семьей, и даже судьба у нас общая… И все же значительная часть того, что определило их мысли, чувства и приоритеты, произошло с ними в местах, где вы никогда не бывали и которые так не похожи на все, что вы видели.

– Полагаю, так и есть, – медленно произнесла Фиделис, слегка хмуря брови. – Очень многое человек видит, но не понимает. Мы наблюдаем вроде бы одни и те же события, и все же, когда начинаем говорить о них, описания получаются несхожие, будто мы обсуждаем не одни и те же вещи. Раньше я думала, что это связано с памятью, но теперь понимаю, что на первом месте стоят особенности восприятия. Полагаю, перемена мнения у меня была вызвана процессом взросления. – Она едва заметно улыбнулась, словно смеялась над своей глупостью в молодые годы. – Начинаешь понимать, что люди вовсе не обязательно думают и чувствуют то же самое, что и ты. Некоторые вещи невозможно передать.

– Вот как? – удивилась Сильвестра. – Но разве не для этого существует речь?

– Слова – всего лишь ярлыки, – задумчиво возразила Фиделис. Эстер чувствовала, что сейчас было бы дерзостью выразить собственные мысли. – Способ описания идеи. Если вы понятия не имеете об идее, ярлык вам ничего не объяснит.

Сильвестра выглядела явно озадаченной.

– Я помню, как Джоэл пробовал объяснить мне некоторые греческие и арабские идеи, – пояснила Фиделис. – Я не поняла, потому что в нашей культуре отсутствуют такие понятия. – Она сочувственно улыбнулась. – В конце концов ему пришлось использовать их слова для обозначения данных понятий. Это ни в малейшей степени не помогло. Я до сих пор не представляю себе, что они значат. – Фиделис перевела взгляд на Эстер. – Вы можете рассказать мне, каково это – наблюдать умирающего от холеры молодого солдата в Скутари[7], или видеть телеги, груженные искалеченными телами, прибывающие из Севастополя или Балаклавы, или раненых, погибающих от голода и холода? Я хочу сказать, сумеете ли вы поведать мне об этом так, чтобы я испытала ваши чувства?

– Нет. – Одного слова было достаточно.

Теперь Эстер смотрела на эту женщину с необычным лицом внимательней, чем прежде. Сначала она показалась ей просто состоятельной женой еще одного преуспевающего мужа, явившейся выразить сочувствие подруге, понесшей утрату. В разговоре, начавшемся как обычная послеобеденная беседа, миссис Кинэстон сумела затронуть одну из загадок, связанных с одиночеством и взаимным непониманием, скрывающихся за фасадом внешне благополучных отношений. Эстер заметила в глазах Сильвестры внезапные вспышки непонимания. Возможно, пропасть, разделяющая мать и сына, связана не только с потерей Рисом речи? Может, он не сумел бы и словами объяснить, что же с ним на самом деле произошло?

И что насчет Лейтона Даффа? Насколько хорошо знала его Сильвестра? Даже сейчас Эстер видела, что эта же мысль отражается в глазах вдовы.

Фиделис тоже наблюдала за хозяйкой дома, и на ее неправильном лице лежала печать тревоги. Что ей рассказали и о чем она догадывалась, размышляя о той ночи? Есть ли у нее предположения насчет того, зачем Лейтон Дафф направился в Сент-Джайлз?

– Нет, – повторила Эстер, нарушив молчание. – Я думаю, у любого из нас найдутся переживания, который он не сможет выразить во всей их полноте.

Фиделис сдержанно улыбнулась, но в ее глазах мелькнула какая-то тень.

– Самая мудрая вещь, дорогая моя, это прикинуться слепой и не винить слишком уж сильно ни себя, ни других. Вы должны следовать собственным правилам, а не чужим.

Это любопытное высказывание вызвало мимолетное впечатление, что оно имеет скрытый смысл, доступный Сильвестре. Эстер не смогла бы с уверенностью сказать, относилось оно к Рису, Лейтону Даффу или просто являлось общим принципом жизни, приведшим к последним, столь прискорбным, событиям. Как бы там ни было, Фиделис Кинэстон рассчитывала, что Сильвестра ее поймет.

Когда чай остыл, а крошечные сэндвичи были съедены, вернулся Артур Кинэстон, слегка раскрасневшийся, но гораздо менее скованный, чем вначале.

– Как он там? – спросила его мать, опережая Сильвестру.

– Похоже, в хорошем настроении, – поспешно отвечал Артур. Слишком молодой и простодушный, он не умел врать. Его явно потрясло увиденное, но он пытался скрыть это от Сильвестры. – Уверен, что когда все его раны и ушибы заживут, он будет чувствовать себя другим человеком. Рис действительно заинтересовался Бельцони. Ничего, что я пообещал принести ему несколько рисунков?

– Ну конечно! – быстро ответила Сильвестра. – Да-да, конечно, приноси. – Похоже, она испытала облегчение. Наконец-то хоть что-то возвращалось на круги своя и вещи начинали выстраиваться в прежнем, разумном и привычном, порядке.

Поднявшись, Фиделис взяла сына за руку.

– Это было бы очень любезно. А теперь, я думаю, нам нужно дать миссис Дафф возможность отдохнуть. – Повернувшись, она попрощалась с Эстер, потом взглянула на Сильвестру. – Если вам что-нибудь понадобится, дорогая, дайте только знать. Если захочется поговорить, я всегда готова выслушать и потом забыть… выборочно. У меня замечательная способность забывать.

– Как многое мне хотелось бы забыть, – ответила Сильвестра едва слышно. – Но я не умею забывать того, чего не понимаю! Глупо, не так ли? Ведь это, казалось бы, легче всего. Почему Сент-Джайлз? Об этом постоянно спрашивает полиция, а я не могу ответить!

– Возможно, и не ответите никогда, – пожимая плечами, сказала Фиделис. – Ради вашего же блага могу только посоветовать, чтобы вы не строили предположений. – Она легко расцеловала Сильвестру в обе щеки и направилась к двери; Артур шел в нескольких шагах позади.

Эстер предпочла не комментировать, а Сильвестра не стала возвращаться к этому вопросу. Мисс Лэттерли была приглашена из вежливости, и дамы ничего не обязаны были ей рассказывать.

Они обе поднялись посмотреть, пребывает ли Рис все еще в хорошем настроении, как уверял Артур, и нашли его дремлющим, в весьма удовлетворительном для таких повреждений состоянии.

Вечером зашла Эглантина Уэйд. Зная, без сомнения, как тяжело болен Рис, она явилась впервые после похорон, чтобы не доставлять беспокойства. Эстер было интересно посмотреть на сестру доктора Уэйда. Она почему-то надеялась, что Эглантина будет похожа на него – отважная, с развитым воображением, яркая индивидуальность – и, возможно, на Фиделис Кинэстон.

В итоге она оказалась довольно симпатичной, но куда более заурядной особой, и Эстер почувствовала разочарование. Конечно, ожидания ее были неразумны. Почему сестра должна обладать умом и духовной мощью брата? Ее собственный брат, Чарльз, совсем на нее не похож. Он по-своему добр, честен и абсолютно предсказуем.

Когда Сильвестра представила их, Эстер вежливо приветствовала гостью, высматривая в лице мисс Уэйд отблески внутреннего огня, и не увидела ничего подобного. Лишь невыразительный взгляд синих глаз – без всякой мысли и почти без интереса. Даже замечание Сильвестры о ее службе в Крыму не вызвало удивления – только обычную дежурную фразу о заслуживающих уважения героях Балаклавы и Севастополя. Казалось, Эглантина Уэйд даже не слушает по-настоящему.

Сильвестра предложила Эстер, если есть желание, распорядиться вечером по своему усмотрению – сходить куда-нибудь, навестить друзей или родственников. Оливер Рэтбоун как-то говорил Эстер, что если у нее выдастся свободный вечер, то они могли бы вместе поужинать, поэтому еще днем она отослала записку в его контору. Ближе к вечеру получила ответ, что он сочтет за честь, если ему будет позволено прислать за ней экипаж, чтобы они встретились за ужином. Поэтому в семь мисс Лэттерли уже ждала в прихожей, одетая в свое единственное по-настоящему хорошее платье; когда зазвенел колокольчик и Уормби уведомил, что это за ней, Эстер почувствовала, как екнуло сердце.

Вечер выдался студеный – булыжники мостовой обледенели, от лошадей валил пар, клочья тумана вились вокруг фонарных столбов и уплывали удушливыми липкими сгустками. В воздухе висели дым и сажа, закрывающие звезды, и кинжальный ветер пронзал туннели, образуемые стенами высоких домов по обеим сторонам улиц.

Раньше она уже ужинала у Рэтбоуна дома, но всегда в присутствии Монка и всегда с целью выработки общей стратегии по какому-нибудь делу. Несколько раз ее приглашали на обед и в дом отца Оливера на Примроуз-Хилл, но сейчас из приглашения Рэтбоуна она поняла, что ужинать они будут в каком-то заведении – так и полагалось, если на встречу не приглашался кто-то еще.

Кэб остановился возле очень приличной гостиницы; лакей тотчас открыл дверцу и протянул руку, помогая ей выйти из экипажа. Эстер проводили в небольшой обеденный зал, где уже ждал Рэтбоун.

Адвокат, стоявший перед камином, обернулся на звук шагов. Он был в строгом черном костюме и белоснежной рубашке; светлые волосы блестели в огнях люстры. Рэтбоун встретил Эстер улыбкой, а когда она достигла центра зала и дверь за ней закрылась, пошел навстречу и взял ее руки в свои.

На ней было серое с голубым платье строгого покроя, но Эстер знала, что оно сочетается с цветом ее глаз и волевым, умным лицом. Оборки всегда смотрелись на ней нелепо и не годились ни по стилю, ни по характеру.

– Спасибо, что приехали так быстро, – тепло сказал Рэтбоун. – Конечно, это не по-джентльменски – воспользоваться возможностью увидеть вас ради чистого удовольствия, а не в связи с каким-нибудь сложным делом, вашим или моим. Рад сообщить, что все мои текущие дела – простые судебные тяжбы, совсем не требующие никакого расследования.

Эстер не поняла, содержался ли здесь намек на Монка или он просто констатировал, что в этот раз они ужинают вместе только ради встречи друг с другом. Для Рэтбоуна это было весьма серьезное отклонение от правил. Прежде он вел себя крайне осмотрительно и скрытно во всем, что касалось частной жизни.

– И у меня нет трудностей, которые могли бы заинтересовать вас. Боюсь, сейчас их у меня вообще нет! – ответила она с улыбкой и сделала движение, чтобы высвободить руки. Рэтбоун тут же отпустил их и, не спеша подойдя к креслам возле камина, предложил ей одно, а сам уселся в другое.

Зал был симпатичный, уютный и уединенный, но без претензий на интимность обстановки. В любой момент мог кто-нибудь зайти, и они слышали болтовню, смех и звон фарфора в соседнем зале. В камине жарко пылал огонь, и от мебели розоватых и сливочных тонов исходило приятное свечение. Отблески играли на полированном дереве бокового стола. На главном, накрытом скатертью столе уже стоял хрусталь и лежали серебряные приборы на двоих.

– Хотите трудностей? – с удивлением спросил Рэтбоун. Глаза его, необычайно темные, пристально смотрели на Эстер.

Казалось бы, такой взгляд должен был смутить ее, но хотя смущение и присутствовало, Эстер бесспорно ощутила приятное, так что даже щеки зарделись, волнение и на миг потеряла контроль над собой. Словно что-то мягко коснулось ее.

– Мне бы очень хотелось, чтобы схватили и наказали злоумышленников, – пылко начала она. – Это один из самых ужасных случаев, какие я видела. Раньше мне казалось, что я умею находить какой-то смысл в происходящем, но это просто звериная жестокость.

– Что случилось?

– На молодого человека и его отца совершили нападение в Сент-Джайлзе и безжалостно избили. Отец погиб, а молодой человек, за которым я ухаживаю, получил тяжелые травмы и лишился речи. – У Эстер прервался голос. – Я стала свидетельницей его ночных кошмаров, когда, по всей видимости, он заново переживает весь ужас случившегося. Корчится во сне, бьется в истерике, снова и снова пробует закричать, но не может издать ни звука. Очень страдает от болей, но его душевные терзания и вовсе невыносимы.

– Простите, – произнес Рэтбоун, серьезно глядя на нее. – Должно быть, видеть такое очень трудно. Вы в состоянии ему помочь?

– Немного… я надеюсь.

Он тепло улыбнулся, потом наморщил лоб.

– Что они делали в Сент-Джайлзе? Если люди могут нанять медсестру для сына, то не живут там и даже в гости не ходят в такое место.

– О, конечно, нет! – воскликнула Эстер, на секунду оживляясь. – Живут они на Эбери-стрит. Мистер Дафф состоял старшим партнером в конторе по сделкам с недвижимостью. Я понятия не имею, что они делали в Сент-Джайлзе. Это одна из загадок, над которой бьется полиция. Кстати, расследование ведет Джон Ивэн. Мне странно делать вид, словно мы с ним не знакомы.

– Уверен, так лучше, – согласился Рэтбоун. – Жаль, что у вас столь неприятный случай. – Слуга оставил графин с вином, и Оливер предложил Эстер попробовать; она согласилась, он налил полный бокал, передал ей, а затем поднес свой к губам в безмолвном тосте.

– Полагаю, у вас многие случаи так или иначе оказываются тяжелыми?

Раньше она об этом не думала.

– Да… наверное, многие. Либо пациент очень болен и видеть его страдания почти невыносимо, либо болен не очень, и я, не сталкиваясь с трудностями, не чувствую себя по-настоящему нужной. – Неожиданно Эстер рассмеялась – на этот раз весело. – На меня не угодишь!

Рэтбоун наблюдал, как огонь просвечивает сквозь вино в бокале.

– Вы уверены, что хотите продолжать работу по уходу за больными? Рассмотрим идеальную ситуацию: не будь нужды в заработке, разве вам не захотелось бы заняться больничной реформой, как вы раньше намеревались?

Эстер замерла, глядя на граненый хрусталь бокала в своих руках. В камине потрескивали пылающие поленья. Рэтбоун не смотрел на нее. Быть может, в его словах нет никакого скрытого смысла? Нет… конечно, нет! Даже смешно думать об этом. Это на нее так подействовали тепло камина и вино.

– Я не думала об этом, – ответила она, стараясь говорить легко и беззаботно. – Боюсь, реформа окажется весьма медленным процессом, а я не обладаю влиянием, чтобы заставить кого-то слушать меня.

Рэтбоун поднял голову и посмотрел на нее своими мягкими, почти черными в свете люстры глазами.

Эстер тут же прикусила язык. Фраза прозвучала так, словно она намекала на превращение во влиятельную особу через… через… А может, и не прозвучала. Меньше всего она думала про это. Это было бы не просто смешно, но и грубо! Эстер почувствовала, что у нее горят щеки.

Встав из-за стола, она отвернулась. Надо побыстрее что-то сказать, но слова должны быть правильные! Спешкой можно лишь усугубить ситуацию. Наговорить лишнего так легко…

Оливер поднялся вслед за Эстер и сейчас стоял сзади; он находился к ней ближе, чем когда они сидели за столом, и она остро ощущала его присутствие.

– Такими талантами я не обладаю, – сказала мисс Лэттерли, тщательно взвешивая слова. – Они имеются у мисс Найтингейл. Она блистательная администраторша и спорщица. Умеет добиваться своего, убеждать людей в своей правоте и никогда не сдается…

– А вы? – с усмешкой в голосе произнес Оливер. Эстер уловила интонацию, но не оглянулась.

– Конечно, нет, не сдаюсь.

Можно было этого не говорить: у них имелись общие воспоминания, подтверждающие, что Эстер говорит правду. Они вместе сражались против лжи и насилия, суеверия, страхов и невежества. Лицом к лицу встречались со всякого рода силами тьмы и если не могли предотвратить трагедию, то по крайней мере прокладывали дорогу правосудию. Единственное, чего они никогда не делали, – не сдавались.

Теперь Эстер повернулась к нему лицом. Оливер стоял всего в ярде от нее, но она уже знала, что он сейчас скажет, и даже улыбнулась в ответ на его усмешку.

– Я выучила некоторые уловки, подмеченные у бывалых солдат. Предпочитаю сама выбирать поле боя и сражаться своим оружием.

– Браво, – негромко ответил он, изучающе глядя на нее.

Секунду Эстер еще стояла, затем подошла к столу и села, отметив, как необычайно эффектно легли складки юбок. Она чувствовала себя элегантной и женственной, оставаясь при этом сильной и решительной. И все еще ощущала его взгляд, но теперь он не вызывал у нее неловкости.

Вошедший слуга объявил первую перемену блюд.

Рэтбоун утвердительно кивнул; блюда внесли и разложили по тарелкам.

Эстер улыбалась ему через стол и чувствовала легкий внутренний трепет, удивительно теплый и приятный.

– Что это за дела, не требующие расследования, которыми вы занимаетесь? – спросила она. На секунду на ум пришел Монк. Мог ли Рэтбоун намеренно выбрать дела, где его помощь не требуется? Или думать так неприлично?

Оливер опустил взгляд в тарелку, будто тоже вспомнил о Монке.

– Гражданский иск об отцовстве, – ответил он со слабой улыбкой. – Там действительно почти нечего доказывать. Дело в основном сводится к ведению переговоров, а их цель – не допустить скандала. Упражняемся в дипломатии. – Он снова поднял на нее искрящийся смехом взгляд. – Прилагаю усилия, чтобы с достаточной точностью определить обоснованность взаимных претензий, умерить аппетиты и предотвратить начало боевых действий. Если преуспею, то вы никогда не услышите про это дело. Просто произойдет передача очень крупной денежной суммы. – Рэтбоун пожал плечами. – Если же нет, разразится самый громкий скандал со времен… – Он вздохнул и состроил скорбное лицо, едва удерживаясь от смеха.

– Со времен принцессы Гизелы[8], – закончила за него Эстер.

Оба расхохотались. За этим смехом скрывалась масса воспоминаний: он пошел на страшный риск, она боялась за него, старалась изо всех сил и в конце концов добилась правды, хотя репутация Рэтбоуна пострадала. Его оправдали – пожалуй, это лучшее, что можно сказать о том деле, а правда – по крайней мере значительная ее часть – вышла на свет. Но оказалось, что множество людей предпочли бы эту правду не знать.

– Выиграете? – спросила Эстер.

– Да, – твердо ответил Оливер. – Это дело я выиграю… – Он запнулся.

Внезапно Эстер захотелось, чтобы Рэтбоун не произносил слов, готовых сорваться с его языка.

– Как ваш отец? – спросила она.

– Хорошо, – слегка упавшим голосом ответил он. – Только что вернулся из поездки в Лейпциг, где встретился с массой интересных людей и, как я понимаю, по полночи проводил с ними за разговорами о математике и философии. Все очень по-немецки. Приехал невероятно довольным.

Эстер заметила, что улыбается. Генри Рэтбоун с каждым разом нравился ей все больше и больше. Она была счастлива в те вечера, что провела в его доме на Примроуз-Хилл. Двери особняка открывались на длинную лужайку с яблонями по дальнему краю, а за изгородью из жимолости располагался фруктовый сад. Ей вспомнилось, как однажды они с Оливером шли в темноте по траве. Говорили о разных вещах, не связанных с делами – о личном, об убеждениях, надеждах и чаяниях. Казалось, это было так недавно… Тогда она испытывала то же чувство доверия и товарищеской легкости в общении. Но теперь что-то изменилось; добавилось некое чувство, поставившее их отношения на грань, за которой принимаются решения. Эстер сама не знала, хочет ли этого и готова ли к ним.

– Я рада, что у него все хорошо. Прошло так много времени с тех пор, как я куда-то ездила…

– Куда бы вы хотели отправиться?

Эстер тут же подумала о Венеции, а потом вспомнила, что туда совсем недавно ездил Монк с Эвелиной фон Зейдлиц. Ей сразу расхотелось. Взглянув на Рэтбоуна, она уловила в его глазах понимание и, возможно, отблеск печали, отголосок какой-то потери или боли.

Это огорчило ее и вызвало желание поднять Оливеру настроение.

– В Египет! – с энтузиазмом воскликнула она. – Я только недавно узнала об открытиях синьора Бельцони… полагаю, узнала несколько запоздало. Но мне так хотелось бы подняться вверх по Нилу! А вам? – О господи! Опять она за свое… слишком прямолинейно и ужас как неловко! И уже не возьмешь слова обратно… Эстер снова ощутила, как щеки заливает румянцем.

На этот раз Рэтбоун громко расхохотался.

– Эстер, дорогая моя, вы не меняетесь! Я никогда не могу угадать, что вы скажете или сделаете в следующий момент. А порой вы прозрачны, как солнечный весенний день… Расскажите мне, кто такой синьор Бельцони и что он открыл.

Она принялась рассказывать, поначалу с запинкой, припоминая то, о чем говорил Артур Кинэстон, а потом Рэтбоун начал задавать вопросы, и беседа снова потекла легко и непринужденно.

Уже ближе к полуночи они расстались возле экипажа Рэтбоуна, остановившегося у дома на Эбери-стрит. Туман рассеялся, стояла ясная ночь, сухая и ужасно холодная. Предложив руку, Оливер помог ей сойти, поддерживая другой рукой на обледеневшей брусчатке.

– Благодарю вас, – сказала Эстер, имея в виду не только эту любезность.

Проведенный вечер стал островком тепла, физического и душевного; на несколько часов она забыла о разного рода страданиях и необходимости бороться с ними. Они говорили о замечательных вещах, вместе восторгались, смеялись, фантазировали.

– Благодарю вас, Оливер.

Он крепко взял ее за руку, привлек к себе, наклонился и нежно поцеловал в губы – осторожно, но без малейших колебаний. Она даже не нашла в себе сил отстраниться, хотя в первое мгновение хотела. Поцелуй оказался удивительно сладостным и приятным, и даже когда Эстер поднималась по ступеням, зная, что он стоит и смотрит ей вслед, счастье так и струилось по жилам, наполняя все ее существо.

По мнению Ивэна, дело Даффов запутывалось все сильней. Он приказал художнику нарисовать некое подобие портретов Лейтона Даффа и Риса, и они с Шоттсом показывали их жителям Сент-Джайлза в надежде, что кто-то узнает потерпевших. Конечно, двое мужчин с разницей в возрасте в целое поколение должны были броситься в глаза. Полицейские обошли процентщиков, держателей борделей и публичных домов, постоялых дворов и ночлежек, игорных притонов и пивных, побывали даже на чердаках, где работали фальшивомонетчики, и в просторных подвалах, где торговцы краденым хранили свой товар. Никто и виду не подал, что увидел знакомые лица. Даже обещания вознаграждения ничего не дали.

– Может, они пришли сюда впервые? – уныло предположил Шоттс, поднимая воротник, чтобы защититься от снегопада. Уже почти стемнело.

Они шагали, наклонив головы против ветра; Сент-Джайлз остался позади, и полицейские свернули на север, в сторону Риджент-стрит, ярких огней и оживленного движения. – Даже не знаю, у кого еще спрашивать.

– Думаешь, они лгут? – задумчиво спросил Ивэн. – Это было бы естественно, поскольку Даффа убили. Никто не хочет связываться с убийством.

– Нет. – Шоттс ловко обогнул лужу. Мимо прогрохотала тележка зеленщика; возница сгорбился, наполовину спрятавшись под одеялом; на полях его высокой шляпы уже начал скапливаться снег. – Я вижу, когда по крайней мере некоторые из этих прохвостов врут. Может, они все-таки попали сюда случайно, заблудились?

Ивэн не потрудился ответить. Версия Шоттса того не стоила.

Они пересекли Джордж-стрит. Снег усилился, устилая крыши белым покрывалом, но мостовая оставалась мокрой и черной; в ней отражались столбы с газовыми лампами и огни экипажей, проносящихся резвой рысью – лошади торопились попасть домой.

– Возможно, их не узнают, потому что мы задаем неправильные вопросы, – вслух рассуждал Ивэн.

– Вот как? – Шоттс легко шагал рядом с ним. – А какие тогда правильные?

– Не знаю. Возможно, Рис пришел туда с друзьями своего возраста. В конце концов, по шлюхам ходят без отцов. Может, это и сбивает людей – пожилой мужчина.

– Может быть, – с сомнением произнес Шоттс. – Хотите, чтобы я попробовал?

– Да… Если не придумаешь чего-нибудь получше. Я иду в участок. Пора на доклад к мистеру Ранкорну.

Шоттс осклабился.

– Не везет вам, сэр. Он будет недоволен. Я забегу чего-нибудь перекусить, потом попробую еще раз.

Ранкорн, высокий, хорошо сложенный мужчина с худым лицом, обладал очень уверенным взглядом синих глаз. Нос у него был длинноват, а щеки – слегка впалые, но в молодости он считался симпатичным, а сейчас выглядел внушительно.

Ранкорн производил бы еще большее впечатление, если б умел держать себя более естественно. Сидя в своем кабинете за просторным столом, он встретил Ивэна настороженным взглядом.

– Итак?

– Дело Лейтона Даффа, сэр, – ответил Ивэн, стоя перед начальством. – Боюсь, продвинуться не удалось. Мы не можем найти в Сент-Джайлзе никого, кто видел когда-либо хоть одного из этих мужчин…

– Или желает в этом признаться, – докончил Ранкорн.

– Шоттс им верит, – сказал в свое оправдание Джон, хотя знал, что, по мнению Ранкорна, он слишком мягок с подчиненными. Начальник испытывал смутное и необъяснимое раздражение в связи с тем фактом, что молодой человек с происхождением Ивэна выбрал для себя работу в полиции. Он этого не понимал. Джон относился к джентльменам, то есть людям, которыми Ранкорн восхищался и одновременно ненавидел. Ивэн мог выбрать себе любой род занятий, если у него не хватало мозгов или наклонностей для поступления в университет и получения профессии. Если ему нужно было зарабатывать на жизнь, он мог с легкостью поступить в банк или торговый дом любого профиля.

Ивэн не объяснял ему, что деревенский священник с хворой женой и несколькими дочерями на выданье не мог позволить себе расходов на обучение единственного сына. Такие вещи не обсуждаются. В любом случае работа в полиции заинтересовала его. Он начал службу идеалистом. Доспехов и белого коня у Ивэна не имелось, но он обладал быстрым умом и добротными коричневыми сапогами. Часть романтики развеялась, но энергия и желание остались. По крайней мере, это у них с Монком было общее.

– В самом деле? – мрачно спросил Ранкорн. – Тогда вам лучше снова заняться семьей. Вдова и сын, переживший нападение и лишившийся речи, правильно?

– Да, сэр.

– Что она собой представляет, эта вдова? – Начальник раскрыл глаза пошире. – Это может быть заговором? Наверное, сын встал на пути? Оказался не там, где нужно, и пришлось сделать так, чтобы он замолчал?

– Заговор? – удивленно спросил Ивэн.

– Это вы должны выяснить! – запальчиво воскликнул Ранкорн. – Воспользуйтесь воображением! Она красивая?

– Да… очень, но необычной красотой.

– Что значит необычной? Что с ней не так? Сколько ей лет?

Ивэн почувствовал, что эти намеки вызывают у него отвращение.

– Она очень темная, вроде испанки. С ней всё в порядке, просто она… необычная.

– Сколько лет? – повторил Ранкорн.

– Я бы сказал, около сорока.

Пока Ранкорн не заговорил об этом, такая мысль даже в голову Ивэну не приходила. А должна бы. Теперь она казалась ему достаточно очевидной. Преступление могло вообще не иметь отношения к Сент-Джайлзу, оказавшемуся не более чем случайно подходящим местом. Такое вполне могло случиться в любой другой трущобе, любом переулке или дворе в целой дюжине районов. Оставить где-нибудь тело, чтобы думали, что здесь на несчастного напали бандиты. Это было отвратительно. Конечно, не предполагалось, что там окажется Рис, – он попал туда по недоразумению. Лейтон Дафф пошел за сыном, чтобы догнать его… но это вовсе не обязательно правда! Все основывается на показаниях Сильвестры. Два человека могли уйти из дома в разное время, отдельно друг от друга и по самым разным причинам. Следовало самостоятельно обдумать все это, прежде чем принять за правду. Теперь он злился на себя. Монк никогда не допустил бы такой элементарной ошибки!

Ранкорн тяжело вздохнул.

– Вы должны были додуматься до этого, Ивэн, – с упреком сказал он. – А то считаете, что все, кто умеет правильно говорить, родились в доме вашего приходского священника!

Ивэн раскрыл рот – и тут же закрыл его.

Замечание Ранкорна казалось нечестным, оно проистекало не из фактов, или не столько из фактов, сколько из его сложного отношения к джентльменам вообще и к Ивэну в частности. В какой-то степени оно объяснялось длительной дружбой Ивэна с Монком и соперничеством между Монком и начальником, годами напряженности и накапливания обид, о которых Монк не мог помнить, а Ранкорн никогда не забывал. Ивэн не знал, с чего все началось, но видел столкновение идеалов и характеров, когда только пришел после несчастного случая с Монком, и он находился здесь, когда разразилась последняя неистовая ссора и Монк оказался изгнанным из полиции. Как и все в участке, Ивэн знал об отношениях между Ранкорном и Монком и, будучи другом последнего, не мог рассчитывать на подлинное доверие со стороны начальника и на то, что может заслужить безоговорочное признание своих заслуг.

– Так что у вас есть? – спросил Ранкорн. Ему надоело молчание Ивэна. Он не понимал его и не знал, о чем думает подчиненный.

– Почти ничего, – печально отвечал сержант. – Лейтон Дафф умер где-то около трех утра, по мнению доктора Райли. Может, чуть раньше или позже. Его забили насмерть, не пользуясь оружием. Молодой Рис Дафф получил почти такие же по тяжести травмы, но выжил.

– Мне это известно. Доказательства, сержант! – От нетерпения Ранкорн сжал ладонь, лежащую на столе, в кулак. – Какие у вас есть доказательства? Факты, предметы, показания, свидетельства очевидцев, которым можно верить…

– Никаких показаний, только найденные тела, – сухо сказал Ивэн. Он даже жалел, что не обладает способностью Монка быстро находить контраргументы. Ему не нравилось, что Ранкорн, человек совершенно заурядный, запугивает его и не выказывает ни малейшего уважения. – Никто не признаётся, что видел этих людей в Сент-Джайлзе – ни вместе, ни поодиночке.

– А извозчики? – спросил Ранкорн, поднимая брови. – Они ведь не пешком туда пришли.

– Ищем. Пока ничего.

– Немного же вы узнали! – Лицо Ранкорна выражало неприкрытое презрение. – Лучше снова займитесь семьей. Присмотритесь к вдове. И пусть ее утонченность не вводит вас в заблуждение. Возможно, сыну известно, какой нрав у матери, поэтому он и испугался до такой степени, что говорить не может!

Ивэну вспомнилось выражение лица Риса, когда тот смотрел на Сильвестру, как он сжался при попытке матери дотронуться до него. Картина получилась отталкивающая.

– Я собираюсь этим заняться, – неохотно сказал он. – А также поближе познакомиться с их друзьями. Рис мог приходить в этот район на свидание с какой-нибудь женщиной, вероятно замужней, а ее родственники вполне могли расценить это как оскорбление.

Ранкорн снова вздохнул.

– Такое возможно, – согласился он. – Что насчет отца? Почему на него напали?

– Потому что он оказался свидетелем, конечно, – уже более уверенно ответил Ивэн.

Начальник тут же недовольно взглянул на него.

– И еще одно, сэр, – продолжал Джон. – Монка наняли для расследования серии жестоких изнасилований в районе Севен-Дайлз.

Голубые глаза Ранкорна сузились.

– Тогда он еще больший дурак, чем я думал! Если и существует безнадежное дело, так это оно!

– У нас имеются сведения, способные помочь?

– Помочь Монку? – изумленно спросил Ранкорн.

– Помочь раскрыть преступление, сэр, – отвечал Ивэн с едва заметной ноткой сарказма.

– Для вас я могу раскрыть его прямо сейчас! – Ранкорн встал. Он был по меньшей мере на два дюйма выше Ивэна и заметно плотнее. – Сколько их там? Полдюжины? – Он принялся загибать пальцы. – У одной пьяный муж. У другой сутенер, проучивший ее за своеволие. По крайней мере в двух случаях – неудовлетворенные клиенты, возможно, тоже пьяные. Еще одна – дилетантка, в последний момент передумавшая и запросившая больше денег, когда было уже поздно. И, вероятно, последняя сама напилась, упала и не помнит, что случилось.

– Я не согласен, сэр, – холодно возразил Ивэн. – Полагаю, Монк способен отличить женщину, которую изнасиловали и избили, от той, что напилась и упала.

Ранкорн сердито посмотрел на него. Он стоял возле книжной полки, заполненной томами в сафьяновых переплетах по фундаментальным областям знания, включая философию.

Ивэн умышленно назвал имя Монка и намекнул на его талант сыщика, значительно превосходящий способности Ранкорна. Сержант злился и использовал оружие, которое оказалось под рукой. Но даже сейчас он не переставал размышлять о том, с чего началась вражда этих двух людей. Неужели все объясняется только разницей в характерах и убеждениях?

– Если Монк думает, что сможет доказать изнасилование полудюжины проституток, работающих в СевенДайлз по совместительству, то он растерял последние мозги, – сказал Ранкорн уже с чувством удовлетворения, а не злости. – Я знаю, что, уйдя отсюда, он остался не у дел. Подумаешь, частный сыщик! Он не годился ни на что, кроме службы в полиции, а теперь даже для этого не годится. – Глаза его довольно блестели, на губах появилась кривая улыбка. – Он докатился, наш Монк, раз занимается проститутками из Севен-Дайлза! И кто собирается ему платить?

Ивэн почувствовал, как внутри его шевельнулся тугой, холодный ком ярости.

– Предположительно, тот, кто неравнодушен к судьбе всех женщин, а не только богатых, – ответил он, сжав зубы. – И тот, кто не верит, что от обращения в полицию будет какой-то толк.

– Тот, сержант Ивэн, у кого денег больше, чем мозгов, – возразил Ранкорн. От гнева щеки у него пошли красными пятнами. – И если б Монк был честным человеком, а не отчаявшимся неудачником, пытающимся прожить за чей угодно счет, то он сказал бы им, что ничего не сможет сделать. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Даже если преступления имели место, он никогда не найдет того, кто их совершил. А если найдет, то кто докажет, что это было изнасилование, а не простая грубость? Даже если предположить, что доказательства найдутся, что сможет суд? Когда это мужчину вешали или сажали в тюрьму за то, что он силой взял женщину, торгующую своим телом? Да и, в конце концов, какая разница для Севен-Дайлза, поймают насильников или нет?

– Какая разница для Лондона – одной смертью больше, одной меньше? – сказал Ивэн глухим голосом, подавшись к Ранкорну. – Никакой, если только речь идет не о вашей жизни. Тогда это уже большая разница!

– Займитесь своим делом, сержант, – устало ответил Ранкорн. – Пусть Монк беспокоится об изнасилованиях в Севен-Дайлзе, если ему хочется. Может, ему, бедняге, больше нечем заняться. А вам есть чем. Вы – полицейский, и у вас имеются обязанности. Идите и узнайте, кто убил Лейтона Даффа и почему. Потом принесите мне доказательства. Во всем этом должен быть какой-то смысл!

– Да, сэр, – ответил Ивэн так резко, что два слова почти слились в одно. Повернувшись на каблуках, он вышел из кабинета, кипя от злости.

На следующее утро, уже направляясь на Эбери-стрит, Джон все еще ворочал в голове разговор с начальником. Конечно, Ранкорн прав: следовало учесть возможность того, что движущей силой событий могла оказаться Сильвестра. Не просто красивая, а притягательная, окруженная какой-то тайной, она своей непохожестью на других и загадочностью пробуждала больший интерес, чем обычные яркие женщины, способные похвастаться совершенством форм. Такие, как она, околдовывают на всю жизнь; их чары не слабеют даже после того, как годы наложат свою печать на их лицо.

Ивэн должен был сам додуматься до этого, а ему такая мысль даже в голову не пришла.

Он прошел добрую половину пути. Утро выдалось приятное; Ивэну лучше думалось, когда приходилось прилагать какие-то физические усилия. Шагая по брусчатке, он вдыхал бодрящий, резкий от мороза воздух. На свесах крыш, там, где снег не растаял, образовались белые кромки; дым из труб поднимался почти вертикально, прямыми столбами. На краю Гайд-парка на фоне белого неба высились голые черные деревья; свет тусклого зимнего утра почти не отбрасывал теней.

Нужно узнать о Лейтоне Даффе как можно больше. Что это был за человек? Что произошло – обычное бандитское нападение или преступление, порожденное страстью и ревностью? И явилось ли присутствие Риса просто трагической случайностью?

И что из сказанного Сильвестрой соответствует истине? Возможно, ее скорбь и смятение объясняются состоянием сына, а вовсе не смертью мужа? Нужно узнать все, что можно, о ее жизни, друзьях и особенно тех мужчинах, которые теперь, вероятно, начнут ухаживать за очаровательной вдовой с весьма завидным положением. И, похоже, начинать нужно именно с доктора Уэйда.

При этой мысли Ивэн содрогнулся от отвращения. Дрожа, он пересек Букингем-Пэлас-роуд; последние несколько ярдов пришлось пробежать, чтобы не попасть под карету, свернувшую с извозчичьего двора возле Стаффорд-плейс. Лошади пронеслись мимо, бренча упряжью, гулко стуча копытами по камням; их дыхание клубилось паром в ледяном воздухе.

Другие нерешенные вопросы, которые постоянно шевелились в глубинах сознания Ивэна, касались его отношений с Ранкорном. Зачастую он замечал в нем качества, почти нравившиеся ему, – по крайней мере, те стороны его личности, которые вызывали понимание и сочувствие. Его стремление к самоутверждению было характерно для многих служак, особенно для людей самого обычного происхождения, не имеющих серьезного образования, но обладающих приятной наружностью, умом и способностями, которые их положение не всегда позволяло реализовать. Ранкорн выбрал карьеру полицейского, потому что на этом поприще мог проявить свои природные дарования, и добился значительных успехов. А между тем он не родился джентльменом и не обладал смелостью и уверенностью Монка, чтобы пробивать себе дорогу.

Ему не хватало изящества, живости мышления и образца, по которому он смог бы учиться. Ивэн думал о том, что из какой бы семьи ни происходил Ранкорн, он, весьма возможно, получал от нее мало поддержки. Его могли укорять за то, что забыл о своих корнях, и даже презирать за это.

К тому же он так и не женился. У этого вопроса наверняка была своя история. Связано ли это с финансовым положением Ранкорна? Многие мужчины чувствуют, что не могут позволить себе дом, пригодный для жены и целой семьи с детьми, которые неизбежно появятся.

Или Ранкорн пережил драму – какая-то женщина отказала ему или умерла молодой и он не полюбил снова? Скорее всего, этот вопрос останется без ответа, но размышления о подобных возможностях придавали черты человечности тому Ранкорну, которого Ивэн видел ежедневно – с его вечным недовольством и слабыми сторонами, уживавшимися с профессиональной компетентностью и сильными качествами.

Остановившись у обочины, сержант ждал, когда движение немного ослабнет, чтобы перейти улицу на углу Гросвенор-стрит. Разносчик газет выкрикивал заголовки заметок о нашумевшей книге Чарльза Дарвина, вышедшей в прошлом году. Видный епископ выразил свой ужас и осудил сей труд. Либеральные и прогрессивные мыслители не согласились с ним и заклеймили как твердолобого реакционера. Про убийство в Сент-Джайлзе забыли. На углу стояла жаровня, и продавец жареных каштанов грел руки у огня.

На пересечении Эклстон-стрит и Белгрейв-роуд возник затор. Двое возничих вступили в горячий спор. С того места, где стоял, Ивэн слышал их сердитые голоса. Движение замерло, и он перешел улицу, лавируя среди куч свежего конского навоза, дымящихся на холодном воздухе. До Эбери-стрит оставалось пройти квартал.

Хуже всего в Ранкорне было то, что при одном напоминании имени Монка и его успехов начальник выходил из себя. Глубокая неприязнь между этими людьми не могла объясняться только немногими стычками, свидетелем которых стал Ивэн, и даже последней крупной ссорой, когда Монк хлопнул дверью и Ранкорн уволил его.

Монк этих столкновений не помнил. Они стерлись вместе с остальным его прошлым и возвращались лишь отрывочными фрагментами. Уильяму приходилось лишь догадываться и страшиться того, что еще могло таиться в прежней жизни. Ивэн, конечно, не мог знать наверняка об их разногласиях, но делал выводы, наблюдая слабые стороны и недостатки Ранкорна.

Добравшись до Эбери-стрит, он постучал в дверь номер тридцать четыре.

Его встретила горничная Джанет, улыбнувшаяся несколько неуверенно, словно он ей нравился, но его приход мог означать лишь неприятности. Проведя Ивэна в столовую, Джанет попросила подождать, пока не справится, можно ли ему увидеться с миссис Дафф.

Однако, когда дверь открылась, в столовую быстро вошла Эстер. Она притворила за собою дверь – в синем платье, с волосами, уложенными не так строго, как обычно, раскрасневшаяся скорее от живости движений, чем от смущения. Она всегда ему нравилась, и сейчас Ивэн подумал, что она милее, чем ему казалось раньше, нежнее и женственнее. То был еще один вопрос, волновавший Ивэна: почему Монк с Эстер постоянно ссорились? Уильям ни за что на свете не признался бы в этом, но, возможно, именно из-за этого – он не смел и боялся увидеть Эстер такой, какая она есть!

– Доброе утро, Эстер, – дружески сказал Ивэн, под воздействием чувств изменяя своей обычной официальной манере.

– Доброе утро, Джон, – отвечала она с несколько удивленной, но тоже дружеской улыбкой.

– Как мистер Дафф?

Радость в глазах у Эстер померкла, на светлое лицо будто легла тень.

– Все еще очень плох. По ночам его мучают кошмары. Не далее как сегодня ночью все повторилось. Даже не знаю, чем ему помочь.

– Он, безусловно, знает, что случилось с его отцом, – с сожалением молвил Ивэн. – Если б только он мог нам сказать!

– Он не может! – сразу же заявила Эстер.

– Понимаю, он не в состоянии говорить, но…

– Нет! Вы не будете задавать ему вопросы, – перебила она. – На самом деле было бы лучше, если б вы вообще с ним не виделись. Поймите, я не чиню препятствий. Мне тоже хотелось бы знать – и не меньше, чем вам, – кто убил Лейтона Даффа и совершил такое с Рисом. Но моя главная забота – выздоровление больного. – Она пристально посмотрела на Ивэна. – И я должна руководствоваться ею, невзирая ни на что. Я не смогла бы скрыть преступление или сообщить вам заведомую ложь, однако не позволю мучить его и причинять вред его здоровью – а это может произойти, если вы попытаетесь тем или иным способом вызвать из его памяти то, что он видел и пережил. И если б вы наблюдали его кошмары, как я, то не стали бы спорить со мною. – От полноты чувств ее глаза потемнели, лицо исказилось му́кой; Ивэн достаточно хорошо знал Эстер, чтобы по выражению ее лица понять больше, чем она сказала.

– И доктор Уэйд это запрещает, – заявила сиделка. – Он следит за его ранами и знает, какую опасность представляет новая истерика. Если больной начнет метаться, совершать резкие движения, то они могут открыться.

– Понимаю, – согласился Ивэн, стараясь отогнать возникшие перед внутренним взором слишком живые картины ужасных мучений – настолько они были чудовищны. – Я, собственно, пришел поговорить с миссис Дафф.

У Эстер расширились глаза.

– Вы что-то нашли? – Она замерла, и на мгновение сержанту показалось, что она боится услышать ответ.

– Нет. – Ивэн говорил не совсем правду. Эстер не стала расспрашивать его, но если б задала вполне ожидаемый вопрос, то он, как честный человек, должен был бы ответить, что против Сильвестры возникли подозрения.

Он вернулся не потому, что что-то узнал, а из-за нового подхода к делу.

– Хотелось бы мне найти новые факты… А сейчас остается лишь постараться лучше понять старые.

– Я не могу вам помочь, – спокойно сказала Эстер. – Даже не уверена, хочется ли мне, чтобы вы узнали правду. Понятия не имею, в чем она заключается; знаю только, что для Риса эта правда невыносима.

Ивэн улыбнулся ей, и обоим сразу вспомнились трагедии и ужасы, с которыми они сталкивались в прошлом.

Потом дверь открылась и вошла Сильвестра. Она посмотрела на Эстер, вопросительно подняв темные брови.

– Мисс Лэттерли считает, что мистер Дафф еще недостаточно оправился для разговора – объяснил Ивэн. – Мне очень жаль. Я надеялся, что ему стало лучше, да и нам это облегчило бы поиски правды.

– Нет… пока нет, – быстро сказала Сильвестра; ее лицо выражало благодарность Эстер и облегчение. – Боюсь, он до сих пор не в силах вам помочь.

– Быть может, вы сумеете, миссис Дафф. – Ивэн не собирался так просто уходить. – Поскольку с мистером Даффом побеседовать нельзя, мне хотелось бы переговорить с его друзьями. Возможно, кто-то из них вспомнит и подскажет нам, зачем он ходил в Сент-Джайлз и кого там знал.

Эстер тихо вышла.

– Сомневаюсь, – заявила Сильвестра даже прежде, чем Ивэн успел договорить; потом она вроде бы пожалела о том, что поторопилась, – не потому, что сказала неправду, просто прозвучало это нетактично. – Я хотела сказать, что… я, по крайней мере, так не думаю. Если б они что-то знали, то, конечно, к настоящему моменту уже рассказали бы, не так ли? Вчера к нам приходил Артур Кинэстон. Если б он или его брат что-то знали, то, уверена, сообщили бы нам.

– При условии, что они понимают всю важность подобных сведений, – убедительно произнес Ивэн, словно у него и мысли не было о том, что Сильвестра уклоняется от темы. – Где я могу их найти?

– О… Кинэстоны живут на Лоуренс-сквер, номер семнадцатый.

– Спасибо. Смею надеяться, они назовут мне остальных друзей, компанию которых время от времени поддерживают. – Он старался говорить небрежным тоном. – Миссис Дафф, с кем ваш муж встречался в свободное время? Я имею в виду, кто еще посещал те же клубы, разделял его увлечения и интересы?

Хозяйка дома молча смотрела на Ивэна своими огромными темными глазами. А он старался догадаться по ним, о чем она думает, и понял, что это бесполезно. Сильвестра отличалась от всех женщин, которых он раньше видел. Умеющая владеть собой и загадочная, она заполняла его мысли, даже когда он занимался чем-то другим, каким-то совершенно посторонним делом. Он не поймет ее, пока не узнает как можно больше о Лейтоне Даффе, о том, что это был за человек: отважный или трусливый, добрый или злой, честный или лживый, любящий или равнодушный. Обладал ли он умом, обаянием, терпением, воображением? Любила ли она его или то был брак по расчету, приемлемый, но лишенный страсти? Присутствовали в этом браке дружеские, доверительные отношения или нет?

– Миссис Дафф?

– Полагаю, прежде всего, доктор Уэйд и мистер Кинэстон, – ответила она. – И многие другие, конечно. Думаю, у него имелись общие интересы с мистером Милтоном, его младшим партнером, и мистером Ходжем. Раз или два он упоминал Джеймса Уэллингема и довольно часто писал мистеру Филлипсу.

– Я с ними поговорю. Может, вы разрешите мне посмотреть письма? – Ивэн не знал, выйдет ли из этого толк, но должен был попробовать.

– Конечно. – Его просьба не вызвала у нее ни малейшего беспокойства. Если Ранкорн прав, то любовника нужно искать не в этом направлении. Ивэн снова подумал о Корридене Уэйде.

Сержант потратил утро на чтение довольно занятной, но в конце концов утомившей его корреспонденции от мистера Филлипса, посвященной в основном стрельбе из лука. Затем, покинув дом на Эбери-стрит, отправился в адвокатскую контору «Каллингфорд, Дафф и партнеры», где узнал, что Лейтон Дафф блестяще проявил себя на избранном поприще и был движущей силой на пути фирмы к успеху. Его подъем с должности младшего партнера до позиции эффективного руководителя происходил почти без задержек.

С кем бы ни заговаривал Ивэн, все высоко оценивали способности Даффа и выражали озабоченность по поводу будущего конторы, оставшейся без своего лидера.

Если кто-то и завидовал ему или испытывал личную неприязнь, Ивэн этого не заметил. Возможно, он был слишком легковерен, и ему не хватало живого, острого ума Монка, но в ответах собеседников сержант не уловил никакого недовольства – только уважение к коллеге, строгое соблюдение правила не говорить плохого о покойнике и обеспокоенность по поводу своего дальнейшего процветания. Сотрудники, похоже, не поддерживали с Даффом близких отношений, даже с вдовой никто из них, по их же словам, знаком не был. Ни в нежелании давать показания, ни тем более во лжи Ивэн уличить никого не мог.

Он ушел, чувствуя, что зря потратил время. Все, что удалось узнать, лишь подтверждало уже знакомый образ Лейтона Даффа как умного, трудолюбивого и до такой степени приличного человека, что становилось даже скучно. Та грань натуры Даффа, которая и привела его в СентДжайлз, умело скрывалась от партнеров по бизнесу. Если они что-то и подозревали, то предпочли утаить это от Ивэна. Опять же, если джентльмен от случая к случаю давал выход своим стремлениям плоти, то он, само собой разумеется, не выставлял это напоказ перед плебеями и любопытствующими, а Ивэн знал, что, по мнению джентльменов, полицейские подпадают под обе эти категории.

Минуло четыре, уже смеркалось, и фонарщики сновали от столба к столбу, спеша зажечь газ, пока не стемнело, когда Ивэн подошел к дому Джоэла Кинэстона, друга Лейтона Даффа и директора известной школы, в которой Рис получал образование. Он жил не на территории школы, а в изящном особняке георгианской эпохи в четверти мили от учебного заведения.

Дверь открыл низенький дворецкий, старающийся держаться как можно прямее.

– Да, сэр? – Он, должно быть, привык, что родители учеников появляются здесь в самое неподходящее время. Дворецкий совсем не выказал удивления – быть может, только относительной молодостью Ивэна, когда тот шагнул на свет.

– Добрый день. Мое имя Джон Ивэн. Буду очень признателен, если мистер Кинэстон уделит мне время для конфиденциальной беседы. Это связано с недавней трагической кончиной мистера Лейтона Даффа. – Он не назвал свою должность или род занятий.

– Конечно, сэр, – без всякого выражения произнес дворецкий. – Я проверю, дома ли мистер Кинэстон. Будьте так добры подождать.

Обычная вежливая ложь. Кинэстон понимал, что к нему придут. Это было неизбежно. И, конечно, внутренне подготовился. Если б он хотел сообщить что-то, относящееся к делу, то сам разыскал бы Ивэна.

Сержант обвел взглядом вестибюль, где его оставил дворецкий. Изящно, но несколько безжизненно – здесь отсутствовал налет индивидуальности. В стойке для зонтиков размещались трости и зонты одного фасона и одинаковой длины. Все декоративные элементы были выполнены из бронзы художественной ковки, возможно, арабской. В красивом помещении явно не хватало предметов, собранных семьей за долгие годы. Даже репродукции на стенах говорили о том, что вкусы в доме диктует кто-то один. Либо у Кинэстона с женой замечательно совпадали предпочтения, либо один характер превалировал над другим.

Молодому человеку, появившемуся из двойных дверей, ведущих в гостиную, на вид было не больше двадцати двух или двадцати трех лет. Симпатичный, если не обращать внимания на несколько недоразвитую челюсть, с красиво вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами, он смотрел на полицейского смело и открыто.

– Я – Дьюк Кинэстон, мистер Ивэн, – холодно произнес он, останавливаясь посередине вестибюля на начищенном до блеска полу. – Моего отца еще нет дома. Я не знаю, когда он будет. Мы, естественно, готовы помочь полиции чем можем, но, боюсь, об этом случае нам ничего не известно. Не лучше ли вам проводить расследование в Сент-Джайлзе? Ведь все произошло там, не так ли?

– Да, так, – отвечал Джон, пытаясь составить мнение о молодом человеке и разобраться в его характере. Интересно, насколько он близок с Рисом Даффом? Лицо надменное, очерк рта капризный – легко представить, что если Рис действительно ходил в Сент-Джайлз распутничать, то Дьюк Кинэстон вполне мог составить ему компанию. Был ли он с ним в ту ночь? Ивэн сам себе не хотел признаваться, что где-то в закоулках сознания шевельнулось воспоминание о расследовании Монком серии изнасилований. Задавленные нищетой женщины, вынужденные подрабатывать проституцией… Но это произошло в Севен-Дайлзе, за Олдвичем. Мыслимо ли, чтобы Рис с приятелями занимался этим и на этот раз нарвался на неприятности – на женщину, у которой поблизости оказался брат или не такой уж пьяный муж? А может, на целую группу народных мстителей? Это объяснило бы жестокость расправы. А Лейтон Дафф этого боялся, поэтому и последовал за сыном и стал тем, кто заплатил страшную цену – погиб, спасая жизнь сына. Неудивительно, что Риса мучают кошмары и он не может говорить! С такими воспоминаниями ни один человек жить не сможет.

Сержант смотрел в довольно заносчивое лицо Дьюка Кинэстона и видел, что тот осознает свою молодость, силу, финансовые возможности и упивается ими. Но на этом лице Ивэн не заметил синяков, даже подживших, ссадин или царапин – за исключением маленького шрама на щеке. Он мог оказаться следствием неумелого обращения с бритвой; такое бывает с молодыми людьми.

– Так что, по вашему мнению, мы можем вам сообщить? – несколько нетерпеливо спросил Дьюк.

– Сент-Джайлз – обширный район… – начал Ивэн.

– Не очень, – возразил Дьюк. – Квадратная миля или около того.

– Значит, вы с ним знакомы? – улыбнувшись, спросил Джон.

Дьюк вспыхнул.

– Он мне известен, мистер Ивэн. Это разные вещи.

Но, судя по раздражению, он знал этот район.

– Тогда вам известно, что он густо населен, – продолжил сержант, – причем таким народом, который не желает вступать с нами в сотрудничество. Там процветают бедность и преступность. Естественно, это не то место, которое обычно посещают джентльмены. Там шагу некуда ступить – повсюду грязь и опасность.

– Я слышал об этом.

– Вы там никогда не бывали?

– Никогда. Как вы сказали, это не то место, которое захочет посетить джентльмен. – Дьюк улыбнулся уже шире. – Если б я отправился на поиски дешевых развлечений, то предпочел бы Хеймаркет. Я думал, Рис поступил бы так же, но, видимо, ошибся.

– Он никогда не бывал на Хеймаркете с вами? – мягко спросил Ивэн.

Дьюк впервые смутился.

– Не думаю, мистер Ивэн, что мои развлечения вас касаются. Однако нет, я не бывал с Рисом на Хеймаркете или где-то еще, по крайней мере, в течение года. Понятия не имею, что он мог делать в Сент-Джайлзе. – Молодой человек демонстративно уставился на Ивэна вызывающим взглядом.

Джон и хотел бы усомниться в его показаниях, однако чувствовал, что Дьюк говорил правду, даже если в его словах и пряталась какая-то неявная ложь. Давить на него дальше сержант счел бессмысленным. Молодой человек определенно не стремился помочь, а Ивэн не располагал средствами принуждения. Оставалось только тянуть время и наблюдать, понравится это Дьюку или нет.

– Какая досада, – вежливо сказал он. – Это могло бы облегчить нам работу. Но мы, несомненно, найдем того, кто это сделал. Потребуется больше усилий, больше вмешательства в чужие дела, даже расследование, смею сказать, приватных сторон жизни, но тут уж ничего не поделаешь.

Дьюк смотрел на него, сузив глаза. Ивэн не знал, показалось ему или нет, но в глазах молодого человека вроде бы мелькнуло беспокойство.

– Если желаете подождать в столовой, там есть газеты и что-то еще, – отрывисто сказал Дьюк. – Это здесь. – Он указал на дверь слева от себя и справа от Ивэна. – Надеюсь, когда папа вернется домой, он вас примет. Не представляю, что еще может рассказать вам папа, но он учил Риса в школе.

– Как вы считаете, Рис мог бы ему довериться?

Дьюк смотрел на него с таким неописуемым презрением, что Ивэн понял: ответа ждать не приходится.

Он принял предложение и прошел в холодную и очень неуютную столовую, примыкающую к кухне. Очаг давно погас, и сидеть было бы слишком зябко. Расхаживая взад-вперед, Джон рассматривал книги на полках и заметил множество классических трудов – Тацита, Саллюстия, Ювенала, Цезаря, Цицерона и Плиния в оригинале, на латыни, а в переводе – Теренция и Плавта, стихотворения Катулла, а на верху полки – путешествия Геродота и историю Пелопоннесской войны Фукидида. Вряд ли такие произведения годились для посетителей, ожидающих приема. Интересно, думал Ивэн, что за люди здесь обычно сидят?

Чего ему действительно хотелось, так это расспросить Кинэстона о Сильвестре Дафф. Он хотел знать, есть ли у нее любовник, относится ли она к тем женщинам, что способны достичь желаемого даже ценой чьей-то жизни. Обладает ли силой воли, храбростью, слепым, необузданным эгоизмом. Но как про такое у кого-нибудь спросишь? Как вытянуть это из собеседника против его же воли? Ведь не хождением же в одиночестве по холодной комнате и размышлениями на эту тему. Как ему хотелось бы иметь талант Монка! Тот бы узнал…

Подойдя к очагу, Ивэн потянул за шнур колокольчика. Когда явилась горничная, он спросил, можно ли увидеться с миссис Кинэстон. Горничная пообещала узнать.

Не зная, как выглядит хозяйка дома, сержант изумился внешности Фиделис Кинэстон. С первого взгляда она могла показаться простой. Ей определенно было за сорок, ближе к сорока пяти, и все же он сразу заметил, насколько она притягательна. Присутствовало в ней некое спокойствие и внутренняя уверенность, сливающиеся в единое целое.

– Добрый вечер, мистер Ивэн. – Войдя, хозяйка дома закрыла за собою дверь. Ее светлые волосы слегка поблекли на висках; на ней было темно-серое платье простого покроя безо всяких изысков, за исключением единственной очень красивой броши в форме камеи, привлекавшей к себе внимание в силу того, что других украшений она не надела. Сразу бросилось в глаза ее внешнее сходство с сыном, хотя личностные качества казались совершенно другими, не имеющими ничего общего с Дьюком. Во взгляде никакой враждебности или тени пренебрежения, лишь внимание и терпеливое ожидание.

– Добрый вечер, миссис Кинэстон, – торопливо ответил Ивэн. – Простите, что беспокою вас, но мне нужна ваша помощь в расследовании случившегося с Рисом Даффом и его отцом. Ему я вопросов задать не могу. Как вы, наверное, знаете, он лишился речи и слишком болен, чтобы причинять ему страдания напоминанием об этом происшествии. Мне не хочется излишне досаждать и миссис Дафф, к тому же я считаю, что она слишком потрясена и не может в настоящий момент припомнить что-то существенное.

– Не уверена, что мне что-то известно, – отвечала миссис Кинэстон, хмурясь. – Воображение подсказывает, зачем Рис мог пойти в такой район. Молодые люди так делают. Зачастую их любопытство и наклонности не отвечают здравому смыслу или хорошему вкусу.

Ивэн поразился ее откровенности; очевидно, это отразилось на его лице.

Фиделис улыбнулась; из-за необычности ее лица улыбка вышла несколько кривой.

– У меня сыновья, мистер Ивэн, а прежде были братья. И мой муж – директор школы для мальчиков. Чтобы не знать о таких вещах, мне пришлось бы ходить с закрытыми глазами.

– И вы безо всякого труда поверили, что Рис мог туда пойти?

– Да. Он – обычный молодой человек с обычным стремлением пренебрегать условностями, которых придерживаются его родители, и ведет он себя в точности так, как всегда вели себя молодые люди.

– Как раньше вел себя его отец? – спросил Ивэн.

Фиделис подняла брови.

– Вероятно. Если вы спрашиваете, знаю ли я, то отвечу так: нет, не знаю. Мудрая женщина многие вещи предпочитает не знать, если только ей не навязывают знание; а большинство мужчин предпочитает не навязывать.

Ивэн смутился. Она намекала на визиты к проституткам или на что-то еще? На лицо Фиделис легла тень, тон голоса омрачился. Она смотрела на мир ясным взором и видела много непривлекательного. Ивэн был уверен, что она изведала боль и приняла ее неизбежность – не только свою, но и чужую. Имело ли это отношение к ее сыну, Дьюку? Может, в его поведении много общего с поступками более молодого и впечатлительного Риса? Такому молодому джентльмену юноши стремятся подражать, стараются произвести на него впечатление.

– И тем не менее вы догадываетесь? – спокойно спросил он.

