Я внимательно смотрел на свою тень. Дверь на веранду была распахнута, там ярко горела лампа. А я сидел на ступеньках веранды и тень свою на гравии дорожки видел прекрасно.

Сидел и слушал этого странного парня, он представился, кажется, как Никита. Может, неправильно его понял. Я был в изрядном подпитии.

Прошло что-то около минуты, прежде чем стало понятно, что он закончил свой пространный монолог и ждет теперь моей реакции.

— То есть, ты типа вампир, да? — спросил я его.

Парень вдруг зашелся громким смехом. Согнулся, хлопнул меня по колену, чуть свое пиво не расплескал.

Я посмотрел, как он хохочет, чуть не хрюкает, и мне самому вдруг стало смешно. Хотя настроение у меня весь вечер было просто паршивое.

Мы с ним сидели на крыльце и ржали на два голоса, как идиоты, а из окон дачного дома ревела музыка, и там тоже кто-то смеялся, с блеющими интонациями и похрюкиванием, и совсем по другому поводу. Мы даже здесь, внизу, чувствовали, как оттуда тянет сладковатым дымком. Расслабляются ребята, значит.

Наконец мы успокоились, и Никита сказал, отпив из бутылки:

— Ну, типа того.

На этот раз смеяться мне не захотелось.

— Да брось, — сказал я ему. — Чего ты мне лепишь?

Окно на втором этаже захлопнули, и музыка доносилась теперь приглушенно, еле слышно. Только стекла в окнах подрагивали от вибрации колонок.

Был очень теплый вечер начала лета. На краю сада, в зарослях, трещали цикады. Луна внимательно глядела на нас с темного неба, как глаз невидимого зверя.

Никита пялился на меня. Лунные блики высвечивали его скуластое лицо, волевой подбородок. Странный он был парень. Уж не знаю, как он затесался в нашу компанию. Впрочем, я тут половину присутствующих первый раз в жизни видел.

Я сделал длинный глоток из бутылки. Поморщился. Когда собирались сюда, пива купили самого дешевого, зато уж сразу пять ящиков. Вполне возможно, что скоро придется снова ехать в магазинчик при бензоколонке.

Но это уж пусть без меня. У меня и машины-то нет.

— Ну, ты чего замолчал-то? — спросил меня Никита. — Не веришь?

— Я всю эту лабуду и фантастику не люблю, не читаю, — сказал я ему. — Кинга вашего, Гарри Поттера, Дозоры и прочее. Мне больше Генри Миллер нравится. И Буковски.

— Ух, — сказал Никита. — Начитанный.

— Да, — сказал я, делая еще один длинный глоток. — Поэтому не грузи меня. Давай лучше водки дернем?

Он, кажется, поморщился. На его лицо падала тень, и мне сложно было разобрать, какая там у него мимика.

Дверь на веранду хлопнула, закрылась, оставив нас в ночной темноте. Мимо нас, стуча подошвами по доскам, без особой деликатности протиснулся какой-то тип в белой футболке и джинсах до колена.

Вихляющей пьяной походкой тип подошел к забору прямо напротив крыльца, пристроился там, вжикнул молнией.

— Эй, парняга? — сказал ему в спину Никита.

Тип поглядел на нас через плечо.

— Чо? — спросил он.

— Туалет вон там, — Никита показал рукой на деревянную будку шагах в пятнадцати.

— Пох…  — парняга махнул на него рукой и отвернулся.

Тут это и произошло.

То есть, сейчас даже удивительно, с чего все тогда началось. С какой глупости.

Никита сделал такое движение рукой, что я мельком подумал, будто он бросает в этого типа в белой футболке крышку от пивной бутылки. Именно так я и подумал, и еще успел подивиться этому жесту.

И вот он сделал это странное бросающее движение в сторону незнакомого парня.

А тот тип в белой футболке вдруг взял, и с размаху впечатался головой в забор. Прямо лбом. От души, с треском. Слабо охнул и упал в лопухи.

— Вот так, — сказал Никита, широко улыбаясь. Зубы его блеснули в темноте. — Видал?

Я смотрел на белое пятно футболки в лопухах и не мог поверить своим глазам. Даже зажмурился, потер пальцами веки.

Никита встал с крыльца и сказал мне:

— Пошли.

И я, не задумываясь, подчинился.

С этого все и началось.

Никита шел так уверено, будто это была его собственная дача. Шел так, как если бы в темноте видел, словно кошка. Провел меня через грядки, лязгнул калиткой, повел рукой в приглашающем жесте.

— Давай прогуляемся. Подышим…

У меня словно язык отнялся. Шел за ним, как кролик за удавом.

Когда мы вышли за пределы дачного участка и побрели по дороге между заборов, хрустя щебенкой, ко мне, наконец, вернулся дар речи.

— А… этот? — спросил я, с трудом подбирая слова и указывая в сторону калитки, через которую мы вышли. — В смысле… как с ним быть?

— А никак, — сказал Никита. — Полежит немного и оклемается. Это он с перепою упал. Пусть проспится.

Я прекрасно видел, что упал тот тип не с перепою, поэтому спросил Никиту:

— Зачем ты так с ним? Он же ничего такого не сделал, просто…

— А у меня характер скверный, — перебил он.

Он допил бутылку и выкинул ее в придорожную канаву.

— Я даже к психоаналитику хожу, представляешь? — добавил Никита. — Толку никакого, конечно. Как найдет на меня — все, хоть всех святых выноси.

Я промолчал.

— И потом, надо же было мне тебя убедить… Теперь-то убедил?

Мне стало не по себе. Мне и так было уже нехорошо, потому что я весь вечер форсированно боролся за хорошее настроение, и для этого пришлось довольно много выпить. С настроением ничего не получилось, зато вот с психом этим скорешились. Я даже не помнил, с чего начался наш разговор.

— С чего начался наш разговор? — спросил я, морща лоб и пытаясь соображать трезво.

— Ты предлагал мне выпить, — охотно сообщил Никита. — За крушение твоей любви и твоих юношеских идеалов. Кажется, так.

— Понятно, — сказал я. — А вампиры причем?

Никита указал на лавку при дороге. Это была даже не лавка, а бревно, завалинка. На такой завалинке, по моим представлениям, должны сидеть деревенские бабушки и лузгать семечки.

Никита уселся, вытащил из кармана пачку сигарет. Закурив, сказал:

— О вампирах у нас зашло, потому что я предложил тебе вариант.

— Какой вариант? — спросил я, потирая лицо ладонями. Меня мутило.

— Вариант решения твоей проблемы.

— Чушь какая-то, — сказал я. К горлу подступил комок.

Сдержаться не получилось. Я вскочил и отбежал к зарослям крапивы.

Никита терпеливо ждал, мерцая в темноте огоньком сигареты.

Я вернулся, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Перебрал, кажется, — сказал я виновато, садясь рядом с ним.

Мы сидели и молчали.

— Давай так, — сказал Никита. — Я тебе силу и власть, а ты мне душу. Идет?

Я снова засмеялся. Очень нервный получился смех, срывающийся.

— Странный ты парень, Никитос! — сказал я ему развязно.

Он ничего не говорил, пялился на меня, как на глянцевый разворот из «Плэйбоя».

Черт, да он же маньяк, осенило меня.

Молодец, Диня, сказал я себе. Сначала накирялся в одно рыло, потом с маньяком скорешился, а теперь сидишь с ним на скамейке посреди какого-то садового товарищества в семидесяти километрах от Москвы, и он, значит, к тебе клеится. Называется, попал…

— Да никакой я не маньяк, — сказал Никита с обиженной интонацией. — Придумаешь тоже. Меньше телевизор смотри, Яблоков.

Фамилию мою, конечно, не особо трудно запомнить, но я совершено не помнил, чтобы называл ее своему новому приятелю. И еще… про маньяка я что, вслух говорил?

Сбежать от него, подумал я. Сейчас… Главное собраться. Рвану к дому, обратно к ребятам. А там свет горит, народ толпится. Все пьяные, веселятся. Там спасусь.

— Ох, — Никита печально покачал головой, затушил окурок каблуком.

На ногах у него были высокие шнурованные ботинки, вроде армейских.

— Ох, Яблоков, — сказал Никита. — Вот сколько фильмов снято на эту тему, сколько книжек понаписано. А все равно, каждый раз главный герой начинает в этом месте ломаться. Начинаются всякие сомнения, розовые сопли…

— Что? — спросил я вяло.

— Да не ждет там тебя никто.

— Где?

— В доме. Где еще? Ну, кто там, Денис? Приятели твои институтские — да они все в хлам уже убрались. Прибежишь ты сейчас к ним, начнешь орать «помогите, ко мне маниак пристал». Над тобой поржут все хором. И забудут. Тебя и так за дурака все держат, так ты этот имидж, понимаешь, только закрепишь. Понял?

— Неправда, — сказал я.

— Что именно?

— Что… все за дурака, — я замялся. — Неправда… Они нормальные ребята… ну…

Словарный запас у меня иссяк.

— Ну-ну, — передразнил Никита. — Баранки гну.

Он встал со скамьи. Навис надо мной черной тенью.

— Эй, Денис? — сказал он. — Давай, решайся!

— Да о чем ты городишь?! — вскинулся я. — Ты чего докопался до меня?

Я хотел было вскочить, отпихнуть его в кусты и воспользоваться своим вариантом отступления, но что-то случилось со мной. Будто какой-то невидимый пресс вдавил меня в завалинку. Ни рукой, ни ногой я больше не мог пошевелить.

— Вот так, — сказал Никита назидательно. — Не все так просто, как ты думал.

— Ты кто такой? — спросил я его еле слышно.

— Я же тебе пытался объяснить. А ты ржать начал…

— Гребаный вампир?! Ну конечно… Крышенку давно подлатывал?!

— Да спокойнее, — насмешливо сказал он. — Спокойнее, Денис. Вампиров не бывает, не сикайся в штаники.

Я чувствовал, как давит на меня невидимая сила, давит так, что сложно становится дышать.

— Отпусти меня! — прошипел я.

Никита вздохнул, пожал плечами. Сел на завалинку рядом со мной.

Невидимый пресс отпустил. Я снова мог шевелить конечностями. Ноги и руки снова мне подчинялись. Я согнул колено, разогнул.

Вот теперь и убегу, подумал я. Это мне просто по пьяни всякое мерещится.

Но бежать я никуда не стал.

— Ты уж извини, что все так сумбурно, — сказал Никита виновато. — Просто я сам в этом бизнесе недавно. Так что, будешь слушать? Или идешь обратно? Держать не буду, честное пионерское!

— Буду слушать, — сказал я не своим голосом.

Я пялился прямо перед собой. В глубокой луже посреди дороги отражались крошечные блики от далекого фонаря.

— Я знал, что ты парень разумный, — сказал Никита, вытаскивая новую сигарету. — Короче, слушай…

Он раскурил сигарету, выдохнул дым.

— История примерно такая, — начал Никита. — Их было двое, он и она… Нет, какое-то банальное начало. Лучше так… Жил-был на свете мальчик. Жил-был, значит. Учился в школе. Потом школу кончил, пошел в универ. А там встретил девочку. Девочка была красивая и умная, но несколько… эээ… холодная. У девочки было много негативного опыта. В ее-то годы, хе-хе. Мальчик был слегка стеснительный, робкий. Он жил мечтами, витал в облаках. Читал дофига книжек, потому что. И вот так ему сильно хотелось быть всегда душой компании, зажигать среди народа, и, в особенности, производить впечатление на девочек… Так хотелось, что ни в сказке сказать, ни пером описать! И, в особенности, хотелось произвести впечатление на ту девочку, которую я уже упоминал. Мечтал мальчик об успехах и славе, но никто его не ценил, потому что вел он себя как бука. И в сердце его, хм, как водится, вспыхнул огонь страсти. Но девочка, казалось, не замечала его робких и неуклюжих попыток. Или же просто не воспринимала его всерьез. Она считала, что он хороший мальчик. Но не больше. Она, наверное, даже немножко жалела его. А он, этот мальчик, был готов на все ради ее внимания…

— Завязывай с этим дерьмом! — не выдержал я. — Какого рожна ты мне городишь?!

Он усмехнулся.

— Знаешь, Денис, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Я понимаю, как ты переживаешь из-за того, что не можешь воплотить в жизнь свои мечты. Но выход есть всегда. Все очень просто!

— О чем ты, мать твою? — наш разговор казался мне частью тяжелого пьяного забытья.

— Я предоставлю тебе выбор, которого не было у меня…  — он прекратил улыбаться, пронзил меня насквозь нехорошим стеклянным взглядом.

И заржал.

— Да хорош, Яблоков, ты что, фильм этот не видел?! Га-га-га!

Этот подонок развлекался. Но все то, что он нес до этого… Он что, следил за мной? Или у такого кретина, как я, все на физиономии написано?!

— Если серьезно, — продолжил Никита, и улыбка его снова погасла. — Ты мне просто понравился, правда. Нет, не делай такое лицо, ориентация у меня нормальная. Чисто по-человечески понравился. Я тоже когда-то был типа тебя. Это у меня быстро прошло.

— Слушай, кончай дурить! — пробормотал я. — Я не знаю, какой наркотой ты ширяешься, но мне не нравится наш разговор.

— Ты можешь стать одним из нас, — перебил он. — и перед тобой откроются неведомые раньше перспективы. Станешь одним из нас, и сможешь исполнить все свои самые заветные мечты…

В моей голове от алкогольных паров не осталось и следа.

— Что это еще за «мы»? Гребаная аль-каида?…

— Проще показать, — сказал он. — Забавно все-таки. Прямо как в кино. Всегда мечтал отыграть Лестата, гы-гы!

Да я просто сплю, догадался я. Вот в чем дело, я наклюкался и уснул. Ничего страшного, наверняка скоро я проснусь и поеду обратно в Москву. Если хватит места в машине — круто, а нет — потащусь вместе с остальными непроспавшимися рожами к московской электричке, а завтра пойду на зачет, и все будет как всегда.

Странный парень продолжал буравить меня терпеливым взглядом.

Все стихло. Лишь ветви деревьев еле слышно перешептывались с ветром. Кажется, ночь затаила дыхание.

— Ты ведь из наших, — добавил он. — Я точно знал это, прежде чем начал разговор. Иначе, я бы и не начинал его. Ты ведь помнишь, какого цвета ярость?

— Рыжая, — ответил я, не задумываясь. Произнес одними губами. — Рыжая, как ржавчина…

Я закрыл глаза, потому что мне стало по-настоящему страшно.

Не знаю, каким образом, но он залез ко мне в голову. В самый далекий чуланчик, забитый досками, покрытыми толстым слоем пыли.

Ярость была рыжего цвета. Рыжая, как ржавчина.

Их было трое здоровых лбов, и один ударил меня в живот, а второй загоготал. Глаза у меня застилали слезы, и мне было страшно смотреть на них, но я не закрывал глаза, а смотрел за спину самому здоровому, в синем адидасовском костюме, кличка у него была Штырь. За его спиной была кафельная плитка школьного сортира, выведенные несмывающимся маркером аршинные буквы СЕКТОР ГАЗА и труба. Ржавая облезлая труба. На нее я смотрел, а потом ржавчина стала превращаться в ярость…

— НЕТ! — заорал я в голос, вздрагивая.

— Ага! — сказал Никита, дико сверкнув глазами. — ВСПОМНИЛ, НАКОНЕЦ?!

— Откуда ты знаешь?! Откуда ты, говнюк, знаешь об этом?

— Ты не один такой, — сказал он. — Нас полно. Весь мир, Яблоков. Это могут делать все, просто не всякий проявляется. Девяносто восемь процентов живет, не зная об этих штуках до самой смерти, а два процента трутся среди нас. Ты видишь их в метро, в винном отделе супермаркета, в кафешечке, ты проходишь мимо и не знаешь о них ничего. Понимаешь, парень, о чем я? Смотри мне в глаза! Спокойно! В глаза!

Мы встретились взглядами.

Я дважды моргнул, не выдержав этой игры в гляделки.

И еще я почувствовал, будто что-то изменилось…

Вдруг мне стало очень легко. Словно тело мое разом потеряло свой вес, стало мягким, ватным, податливым, а затем я полностью утратил свой контроль над ним.

Я пошел вслед за поднявшимся со ступенек Никитой. Пошел по улочке поселка, куда-то за его пределы, в сторону леса.

А вокруг кружилось ЭТО. То, что пришло тогда из ржавчины.

Хотя я с самого начала знал, что эта несчастная труба здесь не причем, как и эти несчастные дураки, которых увозили из школы на «скорой». Я сбежал из сортира сразу после того, как это случилось. И никому ни о чем не стал говорить. Они тоже никому не рассказали. Глупо было бы рассказывать, как троих десятиклассников уделал восьмиклашка паршивый. И КАК уделал. Дело было не в них, не в трубе и не в ржавчине. Дело было в ярости, во мне и в том, что я видел сейчас вокруг.

Роящиеся черные точки, как клубы мошкары, как рассыпанный черный перец. Мириады черных точек вокруг.

То, что родилось из моей ярости, обиды и злобы.

Мне стало лучше. Я старался не вспоминать об этом много лет. До сегодняшней ночи. Теперь же, когда не просто вспомнил, а опять увидел, благодаря этому странному парню, мне вдруг стало очень, очень хорошо.

Я чувствовал себя невероятно веселым, беспечным, ни одна мысль не задерживалась в моей голове дольше, чем на секунду.

А еще я слышал музыку — божественную чарующую музыку, полную восторга, любви и нежности. В гуле черной невесомой мошкары, дребезжании тысяч комаров, звоне густых облаков гнуса.

Музыка звучала, музыка вела меня и Никиту через ночной поселок.

«Узнаешь?»

Его голос звучал прямо в моей голове.

«Да», ответил я мысленно.

Он обернулся, кивнул.

Отчаянно забрехала собака. Надрывно, истошно.

Морок пропал. Исчезли вьющиеся вокруг нас мутные клубы черных точек.

Мы стояли на краю поселка, в зыбком лунном свете, и собака лаяла за забором. Лаяла на нас. Она почувствовала нас.

Никита повернулся к забору, за которым надрывалась собака. Пристально посмотрел на доски, покрытые облупившейся краской, посмотрел сквозь них.

Лай прервался, перешел в тихий скулеж.

Никита перевел взгляд на меня. Глаза его горели желтым огнем, а вместо зрачков роились крошечные черные столбики. Черные вихри.

Я почувствовал короткий болезненный укол. Как в поликлинике, когда делают прививку. Но укол приходился не в какую-то отдельную взятую часть моего тела. А куда-то внутрь, в самое нутро. В то, что невозможно выложить на стол прозектора, невозможно потрогать руками.

Прививка. В следующее мгновение я даже смог понять, что именно мне привили.

Боль пронзила тело. Я ощущал — всем телом, каждой его мышцей, каждой его клеткой, каждым волоском, каждой частицей. Я ощущал… смерть. Мне привили смерть.

И холодное, леденящее дыхание роящихся черных вихрей.

Боль кончилась разом.

И звуки, сотни тысяч звуков в один миг ударили по ушам. Шелест листьев, шорохи и негромкое пение птиц в глубине леса, и где-то далеко — шум проносящихся по трассе машин и стук колес электрички, и даже — смех моих однокурсников и музыка, играющая в доме, который покинули мы с Никитой.

Как четко, как необычайно четко я стал слышать. И каким ярким, каким удивительно интересным стал мир вокруг — ночной лес, полный тысяч крошечных деталей, которых я не замечал никогда раньше. Как зорко я стал видеть.

— Что… это? — спросил я, едва ворочая языком. Во рту у меня пересохло, в глотке застрял комок.

— Добро пожаловать в «минусы», братан, — сказал Никита, улыбаясь.

Свет по всей квартире был выключен. Горел лишь экран ноутбука. Я лежал на кушетке в кромешной тьме и пялился в экран, подперев щеки кулаками.

За окном барабанил дождь. Монотонно стучал по подоконнику, шумел в листве. Где-то далеко улюлюкала автомобильная сигнализация. На часах в углу экрана было три тридцать ночи.

Спать бы и спать в такую погоду. Но мне почему-то этого совсем не хотелось. В последнее время я очень полюбил не спать по ночам.

Прошло несколько недель с нашей встречи с Никитой. Но для меня все так переменилось, что казалось, с той ночи прошли годы.

Перемены волновали, будоражили меня.

Главное впечатление — я стал видеть то, что не видел раньше. Нет, я, конечно, читал о чем-то подобном, видел в кино. Но не знал, что так может быть на самом деле.

Эмоции людей — я смог видеть их очень четко — стоило только чуть-чуть подключить воображение, посмотреть под другим углом. И механизм запускался сам собой. Можно было видеть — черные клубящиеся облака. Роящийся гнус.

Черные эмоции. Страх, обида, горечь, ярость. Потянись к ним мысленно, и облака оживут, придут в движение, заволакивая человека. Это то, что делало нас сильнее. Тех, кого Никита назвал «минусами».

«Минусы», сказал Никита, это потому что берем, не давая взамен. Но теперь так немодно говорить. Теперь говорят «кукловоды». Я понял, почему, без его объяснений. Кукловоды, конечно…

Еще появилась пустота внутри. Сперва я не придавал этому значения. Но ощущение становилось все более четким. Что-то пропало, но ничего не прибавилось. Осталась пустота, которую все время нужно было заполнять. Ненароком, исподтишка, никогда помногу, всегда по мелочи. Взять немножко у другого, чтобы у тебя прибавилось. Брать, если по чуть-чуть, можно было снова и снова, но пустота никогда не уходила.

В остальном, мне, что называется, поперло по полной программе.

Не знаю, было ли это связано с черными вихрями. Скорее всего, да.

Через несколько дней после разговора с Никитой, я устроился в офис одной неплохой компании, у меня завелись деньжата, я купил себе пару отличных костюмов, наконец-то отделился от родителей, поселившись в съемной однокомнатной квартире. На машину еще не накопил, но в автошколу записался. Квартирка моя, правда, была не особенно шикарно обустроена. Из мебели наличествовала просторная кровать, скрипящая пружинами, едва живой шкаф, тумбочка в коридоре, холодильник на кухне и стол с ноутбуком. Еще была гитара, но расстроенная. Но это было неважно, потому что я и играть умел только «Все идет по плану» и «Алюминиевые огурцы». У меня даже стола кухонного не было. Карикатура на холостяцкую квартиру.

В общем, роскоши никакой сразу не появилось, но стало прибавляться понемножку. Я понял — дальше будет больше.

А черные вихри теперь преследовали меня повсюду. Я видел их в метро и на улице, я замечал их среди знакомых, однокурсников и коллег по работе. Сначала это пугало меня, потом ничего, привык.

Было и еще много интересного — цветные пятна, вихрящиеся спирали, яркие вспышки. Но приятнее всего были черные вихри. Это было, как говорилось в фильме про Брата, все мое, родное.

Большинство людей при моем новом, особенном взгляде сливалось в серую массу. Это было по-настоящему страшно. Бесконечные вереницы бесцветных силуэтов. Серые манекены. Обыкновенные.

С ними мы и работаем, говорил Никита, это куклы для манипулирования. Люди, каждый из которых нес в себе неповторимую вселенную, стоило только посмотреть под другим углом, превращались в серую толпу. Это была не метафора, а буквальная визуализация. Они были бесцветные.

Это дойные коровы, говорил Никита. Стадо. У них мы берем. Немного, ровно столько, сколько нужно. Он говорил убежденно, на мое возмущение отвечал легкой снисходительной улыбкой.

Нескольких недель мне хватило, чтобы начать видеть людей такими. Может, я видел их такими и раньше? Не помню.

Я свернул окно программы, в которой верстал рекламный буклет для работы, лениво пошарил по экрану курсором, отыскав папку с музыкой, и запустил случайный выбор. Выпал «Пикник», «Ночь шуршит над головой как вампира черный плащ».

— Зачет! — сказал я вслух. — В тему.

Я повел пальцами по сенсору. На мониторе открылась фотография девушки, сидящей над раскрытой книгой, подперев щеку кулачком. В длинных русых волосах запутались солнечные лучи, упавшие сквозь широкие окна институтской аудитории. На лице улыбка, в зеленых глазищах пляшут чертенята. Улыбалась она редко, но совершенно очаровательно, как-то озорно, по-мальчишески. На ней был открытое клетчатое платьице поверх яркой оранжевой футболки. Вот тоже ее черта, одеваться в яркие, броские цвета. Снимал я на телефон, но все равно получилось хорошо.

Просто Оксана очень фотогеничная.

— Повезло же мне тебя встретить, а?

На Оксану, с которой мы учились на одном курсе, я решил посмотреть своим новым, особенным взглядом, чуть не в первую очередь. Лучше бы не смотрел.

Она тоже была из наших. Из «минусов». Не знаю, почувствовала ли она меня, но я увидел ее четко. В роящейся черной мошкаре.

Вот так и начинаешь верить в судьбу, в «две половинки» и всякое прочее. Хотя это, конечно, не наш с ней вариант. В смысле, не мой. Ей было на Дениса Яблокова, что называется, параллельно. Никита обещал мне «сбычу мечт», но в данном конкретном случае произошел явный прокол.

Не знаю, обещал ли ей кто-нибудь такое. Был ли у нее свой Никита, подвернувшийся так вовремя с предложением, от которого нельзя отказаться. Нельзя потому, что это даже не предложение, а напоминание, информация к сведению, возвращение к истокам.

Но у нее-то как раз все складывалось. По слухам, появился у нее богатый любовник, лет на дцать постарше, карьера тоже шла в гору, в универе и так проблем не было никогда. Да и относились к ней всегда куда лучше, чем ко мне. Красивой девушке не обязательно что-то кому-то доказывать, пытаться быть душой компании. Можно просто блистать и очаровывать. Хотя она и была из тех, кто все время доказывает.

Следующим треком на ноутбуке выпала «Алиса», «В театре теней сегодня темно».

— Жжешь, Костя, — сказал я вслух. — Прямо в точку!

Меня не смущало то, что я лежу один на диване в темной комнате и говорю с экраном ноутбука. Я попал в такую историю, когда уже поздно беспокоиться о психическом здоровье. Поздно «боржом» пить. Хотя Никита вроде втирал мне что-то про психиатра? Может тоже попробовать?

Телефон, валяющийся в прихожей, загудел, вращаясь на тумбочке в режиме виброзвонка. Голубой экранчик озарил прихожую призрачным светом.

Звонок среди ночи меня мало удивил. В последнее время я даже привык к таким звонкам.

Я встал с кушетки, пошел в прихожую.

— Да?

— Здорово, чего не спишь? — бодро спросил Никита.

— Не спится.

— Слушай, у меня к тебе такое дело… Ты завтра… то есть, уже сегодня утром свободен?

Я покосился на экран ноутбука. Недоверстанная полоса терпеливо ждала меня.

— Ну… как тебе сказать…

— Скажи, как есть. Дело у меня серьезное, Дениска.

— Тогда свободен.

— Вот и отлично. Давай встретимся с тобой в шесть, в парке на «Речном». Возле этого… поэта индийского… Ну, где в субботу пиво пили?

— У Рабиндраната Тагора, — подсказал я.

— Точняк. Ну и голова у тебя, Дениска. Прямо Вассерман. Ну как, ты будешь?

— Буду.

— Вот и отлично. До встречи.

Я положил телефон на столешницу. Снова поглядел на экран ноутбука. Буклет молчаливо звал меня, мол, приди Яблоков, и доверстай меня, наконец. Ничего, подождет мой буклет.

Я прошел на кухню, раскрыл холодильник. Прищурился от яркого света, вытащил банку энергетика. Поболтал ей, открыл, чпокнув кольцом, сделал жадный глоток ледяной шипучей жидкости.

С банкой в руке вернулся обратно к компьютеру.

Что это ему понадобилось от меня в такую рань? Чего там у него стряслось?

В шесть часов я послушно приплелся на окраину парка у метро. На статуе индийского поэта мерцали дождевые капли.

Под утро дождь перестал, было сыро и туманно.

Долговязую фигуру Никиты я увидел издалека. Он топал своими военными ботинками по лужам, спрятав руки в карманы куртки защитного цвета, с маленьким ГДР-овским флажком на рукаве. На голову его был напялен капюшон спортивной кофты.

— Здорово, — пожимая мне руку, Никита мельком оглядел парк. — Слушай, такое дело…

Он встал вплотную к статуе, словно отгораживаясь ей от остального мира, еще раз пробежался глазами по окрестностям.

— Ты чего? — спросил я. — От хвоста ушел?

Он улыбнулся уголком рта.

— Вообще-то да, — сказал он совсем не весело. — Динь, я на некоторое время уйду из поля зрения. Недели на две примерно. Так надо, по работе. И мне очень нужно, чтобы у тебя на это время побыла одна моя вещь. Так будет надежнее.

— Что за вещь?

Он расстегнул куртку и вытащил из-под нее какой-то сверток, протянул его мне. Глаза его в очередной раз зыркнули по сторонам из-под капюшона.

— Надеюсь, это не бомба?

— Бомба, Динь, — он улыбнулся. — Бомба замедленного действия. Придержи ее у себя. Я потом заберу. Ты главное не волнуйся, это штука совсем неопасная…

Я пожал плечами. Спрятал сверток в карман куртки.

— А если что…  — начал было Никита, но замолчал. Досадливо махнул рукой.

— Если что — что?

— Да нормально все будет. Но на крайняк, там внутри визитка есть. Если вдруг я на связь долго не вылезу, короче… А, забей! Все будет окей… Веришь мне?

— Даже не знаю почему, но верю, — пробормотал я, ухмыляясь.

— Потому что я твой самый лучший друг! — сказал Никита.

— Слушай, а когда ты, наконец, меня введешь в курс нашего дела? Ну, в суть, я имею в виду. А то я пока не особенно хорошо понимаю, что и как…

— Скоро, Денис, скоро, — сказал он, застегивая куртку. — Вот разберусь сейчас с одним дельцем. И сразу введу тебя в курс. С шефом своим познакомлю. Он вот такой мужик…

Никита показал большой палец.

— Старик, мне бежать надо, пойду машину ловить, — сказал он немного нервно. — Спасибо тебе громадное за помощь! Я позвоню как только смогу, — потряс мою руку. — До связи! Спасибо еще раз!

