Раньше я и не знал, что страх можно почувствовать на ощупь.

Теперь я в этом убедился. Я сжимал страх между дрожащих пальцев — узкую полоску металла. На ощупь страх был холодным.

Я поднес ладонь к лицу, чтобы получше разглядеть тонкий порез на подушечке указательного пальца. Страх был острым на ощупь.

Кран был повернут до упора. Вода била из него тугой струей, разбиваясь о раковину. За ее шумом я не сразу услышал телефонный звонок.

Я сидел на краю ванной, тупо пялясь на сжатое в побелевших пальцах лезвие бритвы.

Телефонный звонок отвлек меня. Пронзил виски навязчивой трелью, разбудил.

Страх пропал. Потускнел, растворился.

Я почувствовал, что сижу тут совершенно голый, что я замерз.

На кухне было распахнуто окно и холодный октябрьский ветер, играя занавесками, через открытые двери залетал сюда, в ванную. Моя кожа посинела от холода, покрылась мелкими пупырышками.

Я, видимо, очень долго сидел здесь, рассматривая бритву.

Оторвав зад от края ванной, я закрутил кран. Бросив взгляд в зеркало, автоматическим жестом пригладил мокрые волосы.

Только после этого я вышел из ванной комнаты. Не спеша шлепая босыми ступнями по холодному линолеуму, пошел в гостиную, где на старом продавленном диване болотного цвета валялась телефонная трубка. Она продолжала назойливо пиликать.

Тот, кто звонил мне, несомненно, был очень терпеливым человеком.

— Да? — спросил я у телефонной трубки.

— Живой?

Я промолчал.

— Хорошо, что живой. И даже разговаривать можешь. Очень хорошо, Алексей.

Человек, звонивший мне, наверное, когда-то брал уроки актерской речи. Такой хорошо поставленный, гладкий голос у него был. Как у телевизионного диктора или респектабельного политика.

— Я же просил вас не звонить мне больше.

— Да-да, я помню. Но, к сожалению — приходится. Нам надо встретится. Через два часа. На том же месте, где и в прошлый раз.

— Вы что, не понимаете? Я же сказал — не звоните мне больше! Забудьте мой номер телефона, все. Считайте, что мы не знакомы.

Я уже собирался щелкнуть красной кнопкой, отключаясь, но мой собеседник процедил лишь одно слово:

— Максим.

— Что вы сказали?

— Я сказал — Максим.

Я медленно опустился на диван. Старенькие пружины досадливо скрипнули.

— Что с ним?

— Не по телефону. Через два часа на старом месте.

Мой собеседник отключился.

Он, несомненно, не был любителем долгих телефонных разговоров.

Я посидел на диване еще несколько минут. Склонив голову, глядел на мокрые следы, оставшиеся на полу. Я решил подождать, пока они высохнут.

Мне было очень холодно.

Ветер настойчиво рвался в квартиру. Продолжал шелестеть занавесками на кухне.

Огненно-рыжий кленовый лист кружился в потоке холодного ветра, плавно опускаясь вниз. Лист покачивал резными краями, похожими на крылья бабочки. Вращался, изгибался, танцевал в невидимых вихрях. То терял высоту, то снова набирал. Танцуя с ветром, кружил и кружил, приближаясь к земле. Новый свежий порыв подхватил его, прекращая танец. Он опустился на спинку длинной обшарпанной скамейки, тщательно изрезанной матюгами и обильно помеченной птицами.

Лист замер на ней, закончив полет.

— Алексей, ты меня слушаешь?

— Да-да, слушаю.

Я оторвал взгляд от спинки скамьи, засыпанной палой листвой.

На ней мы сидели, двое собеседников, я и он. Старые приятели.

— Когда его видели в последний раз? — спросил я.

Мой собеседник помедлил. Он вообще не любил спешить.

Изящный старик, он был похож на пожилого состоявшегося деятеля культуры. К примеру, режиссера какого-нибудь небольшого столичного театра.

Не сводя с меня пронзительных синих глаз, которые так и просились на очередную картину Глазунова, он перекинул ногу на ногу.

Помолчал, раздумывая. Наконец сказал:

— Все это началось неделю назад. Он должен был выполнить совершенно пустячное поручение. Я отправил ему на встречу своего человека, но Максим не явился. Мы попытались связаться с ним, он не ответил, — старик выдержал паузу. — Сначала я не хотел привлекать тебя. Ты же ни на что не годен. Но у нас, к сожалению, ничего не получилось.

Он был прав.

Я ни на что не годен. Я для него — отработанный материал.

Это я, а не он, был стариком. Искалеченный изнутри дряхлый двадцатипятилетний старик.

Но если ничего не получилось даже у них? Я-то здесь причем?

Очередной порыв ветра засыпал красно-желтым крышу стоящего за ажурной оградой парка черного автомобиля.

Представительская иномарка, вроде и не слишком вызывающая, но далеко не ширпотреб. В этом городе иметь такую могут позволить себе немногие. У старика безупречный вкус.

— Чего вы от меня хотите? — спросил я.

Я чувствовал себя уставшим, разбитым, больным. В последнее время я редко выбирался за пределы квартиры. Разве что за очередной партией вина в магазин через улицу.

Мне было неуютно здесь и сейчас, под его холодным взглядом. Хотелось убраться подальше.

Он вытащил из внутреннего кармана пальто и протянул мне объемистый бумажный конверт.

— Тут документы, деньги и кое-какие оплаченные квитанции. Прямо сейчас, не заходя домой, ты отправишься по адресу, указанному вот здесь, — поверх конверта лег небольшой листок бумаги, исписанный мелким почерком. — Да, чуть не забыл, — из кармана появились ключи с брелком. — Ребята уже подогнали туда твою новую машину.

Я криво усмехнулся. Хотя бы пешком не придется бегать, как в прошлый раз. Уже хорошо.

А вот мобильник мне не полагается. Специфика работы.

— Что это за место? — спросил я.

— Увидишь все сам. Приедешь и разберешься на месте.

Я потер щеку. Не мешало бы побриться.

— Тогда я забегу в квартиру, захвачу свои…

— Нет, — оборвал старик. — Ты отправляешься в указанную точку прямо сейчас, Алексей. И на старой квартире больше не появляться.

Хорошее начало.

Что, интересно, произойдет с моим прежним местом обитания? Под дверью укрепят растяжку с гранатой? Возле подъезда обоснуется фургончик, начиненный следящей аппаратурой, с парой спецов, не спящих ни днем, ни ночью?

— Ну, спасибо большое.

— Не за что. Помни, ты должен вести себя крайне внимательно. Осторожно. Думаю не надо объяснять, почему?

Я машинально прижал левый локоть к боку. Туда, где прятался под курткой, свитером и футболкой, неровный выпуклый шрам.

Может, мне стоило умереть тогда? Было бы гораздо проще. Гораздо проще и гораздо лучше.

— Не надо объяснять. Что еще?

— Как приедешь на место, не спеши сразу действовать. Осмотрись, отдохни, — старик оглядел меня так, как филателист оглядывает случайно подвернувшуюся малоценную марку. — Выглядишь ты погано. Ты похож на раздавленного червяка, Алексей. Мне это не нравиться. Сначала соберись и приведи себя в порядок. Потом начинай действовать. Ты снова в игре.

Мне захотелось заорать на него.

Заорать, брызгая слюной и обкладывая его матерной бранью, вцепиться в воротник, с размаху ударить его, по самоуверенному его высокомерному лицу, по этому его тошноту вызывающему неизменному аристократическому лику. И чтобы кровища брызгами хлестнула по его аккуратной окладистой белой бородке! Вмазать от души! И бить, бить, бить его…

Я кивнул.

Возможно, он прочитал мои мысли.

Старик задумчиво поддел носком безупречно начищенного ботинка сухой желтый лист.

— Есть подозрения, — сказал он негромко. — что Максим теперь по другую сторону баррикад.

— Бред! — я повернулся к нему. Ярость, зародившись яркой вспышкой, сразу спала, и ей на смену пришла вязкая апатия. — Ведь это же полный бред! Как вы вообще могли такое предположить?!

Он ничего не сказал в ответ.

— Это же Максим, — добавил я, сдавленно усмехаясь. — Это же не я.

Старик посмотрел на меня. Со смесью отвращения и жалости.

— Знаю, — жестко бросил он. — Но мы не можем отметать и такой вариант. Самое плохое в том, что место, куда ты сейчас направишься, контролируется… м-м-м… скажем так, конкурентами нашей конторы.

Ах, вот оно что. С этого и надо было начинать.

— Ясно, — я встал со скамьи. Молодцевато прищелкнул каблуками. — Разрешите идти?

Он скривился, как будто откусил изрядный кусок от лимона:

— Хоть в этом ты не изменился, Алексей…

И в глазах его промелькнуло что-то прежнее. Из тех еще времен, когда мы все…

Мне не хотелось вспоминать.

— Я надеюсь, ты сможешь взять себя в руки, — добавил старик. — Удачи, Леша!

Он подмигнул мне, поднялся со скамейки.

Запахнув пальто, размеренным пружинистым шагом бодрящегося пенсионера направился к ожидавшей его шикарной машине.

Я смотрел удаляющемуся старику в спину, сжимал в руках выданный им пакет, нервно барабанил по нему пальцами. И беззвучно твердил самому себе, не веря в то, что говорю: ты в игре, парень, ты снова в игре.

Терпеть не могу рейсовые автобусы.

Вместе со мной, облепив все соседние сиденья, ехали какие-то шумные студенты. Всю дорогу они трепались, слушали музыку с мобильных, чпокали пивными банками и переставляли с места на место сложенные этюдники. Надо полагать, они ехали на пленэр, запечатлевать левитановскую «золотую осень».

Осень за окном была вовсе не золотой, а рыже-бурой.

Яркие огненные всполохи облетающей листвы изредка проскальзывали в однотонной бурой грязи и слякоти. Вспыхнув, терялись в ней, оставляя ощущение сумрачной тоски.

Мне не хотелось смотреть ни на эту рыже-бурую осень, ни на студентов.

Хотелось уснуть, забыться сном, а там — будь что будет.

Но дружный хохот и периодические вскрики всю дорогу мешали мне отключиться.

Скрестив руки на груди и зарывшись носом в шарф и поднятый воротник куртки, я мрачно смотрел в окно.

Оконное стекло было пыльным изнутри.

У тех, кто ездил в этом автобусе до меня, видимо не было никакой охоты пялиться в окна. Поперек горла им, наверное, стояло то, что можно было увидеть за ними.

Я потер пыльное стекло пальцами, вытер с них пыль о джинсы.

Снаружи окно автобуса быстро покрывалось пеленой дождевых капель.

Мимо дороги проносился, словно в унылом сне, однообразный подмосковный пейзаж.

Пустые поля, лесополосы, мачты ЛЭП, перекрестки, посты ДПС, бензоколонки, придорожные кафешки и шашлычные, строительные рынки, потемневшие от времени и дождей низенькие заборы и домики садовых товариществ, обшарпанные серые здания и ангары, и снова лесополосы, поля, столбы…

Глядя на все это, я, наконец, задремал, провалился в вязкий сон без сновидений.

Лишь когда кто-то начал тормошить меня за плечо, я вздрогнул, заполошно огляделся и понял, что прибыл на место.

Моя остановка была конечной.

С улыбкой кивнув сердобольному морщинистому дедку, который меня разбудил, я вышел из автобуса.

Тут же я едва не провалился в глубокую лужу, которая затопила остановку, подмывая мутными волнами покосившийся шест с желтой табличкой.

Точка моего назначения была видна отсюда невооруженным глазом.

В конце еловой аллеи, начинавшейся за остановкой, располагался длинный трехэтажный корпус. Позади него виднелся заросший деревьями склон. Между древесных стволов темнела вода. Гостиница, назначенная шефом отправной точкой моего предприятия, стояла поблизости от водохранилища.

Профсоюзный дом отдыха, оставшийся с советских времен и переделанный в четырехзвездный отель.

Почему старик отправил меня сюда?

Дорогой наш товарищ шеф… Я представил его аристократический лик. Мысленно спросил — зачем? Дорогой товарищ шеф молчал.

Интересно, как, по его мнению, я должен начинать поиски Максима, сидя в этой дыре? С чего хотя бы начинать?

Предназначенная мне машина действительно стояла на пустой стоянке. Я легко угадал ее — других машин там просто не было. «БМВ» цвета мокрого асфальта. Судя по внешнему виду, она явно тянула на мою ровесницу. Может, даже была постарше.

Что других машин не наблюдалось, меня совершенно не удивило. Не сезон для постояльцев. Да и кому захочется в такую дыру тащиться?

Ну и пусть, это даже к лучшему.

Куда мне теперь ехать на выданной благодетелями машине я не представлял. Сиди и жди неизвестно чего. Ладно, это как раз не в первый раз. Это мне было уже давно знакомо.

Я вошел внутрь, поздоровался с сонным типом за стойкой портье, назвал ему свою фамилию. Для меня был заказан номер на первом этаже. Двухместный, аккуратный, хоть и с налетом сурового спартанского духа. Небольшая спальня с мрачным квадратным шкафом. Гостиная с кушеткой, тумбой и газетным столиком, с креслом и шторами неприятной желтушной расцветки. Выход на балкон.

Посреди гостиной поджидали меня раздутый чемодан и две спортивных сумки с вещами. Кто-то уже успел выгрести их из моей квартиры и доставить сюда. Оперативно работают.

Вот интересно, а квартиру мою они, наверное, подожгли после ухода? Устроили, к примеру, взрыв бытового газа? Или сотворили еще что-нибудь в таком же духе? С них станется.

Вот, наверное, будет хозяйка-съемщица удивлена моему исчезновению, женщина жадная, но практичная. Или старик и о ней не забыл, отслюнил пачку купюр? Старик всегда внимателен к мелочам.

Я порылся в сумках, проводя ревизию.

Наркотики, оружие и взрывчатка обнаружены не были. Весь мой гардероб — футболки, джинсы, рубашки, свитера, нижнее белье — был очень тщательно уложен и упакован чьими-то заботливыми руками. Меня аж передернуло.

Зато остались, видимо навсегда, в моем прежнем обиталище и несчастные скукожившиеся кактусы, за которыми я перестал ухаживать еще полгода назад. И обширная моя библиотека. И купленная на кровно заработанные денежки бытовая техника. Даже не представляю, как распорядится этими сокровищами старик. Наверное, раздаст голодающим детям Сомали.

А еще на дне одной из сумок, под вещами, я нашел маленькую резную фигурку, изображавшую сурового нахохлившегося филина. Ту самую фигурку, которую Генка притащил года два назад, из командировки, откуда-то с Алтая. И подарил мне, с пожеланием успешно развивать свои способности. Мол, талисман поспособствует.

Да уж, способности… Генка… Словно все это происходило тысячу лет назад. Словно все это было не со мной.

И вот надо же, заметили эту мелочь, про которую я сам давно забыл, не упустили из виду, прихватили.

Я повертел филина в руках, невесело усмехнулся, спрятал в карман.

Упрятав часть вещей в шкаф, я пинками отправил опустевшие сумки и чемодан под стол.

Выбрался на балкон, поглядел на подступающий к гостинице запущенный парк. Даже не парк, самый настоящий лес.

Балкон нависал над землей, при желании можно было спрыгнуть через перила и отправиться гулять.

Бродить, зарываясь ботинками в опавшую листву, глядя на пасмурное небо.

Мне всегда нравилась осень.

Вместо прогулки я направился в бар.

В баре было пусто. Лишь в дальнем углу коротала время за раскладными шахматами пара иностранцев в возрасте. Они походили на потрепанные манекены, усаженные за стол для оживления интерьера.

Приземлившись на крутящийся стул возле стойки, я заказал у молчаливого бармена рюмку коньяка, опрокинул, закусил долькой лимона.

Телевизор над стойкой работал с выключенным звуком.

Показывали какое-то дубовое ток-шоу. Я понаблюдал некоторое время за бурной мимикой ведущего. В глазах за стеклами очков светилось вакхическое безумие. Периодически камера оператора наезжала на неистово аплодирующий зрительный зал. При выключенном звуке особенно странно смотрелись немые, каменные лица зрителей, отчаянно сводящих и разводящих ладони по неслышной команде режиссера.

Вот она, наша жизнь. Живем, радуемся по календарю, аплодируем по команде. С каменными лицами и без слов.

Жестом попросив бармена повторить, я стал думать, что делать дальше.

Итак, если бы я был не я, как говаривал Пьер Безухов… Если бы я был не я теперешний, а я еще полгода назад, то…

Я бы не стал задавать шефу лишних вопросов. Сделано.

Я бы молча подчинился и приехал на место. Сделано.

И с ходу начал бы заниматься тем, чего от меня добивается шеф. Стал бы делать то, чему нас так долго и тщательно учили.

Специалисты третьего отдела, на внутреннем сленге — «троечники», «ищейки», «искатели», «нюхачи», «индикаторы».

Мне, почему-то, больше всего нравилась последняя наша кличка.

Мы, третий отдел. Нет, нас не учили снимать с опустошенных стаканов отпечатки пальцев, или по грязи на обуви определять, в каком именно районе города вляпался данный гражданин. Хотя у нас был, к примеру, спецкурс по огнестрельной стрельбе. И по прикладной психологии. И по мистическим практикам индейцев Латинской Америки. И было несколько лекций по основам уфологии. Да и еще по целой куче очень интересных специализаций, которые в целом составляли довольно экзотический букет.

Но суть нашей работы была в другом.

Мне всегда очень смешно читать объявления в газетах, рекламирующие услуги экстрасенсов. Я ржу в голос, когда смотрю голливудские фильмы ужасов. А возле разделов книжных магазинов, над которыми висит табличка «магия, эзотерика, астрология» вообще можно животик надорвать.

Вот только куда отнести нас? Как мы должны выглядеть со стороны?

Современные волшебники? Да любой мальчишка знает о волшебстве больше нас.

«Дяденька, а сделай файерболл», скажет мне он. «Извини, малыш, я не умею», отвечу я.

«Ну а сквозь стенку хоть пройди» скажет ребенок снисходительно. «Да вот видишь ли, пожалуй, не получится».

«Ну хоть превратись в летучую мышь чтоли?» презрительно бросит малыш. И я разведу руками в извиняющемся жесте.

«Так ты не маг, ты — отстой», скажет мне добрый ребенок. И будет прав.

Я заказал третью рюмку.

Бармен, мерно переминая жвачку квадратной челюстью, поглядел на меня оценивающим взглядом.

Пусть пялится, плевать.

Я подпер щеку ладонью и уставился поверх батареи бутылок за спиной бармена.

Специалист-индикатор это, прежде всего, очень чувствительный человек.

«Мамуля, в этой книжке плохие картинки-и-и, головка бо-бо» — Извини, малыш, у художника просто были тяжелые личные обстоятельства, а тут еще и сроки поджимали, и вообще рисовалось не в лучшем расположении духа.

«Пацаны, давайте не полезем на эту стройку, да ну ее в…» — Зря вы ребята, меня не послушали, но ничего, Рыжего скоро выпишут, и может, он даже сможет ходить без костылей.

«Прости, милая, но я думаю, что нам надо расстаться» — Я знаю, что я подлец, но тот парень, которого ты встретишь послезавтра в районе шести вечера возле перехода у метро, будет самое то, это точно.

«Знаете, я конечно всего лишь младший менеджер, но не советовал бы вам заключать сделку с этим человеком» — Уволили? Какая разница, если через месяц в офис наведываются «маски-шоу», а генеральный ударяется в бега.

Дело даже не в осторожности, предусмотрительности или трусости.

Мы просто умеем видеть то, что не видят другие.

Для хорошего «индикатора» будущее всегда ярче прошлого. Для хорошего «индикатора» мысли всегда важнее слов.

Расплатившись, я напялил куртку и, замотав шею толстым колючим шарфом кирпичного цвета, отправился на прогулку.

Прошелся по хвойной аллее до залитой гигантской лужей пустой остановки. Не спеша вернулся к корпусу. Обошел его по периметру, по скользкой тропинке спустился к воде. Прогулялся до песчаного берега водохранилища.

По свинцовой поверхности воды пробегала мелкая рябь. Возле далекого причала лежали, зарывшись в песок, перевернутые лодки.

На берегу дети в осенних шапках и куртках строили из влажного песка громадный замок. Было что-то мистическое, что-то нереальное и недетское в их сосредоточенной молчаливой работе. Они казались жрецами, пытающимися вернуть в мир жаркое летнее солнце. И вопреки законам природы продлить его недолгую жизнь с помощью своих строгих и молчаливых ритуалов.

Я повернулся спиной к воде, внимательно глядя под ноги, вскарабкался по склону, углубился в лес.

На ветру шумели кроны сосен, подошвы ботинок утопали в рыжем ковре из опавших хвойных игл.

Можно было приступать к делу прямо сейчас. Но старик сам сказал, вести себя осторожнее. Так и сделаем.

Подышим сначала местным воздухом, приглядимся, адаптируемся. А потом уже, помолясь, приступим…

Когда я вернулся к гостинице, на стоянке прибавилась еще одна машина. Изрядно политая грязью бежевая «вольво».

И номер этой машины мне был прекрасно знаком.

Я помедлил перед входом. Мне совершенно не хотелось видеть того, кто приехал. Но ошиваться на ступенях возле дверей, подставляясь колючему холодному ветру, было глупо.

Рано или поздно жизнь должна была свести нас вновь. Пускай это и произойдет теперь.

В холле, под сенью размашистого фикуса, сидел в кресле широкоплечий парень в расстегнутом светлом пальто. Выглядел он как ожившая реклама сети модных магазинов мужской одежды.

Глядя поверх зеркальных солнечных очков, какие любят носить штатовские пилоты, он сосредоточенно изучал журнал, посвященный купле-продаже недвижимости.

Заметив меня, парень отложил журнал и поднялся навстречу.

Некоторое время мы молчали.

— Привет, — сказал я первым. — Как сам?

Это было очень нелепо. Но я не представлял, как можно начать разговор с ним. После того, что произошло почти полгода назад.

— Ничего, — хрипло ответил Фролов с тенью улыбки. — А ты?

— Вполне.

За зеркальными стеклами очков я не видел его глаз. Так было даже проще.

— Меня к тебе шеф прислал, — сказал он. — Для усиления.

Я кивнул. Все было понятно.

— Пошли что ли в номер, — промямлил я. — Чего мы тут-то, как эти…

Фролов развел руками. Мол, веди.

Когда-то мы были друзьями. Очень близкими друзьями. До тех пор, пока я не сорвался. С того проклятого дня мы не пересекались. Я не знал, о чем с ним говорить теперь, как себя вести, чего ждать от него. Но если старик прислал его сюда — значит так надо.

— Ой, чуть не забыл! — всплеснул руками Фролов, останавливаясь. — у меня чего есть…

Он вернулся к фикусу и извлек из-под кресла увесистый пакет. В нем что-то отчетливо звякнуло.

Фролов отставил пластиковый стаканчик. Нахмурился, подпер щеки кулаками, уставившись в распахнутое окно.

И хрипло затянул:

— Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома-а-а…

Покачав головой, я принялся разливать по очередному кругу.

— …Снова между нами гора-ада-а-а…

Я протянул Фролову его стаканчик.

— Вот все-таки классный ты мужик, Леха! — оборвал он сам себя, не допев. — Вот сколько я тебя знаю — вот какой ты.

Он показал большой палец.

— Че-ло-век! — заголосил он, страшно вращая глазами.

— Это звучит гордо! — проорал я в ответ, подаваясь вперед.

Мы столкнулись лбами над журнальным столиком, заваленным распакованными нарезками и заставленным бутылками. Произошла заминка.

Фролов выпил, с шумом занюхал рукавом пальто, прослезился и доверительно сказал:

— Повел ты себя конечно, как говн…

— Но-но! — я предостерегающе помотал пальцем у него перед носом. — Поп-прошу!

— Виноват! — Фролов поднял ладони вверх. — Виноват, из-зиняюсь! А наливай! — он махнул обеими руками, и покачнулся.

— А и налью! — дерзко парировал я.

Мы выпили еще.

Фролов бессмысленно похлопал глазами.

— А давай еще эту, ща! — заголосил он, рубя воздух ладонью — На-на-на-а-а…

Я не успел понять, какую песню он собрался петь.

На лице Фролова появилась скука, он махнул рукой. Плавно уткнулся носом в сложенные на столе ручищи и мерно засопел.

Срубило парня, бывает.

Меня слегка мутило. Зато окружающий мир теперь приятно вращался вокруг меня. Чувствовать себя центром мира — это всегда приятно.

Я стал отрешенно смотреть в балконную дверь, по стеклу которой барабанили редкие капли.

Как забавно, подумал я с пьяной многозначительностью, здесь, как и в автобусе, на котором я сюда приехал, тоже окна пыльные. Пыльные изнутри.

И дело даже не в том, что гостиница паршивая, и так сказать, рум-сервис даже окно протереть не может. Наверное, дело в том, что через эти окна открывается такой вид, на который никому не хочется смотреть.

Пыльные окна, везде и всюду. И некому смотреть сквозь них.

Снаружи, в темноте, мокро шелестела листва. И иногда подвывал жалобно ветер, как собака, изгнанная злым хозяином из дома навстречу непогоде.

Мне стало тоскливо и неуютно.

Я накинул на плечи куртку, поежился. Потянулся через столик, чтобы растолкать Фролова. Со стуком опрокинул запечатанную бутылку водки, до которой у нас не дошли руки.

Я уловил нечто краешком сознания, сквозь мутные алкогольные пары, почувствовал нечто подозрительное. Да, сначала я почувствовал, как озарение. Вздрогнул.

На мгновение даже хмель вылетел из головы. А потом снова накатил густой волной, заставляя веки налиться тяжестью.

Я медленно повернулся к балконной двери.

И увидел пятно света на стекле. Тотчас оно пропало.

Я очень осторожно, на цыпочках, подошел к двери, стараясь держаться за шторой.

Разглядеть сквозь пыльное, к тому же порядком запотевшее окно, что творится снаружи, было решительно невозможно.

В темноте по ту сторону стекла снова мигнул свет.

Никаких сомнений быть не могло — кто-то подает мне в окно знаки сильным фонарем. «А зачем вы светили свечой в окошко, Бэрримор?»

Я аккуратно взялся за ручку балконной двери. И с силой провернул ее. Дверь отворилась, скрипнув, в лицо мне попали мелкие капли дождя.

Я тихонько выглянул наружу.

Должно быть, он уже давно стоял под балконом. Совершенно не обращая внимания на дождь. Ждал.

— Кто там с тобой? — негромко спросил Максим, блеснув глазами из-под надвинутого капюшона.

— Фролов, — ответил я в той же тональности.

— Иди сюда.