– Это не одно и то же, мистер Ивэн. От своих догадок всегда можно отказаться. Достаточно элемента неопределенности! Опережая ваш вопрос, скажу: нет, я не знаю, что произошло с Рисом или его отцом. Могу лишь допустить, что Рис попал в плохую компанию, а бедняга Лейтон так переживал за него, что в данном случае отправился за ним, возможно, в надежде убедить его вернуться; в последовавшей схватке Лейтон погиб, а Рис получил тяжелые травмы. Это так трагично… Чуть больше рассудительности, чуть меньше самонадеянности и упрямства – и все могло обойтись.

– Это предположение основывается на вашем знании характера мистера Даффа-старшего?

Фиделис так и осталась стоять – вероятно, сочла, что сидеть слишком холодно.

– Да.

– Вы хорошо его знали?

– Да, хорошо. Я знала мистера Даффа долгие годы. Его и моего мужа связывала близкая дружба. Джоэл глубоко огорчен его смертью. Она слишком ударила по его здоровью. Накануне он простудился, и я уверена, что скорбь по другу задержала выздоровление.

– Мне очень жаль, – автоматически произнес Ивэн. – Расскажите что-нибудь про мистера Даффа. Это может помочь в поисках правды.

Фиделис умела стоять на одном месте и при этом не выглядеть скованной, не совершать ненужных движений руками. Она была необыкновенно грациозной женщиной.

– Человек здравомыслящий, очень глубокого ума, – задумчиво ответила миссис Кинэстон. – Свои обязанности принимал близко к сердцу. Он знал, сколь многие зависят от его талантов и трудолюбия. – Она сделала неопределенный жест рукой. – Речь не только о семье, конечно, но и о тех, чье будущее определялось процветанием его компании. Как вы понимаете, он почти каждый день имел дело с ценным имуществом и крупными денежными суммами. – Что-то промелькнуло на ее лице, глаза просветлели – очевидно, в голову ей пришла какая-то новая мысль. – Думаю, это одна из причин, объясняющая, почему мой муж, Джоэл, легко сошелся с ним. Они оба без лишних слов принимали на себя бремя ответственности за других. Это невероятно трудно, мистер Ивэн, заставить людей поверить в вас, не только в ваши способности, но и в порядочность. Это уже потом они воспринимают как само собой разумеющееся, что вы сделаете для них все, что потребуется.

– Да… – негромко сказал сержант, думая, что ему тоже приходилось сталкиваться с такой слепой верой в него, Джона Ивэна. Это было чрезвычайно лестно, но накладывало груз ответственности – особенно тяжкий, когда осознаешь вероятность того, что не справишься.

Фиделис все глубже погружалась в свои мысли.

– Мой муж выносит окончательный вердикт по очень многим вопросам, – продолжала она, глядя не на Ивэна, а куда-то внутрь себя. – Решения по академическому образованию мальчиков, а с еще большей вероятностью – по их нравственному воспитанию могут оказать влияние на всю их жизнь. Полагаю, что в конечном счете они могут затронуть всех нас, потому что мы говорим о мальчиках, которые однажды поведут за собой нацию, станут политиками, изобретателями, писателями и художниками. Неудивительно, что подобные решения приходится принимать с величайшей осмотрительностью, советуясь со своей совестью и абсолютно бескорыстно. И здесь нет места для упрощений. Ошибка может стоить слишком дорого.

– Он обладал чувством юмора? – Слова вылетели прежде, чем Ивэн осознал, насколько неуместен этот вопрос.

– Простите?

Отступать было слишком поздно.

– Мистер Дафф обладал чувством юмора? – Ивэн почувствовал, что краснеет.

– Нет… – Она взглянула на него, и Ивэну показалось, что в этот момент между ними наступило полное взаимопонимание – чувство слишком хрупкое, чтобы выразить его словами. Потом оно исчезло. – Не замечала. Но он любил музыку. Вы знаете, что он очень хорошо играл на фортепиано? Ему нравилась хорошая музыка, особенно Бетховен, иногда Бах.

Образ Даффа пока не складывался. Ничто не объясняло, чем он занимался в Сент-Джайлзе, если только не желал вернуть упрямого, огорчавшего его сына, чьи предпочтения в области удовольствий оставались ему непонятны, чьи наклонности, возможно, пугали его, учитывая те опасности, к которым они вели. Причем заразные болезни являлись не самыми страшными из них. Ивэн решил, что не станет задавать этой женщине вопросы, ответы на которые ему нужны. Он спросит Джоэла Кинэстона – тот должен знать.

Они вели приятную, но в целом беспредметную беседу еще полчаса; затем вошел дворецкий и сообщил, что мистер Кинэстон вернулся и ждет Ивэна в своем кабинете. Сержант поблагодарил Фиделис и прошел за дворецким.

Кабинетом определенно пользовались. В большом камине пылал огонь, его отблески играли на совке и щипцах из кованой бронзы и на каминной решетке. Ивэн дрожал от холода, и тепло окутало его, как мягкое одеяло. Стены украшали книжные шкафы со стеклянными дверцами и картины со сценами сельской жизни. На массивном столе из дуба высились три стопки книг и документов.

За столом, с любопытством глядя на Ивэна, сидел Джоэл Кинэстон. О его росте судить было невозможно, но он производил впечатление человека довольно хрупкого сложения. Живое лицо, слегка заостренный нос, своеобразные очертания рта. В глазах отражался безусловный ум и осознание собственной власти.

– Входите, мистер Ивэн, – пригласил он, слегка кивнув. Вставать не стал, сразу обозначив разницу в их положении. – Чем могу служить? Если б я что-то знал о смерти бедного Лейтона Даффа, то уж сообщил бы вам непременно. Хотя и болел лихорадкой и последние несколько дней провел в постели. Во всяком случае, сегодня мне лучше и лежать дома я больше не могу.

– Весьма сожалею о вашей болезни, – отозвался Ивэн.

– Спасибо. – Кинэстон показал на кресло напротив. – Садитесь и расскажите, чем, по вашему мнению, я могу помочь.

Усевшись, сержант обнаружил, что кресло не такое удобное, каким выглядит, хотя, чтобы согреться, он согласился бы сидеть и на досках. Расслабиться не получалось, пришлось сидеть с прямой спиной.

– Кажется, вы знали Риса Даффа с его детских лет, сэр, – начал он, скорее констатируя факт, чем спрашивая.

Кинэстон едва заметно насторожился, свел брови.

– И?..

– Вас не удивило, что он оказался в таком месте, как Сент-Джайлз?

Глубоко вздохнув, Кинэстон медленно выдохнул.

– Нет. С сожалением признаю́сь, что нет. Он всегда отличался упрямством, а в последнее время его выбор компании тревожил отца.

– Почему? Я хотел сказать, по какой именно причине?

Кинэстон пристально смотрел на Ивэна. На лице у него отражалась целая гамма чувств.

Он обладал в высшей степени выразительными чертами. Сейчас в них читались недоумение, презрение, печаль и что-то еще трудноуловимое – темное, трагичное, даже зловещее.

– Что именно вы имеете в виду, мистер Ивэн?

– Что его тревожило? Аморальность этой компании? – уточнил Джон. – Боязнь заразных заболеваний, скандала и позора, потери благоволения некоей респектабельной юной леди или понимание того, что он подвергается физической опасности? Или его беспокоило, что сын может дойти до полной распущенности?

Кинэстон так долго колебался, что Ивэн уже не надеялся услышать ответ.

Наконец он заговорил – глухим голосом, тщательно и точно подбирая слова и опустив на стол крепко сцепленные костистые руки.

– Я бы допустил все это, вместе взятое, мистер Ивэн. Мужчина, бесспорно, несет ответственность за характер своего сына. Не многие переживания доставляют человеку столько мучительных, горестных терзаний, как лицезрение собственного ребенка, носителя твоего имени, твоего наследия, твоего бессмертия, скользящего по наклонной в пучину безволия, распущенности ума и тела. – Взглянув на изумленного сержанта, Кинэстон поднял брови. – Я не заявляю, будто Рис порочен. У него имеется предрасположенность к всякого рода слабостям, требующая большей дисциплины, чем та, что его, по-видимому, окружала. Вот и всё. Это обычное явление у молодежи, особенно там, где в семьях всего один мальчик. Лейтон Дафф испытывал озабоченность. Трагично, но теперь похоже, что у него имелись веские основания.

– Вы допускаете, что мистер Дафф направился вслед за Рисом в Сент-Джайлз и на них обоих напали в результате какого-то происшествия, имевшего там место?

– А вы – нет? Это кажется трагичным, но вполне допустимым объяснением.

– Вы не допускаете, что мистер Дафф мог пойти туда один? Вы хорошо его знали, ведь так?

– Очень хорошо, – решительно ответил Кинэстон. – Зачем, во имя всего святого, ему туда ходить? Лейтон мог все потерять и взамен ничего не приобрести. – Он слабо улыбнулся; шутка получилась неуместная и мрачная, но тотчас растворилась в горечи утраты. – Надеюсь, вы поймаете виновных, сэр, кем бы они ни были, но разумных оснований для надежды я не вижу. Если Рис поддерживал любовную связь с какой-то женщиной из того района или занимался чем-то похуже, – он брезгливо скривил губы, – то я сомневаюсь, что вы раскроете дело. Причастные к нему вряд ли найдутся, и, я полагаю, тамошние обитатели станут защищать себе подобных, а не вступать в альянс с представителями закона.

Кинэстон говорил правду, Ивэну приходилось это признать. Поблагодарив хозяина, он поднялся, чтобы уйти. Надо было еще побеседовать с доктором Корриденом Уэйдом, но Ивэн не рассчитывал узнать от него что-то действительно ценное.

Уставший и измученный после долгого дня, доктор пригласил Ивэна в библиотеку. Под глазами у него залегли темные круги, и двигался он так, словно преодолевал боль в спине и ногах.

– Конечно, сержант, я расскажу вам, что смогу, – сказал Уэйд, усаживаясь в одно из удобных кресел возле камина и показывая Ивэну на другое. – Боюсь, однако, все это вам уже известно. А задавать вопросы Рису Даффу я позволить не могу. Он в очень тяжелом состоянии, и любое потрясение, которое вы невольно вызовете, может спровоцировать кризис. Даже затрудняюсь сказать, какими осложнениями в поврежденных органах отзовется подобное обращение.

– Понимаю, – быстро согласился Ивэн, с острой жалостью вспоминая, как Рис лежал в переулке и как ужаснулся он сам, поняв, что молодой человек все еще жив и страдает от невыносимой боли. Разве можно забыть ужас в глазах юноши, когда, придя в сознание, он попытался заговорить и понял, что не может?

– Я не собирался просить у вас разрешения повидаться с ним. Просто надеялся, что вы сможете больше рассказать и про Риса, и про его отца. Это, быть может, облегчит расследование.

Уэйд вздохнул.

– Как мне думается, на них напали грабители. Избили и обокрали, – с горечью сказал он. Лицо доктора выражало глубокую печаль. – Так ли уж теперь важно, зачем они пошли в Сент-Джайлз? У вас есть хоть малейшая надежда поймать тех, кто это сделал, или доказать что-нибудь? Конкретно по Сент-Джайлзу у меня небольшой опыт, но я служил немало лет на флоте. Мне довелось повидать отсталые страны, места, где люди живут в страшной нищете, где зараза и смерть считаются обычным явлением, и дети доживают до своего шестого дня рождения, только если им повезет, а поры взросления достигают самые удачливые. Очень немногие имеют возможность зарабатывать на хлеб честным трудом. Еще меньше тех, кто умеет читать и писать. Там это – образ жизни. Насилие – инструмент легкий, к нему прибегают в первую очередь, а не в последнюю. – Сощурив темные глаза, он пристально посмотрел на Ивэна. – Я бы предположил, что вам такие места знакомы, но, может быть, вы слишком молоды. Вы родились в городе, сержант?

– Нет, в деревне.

Уэйд улыбнулся. Оказалось, у него отличные зубы.

– Тогда, возможно, вам еще предстоит узнать о борьбе людей за выживание, о том, как они восстают друг на друга, когда места слишком мало, не хватает еды и воздуха, и нет ни надежды, ни сил, ни веры, чтобы изменить все это. Отчаяние порождает ярость, мистер Ивэн, и желание отомстить миру, в котором нет места справедливости. Этого следует ожидать.

– И я ожидаю этого, сэр, – согласился Ивэн. – Я бы не удивился, если б человек с умом и жизненным опытом мистера Лейтона Даффа тоже ожидал встречи с насилием и, более того, предвидел ее.

Уэйд некоторое время смотрел на него. Выглядел доктор крайне усталым. Красок в лице почти не осталось, тело обмякло, словно он лишился сил и движения причиняли ему боль.

– Полагаю, Лейтон знал про опасность не хуже нас, – мрачно произнес он. – Должно быть, он влез в это из-за сына. Вы рассматриваете Риса только в нынешнем его положении, мистер Ивэн, как жертву насилия, человека пострадавшего, мучимого болью и очень напуганного. – Доктор выпятил нижнюю губу. – Это не совсем так. До этого… несчастного случая… он был молодым человеком, не чуждым напускной храбрости, с определенными наклонностями, с юношеской верой в свое превосходство и неуязвимость, пренебрегающим мнением окружающих. Он проявлял умеренные склонности к жестокости и наслаждению властью. – Уэйд поджал губы. – Я не судья и, видит бог, сделаю все возможное для его излечения, но мне представляется вероятным, что у него существовала связь с женщиной из того района и он удовлетворял свои желания, невзирая на последствия, не учитывая интересов других людей. Она могла принадлежать кому-то еще. Возможно даже, что он вел себя по отношению к ней с неоправданной грубостью. Вероятно, у нее оказалась семья, которая… – Доктор не стал заканчивать предложение, этого не требовалось.

Ивэн хмурился, стараясь разобраться в путанице версий.

– Доктор Уэйд, вы говорите, что до этого инцидента замечали в Рисе Даффе склонность к жестокости и насилию?

Уэйд смутился.

– Нет, сержант, – наконец произнес он. – Я говорю о том, что двадцать лет близко знал Лейтона Даффа и не могу представить себе причину, по которой он отправился бы в такой район, как Сент-Джайлз, за исключением попытки образумить своего сына и уберечь его от какого-то глупого поступка. Очевидно, сам Рис воздержаться от него не мог. В свете произошедшего я считаю, что Лейтон действовал правильно.

– Он говорил вам о своих опасениях?

– Вы должны понимать, сержант, что я не могу вам ответить, – мрачно, с трудом, но без злости ответил доктор. – Понимаю, что спрашивать – ваш долг. Но и вы должны знать, что мой долг – не отвечать на такие вопросы.

– Да, – вздохнув, согласился Ивэн. – Да, конечно, я знаю. Не думаю, что есть необходимость досаждать вам дольше – по крайней мере сегодня. Спасибо, что уделили время.

– Всего хорошего.

Поднявшись, Ивэн направился к двери.

– Сержант!

Он обернулся.

– Да, сэр?

– Полагаю, данное преступление может остаться нераскрытым. Пожалуйста, постарайтесь щадить чувства миссис Дафф, сколь это возможно. Не сообщайте ей трагических и постыдных деталей из жизни ее сына, если это не может помочь следствию. Ей придется с этим жить, наравне со скорбью. Я не могу пообещать вам, что Рис выздоровеет. Этого может и не произойти.

– Вы имеете в виду речь или его жизнь?

– И то, и другое.

– Понимаю. Благодарю, вы очень добры. Спокойной ночи, доктор Уэйд.

– Спокойной ночи, сержант.

Ивэн уходил, охваченный глубокой скорбью. За то время, что он провел у доктора Уэйда, на улицы спустился туман, и сержант видел перед собою не далее чем на четыре или пять ярдов. Газовые лампы вверх и вниз по улице казались размытыми пятнами света в полумраке. Все остальное представлялось сплошной стеной влаги. Она поглощала звуки движения, колеса катились почти неслышно, копыта глухо стучали по камням – туман пожирал любое сотрясение воздуха, едва оно успевало родиться. Возникающие из него огни экипажей проплывали мимо и исчезали.

Джон шагал, подняв воротник и надвинув шляпу на лоб.

Мокрый воздух оседал на коже, пахло сажей. Ивэн думал про то, как проводят такой вечер люди, живущие в Сент-Джайлзе. Жмутся друг к другу, по дюжине в каждой комнате, холодные и голодные… А ведь некоторые, не имея даже крыши над головой, жили на улице.

Что же случилось с Рисом Даффом? Почему он отбросил все, что имел – тепло, дом, любовь, открывающиеся возможности, уважение отца, – и погнался за сомнительными удовольствиями, которые привели его к катастрофе?

Ивэну вспомнилась собственная юность, кухня матери, полная трав и овощей, аромата выпечки. Всю долгую зиму на плите красовался горшок с похлебкой. Сестры вечно шумели, смеялись, ссорились, сплетничали. По всему дому были разбросаны их наряды и куклы, а позже – книги, письма, рисовальные кисти и вышивка.

Часами просиживая у отца в кабинете, он разговаривал с ним обо всем на свете – в основном об идеях и ценностях; обсуждали они и старые истории про любовь, приключения, храбрость, самопожертвование и воздаяние. Как бы его отец объяснил этот случай? Какой бы нашел в нем смысл, какие упования? Сумел бы он примирить его с волей Господа, любовь к которому проповедовал каждое воскресенье в церкви, окруженной вековыми деревьями и скромными надгробиями над могилами селян? Уже семь сотен лет его земляки хоронили на этом кладбище своих покойников и клали цветы на тихие могилы.

Сейчас Ивэн не чувствовал ни гнева, ни горя, лишь смятение.

На следующее утро он встретился с Шоттсом в переулке в Сент-Джайлзе и снова начал искать свидетелей и доказательства – все, что могло вести к правде. Ивэн не отбрасывал вероятность того, что Сильвестра Дафф каким-то образом причастна к смерти своего мужа. Версия была отвратительная, но теперь, когда она прижилась в сознании, он искал свидетельства в ее поддержку – по крайней мере, достаточных для дальнейшей разработки.

Не это ли знание так ужаснуло Риса, что он лишился речи? Не этим ли объясняется его открытая отчужденность по отношению к матери? Не эта ли ноша тяготит и мучает его, заставляет молчать?

Кто убийца? Юношу вовлекли в заговор или он действовал самостоятельно, руководствуясь каким-то мотивом?

Быть может, это Корриден Уэйд? А если да, то знает ли об этом Рис?

Или, как предположил доктор, Рис отправился в Сент-Джайлз на свидание, а его отец от безысходности поспешил за ним, вмешался и был убит за вину сына?

А это ведет к следующему страшному вопросу: какую роль сыграл Рис в гибели своего отца? Свидетеля… или кого-то другого?

– Ты захватил рисунки? – спросил Ивэн у Шоттса.

– Что?.. Ах да! – Констебль достал из кармана два рисунка. На одном художник изобразил Риса таким, каким представлял его без синяков; на другом нарисовал Лейтона Даффа с портрета в вестибюле дома покойного – этот получился менее точным и не таким схожим. В целом работы достаточно адекватно передавали внешний облик обоих мужчин, какими они были в повседневной жизни.

– Ты ничего больше не нашел? – спросил Ивэн. – Разносчики, уличные торговцы, извозчики? Кто-то их видел?

Шоттс кусал губы.

– Никто не хочет признаваться, что видел, – откровенно сказал он.

– Как насчет женщин? – продолжал Ивэн. – Раз они ходили к женщинам, кто-то их знает?

– Не обязательно, – возразил констебль. – Быстро перепихнулись в переулке или подворотне, а на лица никто и не смотрит.

Ивэн дрожал. Стоял нешуточный холод; он чувствовал, как промерзает насквозь, как немеет лицо, руки и ноги. Снова пошел дождь, со сломанных карнизов потекли струи воды. Сточные канавы переполнились.

– Надо думать, в ближайшие дни женщины воздержатся от знакомств на улицах. Я слышал, не так давно изнасиловали нескольких проституток-любительниц, – заметил он.

– Да, – откликнулся Шоттс, мрачнея. – Я тоже слыхал. Но это в Севен-Дайлзе, не здесь.

– От кого ты слышал? – спросил Джон.

– Чего?

– От кого ты это слышал? – повторил сержант.

– А… от уличного торговца, – небрежно ответил Шоттс. – Одна из тех баек, в которых половина ерунды, но готов спорить, что в этой есть зерно истины.

– Да уж… – Ивэн вздохнул. – К сожалению, есть. Это все, что ты узнал?

– Ага. Об отце вообще ничего. Нашел нескольких, к которым вроде бы ходил сын; эти женщины считают, что они его обслуживали. Но это не наверняка. Они же не обращают внимания на лица, даже если видят их. А как вы думаете, сколько здесь побывало высоких худощавых молодых людей с темными волосами?

– Не так уж много, если считать тех, что живут на Эбери-стрит, а в Сент-Джайлз ходят развлекаться, – сухо ответил Ивэн.

Шоттс больше ничего не сказал. Они вместе бродили из одного убогого публичного дома в другой, показывали рисунки, задавали вопросы, убеждали, уговаривали, иногда грозили. В Ивэне проснулось уважение к талантам Шоттса. Казалось, он нюхом чует, как вести себя с каждым человеком, чтобы тот пошел им навстречу. Удивительно, но многих констебль знал лично, а с некоторыми вел себя как со старыми товарищами. Они даже обменивались шутками.

Расспрашивая о детишках, Шоттс вспоминал их по именам, и ему отвечали так, словно принимали его заботу за чистую монету.

– Я и не догадывался, что ты так хорошо знаешь этот район, – заметил Ивэн, когда они остановились у поворота на главную улицу купить мясных пирогов у разносчика. Пирожки оказались горячими, от них аппетитно пахло луком. Если не задумываться о том, чем их начинили, то они вполне могли сойти за очень вкусные. Мелкий дождь сменился мокрым снегом, и выпечка помогла полицейским немного согреться.

– Это моя работа, – ответил Шоттс, откусывая от пирога и не глядя на Ивэна. – Как бы я с ней справлялся, если б не знал ни улиц, ни людей?

Говорил он неохотно – наверное, не привык хвалить себя и от скромности ощущал неловкость. Ивэн не стал развивать тему.

Они продолжили поиски. Им отвечали либо отрицательно, либо неопределенно. Никто не узнавал Лейтона Даффа – в этом все были единодушны, – но полдюжины местных жителей вроде бы видели Риса. А может, и не видели. Никто ничего не знал про изнасилования в Севен-Дайлзе. Для них это был другой мир.

Полицейские опросили здешних уличных торговцев, попрошаек, процентщиков и держателей постоялых дворов. Двое нищих видели человека, по описанию похожего на Риса. Несколько раз… Им так кажется… Вроде бы…

Наконец они услышали ответ, изумивший и встревоживший Ивэна. Его дал уличный торговец, худой мужчина хрупкого сложения со спутанными черными волосами и широко раскрытыми синими глазами. Увидев рисунки, он заявил, что определенно видел Лейтона Даффа накануне на самой окраине Сент-Джайлза – одного, явно кого-то высматривавшего, – но не разговаривал с ним. Торговец заметил, как он беседовал с женщиной, знакомой ему проституткой. Похоже, он что-то у нее спрашивал и, получив отрицательный ответ, ушел. Говорил торговец очень уверенно, отвечал без запинки и никакой награды не ждал. С такой же определенностью он сообщил, что несколько раз видел и Риса.

– Откуда ты знаешь, что видел именно этого человека? – с сомнением спрашивал Ивэн, стараясь, чтобы ощущение успеха не вскружило голову. Это было всего лишь ничего не доказывающее свидетельство, тем более что нечто подобное он предполагал. – В таком районе, как этот, по темным задворкам шатается куча молодых людей.

– Я видел его на свету, – возразил торговец. – Лица – это как раз мое дело, по крайней мере, значительная его часть. Мне особенно запомнились его глаза. Не такие, как у большинства людей. Огромные, почти черные. И вел он себя так, будто заплутал.

– Заблудился?

– Ну да, словно не знал, чего хочет, или не понимал, куда идти. Как-то жалко выглядел.

– Для местных это обычное дело.

– Он не местный. Я знаю почти всех здешних жителей. Правда, мистер Шоттс?

Тот выглядел встревоженным.

– Да… да, думаю, что знаешь.

– Но ты бываешь и в Севен-Дайлзе. – Ивэну вспомнилось, как Шоттс говорил про торговца, знавшего о расследовании Монка. – Там его ты тоже видел? – Шанс был призрачным, но Джон не мог им пренебречь.

– Я? – Торговец изумился, вытаращил на сержанта синие глаза. – Я в Севен-Дайлз не хожу. Мой участок здесь.

– Но тебе известно, что там произошло? – Джон не собирался так просто сдаваться, хотя в глубине души не надеялся на удачу.

– Прости, парень, понятия не имею. Тебе лучше спросить тех, кто там работает. Поговори с Джимми Моррисом. Он знает Севен-Дайлз.

– Тебе не известно о насилии над женщинами в Севен-Дайлзе?

Торговец издал резкий издевательский смешок.

– Ты имеешь в виду, больше обычного?

– Да.

– Не знаю. А что такое?

– Изнасилование и избиение женщин с фабрики.

Торговец в знак сожаления скривил лицо. Ивэн понял, что он ничего не знал. Зачем же Шоттс солгал? Вроде бы мелочь, но какой в ней смысл? Это было не похоже на констебля и встревожило Ивэна.

– Ты говорил, что он знает, – сказал он Шоттсу, как только они отошли на дюжину ярдов.

Не глядя на Ивэна, тот неохотно бросил:

– Должно быть, это не тот.

– Ты что, не записываешь, кто и что тебе рассказывает? – возмутился сержант. – Это имеет очень большое значение. Ты с ним раньше говорил по нашему делу?

Шоттс отвернулся, и половину его ответа унесло ветром.

– Конечно. Я ж рассказывал, разве нет?

Ивэн настаивать не стал, но теперь он знал, что ему солгали, и это беспокоило его. Ему инстинктивно нравился Шоттс, он уважал его способности. Значит, существовало нечто, о чем Ивэн не знал. Вопрос в том, было ли это что-то важное?

В тот вечер он увиделся с Монком. Сыщик оставил для него в участке записку, и Ивэн обрадовался возможности посвятить час-другой вкусному ужину в пабе и приятельской беседе.

Монк пребывал в мрачном настроении. Дело у него продвигалось плохо, но он сочувствовал Джону.

– Думаешь, это могла быть вдова? – спросил он, с любопытством глядя на друга. Легкая улыбка на губах Монка выражала понимание того, что Ивэну не хочется допускать такую версию. Он слишком хорошо знал сержанта, но привязанность не мешала лишний раз поиздеваться над верой Ивэна в человеческую порядочность.

– Я думаю, это просто может быть тем, на что похоже, – угрюмо отвечал Джон. – Рис – молодой человек, избалованный матерью; отец возлагал на него большие надежды, которых тот, возможно, не оправдал и не хотел оправдывать. Он потакал эгоистичным и, вероятно, жестоким наклонностям своей натуры. Отец пошел за ним, чтобы остановить, может быть, предупредить об опасности, и каким-то образом их втянули в драку. Отец погиб. Сын получил тяжкие телесные повреждения и так испугался, что теперь даже говорить не может.

Монк резал стейк с хрустящей поджаристой корочкой и пудинг с почками.

– Весь вопрос в том, – проговорил он с набитым ртом, – напали на них обоих обитатели Сент-Джайлза или Рис в стычке убил собственного отца, так?

– Либо у Сильвестры имелся любовник, который сделал все это или своими, или чужими руками, – добавил Ивэн.

– И кто он такой? Самсон?[9] – Уильям вопросительно поднял брови.

– Что?

– Справился с двоими – одного убил, второго оставил без сознания, а сам скрылся с места преступления, – напомнил Монк.

– Тогда он был не один, – возразил Ивэн. – Нанял кого-нибудь, одного или двоих, а Рис оказался там случайно. Убийца шел за Лейтоном Даффом и настиг его, когда тот догнал Риса.

– Или Рис вступил в сговор с матерью. – Проглотив кусок, Монк запил его крепким портером. – Ты можешь как-нибудь это проверить? – Он игнорировал недовольное выражение на лице Ивэна.

– Там Эстер. Она ухаживает за Рисом, – ответил Джон. Он увидел, как в глазах у Монка мгновенно отразились противоречивые чувства – сначала они прояснели, потом затуманились. Зная кое-что об отношениях Уильяма и Эстер, он не понимал, по каким причинам эти двое все усложняют. Ивэн видел, что они доверяют друг другу. Эстер боролась за Монка, когда рядом с ним никого не осталось.

Но они и ссорились – даже тогда, когда, по мнению Ивэна, это вообще не имело смысла. Однако он знал, что темные стороны натуры Монка не позволяют ему совершить то, что на его месте сделал бы Ивэн. Провалы в памяти и страхи перед тем, чего он не знает, останавливали Уильяма. Быть может, он боялся за Эстер, опасался, что причинит ей боль, или боялся за себя, за то, что станет уязвимым, позволив ей узнать себя слишком близко. Последнее могло иметь для него решающее значение, даже большее, чем познание самого себя.

Ничто в поведении Монка не выдавало его мыслей. Ивэн считал, что Эстер скорее всего тоже его не понимает.

Монк уже наполовину разделался с едой.

– Она ничего тебе не скажет, – буркнул он, глядя в тарелку.

– Знаю, – ответил Ивэн. – И не собираюсь ее спрашивать.

Бросив быстрый взгляд на сержанта, Монк опустил глаза.

– Продвинулся в своем расследовании? – поинтересовался Джон.

Лицо Монка потемнело, кожа от злости плотнее обтянула скулы.

– Двое или трое мужчин посещали Севен-Дайлз довольно часто, обычно по вторникам и четвергам, где-то с десяти вечера и до двух-трех часов утра. Насколько я могу судить, они не напивались пьяными, не ходили по пабам и борделям. Вроде бы никто не разглядел их лица. Один выше среднего роста, двое других – обычного; один намного плотнее остальных. Я нашел извозчика, доставлявшего их назад на Портман-сквер, Итон-сквер…

– Это в нескольких милях! – воскликнул Ивэн. – Довольно приличное расстояние.

– Знаю, – бросил Уильям. – Их также возили на Кардиган-плейс, Белгрейв-сквер и Уимпол-стрит. Я прекрасно понимаю, что они могут жить в трех разных районах, но больше похоже, что просто меняли кэбы. Тебе не нужно объяснять мне очевидные вещи. Что мне нужно – это чтобы полиция озаботилась тем, что больше дюжины женщин избиты, некоторые получили тяжелые травмы, кого-то чуть не убили, – и занялась всеми этими зверствами. Что мне нужно – так это хотя бы слабое возмущение в связи с преступлением против бедных, а не только против живущих на Эбери-стрит! Хоть немного слепой справедливости взамен того правосудия, которое чертовски внимательно изучает размер и содержимое твоих карманов! Тебе перережут глотку, пока оно решит, стоит беспокоиться о тебе или нет!

– Это несправедливо, – возразил Ивэн, глядя на Монка с не меньшей злостью. – Тебе известно, что пока мы знаем лишь о времени и о том, сколько их было. И даже если найдем их, что толку? Кто захочет возбудить против них дело? Оно никогда не дойдет до суда, и про это ты тоже знаешь! – Он подался вперед, опираясь на локти. – На что ты надеешься, Монк? Хочешь стать мстителем-одиночкой? Тогда ты должен быть абсолютно уверен, что прав!

– Буду, – процедил Уильям сквозь зубы. – Прежде чем действовать, я соберу доказательства.

– А потом что, убьешь? – требовательно вопросил Ивэн. – Ты не имеешь права брать правосудие в свои руки или передавать его в руки людей, о которых знаешь, что они его присвоят. Закон принадлежит всем, или никто из нас не будет в безопасности!

– Безопасность! – взорвался Монк. – Скажи это женщинам из Севен-Дайлза! Ты рассуждаешь теоретически… А я оперирую фактами!

Ивэн стоял на своем.

– Если ты найдешь этих людей и сообщишь о них тем, кто тебя нанял, и они совершат убийство, то этого факта с тебя будет вполне достаточно.

– Какую ты предлагаешь альтернативу? – спросил Монк.

– У меня ее нет, – признался Ивэн. – Я не знаю.

В поисках людей, творивших насилие и жестокости в Севен-Дайлзе, Монк, как и говорил Ивэну, достиг весьма скромных успехов. Он даже не знал точно, двое их было или трое. Ни один извозчик не смог достоверно описать эту троицу. Все, что ему рассказывали, представлялось неясным, смутным и больше походило на беглое впечатление: сгорбленные фигуры в холодном тумане зимней ночи, голоса во тьме, отрывистые слова о том, куда везти; тени, забирающиеся в кэб и покидающие его; покачивание экипажа под весом тел. Один извозчик почти с полной уверенностью говорил о том, что третий пассажир выскочил из кэба, когда он просто остановился на перекрестке по причине оживленного движения.

Другой уверял, что один из клиентов сильно хромал. А второй так вымок, словно скатился в сточную канаву или упал в бочку с водой. У третьего, на миг освещенного фонарем повозки, лицо было в крови.

Однако ничто не доказывало, что Монк ищет именно этих людей.

В воскресенье, зная, что Вида Хопгуд будет дома, Уильям отправился к ней с целью рассказать о ходе расследования. Он сидел в ее красной гостиной перед камином, струившим благодатное тепло, пил темно-коричневый, невероятно крепкий чай и радовался, что ему подали липкую сладкую булочку, немного смягчавшую вкус этого чудовищного напитка.

– Хочешь сказать, у тебя ничего не вышло? – Она говорила презрительно, но Монк расслышал нотки разочарования в ее голосе и заметил, как по лицу Виды скользнула тень. Миссис Хопгуд злилась, а у самой плечи поникли от безнадежности.

– Нет! – резко возразил он. – Просто рассказываю, что пока удалось узнать. Я же обещал, что сделаю, если вы помните.

– Помню, – неохотно согласилась Вида, однако спину немного выпрямила. – Ты ведь веришь, что их изнасиловали? – спросила она, сузив глаза.

– Да, верю, – твердо сказал Монк. – Не обязательно одни и те же люди, но по меньшей мере в восьми случаях дело обстояло именно так; думаю, что три случая можно считать доказуемыми.

– Можно? – настороженно спросила она. – Что толку от «можно»? А насчет других? А их кто совершил?

– Не знаю, да это и не важно. Если мы докажем два или три случая, этого будет достаточно, разве нет?

– Да! Да, это будет хорошо. – Вида смотрела на него, словно ожидала, станет ли он спрашивать о ее планах относительно насильников. Монк задавать этот вопрос не собирался. У него появился свой интерес.

– Я бы хотел поговорить и с другими женщинами. – Он сделал еще глоток горького чая. Вкус жуткий, но бодрящий эффект просто поразителен.

– Зачем? – с сомнением спросила она.

– Разрывы во времени. Насколько я понял, несколько недель ни на кого не нападали. Это правда?

Перед тем как ответить, Вида на несколько минут задумалась.

– Ну, что?

– Нет, ничего. Можешь поговорить с Беллой Грин. Не хотела ее втягивать, но если нужно, что ж поделаешь…

– Почему не хотели?

– Боже! Какая тебе разница? Потому что ее муж – старый солдат, и он страшно расстроится, когда узнает, что ее избили, а он не в состоянии помочь, не говоря уже про то, что ей приходится подрабатывать вместо него, вот почему. Бедняга потерял ногу в сражении на Альме. Теперь им туго приходится. И у него сильные боли. Вернулся совсем другим человеком.

Монк не позволил себе выдать эмоции.

– Есть другие?

Вида хотела налить ему еще чаю; он отказался.

– Другие есть? – повторил он.

– Можно попробовать встретиться с Мэгги Аркрайт. Ты, может, ни одному слову ее не поверишь, но это не значит, что она говорит неправду… во всяком случае, не всегда.

– Почему она должна мне лгать?

– Потому что ее парень – вор, вроде как профессиональный, и она из принципа никогда не скажет сыщику правды. – Вида смотрела на него с кривой ухмылкой. – И если надеешься перехитрить ее, то ты еще ненормальнее, чем я думала.

– Отведи меня к ним.

– У меня нет ни времени, ни денег на тебя тратить. Ты только хлеб зря ешь, да еще и командуешь. – Она повысила голос. – Какой от тебя толк? Или ты собираешься через месяц сказать мне, что не знаешь, кто это сделал, и раскопал не больше, чем сейчас?

– Я собираюсь найти тех, кто это сделал, – сказал Монк без тени улыбки и без намека на любезность. – Если ты не хочешь платить, я займусь этим для себя. Но информация будет принадлежать мне. – Он холодно смотрел на нее, чтобы она не заблуждалась насчет его намерений.

– Ладно, – тихо сказала Вида наконец низким голосом. – Я отведу тебя к Белле и к Мэгги. Давай, вставай. Нечего сидеть целый день возле моего огня!

Не потрудившись ответить, Монк двинулся за ней к выходу; пальто он накидывал в дверях, когда они выходили на улицу. Уже стемнело, и все вокруг заполнил густой туман. Он хватал за горло, сырой, холодный, кислый от сажи и запаха гари.

Звука своих шагов они не слышали – их сразу поглощал туман. Едва минуло пять вечера. На улице было полно людей – нищие собирались под дверями, отчаявшись выпросить подаяние или найти способ подзаработать; кто-то еще пытался продать спички, шнурки и тому подобную мелочь. Некоторые пешеходы спешили по делам – законным и незаконным. Карманники и специалисты по срезанию кошельков выныривали из тени и тут же бесшумно в ней растворялись. Монк знал, что носить при себе ценности здесь нельзя.

Держась поближе к стенам, он шагал за Видой Хопгуд по переулкам, а на границе сознания маячили воспоминания. У него возникло мимолетное ощущение, что он бывал в месте похуже этого – там царили насилие и опасность. Уильям прошел мимо окна, наполовину залатанного соломой и бумагой, – жалкая попытка защититься от холода. В какой-то момент возникло ощущение, что если он повернет голову, то увидит за окном что-то знакомое, но там оказались размытые желтые лица в свете свечи: бородатый мужчина, какая-то толстуха и другие, такие же чужие ему люди.

Кого он ожидал увидеть? Сейчас определяющим чувством было ощущение опасности, а думал он лишь о том, что нужно спешить. От него зависят другие люди. В голову почему-то лезли мысли о каких-то тесных проходах, о том, как неудобно ползти на четвереньках по туннелям, зная, что в любой момент можешь нырнуть головой вниз, в канализационный колодец, и утонуть. То была любимая уловка воров и фальшивомонетчиков, прятавшихся в огромных прогнивших зданиях «Святой земли», расположенной на семи или восьми акрах между Сент-Джайлзом и Сент-Джорджем. Они наводили погоню на ложный след, заставляли бегать по переулкам, подниматься и спускаться по лестницам, а сами через люки уходили в подвалы, сообщающиеся друг с другом и тянущиеся на сотни ярдов. Человек мог выскочить из-под земли в полумиле отсюда, а мог затаиться и всадить нож в глотку преследователю или открыть люк, чтобы тот свалился в выгребную яму. Полицейские спускались туда только с оружием, большими группами и очень редко. Если уж преступник решил залечь на дно, его можно год не увидеть. Логовища сами себя стерегут, и никому не хочется лезть туда на свою погибель.

Сколько же лет назад это было? Паба «Потрясающий Джо» больше нет. Это Монк знал наверняка. Он ходил на угол, где раньше стояло это заведение. По крайней мере, ему казалось, что раньше оно там стояло. Вообще вся «Святая земля» определенно переменилась. Самые обветшавшие здания исчезли, разрушились, и на их месте построили новые. Цитадели преступного мира рухнули, их мощь растаяла, как дым.

Откуда взялись эти воспоминания, когда это было? Лет десять, пятнадцать назад? В те времена они с Ранкорном, оба молодые и неопытные, сражались плечом к плечу, прикрывая друг другу спину. Это было товарищество. А оно невозможно без доверия.

Куда же оно подевалось? Разошлись ли они постепенно, после дюжины мелких ссор, или внезапно, из-за скандала?

Монк не мог вспомнить.

Вслед за Видой Хопгуд он прошел через небольшой двор с колонкой; выйдя из арки, они вдруг оказались на удивительно оживленной улице, потом свернули в другой переулок. Холод пробирал до костей, туман укрывал все вокруг ледяным саваном. Монк прекратил ломать голову и сказал себе, что ничего этого больше нет, есть только настоящее, его злость на Ранкорна, презрение к нему и понимание, что Ранкорн его ненавидит и, как это ни горько осознавать, руководствуется этим чувством. Даже если это противоречит его интересам, его достоинству и всему, к чему он, Ранкорн, стремится, ненависть кипит в нем с неконтролируемой силой. Она лишает его рассудка.

– Пришли! Что с тобой такое? – Голос Виды оборвал его размышления.

– Ничего, – бросил он. – Это здесь живет Белла Грин?

– Конечно! А какого черта мы сюда пришли, как ты думаешь? – И она принялась колотить в покосившуюся дверь, выкрикивая имя Беллы.

Через несколько минут им открыла девочка лет двенадцати, а может, пятнадцати. Длинные вьющиеся волосы она завязала узлом, лицо было чистое, а зубы – отличные.

Вида спросила насчет Беллы Грин.

– Мама ушла по делу, – ответила девочка. – Она скоро вернется. Хотите подождать?

– Да. – Виде не хотелось откладывать дела, даже если бы Монк согласился.

Но внутрь их не пустили. Очевидно, девочку предупредили, как вести себя с незнакомыми людьми. Она захлопнула хлипкую дверь, и Монк с Видой остались на холоде, на крыльце.

– Пивная, – тут же сказала Вида, ничуть не обидевшись на девочку. – Пошла в пивную купить Джимми бутылочку. Глушит боль, бедняга.

Монк не стал спрашивать, от чего страдает хозяин – от физической боли или от охватившего душу тупого отчаяния. Вопрос был риторический – и с тем и с другим жить одинаково тяжело.

Предположение Виды оправдалось. В шумной и грязной пивной, заполненной взрывами хохота, звоном бьющегося стекла и пьяными женщинами, жмущимися друг к другу ради тепла и удовольствия почувствовать хоть что-то, кроме холодных камней, они нашли Беллу Грин. Она шла к ним, обеими руками, словно ребенка, прижимая к груди бутылку. Для ее мужа, человека, которого она проводила отдать долг родине целым, полным отваги и надежд, а получила назад калекой, страдающим от постоянных болей и без всякой надежды смотревшим в долгое беспросветное будущее, это было средство пусть ненадолго, но забыться.

Позади нее какая-то женщина, зарыдав, медленно повалилась на пол; упившись джина, она не смогла сдержать слез жалости к самой себе.

Белла увидела Виду Хопгуд, и на ее усталом лице отразилось удивление и нечто, очень похожее на смущение.

– Надо поговорить, Белла, – сказала Вида, не обращая внимания на бутылку. – Я не хотела. Знаю, что у тебя своих хлопот хватает, но нужна твоя помощь.

– Моя помощь! – Белла ничего не поняла. – В чем?

Повернувшись, Вида вышла на улицу; там ей пришлось переступить через лежавшую на булыжниках женщину, уже не чувствующую холода. Монк шел следом; он знал, что поднимать несчастную бесполезно. По крайней мере, больше она не упадет. Замерзнет и промокнет, но синяков будет меньше.

Они быстро вернулись к двери, в которую уже стучались Монк с Видой.

Белла сразу вошла внутрь. Там оказалось холодно; на стенах выступила сырость. Пахло чем-то кислым, но комнат было целых две – больше, чем у многих. Во второй стояла небольшая черная плита, и от нее слабо веяло теплом. Рядом сидел одноногий мужчина. Пустую штанину, свисавшую с края стула, он подколол булавкой. Выглядел он опрятно – чисто выбрит, подстрижен, но лицо настолько бледное, что казалось серым, а вокруг голубых глаз залегли тени.

Монку вспомнилась Эстер – так внезапно, что перехватило дыхание. Скольких вот таких мужчин она знала, скольких выхаживала, встречала, когда их приносили с поля боя, еще не пришедших в себя от ужаса, еще не верящих и не понимающих того, что с ними случилось, что их ждет впереди, гадающих лишь о том, выживут они или нет, цепляющихся за жизнь с той же мрачной отчаянной решимостью, с какой шли в бой.

Она ухаживала за ними в самые страшные дни и ночи их жизни. Перевязывала ужасные раны, ободряла, убеждала, что надо бороться, держаться, даже когда нет больше смысла, нет надежды. Как она делала это с ним после того расследования с Греем. Монк тогда хотел капитулировать.

Зачем расходовать энергию, питать надежды, терпеть боль в схватке, которую не можешь выиграть? Это напрасная трата сил. И нет тут никакого достоинства.

Но она не захотела отказываться от него и от борьбы. Наверное, привыкла сражаться, терпеть, работать, стремиться к цели, сохранять внешнее спокойствие, даже когда все кажется бесполезным. Разве смогли бы измученные, обессилевшие мужчины цепляться за малейший шанс, терпеть боль, переживать утраты, если б женщины, ухаживающие за ними, не подавали им пример отваги и слепой бессмысленной веры?

А может, вера не бывает бессмысленной? Может, в ней и заключается смысл? И отвага?

Но он же обещал себе не думать об Эстер. И не собирался этого делать. После этих раздумий внутри остается пустота, ощущение потери, которое заслоняет все остальное, не дает сосредоточиться, портит настроение. Нужно собраться и обдумать детали преступлений в Севен-Дайлзе, хранящиеся у него в мозгу. Этим женщинам неоткуда ждать помощи, кроме как от Виды Хопгуд, а она рассчитывает на него. Они заслуживают того, чтобы ради них хорошенько поработать.

Он должен забыть о мужчине, сгорбившемся на стуле, жаждущем нескольких часов облегчения, которые подарит ему джин, и сконцентрироваться на женщине. Возможно, удастся обойтись без упоминания о том, что ее изнасиловали. Можно построить фразы так, что все будет похоже на простое нападение. Есть большая разница между тем, что человек сам себе думает, не озвучивая своих мыслей, и тем, что его заставляют узнать, принуждают услышать, что уже известно окружающим и не может быть забыто.

– Сколько их было? – тихо спросил Монк.

Белла поняла, о чем он, – сыщик видел это по ее испуганным глазам.

– Трое.

– Уверена?

– Да. Сначала двое, потом третий подошел. Я не видела откуда.

– Где это произошло?

– Во дворе за Фаундри-лейн.

– Во сколько?

– Около двух, насколько я помню. – Она говорила очень тихо, ни разу не посмотрев в сторону мужа, делая вид, что его здесь нет, что он ничего не знает.

– Ты о них что-нибудь запомнила? Рост, сложение, одежда, запах, голоса?

Прежде чем ответить, Белла на несколько минут задумалась. Монк почувствовал, как в нем просыпается надежда. Глупо, наверное.

– От одного как-то странно пахло, – медленно выговорила она. – Похоже на джин, только это был не джин. Как-то… резче, чище.

– Деготь? Креозот? – предположил Монк в основном для того, чтобы она сосредоточилась на вопросе и смогла подобрать ответ.

– Нет… тоньше. Я знаю, как пахнет деготь. И креозот. Никакой краской от него не пахло. Он в любом случае не из рабочих, потому что руки у него такие мягкие… мягче моих!

– Джентльмен…

– Да уж, – презрительно фыркнула Вида, выражая свое мнение.

– Что-нибудь еще? – подгонял Монк. – Ткань одежды, рост, телосложение? Волосы густые или редкие? Усы?

– Не было усов. – От воспоминаний лицо у Беллы побелело, взгляд стал темным и пустым. Говорила она почти шепотом. – Один повыше остальных. Другой худой, третий поплотнее. Худой страшно злился, словно его лихоманка изнутри грызла. Я подумала, может, он из тех ненормальных, что ходят в Лаймхаус, жуют всякую китайскую дрянь и сходят с ума.

– Опиум не толкает людей на такую жестокость, – возразил Монк. – Они обычно погружаются в забвение, лежат на подстилках в комнатах, полных дыма, а не бродят по переулкам… – Он замолчал, чуть не сказав «и не насилуют», а потом добавил: – И не нападают на людей. Употребление опиума предполагает уединение – по крайней мере воображаемое, если не физическое. Тебе не показалось, что эти мужчины сговорились напасть на тебя?

– Да… да, показалось. – Ее лицо скривилось от горечи. – Я думала, то, чем они занимаются, – это позор, которого мужчины стыдятся…

– А они? Им не было стыдно?

– Нет… Они гордились собой. – Белла говорила почти неслышно. – Один хохотал. Я буду помнить это до самой смерти. Он хохотал всякий раз, прежде чем ударить меня.

Монк вздрогнул, но не от холода в комнате.

– Они были пожилые или молодые?

– Не знаю. Может, и молодые. Гладкие, без усов, без… – Она коснулась своей щеки. – Без щетины.

Молодежь вышла вкусить свежей крови, думал про себя Монк, насладиться жестокостью и опьянеть от вседозволенности. Молодые люди, не способные проявить себя в своем собственном мире, ищут беспомощных, с которыми могут безнаказанно творить что угодно; им надоело унижаться, поэтому они хотят унижать других.

Не это ли случилось с молодым человеком, делом которого занимается Ивэн? Не он ли с двумя-тремя друзьями приходил в Севен-Дайлз поразвлечься, пощекотать себе нервы ощущением власти, недоступной в их кругу, а потом наступил вдруг момент, когда насильники встретили достойный отпор?

Или произошло столкновение между отцом и сыном?

Возможно, но никаких доказательств у Монка не имелось. Если да, то, по крайней мере, одного из преступников уже настигла страшная месть, и Виде Хопгуд больше уже не нужно искать.

Поблагодарив Беллу, Уильям глянул на ее мужа, пытаясь определить, стоит ли с ним заговаривать. По его лицу трудно было определить, слушал ли он их разговор. Монк все равно обратился к нему:

– Спасибо, что уделили нам время. Хорошего вам дня.

Мужчина поднял глаза и посмотрел на сыщика неожиданно ясным взглядом, но ничего не ответил.

Белла проводила их к выходу. Девочка куда-то ушла – наверное, в другую комнату. Белла не отваживалась заговорить. Она колебалась – хотела то ли поблагодарить Монка, то ли спросить, каковы шансы на успех расследования, он видел это по ее смягчившемуся взгляду. Но женщина промолчала, и Уильям с Видой вышли на улицу. Их сразу окутал туман, сгустившийся еще плотнее; теперь он стал желтым и горьким от дыма, першил в горле и оседал на мостовой ледяной коркой.

– Ну? – спросила Вида.

– Я отвечу тебе, когда буду готов, – парировал Монк. Ему хотелось пройтись быстрым шагом; он был слишком зол, чтобы медленно идти рядом с ней, и слишком замерз. Но Уильям не знал, где находится и куда нужно идти. Приходилось против воли поджидать Виду.

В следующем доме, куда они зашли, оказалось намного теплее. С промозглой улицы они попали в комнату с пузатой печкой, распространявшей запах сажи, но наряду с этим и благодатное тепло. Мэгги Аркрайт оказалась пухлой, симпатичной, черноволосой и краснощекой. Легко было догадаться, что она могла неплохо зарабатывать своим побочным ремеслом.

Эта женщина так и лучилась хорошим настроением, выглядела здоровой и привлекательной. Монк обвел взглядом комнату с двумя мягкими стульями, столом на четырех крепких ножках, табуретом и деревянным сундуком, на котором лежали три сложенных одеяла. Интересно, подумал он, Мэгги купила это на свои заработки? Потом он вспомнил, что муж у нее воришка, и источник этого относительного благосостояния стал понятен.

Секундой позже в комнату вошел мужчина с добрым лицом, морщинками вокруг глаз от гостеприимной улыбки и бритой наголо головой – Монк знал, что в тюрьмах такую прическу называют «стрижкой под терьера». Значит, Мэгги оставалась на домашнем хозяйстве, пока ее муж пользовался гостеприимством Ее Величества в Миллуолле или Колдбат-Филдз.

Из соседней комнаты донесся взрыв хохота, пронзительное старушечье кудахтанье и хихиканье детей. То были звуки веселья, беспечного и беззаботного.

– Чего вы хотите? – Мэгги спрашивала учтиво, но на Монка смотрела настороженно. Виду она знала, но этот мужчина имел властный вид и не внушал ей доверия.

Вида объяснила, и мало-помалу Уильям вытянул из Мэгги целый рассказ о том, как на нее напали. Ее случай оказался одним из самых первых, и, похоже, преступники действовали с гораздо меньшей жестокостью, чем впоследствии. Рассказ получился занятный, но, по мнению Монка, слегка приукрашенный – специально для него. Однако практической ценности он не имел, если не считать того, что Мэгги назвала еще одну жертву, ту, о которой Вида не знала. Она объяснила, где ее найти – только завтра, не сегодня. Мол, сегодня она уже пьяна и от нее не будет толку. При этих словах Мэгги захохотала, и смех ее звучал неприятно, издевательски и недобро.

Монк нашел эту женщину. Она работала в ларьке, торговавшем всякими видами домашней утвари – чайниками, горшками, тарелками, ведрами, какими-то картинками и украшениями, свечами, кувшинами и рукомойниками. Многие вещи продавались по умеренной цене. Немолодая, лет около сорока, точнее трудно сказать. Хорошего сложения – видно, что в юности была красива. Но из-за недостатка чистого воздуха и воды, обилия джина и въевшейся грязи кожа ее стала серой.

Она рассматривала Монка как потенциального покупателя – с легким интересом, надеясь на продажу. Не проявить интереса – значит остаться без денег, а остаться без денег – это смерть.

– Ты Сара Блейн? – спросил Монк, хотя женщина соответствовала данному Мэгги описанию и стояла на том самом месте. Редко кто позволит занять свое торговое место хотя бы на день.

– Кто хочет знать? – осторожно спросила женщина. Потом глаза ее расширились, наполнились жгучей ненавистью, тяжелыми и горькими воспоминаниями. Набрав в грудь воздуха, она с шипеньем выпустила его между зубами. – Господи! А я-то надеялась никогда тебя больше не увидеть, ублюдок! Думала, ты умер! Слыхала, что помер, в пятьдесят шестом. Выскочила на улицу и закричала, что ставлю бесплатную выпивку всей «Ухмыляющейся крысе». Мы танцевали и пели. Танцевали на твоей могиле, Монк, только тебя в ней не было! Встал поперек горла даже у дьявола?

Уильям ошеломленно молчал. Она его знала, это невозможно отрицать. Почему бы нет? Он не изменился. Все прежнее осталось при нем: тот же твердый пристальный взгляд, высокие гладкие скулы, тот же приятный четкий голос.

Кто она такая и какие отношения их связывали, Монк понятия не имел – за исключением того, что она явно его ненавидела, причем гораздо сильнее, чем обычно ненавидят полицейских. Очевидно, здесь присутствовало что-то глубоко личное.

– Я был ранен, – предельно честно ответил он. – Не убит.

– Да ну? Какая жалость, – лаконично отозвалась она. – Ничего, может, в следующий раз повезет! – Блеск в глазах и кривая усмешка подсказывали, что она имеет в виду. – Ну, из моего товара тебе ничего не сгодится. Для тебя здесь ничего нет. И я ни о ком ничего не скажу.

Монк размышлял, говорить ей или нет, что он больше не служит в полиции. Может, полезнее не разубеждать ее… Это придаст ему вес, облечет властью, утрата которой до сих пор отдавалась глухой болью, как старая рана.

– Единственные люди, о которых мне хотелось бы узнать, это те, что изнасиловали и избили тебя в Стивенсовом переулке пару недель назад…

Он с удовольствием наблюдал, как все эмоции слетели с ее лица, уступив место полному недоумению.

– Не знаю, о чем ты! – наконец ответила Сара, выставив подбородок. В упрямом взгляде опять загорелась ненависть. – Никто меня не насиловал! Опять ты ошибся! Ты чертовски самоуверен! Пришел сюда в модных шмотках, разоделся, как лорд Мак, строишь из себя невесть кого, а сам ничего не знаешь!

Монк видел, что она лжет. Он ничего не мог ей предъявить, а она руководствовалась инстинктом, а не разумом. Он натолкнулся на стену недоверия и презрения.

– Похоже, я тебя переоценивал, – процедил Уильям уничижительным тоном с надеждой, что эти слова заденут ее за живое. – Думал, у тебя больше преданности своим.

И оказался прав. Женщина вздрогнула, словно ее ударили.

– Ты не из моих. Во всяком случае, не больше, чем крысы из вон той мусорной кучи. Может, пойдешь спросишь у них, а? Хочешь преданности… может, они с тобой и поговорят, если хорошенько попросишь!

И она громко, язвительно рассмеялась собственной шутке.

Женщина чего-то боялась; Монк глядел на нее, съежившуюся, в черно-серой шали, с поникшими плечами, с волосами, падающими на лицо под порывами ветра, и в нем крепла уверенность, что она боится его.

Почему? Он не представлял для нее никакой опасности.

Ответ лежал в прошлом. Между ними случилось нечто такое, что заставило ее плясать при слухах о его смерти.

Он саркастически выгнул бровь.

– Ты так думаешь? Значит, они расскажут мне о мужчинах, которые избивали тебя… и других женщин. Тех бедняжек, что работают на фабрике весь день, а потом по ночам выходят на пару часов на улицу, пытаясь разжиться дополнительным заработком на хлеб детям. Они расскажут мне, сколько их было, молодые они или старые, как звучали их голоса, откуда они пришли и куда ушли… после того, как избили четырнадцатилетнюю Кэрри Баркер, а ее младшей сестре сломали руку?

Он добился, чего хотел. Женщина сидела как пришибленная. Видно было, что она по-настоящему потрясена. Злоба на Монка тут же прошла; весь ее гнев обратился на тех мерзавцев, на несправедливый мир, в котором возможно такое, на чудовищную нищету, на все ужасы жизни, которой живет она и такие, как она. Живет без надежды на месть и воздаяние.

Единственным живым существом, на которого она могла снова выплеснуть желчь и боль, оказался Монк.

– Ну и какое тебе дело, ты, проклятый шакал? Мразь ты, и больше ничего!

Голос ее звучал хрипло от мучительного сознания собственного бессилия. Она даже напасть на него не могла – разве что поцарапать кожу, но это не сравнить с полученной ею раной. И она ненавидела его за это со всей злобой бессилия.

– Мразь! Живешь за счет чужих грехов… если б мы не грешили, ты бы ни на что не годился. Только сточные канавы чистить, чужое дерьмо убирать, вот на что! Самая работа для тебя! – На лице ее отразилось удовлетворение удачно приведенным сравнением.

Монк на издевательства отвечать не стал.

– Не нужно меня бояться; я здесь не для того, чтобы красть свечи или чайники…

– Я тебя не боюсь! – бросила Сара. Страх горел в ее глазах, и злилась она из-за того, что Монк видел ее насквозь, как и прежде.

– Я не служу в полиции, – продолжал он, не обращая внимания на ее слова. – Работаю как частное лицо, на Виду Хопгуд. Она мне платит, и ей все равно, где ты берешь свой товар и куда он уходит. Она хочет, чтобы изнасилования и избиения прекратились.

Женщина смотрела на Монка, стараясь понять, правду он говорит или нет.

– Кто тебя избил, Сара?

– Не знаю я, идиот! – в неистовстве бросила женщина. – Если б знала, думаешь, не нашла бы никого, чтобы перерезать ему, ублюдку, горло?

– Разве он был один? – удивленно спросил Монк.

– Нет, двое. По крайней мере, мне так кажется. Ночь стояла черная, как ведьмино сердце, и я ничего не видела… Ха! Надо было сказать, как сердце полицейского, а? Хотя кто знает, есть ли у полицейского сердце? Может, поймать одного да выпотрошить, просто чтобы посмотреть?

– А что, если оно у него есть, и такое же красное, как и у тебя? – спросил он.

Сара сплюнула.

– Расскажи мне, что произошло, – настаивал Монк. – Вдруг это поможет мне найти их.

– И что, если найдешь? Кому какое дело? Кто хоть пальцем пошевелит? – с издевкой спросила она.

– Может, ты – если будешь знать, кто это сделал, – ответил Монк.

Этого оказалось достаточно. Сара рассказала все, что могла вспомнить, понемногу зараз, постепенно и, как казалось Уильяму, честно. Пользы от ее воспоминаний было немного, если не считать слов о том же странном запахе – резком, алкогольном, не похожем ни на что ей знакомое.

Монк ушел. Шагая под порывами ветра, он пытался сосредоточиться на услышанном. Но ему, против воли, снова и снова приходил в голову вопрос: что такого он сделал в прошлом, чтобы заслужить ненависть этой женщины?

Вечером, поддавшись порыву, Монк неожиданно решил повидаться с Эстер. Причину он объяснить себе не мог – таковой не было. Уильям уже давал себе слово не думать о ней, пока занимается этим делом, и никакой цели не преследовал; говорить или спорить вроде бы не о чем. От Ивэна Монк знал, где ее искать. Тот упоминал фамилию Даффов и Эбери-стрит. Без всякого труда детектив нашел нужный дом и вскоре уже стоял на его крыльце.

Горничной, открывшей дверь, он объяснил, что знаком с мисс Лэттерли и будет весьма обязан, если та найдет несколько минут, чтобы увидеться с ним. Миссис Сильвестра Дафф лично передала в высшей степени любезный ответ. Она сама побудет дома, а мисс Лэттерли, если хочет, может на весь вечер отлучиться с Эбери-стрит. Она в последнее время очень много работает, и ей не помешает передышка и смена обстановки, если мисс Лэттерли того пожелает.

