Курьерский поезд Мурманск — Ленинград («Полярная стрела») подошел к перрону Московского вокзала. Встретивший меня капитан 2 ранга передал, что старший морской начальник в Ленинграде, флагман 2 ранга К. И. Самойлов просит прибыть к нему для срочного телефонного разговора с Москвой.

Кому и зачем я понадобился? Что могло случиться?…

Истекал апрель 1940 года. Полтора месяца назад закончилась непродолжительная советско-финляндская война. Военный совет Северного флота, членом которого я был, подведя итоги боевых действий в Заполярье, в целом успешных для нас, поднял перед Наркоматом ВМФ вопрос о том, чтобы ускорить пополнение нашего молодого флота новыми боевыми кораблями.

Соответствующее решение было принято, и группа кораблей готовилась в Ленинграде к переходу на Север по Беломорско-Балтийскому каналу. Начальник политуправления РККФ армейский комиссар 2 ранга И. В. Рогов поручил мне принять участие в комплектовании экипажей этих кораблей и организации их перехода, намечавшегося на вторую половину лета. Поскольку работать в Ленинграде предполагалось месяца три, я приехал с семьей.

С К. И. Самойловым встретились как старые знакомые: мы вместе служили на балтийской бригаде линкоров.

— Вот аппарат ВЧ, — сказал он. — В политуправлении ждут вашего звонка. Насколько я понял, вам предстоит сегодня же выехать в Москву. Билеты заказаны и на «Красную стрелу», и на самолет — выбирайте любой вариант.

Телефонный разговор с начальником оргинструкторского отдела политуправления дивизионным комиссаром В. А. Лебедевым подтвердил, что ехать в Москву надо немедленно. Лебедев, тоже мой сослуживец по Балтике, предупредил, что из Москвы я должен буду отправиться в Севастополь.

— И кажется, надолго, — многозначительно добавил он. А семью посоветовал оставить пока в Ленинграде.

На следующее утро, 29 апреля, я был в Наркомате Военно-Морского Флота. Мне сообщили, что в Политбюро ЦК ВКП(б) рассматривалось положение дел на Черноморском флоте. (Это, как стало особенно ясно впоследствии, относилось к широкой системе мер по проверке и укреплению всех звеньев нашей обороны, осуществлявшихся партией в условиях нараставшей угрозы большой войны.) Не так давно на этот флот был назначен новый командующий — флагман 1 ранга Ф. С. Октябрьский, и теперь для обеспечения должной поддержки ему принимались дальнейшие меры по укреплению руководства флотом. Как выяснилось, ЦК ВКП(б) утвердил меня членом Военного совета Черноморского флота.

Начальник Политуправления РККФ И. В. Рогов, которого Центральный Комитет партии обязал лично контролировать выполнение принятых решений, находился в Севастополе. В тот же день выехал туда и я.

Говорят, что, когда едешь служить на новое место, первую половину пути думается о том, с чем расстался, а вторую — о том, что ждет впереди. Возможно, так оно у кого-то и бывает, но мне трудно было сосредоточиться на чем-то одном. В голове теснилось много разных мыслей, охватывали противоречивые чувства. Служба на Черноморском флоте, на теплом южном море всегда считалась заманчивой. Но расставаться с Севером, к которому начал привыкать, было все-таки грустно. Тем более — так внезапно, даже не попрощавшись с товарищами.

На Северный флот меня назначили летом 1939 года одним из членов Военного совета. Этот флот, лишь недавно созданный, быстро развивался. Оборудовались базы для кораблей, аэродромы для морской авиации, устанавливались береговые батареи. В условиях необжитого еще Заполярья, в суровом климате и при нехватке рабочих рук все это было сопряжено с немалыми трудностями. Но за строительством флота пристально следил Центральный Комитет партии, и нам помогали всем, чем только было можно. Не раз бывало, что, например, секретарь Архангельского обкома Г. П. Огородников получал телеграмму за подписью И. В. Сталина, требовавшую направить к нам в Полярный столько-то рабочих-специалистов, необходимых для строительства того или иного флотского объекта. Очень много внимания уделял североморцам член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов, являвшийся членом образованного в 1938 году Главного Военного совета ВМФ.

Командовал Северным флотом флагман 1 ранга Валентин Петрович Дрозд. Познакомились мы с ним еще на Балтике, а в Заполярье крепко подружились. Человек волевой и решительный, истинный моряк, он самозабвенно отдавал службе все свои силы. И если требовалось, смело, не боясь отступить в чем-то от ведомственной субординации, ставил насущные для нашего флота вопросы перед Центральным Комитетом партии и правительством.

С теплым чувством вспоминал я и своего старшего товарища — другого члена Военного совета флота дивизионного комиссара Николая Константиновича Смирнова — очень энергичною, высокоэрудированного политработника, и начальника штаба флота капитана 1 ранга Ивана Федоровича Голубева-Монаткина — обаятельного старого моряка, великого труженика.

Службе в Заполярье я был обязан знакомством с командармом 2 ранга Кириллом Афанасьевичем Мерецковым, впоследствии Маршалом Советского Союза. Он командовал войсками Ленинградского военного округа, на территории которого были районы базирования Северного флота, что обусловливало тесный контакт в работе командования и штабов округа и флота.

Первый раз встретиться с К. А. Мерецковым мне довелось, когда он в сопровождении группы военных инженеров производил рекогносцировку побережья, высказав при этом ряд предложений об усилении нашей береговой обороны. Для перехода на полуостров Рыбачий командующему войсками округа был предоставлен сторожевой корабль, на котором пошли туда и мы с командующим флотом. В Мотовском заливе сторожевик встал на якорь, и армейские товарищи приготовились высаживаться на дикий, пустынный берег.

— А как моряки? — спросил Мерецков, обращаясь к командующему флотом и ко мне. — Останутся на корабле или пойдут с пехотой?

Мы с Валентином Петровичем с сомнением посмотрели на свои начищенные флотские ботинки, однако отставать от армейцев не захотели. На берегу с интересом и пользой наблюдали, как Мерецков и сопровождавшие его инженеры (их группу возглавлял известный впоследствии фортификатор А. Ф. Хренов, который тогда был еще в звании полковника) определяли места будущих укреплений, как намечались в полярной тундре и среди скал, с учетом особенностей местности, оборонительные рубежи. Но тундра есть тундра, и для хождения по ней наше морское обмундирование явно не годилось. Часа через четыре мы настолько промокли и продрогли, что перестали сопротивляться настойчивым советам Мерецкова возвратиться на корабль.

Армейцы вернулись на борт сторожевика лишь к ночи и теперь не меньше, чем мы, радовались корабельному теплу, возможности принять душ, переодеться. А после ужина в кают-компании еще долго шел оживленный разговор о нашей общей работе по укреплению обороны заполярных границ страны.

В дальнейшем нам неоднократно приходилось прибегать к содействию командующего войсками округа в решении важных для флота вопросов, и К. А. Мерецков всегда относился доброжелательно, подходил к делу по-государственному, с большой дальновидностью.

Когда началась война с Финляндией, основными задачами Северного флота стали поддержка и обеспечение боевых действий 14-й армии на приморском фланге фронта, командовал армией комдив В. А. Фролов, ставший впоследствии генерал-полковником. После того как наши армейцы заняли Петсамо (теперь, как и в старое время, — Печенга), отряд моряков был послан для овладения портом Лиинахамари в Петсамском заливе, организации его обороны и приема там транспортов. С этим отрядом в качестве представителя командования флота отправился туда и я.

Через сутки, хотя в порту еще горели подожженные отошедшим противником угольные склады, мы приняли у разминированных причалов первые транспорты с маршевым пополнением, боеприпасами и продовольствием. Круглосуточная полярная ночь усугубляла трудности, связанные с освоением поврежденных сооружений незнакомого порта, но снабжение войск морским путем было налажено. Очень много сделал для этого прекрасный организатор и большой знаток портового хозяйства интендант 1 ранга Ю. С. Сидерброк.

Грузы для фронта подавались из тыла через все большее число наших портов. Объем перевозок, за которые отвечал флот, возрастал, и Военный совет поручил мне ведать их организацией на Белом море. Потребовалось централизовать работу, к которой привлекались и пароходство, и рыболовецкие суда, и Севморпуть. Сперва не все шло гладко — давали себя знать ведомственные барьеры, кое-кто не сумел быстро перестроиться на военный лад. Дело пошло лучше, когда действия ледоколов стал лично координировать известный полярник, начальник Главсевморпути И. Д. Папанин. Он смело принимал решения, умел воодушевлять людей. А каким душевным человеком оказался Иван Дмитриевич, каким интересным собеседником!

С задачами, возлагавшимися на наш флот, североморцы справились. Но допускалось и немало ошибок, из которых следовало делать выводы на будущее. Мы не имели тогда опыта конвоирования транспортов, организации их прикрытия с моря и с воздуха. И стала еще более очевидной безотлагательная необходимость усиления весьма малочисленного тогда Северного флота.

Я настроился принять участие в этой работе, окунуться в нее с головой. Уезжал из Заполярья, надеясь скоро вернуться туда с новыми боевыми кораблями. Получилось, однако, иначе. И надо было думать уже о другом флоте, настраиваться на другие задачи.

Разбудил звонок служебного телефона.

— Товарищ дивизионный комиссар, — докладывал оперативный дежурный, — получена важная телеграмма наркома. Машина за вами выслана.

Торопливо оделся, сказал жене, чтобы не беспокоилась — мало ли зачем мог понадобиться в штабе! Но тревожное предчувствие, вчера еще смутное, сразу усилилось. Всю дорогу неотвязно держалось в голове: «Война?»

Над городом и бухтами перекрещивались, выхватывая из темноты куски малооблачного неба, лучи прожекторов. Это означало, что зенитчики начеку.

В штабе флота уже почти все были в сборе. Здесь царила деловая сосредоточенность, все выглядело так, будто продолжалось флотское учение.

Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский находился в своем кабинете на втором этаже. Он протянул мне бланк с телеграммой наркома. Это был краткий, состоявший из нескольких слов, приказ всем флотам, кроме Тихоокеанского, о немедленном переходе на оперативную готовность номер один. Телеграмма, принятая в начале второго часа ночи, шла из Москвы считанные минуты, но за это время нарком Н. Г. Кузнецов лично передал этот же приказ по телефону (к аппарату подошел контр-адмирал И. Д. Елисеев, остававшийся в штабе с вечера).

— Дав мне прочесть телеграмму, командующий спросил:

— Как думаешь, Николай Михайлович, это война?

— Похоже, что так, — ответил я. — Кажется, англичане не наврали. Не думали все-таки мы с тобой, Филипп Сергеевич, что она начнется так скоро…

Перевод флота на высшую боевую готовность был у нас хорошо отработан, и все шло по плану. Корабли и части приступили к приемке добавочного боезапаса, топлива, продовольствия. По гарнизону был дан сигнал «Большой сбор», а база и город затемнены. Светили только Херсонесский маяк и Инкерманские створные знаки, и вдруг обнаружилось, что связь с ними нарушена. Туда были посланы мотоциклисты, и скоро маяк и створные знаки потухли. Продолжал светить лишь самый дальний створный знак — Верхний Инкерманский, но один он не мог служить достаточным ориентиром для неприятельской авиации. Как потом выяснилось, нарушение связи явилось результатом диверсии — кто-то вырезал на линиях десятки метров провода.

В штабе то и дело раздавались телефонные звонки — из соединений и частей просили информировать об обстановке. Но мы могли лишь подтвердить уже переданный всем и выполнявшийся приказ, еще раз напоминали о бдительности. Никакой дополнительной информации не имели пока сами.

К командующему являлись за указаниями генерал-майор береговой службы П. А. Моргунов, начальник тыла флота контр-адмирал Н. Ф. Заяц, руководители других служб, комендант города. Приходил обсудить положение и необходимые действия секретарь горкома партии Б. А. Борисов. И каждый спешил обратно на свой пост, свой КП, чтобы быть на месте, когда что-то может произойти.

Дивизионный комиссар Петр Тихонович Бондаренко доложил, что работники управления политической пропаганды собраны и готовы отправиться на корабли и в части. Он спросил, что они должны говорить об обстановке личному составу. Я ответил: надо разъяснять возможность любых неожиданностей и обеспечивать, чтобы они никого не застали врасплох.

К половине третьего закончили переход на оперативную готовность номер один все корабельные соединения, береговая оборона, морская авиация. Поступил доклад о том же с Дунайской военной флотилии… На всем Черноморском флоте тысячи людей заняли свои боевые посты, корабли были готовы выйти в море, самолеты — взлететь, к орудиям подан боезапас.

Около трех часов ночи с постов наблюдения и связи в районе Евпатории и на мысе Сарыч донесли: слышен шум моторов неизвестных самолетов. Они летели над морем в направлении Севастополя. В 3.07 шум моторов услышали уже с поста на Константиновском равелине. В городе еще до этого проревели сирены воздушной тревоги. Вот-вот зенитчики должны были открыть огонь — приказ об этом начальнику ПВО флота полковнику И. С. Жилину был отдан начальником штаба флота контр-адмиралом И. Д. Елисеевым, как только стало ясно, что неизвестные самолеты приближаются к главной базе.

В эти минуты командир одного из дивизионов зенитно-артиллерийского полка, прикрывавшего Севастополь, соединился по телефону с командующим флотом. Очень волнуясь, он сказал, что не сможет решиться открыть огонь: а вдруг самолеты наши и тогда ему придется отвечать за последствия.

Ф. С. Октябрьский потребовал прекратить неуместные рассуждения и выполнять приказ.

— В противном случае, — закончил командующий, — вы будете расстреляны за невыполнение боевого приказа.

Этот эпизод показывает, насколько трудно было некоторым нашим товарищам быстро «переключить себя» на войну, осознать до конца, что она уже стала реальностью; Но я упоминаю об этом случае также и потому, что в отдельных военно-исторических произведениях появлялись утверждения, будто какие-то колебания насчет того, следует ли открывать огонь, возникали у командующего Черноморским флотом. Как человек, находившийся рядом с ним, могу засвидетельствовать, что никаких колебаний и сомнений на этот счет у Ф. С. Октябрьского не было.

Вскоре вибрирующий гул авиационных моторов донесся и до окон штаба. И сразу же — в 3 часа 15 минут — ударили наземные и корабельные зенитки. По всему небу шарили прожекторы.

Выйдя на балкон кабинета командующего, я отчетливо увидел крупный самолет, вероятно бомбардировщик, попавший в лучи прожекторов. Он летел на небольшой высоте. Трассы пуль (огонь велся и из крупнокалиберных пулеметов), казалось, пересекают его курс. Вокруг все гремело и грохотало. Затем на фоне общей пальбы выделились два сильных взрыва, раздавшиеся где-то невдалеке.

В это время Ф. С. Октябрьский говорил по телефону с оперативным дежурным по Главному морскому штабу. Несколько минут спустя состоялся разговор с наркомом Н. Г. Кузнецовым. Выслушав Октябрьского, нарком сказал, что немедленно доложит обо всем правительству и флот получит необходимые указания. О нападении на Севастополь было доложено также начальнику Генерального штаба РККА генералу армии Г. К. Жукову.

Из переговоров с Москвой мы поняли, что, по-видимому, первыми сообщили о нападении врага, о начавшейся войне. Это подтвердили потом в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов, главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов.

Налет длился (с перерывами, так как временами самолеты удалялись) около получаса. С различных постов, из многих частей докладывали о замеченных в воздухе парашютах. В районы, где они могли опуститься, высылались на машинах команды бойцов, были перекрыты все ведущие в город дороги, взяты под охрану важнейшие гражданские объекты (военные охранялись и так), организовано усиленное патрулирование улиц. Однако парашютисты нигде не обнаруживались. Их не могло быть много — парашюты замечались лишь единичные. Но искали все же живых людей — диверсантов или разведчиков. О взаимосвязи докладов о парашютах с происшедшими взрывами догадались не сразу.

А вот донесение о сбитом зенитным огнем самолете подтвердилось быстро. Потом выяснилось, что сбит и второй.

Ни один наш корабль, ни один военный объект на берегу при внезапном воздушном налете не пострадали. Но в городе разрушения и жертвы были.

Как только рассвело, я объехал вместе с капитаном 1 ранга А. П. Александровым — командиром Новороссийской военно-морской базы, прибывшим в Севастополь на разбор учения, места, где взорвалось то, что мы пока еще считали крупными авиабомбами. На улице Щербака был полиостью разрушен большой жилой дом. Команды МПВО и моряки разбирали завалы. Вокруг собрались люди.

Над городом и бухтами барражировали теперь наши «ястребки», и, глядя на них, наверное, кто-нибудь думал: разве не могли истребители перехватить врага за пределами города, встретить его где-то над морем? Конечно, могли, если бы мы знали хоть немного раньше, что произойдет этой ночью…

Не дожидаясь вопросов, я заверил горожан, что черноморцы постараются не подпускать налетчиков к Севастополю и сумеют отомстить за сегодняшние жертвы. И с горечью сознавал: это еще только самое начало тяжких испытаний, выпавших советским людям.

Сильный взрыв был зафиксирован во время налета в районе Приморского бульвара, вблизи поднимающегося из воды Памятника кораблям, затопленным в Севастопольскую оборону прошлого века, чтобы закрыть бухты для неприятельского флота. Здесь пострадало выходящее на бульвар здание санатория, были раненые. Поврежден был и памятник, но не особенно заметно. Беломраморная его колонна, увенчанная бронзовым орлом с лавровым венком в клюве, как и прежде, возвышалась над волнами.

При осмотре спуска к морю штабные специалисты, приехавшие сюда со мной, нашли крупный осколок металла закругленной формы. Он напоминал кусок крышки от торпеды. Это наводило на мысль, что с самолетов, быть может, сбрасывались торпеды — оттого и такая сила взрывов — и враг замышлял устроить нам «Таранто» (так называется порт на Средиземном море, у которого английские самолеты-торпедоносцы за один налет в ноябре 1940 года вывело из строя три итальянских линкора).

Предположение это, однако, не подтвердилось. Вскоре было установлено, что самолеты, появившиеся над Севастополем, сбрасывали не торпеды и не бомбы, а морские мины. Это они спускались на замеченных многими парашютах. Цель врага стала ясной: заминировав выходы из севастопольских бухт, запереть в них наши корабли, сковать таким образом Черноморский флот, а последующими налетами потопить и уничтожить все, что находится в главной базе. Но противнику не удалось застать нас врасплох, и его замысел сорвался. Самолетам, встреченным интенсивным огнем, пришлось прибегать к противозенитному маневру, уклоняться от курса, да и затемнение города, надо полагать, затрудняло ориентировку. И часть мин попала на берег или на мелководье (в том и другом случае они автоматически самовзрывались).

И все же сколько-то мин таилось под водой, и где именно — мы не знали. С пяти часов утра севастопольский ОВР — бригада охраны водного района главной базы, которой командовал опытнейший моряк контр-адмирал В. Г. Фадеев, получив соответствующий приказ, приступила к тралению в Северной и Южной бухтах и на подходных фарватерах. И тут мы встретились с новыми неприятными неожиданностями. Но об этом — немного дальше.

Как ни потрясены были севастопольцы внезапностью коварного вражеского удара, жертвами которого стали мирные люди, уснувшие вечером с мыслями о наступавшем летнем воскресном дне, жители города не проявили растерянности. Возмущение, гнев и готовность сделать все, что потребуется для отпора агрессору, — вот чем определялось настроение всех, с кем мне довелось встретиться тем утром.

Запомнился разговор с группой граждан на окраине, у развилки дорог, ведущих к Карантинной бухте и Херсонесу. Пожилой мужчина, вооруженный берданкой, — это он знаками руки остановил нашу машину, желая сообщить военным о том, что здесь видел, — с жаром рассказывал, как, находясь на охране складов, заметил спускающийся парашют (ему казалось, что он различает в темноте и болтающуюся под куполом человеческую фигуру) и как бросился туда, где парашютист мог приземлиться, решив лично захватить врага. Но парашют отнесло к бухте, и старик был очень раздосадован тем, что ему не удалось настичь парашютиста.

По тому, как реагировали на рассказ ночного сторожа собравшиеся вокруг люди, нетрудно было понять: и они действовали бы на его месте столь же смело и активно, но страшась вступить в схватку с вооруженным врагом.

Добавлю, что в одну из последующих ночей над тем районом снова была сброшена на парашюте мина, опустившаяся на этот раз на берегу. Как доложили из штаба МПВО, при взрыве мины погиб охранявший склады сторож — он бежал к месту ее приземления, должно быть, все еще надеясь захватить парашютиста. Имя этого советского патриота мне, к сожалению, неизвестно.

Но севастопольцы, готовые самоотверженно защищать свой город вместе с военными моряками, хотели, конечно, побыстрее быть информированными о том, что, собственно, происходит. Необходимо было разъяснить обстановку и личному составу флота, который отражением налета на свою главную базу уже начал боевые действия. Не зная, когда сообщит о событиях этой ночи Центральное радио (как известно, правительственное заявление о нападении гитлеровской Германии было передано в 12 часов дня), Военный совет флота счел необходимым безотлагательно сказать свое слово и морякам, и жителям Севастополя.

Наскоро составленное обращение было передано по городской трансляционной сети и через внутренние радиоузлы кораблей еще на исходе ночи. В нем говорилось, что враг внезапно совершил воздушный налет, что есть человеческие жертвы; личный состав флота и все севастопольцы призывались быть готовыми к отражению возможных новых нападений. Горком партии и горисполком в свою очередь призвали население Севастополя соблюдать спокойствие и порядок, а всех работающих — встать в воскресенье 22 июня на трудовую вахту.

Кто он — напавший на нас враг, в этих первых обращениях Военного совета флота и городского руководства прямо не говорилось. Хотя было уже абсолютно ясно, что налет совершен гитлеровской военной авиацией, сказать об этом во всеуслышание до правительственного сообщения, как и объявить, что началась война, мы не имели права.

Н. Г. Кузнецов И. В. Рогов На линкоре «Марат», 1939 год И. С. Исаков Ф. С. Октябрьский При защите Одессы и Севастополя много раз отличался экипаж крейсера «Красный Кавказ», ставший затем гвардейским. На ходовом мостике — командир корабля А. М. Гущин (слева) и военком Г. И. Щербак

Около пяти часов утра состоялся еще один телефонный разговор командующего флотом с начальником Генерального штаба РККА. Генерал армии Г. К. Жуков сообщил, что фашистская авиация произвела налеты также и на другие советские города и что у западных границ страны развернулись боевые действия на суше. Ф. С. Октябрьский доложил об отражении налета на Севастополь. Действия флота была одобрены.

После войны Маршал Советского Союза Г. К. Жуков напишет:

«Я хотел бы отметить, что Черноморский флот во главе с адмиралом Ф. С. Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение»[3].

Почти одновременно с отражением налета на Севастополь начала боевые действия развернутая на границе Дунайская военная флотилия — после того как с румынской стороны подверглись обстрелу наш берег, города Измаил, Репи, Вилково и стоянки кораблей. Командованию флотилии пришлось, не имея времени на запросы, самостоятельно принять ответственное решение об открытии огня по румынскому берегу (очень ответственное уже потому, что считались возможными пограничные провокации, на которые нельзя было поддаваться, о чем всех нас не раз предупреждали).

Флотилия, оперативно подчиненная армейскому командованию, имела задачу не допускать форсирования Дуная противником и прорыва в низовья, к Измаилу, его речных кораблей. Корабли и береговые батареи нашей флотилии совместно с армейскими частями отбили попытки врага переправиться через Дунай, предпринятые уже в первые часы войны. А при налете на Измаил гитлеровцы потеряли пять самолетов. Так показала себя в первые же часы войны приданная Дунайской флотилии 96-я Отдельная истребительная авиационная эскадрилья Черноморских ВВС. По одному самолету сбили командир эскадрильи капитан А. И. Коробицын, старший лейтенант Л. П. Борисов и лейтенант Н. В. Черкасов, а лейтенант М. С. Максимов — два. Мы поздравили дунайцев с этим боевым успехом.

Во второй половине дня боевое управление силами Черноморского флота было перенесено на флагманский командный пункт — ФКП, развернутый в защищенных помещениях местной телефонной станции, врезанных в высокий берег Южной бухты. Из этой же штольни, защищенной многометровой толщей скалы, стало осуществляться несколько месяцев спустя управление обороной Севастополя (чего тогда, в июне, мы представить еще не могли).

Штольня была довольно длинная, но не слишком просторная. Кроме командующего и члена Военного совета, начальника штаба и начальника управления политической пропаганды, связистов, дежурной службы в ней смогли разместиться оперативный отдел и небольшая группа других работников. Мы с Филиппом Сергеевичем Октябрьским заняли вдвоем отсек, достаточный, чтобы поставить два стола, телефоны, походные койки.

Для остальных отделов штаба и управления политической пропаганды подыскали помещения в старинных подвалах. Но сидеть всем под землей, особенно в дневное время, пока не было необходимости, и за сотрудниками сохранялись также прежние рабочие места. Ближайшие день-два показали, что и тем, кто непосредственно связан с боевым управлением флотом, тоже не обязательно постоянно находиться в душной штольне (вентиляция оставляла желать лучшего). К ФКП было присоединено стоявшее неподалеку двухэтажное служебное здание, и мы смогли еще довольно долго работать большей частью там.

В ночь на 23-е вопреки ожиданиям налет на Севастополь не повторился — возможно, гитлеровцы делали какие-то выводы из своих просчетов прошлой ночью.

Под утро, когда уже истекли первые сутки войны, я прилег наконец на свою койку на ФКП. Но заснуть было трудно — никак не оставляло напряжение бесконечно длинного, переполненного событиями дня. Где только не понадобилось за этот день побывать, скольким людям объяснять обстановку и их новые задачи, сколько пережить и осмыслить самому…

Флот перестраивался на военный лад. Еще утром 22 июня вышла в море группа подводных лодок. Готовилась постановка минных заграждений, предназначенных для прикрытия нашего побережья и портов. Морские бомбардировщики, вылетевшие к Констанце, вот-вот должны были нанести по ней первый удар… Все приказы выполнялись с исключительным рвением. Всюду чувствовалось, как еще крепче сплотила наших людей общая ненависть к врагу, общая готовность сделать все, что потребуется, для защиты Родины. О том же говорили, делясь своими наблюдениями, начальник управления политпропаганды Петр Тихонович Бондаренко, секретарь городского комитета партии Борис Алексеевич Борисов. В городе соблюдался образцовый порядок, севастопольцы с первого часа войны показали свою организованность, выдержку, мужество.

На улицах был расклеен быстро отпечатанный экстренный выпуск флотской газеты «Красный черноморец», которая обычно доставлялась только на корабли и в части. У каждой витрины толпились люди, перечитывая текст правительственного сообщения о нападении гитлеровской Германии.

Определенные участки, звенья как городского, так и флотского «хозяйства» сразу же испытали особую нагрузку. Естественно, что за всем этим важно было доглядеть, принять меры, обеспечивающие безопасность того или иного объекта.

Ночью, при первом вражеском налете, мы с Октябрьским больше всего опасались, как бы бомбы не упали на территорию минных и артиллерийских складов в Сухарной балке. Запасы снарядов, правда, уже удалось — с немалым трудом — разместить в подземных хранилищах, но на открытых складских площадках оставалось много морских мин. Утром начальнику тыла флота было приказано, мобилизуя любой транспорт, срочно вывезти оттуда эти мины. Тем временем вступил в действие заранее разработанный план постановки минных заграждений, и нарком потребовал форсировать его выполнение. Таким образом, персоналу складов нужно было, обеспечивая вывоз одних мин в надежные хранилища, одновременно снаряжать и грузить на корабли другие.

Сознавая, какая там создается запарка, я, как только представилась возможность, во второй половине дня поехал в Сухарную балку. На спуске к складам дорога была запружена машинами и, как ни каменист тут грунт, пыль стояла столбом. Пропуская загруженные машины, регулировщики задерживали встречный порожняк на обочине. А складские площадки напоминали сверху развороченный муравейник — на них копошились, делая каждый свое дело, сотни краснофлотцев. Мины снаряжали, грузили на машины, подкатывали к причалам, подавали на корабли. Одновременно корабли принимали и артиллерийский боезапас. Видно было, что все здесь работают с предельным напряжением сил.

Заметив меня, замполит начальника арсенала (тот распоряжался в другом месте) старший политрук В. К. Карандин, запыхавшийся и взмокший от пота, пытался отрапортовать по всей форме. Остановив его, я спросил, какие есть трудности, чем нужно помочь. Карандин ответил, что с главным лабораторная рота арсенала справляется, но нужно бы добавить рабочих рук на погрузку и дать еще больше машин. А на тех, которые работают с рассвета, пора сменить шоферов: некоторые уже засыпают на жаре за баранкой, а груз-то — мины.

Я распорядился выделить в помощь арсеналу краснофлотцев из школ учебного отряда, а машины — из других организаций.

В политической работе — и среди личного состава флота, и в городе — был сделан большой упор на повышение бдительности. Людям разъяснялось, что враг коварен и может прикрываться любой личиной, что он обязательно будет забрасывать лазутчиков, диверсантов. Думается, это помогло сорвать немало вражеских козней. Надо было видеть, с каким усердием несли службу на дорогах и в городе общественные патрули, созданные для содействия патрулям военным!

И не такая уж беда, если случались в этом важном деле кое-какие казусы. Задержанными в первую же ночь войны оказались артисты московской эстрады: очарованные крымской ночью, они гуляли после концерта где-то за Историческим бульваром, нарядно одетые, без паспортов, оставленных в гостинице, — а тут налет, тревога, поиски парашютистов… Мне самому пришлось удостоверить личность батальонного комиссара А. А. Герасимова, с которым вместе учился в академии. Он вызвал подозрение тем, что шел с береговой батареи, сокращая путь, через кладбище и вдобавок где-то перепачкал свой белый китель. Умудрились задержать и ответственного редактора «Красного черноморца» Павла Ильича Мусьякова, человека очень известного на флоте и в городе.

Пусть было и что-то наивное в действиях тех лиц, которые могли счесть приметой диверсанта заграничные часы на руке или редкие тогда у нас солнцезащитные очки. И конечно, причиняли они хорошим людям неприятности, волнения, а других, кому приходилось в каждом таком происшествии разбираться, отрывали от дела. Но за всем этим стояло стремление не проглядеть врага. А диверсанты, как известно, существовали и настоящие. Достаточно вспомнить, как перед налетом на Севастополь оказался перерезанным телефонный кабель, ведущий к маякам…

Поздно вечером 22-го я проводил на поезд жену и детей. Отправить их в Москву посоветовал И. В. Рогов, после того как мы переговорили по телефону о севастопольских делах. Увиделся с семьей только на вокзале, перед отходом поезда — заехать домой днем не было никакой возможности. Осунувшаяся Варвара Осиповна торопливо рассказала, как ночью, услышав стрельбу и взрывы, выхватила из кроваток сонных детей и укрывала их среди каких-то камней.

Уходил с вокзала, охваченный противоречивыми чувствами. С одной стороны, испытывал облегчение: семья теперь в большей безопасности, и, зная это, легче будет воевать. И в то же время тревожило, что жена и дети далеко и мне трудно чем-нибудь им помочь. А расстались, как видно, надолго.

На ФКП, у Ф. С. Октябрьского, застал авиаторов — командующего военно-воздушными силами флота генерал-майора авиации В. А. Русакова, его заместителя по политчасти бригадного комиссара М. Г. Степаненко, начальника штаба ВВС полковника В. Н. Колмыкова. Уточнялся окончательный вариант бомбового удара по Констанце. Экипажи были уже готовы к вылету.

Авиация Черноморского флота представляла собой одну из его главных ударных сил. В ее состав входили бомбардировочная и истребительная авиабригады, отдельный разведывательный авиаполк, десять отдельных эскадрилий. Всего к началу войны насчитывалось 625 самолетов. Значительная часть экипажей была подготовлена к действиям в любое время суток (теперь этим никого не удивишь, но тогда летчикам-ночникам велся особый учет). Правда, по своим тактико-техническим данным имевшиеся у нас самолеты, особенно истребители, существенно уступали тем, какими располагала фашистская Германия. Наш флот успел получить — буквально за несколько дней до войны — лишь 16 новых истребителей МиГ-3, которые находились в стадии освоения.

С первых часов войны флотская авиация вела дальнюю и ближнюю разведку, прикрывала наши базы и другие объекты, корабли и суда в портах и в море. Мы сразу же начали думать и об ответных ударах по территории противника, по аэродромам и базам, которыми он пользовался, развязывая против нас войну. И прежде всего — по Констанце, крупнейшей военно-морской базе фашистских агрессоров на Черноморском театре.

Наши самолеты появились над Констанцей еще до рассвета 23 июня. Шесть бомбардировщиков СБ и ДБ-3ф из состава 63-й бомбардировочной авиабригады флота, ведомые капитаном Н. А. Переверзевым, сбросили бомбы на нефтебаки в районе порта, зафиксировав вспыхнувшие вслед за взрывами пожары. Но это было только начало, своего рода разведка боем. Через несколько часов военные объекты в Констанце бомбили уже десятки самолетов 63-й авиабригады подполковника Г. И. Хотиашвили. Одновременно другая группа наносила удар по Сулине — военному порту в устье Дуная. Были отмечены потопление транспорта, попадания бомб в нефтехранилища и казармы, большие пожары. Мы потеряли одну боевую машину — не вернулся экипаж старшего лейтенанта П. Г. Чернышева, участвовавший и в первом, утреннем, налете.

О том большом боевом дне черноморских летчиков напоминает ныне обелиск, воздвигнутый после войны на одном из крымских аэродромов. Надпись на нем гласит, что отсюда поднялись самолеты, нанесшие первый удар по фашистским захватчикам.

Налеты на Констанцу продолжались и в последующие дни. Черноморская авиация бомбила также Галац, Тулчу, Исакчу, откуда вражеская тяжелая артиллерия обстреливала советскую территорию через Дунай. Морские летчики помогали Дунайской военной флотилии и сухопутным войскам, стойко удерживавшим южный участок государственной границы.

О том, что наши удары с воздуха сразу забеспокоили гитлеровскую ставку, свидетельствует запись в служебном дневнике начальника генштаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдера, сделанная уже 25 июня: «Налеты авиации противника на Констанцу усиливаются. Германские истребительные эскадрильи стянуты на защиту нефтепромыслов»[4].