Почему-то я сразу послушался.

Может быть потому, что я слушался его всегда. Всегда доверял ему, потому что он был сильнее, честнее, смелее. Он был лучше. И главное, он был друг.

Я аккуратно закрыл за собой скрипучую дверь, стараясь не разбудить Фролова. Взявшись за мокрые перила, растопырившись, как паук, перебрался на ту сторону. Получилось вполне ловко, хоть и раскачивало меня, как прогулочную яхту на волнах Атлантики. Я был изрядно навеселе.

— Пошли, — буркнул Максим.

Он зашагал в сторону зарослей, на ходу пряча фонарик в карман.

— Максим, а что…

— Потом! — оборвал он. — Идем со мной.

— Каторжник Сэлдон, — буркнул я обиженно.

Максим промолчал.

Меня поводило из стороны в сторону, и все происходящее казалось веселым приключением.

Очень хотелось сообщить Максиму, что я безумно рад его видеть и вообще соскучился. Но приступ пьяного дружелюбия обязывал меня слушаться вновь обретенного товарища. И не расстраивать его неуместными монологами.

Я попытался пробубнить себе под нос выплывший из подсознания веселый мотивчик, но короткий взгляд, брошенный Максимом через плечо, заставил меня заткнуться.

Мы вышли к краю гостиничной территории. Здесь было нечто вроде беседки. Деревянные скамейки и стол под навесом. За такими по моим представлениям пенсионеры должны играть летними вечерами в домино или преферанс. Обмахиваясь соломенными шляпами.

Спрятавшись под навесом от дождя, который забарабанил с удвоенной силой, мы уселись на скамью.

— Ну? — спросил я с видом крайнего недовольства. — Теперь будешь говорить?!

— Ты какого рожна здесь делаешь?! — Максим грубо схватил меня за воротник.

В отличие от Фролова он не походил на ожившую античную статую, играющую выпуклыми мускулами. Скорее он был очень жилистый. Но хватка у него была железная.

— Отпусти ты! — зашипел я, пытаясь вырваться. — Полоумный!

— Извини, — Максим дернулся, отвернулся.

Сбросил с головы капюшон, взъерошил короткие темные волосы. Вытащил из кармана пачку сигарет, жадно закурил.

— Дай мне, — попросил я.

— Ты же не куришь? — Максим удивленно зыркнул на меня.

— Дай!

Он дал мне прикурить. Я затянулся, чуть не закашлялся с непривычки. Курил я и правда очень редко. Да еще сигареты у него были крепкие.

— Что. Ты. Здесь. Делаешь. — повторил Максим по слогам.

— Выполняю приказ Черномора, что же еще.

Это была наша старая шутка. Дядька Черномор и его тридцать три богатыря — то есть мы. Тогда нас было даже больше, чем тридцать три. Да нас и сейчас много. Единственное что изменилось — этого «нас» больше нет. По крайней мере, для меня.

— Так, — Максим выдохнул дым, на миг зажмурился. — Лешка, ты же не у дел?

Действительно, и кого я собственно хотел обмануть? Ведь все же в курсе, кто и что я такое. Всем давно про меня все известно. Личное дело Дениса Каштанова закрыто и сдано в архив. Желаем успехов, идите в жопу.

— Значит, снова при делах, — я жадно затянулся табачным дымом. Какие крепкие сигареты у него, все-таки.

— Лешка! — Максим выбросил окурок, обернулся ко мне, обхватил за плечи. — Лешка, послушай меня! Это очень важно! Я не знаю, что тебе наплел старик — но ты поверь мне, слышишь? Завтра же! Завтра же утром собирай шмотки и езжай в Москву. Наплюй на все и забудь, хорошо?

— Макс?!

— Ты понял меня? Леша, завтра же ты уезжаешь в Москву. Пообещай мне!

— Да пусти ты! — я отстранился.

Выпуская дым, закинул ногу на ногу:

— Вот еще, с чего бы вдруг, — начал я развязно. — Меня отрывают от важных дел. Да, представь себе, Макс, у меня важные дела, работа! От-твес-ственная. Личная жизнь опять же… налаживается. И тут мне звонит Черномор, мол, приезжай-выручай. Борода дыбом, глаза по пять копеек! Макс пропал, такое дело, надо срочно ехать искать. Я приезжаю, а он сам является, в окошко фонариком светит. Беглый каторжник. Что я должен думать? Как это называется? А?!

— Нажрался!

Макс ощерил зубы в усмешке. В его улыбке всегда проглядывало что-то звериное. Он был хищник.

— Нажрался, сволочь. Что ты несешь, Лешка? Эх…

Он отвернулся. Сплюнул себе под ноги, обхватил руками плечи, зябко поежился.

— Так в чем дело, Макс? — холодно осведомился я, разглядывая огонек сигареты. — Не хочешь ввести меня в курс?

— В курс тебя? — прохрипел он, слепо глядя куда-то вперед и раскачиваясь. — Изволь. Здесь, совсем рядом, пешком дойти можно, находится небольшой городок, называется Краснорецк. Оказалось, настоящая дыра. Задание у меня было проще простого. Забрать оттуда одного мальчишку, отвезти к нам, в офис. Как два пальца об асфальт — туда и обратно сгонять курьером. Мальчишка этот из другого города, потерял обоих родителей в автокатастрофе, жил у тетки. Он несовершеннолетний, а тут еще такое навалилось. Тетка, сестра матери, забрала его к себе, сюда в Краснорецк. Устроила в школу, она сама учительницей работает. Ну, вот и представь… Мальчишка новенький. Незнакомый класс. Мало того, что новичок, так еще из другого города. А подростки, они же, как звери. Начали его травить, как водится, всем коллективом. И тут понеслось. То одного сопляка инфарктом прихватит. То другой под машину попал средь бела дня. Третий, здоровый жлоб, кровь с молоком, вдруг ни с того ни с сего впал в депрессию, чуть с крыши не сиганул, еле отговорили. А мальчишка ничего не понимает. Огрызается — да, ну может пару раз отбивался на переменах, вмазал кому-нибудь. Не более. Но все его обидчики, один за другим, получают от некоей невидимой силы хорошего такого леща по морде. Несчастные случаи, случайности. Улавливаешь суть? В общем, плохо ему было очень. И он начал проявляться. Раскрываться. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул, жадно слушая.

— Шеф эту ситуацию отрыл в региональной сводке, сличил факты. Парня решено было забрать к нам. Я приезжаю в Краснорецк. Но оказалось, что тут у них не просто дыра, а самый настоящий гадюшник. «Минус» на «минусе». У них тут что-то вроде санатория, стекаются раны зализывать, суки. Естественно мальчишку они обнаружили быстрее, чем мы. И решили использовать как наживку. В общем, я влип. Но это не главное…

Максим резко оглянулся, стал пристально всматриваться куда-то в сторону гостиницы.

— Показалось, — он посмотрел на меня. — Но главное, Лешка, этот парень, этот мой мальчишка — он…

Со стороны деревьев послышался отчетливый хруст ветки.

Я еще не успел ничего почувствовать, а Максим уже вскочил, пряча руку в карман плаща.

Из-за кустов показался Фролов. Он выглядел совершенно трезвым. И в руке у него был пистолет.

— Макси-и-ик! — ласково позвал он. — А я тебя вижу!

Максим промолчал, едва заметно, плавно подаваясь вбок, отстраняясь от скамьи.

— Эй, вы чего? — севшим голосом сказал я. — Ребята?!

— Максик, вынь ручку из кармана, — ласково продолжал Фролов, приближаясь. — Ну что у тебя там, перочинный ножик? Прекрати!

У него же там фонарик, подумал я с чувством болезненной мутной отстраненности.

— Тебе чего надо? — хрипло бросил Максим.

В его голосе я ощутил такую ледяную ненависть, что по спине побежали мурашки.

— Папа ругается, ты расстроил его. Это очень нехорошо с твоей стороны. — Фролов остановился в нескольких шагах. — Ну, прекрати, мой хороший, вынь ручку из кармашка.

Это было как в дурном сне.

Невыносимо медленно Максим стал вытаскивать руку из кармана, и я уже понял, что он собирается делать.

И конечно понял Фролов, на лице которого все еще плясала глумливая улыбочка.

А рука Максима, облепленная рукавом насквозь мокрого темного плаща, продолжала плыть сквозь ночной сумрак. И побелевшие пальцы сжимали рукоятку «беретты».

И когда раздался первый выстрел, время, словно опомнившись, вдруг побежало в ускоренном бешеном темпе.

Максим успел выстрелить еще дважды.

Фролов перекатился по грязным листьям, пачкая свое роскошное кашемировое пальто, и тоже выпалил, навскидку, наугад.

Уже в спину убегающему Максиму.

— Стоять, сука! — надсадно заорал Фролов, пытаясь вскочить на ноги, оскальзываясь на мокрой листве. — Стоять!

Максим уже не стрелял. Он очень быстро и сосредоточенно, отмахивая свободной рукой, словно на утренней пробежке, спешил прочь. Темный силуэт его плаща мелькал среди светлых вертикалей берез.

— Леха, держи его! Леха, че стоишь?! — орал Фролов, продолжая скользить по склону, никак не в силах удержать равновесие, размахивая зажатым в кулаке пистолетом. — Леха, вали его!!!

А я, в который уже раз, вдруг почувствовал ставшее привычным серое удушье. Ватный ком в горле. И сугробы серой ваты со всех сторон, сковывающие движения, облепляющие липким коконом. Вязкий плен. Мягкая обволакивающая пелена. И я не в силах разорвать ее, не в силах сопротивляться. И мне некуда было бежать.

Я съехал со скамьи на землю, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Согнулся, спрятал лицо в ладонях. Мои собственные руки едва слушались меня. Пальцы мелко дрожали.

— Да ладно тебе, — бубнил Фролов, — чего ты расклеился? Ну, сорвались нервишки, бывает.

Я никак не мог успокоиться.

Фролов в охапку дотащил меня до гостиницы, усадил в номере. Налил в пластиковый стаканчик водки.

Я залпом выпил, резко и шумно выдохнул.

И снова затрясся в беззвучной истерике.

— Возьми себя в руки, ты же мужик, — бормотал Фролов. — Соберись, Леха.

В голосе его я чувствовал даже не жалость, а какое-то торжествующее облегчение. Мол, это не мне так паршиво, это не я такая тряпка, а вот он, малохольный.

«Индикаторы», прежде всего, очень чувствительные люди.

— Ты же его провоцировал, — разлепив губы, выдохнул я.

Голос у меня дрожал и срывался.

— Ты провоцировал его. Ты нарочно!

— Тьфу ты, мля! — Фролов наполнил свой стакан, выпил. Крякнув, закусил куском ветчины. Проговорил с набитым ртом. — Ты как фкольник, мля. Я порафаюсь.

Наконец он прожевал, икнул. Добавил с выражением:

— Мы здесь, Леша, не в игрушки играем. Этот мудила в меня сам палить начал. Прошу заметить. О чем я сегодня же, — он посмотрел на часы. — В семь нуль-нуль, доложу дорогому нашему господину шефу. И ты, Лешик, будешь свидетелем.

— Да что с ним такое?! — я вцепился пальцами в волосы, откинулся на спинку кушетки. — Почему он так поступил?!

— А хрен его знает, — пожал плечами Фролов, продолжая жрать. — Может, сбрендил. Ты же у нас Индикатор — ты должен его чувствовать.

— Не могу я. Здесь какая-то атмосфера, — я развел руками. — Черт, не знаю, как объяснить. Все давит. Все вокруг очень густое, темное. Сложно уцепиться хоть за что-то. Да вы еще палить начали, уроды. А я не могу, когда так!

Фролов, наконец, дожевал и кивнул:

— Ну значит, я к дорогому господину шефу, а ты сиди тут слезки размазывай, — подытожил он.

— Да пошел ты! — сорвался я. — Иди ты со своим дорогим господином нахрен! Полено ты тупое, терминатор.

Фролов изменился в лице. Медленно встал с кресла, сделал несколько шагов по направлению к двери. А потом, будто бы вспомнив, обернулся и сказал очень вежливо и негромко:

— Лучше, Каштанов, быть тупым поленом. Чем как ты, обугленной головешечкой.

Он подхватил со стола нераспечатанную бутылку, повертел ее в руках, раздумывая. Поставил на стол.

И вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я встал с кушетки, подошел к окну. Прислонился лбом к влажному стеклу. Пыль на стекле превратилась в едва заметные грязноватые разводы.

Дождь прекратился, но небо затягивали тучи, и на улице по-прежнему царил полумрак.

Со стороны гостиничного подъезда послышался отрывистый писк сигнализации, затем хлопнула дверца.

Потом раздался мерный шум двигателя, плеск луж, а затем рокот мотора стал удаляться, пока не стих вовсе.

Я не мог сомкнуть глаз до рассвета.

Хотелось забыться сном, уткнутся мордой в подушку, отключиться и не просыпаться. Но я так и не лег.

Некоторое время я смотрел на оставленную Фроловым бутыль. Потом поднял ее со стола, вышел в ванную и долго, с наслаждением вслушиваясь в утробное булькание, выливал ее в раковину.

Затем сгреб со столика остатки наших ночных посиделок, скинул все в мусорную корзину в углу комнаты, заполонив ее доверху.

Я залез под душ. Пока прохладная струя лупила меня по спине, я жмурился и воспоминал последнюю фразу Фролова. Как он это сказал, хлестко, весомо. Словно давно уже собирался. Но все никак не было случая.

А ведь они действительно мне ничего тогда не сказали.

Генка закричал мне «Беги!» и я побежал, и позади оставался стылый морозный лес, и низкое, нечеловеческое бормотание, сводящее с ума, нарастающее как рокот тайфуна. Холодный зрачок луны над верхушками заиндевевших елей. И ледяной взгляд, обжигающий спину, холоднее снега, в котором я тонул и спотыкался. И я бежал, и впереди были две цепочки следов, мои и Генкины, а потом из-за пригорка, ослепляя фарами, вынесся джип, и Фролов с Максом побежали мне навстречу и мимо, у них из перекошенных ртов валил пар, в руках были пистолеты, а глаза — бешеные. А потом был отчет перед Черномором, и Генкины похороны, и ни Фролов, ни Макс мне ничего не сказали. Ни слова. И не сказала мне ни слова Полина. Просто собрала вещи и уехала к родителям. А в то утро, когда закончился отпуск, я не пошел в контору, а опять пошел в винный отдел магазинчика напротив. И никто мне не стал звонить и спрашивать, где я, что со мной и почему я не явился в офис.

Никто не звонил до того самого дня, когда я узнал, что страх можно почувствовать на ощупь.

Я выключил воду, ежась, встал голыми пятками на холодный кафель. С остервенением растерся махровым полотенцем.

Посмотрел на свое отражение — бледное лицо, тени под глазами, спутанные мокрые волосы, щеки небритые. Страшилище.

Я очень тщательно и долго брился, затем окатил лицо одеколоном.

Вернулся в комнату, оделся. Немного подумав, выудил из выданного шефом пакета ключи от машины. Натянул куртку, замотал вокруг шеи шарф, вышел на улицу.

С первого раза «Бэха» не завелась.

Мне стало смешно. Я захохотал в голос, провел руками по лицу, отдышался.

Минут пятнадцать я сидел, откинувшись на спинку водительского кресла и вертел в руках резную фигурку, подаренную давным-давно Генкой.

Когда он вручил ее мне, он, наверное, верил, что я буду развиваться, пойду вперед. Несмотря ни на что.

Эта фигурка — не только единственное, что осталось от Генки. Это еще и единственное, что осталось от меня прежнего.

Того парня, которому прочил большое будущее Черномор. Того парня, у которого были самые верные и самые лучшие в этом мире друзья. Того парня, который целовался с Полиной под теплым весенним дождем и думал, что все будет отлично.

Вот только тот замечательный парень видимо навсегда остался там, в стылом морозном сумраке. Он погиб там полгода назад, вместе с Генкой.

Я спрятал фигурку в карман.

Решено. Я выбрал направление. На часах было восемь утра. Хлопнув дверцей машины, я упрятал ключи в куртку.

И пошел пешком в сторону города.

В голове слегка гудело, и я не выспался, но для того, чем мне предстояло заниматься ближайшие сутки — такое состояние было в самый раз. Пограничное, нервное, тревожное. Балансирующее между сном и явью.

«Индикаторы» не занимают высших ступеней нашей негласной иерархии. Мы вспомогательные части. Нечто вроде разведывательной авиации. Мы фиксируем цель. А работать с ней будут другие. В первую очередь, оперативники, те, кого на нашем сленге называют «проводники». Такие, как Максим или Фролов.

Но в некоторых случаях мы незаменимы.

Я всматривался в дома, поглядывал на редких прохожих и чувствовал себя как человек, внезапно нашедший на антресолях старую детскую книжку из времен собственного детства.

Бредя по улицам, я читал окружающий меня мир, как яркие страницы книги, заново открывая его для себя, заново удивляясь. Это было совершенно неописуемое чувство. Хотелось работать, хотелось жить. Почему-то слова Фролова, которые, видимо, по его мысли должны были меня прикончить, отрезвили меня. Привели в чувство. Почти полгода я не занимался этим. Давил в себе любые всплески, душил себя.

Наверное, что-то подобное чувствует человек, которому поставили смертельный диагноз, а после продолжительного ожидания, бессонных ночей и засасывающей тоски, вдруг говорят, что перепутали анализы и на самом деле он еще ничего, поживет.

Казалось, стоит напрячься, я даже смогу, как принято у нас говорить, впрямую зачерпнуть силы. Это, конечно, было не так, я был всего лишь «индикатор», а не «проводник». Но мне нравилось баловать себя подобными мыслями.

Сила, движение силы, энергетические потоки, ментальное подключение…

Для всего этого в нашей конторе были выделены несколько комнат, заставленных громадными стеллажами, заваленных сотнями раздутых папок и рядами картотечных ящиков, стопками бумаг и древними фолиантами, запечатанными в целлофан.

То самое, чем мы отличались от других. То, что давало нам преимущество.

Умение видеть и использовать потоки невидимых и вроде бы неподвластных человеку сил. На границе измерений, на периферии реальности. На узкой грани между слепой верой и безумием. Между самовнушением и гипнозом. Между легендами и сухой статистикой.

«Пасмурная русская эзотерика», как сказал однажды Максим.

Все эти наши штуки и приемчики, которыми нас мучили, натаскивая как собак. Гипноз, контролируемые проколы сознания, смещения «точки сборки», управляемые сновидения…

На уровне самосознания это всегда проявляется очень индивидуально. Возможность зацепиться за силовой поток, уловить отголосок того, что произойдет в будущем, вытянуть из окружающего мира сгусток чистой энергии. Фокусы, акробатические па канатоходца, балансирующего на тонкой границе между реальностями.

Очень разнообразна была и наша терминология, весь этот сленг, кодовые словечки, постоянная игра в шпионов, хроническая паранойя.

Но зато те несколько «вспышек», которые происходили со мной, я запомнил на всю жизнь.

Про себя я называл это «огненной пылью».

В первый раз я встретился с этим образом очень давно.

Мне в подробностях запомнился тот эпизод моего детства. Несколько дней до нового года, в нашей квартире наряжена елка. За окном падает снег. Я подхожу к елке, встаю на цыпочки, приближаясь лицом к красному елочному шару на одной из колючих ветвей. Мне очень хочется рассмотреть его поближе, заглянуть в него. И что я вижу? Себя, и комнату, и огни люстры, но отразившиеся и искаженные, и все это в странном красном сиянии. И будто бы это не мое отражение, а я сам где-то там, внутри этого шара. В приглушенном рубиновом свете. В мерцании огненной пыли.

Конечно, у нас в конторе все это называли по-другому.

«Линия альфа-типа по шестиричной шкале, циклическая поток вэ-двенадцать, А-спираль, ипсилон-импульс открытого пучка» и прочее, прочее, прочее. Глухие дебри условных обозначений, кодов, диаграмм, графиков, формул.

Но про себя я всегда называл ее «огненной пылью». Эту энергетическую субстанцию, эту Силу, которой умело оперируют специалисты первого отдела, «единицы», «проводники», «волкодавы». Они чувствовали ее по-настоящему. Могли управлять ей.

Когда-то очень давно, еще на первых стадиях обучения, мне очень хотелось стать одним из них.

Но случилось то, что случилось.

И быть может, то, что происходило теперь, было моим последним шансом. Шанс поиграть в птичку феникс, попробовать вернуться. Отделить себя от того жалкого существа, посиневшего от сквозняка, голого и замерзшего, которое, сидя на бордюре ванной, пробовало страх на ощупь. Попытаться взять реванш. Поверить в себя.

Мне надо было УВИДЕТЬ. И помочь мне в этом должна была одна из важнейших черт «индикатора» — воображение.

Я шел и представлял себе Максима. Где он может быть, в каком он настроении. Во что он одет. Какое у него выражение лица. Что он ел сегодня на завтрак.

Вообще-то в этом было что-то нездоровое, если говорить начистоту. Бредет по улице парень, жадно думает о другом парне, стараясь удержать перед глазами его физиономию. Не очень здорово. Но мы уже давно привыкли быть нездоровыми.

В сущности, все мы, начиная от мудрейшего и всевидящего Черномора и заканчивая мальчишкой-стажером, были повернутые. Законченные и безнадежные психи.

Несколько раз я сбивался.

В сознание ворвался пьяный Фролов с «макаровым» наперевес. Я оттеснил его на задний план. Мысленно растворил.

Потом вдруг вынырнула Полина. Я дернулся, как от удара.

Наверное, со стороны это выглядело глупо.

Идет по улице человек. Засунув руки в карманы, жадно глядит по сторонам, вертит головой, эдакий папуас на Бродвее. И вдруг дергается, жмурит глаза.

Ладно. Я представил шефа. Как он сидит за громадным столом, повесив пиджак на спинку кресла, распустив шейный платок. Или лучше — закутавшись в шарф, пестрый длинный шарф. Он обожает их. Смотрит красными воспаленными глазами в длинные отчеты, отпечатанные мелким шрифтом, в многоуровневые диаграммы и расчерченные красными и синими линиями карты. Морщит свой аристократический лик, борясь с головной болью, пьет крепчайший черный кофе, уже успевший остыть. Поглаживает белоснежную бородку. В кабинете у него играет, наверное, Вивальди. Непременно Вивальди. И все затянуто клубами табачного дыма.

И тут заходит Максим. У него как всегда высокомерно-возвышенный вид. Он похож на белогвардейского офицера в эмиграции. Безупречная выправка, короткая стрижка, мужественное лицо, на губах гуляет призрак ироничной усмешки.

Я очень ярко представил, как он заходит в кабинет шефа, звеня шпорами. И задевая ножнами шашки за дверной косяк. Следом в дверь кабинета с любопытством заглядывает морда его лошади… Нет, это лишнее.

И вот Шеф дает ему задание, Максим коротко салютует ему и мчится в городок Краснорецк. Возможно на почтовой тройке. Нет, на рейсовом автобусе.

Нет. На мотоцикле.

Да, у него мотоцикл, японский.

У него красная «Ямаха».

Я очень четко увидел Максима.

И кусок дороги его глазами и его руки в перчатках, лежащие на руле.

Я УВИДЕЛ его в искаженной перспективе, в красных отсветах. В глубине елочного шара.

От испуга я едва не сбился. Так это было неожиданно, после долгого перерыва, после спячки, вязкой апатии, медленного умирания, которые тянулись больше полугода. Из всего того, откуда, казалось, уже не будет выхода.

Я наконец-то снова взял след. Снова получилось. Да, я смог! Смог!

Надо было успокоиться и продолжать, не пускать эту тонкую хрупкую нить.

Так, куда он ехал? Я увидел дом. Напряг фантазию, пытаясь проложить мысленный маршрут. В глазах заметались цветные всполохи, я закашлялся.

— Улица Советская, не подскажете, где? — спросил я у проходящей мимо мрачной желтолицей тетки с пакетами.

Она вздрогнула, едва не уронив пакеты. Здоровенные полиэтиленовые баулы с фотографиями глазастых котят на боках.

Тетка подозрительно покосилась на меня, поставила один из пакетов на землю. Повернулась и указала рукой:

— Прямо, налево и потом еще пройти.

— Спасибо вам огромное!

Провожаемый подозрительным взглядом тетки, я чуть не вприпрыжку двинулся вперед.

Пару раз я ловил себя на эффекте «дежа вю». Это было отличный признак. Значит, я действительно взял след Максима. Значит, он был где-то здесь.

Я остановился напротив дома, который ошибочно казался мне знакомым. На самом деле я не бывал здесь никогда прежде. А дом этот был знаком Максиму.

Обшарпанное пятиэтажное здание. Таких и в Москве предостаточно. Доступное жилье для каждого, выдающаяся заслуга генсека Хрущева. Да, тогда это было в самый раз. Вот только с тех пор прошло уже слишком много времени, и теперь дом слегка походил на декорацию к фильму о войне.

Грязный двор. Собака грязная, лохматая, вся в репьях, стоит на противоположном конце двора. Мрачно смотрит на меня.

Одеяло сушится на полусгнивших гимнастических брусьях. Кругом сырость, слякоть, дождь накрапывает — а тут одеяло болтается.

Или вот машина к примеру, с другой стороны, у обшарпанного забора. Совсем неуместная здесь. Слишком чистенький, слишком новенький «Ниссан». Оп-па!

Аккуратно захлопнув дверь, из машины выбрался худощавый человек в сером плаще. Элегантным движением раскрыл зонтик, прогулочным шагом двинулся по направлению ко мне.

Я невольно вцепился ногтями в ладонь. Слишком сильный для меня букет ощущений. Слишком от него фонит.

Серый человек неспешно приближался. Остановился в нескольких шагах от меня, чтобы не нарушать зону личной комфортности.

У него было странное лицо. Как иногда бывает на любительских фотографиях — словно окружающий нас с ним двор, дождевые капли, черные ветви деревьев были в фокусе, а его лицо — нет. Лицо хамелеона.

— Зачем ты приехал, Индикатор? — спросил он.

Точнее, даже не он спросил, это налетел сырой ветер, леденя щеки и нашептывая в ухо.

Не поддавайся, приказал я себе. Он же провоцирует. Он чувствует, что ты слабак и провоцирует.

Незнакомец мысленно давил на меня, беззвучно говоря: «я здесь главный, этот город — мой, он принадлежит мне, вместе со всем, что в нем находится, проваливай отсюда, немедленно убирайся прочь».

Да, он был прожженный тип. С таким мне лучше было не связываться. Хотя и вел он себя вполне в рамках «холодной войны», лишнего себе не позволял. Просто давал понять, с кем я имею дело.

— Я ищу одного человека. Живет в этом городе. В твоем городе, — последняя фраза далась мне с большим трудом. — Ты не имеешь права мешать мне.