С чувством некоторой тревоги Монк выразил горничной благодарность. Похоже, миссис Дафф не совсем правильно поняла его намерения. Он не собирался проводить с Эстер целый вечер. Ему нечего было ей сказать. Теперь, оказавшись здесь, он уже сомневался, что вообще хочет ее видеть. Но такое заявление прозвучало бы нелепо, а он выставил бы себя трусом. Подобное поведение могли истолковать по-разному, но в любом случае не в его пользу.

Ему казалось, что Эстер не появляется слишком долго. Может, она тоже не хочет его видеть? Почему? Обиделась на что-нибудь? В последнее время она вела себя так придирчиво. Отпускала язвительные замечания насчет его поведения по ходу расследования случая с клеветой, особенно о поездке Монка на континент. Вроде бы ревновала его к Эвелине фон Зейдлиц… Но это же глупо. Его временное увлечение Эвелиной не могло повлиять на их с Эстер дружбу, если только она сама не вбила это себе в голову.

Уильям мерил шагами столовую, в которой дожидался Эстер, – девять шагов в одну сторону, девять в другую.

Эвелина фон Зейдлиц никогда бы не смогла стать для него такой подругой, как Эстер. Конечно, она была красива, но мелка, как лужа, и от рождения эгоистична, что вело к духовному уродству. А Эстер с ее угловатыми плечами и слишком правдивым языком не обладала очарованием, но походила на свежий ветер с моря, на солнечный луч, упавший на нагорья, протянувшиеся до самого горизонта, как бывало в дни его юности в холмах Нортумберленда. Такая красота входит в кровь и кости, никогда не надоедает, но исцеляет раны и чистой нежною ладонью берет за сердце…

В вестибюле послышался шум.

Монк обернулся на звук и увидел, как в столовую входит мисс Лэттерли. На ней было темно-серое платье с белым кружевным воротничком. Эстер выглядела очень изящной, очень женственной, словно специально готовилась к его приходу. Монк почувствовал, что начинает паниковать. Это же не свидание и совершенно определенно не встреча влюбленных! Что, во имя Господа, сказала ей миссис Дафф?

– Я заглянул всего на минутку, – торопливо предупредил он. – Не хотел тебе мешать. Как дела?

У нее вспыхнули щеки.

– Очень неплохо, благодарю, – едко ответила она. – А у тебя?

– Устал и вымотался, бегая по безнадежному делу, – сообщил Монк. – Расследовать будет трудно, доказать еще труднее, и даже если я справлюсь со своей работой, судебное разбирательство заведут вряд ли. Я тебя от чего-то отрываю?

Эстер закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Если б отрывал, я бы сюда не пришла. Горничная прекрасно передает сообщения на словах.

Сейчас она выглядела не такой занятой, как обычно, но где женские чары? Ни одна женщина не стала бы так разговаривать с Монком.

– Ты понятия не имеешь, как вести себя любезно, не так ли? – упрекнул он.

Эстер сделала большие глаза.

– Так ты за этим пришел – чтобы кто-то с тобой полюбезничал?

– Значит, мне не следовало сюда приходить?

Она проигнорировала его вопрос.

– Чего ты от меня ждешь? Поддержки? Уверений, что ты знаешь, что делаешь, что все равно в конце концов победишь? Что за справедливое дело всегда надо сражаться, проиграешь ты или выиграешь? – Эстер вскинула брови. – Честь в бою, а не в победе? Я не солдат. Я слишком часто видела, чего стоят плохо спланированные баталии, и знаю цену потерям.

– Да, нам всем известно, что ты воевала бы лучше, чем лорд Реглан[10], – бросил Монк. – Если б у военного министерства хватило ума поставить тебя командующей.

– Могли бы взять и случайного человека с улицы, – возразила Эстер. Потом лицо ее вдруг немного смягчилось. – А как идет твоя баталия?

– Я бы рассказал тебе в более удобном и уединенном месте, – ответил Уильям. – Ты не хочешь поужинать?

Если мисс Лэттерли и удивилась, то сумела не подать вида… очень хорошо сумела! Вероятно, она этого ждала. А он вовсе не это собирался сказать! Но отступить теперь – значит все испортить. Монк даже не мог сослаться на то, что Эстер занята: миссис Дафф сообщила ему, что та свободна.

– Благодарю, – неожиданно для Монка уверенно произнесла Эстер. Выглядела она очень довольной. Повернулась, открыла дверь и первой вышла в прихожую. Попросила у лакея накидку, и они с Монком вышли в студеную мглу, в плотный серый туман, в котором уличные фонари казались смутными лунами, плывущими в ореоле снежинок, а под ногами было очень скользко.

Потребовалось меньше десяти минут, чтобы найти кэб и забраться в него. Уильям назвал адрес постоялого двора, хорошо ему знакомого. Он не собирался вести Эстер в дорогую гостиницу, чтобы она не поняла превратно его намерения, но и в дешевую не захотел, дабы не решила, что он не может позволить себе лучшего, и не выразила желания заплатить за него.

– Так как идет твоя баталия? – снова спросила Эстер, когда они уселись рядом в холодном кэбе и тот дернулся вперед, а затем перешел на умеренную рысь. Даже внутри было жутко холодно. Они почти ничего не видели, только пятна фонарей во мраке да внезапные отблески огней проезжавших экипажей, вырывавших из тумана очертания лошадиных морд да высокий черный силуэт кучера; потом мгла снова окутывала все своим саваном.

– Поначалу они просто обманывали женщин в Севен-Дайлзе, – ответил Монк. – Пользовались проститутками, а платить отказывались…

– Разве у них нет сутенеров и хозяек, чтобы не допускать до этого? – спросила Эстер.

Уильям скривился, но потом подумал, что в знании Эстер такого рода деталей нет ничего неожиданного. Она не боялась никакой правды.

– Они не профессионалки, – пояснил он. – Обычные женщины, работающие днями на фабриках, но нуждающиеся время от времени в дополнительном заработке.

– Понятно.

– Потом их начали насиловать. Теперь дошло до избиений. С каждым разом преступники ведут себя более жестоко.

Эстер ничего не сказала.

Монк взглянул на нее; мимо как раз проезжал другой экипаж, и свет упал ей на лицо. Он увидел на нем боль и гнев – и внезапно ощутил, что больше не одинок. Все обиды, все раздражение, все претензии, накопившиеся между ними за время совместной работы над предыдущими случаями, ушли; осталось только понимание. Уильям заговорил свободнее, рассказал о своих усилиях по сбору фактов о нападавших, о том, как расспрашивал извозчиков и уличных торговцев, чтобы узнать, откуда они приезжали.

Наконец они прибыли на постоялый двор, где собирались поужинать, расплатились с возницей и прошли внутрь помещения. Улица, шум и тепло внутри помещения – ничего этого Монк как будто и не замечал. Он сделал заказ на двоих и даже не заметил, что не поинтересовался мнением Эстер. Она слегка поморщилась, но прерывать его не стала и только задавала уточняющие вопросы, если он что-то пропускал или объяснял недостаточно понятно.

– И я собираюсь их найти, – жестко и решительно закончил Монк. – Заплатит мне Вида Хопгуд или нет. Я остановлю их и позабочусь о том, чтобы все им подобные поняли, что их ждет расплата – или на основании решения суда, или по закону улиц. – Он замолчал, почти ожидая, что Эстер начнет спорить, проповедовать святость и неприкосновенность цивилизованного правосудия, недопустимость скатывания в варварство – от которого уже отреклись, – какие бы причины или провокации к этому ни побуждали.

Но прежде чем заговорить, она несколько минут сидела, погрузившись в молчаливое раздумье.

Зал вокруг них полнился разными звуками – звоном посуды, голосами, раскатами смеха. В воздухе висели запахи еды, эля и сырой шерсти. Свет, отраженный стеклом, играл на лицах, белых манишках и чистых тарелках.

– Молодого человека, за которым я сейчас ухаживаю, избили почти до смерти в Сент-Джайлзе, – сказала наконец Эстер. – Отец его погиб. – Она взглянула через стол на Монка. – Ты уверен, что поймаешь именно того, кто это делал? Если допустишь ошибку, ее невозможно будет исправить. Если их будут судить по закону, то понадобятся доказательства, взвешенные и выверенные, и кто-то должен выступить в их защиту. Если будет судить улица, то произойдет простая расправа. Ты готов к роли обвинителя, защитника, присяжного… или позволишь судить жертвам?

– Что, если альтернативой является свобода? – спросил Монк. – Не только свобода наслаждаться всеми радостями и благами жизни без оглядки на ответственность за содеянное, но свобода просто пойти и творить зло, плодить новые и новые жертвы, пока не погибнет кто-то – может, одна из тех девочек двенадцати или четырнадцати лет – слишком слабых, чтобы постоять за себя? – Он посмотрел в ее чистые глаза. – Я не посторонний наблюдатель. Я – суд, какое бы решение ни принял. Ошибка – это тоже решение. Уйти прочь или перейти на другую сторону – тоже решение.

– Знаю, – согласилась она. – Правосудие может быть слепым, но закон не слеп. Он видит, когда и кого выбирает, потому что находится в ведении людей, которые видят, когда и кого выбирают. – Эстер продолжала хмуриться.

Они не обсуждали еще эту тему, хотя она давно стояла между ними, и вот теперь подошли к ней. Монк понимал это и рассчитывал, что Эстер тоже понимает. С кем-нибудь другим разговор бы прошел мимо. Предмет был слишком деликатным и мог оказаться весьма болезненным. Обдумывать его в присутствии Эстер было почти то же самое, что и обсуждать вслух.

– Ты уверена, что это не твой молодой человек и его отец? Или его друзья? Расскажи мне о нем…

Ему опять пришлось ждать ее ответа. Старик за соседним столом разразился приступом кашля. Где-то позади него рассмеялась женщина – они слышали ее, но не видели. В помещении становилось все теплее.

– Нет, не уверена, – ответила Эстер так тихо, что Монку пришлось, не обращая внимания на остатки еды на столе, наклониться вперед, чтобы расслышать ее. – Следствие ведет Ивэн. Да ты, наверное, и сам знаешь. Ему не удалось выяснить, что они делали в Сент-Джайлзе. Вряд ли что-то достойное восхищения. – Эстер заколебалась, и на ее лице отразилась глубокая печаль. – Не думаю, что он совершил бы такое… Не по своей воле, не намеренно…

– Но ты уверена? – быстро уточнил он.

Эстер посмотрела ему в лицо, надеясь найти в нем хоть какое-то утешение, и не нашла.

– Нет… Не уверена. В нем есть жестокость, проявления которой безобразны и отвратительны. Причин ее я не знаю. И направлена эта жестокость в основном против матери…

– Прости. – Монк порывисто протянул руку и накрыл своей ладонью ее руку, лежавшую на столе. Кости у нее были тонкие и изящные. Сильная рука – и такая хрупкая в его ладони…

– Здесь не обязательно должна быть связь, – медленно проговорила Эстер, и Монк подумал, что убеждает она скорее себя, чем его. – Может быть, это из-за того, что он не в состоянии говорить. Он одинок… – Эстер смотрела на него, забыв о шумном зале, в котором они сидели, обо всем на свете. – Он ужасно одинок! Мы не знаем, что с ним случилось, и он не может нам сказать. Мы строим предположения, говорим друг с другом, прорабатываем варианты, а он даже подсказать не в состоянии, где мы ошибаемся, насколько смехотворны или несправедливы наши догадки. Представить себе не могу большей беспомощности.

Говорить ей или не говорить, о чем он думает? Она выглядела такой несчастной, так переживала чужую боль…

Но перед ним сидела Эстер, а не женщина, нуждающаяся в защитнике, мягкая и уязвимая, знающая в жизни только женские штучки. Она уже повидала всякого, и даже больше, чем сам Уильям.

– Твоя жалость к нему в нынешнем его положении не меняет того, что он мог содеять раньше, – сказал Монк.

Эстер убрала руку из-под его ладони. Ему стало немного досадно, словно она оттолкнула его. Эстер такая независимая… Ей никто не нужен. Умеет давать, но не умеет брать.

– Понимаю, – спокойно сказала она.

– Нет, не понимаешь! – Монк отвечал на свои собственные мысли. Она не понимала, какой стала заносчивой, сколь многое перевернула с ног на голову.

– Нет, понимаю! – Эстер разозлилась и начала защищаться. – Просто я не думаю, что это сделал Рис. Я знаю его! А ты не знаешь.

– И твое суждение, конечно, беспристрастно? – с вызовом спросил сыщик, откидываясь на спинку стула. – Ни капельки предвзятости, да?

Мимо них прошла пара; женщина задела платьем стул Эстер.

– Это глупое замечание! – вспыхнув, резко ответила она. – По-твоему, если знаешь что-то о чем-то, то страдаешь предвзятостью и не можешь вынести правильное суждение, а если ничего не знаешь, то твой разум чист и твое суждение будет точным… Но если ты не знаешь ничего, то разум твой не чист, он пуст! С таким подходом можно обойтись и без присяжных – просто позвать тех, кто ничего не слышал о деле, и они вынесут идеальное, непредвзятое решение!

– А тебе не кажется, что неплохо бы узнать кое-что и о жертвах? – с сарказмом спросил Монк. – Или даже о преступлениях? Или все это неважно?

– Ты только что рассказал мне и о преступлениях, и о жертвах, – напомнила Эстер, повысив голос. – И да, в каком-то смысле это не имеет отношения к суждению о Рисе. Тяжесть преступления не имеет отношения к тому, виновен конкретный человек или нет. Это элементарно. Она имеет отношение только к мере наказания. Почему ты делаешь вид, что не знаешь об этом?

– А симпатии или жалость к кому-то не имеют ничего общего с виновностью или невиновностью, – парировал Монк, тоже повышая голос. – Почему ты делаешь вид, что забыла об этом? Все твои переживания не важны, ты не можешь изменить того, что уже случилось.

Мужчина за соседним столиком обернулся и посмотрел на них.

– Оставь этот покровительственный тон! – вскинулась Эстер. – Мне это известно! А тебя больше не волнуют поиски правды? Тебе так не терпится притащить кого-нибудь к Виде Хопгуд и доказать свою состоятельность, что ты готов схватить любого, правого или виноватого?

Чувство было такое, словно Эстер неожиданно, без предупреждения нанесла удар и попала в незащищенное место. Монку пришлось постараться, чтобы скрыть боль.

– Я узна́ю правду, какой бы она ни была, удобной или неудобной, – холодно ответил он. – Если это тот, кто всем нам не нравится, чье наказание нас обрадует, – тем легче. – Голос его окреп, в нем зазвучала решимость. – Но если это тот человек, которому мы симпатизируем, к кому питаем жалость и чье наказание доставит нам не меньшие страданий, чем ему, это не заставит меня свернуть и сделать вид, что он не виноват. Если ты думаешь, что мир делится на хороших и плохих, то ты не просто глупа – ты морально неполноценная, не желающая взрослеть…

Эстер встала.

– Не будешь ли ты так любезен найти мне кэб, чтобы я могла вернуться на Эбери-стрит? Если нет, то, полагаю, я сама справлюсь.

Монк тоже поднялся и шутовски склонил голову, вспоминая, как они сегодня встретились.

– Очень рад, что тебе понравился ужин, – отрывисто произнес он. – Я получил огромное удовольствие.

Эстер покраснела от досады, но Уильям заметил, как в ее глазах мелькнула тень признательности.

Они молча вышли на улицу, в сгустившийся туман. Стоял страшный холод, морозный воздух щипал в носу и першил в горле. Из-за плотного движения экипажи двигались шагом, и им понадобилось несколько минут, чтобы найти кэб. Монк вскочил первым; они уселись бок о бок и весь путь до Эбери-стрит проехали в мертвом молчании. Она решила не разговаривать с ним, а ему нечего было сказать ей. В голове у Монка вертелись сотни мыслей, но ни одной из них он не хотел делиться с Эстер – во всяком случае сейчас.

Они расстались, просто пожелав друг другу доброй ночи, и Монк поехал на Графтон-стрит – замерзший, злой и одинокий.

Утром он снова был в Севен-Дайлзе и возобновил поиски свидетелей, которые могли видеть что-нибудь, имеющее отношение к нападениям – в особенности незнакомцев, частенько посещающих район. Сыщик уже опросил всех извозчиков и перешел на уличных торговцев, попрошаек и бродяг. Карманы он набил мелочью, взяв столько, сколько мог себе позволить. За небольшое вознаграждение люди проявляют большую готовность к разговору.

Деньги были его собственные, а не от Виды.

Первые трое, к которым он подходил, ничего не знали. Четвертым стал продавец мясных пирожков, горячих, с аппетитным запахом, начиненных, скорее всего, потрохами и прочими отходами. Монк взял один пирожок, переплатив при этом, хотя есть не собирался. Держа пирожок в руке, он затеял с торговцем разговор. Утро выдалось ветреное. Туман растаял, но холод заметно усилился. Булыжники мостовой покрылись скользкой ледяной коркой. Пока Уильям стоял, пирожок казался все более соблазнительным, и теперь сомнения в качестве его начинки заметно ослабли.

– Что-нибудь видел или слышал о двух или трех чужаках, бродящих тут по ночам? – небрежно спросил он. – О джентльменах с запада?

– Ага, – нимало не удивившись, отвечал продавец. – Они чуть душу не вышибли из нескольких наших баб, бедняжек. А тебе зачем знать, э? Полиция этим не занимается. – Он смотрел на Монка, не скрывая неприязни. – Разыскиваешь их по какому-то другому делу?

– Нет, именно по этому. А тебе мало?

Мужчина презрительно усмехнулся.

– Вон как! И ты их за это собираешься забрать, что ли? Не смеши меня. С каких это пор таким, как ты, дело до таких, как мы? Я тебя знаю, ты злобный ублюдок. Тебе даже на своих плевать, не то что на нас, бедолаг.

Монк смотрел ему в глаза и видел огонек узнавания. Продавец говорил не о полицейских вообще, а о нем лично. Спросить у него, узнать о каком-нибудь загадочном случае из своего прошлого? Скажет ли правду?

И нужно ли это Монку? Может, он услышит что-то такое, о чем предпочел бы не знать, что-то мерзкое, поданное односторонне и без объяснений?

Вполне возможно. Но еще хуже обходиться домыслами о прежней жизни.

– Что значит «на своих плевать»? – Уильям тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Мужчина презрительно хмыкнул.

Подошедшая женщина в черной шали купила пару пирожков.

– Я видел, как ты поимел одного из своих, – сказал продавец, когда женщина ушла. – Выставил его полным дураком, вот что ты сделал.

В животе у Монка что-то сжалось и похолодело. Этого он и боялся.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Видел его лицо и видел твое. – Мужчина продал еще один пирожок и достал сдачу с трехпенсовика. – А он и не ожидал. Попался ни за что, бедняга.

– Как? Что я сделал?

– Да что с тобой такое? – Продавец недоверчиво посмотрел на него. – Хочешь еще раз пережить удовольствие? Не знаю я. Знаю только, что пришли вы вместе и ты ему как-то подгадил. Он тебе доверял, а ты его мордой в навоз. Думаю, он сам виноват. Ему бы поберечься… У тебя же на лице все было написано. Я бы тебе ни на грош не поверил!

Это звучало грубо и отвратительно, но очень походило на правду. Хотелось верить, что торгаш врет, хотелось найти какое-то оправдание, но Уильям понимал, что обманываться глупо. У него похолодело уже не только в животе, но и в груди.

– Что насчет тех мужчин, которых ты видел? – спросил сыщик. – Не хочешь их остановить?

Лицо у торговца потемнело.

– Конечно, хочу. И мы это сделаем… без твоей помощи!

– Пока что вы ничего не сделали, – заметил сыщик. – Я больше не служу в полиции. Работаю на Виду Хопгуд… по этому делу. Все, что узнаю́, сообщаю ей.

Мужчина недоверчиво посмотрел на него.

– Вот как? Выходит, из полиции тебя вышвырнули? Хорошо! Наверное, тот парень в конце концов взял над тобой верх? – Он оскалился, показав желтые зубы. – Значит, есть справедливость на свете!

– Ты не знаешь, что между нами было, – возразил Монк. – И не знаешь, что он сначала сделал мне. – Оправдание прозвучало по-детски, но сказанного не воротишь. Почти ничего не воротишь.

Торговец улыбнулся.

– Он что, тебе насолил? Я считаю, ты – первоклассная свинья, но могу поспорить, ты кого угодно уделаешь.

У Монка появилось волнующее предчувствие, и вместе с тем в нем шевельнулась гордость, уцелевшая после столь многих испытаний.

– Тогда помоги мне найти этих людей. Ты знаешь, что они сделали. Помоги Виде Хопгуд узнать, кто они, и мы остановим их.

– Ладно уж… – Лицо у мужчины смягчилось, злость исчезла. – Думаю, если кто и сможет их найти, так это ты. Я мало что знаю, иначе сам с ними разобрался бы.

– Ты видел их или кого-то похожих на них?

– Откуда мне знать? Я вижу многих, которые не местные; но обычно догадываешься, зачем они сюда ходят. В бордели, в карты поиграть, заложить что-нибудь, что боятся сдать в ломбард близко от дома…

– Опиши их! – потребовал Монк – До остальных мне дела нет. Расскажи все, что видел: где и когда заметил этих людей, сколько их, как одеты; все, что можешь…

Прежде чем ответить, мужчина на минуту задумался.

Рассказ его подтверждал то, что Монк уже слышал, насчет внешности насильников, которые иногда появлялись втроем, а иногда вдвоем. Новостью стало то, что торговец видел, как эти люди встречались на окраине Севен-Дайлза, причем приезжали они с разных сторон, а уезжали вместе.

Уильям больше не мог откладывать проверку своей версии. Он предпочел бы этого не делать, потому что боялся, что она окажется верной. Суждения Эстер, конечно, глупы, но он не хотел причинять ей боль, а так и выйдет, когда она вынуждена будет признать, что Рис Дафф является одним из насильников.

Он провел весь день, переходя из одного серого убогого переулка в другой, расспрашивая, умасливая, угрожая, но к сумеркам нашел тех, кто видел негодяев сразу после одного из нападений, и всего в пятидесяти ярдах от места преступления. Они шли растрепанные, слегка пошатываясь; у одного лицо было запачкано кровью – проезжавший мимо кэб на несколько секунд осветил его своими огнями.

Он не хотел этого. Собранные сведения подвели его вплотную к трагедии, участником которой, как он теперь был почти уверен, был Рис Дафф. И все равно, вопреки желанию, в нем росло ощущение восторга, осознание силы знания, вкуса победы. Монк свернул за угол на широкую улицу, сошел с узкого тротуара, перепрыгнув сточную канаву, и тут вспомнил, что все это – улица, тротуар, канава – уже было. Было вместе с таким же крепнущим пониманием одержанной победы.

И еще там был Ранкорн. Монк не помнил деталей, но какие-то люди сообщили то, что ему требовалось знать, и они тоже, как и сейчас, боялись его. От того, что он узнал тогда, веяло недобрым, и, оглядываясь назад, Уильям видел в настороженных глазах бессильную ненависть проигравших: что он, Монк, оказался умнее, хитрее и сильнее. Однако он не помнил, чтобы это так уж их проняло. Лишь теперь, оглядываясь в прошлое, Монк засомневался: а был ли он так уж прав во всем?

Детектив поежился и прибавил шагу. Назад дороги нет.

Теперь ему было с чем идти к Ранкорну. Пусть этим делом займется полиция. Так он упредит Виду Хопгуд и предотвратит самосуд толпы, чего боится Эстер. Будут и судебное разбирательство, и доказательства.

Поймав кэб, Уильям назвал адрес полицейского участка. Ранкорну придется его выслушать. Слишком много фактов накопилось, чтобы их игнорировать.

– Избиения? – скептически спросил Ранкорн, выпрямляясь на стуле и глядя на Монка. – Звучит как бытовое насилие. Не стоило тебе приходить к нам с этим. Женщины обычно забирают такие жалобы. В любом случае мужчина имеет право наказать жену в пределах разумного. – Он скривил губы в знак недоумения и недовольства. – Не похоже на тебя – тратить время на безнадежные дела. Не замечал, чтобы ты воевал с ветряными мельницами… – Ранкорн не закончил предложение, и оно недосказанным повисло в воздухе. – Ты изменился! Пришлось спуститься с небес на землю, не так ли? – Он слегка откинулся на спинку стула. – Берешься за дела бедных и отчаявшихся…

– Жертвы избиения и изнасилования часто впадают в отчаяние, – ответил Монк, изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, но нотки гнева все равно прорвались.

Ранкорн отреагировал немедленно. У обоих проснулись воспоминания о прежних ссорах. В памяти пронеслись сцены минувшего – раздражение, упрямство и провокации одного, злость, дерзость и острый язык другого. Монку показалось, что он вышел из собственного тела и наблюдает со стороны за двумя мужчинами, обреченными заново проигрывать одну и ту же бессмысленную пьесу.

– Я уже говорил, – сказал Ранкорн, стукнув передними ножками стула и опуская локти на стол, – ты никогда не докажешь, что кто-то изнасиловал проститутку. Она же продает себя, Монк! Ты не можешь это отрицать! – Он сморщил длинный нос, словно передразнивая Уильяма, хотя тот ни голосом, ни поведением не выказал собеседнику пренебрежения. – Можешь считать такой способ заработка аморальным и достойным порицания, но мы никогда от него не избавимся. Вероятно, это оскорбляет твое эстетическое чувство, но уверяю тебя, что многие мужчины, которых можно назвать джентльменами и к которым ты причисляешь себя со всеми твоими светскими замашками и претензиями на изящество, посещают Хеймаркет и даже такие места, как СевенДайлз, и пользуются женщинами, которым платят за их благосклонность.

Монк открыл рот, чтобы возразить, но Ранкорн, демонстративно перебив его, напористо продолжил:

– Может, ты предпочитаешь думать иначе, но пора тебе увидеть некоторых представителей джентри такими, какие они есть. – Он стукнул пальцем по столу. – Им нравится заключать приемлемые брачные союзы, галантно вести себя с равными женщинами на ужинах и танцах. Им нравятся разумные и состоятельные жены. – С глумливой усмешкой он продолжал постукивать пальцем по столу. – Добродетельные жены, понятия не имеющие о плотских утехах, матери их детей, хранительницы всего святого, доброго, возвышенного и нравственно чистого. Но когда доходит до желаний, этим людям хочется женщину, которая лично их не знает и ничего от них не ожидает, кроме платы за оказанные услуги, и которая не придет в ужас, если они выкажут наклонности, способные шокировать их образцовых жен. Они хотят свободы вытворять то, что им хочется! И очень многое из этого может тебе не нравиться.

Наклонившись к Ранкорну через стол, Монк медленно процедил сквозь зубы:

– Если мужчина согласен на жену, которая его не удовлетворяет и не доставляет наслаждения, то это его выбор. С его стороны… и с ее… это лицемерие. Но не преступление. Однако если он собирается с двумя приятелями и идет в Севен-Дайлз насиловать и избивать работниц с фабрики, которые иногда на стороне подрабатывают проституцией… то это преступление. И я намерен положить этому конец, пока кого-нибудь не убили.

У Ранкорна от злости и удивления побагровело лицо, но на этот раз Уильям не дал ему заговорить, нависая над ним и глядя сверху вниз.

Теперь преимущество перешло на сторону Монка, хотя Ранкорн не стал подаваться назад. Их лица находились менее чем в двух футах друг от друга.

– Я думал, у тебя хватит храбрости и чувства долга по отношению к закону, чтобы почувствовать то же самое! – процедил Монк. – Я рассчитывал, что ты попросишь у меня информацию и будешь рад получить ее. Неважно, что ты обо мне думаешь…

Он громко щелкнул в воздухе пальцами.

– Неужели тебе не хватает мужества забыть, хотя бы на время, пока мы не поймаем тех, кто насилует и избивает женщин, даже девочек, ради своего «удовольствия», как ты это называешь? Или ты так ненавидишь меня, что готов пожертвовать честью, лишь бы отказать мне? Неужели ты растерял все то хорошее, что в тебе было?

– Растерял? – Лицо Ранкорна приобрело фиолетовый оттенок, и он подался еще ближе к Монку. – Я ничего не растерял, Монк. У меня есть работа. У меня есть дом. У меня есть люди, которые меня уважают… некоторым я даже нравлюсь… чего ты никогда не мог сказать о себе! Я ничего не растерял! – Его глаза сверкали, он уличал и торжествовал, но голос его звучал все выше, с надрывом, выдающим боль былых обид, душевных ран, исцелить которые не могли никакие блага. И не было ни уверенности в его лице, ни согласия с собой.

Монк словно окаменел. Слова Ранкорна попали точно в цель, и оба это знали.

– Это твой ответ? – тихо спросил он, на шаг отступая. – Я говорю тебе, что в районе, где ты отвечаешь за соблюдение закона, насилуют и избивают женщин, а ты отвечаешь напоминанием о старых ссорах и используешь это как оправдание, чтобы от меня отвернуться? Может, у тебя есть работа, за которую тебе платят, и симпатии некоторых подчиненных… Думаешь, ты сохранишь их уважение… или вообще чье-то уважение, если они услышат, как ты это говоришь? Я забыл, за что презирал тебя… но ты мне напомнил. Ты – трус и ставишь личные мелочные обиды выше чести.

Он выпрямился и расправил плечи.

– Я вернусь к миссис Хопгуд и сообщу ей, что хотел поделиться с тобой собранными сведениями, но ты затаил ко мне такую личную неприязнь, что даже слушать не захотел. Это выйдет наружу, Ранкорн. Не воображай, что разговор останется между нами; не останется! Наши с тобой склоки мелки и позорны. Этих женщин калечат, а возможно, в следующий раз какую-нибудь из них убьют, и это будет наша вина, потому что мы с тобой не смогли работать вместе, чтобы остановить преступников…

Ранкорн вскочил на ноги, у него вспотело лицо, на губах выступила слюна.

– Не смей мне указывать, как надо работать! Принеси хоть одно свидетельство, которое можно представить в суде, и я арестую любого, на кого оно укажет. Пока что ты не сообщил мне ничего значимого! И я не стану разбрасываться людьми, пока не увижу, что преступление, скорее всего, имело место и есть шансы на возбуждение дела. Хотя бы одну порядочную женщину, Монк! Одну женщину, показания которой я могу использовать…

– Кого ты собираешься допрашивать? – спросил Монк. – Мужчину или женщину, насильника или жертву?

– Обоих, – ответил Ранкорн, внезапно сбавляя тон. – Мне приходится иметь дело с реальностью. Забыл или просто делаешь вид, что забыл, потому что так легче? Конечно, это дает тебе право на морализаторство, но это же лицемерие, ты сам знаешь.

Монк знал. И это бесило его. Он ненавидел несправедливость со всей страстью, на какую был способен. Временами он ненавидел людей, почти всех, за их добровольную слепоту. Всюду была она – жгучая, черствая, самодовольная несправедливость.

– Есть у тебя что-нибудь, Монк? – спросил Ранкорн, на этот раз спокойно и серьезно.

Не присаживаясь, Уильям рассказал все, что и как узнал.

Он назвал имена жертв, с которыми разговаривал, рассказал о преступлениях, расположив их в хронологическом порядке, отметил, что с каждым разом насильники действовали все более жестоко, причиняя жертвам тяжелые травмы. Монк поведал Ранкорну, как отследил обратный путь этих людей до конкретных извозчиков, выяснил время их отъезда и названные адреса, дал возможно более полное их описание.

– Хорошо, – сказал наконец Ранкорн. – Согласен, что преступления имели место. Я в этом не сомневаюсь. Хотелось бы мне хоть что-то с этим сделать… Но оставь свои оскорбления хотя бы на время и подумай хорошенько, Монк. Ты знаешь закон. Где ты видел, чтобы джентльмена осудили за изнасилование? Присяжных набирают из людей обеспеченных. Ты не станешь присяжным, если ничего не имеешь! И все они – мужчины, это общеизвестно. Ты можешь представить, что какое-то жюри присяжных этой страны признает одного из себе подобных виновным в серии изнасилований проституток из Севен-Дайлза? Ты понапрасну обрекаешь этих женщин на ужасные испытания.

Монк молчал.

– Разузнай, кто они, если, конечно, сумеешь, – продолжал Ранкорн. – И сообщи своей клиентке. Но если она спровоцирует нападение местных на виновных, может, даже убийство, тогда придется включиться нам. Убийство – совсем другое дело. Мы вынуждены будем действовать, пока не найдем убийц. Ты этого хочешь?

Ранкорн был прав, приходилось это признать, хотя Монка душила ярость.

– Я узнаю, кто они, – сказал он еле слышно. – И докажу… не Виде Хопгуд и не тебе. Я докажу это их собственному треклятому обществу. Я их уничтожу! – С этими словами он развернулся и вышел из кабинета.

На улице стемнело и шел снег, но Уильям почти ничего не замечал. Ярость пылала в нем с такой силой, что обыкновенный ледяной ветер остудить ее не мог.

Рис шел на поправку очень медленно. Доктор Уэйд сообщил, что удовлетворен темпами заживления поверхностных ран. Из комнаты Риса он вышел серьезным, но не таким озабоченным, каким входил туда, как всегда, предупредив Эстер, что осмотрит больного один. Учитывая расположение некоторых ран и естественную для молодого человека стыдливость, такое пожелание представлялось вполне объяснимым. Для него Эстер не была безликой медсестрой, как для солдат в госпиталях Крыма. Тех было так много, что она не успевала с кем-то подружиться, разве что в моменты крайней опасности становилась для кого-то ближе. Для Риса же мисс Лэттерли сделалась кем-то бо́льшим, чем просто сиделка, заботившаяся о его нуждах.

Вместе они провели многие часы; Эстер разговаривала с юношей, читала, иногда они смеялись. Она знала его семью и друзей – например, Артура Кинэстона, а теперь еще и его брата, Дьюка, молодого человека, который показался ей не столь привлекательным.

– Удовлетворительно, мисс Лэттерли, – сказал Уэйд, скупо улыбаясь. – Кажется, все не так уж плохо, хотя обольщаться я не советовал бы. Конечно, он еще не выздоровел. Вы и дальше должны заботиться о нем с величайшим тщанием.

Сдвинув брови, он пристально взглянул на Эстер.

– И я настоятельно напоминаю, как важно, чтобы его не раздражали, не пугали и не причиняли ему прочих душевных волнений, которых необходимо избегать. Не позволяйте этому молодому полицейскому или кому-либо другому принуждать Риса к воспоминаниям о той ночи, когда он получил повреждения. Надеюсь, вы меня понимаете? Вижу, что да. Догадываюсь, что вы в полной мере представляете себе его страдания и сделаете все, даже подвергнув себя опасности, чтобы защитить его. – Щеки у доктора порозовели. – Я высокого мнения о вас, мисс Лэттерли.

Эстер почувствовала, как внутри у нее разливается тепло. Простая похвала от столь уважаемого коллеги звучала приятнее самой изысканной лести от человека несведущего.

– Благодарю вас, доктор Уэйд, – тихо сказала она. – Постараюсь, чтобы у вас не появилось оснований считать иначе.

Неожиданно врач улыбнулся, словно вдруг забыл о заботах и событиях, которые свели их вместе.

– Я в вас не сомневаюсь, – ответил он, слегка поклонился, прошел мимо Эстер к лестнице и спустился к Сильвестре, ожидавшей его в гостиной.

Сразу после полудня Эстер занялась мелкими хозяйственными заботами: отстирала пятна крови с ночной рубашки Риса в тех местах, где та проступила из-под сдвинувшихся повязок на еще не закрывшихся ранах; починила наволочку, чтобы маленькая дырочка не превратилась в большую; расставила в определенном порядке книги на полке в спальне. Потом в дверь постучали, и, когда она ответила, горничная сообщила, что некий джентльмен просит встречи с ней и ждет в приемной экономки.

– Кто же это? – удивилась Эстер.

В первый момент она подумала о Монке и сразу поняла, что это маловероятно. Просто мысль о нем постоянно присутствовала на границе подсознания. Должно быть, это Ивэн пришел заручиться ее помощью в разгадке трагедии с Рисом или узнать побольше о семье, об отношениях между отцом и сыном. Раздосадовало только кольнувшее вдруг чувство разочарования. В любом случае ей нечего сказать Монку.

Но что сказать Ивэну, Эстер тоже не представляла. Долг велел ей говорить правду, но хочет ли она ее знать? Верность профессии и чувства подталкивали ее на сторону Риса. К тому же ее наняла Сильвестра, а это требовало соблюдения порядочности.

Поблагодарив горничную, Эстер закончила со своими занятиями, спустилась вниз, открыла обитую зеленым сукном дверь, прошла по коридору в приемную экономки и, без стука толкнув дверь, вошла.

Вошла и замерла на месте. Посреди комнаты стоял Монк – стройный, элегантный, в прекрасно сшитом пальто. Выглядел он так, словно ждал Эстер с нетерпением и уже готовился вспылить.

Она прикрыла за собою дверь.

– Как твой пациент? – спросил Уильям с видимым интересом.

Это вежливость – или у него имелась причина задать подобный вопрос? А может, спросил так, чтобы просто что-нибудь сказать?

– Доктор Уэйд говорит, что Рис идет на поправку, но до выздоровления еще далеко, – ответила Эстер несколько принужденно, сердясь на себя за то, что рада видеть Монка, а не Ивэна. Нечему тут радоваться. Их ждет еще одна бессмысленная ссора.

– А у тебя не сложилось собственное мнение? – Он поднял брови; голос звучал критически.

– Конечно, сложилось, – ответила она. – Думаешь, тебе полезнее узнать мое мнение, чем мнение доктора?

– Вряд ли.

– Я тоже так думаю. Поэтому повторяю тебе его слова.

Монк вдохнул и резко выдохнул.

– И он до сих пор не говорит?

– Нет.

– И не общается другими способами?

– Если ты имеешь в виду устно или письменно, то нет. Он не может держать ручку, чтобы писать. Кости еще не срослись. По твоей настойчивости догадываюсь, что у тебя профессиональный интерес? Не понимаю, зачем тебе это. Рассчитываешь, что ему известны обидчики женщин в Севен-Дайлзе?

Монк сунул руки в карманы, посмотрел в пол, потом поднял взгляд на Эстер. Выражение его лица смягчилось, настороженность исчезла.

– Мне бы хотелось верить, что он не имеет к ним никакого отношения. – Он встретился с ней взглядом, твердым и ясным, и внезапно Эстер вздрогнула при мысли о том, как хорошо они друг друга знают, сколько вместе пережили – поражений и побед. – Ты уверена, что это так?

– Да! – поспешно ответила она и тут же по его глазам, по своим внутренним ощущениям поняла, что говорит неправду. – Ну, не совершенно. Я не знаю, что случилось. Знаю только, что это было ужасно, так ужасно, что он онемел.

– Это действительно так? Я хотел спросить, он и в самом деле не в состоянии говорить? – Вид у Монка был виноватый – ему очень не хотелось причинять ей боль. – Если ты скажешь «да», я поверю.

Она прошла в глубь комнаты, поближе к Монку, и остановилась перед ним. В небольшом камине за черной решеткой весело пылал огонь, рядом стояли два стула, но ни он, ни она их как будто не замечали.

– Да. – На этот раз Эстер говорила уверенно. – Если б ты видел его во время ночного кошмара, отчаянно пытающегося закричать, ты поверил бы, как и я.

Лицо его выразило согласие, а еще печаль, испугавшую Эстер. Она поняла, что стала свидетельницей редкого для Монка чувства сострадания.

– Ты нашел доказательства? – Голос ее дрогнул. – Ты что-то об этом узнал?

– Нет. – Выражение лица у него не изменилось. – Но косвенные свидетельства пополняются.

– Какие? Какие свидетельства?

– Прости, Эстер. Я не хотел, чтобы так вышло.

– Какие свидетельства? – Она повысила голос – в основном из страха за Риса, но и из-за этого выражения в глазах Монка тоже. Оно было как отражение в воде – слишком хрупкое, чтобы ухватить, слишком ломкое, чтобы коснуться; тронь – и исчезнет. – Что тебе известно?

– Трое мужчин, нападавших на женщин, – это хорошо одетые джентльмены, приезжавшие на кэбах, иногда вместе, иногда врозь, и уезжавшие почти всегда вместе.

– Это не имеет отношения к Рису. – Она понимала, что перебивает и что, если б Монку нечего было больше сказать, он не начал бы разговор. Но слушать его было мучительно больно, почти невозможно. Эстер видела, что он понимает ее состояние и ему самому это не нравится. Ей хотелось запастись теплом его глаз – как напоминанием о радости, как светом во мраке.

– Один из них был высокий и худой, – продолжил Уильям.

Описание соответствовало внешности Риса. Они оба знали это.

– Двое других – среднего роста, один поплотней, второй худощавый, – спокойно досказал Монк.

В камине осели угли, но они этого не заметили. В коридоре послышались шаги – кто-то прошел, не остановившись.

Монк не видел Артура и Дьюка Кинэстонов, но Эстер знала, как они выглядят. Промелькнувшие в темноте улицы, это вполне могли оказаться они. У Эстер похолодело внутри. Она попробовала отогнать страшную мысль, но вспомнила жестокость в глазах Риса, выражение превосходства, появившееся, когда он обидел Сильвестру, его ухмылка, и в ней – наслаждение своей властью. И такое случалось не единожды, это не ошибка и не помрачение рассудка. Ему нравилось причинять боль.

Она пыталась не верить, но в присутствии Монка это становилось невозможно. Он мог разозлить ее, какие-то его качества она могла презирать, с чем-то неистово спорить, но намеренно вредить ему и лгать не могла. Сама мысль об этом была невыносима, как отказ от какой-то части себя. Защищаться нужно эмоционально, но обдуманно, не для того, чтобы отдалиться друг от друга, а просто чтобы укрыться от слишком реальной боли.

Монк придвинулся к ней. Он стоял так близко, что она чувствовала запах мокрой шерсти от пальто – воротник намок под дождем.

– Мне жаль, – тихо сказал сыщик. – Я не могу отступиться из-за того, что он пострадал и стал твоим пациентом. Будь он один – возможно, но есть еще двое…

– Не могу поверить, что здесь замешан Артур Кинэстон. – Эстер посмотрела ему в глаза. – Мне нужны неоспоримые доказательства. Хочу услышать, как он признается. Насчет Дьюка не знаю.

– Это могут быть Рис, Дьюк и кто-то еще, – заметил Монк.

– Так почему Лейтон Дафф мертв, а Дьюк Кинэстон невредим?

Он протянул руку, словно хотел коснуться Эстер, потом уронил.

– Потому что Лейтон Дафф догадался: происходит что-то неладное, пошел за ними и бросил вызов сыну, – мрачно ответил Монк, хмуря брови. – Тому, о ком он тревожился, о ком заботился. И Рис потерял рассудок – возможно, от виски, от чувства вины, от уверенности в собственных силах. Остальные убежали. В результате – то, что нашел Ивэн: двое мужчин, которые подрались и не смогли остановиться, пока один не погиб, а другой чуть не умер от травм.

Эстер покачала головой, но не потому, что не поверила в такую возможность, – она отгоняла возникшие видения, защищалась от них.

Монк все-таки положил руки ей на плечи, очень осторожно, только касаясь, но не поддерживая ее. Она опустила взгляд, не в силах смотреть на него.

– Или их настигли какие-то мужчины из того района, мужья или любовники жертв, братья, может быть, даже друзья. Нашли наконец тех, кого долго искали… и набросились на них обоих. Рис нам не расскажет… даже если захочет.

Эстер не знала, что сказать. Хотелось возразить, но это казалось бессмысленным.

– Не представляю, как смогу что-то узнать, – неуверенно выговорила она.

– Понимаю. – Уильям едва заметно улыбнулся. – А если б представляла, то не стала бы этого делать. Пока сама не решила бы, что так нужно. Тебе хотелось бы доказать его невиновность… Если б ты вдруг узнала, что он виноват, то ничего не сказала бы мне, а я все равно узнал бы.

Она быстро подняла взгляд.

– Нет, не узнал бы! Не узнал бы, если б я захотела это скрыть.

– Я бы узнал, – повторил Монк. – А что? Ты стала бы его защищать? Надо отвести тебя, чтобы посмотрела на тех женщин, замученных жизнью в нищете, грязи, невежестве, а теперь еще избитых тремя молодыми джентльменами, заскучавшими от сытой жизни и захотевшими опасных развлечений, от которых сердце бьется быстрее и кровь ударяет в голову. – Голос его срывался от гнева и глубокой, с трудом сдерживаемой боли за пострадавших женщин. – Некоторые из них не более чем дети. В их возрасте ты сидела в фартуке в классной комнате и решала задачки на арифметические действия, а самым большим твоим огорчением была необходимость кушать рисовый пудинг! – Монк преувеличивал и сам понимал это, но вряд ли сейчас это имело значение. Суть он излагал верно. – Такое не оправдаешь, Эстер. Ты не сможешь! Для этого ты слишком правдива и впечатлительна.

Она отвернулась.

– Да, конечно. Но ты не видел, как сейчас страдает Рис. Легко судить, когда видишь вещи с одной стороны. И гораздо труднее, если знаком с виновным и чувствуешь его боль, как свою.

Монк встал у нее за спиной.

– Меня не заботит, что легко; меня заботит, что правильно. Иногда совместить это нельзя. Я знаю людей, которые не понимают или не принимают этого, но ты не такая. Ты всегда умела смотреть в глаза правде, какой бы она ни была. И в этот раз поступишь так же.

В его голосе звучала уверенность, Уильям ни на минуту в ней не сомневался. Она была Эстер – надежная, сильная, целомудренная Эстер. Ее не нужно защищать от боли и опасности. Даже беспокоиться о ней не надо!

Ей так и хотелось наброситься на него за то, что он считает ее такой.

Сама Эстер ощущала себя обыкновенной женщиной. Временами ей тоже хотелось, чтобы ее оберегали, лелеяли, защищали от неприятностей и угроз – не потому, что она не способна с ними справиться, а просто чтобы кому-то захотелось защитить ее.

Но она не могла сказать этого Монку… Кому угодно, только не ему. Такая забота чего-то стоит лишь тогда, когда ее предлагают по собственной воле. Он должен захотеть этого, даже испытать такую потребность. Если б Эстер относилась к тем хрупким, нежным, женственным созданиям, которыми Монк восхищается, он сделал бы это инстинктивно.

Что сказать? Она так рассердилась и расстроилась, что слова путались в голове и казались бесполезными, способными лишь выдать Монку ее чувства, а этого ей хотелось меньше всего. Приходилось защищаться любыми способами.

– Конечно, – сухо сказала Эстер сдавленным голосом. – Какой смысл поступать иначе? – Она отступила еще на шаг; плечи напряглись, будто она боялась, что он снова ее коснется. – Думаю, я переживу, что бы там ни случилось. Выбора у меня нет.

– Ты рассердилась, – слегка удивленно заметил Монк.

– Чепуха! – бросила Эстер. Он совершенно ничего не понял. Это не имело отношения к Рису или к тем, кто нападал на женщин. Она разозлилась из-за его уверенности в том, что с ней можно обращаться как с мужчиной, что она может – и всегда сможет – позаботиться о себе. Да, может! Но дело совсем не в этом.

– Эстер!

Она стояла спиной к Монку, но в голосе его звучали терпение и рассудительность. Они пролились, как бальзам на раны.

– Эстер, для Риса это не приговор. Я отработаю и все остальные версии.

– Знаю, что отработаешь!

Теперь он растерялся.

– Тогда какого дьявола ты еще от меня хочешь? Я не могу изменить того, что случилось, и на меньшее, чем правда, не соглашусь. Не могу уберечь Риса от него самого и не в состоянии защитить его мать… если это то, чего тебе хочется.

Эстер повернулась к Монку.

– Я хочу не этого! И ничего от тебя не жду. О небеса! Я знаю тебя достаточно долго, чтобы точно угадывать, чего от тебя можно ждать! – Слова рвались из нее, и, уже произнося их, она жалела, что не промолчала, выдала себя, проявила слабость. Сейчас он увидит ее насквозь. Не может не увидеть.

Монк был огорошен и зол. На его лице отразились лишь хорошо знакомые ей признаки гнева. Глаза затянуло пеленой, вся мягкость исчезла.

– Мы прекрасно поняли друг друга, и говорить больше не о чем. – Он едва заметно поклонился, скорее кивнул. – Благодарю, что уделила мне время. Хорошего дня. – И вышел, а она осталась, несчастная и такая же злая.

Позже, после полудня, снова пришел Артур Кинэстон, на этот раз со своим старшим братом Дьюком. Эстер видела, как они идут от библиотеки по коридору к лестнице.

– Добрый день, мисс Лэттерли, – весело сказал Артур. Он посмотрел на книгу в руках Эстер. – Это для Риса? Как он?

Дьюк стоял позади – увеличенная, более крепкая и широкоплечая версия брата. И вошел он более свободной, несколько развязной походкой. Его классически красивое лицо с широкими скулами в меньшей степени, чем у Артура, отражало индивидуальность, но волосы были такие же, мягкие, вьющиеся, слегка рыжеватые. Эстер он разглядывал с некоторым нетерпением. Они ведь пришли повидаться не с ней.

Артур обернулся.

– Дьюк, это мисс Лэттерли, она присматривает за Рисом.

– Хорошо, – отрывисто сказал Дьюк. – Мы отнесем книгу вместо вас. – Он протянул руку. Звучало это скорее как команда, а не предложение.

Эстер он сразу не понравился. Если это действительно те самые молодые люди, которых ищет Монк, то Дьюк виновен не только в жестоких нападениях на женщин, но и в том, что погубил своего брата и Риса.

– Благодарю вас, мистер Кинэстон, – холодно ответила она, мгновенно оценив ситуацию. – Это не для Риса, я намеревалась прочесть ее сама.

Дьюк взглянул на обложку.

– Это история Оттоманской империи! – сказал он с легкой улыбкой.

– Очень интересная нация, – заметила Эстер. – Когда я в последний раз посещала Стамбул, видела там поразительно красивые вещи. Мне хотелось бы больше узнать про этот народ, щедро одаренный во многих отношениях, с утонченной и сложной культурой. – Еще этот народ отличался невероятной жестокостью, но сейчас это не имело значения.

Дьюк выглядел озадаченным. Подобного ответа он не ожидал, но быстро овладел собой.

– В Стамбуле на домашнюю прислугу большой спрос? Я думал, там в основном нанимают местных, особенно тех, кто на побегушках.

– Полагаю, так и есть, – отвечала Эстер, не глядя на Артура. – Я оказалась слишком занята, чтобы думать о подобных вещах. Свою собственную горничную мне пришлось оставить в Лондоне. Решила, что это не совсем подходящее для нее место; было бы нечестно просить ее поехать со мной. – Она улыбнулась Дьюку. – Я всегда считала заботу о слугах характерной чертой для джентльмена… или леди, в данном случае. Вы со мной не согласны?

– У вас была горничная? – недоверчиво спросил он. – Для чего?

– Если спросите у вашей матушки, мистер Кинэстон, надеюсь, она познакомит вас с обязанностями горничной для леди, – ответила Эстер, засовывая книгу под мышку. – Они весьма разнообразны, а я уверена, что вы не хотите, чтобы мистер Дафф томился ожиданием. – И, не дожидаясь его ответа, она одарила Артура чарующей улыбкой и стала подниматься по лестнице впереди них, еще кипя от гнева.

Через час в ее дверь постучали; Эстер открыла и увидела Артура Кинэстона, стоявшего у порога.

– Простите, – извинился он. – Брат бывает ужасно груб. Ему нет оправдания. Можно мне поговорить с вами?

– Конечно. – Эстер не могла отказать юноше; к тому же, как бы ни противилась она этой мысли, но Монк прав и ей следует заняться поисками истины, надеясь, что они докажут невиновность Риса. – Входите, пожалуйста.

– Спасибо. – Он с любопытством огляделся, потом покраснел. – Мне хотелось спросить, действительно ли Рис выздоравливает и… – Брови у него сдвинулись, взгляд потемнел. – И заговорит ли он снова. Заговорит, мисс Лэттерли?

Ей сразу показалось, что в его глазах мелькнул страх. Что такого может сказать Рис, если заговорит? Не по этой ли причине явился Дьюк Кинэстон – посмотреть, представляет ли Рис для него опасность… и, возможно, сделать так, чтобы не представлял? Можно ли оставлять их наедине с Рисом? Тот ведь даже не в состоянии закричать! Он целиком в их власти.

Нет, эта мысль чудовищна! И нелепа. Если с ним что-то случится, пока они здесь, то обвинят, конечно, их. Они ничего не сумеют объяснить или убежать. Они понимают это не хуже ее. Дьюк сейчас с ним один? Мисс Лэттерли инстинктивно повернулась к смежной двери.

– Что случилось? – быстро спросил Артур.

– О. – Эстер обернулась к нему, заставила себя улыбнуться. Неужели она наедине с молодым человеком, который изнасиловал и избил больше дюжины женщин? Ей надо бы бояться, бояться их, а не за них… за себя. Она собралась с мыслями. – Хотела бы вас обнадежить, мистер Кинэстон… – Ей нужно защитить Риса. – Пока никаких сдвигов. Мне очень жаль.

Артур выглядел расстроенным, словно она разрушила его надежды.

– Что с ним произошло? – спросил он, покачивая головой. – Какое он получил повреждение, что не может говорить? Почему доктор Уэйд ничего не в силах сделать? Что-нибудь сломано? Но ведь это заживет, верно?

Выглядел он так, словно сильно огорчен. Эстер почти не верилось, что эти большие глаза скрывают ложь.

– Это не физическое повреждение. – Не успев хорошенько взвесить все «за» и «против», она сказала правду и теперь уже не могла остановиться. – Что бы он ни увидел в ту ночь, это оказалось настолько ужасно, что повлияло на его мозг.

У Артура загорелись глаза.

– Значит, в один из дней речь может вернуться к нему?

Что нужно сказать? Как будет лучше для Риса?

Артур наблюдал за ней; на его лице снова отразилась тревога.

– Может? – повторил он.

– Это возможно, – осторожно ответила Эстер. – Но пока ожидать этого не стоит. Восстановление речи может занять долгое время.

– Ужасно! – Артур засунул руки глубоко в карманы. – Вы знаете, раньше он был таким веселым! – Он смотрел на нее со всей серьезностью. – Мы вместе проделывали разные штуки, он и я… и Дьюк иногда. Он отличался такой тягой к приключениям. Бывал ужасно храбрым и мог всех нас рассмешить. – На его лице отразилось страдание. – Что может быть хуже, когда в голове полно мыслей, а ты лежишь и не можешь высказаться? Думаешь о чем-то интересном и ни с кем не можешь поделиться! Что толку в шутке, если ты не в состоянии ее произнести и кого-то рассмешить? Не можешь поговорить ни о прекрасном, ни об ужасном, даже позвать на помощь, сообщить, что голоден или напуган до смерти. – Артур покачал головой. – Как вы узнаёте, что он чего-то хочет? Даете ему рисовый пудинг, когда он, возможно, хочет хлеба с маслом?

– Все не так плохо, – мягко ответила Эстер, хотя, по сути, Артур задавал верные вопросы. Рис не мог поделиться своей болью и мучающими его страхами. – Я задаю вопросы, он в состоянии отвечать, покачивая или кивая головой. Я довольно удачно угадываю, чего ему хочется.

– Но это не одно и то же, согласитесь! – снова с горечью воскликнул он. – Рис когда-нибудь сможет ездить или скакать на лошади? Будет танцевать, получится ли у него играть в карты? Он так ловко управлялся с картами… Никто не мог тасовать быстрее его. Это злило Дьюка, потому что он не мог за ним угнаться. Вы можете чем-нибудь помочь, миссис Лэттерли? Ужасно стоять в стороне и просто наблюдать за ним. Я чувствую себя таким… бесполезным!

– Вы не бесполезны, – заверила Эстер. – Ваши посещения придают ему сил. Дружба всегда помогает.

На лице его вспыхнула и тут же исчезла улыбка.

– Тогда мне лучше вернуться и поговорить с ним еще. Благодарю.

Но Артур оставался у Риса не так долго, как обычно, и когда Эстер после ухода братьев Кинэстонов поднялась к больному, то увидела, что тот лежит, задумчиво глядя в потолок, с выражением затаенного страдания на лице, уже хорошо ей знакомого. Эстер оставалось только догадываться, что его встревожило. Спрашивать не хотелось, это могло ухудшить ситуацию. Вероятно, встреча с Дьюком Кинэстоном, не столь тактичным, как его брат, напомнила Рису о прошлом, когда все они были полны сил, немного безрассудны и считали, что им все по плечу. Двое братьев такими и остались. А Рис принимал их, безмолвно лежа в постели. И даже не мог поддержать беседу остроумным замечанием.

Или он вспоминал об их общей страшной тайне?

Медленно повернув голову, Рис взглянул на Эстер. Взгляд его был изучающим, но холодным, отстраненным.

– Ты захочешь снова увидеться с Дьюком Кинэстоном, если тот придет? – спросила она. – Если предпочтешь с ним не встречаться, я ему откажу. Причину я придумаю.

Рис глядел на Эстер, ничем не показывая, что слышит ее.

– Не похоже, что он нравится тебе так же, как Артур.

На этот раз его лицо выразило целую гамму чувств: юмор, раздражение, нетерпение, а потом – покорность. Приподняв голову на дюйм или два, он глубоко вздохнул, и его губы задвигались.

Она склонилась к нему – слегка, чтобы не мешать.

Выдохнув воздух, Рис повторил попытку. Он артикулировал слова губами, но Эстер не могла их прочитать. У него пересохло горло, и он в отчаянии смотрел на нее.

Положив ладонь ему на руку повыше повязки, она сжала пальцы, ободряя его.

– Это насчет Дьюка Кинэстона?

На секунду смутившись, Рис мотнул головой; глаза его наполнились одиночеством и смятением. Он хотел что-то сообщить Эстер, и безуспешные попытки его расстраивали.

Сиделка не могла уйти. Надо попробовать, надо рискнуть, несмотря на то что говорил доктор Уэйд. Он так мучается…

– Это связано с той ночью, когда ты пострадал?

Рис очень медленно кивнул, словно теперь уже не был уверен, продолжать или нет.

– Тебе известно, что произошло? – очень тихо спросила она.

Его глаза заблестели от слез; он отвернул голову и дернул рукой, сбрасывая ее ладонь.

Спросить напрямую? Как это на нем отразится? Может ли настоятельный призыв вспомнить и ответить вызвать жестокое потрясение, о котором предупреждал доктор Уэйд? И сможет ли она справиться с приступом, если тот произойдет?

Рис все так же глядел в сторону и не двигался. Эстер больше не видела его лица и не могла догадываться о его чувствах.

Доктор Уэйд глубоко озабочен состоянием Риса, но сам он не слабый и не трусливый человек. Он видел много страданий, сам преодолевал опасности и трудности. Его восхищали мужество и несгибаемая внутренняя сила.

Суждение Эстер о докторе и стало ответом на ее же вопрос. Она должна выполнять его инструкции, по сути являющиеся недвусмысленными приказами.

– Ты хочешь мне о чем-то рассказать? – спросила она.

Рис медленно повернул к ней голову. В его глазах блеснула боль. Он покачал головой.

– Тебе просто хотелось бы поговорить?

Он кивнул.

– Хочешь побыть один?

Рис покачал головой.

– Мне остаться?

Он снова кивнул.

К вечеру Рис выглядел уставшим и очень рано уснул. Эстер сидела возле камина напротив Сильвестры. В комнате было тихо, лишь дождь стучал в окна. В камине горел огонь; время от времени проседали на решетке угли. Сильвестра вышивала – ее игла сновала по полотну, отсвечивая серебром.

Эстер бездельничала. Штопать было нечего, и никто не ждал от нее письма. И тяги писать она не испытывала. Единственная женщина, которой она могла доверить свои чувства – леди Калландра Дэвьет, – путешествовала по Испании, постоянно переезжая с места на место. И не было адреса, по которому она могла получить письмо от Эстер.

Сильвестра взглянула на сиделку.

– Думаю, дождь снова сменится снегом, – со вздохом сказала она. – В феврале Рис планировал поездку в Амстердам. Он очень хорошо катался на коньках. У него хватало для этого занятия и грации, и смелости. Получалось даже лучше, чем у отца. Конечно, ростом повыше он… Не знаю, имеет ли это значение?

– Я тоже, – быстро ответила Эстер – Вы же знаете, он может выздороветь.

В неярком свете газовых ламп и отблесках огня от камина огромные глаза Сильвестры блеснули горечью.

– Прошу вас, не нужно меня успокаивать, мисс Лэттерли. Мне кажется, я уже готова к любой правде. – Едва заметная улыбка мелькнула у нее на лице и исчезла. – Сегодня утром я получила письмо от Амалии. Она пишет о таких условиях в Индии, что я чувствую себя полным ничтожеством, сидя здесь перед камином и располагая всем, что нужно человеку для физического комфорта и безопасности. И я еще воображаю, будто мне есть на что жаловаться. Вы, должно быть, знали многих солдат, мисс Лэттерли?