Он уже шлепал ботинками по направлению к шоссе.

Я ощупал лежащий в кармане сверток. Что за чудеса?

Чувствовал я себя непонятно кем. Ничего, кроме каких-то отдельных деталей, не знаю, живу на отшибе. Какая-то бурная жизнь кипит совсем рядом, а я не в курсе. Сижу на бережке.

Единственная связь с тем миром, который мне должен был открыться после памятной встречи с Никитой, с миром «кукловодов», через него и осуществлялась. Я знал только то, что он находил нужным мне сообщить. Все остальное приходилось домысливать, призывая в союзники отсмотренные в свое время фильмы ужасов и прочитанную эзотерическую литературу.

Так я думал, глядя в ссутуленную спину удаляющегося Никиты.

Он подошел к краю тротуара, поднял руку, голосуя.

Шагах в двадцати впереди была припаркована грузовая «газель». Она начала сдавать задним ходом, и я мельком удивился. Ни разу не видел, чтобы водители микроавтобусов брали пассажиров, если, конечно, это не маршрутное такси.

«Газель» сдала назад. Открылись двери. Из нее вышли двое мужчин в темных куртках и бейсболках. Никита продолжал голосовать, глядя в противоположную сторону.

Я вдруг почувствовал беспокойство. Сделал несколько шагов вперед.

Тут заметил этих двоих и сам Никита. Он подался назад, опуская руку.

Двое в темной одежде подошли к нему. Раздались громкие хлесткие хлопки. Один, второй…

Сперва мне показалось, что лопнули покрышки у одной из проезжающих машин.

Никита упал. Один из этих типов тотчас подхватил его под мышки, потащил к микроавтобусу.

Я стоял, ловя ртом воздух.

Второй тип оглянулся по сторонам. Увидел меня. В руке у него был какой-то тусклый продолговатый предмет.

Пистолет с длинным глушителем.

Он направился ко мне. На глаза его был натянут козырек бейсболки, а на подбородок — воротник олимпийки, и я видел лишь его беспощадно сжатые тонкие губы.

Я понял, что меня, вполне возможно, сейчас будут убивать.

Тогда я побежал прочь. Оскальзываясь на мокрой траве, спотыкаясь, кинулся, куда глаза глядят, лишь бы подальше. За спиной хлопнуло еще два раза.

Я бежал. Судорожно сжимая в кармане странный сверток, я бежал прочь через парк, пыхтя и отдуваясь. Боясь оглянуться.

Пошел дождь. Как-то вдруг сразу забарабанил кругом, вцепился мелкими холодными каплями мне в загривок.

Я выдохся. Замедлил шаг, заполошно оглянулся.

Никто меня не преследовал. Позади шелестел в листве деревьев дождь, но никого не видно было между стволами. Пусто, лишь моросят с неба холодные мелкие капли. Да трусит между кустов, грустно поджав хвост, взъерошенная дворняга.

Мысли в моей голове путались. Я поежился от холодной мороси, попадающей за шиворот, поднял воротник куртки. Покинул парк, стараясь идти быстро, но в то же время, не привлекая лишнего внимания прохожих, побрел вдоль по улице. Поминутно смотрел на автомобили, едущие навстречу. Углубился в дворы, долго петлял по ним.

Роящиеся в голове мысли в порядок привести не удалось, зато я выбрался к автобусной остановке. К ней как раз подъехал автобус. Я добежал до него, двери клацнули за спиной, закрываясь. Я перевел дух.

— Это какой маршрут? — запоздало спросил я у сидящей рядом старушки, прижав проездной к панели турникета. — До метро доеду?

Уехал я на этом автобусе черт знает куда. Но станция метро там тоже нашлась.

Я таскался по городу до полудня. Бродил по улочкам, толкался в автобусе, сонно качался в вагоне метро. Домой возвращаться было страшно. Куда мне еще поехать, я не представлял. Кружил по городу, пытаясь успокоиться.

Сверток казался тяжелым, как гиря. Меня подмывало достать его, развернуть. Хотя бы поглядеть, из-за чего это все?

То, что те типы стреляли в Никиту из-за свертка, сомнений у меня не вызывало.

Я шарахался от прохожих, которые казались мне подозрительными, я поминутно оглядывался, ожидая увидеть преследователей.

Солнце робко выползло из-за туч, заиграло множеством бликов на глубоких лужах, на мокрой листве.

Я добрел до одинокой пустой скамейки, уселся на нее, чувствуя смертельную усталость. Дрожащими руками развернул Никитин сверток.

Внутри была рукопись. Сто пронумерованных страниц рукописного текста на желтоватой бумаге. Написано убористым почерком, выцветшими чернилами, и, похоже, что по-французски. К сожалению, в языке Стендаля и Гюго мои познания ограничивались пределами «мерси», «бонжур», «Шампань» и «Провансаль».

Еще была визитная карточка, и она поразила меня куда больше, чем рукопись. Визитка была дешевая, плохо сверстанная и с дурацкими виньетками, явно спертыми дизайнером из интернета. Неведомый автор приглашал меня посетить пивной бар и бильярдную «Мишкольц», предлагающий вкуснейшую европейскую кухню.

На обороте визитки было написано шариковой ручкой:

Что за чушь?

И что же мне теперь делать?

Никита ранен или убит, а я не знаю, куда обращаться по этому поводу.

В милицию? И что дальше? Что я им расскажу про него? Что мы с ним познакомились, потому что он знал, что ярость цвета ржавчины, и помог мне вновь увидеть черные вихри? И сказал, что я «минус», как и он? Так что ли?

Ага, а потом на него напали неизвестные дядьки, стреляли в него и в меня… А еще он дал мне это, гляньте, товарищ старший лейтенант, может вы по-французски знаете?

Я вытащил телефон, набрал Никиту, замирая от страха. А вдруг возьмет один из бандитов, вдруг они вычислят меня по телефону?

— Данный номер не существует, — сообщил мне приятный женский голос.

Значит, надо мне ехать в эту бар-бильярдную.

Других вариантов нет.

Черт с ней, на месте разберемся, что и как.

Часа через два я добрался до адреса, указанного в визитке. Найти его оказалось непросто. Находился бар «Мишкольц» на противоположном от моего утреннего положения конце Москвы, аж на Кантемировской, и чтобы отыскать его, мне пришлось изрядно побродить по району.

На входе дежурила охрана в черной форме и с дубинками. Один, похожий на постаревшего ковбоя, курил на ступенях. Другой, коротко стриженый амбал, сидел за столом возле рамы металлоискателя. Я вошел, и он оценивающе посмотрел на меня снизу вверх неприятными кабаньими глазками с маленькими светлыми ресничками.

— Добрый день, — сказал я, чувствуя себя идиотом. — Я к Геннадию Владленовичу. По поводу запчастей к «Оке».

Сказав это, я приготовился покраснеть от позора, возможно, сразу бежать.

Но охранник отреагировал вовсе не так, как я ожидал. Лицо его оживилось, он моргнул, вместо застывшей восковой маски появилось осмысленное выражение.

— Проходите, пожалуйста, — сказал он вежливо, приподнимаясь из-за стола. — Я вас провожу.

Ожидая чего угодно, даже того, что получу сейчас дубинкой по башке, я миновал металлоискатель.

Охранник радушным жестом указал мне вглубь зала.

— Куртку сдавать? — спросил я автоматически.

— Как вам будет удобнее.

Я сдал куртку в гардероб, предварительно вынув из нее сверток. Зажав его под мышкой, направился внутрь, следуя за широкой спиной охранника.

Мы миновали зал с круглыми столиками и пустой сценой. Вошли в следующий, где были бильярдные столы и красные диванчики у стен. В дальнем конце зала виднелась барная стойка.

— Вот он, за стойкой, — показал охранник. — Проходите, пожалуйста.

Я пошел к стойке. Охранник вернулся на пост.

Одет я был, мягко говоря, не для светских мероприятий. В растянутый джемпер и драные линялые джинсы.

Девушки, игравшие на бильярде, покосились на меня, переглянулись, фыркнули.

Я прошел мимо, подошел к стойке. За ней сидел пожилой мужчина в фартуке. Оттопырив нижнюю губу и играя кустистыми бровями, он решал кроссворд.

— Геннадий Владленович?

Он оторвался от кроссворда, пожевал губами.

— Вы ко мне, молодой человек? — спросил он в нос.

— Я по поводу запчастей к «Оке», — признался я.

Он кивнул, откладывая журнал.

— Не угодно ли вам будет немного пождать? — спросил он. — Выпьете что-нибудь?

— Пожалуйста, пива, — сказал я.

Геннадий Владленович кивнул, споро наполнил из крана высокий бокал. Долил по стеночке, дождавшись отстоя пены.

Шаркая ногами, ушел куда-то за стойку с бутылками, вглубь хозяйственных помещений.

Я отпил пива и стал ждать. Забавно будет, подумал я, если он сейчас действительно вынесет завернутый в ветошь карбюратор для «Оки», вручит мне его и на этом все кончится.

Вскоре он вернулся. Теперь его сопровождал высокий осанистый господин в элегантном кремовом костюме. Он был очень загорелый, седые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Густые черные брови играли, как у Джеймса Бонда, левая вверх, правая вниз.

— Добрый день! — с трудноуловимым акцентом сказал мне подошедший. — Вы от Никиты?

Некоторая часть той горы, что навалилась мне на плечи после первых утренних хлопков, осыпалась вниз веселеньким ручейком камешков. Хотя бы здесь что-то прояснилось.

— От него, — кивнул я. — От Никиты.

— Давайте присядем там, — он указал на один из диванчиков у стены зала. — Если вы не против?

Конечно же, я был не против. Мне не терпелось рассказать этому человеку, которого я видел впервые в жизни, о произошедшем. Чтобы хоть кто-то разделил мое смятение, приободрил меня. Объяснил, что мне теперь делать и как дальше жить.

Мы сели за столик. Я глотнул для храбрости из своего стакана, уставился на незнакомца, раздумывая с чего начать рассказ.

В лице его чувствовалась порода. Какое-то трудноуловимое сдержанное превосходство.

Еще я чувствовал исходящий от него невидимый тяжелый фон. Свинцовую тяжесть. Затаенную угрозу.

— Меня зовут Иштван, — он растянул тонкие губы в улыбке. — Это венгерское имя. Ты можешь меня звать Стефаном, или Стивеном. Или даже Степаном. Как тебе удобнее. Суть от этого не меняется.

— У вас очень хороший русский язык, — сказал я невпопад.

Он растянул губы еще шире, демонстрируя ровные белые зубы.

— Спасибо. Я долго живу в России, имел возможность попрактиковаться. Мне очень нравится здесь. Замечательная страна.

Иштван замолчал выжидающе. Молчал и я, не зная, с чего начать и загипнотизированный его светлыми, почти прозрачными глазами.

— С Никитой что-то случилось? — спросил он, наконец. — Ты ведь, Денис, верно?

Он знал меня.

Уж не он ли пресловутый Никитин шеф? О том, чем занимается, Никита мне не рассказывал. Но почему-то я никак не мог вообразить его в роли официанта пивного бара «Мишкольц».

— Да, — сказал я. — Вы совершенно правы. А с Никитой, насколько я понимаю, случилась беда.

Я принялся рассказывать. Невпопад, сбиваясь, перескакивая с пятого на десятое, попробовал описать ему то, что произошло утром. В качестве вещественного доказательства протянул ему сверток с рукописью.

Иштван принял его, аккуратно развернул. Стал рассматривать, одновременно слушая меня.

— Достаточно, — мягко сказал он, прерывая мой сбивчивый монолог. — Никита рассказывал мне о тебе, Денис. Я рад знакомству и сожалею, что оно происходит при таких драматических обстоятельствах.

Я кивнул, ожидая продолжения.

— Как ты уже, наверное, понял, — сказал Иштван. — Мы несколько отличаемся от большинства людей. С этим связан определенный ряд неудобств. И даже опасностей. Для того, чтобы обеспечить безопасность таких людей, как ты, или я, или Никита, существует специальная организация. Насколько я понял из твоих слов, Никите сейчас очень нужна наша помощь. Если ты не против, давай проедем с тобой в одно место, где ты повторишь свой рассказ людям, которые смогут помочь. Хорошо?

Я кивнул. Что мне было еще делать?

Мы покинули бар, сели в машину Иштвана, черную лоснящуюся «ауди». Рукопись он аккуратно завернул и взял с собой. Теперь она лежала на приборной панели, снова и снова притягивала к себе мой напряженный взгляд.

Только в машине я вспомнил, что забыл расплатиться за пиво, и честно признался в этом своему новому знакомому.

Он изобразил легкую улыбку и попросил меня не беспокоится на этот счет. У меня возникло подозрение, что заведение принадлежит ему.

Сев за руль, Иштван нацепил на ухо гарнитуру хендс-фри.

— Добрый день, — сказал он в пространство, вращая руль. — Да… Нет, я по другому поводу. У нас проблемы. С одним из моих людей… Да. У меня тут очевидец. Да… Конечно, уже везу.

Я молчал, косясь в окно.

Ехали мы довольно долго, в основном какими-то дворами и закоулками. В конце концов, я совсем потерял ориентиры. Стал смотреть на собственные сцепленные пальцы. Руки у меня дрожали.

Наконец мы миновали автоматически раскрывшиеся ворота с неразборчивой муниципальной табличкой, я рассеянно подумал, что это и есть место нашего назначения. При въезде Иштван продемонстрировал охраннику с автоматом на плече какую-то ксиву.

Иштван оставил машину на парковке, мы оказались у подножия длинного кирпичного корпуса с высокими окнами. Потом снова был пропускной пункт на входе, внимательная охрана. Я шел за Иштваном, как сомнамбула. Лишь ноги переставлял и крутил по сторонам головой. На меня вдруг накатила вязкая усталость. Нервы сдавали, должно быть. Утренних переживаний мне хватило за глаза. Поэтому теперь я шел, куда ведут, и ни о чем не думал. Иштван провел меня через шумную приемную, заполненную хором голосов, пиликанием факсов и кряхтением принтеров, в шикарный кабинет за высокими черными дверями, а сам, поздоровавшись с присутствующими, скрылся, бросив меня одного.

Только оказавшись в мягком глубоком кресле, я будто бы проснулся. Наверное, из-за солнечных лучей, которые били мне по глазам сквозь разомкнутые жалюзи. Я сощурился, пытаясь увидеть хозяина кабинета.

Жалюзи, щелкнув, сомкнулись. Я оглядел кабинет. Он был очень просторный, но производил впечатление какой-то музейной аскетичности. Это впечатление усиливалось предметами, висящими на голых стенах. С одной стороны несколько средневековых гравюр на черных паспарту, с другой — внушительных размеров диск ацтекского календаря, испещренный тонкой резьбой.

В кабинете нас осталось трое.

У стены на диванчике, под резным диском, устроился странный тип в водолазке, с глубоко запавшими глазами и лицом хронически больного.

Напротив меня, за громадным столом, на котором не было ничего, кроме телефона, стопки чистой бумаги и ручки, сидел хозяин кабинета. Он был тут, по видимости, самым главным. Худощавый тип в черном костюме и серой рубашке без галстука. У него была очень печальная улыбка, а голос такой, что впору шоколадные батончики рекламировать. «Густая карамель и толстый-толстый слой шоколада». Он был похож на актера с амплуа «героя-любовника», в силу возраста переквалифицировавшегося в директора похоронного бюро.

— Расскажите, пожалуйста, с самого начала, — сказал он сладким голосом. — Со знакомства с Никитой…

Немного подумав, я решил рассказать все, ничего не утаивая. Собственно, и утаивать-то было особенно нечего.

Тип с печальной улыбкой слушал меня очень внимательно, так и эдак вертел в узких пальцах рукопись, перелистывал ее, иногда ободряюще кивал мне, иногда задавал незначительные вопросы.

Второй тип, с запавшими глазами, сидел в углу, пристально пялился на меня. Молчал.

Наконец допрос закончился.

Главный встал из-за стола, медленно прошелся по кабинету взад-вперед, поглаживая подбородок. Вопросительно глянул на молчаливого типа, который продолжал сидеть в углу, пялясь на меня, как сыч.

— Все так, — голос у молчаливого был неприятный, скрипучий. — Слово в слово.

— Хорошо, спасибо. — сказал главный ласково. — Ты свободен.

Странный тип, никоим образом не выразив удивления, тихо удалился.

Главный сел в кресло, сложил пальцы замком.

— Неприятная история, Денис, — сказал он мне. — Очень неприятная. Но вы не волнуйтесь, вы пришли в нужное место. Теперь все будет хорошо.

Он говорил это таким задушевным тоном и так мягко, с легкой грустинкой, улыбался, что я почти поверил, что да. Все будет отлично.

— Стефан вам все объяснит подробнее, — добавил он.

Он сделал успокаивающий жест, ткнул в какую-то кнопку на телефоне, приложил трубку к уху.

— Да. Поговорили. Зайди ко мне.

В кабинет зашел Иштван. Вопросительно посмотрел на главного.

— Введи молодого человека в курс, — сказал тот. — Если с Никитой действительно случилась беда, понадобится замена. А он подходит вполне. Я одобряю.

Иштван кивнул, соглашаясь.

Мое мнение их совсем не интересовало.

— Вы что, типа госбезопасности? — спросил я негромко.

Они переглянулись, заливисто засмеялись, будто я очень тонко пошутил.

— Я сейчас тебе все объясню, — сказал Иштван. — Пойдем, Денис.

С того утра я стал его личным учеником.

В этом было что-то от всяких фэнтезийных фильмов про магов, рыцарей и прочее. Учитель и ученик. Горец Маклауд и Рамирес. Ну, на Кристофера Ламберта я никак не был похож, хотя в моем наставнике было что-то от Коннери.

Прошла длинная неделя. Никаких вестей о Никите не было. Зато с Иштваном мы встречались каждый день. С работы я слезно отпросился у начальника, симулировав грипп. Он поверил мне на слово, не спрашивая, конечно, никаких больничных. Черные вихри творили чудеса.

Иштван ежедневно приезжал за мной на черной лоснящейся «ауди», вез в какое-нибудь кафе, в дешевый ресторанчик или бар, или просто водил по городу. Выгуливал, короче говоря. Я задавал вопросы, он отвечал. Я пытался спорить, он объяснял. Вводил меня в курс дела, как и велел тот тип, с печальной улыбкой и сладким голосом.

Вот и теперь мы неторопливо прогуливались по набережной Москвы-реки.

Седовласый господин с благородной осанкой и изысканными манерами, и внимательно слушающий его молодой человек.

И мой последний вопрос явно озадачил седовласого господина.

Он извел меня своими проникновенными монологами, и я решил спросить напрямик «Иштван, а почему вы просто не расскажете всем остальным? Какого черта вы играете в разведчиков, а?»

Некоторое время он шел в молчании, задумчиво глядя на свои узкие начищенные туфли, ступающие по грязному тротуару.

— Видишь ли, Денис, — сказал он. — Мы, если можно так выразится, сберегаем огонь, бережно передаваемый из рук в руки с первобытных времен. Мы храним тяжесть тайного знания. Мы жрецы. Мы способны видеть то, что не видят другие. И использовать это мы вправе. Обычным людям наша сила недоступна. Это может прозвучать грубо, но они для нас — расходный материал, статисты. Ты должен свыкнуться с этой мыслью и отбросить любые сомнения в правильности своих действий. Случилось то, что случилось. Ты увидел то, что не видят другие. Никто в этом мире, кроме тебя самого, не обязан помогать тебе. Теперь ты сам должен завоевать свою свободу, счастье. Лично ты. На этом строится все функционирование нашей системы. Каждый здесь на своем месте. На этом строится принцип нашей работы. Конгломерат — то, что нас объединяет. Всех нас, «кукловодов», «черных пастырей», «минусов». Называть нас можно как угодно. Суть не в названии. Конгломерат и нерушимость его принципов гарантируют нам безопасность. Понимаешь?

Иштван указал на меня изящным жестом узкой ладони. У него были наманикюренные ногти. Почему-то сейчас это особенно бросилось мне в глаза.

С места, по которому мы шли, был виден Кремль. Я чувствовал отчетливое давление силы, накопленной за прошедшие эпохи. Пропахшие гарью, потом и кровью, тяжелые и мучительные века.

— Наш мир необычайно жесток, Денис, — продолжал Иштван. — Как бы не пытались скрывать эту извечную истину, она все равно всегда прорывается наружу. Побеждает в нашем мире, к сожалению, вовсе не добрейший и не милосерднейший. Побеждает сильнейший. Совершенно бесполезно цепляться за то, что иногда кажется стабильным, постоянным. Бесполезно. В мире царит хаос. Пытаться взять от него что-то, взять для себя по праву сильного — вот прекраснейшая из задач…

Ветер свободно гулял над рекой, налетал на нас порывами. Иштван зябко поежился.

— Хидег ван. Холодно…

Он, хоть и говорил по-русски почти без акцента, изредка вставлял в свою речь венгерские словечки. Видимо, мучила ностальгия по стране гуляша, чардаша и паприки.

— Что же делать, — спросил я. — Чтобы не растворится в этом хаосе?

— Очень просто. Не стоит прятаться. Не стоит залезать в теплую нору, надеясь переждать в ней трудные времена. Не надо вести себя, как все, нельзя дать облапошить себя. Посмотри, как живет большинство людей — они живут в иллюзии, в которую привыкли верить с детства. Не видят истинного положения вещей. Да им этого и не нужно. Но жестокость нашего мира, вспышки беспощадного хаоса, они достанут везде, помни об этом. Бесполезно обманываться и тонуть в невоплощенных мечтаниях. Нужно жить только своей жизнью. Не прячься! Выйди в поле, озаряемое вспышками разрывов, затянутое ядовитым дымом, продуваемое ледяными ветрами. Выйди и бейся. И побеждай. Мы «черные пастыри», мы стоим между людьми и тьмой, и видим ее, эту тьму, и она дарует нам наши силы. Никогда не забывай, этот мир — наш!

Иштван наморщил лоб.

— Знаешь, Денис, — сказал он. — надьён мегэхезтем… Я жутко голоден, давай найдем поблизости какое-нибудь кафе и выпьем по бокалу глинтвейна?

Я сделал себе бутерброд с колбасой, прожевал его, глядя в окно и вслушиваясь в бормотание купленного на днях телевизора. Подошел к окну, провел пальцами по прохладному стеклу.

За окном был тихий московский вечер. На город, отгоняя оранжевые лучи заходящего солнца, медленно опускалась тьма. Тьма звала меня, ошиваясь возле окна, шептала, приглашая выйти.

Мне вдруг остро захотелось повернуть все вспять.

Стать обыкновенным человеком. Нормальным. Пусть хоть самым последним лузером, застенчивым, неуклюжим… но таким, как все.

Что это? Внезапная слабость, фантомные боли души, которой я лишился?

Или разочарование в том мире, который я открывал для себя шаг за шагом. Хотя какой, к черту, выбор. Не об этом ли я мечтал со школьной парты — быть успешным, сильным, выделяться из толпы. Выделился, чучело гороховое.

— … обнаружена очередная жертва маньяка-убийцы, действующего на юго-западе Москвы, — бодро сообщал телевизор. — Ей стала студентка первого курса одного из вузов…

И нахрена я его купил? Слушать с утра до вечера всю эту чернуху? Смотреть на пародистов или сериальчики какие-нибудь с ток-шоу?

Вот тоже странно, с тех пор, как завелись деньги, все сильнее хочется их тратить, понакупить всякого барахла. Откуда это во мне? Жадность дорвавшегося до роскоши пигмея.

Не пришло ли это ко мне с черными вихрями? С пляшущими тенями?

Я брел по мрачным, темным коридорам своего сознания, где на поворотах шарахались от меня смутные лохматые тени, а потом впереди начал нарастать мрак, и какое-то пугающее существо громадным сгустком черноты стало приближаться ко мне. И когда я подошел к нему совсем близко, и протянул руку, чтобы остановить его, мои пальцы коснулись прохладного стекла… Я коснулся гладкой поверхности зеркала… С недавних пор мне стал очень нравиться Лавкрафт.

Я чувствовал, в том, что происходит, есть фальшь.

Сначала Никита, потом этот, старикан. Шаг за шагом они вводили меня в этот свой мрачный и злой мир, где каждый сам за себя, а людишки — стадо.

Учат меня, как щеночка. Вот мисочка, Шарик, из нее кушай. А писять на ковер нельзя, а то сделаем атата по попке!

Лабиринты вранья. Недоговорки, туманные намеки, осторожность. Все как у людей.

Значит, если нам обычным людям врать можно, можно и друг другу. «Минусы», не «минусы»… Без разницы. Кто такие люди? Материал, стадо. Пусть рвут друг друга на части, пусть убивают, грызут, насилуют, сжигают, пусть идут по головам, исполняя свои прихоти, пусть… Мы «минусы», мы сами так делаем. Мы строим из себя кукловодов, оставаясь такими же глупыми и злыми, как остальные. Как те, кого меня учат держать за куколок.

Зачем она нам, эта сила? Эти черные вихри? Пляшущие тени? Чтобы отогнать инспектора ГИБДД, тормознувшего за переезд двойной сплошной? Неплохо.

Можно с помощью этой силы убрать морщины, к примеру? Должно быть, можно. Вон, как старикан Иштван отлично выглядит.

А может, чтобы соблазнить топ-модель, ну или богатого любовника найти? Привет, Оксана!

Для того, чтобы не быть лузерами, одеваться в красивые шмотки с глянцевых страниц и ездить на хороших машинах?

Неужели, этим все ограничивается?

— … не ограничится, как сказал нам представитель пресс-службы, — бубнил телевизор. — Напомним, что это уже не первый случай. Череда убийств, объединенных общим почерком, всколыхнула…

Попробую, решил я. Если что, терять мне все равно нечего.

И гори оно все синим пламенем. Вернее, накройся черным вихрями.

Я отвернулся от окна, решительно направился в прихожую.

Тихим воскресным вечером я шел по зеленеющему парку. Оранжевый закат окрашивал все в теплые, ласковые цвета.

Возле пруда замерли в немом ожидании рыбаки с длинными шестами удочек. Над водой медленно двигалось горлышко пивной бутылки, похожее на поднятый перископ подводной лодки. Точно такие же бутылки сжимали в руках гуляющие по дорожкам молодые пары с детьми. На усталых лицах застыли невнятные ухмылки. Немолодые мужчина и женщина катили инвалидную коляску с ребенком. Они остановились, чтобы поглядеть на уток, улыбались.

Перейдя пустую улочку, я углубился во дворы, зажатые между девятиэтажек. Обошел двух пенсионеров-автомобилистов, громко обсуждающих качество асфальтового покрытия. По обрывку их разговора я узнал, что они собираются снова скинуться на какой-то бордюр. На баскетбольной площадке возле школы плечистые старшеклассники боролись за ярко-оранжевый мяч. Пытаясь выглядеть еще более внушительно в глазах потягивающих пиво зрителей, старательно матерились ломающимися голосами.

Здесь, в этих тихих дворах, все было так же, как и пять, и десять, и пятьдесят лет назад. Люди не менялись.

Средненькая жизнь. Все как у остальных. Не зло и не добро, а так, мелочи.

Что я должен чувствовать к ним по мысли Иштвана? Идя мимо этих обшарпанных девятиэтажек и зеленеющих двориков? Презрение? Жалость?

Если прислушаться к себе самому, не врать себе самому… я не хотел быть одним из них, не хотел быть «как все».

Добро пожаловать в «минусы», приятель. Мне не нужны идеалы, навязанные другими. Не нужны лишние эмоции. Они мешают воспринимать реальность мира и воздействовать на него. Не стоит идеализировать мир, потому что надо лишь присмотреться повнимательнее, чтобы понять, что нет здесь ничего идеального. Мы все очень странные животные. Обманываем сами себя, загоняем сами себя в клетки. Ницше говаривал: «в иные дни меня охватывает чувство, мрачнее самой черной меланхолии — презрение к людям»… Впрочем, он плохо кончил.

Я шел без определенной цели. Просто шатался по улицам. Хотя цель у меня, конечно, была. Просто я не думал о ней.

Расслабить подсознание, говорил Иштван, дать ему самому все сделать за тебя.

Так и поступим.

Ночь осторожно накрывала Москву черным одеялом. Одно за другим зажигались окна домов.

Я чутко прислушивался к звукам города. Долетал лай собак, выгуливаемых владельцами перед сном. Из приоткрытых окон долетали звуки работающих телевизоров, обрывки разговоров.

Пошарив за пазухой, я отгородился от города пуговками наушников. Нашарил брелок мп3-плеера.

Музыки у меня записано навалом, от Грига и Брамса до брутального скандинавского дэт-металла, а выпал почему-то опять «Пикник». «Прячься в темном углу, досчитай до ста. Пляшут искры около рта».

Я зло усмехнулся. Как-то везет мне с этим делом, последнее время.

Над Москвой в разрывах туч висела полная луна.

Я укрылся от ее света в тени исписанной матерной руганью трансформаторной будки. Стал ждать, внимательно наблюдая за пустой улицей.

Человек, которого я ждал, приближался.

В дальнем конце двора, где в лунном свете поблескивали ребра гаражей-ракушек, послышался негромкий перестук каблучков по асфальту.

В свете фонарей показался силуэт девушки, торопливо идущей к подъездам.

Задержалась на вечеринке? Или на свидании? Вот только почему ухажер не провожает тебя, девочка? Я читаю тебя, как книгу. Ты спешишь домой, к родителям, которые не могут уснуть, изводясь, нервничают. Опять скандал будет, думаешь ты. Но, поверь, их опасения, к несчастью, оправданы как никогда.

Затаив дыхание, я ждал, когда девушка поравняется с моим укрытием.

Было очень тихо. Только стук каблуков. Только изредка долетающий из-за домов шум проносящихся автомобилей.

И еще негромкие шаги по вытоптанной земле на детской площадке. С противоположной стороны двора.

Он медленно шел наперерез девушке. Шел уверенно, не сомневаясь в успехе. Я беззвучно улыбнулся. Она должна была стать четвертой за месяц. Вот только охотник не мог предусмотреть, что сам превратился в добычу.