Верховное командование предписало Черноморскому флоту нанести удар по Констанце также и кораблями. Целями запланированного набега являлось уничтожение артогнем вражеских нефтехранилищ, разрушение портового оборудования. Попутно надлежало выявить систему обороны этой базы с моря. Группа взаимодействующих с кораблями самолетов, которые наносили отвлекающий бомбовый удар, должна была произвести фотосъемку огневых средств противника и результатов нашего набега.

Вечером 25 июня мы проводили назначенные в боевой поход корабли из отряда легких сил эскадры. Сперва вышла в море ударная группа под командованием капитана 2 ранга М. Ф. Романова — лидеры «Харьков» и «Москва», а через два с половиной часа, уже в полной темноте, — группа поддержки в составе крейсера «Ворошилов», эскадренных миноносцев «Сообразительный» и «Смышленый». В качестве старшего начальника, которому подчинялись все участвующие в набеге корабли, на крейсере находился командир отряда легких сил контр-адмирал Т. А. Новиков.

Перед выходом командиры кораблей побывали на ФКП — инструктаж проводил лично командующий флотом. Когда, пожелав товарищам боевой удачи, стали прощаться, я невольно задержал чуть дольше обычного руку командира лидера «Москва» капитан-лейтенанта Александра Борисовича Тухова — загляделся на его крепко сколоченную фигуру, на выразительное лицо, одновременно и суровое, и одухотворенное. Улыбнувшись, он сказал:

— Не беспокойтесь, товарищ дивизионный комиссар. Все будет хорошо. Завтра встретимся.

Если бы так!..

Корабли ударной группы без помех со стороны противника приблизились к Констанце. В пять утра с минутами оба лидера открыли огонь по нефтехранилищам и порту с дистанции 130 кабельтовых (около 24 километров). За десять минут было выпущено по целям на берегу триста пятьдесят 130-миллиметровых снарядов. Район нефтехранилищ охватило пожаром. Но по кораблям уже вела огонь тяжелая береговая батарея (как потом выяснилось — немецкая 280-миллиметровая батарея «Тирпиц», об установке которой мы не знали), и ей удалось накрыть залпами лидер «Москва», шедший головным. Однако существенных повреждений он, повидимому, еще не имел.

Корабли начали отходить противоартиллерийским зигзагом, прикрываясь дымовой завесой. Пока они могли давать полный ход, для выхода из зоны обстрела требовались считанные минуты. Но в воздухе появились вражеские самолеты. Подстерегала корабли и еще одна опасность — поставленное противником в этом районе минное заграждение.

Очевидно, лидер «Москва» при стремительном маневрировании на 30-узловом ходу потерял предохранявшие его от мин параваны. И корабль капитан-лейтенанта Тухова подорвался на мине. Его разломило надвое, и носовая половина, перевернувшись, почти сразу скрылась под водой. Кормовая еще продержалась какие-то мгновения на плаву. С «Харькова» видели, как расчет стоявшего на корме зенитного орудия, не покидая своего боевого поста, продолжал вести огонь по фашистским самолетам.

Командир «Харькова» пытался прийти на помощь морякам «Москвы» — тем, кто при гибели корабля мог уцелеть и оказаться на воде. Но и второй лидер получил повреждения. От сотрясения корпуса при близком разрыве тяжелого снаряда в котлах сел пар, скорость хода упала до шести узлов. А с воздуха, делая заход за заходом, атаковали бомбардировщики. Было принято трудное, но правильное в данных условиях решение — отходить не задерживаясь.

И необходимо было во что бы то ни стало увеличить ход. От этого зависела судьба корабля. Отложить ремонтные работы, до того пока остынут котлы, в которых лопнули водогрейные трубки, означало бы оставаться еще долго под вражеским огнем при крайне ограниченных возможностях маневрирования. Два котельных машиниста, два комсомольца — Петр Гребенников и Петр Каиров вызвались влезть в раскаленные котлы немедленно. Они надели асбестовые костюмы, лица и кисти рук были обмотаны пропитанными вазелином бинтами, но никто не мог поручиться, что такая защита достаточна и что люди не задохнутся при температуре, превышавшей 80 градусов.

Пробыв в котлах по семь-восемь минут, мужественные моряки заглушили лопнувшие трубки, и корабль смог увеличить ход с шести узлов до двадцати восьми. А отбиться от самолетов помог подоспевший эсминец «Сообразительный» из группы поддержки.

Краснофлотцы Гребенников и Каиров Указом Президиума Верховного Совета СССР были награждены орденом Красного Знамени. Они стали первыми на черноморской эскадре, кто получил такую награду в Великую Отечественную войну.

Многое о последних минутах лидера «Москва», экипаж которого до конца доблестно выполнял воинский долг, стало известно уже после войны. Люди вели себя геройски, никто не оставлял своего поста без команды. Большинство личного состава погибло вместе с кораблем. По свидетельствам очевидцев, сознательно пренебрег возможностью спастись заместитель командира по политчасти батальонный комиссар Г. Т. Плющенко. Часть моряков была подобрана румынскими катерами и попала в плен. В их числе был контуженый капитан-лейтенант Тухов, которого поддерживали на воде матросы.

Тухов, как и другие оставшиеся в живых члены экипажа, не смирился со своей участью. Он совершил из разных лагерей несколько побегов и в конце концов, на третьем году войны, добрался до партизанского отряда, действовавшего на Одесщине, стал в нем командиром разведки. Славный черноморец пал в бою во вражеском тылу под Головановском в марте 1944 года.

А отдельным морякам с «Москвы» все же удалось довольно быстро вернуться на флот. В самом начале 1942 года, в дни обороны Севастополя, ко мне явился командир лидера «Ташкент» капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко и доложил, что во флотском экипаже среди пополнения, из которого комплектовались части морской пехоты, оказалось двое краснофлотцев с погибшего лидера, лично ему известных (до «Ташкента» Ерошенко командовал «Москвой»), — комендор Василий Медведков и артэлектрик Михаил Филатов. На корабле у Ерошенко был некомплект артиллерийских специалистов, он искал их где только мог и пришел просить меня распорядиться, чтобы этих краснофлотцев послали к нему на лидер.

— За обоих ручаюсь, — сказал командир. — Три года вместе плавали. Не подведут.

Моряки, как выяснилось, бежали из плена, когда работали на уборке кукурузы у румынского помещика. Прячась от жандармов и полицаев, они прошли сотни километров, преодолели вплавь Прут, Днестр и другие реки и где-то на Украине перешли фронт. После соответствующей проверки им дали отпуск, а затем, по настоятельным просьбам краснофлотцев, военкомат направил их на Черноморский флот.

Разобравшись во всем этом, я разрешил назначить обоих моряков на лидер «Ташкент». В книге своих воспоминаний контр-адмирал В. Н. Ерошенко отметил, что воевали они отлично, стали старшинами, были награждены орденами.

Военный совет флота уделил много внимания итогам и урокам нашего удара по Констанце с моря. Если сказать кратко, общие выводы были таковы: цель набега достигнута, но слишком дорогой ценой. Мы увидели упущения разведки, просчеты штабистов, недочеты в подготовке командиров, пробелы в их опыте.

Что касается непосредственных результатов, то вот небезыинтересное свидетельство противника — запись в захваченном впоследствии служебном дневнике начальника немецкого военно-морского учебного центра в Румынии капитана 1 ранга К. Гадова:

«Следует признать, что обстрел побережья русскими эскадренными миноносцами был очень смелым. Тот факт, что в результате этого обстрела возник пожар нефтехранилища и был подожжен состав с боеприпасами, является бесспорным доказательством успешности обстрела. Кроме того, в результате повреждения железнодорожного пути было прервано сообщение Бухарест — Констанца; в связи с большими повреждениями вокзала, причиненными обстрелом, возникли затруднения с поставкой горючего»[5].

Налеты фашистской авиации на Севастополь возобновились и происходили почти каждую ночь. Не было уже никаких сомнений в том, что главная цель этих налетов — минирование выходов из бухт, корабельных фарватеров. Мины сбрасывались также у других наших портов (пока — в западной половине моря), в Днепро-Бугском лимане, ведущем к Николаеву.

Причем применяемые противником морские мины оказались совсем непохожими на те, с какими мы готовились бороться и на какие были рассчитаны имевшиеся на флоте тральные средства. Уже утром 22 июня моряки, приступившие к тралению севастопольских бухт и фарватеров после первого вражеского налета, столкнулись с такой странностью: обычные тралы, предназначенные для подсечки якорных мин, нигде ничего не обнаруживали. А в конце дня там, где было очень тщательно проведено контрольное траление, внезапно подорвался и затонул портовый буксир, посланный с плавучим краном поднимать немецкий самолет, сбитый ночью зенитчиками и упавший в море за Константиновским мысом.

Тогда и возникла у наших специалистов догадка, быстро подтвердившаяся: сбрасываемые фашистскими самолетами мины — не якорные, а донные, с неконтактными взрывателями. И если так, то для борьбы с ними нужны принципиально иные средства и способы.

И прежде всего понадобилось принять меры для фиксирования — как можно более точного! — места приводнения каждой сброшенной самолетами мины. Командующий флотом приказал срочно развернуть сеть специальных постов противоминного наблюдения (ПМН) — на береговых батареях, при постах СНиС и в других пунктах побережья, а также и на воде. Плавучими постами служили катера или шлюпки, поставленные на якорь в определенных точках у фарватеров и снабженные, как и береговые посты, компасами и пеленгаторами.

Помню, когда у командующего обсуждалось при участии контр-адмирала В. Г. Фадеева, какой должна быть система ПМН, учитывалось и то, что вахта на создаваемых постах потребует помимо зоркости, сноровки, бдительности еще и большого самообладания. Ведь мина могла опуститься на берег или на мелководье совсем рядом, а что такое ее взрыв, знали уже все. Было предложено посылать на посты ПМН, особенно на плавучие, наиболее смелых, решительных краснофлотцев во главе со старшиной, как правило, коммунистом.

В районе Севастополя посты ПМН вступили в действие уже 23 июня, а через три-четыре дня их создали во всех базах флота, которым угрожали вражеские налеты. Пеленги, взятые с нескольких постов на парашют мины (обычно различимый и ночью) в момент ее приводнения, довольно точно указывали опасные места, которые кораблям следовало обходить.

Такие места отмечались на картах, обозначались плавучими вехами, и число их все увеличивалось. С 22 июня по 7 июля — это был период наиболее настойчивых попыток противника «закупорить» нашу главную базу — фашистская авиация сбросила на подходах к Севастополю 44 неконтактные мины, и 24 из них приводнились у выхода из Северной бухты. А эффективными средствами обезвреживания таких мин флот еще не располагал. Да и не могло быть полной уверенности, что все до единой мины запеленгованы.

Минное оружие врага загадывало нам трудные загадки, преподносило каверзные сюрпризы. 1 июля, несмотря на соблюдение всех мер предосторожности, подорвался, еще не выйдя за боновые заграждения, эскадренный миноносец «Быстрый». И притом на таком участке фарватера, который считался безопасным: перед эсминцем там благополучно прошли буксир, два транспорта, подводные лодки.

Подорвавшийся эсминец не затонул — командир корабля капитан 2 ранга С. М. Сергеев сумел посадить его на отмель. Ф. С. Октябрьский и я немедленно отправились туда на катере. Командующий эскадрой контр-адмирал Л. А. Владимирский, успевший прибыть на борт эсминца раньше нас, доложил, что командир и экипаж действовали правильно, убитых нет, есть раненые и контуженые, повреждения корпуса и механизмов — серьезные… Только через несколько дней, после предварительной заделки пробоин на месте, оказалось возможным отбуксировать «Быстрый» к заводскому причалу.

Почему подорвался именно эсминец, а не подводные лодки, не транспорты, имевшие уж никак не меньшую осадку и массу металла? Специалисты приходили к выводу, что мина, вероятно магнитная, была снабжена чем-то вроде «прибора кратности»: механизм срабатывал на взрыв при прохождении над нею не первого корабля, а, допустим, пятого или десятого.

Предположение это потом подтвердилось. Но неконтактные мины могли быть (и были!) не одного вида и типа — не только магнитные, но и акустические, реагирующие на шум корабельных машин и винтов, а также комбинированные магнитно-акустические и с установкой на различную кратность. Разгадке их секретов положило начало извлечение минерами донной мины из плавней Днепро-Бугского лимана вблизи Очакова. 6 июля эту мину, оказавшуюся «чисто магнитной», успешно разоружил, рискуя жизнью, инженер-капитан 3 ранга М. И. Иванов из минно-торпедного отдела флота, за что был награжден орденом Красного Знамени.

Тем временем в севастопольской бригаде ОВР попробовали уничтожать неконтактные мины глубинными бомбами, сбрасываемыми на полном ходу с катеров-охотников. И 5 июля достигли первого успеха — две мины, лежавшие на фарватерах, были взорваны этим способом.

Борьба с минной опасностью велась и по иным направлениям. На кораблях, в первую очередь на линкоре и крейсерах, монтировались защитные размагничивающие устройства. Сперва они были довольно примитивными. В дальнейшем командированная на наш флот из Ленинграда группа ученых во главе с И. В. Курчатовым и А. П. Александровым, будущими известными академиками, разработала и применила на кораблях более совершенную технику размагничивания.

А наши минные специалисты под руководством флагманского минера Черноморского флота капитана 2 ранга М. М. Семенова и при помощи коллег из Наркомата ВМФ сконструировали к концу июля баржевый электромагнитный трал (БЭМТ), располагая которым стало уже легче очищать от мин фарватеры и бухты.

Разгадывать тайны немецких неконтактных мин пришлось еще долго, и не сразу были найдены самые надежные средства и способы их обезвреживания. И это один из уроков на будущее — никакое оружие врага не должно застать нас врасплох! Но важно подчеркнуть и другое: как ни старался враг парализовать действия нашего флота, запереть его в портах и бухтах, боевые выходы надводных и подводных кораблей, рейсы транспортов, несение в море дозоров и все остальное, что надлежало делать флоту, не прерывалось ни на один день.

В последние дни июня противник, продолжая сбрасывать с самолетов мины, начал бомбардировки различных береговых объектов в районе Севастополя. Одним из них был большой железнодорожный мост через Камышловскую долину (она представляет собой глубокую впадину и потому именуется часто оврагом). За Камышловский мост мы тревожились с первого часа войны. По нему проходила дорога, связывавшая Севастополь со всей страной, и враг не мог не учитывать его значения, а также того, как трудно было бы его восстановить.

Мост хорошо охранялся. Здесь было добавлено зенитных орудий, и воздушные налеты на этот объект (с 28 июня — регулярные) оставались безрезультатными. А чтобы перевозки грузов, необходимых флоту и городу, не прерывались ни при каких обстоятельствах, Военный совет обязал инженерный отдел флота оборудовать на станции Бельбек (находящейся перед мостом со стороны Бахчисарая) перевалочный пункт и подвести туда асфальтированную дорогу от Симферопольского шоссе.

Однажды мы с дивизионным комиссаром Петром Тихоновичем Бондаренко поехали посмотреть, как обстоят дела у строителей и Камышловских зенитчиков. У поворота с шоссе нас остановил краснофлотский патруль. Проверив документы, разрешил следовать дальше. Я сделал моряку замечание: взяв мой пропуск, он отставил винтовку в сторону, и оказавшийся на моем месте враг сразу бы ею завладел — я протянул к винтовке руку, чтобы показать, как это могло произойти. Краснофлотец вдруг отшатнулся и испуганно вскрикнул:

— Осторожно, товарищ дивизионный комиссар! Вас могут убить!

В кустах у дороги сидел, замаскировавшись, другой моряк и уже держал нас на прицеле. Такую систему подстраховки краснофлотцы, как выяснилось, придумали сами.

— Что ты об этом скажешь, Петр Тихонович? — спросил я своего спутника.

— Скажу, что разумны и находчивы наши люди. Таких не проведешь! — ответил Бондаренко.

Большое удовлетворение доставила нам и встреча с подразделением, охранявшим Камышловский мост. Поставленные на эту огневую позицию всего несколько дней назад, зенитчики успели ее обжить, неплохо окопались в неподатливой крымской земле, толково организовали свой быт. О боевой работе, заключавшейся в отражении еженощных воздушных налетов, они рассказывали спокойно, деловито, но не без гордости, для которой были основания. Мост не имел никаких повреждений и нормально пропускал поезда. Не понесли пока потерь и его защитники.

Тому, как настроен личный состав любого подразделения или корабля, мы придавали большое значение и в мирное время. А в боевой обстановке от этого могло зависеть буквально все. Война стала буднями, и надо было заботиться, чтобы мужества, стойкости, выдержки и упорства в тяжелом, смертельно опасном ратном труде хватило нашим людям надолго, добиваться, чтобы эти драгоценные качества развивала у бойцов и командиров вся обстановка на флоте и конечно же — партийно-политическая работа. Вести ее непрерывно, вести политработникам и командирам, коммунистам и комсомольцам, знать положение и настроение людей на каждом участке, держать тесную связь с личным составом, удовлетворять его бытовые и духовные запросы — этого требовала и директива о партполитработе в военное время, направленная на флоты начальником Главного управления политической пропаганды ВМФ И. В. Роговым еще в первый день войны.

…Нас предупредили, что ожидается передача по радио важного правительственного сообщения. 3 июля, с сигналом побудки, весь личный состав флота собрался в кубриках, кают-компаниях, на палубах кораблей. С нетерпением ждали начала передачи и мы у себя на ФКП. Когда диктор объявил о том, что с речью выступит Председатель Государственного Комитета Обороны И. В. Сталин, краснофлотцы, командиры и политработники замерли у репродукторов, стараясь не упустить ни одного слова.

И вот в репродукторе прозвучал знакомый, тихий, но несколько взволнованный голос И. В. Сталина с необычным обращением к народам страны:

— Товарищи! Граждане!

Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!..

Слушали это необычное обращение и как-то по-особенному волновались. Да и как могло быть иначе? Шел тринадцатый день войны, положение на фронтах ухудшалось, и, естественно, все мы напряженно ждали, что скажет глава правительства. Потом нам станет известно, что содержание его речи соответствовало директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года, в которой была изложена развернутая программа мобилизации всех сил и средств страны для организации борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Советские люди услышали тяжелую правду, глубоко поняли, какая суровая опасность нависла над нашей Родиной. Вместе с тем перед народом, воинами армии и флота были поставлены конкретные задачи, определяющие роль каждого в этой смертельной схватке с гитлеровским фашизмом.

В тот же день по телетайпу поступил текст речи И. В. Сталина, и мы снова и снова вчитывались в каждое ее положение. Редактору газеты «Красный черноморец» полковому комиссару П. И. Мусьякову было предложено выпустить номер газеты с выступлением Председателя Государственного Комитета Обороны увеличенным тиражом, принять меры к быстрейшей доставке газеты на корабли и в части.

Повсеместно прошли митинги и собрания, выразившие искренние чувства воинов-патриотов, их готовность отдать все силы, а если потребуется, то и жизнь во имя защиты социалистического Отечества. Пламенные призывы ленинской партии — «Все для фронта, все для победы!», «Все силы на разгром врага!» — стали законом жизни советских людей, воинов армии и флота.

Хочется — в чем-то, быть может, забегая немного вперед — рассказать, как работал в то время коллектив нашего флагманского командного пункта. Все, кто в этот коллектив вошел, и раньше знали друг друга. Но теперь многим пришлось соприкоснуться в работе гораздо ближе, да и вообще постоянно находиться рядом. И на каждого в отдельности, как и на всех вместе, легла не просто неизмеримо большая нагрузка, но и не сравнимая с прежней ответственность. Очень важно было, чтобы такой коллектив — опора командующего в боевом управлении действующим флотом — делал свое дело слаженно, дружно, при взаимном уважении и понимании с полуслова.

Думается, достигнуть этого положения, создать такую обстановку нам удалось.

Работал ФКП, естественно, круглые сутки. И все же старались придерживаться в чем можно, начиная с времени приема пищи, привычного для большинства корабельного распорядка. В восемь утра — «сразу после подъема флага», как говорят на кораблях, — начальник оперативного отдела капитан 2 ранга О. С. Жуковский, всегда энергичный и подтянутый, докладывал обстановку и утреннюю оперсводку для Главного морского штаба. Вслед за начопером часто слушали командиров соединений, кораблей или частей, выполнявших определенные боевые задачи. Либо рассматривались и утверждались планы дальнейших боевых действий. Иногда это длилось до полудня, до традиционного на флоте часа обеда, и тогда вызванные на ФКП командиры садились вместе с нами за стол. В кают-компании разговор переходил на непринужденный товарищеский тон, что тоже было полезно для дела — помогало лучше почувствовать настроение людей, да и услышать немало интересного сверх официальных докладов.

После обеда, если не было особо срочных дел на ФКП, мы обычно отправлялись в соединения. Лично про себя должен сказать: помимо сознаваемой необходимости как можно больше видеть собственными глазами, не полагаясь только на донесения, подталкивала меня и внутренняя потребность побывать, например, на подводной лодке, готовящейся к выходу на позицию, поговорить с авиаторами, которые через час-два поднимутся в воздух или только что вернулись с задания. Такие встречи, а особенно встречи с людьми, только что вышедшими из боя, подсказывали ценные выводы на будущее, вместе с тем обогащали духовно, вызывали гордость за наших краснофлотцев и командиров. И тем прибавляли сил, уверенности тебе самому.

В первые две недели войны приходилось много заниматься мобилизованными гражданскими судами — грузовыми, пассажирскими, рыболовецкими, которым предстояло стать военными транспортами, тральщиками, сторожевиками и вспомогательными кораблями различного назначения. Еще большего внимания требовали мобилизованные люди — краснофлотцы, старшины, командиры и политработники запаса, прибывавшие со всех концов страны. В боевые ряды флота вливалось многочисленное пополнение, и необходимо было проследить, чтобы эти люди направлялись туда, где они по своей подготовке могли принести наибольшую пользу.

Вечером, после ужина, мы с командующим вновь заслушивали доклады, в том числе обязательно — начальника тыла, решали с кадровиками вопросы о новых назначениях. На первых порах большинство назначений было связано с вводом в строй мобилизованных торговых и рыболовецких судов. На одних утверждали командирами прежних капитанов, надевших военную форму, на другие назначали кадровых военных моряков. Команды бывших гражданских судов пополнялись артиллеристами, пулеметчиками, сигнальщиками.

С командующим у меня установился еще более тесный рабочий контакт, чем когда-либо раньше. И то, что жили мы на ФКП в одном отсеке (или в «каюте», как мы иногда говорили), помогало еще ближе узнать друг друга.

Филипп Сергеевич Октябрьский был человеком самобытным. Он имел на все собственную, подчас неожиданную точку зрения и высказывал свое мнение всегда откровенно, прямо, а иной раз — резко, вспыльчиво. Случалось, мы расходились во взглядах по довольно существенным вопросам и докладывали о своих разногласиях «наверх», в наркомат. Бывало, что там поддерживали мнение Октябрьского, бывало — мое. Принятому решению он подчинялся безоговорочно и никогда не упрекал ни меня, ни кого-то другого, если его отвергнутое предложение оказывалось в конечном счете более правильным.

При всей своей твердости и решительности, при волевом складе характера Октябрьский умел уважать чужое мнение, и это было очень привлекательной стороной его натуры. Можно согласиться, что Филиппу Сергеевичу недоставало гибкости в отношениях с людьми, он был вообще не очень общительным, но никогда не проявлял мелочности, старался не замечать у других слабостей, не слишком метавших делу.

Командующий имел превосходного помощника и заместителя в лице начальника штаба флота Ивана Дмитриевича Елисеева, молодого контр-адмирала, успевшего приобрести некоторый боевой опыт в Испании. Спокойный и вдумчивый, немногословный, предельно организованный, Елисеев был отличным исполнителем решений командования и вносил большой вклад в их подготовку. Ивана Дмитриевича глубоко уважали на кораблях, особенно на эскадре, где он прослужил много лет. Известны были его доступность, готовность помочь любому командиру добрым советом.

Все мы очень любили и Петра Тихоновича Бондаренко (с 22 июля, когда был восстановлен институт военных комиссаров и реорганизованы политорганы, — начальника политуправления Черноморского флота). Служил он на флоте давно, участвовал в гражданской войне, много плавал и прошел на кораблях путь от краснофлотца до комиссара линкора. Общительный, очень отзывчивый, Петр Тихонович был просто неоценим в коллективе.

Как это свойственно прямодушным, непосредственным людям, Бондаренко не всегда умел сдерживать свои чувства. В товарищеском кругу у него подчас бурно прорывались наружу душевная боль и горечь, вызываемые тяжелым положением на фронте в первые месяцы войны. Он яростно обрушивался на некоторые произведения литературы, фильмы и особенно песни, настраивавшие, как ему казалось, наших людей на слишком мирный лад. Помню, раз в каюткомпании кто-то завел перед ужином патефон и поставил пластинку с одной из возмущавших тогда Петра Тихоновича довоенных песен, и он, вспылив, хватил пластинкой об пол… Но сердиться на него за это было невозможно.

Не могу представить себе наш ФКП также без капитана 1 ранга Александра Григорьевича Васильева, который возглавлял отдел боевой подготовки, а затем стал ведать в штабе морскими коммуникациями и организацией движения транспортов. В свое время он учился вместе с Ф. С. Октябрьским в параллельных классах Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе. Октябрьский уважал и ценил Васильева, но то, что они — старые товарищи, никак не сказывалось на служебных отношениях. И за всякое упущение Васильеву доставалось, пожалуй, даже больше, чем кому-нибудь другому. Смелый командир и способный организатор, Александр Григорьевич был в то же время очень добрым, мягким человеком, чутким товарищем.

Такие люди, как Бондаренко и Васильев, посвятившие флоту всю сознательную жизнь с самой юности и глубочайше его знавшие, истинные военные моряки по призванию, благотворно влияли на сплочение коллектива флагманского командного пункта. Сплачивала флотских штабистов и возраставшая напряженность общей работы. Замечено давно, что в сложных условиях сильнее проявляются самые лучшие стороны каждого честного советского человека, а недостатки, слабости сглаживаются, как бы отходят на второй план.

Еще 2 июля нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов, выполняя указание Ставки, поставил нашему флоту новую боевую задачу — ударами черноморских ВВС уничтожить объекты нефтяной промышленности в районе Плоешти. Одновременно предписывалось не давать противнику восстанавливать разбитые и поврежденные нефтехранилища и транспортные сооружения в Констанце. А затем флотской авиации планировалось разрушение железнодорожного моста и нефтепровода через Дунай у станции Чернавода — в 60 километрах к западу от Констанцы.

Как нам было известно, к нанесению ударов по нефтедобывающим и нефтеперерабатывающим центрам на территории Румынии привлекалась также авиация Южного фронта. Но я буду говорить только о действиях флотских ВВС, поскольку об остальном знаю недостаточно.

Полтора десятка нефтеперегонных заводов, расположенных в городе Плоешти и вблизи него, производили более трех миллионов нефтепродуктов в год. Это был основной источник снабжения естественным жидким горючим всей гитлеровской военной машины. Тем и определялась ответственность задачи, возложенной на нашу 63-ю авиабригаду, — удары по Плоешти поручались ей.

За месяц с небольшим подразделения нашей 63-й бомбардировочной авиабригады произвели двадцать два налета на плоештинские нефтеперегонные предприятия. Не все налеты были одинаково успешными — этот район имел сильную противовоздушную оборону. Наибольшие результаты дал дневной налет 13 июля. Его совершили экипажи эскадрильи капитана Александра Цурцумия, только что освоившей новые боевые машины — пикирующие бомбардировщики Пе-2, которые стали поступать на флот в первые дни войны.

В налете участвовали всего два звена, их вели капитан А. П. Цурцумия и старший лейтенант И. Е. Корзунов. И шести экипажам удалось поджечь два крупных нефтеперегонных завода — «Орион» и «Астра-Романиа», причем пожары, как установила наша воздушная разведка, продолжались трое суток, и заводы смогли возобновить работу лишь в ноябре. Потом стало известно, что в хранилищах, разбомбленных в тот день, выгорело более двухсот тысяч тонн нефтепродуктов.

Об этом ударе по Плоешти писали газеты многих стран. Некоторые иностранные отклики приводились в нашей печати. Любопытно, что в ряде сообщений говорилось, будто в налете участвовало не менее ста советских бомбардировщиков.

Приведу несколько строк из опубликованных в 1945 году воспоминаний Героя Советского Союза Ивана Егоровича Корзунова — он рассказывает, как наши летчики, обманув противника, прорвались тогда к цели:

«Тут и осуществил Цурцумия самый блестящий маневр этого полета. Он прошел в стороне от Плоешти довольно далеко на запад, затем мы развернулись и пошли к городу от Карпат, иначе говоря, из глубокого немецкого тыла, откуда враги, конечно, никак не могли ждать появления советских самолетов… У самого Плоешти мы прошли мимо аэродрома и Цурцумия даже крыльями покачал — идем, мол, на посадку. Нигде не обнаруживалось никаких признаков тревоги… Видны были пробегающие по улицам автомобили, в городе шла нормальная жизнь. Штурманы неторопливо прицеливались…»[6]

Зенитки открыли огонь, когда самолеты уже сбрасывали 250-килограммовые фугаски. И только на обратном пути группу Цурцумия нагнали и атаковали фашистские истребители. Два «мессершмитта» удалось сбить, но погиб со своим экипажем и один из шестерки наших Пе-2 — машина лейтенанта Алексея Александрова. Был поврежден и дважды загорался бомбардировщик Корзунова, однако летчик сбивал пламя и довел самолет до ближайшего советского аэродрома.

На следующий же день отличившиеся участники воздушного рейда в неприятельские тылы были удостоены боевых наград. Мне довелось вручить орден Красного Знамени Александру Пехувичу Цурцумия. Поразила тогда скромность этого отважного человека. Капитан Цурцумия охотно и интересно рассказывал о своих товарищах, о техническом составе, обслуживавшем эскадрилью, но смущался, когда я пытался расспросить о том, что делал он сам.

За пять месяцев войны, которые он находился в строю, коммунист Цурцумия совершил восемьдесят семь боевых вылетов. Он погиб в конце декабря, будучи уже майором, летчиком, известным не только всему Черноморскому флоту, но и за его пределами.

«Имя Цурцумия произносится в 40-м авиационном полку как символ доблести и славы», — писал командир полка, представляя доблестного летчика посмертно к званию Героя Советского Союза. Представление, поддержанное Военным советом флота, было удовлетворено.

Хочется добавить — и это не умалит славы Александра Цурцумия, — что за годы войны в частях черноморской авиации выросла целая плеяда летчиков такого класса, имена и подвиги которых также стали широко известны в стране.

Первый налет на Чернаводский мост был предпринят 10 августа. К поражению этой цели велась тщательная подготовка.

Мост, по которому шло все железнодорожное сообщение между морским побережьем Румынии и ее центром, относился к крупнейшим сооружениям такого рода в Европе. Имея длину более чем полтора километра, он поддерживался тремя каменными опорами на 35-метровой высоте над Дунаем. Ниже настила железнодорожного полотна были проложены трубы нефтепровода Плоешти — Констанца. Все это внушительно выглядело даже на снимках, которые представил начальник разведотдела полковник Д. Б. Намгаладзе, когда планы ударов по мосту рассматривались на Военном совете с участием непосредственных исполнителей.

Сложность задачи заключалась в том, что бомбардировка с малых высот почти исключалась — объект имел сильную систему ПВО, а с больших высот очень трудно поразить хотя и длинную, но весьма узкую цель. Посоветовавшись, решили использовать помимо пикировщиков Пе-2 истребители И-16, способные нести 250-килограммовые бомбы. А так как «ястребки» не смогли бы долететь до цели и вернуться обратно, часть пути в одну сторону им предстояло проделать подвешенными под плоскостями тяжелых армейских бомбардировщиков ТБ-3 (для этого существовала специальная система крепления, сконструированная инженером В. С. Вахмистровым).

Два звена «Петляковых» — их вели старшие лейтенанты И. Е. Корзунов и В. А. Лобов — сбросили бомбы с довольно большой высоты, однако цель накрыли. Мост был поврежден, но из строя не выведен. Более результативный удар нанесли в тот же день четыре «ястребка» из эскадрильи капитана А. В. Шубикова, которые были доставлены тяжелыми бомбардировщиками в район Георгиевского гирла Дуная, а там отцепились в воздухе и продолжили полет самостоятельно. Истребителям (некоторые из них снижались до 500 метров) удалось разрушить своими фугасками две мостовые фермы, перебив в этих местах и трубу нефтепровода, после чего самолеты благополучно долетели до Одессы. Кроме командира эскадрильи в этом налете участвовали летчики Б. М. Литвинчук, Б. И. Филимонов, И. Я. Каспаров.

Противник, как установила воздушная разведка, немедленно приступил к восстановлению разрушенных участков моста и нефтепровода. Чтобы довести дело до конца, понадобился еще один удар. Его поручили нанести 13 августа той же группе истребителей во главе с капитаном Шубиковым.

О результатах налета сообщило всей стране Совинформбюро: «В Чернаводский мост попали бомбы крупного калибра. Одна 140-метровая ферма моста почти целиком рухнула в воду. Мост разрушен. Советские летчики блестяще выполнили боевое задание».

Добавлю, что один из главных героев смелых прорывов к сильно охраняемому объекту в неприятельских тылах капитан А. В. Шубиков сражался с фашистами еще в небе Испании, где заслужил два боевых ордена. За вывод из строя Чернаводского моста командир эскадрильи был удостоен ордена Ленина.

В то трудное время награждали еще очень немногих, только особенно отличившихся командиров и бойцов. Орденом Красного Знамени был отмечен подвиг лейтенанта Евграфа Рыжова (впоследствии ставшего Героем Советского Союза), одного из летчиков, перехвативших на новых истребителях МиГ-3 вражеские бомбардировщики, рвавшиеся к Севастополю. 25 июля он на поврежденном в воздушном бою самолете, уже израсходовав боезапас, таранил «Хейнкель-111», который развалился на части и упал в море. А Рыжову удалось, спланировав, посадить свой «ястребок» на воду. Конечно, колесная машина не могла долго продержаться на плаву. Летчика выручил спасательный жилет. Дело происходило довольно далеко от берега, и нашли его лишь через три или четыре часа, а сперва посчитали было погибшим.

Это был первый воздушный таран у нас на флоте и, вероятно, один из первых в Отечественной войне.