– Да…

– И их жен?

– Да. Нескольких знала. – Она удивилась, почему Сильвестра спрашивает об этом.

– Амалия кое-что написала мне про мятеж в Индии, – продолжала хозяйка дома. – Конечно, прошло уже три года, знаю, но, кажется, обстоятельства там переменились навсегда. Туда отправляют все больше и больше белых женщин, чтобы те составили компанию своим мужьям. Амалия пишет, это для того, чтобы держать их подальше от индианок, чтобы их снова не застали врасплох. Она считает, что доверять им больше нельзя. Вы полагаете, она права?

– Очень похоже, – откровенно сказала Эстер. Об обстоятельствах индийского восстания она знала немногое. Оно случилось ближе к концу Крымской войны, когда мисс Лэттерли была угнетена трагической кончиной обоих родителей и озабочена поисками средств для существования; по возвращении в Англию приходилось приспосабливаться к совершенно другому образу жизни.

Она пыталась адаптироваться к жизни одинокой женщины, давно упустившей лучшие для замужества годы и не обладающей ни связями, которые бы сделали ее завидной невестой, ни деньгами, на которые можно прожить, ни внушительным приданым. К несчастью, Эстер не могла похвастаться природной красотой, не умела обольщать и не обладала послушным нравом. Все это делало задачу выживания крайне сложной.

Ей довелось читать пугающие истории и слышать рассказы об умирающих от голода, о массовых убийствах, но она не знала ни одного человека, причастного к этим событиям лично.

– Трудно представить себе подобные зверства, – задумчиво сказала Сильвестра. – Теперь я начинаю понимать, насколько мало знаю. Все так тревожно… – Она помолчала, держа в замерших руках вышивку. – Там иногда происходят удивительные вещи. Амалия описала мне один невероятный случай… – Глядя куда-то вдаль, она сокрушенно покачала головой. – Речь шла об особенно жестокой осаде, кажется, Канпура. Три недели там голодали женщины и дети, потом выживших отвели к реке и посадили в лодки, и на них напали местные солдаты – кажется, их называют сипаи. Уцелело сто двадцать пять человек. Их заперли в здании, известном как Бибигур, и за следующие восемнадцать дней всех перерезали мясники, которых специально для этих целей привели с рынка.

Эстер не перебивала.

– Потом, когда Хайлендский полк освободил Канпур, солдаты нашли изуродованные тела – и страшно отомстили, перебив всех сипаев, каких нашли. Это я говорю к тому, что Амалия пишет, как одна солдатка по имени Бриджит Уиддоусон во время осады стерегла одиннадцать мятежников, потому что мужчин не хватало. Она отлично справилась с поручением, расхаживая перед пленными весь день и пугая их так, что они шевельнуться боялись. А когда ее заменили настоящим солдатом, они все сбежали. Разве это не замечательно?

– Да, действительно, – искренне согласилась Эстер. Она видела изумление и восхищение в глазах Сильвестры. Что-то подсказывало ей, что одиночество в этом доме без супруга, ограничения, накладываемые обществом на вдов, и вынужденное безделье превратят ее жизнь в тюремное заключение. А инвалидность Риса со временем лишь усугубит картину. – Но жара и эндемические заболевания – вещи, по-моему, очень неприятные, – предупредила Эстер.

– Вот как? – Это был вопрос, а не пустое замечание. – Почему вы поехали в Крым, мисс Лэттерли?

Эстер смутилась.

– О, простите, – немедленно извинилась Сильвестра. – Это неуместный вопрос. У вас могут быть личные причины, меня не касающиеся. Прошу прощения.

Эстер поняла, о чем подумала Сильвестра, и рассмеялась.

– Дело не в разбитом сердце, уверяю вас. Мне хотелось приключений, возможности воспользоваться своим умом и способностями там, где я буду нужна и свободна от предрассудков относительно женской самостоятельности.

– Полагаю, вы добились своего? – Лицо Сильвестры выражало живой интерес.

Эстер улыбнулась.

– Несомненно.

– Мой муж восхищался бы вами, – уверенно сказала миссис Дафф. – Он любил смелых и находчивых, тех, кто стремится быть не похожим на других… – Она загрустила. – Я иногда думаю, как бы он отнесся к поездке в Индию или, может быть, в Африку. Его беспокоили письма Амалии, но у меня такое чувство, что они также будили в нем непоседливый нрав и что-то вроде зависти. Ему понравились бы новые горизонты, трудности, открытия, возможность руководить чем-то большим… Он был выдающийся человек, мисс Лэттерли. И обладал замечательным умом. Амалия унаследовала смелость от него, и Констанс тоже.

– А Рис? – тихо спросила Эстер.

На лицо Сильвестры снова легла тень.

– Да… Рис тоже. Муж очень надеялся на Риса. Ужасно это говорить, но я в каком-то смысле рада, что Лейтон не дожил, чтобы увидеть такое… Рис так болен, не может говорить… и так… так изменился! – Она покачала головой. – Для него это было бы невыносимо. – Опустила взгляд на свои руки. – А потом мне так хотелось бы, чтобы Лейтон пожил подольше, чтобы они стали ближе друг другу… Теперь уже слишком поздно. Рис никогда не сможет поговорить с ним как мужчина с мужчиной, никогда не оценит его качеств, как я.

Эстер размышляла о версии Монка, о его ви`дении того, что произошло в темном переулке Сент-Джайлза. Она от всей души надеялась, что он ошибается. Это было бы чудовищно. Сильвестра не переживет этого, сохранив здравый рассудок.

– Вам нужно рассказать Рису, – сказала она вслух. – Вы очень многое можете рассказать, чтобы он понял характер отца, узнал о его талантах. Когда Рис выздоровеет, ему потребуются ваша дружба и участие.

– Вы так думаете? – быстро спросила Сильвестра. Надежда в ее глазах сменилась сомнением. – Сейчас, кажется, даже мое присутствие раздражает его. В нем столько злости, мисс Лэттерли… Вы что-нибудь понимаете?

Эстер не понимала, и скрытая жестокость Риса пугала ее. Она уже видела, как он получает удовольствие, причиняя другим боль, и у нее всякий раз холодело сердце – сильнее, чем от слов Монка.

– Осмелюсь предположить, что это всего лишь раздражение, вызванное неспособностью говорить, – солгала она. – И, конечно, физической болью.

– Да… да, полагаю, так. – И Сильвестра снова принялась за вышивку.

Вошла горничная, помешала в камине и забрала ведро, чтобы наполнить его углем.

Следующим вечером, как и обещала, заглянула Фиделис Кинэстон. Сильвестра настояла, чтобы Эстер отдохнула от Эбери-стрит и занялась, чем пожелает, – например, навестила друзей. Та с удовольствием согласилась, тем более что Оливер Рэтбоун снова пригласил ее на ужин и, если она не против, в театр.

Обычно о нарядах мисс Лэттерли заботилась меньше, чем другие женщины, но в этот вечер ей хотелось, чтобы ее гардероб был полон вещей, из которых можно выбирать, способных украсить, смягчить линию плеч и груди, придать красок лицу и подчеркнуть глубину глаз. Поскольку свое лучшее платье она надевала в прошлый раз, пришлось ограничиться темно-зеленым, которое сшили около трех лет назад, гораздо более строгим, чем ей хотелось бы. Оставалось обойтись тем, что есть, и больше об этом не думать. Эстер аккуратно причесалась; ее прямые волосы не желали падать как положено, вьющимися локонами, но отличались густотой и красивым отливом.

Щекам не хватало румянца, но щипать их сейчас не имело смысла, потому что до театра предстояло ехать, а в кэбе цвет лица вряд ли имеет значение.

Эстер умудрилась на несколько минут опоздать к приезду Рэтбоуна, а когда увидела его, так обрадовалась, что все мысли о собственной внешности мгновенно развеялись, сердце забилось быстрей, и ей вспомнилось их последнее расставание и легкое касание его губ.

– Добрый вечер, Оливер, – на одном дыхании выпалила она, почти перескакивая последнюю ступеньку, и через вестибюль поспешила к нему, стоявшему в нескольких футах от изумленного дворецкого. В самом деле, он выглядел поразительно элегантно для кавалера платной медсестры.

Рэтбоун улыбнулся в ответ, они обменялись шутками, и он повел ее к ожидавшему кэбу.

Вечер выдался холодный, но очень сухой; в кои-то веки не было тумана, и над крышами висела луна в третьей четверти. Они ехали, дружески беседуя о самых банальных вещах – погоде, политических сплетнях, поверхностно касались заграничных новостей, – пока наконец не добрались до театра и вышли из кэба. Рэтбоун выбрал остроумную пьесу с хорошим юмором, подходящую для свидания, не отягощавшую мозг и не бередящую чувства.

Войдя в театр, они сразу погрузились в круговерть цветов и потоки света, в гул голосов, болтовню снующих вокруг женщин, касающихся друг друга огромными юбками; все стремились поприветствовать старых знакомых и получше рассмотреть новые лица.

Здесь кипела светская жизнь, привычная для Эстер до ее отъезда в Крым; тогда она жила дома, в особняке отца, и считалось само собой разумеющимся, что через год, самое большее через два она познакомится с подходящим молодым человеком и выйдет замуж. С тех пор прошло всего шесть лет, а казалось, целая жизнь. Теперь этот мир стал чужим, и она растеряла все свои навыки.

– Добрый вечер, сэр Оливер! – восторженно поприветствовала Рэтбоуна дородная леди. – Как мило встретить вас снова. Я боялась, что мы лишились удовольствия видеть вас в своей компании. Вы ведь знакомы с моей сестрой, миссис Мэйбери, не так ли! – Это звучало как заявление, а не вопрос. – Могу я представить вам ее дочь, мою племянницу мисс Мариэллу Мэйбери?

– Как поживаете, мисс Мэйбери? – Рэтбоун с привычной легкостью поклонился молодой женщине. – Очень рад знакомству. Надеюсь, вам понравится пьеса. Говорят, весьма занятна. Миссис Троубридж, разрешите представить вам мисс Эстер Лэттерли. – Он не стал вдаваться в объяснения, просто взял Эстер под руку, словно подтверждая, что она не просто знакомая, а близкая подруга, которой он гордится.

– Здравствуйте, мисс Лэттерли, – произнесла миссис Троубридж с плохо скрытым изумлением. Ее довольно редкие брови полезли вверх, словно она собиралась что-то добавить, но промолчала.

– Здравствуйте, миссис Троубридж, – вежливо ответила Эстер, чувствуя, как внутри разливается струйка тепла. – Мисс Мэйбери, здравствуйте.

Миссис Троубридж сверлила Эстер злобным взглядом.

– Вы давно знаете сэра Оливера, мисс Лэттерли? – сладко спросила она.

Эстер уже собиралась ответить, но Рэтбоун опередил ее.

– Мы знакомы несколько лет, – с довольным видом сказал он. – Но сейчас, мне кажется, наша дружба крепче, чем прежде. Я иногда думаю, что глубокая привязанность вызревает медленно, через общие убеждения и совместную борьбу плечом к плечу… вам так не кажется?

Мисс Мэйбери выглядела потерянно.

У миссис Троубридж перехватило дыхание.

– В самом деле, – кивнула она. – Особенно через дружбу семьями. Вы – друг семьи, мисс Лэттерли?

– Я знаю отца сэра Оливера и очень его люблю, – отвечала Эстер, не покривив душой.

Миссис Троубридж пробормотала что-то неразборчивое.

Поклонившись, Рэтбоун предложил руку Эстер и повел ее к другой группе, состоявшей в основном из мужчин средних лет, по всей видимости, преуспевающих. Без всяких объяснений он представил ей каждого из них.

К тому времени, когда они заняли свои места, поднялся занавес и начался первый акт, у Эстер голова шла кругом. В глазах новых знакомых читались всякого рода догадки. Рэтбоун точно знал, что делал.

Теперь она сидела рядом с ним в ложе и, не в состоянии сосредоточиться на сцене, то и дело переводила взгляд на его лицо, освещенное отраженными огнями рампы, и пыталась понять, что оно выражает. Оливер казался спокойным, но что-то его забавляло. Едва заметная улыбка угадывалась на губах и гладкой коже щеки. Потом Эстер опустила взгляд на его руки и увидела, что пальцы Рэтбоуна находятся в непрестанном движении, словно он не может сидеть спокойно. Он почему-то нервничал.

Мисс Лэттерли перевела взгляд на сцену. Сердце ее стучало так сильно, что она почти слышала его биение; наблюдала за актерами и слышала их фразы, но уже через секунду не понимала, о чем идет речь. Ей вспомнилось, как они с Рэтбоуном ходили в театр в первый раз. Тогда она говорила много, наверное, даже слишком, высказывала свое мнение о вещах, волновавших ее. Он был любезен, как всегда, но не более того – лишнего не позволяло благородство. И она чувствовала некоторую его холодность, отстраненность, словно он не хотел, чтобы его знакомые что-то подумали об их отношениях, чтобы со стороны они выглядели поверхностными. Его сдержанность контрастировала с ее откровенностью, но словно подстегивала ее и, таким образом, направляла беседу в ту же сторону.

Но с тех пор он защищал Зору фон Рюстов, что чуть не погубило его карьеру. В самой жесткой форме ему дали понять, что в его профессии существуют границы, за которые не следует переходить, и что очень быстро общество может переменить свои симпатии, если эти границы будут нарушены[11].

Сострадание и идеалы не могли служить оправданием. Поначалу Оливер говорил, исходя из убеждений и не взвешивая последствий. А потом они с Эстер оказались на одном берегу реки, прежде их разделявшей.

Не об этом ли он сейчас размышлял, не это ли занимало и забавляло его?

Она повернула голову, снова взглянула на Рэтбоуна и обнаружила, что он смотрит на нее.

Эстер помнила, какие у него темные глаза – и это несмотря на светло-каштановые волосы, – но сейчас поразилась теплоте его взгляда. Она улыбнулась, нервно сглотнула и перевела взгляд на сцену. Надо делать вид, что ей интересно, что она, по крайней мере, знает, что там происходит. А мисс Лэттерли не имела ни малейшего представления об этом. Не могла даже отличить героя от негодяя, если они там присутствовали.

Когда наступил антракт, Эстер поняла, что чувствует себя до смешного неловко.

– Вам нравится? – спросил Рэтбоун, следуя за ней в фойе, где подавали закуски.

– Да, благодарю вас, – отвечала она, надеясь, что он не станет расспрашивать о сюжете.

– Вы сможете рассказать, что я пропустил, если призна́юсь, что не обращал внимания на пьесу и мысли мои носились неизвестно где? – негромко спросил он. – Чтобы я мог понять второй акт.

Эстер лихорадочно соображала. Надо сконцентрироваться на его словах, а не на том, что они могут значить! Не следует делать поспешных выводов и, возможно, смущать их обоих. Иначе она потеряет его дружбу. С ней будет покончено, даже если ни один из них в этом не признается, а это больно.

Эстер взглянула на Рэтбоуна с непринужденной улыбкой, но постаралась, чтобы та не получилась холодной или заученной.

– У вас новое дело, которое вас беспокоит?

Воспользуется он этой лазейкой или она угадала? Ему предоставлена такая возможность.

– Нет, – почти сразу отверг ее Оливер. – Полагаю, в каком-то смысле это имеет отношение к праву, но меня главным образом занимает не правовой аспект.

На этот раз она не смотрела на него.

– Правовой аспект чего?

– Того, что меня занимает.

Проводя ее через скопление зрителей, он положил ладонь ей на спину, и Эстер почувствовала, как по ее телу побежало тепло. Ощущение было успокаивающее и пугающе приятное. Почему оно ее пугает? Это же смешно!

Потому что к нему легко привыкнуть. Нежность и сладость ощущения чрезвычайно соблазнительны. Это все равно что выйти на солнце и понять, насколько ты замерзла…

– Эстер!

– Да?

– Наверное, это не самое подходящее место, но…

Не успел Оливер закончить то, что собирался сказать, как путь ему преградил дородный мужчина с седыми волосами и самого добродушного вида.

– Боже мой, Рэтбоун, ты словно в облаках витаешь, дружище! Клянусь, я видел, как ты прошел мимо полудюжины приятелей, словно и не подозревал об их существовании! Должен ли я отнести это на счет твоей очаровательной спутницы, или у тебя какой-то особо сложный случай? Похоже, из великого множества дел ты склонен выбирать чертовски трудные!

Рэтбоун захлопал глазами. Редко случались ситуации, в которых он так себя вел.

– Насчет моей спутницы, безусловно, – без колебаний ответил он. – Эстер, позвольте представить вам судью мистера Чарльза. А это мисс Эстер Лэттерли.

– Ага! – удовлетворенно произнес Чарльз. – Теперь я узнал вас, мэм. Вы – та самая замечательная леди, что нашла столь убедительные доказательства в деле фон Рюстов. В Крыму, не так ли? Невероятно! Как меняется мир. Не уверен, что мне это нравится, но, полагаю, тут ничего не поделаешь. Быть может, все к лучшему, а?

В другой обстановке она бы с вызовом спросила, что он имеет в виду. Ему не нравится, что у женщин появилась возможность сделать такой вклад в развитие общества, какой сделала Флоренс Найтингейл? Не нравится свобода женщин? Не нравится, как они используют знания и умения, наделяющие их властью, хотя бы временной? Подобное отношение приводило ее в ярость. Эстер считала его отжившим, слепым, основанным на мужском самомнении и невежестве. Оно было хуже, чем несправедливым; оно было опасным. Вот такой зашоренный идиотизм и вел к тому, что боевыми действиями в Крыму руководили неадекватные люди, а это стоило жизни бесчисленному множеству солдат.

Эстер уже набрала воздуху, чтобы броситься в атаку, когда вспомнила, что совсем рядом, касаясь ее локтя, стоит Рэтбоун, и выдохнула. Он страшно смутится, хотя, правду сказать, наполовину согласен с ней.

– Боюсь, мы все находимся в такой ситуации, сэр, – любезно сказала она.

– Многие вещи мне совершенно не нравятся, но я еще не нашел способ их изменить.

– Свалился как снег на голову, – сухо сказал Рэтбоун, когда они пожелали судье мистеру Чарльзу доброго вечера и отошли на несколько ярдов. – Вы вели себя с ним необычайно тактично! Я думал, вы призовете его к ответу за самонадеянные взгляды.

– Полагаете, это изменило бы его взгляды хоть на йоту? – спросила Эстер, выгибая бровь.

– Нет, моя дорогая, – ответил Оливер с улыбкой, делая усилие, чтобы не захохотать. – Но я впервые вижу, чтобы подобные соображения вас останавливали.

– Тогда, возможно, мир действительно меняется? – предположила она.

– Прошу вас, не позволяйте ему измениться слишком уж сильно, – попросил он с такой нежностью, что Эстер удивилась. – Я ценю уместный такт, но мне не хотелось бы, чтобы вы стали похожи на остальных. Вы мне действительно нравитесь такою, какая вы есть. – Легко коснулся ее руки. – Хотя временами это меня тревожит. Может, это хорошо – иногда чувствовать неуверенность? Чтобы не стать самодовольным?

– Я никогда не считала вас самодовольным.

– Нет, считали. Но, уверяю вас, если вы снова подумаете так, то ошибетесь. Я никогда в жизни не чувствовал такого беспокойства и такой неуверенности в себе.

Внезапно Эстер тоже ощутила неуверенность. Смутившись, она вдруг подумала о Монке.

Ей очень нравился Рэтбоун. Она высоко ценила его исключительные качества. Уильям был непостижим, упрям, а временами капризен и холоден. Но она не могла от него отвернуться. Сейчас ей не хотелось, чтобы Рэтбоун сказал что-нибудь, требующее ответа.

Ее сердце снова успокоилось. Эстер улыбнулась и коснулась ладонью его щеки.

– Тогда давайте забудем про вчера и завтра и просто оставим себе этот вечер, как островок дружбы и доверия, которые не подлежат сомнению. Я понятия не имею, о чем пьеса, но поскольку зрители постоянно смеются, полагаю, она достаточно остроумна.

Рэтбоун глубоко вздохнул и улыбнулся в ответ. На его лице вдруг выразилось облегчение. Склонив голову, он поцеловал руку, коснувшуюся его щеки.

– Значит, она мне очень понравится.

Когда на следующий день пришел доктор Уэйд, его сопровождала сестра, Эглантина, снова, как и ранее, выразившая Сильвестре сочувствие. Вела она себя с молчаливым пониманием, которое Эстер теперь оценила по достоинству. В первый раз ей показалось, что Эглантина просто не знает, что сказать. Присмотревшись, мисс Лэттерли пришла к выводу, что та осознает всю ненужность слов – они могли лишь умалить события, слишком трагичные для обыденной речи.

Когда подруги удалились в гостиную, Эстер взглянула на Корридена Уэйда. Он выглядел явно уставшим, по морщинкам вокруг рта и глаз угадывалось переутомление. В осанке отсутствовала прежняя энергичность.

– Могу я чем-нибудь помочь, доктор Уэйд? – озабоченно спросила Эстер. – Неужели я не в состоянии облегчить вашу ношу? Представляю себе, сколько у вас других пациентов, и в больнице, и по домам… – Она пыталась поймать его взгляд. – Когда вы в последний раз думали о себе?

Уэйд смотрел на нее, будто не понимал, о чем она говорит.

– Доктор Уэйд?

Он улыбнулся, и лицо его стало совсем другим. Уныние и озабоченность ушли, хотя усталость ничем нельзя было скрыть.

– Как вы великодушны, мисс Лэттерли, – тихо произнес он. – Приношу свои извинения за то, что мои ощущения столь очевидны. Это не то качество, которое вызывает мое восхищение. Призна́юсь, данный случай глубоко заботит меня. Как вы, без сомнения, заметили, мы с сестрой очень привязаны к этой семье. – В глазах его мелькнули боль и недовольство тем, что он выставил ее напоказ. – Я до сих пор не могу смириться с тем, что Лейтон… мистер Дафф… умер. Я знал его долгие годы. У нас было столько общего… Как ужасно, – он глубоко вздохнул, – что все это кончилось… вот так. Рис для меня гораздо больше, чем пациент. Я знаю… – Он слегка пожал плечами. – Знаю, что хороший доктор или хорошая медсестра не позволят себе личного отношения к тем, кого лечат. Это может отразиться на их суждениях о наилучших способах лечения. Симпатию, сострадание, моральную поддержку и любовь должны выражать родственники. От нас ждут профессиональных действий, а не эмоций. Мне это известно, как и любому человеку. И все же меня не может не трогать бедственное положение Риса.

– И меня тоже, – призналась Эстер. – Думаю, никто не ждет от нас равнодушия. Как можно не переживать, если все время ухаживаешь за больным или раненым?

С минуту врач пристально смотрел на нее.

– Вы замечательная женщина, мисс Лэттерли. И вы, конечно, правы. Я поднимусь и осмотрю Риса. Возможно, вы присоединитесь к леди, только…

– Только? – Эстер привыкла, что Уэйд осматривает Риса один, и не задавала лишних вопросов.

– Пожалуйста, не вселяйте в них напрасных надежд. Я не уверен, что процесс выздоровления идет так, как я надеялся. Наружные раны заживают, но у него словно не хватает энергии и желания выздоравливать. Я заметил лишь незначительное восстановление сил, и это меня беспокоит. Не могли бы вы подсказать мне, мисс Лэттерли, возможно, я что-то упустил?

– Нет… нет, к сожалению, не могу. Но мне тоже хотелось бы, чтобы Рис проявил желание побольше сидеть. Он все еще очень слаб, и даже пищи не съедает столько, сколько нужно, по моему мнению.

Доктор вздохнул.

– Похоже, мы слишком надеялись. Но будьте осторожны со словами, мисс Лэттерли, иначе мы ненамеренно причиним еще бо́льшую боль.

Склонив голову, он прошел мимо нее к лестнице, поднялся и исчез на верхней площадке.

Подойдя к двери в гостиную, Эстер постучалась. Ей не хотелось мешать уединенной беседе. Однако ее сразу пригласили войти и встретили вроде бы с неподдельной радостью.

– Входите же, мисс Лэттерли, – ласково говорила Эглантина. – Миссис Дафф рассказывала мне про письма от Амалии из Индии. Звучит невероятно красиво, невзирая на жару и болезни. Я подчас жалею, что никогда не увижу стольких вещей на свете. Конечно, мой брат так много путешествовал…

– Он ведь был хирургом на флоте, не так ли? – Эстер уселась в предложенное ей кресло. – Кое о чем он мне рассказывал.

Лицо Эглантины почти ничего не выражало. В ее воображении определенно не возникало картин опасностей, личной отваги, невыносимых условий и страданий, как у Эстер. Да и могли ли они у нее возникнуть? Эглантина Уэйд, похоже, никогда не переживала ничего страшнее и неприятнее, чем мелкое дорожное происшествие, случайный перелом или порезанный палец. Что могло ее огорчать? Скука, ощущение того, что жизнь проходит мимо, не затрагивая ее, понимание почти полной своей ненужности. Почти наверняка – одиночество, вероятно, неудавшийся роман, обретенная и утраченная любовь или всего лишь мечты о ней. Она была хорошенькой, даже очень, и, кажется, доброй. Но этого не хватало для того, чтобы понять такого человека, как Корриден Уэйд.

Эглантина избегала взгляда Эстер.

– Да, брат изредка вспоминает об этом. Он свято верит, что служба на флоте и жизнь на море воспитывают сильный характер. Говорит, это естественный способ очищения расы. По крайней мере, мне кажется, что он так говорил. – Похоже, ей было совсем неинтересно. Голос звучал безжизненно, без всякого подъема или волнения.

Сильвестра быстро взглянула на нее, будто уловив в ее словах какое-то чувство – быть может, одиночество.

– А вам бы хотелось отправиться в путешествие? – спросила Эстер, чтобы нарушить молчание.

– Иногда я думаю, что да, – медленно сказала Эглантина, будто принуждала себя из вежливости продолжать беседу. – Только не знаю куда. Фиделис… миссис Кинэстон… иногда заговаривает об этом. Но, конечно, это всего лишь мечты. Однако почитать приятно, не правда ли? Осмелюсь предположить, вы много читаете Рису?

Разговор продолжался еще почти час; касались то одной темы, то другой и ни в одну не углублялись.

Наконец вернулся доктор Уэйд – очень озабоченный, с глубокими морщинами на лице, словно совершенно выбившийся из сил. Закрыв дверь, он прошел через гостиную и остановился перед дамами.

Эглантина молча взяла Сильвестру за руку, а та вцепилась в нее так, что побелели костяшки пальцев.

– Мне очень жаль, дорогая, – тихо сказал Уэйд. – Должен предупредить вас, что выздоровление Риса продвигается не так успешно, как мне хотелось бы. Как вам, без сомнения, подтвердит мисс Лэттерли, наружные раны заживают неплохо. В них нет нагноений, и гангрена определенно не грозит. Но мы ничего не можем сказать о внутренних. Существуют повреждения органов, о которых мы никоим образом не можем узнать. Я ничего не могу сделать для него, кроме как прописать успокоительное, которое даст ему возможность как можно больше отдыхать, и мягкую пищу, которая не причинит боли, но будет питательной и легкоусвояемой.

Сильвестра потрясенно смотрела на него.

– Мы должны ждать и надеяться, – осторожно сказала Эглантина, переводя взгляд с Сильвестры на брата и назад. – Ему, по крайней мере, не хуже, и нужно испытывать благодарность уже за это.

Сильвестра попробовала улыбнуться, но безуспешно.

– Почему он не говорит? – с мольбой в голосе спросила она. – Вы сказали, у него нет повреждений, вызывающих потерю речи. Что с ним не так, Корриден? Почему он так ужасно изменился?

Уэйд заколебался. Взглянув на сестру, он втянул воздух, словно собираясь заговорить, но промолчал.

– Почему? – требовательно спросила Сильвестра, повышая голос.

– Я не знаю, – беспомощно ответил доктор. – Не знаю, и, моя дорогая, вы должны приготовиться к тому, что мы можем никогда не узнать этого! Возможно, он выздоровеет, если только полностью забудет о случившемся. Начнет жизнь с чистого листа. И, может быть, со временем так и произойдет… – Он повернулся к Эстер, вопросительно глядя на нее.

Та не знала, что сказать. Все смотрели на нее, ожидая, что она подаст какую-то надежду. Ей тоже хотелось бы этого, но если она их обнадежит и ошибется, то причинит еще большие страдания. Или сейчас значение имеет только одно – пережить сегодняшнюю ночь и завтрашний день? Шаг за шагом. Не надо пробовать одолеть весь путь одним мысленным скачком. Так можно и покалечиться.

– Это вполне возможно, – согласилась мисс Лэттерли. – Время и забвение исцеляют душу, а за нею выздоровеет и тело.

Сильвестра немного расслабилась, сморгнула слезы. К удивлению Эстер, даже Корридену Уэйду ее ответ, похоже, понравился.

– Да-да, – покивал он. – Думаю, это очень мудрая мысль, мисс Лэттерли. Конечно, вы ведь имели дело с тяжелоранеными, видевшими ужасные вещи. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь ему забыть.

Эстер встала.

– Мне нужно подняться к нему, посмотреть, не требуется ли помощь. Прошу извинить меня.

Все выразили согласие, и сиделка, попрощавшись, вышла из гостиной и поспешила через вестибюль к лестнице.

Рис, сжавшись, лежал на подушках; простыни были смяты, у двери стоял тазик с окровавленными бинтами, полуприкрытый тряпкой. Больной дрожал, хотя одеяла укрывали его до подбородка, а в камине жарко пылал огонь.

– Тебе переменить постель… – начала она.

Он уставился на нее взглядом, в котором горела такая ярость, что Эстер осеклась на середине фразы. Казалось, он в бешенстве и способен ударить ее, если она подойдет достаточно близко, а это могло навредить его сломанным рукам.

Что произошло? Или доктор Уэйд сказал Рису, насколько серьезно он болен?

Возможно, молодой человек внезапно осознал, что ему никогда, быть может, не станет лучше? Или за этой злостью скрывается боль, которую он больше не в силах терпеть? Ей приходилось видеть такую злость – и слишком часто.

Или доктор Уэйд осматривал его и был вынужден причинить ему физические страдания, чтобы повнимательнее изучить раны? Наверное, этот яростный взгляд и слезы на щеках вызваны невыносимой болью и стыдом за то, что не смог мужественно вытерпеть ее?

Чем же ему помочь?

Вероятно, меньше всего ему сейчас хотелось лишней суеты. Быть может, сбившаяся постель, несвежая и неудобная, простыни в пятнах крови были лучше, чем вмешательство постороннего человека, неспособного разделить его страдания.

– Если буду нужна, подай сигнал колокольчиком, – сказала Эстер, ища его взглядом, чтобы убедиться, что он у Риса под рукой. Колокольчика на месте не оказалось.

Эстер обвела комнату взглядом и увидела его на высоком комоде, у дальней стены. Скорее всего, доктор Уэйд убрал, чтобы не мешал инструментам или тазику. Она поставила колокольчик на место.

– И не важно, в какое время, – добавила она. – Я приду.

Рис уставился на нее. Обреченный на молчание, он все еще был в ярости.

Глаза его наполнились слезами, и Рис отвернулся.

Монк бодро шагал по Брик-лейн, склонив голову под порывами ветра, разгонявшего остатки тумана. Прежде чем продолжить расследование, ему нужно было увидеться с Видой Хопгуд. Она имела право знать об отказе Ранкорна привлечь к этому делу полицию – и это несмотря на целую кучу свидетельств об имевшей место серии преступлений, жестокость которых шла по нарастающей. Детектив все еще злился, вспоминая их встречу, тем более что отчасти понимал – Ранкорн был прав. На его месте Монк, скорее всего, принял бы такое же решение. И не из безразличия, а руководствуясь приоритетами. У Ранкорна слишком мало людей. В таких районах, как Севен-Дайлз, их возможности крайне ограничены.

Это обстоятельство служило легким предлогом для того, чтобы игнорировать таких людей, как Вида Хопгуд. Зачем посылать полицейских туда, где они не могут ничего изменить? Но это было несправедливо по отношению к бесчисленным жертвам.

От таких раздумий Уильям злился еще сильнее, но предпочитал их мыслям об Эстер, столь естественным для него и в то же время столь неприятным. Они напоминали ему постоянное желание заглянуть под повязку и посмотреть, заживает ли рана, дотронуться до места, где болит, в надежде на то, что она уже не беспокоит. А рана все болела… и он не учился на собственном опыте.

Свернув за угол, в Батчерс-Ярд, Монк сразу оказался в затишье. Булыжники обледенели, и он чуть не поскользнулся. Мимо прошел мужчина, несущий на плече что-то завернутое в мешковину – похоже, тушу. Было четверть пятого, уже смеркалось. Дни в конце января короткие.

Подойдя к двери Виды Хопгуд, Монк постучал. Он рассчитывал, что хозяйка будет дома. Это время сыщик счел подходящим для визита и уже предвкушал тепло камина и, если повезет, чашку горячего чая.

– Опять ты, – сказала она, увидев Монка. – Физиономия, как у фаянсового льва, значит, не узнал ничего полезного. Заходи уж. Нечего тепло выпускать! – Вида двинулась по коридору, предоставив ему самому запереть дверь.

Сняв пальто, он без приглашения уселся в гостиной перед камином, наклоняясь поближе к огню и потирая ладони. Вида заняла место напротив; глаза с ее красивого лица смотрели остро и выжидающе.

– Пришел погреться, потому что дома топить нечем, или по делу какому?

Монк уже привык к ее манерам.

– Вчера я выложил Ранкорну все, что у нас есть. Он согласен, что свидетельств преступлений хватает, но говорит, что не будет вмешивать полицию, потому что ни один суд не возбудит преследование, не говоря уже о приговоре. – Уильям посмотрел ей в лицо, ожидая увидеть боль и презрение.

Она глядела на Монка внимательно, стараясь понять его настроение. В глазах Виды сверкала какая-то смесь гнева, веселья и лукавства.

– Я так и знала, что ты пришел это сказать. Хочешь отказаться, за этим пришел? Вот так сразу?

– Нет. Если б я хотел отказаться, то так и сказал бы. Я думал, ты лучше меня знаешь.

На ее лице вдруг появилась удивленная улыбка.

– Ты ублюдок, Монк, но порой… если б ты не был сыщиком или я могла забыть об этом… а я не могу… ты мне почти нравишься.

Уильям рассмеялся.

– Я бы не посмел! – беззаботно воскликнул он. – Вдруг ты внезапно вспомнишь – и где я тогда буду?

– В постели, с заточкой в спине, – коротко ответила Вида, но взгляд ее оставался теплым, словно сама идея ей понравилась. Потом она собралась. – Так что ты собираешься сделать для этих бедняжек, которых изнасиловали? Если не отказываешься от дела, что нам остается? Ты собираешься найти этих ублюдков для нас?

– Я собираюсь найти, – медленно выговорил Монк, тщательно взвешивая каждое слово. – А вот назову тебе их или нет – это зависит от того, что ты собираешься делать дальше.

У нее потемнело лицо.

– Слушай, Монк…

– Нет, это ты слушай! – перебил он. – Я не намерен закончить показаниями в суде, где тебя будут судить за убийство, или сидеть рядом с тобой на скамье подсудимых в качестве сообщника. Ни одно жюри присяжных в Лондоне не поверит, будто я не знал, как ты распорядишься сведениями, собранными мною.

Сначала на ее лице отразилось смущение, потом презрение.

– Я позабочусь, чтобы тебя в это дело не вмешивали, – ехидно сказала Вида. – Тебе не нужно ничего бояться. Только сообщи, кто это, об остальном мы позаботимся. Никто даже не узнает, как мы их нашли.

– Они уже знают. – Монк проигнорировал ее сарказм и доводы.

– Я скажу им, что ты не справился, – она оскалилась. – Что мы сами их нашли. Репутация твоя пострадает, но от веревки я тебя спасу… думаю, это тебя устроит?

– Хватит торговаться, Вида. Когда я узнаю их имена, мы заключим соглашение, что с ними делать, и поступим по-моему, – или я ничего тебе не скажу.

– Значит, денежки завелись? – спросила миссис Хопгуд, поднимая брови. – Можешь позволить работать бесплатно, вот так сразу? Я этого не знала.

– Это не твое дело, Вида. – Уильям видел по ее лицу, что она не верит ему. – Быть может, некая богатая женщина заботится, чтобы я не голодал и не жил бездомным… – Монк говорил правду. С самого начала ему помогала Калландра Дэвьет; поможет и сейчас, хотя отношения у них не такие, о каких с его слов могла подумать Вида.

От удивления та широко раскрыла глаза, а потом расхохоталась – весело и безудержно.

– У тебя!.. – Она давилась смехом. – У тебя есть богатая женщина, которая тебя содержит! Подумать только! За всю свою жизнь ничего смешнее не слышала. – Но все это время Вида за ним наблюдала, и по ее глазам Монк понял, что она поверила.

– Вот таковы мои условия, Вида, – сказал он, улыбаясь. – Я намерен выяснить, кто они, потом мы обсудим, что делать, и от результатов наших переговоров будет зависеть остальное.

Поджав губы, миссис Хопгуд сверлила Монка взглядом, взвешивая его решимость, волю, проницательность.

Он отвечал ей твердым взглядом. Уильям не знал, что ей известно о нем и его прошлом, но чувствовал, что репутация у него в Севен-Дайлзе сложилась такая, что Виде приходится с ним считаться.

– Ладно, – сказала она наконец. – Я так понимаю, этих ублюдков ты упускать не намерен, иначе не согласился бы ловить их бесплатно. Поймать их ты хочешь не меньше, чем я. – Поднявшись, она шагнула к маленькому столику с выдвижным ящиком и достала из него две гинеи. – Это тебе. Больше не дам, Монк, пока не узнаешь что-то для нас полезное. Продолжай искать. И не думай, что раз у тебя богатая опекунша, то можно околачиваться в моей лучшей комнате половину вечера. – Но произнесла она эти слова с улыбкой.

Монк поблагодарил и ушел. Глубоко засунув руки в карманы, он медленно шагал по улице. Чем дольше детектив занимался расследованием, тем больше ему казалось, что виноват Рис Дафф. Он не сказал Виде Хопгуд одну подмеченную им вещь: судя по тому, что ему удалось установить, нападения на женщин прекратились после несчастного случая с Рисом. Начинались они постепенно, с мелких издевательств, и становились все более жестокими, пока наконец не стали представлять угрозу для жизни. А потом вдруг внезапно прекратились. Последнее произошло десять дней назад.

Перейдя открытую площадку, он вошел в переулок на дальней стороне, миновал мужчину, продававшего шнурки, и старуху с ковровым саквояжем.

Почему десять дней? Это дольше, чем между всеми нападениями. Что удерживает их от преступления на протяжении этого промежутка времени? Может, он просмотрел какую-то жертву? Чтобы почерк сохранился, должны были произойти по меньшей мере еще два нападения.

Возможно, в других районах? Риса нашли в Сент-Джайлзе. Вероятно, они с друзьями меняли районы; может, посчитали, что в Севен-Дайлзе стало слишком опасно? Такое объяснение подходило к тому, что уже удалось узнать. Но его нужно проверить.

Развернувшись, Монк снова направился на запад, пока не оказался на оживленной улице, где поймал кэб. Ехать было недалеко. Он мог бы за полчаса дойти туда пешком, но его вдруг охватило нетерпение.

Уильям вышел сразу за церковью Святого Джайлза и направился к первому же освещенному постоялому двору, какой увидел. Войдя, уселся за один из столов, и через несколько минут ему принесли кружку крепкого портера. Вокруг кипела жизнь – шум, давка, крики, смех; посетители, некоторые уже покачиваясь, протискивались мимо друг друга, громко здоровались, дружески переговаривались; слышались обрывки сплетен, новостей, даже деловые разговоры. Здесь сидели торговцы краденым, карманники, фальшивомонетчики, высматривающие вероятных клиентов, картежники, шулеры, сутенеры.

Монк наблюдал за ними с нарастающим чувством узнавания – он словно уже бывал здесь или в десятке мест, похожих на это. Помнил эту кривовато висящую лампу, бросающую неяркие отсветы на бронзовый поручень стойки бара. В глубине помещения виднелся ряд крючков, на которые посетители вешали свои кружки.

Маленький человек с усохшей рукой взглянул на Монка, кивнул своему спутнику; они оба подняли воротники и вышли наружу, на холод.

Оглушительно хохотала женщина, на какого-то мужчину напала икота. На стул напротив Монка уселся светловолосый человек и заговорил с шотландским акцентом:

– У нас здесь для тебя ничего нет, мистер Монк. Скажи мне, зачем пришел, и я узнаю, что нужно, но сам понимаешь, мне не хочется, чтобы ты сидел в моем заведении и пил эль. Да, тут все воруют понемногу, но мы люди маленькие, не стоим внимания такого человека, как ты.

– Убийство моего внимания стоит, Джейми, – очень спокойно ответил Монк. – А также изнасилование и избиение женщин.

– Если ты о тех двоих, что нашли на Уотер-лейн, то тут никто не знает, чьих этот рук дело. Молодой полицейский всех расспрашивал, только время терял, бедняга. И констебль Шоттс, который тут родился и вырос, как тебе известно. Но ты-то здесь зачем? – Крупное лицо его выглядело настороженным; кривой нос, сломанный много лет назад, и широко расставленные голубые глаза выдавали бывалого и вместе с тем умного человека. – И при чем тут изнасилование?

– Не знаю, – сказал Монк, отпивая портера. – За последний месяц-два тут не насиловали женщин? Я имею в виду обычных женщин, которые работают на фабриках и время от времени, когда приходится туго, идут на улицу.

– И что? Какое тебе дело, если идут? Полиции наплевать. Хотя я слыхал, что ты больше не в полиции… – На его лице мелькнула плутовская улыбка; он открыл рот, словно собирался захохотать, но не издал ни звука.

– Правильно слыхал, – подтвердил Монк.

Он определенно знал этого человека. И имя его назвал, не задумываясь. Джейми… Остальное ускользало от него, но они хорошо знали друг друга – слишком хорошо, раз так разговаривали. Они заключили вынужденное перемирие, отложили естественную вражду из-за общего интереса; в поведении Джейми сквозило едва заметное уважение, не свободное от страха. Джейми Макферсон, буян и дебошир, обладал горячим нравом, не прощал обид и презирал трусость и жалость к себе. Но он был верен своим и слишком умен, чтобы нанести удар без причины или действовать против собственных интересов.

Сейчас он ухмылялся, глаза его блестели.

– Вышибли тебя, э? Ранкорн? Тебе следовало это предвидеть, приятель. Долго он ждал, чтобы прикрыть себе зад…

Монк почувствовал, как по телу пробежала холодная дрожь. Джейми знал не только его, он знал и Ранкорна; он больше Монка знал, что пролегло между ними. Болтовня и смех шумели вокруг Уильяма, как морские волны, а он оставался на острове своего молчания – не принятый ими, отринутый, одинокий. Они знали, а он – нет.

– Да, – сказал Монк, не придумав, что еще сказать. Он перестал контролировать разговор, хотя не привык и не собирался этого делать. – На данный момент.

– Этот человек не должен думать, что его можно больше не бояться и не уважать.

Улыбка Макферсона стала шире.

– Слушай, это его участок. Ему не понравится, что ты лезешь в его дела.

– Оно ему неинтересно, – быстро ответил Монк. – Я ищу насильников, а не убийцу.

– А это не одни и те же?

– Нет… Я так не думаю… По крайней мере, за исключением одного.

– Темнишь, приятель, – едко произнес Макферсон. – Не надо принимать меня за дурака. Будь со мною прям, и я, возможно, помогу тебе.

Монк решил говорить начистоту.

– Одна женщина из Севен-Дайлза наняла меня найти тех, кто насилует и избивает фабричных женщин в их районе. Я уже отследил события трех недель, и чем больше узнаю́, тем больше думаю, что это может быть связано с вашим убийством.

– Ты только что сказал, что это разные люди! – Макферсон сощурил голубые глаза, но продолжал внимательно слушать. Монк ему мог не нравиться, но он уважал его за ум.

– Думаю, избитый молодой человек, который выжил, может оказаться одним из насильников, – объяснил Монк. – Погибший мужчина – его отец…

– Мы всё это знаем…

– Который последовал за ним, узнав или догадавшись, чем тот занимается, и угодил в драку, и ему-то больше всего и досталось.

Макферсон поджал губы.

– Что говорит этот молодой человек?

– Ничего не говорит. Он не может разговаривать.

– Вот как? Почему это? – недоверчиво спросил Макферсон.

– Шок. Это правда. Я знаю медсестру, которая за ним ухаживает. – Несмотря на все усилия, Уильям так живо представил себе Эстер, словно она сидела рядом с ними. Он понимал: ей не понравилось бы то, что он сейчас делает, и она принялась бы отчаянно защищать своего пациента. Но сумела бы понять и то, почему он не в состоянии сторониться правды, если есть способы выявить ее. Если б не Рис, она стремилась бы узнать истину не меньше Монка.

Макферсон внимательно разглядывал его.

– Так чего ты от меня хочешь?

– После убийства нападения и изнасилования в Севен-Дайлзе прекратились, – пояснил Монк. – Или несколько раньше убийства… Мне нужно знать, не переместились ли они в Сент-Джайлз.

– Не слыхал, – ответил Макферсон, наморщив лоб. – Но о таких вещах народ так просто не болтает. Тебе придется постараться, а не просто зайти сюда и спросить.

– Я это понимаю. Но небольшое сотрудничество сберегло бы время. По борделям ходить большого смысла нет; жертвы – не профессиональные проститутки, а просто женщины, время от времени нуждающиеся в дополнительном заработке.

Макферсон выпятил губу, глаза его загорелись злостью.

– Никакой защиты, – гневно сказал он. – Легкая добыча. Если б мы узнали, кто это, и они еще раз заявились в Сент-Джайлз, это была бы их последняя прогулка. Домой они не вернулись бы, это я обещаю.

– Ты был бы не первый в очереди, – сухо ответил Монк. – Но перед тем, как что-то с ними сделать, мы должны их найти.

Оскалив зубы, Макферсон смотрел на сыщика с мрачной улыбкой.

– Я тебя знаю, Монк. Может, ты и жестокий ублюдок, но ты стреляный воробей, чтобы спровоцировать расправу, которая выведет на тебя. Таким, как я, ты не скажешь, что узнал.

Уильям улыбнулся в ответ, хотя меньше всего ему сейчас хотелось улыбаться. Всякий раз, заговаривая, Макферсон добавлял новых темных пятен в прошлое Монка. Неужели про него действительно думали, что он способен одобрить убийство, любое убийство, лишь бы оно не привело к нему? Может ли это быть правдой?

– Я не собираюсь предоставлять тебе или Виде Хопгуд возможности самим отомстить за эти нападения, – холодно произнес Монк. – Если их не накажет закон, есть другие способы. Эти люди – не клерки и не мелкие торговцы, которым нечего терять. Они богаты и занимают видное место в обществе. Гораздо эффективнее позаботиться об их банкротстве. Это будет медленнее, болезненнее и совершенно законно.

Макферсон внимательно смотрел на него.

– Пусть их накажут свои, – продолжал детектив. – У них это прекрасно получается… поверь мне. Они превратили это в искусство.

Макферсон скривился.

– Ты не изменился, Монк. Тебя нельзя недооценивать. Ты – злобный дьявол. Перечить я тебе не буду. Я пробовал предупредить Ранкорна насчет тебя, но он оказался слепцом и не захотел слушать. Надо бы ему сейчас подсказать, чтобы поберег задницу, да толку от этого не будет. Ты выберешь момент и прищучишь его, так или иначе.

Уильям похолодел. Макферсон был крепкий орешек, но считал его жестче и безжалостнее себя. Он уже видел в Ранкорне жертву, хотя не имел представления обо всей картине. Он не знал об амбициях Ранкорна, о его моральной неустойчивости в тех случаях, когда определенное решение угрожает его карьере, о том, как он подлаживается и изворачивается, чтобы угодить власть имущим. Он не знал об узости его мышления, убожестве воображения, исключительной трусости и подлости души!

Но всей картины не представлял себе раньше и сам Монк.

Однако самой страшной мыслью, испугавшей его до глубины души, была следующая: а не несет ли он, Монк, ответственность за то, во что превратился Ранкорн? Не сотворил ли он в прошлом чего-то, изуродовавшего душу Ранкорна и сделавшего его таким?

Ему не хотелось бы узнать про это, хотя, наверное, придется. Домыслы станут терзать его, пока не узнает. А сейчас будет полезнее, чтобы Макферсон утвердился во мнении, что Монк безжалостен и не прощает обид.

– К кому мне обратиться? – спросил Уильям. – Кто знает, что делается в Сент-Джайлзе?

Макферсон на время задумался.

– Вилли Снайт, во-первых, – сказал он наконец. – И старая Берта, во-вторых. Но они не станут с тобой разговаривать, если кто-то не отведет тебя к ним и не поручится за тебя.

– Я так и думал, – отозвался Монк. – Идем со мной.

– Я? – возмутился Макферсон. – Бросить заведение? А кто за ним присмотрит, пока я буду ходить по твоим делам?

Сыщик достал из кармана одну из гиней Виды и выложил ее на стол.

Макферсон крякнул.

– Ты отчаянный, – сухо сказал он. – Но почему? Ну что тебе, если нескольких несчастных женщин изнасиловали и поколотили? Только не говори, что они для тебя что-то значат… – Он внимательнее присмотрелся к Монку. – Здесь что-то еще. Эти ублюдки как-то перешли тебе дорогу? Угадал? Или это имеет отношение к Ранкорну и полиции? Пытаешься им доказать, что ли?

– Я тебе уже сказал, – язвительно произнес Монк. – Это не дело полиции.

– Ты прав, – признал Макферсон. – Они не станут им заниматься. Ранкорн не из тех, кто рискует собой. Всегда внимателен, всегда настороже… Не то что ты! – Он коротко хохотнул, потом поднялся на ноги. – Тогда ладно. Идем, я отведу тебя к Вилли.

Монк быстро пошел за ним.

Укутавшись в теплую одежду, Макферсон повел его в глубь Сент-Джайлза, в старый квартал, столетием ранее известный как «Святая земля». Ходил он не улицами и переулками, как Ивэн, а узкими межеулками, иногда не больше ярда шириной. В них подчас стояла полная темнота. Под ногами хлюпало, постоянно слышался звук капели со свесов крыш и желобов, шуршание и попискивание крыс, цокот их когтистых лапок по булыжникам, потрескивание гнилой древесины. Несколько раз Макферсон останавливался, и Монк в темноте налетал на его спину.

Наконец они очутились во дворе, озаренном желтым светом единственной газовой лампы; после блужданий в потемках он показался ослепительным. Свет падал на почерневшие брусовые каркасы домов, отражался от кирпичных и оштукатуренных стен.

Макферсон оглянулся, будто проверяя, здесь ли еще сыщик, затем пересек двор и по каменному лестничному маршу спустился в подвал. Здесь в свете сальной свечи, чадившей в половинке старой бутылки, они различили вход в туннель, в который Макферсон не раздумывая нырнул.

Монк следовал за ним. Ему вспомнилось острое чувство опасности, от которого внутренности закручиваются узлом, а по коже бегут мурашки, о внезапной боли и последующем беспамятстве. Он знал, откуда это. Оно пришло из прошлого, которого он боялся, из тех дней, когда они с Ранкорном преследовали преступников в таких местах, как это. Тогда их объединяло чувство товарищества. Монк точно знал, что тогда не испытывал к нему никакой неприязни. Он шел впереди, ни секунды не сомневаясь, что Ранкорн прикроет ему спину. Такое доверие выстраивается на основании опыта, оно проверяется годами.

Теперь он шел за Джейми Макферсоном. Монк не мог видеть его, но ясно представлял широкие плечи и слегка развязную, несколько раскачивающуюся походку, словно в молодости тот ходил в море. Джейми обладал проворством боксера, а кулаки всегда держал наготове. Выглядел он лет на пятьдесят пять, и рыжеватые волосы начали редеть.

Сколько же лет прошло с тех пор, как они с Ранкорном блуждали тут вместе? Лет двадцать? Значит, тогда Монк был двадцатилетний, молодой и горячий, наверное, еще злой после той несправедливости, что постигла его друга и наставника, и очень честолюбивый, стремящийся к власти, которая позволит ему исправить ошибки. Эстер сказала бы, что он был самонадеян, претендуя на такое место в правоохранительных органах, на которое не имел права и квалификации.

Он ни за что бы с ней не согласился, но сейчас поморщился, потому что она сказала бы правду.

Из темноты донесся голос Макферсона, предупредивший о ступеньке, и Монк тут же чуть не упал через нее. Они снова поднялись наверх и попали в другой подвал, на этот раз с освещенной дверью в дальней стене, за которой оказалась комната с еще одной дверью.

Макферсон сильно стукнул в нее раз, потом еще четыре, и дверь открыл человек. Волосы на его голове стояли дыбом, лицо лучилось лукавой улыбкой, а на поднятой руке не хватало среднего пальца.

– Будь я проклят, если это снова не Монк, – весело сказал он. – Я думал, ты помер… Ты что тут делаешь?

– Расследует изнасилования в Севен-Дайлзе. – Макферсон опередил Монка с ответом.

Вилли Снайт вытаращил на шотландца свои карие глаза.

– А разве полиции на это не плевать? Я вам не верю. У тебя что, мозги размякли, Мак? Ты что, забыл, кто это?

– Он больше не в полиции, – объяснил Макферсон, закрывая за собою дверь и проходя дальше в подвал. – Ранкорн, похоже, отомстил и вышиб его. Он теперь сам по себе. И мне самому хотелось бы знать, кто этим занимается, потому что это не местные, а какие-то щеголи с запада, вот какие дела.

– Ну, это просто ни в какие ворота не лезет! Как говорится, чем дольше живешь, тем больше удивляешься… Значит, Монк в каком-то смысле работает на нас! И я дожил до такого дня! – Он довольно рассмеялся. – Так чего вы от меня хотите? Мне неизвестно, кто это сделал, иначе б я сам с ними разобрался.

– Я хотел бы знать, не случалось ли здесь за последние три недели избиений или изнасилований фабричных женщин, – сразу же сообщил Уильям. – Или за пару недель.

– Нет… – медленно произнес Снайт. – Насколько я знаю, нет. Чем это тебе поможет?

– Не поможет, – согласился Монк. – Я не это рассчитывал от тебя услышать.

Он тут же осознал, что это неправда. Слова Снайта означали ответ, но не такой, какого Монку хотелось бы. Его не волновал Рис Дафф, но он понимал, как больно было бы Эстер услышать это. Впрочем, это не имеет значения. В расчет принимается только истина. Если Рис Дафф виновен, то это один из самых бездушных и жестоких людей, с которыми сталкивался Монк. Он дошел до такого нравственного падения, что оправдать его невозможно. Со временем Рис мог поправиться и предстать перед судом, но, что сейчас было важнее, оставались еще его подельники.

Вина лежала не только на Рисе. Те, что бесчинствовали с ним, находились на воле – и, скорее всего, не утратили склонности к насилию и жестокости. Даже если участь Риса их временно напугала, это ненадолго. Такой закоренелый садизм не проходит в результате единичного потрясения, даже достаточно жестокого. Потребность причинять боль снова возьмет верх, потребует удовлетворения.

Снайт наблюдал за Монком с растущим интересом.

– Ты изменился, – заметил он, кивая. – Не знаю, нравится мне это или нет. Может, нравится… Исчезли эти крайности. Ты больше не такой злой. Ты доставлял нам чертовски много неприятностей. Больше, чем Ранкорн, бедняга. У него никогда не было твоего чутья. И он верил, что у тебя нюх на правду… Похоже, ты его подрастерял?

– Сложные истины дольше доходят, – угрюмо сказал Монк. – И все мы изменились. Тебе не надо недооценивать Ранкорна. Он тоже упорен, просто у него свои приоритеты, только и всего.

Снайт ухмыльнулся.

– Я знаю, тот ждет своего шанса, тогда как ты… ты как собака с костью. Никогда не выпускаешь. Отруби тебе голову, ты все равно челюсти не разожмешь! Чертов ублюдок, вот ты кто… Однако никто тебе дважды не перечил, даже свои.

– Ты уже это говорил, – бросил Монк, раздраженный собственным неведением. – Я что, сделал Ранкорну что-то такое, чего он не ожидал? – Вопрос он сформулировал в агрессивной манере, словно знал ответ, но внутри у него все сжалось, пока он смотрел в освещенное газовой лампой лицо Снайта и ждал, что тот скажет.

Казалось, прошла целая вечность. Монк чувствовал, как текут секунды, и слышал, как бьется его сердце.

Макферсон откашлялся, прочищая горло.

Снайт смотрел на сыщика; его круглые карие глаза подернулись тенью, лицо слегка скривилось. Еще до того, как он заговорил, Уильям знал, что услышит что-то пугающее.

– Я так полагаю, что да. Одно дело – враг явный, и совсем другое – скрытый. Я не знаю, что ты ему сделал, но это просто сломало его, он от тебя этого не ожидал. Ты меня кое-чему научил. После этого случая я всегда оценивал тебя серьезно. Ты – чертов ублюдок, и в этом вся правда… – Он вздохнул. – Но если ты ищешь ту свинью, что обижала женщин в Севен-Дайлзе, я тебе помогу. Тут и гадать не нужно, иди к Крошке Минни. Старая Берта ничего не знает. Разыщи Крошку Минни и скажи, что пришел от меня.

– Она мне не поверит, – возразил Монк.

– Поверит, потому что, если я не расскажу тебе, как ее найти, будешь бродить по трущобам весь остаток жизни!

– Это правда, так и есть, – согласился Макферсон.

– Так скажи, – отозвался сыщик.

Снайт покачал головой.

– Неужели ты ничего не боишься, Монк? Неужели тебе в голову не приходит, что мы могли бы перерезать тебе горло и бросить в выгребную яму, хотя бы за старое?

Уильям ухмыльнулся в ответ.

– Несколько раз приходило, и если вы так и сделаете, я не сумею вас остановить. Я слишком углубился в Сент-Джайлз, чтобы звать на помощь в надежде, что кто-то придет. Но ты деловой человек… по крайней мере, Макферсон такой. Вы хотите того же, чего и я. Вам придется подождать, пока я все узнаю, прежде чем что-то со мною сделать.

– Временами ты мне нравишься, – сказал Снайт, удивляясь самому себе. – Одно я про тебя могу сказать: ты никогда не лицемерил. Бедняге Ранкорну из-за этого сильно доставалось.

– Благодарю, – с сарказмом ответил Монк. – Итак, Крошка Минни?

Следующий час он провел в нелегких поисках и трижды сбивался с пути, пока наконец через подворотню в переулке не проник на кирпичный завод и не поднялся по задней лестнице в анфиладу комнат; последняя из них представляла собой помещение, в котором было жарко и нечем дышать, зато там на куче подушек сидела Крошка Минни, сморщенная старуха с беззубой улыбкой, и скрюченными пальцами без устали стучала костяными спицами – она вязала что-то вроде носка, даже не глядя на свое рукоделие.

– Значит, все-таки пришел, – с сухим смешком заметила она. – Я думала, ты заблудился. Хочешь узнать про изнасилования, так?

Монк предполагал, что ее предупредят до его прихода.

– Да.

– Было два раза. Скверно, так скверно, что про это никто и говорить не хочет.

– Я не понимаю. Если все так скверно, то тем больше причин сделать что-нибудь, предупредить народ, держаться вместе… хоть что-нибудь…

Она покачала головой, не переставая работать спицами.

– Тебя побили, ты пошел и рассказал людям. В этом нет ничего личного. А когда тебя насилуют, это другое дело.

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю. – Голос ее звучал удовлетворенно. Потом он вдруг отвердел, а глаза стали жестокими. – Поймай этих ублюдков! Отдай их нам, и мы их четвертуем, как в старину. Мне дедушка рассказывал. Вздерните их, или, клянусь вратами ада, мы сами это сделаем!

– Могу я поговорить с женщинами, которых изнасиловали?

– Что ты можешь? – недоверчиво переспросила Минни.

– С женщинами я могу поговорить? – повторил Монк.

Она выругалась себе под нос.

– Мне нужно расспросить их о мужчинах. Я должен быть уверен, что это те самые. Они могли что-то запомнить – лица, голоса, даже имена, ткань на ощупь, что угодно…

– Это те самые мужчины, – с абсолютной уверенностью заявила старуха. – Их трое. Один – высокий, другой – плотный, а третий – тощий такой.

Монк постарался, чтобы в его голосе не зазвучали победные нотки.

– Какого они возраста?

– Возраста? Я не знаю. А ты разве не знаешь?

– Думаю, что знаю. Когда произошли эти нападения?

– Чего?

– До или после убийства на Уотер-лейн?

Она смотрела на Монка, слегка наклонив голову набок, как старый вылинявший воробей.

– До, конечно. С тех пор ничего не было. И теперь не будет, наверное?

– Нет, думаю, не будет.

– Значит, это его убили? – удовлетворенно спросила она.

– Одного из них. – Монк не стал исправлять ее ошибку. – Мне нужны двое других.