Сила, говорите, господин Иштван? Посмотрим, что это за сила. И как она работает, если использовать ее всерьез.

Девушка ускорила шаг. Наверное, даже не зрением, а каким-то шестым чувством ощутила исходящую из темноты двора угрозу.

Та самая девушка, которая через несколько мгновений должна стать жертвой маньяка. Она, конечно, не успела бы добежать до подъезда. И на ее крики, если бы она успела закричать, вряд ли кто-нибудь выбежал бы из старой пятиэтажки. Такой у нас жестокий мир, ребятки. Каждый сам за себя.

— Ждешь кого? — я вышел из тени.

Он резко обернулся. Испуганно, как дошкольник, которого застали за разглядыванием собственных причиндалов. Оторопело уставился на меня.

Глаза его поблескивали тускло, как у снулой рыбины, в уголках губ пузырилась слюна.

— Кто… кто ты такой?!

Надо же, у него хватило смелости задавать вопросы.

Я не стал ничего говорить.

Черные вихри, чернее ночи, послушно заплясали перед моими глазами. Как тогда, сплетаясь в черную крупу из ярости. Роящиеся вихри цвета ржавчины, цвета моего гнева.

Пора проверить, как далеко я могу зайти.

Торопливо набрав код домофона, девушка вошла в дом.

За лязгом закрывающейся железной двери она не услышала отрывистый вскрик, донесший из темноты двора.

Я быстро шел прочь, через темные пустые дворы, мимо погруженных в глубокий тяжелый сон домов и одиноких фонарей. Прочь от места преступления. Шел, не разбирая дороги, упиваясь новыми ощущениями.

Вокруг меня была лишь тьма и притихший город. Но еще больше тьмы было во мне.

Я сделал это. Получилось. И никаких угрызений, вообще ничего. Просто прикончил гада. Высушил его, выпил. Взял себе его силу.

Все удалось мне легко и играючи. Интерфейс интуитивный. Просто дай подсознанию сделать все самому. Так и получилось.

Вот как, оказывается, это работает. Нет, мы не вампиры. Хотя Никита был прав, что-то общее с этими сказочными персонажами у нас есть. Мы тоже можем выпить человека до дна. Мы, «минусы».

Начинало светать. Я вышел на какую-то пустынную улицу. Не было ни машин, ни пешеходов.

Только одно напоминало о том, что я находился в городе-миллионере. С утробным ворчанием приближался, сверкая глазами-фарами, одинокий троллейбус.

Я пошел вдоль по улице. Троллейбус плелся за спиной, поскрипывая разношенными деталями, по-стариковски покряхтывая. Возле покосившейся штанги с желтой табличкой, обозначающей остановку, меня нагнало, наконец, его утробное ворчание.

Троллейбус остановился. С шумным вздохом распахнул двери.

Я схватился за поручень, запрыгнул в салон через среднюю дверь. Пассажирские кресла и проход между ними были погружены в полумрак. Свет горел лишь в кабине водителя.

В троллейбусе кроме меня находился лишь один пассажир. Статный седой мужчина в светлом пальто.

Двери захлопнулись, и троллейбус тронулся вперед, быстро набирая скорость. Седой пристально смотрел на меня.

Голубые отсветы рекламы на миг озарили его лицо.

У меня сердце сжалось. Опираясь на поручень, я подошел к нему.

— Йо реггельт! — сказал я негромко. Это у меня получилось разучить.

— Кёсёнём, Денис. И тебе доброго утра. — Иштван изобразил необычайно дружелюбную улыбку. — Ты тоже любишь ранние прогулки? Ночь еще властвует над миром, но ее власть вот-вот падет под ударами света.

Он кивнул на сиденье напротив. Я сел.

— Знаешь, Денис, я обожаю ночь. Эйсака… Мир погружен во тьму, его уродство и грязь не режут глаза. Ночь — прекрасное время. Наше время, время охоты…

Я оглянулся на ярко освещенную кабину водителя. Она была пуста.

— Круто, — сказал я вполголоса.

Он весело кивнул.

— Вот, решил под утро покататься. Тем более, час назад прошла оперативная информация. На юго-западе случилось кое-что интересное.

Я кивнул, демонстрируя легкую заинтересованность.

— Я уже просмотрел присланные материалы, — продолжал он, насмешливо разглядывая меня. — Следы были превосходно заметены. Чистая работа. Контора, должно быть, рвет и мечет…

Я молча кивал, рассеянно слушая.

Наивный дурак, вот я кто.

Я закрутил вокруг него черные вихри, а потом он вскрикнул, глаза его полезли на лоб, пена запузырилась в уголках обкусанных губ, и он упал, суча ногами. А я стоял и смотрел сверху вниз. Пялился на роящуюся черную крупу, которая облепляет его, как мириады жадных москитов, и беспощадно жалит, высасывая его жизнь.

Жизнь его перешла в меня, подарив ощущение силы, дикую эйфорию, сумасшедшее ощущение пьянящей свободы.

И он остался валяться там, возле трансформаторной будки.

А они вон как, оказывается, работают. Быстро пронюхали. И эти уже все знают, и Контора…

Про Контору, а никак иначе это загадочное учреждение Иштван при мне не называл, я, в сущности, ничего не знал. Знал, что они что-то вроде закрытой спецслужбы, занимающейся паранормальными делами, «минусов» недолюбливают, хотя тоже знают, как правильно надо смотреть на мир. Знают о черных вихрях, пляшущих тенях и всяком таком прочем.

Но как они могли установить все так быстро? Черт, я ведь ничего про них не знаю.

А Иштван? Неужели, он догадывается? То-то он речь про охоту завел, старый лицемер.

Иштван продолжал, как ни в чем не бывало:

— … и убраны следы вмешательства. Таким образом определить направление уходящего «кукловода» практически невозможно. «Индикаторы» наших конкурентов сбились, не смогли ничего обнаружить. Пожалуй, Денис, нам стоит подробнее разобрать этот, в своем роде, замечательный случай. Пора уже натаскивать тебя на практике…

Я слушал его с максимально спокойным видом. И старался даже не думать о своей вчерашней охоте. Черт его знает, может, он и мысли читать может? У меня же получилось что-то вроде этого? Вчера, на пике, когда я поймал след этого ублюдка? Я же смог найти это гада… выследил его, сам не зная, как. Просто шлялся по городу, музычку слушал на плеере. И вышел именно в то место, где он должен был напасть на девицу.

На смену эйфории с каждой минутой приходила апатия, усталость. Веки мои наливались тяжестью, язык заплетался. Я находился на хрупкой грани реальности и сна.

— Отпираться бесполезно, Денис, — сказал вдруг Иштван. — Ты прикончил его, верно?

Голос у него был угрожающе равнодушным. Он уверенно смотрел на меня.

Я почувствовал досаду от своего прокола. И какую-то обреченную злобу. Честно говоря, после вчерашнего мне уже было на все наплевать.

— Ну, я.

Мы смотрели друг другу в глаза.

— Хм, надо же, — он довольно оскалился. — Иген, эртем. Да-да, теперь понимаю. Это же просто потрясающе! Выследил маньяка, которого ищет милиция уже несколько месяцев и…  — Угрожающие интонации в его голосе неожиданно сменились неподдельным восхищением. — И, разумеется, ты сделал это из сочувствия к его будущей жертве?! Из сочувствия! Какой ты все же наивный! Но мне следует отметить — какая чистая работа. Почти никаких следов! Если бы не пара деталей, они бы даже причину смерти установить не могли. Я сам виноват, что не предупредил тебя об «индикаторах». Иногда они устраивают прогулки по городу. Так случилось и в этот раз… Да, а теперь я все же добавлю небольшую ложку дегтя…

Я напряженно смотрел на него. Не мог понять, что за игру он затеял.

Иштван положил руку мне на плечо.

— Скажи мне, пожалуйста, — зрачки Иштвана вытянулись узкими вертикальными черточками. Он впился в мое плечо скрюченными пальцами, в бешенстве зашипел. — ТЫ ЧТО ЖЕ ДЕЛАЕШЬ, МАЛЬЧИШКА?! Хочешь нас подвести под удар? Весь Конгломерат?!

Я молчал, стиснув зубы.

— Они же все время ищут, как до нас докопаться! Все время роют землю вокруг нас, сжимают кольцо. Они не спят по ночам, не думай… Они следят за нами! Если еще раз подобное повторится, я лично сдам тебя Конторе! А уж они придумают, как с тобой разобраться…

Слегка успокоившись, он отпустил меня, ободряюще похлопав по плечу.

— Никогда! Никогда больше не делай так. Я ценю твой выбор. Но не тогда, когда он ставит под угрозу дело. Наше дело. Тегнап, Денис, вчера… Вчера ночью ты шел по грани!

Троллейбус замер, двери его распахнулись.

Я перевел дыхание. А затем сказал, то, о чем думал все то время, что прошло после завершения моей охоты:

— Я почувствовал…

Иштван, уже собираясь уйти, остановился, и внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения.

— Почувствовал свободу. Безграничную. Черные вихри… И я понял, что это. Свобода от самого себя. От рамок и запретов, которые есть в тебе самом, а не во внешнем мире… Свобода от того, чтобы быть человеком. Вести себя, как человек. Запредельное, черное… Оно захватило меня, когда я пил его. Пил этого урода, его жизненную силу. Нарушить все, все запреты, и переступить даже через самого себя. Выследить жертву — сволочь, подонка, пропитанного злом. Напугать его, увидеть в его больных глазках страх… А затем убить зло! Выпить его жизнь до дна. И бежать прочь, долго бежать по ночному городу, чувствуя, что тебя переполняет чужая сила, чувствуя, что зло постигло возмездие, чувствуя, что ты перестал быть человеком…

Иштван задумчиво кивнул.

Таким я его еще не видел — слишком серьезным, без привычного налета холодной аристократичной иронии. Слишком старым.

— Значит, это того стоило, — сказал он, отворачиваясь.

— Я не закончил, — сказал я тихо.

Он помедлил, прислушался.

— Еще я почувствовал боль…

Иштван молчал.

— Эта боль, она поселилась во мне. Вы никогда не говорили про нее. Ее совсем нельзя заглушить. Ни лекарствами, ни выпивкой, не наркотиками, ничем… Ее не извлечь из себя, не выковырять ножом. То, что эта боль терзает, нельзя потрогать руками. И ведь она теперь всегда будет со мной, да? Разъедать изнутри, сводить с ума… Иштван, это ведь страшно.

— Самое страшное не это, — сказал Иштван глухо. — Страшно, это когда совсем перестаешь чувствовать боль.

Запахнув пальто, не оборачиваясь, он спустился на тротуар. Пошел прочь по улице.

Я смотрел ему вслед. Старому и жестокому «минусу», который не разучился чувствовать боль.

А ведь я мог сразу открыться ему. Он бы не выдал меня.

Мы с ним поняли друг друга.

Я ворочался на постели, кушетка скрипела подо мной пружинами, одеяло свалилось на пол. Я пребывал на грани сна и яви, и черные тени одолевали меня, плясали по стенам. И роилась ржавая труха, сплетаясь в уродливые узоры, стараясь забраться в глаза. Расцарапать их, войти в меня, завладеть мной от макушки до пяток.

Меня била нервная дрожь, озноб, я грезил, сознание заполняли размытые образы, застилала пестрая мерцающая пелена бреда.

Я вскочил, судорожно шаря ладонью по стене.

Никита забежал в комнату и закричал: «Помоги мне! Помоги мне, братан! Спрячь меня, за мной гонятся вампиры!»

Я сказал ему: «Вампиров не бывает, ты же сам мне сказал».

Тогда он рассмеялся, стер Никитино лицо, и я увидел морду маньяка с хлопьями пены в уголках рта.

Он спросил: «Зачем ты убил меня? Я хотел подарить этой девочке радость! Радость! Радость! А ты убийца! Убийца! Убийца!»

Тогда я проткнул его насквозь ржавой железной трубой из нашего школьного туалета, и он запричитал ломающимся голосом десятиклассника Штыря: «Пацаны, что это, пацаны, как он сделал это, мне больно, пацаны!»

Он пополз, цепляясь за разбитую кафельную плитку. Но никуда уползти он не смог. В комнату зашли люди в темных куртках и бейсболках, и с хлесткими хлопками расстреляли его в упор из пистолетов с длинными глушителями.

В меня они тоже выстрелили, и я выронил сверток с рукописью, написанной по-французски. Сверток покатился по полу, как шар для боулинга, гулко громыхая по расшатанному паркету. Ударился о стену, развернулся, и из него показалась белозубо ухмыляющаяся загорелая голова Иштвана с безупречной прической.

«Я все видел», сказал он. «Я сообщу о тебе в Контору, и они там с тобой такое сделают, что ты в самом страшном сне представить не мог…». Он стал скалиться и ругаться по-венгерски, и мне пришлось схватить его, я решил выкинуть голову в форточку. Но запор форточки никак не поддавался, а Иштван продолжал ругаться и пытался укусить меня за пальцы. Но я держал его крепко, и только форточка никак не поддавалась, никак не хотел поворачиваться шпингалет, который я толкал ржавой трубой, страшно скрежеща, а ржавчина сыпалась и сыпалась сверху, мне в глаза мелкой бурой крошкой, черной трухой, облаками жадных москитов, которые хотят прогрызть глаза…

Я заорал в голос, вскакивая и сбрасывая одеяло на пол.

Бессильно рухнул на кровать, раскинув руки. Кушетка сдавленно скрипнула.

Я зажмурился, стиснул зубы, застонал от ноющей боли.

Тело ли болит? Или душа, навсегда лишенная человеческого света, человеческого счастья? Тону в черноте, она затягивает меня все глубже и глубже. Как трясина. Чем сильнее дергаешься, тем глубже затягивает.

Я провел ладонями по лицу. Громко выдохнул.

Спать больше не хотелось. Шлепая босыми ногами, я поплелся на кухню. Раскрыл холодильник, щурясь на яркий свет. Вытащил банку энергетика. Поболтал ей, открыл, громко чпокнув кольцом. Стал жадно пить ледяную шипучую жидкость.

Слишком много впечатлений за такой короткий срок, подумал я, устало прислоняясь лбом к прохладному боку холодильника.

Никита, «минусы», Иштван, Оксана…

Сколько я ее не видел? Вот пойдем в сентябре в универ, увидимся. А пойду ли я? Зачем мне теперь это — когда передо мной такая бездна возможностей. Черная клубящаяся бездна.

Какое-то безумие. Любовь-морковь, ну надо же. Какая-то злая и яркая искра, которая вспыхивая, обжигает изнутри. Но я не хочу сгорать ради нее. Я не хочу быть ее рабом. Погасить бы эту искру, затоптать. Не хочу превращаться в ее жертву.

Черная тропинка ведет меня в ядовитый туман, в серую хмарь, все дальше и дальше. Но темнота эта никак не согревает, от нее мертвецки холодно. А свет обжигает меня, загоняет обратно, в нору. Без света можно замерзнуть. Стать льдом, стать трупом. И может тогда пройдет боль.

Ведь так всегда, подумал я. Если ты слаб, твоя любовь будет мучительным добровольным рабством. А если силен — твоя любовь будет милостью.

Мне нужно было что-то делать с этим. Иначе я рисковал сойти с ума.

Решение пришло само, окончательно сформировавшись.

На часах было пять утра, но Иштван разрешил мне звонить в любое время. Я набрал его номер.

— Иген, — сказал он. — Я тебя слушаю, Денис.

Будто ждал моего звонка.

Может, и ждал.

— Я хочу поступить к вам на службу, — сказал я. — Конгломерат… Мне кажется, я готов.

На улице было темно и сумрачно, а в офисе горел ядовито-желтый свет. Мне это всегда напоминало школьные годы. Идешь ранним осенним утром, с тяжелым рюкзаком за спиной, и так темно, неуютно, пасмурно. Хочется спать. А уроки такие длинные-длинные. И электрический свет в классе ядовитый, неприятный. А за окном промозглый утренний сумрак.

Отвратительное ощущение.

Может, это всего-навсего хронический недосып…

Здание, где мы квартировали, принадлежало к тому типу советских построек, в которых обычно располагались всякие секретные КБ и НИИ, «почтовые ящики».

Все серьезно: высоченный забор, камеры видеонаблюдения, несколько постов охраны, вход строго по пропускам.

Кабинет, выделенный Особой группе, которой рулил господин Иштван, располагался в конце покрытого ковролином коридора на четвертом этаже. Особая группа была ударным подразделением для исключительных случаев, резервом Конгломерата, и сейчас для нее никакой работы не было. Все остальные службы были заняты поисками Никиты.

Я был зачислен в Особую группу по протекции Иштвана, и числился в ней на птичьих правах. Мое обучение еще только начиналось, но Иштван, воспользовавшись положением, устроил меня в отряд своих нукеров, чтобы держать поблизости и приглядывать. Формальная должность моя на внутреннем сленге именовалась, как «сигнальщик», он же «индикатор». Это были специалисты особого сорта. В отличие от оперативников, «кукловодов», которые могли управлять черной силой напрямую, роль «сигнальщика» сводилась к наблюдению, оповещению, разведке. Ловить отголоски эмоций, вынюхивать следы применения силы. Теоретически, окажись я теперь, как называл это Иштван, «в нестандартной ситуации», мне следовало глядеть в оба и бить в колокол, но запрещалось лезть в свалку и вообще трогать что-либо руками.

Я уже попробовал однажды поработать с черной силой, побыл «кукловодом», и последствия были самыми драматическими. Повторять пока не хотелось.

Мы с Иштваном миновали коридор, я раскрыл двери, пропуская его вперед.

В отсутствие начальства здесь всегда царила атмосфера распущенности и лени. Группа состояла из оперативников, сидеть в офисе им было скучно.

За стеклянной стеной, облепленной бумажками и разделявшей кабинет на две части, приемную и основную, маялись наши бравые парни.

Их было трое. Федор, вечно ухмыляющийся светловолосый крепыш, приехал покорять Москву из провинции. Изящный брюнет Стас, дитя гламура, частый посетитель салонов красоты и модных магазинов, выглядел его карикатурной противоположностью. Влад противостоял обоим, являя собой картину брутальной мрачности, в его внешности было что-то и от инквизитора-изувера, и от отпетого еретика одновременно.

Все трое были оперативные сотрудники, «кукловоды».

Федор и Стас с унылыми физиономиями пялились на экран монитора. Смотрели хэнтай.

— Влад, глянь, как шпилит щупальцами! — громко и отчетливо сказал Федор. Даже через стеклянную стену было слышно.

Владу было не интересно. Взгромоздив на стол длинные ноги, он листал глянцевый журнал. Не обращал внимания на сладострастные вопли, доносящиеся из колонок.

— Заваром? — осведомился Иштван, распахивая прозрачную дверь. — Я не помешаю?

Парни вздрогнули. Невпопад обернулись. Смешались. Но тотчас взяли себя в руки и сделали сосредоточенные, обремененные раздумьями о службе лица.

— Сворачивайте это безобразие, — скомандовал Иштван. — Хотел бы напомнить, что мы, который уже день, пытаемся обнаружить следы нашего пропавшего сотрудника. Результата по-прежнему нет. Все заняты поисками. А вы что, исключение из правил? Ерундой тут занимаетесь… Быстро за дело!

Потянулся очередной рабочий день. Особой группе, за неимением других заданий, было поручено подготовить аналитическую записку. Тема была задана: «Статистика неконтролируемых энергетических выбросов по Москве за минувший квартал». Рутина.

Сначала мы, вдохновленные Иштваном, усердно перебирали бумаги, щелкали мышами, клацали клавиатурой и обсуждали дела. Ближе к обеду разговоры постепенно скатились к обсуждению собственных успехов, начался активный обмен жизненным опытом. Обсуждали женщин и автомобили.

Влад разразился длинной вдохновенной лекцией о японских спортивных мотоциклах. Стас поддержал беседу воспоминаниями о поездке в Японию и яркими впечатлениями от знакомства с подогретым сакэ и пленительными гейшами. Тут в беседу включился Федор с горячим монологом в защиту русских девушек и настоящего деревенского самогона, и изобличением Стаса, как космополита, сноба, и «вообще от тебя одеколоном воняет как от парфюмерного отдела, ты вообще из нормальных пацанов, или как?» Это было началом их традиционной перепалки. Следующие часа два они обменивались презрительными репликами и мешали нам с Владом заниматься делом. Поэтому я несказанно обрадовался, когда к нам зашла брюнетка Наташа из архивного. Я долго и самозабвенно клеился к ней под беззвучный смех Влада. Наташа оставалась иронична и неприступна, и в ответ на мои комплименты улыбалась с напускной смущенностью.

И тут случилось нечто, в корне изменившее мое настроение. Да и не только настроение.

Оторвавшись от монитора, я случайно глянул через прозрачную стенку. В приемной заседал Стас, ушедший работать туда, спасаясь от выпадов Федора. Очаровательно улыбаясь, изящным жестом поправляя кудри, наш штатный обольститель объяснял что-то русоволосой девушке в белой блузке, склонившейся с бумагами к его столу.

Я присмотрелся к девушке, крепко поморгал.

Нет, мне не показалось. Это была Оксана.

Я отвернулся. Посмотрел на винтажный плакат со Скалли и Малдером, висевший над столом Влада. Мысленно сосчитал до десяти. Не выдержал, обернулся.

Оксана перехватила мой взгляд, приподняла брови.

Стараясь не спешить, я поднялся из-за стола, нарочито медленно направился в приемную.

— Привет, Денис! — сказала мне Оксана без особой радости. — Давно не виделись.

— Привет, — я вымученно улыбнулся.

Собрался было промямлить что-то еще, но Стас энергично прервал меня:

— Так вы знакомы?! Что же, Денис, ты скрывал такое сокровище?

— Благодарю за инструктаж, — холодно сказала ему Оксана. — Я, пожалуй, возьму эту инструкцию, изучу подробнее… Кстати, Денис, у меня и к тебе был небольшой вопрос.

Взяв меня под руку, Оксана проследовала в коридор. Стас перехватил мой заполошный взгляд и свел глаза в кучку. Вот идиот, подумал я.

— Этот ваш Стас — ужасно приставучий, — весело сказала Оксана, едва мы покинули приемную. — Ну, Дениска, как твои дела? Ты ведь у нас совсем недавно?

— Я думал, что ты у нас… В смысле, я не думал… И давно?

Я сделал неопределенный жест рукой.

Зазвонил крошечный телефон, висящий у нее на шее на шнурке.

— Слушай, здесь нам нормально поговорить не дадут, — сказала Оксана, повертев телефон в пальчиках. — Дел невпроворот… Я слышала, в ЦДХ сейчас выставка китайской живописи. Может, сходим?

— Типа по старой памяти? — усмехнулся я. Предложение было неожиданным.

— Ага.

Она весело подмигнула мне, поднося к уху телефон. Разговаривая очень серьезным и деловым тоном, направилась по коридору.

Вернувшись в кабинет, я проследовал мимо присвистнувшего Стаса, молча показал ему средний палец. Приземлившись в кресло, уставился в монитор.

Надо же, подумал я, неужели и здесь, наконец, «поперло»?

Выставка оказалась и вправду недурна.

Переплетения черных иероглифов, причудливо изогнутые цветущие ветви, темные тона ночного неба. Все-таки, рисованию я посвятил значительную часть своей молодой жизни, и работы китайских мастеров не могли оставить меня равнодушным. Но внимание мое было приковано, конечно, к Оксане.

Мы переходили от картины к картине, она держала меня под руку и расспрашивала о работе. Я, как завороженный, прислушивался к щелканью ее каблучков по паркету, косился на ее стройные ноги.

Потом мы молча шли по Крымскому мосту, и смотрели, как сгущаются над Москвой тяжелые тучи.

— Сегодня будет дождь, — сказала она, и я не мог угадать, было ли это случайно брошенной фразой или констатацией факта.

Как выяснилось, она работала у нас в отделе прогнозирования. Причем поступила туда примерно тогда же, когда на меня вышел Иштван. Оксане прочили большое будущее.

— Рисуешь что-нибудь? — спросила она.

— Да что-то как-то… времени нет, короче.

Она кивнула.

Мы шли дальше в гнетущем молчании. Я терпел с минуту, мы миновали мост, я сказал:

— Чего молчим?

— Ну, расскажи чего-нибудь, — рассеяно ответила она.

Я вспомнил анекдот Федора, про мужика, наевшегося вместо черной икры дроби и случайно застрелившего кота. Пожалуй, нет. Я страдальчески нахмурился, глядя в низкое сумрачное небо.

— Знаешь, Оксана, — сказал я, вздохнув. — Иногда очень не хватает света.

Она усмехнулась, обернувшись ко мне.

— Ого, — сказала она. — и кто это говорит?

Я открыл было рот, чтобы объяснить. Потом вспомнил, где мы с ней работаем. Желание продолжать у меня пропало.

— Как насчет чашечки кофе? — спросил я нейтрально.

Она покачала головой.

— Почему?

— Потому что это будет похоже на полноценное свидание.

— А у нас неполноценное? — я приподнял брови.

— А у нас не свидание, Денис, — вздохнула Оксана и, взглянув на экран мобильника, добавила. — Пойдем быстрее, хорошо? Мне еще нужно успеть на встречу.

Ну конечно, подумал я, в ее сегодняшнем графике я лишь один из незначительных пунктов. Для вечера приберегла другого.

— Я тут подумал, — сказал я. — Что действительное порой совершенно не соответствует желаемому.

— Звучит наивно. Разве бывает иначе?

— Все как-то неправильно. Вот мы так долго не виделись и…  — я сделал паузу, пытаясь подобрать нужные слова. — Мне как бы тебе не хватало… Было как бы пусто.

— Пустоту надо заполнять, — посоветовала Оксана.

— В каком смысле?

— В прямом, Яблоков, — она засмеялась. — в самом прямом.

— Но я, как бы, — я понял, что говорю слишком много «как бы». — То есть, я скучал, честно.

Она кивнула, озабоченная собственными мыслями. Мы как раз подходили к метро.

— Еще увидимся? — спросил я.

— Конечно, — сказала она. — Работаем же вместе.

— Я хотел сказать…

Она поймала мой взгляд.

— Слушай, Денис. Не надо, а? Ты бы себя видел со стороны.

— А что со мной? — вздрогнул я.

— Что ты мрачный такой, унылый? Взбодрись.

— Да я не…

Она махнула рукой.

— Ладно, давай. Выставка была интересная. Звони как-нибудь.

Она торопливо пошла ко входу в метро.

Я стоял и смотрел ей в след. Она не обернулась.

— Вот и поговорили, — сказал я вслух.

Побрел, куда глаза глядят.

Как нелепо, думал я. Вот человек от тебя в двух шагах, тебе так много нужно ему сказать. Так хочется, чтобы он понял. И ничего не получается. Если любишь кого-то, всегда думаешь, что твои чувства разделяют. Всегда уверен, что тебя поймут с полуслова.

Я закурил сигарету.

Вытащил из кармана телефон и позвонил Вольдемару.

Мы познакомились с ним несколько дней назад у нас в офисе. Вольдемар был из «минусов» поколения девяностых. Ему было около тридцати. Каким-то чудом ему удалось выжить в те веселые денечки, службу он оставил и теперь занимался частным бизнесом. Но связи с Конгломератом поддерживал самые тесные. Разговоры с Вольдемаром заменяли мне посещение психоаналитика.

Вольдемар сидел на широком диванчике, закинув ногу на ногу, и причмокивая, затягивался толстой ароматной сигарой. Глаза его скрывали очки-хамелеоны, а ухоженная бородка делала его похожим на вкусившего плодов цивилизации золотоордынского хана.

За нашим столиком, по бокам от Вольдемара, пристроились две девицы, которых он притащил с собой в кафе. Они с бесстыжими улыбками разглядывали меня. Одна из них медленно провела языком по ярко накрашенным губам. Я сглотнул. Девица ухмыльнулась.

— Я люблю пошалить, — изрек Вольдемар философски, посмотрел на тлеющий кончик сигары. — Но во всем надо знать меру.

Он был, как мы это называли в универе, бухой в дрова.

— Люблю молоденьких, — задумчиво сказал он. Поглядел на спутницу, подозрительно прищурился, как бы узнавая. — Но самое главное, чтобы было о чем поговорить.

Девицы переключились с меня на него, захихикали.

— Ты, Дениска, — сказал он мне нравоучительно. — работаешь в организации, которая занята важным и почетным делом. И я в твои лета был там…

Выпустив облако ароматного дыма, он горестно уставился куда-то вдаль, как старый суворовский солдат, вспоминающий итальянскую кампанию.

— А вы часто пользуетесь, ну… ? — я не хотел спрашивать при девицах, но он понял.

— Увы, редко! С моими многочисленными делами совершенно не остается времени для развития… природного таланта! Ох, все время свое трачу на труды, на зарабатывание денег в поте лица моего. В нашем жестоком мире, пребывающем под покровом тьмы, счастье стало ходким товаром. И только тот, кто много работает, может его заполучить. Верно, деваньки?

Деваньки согласно закивали.

Кивнув, я отпил из бокала темного Крушовицкого, подпер подбородок кулаками и сказал:

— А любовь?

Вольдемар лениво усмехнулся, выпуская из ноздрей клубы дыма.

— Как ты все-таки наивен, драгоценный мой! Все это вздор, выдумки! Мы, мужики, — он качнул сигарой. — Мы стремимся завоевывать, покорять, властвовать. Задача женщины — не мешать мужчине на этом пути, а способствовать ему. Мужчина стремится к победе, одерживает успех, зарабатывает миллионы, и женщин меняет с каждым этапом своей жизни, как галстуки к новым, еще более роскошным костюмам.

— Как-то вы однобоко рассуждаете, — пробормотал я. — Что же получается, любви не существует в природе?

Девицы хихикали.

— Нет, — сказал он, лениво ерзая между девиц, устраиваясь поудобнее. — Конечно, бывают в жизни такие моменты, когда вдруг понимаешь, что из всех окружающих тебя женщин ты замечаешь только одну, видишь только ее. И лишь она одна нужна тебе. Ты не можешь больше ни о ком думать, только о ней. Делаешь все, для того чтобы добиться ее. И кладешь полмира к ее ногам. Но спустя годы даже такое глубокое чувство проходит, и ты вновь стремишься к новым впечатлениям.