Президиум Верховного Совета СССР уже в июле наградил также группу моряков-дунайцев, что означало признание боевых успехов молодой флотилии, созданной в составе Черноморского флота год назад. Ордена Красного Знамени были удостоены контр-адмирал Н. О. Абрамов, бригадный комиссар В. К. Беленков, командир подразделения катеров капитан-лейтенант И. К. Кубышкин, командир пулеметной роты М. Н. Матвейчук, замполит этой роты политрук Г. Е. Хмельницкий, командир эскадрильи капитан А. И. Коробицын и другие.

Боевые действия на Дунае и в устье Прута, начавшиеся на рассвете 22 июня артиллерийским обстрелом советского берега и наших кораблей с румынской стороны, развивались затем не так, как на большинстве других участков западной границы. Здесь, на левом фланге советско-германского фронта, врагу ни в июне, ни в первой половине июля не удавалось, несмотря на многочисленные к тому попытки, вторгнуться на советскую территорию. Более того, на третьи сутки войны бои начали переноситься на территорию противника.

Утром 24 июня, после артподготовки, проведенной кораблями и береговыми батареями флотилии, дунайские бронекатера высадили на неприятельский берег в районе мыса Сату-Ноу сперва роту пограничников, а после того как она закрепилась — батальон из состава 14-го стрелкового корпуса генерал-майора Д. Г. Егорова, которому флотилия была подчинена в оперативном отношении. Вслед за тем ниже по течению, у городка Килия Старая, был высажен стрелковый полк. Расширяя захваченные плацдармы, оба десанта соединились. Общими усилиями моряков, армейцев и пограничников удалось очистить от войск противника румынский берег Килийского гирла Дуная на протяжении примерно 75 километров и прилегающие к нему острова. Были взяты сотни пленных и немалые для того времени трофеи в виде разного рода вооружения.

А главное — существенно изменилась в нашу пользу обстановка на значительном участке фронта. Правобережный плацдарм облегчал оборону нашего берега, обеспечивал флотилии относительную свободу боевого маневрирования на этом отрезке пограничной реки и возможность пользоваться Измаильским портом, избавленным, как и сам город, от прицельного артобстрела через Дунай.

Следует сказать, что инициатива высадки десантов исходила от командования Дунайской флотилии, для которой захват плацдарма на правом берегу стал в сложившейся обстановке необходимым условием дальнейших успешных боевых действий. Военный совет флота, не колеблясь, дал на это «добро». Одобрило идею дунайцев и армейское командование, хотя оно и могло послать в десант, выделить для удержания плацдарма весьма ограниченные силы.

Мы в Севастополе внимательно следили за тем, как развертываются на дунайском рубеже активные, наступательные действия флотилии и сухопутных частей, очень радовались обозначившемуся там боевому успеху. Всем черноморцам стало известно, сколько мужества и отваги проявили при высадке десантов на Дунае их товарищи.

На весь флот прогремел подвиг командира отделения рулевых дунайского бронекатера старшины 2-й статьи Федора Щербахи. В рубку этого катера попал снаряд, был тяжело ранен командир, а Щербахе, стоявшему у штурвала, оторвало часть ноги. Молодой коммунист (Щербаха был кандидатом партии, а перед боем подал заявление с просьбой принять его в члены ВКП (б), заверяя парторганизацию, что не пожалеет жизни для разгрома врага) не захотел привлекать внимание к своему ранению в разгар боя. Собрав все силы, он совершил, казалось бы, невозможное — оставаясь у штурвала, продолжал выполнять команды, пока бронекатер выходил из-под вражеского огня. Только после этого Федор Щербаха доложил о своем состоянии. Через некоторое время он скончался от потери крови.

Конечно, июньские десанты на Дунае выглядят весьма скромно в масштабах сражений, развертывавшихся в те дни на громадном пространстве от Баренцева до Черного моря. И дунайский участок фронта не относился к тем, где нам противостояли главные силы врага. Но, думается, эти десанты имели не только тактическое значение. Тот факт, что советские воины уже в первые дни войны форсировали водный рубеж, вступили на землю врага и на какое-то время закрепились на ней, свидетельствует о многом[7].

Плацдарм за Дунаем прочно удерживался более трех недель и был оставлен советскими частями не под натиском врага, а по приказу в связи с тем, что осложнилось положение севернее. Все это время противник не мог пересечь границу как на ее 150-километровом дунайском участке, так и в низовьях Прута. Новые его попытки высадиться на советском берегу успешно отбивались. Наша флотилия, поддерживая оборонявшиеся здесь сухопутные войска, продолжала проявлять высокую боевую активность. Эффективно использовалась сильная артиллерия Дунайского сектора береговой обороны, который возглавлял полковник Е. Т. Просянов. Дунайцам помогала, выполняя их заявки, бомбардировочная авиация флота.

О положении на дунайском рубеже в те недели говорит уже то, что румынская речная флотилия, мониторы которой превосходили наши по вооружению и броне, по существу оказалась блокированной и не смела появляться в пограничном Килийском гирле, у Измаила.

Но севернее дунайского участка границы, где натиск врага был сильнее, фронт сдвигался к Днестру. Над войсками, оборонявшимися на стабильном приморском фланге, нависла угроза быть отрезанными, и постепенно становилось ясно, что неизбежен отвод наших частей с границы, а следовательно, и уход с Дуная флотилии.

Командование образованной в составе Южного фронта Приморской группы войск поставило перед нами вопрос об этом еще 7 июля. Однако указания наркома ВМФ ориентировали на то, чтобы с отводом флотилии не спешить. Потом ее отход откладывался на сутки уже по просьбе армейцев. Дунайцы ушли со своего водного рубежа в ночь на 19 июля, после захвата гитлеровцами Кишинева.

Предварительно были отведены тыловые службы флотилии. Ее подвижные батареи, зенитчики и стрелковые подразделения отходили в боевых порядках 14-го корпуса. А корабли (сняв перед этим — скрытно и без потерь — всех до единого бойцов и командиров с правобережного плацдарма) с боем прорвались в Черное море. При прорыве был потерян один бронекатер, а выведено, считая и вспомогательные суда, сто вымпелов. Потери флотилии на Дунае вообще были невелики.

Прикрываемые высланными им навстречу канонерскими лодками и крейсером «Коминтерн», речные корабли к утру 20 июля добрались до Одессы, где мне довелось их встретить. Накануне я пришел туда на катере-охотнике и еще до прибытия дунайцев услышал весьма лестный отзыв об их последних боевых делах от командующего Приморской группой войск (уже преобразовывавшейся в Отдельную Приморскую армию) генерал-лейтенанта Н. Е. Чибисова. Только большая вероятность воздушных налетов противника заставила отказаться от торжественной встречи флотилии в Одесском порту — дунайцы, ушедшие с передового рубежа непобежденными, ее заслужили.

На борту флагманского монитора «Ударный» контр-адмирал Н. О. Абрамов и бригадный комиссар В. К. Беленков подробно доложили о действиях флотилии, о ее состоянии. Переход от устья Дуная в Одессу дался нелегко: мелкосидящие речные корабли для плавания по морю не предназначены, волнение в каких-нибудь четыре балла им уже опасно, а в данном случае выбирать погоду не приходилось. На относительно коротком маршруте некоторые корабли получили такие повреждения корпусов, каких не имели в боях.

На «Ударном» и других кораблях я долго беседовал с краснофлотцами. Конечно, их не мог радовать вынужденный отход с реки, именем которой называлась флотилия. Но сделанным там моряки гордились и верили, что еще вернутся на Дунай. А я заверил их, что флотилия, где бы ей ни пришлось действовать в ближайшее время, будет по-прежнему называться Дунайской.

Было решено, что основная часть ее кораблей на следующий же день отправится в Николаев, чтобы пройти срочный ремонт. Бывшие погранкатера, включенные в состав флотилии с началом войны, и некоторые другие малые корабли, а также подвижные батареи передавались Одесской военно-морской базе.

Вскоре корабли Дунайской военной флотилии, вступившей в оперативное подчинение командующему Южным фронтом, понадобились на Буге и на Днепре.

Во второй половине июля 1941 года наша партия осуществила меры, оказавшие огромное влияние на укрепление боевой мощи армии и флота. Я имею в виду реорганизацию управлений и отделов политической пропаганды в политорганы и введение в частях, на кораблях и в соединениях военных комиссаров, а в ротах и им равных подразделениях — политических руководителей. Эта мера, как известно, была обусловлена в корне изменившейся обстановкой работы в войсках, связанной с войной.

К нам поступила директива Народного комиссара обороны СССР и Главного политического управления РККА, первый, пункт которой наставлял политработников: «Быть большевистскими комиссарами, боевыми носителями духа нашей партии, ее дисциплины, ее твердости, самоотверженности, мужества и непоколебимой воли к победе, хранить и умножать традиции комиссаров времен гражданской войны».

Все это потребовало вдумчивого подхода к расстановке кадров. Ведь не каждый начальник отдела политической пропаганды мог быть назначен комиссаром соединения. Решать эти проблемы нам активно помогал армейский комиссар 2 ранга Иван Васильевич Рогов, возглавивший Главное политическое управление Военно-Морского Флота. В эти дни он находился в Севастополе, посетил многие корабли и части, собирал политработников, разъяснял им значение Указа Президиума Верховного Совета СССР о реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров.

И. В. Рогов тут же, в Севастополе, назначил руководящие кадры политработников, входивших в номенклатуру Главного политического управления ВМФ и наркома.

Должен сказать, что политработники, став комиссарами, самоотверженно выполняли порученное дело, сплачивали моряков, увлекали их на ратный подвиг. Я не помню случая, чтобы кто-нибудь из них хотя бы на какой-то момент смалодушничал. Их место всегда было впереди, и об этом еще не раз пойдет речь в моих записках.

В этой главе, посвященной началу боевых действий на Черноморском театре, не очень много говорилось о крупных надводных кораблях, об эскадре и почти ничего — о подводниках. Главные боевые дела и тех и других были впереди.

К началу войны две черноморские бригады подводных лодок и отдельный учебный дивизион (который сразу же перестал быть учебным) насчитывали 47 подводных кораблей. Подлодки, как я уже сказал, стали выходить в боевые походы с 22 июня. Это были глаза и уши флота в отдаленных районах моря, где подводники несли дозор, в том числе противодесантный, вели разведку. Но основной их задачей являлось пресечение морских перевозок противника, для чего мы держали по нескольку лодок на позициях в западной части моря. Однако целей для атак они там довольно долго не встречали — сперва противник мало пользовался морскими путями, у его берегов появлялись лишь небольшие суда, державшиеся на недоступном для лодок мелководье.

Первую победу вписала в боевой счет черноморских подводников подлодка «Щ-211», которой командовал капитан-лейтенант А. Д. Девятко. 15 августа она потопила на подходах к Констанце крупный военный транспорт. Этот же экипаж успешно выполнил ответственное спецзадание, скрытно высадив вблизи Варны группу болгарских коммунистов, возвращавшихся из эмиграции на родину для подпольной борьбы против немецко-фашистских поработителей.

Корабли эскадры, оснащенные мощным артиллерийским и торпедным оружием, мы готовили в мирное время к морским боям с равноценным или даже превосходящим по силе противником, к действиям против флота коалиции агрессоров, появление которого по нашу сторону Босфора было вполне возможным. Вместе с тем в планах боевой подготовки артиллерийских кораблей всегда отводилось место и стрельбам по сухопутным целям. И поскольку гитлеровцы сделали ставку на захват наших военно-морских баз с суши, такое использование корабельной артиллерии, как и береговой, стало в ходе войны главным. Но что так это будет, определилось не сразу.

В начале войны многие корабли, включая и крейсера, были заняты минными постановками. Все больших усилий требовала защита наших морских перевозок (сперва — от вражеских мин и ударов с воздуха, а потом — и от атак подлодок, торпедных катеров). 28 июня нарком ВМФ приказал считать обеспечение своих морских сообщений, и в первую очередь — перевозок топлива из Туапсе и Батуми, основной задачей Черноморского флота. К конвоированию транспортов и танкеров стали привлекаться вслед за сторожевыми катерами и тральщиками крупные боевые корабли. В штабе флота понадобилось иметь специальный отдел, занимающийся морскими коммуникациями.

Возникла необходимость перебазировать часть кораблей из Севастополя в другие порты (рассредоточить их стало целесообразным также и ввиду систематических вражеских воздушных налетов). Базой значительной группы кораблей — двух крейсеров и трех эскадренных миноносцев — сделался Новороссийск. В Севастополе из состава эскадры остались линкор, три крейсера, лидер, семь эсминцев.

Ареной боевых действий многих кораблей, в том числе и базировавшихся на Кавказе, предстояло вскоре стать прифронтовому северо-западному району Черного моря.

Проводив дунайцев в Николаев, я занялся делами Одесской военно-морской базы, при помощи специалистов штаба флота и группы политработников проверил ее боеготовность — это было главным, ради чего Военный совет направил меня в Одессу.

Армии Южного фронта отходили с боями на новые оборонительные рубежи. Выход противника к Днестру (на отдельных участках врагу уже удалось его форсировать) означал реальную угрозу для Одессы. Генерал-лейтенант Н. Е. Чибисов, когда мы были у него с командиром военно-морской базы Г. В. Жуковым и ее военкомом полковым комиссаром С. И. Дитятковским, прямо сказал, что создание Отдельной Приморской армии обусловлено именно необходимостью прикрыть Одессу — важный промышленный и культурный центр Юга, крупнейший черноморский порт. Он подчеркивал, что этой армии необходимо тесно взаимодействовать с флотом.

Будучи с недавних пор командующим войсками Одесского военного округа (штаб которого переехал в Днепропетровск), генерал Чибисов возглавлял формирующуюся армию по совместительству и должен был оставаться тут лишь до прибытия командарма. Он, чувствовалось, вкладывал всю душу, стремясь сделать как можно больше. Его тревожило, что наших войск на одесском направлении, как он считал, пока недостаточно.

Мы знали друг друга еще по совместным учениям в мирные дни. В то время Никандр Евлампиевич Чибисов был заместителем командующего войсками округа. Прежнее знакомство сделало нашу встречу непринужденной и сердечной. Чибисов рассказывал, как помогало частям Красной Армии население заднестровской Молдавии, как люди, всего один год прожившие при Советской власти, расставались с нашими бойцами со слезами на глазах, умоляя скорее возвращаться. Многие из этих людей, особенно рыбаки, уходили с войсками на левый берег Днестра, в приморские районы Одесщины (о том же услышал я и от моряков-дунайцев). Все это воскрешало в памяти лето сорокового года, когда я видел торжествующую Бессарабию, воссоединявшуюся с Советской страной. Как хотелось, чтобы там, за Днестром, верили и знали: мы обязательно вернемся, не обманем пробужденных у наших братьев надежд на новую жизнь!

Разумеется, главной темой разговора с Н. Е. Чибисовым были вопросы сугубо практические — чем и как может флот помочь развертываемой под Одессой Приморской армии. Генерал Чибисов хорошо представлял возможности морского оружия, и я тогда сожалел, что командовать здесь сухопутными войсками будет не он (но преемник ему нашелся достойный).

Одесская военно-морская база располагала сильной береговой артиллерией — более мощная имелась на Черном море только под Севастополем. За предвоенные годы прошли модернизацию старые батареи и были сооружены новые. Основу огневой системы базы составляли две 180-миллиметровые (с дальностью стрельбы до 35 километров) батареи: 411-я, стоявшая на окраине города, в районе Большого Фонтана, и 412-я — у пригородного селения Чебанка. Всего же база имела шесть стационарных батарей и пять подвижных. В подчинении командиру Одесской базы находились, кроме того, четыре батареи Очаковского сектора береговой обороны.

По докладу командования базы все батареи были в надлежащей боевой готовности, однако в этом следовало убедиться. На батареях, как и в других частях, куда я приезжал, объявлялась боевая тревога и проводились внезапные учения. Выучка личного состава оставляла хорошее впечатление. Но приходилось везде особенно тщательно проверять подготовку к обороне с суши, чему только недавно стали уделять серьезное внимание: долгое время в базе готовились отражать нападение врага главным образом с моря.

После отбоя тревоги завязывались беседы с бойцами. Почти всюду меня спрашивали: «Почему ушла с Дуная наша флотилия?», «Почему мы отдаем врагу наши города?», «Долго ли еще будет отступать Красная Армия?»… Трудные это были вопросы. И все, что я мог сказать в ответ, чувствовалось, не вполне удовлетворяло людей, привыкших к мысли, что если навяжут нам войну, то воевать будем не на своей территории.

А что фронт может еще более приблизиться к Одессе, многие краснофлотцы, по-видимому, были пока не в состоянии себе представить. На 411-й береговой батарее артиллеристы стали просить, чтобы их послали на передовую, туда, где они смогут бить врага. Мои слова о том, что сухопутный противник может оказаться в пределах досягаемости для их орудий, они сперва восприняли чуть ли не как шутку. В одном сомневаться не приходилось: защищать Одессу, если это понадобится, моряки будут геройски.

Сам город войну уже ощущал. Как раз, когда я находился на этой батарее, со стороны моря появился немецкий самолет — очевидно, разведчик. На следующий день, 22 июля, на Одессу дважды налетали группы бомбардировщиков. Среди гражданского населения были убитые и раненые, военно-морская база потеряла троих краснофлотцев.

Осложнялись условия плавания на близких к Одессе участках морских коммуникаций — суда все чаще подвергались атакам с воздуха. Был поврежден теплоход «Аджария», и не затонул он лишь потому, что капитан успел посадить его на мель. А несколько дней спустя получили повреждения суда, стоявшие у причалов Одесского порта.

Неблагоприятное развитие событий на приморском фланге сухопутного фронта заставляло думать о подготовке к обороне Одессы как о неотложной практической задаче. 27 июля, сразу после моего возвращения в Севастополь и обсуждения обстановки на заседании Военного совета, командующий флотом направил командиру Одесской военно-морской базы директиву, которая, в частности, требовала немедленно приступить к созданию сухопутной обороны базы, ведя работы круглосуточно и используя все наличные силы и средства. Личный состав всех батарей предписывалось тренировать в стрельбе по сухопутным целям.

Случалось и в довоенной практике, и во время войны, что по каким-то вопросам мнения Военного совета флота и Наркомата ВМФ или Главморштаба не совпадали. Но что касается обороны Одессы, то тут не было необходимости ни в каких согласованиях точек зрения, ни в каких запросах. Не ошибусь, если скажу: все моряки, от краснофлотца до наркома, были единодушны в том, что флот должен защищать Одессу до последней возможности, защищать при любых обстоятельствах и даже в том крайнем, маловероятном случае, если бы для обороны этого города не хватило сухопутных войск.

Одессу ни в коем случае не сдавать, организуя ее оборону с суши и с моря, — таково было требование наркома ВМФ. Эта установка была подтверждена высшим военным руководством. 5 августа последовала директива Ставки главкому Юго-Западного направления, командующим войсками Южного фронта и Черноморским флотом: «Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к делу Черноморский флот».

По приказу наркома на флоте был сформирован — с подчинением командиру Одесской базы (и базированием частично в Очакове) — отряд кораблей северо-западного района в составе крейсера «Коминтерн», эсминцев «Шаумян» и «Незаможник», бригады торпедных катеров, дивизиона канонерских лодок, дивизиона тральщиков, подразделений сторожевых катеров, в том числе пришедших с Дуная, и вспомогательных судов. Командиром отряда назначили старого черноморца контр-адмирала Д. Д. Вдовиченко, военкомом — тоже ветерана флота батальонного комиссара Я. Г. Почупайло. «Кораблям базы поддерживать войска до последнего снаряда», — говорилось в приказе наркома. Для обороны Одесской базы и поддержки сухопутных войск нам предлагалось использовать по обстановке также корабли и авиацию основного ядра флота.

Нарком санкционировал оборудование маневренной базы на Тендровской косе, которая могла пригодиться как опорный пункт для поддержки и питания Одессы с моря в случае ее окружения. А такой оборот событий становился вполне вероятным.

На Черное море прибыл — для оперативного руководства действиями военно-морских сил и координации их усилий с сухопутными войсками — заместитель наркома ВМФ вице-адмирал Гордей Иванович Левченко. Его хорошо знали на всех флотах, особенно на Балтике, где Левченко еще до революции начинал морскую службу юнгой, а потом командовал Краснознаменным Балтфлотом. Мы с Гордеем Ивановичем были давно знакомы, неоднократно встречаясь по службе.

К тому времени положение под Одессой, особенно к северу от нее, еще более осложнилось. Фашистские войска захватили Котовск и Вознесенск, вышли к Кременчугу. Шли ожесточенные бои на кировоградском и криворожском направлениях. Силы Южного фронта оказались разобщенными и отводились к Бугу (а затем и на рубеж Днепра). Отдельная Приморская армия, удерживая левым флангом позиции у Днестра, оттянула от него свой правый фланг, чтобы прикрыть Одессу с севера, и развернулась полукольцом на дальних подступах к городу.

К опасности, нависшей над Одессой, прибавилась непосредственная угроза Николаеву. А имевшаяся там военно-морская база, поскольку она находилась не на берегу моря, а на Южном Буге, то есть в тыловом районе, где исключалось появление морского противника, совсем не располагала береговой артиллерией — только средствами ПВО.

Г. И. Левченко пробыл в Севастополе недолго, решив немедленно отправиться в Одессу и Николаев. Сопровождать заместителя наркома выпало мне. Вечером 8 августа мы пришли в Одессу на эсминце «Шаумян». За несколько часов до того командир базы контр-адмирал Г. В. Жуков, ставший начальником гарнизона, по указанию Военного совета Приморской армии объявил город на осадном положении.

Жуков доложил, что отряд кораблей северо-западного района поддерживает сухопутные войска. В помощь Приморской армии база сформировала два небольших полка морской пехоты. 1-й полк, насчитывавший 1300 штыков, находился в районе Аджалыкского лимана, 2-й (750 штыков) предназначался для прикрытия порта. На местных предприятиях были размещены заказы на 20 тысяч бутылок с горючей смесью для борьбы с танками и на 10 тысяч гранат. Не хватало винтовок, пулеметов. Командир и комиссар базы просили помочь оружием и людьми.

Военный совет флота знал об этих нуждах Одесской базы, и для удовлетворения их делалось все возможное. Что касается людей, то никаких бригад морской пехоты флот еще не имел, и бойцов для действий на сухопутье собирали отовсюду понемногу без ущерба для боеспособности того или иного соединения, корабля. Но помощь Одессе не могла свестись к выделению больших или меньших подкреплений ее гарнизону. Драться за Одессу, отстаивать ее готовился весь флот.

Вице-адмирал Левченко и я встретились с командующим Приморской армией генерал-лейтенантом Георгием Павловичем Софроновым. Он только что вступил в должность, прибыв с Северо-Западного фронта, но район Одессы знал давно — выполнял здесь задания партии и воевал еще в гражданскую. Старый большевик и кадровый военный, Софронов производил впечатление очень спокойного, уравновешенного человека, привыкшего хорошо продумывать свои слова и решения.

Командарм познакомил нас с обстановкой в районе Одессы, которая была достаточно тревожной, откровенно поделился тем, что беспокоило его больше всего — не хватало войск, чтобы надежно удерживать линию фронта. Армия, оборонявшаяся фактически уже в тылу противника (хотя на побережье одесский гарнизон был отрезан еще не полностью), имела две стрелковые и одну кавдивизию, все — далеко не штатного состава. А фронт обороны составлял многие десятки километров, и у врага был значительный численный перевес.

Генерал Софронов был удовлетворен действиями моряков, благодарил за полки морской пехоты, но очень просил заместителя наркома ВМФ поддержать его обращения к старшим начальникам насчет усиления Приморской армии.

10 августа, зайдя на несколько часов в старинный Очаков (там комендант сектора береговой обороны, майор по званию, держался как-то не очень уверенно, и потребовалось строго поговорить с ним, напомнив, что на то и война, чтобы были трудности), пришли на катере-охотнике в Николаев. В районе города уже четвертые сутки находился штаб Южного фронта, однако командир Николаевской военно-морской базы контр-адмирал И. Д. Кулишов, как выяснилось, не имел с общевойсковыми начальниками должного контакта, конкретных задач по подготовке к обороне города ни от кого не получал. Плохо осведомленный о положении на фронте, Кулишов не решался самостоятельно распорядиться об эвакуации запасов продовольствия и других ценностей, которым здесь было уже не место.

Гордей Иванович Левченко с присущей ему решительностью наводил порядок. Командиру базы было приказано формировать из имевшихся в его распоряжении подразделений и служб полк морской пехоты, организовать вывоз ненужных сейчас запасов, прекратить строительство далекого еще от готовности фундаментального КП.

Затем мы отправились на судостроительные заводы. На Буге не раз встречали буксиры, уводящие в другие порты недостроенные, но способные держаться на воде корабли, — об этом командование флота своевременно позаботилось. Но на стапелях находились и корпуса кораблей, которые еще нельзя было спустить на воду. А пришло ли время их взрывать, чтобы не достались врагу, — этого не мог сразу решить даже заместитель наркома. Предстояло побывать у командующего фронтом, которому, как мы полагали, более ясны перспективы развития событий. Нельзя было решить без него и многое другое.

КП Южного фронта, разместившийся в обыкновенном городском доме, судя по всему, был развернут тут ненадолго. Командующего — генерала армии Ивана Владимировича Тюленева, одного из старейших советских военачальников, мы застали в узкой, похожей на коридор, комнате со сдвинутыми к одной стене и заваленными картами столами. По тесному проходу между столами и другой стеной шагал взад и вперед армейский комиссар 2 ранга А. И. Запорожец — член Военного совета фронта.

Встретили нас тепло, радушно. Но обстановка на КП была неспокойной. Войска фронта, измотанные тяжелыми боями, отходили под натиском превосходящих вражеских сил. Как нам сказали, в полосе фронта наступало более сорока фашистских дивизий, в том числе шесть танковых. Сплошной обороны на ряде участков не было, обстановка изменялась очень быстро, а сведения о ней подчас запаздывали. Усилившиеся налеты на Николаев, очевидно, предвещали удар противника в направлении этого города.

Тюленев и Запорожец похвалили наших дунайцев. Два монитора Дунайской флотилии ушли на Днепр, в район Киева, а основное ее боевое ядро после ремонта кораблей в Николаеве использовалось на Южном Буге. Монитор «Ударный» произвел успешный, с подтвержденными разведкой результатами, огневой налет по скоплению вражеских танков у Вознесенска, уничтожил эшелон с боеприпасами. Корабли поддерживали огнем оборонительный участок у села Новая Одесса, прикрывали переправы. В масштабах операций фронта помощь флотилии армейцам была, конечно, не очень велика, но нам от души говорили за нее спасибо.

Обсуждалось у командующего фронтом и положение под Одессой, а также в районе Очакова (туда по нашей просьбе направлялся стрелковый батальон — для взаимодействия с береговыми батареями Очаковского сектора и прикрытия их с суши). Мы узнали, что есть решение пополнить Приморскую армию горнострелковой дивизией.

Уже поздним вечером на КП приехал Леонид Романович Корниец, представлявший в Военном совете фронта правительство Украинской ССР. Он обрадовался встрече с моряками, а Гордею Ивановичу Левченко очень важно было увидеться с ним. Корниец руководил эвакуацией предприятий Николаева и испытывал затруднения при решении судьбы тех недостроенных судов, которые нельзя было вывести. Как с ними поступить в случае оставления города нашими войсками, сообща решили тут же.

На следующий день стало известно, что обстановка под Николаевом резко ухудшилась. Возникла реальная угроза окружения города: противник обходил его с востока, форсировав Ингул. Затем группа немецких танков прорвалась на западный берег Буга вблизи Варваровского моста, по которому переправлялись части 9-й армии. За Бугом, прикрывая этот мост от воздушных налетов, стоял на огневой позиции зенитный артдивизион Дунайской флотилии (разрушение моста могло закрыть фарватер для ее кораблей, действовавших выше по реке). Теперь дивизион развернулся против фашистских танков.

Зенитная артиллерия нередко использовалась как противотанковая, и дунайцы были к этому готовы. Прямой наводкой они подбили три танка, заставив остальные скрыться. Потом я узнал, что один из подбитых вражеских танков моряки-зенитчики сумели немедленно ввести в бой в качестве добавочной огневой точки. Инициатором этого явился политработник батареи младший политрук Горель, бывший танкист. Из Николаева мы вновь направились в Очаков, побывали на береговых батареях и на стоявших тут торпедных катерах. Была надежда, что Очаков удастся удержать, и это представлялось важным, в частности, для того, чтобы пресекать возможные попытки противника, вышедшего к Бугу, выводить какие-то легкие корабли, например торпедные катера, в Черное море, на наши коммуникации, связывавшие Севастополь с Одессой.

При более детальном ознакомлении с обстановкой и в результате бесед с командирами возникла мысль, что, видимо, целесообразно — прежде всего для содействия обороне Одессы — иметь в районе моря, примыкающем к Днепро-Бугскому лиману, единое формирование из всех частей, которыми располагал тут флот на берегу, на косах, на островах, под командованием одного начальника, подчиненного непосредственно командующему. Эту задачу Военный совет вскоре решил, образовав Тендровский боевой участок, о котором будет сказано дальше.

По настоянию Ф. С. Октябрьского, считавшего, что нам надо безотлагательно обсудить одесские дела, я отправился из Очакова в Севастополь. Отпуская меня, Гордей Иванович Левченко объявил, что возвращается в Николаев, а оттуда, очевидно, — опять в Одессу.

Через несколько дней Николаев, город кораблестроителей на Буге, тыловой по отношению к Одессе, расположенный много восточнее, захватили гитлеровские войска. В последних боях за него, когда на левый берег переправлялись арьергарды Южного фронта, участвовали все находившиеся на Буге корабли Дунайской флотилий и ее сухопутные подразделения. Вместе со сводным полком Николаевской базы и местными ополченцами дунайцы сдерживали натиск врага, прикрывая завершавшуюся эвакуацию людей и материальных ценностей. Сделав все, что могла, флотилия по приказу Левченко прорвалась с Буга через лиман в низовья Днепра, к Херсону, чтобы поддерживать части фронта на новом рубеже. Пробились туда же по суше ее стрелковые и зенитные подразделения, перелетела сопровождавшая корабли от Измаила эскадрилья «ястребков».

Быть может, кому-то покажется странным, что заместитель наркома, прибыв в тот или иной район, распоряжался, так сказать, напрямую, вместо того чтобы потребовать принятия тех или иных мер от командования флота. Но следует при этом учитывать чрезвычайные обстоятельства. Левченко всегда был человеком решительного действия, однако в тех условиях, вероятно, и любому другому военачальнику пришлось бы многое приказывать непосредственным исполнителям — на передачу указаний обычным порядком просто не оставалось времени. Во всяком случае, заместитель наркома оказывал нам очень большую помощь тем, что, не опекая командующего и не отвлекая его от боевого управления флотом, брал на себя по праву старшего морского начальника немедленное решение острых и трудных вопросов, возникавших там, где он находился.

На подступах к Одессе — пока еще на дальних — в основном успешно отражались вражеские атаки, нацеленные на прорыв к городу. Упорство его защитников не преминул уже 30 июля отметить в своем служебном дневнике начальник германского генштаба сухопутных войск Гальдер.

Но натиск врага на одесские рубежи, несомненно, должен был нарастать. По данным, имевшимся у нас (и оказавшимся потом неполными, преуменьшенными), противник сосредоточил под Одессой уже шесть дивизий. Между тем — к середине августа это становилось совершенно ясным — войска Южного фронта, отходившие к Днепру, практически были не в состоянии оказать помощи отрезанной от них, оставшейся на изолированном плацдарме Одессе. А наличных сил Приморской армии, даже при самой активной поддержке ее с моря, могло не хватить для удержания города.

Анализ создавшегося положения побудил Военный совет флота обратиться через наркома ВМФ и главкома Юго-Западного направления в Ставку Верховного Главнокомандования. 13 августа противник, потеснив защитников Одессы на правом фланге фронта обороны, вышел к берегу моря у Талигульского лимана, завершив таким образом окружение города с суши. В тот день мы с Ф. С. Октябрьским, многое передумав, подписали телеграмму в Ставку, где излагалось положение дел под Одессой и Очаковом и вытекающие из него соображения.

«Мы можем, — говорилось в телеграмме, — удерживать Одессу, Очаков, имея Черноморский флот, господствующий на море, береговую оборону, которая препятствует прорыву противника к побережью с суши… Мы держим крепко в своих руках все морские коммуникации и можем непрерывно питать снаряжением, свежими войсками гарнизоны Одессы, Очакова и успешно оборонять их до победы»[8].

Военный совет флота просил выделить для переброски в Одессу морем через Новороссийск две дивизии, а флотскую авиацию пополнить самолетами для действий по наземным войскам противника — штурмовиками или бомбардировщиками Пе-2.

Одновременно я послал телеграмму И. В. Рогову, главная мысль которой была выражена в первой фразе: «Одесса обороняется и может держаться при условии усиления войсками с подачей морем».

Главком Юго-Западного направления Маршал Советского Союза С. М. Буденный, соединившись с Ф. С. Октябрьским по телефону, сообщил, что он поддерживает наши предложения относительно Одессы и что по ним ожидается решение Ставки. Сделав паузу, Семен Михайлович изменившимся голосом, в котором Октябрьский сразу почувствовал глубокую горечь, поделился тяжелой новостью: отдан приказ взрывать Днепрогэс…

Бесконечно много было связано в сознании и сердце со знаменитым Днепрогэсом, славным детищем первых пятилеток, но не возникало никаких сомнений: поступить иначе нельзя.

После оставления Николаева С. М. Буденный еще раз предупредил командование Приморской армии: Одесса не может быть сдана ни при каких условиях. Затем поступило обрадовавшее нас распоряжение Главморштаба — самыми быстроходными средствами перевезти в Одессу 20 вагонов армейских боеприпасов. Для этого были выделены эсминцы «Беспощадный» и «Безупречный».