Минни улыбнулась беззубым ртом.

– Тебе и еще кое-кому.

– Когда это произошло, только точно? Я должен знать. Мне нужно переговорить с людьми, которые могли видеть, как они приезжали или уезжали; с людьми с улиц – торговцами, нищими, особенно с извозчиками, привозившими их или, может, развозившими по домам…

– Зачем? – Она искренне удивилась, это читалось у нее на лице. – Ты же знаешь, кто они, разве нет?

– Думаю, что знаю, но мне нужно доказать это…

– Зачем? – снова спросила старуха. – Если думаешь, что закон этим займется, ты дурак! А ты не дурак, даже твой злейший враг это скажет. Может, в чем другом…

– Ты хочешь, чтобы их поймали? – спросил Монк. – Думаешь, после того, что случилось с одним из них, они вернутся в Сент-Джайлз, чтобы их зарезали или бросили в какую-нибудь навозную кучу? Следующий раз это может произойти в Лаймхаусе, или на Дэвилс-Эйкр, или на Блюгейт-Филдз. Если мы хотим правосудия, то оно должно состояться на их территории и не такими способами, как у вас. А это предполагает свидетельства, доказательства – не для суда, которому, как ты говоришь, все равно, а для общества, которому не все равно.

– Ты это о проститутках, которых насилуют и колотят? – вопросила старуха высоким скрипучим голосом. – Ты растерял все мозги, Монк! Это наконец с тобой случилось.

– Леди из общества знают, что их мужья ездят к проституткам, – принялся терпеливо объяснять Уильям. – Но им не нравится, когда другие узнают про это. И им определенно не захочется выдавать своих дочек за молодых людей, часто посещающих такие места, как Сент-Джайлз, и снимающих гулящих женщин, которые могут быть больны, и обращающихся с ними крайне жестоко. То, что общество знает, и то, что оно одобряет, – это очень разные вещи. Бывают случаи, на которые смотрят сквозь пальцы, но если они становятся общеизвестны, их нельзя ни простить, ни забыть. – Он посмотрел в ее морщинистое лицо. – Ты сохранишь верность своим. Это ты понимаешь. Ты не предашь свой клан ради кого-то еще. И они тоже. Эти молодые люди подвели своих, им не будет прощения.

– Ты их поймаешь, Монк, – медленно сказала старуха, и в первый раз спицы замерли в ее пальцах. – Ты умный малый. Ты поймаешь их для нас. Мы тебя не забудем.

– Где именно в Сент-Джайлзе произошли эти два случая?

– Первый раз на Фишерс-уок, второй – на Эллисит-ярд.

– Время?

– Оба сразу после полуночи.

– Даты?

– За три ночи до убийства на Уотер-лейн и в ночь перед сочельником.

– Спасибо, Минни. Ты мне очень помогла. Уверена, что не назовешь имена? Тогда я смог бы поговорить с самими жертвами.

– Не назову.

На следующий день Монк отправился к Ивэну и после недолгих уговоров заполучил копии с портретов Риса Даффа и его отца.

Уильям с любопытством разглядывал рисунки. Он видел их впервые и прежде представлял себе этих людей другими. У Лейтона Даффа оказались выразительные черты, крупный широкий нос, ясные глаза, серые или голубые в зависимости от игры света, и все признаки умного человека. Рис выглядел совершенно иначе, и его лицо вызвало у Монка чувство беспокойства. Лицо мечтателя. Темные глаза, брови вразлет, правильный, слегка удлиненный нос и чувственный, даже беззащитный очерк рта.

Но это был всего-навсего рисунок, сделанный, вероятно, после инцидента, и рукой художника могло водить чувство жалости.

Детектив сунул их в карман, поблагодарил Ивэна и под моросящим дождем снова двинулся в Сент-Джайлз.

На Фишерс-уок он принялся расспрашивать торговцев, разносчиков, попрошаек – всех, кто соглашался ему ответить, – не знают ли они мужчин с рисунков.

Прошло совсем немного времени, и нашелся человек, опознавший Риса.

– Да, – сказал он, сдвинув картуз и пальцем почесывая голову. – Да, я видел, как он тут болтался, раз или два, может, больше. Высокий, да? Симпатичный джент. Говорит правильно, как эти, с запада. Но одет просто. Я еще подумал, что он на мели.

– Одет просто? – быстро переспросил Монк. – Что именно ты имеешь в виду? – Возможно, это не Рис, а кто-то похожий на него?

– Ну, не как джент, – пояснил мужчина, разглядывая Монка, словно сомневался в его умственных способностях. – Я знаю, как выглядят дженты. Одежа на нем была так себе, ничего особенного – ни меха на воротнике, ни высокой шляпы, ни трости. Если подумать, шляпы вообще не было.

– Но это он? Ты уверен?

– Конечно, уверен! Думаешь, я не понимаю, что вижу, или думаешь, что я лжец, э?

– Думаю, важно то, что ты уверен, – терпеливо пояснил Монк. – На этой ниточке может висеть чья-то жизнь.

Мужчина оглушительно захохотал, хватая воздух ртом и сотрясаясь от безудержного веселья.

– Вот это предупредил! Я раньше не слыхал, что ты остряк. Слышал, что умен и не нужно переходить тебе дорогу… Это значит – ублюдок, но бо́льшую часть времени честный, однако же способный подсунуть человеку веревку достаточной длины, чтобы понаблюдать, как тот повесится. Можешь подстроить ловушку, если сделать тебе что-то не так.

Монк ощутил, как его охватывает холод, пробирая до костей.

– Я хотел сказать, зависеть, а не висеть.

– Ладно, если ты не собираешься повесить тех ублюдков, которые насиловали женщин в Севен-Дайлзе, то зачем они тебе? Хочешь их отмазать, потому что они дженты? Это на тебя не похоже. Я никогда не слыхал, даже от твоего злейшего врага, чтобы ты кого-нибудь боялся или любил.

– Ну, есть одна задумка. Я не собираюсь их вешать, потому что не могу. Хотя был бы счастлив это сделать. – Монк не испытывал уверенности, что говорит правду. Слово «счастлив» не совсем подходило, хотя определенно нравилось ему. Оно не понравилось бы Эстер, но сейчас это не имело значения… почти не имело.

– Это он, – говорил мужчина, слегка дрожа. – Я видел его здесь три, может, четыре раза. Всегда по ночам.

– Одного или с другими?

– Дважды с другими. Один раз одного.

– Кто они были? Опиши их. Ты его видел с женщинами? Что это за женщины?

– Не гони! Не гони! Один раз с ним пришел мужчина постарше, плотный такой, одет очень хорошо, как джент. Он здорово разозлился, кричал на него…

– Кто на кого кричал? – перебил Монк.

– Они друг на друга кричали, конечно.

Монк достал портрет Лейтона Даффа.

– Этот? Он мог быть этим мужчиной?

Собеседник несколько минут рассматривал рисунок, потом покачал головой.

– Не знаю. Я так не думаю. А что? Он кто?

– Неважно. Ты его когда-нибудь видел, того, что постарше?

– Насколько помню, нет. Я с такими не часто встречаюсь.

– А в другой раз? Кто тогда был с этим молодым человеком?

– Женщина. Юная, наверное, лет шестнадцати. Они вместе пошли в переулок. Не знаю, что там делали, но догадываюсь.

– Благодарю. Полагаю, имени или где ее искать не знаешь?

– Похожа на Фанни Уотермен, но это не наверняка.

Монку с трудом верилось в удачу. Он постарался не выдать волнения голосом.

– Где я могу ее найти?

– Блэк-Хорс-ярд.

Монк не стал спрашивать номер дома. Нужно отправляться туда и на месте выяснить. Заплатив мужчине полкроны – щедрая награда, о которой, как опасался сыщик, он позже пожалеет, – он двинулся в сторону Блэк-Хорс-ярд.

Ему потребовалось два часа, чтобы разыскать Фанни Уотермен, и ответы девушки его совершенно озадачили. Она без малейших колебаний опознала Риса.

– Да. И что?

– Когда?

– Не знаю. Встречались раза три или четыре. Тебе-то что? – Девушка была хрупкая, худенькая, некрасивая, но за ее воинственностью угадывались ум и чувство юмора, и в других обстоятельствах в ней можно было бы разглядеть некий шарм. Она определенно за словом в карман не лезла, а в ее походке и посадке головы проглядывало нахальство. И никакого чувства жалости к себе Монк в ней не заметил. Казалось, она заинтересовалась им не меньше, чем он ею. – А зачем ты хочешь знать, а? Какое тебе дело? Если он нарушил закон, я его не продам.

– Он тебя не обидел?

– Обидел, меня? Да что с тобой такое? Конечно, нет! Зачем ему это делать?

– Он тебе заплатил?

– А зачем тебе знать? – Фанни склонила голову набок, разглядывая Монка большими темно-карими глазами. – Любишь подсматривать за парнями, что ли? – В ее голосе послышалась брезгливость. – Сразу видно!

– Нет, не люблю, – язвительно сказал Уильям. – В Севен-Дайлзе многих женщин изнасиловали и избили, и тут нескольких. Я ищу тех, кто это сделал.

– О боже! – в ужасе вымолвила она. – Нет, меня никто не обижал. Он честно заплатил, сколько положено.

– Когда это было? Пожалуйста, постарайся вспомнить.

Фанни на секунду задумалась.

– До Рождества или после? – подсказал Монк. – Или на Новый год?

– Где-то между, – внезапно вспомнив, ответила девушка. – А потом после Нового года снова пришел… Зачем? Ты мне можешь сказать, зачем? Ты ведь не думаешь, что это он?

– А ты как считаешь?

– Никогда! – Она склонила голову в другую сторону. – Или он? Честно?

– Когда ты видела его в последний раз?

– Не знаю… После того как этих парней отделали на Уотер-лейн, я его две недели не видела. Там полно полицейских. Плохо для бизнеса.

Монк достал портрет Лейтона Даффа.

– Ты когда-нибудь видела этого мужчину?

Фанни посмотрела на рисунок.

– Нет.

– Уверена?

– Да. Никогда не видела. Он кто? Это тот парень, которого забили до смерти?

– Да.

– Ну, я видела Риса – так его зовут – с другими джентами, но этого мужчины с ними не было. Они все молодые, как он. Один по-настоящему красивый. Зовет себя то ли «Король», то ли «Принц», что-то вроде этого. А другой – Артур.

– Может, Дьюк? – Монк почувствовал, что сердце застучало как молот. Вот оно – всех троих видели вместе и назвали по именам.

– Да… правильно! Он действительно герцог?

– Нет. Просто сокращенное от Мармадьюк.

– О… Жалко. Приятно думать, что у меня был герцог. А вообще, какая разница, а? Без штанов они все одинаковые. – Фанни весело рассмеялась над абсурдностью своего предположения.

– И они все тебе заплатили? – продолжал допытываться Монк.

– Нет… тот Дьюк оказался мерзким типом. Он бы меня ударил, если б я настаивала, вот я и промолчала. Взяла, что могла.

– Он тебя бил?

– Нет. Я прекрасно знаю, как надо себя вести, а как не надо.

– Ты видела его в ночь убийства?

– Нет.

– А кого-нибудь из них?

– Нет.

– Понятно. Спасибо тебе. – Монк достал шиллинг – все, что у него осталось из мелочи, – и отдал ей.

Уильяму уже стало понятно, что разнеслась молва, кого он ищет и почему. Теперь люди охотнее шли на сотрудничество. Два или три раза даже встретились добровольцы. Ему хотелось, если это возможно, прояснить еще один вопрос. Стал ли кто-то жертвой в ту ночь? Настиг их Лейтон Дафф до нападения или после? Сохраняется ли вероятность опровержения его версии?

Если они были возбуждены, опьянены осознанием успеха своего предприятия, растрепаны и, вероятно, замараны кровью, тогда искать больше нечего. Тогда Ивэн узнает, куда идти и кому задавать вопросы, и за ним будет сила закона и доказательства убийства – а не изнасилований, о которых общество предпочитает не знать, – убийства человека, который являлся плотью от плоти и кровью от крови этого общества. А остальные обстоятельства неизбежно всплывут, и доказательств хватит для любого суда.

Ему потребовался весь следующий день, но он наконец нашел ее – женщину лет сорока, еще хорошенькую, несмотря на усталость и непрерывный кашель. Ей сломали челюсть, и она заметно хромала – у нее были сильные ушибы. Да, они ее изнасиловали, но она зря сопротивлялась; похоже, это обозлило их. Ей повезло: им помешали.

– Не говори никому! – умоляла она. – Я потеряю работу!

Ему хотелось бы ей это обещать. Он утешил ее, как мог.

– Бросив тебя, они через несколько минут совершили убийство, – мрачно сказал Монк. – Можешь не говорить, что тебя изнасиловали. Присягнешь, что шла по улице и они на тебя напали… этого вполне хватит.

– Да? – с сомнением спросила она.

– Да, – твердо ответил он. – Где это произошло?

Побледнев, она хрипло произнесла:

– Недалеко от Уотер-лейн.

– Благодарю. Этого хватит… Я обещаю.

Этого было достаточно. Теперь требовалось сообщить все Ивэну. Он больше не может это скрывать. На руках веские доказательства убийства Лейтона Даффа. Если Рис с друзьями пользовался услугами проституток в Сент-Джайлзе – а теперь это неоспоримо, – и на протяжении месяцев их действия становились все более жестокими, тогда более чем вероятно, что Лейтон Дафф все узнал и последовал за сыном в Сент-Джайлз лишь один раз. Это объясняет тот факт, что Монк не нашел тех людей, которые опознали бы его. Вполне достаточный мотив для случившейся между ними ссоры и драки, зашедшей так далеко, что закончиться она могла только смертью человека, который знал правду о делах Риса… то есть смертью его отца. Предстоит разобраться, присутствовали при этом Артур и Мармадьюк Кинэстоны или нет и какую роль они сыграли.

Нужно идти к Ивэну.

Но сначала надо сказать Эстер. Она не должна узнать все в тот момент, когда придут арестовывать Риса. Его раздражала необходимость предупредить ее, но если он этого не сделает, будет еще хуже. Как сказал тот мужчина на улице, назвавший имя Фанни, даже злейший враг Монка не обвинит его в трусости.

Когда он приехал на Эбери-стрит, уже стемнело. В морозном небе блестела бледная луна, а на востоке небо затягивали тучи, предвещавшие новый снегопад.

Дверь отворил дворецкий; он сказал, что узнает, сможет ли мисс Лэттерли принять Монка. Его провели в библиотеку, где в камине слабо тлел огонь, и уже через десять минут вошла Эстер. Она выглядела испуганной. Притворив за собою дверь, испытующе уставилась на Монка и без вступления спросила:

– Что такое? Что случилось?

Эстер выглядела такой взволнованной и уязвимой, что Монк ощутил потребность оградить ее от того, что собирался сказать, но это было невозможно. Он мог сейчас солгать, но ложь легла бы между ними пропастью, а через несколько часов, максимум через пару дней все раскрылось бы. Она будет здесь и все увидит. Потрясение и боль предательства только усилятся.

– Я нашел кое-кого, кто видел Риса, Артура и Дьюка Кинэстонов вместе в Сент-Джайлзе, – тихо сказал Монк, услышав сожаление в своем голосе. Он говорил хрипло, словно у него болело горло. – Прости. Я должен сообщить это Ивэну.

У Эстер побелело лицо; она сглотнула.

– Это ничего не доказывает! – Ей не хотелось сдаваться, и оба они понимали это.

– Не надо, Эстер, – попросил Монк. – Рис был там с двумя своими друзьями. Все они в точности соответствуют описанию. Если Лейтон Дафф знал или подозревал что-то и пошел за Рисом, чтобы как-то воздействовать на него и воспрепятствовать ему, то это мотив для убийства. Скорее всего, он нашел их в ту ночь, сразу же после нападения на очередную жертву. Тогда им не поможет никакая защита.

– Это… это мог быть Дьюк или… Артур… – сказала мисс Лэттерли потухшим голосом. Ни в нем, ни в ее взгляде не чувствовалось уверенности.

– А они пострадали? – мягко спросил Монк, хотя видел ответ на ее лице.

Эстер едва заметно покачала головой, не зная, что сказать. Факты обрушились на нее, как железная сеть, – жесткая и неумолимая.

Уильям видел, что ее мысли мечутся и не находят выхода. Надежда в ней уже угасла, а теперь умерла и решимость.

– Мне жаль, – мягко сказал он. Думал добавить, как бы ему хотелось, чтобы вышло по-другому, как упорно он искал иные ответы, но она уже знала это. Таких объяснений между ними не требовалось. Им слишком хорошо была известна реальная жизнь и ее боль, ноющее предчувствие правды, с которой придется столкнуться, и знакомое чувство скорби.

– Ты уже сказал Ивэну? – спросила Эстер, когда более или менее справилась с напряжением в голосе.

– Нет. Завтра скажу.

– Понятно.

Он не шевелился. Не знал, что сказать; говорить было нечего, но ему хотелось. Хотелось остаться с ней, хотя бы разделить боль, если нельзя ее облегчить. Иногда только это и остается.

– Спасибо… что сказал мне первой. – Эстер жалко улыбнулась. – Я думала…

– Возможно, и не стоило, – с внезапным сомнением заговорил Монк. – Может, тебе было бы легче, если б не знала? Тогда ты честно реагировала бы на происходящее. И не пришлось бы ждать всю ночь, не зная чего. Я…

Она покачала головой.

– Я решил, что лучше быть честным, – продолжал он. – Возможно, ошибся. Думал, что знаю, а теперь уже нет.

– В любом случае это тяжело, – ответила Эстер, глядя в глаза Монку с той же прямотой, с которой глядела в лучшие моменты их прошлого. – Я знаю – и мне будет трудно сегодня и завтра. Но когда явится Ивэн, я встречу его подготовленной и у меня хватит сил, чтобы помочь; я не буду стоять, замерев от потрясения. Мне не придется отрицать происходящее, искать доводы и пути спасения. Так лучше. Не сомневайся, пожалуйста.

Монк на секунду смутился, размышляя, не храбрится ли она, не берет ли ответственность на себя, щадя его чувства. Затем снова взглянул на нее и понял, что ошибается. Эстер обладала неким знанием, позволяющим преодолеть и пережить все нюансы данного случая; это знание являлось неотъемлемой частью всех побед и испытаний, через которые они прошли вместе.

Он подошел, очень осторожно нагнулся и поцеловал Эстер в висок, потом прижался щекой к ее голове, шевеля своим дыханием ее локоны. Потом повернулся и, не оглядываясь, ушел. Если б оглянулся, то совершил бы ошибку, которую не сумел бы исправить, а он еще не был к этому готов.

Ивэн узнал, что Монк переключился на Сент-Джайлз, хотя, конечно, они занимались разными делами.

– Чего он хочет? – подозрительно спросил Шоттс, когда они с Ивэном возвращались в участок.

– Узнать, кто насиловал женщин в Севен-Дайлзе, – ответил Ивэн. – В этом деле мы ему не помощники.

Констебль выругался себе под нос, потом извинился.

– Прощенья просим.

– Тебе не нужно извиняться, – от всего сердца откликнулся Ивэн. Его отца могли бы покоробить проклятия Шоттса, но самого сержанта эти случаи так разозлили, что ему казалось вполне естественными повышенные тона и неприличные выражения.

– Если кто и сможет с этим разобраться, так только Монк, – добавил Ивэн.

Шоттс фыркнул, но в глазах его мелькнуло опасливое выражение.

– Если он выйдет на след этих ублюдков, готов спорить, они пожалеют, что родились. Я бы не хотел, чтобы Монк дышал мне в спину, даже если я не сделал ничего дурного!

С любопытством взглянув на констебля, Ивэн спросил:

– Если ты не сделал ничего дурного, разве он будет дышать тебе в спину?

Шоттс какое-то время смотрел на него, будто раздумывал, можно ли говорить откровенно, но потом бросил:

– Нет, конечно.

Он солгал – по крайней мере попробовал, – и Ивэн это видел, но спорить было бесполезно. Шоттс уже не в первый раз говорил ему такое, что позже оказывалось враньем. Несовпадения по времени, мелкие фактические ошибки. Он искоса поглядывал на бесстрастное лицо Шоттса, пока они переходили улицу, перепрыгивали через сточную канаву, лавировали между размокшими под дождем конскими яблоками и уворачивались от телеги угольщика, стремясь достичь противоположного тротуара. Чего он еще до сих пор не знает? Зачем Шоттсу о чем-то лгать ему?

Внезапно Ивэн ощутил неприятное одиночество – под ним словно земля разверзлась и все, что раньше казалось определенным, ухнуло туда, ничего не оставив взамен. Вокруг царила серая нищета, люди здесь жили в голоде, холоде и страхе. Они так ко всему этому привыкли, что запросто ели, спали, смеялись, плодили детей, хоронили покойников, воровали друг у друга, занимались своими промыслами и ремеслами, законными и не очень. Возможно, беззаконие заботило их в последнюю очередь – по крайней мере до тех пор, пока не угрожало определенным устоям. Основным принципом являлось выживание. Если б Ивэн заговорил с ними на языке своего отца о справедливом Господе, любящем их, то столкнулся бы с полным непониманием. Казалось, даже сказочные истории имели большее отношение к такой действительности – в них содержалось нечто, доступное пониманию этих людей.

Они вошли в настолько узкий переулок, что рядом идти не получалось; Шоттс шагал первым, Ивэн за ним. Это был короткий путь назад к главной улице. Они пересекли провонявшее шкурами подворье кожевника, прошли через ворота с наброшенной цепью и вышли на тротуар.

Ускорив шаг, Ивэн догнал Шоттса.

– Почему ты мне врешь? – напрямик спросил он.

Констебль налетел на бордюр, с трудом удержался на ногах и замер.

– Сэр?

Ивэн тоже остановился.

– Почему ты мне врешь? – повторил он негромко, без всякой злости. В его голосе звучали только непонимание и любопытство.

Шоттс сглотнул.

– О чем, сэр?

– О многих вещах. Где ты был в прошлую пятницу, когда сказал, что идешь расспросить Хэтти Берроуз? Я потом узнал, что она с тобой там не встречалась. Про СевенДайлз и уличного торговца, про то, что от него узнал о деле, которым занимается Монк…

– Я… – начал Шоттс. – Я… ошибся… – Он говорил, не глядя на Ивэна.

– У тебя плохая память? – вежливо поинтересовался сержант, словно спрашивал, любит ли Шоттс колбасу.

Констебль попался. Положительный ответ означал, что он не годится для работы в полиции. Помимо прочего, полицейский должен обладать наблюдательностью и цепкой памятью. И он уже демонстрировал эти качества.

– Ну… довольно хорошая… бо́льшую часть времени… сэр, – попробовал выкрутиться Шоттс.

– Чтобы стать хорошим лжецом, нужна отличная память, – резюмировал Ивэн и не спеша двинулся по тротуару. Констебль шагал рядом, пряча глаза.

– Лучше, чем у тебя. Почему, Шоттс? Ты знаешь что-то про убийство и не хочешь говорить мне? Или скрываешь нечто, не относящееся к делу?

Шоттс покраснел до ушей. Должно быть, он почувствовал это, потому что сдался.

– Ничего противозаконного, сэр, клянусь! Я никогда не пошел бы против закона.

– Я слушаю. – Ивэн, не отрываясь, смотрел куда-то вдаль.

– Это из-за девушки, сэр, из-за женщины. Я с ней встречался, когда не следовало. Понимаете, для меня это единственная возможность при дополнительной работе, связанной с этим убийством. Я… Я старался, чтобы ее семья не узнала. Не то чтобы они…

Ивэн попытался спрятать улыбку, но преуспел лишь отчасти.

– О! Зачем такая секретность?

– Мистер Ранкорн не одобрил бы, сэр. Я хочу на ней жениться, но пока не собрал достаточно денег, и я не могу позволить себе терять работу.

– Тогда будь поизобретательней во лжи, и мистер Ранкорн ничего не узнает. По крайней мере, ври поуверенней!

Шоттс посмотрел на него.

Дойдя до перекрестка, Ивэн быстро взглянул налево, потом направо и зашагал через улицу, оставив Шоттса на обочине. Между ними уже катилась тележка тряпичника. Теперь Ивэн не прятал улыбки.

В участке его ждало сообщение, что с ним хотел бы увидеться Монк; он располагает информацией по делу Лейтона Даффа, которая позволит завершить предварительную часть расследования. Для Монка, никогда не разбрасывавшегося словами, это было веское заявление, и Ивэн немедленно отправился к нему. Взяв кэб до Графтон-стрит, вскоре он уже стучался в дверь квартиры Монка.

С его последнего визита прошло некоторое время, и Ивэна поразили комфорт и уют в жилище друга. Слишком увлеченный целью своего посещения, он все же вскользь отметил про себя, что квартира приобрела некие черты индивидуальности, ранее не присущие инспектору, – очень уж умиротворяюще она выглядела. Салфетки на спинках стульев, пальмовое дерево в объемистой бронзовой посудине, пылающий в камине огонь, словно только что разведенный. Ивэн невольно ощутил, что расслабляется.

– Что случилось? – спросил он, сняв пальто и даже не успев присесть напротив Монка. – Что ты вызнал? У тебя есть доказательства?

– У меня есть свидетели, – отвечал Уильям, глядя на Ивэна; он откинулся в кресле, скрестив ноги. – Несколько человек видели Риса Даффа в Сент-Джайлзе незадолго до убийства; среди них проститутка, услугами которой он несколько раз пользовался. Определенно, это был он. Она опознала его по портрету, который ты дал, и знает его по имени, как и Артура и Дьюка Кинэстонов. Я даже нашел последнюю жертву изнасилования, на которую они напали прямо перед убийством, всего в нескольких ярдах от Уотер-лейн.

– Она опознала Риса Даффа? – недоверчиво спросил Ивэн. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой! Как они с Шоттсом это пропустили? Неужели они действительно настолько уступают Монку? Неужели его талант и упорство так превосходят их способности? Он бросил взгляд на инспектора; тот сидел так, что красные отсветы падали на его впалые щеки, а глаза оставались в тени. Волевое, умное, но не бесчувственное лицо; лицо человека с воображением, способного на сострадание. Сейчас в нем присутствовала некоторая опустошенность, словно эта победа что-то стерла. Очень многого в Монке Ивэн не понимал, но этот человек не переставал его интересовать. И он был уверен, что Монк никогда не предаст дружбу.

– Нет, – ответил Уильям. – Она описала трех мужчин: один высокий и довольно худощавый, другой пониже и плотнее, третий среднего роста, хрупкого сложения. Она не видела или не запомнила их лиц.

– Это может быть Рис Дафф, Дьюк и Артур Кинэстоны, но это не доказательство, – возразил Ивэн. – Опытный адвокат порвет эти показания в клочки.

Соединив кончики пальцев домиком, Монк посмотрел на сержанта.

– Этот воображаемый тобою адвокат задаст вопрос: зачем, ради всего святого, Рису Даффу убивать своего отца? Порядочный благовоспитанный молодой человек, как и некоторые представители его возраста и класса, иногда развлекающийся с проститутками. Из-за того, что его отец несколько пуритански относился к подобным вещам, возможно даже, слегка пафосно, никто не пошел бы дальше скандала и, быть может, сокращения карманных расходов. На это последует ответ: затем, что Лейтон Дафф помешал своему сыну и его друзьям насиловать и избивать молодую женщину. Он был в шоке и ужасе. Он не мог принять это как естественную для любого молодого человека наклонность. Поэтому пришлось заставить его замолчать.

Ивэн внимательно следил за рассуждениями Монка. Единственная вещь, которой им раньше не хватало, – убедительный мотив. Бурную ссору, даже обмен несколькими ударами можно понять. Драка насмерть из-за проститутки казалась абсурдной. Но серия изнасилований, совершаемых этой троицей с нарастающей жестокостью, и тот факт, что их застали на месте преступления, совершенно меняли дело. Это было отвратительно, и это было преступно. И рано или поздно это должно было завершиться убийством.

В то, что трое молодых людей, опьяненных расправой над беззащитной жертвой, насмерть забили человека, грозившего их изобличить, верить не хотелось, но верилось без труда.

– Да, понимаю, – с внезапной тоской в голосе согласился Ивэн. Чудовищные преступления, мерзость которых вроде бы должна вызвать отвращение и безудержный гнев по отношению к совершившим их молодым людям. А перед глазами появился Рис – такой, каким сержант нашел его на булыжной мостовой, плавающим в крови, бесчувственным, но еще дышавшим, едва живым.

А потом в мозгу всплыла картина, как Дафф-младший лежал на больничной койке с распухшим и посиневшим от побоев лицом, как открыл глаза и отчаянно пытался заговорить, задыхаясь и давясь от ужаса, захлебываясь от боли…

Ивэн не ощущал радости победы и даже обычного спада внутреннего напряжения, которые приходят со знанием. Чувство покоя не наступило.

– Лучше бы ты взял меня на встречу с этими свидетелями, – уныло сказал он. – Полагаю, они сказали бы мне то же самое? Как думаешь, они поклянутся перед судом? – Сержант не знал, на что надеялся. Даже если не поклянутся, ничто уже не изменит правды.

– Вы можете их заставить, – ответил Монк с нетерпением в голосе. – Величие закона их убедит. В качестве свидетелей им нет смысла лгать. В любом случае это не твое решение.

Он говорил правду. Спорить было не о чем.

– Тогда я все сообщу Ранкорну, – сказал Ивэн и криво улыбнулся. – Он не обрадуется, что ты разобрался с этим случаем.

У Монка на лице появилось любопытное выражение – смесь иронии и чего-то похожего на жалость, даже какой-то оттенок вины. Джон уловил в нем неуверенность, колебания, словно Монк хотел еще о чем-то поговорить, но не знал, как начать. Ивэн решил не подниматься из своего удобного кресла. Он заговорил сам:

– Я знаю, он отказал в расследовании этих изнасилований. Но теперь дело другое. Никто не стал бы их расследовать, когда имелось убийство. Это мы им и предъявим. А изнасилования докажем лишь для установления мотива. Те, что совершили в Севен-Дайлзе, пойдут как косвенные доказательства.

– Понимаю.

Ивэн чувствовал, что озадачен. Почему Монк так сильно презирает Ранкорна? Тот временами напыщен, но это его манера защищаться от обыденной жизни и, возможно, одиночества. Он кажется человеком, мало заботящимся о чем-то, кроме работы, придающей ему значимость. Его даже отношения с окружающими не волнуют. Ивэн понимал, что ничего не знает о Ранкорне вне стен полицейского участка. Тот никогда не говорил о семье или друзьях, о своих занятиях или увлечениях. Приходило ли это Монку в голову?

– Ты все еще думаешь, что он должен продолжить расследование по изнасилованиям? – с сомнением спросил Ивэн.

Уильям пожал плечами.

– Нет. – Говорил он неохотно. – Ранкорн был прав. Жертвам это принесет больше страданий, чем преступникам… даже если допустить, что им позволят дать показания… чего может и не произойти. Я не пожелал бы ни одной из дорогих мне женщин пройти через это. Получилось бы, что мы ведем расследование из чувства мести, а не из соображений справедливости или благополучия этих женщин. Они будут страдать, а преступники – разгуливать на свободе. Даже если мы в конце концов найдем доказательства, то не сможем привлечь насильников к ответственности еще раз, потому что они уже будут осуждены по закону.

Он злился, но не из-за Ранкорна, а из-за нелепости ситуации.

– Изнасилование не из тех преступлений, на которые у нас имеется хоть сколько-нибудь справедливый и гуманный ответ, – продолжил Монк. – Оно бьет по чувствам, которые мы открыто не проявляем, которые не подвластны разуму. Оно даже бо`льшая дикость, чем убийство. Почему так, Ивэн? Мы его отрицаем, оправдываем, издеваемся над логикой, искажаем факты, делаем вид, что ничего не произошло, что жертва сама виновата, – и в конце концов доходим до того, что не считаем его преступлением.

– Не знаю, – задумчиво произнес Ивэн. – Это как-то связано с природой насилия…

– Ради бога! Насилуют-то конкретных женщин! – взорвался Монк; лицо его потемнело.

– Это верно, – нехотя согласился сержант. – Но самые сильные переживания у нас вызывает посягательство на нашу собственность. Нашу собственность испортили. Кто-то взял нечто, принадлежащее только мне. Надругательство над женщиной – напоминание о том, что наших собственных женщин тоже могут испортить таким способом. Это очень интимные вещи.

– Как и убийство, – возразил Монк.

– Убийство касается только твоей жизни. – Ивэн рассуждал вслух. – Изнасилование – это покушение на твое потомство, а оно служит основанием твоего бессмертия, если посмотреть на дело с данной точки зрения.

Монк поднял брови.

– Ты так на это смотришь?

– Нет. Но я верую в воскрешение из мертвых. – Ивэн думал, что ему будет неудобно перед Монком за свою веру, но тут он обнаружил, что говорит совершенно ровным и убежденным голосом, как его отец с каким-нибудь прихожанином. – Я верую в бессмертную душу индивида, странствующую в вечности. Эта жизнь – всего лишь жалкая ее частица, фактически минута, проведенная в прихожей, в том месте, где мы решаем, что выбрать, свет или тьму, и приходим к пониманию того, чего мы действительно стоим.

– Это место беспросветной несправедливости, невежества и разнузданности! – хрипло произнес Монк. – Как ты можешь ходить по Сент-Джайлзу и представлять себе Бога, вызывающего хоть какие-то чувства, кроме страха и ненависти? Уж лучше, чтобы не сойти с ума, считать все происходящее здесь случайностью и просто делать, что можешь, для исправления худших из недостатков этого мира.

Ивэн подался вперед и, вкладывая в слова всю душу, начал вспоминать отрывки из полузабытой проповеди.

– Хочешь справедливого мира, где грех немедленно наказуется, а добродетель вознаграждается?

– Почему бы и нет? – с вызовом бросил Монк. – Что в этом плохого? Пища и одежда для всех, здоровье, ум, шанс на успех…

– И всепрощение, и жалость, и смелость? – продолжал Ивэн. – Милосердие, кротость и вера?

Уильям нахмурился и внутренне засомневался.

– Ты говоришь так, словно ответ не очевиден! Почему бы и нет? Я думал, эти качества ты ценишь превыше всего. Разве нет?

– А ты их ценишь?

– Да! Возможно, я не всегда им следую, но да, определенно ценю.

– Однако если б мир всегда был справедлив и воздаяние наступало немедленно, то люди стали бы добры не из сострадания и жалости, а потому, что глупо было бы вести себя иначе, – рассудил Ивэн. – Только дурак совершит поступок, за который, как ему известно, его постигнет немедленное и неотвратимое наказание.

Монк ничего не сказал.

– И зачем тогда смелость? Поступай правильно, и нечего будет бояться. Добродетель всегда вознаградят, тотчас же. Отпадет нужда в кротости и всепрощении. Справедливость обо всем позаботится. По той же причине станут ненужными жалость и великодушие – они никому не потребуются. Лекарство от любой болезни будет в руках самого страждущего. Мы бы с тобой занялись выработкой суждений друг о друге…

– Ладно! – перебил его Монк. – Ты свою точку зрения высказал. Скорее я приму мир таким, каков он есть, и не променяю его на тот, что ты описал. Хотя порой нахожу его почти невыносимым – не для себя, а для некоторых, кого вижу вокруг. – Он поднялся на ноги. – Твой отец гордился бы тобой. Возможно, ты зря тратишь время в полиции, лучше б занял церковную кафедру. – Он нахмурился. – Хочешь, чтобы я отвел тебя к свидетелям?

Ивэн тоже встал.

– Да, пожалуйста.

Монк принес свое пальто, Ивэн тоже оделся; они вместе вышли в темный холодный вечер и плечом к плечу зашагали к Тоттенхэм-Корт-роуд, чтобы найти кэб.

В трясущемся экипаже, катившем в сторону Сент-Джайлза, Уильям возобновил разговор, но голос его звучал неуверенно. Он подбирал слова, пользуясь временной темнотой, чтобы озвучить беспокоившую его мысль.

– Ранкорн когда-нибудь говорит с тобой о прошлом… обо мне?

Ивэн слышал напряжение в его голосе и понимал, что Монк ищет ответы, которых боится.

– Время от времени, но очень немного, – произнес он, пока экипаж миновал Уайтфилдз-Табернэкл, направляясь в сторону Оксфорд-стрит.

– Мы с ним вместе работали в Сент-Джайлзе, – говорил Монк, глядя перед собой. Его лица Ивэн не видел, но по голосу мог судить о выражении. – Еще до всех этих перестроек. В те времена район был известен как «Святая земля».

– Должно быть, очень опасный. – Ивэн сказал это, только чтобы поддержать разговор.

– Да. Мы всегда туда ходили в крайнем случае парами, но обычно брали больше людей.

– Он про это не рассказывал.

– И не расскажет. – К концу фразы голос Уильяма упал, и в нем послышалась горечь – не из-за того, что он лишился дружбы Ранкорна, а из-за того, что ее разрушило. Ивэн знал, что мучает друга, но тема была слишком деликатной, чтобы ее обсуждать.

Монку хотелось узнать, что произошло, но понемногу, порциями, чтобы он мог отступить, если правда окажется слишком отталкивающей. Он исследовал собственную душу, единственное пространство, из которого некуда бежать, и рано или поздно встречался со своим единственным врагом; в неизбежности этих встреч он теперь уверился так же, как в жизни или смерти.

– Он никогда не упоминает о семье, – сказал Ивэн. – Он не женился.

– Вот как… – равнодушно сказал Монк, словно для него это замечание не имело значения. Но физическое напряжение выдавало его эмоции.

– Я думаю, он об этом жалеет, – добавил Ивэн, вспоминая случайные фразы и мимолетную тоску на лице Ранкорна, которую он старался скрыть.

Как-то поздравляли одного сержанта с годовщиной свадьбы; все желали ему счастья, говорили о собственных семьях. Ивэн сразу заметил в глазах Ранкорна боль, осознание своего одиночества, непричастности к празднику.

Он не обладал природными дарованиями и интересами, которые могли заполнить внутреннюю пустоту. Если б кто-то ободрял его в неудачах, восхищался им, проявлял благодарность за заботу и радовался его успехам, Ранкорн был бы более счастлив.

Мог ли Монк с его внутренней энергией и природной храбростью умышленно или ненамеренно лишить Ранкорна всего этого? Уильям боялся, что явился преградой на пути Ранкорна к профессиональному успеху, встал у него на дороге, присвоил себе какие-то заслуги, которые по праву принадлежали ему. Он опасался, что нанес Ранкорну именно душевную рану, лишил его уверенности, смелости, надежды испытать судьбу, невзирая на последствия; от такой мысли у Монка холодело сердце. Неужели один человек может отнять это у другого? Или он просто не сумел помочь?

Молчание стало для него невыносимым.

– А он… хотел? Я имею в виду, у него был кто-то, ты не знаешь?

Ивэн припомнил отрывок разговора, имя.

– Да, я так думаю. Но много лет назад – пятнадцать, шестнадцать или больше. Кажется, ее звали Эллен.

– И что случилось?

– Я не знаю.

Кэб свернул на Оксфорд-стрит и затрясся, лавируя в плотном потоке движения, то и дело меняя курс. Через минуту они приедут. Дальше будут ходить пешком – по переулкам и дворам, вверх и вниз по лестницам, по промерзшим комнатам, где Монк станет повторять свои вопросы, а Ивэн – записывать показания. Времени на разговоры не оставалось.

Уильям набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул.

На следующий день у Ивэна на руках имелось все, что нужно. Как и говорил Монк, свидетельства оказались неоспоримыми. Он отправил сообщение, что желает увидеться с Ранкорном, и без пяти три постучал в дверь его кабинета.

– Войдите, – донесся голос из-за двери.

Открыв, Ивэн вошел в прогретую камином комнату, но ощущение холода, с которым он сюда явился, не ослабело.

– Да? – Ранкорн поднял глаза от бумаг, которые читал. – Было бы лучше, если б вы пришли с конкретными новостями. Мне больше не нужны эмоции. Иногда вы чересчур мягки, Ивэн, и это не идет на пользу дела. Если хотели стать проповедником, надо было оставаться дома.

– Если б я хотел стать священнослужителем, сэр, то стал бы им, – ответил Ивэн, смело глядя в глаза Ранкорну. Он ощутил в себе раздражение, которое замечал в Монке, и в то же время желание победы, соблазн броситься в схватку ради нее. Ранкорн будил в нем те же наименее похвальные черты, что и в Монке.

– Переходите к делу. – Ранкорн поджал губы. – Что у вас есть? Полагаю, мы говорим про убийство Лейтона Даффа? Вы не отправились в какой-нибудь крестовый поход ради Монка? – Он смотрел жестко, словно действительно собирался уличить Ивэна в нарушении. Ему хотелось произвести впечатление на подчиненного.

Отчасти ему это удавалось. Однако дружба Ивэна с Монком все портила.

– Слушаюсь, сэр. – Джон стоял по стойке «смирно» – настолько, насколько это получилось с его естественной свободой поведения. – У меня имеются свидетельства, что Рис Дафф и двое его друзей пользовались услугами проституток в Сент-Джайлзе. Одна из женщин опознала его по портрету. У меня ее заявление. Она также назвала его. Рис – не обычное для христианина имя, сэр.

Ранкорн подался вперед, сдвинул бумаги в сторону.

– Продолжайте…

– Также имеются показания последней жертвы изнасилования, сэр, пострадавшей в ночь убийства. Она описала трех человек, по физическим характеристикам совпадающих с Рисом Даффом и двумя его друзьями, Артуром и Мармадьюком Кинэстонами.

Ранкорн медленно выдохнул и откинулся назад, сцепив пальцы на животе.

– Есть доказательства, что братья Кинэстоны участвовали в убийстве? Я говорю о доказательствах, а не об умозаключениях. Мы должны быть совершенно уверены.

– Я знаю, сэр. Нет, доказательств нет. Если мы сможем обвинить Риса Даффа, то за остальными дело не станет.

Ивэна бесила мысль, что эти двое на какое-то время останутся на свободе. Кто бы на самом деле ни убил Лейтона Даффа, они виновны в серии преступлений, приведших к убийству. Если братья убежали в последний момент, то это трусливый, бессердечный и подлый поступок. Любой порядочный человек вмешался бы и предотвратил трагедию.

– Вы можете со всей определенностью утверждать, что они там находились? – резко спросил Ранкорн.

– Я могу утверждать, что они приезжали в СентДжайлз вместе с Рисом распутничать, но не именно в ту ночь. С ним были еще двое, чье описание совпадает с внешностью братьев Кинэстонов. Это всё… пока. Хуже всего то, что ни один из братьев не получил повреждений. Это может означать, что они не участвовали в драке с Лейтоном Даффом.

– Ну, в изнасиловании мы их обвинять не станем! – решительно заявил Ранкорн.

– Такой подход не представляется возможным. Мы располагаем свидетельством, что трое молодых людей, одним из которых был Рис Дафф, избивали и насиловали женщин в Сент-Джайлзе, в том числе в ночь гибели Лейтона Даффа.

Снаружи кто-то прошел по коридору, остановился, потом ушел. Ранкорн словно не слышал.

– Известно ли вам, Рис с отцом уехали по отдельности или вместе? – спросил он.

– По отдельности, сэр. У нас есть показания кучера.

– Хорошо. В таком случае похоже, что Лейтон Дафф последовал за сыном. Предположительно, у него имелись основания заподозрить, чем тот занимается. Было бы прекрасно, если б вы разузнали, какие именно. Об этом может знать жена, и я представляю, как трудно будет выпытать у нее такие сведения. – Судя по лицу Ранкорна, он не представлял, какие страдания это причинит вдове. Ивэн даже подумать не смел, как она воспримет все эти сведения. Оставалось надеяться, что ее с доктором Уэйдом связывают самые нежные отношения. Ей наверняка потребуется его поддержка!

– Однако попробовать вам придется, – продолжал Ранкорн. – Будьте очень осторожны, задавая ей вопросы, Ивэн. Когда дойдет до суда, она станет важнейшим свидетелем. Само собой, обыщите дом. Возможно, найдете окровавленную одежду с предыдущих нападений. Вам надлежит убедиться, что он отсутствовал дома в каждом случае, который вы намерены ему предъявить. Не пропускайте деталей! Полагаю, если он не сознается – а дело получается громкое, – его мать наймет для защиты лучшего королевского адвоката. – Он сжал губы. – Хотя не знаю, кому захочется ввязываться в такое дело. Если вы выполните свою работу как надо, он не сумеет выиграть.

Ивэн промолчал. По его мнению, в этом деле не мог выиграть никто.

– А как вы, в конце концов, к этому пришли? – с любопытством спросил Ранкорн. – Просто благодаря настойчивости? Или, быть может, правильно заданному вопросу?

– Нет, сэр. – Ивэн даже не знал, почему ему доставляет такое удовольствие возможность огорошить начальника. Возможно, это было связано с самодовольным видом Ранкорна. – На самом деле все разузнал Монк. Он расследовал изнасилования, и они вывели его на Риса Даффа.

Ранкорн резко вскинул голову, лицо у него потемнело. Казалось, он собирается перебить, но промолчал.

– Вчера ближе к вечеру он просто позвал меня и передал всю информацию, – продолжил Ивэн. – Я лично проверил ее, поговорил с людьми и снял с них показания. – Он невинно смотрел на Ранкорна, словно понятия не имел, как раздражает его. – Нам повезло, что он оказался таким упорным, – добавил сержант для пущего эффекта. – Иначе я до сих пор искал бы любовника миссис Дафф.

Ранкорн не сводил глаз с подчиненного, а лицо его тем временем багровело.

– Монк проводит расследования за деньги, Ивэн, – процедил он сквозь зубы. – Не забывайте про это! А вы проводите свои, потому что служите правосудию без страха и упрека и верны не кому-нибудь, а Ее Величеству, чей закон и представляете. – Он навалился на стол, поставив локти на полированную поверхность. – Вы считаете, что Монк чертовски умен, и до известной степени так оно и есть. Но вы не знаете всего. Вы знаете о нем не всё, далеко не всё! Наблюдайте за ним, учитесь у него сколько угодно, но предупреждаю вас – не становитесь его другом! Вы пожалеете об этом! – Последние слова он произнес нахмурясь – не зловеще, не предупреждающе, словно боялся за Ивэна, а не за себя. По лицу его пробежала тень какой-то застарелой печали.

Джон изумился. Ранкорн порицал Монка и вроде должен был разозлиться на него. Вместо этого Ивэн заметил в нем чувство некой утраты, одиночества… Сержант ощутил жалость и какую-то вину.

– Не доверяйте ему… – добавил Ранкорн и вдруг остановился. – Думаю, вы мне не верите! – Теперь в его голосе звучала злость на себя за то, что говорил откровенно, раскрылся в большей степени, чем намеревался, и даже жалость к себе, потому что он сам не ожидал, что ему поверят.

Ивэн, однако, ему поверил, и не потому, что Ранкорн так говорил, а потому, что Монк сам боялся этого. Но Монк был таким раньше и не обязательно таким и остался. А каким он станет в будущем – зависело только от него.

– Я вам верю, сэр, – сказал Ивэн вслух. – Вы мне ничего особенного не сказали, только чтобы я вел себя осторожно. Полагаю, вы говорите, исходя из личного опыта, иначе не переживали бы так, но я понятия не имею, о чем вы. Монк мне никогда ничего не рассказывал.

Ранкорн зло рассмеялся, чуть не давясь собственным смехом. В нем смешались беспомощность, ярость и горечь, так и не прошедшие со временем.

– Он и не расскажет! Вы ему нравитесь. Вы ему нужны. Стыд ему, может, и неведом, но у него хватит ума сообразить, что вы о нем подумаете!

Ивэну не хотелось знать, он предпочел бы остаться в неведении – но помнил, что сам Монк жаждет узнать.

– Из-за чего, сэр?

Ранкорн неожиданно резко встал, оттолкнув стул, так что тот какое-то время балансировал на двух ножках и чуть не упал. Отвернувшись к шкафу с выдвижными ящиками, полными папок, и стоя спиной к Ивэну, он распорядился:

– Идите и арестуйте Риса Даффа за убийство его отца. Вы хорошо проявили себя в этом деле. И мудро поступили, воспользовавшись Монком. Используйте его, когда сможете. Только не позволяйте ему пользоваться вами. Не поворачивайтесь к нему спиной. И прежде всего не доверяйте ему. Не рассчитывайте, что он окажется рядом в нужный момент. – Обернувшись, он посмотрел на сержанта жестким ясным взглядом. – Поймите, Ивэн, я не хочу, чтобы вы пострадали. Вы – мягкий, но хороший человек. Думайте о нем что угодно, но не доверяйте ему!

Ивэн смутился. Это звучало весьма некрасиво, но неопределенно – одни намеки и смутные ссылки на какие-то прошлые неприятности. Ему нечего было рассказать Монку, он ничем не поможет ему в понимании прошлого и самого себя, ничего не подтвердит и не опровергнет…

– Монк предал вас, сэр? – спросил он и сразу пожалел об этом. Ничего подобного он слышать не хотел. А теперь придется.

– Да, он меня предал, – горько произнес Ранкорн. – Я ему доверял, а он разрушил все, о чем я когда-то мечтал. Он видел, что я иду в западню, и спокойно наблюдал за этим.

Сержант уже собрался спросить, справедливо ли обвинять в этом Монка. Возможно, он видел ловушку не лучше Ранкорна или предполагал, что Ранкорн о ней тоже знает…

Потом он вспомнил, что бессмысленно спорить о букве, когда речь идет о духе, и что Монк сам считает себя виноватым.

– Понимаю, – тихо отозвался он.

– В самом деле? Сомневаюсь. – Ранкорн поднял на него взгляд. – Но я сделал все, что мог. Идите и арестуйте Риса Даффа. И ничего не говорите про двух остальных, слышите меня, Ивэн? Я вам запрещаю! Вы лишите нас шансов взять их в будущем. – Его глаза выдавали гнев и раздражение по поводу того, что сейчас они бессильны. Его явно жгла мысль, что братья могут уйти от правосудия.

– Слушаюсь, сэр. Я понимаю. – Повернувшись, Ивэн вышел, уже решив, что возьмет с собой Монка, когда пойдет на Эбери-стрит. Уильям распутал это дело – и свое заодно; он заслужил право поехать туда.

Уже темнело, и было холодно, когда Монк, Ивэн и полицейский констебль Шоттс прибыли в кэбе на Эбери-стрит. Ивэн подумывал, не взять ли полицейский фургон, но отказался от этой мысли. Рис еще слишком слаб, чтобы перевозить его таким образом, если его вообще можно перевозить. По этой причине сержант и взял с собой Шоттса. Предполагалось, что тот останется сторожить на тот крайний случай, если Сильвестра попробует переправить куда-нибудь сына.

Кэб остановился, и они вышли. Заплатив извозчику, Ивэн поднял воротник и двинулся по мостовой впереди своих спутников.

В таком скверном настроении он никогда никого не арестовывал. Уже стоя на крыльце и протягивая руку к звонку, сержант понял, что боится. Он знал, что Монк, стоящий у него за спиной, чувствует то же самое, но из-за Эстер. Уильям никогда не видел Риса, не видел его лица; для Монка он – всего лишь человек, фигурирующий в свидетельских показаниях, но прежде всего – источник страданий тех женщин, которых расспрашивал сыщик, и полученных ими побоев.

У дворецкого, открывшего дверь, потемнело лицо, как только он узнал Ивэна.

– Да, сэр? – настороженно произнес он.

– Прошу простить, – начал Джон, но тут же, расправив плечи, продолжил: – Мне необходимо поговорить с миссис Дафф. Понимаю, что это может доставить неудобства, но у меня нет выбора.

Дворецкий посмотрел ему за спину, на Монка и Шоттса. У него побелело лицо.

– Что такое, сэр? Произошло еще одно… несчастье?

– Нет. Пока ничего не случилось, но теперь мы знаем больше про обстоятельства гибели мистера Даффа в ту ночь. Боюсь, нам придется войти.

Смущение овладело дворецким всего на секунду. Он расслышал властные нотки в голосе Ивэна и тут же вспомнил, кто перед ним стоит.

– Конечно, сэр. Будьте любезны войти, а я сообщу миссис Дафф о вашем приходе.

Он отступил, давая им войти. Ивэн с Монком прошли в прихожую; Шоттс, как и договаривались, остался снаружи. Его взяли только из осторожности. Предполагалось, что он останется на ночь, а утром его сменят; Шоттсу оставалось лишь надеяться, что состояние Риса сочтут удовлетворительным для перевозки к месту заключения, где он будет дожидаться суда.

В прихожей было тепло и светло, не то что в студеный вечер на улице. Дворецкий направился к двери в гостиную.

– Уормби! – внезапно позвал Ивэн.

– Да, сэр?

– Возможно, вам лучше попросить мисс Лэттерли спуститься.

– Сэр?..

– Быть может, миссис Дафф понадобится, чтобы кто-то был рядом… кто-нибудь, способный оказать… помощь.

Уормби побелел еще сильнее. Он сглотнул, дернув кадыком.

– Мне очень жаль, – повторил Ивэн.

– Зачем… зачем вы пришли, сэр?

– Рассказать миссис Дафф, что мы узнали о том, как мистер Дафф встретил свою смерть, а затем исполнить свой долг. Сообщите ей, что мы здесь, а потом, пожалуйста, попросите мисс Лэттерли спуститься.

Уормби одернул сюртук, приосанился и открыл дверь в гостиную.

– С вами хочет увидеться мистер Ивэн, мэм, и еще один джентльмен.

Ничего больше не сказав, он отступил, снова взглянул на сержанта и направился к лестнице.

Сильвестра стояла на ковре перед камином. Естественно, вся в черном; темные волосы, собранные в густой пук на затылке, локонами падали на плечи. В отсветах огня она выглядела особенно эффектно со своими точеными скулами и изящной шеей.

– Да, мистер Ивэн. Что такое? – спросила она удивленно, слегка приподнимая брови. Потом перевела взгляд на Монка.

Ничего не объясняя, Ивэн просто представил их друг другу.

– Добрый вечер, мистер Монк… – только и сказала Сильвестра.

– Мэм, – Уильям склонил голову. Желать ей доброго вечера он счел неуместным и, закрыв дверь, прошел в комнату.

Ивэну хотелось бы избежать этого момента. Но он остро ощущал присутствие Монка, стоявшего за плечом; голова его полнилась картинами жестокости, которые он видел, и в душе просыпался гнев.

– Миссис Дафф, мы многое узнали про ту ночь, когда убили вашего мужа. Сначала мне хотелось бы задать вам пару вопросов. – Он старался не обращать внимания на недоумение у нее на лице, на Монка, переминающегося с ноги на ногу рядом с ним. – Выражал ли мистер Дафф или каким-то образом выказывал вам свою озабоченность тем, чем занимается мистер Рис, когда уходит по вечерам из дома, или недовольство компанией, которую поддерживает ваш сын?

– Да… вам известно, что выражал. Я вам сама об этом сказала.

– Выражал ли он словами или поведением, что недавно узнал нечто, еще больше обеспокоившее его?

– Нет. По крайней мере, мне он ничего не говорил. А что? – Тон ее стал резче. – Не могли бы вы выражаться яснее, мистер Ивэн? Вы выяснили, что мой муж делал в Сент-Джайлзе, или нет? Когда вы приходили в первый раз, я вам сказала, что, по моему мнению, он отправился за Рисом, чтобы вразумить его насчет того типа молодых женщин, с которыми он общается. Вы хотите сказать, что это правда? – Она с вызовом слегка вздернула подбородок. – Вряд ли это оправдывает ваш с мистером Монком приход сюда в такой час.

– Думается, нам также известно, как погиб ваш муж, миссис Дафф, и мы должны действовать соответственно, – возразил Ивэн. Он не намеревался проявлять жестокость, но понял, что именно так и поступает, затягивая разговор. Лучше все выложить начистоту. – У нас есть свидетели, несколько раз видевшие Риса в Сент-Джайлзе – иногда со спутниками, иногда одного. Одна молодая женщина утверждает, что в ту ночь он был там…

– Это очевидно, что он там был, мистер Ивэн, – перебила его Сильвестра. – Вы говорите то, что нам уже известно. Это очевидно!

У Монка кончилось терпение. С мрачной решимостью он шагнул из тени в круг света.

– Я расследовал серию жестоких изнасилований, миссис Дафф. Их совершила группа из трех молодых людей. Они насиловали женщин, иногда совсем молоденьких девочек двенадцати-тринадцати лет, потом били их, ломая кости, пинали… иной раз до потери сознания…

Лицо Сильвестры выражало потрясение. Она смотрела на Монка, словно он явился из преисподней, принеся ужас и страдание.

– Последнее изнасилование было совершено в Сент-Джайлзе в ту ночь, когда погиб ваш муж, и убили его тем же способом, – очень спокойно продолжал Монк. – Неоспорим тот факт, что он отправился за Рисом в Сент-Джайлз и догнал его сразу после совершения преступления. Оно произошло менее чем в пятидесяти ярдах от места, где нашли его тело.

Лицо Сильвестры приобрело пепельный оттенок.

– Что… вы… хотите… сказать? – прошептала она.

– Мы пришли арестовать Риса Даффа за убийство его отца, Лейтона Даффа, – ответил Монк. – Ничего другого не остается.

– Вы не можете забрать его! – Это была Эстер. Никто из них не услышал, как она открыла дверь. – Он слишком болен. Если сомневаетесь в моих словах, их подтвердит доктор Уэйд. Я отправила ему записку с просьбой немедленно прийти сюда. – Она посмотрела на Сильвестру. – Думаю, его присутствие необходимо.

– О, слава богу! – Хозяйка дома покачнулась, но овладела собой. – Это… это… абсурд! Рис… никогда бы… – Она переводила взгляд с Ивэна на Эстер. – Неужели… он?

– Я не знаю, – серьезно ответила Эстер, проходя в гостиную. – Но какова бы ни была правда, его нельзя забирать отсюда ни сегодня, ни в ближайшем будущем. Ему можно предъявить обвинение, но пока его вина ни в чем не доказана. Отсутствие надлежащего медицинского ухода может угрожать его жизни, а это недопустимо.

– Мне известно состояние его здоровья, – отозвался Ивэн. – Если доктор Уэйд скажет, что перевозить нельзя, я оставлю снаружи констебля. – Он повернулся к Сильвестре. – Он не станет вам мешать, если только вы сами не соберетесь увезти мистера Даффа. В противном случае он немедленно арестует Риса и доставит его в тюрьму.

Сильвестра молчала.

– Этого не произойдет, – сказала за нее Эстер. – Он останется здесь под присмотром доктора Уэйда… и моим.

Сильвестра согласно кивнула.

– Я поднимусь проинформировать его о ситуации, – заявил Ивэн, поворачиваясь к двери.

Эстер встала у него на пути. Ивэну на секунду подумалось, что она собирается физически помешать ему, но после недолгого колебания она пошла к двери первой.

– Я иду с вами. Ему может понадобиться… помощь. Я… – Она с вызовом и мольбой посмотрела ему в глаза. – Я намерена находиться там, сержант Ивэн. То, что вы скажете, причинит ему большие страдания, а он еще очень слаб.

– Конечно, – согласился сержант. – Я не собираюсь причинять ему вред.

Повернувшись, она пошла через вестибюль. Монк, похоже, решил остаться с Сильвестрой. Возможно, он надеялся получить у нее какие-то сведения, чего не удалось Ивэну. Его расчет мог оказаться верным.

Поднявшись по лестнице, Эстер миновала площадку, открыла дверь в комнату Риса, вошла и встала в сторонке, чтобы не загораживать Ивэну кровать.

Рис лежал на спине; его сломанные руки покоились на покрывалах. Он просто смотрел в потолок. Подложенные подушки позволили ему без всяких неудобств встретиться с Ивэном взглядом. Казалось, он удивлен его визитом. Синяки у молодого человека сошли, припухлости совершенно исчезли. Он казался красивым, но по-своему: длинный нос, очень чувственный рот, но доминировали на бледном лице темные глаза.

Ивэн не без боли вспомнил, каким нашел его. Тогда он почувствовал ответственность за этого юношу и желание вернуть его с грани небытия обратно к жизни, пусть даже к ослепляющей боли. И сейчас Джон думал, что не смог его защитить. Он должен был явиться сюда не с такими ответами.

– Мистер Дафф, – начал сержант и понял, что у него пересохло во рту. Он с трудом сглотнул, но стало еще хуже. – Мы отследили ваши перемещения в ночь гибели вашего отца и в течение еще трех, по меньшей мере, ночей. Вы регулярно посещали Сент-Джайлз и пользовались услугами тамошних проституток, как выяснилось, нескольких…

Рис смотрел на Ивэна, и на его щеках проступал слабый румянец. Его смущало, что подобные речи ведутся в присутствие Эстер; он то и дело поглядывал на нее и отводил глаза.

– В ту ночь изнасиловали и избили женщину…

Ивэн умолк. Лицо Риса приобрело пепельный, почти серый оттенок, а глаза наполнились таким ужасом, что Джон испугался, не начинается ли у него какой-нибудь припадок.

Эстер шагнула к нему и остановилась.

В комнате наступила оглушительная тишина. В камине мерцал огонь. Сквозь решетку провалился уголь.