Вольдемар зевнул, приложился к стакану с виски, поочередно чмокнул хихикающих девиц. Вновь откинувшись на спинку диванчика, продолжил:

— Что в жизни главное? — он вытянул четыре пальца, сверкнув перстнем. — Четыре! Запоминай! Размер кошелька, размер дома, размер бицепса и размер…

Окончание фразы потонуло в звонком девичьем смехе.

— Чем больше — тем лучше! — закончил Вольдемар, туша сигару в недопитом стакане.

Хорошо иметь четко выраженные жизненные ценности, подумал я.

Вольдемар выпустил из объятий девиц, перегнулся через стол и заговорщицки засипел, обдавая меня алкогольными и табачными парами:

— Поехали ко мне на дачу! Бывал у меня? Нет еще? Ну ты что… Такое место, чудное. Воздух там, камин, выпивка, теннис, сауна… А? Березовка моя ненаглядная, траляля-траляля… Хоум свит хоум!

Я посмотрел в его осоловелые глаза под затемненных стеклами, на девиц, которые прекратив хихикать, как по команде принялись подкрашивать губы, глядя в маленькие круглые зеркальца.

— Звучит заманчиво, — сказал я. — Но мне на службу завтра. Давай в другой раз?

Вольдемар сразу поскучнел, отвалился обратно на диван. Девицы с готовностью захихикали, снова попав в зону его воздействия.

— Человек! — заголосил Вольдемар пьяным барином. — Рассчитай нас!

Прихватив девиц, он ударил со мной по рукам, шумно и торжественно прошествовал к выходу, и умчался к себе в резиденцию, развлекаться.

А я решил посидеть в одиночестве. Закурил сигарету, заказал еще стакан пива. Стал рассматривать зал.

За соседним столиком сидела девушка с вьющимися каштановыми волосами, спадающими на плечи. Тянула через трубочку трехцветный коктейль, печально глядела в окно. За окном сгущались сумерки, падал осенний дождь.

Я попытался прислушаться к ней, уловить тень ее эмоций. Черные крупинки послушно завихрились над моим столом. Зрелище было забавным. Я никак не мог к нему привыкнуть. Жаль, это девушке не показать. Нельзя, инструкция запрещает, подписка о неразглашении и страшная-страшная клятва.

Вот проблемы, подумал я, вслушиваясь в отголоски ее эмоций, распустившихся передо мной дрожащим цветным веером. Кто-то бросил ее, депрессия накатила. Забавно, у нас с ней много общего. Отношения, значит, у нее были… А потом всплыли. Ничего не клеится. У меня тоже.

Вот мы, Конгломерат, «минусы», вроде как мерзавцы получаемся, плохие парни. Но мы хотя бы на мелкие подлости не размениваемся. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Грустно покачав головой, я глотнул пива.

Может, попробовать с ней познакомиться? Не умею я этого, никогда не умел. Даже все эти черные вихри и пляшущие тени вряд ли превратят меня в Казанову. Хотя… Что я знаю о своих перспективах? О том, во Что могут меня превратить эти черные, потусторонние силы?

Я отпил еще пива, для храбрости, и на негнущихся ногах прошествовал к ее столику.

— Позволите составить вам компанию? — сказал я с интонацией киношного поручика Ржевского, прорвавшейся непонятно откуда.

Она вздрогнула, отвлекаясь от мрачных мыслей и созерцания дождя. Подняла на меня печальные голубые глаза.

— Не позволю, — сказала она тихо, глядя снизу вверх.

Поздравляю с победой, Яблоков, сказал я себе.

Но девушка тотчас добавила, улыбнувшись:

— Да шучу я. Присаживайтесь.

Я перевел дыхание, садясь.

— Вы такое лицо сделали, — пояснила она. — Я испугалась вам отказать.

— Какое? — вздрогнул я.

— Испуганное, — рассмеялась она. — Будто от моего отказа в обморок упадете.

Я, кажется, залился румянцем.

— Ну что же вы? — спросила девушка, продолжая улыбаться.

— А что? — спросил я, улыбаясь в ответ.

— Представьтесь для начала.

— Ох! — я потер нос, смущаясь еще больше. — Я что-то растерялся даже… Я Денис!

— Очень приятно, Денис. Я Оля.

И, не смотря на мое первое смущение, дальше разговор у нас пошел на лад.

Нам обоим нужно было с кем-то поговорить, просто отвлечься. Здесь даже неприличные анекдоты Федора были к месту.

Дождь лил за окном, а мы сидели и говорили обо всем подряд, пока кафе не начало закрываться.

А после брели по улице, и я нес ее зонт, пока дождь не перестал. И мы снова говорили, смеялись, болтали о всякой чепухе. И было легко, чертовски легко, так что хотелось побежать, топая по лужам, задирая ноги, и заорать дурным голосом какую-нибудь веселую песню.

И я чувствовал, что она не против продолжить вечер у меня. Не против, чтобы все зашло дальше, чем просто замечательный разговор людей, которые понимают друг друга. Я не прибегал ни к каким чарам, просто это читалось в ее глазах. Нам было хорошо вместе весь этот вечер.

Я, конечно, мог бы сразу привлечь к делу черные вихри, пляшущие тени, силу «минусов», но зачем?

Мне завтра с раннего утра на работу, сказал я с сожалением.

Я взял такси, проводил ее до самого дома. Мы обменялись телефонами. Я очень аккуратно поцеловал ее на прощание. Чтобы не показаться застенчивым лопухом, и в то же время не обидеть равнодушием. Пусть думает, что я просто не люблю спешить. Она бросила на меня последний теплый взгляд, и скрылась за дверью, а я пошел к машине, сел рядом с водителем, поглядевшем на меня с сочувствием. Что он понимал?

Пока я ехал в такси к себе в квартирку, на другой конец города, я стер ее номер из памяти телефона. Это был отличный вечер, и быть может, еще полгода назад мне бы захотелось увидеть ее еще раз, потом еще, и еще много раз видится с ней, встречаться. Оля была замечательной девушкой.

А я был «минус», лжец и адепт черных сил, которые отнимают и ничего не дают взамен.

Я ехал в такси и смотрел на яркие цветные огни реклам и иллюминацию, горящие в ночи, которые сливались в бесконечный поток, в сияющие линии. Меня захлестывала особенная, ночная эйфория.

Ну и пусть «минус», пусть мне никогда не быть с этой девушкой. Потому что тогда пришлось бы врать, а это все равно, что отравить все изнутри, пропитать черным ядом, а я бы не смог так. Пусть нам с ней не по пути, зато у нас был один отличный вечер, и уже никто его у нас не отнимет. У нее все будет хорошо и без меня, я уверен. Гораздо лучше, чем со мной.

А у меня — у меня целая ночь. Много ночей. Много ярких огней и черных вихрей, и пляшущих теней.

И уже не зеленоглазое такси под одноименную песню Боярского из магнитолы несло меня через огромный город. Сама ночь несла меня, подхватив черными крыльями.

Я наслаждался ночью. Я дышал ей, я жил ночью.

И казалось, я мог слышать трепетный стук сердец всех тех, с кем меня свела эта ночь и этот город. И можно было унестись прочь из мира людей, куда-то вверх, выше туч и лунного света.

Пляшут зыбкие тени. Ночь! Тьма клубится над шпилями сталинских высоток, над изящной иглой телебашни, над Воробьевыми горами и зубцами кремлевских стен.

Тьма клубится над готическими соборами Праги, над безлюдными арктическими пустынями, над громадными нью-йоркскими небоскребами и шумными парижскими бульварами.

Тьма царит над миром. Наслаждайся восхитительным сном, говорил я себе, пока не пришла пора пробуждения.

Пока не озарили мир первые солнечные лучи.

На небо начинает медленно наползать голубоватый утренний свет. Зажигаются в просыпающихся многоэтажных домах первые ядовито-желтые огни, загромыхает в тишине приехавший в соседний двор мусоровоз. Начинают рассыпаться сны и таинственные видения. Сменяются отвратительным писком будильника, шумом воды в туалете, безвкусным кофе и промозглым утреннем холодом.

Наступает новый день.

Тянутся на привычную работу тысячи сонных хмурых людей, заполняют тесные вагоны метро, грязные автобусы и выстуженные автомобили. И я вместе со всеми.

Сегодня я был на ногах с самого раннего утра.

Управляющий принял решение о специальных мероприятиях. Начальство было уверено, Никита в городе, но где именно установить не могли. Поиски Никиты, проведенные специальными службами, не увенчались успехом.

Управляющий пошел на беспрецедентные меры. Все сотрудники Конгломерата, способные к поискам энергетических следов, были разбиты на двойки, каждая двойка получила по району. Сегодня с самого утра почти вся наша организация, включая внештатных сотрудников, добровольцев и специалистов, откомандированных в Москву из регионов, вышла на улицы.

Мы должны были найти иголку в стогу сена. Просеять море решетом.

Моя должность в Особой группе как нельзя лучше соответствовала этим мероприятиям. Работа «сигнальщика» в этом и заключается. Шляешься, болтаешься. Потом вдруг берешь след. Начинаешь трезвонить, бить в набат. Прибегают ответственные лица и решают вопросы.

Спрятав руки в карманах пальто, я не спеша брел по одному из спальных районов Москвы.

Исследовал окружающий мир, ловил отголоски эмоций.

Детская площадка с малышами, скрытая от выползшего солнца, осеннего, робкого, кружевами голых ветвей. Бабушки с землистыми лицами и дети в ярких китайских пуховиках. Машины, оставленные у подъездов, преобладают кредитные «форды» и наши, родные уродцы, девятки да шестерки. В окнах домов — тусклые шторы, на балконах — антикварные лыжи и картонные коробки, на подоконниках — пыльные цветки. Среди старых серых пятиэтажек победно возвышается новостройка из красного кирпича. Школьники старших классов с пивными бутылками и потертым футбольным мячом, собравшиеся в толпу посреди пустого школьного двора. Прогуливаются молодые мамы с цветными китайскими колясками. Бродят хозяева глупых собак, возвращающиеся с прогулки вдоль загазованных улиц. Пьяница в грязной куртке, на заплетающихся ногах направляющийся к ларьку. Двое мальчишек у подъезда, мутузящих друг друга кулаками, изображая каких-нибудь трансформеров. Компания подвыпивших студентов с пластиковыми стаканчиками, разместившаяся в песочнице. Голые ветви, грязный асфальт, ребристые металлические гаражи, безграмотные надписи на стенах, заполненные мусорные баки.

Мир обычных людей. Полигон для наших экспериментов, предмет пристального внимания спецслужб Конгломерата.

Согласно полученным от Иштвана инструкциям, я должен был встретиться в условленном месте с дежурившей по этому же району сотрудницей. Это обычная практика — одна голова хорошо, а две лучше. Сначала бредешь из точки А в точку Б, собираешь свои впечатления, потом делишься с сослуживцем, потом проходите маршрут вместе.

Сотрудница опаздывала. Придя на условленное место, я сел на длинную пустую скамейку, стал изучать окружающий скверик, шуршащий ярко-желтой листвой.

Я уже начал злиться, когда увидел в конце скверика девушку, которую назначили мне в напарницы.

Девушка несла себя через сквер, длинно и торжественно переставляя по асфальту высокие каблуки сапог. Желтые листья, слетая с деревьев, кружились и падали вокруг нее.

Я узнал ее. Черт, ну что за напасть?

Оксана шла, как по подиуму, переставляя каблуки сапог один перед другим, спрятав руки в карманы короткой куртки. Вид у нее был немного заспанный, волосы собраны на затылке в подобие пучка перьев.

— Я тут не причем, правда, — сказал я, поднимая вверх руки. — это начальство виновато.

Оксана остановилась напротив меня, зевнула, деликатно прикрыв рот ладошкой.

— Не выспалась, — призналась она. На миг в ее глазах промелькнуло мечтательно выражение. Кажется, даже щеки порозовели.

Мне очень захотелось выругаться матом.

Я вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой. Оксана поморщилась.

— Пошли, — буркнул я, вставая. — Работать надо.

— Ох, работник, — сказала она насмешливо, неторопливо щелкая каблуками следом за мной. — Суро-овый. Куда понесся так?

Я поглядел на нее через плечо, отвернулся.

— Может, хоть кофе выпьем? — усмехнулась она.

— Нет.

— Не верю своим ушам! Ты же вроде настаивал на свидании. А теперь, когда я сама тебя зову, отступать? Эх, мужчины…

— Пусть хахаль тебя по кофейням водит, — сказал я, растягивая губы в улыбке.

Глянул на нее через плечо.

— Что, завидно? — тихо сказала она, глядя исподлобья. Вишневые губы сжались.

Я сдержался. Просто отвернулся. Дальше мы шли молча.

Наше шатание по маршруту никаких плодов не принесло. Минут тридцать мы брели по улочкам, заходили во дворы, заглядывали в переулки. Пытались взять след. То она выходила вперед, и я плелся следом мрачной тенью. То наоборот, ее каблуки цокали за спиной. Подул холодный ветер, понес по улице сухие листья. Я втянул шею в поднятый воротник пальто. Оксана зябко потерла ладонями по предплечьям.

Ситуация была неприятной. Мы не разговаривали. Вместе нам находиться совершенно не хотелось, напротив, мы бы сейчас с радостью разбежались. Но держаться мы должны были рядом. Такова была начальственная инструкция, злая ирония бюрократов, засевших в глубинах нашего офиса, выделивших именно ее мне в пару. А ей — меня.

Мы были вынуждены бродить по этим улицам, по этому спальному району, на промозглом ветру, плечом к плечу, пока не превратимся в ледышки.

— Зайдем? — буркнул я, когда мы плелись мимо кафе.

Оксана равнодушно пожала плечами.

Мы зашли, разделись, устроились за столиком. Помогать ей снять куртку или пододвигать стул я не стал.

Заказали по чашке кофе. В ожидании заказа смотрели в разные стороны, лишь бы не друг на друга.

Когда, наконец, кофе принесли, и я сделал первый глоток, мне будто бы полегчало.

Я даже перестал злиться на нее. Стал искоса поглядывать. Она нервничала, злилась, и это делало ее вдвойне привлекательней.

Чтобы там ни было, она завораживала меня. Да что там, я был по уши в нее влюблен. Потому и вел себя так. Как глупый мальчишка.

Мне захотелось долго-долго сидеть рядом с ней вот так. Ничего не говорить, просто смотреть, как она ломает вилкой свой чизкейк, подносит к губам чашечку с кофе, как сосредоточенно жует, морщит и почесывает нос, кончик которого смешно покраснел от холода, как хмурит тонкие брови, как подрагивают ее ресницы и выступает на щеках румянец, как выгодно подчеркивает грудь обтягивающий полосатый свитер. Мне захотелось остановить время, запомнить ее такой.

Я потащил из кармана телефон, пробежал по клавишам пальцами, настраивая на фотосъемку. Поднял его на уровень глаз. Раздался громкий щелчок, имитирующий звук настоящего фотоаппарата.

Оксана подняла на меня взгляд, прекратив жевать.

— Какого черта, Яблоков? — с бешенством воскликнула она. — Сотри немедленно!

— А вот и нет, — сказал я с торжеством, убирая телефон. — Поздно.

— Дай сюда телефон! — гневно потребовала она, протягивая руку через стол.

Сидящие за ее спиной парни покосились на нас.

Я случайно глянул на них.

Меня словно ведром ледяной воды окатили.

Оксана продолжала гневно отчитывать меня, требовательно потрясая рукой и играя бровями, а прямо за ее спиной, сцепившись со мной взглядами, сидел тот, кого я никак не ожидал здесь увидеть. Перехватив мой взгляд, он встал из-за стола, и не спеша, но в то же время очень быстро, пошел к выходу из кафе.

— ЯБЛОКОВ! — гремела Оксана. — Посмотри на меня!

— Погоди ты, — я отстранил ее руку, встал из-за столика, стараясь не упустить того, кто уходил.

Спина, обтянутая защитной курткой, удалялась. Он очень быстро шел между столиками, не оборачиваясь.

— Подлец! Я с тобой разговариваю! Повернись!

Оксана дернула меня за рукав, я обернулся, и тут мне будто здоровенным молотом ударили в скулу. В глазах ярко вспыхнуло.

Вот это удар, Оксана, подумал я в падении. За что?!

— Дениска! Дениска, очнись! Дениска, хороший мой, ну что ты?!

Лицо Оксаны выплыло из мрака. Я попытался улыбнуться, но почувствовал, как сразу же заныла скула.

— За что? — спросил я хрипло.

— Да это не я! — чуть не плача воскликнула Оксана, отстраняясь.

Я приподнялся, справился с накатившим головокружением. Я лежал на полу, рядом со мной перевернутый стул, за спиной Оксаны маячили встревоженные официанты в белых рубашках и передниках и несколько посетителей кафе. Кто-то громко охнул, кто-то предложил вызвать милицию.

— Вот ведь мудак, — сказала Оксана, вытирая глаза. — Ударил и бегом бросился. Хотела за ним — так он в машину нырнул сразу же и унесся. Его ждал водитель. Ты как?!

— Я как? — я пощупал скулу. Вроде все цело, но синяк будет точно. — Я нормально.

— Это те уроды, что сзади нас сидели, — сказала Оксана. — Ты меня сфотографировал, встал, чтоб уйти, я хотела тебя удержать… А тут он подошел и как ударит. И побежал сразу. Женщину на входе с ног сбил. Сволочь!

— Все в порядке, — сказал я, поднимаясь на ноги, ухватился за край стола. — Все в порядке, просто мы повздорили. Ничего страшного, ерунда!

Слова мои предназначались собравшимся вокруг зевакам.

Я попытался улыбнуться, поморщился.

Толпа, собравшаяся вокруг, стала рассасываться. Официанты побежали по своим делам, посетители вернулись на столики. Но на нас продолжали пялиться, вполголоса обсуждать произошедшее. Дай людям только повод поглазеть на чужие неприятности.

— Пошли отсюда, — сказал я. — Расскажу все по дороге. Сейчас едем в офис…

— Может, объяснишь, в чем дело?

К Оксане быстро вернулось самообладание. Я был вне опасности, а то, что ныла скула — ладно, ничего страшного. Она это почувствовала и вернулась к корректно-холодной форме общения.

— Видимо, я увидел кое-кого, кого не должен был видеть, — пробормотал я. — Кому положено быть покойником или томиться в мрачных застенках.

— Чего?

— Никиту, — сказал я. — Я увидел Никиту!

— Ты понимаешь, что это достаточно серьезное обвинение? — спросил Управляющий таким сладким голосом, что хоть с чаем пей.

— Да я же не обвиняю, я говорю, как увидел…

— По твоим словам получается, что Никита нас обманывает? Что он разыграл всю эту сцену специально? Переметнулся на сторону наших оппонентов?

— А такие случаи бывали? — удивился я.

Иштван и Управляющий переглянулись.

— Бывали, — тихо сказал Иштван.

— Нет, но я же сам видел, тогда, в парке, как в него стреляли, а потом тащили в «газель». Да и в меня самого стреляли! Вы не верите мне?

Управляющий пожал плечами, поглядел на Иштвана.

— Что скажешь?

— Денис, — сказал Иштван мягко. — Мы тебе верим. Ты показывал нам себя пока только с лучшей стороны. У тебя есть хороший потенциал для развития. Но… Не хочу обидеть тебя, но ты пока еще очень плохо ориентируешься в некоторых аспектах нашей работы. Мы понимаем, как тебя взволновало все это. Ситуация с Никитой, новый для тебя мир… Слишком мало времени прошло, чтобы чувствовать себя достаточно уверенно. Все это волнительно, нервы напряжены. Мы понимаем… Ты уверен, что не ошибся?

Он говорил со мной, как с малолетним идиотом. Если до этого у меня и были какие-то сомнения, теперь они рассеялись.

— Да уверен я! Это был он!

Иштван хмыкнул.

— Что же такое происходит? — спросил я, обращаясь к ним обоим.

Они переглянулись.

Управляющий кивнул, словно давая Иштвану позволение сказать. Иштван помедлил.

— Да брось, — ласково сказал ему Управляющий. — Хватит нам, старикам, все под себя грести, самим во всем это разбираться. Пора и молодые мозги подключать.

— Ладно, — сказал Иштван после паузы. — Если я уж взялся за твое обучение, Денис… Почему бы, собственно, и нет?

Он побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

— Мы расшифровали ту рукопись, что дал тебе Никита, — сказал он наконец.

Я встрепенулся.

— То, что я расскажу тебе дальше, должно остаться в пределах этого кабинета. Информация сверхсекретная. Понимаешь?

— Разумеется, — сказал я серьезно.

Иштван сцепил пальцы так, что они побелели. И начал рассказывать:

— В рукописи идет речь об объекте, который носит кодовое наименование «Срединное Древо». Согласно выкладкам наших аналитиков, этот объект представляет собой нечто вроде особого, не известного науке растения. Сверх-растения, если можно так выразится. Оно накапливает в себе пространственные энергии, служащие противоядием для тех субстанций в животных организмах, которые вызывают процесс старения. Его плоды сродни сверххимическому аккумулятору. Говоря короче, плоды Древа даруют бессмертие…

— Вы серьезно? — выпалил я, не удержавшись.

Управляющий хохотнул.

— Я серьезен, как никогда, — сказал Иштван. — У нас в архивах уже было собрано несколько отрывочных сведений об этом объекте. Но раньше мы не знали, где искать. Не было даже точных подтверждений реального существования этого объекта.

— В этой рукописи указано, где искать это Древо?!

Иштван усмехнулся, покачал головой.

— Весьма приблизительно, — сказал он. — Там изложена легенда. Рукопись относится к концу девятнадцатого века. Это нечто вроде дневниковых записок. В них идет речь о путешествии автора в одну глухую и запущенную деревеньку неподалеку от Москвы и прилагается пересказ разговоров автора с одним из жителей это деревеньки. Точнее, с неким человеком, живущим отшельником в лесу поблизости от нее. Это крестьянин, который якобы бродил по лесу, случайно наткнулся на необычайное, удивительной красоты дерево, которое не растет в наших широтах. Ради любопытства он попробовал один из его плодов… По его описанию можно заключить, что дерево относится к семейству розоцветных. Во всяком случае, в описании крестьянин пользовался чаще всего сравнением с рябиной. И по вкусу, и по отдаленному внешнему подобию. Растение привлекло его не только своим необычным видом, но и неким сиянием, исходившим от него. Мужик этот был, судя по всему, не из боязливых, к тому же чертовски любопытный. В экспериментальных целях он отломил от дерева небольшую веточку. То, что произошло дальше, произвело на него огромное впечатление… Сияние тотчас погасло, а на то место, где он находился, по словам крестьянина, обрушилась настоящая буря. Ураган, который, однако, ограничивался пределами небольшой поляны. Согласитесь, смахивает на бредни деревенского враля-сказителя, какими хорошо детишек убаюкивать. Мужик, по его словам, с большим трудом, ползком, цепляясь за корни, выбрался с того клочка земли, на который вдруг обрушился локальный катаклизм. И бегом побежал прочь из леса. После возвращения он поспешил рассказать соседям о приключившейся с ним истории. Тем же вечером было решено искать странное дерево всем миром. На поиски в лес отправилась вся деревня, от мала до велика. Поиски не дали никаких результатов. Ни до, ни после. Надо сказать, что для мужика это приключение стало настолько ярким жизненным событием, что поисков дерева он не оставил и после, когда все сочли его выдумщиком и юродивым… Было и еще кое-что. После того, как он попробовал этой странной «рябины», мужик начал замечать за собой удивительные изменения. У него открылись необычайный провидческий талант, способности к целительству, многократно усилились жизненные силы. Он будто бы помолодел, заново родился. Из деревни он ушел, разругавшись со всеми, поселился в лесу, на отшибе. Желание вновь отыскать дерево стало для него навязчивой манией, что вкупе с новыми удивительными способностями создало ему среди окрестных деревень славу колдуна и знахаря. К нему начали ходить на поклон, за советом, лечиться от хворей. Этим сначала заинтересовался местный помещик, потом местный священник… Автор лично встретился с мужиком, беседовал с ним и в своей рукописи прямо указывает на удивительные качества этого человека.

— А про автора что-нибудь известно? — спросил я.

— Про автора известно мало. На момент, описываемый в рукописи, он являлся сотрудником третьего отделения его императорского величества канцелярии. Подписана рукопись просто — ротмистр Н. Историю крестьянина ему пришлось выслушать, потому что слухи просочились далеко за пределы деревни. Третье отделение заподозрило появление некоей секты, недостатка которых в России не было что тогда, что теперь. Мужик этот с его репутацией колдуна не сошелся во взглядах со священником. Больше того, священник посчитал его человеком опасным, сеющим среди народа зерна суеверия. Помещик же напротив, заинтересовался. А, пообщавшись с живущим на его землях лжепророком лично, с глазу на глаз, ушел от него под большим впечатлением. И немедля сообщил туда, куда посчитал нужным сообщить. На место, как мы говорим сейчас, была направлена оперативная группа. Автор записок, человек неглупый, сводит воедино запутанные объяснения крестьянина и библейский образ Древа Жизни. В то же время чувствуется, что и на него сама личность лесного отшельника оказала некоторое влияние…

Иштван сделал паузу, ожидая моей реакции.

— Ну, а может быть, этот мужик был просто такой харизматической личностью? — предположил я с умным видом. — Сколько в России было этих самородков, не пересчитать же. Вот он навыдумывал от души, запутал мозги и барину, и попу, и жандарму. Тогда это было модно, искать в народе правды. Славянофилы, хождения в народ, охи-ахи, возвращение к истокам. А они и поверили…

Управляющий и Иштван обменялись улыбками.

— Еще забавный момент, — сказал Управляющий. — Автор в своих записках утверждает, что крестьянин относил происшествие в лесу к временам правления царя Петра Алексеевича…

Я потер переносицу.

— Подождите, то есть дедушка напоролся на странное дерево на рубеже семнадцатого-восемнадцатого, а с ротмистром общался уже после изобретения фотографии и отмены крепостного права?

— Ротмистр пишет, что так.

— Старичок хорошо сохранился, если, разменяв столько лет, еще был способен поддерживать беседу. Я читал про Вечного Жида, но про Вечного Русского еще не приходилось слышать… Что же было дальше?

— Про старика ничего не известно. Записки затерялись, чтобы найтись столько лет спустя. Что до автора… Мы провели тщательный анализ рукописи, наши аналитики и архивные работники горы бумаг перелопатили. Нашли этого ротмистра. По докладной записке, относящейся к другому совершенно делу, сличили почерки. Выходит, он. Про биографию известно мало. Личность, мягко говоря, не публичная. Про его путешествия по подмосковным деревням тоже данных никаких. И судя по всему, сразу после возвращения от старика, он погиб.

— Что случилось?

— Погиб при исполнении, перестрелка с бомбистами или что-то вроде того. Сведений мало. Примерно в то же время, когда писалась эта рукопись, это и произошло. Записи не окончены, ротмистр не успел. Он пишет о том, что собирается вернуться к лесному отшельнику, вновь встретиться. Мы можем лишь предполагать, удалось ли ему это.

— А эта деревня?

— Дело в том, — Иштван помедлил. — Что об этой деревне, ее местоположении, сложно что-то сказать. Потому что в дневнике не хватает важной детали.

— Какой?

— Теркеп, — сказал он. — Карта. Ротмистр ссылается на нее. На ней он делал пометки во время своего путешествия. Записки — всего лишь ключ к карте. Без нее эту рукопись можно рассматривать, как забавную зарисовку из жизни России девятнадцатого века. Рукопись начинается со слов «Я прибыл в Березовку на рассвете, это крошечная деревенька в десяток домов…», и так далее. Все. Не за что зацепится. Ты даже не представляешь, сколько в Подмосковье этих Березовок. И сколько было в конце девятнадцатого века, а потом сменились названия, пришли в запустение, просто вымерли…

— А где же карта? Если Контора охотилась за Никитой и ключом к карте… Может, карта уже у них?

Иштван усмехнулся.

— Такое возможно. В этом-то и проблема. Мы не знаем, есть ли у них карта. Но если это действительно Контора похитила Никиту, возможно, их целью была как раз та рукопись, что он тебе передал. Карта гораздо важнее записок. Ее и без ключа можно разобрать, если знать, что ищешь. Если Никита жив, и он у них — кто может сказать, что им теперь известно о содержимом записей?

— Но какой в этом смысл? Если тот старичок-счастливчик, помнящий Петра Великого, всю свою жизнь искал это самое Древо и не нашел?

Иштван не стал спешить с ответом.

Управляющий как всегда грустно улыбался.

— Мне, видимо, не положено что-то знать по допуску?

— Расскажи ему про Лозу, — сказал Управляющий Иштвану.

Повисла пауза. Мне показалось, что Иштван вовсе не собирался посвящать меня в новые детали истории, и слова Управляющего были для него неожиданностью.

— У них есть кое-что, — сказал Иштван. — У Конторы в запасниках есть некий предмет, который проходит по описи как «Изумрудная лоза». К нам давно попала архивная опись из одного спецхрана Конторы. И если бы не записки ротмистра, никто бы не вспомнил о ней. Ротмистр очень подробно описывает в своем тексте тот предмет, который служил крестьянину единственным доказательством правдивости его истории. Та самая веточка, которую он отломал от дерева из любопытства. Он бережно сохранил ее и дал посмотреть на нее ротмистру. «Короткий прут ярко-зеленого, изумрудного цвета, совершенно не являющий своего истинного возраста, как и мой собеседник». Так он описывает это.

— Отшельник дал эту Лозу ротмистру?

— Нет, — покачал головой Иштван. — Он ее выкрал. В чем признается в своих записках. Там даже есть пассаж о сомнениях в правильности поступка. Мол, достойно ли это российского офицера? Вот люди раньше были! Оправдывает ротмистра бескорыстность его поступка. Он, видимо, хотел показать Лозу специалистам, попытаться провести химические анализы, определить истинную природу этого прута. Но, как мы знаем, не успел. Дальнейшая судьба Лозы была бы туманна, если бы не складская опись Конторы, попавшая к нам по причудливой дорожке. Там подробное описание предмета тоже имеется. Полностью совпадает с записями ротмистра.