Ожидая решение Ставки, мы продолжали, мобилизуя внутрифлотские ресурсы и возможности, укреплять Одесскую военно-морскую базу, усиливая и оборону Очакова (отрезанного уже от Одессы на суше и державшегося на отдельном плацдарме, гораздо меньшем, чем одесский). В те же дни был сформирован Тендровский боевой участок — ТБУ, разнородное соединение на косе Тендра и островах Первомайский и Березань. В него вошли части береговой и зенитной артиллерии, стрелковые подразделения, а также маневренная база на Тендре с ее службами и системой постов СНиС. Это соединение, впоследствии усиленное, оказалось очень нужным. ТБУ вскоре возглавил генерал-майор береговой службы И. Н. Кузьмичев, военкомом боевого участка стал батальонный комиссар А. С. Бойко.

В Севастополе, во флотском экипаже, формировались отряды моряков для отправки в Одессу, а по черноморским базам и гарнизонам, начиная с Батуми, спешно собиралось стрелковое оружие.

Никого не приходилось посылать в эти отряды в приказном порядке. На корабле или в части играли сигнал большого сбора, и построившемуся личному составу объявлялось: «Одесса в опасности — вы все об этом знаете. Кто готов добровольно ее защищать на сухопутном фронте — два шага вперед!» И неизменно шагал вперед весь строй. После этого, уже из добровольцев, командиры отбирали с немалым трудом тех, кого можно было отпустить. Но не попавшие в это число не успокаивались. Доходило подчас до того, что кое-кто пытался вплавь добраться до корабля с добровольцами, выведенного на рейд.

Во всех флотских базах командиров заваливали рапортами с одной и той же просьбой — послать на фронт под Одессу. Приведу характерный по своему тону и духу рапорт котельного машиниста Софронова, поданный командиру крейсера «Ворошилов»: «Прошу Вашего ходатайства послать меня на передовые позиции фронта. Я желаю храбро сражаться и до последней капли крови беспощадно громить фашистскую тварь… Я обязуюсь — если мне руку отрубят, буду бить эту тварь ногами, если ноги отрубят, буду рвать зубами и бить головой». Так были настроены наши люди, так стремились они пойти в бой.

Одесские оперсводки вызывали и тревоги, и надежды. Заняв позиции, которые считалось возможным удерживать, части Приморской армии закреплялись на них, одновременно отбивая вражеские атаки. Фортификационные работы велись и на территории самого города. Командир военно-морской базы и начальник гарнизона контр-адмирал Жуков доносил, что в сооружении уличных баррикад из мешков с землей и песком участвуют тысячи горожан.

Весь одесский плацдарм был разделен на три сектора обороны — южный, западный и восточный. За первые два отвечали стрелковые дивизии — 25-я Чапаевская и 95-я Молдавская. В восточном секторе оборонялась сводная группа, куда входил и 1-й черноморский полк морской пехоты под командованием флотского ветерана, бывшего матроса крейсера «Рюрик», а совсем недавно — начальника тыла базы интенданта 1 ранга Я. И. Осипова (переаттестованного вскоре на полковника).

Противник пытался прорвать оборону то в одном, то в другом секторе. Очень настойчивыми были такие попытки в восточном, особенно на приморском его участке. Держаться здесь помогал огонь 412-й береговой батареи, одной из двух самых мощных под Одессой. Части восточного сектора активно поддерживали также эсминцы «Незаможник» и «Шаумян», канонерские лодки (передний край остальных секторов проходил еще далеко от моря).

На одесском плацдарме было мало авиации — один полк истребителей. Командовал им майор Л. Л. Шестаков, известный впоследствии летчик, будущий Герой Советского Союза. Военный совет Приморской армии просил помощи бомбардировщиками у нас: флот был ближе, чем Южный фронт. Наши возможности в этом отношении были ограничены: по заданию Ставки флотская авиация продолжала наносить удары по целям в глубоком тылу противника. Но бомбардировщики посылались из Крыма и под Одессу. Не обходилось без потерь. Из 35 самолетов, бомбивших там 12 августа сосредоточенные для атак вражеские войска, пять не вернулись и еще три получили повреждения.

Дни 17–18 августа были в Одессе такими напряженными, что требовалось следить за развитием событий непрерывно, и командующий, не дожидаясь утреннего или вечернего донесения, по нескольку раз в сутки приказывал начальнику оперативного отдела Жуковскому запрашивать у штаба Одесской базы обстановку. Враг угрожал Беляевке, где находилась заборная станция одесского водопровода, упорно пытался прорваться на флангах обороны, усиливал воздушные налеты на город и порт. В восточном секторе полк Осипова, пополненный подразделениями 2-го Черноморского полка морской пехоты, вел при поддержке береговых батарей и кораблей бои за переходившие из рук в руки позиции у Булдинки.

А утром 18-го в западном секторе, в центре оборонительного обвода, противник после сильной артиллерийской и авиационной подготовки предпринял самую крупную с начала боев на подступах к городу атаку танками и пехотой с явным расчетом на глубокий прорыв вдоль железнодорожной линии Раздельная — Одесса. Положение создалось опасное. Но оборонявшиеся здесь полки 95-й стрелковой дивизии генерал-майора В. Ф. Воробьева держались стойко. Им вовремя помогли штурмовкой вражеских войск с воздуха (штурмовиков под Одессой не было, однако их заменили истребители), выводом на линию бронепоезда, артогнем из соседних секторов. Только единичные танки, оторвавшиеся от своей пехоты, прорвались в глубину нашей обороны, и там их успешно уничтожали. Остановив врага, наши части переходили в контратаки и в конечном счете отбросили его на исходные позиции.

По оценке штаба Приморской армии, противник потерял до половины машин введенной в атаку танковой бригады, а его потери в живой силе определялись четырехзначной цифрой. Независимо от точности этих данных не подлежало сомнению — защитники Одессы выдержали серьезное боевое испытание. Но очевидным было и то, что бои за Одессу вступают в такой этап, когда враг, накопив силы, значительно превосходящие наши, намерен активнее добиваться решительных результатов.

Между тем нарком ВМФ уже сообщил, что дивизии, о выделении которых просил Военный совет флота, сейчас не могут быть направлены в Одессу: формировалась армия для защиты Крыма.

Утром 19 августа была получена директива Ставки Верховного Главнокомандования об образовании Одесского оборонительного района — ООР. Командующим оборонительным районом назначался контр-адмирал Г. В. Жуков с непосредственным подчинением командующему Черноморским флотом. Таким образом, ответственность за дальнейшую оборону Одессы возлагалась на флот.

Ставка нашла для решения этой задачи такую форму боевой организации и управления, которая наиболее соответствовала сложившейся обстановке. Верховное Главнокомандование, как мы понимали, исходило, очевидно, из того, что удержание Одессы, оказавшейся далеко за линией сухопутного фронта, теперь зависело именно от флота, господствующего на Черноморском театре, способного обеспечить перевозки в осажденный город и иную помощь ему.

Командующий ООР облекался всей полнотой власти в районе Одессы. Ему подчинялась как военно-морская база с приданными кораблями, так и сухопутные войска — Приморская армия. Он был обязан мобилизовать и использовать для обороны города и района все способное к этому население, направить в строй весь излишний состав тыловых частей и учреждений, выявить и применить всю пригодную для обороны технику, а все ненужное эвакуировать. Ставка установила рубежи района (Фонтанка, Кубанка, Ковалевка, Отрадовка, Беляевка и Маяки, станция Каролино-Бугаз), которые надлежало оборонять до последней возможности. Очаков, уже не имевший сообщения с Одессой по суше, в эту территорию не входил. Подчеркивалась необходимость особого внимания к развитию системы инженерных оборонительных сооружений, к созданию запасных рубежей и приведению в оборонительное состояние самого города.

Поздравляя контр-адмирала Жукова с высоким назначением, Военный совет флота был уверен, что этот старый большевик и волевой командир, прекрасный организатор оправдает доверие, оказанное ему Верховным Главнокомандованием.

Гавриила Васильевича Жукова знали не только на флоте. Командир Одесской военно-морской базы пользовался авторитетом и уважением в городе. Он являлся кандидатом в члены ЦК КП(б)У, членом обкома партии, депутатом областного и городского Советов. И повоевал Жуков уже немало. В гражданскую войну сражался с белыми на Волге, потом на Каспии. А с фашистами не так давно имел дело в Испании, где заслужил два ордена. Конечно, он, будучи боевым моряком, не имел достаточного опыта в действиях на суше. Но в этом отношении контр-адмирал Жуков мог положиться на генерал-лейтенанта Г. П. Софронова, который, оставаясь командармом Приморской, становился заместителем командующего ООР по сухопутным войскам.

Дальнейшее показало, что при произведенной в Одессе довольно необычной перестройке командования, когда вчерашние начальники Жукова сделались его подчиненными, Гавриил Васильевич сумел правильно себя поставить, не ущемляя чьего-либо самолюбия и достоинства.

Был образован Военный совет ООР, и членами его утверждены: дивизионный комиссар Ф. Н. Воронин — член Военного совета Приморской армии, бригадный комиссар И. И. Азаров и секретарь Одесского обкома партии А. Г. Колыбанов, имевший звание бригадного комиссара. Начальником штаба оборонительного района назначили генерал-майора Г. Д. Шишенина, возглавлявшего до того штаб Приморской армии, который он передал полковнику Н. И. Крылову.

Командиром Одесской военно-морской базы (и одновременно заместителем командующего ООР по обороне с моря) стал контр-адмирал И. Д. Кулишов, возглавлявший до недавних пор Николаевскую базу. Военкомом военно-морской базы по-прежнему оставался полковой комиссар С. И. Дитятковский. Герой Советского Союза генерал-майор инженерных войск А. Ф. Хренов, руководивший с самого начала оборудованием и укреплением одесских рубежей, был назначен помощником командующего по инженерной обороне.

Обстановка под Одессой требовала свести организационные мероприятия к необходимому минимуму и завершить их в кратчайший срок. Поэтому было решено не создавать в ООР нового старшего для района политоргана, а считать таковым политотдел Приморской армии. На него возлагалось руководство политической работой как в сухопутных, так и в морских частях. Возглавлял поарм полковой комиссар Л. П. Бочаров, который отчитывался теперь и перед Военным советом ООР, и перед политуправлением ЧФ.

В условиях, какие сложились под Одессой, боевая, действенная политработа, поднимающая в людях стойкость, мужество, самоотверженность, имела поистине неоценимое значение. И в ней необходимо было неукоснительно придерживаться правила: говорить бойцам о положении на фронте, о силе противника только правду, ни в коем случае и не преувеличивать, и не преуменьшать сложностей обстановки, трудностей предстоящей борьбы.

«Наша сила и могущество, — говорилось в первом обращении Военного совета ООР к защитникам Одессы, — состоит в том, что каждый боец и командир предан своей Родине, любит свой народ и готов идти на любые жертвы, но боевой приказ выполнить».

Политорганы и партийные организации духовно сплачивали защитников города. Коммунисты показывали пример стойкости в обороне. Многие воины в той трудной и сложной обстановке решили связать свою судьбу с ленинской партией, обращались с просьбой принять их в ее ряды. Только в августе, главным образом в последней декаде, в партийные организации частей было подано 348 заявлений о вступлении кандидатами в члены партии.

Основными формами массово-политической работы в тот период были митинги и собрания воинов, короткие выступления командиров и политработников перед личным составом, их задушевные беседы, обращения командования ЧФ и ООР, партийных и советских органов Одессы к защитникам города. Для популяризации подвигов широко использовались газеты и листовки. Мы заботились о том, чтобы на рубежи Одессы своевременно доставлялись «Правда», другие центральные газеты, а также «Красный черноморец», издававшийся в Севастополе. Популярностью у защитников Одессы пользовались также армейская газета «За Родину», базовая газета «Ворошиловский залп», дивизионные газеты «Боец РККА», «Красный воин», «Буденновец», «На боевом посту».

Само образование Одесского оборонительного района ощутимо способствовало подъему боевого духа его войск. Люди, сражавшиеся на изолированном плацдарме-пятачке, сообщавшемся со своими далекими тылами лишь по морю, почувствовали, какое значение придается их участку фронта. С воодушевлением прошли в армейских и флотских частях митинги. Настроение их участников хорошо выразила предельно краткая резолюция, принятая в одном из подразделений Чапаевской дивизии: «Стоять насмерть, но врага к Одессе не подпустить».

При новой организационной структуре многое стало решаться быстрее и проще. Все вопросы, связанные с обороной Одессы, рассматривались в Ставке по представлению командования Черноморского флота — через наркома ВМФ, а иногда и непосредственно. Но главным было — действовать, не теряя ни минуты, не упуская ни одной возможности. Требовались срочные, подчас необычные меры.

Мы продолжали надеяться, что Одесса получит, пусть немного позже, основательное армейское подкрепление. А пока части ООР пополнялись бойцами, которых могли послать флот и осажденный город. В течение второй половины августа в Одессу было отправлено шесть отрядов моряков-добровольцев общей численностью 2470 человек, в том числе 271 коммунист и 1136 комсомольцев. Мы тщательно подбирали командира и комиссара каждого отряда, искали таких людей, которые действительно были бы достойны вести в бой посланцев всех кораблей и частей флота.

В военно-исторической литературе обычно называются лишь некоторые из этих товарищей, и командование многих отрядов выглядит как-то обезличенно. Поэтому считаю нужным привести здесь фамилии всех командиров и военкомов: 1-й отряд — майор А. С. Потапов (будущий командир знаменитых морских стрелковых бригад — 79-й и 225-й), старший политрук С. М. Изус; 2-й отряд — майор И. М. Деньщиков, старший политрук Я. С. Ремезов; 3-й отряд — майор П. Е. Тимошенко, политрук А. И. Кочетов; 4-й отряд — майор А. И. Жук, политрук Ф. В. Еремеев; 5-й отряд — капитан В. В. Спильняк, политрук Г. А. Ярославцев; 6-й отряд — майор А. И. Щекин, старший политрук В. Е. Заброда.

Пополнение отправлялось в Одессу на боевых кораблях — так было и быстрее, и надежнее. И на эскадре гордились тем, что все до единого бойцы, принятые на борт ее кораблями, благополучно сошли на одесские причалы.

Отряды моряков распределялись по армейским соединениям и с ходу вводились в бои. Как правило, их особенно не дробили, стараясь вливать в стрелковые части цельными подразделениями, — опытные командиры ценили внутреннюю спайку краснофлотцев, силу их боевого товарищества. И не понадобилось много времени, чтобы о моряках, прибывших на сухопутный фронт, пошла добрая слава.

Вот свидетельство командира 95-й стрелковой дивизии генерал-майора В. Ф. Воробьева, принявшего под свое начало отряд майора А. С. Потапова: «Отряду моряков дан самый ответственный участок по полотну железной дороги, идущей на Одессу, где враг больше всего пытается действовать. Моряки сражаются с беспримерной храбростью, мужеством и самоотверженностью. Это отважные бойцы. Отряд моряков цементирует дивизию, по ним равняются остальные роты и батальоны».

В Одессе формировались подразделения ополченцев, но им не хватало вооружения. Флот, как известно, снабжается ручным стрелковым оружием в очень ограниченном количестве — большинству матросов винтовка не нужна. Однако, проверив все флотские арсеналы и склады, изъяв все, что можно, в береговых частях, мы смогли послать защитникам Одессы 6,5 тысячи винтовок и 4 миллиона патронов к ним, более 700 пистолетов, несколько десятков пулеметов и автоматов. Нашлось на флоте также 6 тысяч ручных гранат, 15 тысяч снарядов для полевых орудий.

В ООР был предусмотрен заместитель командующего по авиации, но назначенный на эту должность комбриг В. П. Катров распоряжался тем единственным в Приморской армии истребительным авиаполком майора Шестакова, о котором я уже упоминал. Под Одессу продолжали вылетать флотские бомбардировщики с крымских аэродромов, но этого было недостаточно. Обсудив положение с авиацией на одесском плацдарме, Военный совет флота решил направить туда авиагруппу в составе 35 истребителей и 6 штурмовиков и эскадрилью морских разведчиков МБР-2.

Разумеется, по мере того как этого требовала обстановка, усиливалась огневая поддержка войск ООР с моря. С двадцатых чисел августа корабли, приходившие из Севастополя и кавказских портов, уже изо дня в день вместе с базировавшимся в Одессе отрядом контр-адмирала Вдовиченко вели огонь по позициям противника, скоплениям его пехоты, батареям.

Сперва посылались эсминцы, но вскоре понадобились и корабли с более мощной артиллерией, и Военный совет решил привлечь к обороне Одессы крейсера «Червояа Украина», «Красный Крым» и «Красный Кавказ», а также лидеры — «Харьков» и только что вступивший в строй «Ташкент». Идя в Одессу, каждый корабль выполнял целый комплекс взаимосвязанных задач. Во-первых, он доставлял пополнение и боевой груз, причем на переходе обычно еще и конвоировал следующие туда же транспорты. Во-вторых, проводил боевые стрельбы, нередко открывая огонь еще до захода в порт и разгрузки, — целеуказания передавались по радио. И наконец, перед уходом принимал на борт эвакуируемых раненых.

Многое в этих задачах было для корабельных экипажей новым, раньше не осваивавшимся, начиная с перевозки большого количества боеприпасов и других грузов. Грузовых трюмов боевые корабли не имеют, а размещать все принятое на борту требовалось так, чтобы груз не мешал использованию корабельного оружия, передвижению личного состава, не ухудшал остойчивости корабля при свежей погоде. И этому тоже понадобилось учиться.

Но главной заботой было обеспечение высокой эффективности корабельного огня. Хотя в боевую подготовку мирного времени и входили стрельбы по береговым целям, надо сказать, что только часть кораблей эскадры хорошо освоила до войны ведение огня с помощью береговых корректировочных постов. Между тем в условиях, встретившихся под Одессой, метод стрельбы по площадям годился лишь при ведении огня по каким-то досягаемым целям во вражеских тылах. Для поражения с больших дистанций боевых порядков противника у переднего края, для подавления его батарей (такая задача ставилась кораблям особенно часто) нужно было стрелять с корректировкой. И наладилось это быстро. В одних случаях корабли высаживали собственные корпосты, в других — обслуживались армейскими.

Отменную точность стрельбы показывали введенные в бои под Одессой эскадренные миноносцы предвоенной постройки, имевшие превосходные 130-миллиметровые орудия и самые совершенные для того времени приборы управления огнем. 25 августа на эсминец «Беспощадный» (командир капитан-лейтенант Г. П. Негода, комиссар старший политрук Т. Т. Бут) были переданы данные о выдвижении к линии фронта тяжелого артполка противника. Вести огонь пришлось на пределе возможной дальности — с дистанции 120 кабельтовых (более 20 километров), но армейские корректировщики, обеспечивавшие стрельбу, вскоре сообщили, что цель накрыта и вражеский полк рассеян с большими потерями в технике и людях.

Старые эсминцы, действовавшие под Одессой с первых дней обороны, — их артиллерия была не такой дальнобойной — тоже достигали высокой действенности огня. Не раз отличался в те дни «Незаможник» под командованием капитан-лейтенанта В. И. Минаева — он подавил несколько батарей, помог своим огнем сорвать не одну атаку противника.

Было заметно, что врага беспокоит усиливающийся огонь с моря. Все чаще он поворачивал свои дальнобойные батареи против наших кораблей, бросал на них авиацию. Кораблям приходилось прикрываться дымовыми завесами, уклоняться от ударов сложным маневрированием.

Штаб эскадры, возглавляемый капитаном 1 ранга В. А. Андреевым (впоследствии адмирал), оперативно проводил поучительные разборы боевых стрельб под Одессой, готовя их столь же тщательно, как раньше разборы ответственных учений. Они помогали осмысливать и развивать накапливавшийся опыт поддержки наземных войск.

А результаты боевых стрельб каждого корабля, как и каждого бомбового удара прилетавших из Крыма самолетов, действенность любой другой практической помощи осажденной Одессе приобретали все большее значение. И все же положение на подступах к городу осложнялось. На ряде участков врагу удалось потеснить наши войска. Особенно серьезные последствия имела утрата прежних позиций в восточном секторе, где противник после упорных боев овладел Чебанкой. Контр-адмиралу Жукову пришлось принять тяжелое, но неизбежное в сложившейся обстановке решение — взорвать 412-ю береговую батарею. Перед этим артиллеристы выпустили по врагу наличный боевой запас до последнего снаряда, а потом влились в сражавшийся на соседнем участке краснофлотский отряд.

На этом направлении противник приблизился к Одессе настолько, что, подтянув дальнобойную артиллерию, смог с вечера 25 августа обстреливать орудийным огнем часть территории города, в том числе рабочие кварталы Пересыпи и порт.

По всему было видно, что гитлеровское командование прилагает отчаянные усилия, чтобы быстрее овладеть городом. Потом стало известно: еще на 23 августа назначался парад фашистских войск в Одессе. Гитлер требовал от своих генералов захватить до зимы Крым, а в германском генштабе существовало мнение (об этом говорится в служебном дневнике Гальдера), что к операции по овладению Крымом нельзя приступать, не овладев Одессой.

Корабли, действовавшие в районе Одессы, сперва помогали огнем также и защитникам Очакова. Потом эта задача отпала; удерживать дальше Очаков стало невозможно. Его немногочисленный гарнизон был переправлен на Тендровский боевой участок.

После того как в Севастополе мы приняли зависевшие от нас первоочередные меры по оказанию помощи Одессе, пора было снова там побывать, посмотреть, как действует и в чем еще нуждается ООР, тем более что общее развитие событий на одесском плацдарме никак не могло считаться благоприятным.

Выразил тревогу по этому поводу и начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников. В телеграмме командующему флотом он предостерегал: «Сужение пространства оборонительного района чревато опасными последствиями для обороны Одессы». Начальник Генштаба обращал внимание на необходимость добиться большей устойчивости обороны, до конца использовать людские ресурсы района для восполнения потерь и силы местного населения, местные средства и возможности для строительства оборонительных рубежей, включая территорию города.

28 августа в Одессу отправился вице-адмирал Г. И. Левченко, остававшийся на Черном море, а вместе с ним и я. Шли на крейсере «Червона Украина», которым командовал капитан 1 ранга Н. Е. Басистый (в послевоенные годы командующий Черноморским флотом, а потом заместитель главкома ВМФ). На борту «Червоной Украины» находились также командир бригады крейсеров капитан 1 ранга С. Г. Горшков и военком бригады полковой комиссар С. С. Прокофьев. С крейсером следовали для огневого содействия войскам ООР лидер «Ташкент» и три эсминца.

В кают-компании, где засиделись вечером свободные от вахты командиры, интересным собеседником был военный корреспондент «Известий» Э. Виленский, попросивший «подбросить» его на корабле в осажденную Одессу. Только что побывав в низовьях Днепра, он был свидетелем недолгой из-за неравенства сил, но героической обороны Херсона.

Виленский находился под впечатлением услышанного там рассказа о краснофлотце, который раненным попал в руки врагов и гордо умер, замученный фашистами на глазах у местных жителей. Фамилию моряка установить не удалось. Вероятно, он был с оборонявшей Херсон Дунайской флотилии или из сражавшегося там же сводного полка Николаевской военно-морской базы.

Немного позже московский журналист написал о погибшем краснофлотце небольшой очерк для нашей флотской газеты. При работе над этими записками мне захотелось вновь его прочесть, и я отыскал номер «Красного черноморца» за 16 сентября 1941 года.

Вот что писал журналист о своем герое:

«…Его допрашивали долго. Угрожали. Он молчал. Тогда его стали бить. Он молчал. Тогда ему отрезали палец на правой руке, потом все пальцы. Он потерял сознание. Он пришел в себя ночью, в сарае, на мокрой соломе. Его поил кто-то из кружки… Они разговаривали, двое, моряк и пехотинец, попавшие в лапы зверей. Разговаривали до утра. Потом моряка повели на площадь. Там стояли шеренги немецких солдат и кучка испуганных местных жителей. Моряка привязали к столбу и кололи тесаками в грудь, в бедра, в лицо. Ему вырвали оба глаза. Он умер…

И никто не узнал его имени, даже тот пехотинец, который говорил с ним, который бежал из плена, видел все и рассказал нам на этом берегу… Так погиб замученный фашистскими мерзавцами неизвестный советский моряк. Он сражался до последнего как титан, как человек могучий и благородный. Как большевик».

Тогда на крейсере Виленский рассказывал то, что знал о погибшем моряке, подробнее. Слушая его, я думал о том, как несокрушима внутренняя сила, заложенная в советских людях, и как беспредельна их вера в нашу конечную победу, поддерживавшая всех в то тяжелое для Родины время. И не сомневался: на такое же мужество, какое проявил неизвестный черноморец в Херсоне, способен и любой из добровольцев, направляемых в Одессу. Ведь как высокую честь, как награду воспринимал каждый то, что посылают его.

В тот раз на «Червоной Украине» шел сформированный для ООР отряд моряков-разведчиков, и я невольно любовался на палубе его бойцами — бравыми, хваткими, уверенными в себе… Такие не дрогнут, если придется и посмотреть смерти в глаза.

Переход протекал спокойно. Однако в Одесском порту, куда крейсер вошел ранним утром 29 августа, мы, еще не успев ошвартоваться, оказались под артиллерийским обстрелом. Снаряды ложились то ближе, то дальше, разрывались и в воде и на берегу. По всплескам сразу определили — калибр не меньше 150 миллиметров. Огонь велся явно неприцельно, по площадям. Должно быть, противник обнаружил корабли где-то на подходе к порту, а в какую гавань они вошли, видеть не мог. Но сам факт досягаемости порта для вражеской артиллерии давал наглядное представление о том, как изменилась здесь обстановка — отнюдь не в нашу пользу — за последнее время.

— Вот видите, какое у нас положение, — сказал поднявшийся на борт крейсера командующий ООР Гавриил Васильевич Жуков. — А настоящих подкреплений еще не имеем…

Жуков уже знал — об этом мы известили его накануне, — что Ставка выделила для Приморской армии десять маршевых батальонов (первое, кроме краснофлотских отрядов, пополнение после того как прервалось сообщение по суше с Южным фронтом). Батальоны должны были прибыть через Новороссийск в самые ближайшие дни, а как их тут ждали, я понял, когда встретился с командирами соединений. Но маршевое пополнение могло лишь поддержать боеспособность существующих частей, восполнить понесенные ими потери. А оборонительный район нуждался в большем.

На командном пункте ООР подробно и обстоятельно, по своей рабочей карте, отражавшей обстановку на данный час, доложил о состоянии сухопутной обороны начальник штаба Приморской армии полковник Н. И. Крылов. Присутствовавшие при этом Г. В. Жуков, командарм Г. П. Софронов, члены военных советов района и армии дополнили доклад своими мыслями и соображениями.

Положение было трудным. Враг, наседавший на всем фронте обороны, имел примерно пятикратный численный перевес над защитниками города, а по боевым средствам — еще больший. В тяжелых боях последних дней наши войска понесли значительные потери, особенно ранеными. Если на 20 августа ООР насчитывал в строю 34,5 тысячи бойцов и командиров (в том числе 8 тысяч моряков), то неделю спустя, несмотря на прибытие краснофлотских отрядов из Севастополя, на одесских рубежах оставалось всего около 25 тысяч человек. Противник же подтянул еще пять пехотных дивизий. Он мог наступать четырьмя-пятью дивизиями в каждом из трех секторов, а там оборонялось в лучшем случае по дивизии. Правда, многие соединения врага были уже основательно потрепаны под Одессой (некоторые, по имевшимся данным, даже отводились на переформирование), но они постоянно пополнялись.

Бои шли уже на ближних подступах к городу. А про восточный сектор, внушавший особенно серьезные опасения, следовало сказать — на ближайших. Накануне противник овладел там Гильдендорфом и Александровкой, вышел к морю у Фонтанки. В связи с этим пришлось вслед за 412-й береговой батареей вывести из строя еще одну — 21-ю, и части восточного сектора начала поддерживать, ведя огонь через город, береговая артиллерия, стоявшая на противоположном фланге плацдарма. Нарастала угроза Пересыпи, был подготовлен план эвакуации жителей этой рабочей окраины на случай, если бы пришлось, исчерпав другие средства, остановить врага, взорвать дамбу Куяльницкого лимана.

До этого не дошло — врага остановили (и потом стало еще яснее, что дни 28–29 августа были для Одесской обороны одними из критических). Но выход противника на берег Одесского залива означал, в частности, что он сможет обстреливать большую половину города, и в том числе порт с подходами к нему теперь уже прицельно, с корректировкой огня. И это должно было крайне осложнить доставку подкреплений и боеприпасов, продолжавшуюся планомерную эвакуацию гражданского населения, а также раненых. Весьма затруднялись и действия кораблей, выходящих для поддержки войск в Одесский залив.

Враг, естественно, понимал, что серьезное нарушение работы порта могло стать началом конца Одесской обороны. В мемуарах Н. И. Крылова приводится выдержка из письма, посланного Гитлером Антонеску, в котором последнему давались советы, как быстрее овладеть Одессой: «Главное состоит в том, чтобы приблизиться к самому побережью с северо-востока, то есть в полосе действий Вашего 5-го армейского корпуса, чтобы можно было взять под сильный артиллерийский огонь портовые сооружения города…» Командование ООР, привлекая к контрбатарейной борьбе все пригодные для этого средства, очень рассчитывало на огонь кораблей. Однако не так-то легко оказалось даже устанавливать точное расположение батарей, выдвигаемых противником в район между Большим Аджалыкским и Куяльницким лиманами: характер местности позволял хорошо их маскировать.

Осажденный город собирал для фронта свои, уже небольшие, внутренние резервы. Около 9 тысяч бойцов должна была дать проводившаяся по решению Военного совета ООР мобилизация военнообязанных старших возрастов — до 55 лет. Еще раньше прошла дополнительная партийная мобилизация. Мне показали постановление бюро обкома КП(б)У от 22 августа, где говорилось: «Всех способных носить оружие коммунистов и комсомольцев направить в РККА». В самой Одессе оставалось менее двух тысяч членов партии (примерно одна десятая довоенного состава городской парторганизации) и менее трех тысяч комсомольцев, остальные были на фронте.

В число коммунистов, остававшихся в городе, входили те, кто был занят на производстве вооружения, которое, несмотря на все трудности, быстро расширялось.

В Одессе, где до войны не существовало оборонной промышленности, не могли организовать изготовление, например, винтовок, пулеметов или снарядов. Но было налажено — на предприятиях, выпускавших раньше сугубо мирную продукцию, — производство минометов, гранат, противопехотных и противотанковых мин. Баллоны, которые «состояли на вооружении» у продавщиц газированной воды, послужили основой самодельных огнеметов. На известном заводе имени Январского восстания, как и в гражданскую войну, оснащали бронепоезда. Там же при содействии ряда других предприятий осваивали выпуск уникальных, можно сказать, боевых машин: обыкновенный трактор-тягач накрывался капотом из двухслойного стального листа, снабжался пулеметной башенкой — и получался «одесский танк».

Одесситам, как известно, не занимать меткого словца. Создатели этой машины назвали свое детище «НИ», что означало: «На испуг». Импровизированные танки и в самом деле могли ошеломить уже одним отчаянным треском, который производили, да, пожалуй, и тем, что были ни на что не похожи. Но они оказались и реальной боевой силой, способной поддерживать пехоту, особенно при контратаках. Потом был сформирован и успешно действовал целый батальон «НИ» с экипажами, укомплектованными в основном одесскими рабочими. А настоящих танков войска ООР до середины сентября не имели, если не считать нескольких старых БТ, подбитых в начале войны у Днестра и отремонтированных на одесских заводах.

Из бесед с руководителями Одесской обороны и в обкоме партии, при ознакомлении с положением дел в секторах, где встречался с командирами 95-й стрелковой дивизии и 25-й Чапаевской генерал-майорами В. Ф. Воробьевым и И. Е. Петровым, с другими командирами и политработниками, я многое узнал о героях боев за Одессу, о замечательных проявлениях мужества и стойкости, о жизни осажденного города, где все теснее сливались воедино фронт и тыл. И мне лучше, полнее стало представляться, чего стоило удержать нынешние рубежи. Все очевиднее становилось, что Одесса нуждается в большей помощи, чем получала до сих нор. И притом — срочно.

Особенно убедительно доказывал это командарм Приморской Георгий Павлович Софронов. В один из вечеров он пригласил меня к себе на квартиру, и разговор затянулся далеко за полночь. Спокойно и неторопливо разбирал генерал Софронов положение на каждом участке обороны, давая попутно четкие характеристики многим командирам, по памяти называя состав наших частей и противостоящих им вражеских. А выводы его сводились к тому, что и при нынешнем, крайне неблагоприятном, соотношении сил Одесса может продержаться еще некоторое время. Но если планируется длительная оборона, то следует обязательно перебросить сюда хотя бы одну полнокровную кадровую дивизию — чтобы оттеснить врага в восточном секторе. И само собой, напоминал он, необходимо регулярно подавать маршевое пополнение.

Во время нашей беседы шел методический артиллерийский обстрел города. Иногда снаряды рвались как будто совсем недалеко, и я чувствовал себя не очень уютно. Софронов же, прихлебывая чай, продолжал разговор, словно и не замечая разрывов. Очевидно, этого старого солдата, прошедшего и через первую мировую, и через гражданскую войны, не могла смутить никакая канонада. Но вот в небе послышался шум моторов, и начался воздушный налет. Тут Георгий Павлович несколько забеспокоился, стал звонить дежурному, что-то выяснять. А для меня, наоборот, бомбежка с воздуха была привычнее артобстрела — налеты на Севастополь происходили почти каждую ночь.

30 августа, еще при мне, в Одессу начало прибывать маршевое пополнение, о котором говорилось выше. Оно распределялось между соединениями и немедленно вводилось в бои. Позволив войскам более уверенно удерживать занимаемые позиции, это пополнение было, однако, недостаточным, чтобы отбить у врага ту территорию, с которой он мог обстреливать город и порт.

Приводить к молчанию вражеские батареи старались артиллеристы наших кораблей. 29 августа лидеру «Ташкент» удалось с помощью высаженного на берег корпоста подавить батарею, обстреливавшую порт особенно интенсивно. Накрытие цели, развороченную огневую позицию и то, как разбегаются уцелевшие солдаты из орудийной прислуги, смогли наблюдать не только корректировщики, но и корабельные дальномерщики — стрельба заканчивалась на относительно небольшой дистанции. Командир отряда кораблей контр-адмирал Д. Д. Вдовиченко, который находился на борту лидера, передал на все действовавшие у Одессы корабли семафор: «Учитесь стрелять и вести себя под огнем у моряков «Ташкента».