На миг его лицо попало в фокус. Мелькнуло передо мной. Бледные, пепельного оттенка, узкие губы гневно искривились. Холодным блеском обожгли глаза. Выпукло поблескивающие змеиные глаза. Неприятные, неживые, нечеловеческие.

Он показал себя. Значит, его проняло. Чуть не потерял самообладание, открылся. А он ведь опытный, зараза.

После затянувшейся паузы вновь повеяло холодком, ветер шепнул мне в ухо:

— Человек, которого ты ищешь, нужен не только тебе. Уезжай! Здесь, — серая фигура сделала широкий жест рукой, обводя обшарпанные «хрущевки». — Здесь скоро начнется противоборство. Ты будешь лишним.

Час от часу не легче.

— Мне плевать на ваши внутренние взаимоотношения, — бросил я.

Я почему-то вдруг почувствовал, как меня наполняет уверенность.

Надоели они мне все. Один отправляет в какие-то дебри, не сообщая деталей, второй скрывается и фонариком в окошко светит, третий палит по второму. И вот теперь еще этот, сенобит долбанный.

Достали. Все скопом. Как же они меня бесят! И этот серый сейчас — больше всех.

— Я должен найти его, — продолжал я, удивляясь, какой властный и стальной вдруг сделался у меня голос. — И я сделаю то, что должен. Не стоит мне мешать.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел прочь по улице. Холодный ветер в последний раз попробовал лизнуть мой затылок, и стих. Ветер остался ни с чем.

Я шел прочь, пытаясь вновь нащупать след Максима.

Неожиданная встреча с серым человеком, как ни странно, добавила мне еще одну капельку бодрости.

Нам очень редко приходится общаться с условным противником вот так близко, нос к носу. Между нами никогда не было открытой конфронтации. Просто они всегда были для нас «минусы». Те, кто умеет делать то же самое, что и мы. Только наоборот, наизнанку, со знаком минус. По сути, точно такие же, как мы, «специалисты по работе с необъяснимыми явлениями». Граница пролегла по тонкой, хрупкой грани. У нас слегка разнились сферы интересов.

«Минусы». Не знаю, откуда пошло это прозвище. По логике его автора, получалось, что мы «плюсы».

Я покачал головой, разглядывая низкие тучи, отражающиеся в лужах. Да какие мы, к чертовой матери, плюсы?! Так, обломок утопии, которую разметали исторические вихри.

Судя по рассказам старожилов, нашу контору сформировали еще при культе личности. Говорят, был такой период, когда спецслужбы Красной Империи сильно заинтересовались оккультными проектами. Я вот помню, где-то читал об экспедициях агентов НКВД аж в Тибет. Тогда это было очень актуально. А если еще вспомнить легенды об астрологах и черных магах на службе рейху и прочую нацистскую эзотерику — непаханное поле для исследований. Дикая была эпоха.

Впрочем, я не архивный работник. Это не мое.

Важно, что примерно в тридцатые годы прошлого века, в бурные, кровавые дни, напитанные воспоминаниям о бедах минувших и предчувствиями надвигающейся Большой беды, был сформирован отдел, а может подразделение, а может целая спецчасть.

И занимались наши предшественники всеми теми вопросами, которые так любят поднимать в наше время желтые газетки и домашние интернет-странички всяких чудаков. От телекинеза до снежных человеков. От НЛО до деревенских знахарей-шептунов.

Шли годы, менялась страна, менялись поколения. А наша тихая конторка продолжала свои изыскания.

Да и кто знает — может, подобные службы существовали еще и при царе-батюшке? Не думаю, что люди с тех пор так сильно изменились. Неведомое притягивает всегда. Наверное, не только мне одному хотелось заглянуть за рубиновую границу елочного шара.

И вот сегодня перед нами стремительно развивающийся мир, напичканный всевозможными технологиями и удивительными изобретениями, и сколько нам еще открытий чудных готовит завтрашний день — можно радоваться и пожинать плоды потребления. Восторгаться пышной роскошью дворцов-супермаркетов и возлагать дары на алтарь богов наших, массовых коммуникаций и пророка их интернета.

И вот в эти счастливые дни двадцать первого века, мы на таком сочном и ярком фоне остаемся какими-то неправильными людьми. Как сказал бы про нас старина Винни-Пух, это неправильные пчелы и они делают неправильный мед.

Мы, те кто умеет ВИДЕТЬ, в бессильном страхе прикрывающиеся доспехами спецслужб, корпораций, тайных братств. Зарывающие свои таланты от греха подальше или просто предпочитающие не обращать внимания на проявления этих непрошенных талантов.

Впрочем, есть и те, кому не страшно. Кому не терпится выпустить джинна из бутылки и узнать, как глубоко может увести кроличья нора. Именно их мы называем «минусы».

И ходят слухи, что в Москве уже который год заседает некий, глубоко законспирированный Конгломерат. Черный спрут, тянущий окрест ласковые щупальца. В поисках единомышленников и сочувствующих, в поисках молодых талантов.

Вот кстати как у них интересно проходят рабочие совещания — все в венецианских масках и пурпурных хламидах? А после решения рабочих вопросов, наверное, следует оргия?

Полине там, наверное, нравится. Она всегда была очень целеустремленная девочка. Единственное, что мне было непонятно, почему она так «вовремя» решила переметнуться. Чуть не через неделю, после того, как я сломался. Неужели дело было во мне? Ладно, даже думать об этом не хочется.

Вот так мы и живем. Заглядываем туда, куда людям заглядывать не положено, пытаемся подергать за хобот слонов, которые поддерживают мир. И радуемся, что средние века остались в прошлом, и очистительный костер за колдовство нам, вроде бы, не грозит. И ко всему прочему мы отчаянно ненавидим друг друга. Но еще больше — боимся людей.

Тех обычных людей, которые составляют оставшиеся девяносто восемь процентов населения земного шара. Не сведущие в наших внутренних разборках и заморочках. Те, за чьи судьбы мы осмеливаемся порой решать, не спрашивая разрешения и не уведомляя официальным письмом.

Я бродил по городу часа три.

Старался нащупать след Максима, но тщетно.

Возвращаться к дому, возле которого так вовремя оказался человек в сером, тайный покровитель Краснорецка, я пока не хотел. Решил отложить до вечера.

Странное впечатление производил на меня этот городок. Я бы не назвал этот Краснорецк запущенным. Не было в нем никаких примет вымирания и упадка. И не было в нем ощущения безвременья, эдаких «вечных девяностых», какое возникало у меня иногда в таких же небольших российских городках.

Скорее он выглядел погруженным в сон. Оцепенелым. Сонное царство, город грез.

За весь мой маршрут мне встретилось лишь несколько прохожих, да пару раз обгоняли автомобили.

Где-то на периферии зрения и слуха слышались голоса, шум двигателей, плеск луж, карканье воронья. Но стоило мне повернуть голову — и я снова видел оцепенелый сонный пейзаж.

Мне все это не нравилось.

Настолько меня смущала эта странная атмосфера, что на миг даже промелькнула шальная мыслишка — вдруг мне это снится?

И всякий раз очередной поворот, зашторенное окно, бетонный забор, очередное серое здание, засыпанное палой листвой — все это я придумываю сам?

А отворачиваюсь — и все исчезает.

Я даже плечами передернул. Неприятно.

С очередным поворотом улочки я набрел на кафе. Яркая вывеска приглашала посетить:

Стилизованная винная бутылка и ножки Буша явно перекочевали на вывеску из набора старинных виндосовских клипартов.

Я сразу же почувствовал, что сильно проголодался, да и вообще достаточно уже побродил, хорошо бы полчаса посидеть, передохнуть.

На первый взгляд интерьер кафе можно было счесть даже стильным. Сплошное дерево — обитые деревом стены, деревянные столы, лавки, дощатый пол.

Играла музыка. Откуда-то из глубины кафе сквозь шепелявые динамики надломленным басом подвывал под аккомпанемент синтезатора исполнитель шансона, хмурый певец блатной романтики.

За стойкой протирал кружки двойник бармена из гостиницы. Такой же крепкий лоб, такой же мрачный взгляд. Челюсти медленно перемалывают жвачку.

У стойки скучала блондинка в длинном рыжем пальто. Затягиваясь тонкой сигареткой, смерила меня оценивающим взглядом.

В смежном зале стучала бильярдными шарами, цедила сдержанным матерком и звенела пивными кружками компания плечистых парней.

Я направился к стойке. Уселся на крутящийся стул, подтянул к себе прейскурант. Что-нибудь съедобное у них есть, надеюсь?

— Пиццу «Салями», — с сомнением пробормотал я, разглядывая меню. — И ноль пять «Левенбрау».

Бармен равнодушно кивнул, отправился в закуток за стойкой. Вернулся. Открыл бутылку, наполнил кружку до половины. Не дожидаясь отстоя пены, выставил на стойку передо мной и бутылку, и кружку.

— Ты из Москвы? — спросила девица, туша сигарету в пепельнице.

Все это время она разглядывала меня.

Я отпил из кружки, приобретя на верхнюю губу пышные пенные усы. Кивнул.

Общение с местными девицами в мои планы не входило. Я в этих вопросах совсем не специалист.

— Я так и подумала сразу, — сообщила девица доверительно. — По взгляду видно. И по поведению.

Она сделала хороший глоток из стакана, в котором плескалась янтарная жидкость пополам с ледяным крошевом. Наверное, виски.

Девица протянула мне узкую ладонь.

— Я — Лика. А ты?

Почему-то рука у меня сразу взмокла. Всегда я вот так, когда доходит до неожиданных знакомств. И вообще в любой ситуации, которую не могу вообразить и предугадать.

Я осторожно пожал протянутую ладонь.

— Я Алексей.

— Леха-Леха, мне без так плохо, — пропела Лика и вернулась к виски. — Какими судьбами к нам в глухомань?

Она отпила из стакана, и снова смерила меня оценивающим взглядом.

Прежде чем я успел придумать ответ, сказала:

— Дай-ка угадаю. Навестить больную родственницу? Нет. По вопросам бизнеса? Нет, совсем холодно. А может, — она склонилась в мою сторону, обдав меня волной пряных духов. — А может, ты услышал ЗОВ?! Ха-ха-ха!

Бармен, невозмутимо протирая кружки, не сводил с нас взгляда.

Бильярдная компания осталась за моей спиной, но по тому, что стук шаров и пьяный бубнеж на время прекратился, мне показалось, что и они пялятся в мою сторону.

Мне стало очень, очень неуютно.

— Какой-то ты бука, — сказала Лика разочарованно, отклоняясь назад. — Может, хоть вискарем угостишь? Пьяную больную женщину, а?

Я встретился взглядом с барменом. Кивнул.

Тот все с тем же равнодушным выражением лица забрал у Лики пустой стакан. Снова наполнил, протянул ей. Она встретила его жест бурным возгласом и потащила из пачки новую сигарету.

— Что ж вас так тянет-то сюда? — продолжила Лика через некоторое время совсем уж пьяным голосом. — Медом вам, что ли, намазано? Идиоты, ничего вы не понимаете, ничего вы вокруг не видите.

— Лика! — негромко сказал кто-то.

Я поглядел на бармена. Его губы были плотно сомкнуты, он был погружен в свой медитативный процесс. Но, без сомнения, только что я слышал его голос.

— А ты мне рот не затыкай, — ласково продолжала Лика. — Я, может, хочу человека… как там тебя? Леха? Я может, Леху выручить хочу. Спасти!

Она снова сделала движение в мою сторону. Я почувствовал щекой ее волосы.

— Езжай отсюда! — горячо прошептала она мне в ухо. — Слышишь, уезжай сейчас же! Нечего тебе здесь делать!

Она разогнула спину и с шумным всхлипом отпила из стакана.

— Мужики, называется, — сказала она, стукнув стаканом о столешницу, громко и презрительно. — Не мужики, а тряпки!

Да что же такое? Сначала Максим. Теперь вот эта, странная девица.

И все меня гонят прочь из города.

— Мужики вы… да не мужики вы, а дерьмо! — сообщила Лика бармену. — И ты тоже. Чо вылупился?

— Лика, я бы попросил, — снова послышался спокойный голос.

— Да пош-шел ты! Давно бы уже взялись, собрались все вместе и навели тут порядок. Так нет! Ничего вы не можете. Живете, как сволочи. Бараны. Стадо паршивое.

Она съехала со стула, прильнула ко мне.

— И ты котик, такое же дерьмо, как и остальные, верно?

Я не знал, что ей ответить.

Бармен удалился и вернулся с моей пиццей. Если конечно этот блинчик на картонной тарелке, чуть присыпанный сырной стружкой с несколькими колбасными кругляшами, можно было назвать пиццей.

Девица по имени Лика продолжала нависать на моих плечах.

— Поехали вместе со мной? — весело сказала она. — Слышишь ты меня, москвич? Поехали отсюда, к чертовой матери?!

— Что с вами? — едва слышно прошептал я. — Вам нехорошо?

— Не понимаешь? — она улыбнулась, ткнулась носом мне в затылок. — Я тебе себя предлагаю, дурачок. Забирай меня всю! Только поехали отсюда подальше. Куда угодно, только подальше, понял?

Лика отклонилась, обдала меня струей табачного дыма.

— Такой же, как и все, — подытожила она. — Пошел ты тоже!

Отлипла от меня, подхватила с соседнего табурета сумочку. Неловко переступая высокими каблуками, пошла через зал.

— Идите вы все в задницу! — прокричала она с неуместной торжественностью. — Прощай, поганый Краснорецк, городок в табакерке. Сидите дальше в загоне, бараны паршивые. Дожидайтесь пастуха! Пошли вы все к черту!

Она громко икнула и, спотыкаясь, пошла к выходу. На выходе она с силой хлопнула дверью.

— Мерзавка, — едва слышно прошипел бармен. — Пьянь.

Я вскинул на него взгляд. Он уже повернулся спиной.

Непонятно. Что-то непонятное творится. Пьяная девица какая-то, и что она пыталась мне сказать? Что-то про город, что-то, без сомнения, важное.

А я упустил, как обычно. И почему у меня так всегда с женщинами?

И тут же какой-то холодный голос, исходящий изнутри, сказал: да потому что ты просто боишься. Страх сковывает тебя, парень. Страх окутывает тебя вязкой пеленой, как окутывают ватой елочную игрушку. Защитная реакция организма — при сильных эмоциях впадать в транс, будто бы и нет тебя, и не с тобой это все происходит, и кругом только мягкий густой туман.

Это нормально, если игрушку, обмотав ватой, прячут в коробку и задвигают на антресоль. Вот только если по завернутой в вату елочной игрушке врезать молотком — вата навряд ли поможет.

Но как мне вырваться из этой пелены? Как раскрыться?

За моей спиной по дощатому полу заскрипели чьи-то грузные шаги.

Я покосился через плечо.

От компании, гоняющей шары, отделился широкий молодой человек. На нем была пропотевшая растянутая футболка, у него были выпуклые красные щеки и ежик светлых волос на затылке. Он был молод и свеж, сильно пьян и доволен собой. И ему хотелось приключений. Засунув руки в карманы, неспешно подошел к стойке.

— Кто эта тут кадрит телочек наших? — сказал он, как бы обращаясь к бармену. — Че за пассажир, э?

Жуя пиццу, я смотрел на гладкую поверхность стойки.

— Слышь, э, — сказал молодой человек с вопросительной интонацией. — Але?

Я повертел пальцами кружку с пивом, продолжал смотреть на стойку. Меня начинало затягивать. Я чувствовал, как у меня медленно отнимаются ноги.

«Индикатор», прежде всего, очень чувствительный человек.

— Глухой?

Моего плеча коснулись. Не особенно деликатно. Это было даже никакое не прикосновение, а презрительный толчок.

Я не мог ничего сказать ему в ответ. Меня переклинило.

Это своеобразная плата за возможность видеть невидимое. При очень сильных эмоциях всегда накрывает откатом. Так, что чувствуешь себя, как кошка, которую окатили ведром воды. Только и можешь, что беззвучно распахивать пасть и таращить глаза.

Если мне страшно, если я оказываюсь в экстремальной ситуации, если по телу разливается адреналин, я не начинаю лихорадочно соображать, чтобы такое сейчас сделать. Не бью с разворота в нос, как делают, наверное, оперативники Фролов и Макс.

Я просто проваливаюсь в серую пустоту. Мягкую, как поролон. Вязкую, как кисель. И безмолвную, как кладбищенская земля.

Как раз сейчас мне было страшно.

— Слышь, красивый, — продолжал мой нежданный собеседник. — Ты чего к нашим телочкам клинья подбиваешь, я не понял. Возник вопрос.

Я молчал.

Он повернулся в сторону товарищей и объявил:

— Походу, лошара слабый на ухо!

В соседнем зале дружно загоготали.

— Пойдем, выйдем, — утвердительным тоном сказал молодой человек.

Теперь я действительно не знал, что делать.

— Ребята, все вопросы решаем на улице, — все тем же спокойным бесстрастным голосом сказал бармен.

Я поднял на него глаза, надеясь обрести хоть какую-то иллюзорную поддержку.

Бармен, встретившись со мной взглядом, отвернулся.

— Слышь, лошара, чего непонятного? Давай на выход, — меня снова толкнули в плечо.

Я почувствовал даже что-то вроде научного интереса — смогу ли я сейчас подняться со скамейки?

Выдержат ли ноги? Или прямо тут завалюсь, как рыбина, выкинутая на берег прибоем, кверху брюхом? Упаду кулем прямо под ноги этому молодому человеку, который искренне желает сделать из меня котлету, или хотя бы рубленый фарш?

У меня почти получилось. Пришлось придержать уплывающий куда-то в сторону край барной стойки, но это было не в счет.

Мордатый молодой человек посторонился, обдав меня перегаром.

Ему, наверное, нравилось все это, хотелось растянуть удовольствие. И еще он не хотел проблем с барменом. Он, должно быть, здесь частый гость.

— Оно живое! — радостно возвестили со стороны бильярда. — Осторожнее, братан, вдруг укусит!

— Ничо, я зеленкой замажу, — ответил мордатый.

Снова раздался веселый дружеский смех.

Не без труда двигая ногами, я направился к выходу.

Что же мне теперь делать?

Хорошо еще, что не кинулись всей толпой. Я легкая жертва. Одного хватит, чтобы со мной расправиться.

Но мне от этого не лучше.

Что дальше? Разбитое лицо, выбитые зубы, отбитые почки? Унижение, боль? Это дурной сон.

Я же сейчас совершенно беспомощный.

То же самое было тогда. Заснеженный лес, давящий страх. Потеря всего, все рушиться. И хочется только бежать, бежать подальше, забыв про все. И тогда, в лесу, я побежал. Бросая Генку один на один с тем, что…

С тем, что его убило.

Побежал, куда глаза глядят, теряя все — теряя себя, друзей. Теряя остатки уважения к самому себе, теряя свое дело. Теряя Полину.

Нет, так не пойдет. Как там учил Макс — сразу бить по переносице ребром ладони, а потом ногой в пах, да? Подло, нечестно, зато эффективно и быстро. Почему я должен придерживаться рыцарских норм, когда меня просто-напросто пытаются использовать как бойцовскую грушу? Даже не за противника держат, а за манекен для отработки ударов. Черт возьми, я — бойцовская груша?

Все это пронеслось в моей голове в несколько шагов, которые мне понадобились, чтобы дойти до двери.

Серая вата начала расступаться. Я дошел до выхода.

Сзади нависала туша, полная сладкого предвкушения экзекуции.

— Ты там не спеши особо! — донеслось со стороны бильярда. — Мы позырить хотим. Сча подтянемся, только добьем партию.

Я толкнул дверь, в лицо дохнуло прохладным ветром. У меня возникла мысль — вот прямо сейчас — врезать открытой дверью ему по морде. По поганой наглой харе.

Но я не стал.

Как-то очень к месту вспомнилось, как я смотрел какой-то фильм, псевдоисторический, из времен второй мировой войны.

Там был страшный, дикий эпизод. Заключенные концлагеря лежали рядами на земле. А мимо них шел эсесовец с пистолетом. И по очереди, по-немецки методично, пускал каждому пулю в голову. Их там было много, мужчин, лежащих лицом в землю. Они лежали и ждали своей участи. Хотя кругом были пулеметы и колючая проволока, они, вскинувшись от земли все вместе, возможно, могли разорвать палача голыми руками. И палача и оцепление с автоматами, умереть в бою. Но они просто лежали, вслушиваясь в сухие хлопки выстрелов. И ждали.

— Ерунда, — сказал я тогда Полине, поигрывая пультом от видака. — Так не бывает.

— А что бы ты сделал? — спросила она.

Она сидела на другом конце комнаты за ноутбуком.

— Ну не знаю. Вцепился бы в глотку хотя бы этому козлу. Хоть одного забрал бы с собой.

Полина хмыкнула и пожала плечами.

Я и тогда знал, что вру. Я и понятия не имел что это такое, и как бы я себя повел в действительности. Судьба долго оберегала меня от экстрима. Но это мне не помогло.

Итак, я шел на расправу.

Я, конечно, не ударил его дверью, я даже придержал ее. И потом еще дожидался, когда он, запинаясь о порог, матерился и хватался рукой за косяк. Он был сильно пьян.

Я мог бы ударить его уже тысячу раз. Я мог и убежать — ни он, ни его пьяные дружки не угнались бы за мной.

Но я был словно под гипнозом. Серая вата накатившего страха душила меня изнутри, комком подступая к горлу. Страх забрал у меня свободу воли.

— Давай, двигай помидорами, — благодушно сообщил мне здоровяк, справляясь с порогом и захлопывая дверь. — Вон туда давай!

Он махнул лапой в сторону асфальтовой площадки, окруженной мусорными баками.

Я кивнул и пошел в том направлении. Поплелся, едва передвигая ноги. Время от времени подкатывало к горлу, сильно крутило желудок. Оставалось только наложить в штаны для полного счастья.

Мимо нас по тротуару прошло семейство с ребенком. Смерили меня презрительными взглядами. Мол, надрался, еле идет, сволочь.

Я затылком почувствовал, как здоровяк пропускает их, деликатно дает дорогу.

Это же просто сон, подумал я.

Сейчас все это окажется шуткой, розыгрышем, и мы вместе с этим парнем будем пить пиво в этом их заведении и вместе посмеиваться, мол, как хорошо мы тебя, Каштанов, накололи.

— Ты как, не навалил еще? — поинтересовался парень. — Погоди, не кипешись. Счаз все будет.

Мы дошли до площадки, укрытой гаражами. На этом месте нас не было видно с улицы.

— Ну че, лошара, готовься, — с улыбкой проговорил он, разминая плечи.

Пошел ты, подумал я вдруг. Не боюсь.

И тут я почувствовал укол.

Я стал чем-то вроде паруса, в который вдруг ударил мощный северный шквал. Я был как наполненный воздухом кожаный мяч, по которому с оттяжкой влепили бутцей.

Меня выгнуло дугой, по телу прошла судорога.

Парень дернулся назад, не понимая что происходит с его жертвой. Замахнулся, но ударить не успел.

Я вытянул правую руку, остановив ладонь в нескольких сантиметрах от его лба.

— Еще шаг, парень, — громко сказал кто-то моим голосом. — И ты покойник.

Он, точнее Я, не угрожал. Просто сообщал минимум нужной информации.

— Че ты мне лепишь? — здоровяк уже пришел в себя. И сделал шаг навстречу, одновременно пытаясь отбросить мою ладонь.

Я бы не успел, наверное, заблокировать его удар, потому что тело по-прежнему было ватным и чужим. Лишь в икрах и предплечьях я чувствовал легкое покалывание невидимых крошечных булавок.

Только мой противник вдруг резко, с всхлипом, вдохнул воздух. Качнулся, разжимая кулак.

И нелепо взмахнув руками, начал оседать на землю.

— Мама, — пробормотал он тихо, но очень внятно. — мамочка…

Румянец стремительно сползал с его щек. Лицо у него сделалось серое, как у покойника.

— Ты чего? — спросил я хрипло.

Голос уже был мой. Мой собственный голос.

Тошнота подкатила к горлу комом. Я с шумом втянул в легкие воздух, покачнулся, хватаясь за колени руками.

— Эй? — морщась, пробормотал я, разгибаясь и пытаясь удержать равновесие. — Ты чего это, урод?

Урод выгибался на асфальте, глядя на меня очень удивленным глазками.

Двигалось только тело — выгибалась спина, мелко перебирали ноги. И трогательно поджались к груди руки, как у какого-нибудь плюшевого зайчика.

Лицо у него оставалось совершенно неподвижным. Только побелевшие губы шептали:

— Ой… Ой…

— Хватит кривляться! — я еле справился с собой. — Вставай, гад!

Он не послушался. Продолжал корчиться на асфальте.

Со стороны входа в кафе наметилось смутное движение. Видимо, к моему оппоненту спешила подмога. Несостоявшиеся зрители.

Я мельком глянул в ту сторону. Бильярдисты высыпали на крыльцо, и оторопело пялились в нашу сторону.

Кто-то подбежал к ним. Какой-то парень в кожанке, выбежал им наперерез, что-то выкрикнул, замахал рукой.

Мне сейчас уже было не до них. Серая вата отпустила меня.

Но то, что произошло — нет, я ничего не понимал… Какой-то бред.

Молодой человек продолжал конвульсивно дергаться на асфальте.

Я опустился на колени рядом с несостоявшимся противником, ладонью подхватил его голову, которой он мелко тряс, до крови колотясь об асфальт бритым затылком.

— Ты чего это, сволочь, — пробормотал я, облизывая пересохшие губы. — Ты мне не вздумай окочуриться. Слышишь?

Он не слышал. Из раскрытого рта со свистом вырывался воздух.

Я снова поглядел на компанию возле кафе. Они не двигались с места. Стояли, молча глядя на нас.

— Аптечку сюда, уроды! — заорал я. — Аптечку живо! Что-нибудь! Быстрее!

Они не даже не пошевелились. Просто стояли и смотрели.

— Помогите… Помогите, — еле слышно бормотал здоровяк, дергаясь в моих объятиях.

Больше ничего он так и не выговорил. Он просто умирал у меня на руках. И все.

— Ты, урод, — меня всего крутило. — Слышишь ты, говнюк! Ты прекрати это, хватит! — заорал я ему прямо в ухо. — Хватит подыхать! Ты будешь жить, понял меня? Говно ходячее, обезьяна толстозадая! Ты живи только, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты умер! Живи!

Он дернулся сильнее прежнего.

И вдруг затих, ноги его распрямились, руки расслабились, опускаясь вдоль тела.

Парень тяжело задышал, широко распахивая пасть, моргая кабаньими глазками.