— Лесной отшельник, должно быть, кипятком писал, когда обнаружил пропажу?

— Об этом ротмистр тоже пишет. Пишет, что после анализа специалистов, собирается вернуть ее старику, а то он совсем помешается.

— Но можем ли мы быть уверены, что… ?

— Не можем, — грустно признал Управляющий. — Денис, Контора, в некотором роде, является наследницей тех сил, что и в девятнадцатом веке, и сейчас, занимались, как мы теперь говорим, паранормальными исследованиями. Такие структуры есть в любой стране. О них снимают фильмы и пишут книги, о них ходят слухи и домыслы. Это давно не новость. Двадцатый век со всеми его войнами и кровавыми потрясениями повлек новый интерес людей к потустороннему, иррациональному… По сути, мы сами и есть такая сила, хотя и работаем исключительно сами на себя… Но я отвлекся, возвращаясь к этой, так называемой, Изумрудной Лозе. По словам ротмистра, старик полагал, что прут, который он сохранил, может помочь ему найти Древо. Когда оторванная ветвь окажется вблизи него, она оживет, начнет цвести…

— Погодите, но если у него все эти годы была эта Лоза, почему он не использовал ее?

— Он использовал, — сказал Управляющий. — Во всяком случае, пытался. Но ведь он был обычный человек, Денис. Древо подарило ему частицу своей силы, но это не значит, что он «проявился» как, например, ты, при встрече с Никитой. Он не раскрылся полностью, вкусив от плодов Древа. В те времена Конгломерата в его нынешней форме еще не было. Да и Конторы, наверное, тоже. Никто не мог подсказать ему, КАК искать. А мы знаем!

— У меня еще вопрос, — сказал я. — Если Лоза у Конторы, почему они не попробуют отыскать это Древо сами?

Снова повисла пауза.

— Во-первых, — сказал Управляющий. — Вполне возможно, что они и не подозревали о том, где искать. До того, как появились эти записи, Лоза спокойно пылилась у них в спецхране. Ведь и мы тоже не знали о ротмистровой рукописи. Это находка Никиты. А во вторых, сущность всей политики Конторы — в их крайней осторожности. Допускаю, что даже имея на руках и карту, и ключ к карте, и Лозу, они не станут ничего предпринимать. А самое вероятное — уничтожат все это.

— Почему?!

— Потому что Контора боится той силы, которую мы используем. И мы, и они сами. Используют ее и боятся, понимаешь? Они поэтому и называют нас минусами. Из зависти. Что мы позволяем себе то, что они сами не могут. Их цель — сохранить статус-кво. При этом максимально навредить нам.

— Как мы можем заполучить эту Лозу?!

— Мой ученик! — усмехнулся Иштван. — Схватывает суть, горжусь!

Управляющий кивнул.

— Видна твоя школа, Стефан, — вздохнул он. — Все вам не терпится в самое пекло залезть, приключений себе найти… Но я бы не стал спешить. Ситуация с Никитой пока недостаточно ясна. Особенно после твоего сегодняшнего отчета. Мы не можем исключать и такой вариант — Никита теперь работает на наших конкурентов, записи ротмистра он изучил, а значит, может помочь им с поисками. Если у них в хранилище действительно Лоза, которая поможет найти Древо. И если у них есть карта… Либо ты ошибся, это был вовсе не Никита, что, впрочем, никак не уменьшает наших опасений. В любом случае, нам придется действовать быстро и жестко. Ты теперь посвящен в детали очень важного дела, и я попрошу тебя быть предельно собранным и сконцентрированным. На сегодня с тебя хватит, отправляйся домой и отдохни. Мы тебя вызовем.

Иштван кивнул, подтверждая сказанное.

Я зашел в наш кабинет, чтобы взять пальто. Внутри был один Влад. Клацал мышью, развалившись в кресле и пожевывая карандаш.

— А вот и герой дня! — сказал он, отрываясь от монитора и вытаскивая карандаш изо рта. — Хех, какой бланш знатный. Как состояние?

— Средней паршивости.

Я сел в кресло, некоторое время вращался в нем, раздумывая.

Тут меня осенило.

Я поспешно потащил из кармана телефон. Раскрыл директорию с фотографиями, выбрал последний снимок. На экранчике предстала красавица Оксана. Я не стал любоваться ей. Нажал на увеличение, еще раз, еще. Подвигал курсорными клавишами.

А вот и он, обладатель прекрасно поставленного удара и быстрых ног.

Мой неожиданный противник попал в кадр. Как раз за плечом Оксаны виднелась его физиономия. Он очень сосредоточенно слушал своего собеседника — Никиту.

У того, кто меня так ловко вырубил, дав уйти Никите, был выразительный орлиный профиль, загорелое худощавое лицо в обрамлении гривы черных волос. Он был примерно моего возраста. Чуть прищуренные темные глаза скошены на невидимого собеседника. Лицо довольно запоминающееся. Наверняка тоже из всей этой шайки-лейки, «проводник» какой-нибудь.

— Слушай, Влад, — сказал я, вглядываясь в экранчик телефона. — А кто у нас по компьютерам и всяким информационным делам главный?

Влад отвернулся от монитора, задумчиво постучал карандашом по лбу.

— Тролль, наверное. А что?

— Проводишь меня к нему? Консультация нужна.

— Давай. Только сначала в супермаркет через дорогу заскочим. Без взятки он делать ничего не станет, «минус» долбанный.

Тролль обустроил себе логово в самом дальнем и темном углу здания, в подвале, за толстой стальной дверью. На поцарапанную сталь было наклеено два знака: череп с костями в желтом треугольнике и черно-оранжевый знак биологической опасности.

Мы с Владом безуспешно барабанили по двери минуты две.

— Может, его на месте нет? Задержался?

— Ага, как же, — Влад приложился к двери ухом, прислушиваясь. — Ты его плохо знаешь. Спит, зараза. Он тут чуть не каждый день ночует.

— Так много работы? — удивился я.

— Халявный интернет.

Наконец изнутри раздался лязг отодвигаемой задвижки.

Тролль показался в проеме, похлопал воспаленными красными глазами. Нестриженые патлы его пребывали в страшном беспорядке.

— Спишь на рабочем месте, раззява?! — заорал Влад начальственным голосом.

Тролль вздрогнул, близоруко сощурился. Узнав Влада, досадливо махнул рукой.

— Имбецил, — бросил он Владу, уходя вглубь помещения, во тьму. — Чего орешь, зря пугаешь?!

— Опять ночевал тут?

Тролль неопределенно хмыкнул, возвращаясь в высокое кресло.

Стол его был заставлен всевозможной аппаратурой, завален мелкими деталями, инструментом, кругляшами дисков. Широченный экран озарял кресло и сидящего в нем Тролля призрачным голубым светом. Пространство за пределами стола тонуло в непроглядном мраке, поэтому оценить истинные размеры помещения было никак невозможно.

— И какой у нас теперь уровень? — язвительно поинтересовался Влад.

— Шестьдесят девятый, — не без гордости сообщил Тролль, щелкая мышью. — Лучница-эльфийка. Показать скрины? Такая пусичка…

— Оставь свои сексуальные фантазии на потом, — оборвал Влад. — Мы по делу.

Влад выгрузил на стол перед Троллем полудюжину «Миллера» в картонном ящичке.

— О, взятка, — вяло высказался Тролль, вглядываясь в экран. — Чего хотели-то?

— Надо кое-чего узнать. Помогай.

Мы уселись на край соседнего стола, кое-как освободив место от сваленного в беспорядке хлама.

Тролль громко зевнул, клацнув зубами. Поворошил волосы, которые теперь чуть не дыбом торчали.

— Чего узнать-то?

Я вытащил мобильник.

— В общем, у меня фотография, на телефоне. Можно ее глянуть на мониторе, увеличить?

Тролль нацепил очки, посмотрел на марку телефона, хмыкнул.

— Переходник есть?

Я виновато пожал плечами.

— Дома где-то валяется.

Тролль махнул рукой:

— Ничо, сейчас найдем.

Он пошарил по столу, нашел электрический фонарик. Поводя его узким лучом в темноте, полез куда-то в глубину своих владений, за нагромождения ящиков и аппаратуры, за свисающие лианами провода.

— У тебя для всех марок телефонов переходники припасены?

— Ну, типа, — отозвался Тролль из глубин помещения.

— Темно у тебя тут, — сказал Влад.

— Лампочка перегорела, — пробормотал Тролль, копаясь в дальнем углу и изредка вырывая световым конусом фонаря нагромождения коробок. — Влом менять…

— Темно и пыльно, — проворчал Влад. — Того гляди, аллергия начнется.

— Ты пива выпей, — буркнул Тролль. — От всех болезней помогает… Так, я нашел.

Он вернулся со скрученным проводом переходника, подключил мой телефон к компьютеру. Стремительно защелкал мышью.

— Там последняя которая, — подсказал я. — сегодняшнее число.

На мониторе появился портрет Оксаны.

— Это? — Тролль покосился на меня, удивленно блеснув стеклами очков.

Влад присвистнул.

— Хочешь распечатать и на стенку повесить? — хохотнул он.

— Нет, — торопливо перебил я. — Увеличь, пожалуйста, верхний левый угол.

Тролль увеличил. Теперь на экране была угрюмая физиономия моего противника, скосившего на сторону глаза.

— Так это он тебя? — мгновенно догадался Влад. — Этот вождь апачей?

Влад был прав. Черноволосому типу впору в вестерне сниматься, в роли условного индейца. Я внимательно всмотрелся в портрет моего обидчика. Тотчас подступила ярость, закрутилась перед глазами ржавыми точками.

— Э, спокойнее, — ухмыльнулся Тролль, почувствовав. — Не разнеси мне тут все.

— Слушай, — сказал я. — а можно как-нибудь эту рожу почетче сделать? И пробить ее. Есть у вас что-то вроде фотобанка или подборки какой-нибудь по мордам? Ну, тех, кто в нашем бизнесе крутится?

— Сделаем, — сказал Тролль. — Только вы, парни, одной полудюжиной девчачьей водички не отделаетесь. С тебя, Влад, нормальный «Гиннес».

— Будет тебе «Гиннес», — оскалился Влад. — Ты главное чучело это найди, которое Дине фейс подрихтовало. А мы уж ему устроим веселую жизнь.

Я отправился домой, чтобы попробовать отдохнуть, наедине с самим собой разобраться в произошедшем. Влад и Тролль между тем принялись за дело с энтузиазмом охотничьих собак, выпущенных по следу.

Прямо в пальто, перчатках и туфлях я завалился на застеленную кровать. Порылся в промежутке между стеной и кроватью, нащупал недопитую бутылку коньяка. Она дожидалась меня там с того самого дня, когда я вернулся с охоты на маньяка.

Вытащил пробку, глотнул прямо из горла, сморщился.

Надо было думать о работе, надо было раскручивать нить. Контора, Лоза, Никита, Древо… Все мешалось у меня в голове.

Еще мысли по причудливой траектории постоянно возвращались к Оксане, крутились вокруг нее.

Вот ведь, решил отвлечься и для этого пошел служить Конгломерату. Так и тут все время с ней сталкиваюсь!

А Никита? Из-за него я здесь, во всем этом. Ввел меня в мир черных сил, а сам пропал. Чтобы вот так странно снова явить себя мне. А когда понял, что обнаружен, сбежал, попросив приятеля прикрыть отступление, хорошенько зарядив мне по фейсу. Так что ли получается?

В этом чувствуется заговор Высших Сил. Они меня недолюбливают.

Глупо, нелепо. Кто я во всем этом? Так, мальчишка, оказавшийся посреди громадного поля, на котором выясняют свои отношения футбольные команды призрачных великанов. Попробуй теперь бегать так, чтобы тебя не растоптали.

— Яблоков в игре! — сказал я вслух. — Главное, не растопчите.

Оксана… Я и она. Я, со своими тараканами в голове и неразделенными чувствами. И она, такая красивая, умная, перспективная, такая взрослая и уверенная в себе женщина. Которой подвластны черные вихри, пляшущие тени и даже размытый узор будущего.

— Ведьма, — я отпил из бутылки. Помотал головой.

Какой-то громадный театр абсурда. Куда я попал?

Я стащил пальто, бросил на кушетку. Прошел в кухню. Стаканы и тарелки у меня стояли на узком столике возле мойки. В моих чудесных съемных апартаментах полки для посуды отсутствовали.

Взяв чистый стакан, я залез в холодильник. Нашлась даже половинка лимона. Заплесневеть не успела, красота! Я нарезал лимон на блюдце, взял его с собой в комнату. Плеснув коньяку в стакан, включил телевизор. Пощелкал пультом — ток-шоу про суд, криминальная хроника, разоблачение тайных заговоров, ток-шоу про суд, криминальная хроника, торги на бирже, негр в меховой шубе и золотых цепях, криминальная хроника… Я оставил передачу про сурикатов, глотнул из стакана. Попытался расслабиться.

Ничего, твердил я самому себе, я постараюсь разобраться во всем этом. Раскручу все нитки. И тебя Никита, раскрою, за милую душу.

А тебя, Оксана, я все равно поймаю. Как комету за хвост.

Эту мысль я додумывал, уже засыпая.

Проснулся я от того, что в кармане пальто, лежащего рядом, вдохновенно играл крошечный оркестрик. «Кармина бурана». Звонил Стас.

За окном уже смеркалось, телевизор бухтел про борьбу с коррупцией.

Я вытащил телефон, приложил к уху:

— Да?

— Денис, спускайся, я у подъезда.

— А? — сонно спросил я.

— Тролль с Владом нашли твоего индейца. Особую группу вводят в дело.

— Понял, иду!

Я поспешно вскочил с кровати, выключил телевизор. Побежал в прихожую, на ходу напяливая пальто и вытаскивая из кармана ключи.

Музыка ревела, грохотала, визжала, лазерные лучи прочерчивали зал, яркие вспышки били по глазам, множество тел двигалось на танцполе, подчиняясь ритму. На высокой сцене, заводя толпу, извивались танцовщицы в мини-юбках, непонятно как удерживая равновесие на чудовищных платформах сапог. Здесь все было слишком. Слишком громко, слишком душно, и слишком сильно пахло потом, алкоголем, табачным дымом, острыми духами.

— Этот тип с фотки у нас в базе был, — Стас на ходу вводил меня в курс. — «Проводник», работает на Контору. В одном дельце засветился уже. Кличка, что примечательно, Микмак.

— Чего?

— Кинга не читал что ли? — удивился Стас. — Там у него индейцы такие.

— Не читаю фантастику.

Я зажмурился, помотал головой. Мне нужно было сосредоточиться, увидеть клуб взглядом «сигнальщика», но в таких условиях это было непросто.

— Какая же это фантастика? — обиделся Стас. — Вон, гляди, наши уже работают.

Я открыл глаза, внимательно оглядел зал, в который мы спускались по широкой лестнице.

Федор ошивался возле стойки. Светлые волосы тщательно уложены гелем в подобие панковского «ирокеза». Облачен он был пиджак цвета коровьей шкуры, одетый поверх белой футболки, на шее поблескивала цепочка.

Влад крутился неподалеку, пританцовывал с какой-то девицей, внимательно оглядывая окрестности.

— Короче, пока ты спал, мы адрес его пробили. Установили наблюдение. Только Федор с Владом подъехали к дому, он выходит. В тачку сел и покатил куда-то на окраину. Наши за ним. Приехал к черту на рога, железная дорога там, гаражи, пустырь… И ангар стоит. Микмак в ангар, на входе раз! Появляются два автоматчика, словно ниоткуда! Ясен пень, тоже непростые ребята. Федор с Владом затаились, чтобы они их не почуяли по энергетике. Короче он выходит, садится в тачку и едет сюда…

— Ясно, — сказал я.

Я уже видел нашу цель, этого Микмака.

Рассеяв внимание, включив подсознательные механизмы, увидел его в цветных вспышках, в безумной карусели. Углядел чуть подрагивающее, расплывающееся пятно. Размытое желтое свечение.

— Вот он, — сказал я Стасу. — Возле стойки внизу, в левом углу, третий табурет с края.

Мы спустились по ступеням к танцполу. Стас нырнул в толпу. Пританцовывая, стал пробираться к Владу. На полдороги он попался в лапки блондинке в откровенном платьице, не без труда освободился от нее, очаровательно улыбаясь, продолжил движение. Со Стасом такое всегда происходит, когда операции проводятся в массовых местах развлечений.

Я подошел к барной стойке, уселся на табурет рядом с Федором.

— Выйдет на улицу — будем брать, — сказал он, не глядя. — Здесь шумно слишком.

Микмак проболтался некоторое время у стойки, вылакал бокал «голубой лагуны», потом прижал к уху телефон. Стал что-то орать, пытаясь перекричать музыку. Он отлепил зад от стула и направился к выходу. Мы двинулись следом. Из толпы танцующих выбрались Стас и Влад, пошли параллельным курсом.

Микмак свернул в сторону туалетов. Влад последовал за ним, Стас направился к выходу.

— Гляди, минусы! — услышал я за спиной.

Мы с Федором оглянулись.

У входа толкалось много народу, но этих троих я выделил сразу. По напряженным взглядам, которыми они вцепились в нас.

— Глянь-ка, — сказал Федор досадливо. — Вот и Контора подвалила.

Их было трое. Два качка в ярких обтягивающих футболках, и невзрачный паренек в розовой рубашке. Видимо невзрачный был «индикатором». Для индикатора мускулатура и свирепость не важны. Главное, чтобы чувствовал, брал след.

— Эй, ребята? — оскалился Федор. — Какие-то проблемы?

— Вы мешаете нашей операции, — процедил «индикатор», выступая вперед. — Прошу вас немедленно удалиться.

— Какая еще операция? — сморщился Федор. — Хорош лепить.

Мы с ним оба вдруг почувствовали давление невидимого пресса. Почувствовали и наши противники.

Через входные двери появился Иштван. На нем было варварски шикарное узорчатое пальто, мерцающее золотыми искрами, подбородок спрятан в толстом черном шарфе.

— Я не опоздал, мальчики? — спросил он подходя. — Здравствуйте, господа, — это уже нашим оппонентам.

Тем временем объект покинул сортир. Влад следовал за ним, как тень.

«Проводники» подались вперед, и тут же я почувствовал энергетический всплеск. Иштван отгораживал их от входа незримой стеной, заставлял отступить, дрогнуть.

Окружающий нас народ, разгоряченная молодежь, охрана, конечно, ничего не замечали.

— Где объект? — процедил Иштван, не сводя глаз с «проводников».

В его зрачках плясали черные вихри.

Мы с Федором переглянулись.

Мы чувствовали, невидимые силы закипели вокруг, задвигались, разбуженные Иштваном и сопротивляющимися «проводниками», поползли по клубу.

«Проводники» не двигались с места, пялясь на Иштвана. Белые искорки мерцали в их зрачках.

У входа царила толчея, но люди начали потихоньку обходить пространство между Иштваном и «проводниками», интуитивно сторониться.

— Берите цель, — приказал Иштван. — С этими я сам разберусь.

Народ внутри продолжал плясать, отрываться, двигаться, подчиняясь оглушительному ритму. Некоторые, уже не выдерживая накатывающего на них напряжения, пытались покинуть зал, впадая в панику, проталкиваясь к выходу среди дергающихся потных тел.

Мы с Федором кивнули друг другу и бегом рванули вперед.

Расталкивая случайно подвернувшихся посетителей, протиснулись к выходу.

Вдруг я почувствовал, за спиной будто бомба взорвалась, незримая волна толкнула нас с Федором. Это было совершенно бесшумно и от того еще более страшно. Яркий белый свет мигнул в глазах, ударило в виски острой болью. Зажужжали, загудели сонмы черных прожорливых москитов.

Прикрывавший наш маневр Иштван вступил в противоборство с «проводниками».

Мы выбежали на улицу как раз вовремя.

Микмак, озаряемый яркими огнями реклам, шел вдоль машин, припаркованных у тротуара. За спиной его тенями двигались Влад и Стас.

Я сразу увидел — не увидел глазами, а почувствовал, поймав след его эмоций — куда он идет. К машине, к синей «субару», в которой ждет Никита.

— Федор, где твоя тачка? — пробормотал я.

Он покосился на меня. Указал кивком в сторону парковки.

— Живо в нее.

— А ребята?

— Мне видней! — бросил я второпях. — Живо, ну!

Федор поверил мне, «сигнальщику».

Мы побежали к Федоровскому джипу, серебристой «Хонде».

Микмак тем временем подошел вплотную к «субару», Никита распахнул дверцу, высунулся из-за руля и ударил по нашим парням. Не выстрелил. Врезал силой «кукловодов», незримыми черными вихрями.

Со стороны это выглядело дико. Идет парень, за ним еще двое. Первый подходит к машине, двое, шедших следом, окликают его. Тут раскрывается дверь машины, высовывается водитель, выставляет раскрытую пятерню и с силой толкает воздух перед собой.

И двое здоровых парней летят кувырком вдоль по улице, врезаясь в прохожих, сбивая их с ног…

— В машину, быстро! — заорал Никита.

Микмак нырнул в «субару», она заревела, сдавая назад от парковки.

Мы с Федором синхронно хлопнули дверями, он завел двигатель, стал выруливать на улицу.

— Синяя «субару», — подсказал я.

— Уже понял, — кивнул он.

«Субару» выехала на улицу, влилась в поток машин, а за ней следом бежали вскочившие с тротуара Влад и Стас. Они на бегу засовывали руки в карманы плащей.

— Не стреляйте, кретины! — пробормотал я с досадой. — Только панику устроите!

Они, будто услышав меня, не стали. Замедлили шаг, сообразили, что уже поздно, дальнейшее преследование бессмысленно. «Субару» удалялась, оставив Стаса и Влада на тротуаре с перекошенными от разочарования лицами, но мы с Федором неслись за ней по пятам.

Федя водил мастерски. По его словам, у себя в поселке он за руль чуть не в двенадцать лет сел.

Он умело маневрировал, стараясь держаться на одну-две машины от «Субару», не теряя ее из вида, но и не показываясь на глаза Никите.

— Я знаю, куда он едет, — сказал Федор, выкручивая руль.

— И куда?

— Мы там уже были сегодня. Ангар на окраине.

— Что там? Офис Конторы?

— Может и так, — он пожал плечами. — Черт их знает, где у них офис… А Никитос, звиздюк, значит, больше не играет за наш клуб?

— Похоже на то.

Место, куда мы приехали следом за синей «субару», выглядело неприятно. Я и не знал, что в Москве есть такие места.

С одной стороны был карьер с черными силуэтами экскаваторов на фоне груд щебня. С другой стороны уходила вверх грунтовая дорога, ведущая к гаражам. Где-то рядом была железнодорожное полотно, там, громыхая и лязгая, проходил грузовой состав. Вокруг были густые заросли высохшего бурьяна, глубокие лужи и колеи.

Наш джип стоял за деревьями, фары погашены. Разбитая дорога, по которой мы приехали, следуя за Никитой, шла под уклон, упираясь в ангар посреди пустыря, заваленного строительным мусором.

С нашего места было видно «Субару», стоящую напротив ангара. В салоне мерцали огоньки сигарет. Никита и Микмак кого-то ждали.

Крошечные снежинки кружились и танцевали, плавно опускаясь на лобовое стекло.

— Рано в этом году, — сказал Федор.

Глядя на первые снежинки, на миг я даже позабыл, для чего мы здесь.

Зима, думал я, укроет Москву белым полотном, сделает ночи длинными, людей замерзшими, простуженными и хмурыми, а небо — пасмурным. Потом она, конечно же, отступит, и вновь зазвенят по тротуарам ручьи, заиграют на солнце радужные бензиновые пятна, и в человеческих сердцах вновь загорятся теплые искорки. И будут улыбки, и цветы, и солнечные зайчики. Вот только согреемся ли мы? «Минусы», «кукловоды», адепты незримых черных сил. Которые даже друг с другом вон как грызутся. Безумцы, заблудившиеся в лабиринтах лжи.

Завибрировал в кармане телефон, возвращая меня к реальности. Звонки мы с Федором выключили.

— Да?

— Где вы? — спросил Иштван.

— Следим за объектом. У ангара, в который Микмак днем заезжал. Оба здесь, ждут кого-то.

— Ясно. Ничего не предпринимать, ждать нас. Скоро будем.

Я убрал телефон в карман.

— Чего там, Динь? — спросил Федор, мерно перемалывая челюстями жвачку и вглядываясь в сумрак.

— Иштван звонил. Скоро приедут. Просили не начинать представление без них.

— Окей. Раз просили — не будем…

Мы молча ждали.

— Курить хочется, — признался я. — Прямо сил нет как.

— А мне водки, — сказал Федор. — Возьмем Никитоса за задницу — оттянемся по полной.

Я кивнул.

— Иштван даст отгул дам, — мечтательно протянул Федор, с хрустом потягиваясь. — поеду на рыбалку… Ты-то бывал когда-нибудь на рыбалке?

Я покачал головой.

— Эх ты, москвич, — Федор подложил руки под голову, удобно устроился в водительском кресле. — У нас под Краснорецком такие места рыбные есть. Сказка. Люблю, когда природа близко. Там все честнее как-то становится. Правильнее… Динь?

Я оторвал взгляд от мерцающих в салоне «субару» огоньков, посмотрел на него.

— Поехали со мной, а? Порыбачим?

— Звучит заманчиво, — сказал я честно.

— Класс, — Федор щелкнул жвачкой, улыбнулся. — Дай пять, старик. Значит, забились?

— Забились, — я ударил с ним по рукам. — Только сейчас давай пособраннее будь, хорошо?

— Говно вопрос, — Федор подобрался, положил руки на руль, стал смотреть в сторону ангара.

В это же время внизу, у ангара наметилось движение.

Двое вышли из машины. Никита раскурил новую сигарету, пряча огонек в ладонях. Нервничает, наверное, скотина. Микмак зябко поводил плечами, прятал руки в кармане куртки.

К ним навстречу, из ангара, вышел третий. С дипломатом в руке.

— Гляди, — пробормотал я.

Все трое подошли к машине, выложили дипломат на капот. Стали что-то возбужденно обсуждать. Никита бурно жестикулировал, видимо, в лицах изображая то, что произошло у клуба.

Потом все трое склонились над дипломатом.

Никита вытащил что-то из него, повертел в руках. Что-то узкое, едва заметное.

— Что за хрень? — щурясь, спросил Федор.

— Тихо, погоди…

Никита закрыл чемодан, полез в карман. Достал телефон, прислонил трубку к уху. Кивнул, спрятал телефон обратно. Указал своим спутникам на машину. Они расселись по местам, заработал двигатель. «Субару», рассекая сумерки ярким светом фар, поползла вверх по дороге, по направлению к нам.

Нашу «Хонду» от дороги отделяли сухие заросли и черные древесные стволы. Да теперь еще снег заполнял все белым мельтешением, залеплял стекла. Нас они вряд ли могли заметить.

Проезжая мимо нас, «Субару» вдруг резко затормозила.

Нас разделяло шагов двадцать.

Никита, распахнув дверь, стал стрелять прямо из машины. Его приятели выскочили следом. Тоже принялись палить по нам из пистолетов.

Я даже не понял сначала, что произошло, когда лобовое стекло вдруг подернулось сеткой трещин, брызнуло в лицо острой крошкой.

— ФЕДЯ! — заорал я.

И Федор, словно кивая в ответ на мой крик, дернулся носом вперед, забрызгивая разбитое стекло красными каплями.

Я судорожно дернул за дверь машины, раскрывая ее, чувствуя, как царапает лицо осколками стекла, вывалился на грязную землю, чуть припорошенную снегом.

Никита и двое его приятелей шли к машине, стреляя на ходу. Не целясь, не таясь, не жалея патронов. Шли и палили. Хлесткими бичами разрывая воздух, щелкали выстрелы. Лобовое стекло «Хонды» превратилось в крошево.

Я перекатился по снегу.

Троица подходила, на ходу перезаряжая пистолеты.

У меня оружия не было. Конечно, в Особой группе я состоял недавно, да еще «сигнальщиком», кто ж мне его доверит?

Они же Федора убили, дошло до меня. Просто взяли и убили его! Только что, на моих глазах… а сейчас будут убивать меня!

Нет! Ярость закипела. Ярость проснулась. Зароилась ржавой крупой, загудела жадной мошкарой.

Что ж Никита, зря ты меня этому научил. Зря втянул меня во все это.

Я ударил по ним. Как тогда, давным-давно, в школе, не осознавая своих возможностей. Нечаянно, неумышленно ударил по Штырю и его приятелям. Как вполне осознанно, желая узнать пределы своей силы, ударил по тому маньяку.

От души влепил по подступающей ко мне с пистолетами наперевес троице черным вихрями, пляшущими тенями.

И мошкара черными молниями метнулась к ним на встречу, впилась в них, подхватила, отбросила назад.

Спутники Никиты полетели к «субару», смешно выставив вперед руки, выгнув спины, будто бумажные куколки.

Никита понесся назад, разрывая грязь ботинками, колени его выгнулись, он с воплем оторвался от земли, ногами вверх и головой вниз, и с силой уткнулся лицом в землю, в присыпанную снегом разъезженную колею.

Я пошел им на встречу, не ослабляя давления незримой силы, которая бушевала сейчас вокруг, поднятая моей волей. Упиваясь этой властью, не зная ее границ и пределов, не зная ее тайных управляющих механизмов. Ничего не зная, действуя по наитию.

Это ведь было основным принципов «минусов», «кукловодов», и «проводников» и всех прочих. Действия подсознания, скрытых ресурсов человеческого организма. То, что они привыкли скрывать от остальных, кичась своей избранностью, тщательно оберегая свою тайную власть от людишек.

Вот вам ваша избранность! Вот вам!

Их расшвыряло по пустырю, как котят.

А впереди в снегу, где остались рытвины от ног взмывающего в воздух Никиты, я увидел предмет, выпавший у него из-под куртки.