На следующий день «Червона Украина», «Ташкент» и эсминцы снова обстреливали расположение противника перед флангами одесского плацдарма. На этот раз лидеру не повезло. Атакованный с очень большой высоты бомбардировщиками, он получил повреждения при близком разрыве крупной бомбы в воде (от прямого попадания, возможно, уберегла корабль лишь мгновенная реакция командира, успевшего резко отвернуть в нужную сторону), потерял трех членов экипажа. Затоплен был один из кубриков, но «Ташкент» сохранил достаточную плавучесть, машины и артиллерия действовали, и командир — капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко решил продолжать выполнение боевой задачи. Только по приказанию из штаба базы он прекратил стрельбу и привел лидер в порт.

Узнав о случившемся, туда поспешили Гордей Иванович Левченко и я. Корпус корабля уже обследовали водолазы. Удрученный Ерошенко доложил, что главное повреждение — пробоина в кормовой части размером в восемь — десять квадратных метров. Для ремонта требовался сухой док. Хорошо еще, что лидер был в состоянии до него дойти. Когда стемнело, он пошел малым ходом в Севастополь, сопровождаемый эсминцем и сторожевыми катерами.

Я вернулся в главную базу 2 сентября. К самым сильным впечатлениям, вынесенным тогда из Одессы, в равной мере относилось увиденное в боевых частях и в городе. Одесса держалась, и одним из условий этого являлось то, что ее жители, мирные люди, оказавшиеся на переднем крае войны, проявляли огромное мужество, помогали чем только могли бойцам.

Шла борьба за многие наши города, фашистские полчища угрожали еще многим другим. Верилось, что и их защитникам чем-то поможет стойкая оборона известного всей стране южного приморского города, оказавшегося далеко за линией фронта.

Нарком Военно-Морского Флота принял решение поддержать защитников Одессы высадкой десанта в тылу осаждавших ее вражеских сил перед восточным сектором обороны, с тем чтобы потом десантники соединились с частями ООР. В штабе флота засели за разработку плана боевых действий.

Это был первый черноморский десант с начала войны, если не считать проведенных в июне высадок на правый берег Дуная. И необычный, не такой, к каким мы готовились на учениях мирного времени, когда флот тренировался в высадке с моря армейских частей и соединений, а моряки составляли лишь первый бросок, имея задачу захватить плацдарм, «зацепиться за берег». Сейчас из моряков должен был состоять весь десант, и поскольку готовой части для этого не имелось, в Севастополе срочно приступили к формированию 3-го Черноморского полка морской пехоты.

Бойцов набирали как из экипажей кораблей и частей, так и из прибывавших на флот запасников. Особые требования предъявлялись к командирам и политработникам: нужны были люди, способные в кратчайший срок подготовить подчиненных к смелым, дерзким действиям во вражеских тылах, на незнакомой местности. И вдобавок — в ночных условиях. Для тренировок отвели участок берега в районе Казачьей бухты.

Проведенная там же пробная высадка всего полка показала, что люди подготовлены еще недостаточно, и срок десанта пришлось отодвинуть. Возникали трудности и с вооружением полка — почти все стрелковое оружие, имевшееся на флоте, уже было отправлено в Одессу. Пулеметы десантникам достались немецкие, из захваченных трофеев.

По числу бойцов сформированная десантная часть далеко не соответствовала нормальному полку. В трех стрелковых батальонах и минометном дивизионе насчитывалось 1617 человек. Из них 180 — коммунисты. Командиром полка был назначен капитан К. М. Корень, военкомом — батальонный комиссар И. А. Слесарев из политуправления флота.

Положение под Одессой тем временем все более осложнялось. Тяжелые бои шли в западном и в южном секторах обороны. Усиливался обстрел порта (контрбатарейная борьба велась непрерывно и часто успешно, но подавить всю группу вражеской артиллерии, нацеленную на город и порт, было невозможно). В Аркадии и у Большого Фонтана, в курортном пригороде, недосягаемом пока для огня противника, построили временные причалы, однако не все суда могли туда подходить. Больше стало жертв среди гражданского населения города, в некоторые дни обстрел и бомбежки уносили более ста жизней. После потери Беляевки пришлось жестко нормировать потребление пресной воды, добываемой из артезианских колодцев.

Приморская армия продолжала получать маршевое пополнение, но оно едва восполняло потери. В один из особенно трудных дней командование ООР, уже информированное о создании 3-го Черноморского полка и его предназначении, просило даже отменить готовившийся десант и немедленно отправить полк в Одессу просто как подкрепление. На это Военный совет, однако, не пошел, и дальнейшее подтвердило, что для такого использования десантной части не было достаточных оснований.

А что Одессе необходима основательная помощь помимо десанта, было очевидно. В этом убедился и Ф. С. Октябрьский, побывавший в Одесском оборонительном районе в начале сентября и вернувшийся оттуда вместе с Г. И. Левченко. Вскоре Военный совет флота, вполне отдавая себе отчет в том, как нужны резервы и на других направлениях, все же вновь поставил перед Верховным Главнокомандованием вопрос о выделении для Одессы стрелковой дивизии.

И 15 сентября мы узнали, что для переброски в Одессу назначена 157-я стрелковая дивизия, возглавляемая полковником Д. И. Томиловым и полковым комиссаром А. В. Романовым. Дивизия находилась в резерве Ставки в Новороссийске.

Несколькими часами раньше из Москвы поступила телеграмма:

«Передайте просьбу Ставки Верховного Главнокомандования бойцам и командирам, защищающим Одессу, продержаться 6–7 дней, в течение которых они получат подмогу в виде авиации и вооруженного пополнения. И. Сталин»[9].

Это обращение Верховного Главнокомандующего к защитникам Одессы (надо сказать, весьма необычное по содержанию и форме) пришло, когда напряженность положения на рубежах ООР и тяготы жизни в осажденном городе, обстреливаемом вражеской артиллерией уже не только с северо-востока, но и с юго-запада, где линией фронта стал берег Сухого лимана, достигли, кажется, крайнего предела. Как установила разведка, за последние недели Антонеску назначал своей 4-й армии два новых срока овладения Одессой. Они срывались, как и прежние, но ценою невероятных усилий. За один день 12 сентября с передовой эвакуировали 1900 раненых…

Телеграмма И. В. Сталина была доведена до каждого бойца, до всех жителей города и помогла людям найти в себе новые силы. Ведь теперь все твердо знали: помощь идет, помощь близка.

Под Одессой широкое распространение получила такая форма патриотического воспитания воинов, как клятва. На митингах и собраниях бойцы и командиры, потрясая винтовкой, заявляли о своей решимости победить или умереть. А те, кто не выступил на митинге, клялись перед лицом своих товарищей по отделению, расчету или взводу, перед Боевым Знаменем части — отстоять Одессу, не отступать ни на шаг, драться до последней капли крови. Люди в клятвах выражали охватившие их высокие чувства.

Теперь мы особенно почувствовали, как важна и актуальна задача, поставленная Главным политическим управлением, — превратить боевую часть корабля, роту, батарею в центр воспитательной работы. Именно здесь, в первичных воинских коллективах, формировались нравственные и боевые качества воина, его настрой, создавались благоприятные условия для индивидуальной работы с каждым человеком. В этом отношении большую работу проводили политруки, назначенные к тому времени в подразделения.

Индивидуальная работа становилась основной формой партийного воздействия на воинов. И это понятно. Ведь в боевой обстановке далеко не всегда удается собрать весь личный состав. И комиссары, политруки, работники политорганов шли на боевые посты и в окопы, в отделения и расчеты, беседовали с людьми, и это позволяло им хорошо знать настроения, нужды и запросы каждого. Живое слово политработника, его личный пример в тех условиях очень много значили.

Опыт индивидуальной работы, накопленный в период обороны Одессы, обогатил арсенал тех средств, которые затем использовались при политическом обеспечении конкретных видов боевой деятельности: разведки, боевого дозора, авиационной и артиллерийской поддержки и т. д. Я уже не говорю о том, что индивидуальная работа способствовала сколачиванию боевого актива, становившегося крепкой опорой командира и комиссара в бою.

Для перевозки частей 157-й дивизии, начавшейся 16 сентября, нарком ВМФ разрешил использовать наряду с быстроходными транспортами боевые корабли. Доставке в Одессу подлежали также новое крупное маршевое пополнение, значительное количество боеприпасов и, кроме того, две батареи реактивных минометов, еще мало кому тогда известных: знаменитые впоследствии «катюши» лишь недавно начали появляться на фронте.

Переброска дивизии со всей ее техникой и остальных подкреплений с Кавказа в другой конец Черноморского театра (это были для нашего флота первые перевозки войск такого масштаба) прошла без потерь. Получив крепкую подмогу, командование ООР решило предпринять контрудар с территории одесского плацдарма, согласованный с высадкой морского десанта, которая окончательно назначалась на 22 сентября.

К тому времени в самой Одессе, буквально в огне боев, родилось новое соединение. Из действовавших в восточном секторе морского и пограничного полков и более мелких частей, добавив к ним бойцов из маршевого пополнения и ополченцев, сформировали дивизию, не смущаясь тем, что по числу людей, да и по вооружению, ей далеко до нормы. Дивизию называли сперва просто Одесской, а затем, когда ее образование узаконил Генштаб, она стала 421-й стрелковой. Командиром ее был назначен полковник Г. М. Коченов, бывший комендант Тираспольского укрепрайона, военкомом — бригадный комиссар Г. М. Аксельрод.

Дивизии Коченова и предстояло вместе с дивизией Томилова, прибывшей из Новороссийска, коротким контрударом оттеснить противника на участке между Куяльницким и Большим Аджалыкским лиманами и соединиться с морским десантом (после чего высадившийся полк вливался в Одесскую дивизию). Общая задача совместных действия сухопутных войск и флота, запланированных на 22 сентября, состояла в том, чтобы восстановить в восточном секторе Одесской обороны положение, при котором противник не мог бы обстреливать с этого направления город и порт.

20 сентября мы устроили последнюю проверку готовности 3-го Черноморского полка. Интересовались при этом и вооружением, и тем, как обучены люди, и их настроением, и расстановкой партийных и комсомольских сил.

Как заведено на флоте, экипировку отдельных, вызванных наугад морских пехотинцев проверяли, доходя до таких мелочей, как иголка с ниткой, которые тоже необходимы бойцу. И вот что обнаруживалось: многие краснофлотцы за счет недобора хлеба и других продуктов из полагавшегося каждому трехдневного сухого пайка сумели положить в свои вещевые мешки патронов и гранат значительно больше установленной нормы.

— Как же собираетесь воевать без харчей? — спрашивал я.

— Было бы чем бить фашистов, а харч как-нибудь раздобудем! — отвечали бойцы.

Инициативу такого рода часто проявляли потом и участники других десантов, и если дело не доходило до крайностей, ее можно было только одобрить.

Непосредственным руководителем десанта под Одессой — командиром высадки был назначен командующий эскадрой контр-адмирал Л. А. Владимирский, а военком эскадры бригадный комиссар В. И. Семин — военкомом высадки. Отряд десантных кораблей, куда входили крейсера «Красный Кавказ», «Красный Крым» и три эсминца, возглавлял командир бригады крейсеров С. Г. Горшков, которому только что было присвоено звание контр-адмирала. Комиссаром отряда был полковой комиссар С. С. Прокофьев. В районе высадки, намеченной вблизи приморского села Григорьевка, к десантным кораблям должны были присоединиться канонерская лодка «Красная Грузия» и десять сторожевых катеров из Одесской базы. Они предназначались для ускорения перевозки на берег десантников и их боевого имущества. В этих же целях корабли десантного отряда имели на борту добавочные легкие катера и моторные барказы.

Предусмотрели, казалось, все. Утвердили и план взаимодействия участвующих в контрударе дивизий с десантным полком. Заместитель начальника штаба ООР капитан 1 ранга С. Н. Иванов, прибывший из Одессы с предложениями командования оборонительного района, должен был вернуться туда на эсминце «Фрунзе» с плановой таблицей боя, На этом же корабле, вышедшем из Севастополя на рассвете 21 сентября, отбыл в Одессу командир высадки контрадмирал Л. А. Владимирский: он считал необходимым познакомиться с обстановкой на месте, встретиться с Военным советом ООР.

Но не все шло в тот день гладко. Нас подстерегали столь частые на войне неприятные неожиданности.

Началось с того, что в районе Тендровской косы с борта «Фрунзе» (его вел капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко, поставивший свой «Ташкент» в ремонт и заменявший недавно раненного командира эсминца) заметили охваченную пожаром и уже едва державшуюся на плаву канонерскую лодку «Красная Армения» из Одесской базы. Как выяснилось, полчаса назад она была атакована группой бомбардировщиков.

Эсминец задержался для оказания помощи канлодке и спасения людей. И вскоре сам подвергся атакам бомбардировщиков. Отражать их атаки оказалось необычайно трудно — бомбы сбрасывались с крутого пике. Это были одномоторные Ю-87, впервые появившиеся на нашем театре и знакомые раньше черноморцам лишь по учебным таблицам. Мы еще не знали, что гитлеровское командование специально перебросило под Одессу эскадрилью или две таких самолетов со Средиземного моря, где они действовали против английских кораблей.

Ведя бой с пикировщиками, Ерошенко удавалось уклоняться от прямых попаданий бомб, но при близком разрыве за кормой эсминец получил серьезные повреждения. К ним вскоре прибавились новые. С затопленными отсеками и дошедшим до критического креном, управляемый только машинами, практически уже выведенный из строя, корабль не перевернулся и не затонул лишь благодаря тому, что командир, сам тяжело раненный, не опоздал посадить его на отмель.

Фашистские самолеты не оставили эсминец в покое и после этого. Они разбомбили также буксир, принявший с эсминца раненых. Подоспевший торпедный катер доставил на Тендру тех из них, кто остался в живых. Здоровые моряки добирались до недалекой косы вплавь. В числе нескольких десятков погибших был и замначштаба ООР капитан 1 ранга С. Н. Иванов.

Все это происходило уже после того, как из Севастополя вышли, взяв курс к Одессе, крейсера и эсминцы с батальонами 3-го Черноморского полка. Бойцы полка понимали — по характеру проходимой ими подготовки, — что их могут попользовать как десантников. Но где и когда — это держалось в строжайшей тайне. Только после прекращения связи с берегом по трансляционной сети кораблей было объявлено: «Военный совет Черноморского флота поставил перед нами почетную и ответственную задачу — оказать помощь героическим защитникам Одессы…»

На переходе боевая задача доводилась до личного состава всех подразделений в полном объеме. На кораблях прошли партийные и комсомольские собрания десантников, короткие митинги. В открытом море десятки морских пехотинцев подали заявления с просьбой принять их в ряды партии, считать коммунистами уже в завтрашнем бою. В политическом обеспечении десанта существенную помощь политотделу эскадры оказала группа работников политуправления флота, возглавляемая заместителем начальника политуправления бригадным комиссаром М. П. Ткаченко, находившимся на крейсере «Красный Крым».

Район, где подверглись ударам с воздуха канлодка и эсминец «Фрунзе», кораблям с десантом предстояло пройти в темное время. Но сам факт повышенной активности неприятельской авиации на морских подступах к Одессе накануне нашего десанта был тревожным. И все же мы не допускали, что противник мог раскрыть наши планы относительно десанта — подготовка к нему проводилась достаточно скрытно. Обсуждая события дня, на ФКП сходились на том, что активность вражеской авиации, очевидно, является реакцией на наши усиленные морские перевозки последнего времени (переброску 157-й дивизии и крупного маршевого пополнения, обошедшуюся без потерь, но, конечно, замеченную противником) и крепнущее сопротивление защитников Одессы.

Военный совет решил: боевые действия под Григорьевкой проводить по существующему плану. В него внесли лишь одно изменение — после высадки десанта крейсерам надлежало сразу же возвращаться в Севастополь. Для огневого содействия продвижению десанта оставлялись в районе Григорьевки три эсминца. А руководство высадкой возлагалось на контр-адмирала С. Г. Горшкова, командовавшего отрядом десантных кораблей. Последнее было связано с тем, что с Тендровского боевого участка не могли сообщить ничего определенного о судьбе контр-адмирала Владимирского, и мы довольно долго не знали, жив ли он и где находится.

Какое-то время оставалось неизвестным также и то, уцелел ли и попадет ли до исхода суток в Одессу портфель погибшего капитана 1 ранга Иванова с документацией, регламентировавшей взаимодействие войск ООР и десанта, где определялись, в частности, порядок движения высадочных плавсредств, выделяемых Одесской базой, время и место их встречи с десантным отрядом.

Постепенно все прояснилось. Из Одессы радировали, что Владимирский прибыл туда на торпедном катере. Лев Анатольевич, имевший легкое ранение, намеревался вернуться в район высадки десанта. Документы, находившиеся у Иванова, пропали, но все самое важное для действий со стороны ООР Владимирский смог восстановить по памяти. Правда, одесские катера уже не могли поспеть к началу высадки десанта. Хорошо, что крейсера и эсминцы были снабжены добавочными малыми плавсредствами!

…Связь с отрядом кораблей, приближавшимся к району Одессы, работала четко, и мы на ФКП могли непрерывно за ними следить, достаточно ясно представляя складывающуюся обстановку.

С каждым часом подтверждалось, что о подготовленном ударе с моря противник не подозревает; никаких попыток перехватить где-то корабли с десантом он не предпринимал.

«Все, что случилось с эсминцем «Фрунзе», не отразилось на выполнении намеченного плана, — справедливо отметил потом в своих воспоминаниях контр-адмирал В. Н. Ерошенко. И добавил: А быть может, этот корабль еще и помог основному отряду тем, что отвлек на себя группу фашистских пикировщиков…»[10]. Думаю, предположение Василия Николаевича не лишено оснований.

Во втором часу ночи 22 сентября крейсера и эсминцы без противодействия со стороны врага достигли рейда Григорьевки и отдали там якоря. После короткой обработки участка высадки корабельной артиллерией к берегу двинулся на катерах и барказах первый бросок десанта во главе с военкомом полка батальонным комиссаром И. А. Слесаревым.

Охваченные боевым порывом, моряки действовали стремительно. Задержки не возникало и там, где барказы на пути от кораблей к берегу натыкались на подводные песчаные гребни. Часть десантников, подняв повыше оружие, соскакивала за борт, и облегченные барказы преодолевали преграду. Политдонесение тех дней напоминает, что одним из первых, около двух часов ночи, достиг берега барказ крейсера «Красный Крым», управляемый старшиной Иваном Дибровым (который стал потом широко известен у нас на флоте, отличившись во время декабрьского десанта в Феодосию).

Высадку полка открыла рота младшего лейтенанта И. Д. Чарупы. Еще на морском переходе, когда до десантников доводилась боевая задача, Чарупа от имени всех бойцов обратился к командованию полка с просьбой доверить им захват плацдарма для высадки и просьба была удовлетворена. На берегу, близ уреза воды, зажглись сигнальные огни, указывая места подхода следующим группам бойцов. Расширяя плацдарм, первые подразделения десанта овладели Григорьевкой.

После подхода канлодки и катеров из Одессы высадка пошла быстрее (с этими кораблями прибыл в район высадки контр-адмирал Владимирский, перешедший затем на крейсер «Красный Кавказ»). Через три с половиной часа после того, как от кораблей отвалили первые барказы, весь полк находился на берегу и в соответствии с планом развернул наступление на Чебанку, Старую и Новую Дофиновки.

Противник, не ожидавший нашей высадки, не смог оказать сильного сопротивления. Это не значит, что десант высаживался без боя. До захвата господствующих над плацдармом высоток высадка шла под минометным огнем (барказы с первыми группами бойцов попадали под него задолго до подхода к берегу). И если потери были невелики, то, думается, в значительной мере благодаря решительности действий первого броска и подразделений, закрепивших его успех.

Смертью храбрых пал при высадке комиссар одного из батальонов В. Н. Прокофьев, смертельное ранение получил комиссар другого батальона А. Ф. Прохоров. Как всегда в десантах, политработники были с теми, кто шел впереди.

Успеху морского десанта способствовали и предварившие его высадку смелые действия в том же районе небольшой группы моряков-парашютистов.

Примерно за месяц до того была создана по инициативе военкома ВВС флота бригадного комиссара М. Г. Степаненко нештатная воздушно-десантная группа из краснофлотцев и младших командиров аэродромных служб, разумеется — добровольцев. Готовили парашютистов для действий во вражеских тылах, когда возникнет в том надобность. Эту группу, возглавляемую старшиной Кузнецовым, и выбросил в районе Григорьевки транспортный самолет за полчаса до появления на берегу первых десантников с кораблей.

Двадцать три парашютиста, действуя мелкими группами, перерезали во многих местах проводную связь противника. Пробираясь в темноте к расположению его постов и береговых подразделений (особой настороженности на этом тихом участке побережья враг не проявлял), они забросали гранатами землянки, перебили десятки солдат и офицеров, вызвав в неприятельском стане смятение и неразбериху, в чем и состояла их задача. Выполнив ее, отважные ребята присоединились утром к наступающему десанту.

В одной из лощин невдалеке от Григорьевки разведчики десантного полка (с ними был и его военком Иван Андреевич Слесарев) обнаружили огневую позицию тяжелой артиллерийской батареи — как потом выяснилось, той, которая в последнее время больше всего осложняла работу Одесского порта. Разведчики сами и захватили батарею, сумев незаметно к ней подползти, после чего исход боя решили гранаты и штыки. Часть орудийной прислуги они перебили, часть — разбежалась. Четыре 150-миллиметровых орудия были захвачены исправными, с большим количеством снарядов.

Потом эти пушки провезли по улицам Одессы, и на длинном стволе одной люди читали выведенную мелом надпись, которая попала на снимки фотокорреспондентов, а через них — в историю войны: «Она стреляла по Одессе, этого больше не будет!» Из политдонесения батальонного комиссара Слесарева я узнал, что надпись сделал участник захвата батареи краснофлотец Петренко.

По мере продвижения десанта сопротивление противника возрастало, особенно в направлении Чебанки, где наступал батальон старшего лейтенанта Б. П. Михайлова. Враг развернул против наших морских пехотинцев до двух полков пехоты, подтягивал артиллерию, минометы, однако задержать десантников не смог. Их поддерживали огнем эсминцы (корректировщики находились в боевых порядках полка). Поддержку с воздуха оказывали одесские «ястребки», действовавшие как штурмовики.

На исходе дня десант овладел районом Чебанки, Старой и Новой Дофиновок, выполнив тем самым свою задачу. Высадившемуся у Григорьевки полку оставалось соединиться с частями ООР, что и произошло несколькими часами позже. Действия десантников следовало считать весьма успешными. Потери полка оставались небольшими. Урон, нанесенный врагу, превышал их в несколько раз.

Но в связи с высадкой десанта мы понесли потери на море. Эсминцы, огневая поддержка которых так много значила для десантников, подверглись атакам пикирующих бомбардировщиков. Первым пострадал «Безупречный», получивший от разрывов бомб за бортом несколько пробоин и лишившийся хода. Корабль был отбуксирован в Одессу с затопленными котельным и машинным отделениями. Еще более серьезные повреждения получил от прямых попаданий двух бомб другой эсминец — «Беспощадный». Оба корабля нуждались в доковом ремонте и надолго выбыли из строя.

Г. И. Левченко (фото послевоенных лет) И. Е. Петров На НП командира 79-й морской стрелковой бригады. Слева направо: Н. В. Богданов, А. С. Потапов, И. А. Слесарев И. Д. Елисеев С. Г. Горшков Остановить врага! Г. В. Жуков А. Б. Тухов Партийное собрание на 10-й береговой батарее Идет подкрепление защитникам Севастополя На заседании Военного совета флота. Слева направо: Н. М. Кулаков, И. Е. Петров, П. А. Моргунов, Ф. С. Октябрьский, Н. А. Остряков Б. А. Борисов В. Л. Вильшанский (фото послевоенных лет) Поступило важное донесение… Слева направо: П. А. Моргунов, И. Ф. Чухнов, И. Е. Петров, М. Г. Кузнецов В. И. Семин В. Н. Ерошенко На матросском митинге. Выступает вице-адмирал Ф. С. Октябрьский Л. Н. Ефименко Н. Д, Фильченков Лидер «Харьков» ведет огонь из Южной бухты А. В. Калюжный С. С. Раенко С левого фланга на правый: бойцы пограничного полка майора Г. А. Рубцова пишут письмо защитникам Рыбачьего Нина Онилова Н. К. Пустовойтенко Огневая поддержка с моря Ю. К. Зиновьев А. Г. Васильев Высадка разведчиков в тылу врага Артиллеристы 30-й береговой батареи. В первом ряду второй слева — командир батареи Г. А. Александер В. Ф. Воробьев и Я. Г. Мельников На НП командира 8-й бригады. П. Ф. Горпищенко (справа) и П. И. Силантьев Бронепоезд «Железняков» выходит на боевую позицию Командующий Черноморским флотом Ф. С. Октябрьский вручает боевые награды морякам и летчикам Летчики севастопольской авиагруппы. Слева направо: Герои Советского Союза М. В. Авдеев, К. С. Алексеев, М. И. Гриб Лидер «Ташкент» прорывается в осажденный Севастополь П. Г. Новиков А. К. Чикаренко В ноябре 1966 года в Севастополь съехались ветераны, чтобы отметить 25-летие начала его обороны. Справа — бывший командир 7-й бригады морской пехоты Е. И. Жидилов, второй слева — бывший начальник политотдела бригады А. М. Ищенко Севастополь сегодня

Лишь третий эсминец — «Бойкий» под командованием капитан-лейтенанта Г. Ф. Годлевского, который также многократно атаковывали фашистские пикировщики, остался невредим и смог содействовать продвижению десанта в течение всего дня. На него были переключены корректировщики «Безупречного», и артиллеристы эсминца одновременно вели огонь орудиями по различным целям: носовыми — по одним, кормовыми — по другим.

Отбиваться от бомбардировщиков Ю-87, с которыми черноморцы познакомились в те сентябрьские дни, кораблям оказалось очень трудно. Страшно было подумать, какие потери мог понести флот, если бы мы, как сперва предполагалось, оставили в районе высадки крейсера «Красный Кавказ» и «Красный Крым», представлявшие для самолетов более крупные цели и уступавшие эсминцам в скорости хода и маневренности. (Крейсера ушли с рейда Григорьевки еще до рассвета, как только высадили на катера и канлодки последние группы десантников.)

Закончу рассказ о событиях 22 сентября — знаменательного дня Одесской обороны.

Вслед за высадкой десанта у Григорьевки, несколькими часами позже, в восточном секторе ООР перешли в наступление 157-я стрелковая дивизия полковника Д. И. Томилова и 421-я полковника Г. М. Коченова — каждая двумя полками. Их атаке помимо артподготовки предшествовали удары флотских бомбардировщиков, прилетавших из Крыма, по ближним тылам и резервам противника.

Конечно, это было наступление с весьма ограниченными целями — на большее не хватало сил. Но оно вместе с десантом, облегчившим задачу сухопутных войск, привело к резкому изменению в нашу пользу обстановки в восточном секторе обороны, к результатам, которые незамедлительно ощутила вся Одесса. Враг, отброшенный на 5–8 километров, лишился позиций, с которых мог обстреливать значительную часть города, порт и фарватеры. К утру 23 сентября войска ООР, соединившись с морским десантом, закрепились на новой линии фронта. В течение суток была очищена от противника территория, которую он ценою огромных потерь захватил за несколько недель.

В результате комбинированного удара сил армии и флота, сухопутных войск и морского десанта противник потерял до 6000 солдат и офицеров, из них только убитыми и пленными — около 2000 человек. Защитники Одессы захватили внушительные для того времени трофеи: 33 орудия, 30 минометов, 127 пулеметов, 1250 винтовок и автоматов, 3000 снарядов и много другого военного имущества. Две левофланговые дивизии осаждавшей Одессу 4-й румынской армии — 15-я и 13-я пехотные — понесли такой урон, что фактически были выведены из строя.

Под Одессой стало спокойнее. Фронт обороны обрел большую устойчивость. В наших руках снова находились Фонтанка, Ильичевка, Гильдендорф (удерживать Чебанку и обе Дофиновки, через которые прошел десант, задача не ставилась — это было нам не по силам). Несмотря на сохраняемый противником большой численный перевес, у защитников Одессы окрепла уверенность в том, что успешно оборонять ее можно и дальше. Командование ООР начало готовить новый контрудар с целью улучшить позиции в южном секторе.

Встречаясь с командирами и бойцами в Севастополе и других местах, нельзя было не почувствовать: у людей спадает острая тревога за Одессу, судьбу которой близко принимали к сердцу все черноморцы.

Но дальнейшая судьба Одессы стала зависеть не столько от положения на подступах к городу, сколько от общей военной обстановки на Юге.

Вышло так, что через неделю после событий, описанных в конце третьей главы, 29 сентября, Военный совет флота оказался вынужденным высказаться за эвакуацию войск ООР, поставить перед Верховным Главнокомандованием вопрос об оставлении Одессы.

Насколько необходимым стал такой шаг, не сразу поняли даже некоторые старшие командиры и политработники, узнавшие об этом раньше других. Сознаю, что, вероятно, еще труднее понять нашу позицию читателю, не пережившему того времени. Чтобы все стало яснее, очевидно, следует несколько подробнее остановиться на том, как обстояли тогда дела на юге, особенно на подступах к Крыму, и вернуться немного назад.

…Бои шли еще на Буге, у Николаева, еще только начиналась борьба за Одессу, когда Верховное Главнокомандование стало принимать меры для укрепления обороны Крыма. Это обусловливалось военно-политическим, стратегическим значением Крымского полуострова.

15 августа мы узнали из директивы Ставки, подписанной накануне И. В. Сталиным, об образовании в Крыму, со штабом в Симферополе, 51-й Отдельной армии. В вопросах, касающихся обороны Крыма, командованию этой армии был подчинен в оперативном отношении Черноморский флот.

51-я армия создавалась на основе 9-го стрелкового корпуса, который начал формироваться в Крыму незадолго до войны. Назначенный командиром корпуса генерал-лейтенант П. И. Батов был связан с флотом еще по своей прежней службе в Закавказском военном округе. В первые дни войны он побывал у нас в Севастополе и информировал Военный совет флота о ходе комплектования корпуса, о расстановке его сил. Мы согласовали порядок взаимодействия в противодесантной обороне полуострова, а также вопросы ПВО, связи и другие. Павел Иванович Батов уже имел боевой опыт — воевал в Испании.

Теперь он стал заместителем командующего 51-й Отдельной армией, а командармом был назначен генерал-полковник Федор Исидорович Кузнецов. Он возглавлял еще недавно Военную академию Генерального штаба, в самом начале войны командовал Северо-Западным фронтом, лично выводил там войска из окружения, потом командовал 21-й армией, Центральным фронтом. Известно было, что в новую должность Кузнецов вступает, еще не вполне оправившись после ранения.

Как только командующий 51-й армией прибыл в Симферополь, вице-адмирал Октябрьский и я отправились к нему. Надо было получить необходимую ориентировку в связи с оперативным подчинением ему флота в вопросах обороны Крыма. От наркома ВМФ мы имели указание выделить армии сколько возможно береговых орудий для прикрытия Чонгара и Перекопа. Одновременно нарком требовал форсировать создание прочной сухопутной обороны главной базы флота, используя все наличные технические средства и людские ресурсы, проводить соответствующие тренировки и учения.

На КП в Симферополе нам навстречу поднялся из-за письменного стола высокий, стройный генерал с забинтованной головой. Мы представились, Октябрьский доложил о мерах, принимаемых флотом для укрепления обороны Крыма: был создан Каркинитский сектор береговой обороны, на побережье устанавливались новые батареи, развертывалась Керченская военно-морская база. Кузнецов держался как-то слишком уж официально, и чувствовалось, что взаимопонимание у нас не налаживается. Он не очень одобрительно отнесся, например, к тому, что командование флота «увлекается», как он выразился, строительством укреплений вокруг Севастополя.

Не буду вдаваться в детали личных отношений. Сложились они или не сложились, главным было общее дело. Выполняя указание наркома о помощи армейцам артиллерией, мы еще в начале сентября направили к Перекопу рекогносцировочную группу во главе с генерал-майором береговой службы П. А. Моргуновым. Наши артиллеристы совместно с представителями штаба 51-й армии выбрали позиции для восьми стационарных батарей. Из своих резервов флот выделил 31 орудие, и инженерный отдел обеспечил быструю установку их на временных основаниях. Орудийные расчеты укомплектовали в основном курсантами Севастопольского училища береговой обороны имени ЛКСМУ.

Так возник на севере Крыма 120-й отдельный Чонгарский артдивизион майора В. Ф. Моздалевского, оставшийся в подчинении коменданту береговой обороны. Еще две батареи были поставлены — в порядке усиления Каркинитского сектора береговой обороны — у Армянска и Ишуни.

Приходилось все время думать о том, как бы не просчитаться при распределении боевых сил и средств. Они требовались и под Одессой, я на Тендровским участке. И все отчетливее вырисовывалась угроза Крыму с севера, с суши.

В конце августа — начале сентября стало известно (первой это установила радиоразведка, а затем поступили подтверждения), что враг форсирует Днепр в районе Береслав, Каховка. Таким образом, перед фашистскими войсками больше не оставалось серьезных естественных преград до самого Перекопа. 11 сентября они атаками с каховского плацдарма прорвали оборону 9-й армии и стали развивать наступление на Мелитополь, Перекоп.

12-го вице-адмирал Г. И. Левченко и я выехали с группой командиров к Перекопу для проверки боевой готовности установленных там батарей и ознакомления с обстановкой. Имели мы также намерение добраться, если это окажется возможным, через перешеек, через Каланчак и Скадовск, до района временного базирования Дунайской флотилии вблизи Тендровского боевого участка. Но генерал-лейтенант П. И. Батов, у которого мы переночевали в Воинке, отговорил от этого: по его словам, в приморской степи, где мы собирались проехать на машине, уже обнаруживались подвижные отряды немецкой разведки.

Настроение у Батова было тревожное. Он откровенно поделился своими опасениями в связи с разбросанностью сил 51-й армии по всему Крыму в ущерб обороне перешейков: командарм Кузнецов считал, что противник может высадить в разных местах полуострова воздушные и морские десанты.

Отказавшись от попытки проехать за перешейки, мы повернули к западному побережью Крыма, в Каркинитский сектор береговой обороны. Его возглавлял полковник Е. Т. Просянов, отлично зарекомендовавший себя на Дунае — управляемые им береговые батареи сыграли немаловажную роль в том, что противник почти месяц не мог пересечь южный участок советской границы.