– Рис Дафф… Я арестовываю вас за убийство Лейтона Даффа в ночь на седьмое января одна тысяча восемьсот шестидесятого года на Уотер-лейн, в Сент-Джайлзе. – Было бы жестоко предупреждать Риса, что все сказанное им может быть использовано против него в суде. Сказать он ничего не мог – ни в свою защиту, ни в оправдание, ни в отрицание.

Обойдя Ивэна, Эстер присела на кровать, взяла руки молодого человека в свои и заставила его посмотреть на нее.

– Это сделал ты, Рис? – требовательно спросила она, слегка потянув за руки, чтобы, причинив боль, вывести его из оцепенения.

Переведя взгляд на нее, он издал сдавленный звук, похожий на смех; по щекам потекли слезы, и Рис покачал головой – сначала слабо, потом все сильней и сильней, отчаянно мотая ею из стороны в сторону. Из горла у него рвалось протестующее хрипение.

Эстер встала, подошла к Ивэну.

– Итак, сержант, вы исполнили свой долг. Мистер Дафф выслушал ваше обвинение и показал вам, что невиновен. Если желаете дождаться доктора Уэйда и получить подтверждение, что пациент слишком слаб для перевозки, то подождите внизу – например, в столовой. Миссис Дафф надо побыть одной…

– Ждать нет необходимости.

Ивэн повернулся и увидел Корридена Уэйда, усталого, с ввалившимися глазами, но совершенно непреклонного.

– Добрый вечер, доктор Уэйд…

– Вряд ли, – сухо отвечал тот. – Я боялся этого, но теперь, раз уж так вышло, должен официально в качестве лечащего врача Риса сообщить вам, что он недостаточно здоров для перевозки. Если будете настаивать, то поставите под угрозу не только процесс выздоровления, но и, возможно, саму его жизнь. И должен напомнить, что обвинение вы выдвинули, но пока ничего не доказали. До приговора он остается невиновным человеком.

– Я это понимаю, доктор Уэйд, – спокойно произнес Ивэн. – И не имею намерения принуждать вас. Возле дома останется дежурный констебль. Я пришел лишь проинформировать мистера Даффа об обвинении, а не для того, чтобы взять его под стражу.

Уэйд несколько расслабился.

– Хорошо. Хорошо. Прошу прощения, если немного вспылил. Вы должны понять, что мне это крайне неприятно – и на личном уровне, и на профессиональном. Я много лет дружу с этой семьей. И принимаю их беды очень близко к сердцу.

– Мне это известно, – ответил Ивэн. – Я бы с радостью явился в этот дом с другим поручением.

– Уверен. – Уэйд кивнул, прошел мимо Ивэна и с признательностью взглянул на Эстер. – Благодарю за заботу, мисс Лэттерли. Считаю, вы вели себя весьма достойно. Я ненадолго останусь с Рисом и проверю, не причинил ли шок серьезного вреда. Будьте добры, посмотрите, как там миссис Дафф. Я очень скоро спущусь.

– Да, конечно, – согласилась Эстер, тут же вывела Ивэна из комнаты и направилась к лестнице.

– Мне очень жаль, Эстер, – произнес Джон, спускаясь за ней. – У нас действительно нет выбора. Убедительные свидетельства.

– Я знаю, – отвечала она, не оборачиваясь. – Уильям мне рассказал. – Эстер была напряжена, с заметным усилием держала себя в руках, боясь расслабиться и потерять контроль над собой. В вестибюле она направилась к двери в гостиную и без стука вошла.

Сильвестра сидела на диване возле огня, а Монк стоял на ковре в центре зала. В настоящий момент оба молчали.

Миссис Дафф обратила на Эстер испуганный, вопрошающий взгляд.

– С ним доктор Уэйд, – сообщила ей Эстер. – Рис, конечно, потрясен, но никакой опасности нет. И, естественно, он останется здесь. – Упавшим голосом она продолжила: – Я спросила у него, виноват ли он, и Рис категорически покачал головой.

– Но… – Сильвестра запнулась. – Но… – Она взглянула на Монка, потом на Ивэна, стоявшего за Эстер.

– Это не поможет, Эстер! – резко произнес Уильям.

Сильвестра ошеломленно смотрела на них. Руки ее двигались, словно что-то искали, хватали воздух. Тело оцепенело и судорожно дергалось, сигнализируя о приближающейся истерике. В этот момент она нуждалась в заботе больше Риса.

Эстер подошла к ней, взяла за руки.

– Сегодня мы ничего не сможем сделать, но с утра должны подумать о будущем. Обвинение предъявлено. На него нужно ответить, каким бы ни был ответ. Мистер Монк – частный сыщик. Еще многое может открыться, и вы, естественно, наймете лучшего адвоката, какого сможете найти. А сейчас вам нужно поберечь силы. Доктор Уэйд, несомненно, расскажет все своей сестре, а я могу сообщить миссис Кинэстон, если сочтете нужным.

– Я… не знаю… – Сильвестру сильно трясло, и Эстер ощутила, какая холодная у нее кожа.

Ивэн неловко пошевелился. Ему не следовало смотреть на эти мучения. Свою задачу он выполнил. Сейчас они с Монком вторгались в личное пространство семьи. Он взглянул на Эстер – та целиком занялась Сильвестрой; вряд ли она сейчас помнила о них с Монком.

– Эстер… – нерешительно заговорил Уильям.

Ивэн посмотрел на друга и поразился. Лицо Монка выражало глубокую жалость, и только мгновение спустя Джон понял, что это чувство адресовано Эстер, а не той женщине, которая получила столь сокрушительный удар. Кроме жалости на нем проступали обожание и нежность, полностью выдававшие его истинные чувства.

Ему хотелось, чтобы Эстер обернулась, взглянула на него, но та была поглощена заботами о Сильвестре.

Повернувшись, Ивэн направился к двери. В вестибюле он увидел доктора Уэйда, спускавшегося по лестнице. Тот выглядел осунувшимся и все еще хромал после падения с лошади.

– Перемещать его нет никакой возможности, – сказал врач, подходя к Ивэну. – Даже не могу сказать, сможет ли он предстать перед судом.

– Нам потребуется мнение более чем одного специалиста, – ответил ему Ивэн. Он всмотрелся в переутомленное лицо доктора, в его темные глаза и увидел в них нечто, напоминающее страх или тень грядущего страха.

– Сержант…

– Да, доктор?

– Вы никогда… – Уэйд прикусил губу. То, что он собирался сказать, причиняло ему боль; он боролся с нею, стараясь принять решение, но наконец собрался с духом. – Вы никогда не задумывались, что он, возможно, не в своем уме… не отвечает за свои поступки в том смысле, в каком мы с вами это понимаем?

Доктор Уэйд допускал, что Рис виновен! Или на него подействовали представленные ими свидетельства? Или он каким-то образом узнал что-то от самого Риса, за долгие годы знакомства научившись общаться с ним и постигнув его натуру?

– Доктор, ни один человек, творивший подобное с женщинами, не может в нашем с вами понимании считаться нормальным, – быстро проговорил Ивэн. – Виноват он или нет, не нам решать… слава богу.

Тяжело вздохнув, Уэйд кивнул в знак согласия и проследовал мимо сержанта к двери в гостиную.

После ухода Монка и Ивэна Корриден Уэйд остался в гостиной; он мерил комнату шагами и все не мог успокоиться и присесть.

Сильвестра сидела не шевелясь, безучастно глядя в пространство, словно лишилась воли и сил. Эстер стояла у камина.

– Мне жаль, – пылко произнес Уэйд, глядя на Сильвестру. – Мне так жаль! Понятия не имел, что случится… самое страшное.

Эстер взглянула на него. Видел ли он все это время некую темную сторону в Рисе, ожидал ли несчастья, может, не столь непоправимого? Сейчас, глядя на его лицо в тенях глубоких морщин, в опустошенные глаза, на щеки, ввалившиеся от переживаний и нехватки сна, она почти верила, что доктор предвидел худшее, но был бессилен его предотвратить.

Потом ей в голову пришла другая мысль. А не является ли Корриден Уэйд тем самым звеном, которого не хватает в цепочке свидетельских показаний Ивэна? Не он ли предупредил Лейтона Даффа о слабостях и порочных наклонностях его сына? Может, сказал что-то такое, из-за чего у отца окончательно сложились вместе отдельные резкие слова, взгляды, незначительные факты, подмеченные то здесь, то там, и тот осознал пугающую правду?

С дрожью ужаса она поняла, что внутренне уже принимает вину Риса. Что, так долго сопротивляясь этому, теперь, сама того не замечая, сдает позиции.

Уэйд остановился и посмотрел сверху вниз на Сильвестру.

– Вам нужно отдохнуть, моя милая. Я дам вам лекарство, которое поможет уснуть. Уверен, мисс Лэттерли посидит с Рисом, если понадобится, но, думаю, все обойдется. – Он повернулся к Эстер. – Простите, что взваливаю на вас такую ношу, но я рассчитываю на ваше мужество, а в равной степени и на милосердие.

Это звучало как признание заслуг, причем выраженное самым серьезным тоном. Эстер не стала рассыпаться в благодарностях, только сдержанно кивнула.

– Конечно. А завтра мы займемся чем следует.

Доктор наконец немного расслабился. Эстер решила, что разумно оставить его с Сильвестрой. Он явно переживал за нее. Теперь для них настало время уединиться и пообщаться, поддержать друг друга в свалившейся на них беде.

– Мне надо пойти взглянуть, как там Рис. Доброй ночи. – Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла, закрыв за собою дверь.

Ночью Рис не звал ее. От средства, данного доктором Уэйдом, он погрузился если не в целительный сон, то хотя бы в забытье. Она понятия не имела, что больной проснулся, пока не услышала звяканье упавшего на пол колокольчика.

Эстер сразу же поднялась. Уже давно рассвело. Накинув шаль, она открыла смежную дверь.

Рис лежал, глядя на нее широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Войдя, Эстер присела к нему на постель.

– Скажи мне еще раз, Рис, – спокойно попросила она. – Ты убил своего отца?

Не сводя с нее глаз, он медленно покачал головой.

– Быть может, по случайности? – настаивала она. – Быть может, ты дрался с ним в темноте, не понимая, кто это?

Он заколебался, потом снова покачал головой. На лице у него читался ужас; губы были плотно сжаты, зубы стиснуты, мышцы на шее от напряжения натянулись, как веревки.

– Ты мог что-то видеть в переулке? – продолжала Эстер, перебирая в памяти свидетельские показания. – Если б кто-то на тебя напал, набросился, ты уверен, что узнал бы его?

Рис неопределенно дернул щекой. Если б он мог, то, вероятно, горько и язвительно рассмеялся. Была какая-то пугающая ирония в том, что он знал и не мог ничего рассказать, даже если б к нему вернулся голос.

– Ты бы узнал? – снова спросила она.

Он смотрел на нее и не двигался.

Так много вопросов, думала Эстер. Она отчаянно пыталась понять, какой будет правильным.

– Тебе известно, что случилось в ту ночь?

Он кивнул, все так же не отрывая от нее взгляда. Эстер физически чувствовала охвативший его ужас и отчаяние, вытеснившие все остальные эмоции, и ощущала, как ее саму пробирает дрожь.

– Рис… – Эстер положила ему на руку ладонь, сжала ее, почувствовала его мышцы и кости. – Я тебе помогу всеми доступными способами, но я должна знать как. Ты можешь как-нибудь сообщить мне, что случилось? Ты был там, ты все видел. Если хочешь ходатайствовать против обвинения, ты должен сообщить им что-то достоверное.

Несколько секунд он просто смотрел ей в лицо, потом закрыл глаза и отвернулся.

– Рис!

Он покачал головой.

Эстер не знала, что думать. Что бы там ни произошло, ему была невыносима мысль, что об этом узнают. Даже под угрозой ареста, а со временем и приговора, который может стоить ему жизни, он не хотел делиться.

– Рис! – настаивала Эстер. – Ты понимаешь, что положение серьезное? Ты под домашним арестом. Это все равно что находиться в камере полицейского участка или в Ньюгейте. Единственная причина, по которой ты еще не там, – ты слишком слаб для перевозки. Будет суд, и если тебя признают виновным, то заберут в Ньюгейт и на самочувствие не посмотрят. Им все равно, потому что тебя повесят…

Эстер не смогла говорить дальше. Не было сил это вынести, хотя Рис не повернул головы, не взглянул на нее. Он словно оцепенел, из-под век струились по щекам слезы.

– Рис, – мягко позвала мисс Лэттерли. – Мне приходится убеждать тебя, что все это реально. Ты должен рассказать кому-то правду, чтобы спасти себя!

Он снова покачал головой.

– Ты убил его? – прошептала она.

Снова покачивание, едва заметное, но вполне определенное.

– Но тебе известно, кто это сделал! – настаивала она.

Рис очень медленно повернул голову, встретился с ней взглядом. Несколько секунд он лежал, не шевелясь. Эстер слышала далекие шаги – горничная прошла по лестничной площадке.

– Известно? – снова спросила она.

Он молча сомкнул веки.

Эстер поднялась, вышла из комнаты и спустилась в гостиную, где Сильвестра растерянно хваталась то за одно, то за другое бессмысленное занятие. На маленьком столике валялись перепутанные мотки вышивальных ниток, рядом лежала скомканная вышивка. Вазу с зимними цветами из оранжереи она разобрала лишь наполовину; оставшиеся цветы просто залила водой. На подносе, на большом полукруглом столе у стены, лежала стопка писем; из них она вскрыла всего два, остальные не тронула.

Услышав, как открывается дверь, Сильвестра обернулась.

– Как он? – торопливо спросила она и закусила губу, как будто не зная, что хочет услышать в ответ. – Я просто не пойму, что делать. Лейтон был моим мужем. Я обязана ему… всем, не только верностью, но и любовью, уважением, преданностью. Как это могло случиться? Что… что его изменило? И не говорите мне, что Рис не изменился… Я вижу в нем перемену, и это пугает меня!

Она отвернулась, сцепив перед собою руки. Более впечатлительная женщина зарыдала бы, принялась кричать, бросила бы что-нибудь, чтобы снять внутреннее напряжение.

– Мисс Лэттерли, он никогда себя так не вел. – Голос ее звучал сдавленно, словно каждое слово давалось с трудом. – Своевольничал порой, бывал безрассуден, как большинство молодых людей, но не проявлял жестокости. Это уму непостижимо. Вчера вечером мне казалось, что я свалюсь от усталости. Мне так этого хотелось… – Последнюю фразу она произнесла с каким-то неистовством. – Хотелось просто не думать больше, не чувствовать. Но несколько часов я пролежала без сна. Все пыталась понять, что его изменило, почему он стал другим, когда это началось. И не нашла ответа. Все это до сих пор не имеет для меня смысла. – Она повернула к Эстер бледное отчаявшееся лицо. – Зачем кому-то избивать этих женщин? Зачем насиловать, если они и так не против? Зачем это кому-то? Это безумие…

– Я тоже не понимаю, – честно призналась Эстер. – Очевидно, здесь не физическое желание, а скорее страсть властвовать над кем-то, потребность причинять боль, унижать… – Она замолчала. Сильвестра смотрела на нее изумленно, словно сиделка изрекла что-то новое и непостижимое. – Вам никогда не хотелось кого-нибудь наказать не из справедливости, а из злости? – спросила мисс Лэттерли.

– Пожалуй… хотелось, – нерешительно сказала Сильвестра. – Но это вряд ли… да, полагаю, хотелось. – Она озадаченно смотрела на Эстер. – Вы хотите сказать, что это то же чувство, только чудовищно раздутое?

– Не знаю. Я просто пытаюсь объяснить…

Выбросив стайку искр, в камине просел уголь.

– Значит, это не физическое желание, а… ненависть? – спросила Сильвестра, стараясь понять.

– Скорее всего.

– Но почему Рис ненавидит этих женщин? Он с ними даже не знаком!

– Наверное, не имеет значения, кто это будет. Сгодится любой, кто слабее, и чем он беззащитнее, тем лучше…

– Замолчите! – Сильвестра судорожно перевела дух. – Простите меня. Вы ни в чем не виноваты. Я спросила вас, а теперь не желаю выслушать ответ…

Она заломила руки, царапая ногтями кожу и не замечая этого.

– Бедный Лейтон… Должно быть, он давно подозревал, что происходит что-то ужасное, и наконец решил проверить. А когда пошел за ним и узнал… – Она не смогла договорить.

Две женщины стояли в тихой, изысканно обставленной гостиной и представляли себе страшную сцену в переулке – отец и сын лицом к лицу на грани ужаса, который разлучит их навеки.

А потом сын напал, возможно, в порыве ярости или не справившись с чувством вины, а скорее, из страха, что будет уличен и предан суду… И он надеялся, что избежит ответственности, если одержит верх. Они били и пинали друг друга, пока Лейтон не погиб, а Рис не получил такие травмы, что рухнул на камни, истекая кровью.

И вот теперь, перед лицом ужасного, он отказывался верить, что это дело его рук. Нет, это совершил кто-то другой, его другое «я», некто, ему не подвластный.

– Мы должны найти для него адвоката, – решительно сказала Эстер. – Когда дело дойдет до суда, у Риса должна быть защита. У вас есть кто-нибудь на примете?

– Адвоката? – Сильвестра заморгала. – Его действительно будут судить? Он же так болен! Он, быть может, безумен, неужели они этого не понимают? Корриден скажет им…

– Не настолько безумен, чтобы уклониться от суда, – с абсолютной уверенностью заявила Эстер. – Не знаю, поможет ли предположение о безумии защите, но вы обязаны найти барристера. Он у вас есть?

Казалось, Сильвестра не может собраться с мыслями. У нее не фокусировался взгляд.

– Барристер? Нашими делами всегда занимался мистер Колфилд. Я с ним никогда не разговаривала. Деловые вопросы улаживал, естественно, Лейтон.

– Он солиситор?[12] – спросила Эстер, почти уверенная в ответе. – Вам нужен барристер, который будет представлять в суде Риса. Его можно нанять через мистера Колфилда, но если у вас нет предпочтений, то я знакома с сэром Оливером Рэтбоуном. Он – лучший барристер, какого можно найти.

– Надеюсь… что так… – нерешительно отвечала Сильвестра. Эстер не могла понять – то ли она шокирована поворотом событий, то ли уже сомневается, хочет ли нанимать незнакомого барристера по неизвестной цене для защиты Риса. Вероятно, прежде ей не приходилось принимать столь серьезные решения, и она к ним не привыкла. Подобными вещами всегда занимался ее муж. Он бы собрал информацию и проанализировал ее. Его слово стало бы решающим. А ее мнения, скорее всего, и не спросили бы.

Теперь заботиться о защите Риса приходилось Эстер. Больше этим заниматься было некому.

– Я поговорю с сэром Оливером и попрошу его прийти и встретиться с вами. – Она сформулировала предложение как вопрос, чтобы Сильвестра не могла просто так отказаться, и ободряюще улыбнулась. – Полагаю, разумно будет заняться этим прямо с утра?

Сильвестра вздохнула, но ничего определенного не ответила.

– Благодарю вас, – учтиво сказала мисс Лэттерли, хотя внутри у нее все кипело.

В девять утра она уже сидела в приемной Рэтбоуна. В кабинет ее проводили после того, как оттуда вышел первый клиент; клерк заверил, что следующего посетителя развлекут и уведомят о занятости сэра Оливера вопросом чрезвычайной важности, что по меньшей мере наполовину соответствовало действительности.

Эстер не тратила времени на вступление, понимая, что явилась без предупреждения в расчете на личное отношение к ней Рэтбоуна и собирается просить об одолжении. Ситуация ей не нравилась, особенно в свете их последней встречи и с учетом чувств, которые, как могло показаться, он к ней питает. Если б на кону не стояла жизнь Риса, она не обратилась бы к Рэтбоуну. Солиситор Сильвестры мог направить письменное поручение кому-нибудь другому.

– Они арестовали Риса за убийство отца, – напрямик заявила Эстер. – Конечно, его не увезли, так как он слишком слаб, но хотят предать суду. Миссис Дафф в полной растерянности и не в состоянии найти для защиты Риса хорошего барристера. – Она замолчала, остро чувствуя на себе и взгляд его темных глаз, и его озабоченность по поводу услышанного.

– Мне кажется, вам лучше присесть и сообщить мне все известные по делу факты. – Рэтбоун показал ей на стул возле рабочего стола и опустился в свое кресло. Перо для заметок он пока брать не стал.

Эстер постаралась собраться с мыслями, чтобы толково и доходчиво, без переполнявших ее эмоций, рассказать о деле.

– Риса Даффа и его отца, Лейтона Даффа, нашли на Уотер-лейн; это переулок в районе Сент-Джайлз, – принялась объяснять она. – Лейтона Даффа забили насмерть. Рис в результате побоев получил тяжелые травмы, но выжил, хотя и лишился речи; у него сломаны обе руки, и ручку держать он не может. Это важно, потому что он не может общаться, только кивает и качает головой.

– Это осложняет дело, – хмурясь, согласился Рэтбоун. – Я кое-что читал по данному случаю. Невозможно раскрыть газету и не увидеть хотя бы короткое упоминание о нем. Какие свидетельства заставили полицию предположить, что Рис убил отца? Более естественной представляется версия, что на них напали и, возможно, ограбили воры или какие-то местные бандиты. Вам что-нибудь известно?

– Да. Монк нашел доказательства, связавшие их с серией изнасилований в Севен-Дайлзе…

– Минуточку! – перебил Рэтбоун, подняв ладонь. – Вы сказали «их»? О ком идет речь? И что за серия изнасилований в Севен-Дайлзе? Он еще и в изнасиловании обвиняется?

Изложить дело просто и ясно, как она планировала, не получалось. Эстер заметила, как изменилось лицо Рэтбоуна при упоминании ею Монка, и почувствовала себя виноватой. Что он увидел в ее глазах?

Нужно говорить разумно, грамотно и по порядку. Она начала заново.

– Одна женщина из Севен-Дайлза наняла Монка, чтобы узнать, кто сначала обманывал, а потом с нарастающей жестокостью начал насиловать и избивать фабричных женщин, вынужденных подрабатывать проституцией в Севен-Дайлзе… – Она замолчала.

Рэтбоун помрачнел. Относилось это к Монку или самим женщинам, поведение которых он осуждал? А может, адвокат опасался, что упомянутое обстоятельство осложнит защиту Риса?

– Что такое? – вырвалось у Эстер.

– Насилие – мерзкое преступление, – негромко ответил Оливер. – Но относится к числу тех, которые суды не станут расследовать… по целому ряду причин, в основном социальных… – Он слегка поморщился. – И правовых тоже. Изнасилование трудно доказать. Зачем Монк за него взялся? Он многое мог забыть, но должен помнить такие вещи!

– Я поспорила с ним из-за этого, – с едва заметной улыбкой сказала Эстер. – Но речь не о том, чего вы опасаетесь. – Она надеялась, что не выдает желаемое за действительное. – Он намеревается всего лишь выставить насильников напоказ перед их же обществом, а не спровоцировать жителей Сент-Джайлза на расправу и месть.

Рэтбоун скривил губы в ироничной улыбке.

– Как это похоже на Монка… Прекрасная мысль – воспользоваться лицемерным обществом для наказания своих же членов за преступление, которого оно предпочитает не замечать, а закону не разрешает карать. – Он не сводил глаз с ее лица. – Но какая здесь связь с Рисом Даффом и смертью его отца?

– С некоторых пор Рис водился с женщинами, компании которых его отец не одобрял, и избегал общения с приличными юными леди, – объяснила Эстер. – По крайней мере, так считает его мать. – Сама того не замечая, она теребила складки платья на коленях. – Возможно, отец на самом деле догадывался, чем занимается Рис. Как бы то ни было, в тот самый вечер они поссорились, Рис выбежал из комнаты и, по-видимому, покинул дом. Лейтон Дафф ушел вслед за ним примерно через полчаса, когда понял, что сына дома нет, и, вероятно, заподозрив, куда тот направился. – Она посмотрела на Рэтбоуна, желая убедиться, что тот следит за ее рассказом.

– Продолжайте, – адвокат кивнул. – Пока что все совершенно ясно.

– В ту ночь в Сент-Джайлзе изнасиловали и избили одну женщину, – снова заговорила Эстер. – В нескольких ярдах от Уотер-лейн. А немного позже на самой Уотер-лейн нашли тела Риса и его отца. Рис лежал без чувств и с тех пор не говорит. Лейтон Дафф умер.

– Итак, – заключил Рэтбоун, – предполагается, что Лейтон Дафф настиг Риса и его друзей в тот момент, когда было очевидно, что они изнасиловали женщину… либо совершали акт насилия, либо только что закончили. Он пришел в ярость, принялся уличать их или пробовал задержать, и один из них – или все они вместе – напал на него. Двоих он прогнал достаточно быстро, но Рис, понимая, что ему не уйти от расплаты, дрался, пока не убил его.

– Верно… более или менее. – Картина получалась страшная, и мисс Лэттерли не могла справиться с чувствами. Голос ее звучал прерывисто и ломко.

– Ясно. – Некоторое время Рэтбоун сидел, погрузившись в раздумья, и Эстер не мешала ему. Потом он поднял глаза и посмотрел на нее. – Вы не знаете, есть какие-нибудь сведения о спутниках Риса? Кто они?

– Знаю. Артур и Мармадьюк Кинэстоны. Они соответствуют описаниям свидетелей, а одна девушка, которая назвала Риса, знала и их имена – Артур и Дьюк.

– Понятно. Вы не знаете, они не пострадали физически одновременно с Рисом?

– Мне известно, что они не получали повреждений. – Эстер сразу поняла, о чем он думает. – Но это только доказывает, что они еще и трусы!

– Боюсь, что так. А может кто-нибудь подтвердить, что они посещали Севен-Дайлз, или установить их причастность к предыдущим изнасилованиям?

– Насколько я знаю, пока нет.

– Существуют ли доказательства, что эти преступления не совершались разными людьми в разное время? За неделю в Лондоне, должно быть, происходит множество изнасилований.

– Не думаю, что значительную их часть совершила троица злоумышленников, подходящих под описание свидетелей: один высокий и худощавый, другой среднего роста и третий хрупкого сложения. И все трое – джентльмены, приезжавшие и уезжавшие на кэбах, – мрачно сказала Эстер.

Рэтбоун вздохнул.

– Вы говорите так, будто считаете его виноватым. Это так?

Ей не хотелось отвечать. Теперь, когда Оливер спросил напрямик и она посмотрела в его умные, проницательные глаза и поняла, что не может солгать, приходилось принимать решение.

Он ждал.

– Рис говорит, что не виноват, – очень медленно заговорила Эстер, подбирая слова. – Я не уверена в его воспоминаниях. Они его пугают, вызывают ужас. Думается, когда он так говорит, то выдает желаемое за правду. Возможно, он и сам не знает.

– Но вы считаете, что по какой-то причине он все-таки совершил этот поступок, – подытожил Рэтбоун.

– Да… да, я так считаю. Я не могу этого отрицать.

– Тогда чего же вы от меня хотите?

– Помогите ему… Я… – Теперь Эстер поняла, до какой же степени и в отношении Риса, и в ее обращении к Рэтбоуну эмоции превалировали над рассудком. Но даже сейчас она не могла свернуть с выбранного пути. – Прошу вас, Оливер. Я не знаю, как это произошло или почему он угодил в такую отчаянную ситуацию. Я… Мне нечего возразить в его защиту… Я не знаю, что именно, просто верю – что-то должно найтись. – Она смотрела в его доброжелательное, умное лицо, иногда такое строгое, а сейчас выражающее участие.

Эстер заставила себя думать только о Рисе, о его страхах, его беспомощности.

– Быть может, я прошу не о правосудии, а о милосердии? Ему нужен тот, кто станет говорить за него… – Она горько усмехнулась. – Даже в буквальном смысле! Не думаю, что он – чистое зло. Я провела возле него слишком много времени. Видела, как он страдает. Если он это сделал, то должны быть какие-то причины, по крайней мере, какое-то объяснение! Я имею в виду…

– Вы имеете в виду сумасшествие, – закончил за нее Рэтбоун.

– Нет, не имею.

– Имеете, моя дорогая, имеете. – Голос его звучал терпеливо, он не хотел причинять ей бо`льшую боль, чем было необходимо. – Обыкновенные мужчины и женщины не назовут здравомыслящим молодого человека, который насилует и избивает несчастных женщин, а затем, застигнутый на месте преступления, убивает собственного отца. Станет ли суд придерживаться иного мнения? Очень сильно сомневаюсь. – Его глаза наполнились печалью. – Безумцы именно так себя и ведут, но тот факт, что Рис напал на отца, указывает: он хорошо понимал, что поступает неправильно, насилуя женщин, а закон это и будет учитывать. Он знал, что творил, – и это решающий фактор.

– Но должно быть что-то еще! – в отчаянии вырвалось у Эстер. – Я не могу этого позволить! Я так часто за ним наблюдала, так долго…

Адвокат встал, обогнул стол и подошел к Эстер.

– Тогда, если миссис Дафф желает, чтобы я представлял Риса, позвольте мне прийти и увидеться с ним лично.

– Он совершеннолетний! – горячо сказала Эстер и тоже поднялась. – Это ему решать!

Сухо улыбнувшись, Рэтбоун сочувственно покачал головой.

– Моя дорогая Эстер, раз он не в состоянии говорить и писать и не имеет профессии, он не только ограничен в способах защиты, но и не располагает финансовыми средствами.

– Его отец был богат. Рис довольно обеспечен, – запротестовала она.

– Если он убил своего отца, то нет. Вы знаете это не хуже меня. Если его признают виновным, он не сможет наследовать.

– Вы хотите сказать, что он останется без защиты, потому что если его признают виновным, то он не сможет заплатить? Это чудовищно! – Мисс Лэттерли так разозлилась, что не находила слов. – Это…

Рэтбоун положил ладони ей на плечи и заставил посмотреть ему в лицо.

– Я этого не говорил, Эстер. Думаю, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы допустить мысль, что я работаю только ради денег…

Она сглотнула. Ей стало стыдно за себя. Эстер пришла просить его взяться за безнадежное дело, потому что верила, что он не откажет.

– Простите.

– Но я действую в рамках закона, – закончил Оливер. – В подобной ситуации мне надлежит сначала переговорить с его матерью. Хотя подозреваю, что в вашем присутствии и под влиянием вашего авторитета в доме я найду в ней готовность к сотрудничеству.

Она вспыхнула.

– Благодарю вас, Оливер.

Рэтбоун лишь учтиво склонил голову.

Уже в середине вечера он приехал на Эбери-стрит. Эстер уведомила Сильвестру, что адвокат готов, по меньшей мере, ознакомиться с делом, а та была слишком смущена и встревожена, чтобы возражать. Она уже посоветовалась со своим солиситором, тихим мужчиной, искушенным в вопросах собственности, наследования и финансов и совершенно несведущим в области уголовного права. Он выразил готовность направить письменное поручение любому барристеру, которого ему назовут, готовому взяться за столь бесперспективное дело.

– Сэр Оливер Рэтбоун, – объявил дворецкий, и в гостиную почти сразу вошел Рэтбоун. Как всегда, он выглядел элегантно и держался непринужденно, как человек, знающий себе цену и не стремящийся произвести на кого-то впечатление.

– Здравствуйте, миссис Дафф, – произнес адвокат с едва заметной улыбкой. – Мисс Лэттерли, добрый вечер.

– Здравствуйте, сэр Оливер, – ответила Сильвестра с похвальным спокойствием, которого отнюдь не ощущала. – Как вы добры, что пришли. Даже не знаю, что вам удастся сделать для нашего сына. Мисс Лэттерли весьма лестно отзывается о вас, но, боюсь, наш случай может оказаться безнадежным. Присаживайтесь, пожалуйста. – Она указала на стул, и Рэтбоун сел напротив нее.

Эстер устроилась на диване поодаль, но так, чтобы видеть их лица.

– Мы не всегда представляем себе, как выстраивать защиту, пока не займемся ею, миссис Дафф, – спокойно отвечал Рэтбоун. – Могу ли я предположить, что в настоящих скорбных обстоятельствах вам хотелось бы обеспечить сыну всю возможную поддержку? – Он терпеливо и участливо смотрел на нее, словно задал обыкновенный вопрос, и не торопил с ответом.

– Да… – медленно произнесла Сильвестра. – Да, конечно. Я… – Лицо ее оставалось спокойным, но тени под глазами и горькие морщинки свидетельствовали, что собранность обходится ей дорого.

Рэтбоун тут же улыбнулся.

– Конечно, вы еще не видите, чем можно помочь. Признаюсь, я пока тоже, но здесь нет ничего необычного. Какая бы правда ни выяснилась, мы в максимально возможной степени должны позаботиться о справедливости и милосердии. Но этого невозможно достичь, если мистера Даффа не будет представлять кто-то, готовый упорно бороться за него, как за человека не только страдающего, но и не лишенного права на надежду и возможности объяснять свои поступки.

Сильвестра нахмурилась.

– Вы уже блистательно выступаете в роли его адвоката, сэр Оливер. Не могу не согласиться с тем, что вы говорите. Никто не смог бы. – Он сидела не шевелясь, хотя, должно быть, изнутри ее раздирали эмоции. Сейчас миссис Дафф проявляла необыкновенную выдержку, воспитанную долгими годами самодисциплины. – Меня смущает вопрос, почему вам захотелось представлять моего сына, – продолжала она. – А из вашего присутствия здесь, не говоря уже о ваших словах, становится очевидным, что таково ваше желание. Вы не юноша, стремящийся сделать карьеру и заработать имя, и не взялись бы за это дело, будь вы таким. Вы достаточно разборчивы, чтобы браться за любое дело. Почему вы выбрали моего сына, сэр Оливер?

Рэтбоун улыбнулся, и на его щеках выступил легкий румянец.

– Ради мисс Лэттерли, миссис Дафф. Она очень переживает за него, независимо от того, окажется он виновным или нет. Мисс Лэттерли и убедила меня, что мистеру Даффу требуется наилучшая защита. С вашего согласия я сделаю все от меня зависящее, чтобы обеспечить таковую.

Эстер почувствовала, что кровь прилила к ее лицу, и отвела взгляд, избегая глаз Рэтбоуна, – на тот случай, если он посмотрит в ее сторону.

Она воспользовалась его чувствами, возможно, даже ввела в заблуждение, потому что не разобралась в собственных эмоциях. Она понимала, что виновата, но не сожалела об этом и готова была снова сделать то же самое. Если она не будет бороться за Риса, то больше никто не сможет.

Сильвестра наконец расслабилась, осанка ее стала непринужденнее.

– Благодарю вас, сэр Оливер, и за честность, и за сострадание к моему сыну. Боюсь, немногие выразили бы по отношению к нему подобные чувства, если б таковые вообще нашлись. Он… на него будут смотреть… мне кажется… как на чудовище. – Она вдруг замолчала, не в силах продолжать. В ее словах звучала горькая, мучительная правда, столкнуться с которой предстояло не в отдаленном будущем, а через несколько дней. И отныне это войдет в их жизнь. Мир изменится навсегда.

Эстер хотела возразить, как-то утешить миссис Дафф, но все было бы ложью, и они знали это. Что бы она ни сказала, это прозвучало бы как недооценка истинного положения дел и выставило ее в невыгодном свете.

Рэтбоун поднялся.

– Я позабочусь о том, чтобы все сказанное от его имени звучало как можно убедительнее, миссис Дафф. Теперь мне хотелось бы поговорить с Рисом лично. Быть может, вы позволите мисс Лэттерли проводить меня наверх?

Сильвестра тоже встала и сделала шаг вперед. Рэтбоун поднял ладонь в вежливом жесте.

– Если позволите, миссис Дафф, мне необходимо увидеться с ним с глазу на глаз. То, что происходит между барристером и его клиентом, строго конфиденциально. Мисс Лэттерли будет присутствовать только в качестве медсестры – на случай, если он придет в расстройство и ему понадобится помощь. Она будет связана тем же правилом полной конфиденциальности.

Сильвестра явно не ожидала такого поворота.

– Это необходимо, – заверил Рэтбоун. – Иначе я не смогу работать дальше.

Неохотно сев, она растерянно переводила взгляд с Оливера на Эстер.

– Я позабочусь о Рисе, – пообещала мисс Лэттерли.

– Вы в самом деле считаете… – начала Сильвестра и запнулась. Ей было страшно. Боязнь правды ясно угадывалась в ее глазах. Некоторое время она раздумывала, не попросить ли Рэтбоуна отказаться от дальнейших шагов, потом взглянула на Эстер. Та улыбнулась в ответ, делая вид, что не понимает ее колебаний, и направилась к двери.

Поднявшись наверх в сопровождении Рэтбоуна, она из вежливости постучала в дверь и ввела сэра Оливера.

– Рис, это сэр Оливер Рэтбоун. Он будет представлять тебя в суде.

Рис посмотрел на нее, потом на Рэтбоуна. Он лежал на спине, опираясь на заботливо взбитые подушки, положив перед собой шинированные руки, и выглядел скованным и испуганным.

– Здравствуйте, – сказал Рэтбоун, улыбнулся и склонил голову, словно Рис поприветствовал его. – Я могу сесть?

Рис кивнул, потом взглянул на Эстер.

– Хочешь, чтобы я вас оставила? – спросила та. – Я могу перейти в смежную комнату, а ты позовешь меня колокольчиком, если будет нужно.

Он без колебаний покачал головой, и она поняла его смятение, одиночество, чувство полного бессилия. Эстер отошла в уголок и присела на стул.

– Вы должны быть честны со мной, – спокойно начал Рэтбоун. – Все сказанное вами останется между нами, если пожелаете. Закон обязывает меня действовать только в ваших интересах. Мне нельзя лгать, но я могу и буду хранить тайну, если таково будет ваше желание.

Рис кивнул.

– Это касается и мисс Лэттерли. На ней лежит такое же обязательство.

Рис смотрел на него.

– Вы знаете, что произошло в ту ночь, когда погиб ваш отец?

Рис моргнул и как-то сжался, но не оторвал взгляда от лица Рэтбоуна и медленно кивнул.

– Хорошо. Меня предупредили, что вы можете отвечать только «да» и «нет». Я стану задавать вопросы, а вы отвечайте, если сможете. Если не сможете, подождите, и я перефразирую вопрос. – На секунду Рэтбоун задумался. – Вы ходили с вашими друзьями Артуром и Дьюком Кинэстонами в район Сент-Джайлз и пользовались там услугами проституток?

Рис закусил губу, потом кивнул; на щеках проступил румянец. От лица Рэтбоуна он взгляда не отвел.

– Вы хотя бы раз били этих женщин, дрались с ними, даже по случайности?

Рис ожесточенно замотал головой.

– Артур и Дьюк Кинэстоны это делали?

Рис не шевелился.

– Вам известно, делали они это или нет?

Молодой человек покачал головой.

– Вы ходили с ними в Севен-Дайлз?

Рис очень медленно и неуверенно склонил голову.

– Вы хотите что-нибудь добавить? – спросил Рэтбоун. – Вы туда часто ходили?

Больной покачал головой.

– Всего несколько раз?

Он кивнул.

– А там вы избивали женщин?

Рис снова резко мотнул головой; в глазах его мелькнула злость.

– Ваш отец ходил с вами?

Глаза Риса расширились от изумления.

– Нет, – ответил Рэтбоун на собственный вопрос. – Но он знал, что вы ходите, и не одобрял этого?

Рис кивнул; губы его скривились в горькой улыбке. В ней читалась ярость, боль и глубокое разочарование. Он попробовал заговорить: мышцы шеи напряглись, голова дернулась вперед.

Эстер вскочила со стула, потом поняла, что не должна вмешиваться. Она могла защитить его в данный момент – и навредить на будущее. Рэтбоун должен узнать все, что можно, каких бы страданий это ни стоило.

– Вы из-за этого ссорились? – продолжал сэр Оливер.

Рис нехотя кивнул.

– Здесь, дома?

Он кивнул.

– А когда вы направлялись в Сент-Джайлз, вечером, перед его смертью?

Снова резкие отрицательные движения головой и рывок вперед, словно он собирался захохотать, если бы мог.

– Вы поссорились из-за чего-то другого?

Глаза Риса наполнились слезами, и он принялся колотить сломанными руками по одеялам; тело его выгнулось от душевной боли, более мучительной, чем боль от растревоженных переломов.

Рэтбоун повернул к Эстер побелевшее лицо. Сиделка рванулась вперед.

– Рис! – резко скомандовала она, потом села на постель и схватила его запястья, пытаясь успокоить, но мышцы Риса свело судорогой, и у нее не хватило сил. Он оказался сильнее, чем она думала, а все его тело словно оцепенело. – Прекрати! У тебя снова сместятся кости! Знаю, тебе сейчас все равно, но так нельзя! Прошу тебя…

Рис медленно расслабил руки, и по его щекам потекли слезы. Он посмотрел на Эстер, потом отвернулся, и она могла видеть только его затылок.

– Рис! – твердо сказала она. – Ты убил своего отца?

Наступило долгое молчание. Ни Эстер, ни Рэтбоун не шевелились. Потом Рис медленно повернулся лицом к Эстер и покачал головой, пристально глядя ей в глаза.

– Но знаешь, кто? – настаивала она.

На этот раз он отказался отвечать даже взглядом.

Эстер повернулась к Рэтбоуну.

– Ладно, пока хватит, – заключил тот, вставая. – Я подумаю, что делать. Постарайтесь как можно лучше отдохнуть и восстановить силы. Когда придет время, вам их потребуется много. Обещаю сделать все возможное, чтобы помочь вам.

Рис смотрел на него не мигая, и Рэтбоун долго глядел в ответ с легкой улыбкой, выражавшей не надежду, а сочувствие. Потом повернулся и вышел из комнаты.

На площадке он подождал, пока Эстер закроет дверь и присоединится к нему.

– Спасибо, – просто сказала она.

– Быть может, я несколько поспешил, – так тихо, что она едва расслышала, сказал Оливер и чуть пожал плечами.

У нее упало сердце. В какой-то момент она уже позволила себе надеяться, а теперь осознала, что очень верила в него, была почти убеждена, что ему по силам даже невозможное. Она поступила нечестно, взвалив на Рэтбоуна такую ношу. Зачастую люди поступают подобным образом с врачами, и те изнывают под бременем взятых на себя обязательств, а потом наступает отчаяние, за которым приходит чувство вины. Теперь она сделала то же самое с Рэтбоуном, потому что ей очень хотелось помочь Рису.

– Простите меня, – робко сказала Эстер. – Я понимаю, что здесь ничего нельзя сделать.

– Кое-что можно, – отвечал он, озабоченно сдвигая брови, словно пытаясь с чем-то разобраться. – Он меня озадачил. Я вошел к нему, убежденный – в силу обстоятельств и свидетельств – в его виновности. Теперь, после разговора с ним, не знаю, что и думать. Я даже не вижу других возможных объяснений. Если это не он, то почему не ответить, кто убил отца? Почему он не говорит, из-за чего они поссорились? Вы видели его лицо, когда я спросил?

У Эстер никаких предположений не было. Она не спала ночами, ломая голову над теми же вопросами.

– Единственное, что приходит на ум, – он защищает кого-то, – тихо выговорила мисс Лэттерли. – А люди, которых он стал бы защищать, – это семья и близкие друзья. Не представляю, чтобы Артур Кинэстон мог совершить такое. А из семьи здесь только мать…

– Что вы знаете о миссис Дафф? – спросил Оливер, бросая взгляд вниз. В вестибюле послышались шаги; кто-то шел к обитой сукном двери, ведущей в помещения для прислуги. – Возможно ли, что она совершила нечто, из-за чего Рис готов пострадать, лишь бы спасти ее?

Эстер заколебалась, хотя сначала собиралась с ходу отвергнуть такую возможность. Ей живо вспомнилось, как разозлился Рис на Сильвестру, с какой радостью причинил ей боль. Конечно, он не стал бы ее защищать! Потом она сказала себе, что с любовью и виной все всегда неясно. Возможно, он ее одновременно и любит и ненавидит, и знает что-то, за что презирает мать, но никогда ее не выдаст.

– Я не знаю, – произнесла она вслух. – Чем больше я об этом думаю, тем меньше уверена. Но я понятия не имею, что это может быть.

Рэтбоун внимательно посмотрел на нее.

– В самом деле?

– Конечно! Если б я знала, то сказала бы вам.

Он кивнул.

– Тогда, если мы хотим помочь Рису, придется узнать больше, чем мы знаем сейчас. Поскольку он рассказать не может, а миссис Дафф, полагаю, либо не захочет, либо окажется не в состоянии сделать это, мы должны использовать другие средства. – В глазах у него мелькнули веселые искорки. – Никого лучше Монка я не знаю, если он согласится, а пока надо подготовить миссис Дафф.

– Думаете, она может отказаться? – спросила Эстер, тут же со страхом поняв, что та вполне может. – Но тогда… логично предположить… что она скрывает что-то еще более ужасное?

– Я так сформулирую предложение, что ей крайне трудно будет отказать, – пообещал Рэтбоун. – Еще мне хотелось бы поговорить с Артуром и Дьюком Кинэстонами. Что вы о них можете рассказать?

– Мне трудно поверить, что Артур относится к главным действующим лицам в этом деле, – искренне отвечала Эстер. – Он честен и открыт, и это не может не нравиться. Другое дело его старший брат, Мармадьюк. – Она прикусила губу, – Мне гораздо легче представить, как он отвечает жестокостью на вызов или на критику, не говоря уже про прямую угрозу. Он скор на язык и умеет словами причинить боль. – Честность заставила ее продолжить: – Но он приходил сюда навестить Риса и определенно не принимал участия в такой драке, которая закончилась смертью Лейтона Даффа и довела Риса до нынешнего состояния. Хотя мне хотелось бы сказать, что принимал…

Рэтбоун улыбнулся.

– Понимаю, моя дорогая, и слышу это в вашем голосе. Тем не менее я навещу их. Не считая приглашения Монка, мне нужно с чего-то начать. Наверное, нам лучше пойти и обнадежить миссис Дафф хотя бы тем сообщением, что мы приступаем и готовы дать бой всем трудностям.

Как и говорил, Рэтбоун попросил у Сильвестры разрешения нанять кого-нибудь, чтобы больше узнать о событиях, – не просто ради поиска материальных доказательств, как это принято в полиции, а с целью помощи Рису. Он так сформулировал свою просьбу, что миссис Дафф не могла отказать, не вызвав подозрений в желании пренебречь сыном ради укрывательства кого-то еще.

Также он спросил адрес Кинэстонов, и Сильвестра рассказала, что Джоэл Кинэстон знает Риса с детства и, как она уверена, окажет всю возможную помощь.

После ухода Рэтбоуна миссис Дафф, бледная и напряженная, повернулась лицом к Эстер.

– Он действительно сможет что-то сделать, мисс Лэттерли? Или мы ввязываемся в борьбу, которую проиграем, потому что отказ от нее считаем трусостью и предательством того, чем восхищаемся, а именно отваги и чувства чести? Прошу вас, ответьте мне честно. Лучше мне сейчас узнать правду. Время для успокоительной лжи, пусть даже из лучших побуждений, прошло. Мне нужно знать правду, чтобы принять необходимые решения.

– Не знаю, – честно ответила Эстер. – Никто из нас не может знать это, пока дело не рассмотрено и не завершено. Я видела много судебных процессов, и некоторые закончились совсем не так, как ожидалось. Никогда не сдавайтесь, пока остается хоть малейшая надежда, и боритесь до конца. А мы сейчас очень далеки от этой точки. Поверьте мне, если кто и способен смягчить даже худшие обстоятельства, так это сэр Оливер.

Сильвестра едва заметно улыбнулась, глаза ее подернулись грустью.

– Вы его очень любите, не так ли. – Вряд ли это был вопрос.

Эстер почувствовала, как у нее зарделись щеки.

– Да… да, я отношусь к нему с большим уважением. – Слова прозвучали высокопарно и нелепо, почти ханжески; Рэтбоун заслуживал большего. Но мысленно она видела образ Монка так четко, что не рискнула вводить Сильвестру в заблуждение, как той, похоже, хотелось. Ее нетрудно было понять. Речь шла о сладостном и прекрасном чувстве, том чувстве, что устремлено в будущее, в мир, который для Сильвестры отныне заполнен тьмой, жестокостью, крушением всех надежд.

– Я… – снова заговорила Эстер. – Я действительно очень… высоко ценю его.

Сильвестра проявила чуткость и не стала расспрашивать дальше; мисс Лэттерли извинилась, сказав, что должна подняться посмотреть, как там Рис.

Она нашла его лежащим в той же позе; он смотрел в потолок широко раскрытыми глазами. Эстер присела на кровать.

– Мы не сдадимся, – спокойно сказала она.

Рис взглянул ей в лицо; его черты вдруг исказились гневом, и он отвернулся.

Эстер подумала, что нужно встать и уйти. Возможно, Рису надо побыть одному. Потом она всмотрелась в него внимательнее, угадала за гневом отчаяние и решила не уходить. Просто сидела и ждала, молча, не шевелясь. По крайней мере, пусть знает, что она достаточно неравнодушна к его переживаниям, чтобы остаться.

Ближе к ночи вернулся Рэтбоун. Его проводили в обеденный зал, где Эстер с Сильвестрой сидели за ужином, вяло ковыряясь в тарелках и стараясь съесть хоть немного, чтобы не обидеть повара.

Они замерли, когда вошел Рэтбоун; вид у него был мрачный.

– Добрый вечер, сэр Оливер, – сказала Сильвестра хриплым голосом. – Вы… узнали что-нибудь? Может, покушаете? Если хотите поужинать… я… – Она замолчала, заранее боясь того, что услышит.

Рэтбоун уселся, но есть не стал.

– Нет, миссис Дафф, я не узнал ничего нового. Я шел к мистеру Кинэстону в надежде, что он прольет какой-то свет на случившееся. Насколько я понимаю, он знает вашу семью вот уже двадцать пять лет. Мне хотелось понять, следует ли нам привлекать их для дачи свидетельских показаний. Полагаю, обвинение все равно это сделает.

Сильвестра сглотнула и чуть не поперхнулась.

– Вы говорите в прошедшем времени, сэр Оливер, словно ваши надежды не оправдались. Вы хотите сказать, что Джоэл Кинэстон так… так возмущен тем, что сделал Рис… что сказанное им… повредит Рису?

– Это не главное, миссис Дафф, – озабоченно отвечал Рэтбоун. – Меня больше интересует, не знаете ли вы, по какой причине мистер Кинэстон придерживается следующей точки зрения. Он считает, что Рис плохо влиял на его сыновей, особенно на старшего, Мармадьюка, который, по мнению мистера Кинэстона, вел бы менее… – Рэтбоун запнулся, подыскивая слово, – распутную жизнь, если б Рис не поощрял его собственным примером.

Эстер была поражена. Высокомерие Дьюка Кинэстона и его претензии на лидерство так бросались в глаза, что она считала естественным его влияние на Риса, а не наоборот. Но, опять же, она не знала Риса до этого случая. И вряд ли могла считать, что знает Дьюка. Все, что она в нем увидела, – это развязность и браваду, характерную для молодежи, и грубость по отношению к тем, кто ниже его в социальном и интеллектуальном плане.

Она бросила взгляд на Сильвестру, пытаясь подметить изумление на ее лице.

– Джоэл Кинэстон очень строгий человек, – задумчиво произнесла та, глядя не на Рэтбоуна, а в тарелку. – Он верит в необходимость самодисциплины, особенно для молодежи. Это фундамент сильного характера. На нем покоятся отвага и честь, и без него все остальное может в конечном счете развалиться. – Она говорила веско, не спеша, словно изрекала давно знакомые истины. – Я много раз слышала это от него. Такие слова вызывают восхищение. Кому-то они могут показаться суровыми, но если б он в своем положении делал исключения и хотя бы раз проявил снисходительность, то это обесценило бы принципы, за которые он выступает. – Лицо Сильвестры было сосредоточенным, но между бровей залегла морщинка, словно она сконцентрировалась на произносимых словах и воспроизводила их по памяти, без понимания.

– И, по его мнению, Рис подавал плохой пример? – негромко спросил Рэтбоун. – Разве он плохо учился?

Сильвестра удивилась.

– Нет, учился он отлично. Но Джоэл пристально следил не только за академическими занятиями; превыше всего для него нравственные ценности. У его школы очень высокая репутация, и во многом благодаря его личному примеру. – Она опустила взгляд на свои руки. – Мне иногда думается, что он ждет от мальчиков слишком многого, забывая, что они не обладают той силой характера, которую можно ожидать от мужчины. Он не понимает потребность юношества в познании собственных границ. Рис… он был исследователем… мысленно, я имею в виду. По крайней мере… – Внезапно Сильвестра замолчала, у нее дрожали губы. – Сама не пойму, что хотела сказать. – Сглотнув, она усилием воли справилась с волнением. – Простите. Знаю лишь, что муж глубоко уважал Джоэла Кинэстона. Он считал его замечательным человеком. – Теперь миссис Дафф говорила торопливо, словно боясь, что ее перебьют. – Неудивительно, что он так огорчен его смертью и не может простить того, кто к ней причастен. Мне жаль, сэр Оливер, но вам придется поискать тех, кто нам поможет, в другом месте.

Не успел Рэтбоун ответить, как дверь открылась и в комнату вошел Корриден Уэйд. Лицо озабоченное, изможденное, словно он почти не спал; даже не успев заговорить, доктор принес с собой в комнату некое напряжение. На Рэтбоуна он взглянул с удивлением и каким-то недовольством.

Сильвестра сразу встала и пошла навстречу; глаза ее выражали облегчение и надежду.

– Корриден, это сэр Оливер Рэтбоун, которого я наняла для защиты Риса. Мы пробуем все, что может помочь. Он поговорил с Джоэлом, но тот, похоже, считает, что Рис плохо влиял на Артура и Дьюка, а такой человек, как он, станет говорить только правду. Полагаю, мне надо бы восхититься этим, и, если б речь шла о ком-то другом, я аплодировала бы первой. – Она закусила губу. – А я не могу – что доказывает, насколько я лицемерна! Мне так отчаянно хочется, чтобы он проявил чуть больше гибкости, пусть и в ущерб своей принципиальности! Я говорю ужасные вещи, не так ли? Никогда бы не подумала, что произнесу такие слова! Наверное, вам стыдно за меня…

Уэйд взял ее под руку.

– Ничего подобного, дорогая. Желание защитить тех, кого любишь, заложено в человеке, особенно если больше некому это сделать. Вы – его мать. Меньшего я от вас и не ожидал. – Он перевел взгляд на Рэтбоуна. – Здравствуйте, сэр. Я – Корриден Уэйд, семейный врач, и в настоящее время забочусь о физическом состоянии Риса. – Он кивнул в сторону Эстер. – Вместе с мисс Лэттерли, разумеется. Она делает для него все, что может.

Рэтбоун, поднявшийся вслед за Сильвестрой, подошел и поклонился новому знакомому.

– Здравствуйте, доктор Уэйд. Очень рад вашему приходу. Когда настанет время, нам понадобятся ваши медицинские знания. Полагаю, вы давно знаете Риса?

– С тех пор, как тот был ребенком, – отвечал Уэйд. Он выглядел взволнованным, будто боялся того, о чем может спросить Рэтбоун. – Вы даже не представляете, как бы мне хотелось дать показания, способные смягчить эту ужасную трагедию, но мне так ничего и не пришло в голову. – Он все еще поддерживал Сильвестру под руку. – Как вы будете строить защиту, сэр Оливер?

– Я пока мало знаю, чтобы об этом говорить, – скромно ответил Рэтбоун. Если он чувствовал то же самое, что и Эстер, то очень умело скрывал это. Ей казалось, что Оливер смущен. В его позе ощущалась скованность, а в голосе слышалась та же неуверенность, что и в худшие времена, в тех случаях в прошлом, когда катастрофа казалась неминуемой и им грозил полный провал.

– А что здесь еще можно узнать? – спросил Уэйд. – Миссис Дафф рассказала мне версию полиции: Рис водил компанию с уличными женщинами, низшими элементами нашего общества, носительницами болезней и порока, что в этой связи он совершил определенные насильственные действия и что Лейтон заподозрил об этом. Когда он проследил за сыном и уличил его в подобном поведении, они подрались. Рис, как вам известно, пострадал, а Лейтон, как человек пожилой и, вероятно, застигнутый врасплох, был убит. Поможет ли защите предположение, что они не собирались заходить так далеко и он погиб случайно? – В его голосе звучало сомнение.

– Когда двое дерутся и один погибает, – отвечал Рэтбоун, – это считается убийством, если нельзя доказать, что потерпевший погиб случайно. Для неумышленного убийства нам пришлось бы убеждать суд, что Лейтон Дафф неудачно споткнулся или упал на какое-то оружие, которое сам же и держал, или что-то в этом роде. Совершенно ясно, что все произошло не так. Все травмы нанесены кулаками и обувью. Такие вещи нечаянно не случаются.

Уэйд кивнул.

– Этого я и боялся. Сэр Оливер, как вы думаете, не продолжить ли нам беседу наедине? Мы лишь сильнее расстраиваем миссис Дафф своими разговорами.

– Нет, – резко возразила Сильвестра. – Я не хочу отстраняться от того, что может повлиять на участь моего сына! В любом случае я все равно услышу это в суде. Я предпочла бы узнать это сейчас, чтобы, по крайней мере, подготовиться.

– Но, Сильвестра, дорогая моя…

– Я не дитя, Корриден, чтобы ограждать меня от правды. Это все равно случится, вне зависимости от моих желаний. Не лишайте меня, прошу вас, возможности встретить все с достоинством и не прятаться.

Уэйд смутился, лицо его потемнело.

– Конечно, – восхищенно отозвался Рэтбоун. – Каким бы ни был итог, вы обретете душевное спокойствие лишь в том случае, когда будете знать, что испробовали все, что могло бы помочь.

Сильвестра благодарно посмотрела на него.

– Значит, его обвинят в убийстве, сэр Оливер?

– Да. Боюсь, построить защиту на факте несчастного случая не удастся.

– И трудно представить, что Лейтон напал на Риса или что Рис только защищался, – мрачно продолжил Уэйд. – Лейтона наверняка оскорбило поведение Риса, но самое большее, что он мог сделать, это ударить сына. Однако многие отцы наказывают детей. И это не заканчивается убийством. Я не знаю ни одного сына, который ответил бы ударом на удар.

– Тогда какая же здесь может быть защита? – в отчаянии спросила Сильвестра. Она бросила горящий взгляд на Эстер, потом снова посмотрела на мужчин. – Что остается? Кто еще есть? Не Артур же с Дьюком, конечно?

– Боюсь, что нет, моя дорогая, – ответил Уэйд упавшим голосом. – Участвуй они, получили бы повреждения, тоже очень тяжелые. А мы с вами оба знаем, что это не так. Если только полиция не найдет двух-трех бандитов в Сент-Джайлзе. Больше ничего не остается. А если б они могли их найти, то не пришли бы сюда обвинять Риса. – Он глубоко вздохнул. – Мне очень тяжело говорить это, но думаю, что единственная правдоподобная линия защиты заключается в том, что у Риса наступило помрачнение рассудка и он попросту безумен. Вы, конечно, пойдете этим путем, сэр Оливер? Я знаю отличных специалистов, их можно уговорить осмотреть его и дать заключение – в суде, разумеется.

– Сумасшествие доказать не просто, – отвечал Рэтбоун. – Рис кажется весьма разумным, когда с ним разговариваешь. Он явно в своем уме и ясном сознании.

– О боже, сэр! – воскликнул Уэйд, не сдержав эмоций. – Он забил своего отца до смерти чуть ли не ценой собственной жизни! Разве разумный человек способен на такое? Они, должно быть, дрались как звери! Он, наверное, взбесился… Творить такие вещи! Я видел тело Лейтона… – Он замолчал так же внезапно, как и сорвался. Лицо у доктора побелело, взгляд замер. Он судорожно вдохнул и медленно выдохнул. – Простите, Сильвестра. Мне не следовало этого говорить. Вам не нужно знать… и слышать про это. Простите меня! Лейтон был моим лучшим другом… я восхищался этим человеком, мог поделиться с ним тем, что не сказал бы никому другому. Это ужасно, что все так… закончилось!

– Я понимаю, – спокойно произнесла она. – Вам не нужно извиняться, Корриден. Я понимаю ваш гнев и вашу скорбь. – Она взглянула на Рэтбоуна. – Сэр Оливер, я думаю, доктор Уэйд прав. Вы обяжете меня, если сделаете все возможное для поиска свидетельств и показаний, подтверждающих помрачнение рассудка у Риса. Симптомы, вероятно, проявлялись ранее, но мы их не поняли. Прошу вас, обратитесь к самым лучшим медикам. Меня уведомили, что я располагаю средствами на любые подобные расходы. Мне… – Она рассмеялась отрывистым горьким смехом. – Мне кажется абсурдным использовать оставленные нам Лейтоном деньги на защиту убившего его сына. Что это, если не безумие? И все же приходится! Прошу вас, сэр Оливер…

– Сделаю все, что смогу, – пообещал Рэтбоун. – Но я не имею права выходить за рамки доказуемой истины. Полагаю, теперь доктор Уэйд навестит своего пациента, а мне хотелось бы откланяться и обдумать свои дальнейшие шаги.