Тонкий прутик густого зеленого цвета.

Я невольно остановился, не обращая внимания на брошенных в грязь «проводников», на Никиту, забыв даже про погибшего Федора, чья расстрелянная машина была у меня за спиной.

Я нагнулся и поднял этот прутик, разглядывая его, ощущая исходящий от него ток, попадая под его воздействие. Замер, зачарованный им.

— Положи Лозу! — крикнул Никита, приподнимаясь, стирая с лица грязь. — Не глупи!

— Зачем она тебе?! — закричал я, поднимая глаза на Никиту. — Для чего ты устроил все это?

Он поднялся с земли, покачнулся. Весь он был перемазан грязью и снегом. Из разбитой брови текла кровь. Но он улыбался.

— Хочу пожить красиво, — оскалился он, трогая бровь. Поднес пальцы к лицу, посмотрел на кровь, сплюнул. — И долго, Дениска! Очень долго!

— Ради этого ты прикопался ко мне тогда? — спросил я. — На даче? Чтобы потом разыграть комедию с похищением, а я отправился к вам на базу, доставил рукопись твоим начальникам? Ты знал, что меня будут проверять, а у тебя никогда не получилось бы выдержать проверку у Управляющего. Так?…

Он жестом остановил подступающих «проводников».

— Продолжай! — сказал он. — Мне даже интересно послушать твою версию.

— Тебе нужен был человек со стороны, который ничего не сечет в ваших делах. Такой совсем бестолковый. Чтобы он увидел своими глазами твое похищение, чтобы заставил Управляющего разворошить осиное гнездо… А в Конторе знают, какой ты хороший?

— А зачем им знать? — он ухмыльнулся. — Это вот мы втроем знаем, а остальным не надо.

«Проводники» презрительно смотрели на меня. Ждали команды своего предводителя, чтобы броситься, атаковать.

— Но почему я?! — крикнул я в лицо Никите. — Какого лешего ты выбрал меня?!

— Вообще-то мы планировали на твое место Оксану, — сказал Никита. — Я специально следил за ней, ее как раз брали в Конгломерат. А поскольку ты постоянно пытался за ней приволакивать, ходил вокруг да около кругами, с томным взором, я и заметил тебя. Ей скажи спасибо. Я слегка «почитал» тебя, и ты мне понравился… Слушай, я тебе не врал, Яблоков. Может, слегка что-то не договорил.

Он засмеялся.

Я держал в руке смешной тонкий прутик, и больше мне нечего было противопоставить двоим вооруженным «проводникам» и «кукловоду», предавшему Конгломерат.

— Ты уж меня извини, — ухмыльнулся Никита. — Просто так фишка легла, честно. Последний раз прошу… Давай по-хорошему? Например так… Ты мне Лозу — а я тебе ногу прострелю аккуратно. Твои ничего не заподозрят, ножку перебинтуют тебе и все целы. Ну как?

Он заржал еще громче.

Он врал, конечно. Даже если бы я добровольно отдал ему Лозу, меня бы он все равно прикончил. Он же был «минус», хоть и метался отсюда туда и обратно, как угорелый.

— Пошел ты, Никитос, — сказал я.

Он перестал улыбаться.

— Кончайте его, — сказал он своим приятелям.

Услышав его команду, оперативники подались вперед.

Я почувствовал, как в меня впивается что-то. Сжимает в ледяных тисках. Проникает внутрь. Они оба сейчас собирали силу для удара, наметив меня, как цель.

В следующий миг я рванулся с места.

Микмак стал первой моей жертвой.

Черная крупа завихрилась вокруг моего несчастного прутика.

Им я и хлестнул обидчика по ноге.

Он дико закричал, красные брызги из распоротой ноги упали на снег. Не знаю, могла ли действительно Лоза помочь тем, кто ищет Древо… Но как розга она сгодилась отлично. К тому же я влил в гибкий прут вьющиеся вокруг черные вихри, увеличив силу удара втрое.

Я отбросил прутик, перекатился по земле.

Второй «проводник» стал палить по мне из пистолета. На мгновение я оглох от выстрелов. Оказался между стрелком и орущим Микмаком. «Проводник» прекратил пальбу, опасаясь зацепить товарища.

— Поиграем? — прошептал я.

Тьма застилала мне глаза. Роилась вокруг.

Фигуры «проводников» таяли в моих глазах, становясь просто очень яркими и размытыми пятнами света. Слишком яркими. Невыносимо яркими. Мне очень хотелось погасить их.

— Микмак! — закричал «проводник». — Уходи влево, мешаешь!

Микмак поковылял, окропляя снег красным, громко матерясь и пытаясь нацелить на меня пистолет. Поплелся он не влево, а вправо, все спутав, мешая приятелю.

Никита стоял на месте, но подергивался из стороны в сторону, влево-вправо, как змея, решаясь, что делать.

Я воспользовался заминкой. Ударил по ближайшему «проводнику» завихрениями черной дроби.

Его отбросило прочь. Он полетел к деревьям, размахивая руками, с хрустом врезался спиной в черный ствол, упал лицом в снег, затихнув.

— Аааа! — закричал Микмак. — Тимка-а-а!

Мы встретились взглядами.

Он прищурился, собираясь прикончить меня одним ударом. Яркие белые точки заплясали в его зрачках, прыснули из них, раскрываясь в воздухе сияющим прямоугольником. Окно ослепительного света. Мерцающей белой пыли.

Мое тело начала бить крупная дрожь. Я чувствовал, как каждая клетка моего тела наполняется безумной, ослепляющей яростью.

Я кинулся ему навстречу.

Повалил Микмака на снег. С размаху засадил ему в скулу кулаком. По-простому, без всяких парапсихологических фокусов.

— Это тебе за кафе! — прошипел я, припечатывая его затылком об землю. — За испорченное свидание!

Он сбился, потерял управление энергетическим потоком.

Окно, сиявшее в воздухе, рассеялось мириадами сверкающих песчинок. Облаком белой пыли.

Микмак захрипел, оскалился, попытался ухватить меня узловатыми пальцами за шею.

Я встряхнул его за грудки, оторвал от земли и отшвырнул прочь от себя. С усилием, многократно увеличенным роящимися черными вихрями.

Микмак с воплем отлетел к «Субару», с грохотом и звоном стекла врезался головой в окно машины. Обвис, судорожно подергивая конечностями.

В этот момент ударил Никита.

Словно острой иглой ткнули мне в спину. Здоровенной толстой иглой куда-то в середину позвоночника.

Я выгнулся, захрипел, повалился на землю кулем. Дикая боль пронзила тело, от спины разбежалась по всему телу ручейками ядовитой кислоты, выжигающей изнутри.

Катаясь по снегу, я кричал, матерился, выл раненным хищником, бессильно пытаясь сломать невидимое острие, которое Никита медленно всаживал в меня.

Никита приближался ко мне, чавкая своими военными ботинками по грязи.

Я лежал навзничь на снегу, обессиленный, измученный. Даже пальцами пошевелить не мог. Во рту чувствовался солоноватый привкус крови.

Никита остановился надо мной. Посмотрел сверху вниз с любопытством.

Я прищурился, пытаясь побороть раздирающую меня боль. Пытаясь собрать вихри черной силы, облака черной мошкары.

Бесполезно. Ничего не получилось.

— Больно? — поинтересовался Никита. — Даже хорошо, что ты этих двоих уделал. Теперь Контора за них впишется, точно начнется бойня. Все по плану. Отлично все получилось, вот будет дов…

Раздался резкий хлопок.

Куртка на груди у Никиты вспучилась ярким красным цветком. Мне в лицо ударило горячими липкими брызгами.

Никита покачнулся, с недоумением посмотрел на свою грудь. Медленно повел подбородком.

— Т-ты?! — изумленно просипел он, увидев кого-то.

Раздался еще один хлопок. Никита повалился навзничь.

Я потерял его из поля зрения. Одурел от боли, ничего не видел и не слышал.

Повернув голову, я смотрел в синее зимнее небо, укутанное тучами. Еще были видны верхушки деревьев. На бурую листву, еще не успевшую опасть, нежно ложились снежинки. Вот это, пронеслось в голове, последнее, что я вижу. Тоскливо…

Надо мной появилось расплывающееся лицо Иштвана.

Он что-то говорил мне, широко раскрывая рот и играя черными бровями, но я не слышал. Смотрел за крохотные снежинки, падающие на его седую голову.

Ну вот, подумал я, и он здесь. Значит, наша взяла.

— Ло… за…  — прохрипел я, сам себя не слыша.

Что-то горячее, липкое и соленое пузырилось на губах, мешая говорить. Ах да, моя кровь.

Он понял, закивал, показал мне зеленый прутик, сжатый в его кулаке, стал говорить что-то, видимо успокаивающее, но я его не слышал.

Мутный туман обволакивал мое сознание. Было уже почти совсем не больно. Наверное, так это и происходит. Перестаешь чувствовать боль и все. Просто перестаешь быть.

— Ну, тише-тише, — донесся откуда-то издалека, из-за тумана, голос Иштвана. — Все будет хорошо. Главное не двигайся, Денис. Все будет в порядке…

Слышался шум двигателя, хлопанье дверей, какие-то возгласы.

— Быстрее! — кричал кто-то незнакомый. — Быстрее, тащите его.

— Ну, как он?! — тревожно спрашивал кто-то. Кажется, Влад.

Были еще какие-то голоса. Какие-то звуки. Метались надо мной какие-то тени. Чьи-то лица. Я оторвался от земли. Видимо, меня несли куда-то.

Боль кончилась, а вязкий туман заполонил собой все.

Я отключился.

— Как твое самочувствие, Денис? — спросил Управляющий шоколадно-карамельным голосом.

— Честно говоря, бывало и лучше, — признался я. — Но я иду на поправку, спасибо.

Неделю я пролежал в койке. В каком-то частном пансионате, в отдельной палате, с видом на разлапистые ели из окна.

Со мной работали специалисты особого рода. Пичкали меня какими-то пилюлями, отпаивали горькими отварами, непонятно из чего приготовленными. Один раз даже приходила старушка со сморщенным скуластым лицом, в большой меховой шапке, которую она даже в больничной палате не стала снимать. На шее у нее было ожерелье из звериных зубов. Она окуривала меня каким-то дурманным дымом, подвывая что-то нечленораздельное и делая быстрые хватательные движения сухонькой ладошкой.

На поправку я пошел как раз после ее визита.

Теперь я чувствовал себя почти здоровым. Хотя и находило подчас головокружение, начинало мутить и приходилось, в поисках точки опоры, хвататься за ближайшие поверхности.

Я сидел в кабинете Управляющего.

Хозяин кабинета и Иштван смотрели на меня, как энтомологи на ценнейший экземпляр какой-нибудь суматранской бабочки.

— Ты хорошо поработал, Денис, — сказал Управляющий. — Мы все очень довольны тобой.

Я кивнул, принимая похвалу.

Управляющий посмотрел на Иштвана, будто предлагая ему высказаться.

— К сожалению, у нас возникли некоторые трения с Конторой, — сказал Иштван. — В связи с этим было принято решение временно убрать тебя из Москвы.

— В каком смысле?

— Поедешь на стажировку, — сказал Управляющий. — к нашим европейским товарищам.

— Вот как? Это… Неожиданно.

— Ты не пожалеешь, — сказал Иштван. — Отправляешься в Прагу. Признаться, я даже слегка завидую тебе… Приведешь себя в порядок, развеешься. Главная твоя задача даже не стажировка, главное — отдыхай. Считай это заслуженным отпуском.

Управляющий и Иштван одарили меня приятными улыбками.

— Значит, уезжаешь, — сказала Оксана задумчиво.

— Письма писать будешь? — я попытался пошутить.

И, разумеется, как всегда бывало в ее присутствии, почувствовал себя полным дураком. Отвернулся, стал смотреть на купол Храма Христа Спасителя, отливающий ярким золотом.

Мы опять стояли на мосту через Москва-реку. Вечно у нас с ней диалоги над водой происходят, подумал я. В следующий раз надо будет попробовать пригласить ее в зоопарк. Если следующий раз будет, конечно.

— Напишешь что-нибудь, отвечу, — сказала Оксана спокойно.

— Ясно, — сказал я трагически.

На ее лице появилось откровенно скучающее выражение.

— Послушай, зачем ты позвал меня сюда? — спросила она нетерпеливо. — Чего ты хочешь?

— Попрощаться хотел.

— Попрощался?

— Угу.

Она чуть вытянула вишневые губы, выжидающе глядя на меня.

— Слушай, — я покусал губу, пытаясь подобрать слова. — Неужели ты до сих пор не поняла?

— Все мне понятно, — сказала она со вздохом. — Понимаешь, Денис, мне конечно приятно и все такое. Но боюсь я не смогу тебе с этим помочь.

— О чем ты?

— Я не хочу идти ни на какие жертвы, — сказала она, играя тонкими бровями. — Пойми, наконец, мне не нужно это.

— Да я же люблю тебя, — выпалил я неожиданно для себя самого.

Лед, застывший в ее глазах, так и не начал таять.

Лучше бы вообще молчал, подумал я.

— Спасибо, конечно, — сказала она, смахивая с лица выбившуюся прядь. — Но я ничем не помогу в данном случае. Извини. Ты едешь в Европу, развейся там, забудь обо всем. Найди себе хорошую девушку, самую лучшую…

— Уже нашел.

Я смотрел мимо нее. Смотрел вниз, через перила, на воду каменного парапета, затянутую пленкой мусора.

— Ты ошибаешься, — сказала Оксана. — Ты заблуждаешься на мой счет. Очень скоро ты поймешь это.

— Значит, будешь крутить со всякими толстопузыми. Со всякой швалью, а я…

— Да, с ними, Денис, — сказала она с вызовом. — Потому что мне так легче. Не надо заморачиваться и грузиться. Так проще. А ты… Конечно это забавно, что мы все время попадаем в одни и те же места. Но ты слишком хорошо меня знаешь. Ты для меня очень близкий друг, которому можно довериться, чье мнение для меня важно…

— Я все понял, — перебил я, едва шевеля губами. — Но все же, я хочу, чтобы ты знала — вчера, сегодня и завтра, я буду относиться к тебе совершенно одинаково. Так, как отношусь с первого дня нашего знакомства. Если передумаешь… Ты знаешь, где меня искать.

— Не стоит так говорить. Пройдет время. Я думаю, ты очень скоро забудешь обо всем этом.

— Жаль, что ты так думаешь, — сказал я. — Ладно… прощай.

Я отвернулся и пошел прочь по мосту.

Вот и все, подумал я.

Мне, конечно, было немного обидно. Так, по-детски, обидно.

Я, значит, мимо сада с песней, думал я, а она будет трахаться со всякими типами, которых ее внутренний мир не особо интересует. Потому что считает, что так будет для нее проще и ей не надо будет «грузиться».

Ну ладно, подумал я, раз так… Буду я теперь плохим мальчиком. Теперь мне все можно. Теперь нечего терять. До свидания, любовь. Вчера я готов был сдаться этому нежному свету, согревавшему сердце, готов был выкинуть белый флаг. Не умножать зла, любить и быть любимым, остаться человеком. Но раз так, буду теперь жить по-другому.

Жалкие людишки, я ведь был готов слиться с толпой, стать таким же, как вы, жить по вашим дурацким законам. Хотел затаиться на дне, не высовываться. Лишь бы с Оксаной все вышло.

Но теперь все будет очень просто. Просто и весело.

Я не хотел быть злом, не хотел отдавать себя черным вихрям. Я любил, я верил, я надеялся. И что получилось? Шиш с маслом.

Облокотившись на перила моста, я стал смотреть на свинцовые воды Москвы-реки.

Война белого и черного не прекращается ни на миг. Когда ее пламя вновь разгорается, мы отчаянно бьемся друг с другом, словно этот бой последний. Мы боремся между собой за обычных людей. Мы боремся с обычными людьми, чтобы они не поглотили нас своей бесцветной массой. У этой войны нет конца.

Но и есть и другая война. Война, которою ты ведешь с самим собой. Красивые слова, унесенные холодным ветром, не стоят ничего в сравнении с настоящими победами. И всегда самая ценная победа — над самим собой.

Стоя во тьме на самом краю обрыва, ты долго собираешься с силами, чтобы начать свой полет. Наедине с самим собой ты долго и упорно бьешься с сомнениями, страхами, слабостями. И ты побеждаешь. Становишься как сталь — холодным, гибким, прочным.

Мне не очень часто выпадало путешествовать на самолете. Пару раз с родителями в Турцию, да разок в Питер вместе с классом. Но всегда меня очень забавляли ощущения, возникающие после перелетов из одного города в другой.

Еще сегодня утром я прогуливался по брусчатке узких пражских улочек, сидел в уютной пивной «У Драгуна», слушал восторженный лепет туристов на Карловом мосту, пил вкуснейшее пиво, ел жирные сосиски с квашеной капустой, глядел на древние кирпичные стены.

Теперь же я поднимался в лифте на шестой этаж нашего офиса, и позади был путь через забитую автомобильными пробками и запорошенную снегом Москву.

Меня срочно отозвали из Праги, где я уже намеревался встретить наступающий новый год. Вызывал меня не кто-нибудь, а сам Управляющий. Личным звонком.

Противоположную стену лифта подпирал Стас, забравший меня из аэропорта. Он длинно зевал, прикрывая рот перчаткой.

Издав мелодичный звон, лифт замер. Его двери разъехались бесшумно и плавно.

У дверей стояла Оксана. На ней было узкое темное пальто и строгий деловой костюм. Рукой, затянутой в кожаную перчатку, листала какие-то бумаги. Она подняла взгляд, увидела меня.

Я небрежно кивнул ей, выходя из лифта. Пошел дальше по коридору. Почувствовал, как она смотрит мне вслед. Я не обернулся.

Стас искоса поглядел на меня. Хотел было что-то сказать, но промолчал.

Мы дошли до кабинета в конце коридора. Миновали забитую посетителями приемную, наполненную шумом разговором, телефонными трелями и кряхтением принтеров. Остановились у массивных черных дверей. Стас покосился на меня. Я ухмыльнулся, подмигивая ему. Мы молча ударили по рукам.

Толкнув тяжелую створку, я сразу увидел Управляющего.

— Здравствуйте, — сказал я, входя.

— Здравствуй, Денис, — сказал он привычным сладким голосом.

Он стоял спиной ко мне у небольшого бара, отделанного изнутри красным деревом. Бар был замаскирован в голой стене, и раньше я даже не предполагал о его существовании.

Управляющий был в черной рубашке с закатанными рукавами и в серых брюках. Пиджак висел на спинке кресла.

— Присаживайся.

Повернувшись, он некоторое время разглядывал меня с привычной печальной улыбкой.

— Я пойду? — с некоторой робостью спросил Стас, ошивающийся у дверей.

Управляющий кивнул ему.

— Да, спасибо, Стас.

Стас удалился, деликатно прикрыв за собой двери.

Управляющий обернулся к бару, принялся колдовать там над чем-то.

— Ты изменился, Денис, — сказал он. — Стефан может гордиться своим учеником. Кстати, он сейчас вне офиса, у себя в «Мишкольце» новогодний банкет готовит. А то мы все как-то втроем, да втроем встречались… Я вот хочу познакомиться с тобой поближе. Наконец-то встретились с тобой с глазу на глаз, хе-хе.

Изящным движением Управляющий откупорил бутылку вина, наполнил высокие бокалы. Протянул мне один.

— Давай хотя бы вина выпьем символически. А то Новый год на носу, а мы опять о делах.

— С наступающим вас, — сказал я.

— И тебя.

Он устроился в кресле. Мы пригубили бокалы.

— Догадываешься, зачем ты понадобился мне?

— Необходимо вновь спасти мир?

— Хм, неплохо, — он отсалютовал мне бокалом. — Ты почти угадал… Но сначала небольшая вводная. Видишь ли, Денис… Мы, «черные пастыри», по природе своей, склонны к жесткой конкуренции, борьбе за власть, интригам. У меня в подчинении очень мало тех, кому я могу доверять.

Он сделал паузу, пристально меня разглядывая.

— Но ты, как раз, — продолжил он. — Относишься к тем, кому я могу довериться. Честно говоря, Денис, это твое слабое место. Непоследовательный идеализм в нашем деле порой может только повредить. Однако, в сложившейся на данный момент ситуации, эти твои качества придутся весьма кстати…

На столе появилась вместительная кожаная папка. Управляющий брезгливо кивнул на нее.

— Ознакомься с этим.

В папке были подробные письменные отчеты, какие-то сложные диаграммы, таблицы и снимки. Крупные черно-белые фотографии наших сотрудников, причем в самых неожиданных обстоятельствах.

— Это подготовили мои аналитики. Подробный разбор деятельности Конгломерата за последние три года.

— На какой предмет? — осведомился я.

Он слегка усмехнулся.

— На предмет выявления «крота».

Я оторвал взгляд от отчетов, уставился на него.

— Я вижу, ты удивлен? Увы, подобные случаи уже бывали в моей практике.

— Что же… Есть какие-то основания для подозрений?

— Не скрою, — сказал Управляющий. — Я подозревал и тебя. Ты человек в наших кругах новый, но как-то быстро оказался в центре событий. Эта история с Никитой, Изумрудной Лозой, записками ротмистра, и всем прочим… У нас чуть до настоящей войны не дошло. Кто знает, возможно еще дойдет. Я специально удалил тебя. Прошло уже сколько, как ты уехал?…

— Полтора месяца почти, — подсказал я.

— Да. За то время, пока ты был в Европе, произошло кое-что еще. «Крот» засел среди нас, это точно. Работы по его выявлению ведутся во всех наших службах. У меня есть к тебе особое поручение. Я хочу, чтобы ты взял на себя Особую группу, извини за невольный каламбур… У тебя, в отличие от остальных ее сотрудников, хотя бы, алиби есть.

— Особую группу в полном составе? — уточнил я.

— Совершенно верно.

— Скажите, а…

В голове у меня мелькнула дерзкая мысль, но я даже не решился сформулировать ее в словах. Однако Управляющий понял меня без слов.

— Да, и Стефана тоже. Мы должны проверить всех. Дело нешуточное.

Я не поверил своим ушам. Управляющий кивнул, подтверждая серьезность своих слов.

— Что случилось, пока меня не было? — спросил я.

Управляющий грустно посмотрел на меня.

— Это прозвучит забавно, — он задумчиво посмотрел бокал на просвет. — Вчера я получил официальное заключение экспертов. Изумрудная Лоза, которая находится в нашем спецхране… м-м-м… это обструганный ореховый прут.

— Что?! — я даже с кресла привстал. — то есть все, что произошло… Все это было зря?!

Управляющий отпил из бокала, поднял указательный палец.

— Не совсем так, — сказал он. — Сразу после завершения операции, когда Лозу только-только доставили сюда, а тебя пытались откачать, было проведено первичное исследование. Да, у Лозы был сильнейшей энергетический фон. Но то, что поступило к экспертам, оказалось орешниковым прутиком, аккуратно обструганным, сорванным с куста в пределах двух-трех суток до того, как он попал на экспертизу. Понимаешь?

— Кто-то подменил его, — кивнул я. — Кто-то, у кого был доступ в наше хранилище. И кто был в курсе всей этой истории с Лозой.

Управляющий кивнул.

— Как только я получил это заключение, сразу же решил тебя вызвать. Вот смотри, какая история у нас получается… Сначала у нас не было проблем, потому что Лоза была в Конторе, но никто не знал, где надо ее использовать. Потом появился ты и исчез Никита, и мы узнали, где искать Древо. Но у нас не было Лозы и не оказалось на руках точной карты. У Конторы была Лоза и, видимо, карта. Но не было ключа к ней, то есть записок ротмистра. Произошла вся эта история с Никитой и его происками. Он заполучил Лозу, но карты при нем обнаружено не было. Наконец, у нас на руках и Лоза и ключ к карте, но самой карты по-прежнему нет. Скорее всего, ее вообще не существует в природе. Но мы, хотя бы, могли быть уверены, что Контора не доберется до Древа раньше нас. Теперь же у нас опять нет Лозы. И карты нет… Словом, замечательная история.

— Понятно, — я помолчал, раздумывая. Отпил вина. — Значит, все-таки кто-то из своих… Особая группа… Когда мне приступать?

— Да прямо сейчас и приступай, — весело сказал Управляющий. — Новогодние праздники на носу, прекрасный повод пообщаться с сослуживцами в неформальной обстановке. Твоя задача — установить шпиона, проникшего в наши ряды. Того, кто подменил Лозу. Чутье у тебя есть, специалист ты хороший, хоть и недавно в наших рядах. Со всеми фигурантами близко знаком. Постарайся, Денис.

— Понял.

— Удачи! — он отсалютовал мне бокалом.

В офисе царило предновогоднее оживление. Толком уже никто не работал, в некоторых кабинетах было откровенно накрыто на столы. Меня приветствовали, спрашивали, как в Европе, завистливо улыбались, пожимали руки.

В нашем отделе сидело молодое пополнение. Свежеиспеченные сотрудники встретили меня с почтительностью. Оказывается, я уже стал тут в своем роде известной личностью.

Влад оставался таким же, как прежде. Ироничный, сдержанный, с отчетливым стальным блеском в глазах. Мы обнялись, не размениваясь на пустые слова. Теперь он заседал в отдельном кабинете. Мы расположились у него вместе со Стасом и редким гостем, Троллем, выползшим из подземного логова на запах купленной мной в «Дьюти фри» текилы.

Едва я начал увлекательный рассказ о своих похождениях в Европе, как в нашу комнату, с шумом распахнув тщательно запертые двери, вошел сияющий Вольдемар.

— Где мой драгоценный Денис?! — громогласно осведомился он. — Не смейте скрывать его от меня!

После бурных приветствий он присоединился к нашей компании. Вольдемар, как выяснилось, решил тряхнуть стариной, в нынешние непростые времена счел своим долгом вернуться на службу в Конгломерат.

Мы шутили, смеялись, выпивали. А я уже начинал присматриваться к друзьям. Начинал вживаться в роль контрразведчика. Начинал анализировать, сопоставлять, прикидывать.

Кто из них «крот», кто подменил Лозу?

Вот Стас. Весь из себя рафинированный, красавчик, модник. Сложно представить его плетущим сеть интриг. Хотя, почему сложно?

Тролль. Создается впечатление, что живет в виртуальной реальности. Такой хакер не от мира сего. А глаза, как и у всех нас. Глаза «минуса». Не стоит обманываться.

Влад. Наверное тот, кто мне ближе всего из собравшихся. Он мрачный парень, но надежный, как танк. Бесстрашный, сильный. Но отнюдь не тупой силовик.

Вольдемар. Только что вернулся на службу, а «крот» действует давно. Впрочем, он и раньше все время ошивался поблизости. Вынюхивал что-то?

А есть ли вообще в этой комнате «крот»? Почему я так в этом уверен? Вдруг, это такой тонкий ход Управляющего, очередная хитрая провокация, проверка, чистка кадров или черт знает еще что. Эти типы и не такое придумать могут.

Наше дело, наша служба, Конгломерат. Стоит ли оно того, чтобы бесконечно лгать друг другу, шпионить за своими приятелями?

Чтобы всех и каждого подозревать в предательстве, чтобы самому в какой-то мере становится предателем?

Вот у Управляющего, наверное, нет ни друзей, ни любви. У Иштвана, наверное, тоже. Да и не нужны они им. Они старые прожженные циники. Магистры черных интриг.

А я? Может, пора отказаться от вредных и опасных предрассудков? Задушить в себе, как выразился Управляющий, этот непоследовательный идеализм? Ну, уж нет, не дождетесь. Хоть что-нибудь оставлю себе от того, прежнего Дениса Яблокова.

— Эй, чего ты там бормочешь? — радостно осведомился Вольдемар. — Ты-то надеюсь, с нами?

— В смысле? — мучаясь в раздумьях, я прослушал его.

— Алло, — Вольдемар помахал рукой. — Алло, Земля! Новый год на носу. Ребята собираются у меня на даче. Камин, выпивка, фейерверки, сауна… Все дела! Ты с нами, конечно?

— Я-то? — я усмехнулся, чокнулся с ним рюмкой. — Конечно с вами!

«Лексус» Вольдемара свернул с шоссе на проселок, с обеих сторон окруженный посеребренным инеем лесом.

Я сидел рядом со Стасом в его «Мерседесе». На заднем сидении Влад спорил с Троллем, которого нам удалось утащить с собой, о перспективах социальных сетей в интернете. Тролль утверждал, что за ними будущее, Влад убеждал его, что перспектива отыскать в интернете свою бывшую одноклассницу, изрядно постаревшую и подурневшую, и сделать с ней то, что так хотелось сделать на выпускном, кажется ему малопривлекательной, и вообще интернет — интеллектуальная помойка.

Повернув вслед за «лексусом» мы поехали по скрипучему гравию, среди отливающих синим сугробов. За нами тащились еще две машины с ребятами. Другие обещали подтянуться ближе к вечеру. Вольдемар затеял собрать у себя на новогоднее торжество чуть не половину наших штатных сотрудников.

Дорога была хорошо расчищена, на въезде в поселок ярко горели окна сторожки у шлагбаума. Свет горел и во многих особняках в самом поселке. Дома тут были добротные, многоэтажные коттеджи, со всеми удобствами, и до Москвы рукой подать. Многие, видимо, решили отметить праздники здесь, поближе к природе.

Особняк Вольдемара, не особняк даже, а небольшой готический замок из красного кирпича, притаился среди разлапистых темных елей. По двору расхаживали черные немецкие овчарки. На землях, раскинувшихся окрест, можно было устроить целые плантации клубники или выставить ряды парников, но Вольдемар был чужд традициям подмосковного садоводства. Вокруг, опоясанный высоким кирпичным забором, был кусок толком не расчищенного дикого леса. Данью цивилизации за зарослями проглядывала заснеженная площадка теннисного корта.

Особняк поражал и своими внутренними размерами. С непривычки в нем очень легко можно было заблудиться.

Наша компания разместилась в большом зале возле камина, на диванах, застеленных мягкими шкурами. Было жарко, потрескивали поленья, на широких окнах лежали морозные узоры.