— Братан! — прохрипел он. — Братан, ты… Ты сп-пас меня…

Он потянулся ко мне руками, радостно хлопая глазками и растягивая пасть в улыбке.

И тут я от души смазал ему по зубам.

Он катался где-то позади, сплевывая кровь и кашляя. А я пошел навстречу его товарищам.

Они даже не пытались двинуться с места. Просто стояли и смотрели. Как манекены. Как кролики перед удавом. Стояли и ждали, что будет с ними дальше.

— Что вылупились? — спросил я шепотом. — А ну исчезли отсюда!

Они побежали. Сорвались с крыльца, толкаясь и путаясь ногами, побежали в противоположную сторону. Подальше от меня. Нормальные здоровые парни, ну может слегка перебравшие с пивом. Они дернули от меня, как от чумы.

Я смотрел им вслед, а позади все еще раздавались невнятные звуки.

Я обернулся. Здоровяк полз ко мне по асфальту на карачках, кашляя и пытаясь кулаком стереть кровь с лица.

— Братан! — сипел он. — прости меня, дурака, братан, я же не знал… ты только прости, братан, слышишь…

В ту же секунду меня снова накрыло серым и удушливым.

Все это было дико и неправдоподобно. Так не должно было быть.

Не разбирая дороги, я очень быстро пошел прочь. Подальше отсюда.

Про то, что я забыл расплатиться по счету, я вспомнил только в гостинице.

Ну и ладно, подумал я. А то развели, понимаешь, притон.

Вернувшись в гостиницу, я заперся у себя в номере и попытался придти в чувство.

Сориентироваться, подыскать нужные определения для произошедшего.

Избавиться от липкой слизи страха, стиснувшей меня так легко и быстро. Классифицировать ту неконтролируемую вспышку, которая чуть не прикончила незадачливого аборигена.

Ладно, что мы имеем?

Странный городок, населенный странными людьми. Какие-то они все здесь сумасшедшие. И даже мои товарищи, выдержанные и невозмутимые парни, оперативники-проводники, ни с того ни с сего, начинают палить друг по другу.

Мальчишка какой-то. Что там Максим про него говорил? Начали раскрываться способности? Видимо, речь шла о способностях «проводника». Это Максов профиль.

«Минусы» здесь устроили курорт. Собственно почему? Они ведь используют те же силы, что и мы. Только с небольшим сдвигом. Во всяком случае, так нам рассказывали о них.

Истерическая девица в баре рекомендует мне проваливать отсюда.

Местный бетмэн едва не распрощался с жизнью у меня на руках, только потому, что напугал меня, а я попробовал угрожать ему в ответ.

Здесь будто бы все доведено до крайности. Все проявляется. Как в заполненном газом помещении. Попробуй зажечь спичку — и…

Ладно, мы еще разберемся, чем тут и что наполнено.

Я только сейчас заметил лежащий на тумбе в противоположном конце комнаты тоненький проспект.

На обложке была фотография озера, сделанная откуда-то с территории гостиницы.

Завалившись на кушетку, я раскрыл проспект, рассеянно полистал его.

Добро пожаловать, отличный сервис, лодочная станция, теннисный корт, телевизоры в номерах, и так далее, и тому подобное. Телевизора у меня, между прочим, не было. Кстати сказать, он мне и не нужен. Даже напротив, категорически не рекомендуется. Так же, как и кино, интернет, мобильный телефон, компьютерные игры и прочие приятные достижения цивилизации. Для «индикаторов» все это противопоказано, притупляет эмоциональное восприятие. Разве что музыку слушать можно в неограниченных количествах. Но дорогой товарищ шеф в бумажный пакет с гостинцами, выданный мне в самом начале моей миссии, мп3-плеер запихнуть не удосужился. А жаль.

Я разглядывал проспект. Хоть что-нибудь узнать про сам город, хотя бы какие-то крупицы информации.

Ничего примечательного.

Небольшой уездный городок до революции, имеется памятник архитектуры — полуразвалившаяся церковь девятнадцатого века. В данный момент она восстанавливается, но, судя по всему, без большого успеха. Еще с советских времен остались писчебумажный комбинат да птицефабрика, и те на ладан дышат. Из исторических событий — во время войны здесь проходила линия фронта, имеется памятный монумент. Потом строительство гидроэлектростанции, создание искусственного озера, в результате чего городок стал ближе к воде.

Совершенно ничего примечательного.

Никаких мрачных легенд. Никаких выдающихся личностей, начавших свой путь из этого места и прославивших его на весь мир.

Ну, пансионаты, дома отдыха по берегу. Рыбалка, охота, экзотика а ля рюс для иностранцев. Предложения приобретать землю для уставших от густо заселяемого Подмосковья столичных жителей. Летом здесь еще можно наблюдать некоторое отпускное оживление. А сейчас, осенью — полный штиль и запустение.

«Приезжайте к НАМ в город, и ВЫ получите МАССУ новых впечатлений!»

Абсолютно не за что зацепиться.

Я скомкал проспект и спрятал в карман джинсов. Единственное, что могло мне пригодится из этой брошюрки — карта города, впрочем довольно паршивого качества.

Подложив руки под голову, я стал смотреть в потолок. Интереснейшее занятие. Исконно русский способ углубленной медитации.

Может, еще поплевать в него?

Лениво раздумывая над этим, я уснул.

Мне снилось, что я поднимаюсь по ступеням.

Ступени были покатые, скользкие, стесанные. До меня по ним поднимались сотни, тысячи ног.

Как обычно бывает в таких снах, самое простое и обыденное движение давалось невозможно трудно. Было очень сложно делать каждый новый шаг.

Меня будто бы опутывали мириады невидимых нитей, тянули вниз, не давали идти. Но я все равно продолжал подниматься вверх.

Я поднимался по ступеням. В тумане. В вязком обволакивающем тумане. Этот туман заплетал мои шаги, мешал передвигать ноги.

Но мне очень нужно было подняться наверх.

Вокруг, насколько хватало глаз, в прорехах тумана угадывалось нечто темное. Ворсистым ковром шелестело что-то черное, живое. Это был лес, джунгли. Непролазные, непроглядные. Живые.

Я поднимался по каменной лестнице. Шаг за шагом.

Навстречу непроницаемо черному небу, истыканному мириадами крошечных алмазных искр. Искры в черной пустоте. Искры в пустоте.

Я шел вверх.

Еще была луна. Громадный белый диск, в багрово-красных отсветах, словно перепачканный свежей кровью.

Я почти дошел до самого верха. Стоял на ступенях, ведущих к вершине пирамиды.

И наверху, у каменного павильона, в свете живого огня, я увидел Максима. Он лежал на широком постаменте, до середины груди укрытый бархатным черным покрывалом, свесив руку вниз. И смотрел на меня. Будто ждал чего-то.

— Ну, вот и ты, наконец! — сказал он. — Можно начинать.

Нас разделила черная фигура. Какой-то человек в причудливом головном уборе, украшенном длинными птичьими перьями.

Я потянулся к нему, но вдруг оказалось, что между мной и Максимом, и стоящей перед ним темной фигурой, между ними и мной еще с десяток ступеней.

Несколько отсутствующих ступеней.

Их не было. Вместо них клубилась между нами вязкая тьма. Провал в лестнице.

Так не бывает, подумал я, это всего-навсего сон.

— Это не сон, — сказала за спиной Полина. — Это твой выбор.

Я обернулся. Разумеется, ее там не было. Там были уходящие вниз ступени. Путь в прошлое.

— Выбирай! — сказала Полина. Ее голос долетел теперь уже с противоположной стороны.

Я снова посмотрел вперед.

Фигура в уборе из перьев нависала над постаментом, покрытым резным барельефом. Его я видел очень четко — каждую деталь.

А Максима — нет. Он расплывался. Его лицо менялось.

Вместо него лежала Полина.

— Выбирай! — сказала она. — решайся наконец, или ты даже на это не способен?

Она говорила очень спокойно, с оттенком презрения. Точно так же, как во время нашей последней встречи.

Передо мной зиял черный провал. Клубящаяся тьма и выщербленные края ступеней, стершихся за тысячи лет миллионами ног.

— Давай, жми вперед! — сказал из-за спины Фролов.

— Решайся, Алексей, — холодно бросил Черномор.

— Алешка, давай, — подбодрил Генка, который погиб полгода назад.

— Прекратите!!! — крикнул я, пытаясь зажмурить глаза и закрыть ладонями уши.

И испугался своего голоса — он едва не оглушил меня.

Джунгли зашумели, и тысячи голосов, слившись воедино, закричали:

— Решайся! Решайся! Решайся!

Я слышал голос Черномора, голос Полины, голос Фролова, Макса, Генки, и даже того мордоворота из кафе «Причуда», и пьяной девицы Лики, и даже той тетки, что указала мне дорогу к улице Советской, и голос человека в сером плаще. И еще тысячи голосов — знакомых и чужих, злых и ласковых, презрительных и сочувствующих.

Все эти голоса требовали, давили, напирали на то, чтобы я решился.

Тысячи голосов — как один.

Из джунглей несся на меня вой. Многоголосый вой, сливающийся в один лишь звук — как шум волны, накатывающей на берег.

И я решился. Шагнул прямо в клубящуюся тьму и пошел, увязая в ней по колено.

Голоса стихли.

Я стоял на вершине ступенчатой пирамиды, меня ослеплял громадный овал полной луны.

И человек в головном уборе из перьев занес руку с зазубренным ножом.

— СТОЙ!!! — закричал я.

Он обернулся, подставив лицо под свет живого огня. Лучше бы он не поворачивался. Потому что из-под головного убора, убранного перьями, на меня смотрели очень знакомые глаза. Самые знакомые в этом мире. Мои собственные глаза.

Я встретился лицом к лицу с самим с собой.

Закричал, срывая горло, но мой крик утонул в джунглях.

— Давай же! — с нетерпением взвыли джунгли, и я посильнее сжал рукоятку зазубренного ножа.

А потом черные брызги ударили мне в лицо.

Я дернул головой, будто действительно почувствовал на коже едкий ожог от темных липких капель.

Всего лишь сон. Однако, какой страшный, дикий.

Я совершенно взмок под одеялом.

И никак не мог придти в себя. Тяжело дыша, потер ладонями потное лицо.

В кране за дверью ванной комнаты мерно капала вода.

И было темно, хоть глаз выколи.

Кап-кап-кап…

Ненавижу незавернутые краны.

Надо было вылезать из-под одеяла, тащиться в ванную. Ужасно не хотелось этого делать.

Хотелось накрыть голову подушкой, и не слышать этого отвратительного мерного «кап-кап-кап». Китайская пытка.

Я пересилил себя.

Сбросил одеяло, подтянув плавки, пошлепал босыми ногами по ковролину. Не стал включать свет, на ощупь завернул ручку смесителя. И вернулся обратно, мельком глянув в сторону балконной двери. В промежутке между штор было черным-черно.

Горазд же я спать. Когда я отключился, вроде еще середина дня была.

Я зарылся под одеяло. Укрылся с головой, предвкушая, как провалюсь в сладкую дремоту.

Кап-кап-кап…

Так, я же завернул его до упора?

Вот молодцы, аж четыре звезды гостинице впаяли, а с кранами разобраться не могут.

Вот оно, то самое, что принято презрительно называть словом «совок».

Кутаясь в одеяло, я попытался закрыться от мерзкого звука, но ничего не получалось.

Я попытался отстраниться от него, подумать о другом, отвлечься. Посчитать овец наконец. Раз овца, два овца… Кап-кап-кап…

Ничего не получалось.

Попробуйте насильно изгонять из своего сознания какую-нибудь простейшую мысль — и она, словно из противоречия, начнет только сильнее цепляться к вам, как рыба-прилипала.

Кап-кап-кап…

Я только сейчас понял, что звук падающих капель доносится не из ванной комнаты. А с противоположной стороны.

От балконной двери.

Батарея, что ли, протекла?

Я приподнялся, опираясь локтем на подушку. Ничерта не видно.

Едва заметный овал журнального столика, серые прямоугольники задернутых штор. А за ними — чернота непроглядная.

И звук падающих капель.

Я почувствовал неприятный холодок.

Прищурился, подаваясь вперед.

Теперь сомнений не было — капли разбиваются о подоконник окна, выходящего на балкон.

И это не дождевые капли, которые падают с наружного карниза. Это с моей стороны, внутри комнаты.

Я поднялся с кровати.

Сделал несколько шагов по направлению к окну. Подцепив край шторы кончиками пальцев, плавно отогнул ее в сторону.

В сердце будто вцепилась чья-то ледяная лапа.

Я хватал ртом воздух, не в силах мириться с тем, что увидел ТАМ, за окном.

Там была не просто непроглядная чернота.

Там клубились чернильные вихри, мириады крошечных пузырьков.

Там была толща воды, едва сдерживаемая хрупким оконным стеклом.

Но оно уже поддавалось, сквозь крошечное отверстие в оконной раме просачивались мелкие капли, и…

Кап-кап-кап…

А за стеклом — непроглядная чернота, клубящаяся муть.

Я почувствовал, что у меня закладывает уши.

Где-то там, за стеклом, двигалось что-то громоздкое и живое, чернее даже этой непроглядной тьмы.

Я закричал, но мой голос утонул в заполненной спертым воздухом комнате.

Куда, куда мне бежать от этого бреда?

Я заперт, я один на один с бесконечной толщей воды, на громадной глубине.

Затаив дыхание, я бросился в противоположный конец номера, к дверям.

Распахнул дверь, и по ногам плеснуло ледяным потоком.

Коридор был заполнен водой так, что мне доставало до щиколотки.

В дальнем его конце горела тусклая лампочка, блики от которой играли на прибывающей воде. И откуда-то издалека слышался мерный шелест и бурление.

Вода прибывала.

Шлепая по ней, упираясь руками в стену, чтобы справиться с головокружением, не упасть и не отключиться, я побежал к выходу в холл.

Господи, да что же это такое?

Водохранилище, что ли, вышло из берегов?

Залило нас, накрыло гостиницу? И мы теперь на самом дне?

Да разве бывает так?

И гостиница вроде стояла значительно выше уровня воды, на подъеме. И как же я ничего не услышал?

И где все люди?!

— ЭЙ!!! — закричал я. — Есть кто живой?!

Лишь плеск и бурление прибывающей воды.

Я выбежал в холл, когда мне уже доставало почти до середины голени. Здесь никого не было.

Пустая лестница на второй этаж, кадки с фикусами, ветви которых слегка покачивались под напором подступающей снизу воды, уже подхватывающей кадки.

Стойка портье с какими-то рассыпанными бумагами.

И постепенно прибывающая вода.

Лилось из-под входных дверей, из коридора, из-за закрытых служебных дверей.

И даже со второго этажа по лестнице сбегали тоненькие веселые ручейки.

Я по наитию побежал на второй этаж. Я начал замерзать, ногам было холодно, сводило пальцы.

Миновав несколько лестничных пролетов, я оказался на чердачной лестнице.

Скорее, искать спасения на крыше!

Поджимая пальцы на ногах от соприкосновения с ледяными ступенями, полез по металлической пожарной лестнице, толкнул чердачную дверку и…

Вода плеснула мне в лицо, ослепляя.

Подхватила безвольное тело, пенясь и бурля, понесла куда-то вверх, вопреки всем законам физики.

Я лишь успел надуть щеки, ухватив легкими как можно больше спасительного кислорода. Да что там — не надышишься.

Я раскрыл глаза, и едва сдержался, чтобы не заорать, теряя остатки жизни вместе с потоком пузырей, в которые мой крик превратил бы остатки воздуха.

Кругом была иссиня-черная толща, и потоки крошечных воздушных пузырьков неслись мимо меня снизу вверх.

Я попытался разглядеть что-нибудь там наверху, хотя бы проблеск света, но вместо этого там, в вышине, в чернильной тьме, среди цепочек крошечных пузырьков, я увидел лишь черный обтекаемый силуэт громадного ската.

Его плавно покачивающиеся антрацитовые крылья заслонили все…

Я распахнул рот в последнем беззвучном крике.

Вода поглотила и его.

Я дернулся, и тут же руку обожгло болью.

— Млять! — выдохнул я, окончательно просыпаясь.

Во сне я так дернул рукой, что ударился о стену.

Я валялся на неразобранной кушетке, в джинсах и футболке.

А за окном барабанил дождь. Самый обычный октябрьский дождь.

Саднило разбитые костяшки пальцев на правой руке. Это я хорошо приложился.

Потом я сразу вспомнил про инцидент в кафе «Причуда». Виновата была не стена.

Мда, по сравнению с недавним сном, это показалось мне уже каким-то давнишним и скучным делом.

Я потряс головой. Стараясь прогнать остатки кошмара, провел ладонями по лицу.

Ух, как же меня разобрало. И чего у них тут сны такие сняться?

Фэн-шуй, что ли, плохой? Хотя какой тут у них фэн-шуй. Сплошное, трогательно сохраняемое, наследие ВЦСПС и все лучшие традиции советского дизайна.

За окном было пасмурно, темно. Но на часах было всего-навсего полшестого вечера.

Пожалуй, спать мне больше не хотелось.

А к выполнению командированных обязанностей — шляться по городу и искать следы Максима — погода не располагает.

Какие уж тут следы, когда льет, как из ведра? Вон, сны какие бешеные от этой дождевой дроби снятся.

Немного подумав, я решил отправиться в гостиничный бар.

По сравнению со вчерашним днем, в баре был аншлаг.

Приглушенно играла музыка, горел неяркий оранжевый свет, за столиками обреталось человек шесть. У барной стойки шумно болтала небольшая компания.

Я с ужасом опознал в главе этой компании давешнюю блондинку Лику. Ее я совершенно не ожидал здесь увидеть.

На этот раз рыжее пальто отсутствовало. Она была обряжена в белую кофточку, довольно откровенно расстегнутую на груди, в строгие черные брюки и сапоги с высоким каблуком.

В левой руке у нее опять была зажженная тонкая сигаретка, а в правой — стакан с чем-то янтарным, играющем искрами в приглушенном свете бара. Видимо, опять с виски.

— Леха пришел! — сообщила она громко, увидев меня. — Леха, ты меня преследуешь что ли?!

Ее собеседниками было четверо изрядно подвыпивших молодых людей, иностранцев, неведомо как забредших в эти дикие края. Одеты они были в клетчатые рубашки и сильно тертые джинсы, и почему-то вызвали в моем воображении обобщенный образ скандинавских лесорубов.

Один из них попытался сделать в мою сторону жест, который можно было расценить и как приглашение выпить, и как вызов на драку. Он был слишком пьян, чтобы определить, что у него на уме. Промямлил что-то, отвернулся. Сложив на стойке локти, уткнулся в них.

Делать мне было нечего. Я уселся на пустующий табурет по соседству с Ликой. Сделал знак бармену. Тот поглядел на меня, узнавая.

Я даже не успел озвучить заказ. На стойке прямо перед моим носом появился бокал с коньяком. Должно быть, бармен меня запомнил.

В баре приглушенно играла латиноамериканская музыка. Было непонятно, о чем поет хрипловатый, очень проникновенный женский голос. Но было душевно.

Латиноамериканцы мне всегда нравились. Даже без знания языка и местных культурных кодов очень близки нам, жителям страны медведей, калашниковых и балалаек. Наверное, этим можно объяснить такую феноменальную популярность их мыльных опер на наших просторах. Близкий темперамент.

Итак, я сидел напротив Лики, и смотрел ей прямо в декольте.

Мы говорили о чем-то, обменивались репликами, улыбались. И бокал постоянно пополнялся, а может, это были уже новые и новые бокалы. Мне было все равно. На очередном бокале меня переполнило чувство симпатии к Лике, очень захотелось быть приятным и симпатичным. Сильно клонясь к девице, я в своеобычном стиле понес какую-то удивительную пургу про темные аллеи и легкое дыхание, и о чем-то еще. А потом о работе, которая у меня ну такая паршивая, что просто сил нет, о кретинах-коллегах и отвратительном старикашке-начальнике. Я стал замечать, что у Лики, кроме превосходной груди, просвечивающей через блузку, были еще очень внимательные зеленые глаза, и изумительная улыбка, и ей очень шел мягкий оранжевый свет, просвечивающий сквозь волосы.

И под напевы южноамериканского аккордеона, в клубах табачного дыма, она показалась мне едва ли не самым близким человеком на земле.

Один из ее спутников дрых, уткнувшись в стол, второй уже пытался пить со мной на брудершафт, «Настороффье». Еще двое скрылись куда-то, и я был рад этому.

И показалось, меня наконец покинуло чувство смутной, тошнотворной тревоги. Невидимая темная тварь, холодными лапами цеплявшаяся за сердце.

Тем более Лика была такая хорошая собеседница и такая веселая. И ее рука вдруг оказалась на моем колене. И она спросила «что за идиотский ремень у тебя», и посмотрев вниз, я увидел ее тонкие пальцы. И я засмеялся и сказал «пойдем ко мне» и это было вполне естественно и весело.

А дальше мы уже целовались где-то в коридоре, и ее горячий язык, как змейка, проникал мне в рот, а в голове у меня крутилось что-то, что-то важное, что я никак не мог вспомнить, и пол плыл под ногами.

Но главное, было весело, и совсем не тревожно. И латиноамериканцы подбодряли меня из ресторана своими руладами.

А потом я вдруг оказался в постели.

И что-то происходило со мной.

Что-то такое, отчего черный страх вновь шевельнулся внутри, вновь распустил ледяные когти.

Я не сразу понял что, потому что был чертовски пьян.

А когда понял, алкоголь, ужаснувшись, начал потихоньку выползать из башки.

Я просто перестал чувствовать свое тело.

Вот в чем было дело.

Я валялся поперек кровати как тряпичная кукла, а Лика, щекоча волосами, маячила надо мной. Она завела руки за спину и кажется, расстегивала лифчик.

Тела я не чувствовал.

Сначала пальцы ног, потом икры, потом колени, бедра.

Свинцовая тяжесть, а потом вязкая серая вата, безразличная и жадная, как хищница, проглотила все мои чувства.

Я был совершенно беспомощен.

И особенно ужасным казалось мне то, в КАКОМ состоянии я вдруг стал беспомощным.

— Лика, — едва разлепляя губы, пробормотал я. — Погоди…

Девушка была слишком увлечена.

В другой раз подобное рвение привело бы меня в восторг. Но не сегодня.

— Лика, — попытался сказать я. — я… ничего не чувствую. Погоди…

Она не слушала. Только ее светлые локоны мотались вверх-вниз, касаясь моего живота.

Наконец она прекратила.

— Мальчик устал? — спросила она игриво вытягивая губки и наконец-то поднимая глаза на мое лицо. — Или мальчик перебрал с выпивкой?

Я хотел ей ответить что-то в том духе что да, не мешало бы мне отоспаться.

Потому что что-то странное со мной происходит.

Но вместо этого у меня изо рта вырвалась лишь пузырящаяся слюна и какой-то очень громкий, победительный коровий рев.

— МУУУУ!

Некоторое время Лика смотрела на меня с удивлением. Потом с недоумением. С отвращением. И, наконец, с ужасом.

— Да пошел ты нахрен, — пробормотала она, резво отлепляясь от меня, вскакивая. — ТЕПЕРЬ Я ТОЧНО ОТСЮДА СВАЛИВАЮ!

Я потерял ее из поля зрения.

Я не мог выдавить из себя ни слова.

Револьверным выстрелом хлопнула дверь в номер.

Ничего себе вечер получился.

Я лежал, наслаждаясь целой гаммой чувств.

Вроде как, если долго сидишь на ладони, и она немеет. И потом, поднося собственную руку к лицу, ты понимаешь, что она не реагирует на твои команды, прикладываешь ее к щеке, и чувствуешь ее щекой. Но она тебе не подчиняется.

В таком вот виде и оказалось все мое тело. Не хватало только в штаны напрудонить в дополнение ко всему.

Я постарался подумать о хорошем.

Просто лежал, не в силах пошевелится, не в силах сказать ни слова.

Позвать на помощь? Врача или что-то типа того?

Разнять ставшие непослушными губы не получилось.

Я лежал и вслушивался во внешние шумы. В здании гостиницы царила тишина.

Наконец скрипнула входная дверь.

Может быть, я чувствовал бы себя намного увереннее, если бы мои глаза слушались меня. Но я не видел ничего кроме кромешного мрака.

Мало того, что я не мог пошевелить шеей, так похоже и зрение отказало.

Зато я мог слышать неторопливые шаги.

Гость приближался ко мне.

Звук его шагов вполне соответствовал всей ситуации.

Это были неторопливые щелчки по полу, цок-цок-цок.

Как если бы ко мне в номер решил заглянуть средних размеров кабан. На задних ногах.

Казалось бы, куда уж хуже. Я ничего не видел. Лежал на кровати, не в силах управлять собственным телом. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Теперь еще это.

По полу в моем направлении цокал тяжелыми копытами невидимый посетитель.

Когда в лицо мне ударил запах мокрой псины, мне очень захотелось закричать, но рот, казалось, был заклеен скотчем.

Будто бы у меня вообще нет рта, и я не могу произнести ни слова, и мне остается лишь довольствоваться ролью отстраненного наблюдателя за собственным телом.

Даже не наблюдателя, слушателя.

Впрочем, отчасти я сохранил и осязание с обонянием. Запах псины продолжал забивать ноздри. И я очень хорошо чувствовал спиной мокрую от пота простыню. Еще, кажется, стучало мое сердце. В такт шагам невидимого гостя.

Но я не мог сделать ничего. Я был беспомощен.

Я ощущал на лице дуновение теплого воздуха. Возможно, то было дыхание неведомого гостя.

Я даже порадовался, что не вижу его.

Появился еще какой-то звук. Приглушенное сипение, отрывистые всхлипывания.

Кто-то втягивал воздух, принюхиваясь, вновь и вновь обдавая мое лицо жарким дыханием.

И когда неизвестный приблизился совсем близко к моему лицу…

Я проснулся.

Вырвался из зыбкой пелены сновидения.

Я снова находился в гостинице у водохранилища в окрестностях города Краснорецк.

Да, я был в номере гостиницы. Лежал на кушетке.

Я проснулся. И мне вновь предстояло искать Максима, затеявшего неведомую мне игру.

Это был просто сон, расслабься, Каштанов. Просто кошмар.

Так я думал, лежа поперек кушетки, пялясь в потолок и медленно приходя в себя.

Муторный кошмар выветривался из головы.

Вспоминая о смутном ощущении бессилия, охватившем все тело, я испуганно уцепился ладонью за пах. Нет, тут все было более, чем в порядке.

О своем сне я почти ничего не помнил. Видимо, я хорошенько принял вчера, раз уснул в одежде. Впрочем, со мной такой случалось и раньше.

Я приподнялся на смятой простыне, потянулся.