– Конечно, – быстро согласился Уэйд и повернулся к Эстер. – Теперь вы, мисс Лэттерли. Вы проявили необходимую силу духа и выдержку во всем этом деле. Вы неустанно трудились на благо Риса. Никто не смог бы сделать большего; на самом деле, сомневаюсь, что у кого-то получилось бы сделать столько же. Сегодня я останусь с Рисом на ночь. Прошу вас, позвольте себе небольшой отдых, найдите возможность развлечься. Уверяю вас, мы с миссис Дафф здесь справимся.

– Спасибо, – смутилась Эстер. Она слегка сомневалась, можно ли ей оставить Риса. Уэйд явно мог позаботиться о Сильвестре не хуже ее. И ей очень хотелось отправиться с Рэтбоуном к Монку, убедить сыщика участвовать в расследовании. Она верила в способность сэра Оливера убеждать и все же хотела присутствовать при их встрече и, может быть, каким-то доводом или эмоциональным воздействием помочь уговорам. – Большое спасибо. Вы очень заботливы.

Она посмотрела на Сильвестру – просто чтобы быть уверенной, что та согласна.

– Пожалуйста… – Миссис Дафф кивнула.

Говорить больше было не о чем. Эстер пожелала им доброй ночи, повернулась, и они с Рэтбоуном вышли.

– Что? – недоверчиво переспросил Монк, стоя посреди комнаты лицом к Эстер и Рэтбоуну. Уже наступил поздний вечер, огонь в камине почти потух, а на улице лил дождь. С верхней одежды гостей на ковер капала вода, хотя с Эбери-стрит они ехали в кэбе.

– Расследовать дело в поисках любых обстоятельств, способных облегчить вину Риса Даффа, – повторил Рэтбоун.

– Но почему, скажите, ради бога? – вопросил Уильям, глядя только на Рэтбоуна и избегая глаз Эстер. – Разве не достаточно ясно, что произошло?

– Нет, недостаточно, – терпеливо произнес Оливер. – Я взялся защищать его – и не могу начать, пока не узнаю всю правду до конца…

– У вас все равно не получится, – перебил его Монк. – Из всех человеческих поступков этот – самый непростительный! Единственный способ избавить Даффа от петли – доказать, что он сумасшедший. Что может оказаться правдой.

– Это неправда, – возразил Рэтбоун, с трудом сохраняя спокойствие.

Эстер видела это по желвакам на щеках и по его позе. И говорил он слишком учтиво.

– В правовом смысле он совершенно нормален и явно не страдает галлюцинациями. Если вы отказываетесь взяться за дело на том основании, что оно приводит вас в ужас и вызывает омерзение, так и скажите. Я буду вынужден принять это к сведению. – Рэтбоун тоже не смотрел на мисс Лэттерли. Он злился и почти провоцировал Монка на ответ, который ему не хотелось услышать.

Уильям уловил язвительность в его голосе, повернулся и посмотрел на Эстер.

– Думаю, это ты ему подсказала?

– Я попросила его защищать Риса, – ответила она.

Готовность одного и нежелание другого повисли в воздухе мечом, отделяющим их друг от друга.

Эстер было что сказать. Ей хотелось извиниться перед Рэтбоуном. Она уговорила его взяться за безнадежное дело. Убедила взглянуть на Риса, почувствовать ее жалость и потребность защитить его. Себя она считала виноватой за это и восхищалась Рэтбоуном, который пренебрег собственной репутацией и угрозой провала.

Как ей хотелось, чтобы Монк почувствовал то же сострадание и согласился – не ради нее, а ради Риса!.. нет, не совсем так. Ей хотелось, чтобы он согласился и ради нее тоже, как Рэтбоун. И ей стало бы стыдно, что он так сделал.

Но все, что имело значение, – это Рис. Его жизнь.

– Ты разузнал об изнасилованиях, – сказала она Монку. – Теперь мог бы узнать о самом Рисе и его отце. Уточнить, знал ли Лейтон Дафф про дела сына, пошел ли за ним, чтобы попробовать остановить.

– Это вряд ли вам поможет, – с горечью заметил Уильям. – Представления не имею, чем вообще здесь можно помочь.

– Ну попробуй! – вдруг закричала на него Эстер. В ней вскипели гнев, боль, злость на собственную беспомощность. – Я не верю, что Рис злодей или безумец. Должно быть что-то еще… какое-то горе, какие-то терзания… я не знаю… что-то должно быть! Поищи это!

– Ты проиграла, Эстер, – с внезапной мягкостью в голосе сказал Монк. – Хватит сражаться. Это никому не принесет добра.

– Нет, не проиграла… – Ей хотелось плакать. Она чувствовала, как слезы выступают на глазах и рыдания сжимают горло. Все это так нелепо… – Прошу… попробуй! Мы можем сделать что-то еще!

Монк, не отрываясь, смотрел на нее. Он не верил ей, и Эстер видела это по его лицу.

– Ладно, попробую, – согласился он и поглубже засунул руки в карманы. – Но это бесполезно.

– Спасибо, – быстро отозвался Рэтбоун. – Это лучше, чем бездействие.

Уильям тяжело вздохнул.

– Хватит капать на пол. Рассказывайте, что знаете…

Монк был убежден, что любые попытки найти смягчающие вину Риса Даффа обстоятельства обречены на провал. Неумение сдерживать порочные наклонности и вспыльчивый нрав неуклонно вели его от изнасилований к убийству, что и случилось.

Любопытно, что Уильям не мог простить ему именно избиения. Оно казалось ему неоправданным упражнением в жестокости.

Тем не менее ради Эстер Монк решил попробовать. Он сказал, что попробует – возможно, поддавшись настроению той минуты, – и связал себя обещанием.

Тем не менее отправляясь в Сент-Джайлз, сыщик почти не думал об этом. Он все никак не мог стереть из памяти то презрительное выражение, которое видел в глазах знавших его в прошлом людей. Им больше нравился Ранкорн, его жалели. Теперь Ранкорн досаждал ему, как незажившая потертость на коже. Напыщенный, узколобый, эгоистичный. Но, может быть, он не всегда был таким? Монк допускал, что между ними произошло нечто, изуродовавшее его природный характер.

Если б кто-то предложил это объяснение в качестве оправдания его собственного поведения, то Уильям отверг бы его – он не нуждался в оправданиях. Если б он не обладал силой, прямотой и смелостью, позволяющими подняться над ситуацией, тогда да, пришлось бы. Он мог бы смягчить суждения о других, но потакать себе не собирался.

Монк ехал по Оксфорд-стрит на юг, размышляя, что через минуту-две кэб остановится, он выйдет и остаток пути пройдет пешком – пока неясно, в каком направлении. Все вокруг пребывало в движении, покрикивали извозчики, воздух полнился ржанием лошадей, бряцаньем упряжи и шипением колес под дождем.

Нужно переключить внимание на Риса Даффа. Что искать?

Какие могут быть смягчающие обстоятельства? Случайность исключена. Схватка была долгая и упорная и продолжалась до тех пор, пока оба участника не потеряли способность двигаться. Провокация? В отношении Лейтона Даффа – да, возможно; он пришел в ужас и разъярился, узнав, что творит сын. В отношении Риса? Маловероятно.

Если только еще прежде не состоялась другая ссора, достигшая кульминации на Уотер-лейн. Это что-нибудь изменило бы? Существуют ли обстоятельства, при которых можно понять жестокое убийство? Монк не представлял себе такого. Лейтон Дафф умер не от удара в голову, нанесенного сгоряча. Его забили до смерти – удар за ударом, удар за ударом…

Кэб остановился. Уильям вышел, заплатил извозчику и зашагал под дождем к повороту в первый попавшийся переулок. В нос ударил знакомый запах грязи. Тесную серую улочку обступили серые дома с кривыми стенами. Поскрипывало дерево, ветер хлопал тряпками, свистел в разбитых стеклах, и складывалось впечатление, что сейчас вот-вот что-нибудь неминуемо рухнет.

«Святая земля» была все той же, что и двадцать лет назад, только стала опасней. Сыщик поднял воротник, руки засунул поглубже в карманы. Ступать приходилось прямо в лужи; сточные канавы повсюду переполнились. Оставалось только полагаться на пару старой обуви, специально сохранявшуюся для такого рода вылазок.

Что заставило Лейтона Даффа пойти за Рисом именно в тот вечер? Увидел ли он нечто, заставившее понять, чем занимается сын, и приведшее его в неописуемый ужас? Что это могло быть и почему Ивэн этого не обнаружил? Или Лейтон Дафф уничтожил найденное? Или взял с собой, чтобы предъявить Рису? Если да, то почему это что-то не нашли на его теле? Рис ведь остался на месте. Быть может, улику унесли и, предположительно, уничтожили Артур или Дьюк Кинэстоны?

Или никакой улики не было, а Лейтон Дафф все знал или, по крайней мере, подозревал заранее? Почему в тот вечер он решил отправиться за Рисом?

Возможно ли, что он ходил за ним и раньше?

Монк пересек тесный двор с кузницей в одной из построек.

Жар горна и горячего металла, мокрой конской шкуры и навоза ощущался с расстояния в несколько ярдов. Он постарался побыстрее пройти мимо манящего тепла, и тут ему в голову пришла новая идея. Может быть, Лейтон Дафф сам пользовался услугами проституток и поэтому узнал о поведении Риса? И, кстати говоря, как он узнал? Возможно ли, что Рис вернулся пораненный и вынужден был объяснить отцу, откуда на нем кровь или синяки с царапинами? Наверняка нет. У него дома все условия для соблюдения секретности. Или он мог дать другое, простое объяснение. Мог сослаться на боксерский поединок, зашедший слишком далеко, на неприятность при езде верхом, на уличную стычку, падение, на дюжину причин. Лейтону пришлось бы советоваться с Сильвестрой и проверять, могло ли такое случиться с сыном.

Но что, если Лейтон оказался в том месте сам по себе, возможно, с одной из тех проституток? Это разом объясняло его осведомленность о визитах Риса в СентДжайлз, о серии изнасилований и избиений, а также ярость, охватившую Риса в тот момент, когда отец, возможно, ударил его. Такой ханжеский поступок мог просто взбесить его.

А если взять еще более мрачную ноту, то могло ли знание о связи отца с гулящими женщинами объяснить жестокость Риса по отношению к проституткам? Могло ли у него возникнуть чувство обиды за семью и особенно за мать? Это уже похоже на какое-то смягчающее обстоятельство… если это правда… если это доказуемо…

Вопрос нужно ставить так: видел ли кто-нибудь Лейтона Даффа в Сент-Джайлзе по ночам, исключая ночь его смерти? Знают ли его в каком-нибудь борделе? Само собой, наглядно; столь искушенный в жизни человек вряд ли назовется собственным именем. Для общества одно дело знать, что масса джентльменов развлекается в подобных местах, и совсем другое – застать одного из них в борделе. Репутация неизбежно пострадает, и, возможно, весьма серьезно.

Внезапно Монк остановился, чуть не споткнувшись о бордюрный камень. Он с трудом удержал равновесие, и тут же в его голове всплыло воспоминание. Конечно, человека можно уничтожить, превратить в объект насмешек со стороны общества, и даже не из-за его плотских слабостей, а из-за нелепости положения, в котором он очутился. Достоинство потеряно навсегда. Подчиненные смеются, уважение пропадает. Власть ускользает из рук.

Почему он подумал про власть?

За ним с любопытством наблюдал мужчина у жаровни, продающий каштаны. Уличная торговка, хихикнув, свернула в конце переулка на главную улицу; перед собой она несла сумку.

Судья. Во время полицейской облавы в борделе застали судью. Прямо в постели с жирной нахальной девчонкой лет четырнадцати.

Когда появилась полиция, он выскочил из номера в одной ночной рубашке, с растрепанными волосами, забыв очки, споткнулся и упал с лестницы, приземлившись у ног офицера полиции. Рубашка задралась на голову, заголив тело. Монк при этом не присутствовал. Ему рассказали обо всем позже, а он хохотал до слез, пока не заболели ребра.

Почему он сейчас об этом вспомнил? Та сцена до сих пор вызывала смех, но вместе с тем Уильяму определенно стало стыдно и больно.

Почему? Почему он ощутил вину? Судья был лицемер, он выносил женщинам приговоры за преступления, которым сам же и потворствовал. Они торговали товаром, который он постоянно покупал.

И все же чувство сожаления не покидало его, когда он, повернувшись через левое плечо, снова перешел дорогу. Монк бессознательно двигался в сторону одного из крупнейших борделей, какие знал. Чтобы спросить о Лейтоне Даффе? Или чтобы узнать, не там ли проводилась та облава? Зачем полиции устраивать облаву в борделе в Сент-Джайлзе или на «Святой земле»? Их здесь полно, и никому до них нет дела. Значит, была какая-то причина: воровство, подделка денег, а возможно, и что-то более серьезное – например, похищение или убийство. Это оправдывало внезапный полицейский рейд.

Уильям обогнал мужчину со связкой тростей, пробиравшегося переулками к главной улице, чтобы продать их там.

На крыльцо у одной из дверей забился, прячась от дождя, нищий. Монк без особой причины дал ему трехпенсовик.

Нужно пойти в участок и взять у Ивэна портрет Лейтона Даффа. Под словесное описание подходят тысячи людей, а прочесывать Сент-Джайлз в поисках свидетелей, видевших Даффа-старшего и способных опознать его, страшно утомительно и нудно. И до суда остается всего день или два.

Но пока он здесь, в Сент-Джайлзе, надо поискать отголоски их с Ранкорном прошлой истории. Нужно все узнать. Вида Хопгуд довольна. Монк с улыбкой вспоминал ее лицо во время рассказа про Риса Даффа и его друзей. Картину портило то, что Артур и Дьюк Кинэстоны пока недосягаемы; однако ситуация вполне может измениться. Вряд ли они снова вернутся в Севен-Дайлз, но если вернутся, то будут неприятно удивлены оказанным приемом. Не стоит ли пойти и предупредить их? Спасти тех, до кого ему, в общем-то, нет дела, а заодно облегчить собственную совесть… Он не будет винить себя в их смерти, если у них хватит ума проигнорировать предупреждение.

Явившись в участок, Монк нашел Джона Ивэна, уже занятого новым делом.

– Можно одолжить рисунки с Рисом и Лейтоном Даффом? – спросил Уильям, когда они оказались в крошечной комнатке сержанта.

Ивэн удивился:

– Зачем? Разве Вида Хопгуд не довольна?

– Довольна. Это не для нее. – Монк предпочел не объяснять, что теперь пробует спасти Риса Даффа, то есть работает в каком-то смысле против версии, выстроенной Ивэном.

– Тогда для кого? – Джон пристально смотрел на него блестящими карими глазами.

Ивэн рано или поздно узнает, что Рэтбоун взялся за защиту, рассудил Монк. Он будет давать показания в суде и узнает об этом там, если не раньше.

– Для Рэтбоуна, – коротко ответил сыщик. – Ему захотелось узнать больше о том, что предшествовало той ночи.

Ивэн молча разглядывал его. В лице полицейского не угадывалось ни злости, ни обиды за предательство. На самом деле он выглядел так, словно почувствовал облегчение.

– Ты хочешь сказать, что Эстер убедила Рэтбоуна защищать Риса и ты к ним подключился, – произнес сержант с ноткой удовлетворения.

Монка уязвило предположение Ивэна, что ради Эстер он взялся за безнадежное дело. Что хуже всего, это была правда.

Он донкихотствовал, как круглый дурак. Это противоречило его характеру, всему, что он о себе знал. И все ради того, чтобы облегчить страдания Эстер, которая знает, что Риса Даффа за преступление приговорят к повешению и на этот раз она не сможет даже утешить его. Мысль о ее боли судорогой скрутила изнутри. За одно это Монк мог ненавидеть Риса Даффа, его порочные, маниакальные наклонности, его глупость и бессмысленную жестокость.

– Я работаю на Рэтбоуна, – бросил он Ивэну – Это напрасная трата времени, но если не я, то он найдет кого-то другого, и деньги миссис Дафф потратят впустую, не говоря уже о том, что причинят лишние терзания. На ее долю и так выпало слишком много.

Ивэн не стал спорить, хотя Монку, быть может, и хотелось этого. Уильям провоцировал друга, и они оба понимали это. Джон повернулся к ящику стола; с легкой улыбкой, пожав плечами, достал два рисунка и протянул их сыщику.

– Мне хотелось бы получить их обратно, когда закончишь, – на случай, если понадобятся в качестве свидетельств.

– Спасибо, – сказал Монк гораздо менее любезно, чем этого заслуживал Ивэн. Аккуратно завернув портреты в лист бумаги, он сунул их в карман и, попрощавшись с Ивэном, вышел и торопливо покинул полицейский участок. Он бы предпочел, чтобы Ранкорн не узнал о его визите сюда, и меньше всего хотел случайно с ним столкнуться.

Впереди ждал долгий холодный день, а лучшие шансы выпадали на вечер, когда он мог найти людей, видевших в эту пору Риса или Лейтона Даффов или, кстати говоря, кого-то из Кинэстонов. Не питая надежд и злясь из-за этого, почти окоченев от холода, Монк пошел назад, в Сент-Джайлз. По дороге он завернул в паб, поел горячего мясного пирога с луком и исходящего паром пудинга под нехитрым соусом.

За поисками и расспросами детектив провел в районе несколько часов – бродил по переулкам, пробирался переходами, углубляясь в самую сердцевину старых, не менявшихся поколениями трущоб. Со свесов гниющих крыш капала вода, булыжники скользили под ногами, скрипело дерево, криво навешенные двери открывались и быстро захлопывались. Впереди и позади Монка, подобно теням, скользили люди. Все эти звуки то вызывали у него странные, пугающие и тревожные ощущения, то напоминали о чем-то. Поворачивая за угол, он знал, что увидит линию горизонта или кривую стену именно такой, какой ее представлял, или дверь, усаженную шляпками огромных гвоздей, образующих узор, который он помнил с закрытыми глазами.

Монк знал одно: он здесь бывал и все угадывал заранее. Любой понял бы, что он работал в местном полицейском участке.

Начал Уильям с самых больших и преуспевающих борделей. Если Лейтон Дафф ходил в Сент-Джайлз к проституткам, то, скорее всего, сюда.

Сыщик трудился до полуночи: спрашивал, грозил, умасливал, принуждал – и ничего так и не узнал. Если Лейтон Дафф посещал какие-то из этих заведений, то хозяйки либо не помнили его, либо врали, благоразумно опасаясь за свою репутацию. Скорее всего, срабатывало последнее. Дафф умер, и они не боялись врать. Монк еще не растерял прежних привычек и мог выжать информацию из людей, живущих на грани закона. Но он слишком ценил сбалансированные отношения, чтобы использовать такие методы.

Сыщик как раз шагал по короткой улочке к Риджент-стрит, когда увидел на тротуаре извозчика, болтающего с продавцом сэндвичей, дрожащим под порывами ледяного ветра, задувавшего из-за угла.

За пенни Монк купил огромный сэндвич и с удовольствием вгрызся в него. Тот оказался на диво хорош – свежий хлеб с хрустящей корочкой и толстым ломтем ветчины, щедро политым желто-коричневым чатни.

– Вкусно, – сказал он с набитым ртом.

– Не нашел еще насильников? – спросил извозчик, поднимая брови. Глаза у него были голубые, навыкат, и очень грустные.

– Спасибо, нашел, – отвечал Монк, улыбаясь. – Ты на этом участке давно?

– Лет восемь. А что?

– Просто интересно. – Он повернулся к продавцу сэндвичей. – А ты?

– Двадцать пять, – ответил тот. – Примерно.

– Ты меня знаешь?

Мужчина подмигнул.

– Конечно, я тебя знаю. Что за вопрос?

Монк собрался с мыслями.

– Помнишь облаву в борделе, давно, когда судью поймали? Он свалился с лестницы и сильно побился. – Не успел Монк договорить, как увидел, что продавец помнит. У того сморщилось лицо, и он разразился веселым сочным смехом.

– Да уж! – с удовольствием вымолвил он. – Конечно, помню! Гнилой был ублюдок, старый Гаттеридж… Упрятал Полли Торп на три года только за то, что какой-то парень, которому она оказывала услуги, заявил, что она утащила у него деньги, пока он был без штанов! – Он снова расхохотался, надувая щеки, лоснившиеся на свету от фонарного столба с той стороны улицы. – Попался как положено, это да… без порток и все такое прочее. Потом лишился должности. Никаких тебе «четыре года этому», «пять лет тому», и без разговоров. Ты ж, наверное, слыхал, какой смех стоял по всей «Святой земле». Я слышал, Ранкорн на этом погорел, а сам всегда подумывал, уж не ты ли приложил к тому руку, мистер Монк. Многие из нас так считали. Тебя ведь в то время рядом не оказалось, так сказать.

– В самом деле считали? – неторопливо переспросил Уильям. – Ладно, уже много воды утекло. – Пора сменить тему. – Он совсем запутался и не хотел, чтобы эти люди заметили его растерянность. Успех зависел от их страха и уважения. Достав из кармана портрет Лейтона Даффа, сыщик показал его продавцу. – Ты видел когда-нибудь этого человека?

Тот немного повернул рисунок к свету от фонаря. Несколько секунд подумал.

– Да, это тот малый, которого убили на Уотер-лейн. Полицейский мне показывал. Зачем тебе это?

– Просто интересуюсь, не приходил ли он сюда раньше, – ответил Монк.

Извозчик с любопытством смотрел на рисунок.

– Слушай, погоди-ка минутку! – торопливо заговорил он. – Я его видел. Не в ту ночь, когда его убили, нет, видел раньше, за пару недель до этого, может, меньше. Это было в ночь перед сочельником, я помню. Готов поклясться.

Монк ощутил, как напряглось все его тело, а сердце забилось быстрей. Он почуял запах победы, знакомый и пряный.

– И в ночь перед сочельником он был здесь, в Сент-Джайлзе?

– Ну да! Я ж так и сказал? Выглядел он тогда жутко, в самом деле жутко, словно подрался. На лице кровь, на рукавах тоже…

Монк с трудом сглотнул.

– Посмотри внимательно. Ты уверен?

– Ну да, уверен. Уши видишь? – Улыбаясь, он посмотрел на Уильяма. – Мне нравятся уши. Они все разные. Ты этого не замечал?

– Да, замечал… А что такого особенного с его ушами, что ты так хорошо запомнил? – С этими словами Монк закрыл уши на рисунке ладонью.

– Длинные, – сказал извозчик, не колеблясь. – Длинные и узкие, с тяжелыми мочками. Ты убери пальцы и глянь. Я прав.

Монк послушался. Мужчина говорил правду.

– И он был в крови? Ты видел какие-нибудь раны? – Он не хотел спрашивать. Почти решил этого не делать. Это слишком легко опровергнуть. Монк чувствовал, что только что найденная ниточка выскальзывает из рук.

– Нет, только кровь. Не обязательно его кровь. Может, чья-то еще. Он выглядел как пьяный. Пошатывался, но был веселый, будто только что чего-нибудь выиграл. Наверное, другому парню сильно досталось, э?

– Да, наверное… Он был один? Ты кого-нибудь еще видел? – Находился ли Рис поблизости или остался там, где произошла драка?

Показания были слишком хороши, чтобы оказаться правдой. Возможно, ему в конце концов будет что сообщить Эстер. Или, скорее, Рэтбоуну.

– Кого-то видел, – задумчиво протянул извозчик. – Только не могу сказать, кого. Тень. Высокий, вроде сухопарый, хотя судить нелегко. В хорошем пальто. Доброе пальто, все тело закрывает.

– Высокий… и худой, – медленно произнес Монк. – А лицо? Волосы темные или светлые? Молодой или пожилой? – Неужели Рис? – А он был ранен?

– Не гони! – запротестовал извозчик. – Не могу же я отвечать на все вопросы зараз.

– Ты видел его лицо? – спросил Монк, с трудом сдерживая себя.

– Вроде того… Наполовину.

– Темный или светлый?

– Темный. Очень темный.

Монк сглотнул.

– А ты видел, ранен он или нет?

– Да, если подумать, на нем тоже была кровь… Не так много, насколько я рассмотрел. Ах да, он весь запачкался! По-моему, пальто на нем порвалось и выглядело как мокрое. Но зачем, приятель? Какая теперь разница? Ты же его поймал, разве нет?

– Поймал. Просто нужно уточнить, для показаний. Ты насчет даты не ошибаешься?

– Нет. Я ж тебе сказал.

– Спасибо. Ты мне очень помог. А теперь отвези меня, пожалуйста, на Эбери-стрит. И съешь еще сэндвич. – Уильям дал продавцу трехпенсовик, взял два сэндвича. – А третий съешь сам, – добавил он весело. – Очень они хороши.

Монк отдал сэндвич извозчику, шагнул к кэбу и забрался внутрь. Жалел он только о том, что не нашлось ничего для лошади.

На Эбери-стрит детектив вылез, расплатился, еще раз поблагодарил извозчика, поднялся на крыльцо и позвонил. Дверь открыл Уормби; он мрачно глянул на Монка, когда тот попросил о встрече с хозяйкой дома.

– Простите, сэр, но миссис Дафф не принимает, – твердо заявил дворецкий.

– Пожалуйста, сообщите ей, что я работаю на сэра Оливера Рэтбоуна и должен задать ей вопрос, относящийся к делу, – с той же непреклонностью сказал Монк. – Мне важно получить ответ, прежде чем действовать дальше. Это в интересах мистера Риса Даффа.

– Да, сэр. Я сообщу ей. – Уормби заколебался. Говорить больше было нечего, и все же он не двигался.

Монк ждал. Ему хотелось поторопить дворецкого, но он боялся излишней спешкой навредить делу и упустить момент.

– Вы помните сочельник, Уормби? – как будто невзначай спросил он.

– Да, сэр, – удивился тот.

– А ночь накануне?

Уормби кивнул.

– Да, сэр. Чем я могу вам помочь?

– Кто здесь был в ту ночь?

– Никого, сэр. Вечером миссис Дафф уехала с мисс Уэйд на концерт. Мистер Рис отправился на ужин к Кинэстонам, а мистер Дафф – по делам.

– Понятно. – Уильям снова ощутил привкус победы. – Ну, и как они все себя чувствовали, когда вернулись домой или когда вы увидели их в следующий раз?

– Как они себя чувствовали, сэр? Вполне нормально, учитывая, что это был сочельник.

– Никто ничем не поранился? Быть может, мелкое дорожное происшествие или что-то вроде того?

– По-моему, у мистера Даффа имелась ссадина на лице. Он сказал, от камня, вылетевшего из-под колес экипажа; тот ехал слишком быстро. А что, сэр? Это что-то значит? Вы сумеете… вы сможете помочь мистеру Рису, сэр? – Лицо дворецкого сморщилось от волнения, в глазах мелькнул страх, словно он боялся ответа. Казалось, он сам испугался своего вопроса.

Монк был озадачен. Такая заботливость не соответствовала образу Риса Даффа, который у него сложился. Неужели его участь трогает дворецкого больше, чем жестокая смерть хозяина? Или он переживает за Сильвестру, представляя себе ее вторую потерю, еще страшнее первой?

– Не знаю, – честно ответил сыщик. – Я делаю все, что могу. Возможно, это… смягчит вину… немного. Наверное, вам не нужно беспокоить миссис Дафф. Если вы говорите, что, по словам мистера Риса, он ходил в тот вечер к Кинэстонам, я могу попросить их подтвердить этот факт. Дайте мне, пожалуйста, их адрес.

– Конечно, сэр. Сейчас напишу. – Уормби исчез и через минуту вернулся с клочком бумаги, на котором каллиграфическим почерком был написан адрес.

Монк поблагодарил и отправился искать кэб.

В доме Кинэстонов он попросил о встрече с хозяином.

Его приняли неохотно и проводили в библиотеку. Огонь в камине уже погас, но угли еще струили тепло. Вошел Джоэл Кинэстон; закрыв дверь, он недовольно осмотрел Монка с головы до ног. Человек в высшей степени своеобразный, хозяин дома бросался в глаза красивыми каштановыми волосами, тонким носом и необычной линией губ. Среднего роста, хрупкого сложения, он в данный момент проявлял все признаки нетерпения.

– Чем могу служить, сэр? Дворецкий уведомил меня о вашем желании справиться о Рисе Даффе в связи с предстоящим судом. Все это дело я нахожу крайне возмутительным. Мистер Лейтон Дафф являлся моим близким личным другом, и его смерть – большая трагедия для всей нашей семьи. Если я могу помочь правосудию, то мой общественный долг сделать это, и я не намерен увиливать. Но должен предупредить вас, сэр, что не испытываю ни желания, ни намерения участвовать в причинении семейству Дафф дальнейшего ущерба и не собираюсь в ваших интересах доставлять неприятности собственной семье. Чего вы от меня хотите?

– Мистер Рис Дафф приходил в ваш дом в вечер накануне сочельника, мистер Кинэстон?

– Понятия не имею. Меня не было дома. Почему это так важно? Лейтон Дафф в то время был жив и здоров. Какое вам дело, приходил к нам Рис или нет?

Монк понимал его желание защитить сыновей, которые, как он опасался, могли иметь непосредственное отношение к трагедии семейства Дафф.

Мистер Кинэстон чувствовал, что на нем лежит вина за то, что он ничего не знал об их поведении, в отличие от Лейтона Даффа. Могло случиться и так, что он узнал бы первым и это его забили бы до смерти на Уотер-лейн, и сейчас Монк задавал бы вопросы Лейтону Даффу. Нетрудно было видеть, что мистер Кинэстон напряжен, встревожен и не желает, чтобы Монк или кто-либо еще бередил рану. Похоже, требовалось объяснить ему кое-что.

– Представляется возможным, что вечером накануне гибели мистер Дафф поссорился со своим сыном из-за его поведения не в первый раз, – сказал Уильям. – Имеется свидетельство, что в ночь накануне сочельника они встретились и между ними произошла жаркая перебранка. Мне хотелось бы знать, правда ли это.

– Я не понимаю зачем, – отвечал Кинэстон, хмурясь. – Кажется совершенно ясным, что случилась трагедия. Лейтон понял, чем занимается Рис, что его поведение неприемлемо по любым стандартам, не говоря уже о кодексе джентльмена. Его норов и потакание себе перешли все мыслимые границы, его тайные наклонности переросли в откровенный порок. Возмущенный отец последовал за ним и потребовал объяснений, на что рассвирепевший Рис ответил нападением… что привело к хорошо известным последствиям.

– Рис всегда отличался подобным нравом, мистер Кинэстон?

– Боюсь, что да. Когда он был мальчиком, его держали в узде. Под моим присмотром ему не позволялось своевольничать. Я, конечно, не знаю, что ему разрешали дома, но у отца он вызывал озабоченность. Лейтон признавался мне в этом. Не хотелось бы говорить плохо о бедной женщине, которой, видит бог, выпало столько горя, что не всякий вынесет, но миссис Дафф на протяжении долгих лет относилась к мальчику снисходительно. Она не любила наказывать сына, а от этого страдал его характер.

– Понимаю. У кого я могу спросить, приходил ли сюда Рис в тот вечер?

– Можно спросить у моей жены. Она была дома, как и мои сыновья.

Монк смутился, но не подал виду. Просто появлялась возможность, что в тот вечер Рис отправился на приключения один. Или, что более вероятно, Кинэстон заблуждался насчет всех них.

– Благодарю вас, – произнес Уильям, размышляя, устроят ли его слова миссис Кинэстон. Как только хозяин дома повернулся к двери, он последовал за ним.

Кинэстон остановился.

– Не надо ходить за мной по пятам, мистер Монк. Я бы предпочел, чтобы вы подождали здесь, а я спрошу жену и передам вам ответ.

– Что ж, это возможно, – согласился сыщик. – Тогда я буду вынужден проинформировать сэра Оливера, что мне не позволили переговорить с миссис Кинэстон лично, и он может счесть необходимым вызвать ее для дачи показаний в суде. – Монк смотрел на хозяина дома холодно и твердо. – Однако если я лично переговорю с ней и вашими сыновьями, то этого, скорее всего, будет достаточно.

Кинэстон напрягся.

– Я не люблю, когда мне угрожают, мистер Монк!

– Мало кто любит, – ответил Уильям с тонкой улыбкой. – Но большинство принимает во внимание.

Еще секунду Кинэстон смотрел на сыщика, оценивая серьезность его намерений, потом развернулся и пошел вперед.

Фиделис Кинэстон поразила Монка. Ничего особенного от жены Джоэла он не ожидал, но эта женщина с ее необычайным самообладанием, асимметричным лицом и ровным приятным голосом застала его врасплох. Он был очарован ее внутренним спокойствием.

– Это мистер Монк, – отрывисто бросил Кинэстон, не глядя в его сторону. – Ему требуется ответ на вопрос, касающийся наших детей. Желательно, чтобы ты ответила ему.

– Здравствуйте, мистер Монк, – любезно произнесла хозяйка. В отличие от мужа, лицо у нее не выражало обеспокоенности или злости, только глубокую печаль. Вероятно, она не подозревала о причастности своих сыновей к преступлению и о том, каким путем они к нему пришли. Возможно, Кинэстон постарался оградить ее от этого; в таком случае Монку оставалось восхищаться качествами ее супруга. И все же, вглядываясь в лицо Фиделис, он угадывал за ее самообладанием боль. Такое спокойствие появляется в глазах людей, переживших много горя. Возможно, оба они что-то знали, но утаивали друг от друга подробности трагедии и никогда ими не делились.

– Извините за вторжение, миссис Кинэстон, – искренне произнес Монк. – Но я вынужден просить вас мысленно вернуться к вечеру накануне сочельника. Не могли бы вы сказать, находились ли вы дома, и если да, то кто с вами был и до которого часа?

– Конечно, – отвечала она слегка удивленно. – Я была дома, вместе с сыновьями и Рисом Даффом, леди Сэндон и ее сыном, мистером Руфусом Сэндоном. Мы играли в карты и много разговаривали о самых разных вещах, особенно об изысканиях в Египте. Руфус Сэндон восторгался месье Шампольоном и тем, как тот расшифровал надписи на Розеттском камне[13]. Он просто очаровал Риса. Думается, тот слушал бы всю ночь, дай ему волю.

– В котором часу он ушел, миссис Кинэстон?

– По-моему, около двух, – ответила она. – Было уже очень поздно. На следующий день приходился сочельник, и они собирались лечь спать, а позже вечером снова прийти. Я помню, как они говорили об этом. Мармадьюк отправился в постель раньше. Он не так заинтересовался, но остальные засиделись до глубокой ночи… Могу я спросить, почему вы спрашиваете, мистер Монк? Это как-нибудь поможет Рису в его теперешнем положении? – Хочет ли того же она сама, об этом не нужно было и спрашивать.

– Не знаю, мэм, – честно отвечал Монк. – Я не ожидал от вас подобного ответа. Признаюсь, я несколько смущен. У вас никаких сомнений относительно даты?

– Совершенно никаких. Мы обсуждали тот факт, что на следующий день приходится сочельник, – твердо повторила она.

– Благодарю вас. Спасибо за любезность.

– Тогда мы вас больше не задерживаем, мистер Монк. – Кинэстон вмешался внезапно, как раз в тот момент, когда Фиделис собиралась заговорить снова.

Поклонившись, Уильям вышел совершенно озадаченным. Если Рис оставался у Кинэстонов до двух часов ночи, то это не он дрался с Лейтоном Даффом в Сент-Джайлзе сразу после полуночи. Сыщик не сомневался в словах Фиделис, просто их следовало подтвердить у леди Сэндон. Ее адреса он не спросил, но титулованную особу найти не так уж трудно.

Вернувшись на свою квартиру, Монк сел за стол и достал записи о времени, датах и местах расследованных им изнасилований. Все они располагались в хронологическом порядке, и ему потребовалось лишь несколько секунд, чтобы убедиться: память его не подвела. Особо жестокое изнасилование имело место в ночь накануне сочельника, как сказала жертва, незадолго до полуночи; насильников, похоже, было двое, а не трое.

Отсюда следовал поразительный, но неоспоримый вывод: Рис не мог быть в нем виновным. Там присутствовал Лейтон Дафф, и он участвовал в какой-то стычке. Мог там находиться и Мармадьюк Кинэстон. Артур Кинэстон, как и Рис, не мог. Монк понимал, что его выводы должны иметь полное подтверждение. Оставались факты, которые следовало перепроверить у леди Сэндон и Сильвестры Дафф, а для большей надежности – и у прислуги из дома Даффов.

Пошел ли Лейтон Дафф за Мармадьюком Кинэстоном и вторым соучастником, схватился с ними… или сам являлся соучастником? И был ли Рис, последний из преступной троицы, настолько околдован разговорами о Египте и Розеттском камне, что остался в доме Кинэстонов?

Возможно ли, что трое мужчин, совершавших изнасилования, – это не всегда одни и те же люди?

В постель Монк отправился, теряясь в догадках, и спал беспокойно, мучаясь кошмарами.

Утром он встал, оделся, наскоро позавтракал и выскочил на улицу, почти не чувствуя холода. К двум часам дня сыщик окончательно установил все факты. Рис Дафф оставался в особняке Кинэстонов до двух часов ночи и вернулся домой, откуда не выходил до полудня сочельника. В Сент-Джайлзе он находиться не мог.

Лейтон Дафф ушел полдевятого вечера, и неизвестно, когда вернулся. Лакей его не дожидался: мистер Дафф всегда был крайне заботлив и не велел слугам ожидать его допоздна.

Подтвердился тот факт, что Дьюк Кинэстон ушел еще до конца вечеринки; выходил он из дома или нет, никто сказать не смог. Будучи в особняке Кинэстонов, Монк воспользовался возможностью предупредить его. Раньше он сомневался, нужно ли это делать. Быть может, оставить правосудие на усмотрение фортуны? Теперь, с ростом неопределенности, сомнения развеялись. Он спросил, можно ли увидеться с братьями, и узнал, что Артур отсутствует, но Мармадьюк может уделить ему несколько минут, если мистер Монк потрудится зайти в столовую.

Дьюк смотрел на него со смешанным выражением любопытства и презрения.

– Значит, частный сыщик? – спросил он, выгибая бровь. – Какой странный способ зарабатывать на жизнь… Полагаю, впрочем, что это лучше, чем отлов крыс или перепродажа мебели должников.

– Временами это похоже на отлов крыс – даже больше, чем хотелось бы, – отвечал Уильям, ухмыляясь.

– Я слышал, это вы вышли на Риса Даффа, – быстро заговорил Дьюк, почти перебив Монка. – Думаете, суд признает его виновным?

– Вот почему вы согласились увидеться со мной, – лукаво заметил тот. – Вы считаете, что мне известен исход дела.

Щеки Дьюка слегка порозовели.

– А он вам известен?

Детектив удивился. Ему показалось, что за бравадой Дьюка скрываются озабоченность, тревога или чувство вины.

– Нет, – уже мягче сказал он. – Я уже думал, что знаю точный ответ, но теперь раскрылась информация, которая лишает меня уверенности в этом.

– Зачем вы пришли? – Дьюк помрачнел. – Чего вы от нас хотите?

– Когда вы ушли с вечеринки в ночь накануне сочельника, то куда направились?

– В постель. А что? Какое это имеет значение?

– Вы не ходили в Сент-Джайлз с Лейтоном Даффом?

Не поверить в изумление Дьюка было невозможно.

– Что?!

Монк повторил вопрос.

– С Лейтоном Даффом? Вы с ума сошли?! Конечно, я ходил туда, но с Рисом и моим братом Артуром. Лейтон Дафф! Этот напыщенный старый сухарь! – Он расхохотался резко и язвительно, но, насколько понял Монк, от всей души.

– Значит, вы считаете, что мистер Дафф вряд ли ходил в Сент-Джайлз к проституткам?

– Это так же маловероятно, как появление Ее Величества на сцене мюзик-холла, – едко ответил Дьюк. – С чего вы это взяли? Похоже, совсем оторвались от действительности. Признайтесь, что не имеете об этом случае ни малейшего представления!

Монк вынул из кармана портрет Лейтона Даффа.

– Это достаточно правдоподобный рисунок?

Мгновение Дьюк рассматривал портрет.

– Вообще-то, да. Он очень хорош. Тот же покровительственный самоуверенный взгляд…

– Он вам не нравился, – заметил Уильям.

– Вы необыкновенно проницательны, – ядовито отозвался Дьюк. – Вы в самом деле зарабатываете этим себе на жизнь, мистер Монк?

– Вы даже не представляете себе, мистер Кинэстон, как порой обманываются люди, воображая, что находятся в полной безопасности, – с улыбкой произнес детектив. – Но благодарю вас за ваши переживания обо мне. В них нет необходимости. Я пришел, чтобы предупредить вас и вашего брата о том, что жители Сент-Джайлза и Севен-Дайлза знают, кто творил недавние насилия в их районах. Если вам захочется туда вернуться, то, весьма вероятно, это закончится для вас очень большими неприятностями. Вы бывали там и знаете – или можете себе представить, – как просто делаются такие вещи. И ваши тела никогда не найдут… По крайней мере, их не смогут опознать.

На лице Дьюка проступили шок и непонимание, но угадывался и заметный испуг.

– А вам не все равно, убьют меня в Сент-Джайлзе или нет? – с ненавистью спросил он, облизнув пересохшие губы.

– Все равно, – с улыбкой произнес Монк, но это была не совсем правда. Сейчас он уже не испытывал к Мармадьюку Кинэстону такой неприязни, как в момент прихода сюда, но почему, и сам не смог бы объяснить. – Однако я не хочу, чтобы людей из Сент-Джайлза преследовали за убийство.

Дьюк глубоко вздохнул.

– Я так и знал. Вы родом из Сент-Джайлза?

Уильям расхохотался. Впервые за много дней ему стало весело.

– Нет. Я приехал из Нортумберленда.

– Полагаю, мне следует поблагодарить вас за предупреждение, – небрежно произнес Дьюк, но в глазах его читалось потрясение, а в голосе слышалась невольная признательность.

Пожав плечами, Монк лишь улыбнулся.

Из особняка он вышел в еще большем замешательстве.

Времени оставалось отчаянно мало.

В Севен-Дайлзе сыщик показывал рисунок с изображением Лейтона Даффа извозчикам, уличным торговцам, разносчикам, продавцам цветов, шнурков, спичек, стеклянной посуды, даже крысолову и нескольким проституткам. Его опознала целая дюжина людей, причем некоторые – без малейших колебаний. И никто не узнавал Риса.

К началу второй ночи у Монка оставался лишь один вопрос. Чтобы найти ответ, он вернулся в Сент-Джайлз и бродил по переулкам и дворам, пробирался под капелью по проходам, поднимался и спускался по подгнившим лестницам, пока около семи утра не занялся серый мутный рассвет. Уильям выбился из сил, а замерз так, что не чувствовал ног и не мог сдержать дрожь в теле. Но он узнал две вещи. В ночь убийства Рис Дафф и его отец явились в Сент-Джайлз с двух разных сторон, и не существовало доказательств, что они виделись друг с другом до фатальной встречи на Уотер-лейн.

Вторую вещь Монк разузнал случайно. Он разговаривал с женщиной, в молодости занимавшейся проституцией и скопившей круглую сумму на приобретение пансионата. Она до сих пор держалась в курсе всех сплетен. Уильям зашел к ней уточнить некоторые даты и названия, но больше из желания разогнать тьму и страх, туманившие его разум всякий раз, когда он вспоминал лицо Ранкорна. А в этих темных скользких проулках оно то и дело всплывало перед мысленным взором Монка. Это не был теперешний Ранкорн – с седеющими висками, раздавшийся в талии, – нет, он видел молодого, стройного Ранкорна с расправленными плечами и смелым, ясным взглядом.

– Помнишь облаву в борделе, когда поймали без штанов того судью, Гаттериджа? – Монк сам не знал, зачем спрашивает и какого ожидает ответа. Знал только: что-то шевелится в закоулках его сознания и не дает покоя.

Она залилась веселым смехом.

– Конечно, помню. А что?

– Кто ею руководил?

– Ты сам знаешь. Только не говори мне, что забыл! – Она смотрела на него, сузив глаза, склонив голову набок.

– Это он ее подготовил? – спросил Монк.

– Это что, шутка или что? Подготовил ты, а он ее у тебя принял. Ты передал дело ему, потому что знал, что этот бедолага Гаттеридж туда собирается. Ранкорн и вляпался, дубина.

– Почему? Гаттеридж сам виноват. Он что, решил, что полиция подождет, пока он там развлекается?

Она выпучила глаза.

– Ну да! Конечно, решил! Или хотя бы предупредит его! Это же вывело из себя очень многих людей… важных людей. Только не нас! Мы так хохотали, что чуть не попадали!

– Каких людей? – Монк замолчал, чувствуя, как что-то опять ускользает от него, что-то очень важное.

– Слушай, зачем тебе все это? – спросила она, хмурясь. – Все это уже умерло и травой поросло! Кому до этого теперь есть дело? И никакой связи с теми самыми изнасилованиями.

– Знаю, что никакой. Просто хочется знать. Расскажи мне, – настаивал Монк.

– Ну, после того случая некоторые дженты сочли, что их выставили в неприглядном виде. – Женщина рассмеялась собственной шутке. – Они всегда верили, что вы, сыщики, будете держаться подальше от некоторых домов терпимости. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – А после этого дела они уже никому не верили. Не могли! Получилось, что испортились отношения между полицией и кое-какими влиятельными людьми. Никогда бы не подумала, что могу пожалеть Ранкорна, а в тот единственный раз пожалела. Он же был как заноза, бо́льшую часть времени. Хуже тебя! Ты хоть и ублюдок, но честный, не дурак и не ханжа. Никогда не слыхала, чтобы ты проповедовал одно, а делал другое. Не то что эти… – Она посмотрела на него внимательнее. – Что случилось, Монк? Какое тебе дело до того, что произошло двадцать лет назад во время облавы на какой-то публичный дом?

– Сам не знаю, – честно ответил он.

– Он тебя винит? – спросила женщина с ноткой сочувствия. То ли она жалела его, то ли Ранкорна.

– Меня? – переспросил Уильям. – Почему? – Это звучало глупо, но она что-то знала, иначе не пришла бы к такому заключению. Нужно узнать. Он подобрался совсем близко и, что бы там ни было, должен узнать.

– Да ладно, ты же подставил его, разве нет? – недоверчиво сказала женщина. – Ты знал всех людей в полиции и никогда его не ценил. Позволил ему возглавить облаву и выставил дураком. Думаю, он пробовал оправдаться, но они таких вещей не прощают. Он лишился продвижения по службе и потерял девушку, потому что ее отец был одним из них, ты забыл, что ли? – Она пожала плечами. – На твоем месте я бы почаще оглядывалась, даже после стольких лет… Сам знаешь, он не прощает. Этот Ранкорн умеет таить обиду.

Монк почти не слушал. Даже после ее рассказа он не мог вспомнить, как проделал все это. В голове всплывало лишь ощущение победы, пьянящее чувство глубокого удовлетворения оттого, что посрамил Ранкорна. Сейчас он чувствовал только стыд. Что бы там Ранкорн ему ни сделал, он сыграл с ним злую шутку, отомстил слишком жестоко. Но пока понятия не имел за что.

Тихо поблагодарив собеседницу, Монк ушел, оставив ее в недоумении; она бормотала себе под нос что-то про то, как меняются времена.

За что? Он шагал под дождем, опустив голову, глубоко засунув руки в карманы, не обращая внимания на сточные канавы и мокрые ноги. Уже совсем рассвело. Почему он так поступил? Была ли это обдуманная и рассчитанная жестокость, как все думают? Если да, то неудивительно, что Ранкорн до сих пор его ненавидит. Лишиться продвижения по службе уже вполне достаточно. Но на войне как на войне. Однако потерять женщину – жестокий удар, такого Монк сейчас ни одному мужчине не пожелал бы.

Суд над Рисом Даффом уже начался. А Монк теперь обладал актуальной информацией, пусть даже от нее будет мало реальной пользы. Нужно идти и рассказать все Рэтбоуну. Эстер будет неприятно поражена. А как Сильвестра воспримет новость, что ее муж тоже был насильником, он и представить себе не мог.

Уильям пересек Риджент-стрит, почти не заметив, как покинул Сент-Джайлз, и остановился выпить чашку горячего чая. Может, не надо говорить Рэтбоуну?

Это не освободит Риса от ответственности за убийство отца – лишь от одного из изнасилований, в которых его все равно не обвинят!

Но это часть истины, а истина имеет значение. Сейчас делать какие-то выводы рано. Рэтбоун платит за то, чтобы Уильям узнавал все, что может. И он обещал Эстер. Он должен дорожить честью, не изменять себе и ценить мнение друзей. Очень больно узнавать, каким ты был. Особенно когда не помнишь и не понимаешь себя прошлого.

Понимал ли себя Рис Дафф?

Сейчас это неважно. Монк – взрослый человек и несет ответственность независимо от того, помнит он или нет. Теперь он определенно знает, на что способен, и готов держать ответ. Раньше Уильям не присматривался к себе из страха перед тем, что может узнать. Уязвленная гордость стерла из памяти Ранкорна и саму мысль о раскаянии.

Неужели он наконец набрался храбрости?

Он был жесток, капризен, скор на суждения, но никогда не был лжецом и трусом…

Монк допил чай, взял булочку, заплатил за нее и, жуя на ходу, направился в полицейский участок.

Ему пришлось ждать до четверти десятого, пока приедет Ранкорн.

В элегантном пальто и блестящих туфлях, с розовым свежевыбритым лицом, он выглядел чистым и сухим, и от него так и веяло теплом.

Ранкорн критически оглядел Монка, его слипшиеся от дождя волосы, усталое лицо и ввалившиеся глаза, мокрое пальто и раскисшие грязные ботинки. Лицо начальника лучилось самодовольством, глаза удовлетворенно блестели.

– У тебя, похоже, наступили трудные времена, Монк! – весело сказал он. – Хочешь зайти погреть ноги? Может, чашку чая?

– Уже выпил, спасибо, – отвечал Уильям. Лишь неотвязная мысль о презрении к трусости удерживала его на месте, и он думал о том, что скажет Эстер, если не выдержит этого последнего столкновения. – Но зайду. Мне нужно поговорить с тобой.

– Я занят, – ответил Ранкорн. – Но, полагаю, минут пятнадцать смогу уделить. Ты ужасно выглядишь!

Он открыл дверь в кабинет, и Монк прошел за ним. Кто-то уже разжег камин, и в помещение было приятно зайти. В воздухе чувствовался слабый запах воска и лавандового крема.

– Садись, – предложил Ранкорн. – Только сначала сними пальто, а то запачкаешь мне стул.

– Я всю ночь провел в Сент-Джайлзе, – сообщил Монк, не присаживаясь.

– Оно и видно, – заметил Ранкорн и поморщился. – Воняет от тебя соответственно.

– Я разговаривал с Бесси Маллард.

– Она кто? И зачем ты мне об этом рассказываешь? – Усевшись, Ранкорн устроился поудобнее.

– Когда-то была шлюхой. Теперь содержит маленький пансионат. Она рассказала мне про ту ночь, когда проходила облава в борделе на Каттерз-роу и там поймали судью Гаттериджа, а он упал с лестницы… – Монк замолчал.

У Ранкорна побагровело лицо. Ладони на гладкой столешнице сжались в кулаки.

Уильям глубоко вздохнул. Отступать было некуда.

– За что я тебя так ненавидел, если устроил такое? Я не помню.

Ранкорн смотрел на него расширившимися глазами, начиная понимать, что говорит Монк.

– Тебе какое дело? – произнес он высоким голосом, в котором слышалась боль. – Ты погубил наше с Дорой будущее. Ты этого хотел?

– Не знаю. Я же тебе сказал, что не помню. Но я поступил жестоко и хочу знать почему.

Ранкорн моргнул. Он растерялся. Перед ним стоял не тот Монк, которого он знал.

Уильям наклонился над столом, глядя на него сверху вниз. За тщательно выбритым лицом, за маской самодовольства скрывался человек, самолюбию которого он нанес незаживающую рану. Но почему?

– Прости! – произнес он вслух. – Мне жаль, что я это сделал. Но мне необходимо знать, почему я так поступил. Когда-то мы работали вместе, доверяли друг другу. Плечом к плечу ходили по Сент-Джайлзу и никогда друг в друге не сомневались. Что изменилось? Это из-за тебя… или из-за меня?

Ранкорн так долго молчал, что Монк уже не надеялся дождаться ответа.

За дверью слышался топот ног, обутых в тяжелую обувь, с карнизов на подоконники падали капли дождя. Где-то вдали на улице громыхали колеса, ржали лошади.

– Из-за нас обоих, – ответил наконец Ранкорн. – Можно сказать, все началось из-за пальто.

– Пальто? Какого пальто? – Уильям понятия не имел, о чем идет речь.

– Я купил пальто с бархатным воротником. Ты пошел и купил с меховым, немного лучше моего. Мы собрались поужинать в одном месте.

– Какая глупость, – произнес Монк.

– И я тебе отомстил, – продолжал Ранкорн. – Что-то там случилось у нас с девушкой. Я теперь даже и не помню что. И так пошло цепляться одно за другое, пока настолько не разрослось, что пути назад уже не было.

– И всё? Из простого ребячества? – ужаснулся Монк. – Ты потерял любимую женщину из-за воротника пальто?

От прилива крови у Ранкорна потемнело лицо.

– Не только из-за этого! – возразил он. – Из-за… – Он снова посмотрел на Уильяма разгоряченными злыми глазами; такой прямоты Монк в них никогда не видел. Он понял, что стена между ними сейчас наконец рухнула. – Из-за множества вещей. Ты подрывал мой авторитет среди подчиненных, смеялся надо мной у меня за спиной, подвергал сомнению мои идеи, производимые мною аресты…

Сыщик почувствовал, что снова погружается в пустоту. Он не знал, говорит Ранкорн правду или ищет оправданий.

Как он ненавидел эту слепую, давящую беспомощность! Он ничего не знал! Он сражался голыми руками. И не мог быть таким человеком! Ему не верилось, что это был он; но тогда насколько же его изменил несчастный случай? Или все из-за того, что он принужден смотреть на себя со стороны, как чужой человек, и открывать все новые недостатки?

– В самом деле? – медленно выговорил он. – Но почему ты? Почему я сделал это тебе? Почему не кому-то еще? Что ты мне сделал?

Ранкорн выглядел несчастным и озадаченным; он изо всех сил пытался собраться с мыслями.

Монк ждал. Торопить было нельзя. Одно неверное слово – только одно, – и правда навсегда ускользнет от него.

Подняв голову, Ранкорн посмотрел Уильяму в глаза, но заговорил не сразу.

– Думаю, что… ты меня бесил, – сказал он в конце концов. – Казалось, что у тебя всегда наготове верное суждение и правильный ответ. Тебе всегда везло, и ты никогда никому не уступал. И не прощал ошибок.

Это прозвучало как обвинительное заключение. Он не простил.

– А надо было прощать, – мрачно сказал Монк. – Я был не прав. Мне жаль, что так случилось с Дорой. Теперь я ничего не могу вернуть, но мне жаль.

Ранкорн взглянул на него.

– Тебе в самом деле жаль? – изумленно выговорил он и глубоко вздохнул. – Ты хорошо поработал по делу Даффа. Спасибо. – Этими словами Ранкорн дал понять, что принимает извинения.

Уильяму этого хватило. Он кивнул. Он не мог допустить, чтобы между ними осталась ложь. Она неизбежно разрушит тот хрупкий мостик, который он только что построил такой дорогой ценой.

– Я с ним еще не закончил. Пока нет уверенности в мотиве. Отец сам виноват по меньшей мере в одном изнасиловании в Сент-Джайлзе, а Севен-Дайлз он посещал регулярно.

– Что? – Ранкорн не верил тому, что слышит. – Это невозможно! Этого не может быть, Монк!

– Знаю. Но это правда. У меня есть дюжина свидетелей. Один видел его, перепачканного кровью, в ночь накануне сочельника, когда произошло изнасилование в Сент-Джайлзе, а миссис Кинэстон и леди Сэндон готовы поклясться, что Рис Дафф тем временем сидел вместе с ними за несколько миль от места преступления.

– Мы не обвиняем Риса Даффа в изнасиловании, – хмурясь, напомнил Ранкорн, лицо которого выражало сильное беспокойство. Хороший полицейский, он понимал, что дело осложняется.

Монк не стал с ним спорить. Он не видел в этом необходимости.

– Я тебе обязан, – сказал Ранкорн, покачивая головой.

Уильям кивнул, помялся мгновение, потом извинился и вышел. Он направился домой, чтобы принять ванну и поспать. А потом пойти и все рассказать Рэтбоуну.

Суд над Рисом Даффом начался днем ранее. Зал был заполнен, и еще за час до начала заседания пристав запер двери. Предварительные слушания уже прошли, жюри присяжных выбрали. Судья, красивый мужчина с военной выправкой, то и дело кривившийся от боли, призвал присутствующих к порядку. В зал он вошел, заметно хромая, и несколько неуклюже уселся на свой высокий резной стул, после чего поудобнее устроил ногу.

Со стороны обвинения выступал Эбенезер Гуд, человек любопытный и напористый, хорошо знакомый Рэтбоуну и весьма им уважаемый. Ему не нравилось выступать против настолько больного человека, как Рис Дафф, но он ненавидел не только то преступление, в котором обвиняли Риса, но и предшествующие, объяснявшие мотив. Он охотно пошел на уступки в связи с состоянием здоровья обвиняемого и разрешил ему сидеть на скамье подсудимых, расположенной на высокой площадке и обнесенной барьером, в мягком кресле, чтобы не так страдать от физической боли. Не стал он возражать и на просьбу Рэтбоуна не применять для Риса наручники, чтобы тот мог при желании пошевелиться и сесть удобнее.

Корриден Уэйд, как и Эстер, присутствовал в зале и мог в случае нужды оказать помощь. Им обоим разрешили подходить к обвиняемому, если тот знаками покажет, что требуется их внимание.

Тем не менее, когда начались выступления свидетелей, Рис оказался один на один с враждебно настроенными зрителями, обвинителями и судьями. В его защиту говорил только Рэтбоун – одинокая фигура в черной мантии и белом парике, пытавшаяся противостоять волне ненависти.

Гуд вызывал одного свидетеля за другим: женщин, обнаруживших два тела, Шоттса, Джона Ивэна. Его обвинитель заставил рассказать о расследовании подробно, шаг за шагом, но не останавливаясь на ужасных деталях; однако побелевшее лицо и срывающийся голос полицейского позволили слушателям представить себе эти подробности.

Вызвал он и доктора Райли, который спокойно и удивительно доходчиво рассказал о страшных повреждениях, полученных Лейтоном Даффом, от которых тот скончался.

– А обвиняемый? – вопросил Гуд, стоявший посреди зала. Руки его прятались в полах мантии, придавая ему сходство с большой вороной. Лицо с орлиным профилем и выцветшими глазами живо откликалось на весь ужас этой трагедии, которую он, несомненно, прочувствовал очень глубоко.

Эстер прокурор понравился еще в их первую встречу по делу Стоунфилда. Она обвела взглядом зал, скорее чтобы определить настроения присутствующих, а не в поисках знакомых, и ощутила настоящую радость, заметив Энид Рэйвенсбрук. Судя по лицу, та уже оправилась от прошлых испытаний и с улыбкой следила за Гудом ясным нежным взглядом[14]. Присмотревшись повнимательнее, Эстер увидела у нее на пальце золотое обручальное кольцо – не то, что она носила раньше, а новое. Эстер сразу забыла о страшной трагедии, про которую сейчас говорили в зале.

Но ненадолго. Ответ Райли вернул ее к действительности.

– Он тоже получил тяжелейшие травмы, – спокойно отвечал доктор.

В помещении установилась почти полная тишина. Слышались лишь слабые шорохи, едва различимые вздохи, тихое покашливание. Присяжные следили за происходящим, не отрывая глаз.

– Потерял много крови? – уточнил Гуд.

Райли заколебался.

Никто не шевелился.

– Нет… – сказал наконец доктор. – Когда человека бьют кулаками и пинают, остаются ужасные кровоподтеки, но кожа не обязательно рвется. Разрывы были, особенно в местах, где сломались ребра. Один осколок пронзил кожу. И на спине. Там тоже разорвались ткани.

По залу пронесся вздох. Некоторые присяжные заметно побледнели.

– Но сержант Ивэн сказал, что одежды обвиняемого пропитались кровью, доктор Райли, – указал Гуд. – Откуда она взялась, если не из его ран?

– Полагаю, это кровь покойника, – отвечал Райли. – Он получил более тяжелые повреждения, и в нескольких местах пострадали кожные покровы. Но я удивлен, что он потерял так много крови.

– А из ран обвиняемого столько крови вытечь не могло?

Райли покачал головой.

– У него не было таких ран.

– Спасибо, доктор Райли.

Рэтбоун встал. Надежда была призрачная, но больше ничего не оставалось. Он понимал, что должен попробовать все, даже имеющее отдаленное отношение к делу. Адвокат не представлял, что именно сумеет найти Монк, но существовала вероятность, что Артур и Дьюк причастны к трагедии.