Контрольная боевая тревога, сыгранная на 152-миллиметровой батарее под Ак-Мечетью (ныне — Черноморское), показала высокую выучку личного состава. А беседа с комендорами после отбоя подтвердила, что они сознают серьезность положения и готовы встретить врага как положено.

Батарейцы Просянова порадовали тем боевым, я бы сказал, задорным настроем духа, который так дорог в трудной обстановке, ибо прибавляет людям сил.

К дунайцам отправились морским путем на исходе дня 13 сентября, когда наши войска уже оставили Скадовск, а временная база флотилии и Тендровский боевой участок были обойдены и полностью отрезаны противником на суше. В Ак-Мечети, откуда мы вышли на катере-охотнике, не знали точно, в чьих руках находится расположенный на противоположном, материковом, берегу широкого Каркинитского залива Железный порт (это громкое название носило небольшое селение с причалом для рыболовных судов). Поэтому впереди, в качестве разведчика, пошел торпедный катер, который установил, что немцев в Железном порту пока нет.

Как только сошли на берег, столкнулись с проблемами, возникшими из-за резкого изменения обстановки на фронте, от которых нельзя было отмахнуться, хотя они и не имели отношения к боевым действиям флота.

Горькие это были проблемы!.. Товарищи из сельсовета просили дать им хоть сколько-нибудь бензина — без него не горело зерно, заполнявшее стоящие невдалеке от причала амбары, а вывезти отсюда только что сданную колхозами пшеницу никто уже не мог. Еще тяжелее стало на сердце, когда выслушали обратившихся к нам взволнованных женщин, оказавшихся делегатами от застрявшей здесь большой группы эвакуируемых в тыл жителей Одессы.

Многих из тех, кто эвакуировался из осажденного города, страшило долгое, отнюдь не безопасное плавание до Кавказа — любой транспорт мог быть атакован фашистскими самолетами или подорваться на мине. Немало одесситов предпочитало отплывать на малых, каботажных судах, доставлявших их в ближайшие не занятые противником порты в районе Тендры, откуда они добирались каким-нибудь попутным транспортом до железной дороги. Организаторы эвакуации охотно шли навстречу выбиравшим такой маршрут: перевозки «на коротком плече» позволяли вывезти больше людей и высвобождали крупные транспорты. И вот прорыв гитлеровцев от Каховки к морю отрезал путь на восток людям, считавшим, что они уже на Большой земле. В Железном порту возник огромный табор, где преобладали женщины, дети и старики. Значительную часть их составляли одесские евреи, для которых оказаться на захваченной фашистами территории означало сразу же погибнуть. Да и остальных не могло ждать ничего хорошего.

Нужны были срочные меры для спасения этих несчастных. И я могу сказать: флот успел переправить их в Крым.

Ночью добрались до села Покровка у Ягорлыцкого залива, где недавно разместился штаб Дунайской флотилии. Здесь находились и представители командования Тендровского боевого участка. После тяжелых боев под Херсоном и в дельте Днепра дунайцы выполняли общую с ТБУ задачу — не допускали выхода плавсредств противника из Днепро-Бугского лимана и обороняли прилегавший к нему участок побережья. Три дня назад, когда продвижение крупных вражеских сил от Каховки к югу крайне осложнило положение во всем этом районе, командованию флотилии было приказано передать в состав ТБУ свои сухопутные подразделения, перебазировать на Тендру тылы, а корабли, действовавшие в низовьях Днепра, переводить по обстановке в Ягорлыцкий залив, где сосредоточивались также легкие корабли Тендровской маневренной базы. (Два из пяти дунайских мониторов уже давно, с конца июля, использовались под Киевом и за Черноморским флотом больше не числились; еще один был вместе с отрядом бронекатеров передан в оперативное подчинение 18-й армии, оборонявшейся выше Каховки.)

Мы застали ТБУ и Дунайскую флотилию в процессе перестройки их боевых порядков. Но развитие событий уже вновь требовало кое-что изменить. Наступление врага с севера, от Ново-Збурьевки, удалось пока остановить, однако он продвигался теперь с востока — по берегу Каркинитского залива. Прорываясь на подступы к Крыму, гитлеровцы явно стремились сбросить наши части с Кинбурнской и Тендровской кос, что обеспечило бы им свободный выход в море из Днепро-Бугского лимана и выдвижение артиллерии на позиции, с которых можно угрожать коммуникациям, связывающим Севастополь с Одессой.

На месте принимается решение: разделить силы Тендровского боевого участка (они, кстати, пополнились отошедшими сюда от Скадовска остатками 74-й стрелковой дивизии) между северным направлением с передним краем по рукаву Днепра и восточным, где надо было остановить продвижение врага по морскому побережью.

Днем 14 сентября моторизованное подразделение противника — возможно, разведка, — прорвавшись через линию фронта, приблизилось к Покровке. Мы находились в штабе флотилии, когда откуда-то поступил доклад, еще не проверенный, будто фашистские танки появились в огородах на окраине села. Все разобрали автоматы и поспешили к выходу из штабной хаты.

Танков в огородах не оказалось. Но фашистские автоматчики на машинах (вероятно, их издали и приняли за танки) все-таки обнаружились у самой Покровки. Они подняли за селом пальбу, рассчитывая, должно быть, вызвать панику. Охрана штаба отбросила и рассеяла их. Позже доложили, что линия обороны стабилизировалась и образовавшаяся в ней брешь перекрыта.

Однако никакого затишья здесь быть уже не могло. Весь день мы слышали недалекую орудийную канонаду. Вражеская авиация многократно бомбила Тендру. Под бомбы попал и был серьезно поврежден подходивший туда транспорт «Молдавия». Капитан спас его от гибели, выбросив на отмель. Тревожно было за дунайские мониторы: в низовьях Днепра они могли укрываться в окруженных густыми зарослями протоках, а тут — все время на виду… Но дальнобойная артиллерия этих кораблей, а также двух самодельных канлодок, которыми пополнилась флотилия уже после ухода с Дуная (это были самоходные баржи, вооруженные отличными морскими орудиями), существенно подкрепляла фланг ТБУ.

Наше возвращение на западный берег Крыма не обошлось без приключений. На пути из Покровки в Свободный порт (приморское местечко, где никакого порта на самом деле не существовало, а название сохранилось, видимо, с «времен очаковских», когда в Новороссии имелись пункты беспошлинной торговли) машина со всей нашей группой угодила в темноте в противотанковый ров. А торпедный катер, принявший нас на борт, чуть не потонул, напоровшись среди ночи на какой-то крепкий плавающий предмет. Как потом выяснилось — на железную бочку из-под бензина…

Выручил нас подоспевший на сигнал ракетой дозорный катер-охотник. Сойдя на берег в Ак-Мечети, вспоминали уже со смехом, как Гордей Иванович Левченко, старый моряк, попадавший за долгую службу во всякие переделки, невозмутимо подал уставную команду: «Приготовить спасательные средства!» И как мокрый старшина, выбравшийся из затопленного моторного отсека, не слишком почтительно ответил: «Какие тут, на хрен, спасательные средства! У нас не крейсер!..»

Двадцать лет спустя, на юбилейном сборе ветеранов Одесской обороны, мне напомнил об этом эпизоде незнакомый капитан 1 ранга в отставке. Он оказался бывшим командиром спасшего нас сторожевого катера. И он же, в чем теперь признался, был, по-видимому, виновником аварии, в которую мы попали: получил на каком-то эвакуируемом складе безотчетную бочку с горючим, а когда бензин перелили в цистерну, приказал сбросить за борт загромождавшую палубу тару…

В последующие дни на Тендровском участке продолжались ожесточенные бои за материковую часть его территории. Оборонялись тендровцы упорно и активно, предпринимали контратаки. В результате одной из них удалось даже ненадолго отбить у противника Ново-Збурьевку, расположенную в районе днепровской дельты. Но силы были неравными. После того как враг овладел Свободным портом и другими пунктами на побережье, сделалась неизбежной эвакуация входивших в состав ТБУ островов, в том числе Березани.

Удерживать саму Тендру Военный совет считал насущно необходимым — без этого не мыслилось морское сообщение с Одессой. Оборона косы усиливалась дополнительными минными заграждениями, орудиями, перевозимыми с островов и с берега. Началось оборудование на косе взлетно-посадочной полосы для истребителей. На Тендру был переброшен 2-й Черноморский полк морской пехоты.

Но из кораблей теперь могли базироваться в этом районе лишь торпедные и другие катера. Остатки Дунайской флотилии, потерявшей в боях у Тендры свой флагманский корабль — монитор «Ударный», были отведены на ремонт и доукомплектование в Севастополь. Это не касалось дунайских пулеметчиков и других сухопутных подразделений, ставших неотъемлемой составной частью сил ТБУ. А те корабли флотилии, что были переданы в оперативное подчинение 18-й армии и поддерживали в течение месяца ее части, — монитор «Мартынов» и отряд бронекатеров — уже не могли вернуться на Черное море: слишком велико стало пространство в низовьях Днепра, на котором обоими берегами владел враг. Вернулись на флот по суше только экипажи этих кораблей, взорвав их по приказу командования, когда и 18-й армии пришлось отойти с днепровского рубежа дальше на восток.

Все, о чем я сейчас рассказал, происходило накануне и одновременно с десантом у Григорьевки, с нашим контрударом с одесского плацдарма или сразу вслед за ним. Таким образом, во второй половине сентября, когда удалось существенно улучшить положение под Одессой, на Тендровском боевом участке была потеряна значительная часть его первоначальной территории, но на самой Тендре черноморцы закрепились прочно (и смогли держаться там столько, сколько понадобилось).

Враг уже стоял перед Перекопом, занял северный берег Сиваша до основания Арабатской стрелки. Крым оказался отрезанным с суши, 51-я армия — разобщенной с войсками Южного фронта.

Как уже говорилось, флот сформировал для поддержки армейских частей, оборонявших Перекоп, отдельный артдивизион в составе восьми стационарных батарей. Вслед за тем на север Крыма была направлена сводная авиагруппа, возглавляемая заместителем командующего ВВС флота генерал-майором авиации В. В. Ермаченковым и насчитывавшая около 80 самолетов. Ее задачу Военный совет определил так: «Вести боевые действия по наземным войскам противника на Перекопском участке фронта». Штурмовиков мы имели мало, и в составе авиагруппы преобладали истребители, также предназначавшиеся для штурмовок наземных целей.

По пункту основного базирования авиагруппы мы стали называть ее Фрайдорфской. А чтобы дать представление о ее боевой работе, приведу, забегая вперед, несколько цифр: за полтора месяца действий на севере Крыма черноморские летчики уничтожили до 40 танков, 94 самолета, 14 броневиков, почти 400 автомашин, подавили около 60 орудий, истребили 5600 солдат и офицеров противника.

Послали мы на Перекоп также зенитный артдивизион, отведенный из района Скадовска, и команду флотских минеров. О них вспоминает в своих мемуарах генерал П. И. Батов:

«Беззаветную храбрость проявили в первый день минеры-моряки… Еще летом Ф. С. Октябрьский предложил использовать на сухопутье морские мины в качестве фугасов большой мощности. Они были поставлены на подступах к Турецкому валу. Как только вражеские танки и пехота вступали на заминированные участки, матросы, укрывшиеся в специальных колодцах, включали электрический ток. Взрыв уничтожал все в радиусе нескольких десятков метров»[11].

Днем, который П. И. Батов называет тут первым, было 24 сентября, когда гитлеровцы, проводившие перед тем в течение нескольких дней разведку боем, начали штурмовать Перекоп. Части 156-й стрелковой дивизии, принявшие на себя главный удар, оказывали героическое сопротивление врагу. Но он, сосредоточив на решающем участке крупные силы, после трех дней тяжелых боев прорвался вдоль Перекопского залива за Турецкий вал и 26 сентября занял Армянск.

Обсудив, чем еще флот может поддержать защитников Перекопа, Военный совет 27 сентября предписал командиру Керченской военно-морской базы немедленно отправить в распоряжение генерала Батова (он непосредственно руководил обороной перешейков, возглавляя группу соединений 51-й армии) зенитный артдивизион. Зенитные орудия годились и в качестве противотанковых. Именно так уже использовался флотский зенитный дивизион, посланный к Перекопу раньше.

В один из этих дней, вероятно 28 сентября, на узле связи нашего ФКП приняли телеграмму из Москвы за подписью И. В. Сталина. Телеграмма пришла незашифрованной, и, может быть, поэтому мне не удалось отыскать ее текст в архивах. Но содержание, если и не дословно, то по смыслу помню хорошо: «Армянск захвачен противником. Помогите моряками и сделайте все, что можете. Армянск надо вернуть».

В нашем распоряжении имелась в Крыму одна-единственная относительно крупная стрелковая часть — только что сформированная в Севастополе (и предназначавшаяся для прикрытия его при критических обстоятельствах) 7-я бригада морской пехоты под командованием начальника строевого отдела штаба флота, старого черноморца полковника Е. И. Жидилова. Два из ее батальонов мы признали достаточно подготовленными к боевым действиям, и ранним утром 29 сентября они отбыли со станции Инкерман на север Крыма. Батальоны получили наименование 1-го и 2-го Перекопских отрядов морской пехоты. Их возглавляли соответственно капитан Г. Ф. Сонин и старший политрук К. П. Аввакумов, капитан Е. А. Кирсанов и старший политрук К. А. Шатравко.

Отбить у врага Армянск и Турецкий вал, восстановить положение на прорванном участке фронта, как известно, не удалось. Развитие событий у сухопутных ворот Крыма приобретало весьма опасный характер.

В тот день Военный совет флота долго обсуждал при участии вице-адмирала Г. И. Левченко сложившуюся обстановку. Имевшиеся данные о ней не давали уверенности в том, что 51-я армия сможет отстоять Крым. Ее войска уже начали отходить к Ишуни, где, как мы знали, не было надежных укреплений, обеспечивающих долговременную оборону. Угроза захвата противником Крыма становилась совершенно реальной.

Что мы в состоянии сделать, чтобы это предотвратить? — так стоял вопрос. И напрашивался вывод: оказать 51-й армии серьезную и относительно быструю помощь сейчас можно лишь переброской в Крым войск, находившихся под Одессой. Причем сама такая переброска представлялась осуществимой только до тех пор, пока борьба за Крым шла еще на севере полуострова. А если бы враг продвинулся дальше, могло создаться положение, когда нельзя было бы ни продолжать снабжение Одессы, ни эвакуировать оттуда войска.

Нелегко было произнести эти слова: «Оставить Одессу…» Особенно после того, как она уже столько продержалась в осаде, а в последнее время вздохнула немного свободнее. Но война жестока и заставляет подчас решиться на то, против чего восстает вся твоя душа. Крым значил больше, чем Одесса, в Крыму находился Севастополь. А потеряв Крым, Одессу было бы все равно не удержать.

Гордей Иванович Левченко разделял нашу точку зрения. Мы все более утверждались в мнении, к которому сообща пришли, не видя при создавшемся положении иного выхода. Сообщения, поступившие за последние часы с севера Крыма, не содержали ничего утешительного: положение там ухудшалось. В этих условиях Ф. С. Октябрьский и я сочли своим долгом обратиться непосредственно к Верховному Главнокомандующему. В телеграмме, направленной в тот. же день И. В. Сталину, Военный совет флота докладывал соображения, опиравшиеся на конкретные факты, и просил принять, исходя из складывающейся обстановки, решение об оставлении Одессы и использовании удерживающих ее войск для обороны Крыма.

К выводу о том, что войска, занятые под Одессой, стали нужнее в Крыму, приходили, надо полагать, не только мы в Севастополе. И решение, сделавшееся необходимым, было принято.

Что оно состоялось, мы поняли еще до исхода суток, получив ночью телеграмму наркома ВМФ, предписывавшую начать подготовку к эвакуации Одессы. А 30 сентября поступила директива, подписанная И. В. Сталиным и Б. М. Шапошниковым, в которой говорилось:

«В связи с угрозой потери Крымского полуострова, представляющего главную базу Черноморского флота, и ввиду того, что в настоящее время армия не в состоянии одновременно оборонять Крымский полуостров и Одесский оборонительный район, Ставка Верховного Главнокомандования решила эвакуировать Одесский район и за счет его войск усилить оборону Крымского полуострова»[12].

Ставка требовала от командующего 51-й армией бросить все силы на удержание Арабатской стрелки, Чонгарского перешейка, южного берега Сиваша и Ишуньских позиций до прибытия войск ООР. На флот возлагалась перевозка войск и их вооружения из Одессы в Крым.

Заместитель наркома Г. И. Левченко, взяв с собой начальника оперативного отдела штаба О. С. Жуковского, тотчас же отправился на катере в Одессу, чтобы лично объявить решение Ставки командованию ООР. Гордей Иванович сознавал, что потребуется также авторитетно объяснить одесским товарищам, не ожидающим такого оборота событий, крымскую обстановку.

В штабе флота немедленно засели за эвакуационные расчеты. В порядок дня встала непростая задача — в максимально сжатые сроки переправить морем в Крым всю Приморскую армию. Причем переправить по возможности без потерь или, во всяком случае, с самыми малыми потерями. Иначе все теряло смысл.

Упорное сопротивление частей 51-й армии — здесь действовала ее оперативная группа под командованием генерал-лейтенанта П. И. Батова — не дало врагу с ходу, сразу после овладения Турецким валом, прорвать слабо укрепленные Ишуньские позиции. На короткое время фронт у северных ворот Крыма приобрел относительную стабильность.

Как уже говорилось, сражались тут и черноморцы — береговые артиллеристы, флотская авиагруппа, минеры, укомплектованный моряками бронепоезд. Отряды морской пехоты, взятые из сформированной в Севастополе бригады, влились в состав армии как 1-й и 2-й Перекопские полки. Артиллерийские корабли Азовской военной флотилии помогали уничтожать фашистские танки, проникавшие на Арабатскую стрелку.

Но надежно остановить ударную группировку 11-й немецкой армии вблизи перешейков, не пустить ее дальше на юг, в крымские степи, до подхода главных сил приморцев не удалось.

Подтянув резервы и обеспечив себе мощную поддержку с воздуха, противник возобновил 18 октября атаки на Ишуньские позиции и вклинился в оборону наших войск. Их контратаками он был еще раз задержан и немного оттеснен назад — при участии 157-й стрелковой дивизии полковника Д. И. Томилова, которая первой была выведена из Одессы и действовала теперь в составе 51-й армии.

А 20-го последовал вражеский удар вдоль побережья Каркинитского залива, гитлеровцы форсировали устье реки Чатырлык и через два дня обошли левый фланг группы Батова. И как ни спешила с выдвижением на север Крымского полуострова Приморская армия, основные ее соединения начали прибывать к Ишуньским позициям, когда восстановить положение стало невозможно.

В этой труднейшей обстановке Ставка Верховного Главнокомандования решила объединить боевое управление действовавшими на полуострове сухопутными и морскими силами. «Не раз обсуждавшийся в мирное время вопрос о едином командовании обороной Крыма был поставлен теперь на повестку дня самим ходом событий», — справедливо отмечает в своих воспоминаниях тогдашний нарком ВМФ[14]. Во главе образованного 22 октября командования войсками Крыма был поставлен вице-адмирал Г. И. Левченко, которому Ставка подчинила в оперативном отношении и Черноморский флот. Его заместителем по сухопутным войскам и командармом 51-й стал генерал-лейтенант П. И. Батов. Одновременно состоялось назначение контр-адмирала Г. В. Жукова, бывшего командующего ООР, заместителем командующего Черноморским флотом по обороне главной базы.

Гордей Иванович Левченко, проявив свойственную ему решительность, сделал, мне кажется, все возможное, чтобы имеющимися силами остановить врага. 24 октября был предпринят контрудар под Воронцовкой, в котором участвовали дивизии Приморской армии. На ряде участков противника удалось отбросить назад, кое-где он ненадолго переходил к обороне. А затем вновь перехватывал инициативу. Не в нашу пользу были и соотношение сил, и характер местности, где развертывались бои, — голая степь без оборудованных заблаговременно позиций.

26 октября Г. И. Левченко вызвал к себе в Симферополь членов Военного совета флота. Вместе с Ф. С. Октябрьским, мною и бригадным комиссаром И. И. Азаровым, только что назначенным членом Военного совета (занимался флотскими тылами и обеспечением перевозок из кавказских портов), поехал также И. В. Рогов. Гордей Иванович информировал нас о тяжелом положении на фронте, после чего обсуждались возможные меры помощи сухопутным войскам со стороны флота. Левченко потребовал, в частности, перебросить в район боевых действий всю 7-ю бригаду морской пехоты.

После того как месяц назад к Перекопу отправились два батальона этой бригады, она была доукомплектована и выведена на созданные под Севастополем оборонительные рубежи — мы не могли не считаться с возможностью резкого осложнения обстановки. Оставить главную базу флота без прикрытия хотя бы одной относительно крупной стрелковой частью представлялось опасным. Но Левченко отвел все наши возражения, и Рогов его поддержал. На следующий день бригада полковника Жидилова получила приказ сниматься с позиций на Мекензиевых горах и в долине Бельбека и двинулась на север полуострова.

Когда мы находились у командующего войсками Крыма, ему доложили о дальнейшем продвижении противника. Поступило также донесение о том, что где-то у шоссе Симферополь — Севастополь выброшен воздушный десант. Мы заторопились к себе и в пути держались начеку. Как потом выяснилось, донесение было неточным: группа немецких парашютистов пыталась перехватить не шоссе, а одну из дорог в стороне от него, но их быстро ликвидировали.

Вечером И. В. Рогов отбыл морем на Кавказ. Он сознавал, конечно, какую взял на себя ответственность, поддержав вице-адмирала Левченко в отношении использования бригады Жидилова, в результате чего Севастополь остался совсем без прикрытия пехотой. В Новороссийске, где формировалась для пополнения севастопольского гарнизона 8-я бригада морпехоты под командованием начарта военно-морской базы полковника В. Л. Вильшанского, Рогов потребовал от командира базы капитана 1 ранга Г. Н. Холостякова всемерно форсировать подготовку ее к переброске в Крым и лично за этим проследил. Спустя сутки Холостяков доложил, что через несколько часов бригада сможет начать посадку на корабли.

В самом Севастополе шло спешное (правильнее сказать — экстренное, ибо в ряде случаев на него давались считанные часы) комплектование краснофлотских батальонов — из резервов учебного отряда флота, береговой обороны, частей ВВС и ПВО, из личного состава свертываемого (он свою службу отслужил) Тендровского боевого участка. Это дело в значительной мере взяли в свои руки непосредственно штаб и политуправление флота под руководством контр-адмирала И. Д. Елисеева и дивизионного комиссара П. Т. Бондаренко. А центром формирования всех новых частей служил флотский экипаж, возглавляемый майором Н. А. Хубежевым. Сколоченные там батальоны и отряды незамедлительно выводились на позиции на подступах к городу. Но наши людские ресурсы были весьма ограниченными. Следует сказать, что незадолго перед тем во исполнение директивы Ставки с Черноморского флота, в том числе из гарнизона Севастополя, было направлено 12 тысяч краснофлотцев и командиров в формировавшиеся морские стрелковые бригады, которые затем сражались на ответственнейших участках сухопутного фронта, в частности под Москвой.

В те же дни в Севастополе был образован по решению ЦК ВКП(б) Городской комитет обороны. Его председателем утвердили секретаря горкома партии Б. А. Борисова, членами — председателя горсовета В. П. Ефремова, начальника горотдела НКВД К. П. Нефедова и контр-адмирала Г. В. Жукова (последний был некоторое время начальником Севастопольского гарнизона, но вскоре им вновь стал П. А. Моргунов).

28 октября командующий флотом отбыл на эсминце в кавказские порты. Ф. С. Октябрьский хотел лично удостовериться в том, что они способны принять те корабли (речь шла прежде всего об основном боевом ядре эскадры, в том числе о линкоре), дальнейшее базирование которых в Севастополе вот-вот могло стать слишком рискованным или просто невозможным. Дело было важное и срочное. И все же я считал, не скрывая этого от Филиппа Сергеевича, что его решение отлучиться в тот момент из Севастополя, пусть на короткий срок, было не лучшим.

За командующего, «старшим на рейде» остался в главной базе начальник штаба флота Иван Дмитриевич Елисеев. Ночью штаб войск Крыма предупредил о дальнейшем ухудшении положения на фронте — наши войска, ведя тяжелые бои, отходили. 11-я немецкая армия, прорвавшаяся своими тремя корпусами в степную часть полуострова, угрожала ряду крымских городов, в том числе Симферополю, Евпатории, а значит, и Севастополю.

По указанию Военного совета начальник гарнизона контр-адмирал Г. В. Жуков и комендант города подполковник А. П. Старушкин издали приказ, объявлявший Севастополь на осадном положении с утра 29 октября. Передвижение граждан запрещалось с 22 часов до пяти утра (но разрешалось на четверть часа после сигнала воздушной тревоги), прекращалась продажа спиртных напитков, предусматривались другие меры поддержания строгого порядка. Но главной нашей заботой было то, как защитить Севастополь от врага, приближавшегося с суши, с тыла.

Положение на фронте изменялось быстро, и сведения об этом нередко доходили до нас уже устаревшими. Да, повидимому, не только нам в Севастополе были неясны многие детали обстановки. Сплошной линии фронта быть уже не могло — такими силами, чтобы обороняться по всей ширине полуострова, войска не располагали. Так что трудно было представить, с чем столкнемся завтра-послезавтра.

Мы еще не знали, что войска 51-й и Приморской армий, разобщенные противником, отходят в разных направлениях.

Что 51-я повернет на восток, к Керченскому полуострову, с расчетом закрепиться на Ак-Монайских позициях, а Военный совет Приморской армии, обойденной врагом с обоих ее флангов и не имевшей связи со штабом войск Крыма, самостоятельно примет на совещании с командирами и комиссарами дивизий в степном поселке Экибаш (ныне — Величино) смелое решение — идти с боями на юг, пробиваться к Севастополю, с тем чтобы оборонять вместе с моряками главную базу Черноморского флота.

Обо всем этом стало известно позже. Но 29 октября командование флота уже знало, что передовые отряды вторгшейся в Крым армии Манштейна (это были части 54-го армейского корпуса и моторизованная бригада Циглера), обойдя левый фланг приморцев и заходя им в тыл, движутся на Евпаторию и Саки. А оттуда прямой и короткий путь к Бахчисараю, к Каче, на подступы к Севастополю. Стремительность, с которой пытался действовать противник на этом направлении, заставляла предполагать, что Манштейн надеется овладеть Севастополем с ходу.

Застать нас врасплох враг не мог. Все силы, которыми располагал флот для защиты своей главной базы, находились на оборонительных рубежах. Но силы эти — я говорю о сухопутных войсках, о пехоте — были весьма невелики.

Наступило 30 октября. Во второй половине дня на флагманский командный пункт приехал с оборонительных рубежей генерал Петр Алексеевич Моргунов. Ему, коменданту береговой обороны, были непосредственно подчинены также все части и подразделения морской пехоты и другие наши сухопутные формирования (заместитель командующего флотом по обороне главной базы контр-адмирал Жуков управлял этими силами через Моргунова и его штаб).

Петр Алексеевич застал меня в домике недалеко от штольни ФКП, служившем местом для работы в спокойное дневное время. Моргунов рассказал, в каких частях сегодня побывал, отметив, что люди везде настроены по-боевому. Он посетовал, что не смог получить у штабных операторов свежих данных о положении на фронте. Мы порадовались скорому прибытию 8-й бригады морпехоты (первый эшелон был уже на подходе) и стали обсуждать, как будем выводить бригаду на назначенные ей позиции.

И вдруг услышали — вокруг было тихо — отдаленные орудийные выстрелы. Звук их доносился все более явственно.

Зазвонил телефон. Командир 1-го отдельного артдивизиона подполковник К. В. Радовский спрашивал, не у меня ли генерал Моргунов. Я передал Петру Алексеевичу трубку.

Радовский докладывал, что 54-я береговая батарея открыла огонь по колонне противника. Эта батарея, самая дальняя в системе береговой обороны главной базы, стояла в сорока километрах севернее Севастополя, близ приморского селения Николаевка.

Было 16 часов 35 минут. Так началась Севастопольская оборона.

Выход на севастопольские рубежи Приморской армии обусловил новую перегруппировку наших сухопутных сил. Предложения о расстановке войск с расчетом на стойкую и активную оборону, подготовленные генерал-майором И. Е. Петровым совместно с генерал-майором береговой службы П. А. Моргуновым, Военный совет флота утвердил 9 ноября. И в сложившуюся тогда структуру уже не потребовалось вносить существенных изменений.

Весь фронт обороны был разделен на четыре сектора (напомню: секторное деление территории под Севастополем вводилось еще до войны, когда мы думали об отражении воздушных десантов, но сперва секторов было не четыре, а три). Во главе каждого сектора стоял опытный сухопутный военачальник, командир одной из дивизий Приморской армии. Этих старших в секторах начальников решили именовать комендантами, как принято в береговой обороне и армейских укрепрайонах. Штаб и политотдел дивизии, командир которой назначался комендантом, становились одновременно штабом и политотделом сектора.

Первый сектор, включавший 6 километров фронта на правом фланге, на балаклавском направлении, возглавил генерал-майор П. Г. Новиков, командовавший под Одессой сначала полком, а затем кавалерийской дивизией. На первых же порах силы сектора составлял сводный полк, сколоченный из учебных подразделений береговой обороны, школы НКВД и других формирований. Но это направление пока еще оставалось самым спокойным.

10-километровый фронт второго сектора, вобравший в себя укрепления Чоргуньского опорного пункта, пересекал долину Черной речки и Ялтинское шоссе. Здесь комендантом стал полковник И. А. Ласкин, командир 172-й стрелковой дивизии. Бойцов дивизии, дошедших до Севастополя, было немного, однако дивизия возрождалась, пока — в составе двух полков. Во второй сектор предназначался также формировавшийся в экипаже 1-й Севастопольский полк морской пехоты.

Частям третьего сектора — это были полки чапаевцев, пополненные моряками, и бригада полковника Е. И. Жидилова — поручался 12-километровый отрезок фронта на очень ответственном и уже весьма горячем мекензиевском направлении. Оборону его возглавил комдив 25-й Чапаевской генерал-майор Т. К. Коломиец.

И наконец, на левом фланге, в четвертом секторе, имевшем наибольшую ширину фронта — 18 километров, оборонялись, прикрывая северное направление, 95-я стрелковая дивизия генерал-майора В. Ф. Воробьева (он же — комендант сектора) и бригада морской пехоты полковника В. Л. Вильшанского.

Военком того соединения, командир которого назначался комендантом сектора, становится его военкомом. В первом секторе это был полковой комиссар А. Д. Хацкевич, во втором — полковой комиссар П. Е. Солонцов (оба вскоре получили звание бригадных комиссаров), в третьем — бригадный комиссар А. С. Степанов, в четвертом — полковой комиссар Я. Г. Мельников. Соответственно и политотделы этих соединений наделялись правами старшего в секторе политоргана. В начальный период обороны политотделы секторов возглавили дивизионный комиссар И. С. Балашев, батальонный комиссар Г. А. Шафранский, старший батальонный комиссар Н. А. Бердовский и старший батальонный комиссар М. С. Гукасян.

Между флотскими и армейскими политорганами быстро установился тесный контакт, чему способствовала дружная, согласованная работа начальника политуправления флота П. Т. Бондаренко и начальника политотдела Приморской армии Л. П. Бочарова.

Между секторами была распределена имевшаяся полевая артиллерия. Каждому из них придавались также в качестве средств усиления определенные береговые батареи.

В состав сил Севастопольского оборонительного района помимо Приморской армии, частей морской пехоты, береговой обороны и авиагруппы теперь входили также и все оставленные в главной базе корабли. При этом весьма ответственная роль отводилась и небольшим, со скромным вооружением, кораблям охраны водного района (ОВР) — базовым тральщикам, охотникам за подводными лодками, сторожевым катерам. На них легла основная тяжесть повседневной борьбы с вражескими минами, им поручались проводка приходящих и уходящих кораблей и транспортов по военным фарватерам, несение морских дозоров и еще многое другое.

К слову сказать, до войны мы, пожалуй, не вполне представляли, насколько широким и многообразным будет боевое использование малых кораблей, как много их понадобится, например, в десантных операциях. Некоторое время перед войной проявлялась тенденция ограничить их строительство ради того, чтобы дать флотам больше крупных боевых единиц. Думается, это было ошибкой, ответственность за которую я отнюдь не снимаю и с себя — военные советы флотов имели возможность влиять на формирование планов кораблестроения, ставить относящиеся к ним вопросы в любых инстанциях.

После того как штаб флота во главе с контр-адмиралом И. Д. Елисеевым перешел на запасный ФКП под Туапсе, в Севастополе был образован небольшой штаб оборонительного района. Начальником его стал капитан 1 ранга А. Г. Васильев. Задачей этого штаба являлась прежде всего координация взаимодействия всех сил, участвующих в обороне Севастополя, неослабного внимания требовали морские перевозки. В Севастополе часто находился начальник оперативного отдела штаба флота капитан 2 ранга О. С. Жуковский, постоянно работали заместители начальников отделов капитаны 3 ранга Б. С. Лисютин, А. И. Ильичев. Специалистов-общевойсковиков в штабе СОР не было, и в отношении сухопутной обороны функции штаба района выполнял штаб Приморской армии, возглавляемый полковником Н. И. Крыловым.

Что касается политуправления флота, то основное его ядро (хотя определенную часть работников и потребовалось отправить на Кавказ, где сосредоточились значительные силы флота) оставалось в Севастополе. Здесь почти безотлучно находился дивизионный комиссар П. Т. Бондаренко (в случае его выезда оставался заместитель начальника политуправления бригадный комиссар В. И. Маслов), здесь постоянно работала сильная группа наиболее опытных инспекторов и инструкторов. В Севастополе продолжала выходить флотская газета «Красный черноморец».

Тыл флота, принявший на обеспечение всем необходимым также и Приморскую армию, представляла в главной базе оперативная группа, которой первое время руководил сам начальник тыла контр-адмирал Н. Ф. Заяц. В Севастополе существовало обширное тыловое хозяйство — предприятия и мастерские, склады, десятки вспомогательных судов, и многое из этого теперь подлежало переводу в кавказские базы. Оставлялось то, что нужно для обслуживания оборонительного района.