Наткнулся взглядом на лифчик, лежащий на краю кровати, поверх смятой простыни. Черный, с розовыми кружевами. Очень миленький.

Я оглядел комнату, вспоминая.

Почувствовал, как бежит по спине холодок.

Сразу вспомнил, все что было. В деталях.

Кряхтя, я сполз с кровати, как боец с насыпи окопа, пригнулся к полу. Пополз на карачках, ища следы.

Я не представлял, что хочу найти — следы копыт?

Подпалины адского огня на грязноватом паркете?

Какая все-таки удивительная гостиница, даже полы как следует не могут вымыть. Я ползал по полу взад и вперед, выискивая следы. Как пародия на старательного сыщика. Не хватало только лупы и трубки в зубах.

У порога я нашел несколько спутанных рыжих шерстинок.

Возможно, их оставила собака.

Ну, зашла собака в номер гостиницы, потом вышла. Ничего сверхъестественно, никакой мистики.

Я вернулся к кровати. Осторожно, кончиками пальцев, подхватил лифчик.

Как же нелепо я, наверное, выглядел со стороны сейчас.

Впрочем, если подумать о том, КАК я выглядел вчера — лучше сразу застрелиться.

Деталь дамского туалета, которую, видимо, можно было отнести к моим первым трофеям в Краснорецке, не вызывала никаких подозрений, или зацепок, или предположений. Разве что уже знакомый легкий запах духов.

Оглядевшись по сторонам, я подошел к тумбочке и упрятал его в нижнюю полку. С глаз подальше.

Потом подумал о том, что будет, если его найдет горничная. Если, конечно, тут вообще водятся горничные.

Вытащил его и запихнул на дно чемодана. Вот так люди и становятся фетишистами.

Я вышел на балкон, и некоторое время жадно дышал сырым воздухом, успокаиваясь. Было мглистое сырое утро. Шесть часов, тридцать шесть минут утра.

Господин Каштанов, вы снова один.

Наедине со всеми этими снами, которые оборачиваются явью, с суперменами, которые выпадают в отключку от ваших слов. Наедине с копытами по паркету и всем прочим.

В отливающей рубиновым светом глубине елочного шара маячат белесо-призрачные силуэты, по стенам наперегонки бегают тени.

Кто кого? Кто первый?

А я должен за всем этим наблюдать и делать выводы.

Старик с его пижонским кашне и гребаными старорежимными манерами, и Фролов с его гребаными прибаутками и загадочный Макс с его гребаными загадками.

Мне хотелось выкинуть их всех из головы и оказаться далеко-далеко отсюда, на другом краю земли, подальше от них.

Однажды я уже налажал, уже попытался оказаться далеко-далеко.

Так и вышло.

Меня оставили в покое. Принесло ли это вам радость, сэр?

Почему старик решил вытащить меня?

В самый распоследний момент подхватил за шкирку, как непослушного щенка. И забросил вот сюда. На рандеву со всеми моими страхами и тараканами. Внешними и внутренними.

Подхватил, вытащил, когда бритва была так близко к посиневшим венам.

Зачем я вдруг им понадобился? Несчастный Леша Каштанов, недочеловек, недогерой, «индикатор» паршивый, недоделанный. Дали бы спокойно подохнуть.

А еще Полина, ведь все время мысли возвращаются к ней. По какой-то причудливой спирали выводят на нее. Ведь все в прошлом, быльем поросло. Чего же хочет от меня, почему не отпускает?

Оставьте меня в покое, бормотал я беззвучно, раскачиваясь взад-вперед, свесившись через перила, глядя на бурый ковер опавшей листвы.

Бросьте меня, я усну, укрытый уютным покрывалом собственных страхов, зароюсь в них, совью себе гнездышко. И останусь в нем навсегда.

Но вы поверили мне снова, вы заслали меня в этот гребаный сонный мир, в этот город. Салтыково-щедринский, кафкианский или лавкрафтовский, но ни разу не настоящий город.

И вы хотите, чтобы я действовал, чтобы я делал что-то, гнался за кем-то, а я не могу.

Мне страшно смотреть на собственную тень, до дрожи. Меня бросает в пот от моих снов, да я просто маленький запуганный пластилиновый человечек, которого вы налепили на середку шахматной доски, а теперь смотрите и ждете — а что он будет делать, а как он себя поведет.

Все это уже было со мной. Все эти мысли роились у меня в голове последние полгода.

Они не давали мне дышать, я не знал, на что опереться. И приходилось пить, и пить, и пить снова, а потом, когда кончалось, идти в магазин по-соседству, и смотреть на довольную физиономию продавщицы и цедить ей на тарелку пятаки и смотреть, как ее жабий рот растягивается в улыбке при виде твоего убожества.

Но потом было уже все равно, потому что во внутреннем кармане плескалась бутылка дешевого вина, и можно было встречать новый день.

А затем приходит еще один день, и еще. И так продолжается месяц за месяцем, и ты все никак не можешь выбраться.

Пока, наконец, ты не обнаруживаешь себя закутанным в смирительную рубашку, в комнате с мягкими стенами.

Но это если повезет.

Иначе, ты остаешься наедине с самим собой, и, рано или поздно, обнаруживаешь себя перед зеркалом в ванной, с зажатым в левой руке лезвием, и со вздувшимися венами на правой руке, потому что правая рука уже ждет от тебя того, что сделает левая, ждет холодного прикосновения стали, но ты сам, лично ты, никак не можешь решится отдать ей приказ.

И вот в таком состоянии тебя выдергивают на объект, и приказывают тебе снова быть нюхачом, идти по следу, только на этот раз, твоя цель не какой-нибудь маньяк или охреневший идиот, а твой собственный друг. Пусть даже и бывший друг.

И ты приезжаешь в этот город, где даже стены, кажется, говорят тебе: съезжай отсюда к чертовой матери, парень, проваливай!

Начинаешь ходить кругами, болтаться, вынюхивать. У тебя не получается.

И надо продолжать.

Черномор вытащил меня из одной глубокой задницы и отправил сюда, в другую. Не могу сказать, что это место достойно более лестных эпитетов.

Но по крайней мере одно неоспоримое достоинство у моего путешествия есть. И за это я должен благодарить старика.

Я вырвался из плена своего одиночества, он напомнил мне, что есть жизнь и за пределами Его Величества Каштанова Личной Депрессии. Есть какая-то жизнь и вовне меня.

Итак, какие бы еще странности не ожидали меня в будущем, я к ним был почти готов.

Я вдохнул осеннюю сырость полной грудью. Мне предстояло действовать.

Я снова побрел пешком по обочине в сторону города. Второй экскурсионный день.

Мимо меня, плеская из-под колес грязью, проехали только две машины.

Сначала, обогнав меня, в город унеслась ржавая шестерка.

Минут через пятнадцать следом за ней протарахтела, плюясь сизым дымом, проседающая Газель.

Если бы я составлял рекламный проспект, посвященный Краснорецку, прямо на обложку вывел бы слоган: «Город, в котором никогда не бывает пробок».

Я бездумно брел к городу еще минуты три, когда к перешептыванию листвы на ветру и очень далекому, почти неслышному шуму шоссе, примешался новый звук.

За моей спиной послышался мерный перестук копыт по асфальту.

Я не спешил оборачиваться. Почему-то совсем не хотелось этого делать.

Я поглубже вдохнул сырой прохладный воздух, вытащил руки из карманов джинсов. Остановился, продолжая пялиться в сторону обочины.

Морок не пропал. За спиной мерно цокала копытами лошадь.

На дворе двадцать первый век, и даже самые завзятые противники прогресса, самые отъявленные луддиты привыкли пользоваться автомобилями, автобусами, хоть бы даже велосипедами, как благословенным даром цивилизации. Лошади, к сожалению, не в моде. Впрочем, ее появление за моей спиной можно попытаться объяснить. Вот например, конная милиция. Ну или секция конного спорта на утреннем променаде.

Но мне не хотелось оборачиваться из-за другого звука, примешанного к цоканью лошадиных копыт. Этот звук заставил меня замереть на месте, затаив дыхание.

Это был мерзкий скрип несмазанных тележных колес.

Я не стал оборачиваться.

Лошадь всхрапнула, недовольно фыркнула. Вновь зацокала копытами, приближаясь.

Я покачнулся, сделал шаг вперед.

Мимо меня, обдав неприятным гнилостным запахом, двигался запряженный лошадью воз.

Телега, с верхом накрытая каким-то тряпьем, клеенками и брезентом.

Я замер, провожая уходящую вниз по дороге телегу. Возницы не было. Лошадь с закрытыми шорами глазами шла самостоятельно.

А из-под тряпья, укрывающего телегу, покачиваясь в такт движению, свешивалась голая человеческая рука.

Я снова покачнулся, борясь с приступом дурноты.

Меня скрутило.

Упершись ладонями в колени, я пытался отдышаться.

Вытер рот тыльной стороной ладони, выпрямился, поправил выбившийся из-под воротника шарф.

Ни лошади, ни повозки на дороге не было.

— Что за… — я постоял некоторое время, задумчиво покусывая губу.

Снова двинулся в сторону города.

Навстречу мне, громыхая и ревя, неслась ржавая голубая «копейка».

Это была первая на моей памяти машина, ехавшая из города. Все ее заднее сиденье было забито арбузами. Кажется, арбузы были даже в приоткрытом багажнике, примотанном проволокой.

Сидящий за рулем южанин покосился на меня из открытого окна, как-то странно сверкнув глазами. Он поддал газу, «копейка» взревела еще громче и вскоре скрылась за пригорком.

Больше до самого города мне не встретилась ни одной машины и ни одного пешехода.

Пряча руки в карманах, а нос в шарфе, я бесцельно бродил по улицам.

Вчерашнее утреннее озарение, которое так подстегнуло, так обрадовало меня, судя по всему, было единичным случаем.

Я ничего не чувствовал. На след Максима выйти не удавалось. Поверхность елочного шара отсвечивала ровным алым светом, но в ней ничего не отражалось.

Я вытащил из заднего кармана сложенный вдове проспект, сверился со скверной картой. Если верить ей, и если моим разумом не овладел окончательно топографический кретинизм, я стоял на пересечении улиц Колхозной и Ленина.

Я нарочно исключил из своего маршрута пятиэтажку, у которой вчера меня поджидал местный заправила. Впечатления от бара «Причуда» тоже были свежи. Пока возвращаться туда не хотелось.

Мне взбрело в голову поискать следы Максима в других местах. Побродить по городу, произвести, так сказать, рекогносцировку. Испытать себя. Если я конечно на что-то еще способен.

Город пребывал все в том же сонном оцепенении.

Звуки плавали где-то на перефирии слуха, а перед глазами была пустота.

Слепо пялятся запыленные изнутри окна, покачиваются на ветру растопыренные темные ветви.

И совсем нет людей.

Мне даже захотелось встретить кого-нибудь, завязать беседу, спросить который час, или как пройти до библиотеки. Есть тут, интересно, библиотека?

Хотелось почувствовать, что я в этом городе не единственный человек.

И в самом начале улицы Ленина мои надежды оправдались.

Человек стоял по другую сторону улицы.

На нем была белая курточка с короткими рукавами, из-под нее выглядывала тельняшка. На голове у него был черный берет, а на шее криво повязанный черный платок.

Это был мим.

Мим с лицом, густо замазанным белой пудрой, с подведенным черным глазами и губами, и кокетливой нарисованной слезой, стекающей по щеке.

Едва я замер на месте, поняв, кто передо мной, мим решил подтвердить мое предположение действием.

Мим начал двигать ладонями так, будто мыл невидимое стекло. Он тщательно водил по воздуху облаченными в поношенные белые перчатки руками.

Он мельком поглядел на меня, будто бы с неудовольствием, что я стою тут, и пялюсь на него, когда он занят делом.

Мим, моющий невидимое окно посреди забытого богом российского городишки.

— Эй, приятель, — сказал я громко.

Побрел через улицу, к нему.

Мим прервал сосредоточенную работу, поглядел на меня искоса. И вдруг подорвался с места, побежал в подворотню.

Не раздумывая, я кинулся следом.

— Погоди! — заорал я на бегу, не вполне представляя, зачем преследую его, и что хочу у него выведать.

Мим скрылся за углом длинного железного забора, изъеденного ржавчиной.

Спустя мгновение, я обогнул его, притормозил. Тяжело дыша, я в бессильной ярости взмахнул руками и выругался.

Я стоял в узком проулке между забором и кирпичной стеной с тремя русскими буквами, густо нарисованными черной краской.

Проулок заканчивался тупиком. Горы песка и какие-то доски были свалены там в несколько слоев, а сверху еще прижатые кирпичами листы грязного полиэтилена. И баррикада эта была выше человеческого роста.

Я представил, как мим, в своем гриме и матросской курточке, ловкий как обезьяна, карабкается по доскам и мокрым полиэтиленовым пленкам.

Я плюнул и вернулся на улицу.

Меня ждал новый сюрприз.

На противоположной стороне улицы, на том месте, с которого я только что сошел, была девушка. Стройная молодая девушка с вьющимися по ветру светлыми волосами. На ней было серебристое платье. Ветер игриво подхватывал подол, обнажая колени. И девушка, смущаясь, торопливо прижимала его ладонями.

Да ладно, это уже не смешно.

Призрак Мерлин Монро в российской провинции? Что дальше? Летающая тарелка и снежный человек? Или, может, тут сейчас из асфальта статуя Свободы вырастет?

Я прислонился спиной к стене, закрывая девушку растопыренной пятерней.

Не бывает, не верю.

Я не верю во все это.

Это просто сон, сейчас я ущипну себя и проснусь. Сильно-сильно зажмурюсь и вынырну из этого затягивающего абсурда обратно. Назад, в реальность.

Я и ущипнул себя, и зажмурился. Но ничего не произошло.

Только блондинка, завидев мои маневры, беззвучно рассмеялась и стала подмигивать мне. Помахала ручкой. Ветер воспользовался ситуацией, вновь шаловливо подхватил подол ее платья.

Чуть выше ее головы на стене дома висел указатель:

Почему-то в памяти сразу же всплыл текст одной старой песенки.

— Просто я живу на улице Ленина, — напел я, глядя на блондинку. — И меня вырубает время от времени.

Блондинка состроила обиженную гримаску, оторвав руки от подола, показала мне средний палец. И цокая каблучками, скрылась за углом.

Я не стал ее преследовать.

Не успел я продолжить разведку, как заморосил дождь.

Недостаточно сильный, для того, чтобы промокнуть насквозь, но достаточно холодный и неприятный, чтобы заставить меня срочно искать укрытие.

Такое укрытие нашлось за очередным поворотом улицы.

Это было летнее кафе, которой продолжало работать, несмотря на сезон. Нечто вроде длинного раскладного шатра из зеленой клеенки. Внутри помещалось несколько пластиковых столиков, а в дальнем конце к шатру примыкал фургончик с витриной, заставленной бутылками.

Я вошел внутрь.

За одним из столиков сидели двое потрепанных жизнью мужиков в телогрейках. Они пили пиво и уныло глядели на дождь, моросящий в проеме клеенчатой ткани.

За витриной фургончика сидела полная женщина в куртке. Из под вязаной шапки выбивались кудрявые волосы, крашеные в сиреневый цвет.

Ее лицо печальной луной проглядывало между двумя батареями бутылок. С одной стороны были пивные, с другой — бутылки с газировкой.

Стряхивая с рукавов куртки редкие дождевые капли, я подошел к фургончику. Порывшись в карманах, вытащил несколько десяток, протянул в окошко. Принял из полных красноватых рук бутылку «Амстердама» и пластиковый стаканчик.

— Эй, парень.

Я обернулся.

Один из мужиков, толстощекий крепыш в надвинутой кепке блином, призывно махал мне квадратной ладонью.

— Давай к нам.

Я кивнул и подошел к их столику. После пустых улиц, на которых если и встретишь прохожих, то каких-то очень уж странных, вид этих до невозможности реальных, слепленных из плоти и крови, сильно проспиртованных мужиков, очень сильно обрадовал меня. Честное слово, я чуть не прослезился.

— Давай, садись, — пропыхтел мужик, задом сдвигая вбок свое кресло.

У его собеседника было вытянутое красное лицо, глаза чуть навыкате, и кустистые седые усы.

Оба они баюкали в руках высокие пластиковые стаканы с пивом.

— Ты подумай, какая погода, — сказал усатый и допил содержимое своего стакана. — Надо бы еще.

Тот, что был в кепке, согласно кивнул и вытащил из-за пазухи шкалик. Плеснул в стакан усатому. Тот взял со стола пивную бутылку и долил.

— Давай? — предложил мне щекастый.

Я протянул ему стакан.

Отравиться «ершом» в летнем кафе, по крыше которого барабанит холодный октябрьский дождь. Достойный финал.

— Ну, ты понял, за природу! — сказал усатый.

Мы чокнулись и выпили.

Наверное, никаких слов не хватило бы, чтобы описать вкус того, что было у меня в стакане. Я зажмурился и выдохнул.

— Во, нормально пошло, — сообщил щекастый, опуская пустой стакан на стол.

— Ты подумай, довели страну, — сказал мне усатый.

Я оторвал взгляд от стола, вопросительно уставился на него.

Щекастый икнул.

— Я так считаю, что это Горбачев виноват, — сказал он мне доверительно.

Усатый цыкнул зубом, уставился на дождь.

— А вот еще такие ходят, — сказал Усатый. — Лицо белое, и такое, значит, платье красное у ней. Недовольная она, значит. Ты подумай, а.

Мы помолчали.

— Главное порядок был, вот что, — щекастый сдвинул кепку на лоб, шумно почесал в бритом затылке. — Сорос-шморос. Это все хрень, я считаю.

— Да, — сказал я.

— Вот и правильно, — щекастый потащил из-за пазухи шкалик. — Ты главное, знаешь что, ты в голову не бери.

Мы снова чокнулись. Я опрокинул содержимое стаканчика в себя и вздрогнул, скрипнув креслом. Щекастый довольно крякнул.

— Или так, — сказал усатый, поднимая палец. — Идут, значит, как ничего не видят. Из стороны в сторону качаются. И много их там, прямо толпа. И как слепые они. Ну, ты подумай!

— Заводы стоят, — перебил его щекастый. — Запад тут не причем.

— Или эти, на велосипедах, — сурово выкатил глаза усатый.

— По рупь с полтиной, понял? — рыкнул на него щекастый. — Какие еще, сука, масоны.

Снова над столиком повисла тишина.

— Нет, — сказал усатый твердо. — Заведующий мужик нормальный.

— Курорты какие, а? — согласно кивнул его товарищ. — Или икра, например.

Усатый выкатил на меня глаза:

— Надо, как в Китае, — сказал он, поигрывая усами. — Ты подумай…

— От жеж мать его, — мечтательно протянул щекастый. — такой вертлявый. По описи не проходит, а он хоть бы хны.

Я посмотрел на вход в кафе. В проеме висела серая рябь дождя, и вместе с тихим шелестом капель эта картина производила странное впечатление. Мне показалось, что вместо входа передо мной шипящий экран ненастроенного телевизора. В этот момент я понял, почему так уныло смотрят в него эти двое.

— Пьянь, — равнодушно сказал чей-то голос.

Я рассеянно посмотрел на витрину фургончика. Женщина с сиреневыми волосами уныло листала газету о закулисной жизни звезд.

— Хватит рассиживаться, — твердо сказал усатый своему товарищу. — Ты подумай, идти пора.

Он сделал странное движение шеей, оттянул длинным заскорузлым пальцем воротник телогрейки. Что-то красноватое мелькнуло под ним, но мысли мои заплетались и я не успел осознать, что.

Щекастый мужик согласно мотнул козырьком кепки.

Не попрощавшись, они одновременно поднялись из-за стола, и со скрипом сдвинув кресла, вышли из клеенчатого шатра.

Едва они вышли, я вспомнил, что увидел под воротником усатого. Красноватые складки жаберных щелей.

Я посидел некоторое время, тупо пялясь в зеленую стену тента, чуть подрагивающую от ветра. Залпом допил то, что оставалось в бутылке, и поднялся из-за стола.

Я вышел на улицу. Дождь продолжал моросить.

Неподалеку, у обшарпанной кирпичной стены какого-то здания складского типа, стояла девушка в длинном и пышном пурпурном платье с кринолином и открытыми плечами. Ее тонкое лицо было белым, как гипс. По щекам из глаз, смешиваясь с каплями дождя, стекали тонкие темно-красные струйки.

— Здесь можно умом трехнуться, — очень спокойно сказал я вслух.

Девушка, волоча подолом платья по мокрой земле, медленно тронулась в сторону кустов, полоса которых начиналась позади здания. Багровое-красное пятно платья некоторое время маячило за пеленой дождя и ветвистым рыжим частоколом. Затем скрылось.

Шаркая подошвами, как старик, я двинулся по улице, вжимая голову в плечи, чувствуя, как попадают по непокрытому затылку мелкие холодные капли.

Впереди был перекресток. На него медленно выехал некто на странном архаичном велосипеде с огромным передним колесом. Дождевые капли искрились на спицах. На седоке, управляющем велосипедом, был свободный белый балахон. На затылке его был смятый белый колпак с болтающемся на ниточке черным помпоном. А на набеленном лице ярко алела нарисованная улыбка. К седлу была привязана связка цветных воздушных шаров на длинной нитке. Она клонилась к земле, время от времени скользя по грязным лужам.

Велосипедист помахал мне рукой, неторопливо пересек перекресток, позвякивая звоночком, и скрылся за домом.

Я постоял с минуту, крепко моргая. Сильно потер переносицу. Потряс головой.

Сплюнул. Через левое плечо. Три раза.

Сзади сквозь шорох дождя послышался треск и кашель престарелого автомобильного мотора. Я обернулся, чувствуя, как замирает сердце.

По улице ехала машина, какой мне давно уже не приходилось видеть. Советский автобус «рафик», очень потрепанный, с облупившейся красной полосой по борту.

Проблесковый маячок мигал, но сирена была выключена.

«Рафик» затормозил рядом со мной. Из кабины вылезли двое в мятых белых халатах. У одного поверх халата был передник в плохо отстиранных бурых пятнах.

Морщась от попадающих по лицу дождевых капель, они стали смотреть на меня.

— Это он, — сказал один убежденно.

— Да нет, тот с бородой был, — лениво махнул рукой второй.

— Какая еще борода-а? — покривился его собеседник. — это точно он. Сто процентов.

Тот, что сомневался, прошел чуть вперед, приставил ладонь козырьком и близоруко сощурился, разглядывая меня.

Нас разделяло шагов пять.

— Слушай, а точно, — сказал сомневавшийся. — Просто он бороду сбрил.

— Надо брать, — убежденно сказал второй, подходя к товарищу.

— Мужики, вы чего? — пробормотал я, пятясь.

— Давай, ты слева заходи, — деловито сказал тот, что стоял ближе.

— Хорошо, только ты крепче держи, чтоб не как в прошлый раз.

Я развернулся и побежал. Только сейчас заметил, что у меня развязался шнурок на левом ботинке, и теперь он волочится, собирая грязь.

— Давай в машину! — донеслось сзади. — Никуда он от нас не денется.

Я прибавил ходу, споткнулся, наступив на шнурок. Выматерившись, побежал дальше. Не раздумывая, я завернул за угол, побежал по узкому проулку между двух высоких заборов. Добежав до конца улочки, шедшей под уклон, я оказался на краю оврага, густо заросшего кустарником. Я затравленно огляделся, ища укрытия.

Сзади, уже из проулка, доносилось недовольное пыхтение «рафика».

Предполагаемых путей у меня было два — съехать на заднице по крутому откосу на дно оврага, или бежать налево, по узкой тропке между забором и откосом.

Я выбрал второй вариант.

Оскальзываясь на размягченной дождем глине, боясь сверзиться вниз, под откос, я побежал по тропинке.

«Рафик» замолк, останавливаясь в конце проулка.

Я наконец-то миновал опасный участок и, держась забора, чтобы окончательно не заблудиться, бежал теперь по каким-то задворкам.

Я остановился, чтобы отдышаться, уперся спиной в шершавые доски забора, поглядел назад.

Преследователей видно не было.

Передо мной было прижимистое здание, к которому лучше всего подходило слово «барак». Стекла в окнах были выбиты, оттуда тянуло сыростью и гнилью.

В оконном проеме показалась лохматая грязная псина. Шумно принюхиваясь, стала водить головой. Вместо глаз у нее были заросшие коростой бельма. На пасти пенилась слюна.

Очень, очень аккуратно, по стеночке, я стал перебираться подальше от нее.

Но она меня почуяла. Гулко тявкнула.

И тотчас в глубине барака, заходясь лаем, ей отозвался по меньшей мере десяток голосов ее соплеменниц. Лай, многократно усиленный эхом, заметался по пустой внутренности здания.

В оконных проемах, продолжая брехать, замаячили мои новые неприятности.

Я снова побежал, хотя и знал, что в случае с собаками, будь они бешеные или просто дурные, этого делать никак не следует. Не стоит поворачиваться спиной и делать резких движений.

Я понесся как угорелый, позади раздавался истеричный лай.

Неожиданно я вылетел на асфальт. Снова оказался на какой-то улице.

Оглянулся по сторонам. Никого.

Вязкая серая пелена страха обволакивала меня клубком, забивалась в ноздри, в глотку, в уши. Приглушала звуки, стирала краски, мягко душила, не давая вдохнуть. Страх облепил меня. Я был как палочка для сахарной ваты, со всех сторон, во много слоев, облепленный вязкой серостью. Как веретено, на которое стремительно наматывается тугой клубок серых нитей, скрученных из страха.

Я побежал направо, хотя все ориентиры уже утратил. Тут везде одно и то же — высокие потемневшие от дождей заборы или здания по три-четыре этажа, рыжие кусты да голые черные деревья в клочьях бурой листвы. Легко заблудиться.

Я выскочил к каким-то истрепанным бетонным ступеням, ведущим вверх по пригорку. Резво взбежал по ним, и, чуть не нос к носу, столкнулся с каким-то странным суетливым существом.

Я замер, глядя на него.

— Ох, Царица Небесная! — затараторил я, размашисто крестясь. — Сгинь, сгинь! Прочь!

Парень, с которым я едва не столкнулся, попятился от меня, тараща безумные глаза, под которыми пролегли глубокие тени. Он был бледный и взъерошенный, с красными пятнами на щеках, в грязноватой куртке, измазанных глиной линялых джинсах и выбившемся из-под воротника шарфе кирпичного цвета.

Он был в моей куртке, моих джинсах и моем шарфе.

И лицо у него тоже было мое.

Парень со всех ног бросился прочь. А я побежал обратно по ступеням, едва не сваливаясь, в очередной раз наступил на шнурок, споткнулся.