– Доктор Райли, существуют ли способы определить, чья кровь на одежде Риса Даффа?

– Нет, сэр, – отвечал тот без малейших колебаний. Грустное лицо доктора говорило о том, что сам он относительно данного случая ни в чем не уверен и лишь глубоко опечален, что он вообще произошел.

– Значит, она могла принадлежать кому-то третьему или даже четвертому, о ком здесь еще не говорилось?

– Могла… если они там присутствовали.

Присяжные выглядели ошеломленными.

Судья с беспокойством наблюдал за Рэтбоуном, но не вмешивался.

– Благодарю вас, – сказал адвокат. – Это все, что я хотел спросить, сэр.

Гуд пригласил Корридена Уэйда; тот побледнел и едва слышным голосом высказал мнение, что из ран Риса не могло вытечь столько крови. Он ни разу не посмотрел на скамью подсудимых, где неподвижно сидел Рис с непонятным выражением на лице – в нем словно смешались горечь бессилия и палящий гнев. Не взглянул Уэйд и на галерею, где рядом с Эглантиной сидела Сильвестра, – они обе не сводили с него глаз. Глядя исключительно на Гуда, доктор подтвердил, что в результате событий в ночь гибели его отца Рис потерял способность общаться – как голосом, так и письменно. Он мог лишь кивать и качать головой. Уэйд выразил глубокую озабоченность состоянием здоровья Риса и отсутствием уверенности в его выздоровлении.

Гуд заколебался, словно хотел спросить доктора о чем-то, касающемся личности обвиняемого, но затем решил этого не делать. Его обязанностью было доказательство фактов и установление мотива преступления. И здесь перед Рэтбоуном открывалась возможность предположить невменяемость Риса.

Поблагодарив Уэйда, обвинитель вернулся в свое кресло.

Его место занял Рэтбоун. Он понимал, что Уэйд является таким же сочувствующим свидетелем, как и он сам, в отличие от Эстер, вызывать которую не было оснований.

Оливер не знал, о чем спросить Уэйда. Любой ответ мог причинить больше вреда, чем пользы. Он отчаянно нуждался хоть в какой-то информации от Монка и не знал, на что надеяться, что искать или предполагать. Стоя посреди зала, Рэтбоун чувствовал одиночество и всю нелепость своего положения. Присяжные ждали, что он наконец что-то скажет, вступит в схватку. Пока что адвокат не сделал ничего, только задал вопрос о крови, который, как он понимал, не укрепил его позиций.

Спросить Уэйда о деградации характера Риса и заложить основу для заявления о невменяемости? По крайней мере, хоть какое-то смягчающее обстоятельство… Он думал о том, что именно этого хочет Сильвестра. В подобном деле такое заявление встретят с пониманием…

Но это была бы защита не по закону, и она не годится для Риса. Он может быть злым, может действовать на основании иных моральных принципов, чем присутствующие в зале, но Рис достаточно нормален, чтобы понимать требования закона и осознавать характер своих действий. Ничто не указывает на то, что он страдает умственным расстройством.

– Благодарю вас, доктор Уэйд, – начал Рэтбоун с уверенностью, которой отнюдь не испытывал. – Мне кажется, вы знали Риса бо́льшую часть его жизни, правильно?

– Знал, – согласился Уэйд.

– И когда это требовалось, являлись его лечащим врачом?

– Да.

– Вы знали, что у него существовали серьезные, острые разногласия с отцом, и если да, то по какому вопросу?

Отвечать утвердительно на этот вопрос Уэйду было крайне трудно. Если признать наличие конфликта, то покажется странным, что он ничего не сделал для предотвращения трагедии. Кто-то сказал бы, что он силен задним умом, но Сильвестра сочла бы это предательством, как и некоторые присяжные.

– Доктор Уэйд? – окликнул его Рэтбоун.

Подняв голову, врач решительно посмотрел на него.

– Я знал о некоторой напряженности между ними. – В его голосе звучало сожаление, но говорил он твердо. – Я считал нормальным негодование сына в ответ на требования отца по вопросам дисциплины. – Закусив губу, он глубоко вздохнул. – Я и подумать не мог, чем это кончится. И виню себя. Мне следовало проявить бо́льшую предусмотрительность. Я накопил значительный опыт общения с мужчинами всех возрастов, причем в чрезвычайных условиях, в период моей службы на флоте. – Тень улыбки коснулась его губ и тут же исчезла. – Мне думается, когда ты близок к семье и привязываешься к людям, не хочется признаваться себе в таких вещах.

Это был умный ответ – прямой и без выгораживания себя. И он заслужил одобрение присяжных. Рэтбоун видел это по их лицам. Он поступил бы мудро, не задавая такого вопроса, но теперь слишком поздно.

– Вы не предвидели подобного исхода? – спросил он.

– Нет, – тихо ответил Уэйд, опустив взгляд. – Не предвидел, да простит меня Бог.

Оливер собирался спросить, считает ли доктор Риса вменяемым, но передумал. Любой ответ мог оказаться достаточно рискованным.

– Спасибо, доктор Уэйд. Это всё.

Таким образом, Гуд установил тот факт, что состоялась жестокая драка, что в ней участвовали Лейтон Дафф и Рис, и нет оснований подозревать еще чье-то участие. Вопреки желанию слуг семейства Даффов, обвинитель вызвал их и заставил давать показания о ссоре, имевшей место в вечер накануне гибели хозяина, и о времени, когда оба – отец и сын – покинули дом. По крайней мере, Сильвестру он пощадил, и ее не вызвали для дачи показаний.

Все это время Рис провел в своем кресле на скамье подсудимых. Он был пепельно-бледен, глаза на изможденном лице казались огромными. По обе стороны от молодого человека стояли тюремные надзиратели, но они скорее поддерживали его, чем стерегли. Рис не производил впечатления человека, способного на сопротивление, не говоря уже о попытке бегства.

Рэтбоун заставил себя выбросить из головы мысли о подзащитном. Он должен руководствоваться разумом, а не эмоциями. Пусть переживает кто угодно, а ему нужна ясная голова.

Оливер не видел ни малейшей возможности бросить хотя бы тень сомнения, обоснованного или нет, на виновность Риса, и надежда смягчить ее постепенно угасала.

Где же Монк?

Рэтбоун осмелился взглянуть на Эстер. Он очень хорошо представлял себе, в какой она, должно быть, панике.

После полудня и на следующий день Гуд вызвал группу свидетелей, рассказавших о появлениях Риса в Сент-Джайлзе в последние несколько месяцев. Их слова звучали убедительно и не вызывали сомнений. Рэтбоуну оставалось лишь наблюдать. Спорить было не о чем.

Судья рано объявил перерыв в заседании. Складывалось впечатление, что суду остается только подвести итоги по делу. Гуд получил доказательства всем своим предположениям. Альтернатив основной версии представлено не было: Рис распутничал в Сент-Джайлзе, отец уличил его, они поссорились, и Рис его убил. Гуд избежал упоминаний об изнасилованиях, но если бы Рэтбоун сделал замечание про неубедительность мотива, то он, несомненно, вызвал бы в суд избитых женщин с еще не затянувшимися шрамами. Обвинитель так ему и сказал. В активе у Рэтбоуна имелось лишь тяжелейшее физическое состояние Риса. Судьба уже жестоко наказала его, а обвинение в убийстве добавит к этому повешение. Дальше наказывать некуда.

Из зала суда Рэтбоун вышел с ощущением, что потерпел поражение, по-настоящему не вступив в бой. Он ничего не сделал для Риса. Даже не начал оправдывать доверие, оказанное ему Эстер и Сильвестрой. Ему было стыдно, но Оливер не мог ничего придумать для оказания молодому Даффу хотя бы незначительной помощи.

Конечно, он мог бы сбивать свидетелей с толку, протестовать против вопросов Гуда, его тактики и логики, но это не служило бы никакой цели и создавало лишь видимость защиты. Это была бы симуляция. Рэтбоун понимал это, и Эстер поняла бы. Разве это помогло бы Рису? Или вселило в него ложные надежды?

Теперь ему предстояло набраться храбрости и пойти к Рису, а не бежать, куда глаза глядят, что он сделал бы с куда большим желанием.

Когда он пришел, Эстер уже была там. Она обернулась на звук шагов, и Оливер увидел ее глаза, полные отчаяния и мольбы хоть о какой-то надежде.

Они сидели в серой камере подвала Олд-Бейли. Рис страдал от болей, тело его напряглось, сломанные руки дрожали. В его взгляде адвокат не увидел надежды. Эстер села рядом, обняла Риса за плечи. Сам Рэтбоун находился на грани срыва.

– Рис! – начал он, нервничая. – Ты должен сказать нам, что случилось. Я хочу защитить тебя, но мне нечем это сделать! – Пальцы у него от злости сжались в кулаки. – У меня нет оружия! Ты убил его?

Рис едва заметно, но определенно отрицательно покачал головой.

– Убил кто-то другой?

Снова легкий, но вполне понятный кивок.

– Ты знаешь кто?

Кивок, горькая улыбка, дрожащие губы.

– Это имеет отношение к твоей матери?

Легкое пожатие плечами, потом покачивание головой. Нет.

– Какой-то враг твоего отца?

Дернув головой, Рис отвернулся и принялся стучать шинированными руками по бедрам.

Эстер схватила его за запястья.

– Прекрати! – воскликнула она. – Ты должен сказать нам, Рис. Неужели ты не понимаешь – они признают тебя виновным, если мы не докажем, что это сделал или по крайней мере мог сделать кто-то другой?

Не поворачиваясь к ней, Рис медленно кивнул.

Им ничего не оставалось, кроме как сказать суровую правду.

– Они повесят тебя, – отчетливо произнес Рэтбоун.

Кадык у Риса дернулся, как если б он что-то сказал; потом молодой человек снова отвернулся и больше на них не смотрел.

Эстер перевела на Рэтбоуна глаза, полные слез.

Адвокат помолчал минуту, потом еще одну. Говорить и делать больше было нечего. Рэтбоун вздохнул и вышел. В коридоре он уступил дорогу Корридену Уэйду, который направлялся в камеру к Рису. Тот, по крайней мере, мог облегчить его физические страдания, даже дать какое-нибудь достаточно сильное средство, чтобы Рис на несколько часов уснул.

Пройдя чуть дальше, Оливер повстречал Сильвестру; та выглядела настолько обессиленной, что едва не падала в обморок. Но рядом с ней находилась Фиделис Кинэстон.

Рэтбоун провел вечер в своей квартире, в одиночестве. Он не мог есть, даже сидеть у камина, и ходил по комнате, перебирая в уме один бесполезный факт за другим, когда вошел дворецкий и объявил, что в вестибюле ждет Монк.

– Монк! – Рэтбоун ухватился за это имя, как утопающий за спасательный плот. – Монк! Приведите его… немедленно!

Уильям выглядел бледным и уставшим; с волос капало, лицо блестело от влаги.

– Ну? – вопросил Рэтбоун, внезапно осознав, что хватает ртом воздух, а кулаки сжаты так, что пальцы покалывает. – Что ты узнал?

– Даже не знаю, – мрачно отвечал сыщик. – Понятия не имею, улучшит это ситуацию или только ухудшит. Лейтон Дафф был одним из насильников, орудовавших в Севен-Дайлзе, а потом и в Сент-Джайлзе.

Рэтбоун ошеломленно смотрел на него.

– Что? – спросил он высоким от недоверия голосом. Это казалось нелепым, совершенно абсурдным. Должно быть, он неправильно понял. – Что ты сказал?

– Лейтон Дафф был одним из насильников, действовавших в обоих районах, – повторил Монк. – Я нашел людей, опознавших его, – в частности, извозчика, видевшего Даффа в Сент-Джайлзе в ночь накануне сочельника с окровавленными руками и лицом, сразу после одного из самых жестоких изнасилований. А Рис в это время находился на Лаундес-сквер и тихо провел вечер с миссис Кинэстон, Артуром Кинэстоном, леди Сэндон и ее сыном.

Рэтбоун испытал сильнейший шок; ему показалось, что комната пошла кругом.

– Ты уверен? – произнес он и сразу понял всю глупость вопроса. Это было ясно по лицу Монка. Он никогда не пришел бы с новостями, в которых хоть немного сомневался.

Уильям не потрудился ответить и без приглашения уселся поближе к огню. Сыщик все еще дрожал и выглядел утомленным.

– Я не знаю, что это значит, – продолжил он, глядя мимо Рэтбоуна на стоящий напротив пустой стул. На самом деле Монк смотрел на что-то, видимое только ему. – Возможно, Рис не участвовал в том изнасиловании, но замешан в остальных или некоторых, – сказал он. – Возможно, нет. Очевидно одно: Лейтон Дафф не ходил следом за сыном, охваченный яростью и ужасом из-за его поступков, и в праведном гневе не уличал Риса. – Монк повернулся к Рэтбоуну, стоявшему на прежнем месте. – Мне жаль. Все это означает, что мы неправильно поняли мотив. Он ничего не объясняет. Не знаю, что ты с этим сделаешь. Как дела в суде?

– Отвратительно. – Адвокат подошел на негнущихся ногах ко второму стулу и сел. – Мне нечем с ними воевать. Полагаю, теперь мы обеспечены боеприпасами, с которыми можно полностью пересмотреть вопрос о том, что же случилось. Эти факты возбудят сомнения. И наверняка продлят разбирательство… – Он едко улыбнулся. – И встряхнут Эбенезера Гуда! – Тут адвокат почувствовал, как в нем поднимается волна ужаса. – Но они убьют миссис Дафф.

– Да, я понимаю, – спокойно отозвался Монк. – Но это – правда, и если ты позволишь повесить Риса за то, в чем он невиновен, никто из нас потом не сумеет это исправить, вернуть его с виселицы или поднять из могилы. А правда, какой бы она ни была, предоставляет определенную степень свободы. По крайней мере, твои решения основаны на реальности. И ты научишься жить с ними.

Рэтбоун внимательно посмотрел на Монка. В его лице он разглядел и боль, и намек на некое умиротворение, которого никогда раньше не видел. Уильям выглядел так, словно сильно устал, но предвкушает долгожданный отдых.

– Да, – согласился Оливер. – Благодарю тебя. Дай мне имена этих людей и расскажи детали… и, конечно, предоставь счет. Ты очень хорошо поработал. – Он запретил себе думать о том, что надо рассказать обо всем Эстер. Ночь предстояло провести за выработкой стратегии защиты.

Рэтбоун трудился до шести утра, и после двух часов сна, горячей ванны и завтрака снова появился в зале суда. Атмосфера волнительного ожидания пропала без следа. На галерее для зрителей даже виднелись свободные места. Дело деградировало от высокой драмы до простой трагедии. Оно перестало быть интересным.

Рэтбоун всю ночь отправлял посыльных. Монк уже находился в зале.

Рис на скамье подсудимых выглядел бледным и больным. Он заметно страдал от физических болей и душевных терзаний, но теперь к ним добавилось отчаяние, и Оливер думал о том, что молодой человек уже ни на что не надеется и ждет лишь скорейшего завершения своих мучений.

Сильвестра словно пребывала в кошмаре и не могла ни двигаться, ни говорить. По одну сторону от нее сидела Фиделис Кинэстон, по другую – Эглантина Уэйд. Рэтбоун порадовался, что она не одна, хотя, возможно, ей тяжелее будет видеть предстоящее в компании подруг. Некоторые предпочли бы пережить подобный шок в одиночестве, когда можно поплакать наедине с собой.

Хотя об этом узнают все. Ей не удастся утаить правду, превратить ее в семейную тайну. Быть может, даже лучше огласить ее в суде – это позволит избежать шепотков за спиной и пересудов. В любом случае у Рэтбоуна не было выбора. Он не сообщил Сильвестре, что намерен сообщить суду. Не она его клиентка; его клиент – Рис. И у него не хватило времени и возможности рассказать ей о том, что узнал Монк. Он даже не мог предугадать, что станут говорить его свидетели. Рэтбоун просто хватался за последнюю возможность защитить Риса, и терять ему было нечего.

– Сэр Оливер? – обратился к нему судья.

– Милорд. – Адвокат склонил голову. – Защита вызывает Виду Хопгуд.

Судья удивился, но не сделал замечания. По рядам зрителей пробежало легкое движение.

Вида вышла к стойке, немного волнуясь, высоко держа подбородок и расправив плечи; ее роскошные волосы наполовину скрывала шляпка.

Рэтбоун сразу же приступил к делу. Он совершенно не был уверен в этой женщине, но временем на подготовку ее выступления не располагал. Он боролся за выживание, и больше ничего.

– Миссис Хопгуд, чем занимается ваш муж?

– У него фабрика, – осторожно отвечала она. – Там шьют рубашки и все такое.

– И он нанимает женщин, чтобы шить рубашки… и все такое? – спросил Рэтбоун.

На галерее кто-то хихикнул. Смех прозвучал нервно. В отличие от Рэтбоуна, зрители могли позволить себе расслабиться.

– Да, – подтвердила Вида.

Эбенезер Гуд встал со своего места.

– Да, мистер Гуд, – поддержал его судья. – Сэр Оливер, занятие мистера Хопгуда имеет отношение к виновности или невиновности мистера Даффа по этому делу?

– Имеет, милорд, – без колебаний отвечал Рэтбоун. – Женщины, нанимаемые им, имеют самое непосредственное отношение к этому вопросу, потому что в данной трагедии настоящими жертвами являются они.

В зале послышался изумленный гомон зрителей. Некоторые присяжные выглядели смущенно, другие досадовали.

Рис пошевелился в своем кресле, и его лицо исказилось гримасой боли.

Казалось, судья тоже недоволен.

– Если вы, сэр Оливер, собираетесь продемонстрировать суду, что они в некотором роде подверглись насилию, то это не поможет вашему клиенту. Тот факт, что они опознают или не опознают своих обидчиков, только расстроит их, а вам ничего не даст. На деле это лишь ослабит сочувствие вашему подзащитному. Если вы намереваетесь сделать заявление о невменяемости, то требуются реальные доказательства весьма специфического характера; уверен, это вам очень хорошо известно. Вы исходили из предположения, что ваш клиент невиновен. Желаете изменить позицию?

– Нет, милорд. – Рэтбоун слышал, как его слова падают в тишину зала, и размышлял о том, не совершает ли он страшную ошибку. Что сейчас думает о нем Рис? – Нет, милорд. У меня нет оснований сомневаться, что мой клиент в здравом уме.

– Тогда продолжайте допрос леди Хопгуд, – велел судья. – Но побыстрее переходите к делу. Я не позволю вам злоупотреблять временем и терпением суда, используя тактику затягивания.

Рэтбоун понимал, насколько справедливо замечание судьи.

– Благодарю, милорд, – вежливо сказал он и повернулся к Виде. – Миссис Хопгуд, у вас в последнее время возникла нехватка работниц?

– Да. Многие болели, – ответила она. Вида знала, что он хочет услышать. Она была умная женщина, но слова произносила на свой манер. – Или, вернее, получили повреждения. Мне порядком пришлось с ними повозиться, но я выпытала у них, что случилось. – Она вопросительно взглянула на Рэтбоуна и, увидев выражение его лица, с чувством продолжила: – Они малость подрабатывают на панели… прошу прощенья, сэр, я хотела сказать, встречают то тут, то там какого-нибудь джента, чтоб можно было хлеба купить… когда дети голодные и все такое.

– Мы понимаем, – заверил ее Рэтбоун и повернулся к присяжным. – Вы имеете в виду, что они непрофессионально занимаются проституцией, когда приходится особенно трудно.

– Это то, что я сказала? Ну да. Не могу их винить, бедняжек. Ну кто сможет спокойно смотреть, как дети голодают, и ничего не делать? Это не по-людски. – Вида перевела дыхание. – Вот я и говорю, некоторые подрабатывали на стороне. Ну, поначалу их просто обманывали, не платили. Сутенеров, как вы понимаете, у них нету. – Ее красивое лицо потемнело от злости. – Дальше – хуже. Эти парни не только не платили, но и начали грубить, а там и поколачивать. А потом все сильней и сильней. – По выражению исказившегося лица было ясно видно, как ей обидно и больно. – Некоторых избивали очень сильно, ломали кости, носы, выбивали зубы, пинали ногами… А среди них были и почти дети. Поэтому я собрала малость деньжат и наняла кое-кого, чтобы разузнать, кто творит такое. – Она вдруг замолчала, посмотрела на Рэтбоуна. – Вы хотите, чтобы я назвала, кого наняла и что он узнал?

– Нет, спасибо, миссис Хопгуд, – ответил Рэтбоун. – Вы сделали очень многое для того, чтобы эти бедные женщины сами могли рассказать нам о случившемся. Только еще одно…

– Да?

– Вам известно, сколько женщин пострадали таким образом?

– В Севен-Дайлзе? Насколько я знаю, около двадцати. А потом это началось в Сент-Джайлзе…

– Благодарю вас, миссис Хопгуд, – перебил ее Рэтбоун. – Пожалуйста, говорите, только исходя из личного опыта.

Гуд снова встал.

– Все, что мы пока что услышали, всего лишь слухи. Миссис Хопгуд сама не является жертвой, и мистера Риса Даффа она не упоминала. Я проявил невероятное терпение, как и ваша честь. Все это трагично и возмутительно, но совершенно не относится к делу.

– Это относится к делу, милорд, – возразил Рэтбоун. – Обвинение гласит, что Рис Дафф пошел в район Сент-Джайлз воспользоваться услугами проституток, а его отец последовал за ним, наказал за поведение, и в результате ссоры Рис убил своего отца и сам получил тяжелейшие травмы. Поэтому случившееся с этими женщинами имеет для нашего дела первостепенную важность.

– Я бы не стал заявлять, что этих несчастных женщин изнасиловали, милорд, – возразил Гуд. – Но если так, то это только добавляет жестокости поведению обвиняемого и подтверждает обоснованность мотива. Неудивительно, что отец уличил его в тяжком грехе и сурово наказал, возможно, даже пригрозил предать суду.

Рэтбоун развернулся лицом к Гуду.

– Пока вы доказали только, что Рис ходил к проституткам в Сент-Джайлз. У вас нет доказательств какого-нибудь насилия с его стороны в отношении женщин ни в Сент-Джайлзе, ни в Севен-Дайлз!

– Джентльмены! – вмешался судья. – Сэр Оливер, если вы намерены это доказать, то должны быть абсолютно уверены, что таким образом защищаете своего клиента, а не усугубляете его вину. Если это так, то доказывайте свою точку зрения. Продолжайте слушания.

– Благодарю, милорд.

Рэтбоун отпустил Виду Хопгуд и вызвал одну за другой полдюжины женщин, разысканных Монком. Первыми выступили те, кто пострадал раньше и меньше других. В почти полном напряженном молчании суд слушал мрачные истории бедности, болезней, отчаяния, походов на улицу, где можно заработать несколько пенсов, торгуя собственным телом, и обмана, а затем и насилия.

Рэтбоун клял себя за то, что пришлось пойти на это. От страха и стыда женщины говорили сбивчиво и невнятно, лица их покрывались мертвенной бледностью. Они сами презирали себя за то, чем занимались, но их толкала на это нужда. Выступление в красивом зале перед юристами в мантиях и изящных париках, перед судьей в алых одеждах, необходимость рассказывать о своей нищете, унижениях и боли – все это причиняло им невыносимые страдания.

Бросая взгляды на лица присяжных, Рэтбоун видел самые разные чувства. Он представлял себе, как в их воображении всплывают сцены той жизни, которую им описывают. Интересно, сколько присяжных пользуются услугами таких вот женщин? Конечно, если они ими пользуются. Что они сейчас чувствуют? Стыд, гнев, жалость, отвращение? Больше половины присяжных посматривали на Риса, сидевшего на скамье подсудимых; лицо его исказилось от гнева и отвращения, но что вызвало столь сильные эмоции, сказать было невозможно.

Взглянув на Сильвестру Дафф, Рэтбоун увидел, как в ужасе кривятся ее губы. Перед ней раскрывался мир, находящийся за пределами ее воображения, и судьбы женщин, живущих жизнью, не похожей на ее собственную. Женщин, которые словно принадлежали к какому-то иному виду. А между тем они жили в нескольких милях от нее, в том же городе. И ее сын пользовался ими, быть может, зачал с одной из них ребенка…

Сидевшая рядом с ней Фиделис Кинэстон выглядела бледной, но не такой ошеломленной. Она уже была знакома с болью, с темной стороной мира и теми, кто в нем жил. Все это служило лишь напоминанием о вещах ей известных.

По другую сторону сидела не шевелясь Эглантина Уэйд, неподвижная как камень, на который накатывают волны невообразимого горя и страданий, переданных в самых отталкивающих деталях.

На следующий день свидетельницы поведали о еще больших жестокостях. В зал суда пришли женщины с почерневшими и распухшими от побоев лицами, с выбитыми зубами.

Перед выступлением каждой из них Эбенезер Гуд явно испытывал смущение. Ни одна из пострадавших не могла опознать нападавших. Каждый акт насилия только осложнял дело.

Прокурор не видел необходимости что-то оспаривать. Все равно эти женщины являлись проститутками. Каждый мужчина и каждая женщина в зале это знали и испытывали разные эмоции, в зависимости от своего рода занятий и особенностей личной жизни. В любом случае здесь открывался простор для чувств, а не для разума. И слова служили лишь пеной на поверхности глубокого эмоционального омута.

Особенно бурную волну гнева и негодования вызвали показания тринадцатилетней Лили Баркер, все еще баюкающей свое вывихнутое плечо. Она сбивчиво рассказала Рэтбоуну, как ее с сестрой били и пинали, повторила грубые ругательства, которые слышала, и описала, как пыталась отползти и спрятаться в темноте.

Фиделис Кинэстон страшно побледнела, и у Рэтбоуна мелькнула мысль, что услышанное причинило ей даже большие страдания, чем Сильвестре.

Судья в своем кресле наклонился вперед с напряженным лицом.

– Вы еще не установили все, что хотели, сэр Оливер? Наверняка в свидетельствах нет больше необходимости. Это нескончаемый поток насилия, творимого с нарастающей жестокостью. Что вы еще хотите нам показать? Изложите свою точку зрения!

– У меня еще одна жертва, милорд. На этот раз из Сент-Джайлза.

– Очень хорошо. Насколько я понял, вы хотите показать, что ваши насильники переместились в район, имеющий отношение к делу. Только сделайте это коротко.

– Милорд. – Рэтбоун поклонился и пригласил женщину, изнасилованную и избитую в ночь накануне сочельника. Ее лицо побагровело от синяков и распухло. Из-за выбитых зубов ей было трудно говорить. Медленно, прикрывая глаза, словно не желая видеть зрителей, она рассказала о пережитом ею ужасе, боли и унижении. Несчастная описала, как к ней пристали трое мужчин, как один держал ее, как все трое смеялись, как потом ее швырнули на землю.

Рис сидел с посеревшим лицом; глаза его ввалились так, что под плотью ясно угадывались очертания черепа. Он подался вперед, трясущимися руками опершись на ограждение.

Женщина рассказала, как над ней издевались, как ее оскорбляли.

Один из мужчин, ударив ее, сказал, что она – грязь, что от таких нужно избавляться, дабы очистить род человеческий.

Рис поднялся со скамьи подсудимых и принялся стучать руками по перилам ограждения.

Один из надзирателей сделал движение, намереваясь остановить его, но мышцы подсудимого так напряглись, что тюремщик не справился. Лицо у молодого человека превратилось в маску боли.

В зале все замерли.

Женщина у стойки для дачи свидетельских показаний продолжала говорить, медленно выдавливая слова через распухшие губы. Она рассказывала, как ее сбили с ног, как она корчилась на булыжниках.

– Они измазались и вымокли, – хрипло говорила она. – Потом один наклонился надо мной. Он был бритый, и от него необычно пахло чем-то резким. Другой заставил меня встать на колени и задрал платье. Потом я почувствовала, как он входит в меня. Меня словно рвали изнутри. Боль была просто ужасная. Я…

Женщина замолчала, и ее глаза расширились от испуга. Рис высвободился из рук надзирателей и хватал ртом воздух, напрягая горло, словно из него рвался крик.

Надзиратель бросился к нему и схватил за руку. Рис с выражением ужаса и отвращения на лице оттолкнул его. Второй надзиратель попытался остановить молодого человека, но у него не получилось. Рис потерял равновесие; какую-то долю секунды он балансировал, опираясь на ограждение, затем перевалился через него и полетел вниз.

Пронзительно закричала женщина.

Присяжные повскакали с мест.

Сильвестра выкрикнула имя сына, а Фиделис сжала ее в объятиях.

С треском рухнув вниз, Рис остался лежать.

Первой пришла в себя Эстер. Вскочив со своего места в заднем ряду галереи, где сидела с краю, она бросилась вперед и упала на колени возле Даффа.

А потом внезапно весь зал пришел в смятение. Люди кричали, толкали друг друга. Несколько человек пострадали, двое из них тяжело. Газетчики пробивались сквозь толпу из зала, чтобы передать новости.

Приставы безуспешно пытались восстановить некое подобие порядка. Судья стучал молотком. Кто-то кричал, что женщине требуется доктор – перевернувшейся скамьей ей сломало ногу.

Рэтбоун повернулся, собираясь пробиться к тому месту, где лежал Рис.

Где же Корриден Уэйд? Или его увели к пострадавшей женщине?

Рэтбоун даже не знал, жив еще Рис или нет. С учетом высоты падения он вполне мог погибнуть. Или сломать шею. У него мелькнула мысль, что это, быть может, спасение от ужасного, пусть и отсроченного, конца.

Быть может, он даже решил покончить с собой, не в силах слушать, как жертвы описывают его страшное преступление, не вынеся позора, унижения, беспомощности и боли? Быть может, он решил хотя бы так искупить свою вину?

Означало ли случившееся провал Рэтбоуна? Или он сделал для своего подзащитного все, что мог?

Но Рис не насиловал эту женщину! Он играл в карты с леди Сэндон. Это Лейтон Дафф сначала изнасиловал, а затем избил ее. Лейтон Дафф… и кто-то еще?

Гвалт в зале суда стоял неподобающий. Люди кричали, расталкивали друг друга, расчищали дорогу носилкам. Кто-то верещал без остановки – истерично и бессмысленно. Народ вокруг Рэтбоуна давился и толкался, пытаясь двигаться в разных направлениях.

Когда Эстер склонилась над телом Риса, у нее мелькнула та же отчаянная мысль, что и у Рэтбоуна: не было ли это бегством от терзавших Риса физических страданий и от еще более страшных душевных мучений, преследовавших его даже во сне? Быть может, он решил, что только так обретет покой и избавится от жизни, превратившейся в бесконечный кошмар?

Затем Эстер коснулась Риса и поняла, что он еще жив. Она подсунула ладонь ему под голову. Осторожно ощупала кость. Вмятины в черепе не было. Вытянула ладонь – чистая, крови нет. Ноги его подогнулись, но позвоночник лежал ровно. Насколько могла судить Эстер, молодой человек получил сотрясение мозга, но обошлось без смертельных травм.

Где же Корриден Уэйд? Она подняла голову, осмотрелась вокруг и не увидела ни одного знакомого, только толчею в том месте, где перевернулась скамья и кто-то лежал на полу. Даже Рэтбоун маячил где-то за сбившейся перед нею толпой.

Затем Эстер заметила Монка и почувствовала облегчение. Работая локтями, сыщик пробивался к ней, злой, с побелевшим лицом. Он на кого-то кричал. Крупный мужчина, сжав кулаки, казалось, вот-вот бросится на него. Кто-то другой пытался оттащить здоровяка. Две женщины по непонятной причине рыдали.

Добравшись наконец до Эстер, Уильям опустился на колени.

– Живой? – спросил он.

– Да. Но мы должны вынести его отсюда, – отвечала мисс Лэттерли отрывистым от испуга голосом.

Монк взглянул на лежавшего без сознания Риса.

– Благодарение Богу, что он ничего не чувствует, – спокойно сказал сыщик. – Я послал надзирателя за одной из этих длинных скамеек. Мы сможем унести его на ней.

– Нам нужно доставить его в больницу! – в отчаянии воскликнула Эстер. – Ему нельзя оставаться в камере! Я не знаю, насколько серьезные у него повреждения!

Монк открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Один из надзирателей, расталкивая народ, пробился к ним от самой скамьи подсудимых.

– Бедняга, – коротко сказал он. – Лучше б убился… Но раз жив, сделаем для него, что сможем. Вот что, мисс, дайте-ка я положу его на скамейку, которую несет Том.

– Мы доставим его в ближайшую больницу, – заговорила Эстер, с трудом поднимаясь и чуть не упав, запутавшись в юбках.

– Простите, мисс, но мы должны вернуть его в камеру. Он заключенный…

– Вряд ли он собирается бежать! – яростно заспорила сиделка. От бессилия и боли ее захлестнула волна бесполезного гнева. – Он в глубоком обмороке, вы, глупец! Посмотрите на него!

– Да, мисс, – невозмутимо сказал надзиратель. – Но закон есть закон. Мы доставим его обратно в камеру, и вы сможете остаться там, если не против сидеть с ним взаперти. К нему, несомненно, пришлют доктора, как только таковой найдется.

– Конечно, я останусь с ним, – сдавленно сказала Эстер. – И немедленно приведите доктора Уэйда!

– Мы попробуем, мисс. Вы чего-нибудь еще для него хотите? Воды, например, или немного бренди? Уверен, что смогу отыскать для вас малость бренди.

Сделав усилие, Эстер взяла себя в руки. Этот человек старался сделать для них все, что можно.

– Благодарю вас. Да, принесите и воды, и бренди, пожалуйста.

Появился второй надзиратель с еще двумя мужчинами, тащившими деревянную скамью. С удивительной заботливостью они подняли Риса, уложили его и вынесли из зала суда, расталкивая зевак, после чего прошли по коридору и спустились к камерам.

Эстер шла за ними, почти не замечая окружающих людей, любопытных взглядов, гомона и восклицаний. Она думала лишь о том, насколько серьезно разбился Рис и почему он бросился через ограждение. Произошло это случайно, когда он пытался уклониться от рук надзирателей, или Рис решил убить себя? Быть может, он потерял всякую надежду?

Или он все это время лгал и все-таки убил своего отца, избивал и насиловал всех этих женщин?

Эстер отказывалась верить в это… по крайней мере до тех пор, пока ничего другого не останется. Пока есть хоть малейшая возможность, она будет за нее цепляться. Но какая возможность? Какое еще может быть объяснение? Эстер напрягала воображение, копалась в памяти…

На ум вдруг пришла мысль, но такая дикая и пугающая, что она споткнулась и чуть не упала. Ее затрясло. Эстер похолодела и почувствовала приступ тошноты. Как проверить догадку? Теперь она понимала, почему Рис не стал бы говорить, даже если б мог…

Пару шагов она пробежала, чтобы догнать надзирателей, а когда они очутились в камере, повернулась к ним лицом.

– Спасибо. Принесите мне бренди и воды, а потом оставьте нас одних. Я сделаю для него, что смогу. – Приходилось спешить. Вскоре появится доктор Уэйд или какой-нибудь другой врач. Она должна узнать. Если кто-то застанет ее за тем, что она собирается сделать, это будет ужасно. Ее даже могут обвинить. Конечно, она рискует карьерой. А если это действительно Корриден Уэйд, то, возможно, и самой жизнью…

Надзиратель ушел; он оставил дверь открытой, за порогом дожидался его напарник. С чего начать, как сберечь время?

– Вы в порядке, мисс?

– Да, конечно, благодарю. Я – сестра милосердия. До этого ухаживала за многими ранеными. Просто осмотрю те места, где у него самые серьезные повреждения. Это поможет доктору, когда тот придет. Где бренди? И вода? Много не нужно, только поторопитесь! – У Эстер дрожали руки. Сердце чуть ли не выскакивало из груди.

Рис все еще лежал без сознания. Когда он начнет шевелиться, она не сможет ничего сделать. И нельзя снова торопить надзирателя, иначе тот заподозрит неладное.

Ослабив воротничок, она сняла галстук. Потом расстегнула пуговицы на рубашке и распахнула ее. Очень осторожно обследовала верхнюю часть тела. Повязок не было. Для синяков они не нужны – требуется мазь, например, с арникой. Самые сильные кровоподтеки заметно подживали. Сломанные ребра срастались хорошо, хотя Эстер знала, что Рис еще испытывает боль, когда кашляет, чихает или неловко поворачивается в постели.

Где же надзиратель с бренди и водой? Казалось, он ходит за ними целую вечность!

Эстер осторожно расстегнула пояс на брюках. Ниже находились самые серьезные повреждения, те, которые лечил сам доктор Уэйд; щадя скромность молодого человека, он не позволял ей обрабатывать их. Стянув пояс на несколько дюймов вниз, мисс Лэттерли увидела багрово-синие кровоподтеки, которые теперь уже рассасывались. В тех местах, куда его пинали, еще виднелись ссадины, но края их пожелтели и цвет был ненасыщенный. Никаких повязок Эстер не обнаружила.

– Мисс!

Она замерла.

– Да?

– Вода, мисс, – спокойно сказал надзиратель. – И капелька бренди. Он сильно разбился?

– Пока не знаю. Спасибо вам. – Выпрямившись, она взяла чашку с водой и бренди, поставила на маленький столик. – Большое спасибо. Можете запереть меня. Со мной все будет в порядке. Когда вернетесь, дайте мне знать, что доктор идет. Будьте так добры, постучите в дверь. Я подготовлю его.

– Да, мисс. Уверены, что вы в порядке? Выглядите ужасно бледной. Может, вам самой принять глоток бренди?

Эстер попробовала улыбнуться и почувствовала, что у нее не очень-то получилось.

– Может быть. Благодарю.

– Ладно, мисс. Если понадобится выйти, стучите.

– Да. Я так и сделаю. А теперь мне нужно посмотреть, чем я могу ему помочь. Спасибо!

Надзиратель наконец ушел, и Эстер осталась одна. Повернувшись к Рису, она немедленно принялась за дело. Нельзя было терять ни минуты. Тюремщики могли вернуться с доктором в любой момент. Если она ошибается, то ни за что на свете не сможет объяснить, чем занимается. Возможно, это погубит ее, даже если она права. Объяснить что-либо будет уже невозможно!

Она стащила с Риса брюки и белье, обнажив его тело почти до колен. Ни повязок, ни пластырей, ни корпии с мазями. Только обширный страшный кровоподтек, будто его били кулаками и ногами в одно и то же место. Борясь с приступом тошноты, она перевернула Риса лицом вниз и приступила к осмотру, который мог подтвердить ее предположения. Хотя ей хватило и одного взгляда на струйку крови, медленно сочащуюся из разорванной побагровевшей плоти.

Все заняло несколько секунд. Потом трясущимися руками, ругая негнущиеся пальцы, Эстер снова натянула белье и брюки и перевернула Риса на спину, едва не уронив его с узкой скамьи. Она пробовала застегнуть брюки, но пояс сдвинулся и не сходился. Схватив пиджак, мисс Лэттерли набросила его на молодого человека как раз в тот момент, когда он открыл глаза.

– Рис! – выдохнула она, вложив в это слово переполнявшую ее жалость. У нее перехватило горло, руки тряслись и не слушались.

Судорожно хватая воздух ртом, он принялся отталкивать ее, отгонять от себя.

– Рис! – Эстер вцепилась ему в руки выше повязок, вдавив ногти в плоть. – Рис, я знаю, что с тобой случилось! Ты не виноват! Ты не один такой! Я знала солдат, с которыми это случилось, отважных людей, настоящих бойцов!

Его начало трясти, колотить с такой силой, что она не могла удерживать его, даже ухватив за руки; яростные толчки сотрясали и ее тело. Он всхлипывал, громко рыдал, отчаянно вскрикивал, а она, обняв руками, укачивала его и гладила по голове.

И только через несколько минут истерики, когда Эстер уже потеряла счет времени, она вдруг поняла, что слышит его. Он плакал в голос. Каким-то образом отчаяние, падение или понимание того, что она теперь знает, вернули ему речь.

– Кто это был? – требовательно спросила Эстер. – Ты должен рассказать мне! – Хотя с замиранием сердца она уже знала, что услышит. Существовало лишь одно объяснение тому, почему до сих пор никто ничего не узнал, почему Корриден Уэйд никому не рассказал об этом – ни ей, ни Рэтбоуну. И это объясняло все – и страх Риса, и его жестокость и неприятие матери, и его молчание. С пронзительной болью ей вспомнился колокольчик, переставленный подальше, на комод.

– Я защищу тебя, – твердо пообещала она. – Я позабочусь о том, чтобы надзиратели все время находились рядом, или сама буду рядом, каждую секунду, клянусь. А теперь расскажи мне.

Медленно, мучительно, прерывистым шепотом, словно ему самому невыносимо было это слышать, Рис рассказал ей о той ночи, когда погиб его отец…

Дверь распахнулась, и вошел Корриден Уэйд с чемоданчиком в руке. С изможденного лица зло смотрели темные глаза. За его спиной нерешительно перетаптывались двое надзирателей.

– Что вы делаете, мисс Лэттерли? – вопросил Уэйд, глядя в белое вытянувшееся лицо Риса, в его ненавидящие глаза. – Пожалуйста, оставьте меня с пациентом. Он явно в глубоком расстройстве. – Доктор обернулся к тюремщикам. – Мне понадобится чистая вода, несколько чашек и повязки. Возможно, мисс Лэттерли сумеет пойти и отыскать все это. Она хорошо знает, что мне нужно…

– Думаю, нет, – неожиданно сказала Эстер и, встав между Рисом и Уэйдом, обратилась к надзирателю: – Прошу вас, немедленно приведите сюда сэра Оливера Рэтбоуна. Мистер Дафф хочет сделать заявление. Поторопитесь. Уверена, вы понимаете, что дело неотложное… и важное.

– Мистер Дафф не может говорить! – презрительно произнес Уэйд. – Очевидно, эта трагедия расстроила нервы мисс Лэттерли, что неудивительно. Возможно, вам лучше увести ее и посмотреть, не сможете ли вы сами…

– Приведите сэра Оливера! – громко повторила Эстер, глядя на надзирателя. – Ступайте!

Тот колебался. Он признавал авторитет доктора. И всегда подчинялся мужчинам, а не женщинам, кем бы они ни были.

– Приведите моего адвоката, – хрипло выговорил Рис. – Я хочу сделать заявление, прежде чем умру!

В лице Уэйда не осталось ни кровинки.

Надзиратель охнул.

– Иди, приведи его, Джо, – быстро велел он. – Я подожду здесь.

Второй надзиратель развернулся и убежал.

Эстер стояла, не двигаясь.

– Это возмутительно! – начал Уэйд, делая движение, словно хотел пробиться к пациенту, но надзиратель взял его за плечо. В лекарствах он не разбирался, но что такое предсмертное заявление, знал хорошо.

– Отпустите меня! – взорвался Уэйд.

– Простите, сэр, – сухо сказал надзиратель. – Но мы дождемся адвоката, прежде чем приступить к лечению заключенного. Сейчас он достаточно хорошо себя чувствует. Сестра здесь за ним присматривала. Просто потерпите немножко, и, как только адвокат сделает свое дело, можете лечить сколько угодно.

Уэйд открыл рот, собираясь заспорить, но понял тщетность протестов. Он замер на месте, словно угодил в ловушку, из которой нет выхода.

Рис взглянул на Эстер. Она улыбнулась ему в ответ, потом снова повернулась к Уэйду и надзирателю. Ее тошнило от глубокого разочарования в докторе.

Шли минуты.

Вошел запыхавшийся, раскрасневшийся Рэтбоун.

– Я хочу… – начал Рис. Он замолчал и прерывисто вздохнул. – Я хочу рассказать вам, что произошло…

Корриден Уэйд молча повернулся и вышел, хотя идти ему было некуда.

После полудня возобновилось заседание суда. Рис отсутствовал – его увезли в больницу и передали на попечение доктора Райли, но под присмотром полицейского. Он еще оставался обвиняемым в страшном преступлении.

Галерея выглядела опустевшей. В каждом ряду виднелись свободные места. Люди сочли, что падение Риса через ограждения было попыткой самоубийства, а значит, молчаливым признанием вины. Зрители потеряли интерес к делу. Все стало ясно, кроме приговора. Три женщины – Сильвестра Дафф, Эглантина Уэйд и Фиделис Кинэстон – сидели вместе и были хорошо видны. Они не смотрели одна на другую, но между ними существовала некая близость, молчаливая связь, которую заметил бы любой, если б внимательно к ним присмотрелся.

Судья призвал зал к порядку и велел Рэтбоуну продолжать.

Присяжные выглядели угрюмыми и словно смирились с тем, что им не позволили исполнить их долг и что они присутствуют здесь только для проформы, без всякой цели.

– Спасибо, милорд, – поблагодарил Рэтбоун судью. – Я приглашаю миссис Фиделис Кинэстон.

В зале послышался удивленный ропот, когда побледневшая Фиделис пересекла помещение и поднялась на возвышение для дачи показаний. Высоко подняв голову, она присягнула и посмотрела на Рэтбоуна, но руки ее крепко стиснули перила ограждения, словно она нуждалась в опоре.

– Миссис Кинэстон, – мягко начал судья. – Вы устраивали вечеринку у себя дома в ночь накануне сочельника?

Она знала, что он собирается спросить. Ее голос прозвучал хрипло.

– Да.

– Кто присутствовал?

– Двое моих сыновей, Рис Дафф, леди Сэндон, Руфус Сэндон и я.

– В котором часу Рис Дафф покинул ваш дом?

– Около двух часов ночи.

На галерее вдруг невнятно зашумели. Один из присяжных подался вперед.

– Вы уверены насчет времени, миссис Кинэстон? – уточнил Рэтбоун.

– Уверена, – отвечала она, глядя на него прямо, как на палача. – Если б вы спросили леди Сэндон или любого из моих домашних, то они сказали бы то же самое.

– Значит, среди тех мужчин, что насиловали несчастную женщину в Сент-Джайлзе около полуночи, Риса Даффа быть не могло?

– Нет… – Она с трудом сглотнула. – Не могло.

– Спасибо, мисс Кинэстон; это все, что я хотел у вас спросить.

Гуд подумал секунду-две и не стал ни о чем спрашивать.

Рэтбоун вызвал извозчика Джозефа Роско.

Тот описал человека, которого видел уходящим из Сент-Джайлза с окровавленными руками и лицом. Рэтбоун достал рисунок с изображением Лейтона Даффа и показал его свидетелю.

– Вы видели этого человека?

– Да, сэр, это он, – без колебаний ответил Роско.

– Милорд, это портрет Лейтона Даффа, которого опознал мистер Роско.

Продолжить он не смог. Зал суда, как морским прибоем, захлестнула волна шума. Сильвестра сидела оцепенев; лицо ее превратилось в маску слепого невыразимого ужаса. Эглантина Уэйд поддерживала ее, не давая упасть. Фиделис замерла, не сводя глаз с извозчика.

Присяжные смотрели то на Рэтбоуна, то на свидетеля.

Судья был очень серьезен и глубоко встревожен.

– Вы уверены в своей правоте, сэр Оливер? Вы утверждаете, что во всех этих ужасных случаях насильником являлся Лейтон Дафф, а не Рис Дафф?

– Да, милорд, – убежденно сказал Рэтбоун. – Лейтон Дафф являлся одним из трех. Рис Дафф не имел к этому никакого отношения. Он действительно ходил в Сент-Джайлз и пользовался там услугами проституток. Но при этом платил назначенную цену и никогда не прибегал к насилию. По данному вопросу мы можем иметь свое моральное суждение, однако это не преступление и уж точно не изнасилование и не убийство.

– Но кто же тогда убил Лейтона Даффа, сэр Оливер? Не совершил же он самоубийство. Кажется очевидным, что они с Рисом подрались и сын выжил, а отец – нет.

– С вашего разрешения, милорд, я объясню.

– Вы должны больше чем объяснить, сэр Оливер; вы должны доказать это суду и присяжным, причем так, чтобы не осталось ни малейших сомнений.

– Это я и намереваюсь сделать, милорд. И с этой целью приглашаю дать показания мисс Эстер Лэттерли.

Публика заинтересованно задвигалась. Все повернули головы в сторону Эстер, идущей через зал. Поднявшись по ступеням на возвышение, она повернулась к Рэтбоуну и принесла присягу.

– Чем вы занимаетесь, мисс Лэттерли? – начал Рэтбоун почти обыденным тоном.

– Я – сестра милосердия.

– В настоящее время у вас есть пациент?

– Да. Меня наняли ухаживать за Рисом Даффом, когда тот вернулся домой из больницы после инцидента на Уотер-лейн.

– Туда приходил и доктор?

– Доктор Корриден Уэйд. Я так понимаю, что он много лет выступал в качестве семейного врача.

Судья подался вперед.

– Пожалуйста, ограничьтесь тем, что вам известно, мисс Лэттерли.

– Простите, милорд.

– У вас имеется опыт ухода за ранеными, получившими схожие повреждения той же степени тяжести в боевых условиях, мисс Лэттерли?

– Да. В Скутари я ухаживала за многими ранеными солдатами.

С галереи донесся подтверждающий гул. Двое присяжных кивнули.

– Вы сами лечили его раны или только ухаживали за ним, следили за чистотой, кормили, заботились о его нуждах? – Рэтбоун аккуратно формулировал свои вопросы. Казалось, ни у кого в зале пока не сложилось представления о том, что он собирается доказать. Адвокат знал, что не должен направлять ее, но когда правда выйдет на свет, никаких сомнений ни у кого уже не останется.

Гуд слушал крайне внимательно.

– Я ухаживала за ранами выше пояса, – отвечала Эстер. – А именно за обширными кровоподтеками, сломанными костями рук и двумя ребрами. Там мало что можно было сделать. Доктор Уэйд сказал мне, что повреждения ниже пояса будет перевязывать сам, дабы щадить чувства мистера Даффа.

– Понимаю. Значит, сами вы их никогда не видели?

– Нет, не видела.

– Но вы поверили словам доктора Уэйда об их характере, тяжести и о том, что процесс их заживления идет так, как он и ожидал?

– Да.

Судья снова подался вперед.

– Сэр Оливер, разве характер и место расположения травм мистера Даффа имеют отношение к вопросу о его виновности в смерти отца? Признаюсь, я этой связи не вижу.

– Да, милорд, имеют. – Рэтбоун повернулся к Эстер. – Мисс Лэттерли, случались ли у мистера Даффа за время вашего ухода за ним необычные проявления эмоционального потрясения?

Гуд поднялся.

– Милорд, мисс Лэттерли не знала мистера Даффа до этой трагедии. Она не может знать, что для него обычно, а что нет.

Судья глянул на Рэтбоуна.

– Сэр Оливер, замечание мистера Гуда справедливо.

– Милорд, я имел в виду эмоциональное поведение, не характерное для человека в его состоянии. Мисс Лэттерли ухаживала за многими тяжелоранеными. Мне думается, ей больше других известно, чего можно от них ждать.

– Согласен, – судья кивнул. – Можете отвечать, мисс Лэттерли.

– Да, милорд. У Риса случались сильнейшие кошмары, когда он пытался кричать, стучал руками, хотя они сломаны, и это причиняло ему страшную боль. Однако, очнувшись, больной категорически отказывался отвечать на вопросы об инциденте и приходил в крайнее расстройство – вплоть до проявления жестокого отношения к окружающим, в частности, к своей матери, – когда на него пробовали оказать давление.

– И какой вы из этого сделали вывод? – спросил Рэтбоун.

– Никакого. Я была озадачена. Я… Я боялась, что он, быть может, действительно убил своего отца и воспоминания об этом для него невыносимы.

– Вы до сих пор так считаете?

– Нет.

– Почему?

Эстер глубоко вздохнула. В зале никто не шевелился. Гуд хмурился и внимательно слушал ее.

– Потому что когда сегодня утром я увидела, как он упал, то сразу вспомнила кое-что, о чем узнала в армии, – ответила она. – Мысль показалась мне чудовищной, но в камере, куда его отнесли, я несколько минут оставалась с ним наедине, пока не пришел доктор. Я наскоро осмотрела его повреждения… ниже пояса. – Эстер замолчала. Ее лицо исполнилось боли.

Рэтбоун жалел, что ей приходится рассказывать это, но другого выхода не было. Она прочла это в его взгляде и не дрогнула.

– Его изнасиловали, – сказала она негромко, но очень отчетливо. – Рис стал последней жертвой насильников.

По залу пронесся вздох, а потом наступила мертвая тишина; раздался только стон Сильвестры, словно ее пронзила невыносимая боль.

– Сын с отцом ссорились из-за того, что Рис знал кое-что о происходящем. Отец отругал его за то, что он ходит к проституткам, и это ханжество взбесило Риса, но из-за матери он не решился высказаться открыто, выскочил из дома и направился в Сент-Джайлз. По случайности то же самое сделал его отец.

Вздохнув, она продолжила охрипшим голосом:

– На Уотер-лейн на него напали трое. – Гуд не стал перебивать ее, хотя еще недавно называл такие сообщения слухами. Сейчас его незаурядное лицо выражало только ужас. – Они сбили его с ног и изнасиловали, как делали это с женщинами и, вероятно, с другими молодыми людьми. Возможно, мы никогда этого не узнаем. Он кричал и сопротивлялся, и один из нападавших замер, осознав, кто перед ним… Это был Лейтон Дафф, только что изнасиловавший и избивший собственного сына, – повысила голос Эстер. – Он пытался защитить его от дальнейшего избиения, но его соучастники зашли слишком далеко, чтобы отступать. Если б они оставили его в живых, то он обвинил бы их. Это они убили Лейтона Даффа, а Риса сочли мертвым.

Эглантина Уэйд сидела в полной растерянности. Фиделис обняла Сильвестру и раскачивалась вместе с нею взад-вперед, не обращая внимания на присутствующих, с жалостью наблюдавших за ними.

– Как вы сумели все это узнать, мисс Лэттерли? – спросил Рэтбоун.

– К Рису вернулась речь, – ответила она. – Он рассказал мне всё.

– И он знает имена других нападавших?

– Да… это были Джоэл Кинэстон, директор школы, в которой он учился, и Корриден Уэйд, его лечащий врач. Отчасти по этой причине Рис даже не пытался рассказать кому-нибудь, что с ним произошло. Добавьте сюда чувство сильнейшего стыда и унижения.

У Эглантины дернулась голова; мертвенно побледнев, она смотрела на Эстер широко раскрытыми глазами. Казалось, у нее начинается удушье. Во внешности Фиделис изменений не произошло, словно в душе она ничему не удивилась.

– Спасибо, мисс Лэттерли. – Рэтбоун повернулся к судье, собираясь сделать заявление, и замер. Лицо судьи выражало такой ужас и такую глубокую жалость, что адвокат был шокирован.

Переведя взгляд на присяжных, Оливер увидел на их лицах те же чувства – за исключением четверых, которые просто не могли в это поверить.

Случается, что насилуют женщин, и то падших, которые сами на это провоцируют. С мужчинами такого не бывает… не может быть! Мужчины неприкосновенны… хотя бы в силу особенностей своего тела. От ужаса и неспособности понять это люди просто оцепенели. Они сидели, слепо глядя перед собой, не замечая происходящего вокруг и не слыша странной звенящей тишины, повисшей над галереей.

Рэтбоун посмотрел на Сильвестру Дафф. Она так побелела, что выглядела едва живой. Эглантина Уэйд опустила голову, спрятав лицо в ладонях. И только Фиделис Кинэстон все так же обнимала Сильвестру, раскачивалась вместе с ней – едва заметно, взад-вперед – и что-то нашептывала, близко склонившись к подруге. Лицо ее выражало сострадание, словно в этом аду она сберегла частицу милосердия для Сильвестры и сейчас делилась им, чтобы та могла справиться со своим горем.

– Вы имеете еще что-то добавить, сэр Оливер? – нарушил молчание судья.

– Нет, милорд, – отвечал Рэтбоун. – Если у кого-то остались сомнения, я представлю соответствующее медицинское заключение, но мне не хотелось бы подвергать мистера Даффа новым унижениям и страданиям. Касательно того, что произошло на Уотер-лейн в ночь гибели его отца, он сделал заявление. Нам, несомненно, предстоят новые судебные разбирательства, на которых он будет присутствовать в качестве свидетеля, и для него это – если, конечно, он достаточно оправится физически и душевно – явится трудным испытанием. А пока я предлагаю остановиться на показаниях мисс Лэттерли.

Судья повернулся к Эбенезеру Гуду. Тот встал; лицо его было серьезно.

– Я знаком с опытом работы мисс Лэттерли как сестры милосердия, милорд. Если она расскажет суду, на чем, кроме слов мистера Даффа, основаны ее выводы, я удовлетворюсь этим.

Судья повернулся к Эстер.

В тишине зала снова зазвучал ее негромкий голос. Предельно коротко она описала увиденные ею кровоподтеки и разрывы, сравнила с другими такими же, которые залечивала в Крыму, и передала, что ей рассказывали сами солдаты.

Поблагодарив, ее отпустили. На место она вернулась оцепеневшей и измученной, лишь смутно сознавая, что ее опять со всех сторон окружают зрители. Она даже не сразу поняла, что происходит, когда сидящий рядом мужчина приобнял ее одной рукой.

– Ты поступила правильно, – мягко сказал Монк. Рука его казалась удивительно крепкой, словно он готовился принять на себя весь ее вес. – Нельзя убежать от правды, скрывая ее.

– Иногда правду лучше не знать, – прошептала она в ответ.

– Не думаю. Только не такую правду. Просто ее лучше узнавать в нужное время и другими способами.

– А как же Сильвестра? Как она вынесет ее?

– Понемногу, день за днем, с пониманием того, что построенное на правде долговечно, потому что оно основано на реальности, а не на лжи. Ты не сумеешь научить ее стойкости; это такая вещь, которой научить нельзя. – Уильям замолчал, все так же прижимая ее к себе.

– Но почему? – задумчиво спросила Эстер. – Почему они рисковали всем, совершая такие… бессмысленные вещи? – Ей тут же вспомнились высказывания Уэйда – но теперь в совершенно ином свете – о том, что природа очищает нацию, отсеивая негодных, морально неполноценных. Вспомнились и рассказы Сильвестры о любви Лейтона Даффа к опасности в те дни, когда он занимался скачками, склонности к риску и восторгу от одержанной таким способом победы. – А что насчет Кинэстона? – прошептала она Монку.

– Власть, – ответил он. – Возможность запугивать и унижать. Вероятно, образ праведника, созданный им для родителей своих учеников, опротивел ему. Наверное, мы так и не узнаем истину… Честно говоря, меня это не волнует. Гораздо больше меня беспокоят семьи, которые они оставили с этим жить… Беспокоят Сильвестра и Рис.

– Я думаю, Фиделис Кинэстон поможет, – сказала Эстер. – Они будут помогать друг другу. И мисс Уэйд, наверное, тоже. Всем им придется столкнуться с чем-то ужасным. Быть может, они уедут в Индию? – вслух размышляла она. – Все вместе, когда Рису станет лучше. Здесь им оставаться нельзя.

– Может быть, – согласился Монк. – Хотя удивительно, чего только не вынесет человек, если деваться некуда. – Он решил рассказать ей про Ранкорна в другой раз, попозже, когда они останутся одни и представится подходящий случай.

– В Индии им понравилось бы, – настаивала Эстер. – Там очень нужны люди отсюда, умеющие ухаживать за больными, особенно женщины. Я читала об этом в письмах от Амалии.

– Разве они знакомы с сестринским делом? – с улыбкой спросил Уильям.

– Они могли бы научиться…

Монк улыбнулся еще шире, но мисс Лэттерли этого не видела.

Присяжные отказались удаляться на совещание и вынесли вердикт «не виновен».

Взяв Монка за руку, Эстер еще крепче прижалась к нему.

Имеется в виду королева Виктория (правила в 1837–1901).

Маранта – растение, корневища которого перемалываются в муку, используемую в диетическом питании.

Нельсон Горацио (1758–1805) – выдающийся флотоводец, командующий британским флотом, вице-адмирал.

Т. е. джентльмены.

Колдбат-Филдс, Ньюгейт – известные лондонские тюрьмы.

Имеется в виду 1822 г.

Скутари (Ускюдар) – район Стамбула, в котором во время Крымской войны располагались бараки для раненых британских солдат.

Об этой истории, равно как и о поездке Монка на континент, рассказывается в романе Э. Перри «Смертная чаша весов».

Сравнение с библейским Самсоном, человеком необычайной силы.

Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан (1788–1855) – британский военачальник, фельдмаршал; умер от холеры во время Крымской войны под Севастополем.

Подробнее об этом рассказано в романе Э. Перри «Смертная чаша весов».

Солиситор – категория адвокатов в Великобритании, ведущих подготовку судебных материалов для ведения дел барристерами – адвокатами высшего ранга.

Розеттский камень – плита из гранодиорита, найденная в 1799 г. в Египте возле г. Розетта (ныне Рашид), с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами – двумя на древнеегипетском языке и одной на древнегреческом, что послужило отправной точкой для расшифровки египетских иероглифов, произведенной в 1822 г. французским египтологом Ж. – Ф. Шампольоном.

О ней рассказывается в романе Э. Перри «Брат мой Каин».