Потекла неспешная беседа старых приятелей и сослуживцев, бокалы со звоном встречались, и тут же расставались, спеша наполнить нас приятным согревающим теплом.

Что-то около часа мы провели за разговором, когда с улицы послышался шум машин.

— А вот и девочки! — радостно провозгласил Вольдемар, отправляясь ко входу.

Распахнулись двери.

— Еле нашли вас! — раздался веселый женский голос. — Вовка, запутал нас совсем. Нет бы, встретить. Пришлось твой след энергетический ловить, ха-ха-ха!

— А вы способности, способности развивайте! — дурным голосом орал в ответ Вольдемар. — Девчонки, проходите. Тут все свои, никого чужого!

Сбивая с каблуков снег и смеясь, появились наши разрумянившиеся сослуживицы. Молодые люди бросились принимать пальто. Среди толчеи у входа я увидел Оксану. Деловой костюм она сменила на темное платье, черные колготки и высокие сапоги. Выглядела чудесно.

Ну что ты будешь делать?! С новым счастьем, Яблоков.

Вольдемар рассадил девушек по залу, не прекращая радостно голосить. Тут действительно все были «свои». Давно знакомые лица, которые каждый день встречались в коридорах офиса, в кабинетах, в очереди в бухгалтерию, на брифингах и общих совещаниях. Все друг друга знали, кое-кто друг друга на дух не переносил, у некоторых были общие интимные секреты.

Я сидел в углу, рядом со Стасом, мы потягивали из стаканов виски со льдом.

— Настроение новогоднее есть? — спросил я.

Стас пожал плечами, изящным жестом поправил кудри. Томный взгляд его был направлен на рыженькую сотрудницу отдела прогнозирования. То ли Любочка, то ли Людочка, я не мог вспомнить.

— Стас, что такое счастье? — спросил я.

Он моргнул, поглядел на меня. Отпил из бокала.

— Счастье, это когда возможности совпадают с желаниями, — сказал он.

— Ты счастлив?

— Когда как, — сказал он, задумчиво хмурясь. — А почему ты спрашиваешь?

— Так, — я поболтал стаканом, послушал, как гремит по стенкам лед. — Пытаюсь новогоднее настроение создать.

— Хочешь, я угадаю, что тебе нужно? — спросил Стас.

— Хочу.

Он молча указал кивком в противоположную сторону зала.

Я посмотрел в ту сторону и увидел Оксану, мило беседующую с Вольдемаром.

— Ты просто не знаешь подхода к девушкам, — насмешливо сказал Стас. — Хочешь научиться, спроси меня как.

— Есть универсальный рецепт?

— Конечно, — Стас просиял. — Сначала секс, потом отношения!

Я почесал подбородок. Прищурившись, посмотрел стакан на просвет. В расплавленном янтаре играли блики от горящего в огне камина.

— Стас, а ты хотел бы жить вечно? — спросил я.

Стас поскучнел, разочарованно тряхнул кудрями.

— Дэн, — сказал он. — если у тебя депрессия, изливай ее на Влада, окей? Вы друг друга стоите.

— Так да или нет?

— Да нафиг надо, — он отпил из бокала. — Чего я в ней не видел, в жизни в этой, чтобы еще ее на вечность натягивать?

Нет, подумал я. Невозможно его представить крадущимся по узким пыльным коридорчикам хранилища, с фонариком в зубах и в кожаных перчатках. Как он подменивает Лозу на ореховый прутик, воровато косясь по сторонам. Да он бы его и выстругать не смог, терпения бы не хватило.

— Хороший ты парень, Стас, — сказал я.

Мы чокнулись.

— Сиди тут и кисни дальше, — сказал Стас, отставляя пустой стакан и поднимаясь с дивана. — А я пойду делом заниматься.

Небрежной походкой бывалой модели он направился через зал к рыжей сотруднице отдела прогнозирования.

Это не он, вертелось в голове, это просто не может быть он…

— Скучаешь?

Я поднял глаза на Оксану.

— Сил нет, как…

— Можно присесть? — она указала на пустующий край диванчика.

— Конечно, — я изобразил самую вежливую из набора моих улыбок.

Она села рядом со мной, перекинула ногу на ногу. Отпила из бокала белого вина.

— Как Европа? — в тоне ее сквозил живейший интерес.

— Чудесно, — признался я. — Как будто в роман Кафки попал. Эти мощеные улочки, готические соборы, замшелые камни еврейского кладбища… Особенно ночью. Особенно, когда мало туристов… А как здесь, на родных просторах?

Оксана пожала плечами.

— Как у Ремарка, — сказала она, отпив из бокала. — Красиво, но безнадежно.

— Я тебе сувенир привез, — сказал я. — Только в офисе забыл, правда.

— Вечно ты все забываешь, Денис.

Я глотнул виски.

— Как на личном фронте? — спросил я, изображая равнодушие. — Кольца на пальце вроде пока не вижу…

— На личном фронте затишье, — сообщила Оксана. — Хочешь поговорить о моей личной жизни?

— Ох, нет, — я страдальчески сморщился, закрываясь стаканом. — В другой раз.

— Ну, а у тебя как? — улыбнулась она. — нашел себе девушку в Европе?

— О да, — я вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой. — Я встретил ее в предгорьях Карпат, на рассвете. Ее звали Джулия. Ее табор сделал короткую остановку, и пестрые цыганские юбки сушились на кустах, похожие на парашюты. Она была горбата, во рту ее сверкал золотой зуб. Она гадала мне на картах таро и мы занимались любовью трое суток подряд.

— Остроумно, — сказала Оксана. — Ты бы не налегал так на выпивку. А то Новый год пропустишь.

— Ты бы не читала мне нотации. Вроде ты сама ко мне подсела, нет?

— Это была ошибка, — улыбнулась Оксана.

Она легко встала с диванчика и, не спеша, направилась к одной из группок гостей, который свободно передвигались по залу по причудливым траекториями. Какой-то чернявый паренек мгновенно подключил ее к разговору, принялся что-то бормотать, белозубо улыбаясь.

Я затянулся сигаретой, выдохнул клубы дыма.

Давай, Яблоков, сказал я себе. Не отвлекайся. Ты сюда не новый год приехал справлять, не положено тебе новогодней расслабухи. И уже тем более не личную жизнь устраивать. Это потом разгребать будешь.

Управляющий ждет от тебя результатов. Так покажи ему, на что способен.

Непринужденно оглядевшись, я пересел на соседний диванчик. На нем одиноко сидел Тролль. Курил, баюкая в руке стакан. Пить наш компьютерный гений не умел, и потому пребывал уже в полувменяемом состоянии.

— Тролль, как дела-то вообще тут, без меня?

Он перевел на меня осоловелый взгляд.

— Да, в принципе, все нормально. Ну, ходят слухи об очередном закручивании гаек… Ну, сплетни гуляют, кто-то с кем-то перепихнулся. Кого-то без премии оставили. Ерунда все.

— А ребята как? Я толком и не поговорил еще ни с кем.

— Да ну! — он махнул рукой. — Как всегда.

Я вопросительно посмотрел на него.

Тролль выпил. Затянулся сигаретой, закашлялся.

— Как же надоели мне все, — сказал он с чувством. — Офисный планктон долбаный.

— Ты где таких слов набрался?

— Мошки, — сказал Тролль, глотнув из стакана. — Злая мошкара, знаешь, как это бывает? Вот такие мы, «минусы». Это наше лицо. Злые, эгоистичные лицемеры… Надоели мне все.

Отлично, парень, подумал я. А может, это ты сделал? Через тебя много информации проходит. Гигабайтами через твою берлогу уходят в историю все наши темные делишки. Может, это ты разнюхал про историю с Лозой? И решил отыграть свою рпг, только теперь вживую?

— Управляющий тоже надоел? — спросил я.

— Не-е, — Тролль посмотрел на меня с пьяной улыбкой. — Ну, ты что? Управляющий хороший дядька.

— Подожди-ка, Тролль, — сказал я. — Значит, ты считаешь, что весь основной состав оперативных служб Конгломерата — мошкара и лицемеры?

— Конечно, — сообщил Тролль и снова приложился к стакану. — А знаешь почему?

Он вдруг приблизил свое лицо к моему, и торопливо забормотал, захлебываясь словами. На очках его поблескивали блики горящего камина. С забытой сигареты, тлеющей в его пальцах, невесомыми серыми хлопьями падал пепел.

— Посмотри, Денис, мы же… Мы как пауки в банке! Копошимся, мутим каждый что-то свое. Есть возможность утопить товарища — топи! Есть возможность пролезть по головам повыше — лезь, карабкайся! Дави их всех к ядрене фене! Мы не можем доверять друг другу. Я — тебе. Ты — мне. Влад — нам обоим. И так далее. Круговая порука со знаком «минус»… Мы же хронические лгуны. Мы изнанка человечества, черная плесень. Минусы. Минус на минус дает плюс только в математике… У нас другое, Дэн, минусы с минусами не дружат.

Я покачал головой. И в ответ на его слова, и отметая свое первоначальное предположение. Нет, никак это не мог быть Тролль. Он расхлябанный, ненадежный, замороченный на своих виртуальных мирах. Он болтун. Но не предатель.

— Знаешь, Тролль, — сказал я ему. — а я верю в дружбу…

Тролль откинулся на диван. Затянулся сигаретой, обсыпав себе джемпер пеплом. Он выговорился, а слушать меня ему было не интересно.

— Я думаю, — продолжал я, обращаясь скорее к себе самому, чем к нему. — Дружба это все-таки не совместное распитие водки и обсуждение общих проблем и знакомых. Друзья это те, кто не продаст. И кого не продашь ты. Ни за какие деньги. Ни за какую власть и ни за какие сокровища мира. Хоть мы и плесень, и минусы… С этим, конечно, трудно спорить.

— С новым годом! — сказал Тролль, не глядя на меня. — Увольняться надо к чертовой матери! Прямо с января…

Досадливо морщась, я поднялся с дивана.

Я вышел на крыльцо, нацепив «аляску», уселся на ступенях, закурил.

Как банально звучат правильные слова, сказанные вслух. Глупо и банально.

Кругом было белое зимнее спокойствие. Где-то на окраине поселка трещали фейерверки. Предвестники той канонады, которая начнется после полуночи. Яркий свет падал на меня сзади, через высокие окна, и я мог отчетливо увидеть свою тень, распластавшуюся по широким ступеням. За спиной скрипнула дверь.

— Чего хмурый такой? — негромко спросил Влад.

Он подошел к лестнице, облокотился на перила. Щелкнув зажигалкой, закурил.

— Да так, — сказал я. — Забавно просто, сижу вот сейчас, тут на ступеньках, и вспомнил ночь, когда началось все это… Когда я узнал о том, что есть «минусы» и прочее. Тоже дача была, правда не такая шикарная, тоже в доме орала музыка, народ тусовался, и луна светила сквозь тучи. Только было намного теплее…

— Те-еплее, — передразнил Влад. — Ты еще скажи, что тебе захотелось все повернуть вспять, а?

— Да хрен его знает, Влад, — я пожал плечами. — Я сам выбрал свой путь, Чего теперь жалеть? Но знаешь, чем дальше, тем чаще мне бывает холодно. Холоднее, чем раньше.

Он насмешливо крякнул.

— А ты носочки шерстяные надевай.

— Да ну тебя, я же не в прямом смысле.

— Да я понял, — Влад затянулся сигаретой. — Добро пожаловать на темную сторону, Денис… Знаешь ли, чтобы оценить яркость света, надо поглубже погрузиться во тьму. Все познается в сравнении. В этом счастье.

— А может, нам счастье не полагается? — спросил я. — Ну, просто не положено. Бывает же так. У нас и так много преимуществ перед остальными. А счастье — это уже слишком жирно. Мы как паразиты высасываем жизни из людей, питаемся их эмоциями. Может, у нас вообще нет душ…

— Да и не надо, — сказал он.

— Что?

— Не надо мне счастья никакого эфемерного. Главное, что я волен выбирать свой путь. Нет большего счастья, чем свобода.

— Хм, наша свобода… Она же… Она прежде всего свобода от самих себя. От той крохотной искорки, что теплится в каждой душе. Мы стараемся затоптать, заплевать ее, залить помоями. Замазать жирной черной краской. И с остальными поступаем так же. Мы несвободны. Мы всегда поступаем так, как твердит нам наш эгоизм. Но в этом наше рабство.

— Я знал, — сказал он глухо. — Ты не изменился. Внутри. Слишком мало в тебе этого, черного. Ты пока еще не способен…

Он махнул рукой, обрывая сам себя на полуслове, добавил бодро:

— Брось, Дэн, пошли бухать!

Затушив окурок, Влад пошел обратно в дом.

— Не способен на что? — спросил я, оборачиваясь.

Его спина скрылась за дверью. Дверь скрипнула, захлопнулась.

А ты способен, Влад? Такой смелый, решительный. Живущий по своим жестким принципам. Больше всего на свете ценящий свободу. Способен ты пойти против Конгломерата? Подменить один прутик на другой, например. Какая мелочь, и какие последствия…

Я спустился по ступеням во двор, не спеша прошелся под окнами. Неслышной тенью скользнула вдоль стены одна из овчарок. Собаки чувствуют черное в нас, предпочитают обходить нас стороной.

— Не бойся, — прошептал я. — Иди ко мне.

Она подошла неторопливо и бесшумно. Неуверенно ткнулась в ладони мокрым носом.

Я погладил ее, поворошил пальцами гладкую лоснящуюся шерсть. Собаки честнее нас. Они не умеют врать, спокойные и безжалостные хищники. Врать — удел людей.

— Ты вряд ли сможешь дать мне совет, — прошептал я, почесывая пса за ухом. — Ну, ступай.

Все так же бесшумно, овчарка скрылась среди увенчанных белыми шапками елей.

Я немного постоял возле дома, вдыхая ночной воздух, морозный и свежий.

Трещали вдалеке фейерверки и петарды. Из дома доносилась музыка и голоса.

Он подменил прутик, повторял я про себя. Взял и подменил.

Я придумал, что нужно сделать.

Я вернулся в дом в прекрасном расположении духа.

Застолье было в разгаре. «Минусы», как правило, люди не семейные, праздники с родными отмечают редко, да и вообще видятся с ними нечасто.

Поэтому, даже такой всенародный и традиционно домашний праздник, как Новый год, у нас в ближайшие два часа вылился в обыкновенный скотский корпоратив, какие у нас бывали и на первое мая, и на восьмое марта, и на двадцать третье февраля. И на все остальные календарные праздники, редкую отраду офисных работников, скромных клерков на службе силам зла.

Я смеялся задорнее всех, говорил больше всех, громче всех, я блистал. Все видели, как много я пью. И вскоре даже те, кто никогда не отличался умеренностью в напитках, поглядывали на меня с легкой опаской.

В перерыве между пьянкой нами было очень внимательно прослушано обращение президента, бой курантов и гимн, а затем хлопнули пробками бутылки шампанского, пенные струи залили Вольдемару роскошный ковер и половину стола. И все слилось в мельтешащую карусель.

Оглушительно орала музыка, Влад со Стасом в обнимку распевали под караоке, безбожно фальшивя: «Лев и заяц тигры в клетке-е-е, все они марионетки-и-и в ловких и натруженных рука-а-ах». В устах оперативников-«кукловодов» эта хорошая песня играла бездной злых темных смыслов.

Всем было весело. Тролль мирно посапывал на диванчике. Вольдемар носился между гостей, как массовик-затейник. Оксана мило болтала с чернявым типом. Спонтанно начались какие-то идиотские конкурсы с воздушными шариками, которые надо передать, без помощи рук, и «луноходами», передвигающимися на четвереньках, потом кто-то стал кидаться мандаринами, и активнее всех участвовал в этом Вольдемар, от души залепивший оранжевым снарядом по собственной люстре. На плазменной панели в смежном зале шла «Ирония судьбы», и несколько особенно подвыпивших коллег громко сочувствовали Ипполиту, принимавшему душик в меховой шапке набекрень.

Ничего, скоро и до душика доберемся, подумал я, танцуя медленный танец посреди зала с какой-то хрупкой бледной девицей с густо накрашенными черным веками и крашенными в черный цвет волосами. Танцевали «медляк» мы под рулады Стаса, соло певшего на караоке песню про любовь, у которой села батарейка. На плечах Стаса висли две восторженные девицы из бухгалтерии.

Празднование нового года шло по намеченному курсу. Кое-кого не хватает правда, для полной картины, но это ничего… Подождем.

В какой-то момент я обнаружил себя на подоконнике, в одной руке у меня был стакан, а другой я обнимал за плечи готическую девицу.

Я нараспев читал ей Есенина, когда был прерван донесшимся со двора рокотом мотора. По изморози на окне лизнули светом яркие фары.

Ну, наконец-то, подумал я.

Вот теперь все в сборе.

Раздался гулкий стук в дверь. Такой сильный, что пламя в камине дрогнуло, и посыпались со стола бутылки. Все присутствующие притихли.

Вольдемар сделал страшные глаза.

— Кто стучится в дверь мое?! — заорал он, потрясая шампуром, как шпагой. На шампуре он поджаривал хлебную корочку, запихивая ее в камин.

— Дед Мороз! — громким басом ответили из-за дверей.

Двери со скрипом распахнулись. Перед нами предстал Дед Мороз. У него была громадная белая борода, долгополая ярко-красная шуба и красная шапка с белой меховой опушкой. При нем имелся красный мешок, расшитый серебряными нитями. Черные брови деда играли, левая вверх, правая вниз.

— Я подарки вам принес! — пробасил Дед Мороз.

Он взвалил мешок на плечо и вошел, тяжело ступая расшитыми сапогами по паркету.

— Здравствуйте, мальчики и девочки!

Все захохотали. Стас зааплодировал, Влад засвистел в два пальца, отсалютовал стаканом. Кажется, даже Тролль проснулся, и тотчас опять заклевал носом. Вольдемар выскочил вперед, закрутился вокруг Деда Мороза вертлявым бесом, предлагая ему выпить на брудершафт водочки и отведать икорки.

— Погодите, дети! — Дед Мороз поднял руку в ярко-красной рукавице, прерывая гвалт. — Сначала я должен раздать подарки. Тем мальчикам и девочкам, которые вели себя хорошо!

Окончание его фразы потонуло во всеобщем заливистом хохоте, местами переходящем в ржание. Громче всех, смеялся, конечно, я.

Я покинул «готическую лолиту», направился поближе к центру зала.

— Все вели себя хорошо, дедушка! — тоненько заголосил Вольдемар.

— Ты прав, Володя! — пробасил Дед Мороз. — Все вели себя хорошо, поэтому и подарки я приготовил всем. Но первым подарки получит тот, кто вел себя лучше всех!

Дед Мороз оглядел присутствующих. Смех умолк, все ждали продолжения.

Тяжело ступая сапогами, Дед Мороз вышел на середину зала. Поставил мешок на пол.

— Мои дорогие мальчишки, — пробасил он. — Узнаю их… Стасик, Владик и Дениска. Подойдите ко мне, не бойтесь!

Я радостно вышел вперед, расталкивая всех. По дороге взял стола открытую бутылку шампанского, хватил из горла.

Стас с Владом, сидящие на диване с сигаретами в зубах, переглянулись.

— Давайте, ребята! — я с пьяным задором потащил их в центр зала.

Стас искоса поглядел на меня, отцепил мою руку от рукава рубашки.

— Вот они, трое мальчиков, которые вели себя лучше всех, — басил Дед Мороз.

Все гости Вольдемара бурно радовались, считая происходящее частью запланированных торжеств.

— Эти ребята, — сообщил Дед Мороз присутствующим. — Пример всем ребятам и девчонкам. Они смелые и честные, не обижают малышей и хорошо учатся. Верно?

— Верно! — заорал Вольдемар в микрофон караоке и стал делать гостям знаки руками. — Ну-ка, все вместе?!

— Верно! Верно! — в разнобой засмеялись гости.

— Для этих ребят у меня особенные подарки, — продолжал Дед Мороз.

Он порылся в мешке.

— Для Стасика у меня вот что, — Он достал маску, изображающую лисенка. — Стасик красивый и хитрый, как лисенок.

Стас хохотнул, принял протянутую на красной рукавице маску, нацепил ее на себя. Стал кривляться, смеша девушек.

— Вот для Владика подарок, — Дед Мороз достал маску белозубо ухмыляющегося черта. — Владик, не хмурься, будь веселым!

Влад недоуменно повертел маску в руках, затянулся сигаретой.

— Теперь Дениска, — Дед Мороз смотрел на меня веселыми светлыми глазами. — Вот твой подарок.

Он вытащил из мешка корону из золотой фольги.

— Дениска что, принц? — обиженно пробубнил Вольдемар. — А я думал, это я принц!

— Принц сегодня будет Дениска, — сказал Дед Мороз весело. — А почему, он расскажет нам сам… Верно, Дениска?

Все смеялись. Я пьяно покачнулся, но устоял. Ясные глаза Деда Мороза смотрели на меня, я очень четко видел их. Зрачки, из черных становящиеся мутно-серыми, мглистыми. Вокруг звенел смех, Дед Мороз продолжал раздавать маски. Мне что-то говорили, кричали, стены гибко вибрировали, искажая голоса, а я стоял посреди комнаты, покачиваясь.

Я протянул руку к микрофону караоке. Дед Мороз, под дружный смех вручавший Вольдемару пиратскую треуголку, поглядел на меня.

— Хочешь что-нибудь сказать, Дениска?

Я кивнул, пытаясь удержать равновесие. Взял в свободную от бутылки руку микрофон.

— Дедушка Мороз! — закричал я в микрофон, оглушая всех. — Спасибо за подарок! Теперь я хочу рассказать вам сказочку!

Я дернул проводом, микрофон оглушительно зашипел, заскрежетал. Все обернулись ко мне, морщась и затыкая уши. Смех стих. Стены перестали плыть у меня перед глазами.

— Ну, давай послушаем, — пробасил Дед Мороз, весело глядя на меня светлыми глазами.

— Жги, Дениска! — заголосил Вольдемар.

Я вручил ему микрофон, а сам полез на стол, сбивая ногами бутылки и тарелки с остатками оливье и селедки под шубой. Вышел на середину, отпил из горла шампанского, окатив пеной свитер на груди. Пнул опрокинутую бутылку, задержавшуюся на самом краю стола. Она свалилась и покатилась по залу в гулкой тишине.

Все присутствующие смотрели на меня.

— Сказка! — начал я громко. — Вы ребята и ты, Дедушка Мороз, слушайте… Давным-давно, за синими морями, за высокими горами была такая деревня… Как же она называлась? — я помедлил, почесал затылок. — Ну, например, Березовка!

— Ой! — громко сказал Вольдемар и счастливо улыбнулся.

Я кивнул ему и продолжил:

— В этой деревне жил-был один дедушка. Это был очень мудрый дедушка, потому что он был очень старый и прожил много-много лет. Он был совсем не простой, этот дедушка. Потому что однажды, давным-давно, он гулял по лесу и нашел… Кто угадает, что он нашел?

Все молчали, напряженно глядя на меня.

— Новогоднюю елочку? — весело сказал Вольдемар, подходя к столу. — Да?

— Правильно! — сказал я. — Молодец!

Я протянул свою бутылку и чокнулся с бутылкой Вольдемара. Он тоже хлестал шампанское из горла.

— Елочка эта была волшебная, — продолжал я громко. — Тому, кто ее находил, доставалась удивительная награда. Такой человек становился бессмертным! Дедушка видел елочку лишь однажды, но с тех давних пор все мечтал снова найти ее. И была у дедушки волшебная веточка от той самой елочки. Называлась Изумрудная Лоза. Один смелый богатырь решил найти елочку, срубить ее и подарить бессмертие всем людям. А может, и не хотел. Но главное, что богатырь нашел этого дедушку, узнал у него историю про волшебную елочку. Он записал историю, и указал на специальной карте, где искать эту волшебную деревню, Березовку. А еще он забрал у дедушки веточку. Он хотел вернуть ее, но не вернул, потому что случилась с ним беда. Остались от богатыря только карта, летопись его, да Лоза. А дедушки и след простыл.

— Бу-у-у, какая-то грустная сказочка, — сказал Вольдемар.

Я помотал головой.

— Нет, это еще не конец, — сказал я. — Дальше ребята, было вот что. Прошло много-много лет, и один человек, назовем его, например… Умник, вот. Этот Умник нашел карту богатыря и его записки. Она его очень заинтересовала, и он решил тоже найти елочку. Но Умник знал, что для этого нужна Изумрудная Лоза, а ее при карте и летописи не было. Лозу прятали у себя в замке одни волшебники. Назовем их, к примеру, Белые волшебники. Они жили в замке и сторожили Лозу, как сундук с золотом, и днем, и ночью. И никак нельзя было пробраться в их закрома. Отдавать Лозу по-хорошему они бы не стали. Но Умник знал, что у колдунов из замка есть враги — тоже колдуны, но только Черные. И тоже в замке. Умник знал об этом, потому что и сам был из этих колдунов. Умник был Черный колдун. И тогда он сделал так, чтобы Черные и Белые колдуны, которые и так друг друга не любили, совсем поссорились. И отправил для этого в Белый замок своего волшебного комара. Комар пролетел через узкие щели, пробрался по мышиным норам, и оказался прямо в закромах Белого замка. Он и колдунов поссорил, и Лозу забрал, и Умник уже обрадовался. Но дальше случилось вот что. Укусил комар на дороге одного свинопаса, для того чтобы тот отнес в Черный замок весть о том, что Белые волшебники готовят против черных войну. Пошел свинопас в замок, отнес весть, а его взяли и назначили в рыцари. Комар-то волшебный его укусил, не простой. И вот попал свинопас в черные рыцари, а тут как раз и комар возвращается, Умнику Лозу несет в лапках. Черные рыцари удивились — как так — комар, да из Белого замка, и к нам летит? И прихлопнули комарика. А Лозу волшебную забрали себе. Остался Умник с носом. Тут и сказочке конец.

Я спрыгнул со стола, покачнулся. Похлопал себя по бокам и ляжкам, выставив ногу, ударил каблуком об пол, выдавая нечто вроде импровизированной цыганочки.

— А знаете, что случилось дальше? — спросил я пьяно. — Что стало дальше с волшебной веточкой?!..

— Ну, хватит, мальчик, — сочувственно пробасил Дед Мороз, поводя красной рукавицей. — Нам всем нравится твоя сказка…

Оксана молчала, спрятав лицо в ладони.

Стас глядел на меня, кривя аристократические губы. Тролль мрачно поблескивал стеклами очков. Лицо Влада было каменным.

Все остальные недоуменно переглядывались.

— А скажи! — заголосил Вольдемар, еле ворочая языком и салютуя мне бутылкой. — Я хочу пс-слушать!

— Что вы такие смурные все? — я сделал обиженное лицо, развел руками. — Не понравилась сказка — так и скажите… Ладно, у нас Новый год, и давайте поэтому веселится, а? На новый год случаются чудеса! Мы сейчас зажжем елку, а для этого нам понадобится…

— Волшебная палочка! — Вольдемар стащил с носа очки, распахнул голубые глазки.

— Молодец! — сказал я. — Один ты меня поддерживаешь.

Я полез под свитер и вытащил из-за пояса короткий гибкий прутик свежего зеленого цвета. Покрутил им, как тросточкой.

— Крибле-крабле-бумс! — сказал я. — Время творить чудеса!

Я сделал несколько пассов прутиком.

Надо было видеть их глаза.

— Что это? — спросил Влад с каменным лицом.

— Это? — я посмотрел на прутик так, будто впервые увидел. — Ой, это же не то, ребята, совсем не то… Это же… Изумрудная Лоза!

Я обвел присутствующих долгим взглядом.

— Как вы думаете, откуда она у меня? — спросил я.

Тишина звенела. Было слышно, как тикают тяжелые часы в коридоре. Тик-так, тик-так, тик-так…

На улице, где-то очень далеко, трещали фейерверки, а здесь, в зале, потрескивали дрова в камине. Все молчали, переводя взгляд с одного на другого.

Покажись, ну же, мысленно подбадривал я. Хватит играть, Умник…

— Положи Лозу на пол и сделай два шага назад, — очень спокойно и трезво сказал Вольдемар, нацеливая на меня дуло пистолета.

— В лесу родилась елочка, — сказал Вольдемар, снимая пистолет с предохранителя. — В лесу она росла… И выросла. Большая такая елочка. Но найти ее в лесу непросто. Верно, Дениска?

Гости вздрогнули, охнули, вскрикнули, подались назад. Громко выматерился Влад.

Лишь двое оставались бесстрастны. Я и Дед Мороз, возвышавшийся посреди зала в своей красной шубе.

Я положил прутик на пол, и попятился на два шага.

— Правильно, Денис, — сказал Вольдемар и добавил, обращаясь ко всем присутствующим. — Попрошу без нервов, дамы и господа! Не будем портить друг другу праздничек, хе-хе. Не забывайте, это мой дом…

Я понял, что он имеет в виду. Он был прожженный «минус», и в доме все было пропитано его собственной черной силой. Все здесь работало на него.

— А карта, Дениска, она тут, — сказал Вольдемар, усмехнувшись. — В архивичке у меня пылится, на втором этаже. Точнее, ее точная копия. Оригинал я сжег. Вы спорили, где она, искали ее… В конце концов решили, что поиски бессмысленны. А я даже дачку себе здесь устроил по этой самой причине. Здорово, да? Где-то здесь, под самым боком у меня — Источник Жизни Вечной. Выйдешь за заборчик, зайдешь в лесок — авось повезет. Как тому мужику повезло, еще в восемнадцатом веке. Я давно работаю в Конгломерате, начинал в архиве. Тогда мне и попались на глаза записи ротмистра и приложение к ним, карта. Только Лозы не было. Она валялась в хранилище у наших оппонентов. Это ты все точно рассказал, Дениска.

— Умник, — сказал я. — Ты действительно подсунул записки Никите?

— Через третьи руки. Он парень легко увлекающийся. Вон, какую кашу заварил…

— Не глупи, Вова, — сказал Влад, выходя из толпы.