Куда же деваться? Как мне выбраться из этого кошмара?

Я забежал за угол очередного забора, налетел на что-то мягкое, скользкое, страдальчески охнувшее. Я вскрикнул, рефлекторно подался назад.

Дождь стал сеять под углом, мелкими острыми капельками впился в разгоряченное лицо.

Передо мной была вчерашняя тетка. Та, у которой я спрашивал дорогу до улицы Советской. Я узнал ее по тем же самым пакетам с котятами на боках, что она тащила и вчера. Она таскает их второй день подряд?

— Что вы носитесь, как угорелые?! — визгливо закричала тетка, морща лицо. — Сволочи! Житья от вас нет!

Она гневно отвесила нижнюю челюсть, открыв ряд редких желтоватых зубов.

— Получай! — завопила она, замахиваясь на меня одним из пакетов.

Лямка оборвалась, не выдержав тяжести. Пакет с треском прорвался и что-то упало на мокрый тротуар, с плеском катнулось через лужу. Что-то продолговатое, покрытое слипшейся шерстью.

Я попятился, увидев, что это. В луже, выставив вверх окоченевшую лапу, лежала дохлая кошка.

— Муличка! — завопила тетка, скаля желтые зубы и нагибаясь к луже. — Муличка, иди к маме!

Я закусил губу, чтобы не закричать. Развернулся и побежал через улицу так быстро, как только мог.

Спотыкаясь и прихрамывая из-за проклятого шнурка, я бежал под дождем, пока не начал задыхаться.

Наконец, я оказался на территории какой-то промзоны, возле железнодорожных путей, густо проросших бурьяном. Похоже, сюда давным-давно не приходили поезда.

На противоположной стороне железки был высокий бетонный забор с колючей проволокой поверху. За ним возвышалось высокое здание с кирпичной трубой. На стене здания облупившейся и выцветшей красно-черной мозаикой был выложен изображенный в фас монументальный Ленин.

Холодная морось, сыпавшая с неба, становился все реже.

Я повернулся спиной к вождю, недобро глядевшему поверх опутанного колючкой забора. Подоткнув под зад край куртки, сел на уголок поваленного бетонного блока, вросшего в землю.

Незапланированная пробежка под дождем слегка привела меня в чувство. Серые нити страха истончились, неохотно отпустили меня.

Я наконец-то завязал подлый шнурок. Поправил шарф. Кое-как отряхнул джинсы и куртку.

Вам не напугать меня, мысленно сказал я, обращаясь к обшарпанным зданиям перед собой.

Все самое страшное, что может быть, умещается тут, в моей голове. А что не умещается — того просто нет.

Поэтому вам меня не напугать. Ведь я в ладах с собственной головой, да? Именно так, вот и нечего меня стращать, вы, засранцы.

Дождь прекратился.

Я не спеша побрел в обратном направлении.

Никаких видений, никаких странных существ, до поры до времени не появлялось.

Я оказался на окраине Краснорецка, и брел теперь вдоль небольших домиков с приусадебными участками.

Минут через пять на моем пути показались первые прохожие.

Протопал на встречу мрачный мужик в прорезиненном плаще, с длинной слегой на плече.

Подозрительно зыркнула стоящая в раскрытой калитке бабка с клюкой.

Оживленно обсуждая какую-то Зинку ломающимися голосами, прошла мимо троица парней с пивными бутылками в руках. В мою сторону они даже не посмотрели.

Городок как городок, подумал я. Не паникуй, Каштанов. Бывало и похуже.

Просто от недосыпа пополам с неумеренным употреблением спиртосодержащих у меня уже шарики за ролики заходят, вот и вся мистика. Наверное.

Я все топал и топал по разбитому мокрому асфальту, уже подумывая о том, что неплохо было бы перекусить.

На первый взгляд Краснорецк мне показался какой-то деревней, из одного конца в другой доплюнуть можно. Но пешая прогулка отняла на удивление много сил.

Я остановился, впервые за день почувствовав нечто. Странных аборигенов, показывавших мне себя в дожде, я решил не брать в расчет. Впервые за день во мне проснулись чувства «индикатора».

Что-то было здесь, возле этого заросшего пожухлыми метелками холма. Что-то важное.

Я почти нащупал след, но он вновь выскользнул у меня из-под носа. На миг мелькнув в глубине хрупкого красного шара, образ растаял.

Некоторое время я раздумывал, не вернутся ли в гостиницу. Но при мысли о том, что придется повторить весь пройденный маршрут, даже голова заболела.

Я пошел дальше, вперед. Мимо участков с перекопанными огородами и каркасами разобранных на зиму теплиц, с двухэтажными «ивановскими» домиками. Некоторые из них были совсем запущенные, заросшие таким густым бурьяном, что он даже теперь не сдавался, из последних сил сопротивлялся осенней непогоде.

А вот возвышается над латаными крышами облупленных игрушечных домиков и сарайчиков громадный кирпичный замок. Гордо высятся красные стены, но слепо чернеют провалы окон. Замок не достроен и пуст. Видимо, его владелец-феодал сложил голову в крестовых походах за сферы влияния. Или томится в мрачных подземельях.

Наконец я начал чувствовать импульс.

Но это был не след Максима.

Неприятное, холодное покалывание. Как от дождевых капель, попавших за шиворот колючего свитера.

За мной шел хвост.

Мне даже стало весело. Недавняя паника отпустила меня.

Странно, но сейчас мне даже хотелось чего-то подобного. Мне стало весело. Наверное, в детстве мы все метили в джеймсы бонды и эрасты фандорины. От сильного перепада эмоций во мне проснулось вдруг нечто оттуда, из детства. И ощущение слежки, того, что кто-то идет следом, но боится показать себя, не напугало меня, а взбудоражило.

Шагах в пятидесяти позади неспешно прогуливался парень в натянутой на глаза вязаной шапке, в кожаной куртке и тренировочных штанах. Да, образ избитый. Что там у него на ногах — остроносые туфли? Нет, кроссовки. И на том спасибо.

А ведь я уже видел эту куртку. Вчера, возле кафе «Причуда», когда чуть не прикончил того здоровяка.

Вполне возможно, что парень брел за мной с самого начала, тенью сопровождая в моей экскурсии по городу. Много он, наверное, интересного увидел. Почувствовать же его я смог только сейчас, уже порядком измотавшись.

Что же мне с тобой делать, подумал я. Ведь нас этому учили. Я ведь даже записывал, конспектировал — и вот, пустота в голове. Я ведь не Фролов, не Максим. Что бы они сделали на моем месте?

Фролов, наверное, вытащил два «стечкиных» и принялся бы с медвежьим ревом палить с двух рук по всему, что движется.

А Максим завел бы этого типа в подворотню потемнее, и там бы — тюк!

Впрочем, все это бред. Откуда мне знать, чтобы они стали делать. Они-то «проводники», а я всего-навсего «индикатор». Фантазер несчастный, у которого от одного предчувствия неприятностей ноги отнимаются и в горле комок.

Я решил импровизировать.

Перейдя через неширокую улицу я остановился напротив длинного жилого дома, как раз у входа в продуктовый магазин. Возле толстого древесного ствола, облепленного размытыми дождем объявлениями.

Паренек дождался, пока через дорогу с гулом и лязгом пронесется загруженный кирпичами КАМАЗ, и быстренько перебежал на мою сторону.

Тут-то я его и сцапал.

— Стоять! — скомандовал я негромко, появляясь из-за дерева прямо перед его носом. — Руки держать на виду!

Сам я правую ладонь запихнул в карман куртки. Сложив указательный и средний пальцы, выставил их вперед, недвусмысленно угрожая преследователю.

Было ему на вид лет двадцать. Самое обычное лицо, никаких неприятных эмоций не вызывающее. Они, «минусы», и не отличаются ничем от обычных граждан. Все дело не в этикетке, а в начинке.

Паренек явно растерялся. Забегал глазами по сторонам, ища пути отступления.

— В глаза смотреть! — рыкнул я, делая шаг вперед. — При попытке к бегству — застрелю!

Получилось неплохо. Парень кивнул, облизнув губы, послушно уставился мне в глаза. Судя по всему, был он совсем еще новичок.

— Имя?

— Э-э… Коля… Николай.

— Твоя группировка?

Он явно не знал, что делать. Возле магазина толкались какие-то тетки с авоськами, и парень, похоже, раздумывал о том, не привлечь ли их к нашей беседе.

Вообще-то у нас в конторе не принято при встрече палить по «минусам» посреди улицы из всех стволов, но Коля явно об этом не подозревал. Меня это устраивало.

— Ну? — я повел спрятанной в карман рукой.

— К-каскавелла, — наконец выдавил он.

Я кивнул. «Минусы» обожают такие зооморфные кодировки, клички. Не то чтобы все они были фанатами Джеральда Даррелла, здесь больше важна была внешняя эстетика. Видимо также, как тем воинам-викингам, которые одев на себя медвежьи шкуры, становились берсерками, яростно рвущимися в бой. Хотя суть была в мухоморном отваре.

— Твой наставник, имя?

Тут он решился. Совершенно фантастическим прыжком, в лучших традициях героев комиксов, он отскочил с «линии огня» с истошным воплем «ПОЖАР!»

Молодец парень, мимолетно отметил я про себя, если бы крикнул «убивают!» все прохожие на расстоянии трех километров поспешили бы в ближайшие укрытия. Однако, на крик о пожаре реакция была другой — тетки и пара прохожих на другой стороне улицы мигом уставились на нас.

Впрочем, парню это внезапное внимание публики не помогло.

Я настиг его прямо над широченной лужей. Это была хорошая, основательная лужа, с приличной глубиной, тщательно расширенная колесами грузовиков, подвозивших в магазин продукты.

Я обхватил парня за талию, и мы, сплетясь в объятиях, рухнули в самое глубокое место.

Брызги бурой воды и глины взметнулись вокруг нас восхитительным фонтаном.

Парень вопил, дергал ногами и пытался вслепую зацепить меня кулаками.

Однако я, хоть и оказался облит грязью, занял удачное положение, и продолжал сильнее вжимать его в лужу.

— Что делается! — заголосили тетки. — Извращенец на мальчика напал! Милицию вызывайте! Милицию!

Я мельком обернулся, продолжая наседать на барахтающегося «минуса».

— Не трепыхайся ты! — заорал я парню на ухо. — Кто тебя послал?!

— Пусти-пусти-пусти! — визжал Коля-Николай. — Пусти, я расскажу! Только пусти! Сейчас менты приедут — обоим достанется!

Я на миг приподнял его за шиворот. Отплевываясь, Коля заорал:

— Бежим быстрее, идиот, ну!

Опять все шло не по-моему. Я подхватил парня за шиворот, и потащил из лужи.

— Милиция! — продолжали орать тетки. — Что же делается то, господи! Милиция!!!

Вообще-то, в этих криках уже не было нужды. То ли кто-то успел фантастически оперативно позвонить из магазина, то ли это был удачно подвернувшийся патруль.

Из-за поворота улицы, помаргивая маячками, торжественно выезжал серый милицейский «Уазик».

Парень, продолжая плеваться, побежал вперед, мимо торжествующих теток, нырнул в брешь между гаражами.

Проклятье! Опять бежать?! Сколько можно?!

Я преследовал Колю-Николая по пятам. На ходу заполошно оглянулся.

«Уазик», хрипло ворча и подскакивая на ухабах, приближался к месту нашей недавней схватки.

Я пронесся между гаражей, чуть не споткнулся о какую-то бетонную плиту. Налетел на паровые трубы, выведенные над землей.

Коля, гремя ботинками, уже улепетывал по ним прочь.

Отдуваясь, я вскарабкался на трубы и побежал следом.

Сзади послышались хриплые выкрики, но оглядываться уже смысла не было.

Трубы на пути парня резко уходили в вертикаль.

Я с ужасом представил, как он сейчас начнет карабкаться по ним, словно человек-паук, но обошлось.

Коля спрыгнул, ловко приземлился, и побежал теперь уже по заросшему пустырю.

— Стоять, уроды! — явственно выкрикнули за спиной.

Патрульных, видимо, тоже охватил азарт. И, как говориться, началась охота на человека.

Грязь быстро засыхала на лице, с ходу взятый мной спринтерский разбег начал сдавать, но остановиться было уже страшно. Парень миновал пустырь, проскочив между кустами.

Я последовал за ним, ободрал щеку о ветки, но не упустил мерзавца из виду.

За кустарником и облезшими деревьями обнаружилась запущенная церквушка. Та самая, о которой я читал в проспекте. Краска сползла с кирпичей, купол снят, и вместо него торчит ржавый каркас.

Вслед за парнем я проскочил сквозь брешь в сгнившем заборе, и побежал по заваленному мусором двору. В его дальнем конце покоился изъеденный коррозией остов «запорожца».

Здесь Коля задержался, словно в раздумьях, и я наконец-то нагнал его.

Обхватив за плечи, едва не задыхаясь, захрипел:

— Туда! Туда!

Спорить было некогда. Мы синхронно втиснулись в поросший кустарником салон «запорожца», с которого чьи-то руки в свое время поснимали все, что можно было унести.

В этом автомобильном скелете мы и затаились, пригнувшись и стараясь не пыхтеть, хотя воздуха после гонки отчаянно не хватало.

Двое милиционеров в серых бушлатах, с дубинками наперевес, отдуваясь, пробежали мимо. Один из них замедлил бег, хищно оглядел двор, вполголоса матюгнулся, и поспешил за товарищем.

Оба скрылись за углом церкви.

— Куда они понеслись-то?! — донеслось оттуда.

— Да не знаю, бешеные какие-то.

— Психи полоумные. Да и хрен с ними. Пошли обратно.

Я вцепился парню в рукав, прошипел в ухо:

— Уходим!

Он не стал спорить.

Мы выбрались из скелета «запорожца».

Пригибаясь к земле, как солдаты при обстреле, побежали мимо церквушки, и дальше, по пригорку, пока церковь не скрылась за переплетенными кустами. Кусты эти были похожи то ли на спутанные клубки шерстяных серых нитей, то ли на пыльные веники.

Под ногами шуршали листья, лежащие густым ковром. Мы продолжали бежать, пока небо над нашими головами не скрылось за рыжим покровом леса.

Оторвавшись от преследования, мы с Колей все равно продолжали бежать. Или открылось второе дыхание, или таким сильным был адреналиновый всплеск. А может быть, как предположил безвестный сержант, мы просто ополоумели.

Но главное, что теперь меня не душила серая волна.

Я просто бежал и ничего не боялся.

После всех сегодняшних переживаний, я будто бы получил некий иммунитет от страха, будто бы очистился от этой проклятой серой ваты. Устал бояться.

Хотя ноги у меня подгибались от усталости, я продолжал трусцой бежать бок о бок с «минусом».

Бежал, неизвестно куда и зачем. И я по-прежнему ничего не видел в смутных своих видениях, в отражениях на поверхности елочного шара.

Когда церквушка осталась далеко позади, и вокруг остался только багряно-рыжий лес, перед нами показалась неподвижная поверхность ленивой неширокой речки.

Мы совершенно иссякли. Мы больше не могли бежать.

Коля рухнул прямо на бурое крошево листвы.

Я постоял некоторое время, пыхтя и упираясь ладонями в колени.

И повалился рядом с парнем. Обессиленный, потный, в измазанной подсохшей грязью куртке. Сегодня я набегался за все предыдущие шесть месяцев.

— А ведь пистолетика нету у тебя, — отдуваясь, пробормотал Коля. — На понт меня взял, с-су…

Не задумываясь, я размахнулся, занес кулак над его лицом.

Он дернулся, закрываясь ладонями.

Я медленно отвел кулак, глядя на собственную руку. Неужели я бы ударил? Накатило.

— Ладно-ладно, — сказал Коля примиряюще. — Твоя взяла.

Яростная вспышка погасла. Я глубоко, со всхлипом, вдохнул и выдохнул. Парень, казалось и внимания не обратил на перемену в моем лице.

— Кто тебя послал? — просипел я, вытирая лоб.

— Дурак ты, Каштанов, — Коля стащил со взмокшей головы шапку и стал вытирать ей забрызганное грязью лицо. — Твой друг про тебя так и сказал. Аккуратнее еще, говорит, вдруг у него пистолет. Пальнуть еще может, по дурости.

Я даже не смог по-настоящему удивится или возмутится.

— Какой еще друг?

— Максим Георгиевич, кто ж еще.

Да что же такое происходит в этом городе?

— Это он тебя послал за мной следить?

— Ну.

— И ты пошел?

— Ну епт…

— Стоп! — я начал массировать пальцами виски, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. — Но ведь ты же «минус»? Тоесть, я ведь почувствовал тебя. Ты же действительно из этих… но слушаешь Макса? Как так? А как же твой наставник? Группировка твоя?

— Да шли бы они лесом, гы-гы.

Я ошарашено уставился на парня.

— Связался по дурости, — объяснил он, расстегивая и стаскивая с себя кожаную куртку. — У меня мать болела. Совсем все плохо было. Ну тут появился этот, гладкий такой, чернявый, пальцы веером. Тачка у него, что надо. Даже не помню, где он ко мне привязался. У тебя, говорит, талант. Я послал его сначала, хотел даже в сопло зарядить. Думал, извращенец он какой-то. А он мне фокус такой показал. У меня на плече шрам был, ну от «бабочки», это по глупости еще в детстве… Так он рукой над ним поводил с минуту, глаза потаращил, попыжился — все, нет шрама. На фокус меня взял. Вот как ты с пистолетом своим, так же меня надурил. Ну я и вляпался по самые гланды.

Коля ухватился за воротник футболки и помотал тканью перед грудью, охлаждаясь.

— Пить охота… Так о чем я? Ну да, наобещали мне короче свыше крыши. А в итоге оказались не то что секта, а какие-то шпионы, мля. Хорошо Максим Георгич вовремя вмешался. Он и матери помог, и меня уму-разуму научил. Рассказал про этих, как вы говорите, «минусов», как они из людей жилы тянут, а они даже не замечают. Тьфу ты. Он чтобы так ручками шрамы снимать может человек пять угробил. Да и разное там у них вообще бывает. Сборище извращенцев. Тьфу, противно.

Он скривился, будто мокрицу в ладони взял.

— Вот ведь как бывает, а? — парень хохотнул. — Всего-то неделю назад болван болваном ходил. А тут появился Человек, и все сразу на свои места встало.

Это «Человек» он так и произнес, с большой буквы.

— Курить-то хоть есть у тебя?

— Не курю, — я вспомнил нашу последнюю встречу с Максимом и почувствовал себя еще более паршиво.

— Ну епт, — парень качнул головой. — Совсем плохо.

Я кое-как отряхнул грязные ладони. Попытался рукавом утереть лицо. Только щеку испачкал.

— Зачем ты за мной следил?

— Не следил, а приглядывал. Вот только в кафе я правда сплоховал, не полез за тобой внутрь. Да и ничо. Я как понял ты и сам неплохо с тем хряком справился. Зарулил его на раз. Я даже братанов его придержал, чтоб ты под горячую руку их тоже не порубал.

Максим, думал я, что за игру ты ведешь? Заботливый друг ускользает от меня и скрывается от Черномора. Но зато отправляет приглядывать за мной молодых перевоспитанных «минусов». Которые если что, придержат братанов.

Я вам что, получается, как мышка для опытов?

— А зачем ты кричал «пожар»? — спросил я тупо. — Чего сразу не объяснил?

— Нервы, — он развел руками. — Че-то побегать захотелось, гы-гы. Прямо я сам не знаю. На меня находит иногда.

Что ж, логично. Нервная система у нас у всех расшатанная, по обе стороны фронта.

— Ладно, Коля, — я протянул ему руку. — Будем знакомы.

— Очень приятно.

Мы торжественно пожали друг другу руки, измазанные в грязи.

— Слушай, а сам-то Макс где? — тут же деловито спросил я.

— Ха, так я и сказал!

— Где Максим, отвечай?! — я накинулся на Колю, ухватил его за футболку.

На меня опять нашло. Я его отпустил, помотал головой.

— Да тише ты. — Коля улыбнулся. — Я откуда знаю? Он мне не докладывает, а я не спрашиваю. Дела у него в городе. Шурует туда-сюда, вот как ты. Я умаялся за тобой ходить, если честно. Раза три вообще из вида терял. Вот и Максим тоже шурует. Понимание надо иметь.

— Послушай, Коля! Мне очень нужно увидеть Максима. Очень срочно. У меня к нему дело.

— Да не знаю я, где он! Может, у Пасечника.

— Что еще за Пасечник?

Коля посмотрел на меня с сомнением, как бы раздумывая, стоит ли говорить.

— Да есть тут один дед, пасеку держит. Местный чудак. Максим Георгич тоже просил меня, чтоб я их познакомил. Да только не получилось у них никакого разговора.

— Покажешь дорогу?

— Чего-то у меня с памятью проблемы стали, — Коля задумчиво уставился в небо. — Все это от беготни, наверное. От стрессов. Еще, думаю, от этого… финансового кризиса… как считаешь?

Сначала я не понял, к чему он ведет.

Но, видимо, мы с ним смотрели одни и те же американские полицейские боевики.

Я некоторое время раздумывал, а потом решился. Плевать, контора платит.

Я запустил руку в карман, порылся там и наощупь вытащил скомканную пятисотенную бумажку. Вообще, я понятия не имел, сколько надо давать, но купюр мельче у меня с собой больше не было, только две пятисотки. Я побоялся, хватит ли.

— Это поправит твою память? — спросил я тем же тоном, что и герои американских полицейских боевиков.

— О! — Коля оживился. — Другой разговор. Пошли!

Спрятав денежку в карман спортивных штанов, он бодро поднялся, стал напяливать куртку.

— Нравится мне с тобой дело иметь. — доверительно сообщил он. — Только я сам к Пасечнику не пойду, снаружи подожду. Мы со стариканом того, не особо ладим.

— Окей, — кивнул я, поднимаясь. — Веди давай, Сусанин.

Пасечник, личностью которого с какой-то стати интересовался Максим, и который, по этой причине, очень заинтересовал меня, жил на окраине городка.

Самый обыкновенный садовый участок, из-за забора тянуться к серому небу рябины.

Двухэтажный дом хоть и старый, но построенный крепко, на совесть. Долго еще простоит.

Коля сделал приглашающий жест в сторону калитки, а сам уселся на крытые пленкой доски, лежащие вдоль забора.

— Я тут подожду, — сообщил он. — Я тут, типа, персона нон грата.

Я кивнул, не оборачиваясь. Я смотрел на жилище загадочного Пасечника.

Вроде самая обычная калитка, да и то, что за ней, не вызывало никаких особенных эмоций.

Но я почему-то помедлил.

Никаких звуков с участка не доносилось, окна были плотно зашторены. Чуть покачивались на ветру усыпанные красными гроздьями ветви рябин, обступивших дом.

Я заглянул через забор, благо он едва доходил мне до середины груди.

Калитка не заперта. Странно, на ней даже и запоров никаких не наблюдалось.

Проходите, гости дорогие, всем рады.

Ладно, к черту мистику.

Я потянул калитку на себя, громко и неуклюже осведомился:

— Хозяева, есть кто?

Где-то позади отчетливо гыгыкнул Коля.

Я сделал несколько шагов по тропинке, ведущей к дому.

Калитка за спиной с грохотом захлопнулась. Я вздрогнул, обернулся. Сработали пружины, всего-навсего.

Соберись, приказал я себе, хватит от каждого звука в панику впадать.

— Сюда давай! — раздалось из глубин участка, из-за дома. Бодрый стариковский голос.

Я миновал разросшийся кустарник, прошел вдоль стены. И только сейчас заметил лежащую за кустами в паре шагов от меня овчарку. Она внимательно смотрела на меня.

— Хороший песик, — сказал я негромко. — Я пройду, не возражаешь?

— Проходи, не укусит, — сообщил из-за угла дома невидимый Пасечник.

То ли у него такой острых слух, то ли такая выдающаяся проницательность.

Поверим на слово добродушному хозяину.

Я завернул за угол.

Собака не делала попыток сдвинуться с места, подняться с земли или залаять. Просто следила за мной умными янтарными глазами, медленно поводя вслед мордой.

— Умная у вас собака какая, — сообщил я громко. — Не лает.

— Разбирается в людях, — бросил в ответ Пасечник.

Наконец он предстал передо мной.

Сразу за домом начиналась собственно пасека. На широкой площадке находились несколько рядов ульев.

Над одним из них склонился спиной ко мне человек в высоких сапогах и пчеловодской шляпе.

— Ты конечно не за медом пришел? — риторически спросил он.

Пасечник повернулся ко мне. На его лицо и плечи из-под шляпы спадала сетчатая материя, так что я не мог разглядеть черты собеседника.

— Собственно… — я замялся.

— Да ладно, я же вижу, — Пасечник махнул рукавицей. — Так чего хотел, гость дорогой? Звать-то тебя как?

— Алексей, — слишком поспешно ответил я. — Видите ли…

Собственно, о чем мне у него спрашивать? Про что говорить?

Знает ли он, где Максим и что вдруг ему взбрело в голову?

А то мы тут с Черномором с ног сбились, ищем его, а он по Фролову стреляет. Может вы в курсе, в чем проблема, нет?

Да и вообще странный у вас городок, товарищ Пасечник. Странные аборигены по нему шляются. В дожде. Сны странные снятся, которые вроде и не сны. Ничего подобного не замечали, что думаете об этом? Мне вас тут порекомендовал один молодой человек, он правда из «минусов» и мы с ним сначала поплавали в луже, но потом поручкались…

Едва я успел разлепить губы, он перебил:

— Парень такой высокий, темноволосый. Звать Максимом. Не твой товарищ случайно?

Да что же это такое?! Максима здесь все знают, он тут «селебрити», а я вынужден как слепой щенок по углам тыкаться, его искать? Ну спасибо, шеф.

— Собственно, да, — подтвердил я. И добавил. — Поэтому я и пришел. Но, видимо, не только за этим.

Пасечник пожал плечами, вернулся к работе. Как он, интересно знать, меня сразу раскусил?

— Ну, во-первых, — благодушно начал он, демонстрируя мне спину, обтянутую поношенной штормовкой. — Я полжизни в органах проработал. И глаз у меня алмаз, сынок. Во-вторых, Коля, который сейчас за забором томится. И, замечу, правильно делает. Коля тоже Максима твоего сюда притащил. И в-третьих, вопросы я думаю, ты мне будешь задавать те же самые, что и он, поэтому вступительную часть можем смело пропустить. Верно?

Я кивнул.

— Ну, так слушай, — начал он напевно, продолжая возиться с ульем. — Над нашим городом висит… давнишнее проклятье. Старики сказывали, что до революции в этих местах обретался таинственный граф. Он похищал окрестных девушек, запирал их в своем родовом склепе, а по ночам носился над полями в облике черного демона с перепончатыми крылами…

Старик помолчал.