Чтобы была до конца ясна организационная сторона дела, следует еще сказать, что в отличие от Одессы отдельный Военный совет для СОР не создавался. Вопрос об этом, собственно, и не возникал, поскольку в Севастополе находился Военный совет флота, который и руководил обороной его главной базы.

Начинали приходить отрадные вести с других фронтов. Еще 10 ноября Красная Армия перешла в наступление под Тихвином, а 17-го — под Ростовом-на-Дону, и гитлеровцы, продержавшиеся в этом городе одну неделю, были отброшены от низовьев Дона за реку Миус. Вслед за тем, в начале декабря, стало развертываться контрнаступление советских войск под Москвой. Враг нес огромные потери, поспешно отступал, оказываясь не в состоянии закрепиться на захваченных рубежах. Восторженно встречались в Севастополе сводки Совинформбюро и экстренные сообщения «В последний час», извещавшие о наших победах. Хотелось верить, что наступает общий перелом в ходе войны, которого все так ждали.

Появились надежды на коренное изменение в нашу пользу в ближайшее время и обстановки в Крыму. Они были связаны с решением Ставки провести на востоке Крыма крупную десантную операцию. Цель ее заключалась в ликвидации немецко-фашистских войск на Керченском полуострове, а затем образованный там фронт должен был снять вражескую осаду с Севастополя и освободить весь Крым, содействуя наступлению войск Южного фронта на Украине.

Первоначальное предложение о высадке десанта в Керчи внесло в Ставку командование Закавказского фронта. В ночь на 5 декабря в Севастополе была получена телеграмма А. М. Василевского: Генеральный штаб срочно запрашивал мнение командования Черноморского флота. Надо ли говорить, как обрадовались мы с Филиппом Сергеевичем Октябрьским, — наставал, значит, и наш час наступать!

Вдвоем, не привлекая сперва больше никого, обсудили сообщенный нам предварительный план операции. И пришли к выводу, что необходимо существенно его дополнить. Основные наши предложения состояли в том, чтобы высаживать десант не только в Керчи, а широким фронтом: со стороны Азовского моря — на северный берег Керченского полуострова, с таманского побережья через пролив — в Керчь, со стороны Черного моря — в Феодосию. Руководство морской частью операции мы считали целесообразным возложить на находившегося на Кавказе адмирала И. С. Исакова, поскольку Ф. С. Октябрьский как командующий СОР был связан пребыванием в Севастополе.

В Москве рассмотрели наши предложения, и Ставка утвердила их, за исключением последнего пункта. Руководить морской частью операции было поручено вице-адмиралу Ф. С. Октябрьскому.

В соответствии с этим решением и по приказанию наркома ВМФ Филипп Сергеевич отбыл 9 декабря в Новороссийск на крейсере «Красный Кавказ» (которому предстояло участвовать в высадке десанта). Отправился туда также секретарь Крымского обкома ВКП(б) В. С. Булатов с группой партийных и советских работников — формировать в Краснодарском крае органы власти для восточных районов Крыма, с тем чтобы они могли без задержки, вслед за десантниками, переправиться через пролив.

Во временное исполнение обязанностей командующего СОР вступил контр-адмирал Г. В. Жуков. Остался в Севастополе и я — так мы сообща решили.

Подготовка Керченско-Феодосийской десантной операции началась, когда под Севастополем было относительно спокойно. Продолжались с обеих сторон и огневые налеты, и действия авиации, и вылазки разведывательных групп, но крупных боев не происходило.

Мы еще не знали, что Гитлер, оказавшись вынужденным отдать своим войскам на восточном фронте приказ о переходе к стратегической обороне, одновременно потребует от Манштейна взять Севастополь в декабре. Однако и без этого не приходилось сомневаться: понеся ряд серьезных поражений, фашистские захватчики отнюдь не отказались от намерения овладеть Севастополем. Уже через двое суток после отражения нами ноябрьского наступления разведка выявила перед рубежами СОР части новой здесь 24-й немецкой пехотной дивизии, переданной Манштейну из группы армий «Юг». Из-под Керчи перебрасывалась 170-я пехотная дивизия. В осаждавшей город группировке прибавлялось артиллерии, танков, авиации.

Спеша овладеть Севастополем, чтобы высвободить скованные тут войска, враг мог возобновить атаки, еще не закончив сосредоточения всех подкреплений. Это подтверждают немецкие документы, ставшие известными впоследствии. Новое наступление сперва намечалось уже на 27 ноября. В служебном дневнике Гальдера зафиксированы две последующие даты — 8 и 10 декабря (и записано также: «Продолжительность штурма — 4–5 дней»[19]). Но штурм был отложен еще раз.

Однако предотвратить его вообще, снять эту угрозу мог лишь успешный десант на востоке Крыма. Располагая теперь документами немецкого командования, еще более убеждаешься, что декабрьское наступление гитлеровцев на Севастополь могло не начаться, будь мы в состоянии высадить десант на несколько дней раньше того первоначального срока, на который тогда ориентировались.

А пока десант еще только готовился, надо было использовать каждый день и час для укрепления обороны.

Под руководством заместителя командующего СОР по инженерной обороне генерал-майора инженерных войск А. Ф. Хренова велись большие работы на всех трех рубежах — передовом, главном и тыловом. План их дооборудования, утвержденный Военным советом 30 ноября, дополнительно предусматривал создание двух отсечных позиций: в районе бывшего Георгиевского монастыря и к югу от Стрелецкой бухты. Наряду с полевыми укреплениями сооружались надежные блиндажи и землянки, а на Херсонесском аэродроме — капониры для самолетов.

Организаторские способности и настойчивость Аркадия Федоровича Хренова, его умение находить наиболее выгодные, нешаблонные инженерные решения, обходясь ограниченными техническими средствами, нельзя было не оценить еще под Одессой. Под Севастополем энергия и опыт этого талантливого фортификатора проявились еще сильнее. Очень много внимания совершенствованию полевых укреплений уделял командующий Приморской армией И. Е. Петров. Надежной опорой генералу Хренову был начальник инженерных войск армии полковник Г. П. Кедринский, глубокий знаток своего дела.

Форсированно шла установка новых береговых батарей, вооружаемых орудиями, снятыми с «Червоной Украины» и с поврежденных эсминцев. Вновь образованный 4-й отдельный артдивизион береговой обороны был вверен майору В. Ф. Модзелевскому, который в сентябре — октябре командовал флотскими батареями, поставленными у Перекопа и Чонгара. А вот зенитных батарей в Севастополе, к сожалению, вскоре убавилось: часть их пришлось выделить для прикрытия кавказских баз флота.

В двадцатых числах ноября наладилась планомерная доставка с Кавказа снарядов для полевой артиллерии всех калибров (хотя и не в таком количестве, чтобы образовать запас, достаточный при любых обстоятельствах). Для Приморской армии прибыло более 6 тысяч бойцов маршевого пополнения. Морская пехота пополнялась запасниками, направляемыми в Севастополь полуэкипажами наших кавказских баз.

Все это в какой-то мере восполнило ноябрьские потери, позволило продолжать доукомплектование частей. Теперь в первом секторе, как и в трех остальных, вместо отдельных полков держала оборону дивизия — 2-я стрелковая (в дальнейшем — 109-я) под командованием ее прежнего командира П. Г. Новикова. Был образован резерв командования СОР в составе 7-й бригады морской пехоты, малочисленной кавалерийской дивизии и местного стрелкового полка. Небольшим резервом — хотя бы батальоном — располагали и коменданты всех секторов.

Специальные группы штабистов Приморской армии и береговой обороны взыскательно проверяли в каждом секторе боеготовность войск, организацию взаимодействия, надежность стыков. Производились контрольные вызовы огня поддерживающей артиллерии. Оперативно принимались меры для устранения выявлявшихся недоработок и упущений. Оборона в целом становилась более слаженной, лучше управляемой и, следовало полагать, более устойчивой.

Однако противник, уже стянувший к рубежам СОР шесть пехотных дивизий и некоторые другие части с крупными средствами усиления, обеспечивал себе значительный перевес, особенно в танках и авиации. Поэтому Военный совет флота считал необходимым настойчиво ставить перед наркомом ВМФ и Верховным Главнокомандованием вопрос об усилении сухопутных войск оборонительного района.

Первым подкреплением Севастополю с Большой земли — помимо маршевых рот — стала выделенная из резервов Закавказского фронта 388-я стрелковая дивизия под командованием полковника А. Д. Овсеенко. Военкомом дивизии был полковой комиссар К. В. Штанов. Переброска ее из Поти на быстроходных транспортах и боевых кораблях, обошедшаяся без потерь, шла несколько дней. СОР получил 10 тысяч бойцов, 30 орудий, не считая легких зениток, полтораста минометов.

Наша новая дивизия была новой вообще — только недавно сформированной, еще не обстрелянной. Красноармейцы и сержанты — почти все из запаса. Проверить боеготовность дивизии до ввода ее в действие мы не смогли: перевозка полков закончилась в основном 15 декабря — за сутки с небольшим до того, как прервалась выпавшая войскам СОР трехнедельная передышка.

Успех Керченско-Феодосийской десантной операции — это был, кстати сказать, крупнейший наш морской десант за всю войну — снял угрозу вторжения немецко-фашистских войск на Кавказ через Керченский пролив и изменил всю обстановку в Крыму.

К вечеру 2 января советские войска, высадившиеся на крымскую землю, продвинулись на 100–110 километров, очистив от гитлеровцев весь Керченский полуостров. Обеспечив себе, таким образом, важнейший оперативный плацдарм и исчерпав, как мы понимали, возможности наступления с ходу, они остановились немного западнее Ак-Монайских позиций. Фронт на востоке Крыма стабилизировался по линии от Киета на азовском побережье до Коктебеля на черноморском — примерно в ста километрах от Симферополя. На этот новый в Крыму фронт Манштейн перебросил из-под Севастополя пехотные и некоторые другие части, перенацелил туда почти всю поддерживавшую его армию авиацию. Боевое напряжение на севастопольских рубежах пошло на спад.

Мы жили в те дни надеждами на скорое деблокирование главной базы флота. Войска СОР, остро нуждавшиеся в восполнении потерь, готовились тем не менее поддержать решительное наступление армий Кавказского фронта (переименованного вскоре в Крымский). Активно содействовать наступлению в Крыму должен был и Черноморский флот в целом, оперативно подчиненный фронту.

Керченско-Феодосийская операция не обошлась для флота без потерь. Из крупных боевых кораблей серьезно пострадал крейсер «Красный Кавказ», который под вражеским огнем высаживал десантников в порту Феодосии, а затем был использован для срочной переброски туда зенитного артдивизиона[31]. Повреждения, полученные крейсером (главным образом — при атаках фашистской авиации), были таковы, что корабль с трудом удалось довести до берегов Кавказа, где он надолго встал на ремонт. Там же, в Феодосии, мы потеряли при разгрузке несколько транспортов.

Между тем в порядок дня встали большие морские перевозки, связанные с наращиванием наших сил на Керченском полуострове и обеспечением их всем необходимым. Число судов, совершающих рейсы с Кавказа в Севастополь, пришлось резко ограничить. А корабли нужны были и для новых десантов.

К сожалению, в штабе фронта в то время, по-видимому, не вполне представляли возможности флота и Приморской армии, как и фактическую обстановку под Севастополем. От нас требовали, например, готовить одновременную высадку стольких десантов, на сколько не могло хватить высадочных плавсредств. Или — переходить в общее наступление с рубежей СОР в условиях, когда перед ними оставалась большая часть 11-й немецкой армии и сил недоставало даже на то, чтобы полностью восстановить севастопольский плацдарм, существовавший до декабрьского штурма.

Об этом говорит в своих мемуарах и Маршал Советского Союза Н. И. Крылов. И заключает: «Признаться, я был тогда рад, что мы (имеется в виду Приморская армия. — Н. К.) подчинены фронтовому начальству все-таки не непосредственно, а через командование Севастопольского оборонительного района. Ему и досталась нелегкая миссия объяснять штабу фронта истинное положение вещей и наши реальные возможности»[32].

Все, что было в наших силах, разумеется, делалось.

«Выполняя настойчивые требования перейти в наступление под Севастополем, — отмечал Филипп Сергеевич Октябрьский в докладе на военно-исторической конференции в мае 1961 года, — мы делали частые попытки, но, кроме отбития у врага отдельных, правда, важных для нас высот, ничего не добивались, а потери несли большие, так как враг, сняв часть сил с севастопольского фронта, огневую мощь не ослаблял. Ни о каком общем решительном наступлении под Севастополем на Качу-Бахчисарай, как требовал генерал Козлов (генерал-лейтенант Д. Т. Козлов командовал Кавказским, а затем Крымским фронтом. — Н. К.), конечно, не могло быть и речи».

Флоту недешево обошлись трудные январские десанты, общее назначение которых состояло в том, чтобы помочь фронту отвлечением и оковыванием сил противника и захватить новые плацдармы для расширения наступательных действий в Крыму. Верилось, что при достаточно быстром продвижении сухопутных войск от Ак-Моная к перешейкам (в районе Перекопа также планировался десант) удастся отрезать для армии Манштейна пути отхода на материк. «Не выпустить врага из Крыма!» — такой родился тогда лозунг.

5 января специально сформированный в Севастополе батальон морской пехоты под командованием капитана Г. К. Бузинова был высажен в порту Евпатории. В десант включили группу побывавших недавно в этом городе бойцов разведотряда во главе с капитаном В. В. Топчиевым.

Враг оказал десантникам сильное противодействие. Обстановку еще более осложнил разыгравшийся шторм. В самом начале боя погиб командир высадки, то есть непосредственный руководитель десантной операции капитан 2 ранга Н. В. Буслаев, в подчинении которого находились и участвовавшие в ней корабли — базовый тральщик «Взрыватель», буксир и семь сторожевых катеров. Несмотря на это, десантники, овладев портом и уничтожив несколько неприятельских батарей, успешно продвигались в глубь города. За несколько часов они заняли примерно половину Евпатории. К морским пехотинцам присоединялись поднявшиеся против оккупантов местные жители и скрывавшиеся у них советские бойцы из подразделений, попавших в окружение осенью. От фашистов очищался квартал за кварталом.

Тем временем стало известно, что готовившееся наступление наших войск с Керченского полуострова (к его началу был приурочен десант) откладывается. Как видно из немецких документов, гитлеровцы, ожидая наступления из района Феодосии, подтягивали туда резервы, которые теперь были брошены против десантников.

«Хотя обстановка на феодосийском участке была очень серьезной, — признает Манштейн в своих воспоминаниях, — командование армии вынуждено было все-таки решиться на то, чтобы повернуть первый же направлявшийся туда на автомашинах с южного фронта из-под Севастополя полк (105 пп) и послать его в Евпаторию с задачей возможно скорее уничтожить высадившиеся здесь войска… Находившиеся в распоряжении командования армии разведывательный батальон 22-й пехотной дивизии, несколько батарей и 70-й саперный батальон уже ранее были направлены в Евпаторию»[33].

Появление в городе 105-го немецкого пехотного полка с приданными ему танками и самоходными орудиями резко изменило соотношение сил в пользу противника, который и. до того имел численный перевес. Из-за шторма, оказавшегося, как назло, затяжным, мы не смогли доставить десантникам подкрепление (безуспешные попытки высадить его предпринимались в течение двух дней). У Евпатории погибли тральщик, поддерживавший высаженный батальон огнем, и два катера. Враг отрезал десант от порта и моря, связь с ним прекратилась.

Высадиться в районе Евпатории с подводной лодки и проникнуть в город для выяснения судьбы десантного батальона удалось лишь флотским разведчикам с рацией. Их донесения подтвердили, что морские пехотинцы более двух суток вели неравный бой, сражаясь до последнего человека. Судьбу героического батальона разделила и эта разведгруппа. Окруженные фашистами в одном из домов и потерявшие уже нескольких своих товарищей, разведчики передали открытым текстом, что будут отбиваться, пока есть патроны. Помочь им было невозможно. Потом вахтенный радист услышал голос возглавлявшего группу батальонного комиссара Ульяна Андреевича Латышева и записал его слова: «Мы подрываемся на своих гранатах. Прощайте!..»

После гитлеровцы объявили, что в Евпатории расстреляно 1308 «партизан». Вот каких масштабов расправу учинили оккупанты над жителями города — убили их почти втрое больше, чем пало в бою десантников.

В начале января в Севастополе вновь находился несколько дней заместитель наркома и начальник Главного политуправления ВМФ армейский комиссар 2 ранга И. В. Рогов. Он разделил с нами переживания, связанные с неудачным евпаторийским десантом.

Рогов побывал во многих частях СОР. Его интересовали состояние войск после отражения декабрьского штурма, настроение бойцов и командиров, их осведомленность о положении на фронтах, где Красная Армия нанесла врагу за последние недели ряд сокрушительных ударов. Сопровождая армейского комиссара, я был свидетелем его оживленных бесед с морскими пехотинцами, летчиками, артиллеристами.

Помню, на 35-й береговой батарее краснофлотцы рассказали Рогову о том, что их товарищи, ушедшие в самые трудные дни декабря в морскую пехоту, сейчас сидят в окопах, отбитых у немцев. При этом был упомянут старший сержант Борис Мельник — он отличился в недавних боях, лично уничтожил больше двух десятков гитлеровцев в штыковых контратаках, а к тому времени уже командовал ротой.

— Мельник? — переспросил Иван Васильевич. — Это который борец? Как же, знаю его.

Артиллеристов обрадовало, что заместителю наркома известен их любимец, популярный среди черноморцев спортсмен. На батарее гордились его победами на флотских спартакиадах, а теперь и боевыми подвигами.

Много внимания уделил начальник Главного политуправления ВМФ опыту политической работы в дни декабрьских боев, тому, как показали себя в это время политорганы, комиссары, партийные и комсомольские вожаки. Геройскому военкому 7-й бригады морской пехоты Н. Е. Ехлакову он присвоил внеочередное воинское звание. В трудные декабрьские дни Николай Евдокимович Ехлаков был в бригаде и комиссаром и командиром, успешно справился с временно возложенными на него обязанностями раненого комбрига Е. И. Жидилова. А Василий Степанович Коптелов — недавно еще политрук, а теперь батальонный комиссар — был назначен вместо погибшего в Евпатории У. А. Латышева. В прошлом корабельный политработник, Коптелов, будучи политруком краснофлотского отряда, влитого в Чапаевскую дивизию, отлично зарекомендовал себя в боях под Одессой, а потом у Ишуньских позиций, был неоднократно ранен, имел уже орден Красного Знамени. Послав его в разведотряд, мы не ошиблись.

Полгода спустя, на состоявшемся в июле 1942 года совещании по вопросам политического обеспечения боевых действий флотов, И. В. Рогов отмечал:

«В период второго штурма Севастополя стало совершенно очевидным, что политработники не только сумели воспитать у краснофлотцев непоколебимую стойкость и дисциплину, храбрость и мужество, жгучую ненависть к фашистам и безграничную преданность партии, любовь к командирам, готовность пожертвовать собой, но и обеспечить выполнение боевого приказа. Политработники являли собой образец стойкости, храбрости и бесстрашия в бою».

Осмыслив уроки высадки в Евпатории, Военный совет флота 10 января доложил командованию фронта, что малочисленные по составу морские десанты успеха иметь не будут, так как противник, учтя опыт Керчи и Феодосии, усилил оборону десантоопасных участков побережья и в состоянии уничтожить такие десанты до того, как они смогут соединиться с нашими войсками. Мы указывали также на нехватку кораблей (многие, поврежденные в боях, стояли в ремонте; из крейсеров оставались в строю два, из эсминцев — пять), на необходимость обеспечивать крупные перевозки в Крым, конвоирование транспортов. Ввиду всего этого Военный совет просил ограничить поддержку сухопутных войск с моря действиями корабельной артиллерии в ночное время, а дальнейшие десанты сейчас не планировать.

Наши соображения в какой-то мере были приняты во внимание, но полностью отказаться от тактических десантов в ближние тылы противника командование фронта не считало возможным. К некоторым уже велась подготовка, и об отмене их вопроса стоять не могло. На очереди был новый, уже второй, десант в районе Судака.

Первый удалось высадить там без особых осложнений еще в ночь на 6 января. Правда, из-за штормовой погоды пришлось, на ходу перестроив план, отказаться от использования сторожевых катеров. Однако командир эсминца «Способный», на борту которого находилось подразделение горнострелкового полка, капитан 3 ранга Е. А. Козлов нашел у мыса Чеканного достаточно защищенное от волн место, чтобы переправить десантников на берег на малом корабельном катере и шлюпках. Место оказалось выгодным и в том отношении, что гитлеровцы совершенно не ожидали там десанта. Передовой отряд 226-го горнострелкового полка майора Селихова — 218 человек — практически беспрепятственно проник во вражеские тылы. Это было редкой для тогдашней обстановки в Крыму удачей.

Высадка нового десанта в районе Судака была назначена на 16 января. На тот же день переносилось (намеченное ранее на 12-е) наступление наших войск с Керченского полуострова. Высадить предстояло остальные подразделения горнострелкового полка — 1750 человек с двумя батареями горных орудий. Полк должен был соединиться со своим передовым отрядом и — в интересах ожидавшегося наступления 44-й армии — захватить Судакскую долину с пересечениями дорог, связывающих Судак с Алуштой, Старым Крымом и Отузами.

В корабельный отряд высадки, которым командовал начальник штаба эскадры капитан 1 ранга В. А. Андреев (военкомом отряда был полковой комиссар П. В. Спиряков), входили крейсер «Красный Крым», два эсминца, канонерская лодка и сторожевые катера. В соответствии с директивой Ставки, требовавшей обеспечивать всякое наступление сосредоточением мощных артиллерийских средств, был сформирован также отряд корабельной поддержки, куда вошел кроме двух эсминцев и линкор «Парижская коммуна». Таким образом, в высадке и обеспечении десанта участвовали почти все действовавшие корабли эскадры. Управление отрядом поддержки взял на себя контр-адмирал Л. А. Владимирский.

Огонь кораблей был эффективен. В районе судакского пляжа, где высаживались основные силы десанта, после артподготовки осталось неподавленным лишь одно орудие немецкой противодесантной обороны. Эта пушка успела, правда, нанести некоторые повреждения приближавшейся канлодке, но затем была захвачена краснофлотцами первого подошедшего к берегу катера, которые перебили орудийный расчет в рукопашной схватке.

И на этом участке, и на двух соседних горные стрелки высадились без потерь. Претензий к морякам не было. Однако дальнейшее показало: если и существовала целесообразность высаживать здесь десант, то не тогда, а раньше. И при условии, что раньше началось бы и наступление войск фронта.

Гитлеровцы сумели упредить действия нашего сухопутного командования в Крыму. Усилив свою 11-ю армию и сосредоточив ударную группировку перед левым флангом наших войск, они сами перешли 16 января в наступление. В этих условиях высаженный под Судаком горнострелковый полк не смог выдвинуться на назначенные ему рубежи, вынужден был перейти к обороне на занятом плацдарме и вскоре оказался в тяжелом положении.

За этот плацдарм бойцы полка дрались геройски. А морская стихия разбушевалась так, что получали повреждения даже корабли, стоявшие в гаванях Новороссийска и Туапсе (там свирепствовал известный всем черноморцам зимний норд-ост, иначе — бора). Лишь через неделю, 23 января, эсминец «Бодрый» под командованием капитана 3 ранга В. М. Митина смог доставить десантникам боеприпасы и продовольствие, причем перевозка грузов шлюпками и транспортировка на корабль раненых потребовали огромных усилий.

Только 25 января стало возможным высадить в этом районе подкрепление. Командование фронта направляло туда еще один горнострелковый полк, который поступал в подчинение командиру полка, высаженного раньше. Флот выделил 150 бывалых моряков в качестве отряда первого броска. Вплоть до соединения с войсками фронта подразделения двух полков во главе с майором Селиховым должны были действовать в тылу противника, установив контакт с партизанами.

Высадкой, как и в прошлый раз, командовал капитан 1 ранга В. А. Андреев. Ее производили и обеспечивали три отряда кораблей, куда входили крейсер «Красный Крым», три эсминца, тральщик, сторожевые катера. Полоса затяжных зимних штормов еще не окончилась. Шлюпки обледеневали на морозе, некоторые у берега опрокидывало волной. Все это очень затянуло высадку, и с наступлением рассвета ее пришлось прервать. Из десанта, насчитывавшего вместе с отрядом моряков более 1700 человек, около 250 бойцов осталось на кораблях. Боеприпасы были выгружены полностью, с берега снято 200 раненых.

Десантная группа майора Селихова, конечно, отвлекла на себя часть сил перешедшего к активным действиям противника, но, насколько мы могли судить, существенного влияния на положение дел на фронте не оказала. Корабли, подошедшие к району высадки три дня спустя с боеприпасами и продовольствием, обнаружили, что все побережье здесь снова находится в руках гитлеровцев, отрезавших десант от моря. Не дали они ему и соединиться с частями 44-й армии.

Тем временем на фронте в Крыму успели произойти и более значительные, но тоже совсем неотрадные события. Потеснив наши войска (их попытка начать наступление осталась безуспешной), противник 17 января вновь захватил Феодосию, освобожденную накануне Нового года.

Мы в Севастополе никак не ожидали этого. Сперва не хотелось даже верить сведениям, доложенным операторами. Связь с командованием фронта в тот момент была нарушена. Прервалась и связь между нашим запасным кавказским ФКП и старшим морским начальником в Феодосии. Посланный туда для выяснения обстановки эсминец «Сообразительный» был встречен при подходе к порту минометным огнем. (Командир эсминца капитан-лейтенант С. С. Ворков все же сумел принять на борт группу не успевших отойти берегом моряков и искавших спасения в порту жителей города.)

Потеря Феодосии переживалась тяжело. Наши войска в Крыму перешли к обороне на Ак-Монайских позициях. Считалось, что это ненадолго. Ставилась задача вернуть Феодосию. Продолжалась подготовка к общему наступлению с целью освобождения всего Крыма. Но становилось все очевиднее, что время, когда условия для этого — в результате успеха Керченско-Феодосийской десантной операции — были особенно благоприятными, по-видимому, упущено.

Войска Крымского фронта предпринимали попытки начать наступление, однако без больших результатов — прорвать оборону укрепившегося противника не удавалось.

Снабжение находившихся на Керченском полуострове армий потребовало (хотя частично оно шло по льду Азовского моря и замерзшей северной части Керченского пролива) крупномасштабных морских перевозок. Месячный грузооборот, например, Новороссийского порта стал больше, чем был в мирное время. В рейсах из портов Кавказа в, Керчь и Камыш-Бурун с боеприпасами, продовольствием, фуражом, воинскими подкреплениями была занята большая часть черноморских транспортов, а боевые корабли конвоировали их. Другие корабли, в том числе и линкор, выходили по ночам на огневые позиции в Феодосийском заливе, выполняя заявки сухопутных войск, указывавших им цели.

Каждый раз, когда Крымский фронт собирался перейти в наступление, ставились наступательные задачи и войскам СОР, который оставался в подчинении фронта. Помимо улучшения позиций предусматривалась — для отвлечения сил противника — демонстрация частями второго эшелона наступления на Бахчисарай. Не раз планировались новые, согласованные с готовившимся наступлением сухопутных войск десанты, в частности, в районе Алушты. Однако до высадки их дело не доходило, поскольку фронт оставался на месте.

Главная же задача СОР по-прежнему состояла в том, чтобы прочно удерживать занимаемые рубежи. Осада Севастополя продолжалась. Были дни и даже недели, когда казалось, что с нею вот-вот будет покончено. Жизнь, однако, показывала, что говорить об этом рано.

После напряженнейшей боевой страды для севастопольцев настало время некоторого затишья. Так обычно характеризуют историки довольно длительный период обороны города между декабрем сорок первого и июнем сорок второго. Но затишье это было весьма относительным.

Бои на подступах к городу, носившие, правда, большей частью позиционный характер, не прекращались, Севастопольцы ни на день не оставляли врага в покое. Постоянно действовали авиация и артиллерия, совершали вылазки в неприятельские тылы разведчики, высаживались небольшие десантные группы. В свою очередь гитлеровцы изо дня и день подвергали наши позиции и город бомбардировкам с воздуха и артиллерийскому обстрелу (вся их дальнобойная артиллерия, стянутая к Севастополю в ноябре — декабре, оставалась тут), предпринимали время от времени атаки, пытаясь хоть где-нибудь нас потеснить.

Но это врагу не удавалось. Мы же постепенно вернули себе часть территории к северу и северо-востоку от города, оказавшейся в руках противника в декабре. Был занят ряд опорных пунктов и тактически важных высот. Для усиления северного направления в четвертый сектор обороны (его возглавил новый командир 95-й дивизии полковник А. Г. Капитохин) командарм И. Е. Петров предложил — и Военный совет это одобрил — перебросить из второго сектора 172-ю дивизию полковника И. А. Ласкина, отлично себя зарекомендовавшую. А ее позиции заняла прибывшая с Кавказа 386-я дивизия, возглавляемая полковником Н. Ф. Скутельником и старшим батальонным комиссаром П. П. Медведевым.

В 386-й, как и в двух других дивизиях, прибывших на пополнение СОР, — 388-й и 345-й (да и в маршевом пополнении), было много бойцов из республик и автономных областей Кавказа и Закавказья, представителей самых различных национальностей. Некоторые из них почти или даже совсем не знали русского языка. Воспитательная работа в этих соединениях, к тому же укомплектованных в основном запасниками, только недавно призванными (причем некоторые впервые в жизни оказались за пределами своего района), требовала особой продуманности, учета национальных особенностей, обычаев.

Политотделу Приморской армии пришлось по-новому расставить часть политсостава. Так, начальник политотдела 95-й стрелковой дивизии старший батальонный комиссар М. С. Гукасян, владевший несколькими языками, был переведен на такую же должность в 386-ю дивизию. Получили новые назначения и другие товарищи. В подразделениях организовали занятия по русскому языку. Было проведено немало мероприятий, способствующих воспитанию воинов в духе нерушимой дружбы народов нашей страны. Политуправление Закавказского фронта по нашей просьбе обеспечило регулярную доставку газет на грузинском, армянском и азербайджанском языках, а ежедневный бюллетень новостей на азербайджанском языке стал выпускаться и в Севастополе.

Сыновей Кавказа, прибывших защищать Севастополь, навещали делегации трудящихся из родных мест. Делегация из Азербайджана порадовала земляков привезенными им в подарок национальными музыкальными инструментами. А начальник политотдела 345-й дивизии батальонный комиссар А. М. Савельев проявил хорошую инициативу, завязав переписку как с семьями многих бойцов, так и с трудовыми коллективами, в которых те прежде работали. Патриотические письма из родных краев, наказы бойцам использовались в воспитательной работе, печатались в дивизионных и армейской газетах. Все это помогало воинам нерусской национальности быстрее освоиться в Севастополе, сплачивало многонациональный строй его защитников.

Раз продолжалась оборона, продолжалось и укрепление севастопольских рубежей. В этом нам оказала практическую помощь Москва: по решению Ставки, принятому в дни, когда отражался декабрьский штурм, в Севастополь была направлена оперативная группа инженерных заграждений во главе с начальником штаба инженерных войск Красной Армии генерал-майором И. П. Галицким, В группу входило 60 военных инженеров и курсантов выпускного курса Московского военно-инженерного училища. В том же составе они работали на подмосковных оборонительных рубежах, координируя действия инженерных батальонов. Группа привезла о собой 20 тысяч противотанковых и 25 тысяч противопехотных мин, 200 тонн взрывчатки. Для этого груза был сформирован специальный эшелон. О том, как он спешил к нам на юг, я прочел много лет спустя в воспоминаниях генерал-лейтенанта инженерных войск, а тогда полковника, начальника штаба оперативной группы Е. Ф. Леошени:

«Огненный эшелон» шел с редкой для того времени скоростью. Его путь пролегал местами всего в 30–40 километрах от линии фронта, и железнодорожники делали все от них зависящее, чтобы мы нигде не задерживались. Они понимали: попади такой состав под бомбежку — и все вокруг превратится в дымящиеся развалины. В Новороссийске нас уже ждал крейсер»[34].

Крейсер «Молотов» благополучно доставил этот груз в Севастополь, и московская группа немедленно приступила к работе вместе с инженерами СОР. Военный совет утвердил планы дополнительных взрывных заграждений, прибывших специалистов распределили по секторам обороны в качестве инструкторов. С саперами у нас, правда, дело обстояло неважно: в критические дни декабря саперные батальоны и роты вводились в бои как стрелковые и понесли потери. Пришлось готовить новых саперов по чисто практической учебной программе, рассчитанной на несколько дней.

Группа генерала Галицкого сделала много для повышения устойчивости нашей обороны. В дополнительных заграждениях широко использовались и мины, изготовленные в Севастополе на подземном спецкомбинате. Москвичи пробыли у нас до конца января, когда их перебросили на Керченский полуостров. Перед этим всех входивших в состав группы курсантов произвели на севастопольских рубежах в лейтенанты.

Несколько позже отозвали из Севастополя в Керчь и главного нашего фортификатора генерал-майора Аркадия Федоровича Хренова. Заместителем командующего районом по инженерной обороне стал военинженер 1 ранга В. Г. Парамонов, а начальником инженерных войск Приморской армии — подполковник К. И. Грабарчук. Его предшественник полковник Г. П. Кедринский был смертельно ранен осколками немецкой мины в один из дней продолжавшегося под Севастополем настороженного, тревожного затишья.

Обстановка все же позволяла уделить время и боевой учебе. В войсках СОР, пополнявшихся запасниками, изучали особенности боевых действий в горно-лесистой местности, специфику маскировки и окапывания на склонах высот, методы стрельбы через возвышенности и лощины.

Содержание боевой подготовки во многом определялось конкретной обстановкой, учитывалась тактика противника. Гитлеровцы любили, например, засылать к нам в тылы мелкие группы автоматчиков, которые прятались в кустах, у дорог и неожиданно поднимали пальбу с расчетом вызвать замешательство, панику. Когда изучили тактику фашистских лазутчиков, стало легче их обезвреживать.