Вольдемар выстрелил в потолок. Все вздрогнули от оглушительного грохота, подались на шаг назад.

— Сейчас моя очередь говорить, — сказал Вольдемар. — И подарочки получать.

Вольдемар подошел к прутику, легко опустился на корточки, подобрал его, поднялся. Повертел его в руке. Ему хотелось разглядеть зеленую веточку получше, но это было сложно сделать, держа меня на прицеле.

— А ведь такая жалкая штука, — усмехнулся он. — Какая-то палочка обгрызанная. И что за ней! Вершины, вершины могущества! О чем еще может мечтать человек? Действительно, самый лучший новогодний подарок… К какой власти может привести эта палочка, вы только подумайте!

Он обвел гостей кончиком прута, как указкой.

— Вы, «минусы», — сказал он. — Жалкие букашки. Мне противно смотреть на вас, до чего вы примитивные, трусливые, до чего жалкие… Какую силу вам дали, какую силищу доверили! И что вы? Собрались в кучку, устроили себе корпоративный клоповничек. Затаились. Живете, как трусливые овечки в стойле. Живете, как все остальные… Вы бы могли мирами потрясать, каждый день перекраивать историю. А вы? Таитесь по углам, гадите потихоньку, исподтишка. Чтобы большой дядя вас не заметил, ушки не оборвал. Вы боитесь показать свою силу. Боитесь толпы, которая задавит вас. А задавит она вас не потому, что вас мало, а потому что вы черные клопы, потому что вы гребаные трусы.

Он со свистом рассек прутиком воздух.

— Верно говорю, Яблоков? — спросил он. — Ты мне сразу понравился. Ты один тут меня понимаешь.

— Верно, — сказал я. — Я согласен с вами. Только то, что вы хотите устроить — тоже не вариант.

— Это почему же? — спросил Вольдемар с интересом.

— Потому что вы «минус», — пояснил я с улыбкой. — Зачем вам Древо? Чтобы жизнь себе продлить? А дальше что? Будете, как тот старикан, который все свои бесконечные годы в избушке лесной просидел. Он хотя бы людям помогал, а вы? Историю перекраивать, мирами повелевать? Ничего у вас не получится, потому что думаете, как «минус»… Только о себе.

— Увидишь, — сказал он, искоса поглядывая на прутик. — Увидишь еще, Дениска, что дальше будет. Тогда и поговорим с тобой. Я бы тебя взял к себе, в адъютанты. Этих всех — нет, — он обвел прутом присутствующих. — А тебя бы взял. Ты парень нормальный.

— А я бы не пошел, — улыбнулся я. — Мне с вами не по пути.

— Как она работает? — Вольдемар покачнул пистолетом. — Давай, объясняй, сигнальщик…

Я улыбнулся еще шире.

— Вы еще не поняли?

Вольдемар потер прутик пальцами. Продолжая держать меня на прицеле, покосился.

Я стоял возле камина. От пальцев моих до рукоятки кочерги, укрепленной в стойке, было совсем чуть-чуть.

— Вы же опытный «кукловод», — сказал я. — Сообразите сами.

— Не ерепенься, — ледяным голосом оборвал Вольдемар. — Объясняй.

В глазах его закружила черная метель. Просилась вырваться на свободу, билась в его расширенных зрачках, как бьет в ненастье пурга в оконные стекла.

— Я не знаю, — сказал я. — Действительно не знаю. Как-то должна работать.

Он стал что-то делать с прутом, продолжая целить в меня из пистолета, потянулся к нему своими черными силами, пытаясь нащупать, уловить незримый ток, энергию Древа, заключенную в веточке.

И когда он, наконец, понял, почувствовал, когда вскрикнул со смесью бешенства и удивления, в единый миг решив уничтожить меня, стереть с лица земли за то, что я устроил…

Я с лязгом выхватил из стойки кочергу и ее изогнутым концом ударил Вольдемара в висок.

Он издал утробный звук, переступил ногами. Повел взглядом куда-то вверх, на потолок, и тяжело рухнул на паркет, выронив прутик.

Ничего он не успел сделать. Черные вихри погасли вместе с его глазами. А дом, напитанный его злой силой, остался без хозяина.

Я подошел к его телу, поднял с пола прутик.

Обвел взглядом присутствующих.

— Ну, как сказка? — спросил я. — Удалась? А, Дед Мороз?

— Удалась, — пробасил Дед Мороз.

Он по-прежнему стоял посреди зала, возле мешка, набитого масками, которые не успели разобрать гости.

Я подошел к столу, нацепил на голову корону из фольги, предназначавшуюся мне в подарок. Поклонился зрителям, как и положено артисту, прекрасно справившемуся с его ролью.

Аплодисментов и оваций не было. В зале висело напряженное молчание.

— Твою мать, — сказал Влад, переводя дыхание. — Бывает же так…

— Ты знал, что это он! — закричала Оксана. — Знал с самого начала?! Ломал комедию?!

— Нет, — сказал я. — Не знал.

Я подошел к камину, поглядел на всех.

Резким движением сломал прут об колено и кинул в камин. В самое пламя. Огонь жадно подхватил тонкую тростинку, она вспыхнула, затрещала.

Общий вздох вырвался и заплясал по залу. Даже Дед Мороз вздрогнул.

— Что, страшно? — улыбнулся я. — Бросьте, вы же взрослые люди — а верите в сказки.

— Зачем ты сжег Лозу?! — вытаращил глаза Стас.

— Мы из-за нее в такое попали!!! — заорал Влад, подаваясь вперед, но я остановил его предупреждающим жестом.

— Это не Лоза, — сказал я. — Это ребята, сказочный реквизит. Я тут вечерком погулял немного по округе, воздухом подышал. У господина Вольдемара, — я покосился на тело у камина. — на заднем дворе орешник растет. Вот, решил прутик себе сделать, как в детстве, на даче. Пару минут ножиком постругал в туалете — а какой эффект, а?

— Ты блефовал? — воскликнул Влад. — А где Лоза?!

Я сделал задумчивое выражение лица. Поправил корону из фольги, приставил ко лбу палец.

— А давайте, знаете у кого спросим, ребята? — улыбнулся я.

— У кого? — хмуро спросил Стас.

— У Дедушки Мороза!

И я указал на высокую фигуру в красной шубе.

— Дедушка Мороз, а где Лоза?

Он погладил себя рукавицей по бороде. Черные брови поползли, как у Джеймса Бонда, левая вверх, правая вниз.

— Я думаю, она при вас, — сказал я. — Такую штуку в сейфе не спрячешь. Лучше при себе таскать, вернее… В любом случае, я вынужден официально просить вас вернуть украденную Лозу.

— Какого рожна ты городишь? — глухо спросил Стас.

— Все просто, — улыбнулся я. — Я выполняю особе поручение Управляющего. По ликвидации «крота» в рядах Конгломерата.

— Денис, — сказал Дед Мороз, играя смоляными бровями. — Я надеюсь, что приступ горячки пройдет. Я понимаю твое волнение, и все же… Спокойнее, мальчик мой. Аккуратнее со словами.

— Да бросьте, — улыбнулся я. — Я слишком долго слушал ваши монологи. Дайте и мне сказать… Когда мы пришли брать Микмака в тот клуб, кто-то предупредил его о нашем появлении и появлении «проводников» Конторы. Он снялся с места, вышел наружу, где его ждал Никита. Мы с Федей их догнали. Мы следили за ними до самого хранилища, где в руках Никиты наконец-то оказалась Лоза. А вы, якобы, спешили нам на помощь. Но кто-то снова позвонил Никите. А потом он со своими дружками расстрелял в упор Федю и чуть не угрохал меня. Никита, уже считая меня покойником, держа меня на прицеле, не мог скрыть своего торжества. Он почти проговорился на пике эмоций. «Вот будет доволен», хотел сказать он, и тогда вы, Иштван, выстрелили. Вы подоспели вовремя, наблюдали за происходящим и не торопились вмешаться, давая «проводникам» и Никите меня прикончить. А потом что-то щелкнуло у вас в голове, и вы решили убрать его. Воспользоваться случаем. Меня можно было кокнуть и попозже. Меня вы пожалели, а может, не успели убрать, потому что на месте уже были наши. Никита чертовски много знал. Конечно, он свою задачу выполнил, Лоза оказалась у нас, в Конгломерате. А карты у них, у Конторы никогда не было, она была у Вольдемара. Никита спутался с «проводниками» Конторы, чтобы найти карту и Лозу. Заодно вы собирались стравить обе структуры. Не знаю, как бы вы с Никитой повели себя, окажись у вас карта. Вряд ли стали бы делиться. Один прикончил бы другого, без сомнения. Но пока у вас не было карты, вы решили устроить забавную игру. Поводить за нос Управляющего. Для этого был привлечен человек со стороны, эдакая «табула раса», новоиспеченный «минус», который подтвердил бы похищение Никиты и передал в руки Управляющего рукопись ротмистра. Вольдемар вел свою игру, а вы свою. Никита, став перебежчиком, сидел «кротом» в Конторе, а вы были «кротом» в Конгломерате. Вы ловко стравили обе структуры, и в итоге сделали шаг вперед на пути к Древу. Только глупый «минус» случайно помешался вам. Свинопас, по случайности попавший в черные рыцари, а теперь еще и в принцы. Оказался не в то время, не в том месте. И все пошло наперекосяк… Господи, сколько усилий — и ради чего? Вы и правда хотите жить вечно?!

Все молчали, глядя на Деда Мороза.

— Несуразица какая-то, — улыбнулся он невозмутимо. — Денис, ты забываешься. Прошу тебя остановиться, пока не поздно…

— Наконец, — сказал я. — Когда Лоза оказалась у нас в хранилище, вы просто подменили ее перед экспертизой. Управляющий обнаружил пропажу, вызвал меня из Праги… Не ломайте комедию дальше, Иштван. Отдайте Лозу. Она не принесет вам счастья.

Он не стал ломать комедию.

Скользящим, невероятно быстрым движением вдруг оказался за спиной у Оксаны. Она оказалась ближе всех к нему.

— Спокойно, — сказал он, снимая бороду и изящным жестом отбрасывая ее на центр зала. — Всем поднять руки вверх.

Мы подчинились. Я, Стас, Влад, Тролль. Подняли руки, глядя на начальника. Видимо, уже бывшего начальника.

Он зубами стащил рукавицу, из-под шубы вытащил здоровенный черный пистолет.

— Ты, Денис, поедешь со мной, — Иштван повел Оксану к выходу. — Мы уезжаем. Если вы попробуете меня преследовать — девушка умрет. Попробуете стрелять — девушка умрет. Свяжетесь с начальством — ну вы поняли, да?

Оксана растерянно посмотрела на меня через плечо красной шубы.

— Куда вы денетесь, Иштван? — спросил я, следуя за ним. — Будьте вы благоразумным, вы же взрослый человек…

Он оскалился.

— Возьми куртки для себя и для девушки, — сказал он. — Нам предстоит небольшая лесная прогулка.

Я подчинился.

— Висзонтлатасра! — Иштван подмигнул остающимся и вышел из дома, подталкивая Оксану под локоть.

Я переглянулся со Стасом и Владом. Они подались вперед, но я отрицательно покачал головой. Вышел следом за Иштваном, мы спустились по ступеням, подошли к его «ауди».

Гости покойного Вольдемара застыли истуканами в зале, провожая нас взглядами через покрытое изморозью стекло.

— Садись за руль, — Иштван бросил мне ключи. — Заодно проверим, чему тебя в твоей автошколе научили, хе-хе.

Иштван с Оксаной сели на заднее сиденье, я на место водителя.

— И куда ехать? — спросил я, глядя на них в зеркало заднего вида.

Иштван стащил с зализанных назад седых волос меховую шапку.

— Едем проверять одно частное предположение, — сказал он.

Свободной от пистолета рукой он залез под полу шубы, вытащил оттуда тонкий прут. Он светился тусклым светом, озаряя салон теплым зеленоватым светом.

— Слушайте, — сказал я, от этого зрелища даже позабыв про ту ситуацию, в которой мы оказались. — А она ведь работает! Черт побери, значит, весь этот бардак был не зря! Хоть это радует…

Он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, рассмеялся.

— Иген, — кивнул он. В зрачках его отражался зеленый свет. — Не зря, Денис… Выезжай.

Мы выехали за пределы поселка. Оксана с мрачным застывшим лицом держала горящий тускловатым огнем прутик Лозы. Теперь она должна была вести нас. Иштван с пистолетом наперевес, командовал мне, куда ехать.

Мы остановились посреди проселочной дороги, на полпути между коттеджным поселком и шоссе, когда прутик вдруг стал разгораться ярче.

— Здесь, — сказал Иштван. — Чувствуешь направление, Оксана?

— Налево, — расцепив губы, сказала она.

— Правильно, налево, — кивнул Иштван. — Хорошую молодежь вырастили, талантливую. Давай, Денис, поворачивай.

— Убъем же машину, — сказал я, когда колеса застучали по ухабам. — Не жалко?

— Новую куплю, — захохотал Иштван. — В этом мире, мальчик мой, только вечную жизнь не купишь. Но эту аксиому мы сейчас тоже подправим.

«Ауди» громыхала по ухабам, я ехал медленно, с трудом избегая древесных стволов, пока мы не достигли непроходимого бурелома.

— Дальше не пройдем, — сказал я.

— Надевай куртку и вылезай, — он распахнул дверь, вытащил за собой Оксану.

Я протянул Иштвану ее куртку.

— Прошу вас, — он галантно помог ей, пользуясь правда, только одной рукой. Второй продолжал целить ей в голову из пистолета.

Оксана шла впереди, держа в руках прутик, который мигал в предутреннем сумраке зеленым светом. Иштван следовал за ней, хрупая по снегу сапогами, в красной шубе Деда Мороза.

Я плелся сзади, спрятав руки в карманы «аляски».

Вокруг нас был промерзший сосновник с посеребренными инеем рыжими стволами.

— Зачем, Иштван? — спросил я. — Объясните, зачем вам это? Рисковать карьерой, положением, всем? В вашем возрасте… И вдруг такое.

— Вот именно, мой мальчик, — сказал он. — В моем возрасте! Я немолод. Можно бесконечно долго пить из людей их силы, пользоваться ими как дойными коровами, но молодости это не вернет. Мы стареем, дряхлеем, умираем. Закон жизни един для всех, даже для «минусов».

— Боитесь смерти? — спросил я. — Не хочется морщинистой попкой на сковородку, а? Там рогатые ребята вас ждут не дождутся, маргарина не пожалеют.

Мне хотелось разозлить его, заставить его показать эмоции.

— Да, — сказал он спокойно. — Боюсь. И не пытайся меня провоцировать, Денис. Все равно не получится.

Мы брели прочь от дороги еще минут двадцать, увязая в снегу по колено. Иштван не унывал, погонял нас с Оксаной пистолетом, бодро повторял какую-то венгерскую считалочку.

— Пришли, — сказала вдруг Оксана, останавливаясь.

Иштван заглянул ей через плечо.

Прутик горел ярким, ослепительно-ярким зеленым огнем, просвечивая сквозь ее узкие пальцы. Казалось, она сжимает в руках тонкую полосу света.

Мы стояли по колено в снегу, посреди поляны. Вокруг возвышались стволы сосен, и никаких необычных деревьев видно не было.

Оксана сделала еще один шаг, покачнулась, увязая в снегу. Я поддержал ее под локоть.

— Ты уверена? — спросил Иштван, внимательно вглядываясь в сумрачную чащу.

Вместо ответа Оксана сделал еще шаг, и еще, и еще. Остановилась, протягивая вперед руки, сжимающие Лозу.

— Все правильно, — пробормотал Иштван. — Вот оно.

Я поднял глаза и увидел.

Древо не спешило показать нам себя. Зеленое свечение прутика, озарив поляну, медленно потянулось вперед, к сосновым ветвям, закружилось, путаясь в них, обращаясь хороводами мельчайших зеленых песчинок. Зеленые искорки забегали по соснам.

И в зеленом свете между сосен вдруг показался старый ссохшийся ствол. Мертвые ветви, склонившиеся до земли, дрогнули, откликаясь на зеленый свет. Ветви ожили, потянулись навстречу Лозе.

— Вот оно! — повторил Иштван восхищенно.

Древо оживало. Медленно-медленно стало наливаться зеленым светом, разгораться этим изумрудным свечением изнутри. Как будто выступая из тумана, который постепенно рассеивался на глазах. Древо заискрилось золотой пыльцой, яркими цветными искрами. И налились светом пышные гроздья золотых ягод. Зрелище было невозможно красивым.

Оксана сделал еще несколько шагов, протягивая Лозу вперед.

— Что ты делаешь?! — рявкнул Иштван, потрясая пистолетом.

Она посмотрела на него.

— Вы что, не видите? — огрызнулась Оксана. — Оно хочет, чтобы мы вернули ему его часть.

— Опусти руку, — Иштван навел на нее пистолет.

Оксана не послушалась. С ненавистью посмотрела на Иштвана, вытянула руку еще сильнее.

В глазах Иштвана зароились крохотные смерчи. Зрачки его стали черными и узкими, как у змеи.

— Считаю до трех, — напряженно сказал он. — Эги!

— Прекратите! — закричала Оксана. — Нечего пугать! Я не буду вам подчиняться!

Я встал между Оксаной и Иштваном. Мы с ним встретились взглядами. Черное мельтешение уже полностью заволокло его глаза.

— Денис, я не шучу, — сказал Иштван. — Лучше не лезь.

— Уберите пистолет, — сказал я.

— Денис! — крикнула Оксана. — Не надо, Денис! Пусть стреляет, герой чертов!

Она продолжала тянуть руку вверх, и Лоза, коснувшись ветвей Древа, дрогнула, по ней побежали яркие золотые искры, озаряя Оксанину тонкую кисть.

— Кетто! — громко объявил Иштван, продолжая счет.

А я смотрел на золотые искры, и чувствовал, что могу дотянуться до них, вобрать в себя силу Древа. Так же, как ярость цвета ржавчины. Как черные точки, которые превращаются в вихри.

Древо заиграло яркими зелеными красками, сияло в облаке золотистого света, но Иштван не видел этого. Был слишком занят своей яростью. Черные вихри и ржавая крупа, смешиваясь, смерчами вились в его глазах.

— Денис, нет! — закричала Оксана, выпуская Лозу…

Лоза не упала, а потянулась вверх, сливаясь с ветвями Древа, возвращаясь к нему, прирастая вновь.

Иштван едва заметно покачал головой, двигая указательным пальцем, лежащим на курке. Оксана бросилась ко мне, чтобы столкнуть с линии огня.

А я ухватился. Как тогда, много лет назад, будучи глупым восьмиклассником, в стычке с такими же глупыми и злыми подростками, ухватился взглядом за ржавчину, из которой моей ненависть выхватила черные вихри и ржавую труху. Только теперь я ухватился взглядом за мерцание золотой и изумрудной пыли. За живую зелень Древа.

Свет стал разгораться все ярче. Мириады ярко-зеленых пылинок в теплом желтом свете. Невесомая пыльца и легкий шелест ветвей.

— Харом! — процедил Иштван, нажимая на курок.

Время остановилось. Мне открылся целый мир. Новое, неведомое измерение. Необозримые пространства, полные теплого золотого света, яркой зелени, разноцветных искр и цветов, полные жизни…

Пуля не долетела до моей груди. Рассыпалась, растворилась мириадами крошечных золотых и изумрудных искр.

Сила, пробужденная мной, подхватила Иштвана. Он покачнулся, выпуская пистолет.

Время стало медленным, вязким, как кисель. Я повернул голову и увидел испуганное лицо Оксаны, бегущей ко мне. Она медленно-медленно двигалась навстречу. Я подхватил ее, повалил вниз, укрывая собой, упав лицом в снег.

И тут время ускорилось, и ослепляющая вспышка превратила мир в белый лист. В белую пустоту. В ничто.

Я зажмурился, попытался стереть снег с лица, разобрать, что происходит вокруг.

Вокруг Древа бушевали силы. Я видел их воочию. Они прорвались в мир зримыми образами, сошлись в отчаянном противоборстве. Вихри, поднятые волей Иштвана, цвета ржавчины и пороха, кружились веретенами, сходясь с клубами золотой и изумрудной пыли, брызнувшей во все стороны от Древа.

Иштван вознес над головой скрюченные руки. То ли пытаясь защитится от того, от чего нет защиты. То ли вознося молитвы к силам, которые не слышат молитв.

Он орал что-то неразборчивое, широко раскрывая рот. Остатки рассудка покинули его.

Застыв в вычурной позе античного трагика, он кричал, глядя как наполняет его вихрь золотых и изумрудных искр, наполняет жизненной силой, вырвавшейся из другого измерения.

Ярость Иштвана и жизненная сила Древа сошлись в поединке, а он оказался между двух огней. Между двух стихий. Золотые искры кружили вокруг него. Два черных вихря хлестали по небу, вырываясь из его глаз.

Черные смерчи сорвались. Понеслись навстречу нам с Полиной, но золотая и зеленая пыль поглотили их, растворили, рассеяли. На миг весь лес вокруг нас погрузился в зеленое и золотое сияние.

Я услышал, как страшно кричит Иштван. Он промахнулся. Впервые за свою долгую карьеру «минуса», промазал.

Вновь вспыхнуло. Лицо мое опалило нестерпимым жаром.

Я уткнулся лицом в снег.

Нашлась сила, которая его переборола, оказалась ему не по зубам. Сила жизни против силы ярости.

Это был настоящий прокол в ткани миров, то, что я увидел, прежде чем произошла белая вспышка. Не знаю, что предстало перед моими глазами в тот миг… Другое измерение, а может, сияние райских садов… Но это спасло нас с Оксаной.

Вспышка исчезла, и рой черной пыли стал медленно оседать в морозном утреннем сумраке. Черная пыль, крупицы пепла. Все, что осталось от Иштвана.

Оксана лежала с закрытыми глазами. Она побледнела, губы ее посинели. Я потряс ее за плечи, прислушался к дыханию.

Не зная, что делать, я просто влил в нее остатки своих сил и повалился рядом. Из носа у меня потекла кровь, перед глазами ходили багровые пятна. Острая боль пронзила виски.

Оксана закашлялась.

— Жива, — еле слышно прошептал я.

Она задвигалась рядом, лицо ее оказалось возле моего. Оксана с трудом перевернулась.

— Дениска! Как ты?! — она пыталась кричать, но из горла ее вырывались лишь приглушенное сипение.

Нас с ней порядком вымотало.

— Жить буду, — я разлепил потрескавшиеся губы, пытаясь улыбнуться.

Оксана уткнулась мне в отворот «аляски», заплакала. Я оторвал дрожащую руку от земли, попытался погладить ее по вздрагивающей голове, спутанным мокрым волосам.

— Все позади, — сказал я. — Ну, прекрати, не плачь. Все кончилось.

— Древо засохло, — Оксана прижалась ко мне, всхлипнула. — Умерло… Теперь никому не подарит бессмертия…

Древо чернело на наших глазах. Оседали снежные вихри и пепел, поднятые локальным катаклизмом, развернувшимся на наших глазах. Древо становилось черным, сухим, ветви его облетали, золотая и изумрудная пыль рассеивалась. Листья упали на землю, свернулись сухими стручками, истаяли пеплом на глазах. Смешались с истоптанным снегом.

Остался от Срединного Древа лишь высохший черный скелет, с обвисшими бессильными плетьми руками-ветвями.

— Оно подарило жизнь нам, — сказал я. — А бессмертие… Иштван просто забыл, что ничего не бывает даром.

Оксана прижалась ко мне.

— Жизнь, — сказал я. — Жизнь цвета зеленой листвы.

Я засмеялся. И Оксана засмеялась сквозь слезы, уткнулась носом мне в плечо.

— С новым годом! — сказал я, неловко обнимая ее.

— И тебя! — прошептала она. — Зажгли мы елочку… Так и она сгорела. Хреновый у нас праздник получился.

— Точно.

Мы с трудом поднялись на ноги, кряхтя, как старики. Продолжая обнимать ее, я уткнулся носом Оксане в щеку.

— Как насчет чашечки кофе? — спросил я.

— Дурак, — сказала Оксана, прижимаясь ко мне еще сильнее, поцеловала меня в окровавленную щеку. — Все ты к одному сводишь.

— Только не плачь, хорошо? — сказал я, гладя ее по голове. — Все уже позади.

— Это я от радости, — сказала она, всхлипывая и шумно шмыгая носом.

Мы в обнимку поковыляли через заснеженный лес, по цепочке наших собственных следов. Побрели, волоча ноги и спотыкаясь в снегу, как отступающие от Москвы французские гренадеры.

Мертвое дерево, бессильно опустив ветви, осталось за нашими спинами. Пепел оседал на его коре, впитывался в нее. Но жизни в нем уже не осталось.

Мы брели по колено в снегу, поддерживая друг друга, цепляясь друг за друга так крепко, как хватается утопающий за спасательный круг.

Навстречу нам, растянувшись широкой цепью, бежали черные тени. Что-то кричал, размахивая пистолетом, Влад. Ему вторили, размахивая фонарями, Стас с Троллем. Буксовал, слепя фарами, джип, вздымал клубы снежной крупы. Утреннее солнце играло на заснеженных еловых лапах, на обледенелых ветвях, на сугробах, мерцало на снегу розовыми и желтыми бликами.

Старый особняк, расположенный в самом центре Москвы, в глухом дворике, обсаженном липами, смотрится фантасмагорической картиной.

Тьма клубится над ним густыми черными облаками, слегка дрожащими от порывов призрачного ветра. Лепестки красного огня подсвечивают дом, вплетаясь в черное облако, весело ссыпая искры и складываясь в причудливые узоры. Красное и черное.

— Опаздываете, молодой человек, — бубнит в нос насупленный Геннадий Владленович, обряженный в сверкающий плащ и цилиндр. — Все уже в сборе!

Сегодня все мы вместе. Сегодня наш день.

Это происходит очень редко. Когда свет с тьмой сходятся посреди обитаемого мира в своем грандиозном танце. Когда ночную мглу рассекают огненные крылья. Когда само небо замирает в ожидании. Именно тогда мы собираемся вместе.

Вокруг меня «минусы», боевые товарищи, коллеги, знакомые, соперники в борьбе за власть, приверженцы черных сил. Любители отрицательных величин. Те, кто пишет поперек линованной бумаги.

Мы привыкли ходить по лезвию бритвы. Мы привыкли рисковать всем, что имеем, во имя великих целей. Мы не питаем иллюзий и не страдаем от излишнего идеализма. Свобода — единственное, что мы ценим. Мы, Конгломерат. Люди Тени.

Это происходит сегодня. Наш праздник, наш шабаш. Наш маскарад.

Мы очень разные. Утонченные, холодные и заносчивые, демонические и порочные, ироничные и мудрые, бесшабашные и отчаянные, самовлюбленные и жестокие, мрачные и злые.

Черные вихри объединяют нас. Они овладели нами, в разное время и при разных обстоятельствах, но все мы вкусили от них сполна. Приобщились к ним, разделили их танец.

Я поднимаюсь по широкой лестнице, по мягкой ковровой дорожке. Вокруг пляшут огни факелов. Старинные напольные часы екатерининских времен гулко бьют полночь. Хлопают пробки от шампанского, звучит громкий смех и звон бокалов.

Полночь. В самом разгаре маскарад, смешивающий в сумасшедший калейдоскоп яркие цвета, громкие звуки, фигуры в пестрых костюмах и масках, пряные запахи и отсветы пламени.

Безумный карнавал. Вокруг мелькают обнаженные женские плечи, экстравагантные маскарадные облачения, бесформенные хламиды и строгие костюмы. Пестрые цвета, сочные краски. И маски — странные, уродливые, смешные. Кукольные личики и звериные личины, кривые носы и клювы, козлиные рога и цветные перья.

Управляющий улыбается под золотой венецианской маской, выглядывающей из-под пурпурного капюшона. Приветливо помахивает мне ладонью.

Стас, с длинной тростью под мышкой, в котелке, сюртуке и страшном черно-белом гриме скелета, проходя мимо, показывает большой палец.

Тролль, одетый вервольфом, насмешливо стучит по мохнатой груди, приветствуя меня, дергает за острые уши вытянутой морды-маски.

Влад, в черном плаще с высоким воротом, лицо замотано тонким шарфом цвета запекшийся крови, проходя мимо, ободряюще хлопает меня по плечу.

Маска скрывает и мое лицо. Я затянут в черный костюм. Красный галстук, красные перчатки и красные туфли. В руках у меня громадный букет черных роз. Красное и черное. Наши цвета.

Мы любим маскарады. Что ни праздник у нас — маскарад. Все наша жизнь под масками. Очень просто затеряться среди масок и вранья. Просто утонуть во тьме, что так манит и притягивает нас, в головокружительной пропасти между сном и явью. Но у меня есть в этой тьме мой личный источник света — яркая и стремительная комета, рассекающая мрак. Я знаю, что очень легко обжечь руки, пытаясь поймать ее. Но она — моя самая главная мечта. Моя путеводная звезда.

Оксана идет мне навстречу. В пышном белом платье она сразу выделяется из толпы. Она стремительна и порывиста. Так сложно ее удержать. Так сложно успеть за ней. На ее лице тоже маска, но я всегда узнаю ее по озорной улыбке, которую мне так редко доводилось видеть раньше. И пока она улыбается мне, так, как теперь, все не так уж плохо.

Мы, «минусы», мы берем, но не отдаем. Мы знаем, как приходят в мир жадные черные вихри, откуда они берутся. Но пока мы стоим между миром и тьмой, равновесие держится. И есть способ не устоять перед чарами этой жадной безликой тьмы, злой черной твари. Всего-навсего любить и чувствовать по-человечески. Не нужны мне ни бессмертие, ни торжество тьмы, ни абсолютная власть. Просто хочется быть человеком. И никакую тьму сюда, в мой мир, я не пропущу. Здесь и без нее хватает проблем. Я надеюсь, что у меня получится.

А пока вокруг царит карнавал. Время, когда свет и тьма переплетаются в безумном танце теней. И в отсветах пламени бьются по стенам, играют и сплетаются наши отражения, наши пляшущие тени.