— Ты еще здесь? — спросил он.

— Да, — я задумчиво почесал подбородок. — Это такая легенда? Или…

Пасечник зашелся в приступе лающего кашля. Я не сразу понял, что он так смеется.

Наконец, он обратил ко мне скрытое сетчатой вуалью лицо.

— Я же знаю, что ты думаешь, — сказал он. — Сбрендил совсем старик на своей пасеке.

— Я так не думаю, — честно сказал я.

— А не думаешь, так и молодец. Тогда может и поймешь чего.

— Я хотел спросить, — решился я. — Что вы знаете о городе? Я имею в виду не официальные данные, а скорее…

— Да знаю я, что ты имеешь в виду. Как и друг твой, Максим. Как и Колька, который в детстве чуть не каждый день тут у меня ошивался, паршивец. Все хотел страшные истории послушать. Знал бы, с кем он свяжется из-за этих историй — еще бы тогда его погнал тряпками. Полгорода пальцем у виска крутит, когда про меня говорят, другая половина стороной этот дом обходит. Чуть не за колдуна меня держат. Только дело не в страшных историях и не в легендах. Сплошная скучная статистика.

Он помолчал.

— Ты хоть проспект какой-нибудь рекламный читал про Краснорецк?

— Да, в гостинице подложили. Ознакомился.

— И то хлеб. В общем, история вкратце такая. Почти сразу после окончания войны начали здесь у нас строительство гидроэлектростанции. Народу согнали, плотины, дамбы отгрохали. Сделали искусственное озеро. Местных, чьи дома под воду должны были попасть, переселили. Хотя ходили слухи, что кто-то не послушался, остался, властям наперекор. Да так и сгинул при затоплении. И теперь на дне озера стоят оставленные людьми целые деревни, кладбища, церквушка даже одна. Так их, с берега, конечно не видно, все вода укрыла. Это все после войны уже было… А вот во время войны… Я еще помню, хоть совсем сопливым мальчишкой был. Страшно было, бабка меня из подвала не выпускала. Когда здесь линия фронта пролегала, сутками в подвале прятались, сидели тряслись, земля с потолка сыпется, грохот канонады, жутко… Тут страшные бои шли. То наши немца выбьют, то он нас. Линия фронта как раз посередке этого самого будущего водохранилища несколько месяцев держалась. Вот и представь, сколько там тел безвестных осталось. В несколько слоев. И некому там было подсчеты вести и памятники ставить. Закопали товарища, и слава богу, и снова в бой. Считай все на костях тут стоит…

Он снова сделал паузу, колдуя над ульем. Я молча ждал продолжения.

— Короче говоря, война кончилась. И в конце сороковых сделали это самое искусственное озеро. И накрыло оно и деревеньки, и все эти кости солдатские. Ну а потом, стали местные кое-чего замечать, как раз лет пять прошло после стройки… А я, надо сказать, после армии сюда вернулся, в милицию пошел работать. Так что всякие такие неположенные вещи и через меня, в числе прочих, проходили… Стали тут творится разные мутные дела. То свечение какое-то по воде ходит, рыбаков пугает. То волки какие-то несусветные, здоровенные, по окраинам шастать начинают. То какой-нибудь нормальный работящий мужик, возьмет вдруг, хлопнет портвешка, выведет лодку на середину озера, привяжет к шее авоську с кирпичиками и в воду — хлоп! Или того хуже, приедет из центра какой-нибудь тилихент, учительствовать к примеру, а через недельку берет в руки лом и идет с ним наперевес к соседям, голоса в своей голове глушить. Много было чего. С тех пор много времени прошло. Страна уже сменилась, а сам я давно на пенсии. Но вся эта дребедень продолжает твориться. Каждый год, каждый месяц. А знаешь, почему?

Я жадно слушал. Вопросительно уставился на Пасечника.

— Пусть это и прозвучит глупо. — сказал он. — Но мне не привыкать. Я считаю, все это из-за того, что души неупокоенные там, в озере. Там, да и по окрестностям, как ядом все потравлено, и живет тут у нас, сынок, темная злая сила, которая человеку не подвластна. Зато она человека легко в куклу превратит. Такие вот пироги с чертенятами…

Вот почему сюда так стремятся «минусы», подумал я.

Темная злая сила, старые погребения на дне водохранилища.

Для них это действительно настоящий курорт, сильнейшая эмоциональная подпитка, живительный источник. Практически Ессентуки.

— У тебя вот случаем не было странных снов, видений? — насмешливо поинтересовался Пасечник.

— Вообще-то были, — я мельком вспомнил некоторые события прошедших суток. — Вообще-то, У МЕНЯ ТАКИЕ БЫЛИ ВИДЕНИЯ, МАТЬ ИХ, ЧТО…

Я прикусил губу, сдерживаясь.

— Прошу прощения, — добавил я тише. — Нервы.

— Город пробует тебя на вкус, — с уверенностью заявил Пасечник. — Вытаскивает наружу твои скрытые страхи, переживания и выкладывает их перед тобой рядком. Угощайся. Город хочет узнать, что из предложенного будет на тебя воздействовать сильнее всего. Он тебя проверяет.

Пасечнику было весело. Ему, должно быть, редко приходилось говорить о подобных вещах, не хватало достойных слушателей.

На меня же его слова произвели очень сильное впечатление. Я слегка растерялся.

— Что еще узнать хочешь? — спросил Пасечник, оттаскивая какую-то фанерную доску на край двора.

— Вы не знаете, где я могу найти этого парня, который к вам приходил, Максима?

— Откуда ж мне знать. Тебе видней. Ты глазастый.

Я не разглядел выражения его глаз под сеткой. Но почему-то понял — он ЗНАЕТ, кто я и зачем здесь.

Он был вовсе не обычный милицейский пенсионер, любитель разводить пчелок. В нем тоже что-то было.

— Темная и злая сила, говорите? — сказал я, бодрясь. — Что ж, посмотрим на нее.

— Посмотри, посмотри, — одобрил Пасечник. — А если что, заходи, я тебя медком угощу. Только, мой тебе совет…

Он снова замолчал.

— Ехал бы ты отсюда, сынок.

Я ждал какого-то продолжения, но Пасечник молчал. А потом вовсе повернулся спиной и, словно уже забыв про меня, отправился к сараям на дальнем конце участка.

Что же такое, все хотят меня отправить подальше отсюда. И Макс, и та сумасшедшая девица. И все эти… глюки… или что это было?

Теперь вот дед еще этот, колдун доморощенный.

Я подмигнул овчарке, все с той же невозмутимостью сфинкса на морде проводившей меня взглядом.

Выходя за пределы участка, я аккуратно прикрыл калитку.

Коля терпеливо дожидался меня. Видимо, рассчитывал еще подкорректировать свое финансовое положение.

— Ну как, получился разговор?

Я только махнул рукой.

— Слушай, Коля. А этот твой начальник Каскавеллы… Он говорил, когда ожидается противоборство?

Коля оживился.

— Противоборство?! — воскликнул он. — Значит, правда? Хорошо хоть в этом пижон этот чернявый не врал. Обещались все город отбить. Я уж думал и здесь он меня напарил.

— Ты знаешь, в какой форме оно проходит? — перебил я.

— Ну, в общих чертах. Типа стрелу забивают. Съезжаются бригады, ну и начинаются качели. Кто кого пересилит.

— Кто кого переверит, тогда уж. Впрочем, сложно объяснить. Это надо видеть.

— Я бы и сходил, неделю назад еще, если б тогда затеяли. Да только чего уж теперь. На уродов этих смотреть. Разве что, из любопытства. Да и то — на рожон лезть. На полигон еще этот переться…

— На полигон? — поспешно переспросил я.

— Ну дык, мне пижон даже место показывал. Мол, вот тут мы и вломим вражеской орде.

— Дорогу покажешь? — спросил я, рывком поднимаясь с земли.

— Хм-м…

— Сначала дорогу покажи, информатор, — мрачно сказал я. — Вознаграждение потом.

Коля действительно показал мне место, на котором должны были сойтись в противоборстве две группировки «минусов».

Черномор предупредительно снабдил меня календарем лунных циклов. Если верить ему, а наши условные противники завязывают свои разборки именно на него, произойти это событие должно было сегодня ночью.

Лишившись второй пятисотки, я велел так кстати подвернувшемуся информатору Коле отправляться домой и ждать Максима, а как только он появится — немедленно свести нас.

Сам я вернулся в гостиницу, принял душ, сменил белье и джинсы, кое-как оттер неоднократно пострадавшую в ходе спецмероприятий куртку. Наспех перекусил остатками бутербродных нарезок, запил минералкой.

Посидел некоторое время, глядя в окно.

Уже сгущались сумерки. Подвывал среди деревьев мокрый ветер, гонял пожухлые листья.

Хорошо в такой вечер сидеть у камина, завернувшись в шерстяной плед. Пить горячий чай с лимоном, или сдобренный корицей и яблочными дольками глинтвейн. Читать непременно Роальда Даля. И отрываться от похождений любвеобильного дядюшки Освальда лишь для того, чтобы поворошить кочергой весело потрескивающие угли или пригубить кружку.

Вот только не видать мне таких тихих радостей.

Придется мне идти навстречу неизвестности, запрятав подальше страх и уняв нервную дрожь в пальцах.

Так я и поступил, тщательно зашнуровав ботинки и поплотнее замотав шею шарфом.

Я не мог упустить такой шанс. Противоборство. Нам рассказывали об этом, смутно в общих чертах. Своеобразная традиция «минусов», так они делят между собой власть.

Я хотел увидеть это собственными глазами. Узнать, что это.

Возможно, это поможет мне разобраться в происходящем.

Военный полигон давно не использовался.

Низкие бетонные постройки заросли буйным кустарником, колючая проволока провисла — гуляй не хочу.

В таких местах хорошо устраивать романтические фотосессии, в духе компьютерных игр, рассказывающих об ужасах мира, пережившего ядерную войну.

Чернели вдалеке какие-то ангары. По земле стелился туман и, качаясь на ветру, поскрипывала стертая табличка на заборе.

Я занял позицию в зарослях на возвышении.

Прямо передо мной как на ладони была видна широкая площадь. Кое-где в жухлой траве виднелись остатки бетонного покрытия.

Ждать пришлось долго. Уже сгустились сумерки, стало совсем темно. Я замотал лицо шарфом, застегнул куртку на все молнии и спрятал руки в карманах. Продолжал наблюдать.

Наконец я почувствовал движение возле ангаров.

Хрустнула щебенка, качнулся бурьян.

Из-за ангаров, с лесной опушки, медленно шла, покачиваясь из стороны в сторону, темная фигура.

На мгновение из-за туч пробилась полная луна, и в ее блеклом свете я различил человека в измазанном грязью ватнике.

Глаза его были широко раскрыты и неприятно поблескивали, отражая лунные блики. Держа спину неестественно прямой, он неспешно двигался по направлению к центру площади.

За его спиной появился еще один темный силуэт, затем еще несколько.

Луна вновь скрылась за тучами, и странные фигуры растворились во тьме.

Быстрыми перебежками я добрался до ближайшего бетонного здания, смотревшего в ночь черными провалами пустых окон.

К его крыше вела хиленькая пожарная лестница.

Стараясь не греметь железными ступенями, я побежал наверх. Вот сорвусь сейчас, пронеслось в голове, брякнусь головой о бетон, и до свидания, Москва.

Меня лихорадило от волнения. Было страшно и весело. Те же ощущения, что и при знакомстве с Колей. Серые нити страха не давали знать о себе. Но молчали и чувства «индикатора». Я не представлял, что случится дальше.

Добравшись до крыши, я прокрался к ее краю и распластался животом на рубероиде.

Отсюда было видно получше.

С двух сторон поля очень медленно двигались навстречу друг другу люди.

Разные люди, женщины, мужчины, худой подросток, скрюченный дедок.

Всех объединяло одно — они двигались очень прямо, молча, не глядя под ноги, и не оступаясь. И смотрели прямо перед собой широко раскрытыми глазами.

Наверное, так ходят по крышам лунатики.

На расстоянии шагов двадцати друг от друга группы замедлили ход и остановились.

Из обоих вышло вперед по одному человеку.

Я узнал серый плащ моего недавнего собеседника. Того, что считал себя хозяином города.

Второго, облаченного в черное, было видно плохо.

Двое, чуть покачиваясь, словно в трансе, замерли напротив друг друга.

В этом было что-то от спагетти-вестернов, в которых ковбои, стоя посреди городской улочки, соревнуются в скорости стрельбы.

Пустое поле, две одиноких фигуры.

Две группы зрителей, оцепенело замершие за их спинами. Впрочем, собравшиеся не были зрителями. Они были полноправными участниками действа.

Я почувствовал низкий гул в ушах, в глазах на миг потемнело.

Противостояние началось.

В общих чертах я представлял, как все это должно происходить, но никогда не видел воочию.

Двое встретившихся посреди поля лидеров группировок, сейчас сошлись в жестоком ментальном поединке. А люди, стоящие за их спинами, погруженные в оцепенение, мало что понимающие и видящие, служили им своеобразным подспорьем, немой группой поддержки, эмоциональными донорами, подпиткой.

Лидеры качали из них жизненную силу, всю ее вкладывая в незримый пресс, который должен был сломить, опрокинуть одного из соперников.

Так «минусы» по давным-давно устоявшейся традиции решали свои территориальные притязания.

В этом даже было что-то романтическое.

Это были даже не ковбои посреди унылой техасской улочки, по которой скачут шары перекати-поля. Нет, скорее дуэль аристократов. Сброшенные с плеч шинели, вонзенные в землю сабли, секундант резким голосом отсчитывает шаги.

Если конечно не принимать во внимание две группы людей, случайных прохожих, обывателей, загипнотизированных, лишенных воли, не помнящих себя. Завтра утром они и не вспомнят о ночном приключении. Может отложится что-то, глубоко-глубоко, на изнанке сознания. Да мало ли что не пригрезится пасмурной осенней ночью. Наверное, решат они, это был просто сон. Если выдержит сердце…

Двое начали давить друг на друга. Глаза в глаза, кто кого пересилит.

И я услышал шепот множества голосов «Верю, верю, верю».

Не отдавая себе отчета в действиях, спящие люди вливали в дуэлянтов свою уверенность, свою ярость, гнев. Все те сильные эмоции, которые служат отличным топливом для драки, борьбы, для войны, противоборства.

Я и сам начинал попадать под гипноз этого мерно постукивающего в висках метронома. Качающийся маятник ментального поединка. Ритм подчинял волю, ритм усыплял разум.

Жирная чернильная клякса расползалась, подпитываемая извне. Тянула антрацитовые щупальца вперед.

Но против нее вздымалась вязкая серая хмарь, поглощала, втягивала в себя.

Я, как завороженный, следил за развернувшимся на поле действом.

И сперва даже не заметил легкого движения, нарушившего четкую композицию мысленной схватки.

От той группы, во главе которой находился серый плащ, вдруг отделилась девчонка. Тонконогая, совсем еще подросток, в дутой куртке ярко-желтого, цыплячьего цвета, выделявшегося даже в ночной темени.

Покачиваясь из стороны в сторону, прямая, как марширующий гренадер, она пошла в сторону моего укрытия. Глаза ее смотрели в одну точку.

Девчонка остановилась возле разбитой асфальтовой полосы, в нескольких метрах от здания, на крыше которого я лежал.

Некоторое время она вращала головой влево-вправо, слепо глядя перед собой распахнутыми глазами.

А потом начала медленно поднимать руку. Ее указательный палец уперся прямо в меня.

«Чужак! Чужак! Чужак!» Вклинилось в общий монотонный гул. Словно разбивая тревожное гудение набатных колоколов звонким дребезжанием колокольчиков.

Я был так поражен происходящим, что не сразу понял, что она имеет в виду меня. Она почувствовала меня!

Противоборствующие лидеры дрогнули, синхронно согнулись, взболтнув руками, будто не удержавшие вес штангисты.

Качнулось чернильное пятно, потянулось щупальцами к стоящим позади людям.

Дернулась серая хмарь, тоже двинулась, поползла назад, почувствовав свободу.

Как если бы отпустили вдруг хозяева поводки двух собак, черной и серой, которых хотели стравить между собой. И те, повиливая хвостиками, засеменили к мискам с едой. В роли последних выступали две группы людей, погруженных в транс.

Я лежал. Сейчас я был не в силах пошевелится, глядя как все эти странные, плавно покачивающиеся фигуры начали неспешно разворачиваться.

Некоторые запутались, споткнулись.

Но основная часть статистов, основная массовка этого дикого кукольного театра, сориентировалась.

И направилась в мою сторону.

Я забормотал православную молитву. Первую, что пришла на ум.

Темные силуэты неспешно двигались по полигону, а я уже гремел подошвами по шатающейся железной лесенке.

Я с трудом удерживал равновесие и сдирал руки о ржавые скользкие перила.

Перепрыгнув через несколько нижних ступенек, я бросился в заросли.

С громким плеском провалился ногой в какую-то лужу, побежал дальше, чавкая ботинком.

Я бежал вперед, боясь оглянуться, а позади не раздавалось ни единого звука.

Это было страшнее всего.

Любая погоня должна подбадривать себя всякими развеселыми выкриками вроде «ату его!», «фас!», «хэй! хэй!» или хотя бы «держи вора»!

Эти двигались в полной тишине.

Лишь слитно шелестел и потрескивал бурьян, сталкиваясь с множеством человеческих тел, сминаясь под множеством ног, неторопливо, но неуклонно идущих в одном и том же направлении.

Вдогонку за мной.

Я спиной чувствовал, как они тянуться ко мне. Тянуться слепыми инстинктами, жадным животным чувством. Ориентируясь на запах, на движение.

На движущуюся цель.

Никогда не поворачивайся к врагу спиной, не беги — бег захватит тебя, а враг лишится разума от ощущения преследования.

Ты сразу станешь добычей, а он охотником. Это у нас в крови.

Я бежал, зная, что если замедлю движение, те слепые куклы настигнут меня, выпьют меня досуха. Не оставят ничего. Я просто перестану существовать.

И потому я бежал.

А потом заросли расступились, и я с разбегу врезался в сетчатый забор. Проклятье!

Я выдохнул, цепляясь пальцами за мокрую стальную сетку. Куда теперь? Куда дальше?

Они приближались. Тени между деревьев. Неуклюжие и медленные, но нечеловечески слаженные, невозмутимые, обстоятельные. Как механизмы, фантастические биороботы. Они перли вперед. На меня, за мной.

Я побежал вдоль забора. Ведь когда-нибудь он должен закончиться, верно?

У меня дико кололо в боку, я задыхался. Но все еще продолжал бежать. В этом было что-то дикое, первобытное.

Я был сейчас мальчишкой в звериных шкурах, удирающим через скалы под прицелом каменных копий враждебного племени. Я был варваром, уходящим в чащу от дротиков римских легионеров. Я был замерзшим французским егерем, ковыляющим через зимний лес, спасаясь от казачьего разъезда. Я был краснозвездным бомбардировщиком, маневрирующим между трассирующих очередей «мессеров». Я был всеми ими вместе, и продолжал оставаться собой.

Я уходил от погони. Бежал. Я уже едва стоял на ногах, изредка цеплялся пальцами за забор, продолжая ковылять. Запинался, спотыкался, кашлял. Еле плелся.

Впереди, между черными стволами деревьев, показалась бетонка. Признак цивилизации, надежда на избавление.

Я больше не мог бежать. Бок разрывался, дыхания не хватало, ноги заплетались. Я тащился из последних сил. А эти, со стеклянными глазами, подвижные и быстрые куклы, настигали меня.

Плюнуть на все и сдаться? Идея показалась вполне адекватной. Серая вата сразу же охотно начала заполнять все мое существо. Залепляя глаза, уши, рот. Пробиралась во внутренности, убаюкивая.

Словно только этой панической мыслишки и ждала, чтобы вновь завладеть мои телом.

Останься, не беги. К чему это? Сдайся.

Ведь это же так просто. Поднять вверх руки, выкинуть белый флаг, стукнуть ладонью по татами. Все, сдаюсь. Хватит с меня. И сразу станет легче. Не нужно будет бежать, бороться, пересиливать, мучить себя. Так шептала мне безликая серость.

К чему бежать? Ты же знаешь исход. Все бессмысленно. Все бренно. Отпусти себя, отпусти себя на волю невидимых ветров. Они донесут тебя. В мир, который тебя ждет. Туда, куда ты давно уже хочешь попасть.

Я продолжал ковылять, ломая ногти о стальную решетку. До бетонки оставалось несколько шагов.

Прекрати, глупец. Ласково шептала мягкая ватная серость. Остановись. Ты хочешь покоя, верно?

Покой — это ведь то, что тебе нужно?

Его ты искал, цепляясь пальцами за узкую полоску холодного металла?

Покой обволакивал меня, покой обещал мне бесконечное удовольствие, нечеловеческое наслаждение.

Мир, где не нужно бежать, хлюпая мокрыми башмаками по лесу, харкая себе под ноги тягучей слюной, задыхаясь, хрипя, утопая в грязи и крошеве листвы, сдирая руку о решетку забора.

Мир, где ничего этого не будет. Где будет только покой.

— Пошли в жопу. — прохрипел я. — Мать вашу, я выберусь!

Я потерялся. Я чувствовал, как безумно бьется сердце, я чувствовал как хлюпает в ботинках вода.

В тоже время я уносился прочь. Вовне.

Со мной случилось то, что случалось уже несколько раз. Только не при таких обстоятельствах. Прокол реальности. Выход вовне.

Огненная пыль в глаза. Яркие точки, светящаяся крупа, сверкающее крошево. Красный свет из глубин елочного шара.

Впереди, между древесных стволов, показались человеческие фигуры.

Я резко свернул, уходя от преследования, углубляясь в лес.

По щеке больно хлестнули ветви.

Ветви вдруг со всех сторон потянулись ко мне, как жадные черные лапы, треща и шелестя, стали хватать за одежду, вцепились в джинсы.

Я закричал.

Лес обступал меня, лес втягивал меня в себя, я махал руками, пытаясь выбраться из переплетения ветвей и сучьев.

И вдруг в глазах полыхнуло. Я оказался в какой-то дикой, неестественной параллельной реальности.

Небо стало из темно-сизого пепельно-серым, лес расступился, поредел. И уши у меня заложило от дикого визга, рвущего свиста, грохота, воя.

Вокруг меня неслись полупрозрачные серые тени. Призраки.

И небо озарялось яркими вспышками, ослепительно-черными всполохами. Здесь белое казалось черным, а черное белым.

Мир вокруг меня дрожал, но я не чувствовал ни своего тела, ни ветвей, которые скручивали меня, как простыню после стирки, меня еще мгновение назад.

Вокруг был стремительный танец теней и какофония звуков.

Но и они казались искаженными, приглушенными, искривленными. Как на пластинке, мерное движение которой задерживают чьи-то пальцы, как на раритетном кассетном магнитофоне, у которого садится батарейка.

Я попал в сознание озера.

В чистилище, где снова и снова продолжался бой, отгремевший более шестидесяти лет назад.

Здесь все также дрожала от разрывов земля, здесь поднимались и шли в атаку, и умирали — бесконечно, без перерыва, без времени.

Круговорот смерти, боли и ненависти. Сплетенный из последних, лихорадочных вспышек душ павших здесь, на искромсанной в клочья и залитой кровью полоске земли, много лет назад.

Этим жило озеро, этим питались съезжающиеся в Краснорецк «минусы».

Зацикленный, повторяющийся поток гибельных эмоций — смерть и боль, ненависть и страх. По кругу, без конца.

Вот где я оказался.

Я летел среди призрачной круговерти сражения.

Громадные угловатые тени пронзали меня насквозь, обдавая грохотом и лязгом гусеничных траков. Стремительные тени в человеческий рост, проносились мимо, неразборчиво и яростно крича по-русски и по-немецки. Белые тени рвались с пепельного неба, обдавая сводящим с ума визгом, натужным воем. Черные цветы шрапнельных разрывов распускались то тут, то там. Дробно стучали пулеметы, хлестко трещали винтовки и сухо щелкали пистолетные выстрелы, рвались гранаты, со свистом неслись осколки.

И везде, везде вокруг множество голосов хрипели и кричали что-то неразборчивое, с болью, с ненавистью, с отчаянием.

А я плыл сквозь это, не чувствуя тела, сходя с ума, теряя ощущение реальности, забывая, кто я.

Меня почти вобрала в себя, всосала эта безумная призрачная круговерть, я почти перестал осознавать свою личность.

Но я заставил себя вырваться, жмурясь, пытаясь проснуться, втягивая легкими ледяной туман. Пытаясь подняться со дна на поверхность, как утопающий, выныривая из последних сил.

Я выпал в реальность.

И потерялся, окончательно запутался. Протягивая вперед руки, как слепой, я тыкался в мокрые древесные стволы, под ногами шуршали гнилые листья. Где-то рядом тихо плескало озеро.

Я споткнулся о корягу, упал, уткнулся в мокрую листву. И все равно продолжал ползти.

Пока прямо перед моим носом, двоясь и троясь, расплываясь, вдруг не появились высокие шнурованные ботинки.

А потом была яркая вспышка, острая боль в затылке и тьма.

И все.

— Приходит в себя, — сказал грубый чужой голос.

— Плесни ему еще.

По лицу потекла ледяная вода, попала в нос, защекотала ноздри. Я фыркнул, дернулся, часто заморгал глазами.

— Ну вот, оклемался. — радостно констатировали за спиной. — Как огурчик.

Перед глазами маячила рука в засученном черном рукаве, крепко сжимающая алюминиевый ковшик.

Я попытался смахнуть воду с лица, но обнаружил, что руки меня не слушаются. Их движение ограничено, и попытка продолжить его отзывается саднящей болью в запястьях.

Мои руки были скованы наручниками.

Я полулежал на диване в каком-то затемненном помещении. Здесь было очень пыльно. Я ощущал запах пыли.

Прямо перед моими глазами были плотно пригнанные друг к другу деревянные плашки. Стена, обитая «вагонкой».

Я с трудом повернулся. Натужно заскрипел подо мной продавленный диван.

Находился я, судя по всему, на дачной веранде.

Окна были занавешены веселенькими желтыми шторами в цветочек, между ними проглядывала ночь. Было еще темно, должно быть, в отключке я пробыл не очень долго.

На тумбочке в углу, придавая интерьеру сумрачной романтики, горела керосиновая лампа.

— Добро пожаловать в реальный мир, Индикатор!

Заржали несколько голосов.

Я сфокусировал взгляд на темной фигуре напротив.

Опираясь локтями на стол, передо мной сидел странный тип.