В то же время мы сами начали посылать за линию фронта группы автоматчиков, но не из двух-трех человек, как делали немцы, а покрупнее и с более серьезными боевыми ведениями. Широко известны были боевые дела группы моряков-автоматчиков, организованной полковником П. Ф. Горпищенко и полковым комиссаром П. И. Силантьевым, командиром и военкомом заново сформированной 8-й бригады морской пехоты. В январе и феврале эта группа, неоднократно проникая в расположение противника, истребила сотни гитлеровцев, уничтожила минометную батарею. Попутно добывались ценные разведданные.

А отряд разведчиков флота продолжал совершать более дальние вылазки в неприятельские тылы, обычно высаживаясь с катеров или шлюпок. И мы часто встречались с батальонным комиссаром В. С. Коптеловым, который был уже не военкомом, а командиром отряда.

Помню, однажды Коптелов, всегда спокойный и сдержанный, явился ко мне очень возбужденный и, предупредив, что обращается как коммунист к старшему политическому руководителю, заявил о своем несогласии с решением непосредственного начальника.

Дело заключалось в следующем. Действуя в тылу противника, группа разведчиков была вынуждена оставить своего тяжело раненного товарища у местного жителя, показавшегося надежным. Подобные случаи бывали и раньше, и советские патриоты самоотверженно укрывали моряков. Но тут хозяин дома оказался предателем. Через старосту он выдал краснофлотца гитлеровцам, и, как вскоре стало известно, боец был расстрелян. Коптелов считал, что предательство нельзя оставить безнаказанным и что полезно напомнить: Крым остается нашей землей. Однако, по мнению начальника разведотдела, новая высадка с моря в этом районе была неоправданно рискованной.

Выслушав все доводы «за» и «против», я поддержал Коптелова. Ему был предоставлен катер и разрешено взять десять бойцов отряда, которых он лично возглавил. Смелая вылазка обошлась без потерь. Два предателя были доставлены в Севастополь, предстали перед судом и понесли заслуженную кару.

Пока я находился на Кавказе и Керченском полуострове, особых перемен на севастопольских рубежах не произошло.

Оперативная сводка за 1 апреля констатировала: «На сухопутном фронте ничего существенного». Далее говорилось о будничных событиях: на отдельных участках шла перестрелка, неприятельская артиллерия обстреливала район Инкермана и дорогу между городом и хутором Дергачи под Сапун-горою, наши снайперы уничтожили 30 солдат и офицеров противника… Сводки за предшествующие дни отмечали локальные огневые налеты на позиции частей СОР, бомбежки Херсонесского аэродрома и бухт. Почти каждый день в пределах города падало несколько десятков вражеских снарядов. Наши «ястребки» старались, и часто это удавалось, не подпускать к городу фашистские бомбардировщики. Артиллерия СОР изо дня в день вела контрбатарейную борьбу.

Словом, затишье продолжалось. Севастополь, привыкший к методическому артобстрелу и воздушным тревогам, встречал весну чистыми, прибранными улицами, на которых стало заметно больше людей. Вернулись из убежищ на поверхность земли некоторые учреждения (но не школы — с ними спешить было нельзя). На Приморском бульваре посыпали свежим песком дорожки и высадили рассаду цветов. Вновь появились, пристроившись в укромных уголках, чистильщики обуви и по-южному задорно зазывали клиентов: «Лучший в мире гуталин! Бойцам и командирам — бесплатно!»

Жители Севастополя, уверившиеся в прочности сухопутной обороны города, еще мало знали о том, насколько осложнилось положение на морских путях, связывающих его с Большой землей. Хотя последствия этого уже ощутили все: из-за затруднений с подвозом продовольствия пришлось сократить нормы выдачи хлеба и других продуктов по карточкам. Уменьшился и паек в войсках.

Конвои шли с Кавказа извилистыми маршрутами, держась ближе к турецкому берегу, чем к крымскому, и выходили к Севастополю с совсем необычных направлений. Но это не всегда обеспечивало им скрытность: удлинение пути увеличивало продолжительность перехода, и противник, активно ведя разведку над морем, где-нибудь да засекал конвой. И тогда на него нацеливались бомбардировщики и торпедоносцы.

Два танкера, следовавшие в Севастополь из Поти в охранении крейсера «Красный Крым» и эсминца, были обнаружены самолетом-разведчиком еще у кавказского побережья. Опытнейший и инициативный командир крейсера и всего конвоя капитан 2 ранга А. И. Зубков сбил врага со своего следа двукратным резким изменением курса. Однако полсуток спустя неприятельская воздушная разведка снова обнаружила конвой, после чего его последовательно атаковали несколько сменявших одна другую групп бомбардировщиков, а затем и торпедоносцы. И если в тот раз танкеры все-таки дошли невредимыми, то так бывало далеко не всегда.

Число транспортов, обеспечивающих перевозки и в Керчь и в Севастополь, сократилось к началу апреля до 16 единиц. Между тем светлое время суток быстро увеличивалось — весна брала свое, и это означало, что прорывать блокаду, создаваемую врагом на море, в дальнейшем будет все труднее.

Практически мы уже исчерпали зависевшие от нас меры усиления охраны коммуникаций. Конвоированием судов были заняты все лидеры, эсминцы, тральщики и сторожевые катера. Для прикрытия конвоев на подходе к Севастополю, в радиусе, недоступном истребителям, теперь стали использоваться скоростные бомбардировщики Пе-2. Неприятельские аэродромы, где базировались самолеты, действующие над морем, сделались основными наземными целями для ударов флотской авиации. Однако всего этого оказывалось недостаточно, чтобы обеспечить безопасность перевозок.

Тревожное положение на морских коммуникациях обсуждалось 2 апреля Военным советом при участии прибывшего с Кавказа контр-адмирала И. Д. Елисеева. Докладывая оценку обстановки наркому ВМФ и командующему Крымским фронтом, мы просили ускорить поступление на флот новых истребителей, а также бомбардировщиков Пе-2, усилить зенитную артиллерию военно-морских баз, пополнить наш флот сторожевыми катерами, которые могли быть перевезены на Черное море по железной дороге. Ставился также вопрос о прокладке железнодорожной ветки к Тамани — это позволило бы заменить морские рейсы из Новороссийска в Керчь короткой переправой через пролив.

Вскоре поступило указание наркома: перевозку людей и грузов в Севастополь производить на боевых кораблях и быстроходных транспортах, планируя каждый переход как самостоятельную операцию. Для перевозок в Керчь предлагалось использовать малые суда, в том числе сейнеры, для крупных грузов — боевые корабли.

Лидеры и эсминцы, которые и раньше доставляли в Севастополь маршевое пополнение, вывозили раненых, стали принимать на борт любые грузы, прежде всего — боеприпасы. Командование Крымского фронта согласилось временно освободить крейсера от огневой поддержки войск из Феодосийского залива, с тем чтобы и их переключить на обеспечение коммуникаций. Из мобилизованных гражданских судов продолжали ходить в Севастополь главным образом бывшие пассажирские теплоходы — они обладали наибольшей скоростью хода и хорошей маневренностью.

К концу мая группировка противника, сосредоточенная на подступах к Севастополю, состояла из восьми пехотных и двух горнострелковых дивизий, моторизованной бригады, отдельной танковой группы и ряда других частей общей численностью (точные цифры стали известны, конечно, гораздо позже) 204 тысячи человек. Это была все та же 11-я армия Манштейна, только пополненная, значительно усиленная. Если по личному составу враг превосходил войска Севастопольского оборонительного района, насчитывавшие 106 тысяч человек, примерно вдвое, то по ударным боевым средствам — многократно. У Манштейна было 450 танков, у нас — всего 38. 11-ю немецкую армию могли поддерживать 600 самолетов, а в некоторые дни — и больше, в то время как на маленьких аэродромах нашего плацдарма находились к началу июньского штурма 53 исправные боевые машины[37].

Особо важную роль в планах этого штурма гитлеровцы отводили артиллерии. Перед рубежами СОР было сосредоточено более 2000 орудий и минометов (мы имели 600). В составе неприятельской осадной артиллерии находились сверхтяжелые 420-миллиметровые орудия и две 600-миллиметровые мортиры «Карл», о существовании которых до их появления под Севастополем вообще не было известно. (Когда мы донесли о них в Москву, нам не сразу поверили, но несколько снарядов этих мортир не разорвалось, и мы смогли послать в наркомат фотографии: человек среднего роста, поставленный рядом со снарядом, не доставал поднятой рукой до его головки.)

Из немецких оперативных документов теперь известно: гитлеровское командование, полагаясь на свой еще больший, чем при декабрьском штурме, перевес в силах, отводило на захват Севастополя 4–5 дней, с тем чтобы двинуть 11-ю армию в наступление на Кавказ.

Войска СОР после некоторых перегруппировок, произведенных весной с учетом опыта прошлых боев и применительно к изменившейся на ряде участков линии фронта, располагались на оборонительном обводе следующим образом:

На правом фланге, в первом секторе, который по-прежнему возглавляли генерал-майор П. Г, Новиков и бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, кроме их 109-й стрелковой дивизии находилась как резерв сектора, а частично — армейский, нереформированная 388-я стрелковая (ею теперь командовал полковник Н. А. Шварев, а военкомом оставался полковой комиссар К. В. Штанов). Протяженность фронта сектора, прикрывавшего балаклавское направление и Кадыковку, составляла семь с половиной километров.

Силы второго сектора состояли из 386-й стрелковой дивизии полковника Н. Ф. Скутельника и старшего батальонного комиссара Р. И. Володченкова (они же — комендант и военком сектора), 7-й и 8-й бригад морской пехоты под командованием полковников Е. И. Жидилова и П. Ф. Горпищенко. Они оборонялись на 12-километровом фронте, пересекавшем долину Черной речки и Ялтинское шоссе.

За третий сектор, включавший район Мекензиевых гор, отвечали командир Чапаевской дивизии генерал-майор Т. К. Коломиец и ее новый военком полковой комиссар Н. И. Расников. Тут же мы держали 79-ю морскую бригаду полковника А. С. Потапова и два полка морской пехоты.

На рубежах левофлангового четвертого сектора стояли 95-я стрелковая дивизия полковника А. Г. Капитохина и 172-я стрелковая полковника И. А. Ласкина. Первый являлся комендантом сектора, а военкомом был теперь старший батальонный комиссар А. П. Гордеев.

Ширина фронта в этих двух секторах, вместе взятых, составляла к весне неполных 15 километров, но, как видно из приведенного перечня, здесь было сосредоточено больше войск, чем на правом крыле обороны: имелись основания ожидать главного удара с севера. Соответственно расставлялась и артиллерия.

Я назвал довольно много соединений, однако всем им было далеко до нормальной штатной численности. Не представляла в этом смысле исключения и 345-я стрелковая дивизия подполковника Н. О. Гузя, которая вместе с еще двумя полками, двумя танковыми батальонами, дивизионом гвардейских минометов и бронепоездом «Железняков» составляла наш резерв.

Как только закончились бои на Керченском полуострове, противник вновь усилил обстрел плацдарма СОР и бомбежки с воздуха. Но это еще не было непосредственной артиллерийской и авиационной подготовкой нового штурма, Манштейн еще подтягивал предназначенные для него добавочные силы. И вражеские удары нацеливались пока не столько на позиции войск, сколько на город, портовые причалы, аэродромы, дороги. Очевидно, гитлеровцы стремились заранее дезорганизовать наши тылы, систему снабжения боевых частей, прием грузов и подкреплений с кораблей.

Наша малочисленная истребительная авиация и зенитчики делали все, чтобы защитить город и военные объекты, и сбили за последнюю декаду мая три десятка фашистских бомбардировщиков. Береговая и полевая артиллерия активно вела контрбатарейную борьбу, производила огневые налеты на разведанные сосредоточения неприятельских войск. Боевые корабли и быстроходные транспорты, прорывая уплотнявшуюся блокаду на море, продолжали приходить с боеприпасами, продовольствием, маршевым пополнением.

Только лидер «Ташкент» совершил между 17 и 25 мая три рейса, высадив на севастопольские причалы две с половиной тысячи бойцов и выгрузив сотни тонн грузов. Этими же рейсами он вывез до тысячи раненых.

Крейсер «Ворошилов» и два эсминца доставили из Батуми резервную 9-ю бригаду морской пехоты, возглавляемую полковником Н. В. Благовещенским и полковым комиссаром В. М. Покачаловым, — 2500 бойцов и 33 орудия. Ввиду особой ответственности задания эту группу кораблей возглавлял командир отряда легких сил эскадры контр-адмирал Н. Е. Басистый. Чтобы предельно сократить опасную для кораблей стоянку в Севастополе (ее удалось свести к полутора часам), были заготовлены деревянные лотки, по которым ящики со снарядами спускались на причал и в подведенные к другому борту баржи. Бригада высадилась без потерь, остались невредимыми и корабли. Но, вероятно, лишь находчивость командиров и отличная выучка экипажей позволили успешно отразить все атаки, которым они подверглись на переходе (в последний раз фашистские торпедоносцы атаковали их уже на севастопольских фарватерах, перед боковыми заграждениями базы). На обратном пути корабли отбивались от бомбардировщиков и торпедоносцев всеми своими огневыми средствами, включая башенные орудия главного калибра, и сбили два самолета.

Темное время суток быстро сокращалось, приближались самые короткие в году ночи, и Военный совет решил, что впредь корабли, которые можно быстро разгрузить, должны входить в бухты Севастополя между полуночью и часом ночи, а уходить не позже трех часов.

В это время для доставки с Большой земли снарядов, мин, патронов, а также пищевых концентратов и медикаментов уже использовались и подводные лодки. Самые крупные из них способны были принять на борт до 80 тонн компактных грузов, средние и малые лодки — значительно меньше. Но нельзя было пренебрегать и этим, каждая дошедшая до Севастополя тонна боеприпасов становилась драгоценностью. В тесных лодочных отсеках заполнялось грузом все свободное пространство и даже — трубы торпедных аппаратов (в транспортные рейсы подводники ходили без торпед).

В Новороссийске, откуда отправлялась большая часть подлодок, работала оперативная группа по подводным перевозкам во главе с начальником отдела подводного плавания флота капитаном 1 ранга А. В. Крестовским, которая вместе с командованием Новороссийской базы управляла этими необычными рейсами. Лодки уходили с Кавказа поодиночке, без всякого охранения. Пока позволяла обстановка на море, они шли в надводном положении, выигрывая время (надводная скорость хода намного превышает подводную), а при появлении вражеских самолетов погружались. На время стоянки в Севастополе подлодку было легче замаскировать, чем надводный корабль. Потом, когда активность противника в воздухе еще более возросла, лодки, не успевшие разгрузиться ночью, ложились на день на грунт, на дно бухт.

28 мая командующий Северо-Кавказским фронтом, сообщив нам, какие соединения перебрасываются противником к Севастополю с Керченского полуострова (эти данные совпадали с докладами флотской разведки), приказал: «Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на кавказский берег не будет»[38].

Так во все вносилась предельная, окончательная ясность. 31 мая Военный совет решил, что пора опубликовать обращение к войскам и гражданам города, ко всем защитникам Севастополя, прямо сказав, перед какими тяжелыми испытаниями мы стоим.

Обращение предупреждало, с чем могут встретиться севастопольцы в ближайшие дни. Возможно, гитлеровцы, рассчитывая запугать нас, попытаются выбросить морской и воздушный десанты в тылы первой линии обороны, и потому везде нужны спокойствие, выдержка, величайшая бдительность. А бойцы первой линии должны знать, что с парашютистами и автоматчиками, если те окажутся у них в тылу, разделаются наши части и огневые точки, находящиеся в глубине обороны, с прорвавшимися танками справятся артиллеристы. Мы напоминали, что после декабря, когда врагу был дан сокрушительный отпор, наша оборона стала еще крепче, и призывали не давать спуску паникерам, трусам, если таковые где-нибудь обнаружатся. «Пусть каждый из нас, — говорилось в обращении Военного совета, — будет героем обороны Севастополя! Пусть наши потомки вспомнят о нас с такой же любовью и признательностью, как мы вспоминаем легендарных участников первой Севастопольской обороны»[39].

2 июня артиллерия противника с 7 часов утра обрушила массированный артогонь почти на весь наш передний край, особенно в третьем и четвертом секторах — на левом крыле фронта обороны. («…Решено было начать артиллерийскую подготовку за 5 дней до начала наступления пехоты…»[40], — напишет потом в своих мемуарах Манштейн, и тот день был первым из этих пяти.) Одновременно фашистская авиация бомбила войсковые тылы и город. Грохот стоял совершенно необычный, не сравнимый ни с чем прежним. В городе возникали пожары, для тушения которых не хватало воды. Нарушалась, но быстро восстанавливалась телефонная связь.

Вечером канонада стихла. На заседании Военного совета подводились итоги дня. Наши истребители и зенитчики сбили 15 самолетов. Огорчало, что пострадал город — в нем уничтожено или сгорело около ста зданий. А полевые укрепления были разрушены совсем незначительно, потери в людях на переднем крае исчислялись единицами: личный состав находился в укрытиях, и они не подвели. Сторицей окупались усилия, потраченные на то, чтобы за несколько дней перенести на новые места командные пункты соединений и частей — враг направлял сильнейший огонь туда, где они находились раньше. Уберечь полевую артиллерию помог одновременный перевод большинства батарей на запасные, еще не известные противнику позиции.

В последующие дни артобстрел и бомбежки возобновлялись с нарастающей силой. Разрушения в городе были велики, не прекращавшиеся пожары охватили целые кварталы.

Стала серьезной проблемой расчистка проезжей части улиц — хотя бы тех, по которым следовал транспорт, доставляющий боеприпасы войскам и грузы с причалов на склады. На помощь аварийным командам МПВО, разгребавшим по ночам завалы, городской комитет обороны направлял все свои людские резервы. Из земли надо было извлекать и обезвреживать довольно много неразорвавшихся бомб.

Бомбежки вывели из строя хлебозавод. Часть печей удалось вернуть в рабочее состояние, однако через сутки они были разбиты окончательно. Ограниченное количество хлеба давала пекарня, оборудованная в Инкерманских штольнях. В убежищах пекли лепешки, получая паек мукой.

СевГРЭС пока действовала, но спецкомбинат № 1 перевели на питание от автономной подземной станции: в производстве вооружения нельзя было допускать ни малейших перебоев. Комбинат, как обычно, работал круглые сутки, и поступавшие к утру рапортички о количестве изготовленных гранат и мин (делалось и многое другое, но это было сейчас главным) подтверждали, что там, в штольне Ново-Троицкой балки, люди напрягают все силы, чтобы дать больше боевой продукции. Ремонтные бригады старались быстрее возвращать на передний край поступавшую оттуда поврежденную технику.

В сложившихся условиях, когда весь севастопольский плацдарм находился под небывало интенсивным огнем, стали еще более рискованными вход в бухты и пребывание там крупных, да и среднего тоннажа судов. Вдобавок сделалось уже обычным, что при спокойном море — а оно почти все время было таким в эту погожую июньскую пору — на подходах к Севастополю всю ночь сидели на воде, подкарауливая корабли, неразличимые в темноте фашистские торпедоносцы. Однако об отмене или отсрочке очередных рейсов речи быть не могло — войска СОР, как никогда, нуждались в регулярном снабжении, особенно боеприпасами.

Совсем немного не дойдя до порта, погиб атакованный с воздуха небольшой танкер «Громов», который вез бензин для нашей авиагруппы. А вслед за ним шла с маршевым пополнением и различными грузами «Абхазия». Но транспорт дошел благополучно и, простояв в бухте под прикрытием дымовых завес до следующей ночи (разгрузить его за два-три часа было невозможно), ушел невредимым, приняв на борт более полутора тысяч раненых.

Спустя сутки, успешно отразив комбинированные атаки бомбардировщиков и торпедоносцев, прорвались к нам крейсер «Красный Крым» и два эсминца. Для «Красного Крыма» (в том же месяце он — вслед за «Красным Кавказом» — стал гвардейским кораблем) это был десятый прорыв в Севастополь с начала 1942 года. Корабли высадили почти две тысячи бойцов и доставили помимо снарядов, продовольствия, медикаментов еще и полевые орудия, несколько десятков противотанковых ружей, 225 автоматов. Все это было как нельзя более вовремя.

На этих трех кораблях мы смогли отправить на Большую землю еще две тысячи раненых. Абсолютное большинство их составляли бойцы и командиры, раненные не в последние дни, а в разное время раньше — перед тяжелыми боями медико-санитарная служба старалась разгрузить севастопольские госпитали. А продолжавшаяся артиллерийская и авиационная подготовка нового штурма пока обходилась для наших войск без крупных потерь. В городе их стало больше, чем непосредственно на оборонительных рубежах, но и тут число убитых и раненых оказывалось во много раз меньше числа разрушенных зданий — людей спасали подземные убежища.

За пять дней, со 2 по 6 июня, на территории СОР разорвалось около 125 тысяч снарядов и до 45 тысяч авиабомб. Севастополь, который после семи месяцев осады в основном сохранял свой довоенный облик, за эти дни был варварски разрушен практически весь, кроме застроенных небольшими домиками окраин. Центральная часть города стала совершенно неузнаваемой. Из дыма догорающих пожаров выступали пустые коробки, бесформенные развалины…

Но оборонительные сооружения переднего края выстояли. Противнику не удалось нарушить нашу систему боевого управления — не был выведен из строя ни один КП от полкового и выше. Буквально единицами исчислялись поврежденные орудия. Гигантский снаряд сверхтяжелой мортиры «Карл» пробил броню одной из башен 30-й береговой батареи, однако башня продолжала вести огонь одним орудием.

В некоторые из этих дней фашистская авиация производила до тысячи нацеленных на Севастополь самолето-налетов. Наши истребители и зенитчики сбили десятки бомбардировщиков. Удары по неприятельским аэродромам в Крыму наносили флотские ВВС, базировавшиеся на Кавказе. Штурмовки ближайших аэродромов предпринимала — конечно, весьма ограниченными силами — и севастопольская авиагруппа. Но отразить нападение такой воздушной армады, какую представлял собой приданный армии Манштейна 8-й авиакорпус Рихтгофена, мы не могли, А гитлеровцам мало было разбомбить город, они хотели еще и сломить дух тех, кто уцелеет среди развалин. Для чего другого могли вставляться в плоскости самолетов сирены, поднимавшие дикий вой, когда бомбардировщик начинал пикировать? Какие-то «воющие» устройства имели и некоторые бомбы.

Иногда вперемежку с бомбами сбрасывались железные бочки — и пустые и со смолой, металлолом и самые неожиданные предметы, вплоть до плугов и старых самоваров. Возможно, где-то не успевали подвозить бомбы и их заменяли чем попало, лишь бы не прерывать налеты и произвести побольше грохота, запугать, вызвать смятение, панику.

Но ничего похожего на панику в разрушенном Севастополе не было. Население проявило огромную, поистине воинскую, организованность. Всюду, где оставалась для этого малейшая возможность, продолжалась работа на оборону. Боевые дружины были готовы вступить в бой с возможным воздушным десантом. Подземные предприятия и убежища обеспечивались продовольствием и водой. Находили своих подписчиков доставляемые кораблями московские газеты. Не перестала выходить и городская газета «Маяк коммуны», только перешла на малый формат, потому что типография ее была разрушена, и газету печатали на машине заводской многотиражки.

Оперсводка «На подступах к Севастополю», которая занимала теперь чуть не половину маленькой газетной полосы, изо дня в день заканчивалась словами: «Наши части прочно удерживают занимаемые позиции». Так было уже в течение ряда месяцев, но теперь это значило для севастопольцев особенно много.

Что же касается настроения в частях, то его, мне кажется, лучше, чем что-либо еще, выразил резко возросший приток заявлений о приеме в партию. Так, в партийные организации 8-й бригады морской пехоты 6–7 июня поступило тридцать заявлений, 8 июня — сорок пять, а 10 июня — двести двадцать четыре! Многие бойцы и командиры, понимая сложность предстоящих боев, писали: «Если меня убьют, прошу считать коммунистом…» Партийные бюро и парткомиссии соединений старались по возможности ускорять разбор заявлений и оформление партийных документов. Как никогда, был дорог каждый новый коммунист в строю защитников Севастополя!

Командованию СОР стало достоверно известно (это был немалый успех нашего разведотдела, возглавляемого полковником Д. Б. Намгаладзе), что противник собирается перейти в наступление утром 7 июня. Войска оборонительного района встречали этот день готовыми к отражению штурма.

В ночь на 7-е на ФКП, на командных пунктах Приморской армии и береговой обороны никто не сомкнул глаз. Непрерывно поддерживалась связь с секторами и соединениями, уточнялась обстановка, анализировались последние данные о поведении противника, отдавались приказания. Все делалось внешне спокойно, выглядело будничным, но каждый сознавал: настает самое грозное.

Враг начал наступать в 5 часов утра. Этому предшествовала приблизительно часовая артподготовка. Однако первыми в тот день открыли огонь мы: в соответствии с принятым планом действий артиллерия СОР в 3.00 начала контрподготовку, нанося удар по изготовившимся к наступлению частям противника, по позициям его батарей.

Мы не рассчитывали сорвать штурм и могли отпустить на артиллерийскую контрподготовку не очень много снарядов. Цель нашего 20-минутного огневого налета состояла в том, чтобы в какой-то мере ослабить первый натиск врага, нанести ему потери еще на исходных позициях. И мы имели основания считать, что эта цель достигнута.

Но и после этого сила начатых противником атак не шла в сравнение ни с чем прежним. Особенно на правом фланге нашего четвертого сектора и примыкавшем к нему левом фланге третьего — перед фронтом 172-й стрелковой дивизии полковника И. А. Ласкина и 79-й морской бригады полковника А. С. Потапова, где сосредоточились части четырех немецких пехотных дивизий и до ста танков. Вскоре определилось, что ось главного вражеского удара, нацеленного вновь, как и в декабре, на станцию Мекензиевы Горы, приходилась на стык третьего и четвертого секторов.

Кажется, гитлеровцы уверились, что за пять предшествующих дней их артиллерия и авиация подавили нашу оборону. Фашистские пехотинцы, двинувшиеся в атаку вслед за танками, шли густыми цепями в полный рост, кое-где без мундиров, раздетые до пояса. Шли, явно рассчитывая с ходу ворваться на наши позиции… Однако враг был встречен сосредоточенным огнем артиллерии, минометов, пулеметов. И первые атаки везде отбивались.

С ФКП я не мог видеть этого, о происходящем узнавал из телефонных докладов. И потому хочу предоставить тут слово капитану 1 ранга в отставке Ивану Андреевичу Слесареву, который был тогда военкомом 79-й морской бригады и передал мне свои воспоминания. Вот его рассказ о первых часах отражения июньского штурма на направлении главного удара:

«Я находился в роте бронебойщиков… Отсюда можно было наблюдать подходы к первой линии обороны бригады. Хорошо было видно, как первая цепь наступающего противника была полностью уничтожена огнем наших стрелковых батальонов, артиллерии и минометов. Немцы пустили в ход танки, за которыми опять шла пехота. Наши бойцы не дрогнули. И радостно стало на душе, когда бронебойщики и истребители из третьего батальона смело вступили в бой с танками. Вот огнем из противотанковых ружей подбит один, затем второй… Работа по преодолению танкобоязни дала свои плоды. Истребители танков — флотские комендоры Таращенко, Крылов, Исаков, подпустив вражеские танки на близкое расстояние, подбили и подожгли гранатами и бутылками с горючей смесью еще четыре. Остальные повернули назад. Смелость и мужество истребителей танков вселяли уверенность в наши ряды».

Тут будет справедливо добавить, что самим бронебойщикам конечно же придавало уверенности, ободряло присутствие в их роте смелого военкома бригады. Он пошел туда, где надо было во что бы то ни стало остановить танки.

По нашим приблизительным подсчетам, атакующий враг оставил в тот день на поле боя около трех тысяч трупов своих солдат, потерял до 40 танков. Однако с потерями он не считался. И к исходу дня, в результате многократного повторения атак с вводом в них резервов, гитлеровцы на направлении главного удара вклинились в расположение бригады Потапова и дивизии Ласкина на 1200 метров. Нигде больше они продвинуться не смогли.

Положение наших войск очень осложнялось превосходством врага в воздухе. За день было сбито и подбито до двух десятков фашистских самолетов, но число самолето-налетов дошло до двух тысяч, а число бомб, сброшенных на наши позиции и город за 15–16 светлых часов, — до девяти тысяч. Телеграмма командующему Северо-Кавказским фронтом, которую Ф. С. Октябрьский и я подписали в середине дня, в разгар боев, донося о положении на рубежах СОР, заканчивалась единственной нашей просьбой: облегчить положение в воздухе, нанести удары по аэродромам противника.

В первый день отражения вражеских атак выбыл из строя, хотя и остался в живых, военком 7-й бригады морской пехоты Николай Евдокимович Ехлаков. Морские пехотинцы держались стойко и дважды за несколько часов отбрасывали противника на исходные позиции. Бригадный комиссар, как обычно, был там, где бойцам всего тяжелее.

Он оставался на решающем участке, помогая управлять боем, и после того, как ему раздробило осколком снаряда ногу. Его эвакуировали с переднего края только ночью. После операции Ехлаков лежал некоторое время у нас на ФКП, ожидая, пока к причалу в Южной бухте подойдет подводная лодка, которая должна была принять его на борт. Страдая от неутихающей боли, Николай Евдокимович жил новостями с передовой, все ждал донесений из 7-й бригады.

А я-то думал, что проводим его из Севастополя совсем иначе. Ведь несколькими днями раньше И. В. Рогов, высоко ценивший храбрых комиссаров, телеграфировал мне, что намерен рекомендовать Ехлакова на должность члена Военного совета одной из формировавшихся ударных армий, и поручил выяснить, как отнесся бы тот к такому назначению, Ехлаков, подумав, дал согласие, и мы ждали приказа…

В дальнейшем кораблестроительная программа претерпела изменения. В 1939 г. Комитет обороны при СНК СССР вынес решение о резком сокращении числа строящихся линкоров и тяжелых крейсеров, а с начала июля 1941 г. их строительство было прекращено. Основные усилия были перенесены на строительство легких сил флота. За 1939–1940 гг. мощность судостроения увеличилась в 3 раза. В течение 1938–1940 гг. промышленность передала Военно-Морскому Флоту 265 новых боевых кораблей различных классов (см.: История КПСС. М., 1970, т. 5, кн. 1, с. 126; История второй мировой войны 1939–1945. М» 1974, т. 3, с. 386). — Прим. ред.

 ЦВМА, ф. 1087, оп. 17405.

 Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1974, т. 1, с. 266.

 Гальдер Ф. Военный дневник: Пер. с нем. М., 1971, т. 3, кн. 1, с. 44.

 Цит. по: Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. М… 1974, с. 328.

 Корзунов И. На боевом курсе. М., 1945, с. 13–14.

 На этот счет в воспоминаниях Маршала Советского Союза Н. И. Крылова (тогда еще полковника, начальника штаба Дунайского укрепрайона, а затем Приморской армии) сказано, что бойцы, переправленные моряками через Дунай, «словно напомнили агрессору от имени всей Красной Армии: рано или поздно мы придем туда, откуда на нас напали, и кончать войну будем там!» (Цит. по: Крылов Н. И. Не померкнет никогда. М., 1969, с. 18). — Прим. ред.

 ЦВМА, ф. 172, д. 746, л. 74–75.

 ЦВМА, ф. 10, д. 242, л. 77.

 Ерошенко В. Н. Лидер «Ташкент». М., 1966, с. 90.

 Батов П. И. В походах и боях. М., 1966, с. 66.

 Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Документы и материалы отдела Великой Отечественной войны. Инв. № 9480, л. 377.

 Правда, 1941, 19 окт.

Кузнецов Н. Г. Курсом к Победе. М., 1975, с. 130.

 Манштейн Э. Утерянные победы. М., 1957, с. 209.

 ЦАМО, ф. 407, оп. 9852, д. 1, л. 228–229.

 Манштейн Э. Утерянные победы, с. 210.

 Объединенное заседание ученых советов музеев Севастополя 26 октября 1966 г.: Стенограмма. Т. 1, с. 33–34.

 Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 2, с. 76, 105.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 829, л. 80.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 837, л. 12.

 В это число включены и те раненые, которые не подлежали эвакуации на Большую землю, а направлялись в севастопольские госпитали и могли относительно быстро вернуться в строй. — Прим. авт.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 800, л. 50.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 801, л. 20.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 801, л. 67.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 839, л. 71.

 Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 840, л. 42.

 Манштейн Э. Утерянные победы, с. 217.

 Отд. ЦВМА, ф. 702, д. 802, л. 113.

 Красный черноморец, 1942, 8 янв.

За смелые действия при высадке и поддержке десанта крейсер «Красный Кавказ» был одним из первых кораблей советского Военно-Морского Флота, удостоенных в апреле 1942 года гвардейского звания. — Прим. авт.

Крылов Н. И. Огненный бастион. М., 1973, с. 235.

Манштейн Э. Утерянные победы, с. 225.

У черноморских твердынь: Отдельная Приморская армия в обороне Одессы и Севастополя. М., 1967, с. 233.

Правда, 1942, 15 июня.

См.: История второй мировой войны 1939–1945. М., 1975, т. 5, с. 124.

См.: История второй мировой войны 1939–1945, т. 5, с. 133–134.

Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 1209, л. 57.

Красный черноморец, 1942, 1 июня.

Манштейн Э. Утерянные победы, с. 241.

Отд. ЦВМА, ф, 72, д. 1210, л. 60.

Отд. ЦВМА. ф. 10, д. 20, л. 279.

Манштейн Э. Утерянные победы, с. 247.

Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 1235, л. 21.

Отд. ЦВМА, ф. 72, д, 1235, л. 29.

Воспоминания М. Е. Евсевьева хранятся в фондах Государственного музея героической обороны и освобождения Севастополя… — Прим. ред.

Ерошенко В. Н. Лидер «Ташкент», с. 183.

Ерошенко В. Н. Лидер «Ташкент», с. 81–82.

Отд. ЦВМА, ф. 72, д. 1235, л. 49.

Поздно вечером 30 июня командующим Северо-Кавказским фронтом маршалом С. М. Буденным была дана директива, в которой, в частности, говорилось: «1. По приказанию Ставки Октябрьскому, Кулакову срочно отбыть в Новороссийск для организации вывоза из Севастополя раненых, войск, ценностей». Цит. по: Моргунов П. А. Героический Севастополь. М., 1979, с. 451. — Прим. ред.

Правда, 1942, 4 июля.