Больше всего он походил на классического кумира подростков-готов, лидера какой-нибудь металлической команды, которые любят мазать лицо белым гримом, красить волосы в черный цвет, реветь белугой под забойные гитарные рифы и поливать себя во время выступлений клюквенным соком, изображающим кровь.

У типа было романтически бледное лицо, крашеные в агатово-черный цвет длинные волосы, зализанные назад, черная бородка а ля Кортес. На нем был узкий черный плащ, на груди тускло поблескивала пентаграмма.

— О Боже, — я едва разлепил губы. — господин Дракула, вы?!

На этот раз почему-то никто не засмеялся. Жаль.

— Ну-ну, — скривился тип. — Мы еще и шутить пробуем. Это зря.

— Будете пытать? Я все равно не расскажу вам нашу военную тайну.

Я попытался приподняться. Хоть и с унизительным кряхтением, но у меня получилось.

— Господин Индикатор, — черноволосый тип поднялся из-за стола, и стал прохаживаться по комнате, сцепив руки за спиной. — Прекратите паясничать. Вы не в том положении.

Я оглядел веранду. Возле дверей ошивались еще двое типов, внешностью под стать предводителю, в черных балахонах с остроконечными капюшонами. В том, что вылезший из-за стола тип среди них главный, сомнений у меня не было.

И почему-то я совершенно не мог его идентифицировать. В отличие от человека в сером плаще, покровителя города, и незадачливого шпиона Коли.

Тогда я был на пике, меня переполняла энергия. Теперь я снова медленно погружался в вязкую бесцветную вату. Снова чувствовал себя беспомощным.

По виску медленно стекла капелька пота.

— С какой целью, — продолжал вещать черноволосый. — вы вели наблюдение за процессом… эээ… противоборства?

— Уважаемый… эээ…

— Можете звать меня Падший, — с непонятным трагизмом в голосе сообщил тип, дрогнув ресницами.

Молодчики у дверей гневно уставились на меня. Не посмею ли я вновь шутить над их предводителем.

Черт, неужели это все всерьез? Или я брежу?

— Господин Падший, — очень серьезно сказал я. — а собственно, кто вы такой? Это очень важно для продолжения нашей беседы. Как вижу, вы прекрасно осведомлены на мой счет, но я такой осведомленностью похвастаться, увы, не могу. Это печалит меня…

— Я лидер братства Каскавелла.

Ах, вот оно что.

— Процесс противоборства был прерван. Из-за вас. Нам не нужны лишние свидетели, они мешают карты, сбивают… Итак, я повторяю вопрос — что вы там делали, на полигоне?

Я пожал плечами.

Меня могли прихлопнуть еще на месте, но вместо этого притащили на какую-то заброшенную дачку. Совсем непонятно было, для чего этому самому Падшему нужен весь этот цирк с допросом. Мальчик решил поиграть в КГБ?

Странно, не смотря на всю окружающую мрачность и инфернальность, осознание того, что допрос происходит на узкой дачной веранде, едва ли не веселило меня. Все выглядело как глупый фарс.

— Вам знаком человек по имени Максим Чернецкий?

Интересно, вот как у Максима за несколько дней получилось стать в Краснорецке чуть ли не звездой районного масштаба.

Неужели все-таки прав Черномор, и он действительно спутался с «минусами»? Неужели, Максим? Вот с этими психопатами?

— Не припоминаю, — соврал я.

— Странно-странно, — Падший продолжал ходить взад-вперед. — Ведь он ваш коллега. Тоже весьма любопытный человек. Ну, а Дмитрий Виноградов? Это имя вам конечно знакомо?

— Нет.

— А не познакомить ли вас? — Падший вдруг замер и радостно хлопнул в ладоши, словно поэт, нашедший нужную рифму. — Как вы думаете, братья? — это уже приспешникам.

Молодчики в черных балахонах согласно закивали.

— Обязательно познакомим. Но сперва еще один вопрос — вам известно определение «вектор»? Я имею в виду не геометрическое и не биологическое определение, а, так сказать, ваш… — он сделал значительную паузу. — …да и наш внутренний жаргон.

Вопрос застал меня в тупик. Разумеется, определение мне было известно.

Вектор. Мне приходилось слышать об этом. Что-то рассказывал Черномор, что-то я читал в архиве. Я даже вспомнил синюю папку на тесемках, с советскими еще штампами на обложке. Я наткнулся на нее случайно, получил допуск в архив для того чтобы выполнить одно из заданий Черномора. Искал что-то про африканских шаманов, а наткнулся на эту папку.

Вектор… Это была довольно красивая теория, автор ее явно был человеком романтического склада. Согласно его предположению, все происходящие в истории человечества переломные моменты, смена эпох, развязывание войн, крушение стереотипов, новые религиозные учения, появление пророков и тиранов, короче все те моменты, которые привели наш мирок к нынешнему его состоянию, происходили согласно строгой системе. У него это было расписано подробно, но я ухватил только самую суть. В определенный момент времени в абстрактном историческом пространстве он ставил условную точку, из которой потом шла линия дальнейшего развития. Согласно материалом из синей папки, время от времени в мире появлялся человек, который и был этой самой точкой. Причем он не обязательно был известной исторической личностью, потрясателем умов. Это мог быть самый обыкновенный обыватель, мещанин, филистер. Этот человечек, возможно даже не нарочно, неосознанно, лепил маленький снежок, бросал его, и тот, покатившись под горку, вызывал сокрушительную лавину. Это был человек, с которого все начиналось.

Единственное, что требовалось от Вектора — это очень сильно захотеть перемен.

Задающий направление. Вектор.

Но в какой связи черноволосый ввернул его в разговор, я категорически не понимал.

Снова ватная серость, снова невидимые путы…

Я попытался взять себя в руки.

— К чему весь этот цирк? — спросил я холодно. — Снимите наручники, у меня затекли руки.

— Непременно снимем. — заверил Падший, изображая шутовской поклон. Повернулся к приспешникам. — Приведите мальчишку!

Один из черных балахонов скрылся за дверью.

Через некоторое время он вернулся, ведя за шиворот взлохмаченного паренька лет тринадцати. У него на руках тоже были застегнуты наручники, а рот заклеен скотчем.

— Присаживайтесь, Дмитрий. — Падший с издевательской улыбочкой подал стул. — Некромант, верни ему речь, хе-хе.

Нет, они точно больные. Шайка готических маньяков.

Едва с мальчишки содрали скотч, он выдал длинную хриплую фразу, адресованную Падшему.

У меня чуть челюсть не отвисла. И откуда он только набрался такого.

— Ну-ну. — Падший поморщился. — Зачем же так экспрессивно?

Мальчишка уставился в пол.

— Дмитрий, тебе знаком этот человек?

Он даже не посмотрел в мою сторону.

Да и не знал он меня, конечно. А вот я видел его — накануне, в момент вспышки, поймав след, видел этого парня, глазами Макса. В алом свечении елочного шара.

Видимо, это он и был тем самым поручением Черномора, с которым не справился Максим.

И вот мальчишка здесь, а где Макс? Затаился, растворился в городе, скрывается от нас, от своих товарищей. В первый же день приезда мигает мне фонариком в окно? Палит по Фролову из пистолета? Почему?

— Не знакомы? — Падший с ожиданием переводил взгляд с меня на мальчишку. — Не знакомы, точно? Некромант, уведи.

— Вам не поздоровиться, обещаю. — сказал мальчишка очень серьезно.

— Конечно-конечно. — с охотой закивал Падший.

Некромант снова потащил парня в комнату, вернулся, закрыл дверь. Встал, буравя меня маленькими злыми глазками.

— Между прочим, вы с этим юношей заочно знакомы. — сообщил Падший. — Через господина Чернецкого.

Он молчал, глядя на меня. Будто ждал чего-то.

— Ну как, ты почувствовал? — спросил он, нервно облизнув губы.

— Послушай меня. — сказал я устало. — Я не знаю, кого ты пытаешься из себя строить, и зачем тебе нужен весь этот балаган. И я даже не буду говорить тебе, во что обойдется тебе мое похищение. Но вот заковывать в наручники пятнадцатилетнего пацана — это уже явный перебор. Очнись, Падший или как там тебя. Что, чердачок совсем хлипкий, протекает, а?

— ОН ВЕКТОР?! — заорал Падший. Холеное лицо его вдруг страшно исказилось. — ОТВЕЧАЙ — Вектор или нет?! ДА или НЕТ?! Ты должен чувствовать! Для этого ты здесь!

— Отпусти мальчишку, больной идиот! — заорал я в ответ. — Отпусти его сейчас же!!!

Молодчики в черном дернулись было ко мне, но Падший остановил их взмахом руки. Он приблизил свое лицо к моему. Глаза его лихорадочно блестели, на скулах заиграл нездоровый румянец.

— Знаешь, что я сейчас сделаю? — процедил он, запихивая руку во внутренний карман плаща. — Я сейчас заряжу в этот револьвер. — он достал «Смит и Вессон», тускло блеснувший серебром. — Пять пуль. Потом прокручу барабан. Приставлю дуло к виску мальчишки. Если он Вектор — выпадет пустое гнездо. А если он обычный щенок — тогда он мне нахрен здесь не сдался.

Я молчал, глядя ему в глаза. Тело постепенно становилось ватным, расслабленным. Даже натертые наручниками руки перестали ныть. К глотке медленно подступало.

— Потом я вернусь. — продолжал цедить слова Падший, вытаскивая из кармана патроны. — И приставлю ствол уже к твоей башке. И уж тут-то ты мне все расскажешь, верно? Ну что, начинаем?

Он вытянул руку, уперев дуло револьвера в мой лоб.

Я продолжал смотреть ему в глаза. Черные точки зрачков. Желтоватая радужка.

Главное — очень четко сфокусировать взгляд.

Я никогда не разрывал наручники, защелкнутые на собственных запястьях. И никогда не пытался уложить со связанными руками трех здоровых лосей.

Но однажды я уже видел, как медленно тает в глазах мир, и из косых лучей света, падающих сквозь шторы, позади расплывающегося чужого лица, начинает проступать мелкая светящаяся крупа. Алмазная крошка, сверкающая огненная пыль. Та, что таилась в старой елочной игрушке.

Я уже видел это. Это мне под силу.

У меня должно получиться.

— В чем дело? — растерянно пробормотал Падший, продолжая наставлять на мой лоб револьвер и пялится мне в глаза.

И тут я нанес удар.

Мысленным усилием направил на него, бросил в него собранной силой. Незримой светящейся крупой, искрящейся пылью, прямо ему в глаза.

У меня получилось!

Падший истошно завопил, роняя оружие, пытаясь закрыть глаза ладонями.

Поздно, парень, от этого света просто так не заслониться.

— Ну что чернокнижники? — глухо спросил я у остолбеневших помощников Падшего. — Поиграем в инквизицию?

Сияющая пыль вилась в воздухе между нами упругими спиралями, вихревыми потоками, сливаясь посреди комнаты в светящееся облако. В сгусток яркого света.

Я даже не успел поразиться тому, что мне удалось. Действовал на инстинктах, словно все эти фокусы мне были давно известны. Словно это знание только дожидалось глубоко внутри, в пыльном чулане на задворках моего сознания, своего часа.

Дожидалось, когда я раскроюсь.

Падший продолжал вопить, отчаянно тер глаза, тыкаясь в стулья, спотыкаясь в тесноте веранды.

Его помощники, прижимаясь друг к другу, начали медленно пятится к дверям.

Они смотрели на меня уже без удивления.

В их глазах остался только ужас. Как у индейцев, атакованных закованными в латы испанцами с мушкетонами наперевес.

Я уже вставал в полный рост, мысленно вытягивая из клубящегося посреди комнаты сгустка света две длинные змеящиеся плети.

Резко вдохнул, и на выдохе хлестнул ими по молодчикам в черных балахонах.

Один выгнулся дугой, взлетел под потолок, сшибая головой лампочку в картонном абажуре. Второй, закрутившись волчком, с визгом вылетел на улицу, на лету выбивая весом собственного тела дверь.

Я развел руки.

Наручники, щелкнув и скользнув с запястий, с гулким стуком упали на дощатый пол.

Тот, кого Падший называл Некромантом, лежал в осколках разбитой лампочки поперек стола.

Его приятель валялся на лужайке перед домом, обнимаясь с проломленной дверью.

А их предводитель ползал по полу, бормоча что-то нечленораздельное, и с силой тер пальцами глаза. Кажется, он даже плакал.

Искры таяли в воздухе, растворялись. Еще миг, и из источников света вновь осталась лишь керосиновая лампа в углу веранды.

Я почувствовал головокружение, покачнулся, ухватившись за стену.

Кто-то колотил в одну из дверей, ведущих внутрь дома.

Кричал «Откройте! Выпустите меня!»

Я вспомнил про мальчишку.

— Я — Проводник, понимаешь?! Ты Вектор, а я — Проводник.

— Вы сумасшедший. — спокойно ответил мальчишка. — Как и эти…

Он держался невероятно спокойно. Вот уж не знаю, как бы я повел себя, окажись в его возрасте на его месте. Я всегда был тихий книжный мальчик.

И сегодня этот тихий книжный мальчик узнал что, он «проводник».

Меня распирало от эмоций. Мир перевернулся.

Вспышка ярости пробудила во мне какие-то скрытые механизмы.

Теперь они, воспряв ото сна, пропуская сквозь шестерни многолетние наслоения пыли, начинали медленно и плавно раскручиваться.

Я начал раскрываться.

— Ладно, будем поспокойнее. — оборвал я сам себя. — Чай будешь?

Мальчишка кивнул.

Электрический чайник как раз забурлил, выпуская через носик струйку пара и щелкнул клавишей, автоматически отключаясь.

Я разлил кипяток по чашкам. Была распечатана упаковка «липтона» и найденная тут же пачка печенья. Даже сахар нашелся. Рафинад, кубиками, как я люблю.

Диспозиция на веранде поменялась.

За дверью, где раньше томился в плену мальчишка, теперь лежали на полу лицом вниз с заклеенными ртами и плотно перемотанными скотчем руками, молодые люди в черных балахонах.

На месте, где еще недавно я сидел в роли допрашиваемого, теперь находился Падший.

Он тихонько подвывал и скованными руками продолжал тереть покрасневшие глаза.

— Итак, господин… эээ… — я задумчиво поиграл пистолетом.

Револьвер моего пленника был красивой игрушкой. Довольно шикарной для кретинистого паренька, ряженого под вампира.

Однако я предпочел вооружится извлеченным из поясной кобуры Некроманта «макаровым». Он был мне привычнее — из него, родимого, мы, помнится, стреляли во время памятного спецкурса.

Я наугад вытащил красную паспортную книжицу из трех лежащих на столе.

Сравнил фотографию с имеющимися оригиналом. Угадал!

— Итак, господин Падший. Точнее, господин, — я прыснул, прочитав фамилию. — Да, ладно?! Настоящая?

Падший промолчал.

— Господин Барабашкин. — я помедлил, переглядываясь с ухмыляющимся Димой. — Мой первый вопрос… С какой целью вы похитили этого молодого человека?

— У-у-у-у… — тихонько и тоскливо провыл лидер братства Каскавелла. — П-пошел ты…

— Ответ неверный. — я отложил пистолет, взял в руки чашку, поднялся из-за стола.

Помешивая чай ложечкой, прошелся по веранде.

— Не вынуждай меня идти на крайние меры. — сказал я.

— Вдарь ему, гаду. — посоветовал мальчишка.

— Дима, это не наш метод… — я поморщился. — Итак, вопрос — с какой целью вами был похищен Дмитрий Виноградов?

— П-проводник чертов. — пробормотал Падший. — Знал бы я, что ты проводник…

Пожалуй, мне это было даже приятно. Меня еще никогда не называли «проводником». Даже в шутку. Даже свои.

А уж тем более, захваченный в плен противник. Это было вдвойне приятней, вдвойне волнительнее. Но времени разбираться в собственных ощущениях не было.

— Послушай, Барабашкин. — я погасил улыбку. — Я тут с тобой в русскую рулетку играть не буду. Мне твое кривляние уже поперек горла стоит. Отвечать на вопрос! Зачем вы похитили парня?

— Чернецкий. — выдавил из себя мой пленник. — Мы выяснили, что он приехал в город из-за мальчишки. Попутно влез тут везде, где только мог. Мы готовили почву в городе, для противоборства. Ты же знаешь, какой это лакомый кусок. Как за это место грызется Конгломерат. Так этот твой Чернецкий, он же в каждой бочке затычка. То с нами, то с братством Уруту, который город держат. Играет сразу по всем фронтам. Сука, а ведь сам нас надоумил в этот поганый Краснорецк полезть…

— Лжешь! — невольно вырвалось у меня.

— Не лгу. — Барабашкин поднял на меня прищуренные красные глаза, покривился. — Хочешь — стреляй! Только я не вру. Твой приятель сам на нас вышел. Еще неделю назад. Черт знает, чего он добивался этим. Наверное все из-за этого щенка. — он кивнул на Диму.

— Ну ты, урод. — мальчишка швырнул в него мокрым пакетиком с заваркой.

— Погоди, Дима. — я сел на стул, покрутил на пальце пистолет. — То есть, ты утверждаешь, что Максим Чернецкий спровоцировал вас на противоборство с этими, как их?

— Уруту. Да, утверждаю. Черт вас разберет проводников, лазите тут по городу как у себя дома. Никакой жизни уже нет от вас! Мы и мальчишку этого не тронули бы. Но прошла информация по поводу пацана, а тут как раз смотрим у Чернецкого крутится какой-то. Вот и решили проверить. Нам важно было знать наверняка — Вектор он или нет? И почему Чернецкий за него так цепляется. Вот и решили с моими парнями его выкрасть по-тихому из квартиры. Чернецкий как раз свалил куда-то, а за хатой мы слежку поставили, мало ли чего. Вот и решили, хороший случай подвернулся проверить, пока противоборство это, суть да дело. Поглядеть, что на самом деле у Чернецкого на уме, и действительно ли этот пацан — Вектор. Никто его бы и пальцем не тронул…

— Они дверь взломали, и снотворным каким-то в платке мне в нос сунули. — Дима передернул плечами. — Вот ведь сволочи. Я пришел в себя уже тут, на даче этой. Наручники нацепили. Рот скотчем еще заклеили, больно. — он попробовал пальцем губу, поморщился.

— Да, Барабашкин, молодец ты. — задумчиво пробормотал я. — Насоздавал себе проблем выше крыши.

Пленник сгорбился, спрятал лицо в ладони.

Его пальцы были унизаны серебристыми перстнями в форме черепов и пентаграмм. Это придало его жесту изрядную долю трагизма и значительности.

Меня распирало.

Я не мог угнаться за собственными мыслями. Мальчишка-вектор, полоумные «минусы», плетущий интриги Максим — все это нужно было обмозговать.

Но единственная и главная мысль вертелась в голове, как подожженная шутиха, и забивала все остальные: я — «проводник»!

Не просто «индикатор», фантазер, который может читать обрывки чужих эмоций, пытаться предугадать будущее, болтается повсюду, ища следы, и занимается прочей белибердой.

Нет, настоящий «проводник», который может и должен пропускать через себя чистую силу, чистую энергию. Может управлять ей.

Какая бездна возможностей. Какие радостные перспективы.

И этот сгусток света, который я воплотил на пике эмоций, для самого себя непонятно, как именно.

Ведь это было самое настоящее Окно!

О таком мне раньше только приходилось слышать. Пару раз по пьяни от Макса, несколько раз от Черномора — туманно, размыто. Еще от каких-то наших ребят.

У меня был другой профиль, и много знать об этом мне было не положено.

И вот, пожалуйста, Алексей Каштанов, мистер Головешка Обгорелая, отработанный материал конторы, неудачник и чучело, сам раскрывает Окно.

А ведь я всегда, всегда пытался найти эти Окна, знал, что они есть.

Окна в параллельное измерение, в иную реальность. Еще когда любил подолгу смотреть на зеркальную поверхность елочных шаров на новогодней елке. Там я видел себя и привычные книжные шкафы, телевизор, пианино, но все это было измененное, иное. Все слегка искаженное и расплывающееся в необыкновенном разноцветном мерцании.

Огненная пыль в алом тумане.

И неужели я теперь смогу постичь их, смогу управлять ими. Этими Окнами, состоящими из истинного света, продолжением тех, детских грез.

У меня наконец-то получилось. Какой ценой, можно было бы посетовать, но к чему вспоминать, что было? Ведь теперь все изменится.

Сосредоточившись, собрав свое внимание, восприятие, все свои чувства в одну точку, я начал искать Окно.

Окна даруют нам нашу силу.

Через них мы выпускаем в наш мир свет или тьму, чистую первозданную энергию.

Окна манят к себе, но играть с ними опасно. Слишком велик соблазн переступить через черту, отделяющую тебя от абсолютного, неизведанного, потустороннего. Этот мир от другого.

Это как стоять на карнизе стоэтажного небоскреба, на самом краю, и пытаться смотреть вниз. Страшно так, что душа уходит в пятки и отнимается язык, и в тоже время — так и тянет сделать шаг вперед.

Огненная пыль заплясала перед глазами.

Яркие, ослепительно белые точки. Десятки, сотни, тысячи сверкающих пылинок слетались друг к другу, образуя ровный сияющий прямоугольник.

Свет!

— Прекрати, Проводник! — зашипел Барабашкин. — Что тебе еще рассказать?! Прекрати меня мучить!

— Где остальные твои подручные?

— Да кто где. — буркнул Барабашкин. — Как противоборство обломалось, рассыпались, разбежались по городу. Тут же Уруту на каждом углу болтаются. У кого-нибудь нервишки не выдержат, такая мясорубка может начаться…

Что-то было с ним не так.

Я был как пьяный от произошедшего, от того, что у меня наконец-то получилось сделать. Но все же я улавливал несоответствие, фальшь всей ситуации.

Сидящий перед мной готический принц никак не хотел занимать в моем воображении положенное ему место. На полигоне, на месте противостояния, напротив безликого хозяина города.

Я почувствовал легкое покалывание в затылке. Совсем легкое, и если бы я не раздумывал, напряженно пялясь в стол, может ничего бы и не почувствовал.

— Гостей ждешь? — грозно спросил я, поднимая глаза на Барабашкина.

Он моргнул, не понимая. Собрался было приоткрыть рот.

— Не советую кричать. — сказал я негромко. — Прижгу.

Барабашкин выдохнул. Обреченно мотнул черными прядями.

Я поднялся со стула и аккуратно залепил ему рот полоской скотча. Он не пытался сопротивляться. Ему вполне хватило предшествующего представления.

Тем временем на сцене должно было появиться очередное действующее лицо.

Тот, чье приближение я почувствовал быстрее, чем тип, зарекомендовавшийся лидером Каскавеллы.

Значит, на мою голову несло какого-то продвинутого демона.

Я переглянулся с Димой, приложил палец к губам. Тот серьезно кивнул.

На улице уже послышался скрип гравия. Кто-то шел как раз под окнами веранды. Выломанную в домике дверь с этой стороны дома видно не было. Поэтому гость шел размеренно и беспечно. Не слишком торопливо, но и не таясь.

Мои пальцы удобно сжимали рукоять пистолета. Крошечные огоньки, послушные моему взгляду, собирались прямо в черном провале двери.

— Ну как вы тут, салаги? — раздался бодрый голос Коли. — Эй, а чего это с дверью?!

Первым ударом я уложил его на тропинку.

Коля гневно вскрикнул и шлепнулся на плитку, раскидывая руки.

Я показался в дверях, навел на него ствол пистолета.

— А? — Коля смотрел на меня ошалелым взглядом.

— Сюрприз. — я растянул губы в улыбке. — Как делишки, господин информатор?

— Ты это… Слышь, Дэвид Блейн, ты меня отпусти, а?

Коля пытался оторвать спину и разведенные руки от земли, но невидимый пресс, который я удерживал ментальным усилием, не давал ему двигаться.

— Нехорошо, Николай. — сказал я. — Нехорошо обманывать старших. Тем более, сразу нескольких одновременно.

— Каштанов, — Коля состроил жалобную гримасу. — Отпусти, а? Ну чего ты? Я ж…

— Молчать! — я снял пистолет с предохранителя.

— Эй, да ты чего, — зачастил Коля. — Ты не вздумай, слышишь! Эй, прекрати пожалуйста, я…

— Что ты? Больше не будешь?

— У меня мать болеет. — начал Коля неуверенно.

— Ее же Максим Георгиевич вылечил. — оборвал я. — Забыл?

Я попробовал проникнуть в его сознание.

Получилось! Я мог читать его как раскрытую книгу. Яркие малиновые вспышки, попытки выкрутиться и составить новую легенду.

Лихорадочная работа мысли, пестрая паутина лжи, возникающая на глазах.

Хотя радость моя была поспешной. Суть его, его сердцевина оставалась мне недоступна.

Раскрытая книга, да. Но прочитать между строк у меня не получалось. Туда я заглянуть не мог — мешал непроницаемый черный барьер, массивная базальтовая плита, надежно прикрывавшая сердцевину.

Неудивительно, что он умудрился обвести вокруг пальца даже Максима с его врожденным чутьем и необыкновенными психократическими способностями, выкрасть у него прямо из под носа этого мальчишку.

Все-таки в сравнении с «минусами» мы все наивные детишки.

У них лучше получается интриговать, блефовать, водить за нос. Они обскакивают нас на два-три хода вперед.

Ни я, ни Максим не смогли приглядеться, всмотреться в суть, не разглядели то, что было под маской.

А Коля, похоже, действительно продвинутый демон.

— К тому же ты сирота. — добавил я, ловя отголоски его эмоций. — Не надо юлить, я тебя читаю.

Он замолчал. Сощурил глаза.

— Индикатор, значит, — процедил он. — Неплохо для индикатора, неплохо замаскировался.

Значит, я тоже для него приготовил хоть какой-то сюрприз. И то приятно. А то, что я вышел за рамки «индикатора» каких-то минут двадцать назад — ему знать не обязательно.

— Барабашкину тоже понравилось.

— Кому?! — наморщился Коля.

— А, ну да. — я покосился на плененного мною Падшего. Он сидел на кушетке, изображая призрак вселенской скорби. — Шефу твоему, лидеру Каскавеллы. Ведь он твой шеф?

— Гы-гы. — Коля осклабился. — Ну, что касается моего шефа… Ох, не дай тебе Бог, Каштанов. С ним когда-нибудь встретится. Дай мне встать, простыну ведь!

— Ну-ну, бедненький, потерпишь…

Я взял со стола рулон скотча. Хватило бы ленты, а то еще пара гостей — и нечем уже вязать будет.

Вернувшись на улицу, я приблизился к распластанному на земле Коле. Опустился на корточки рядом с ним. Ослабил давление энергетического потока.

Он тут же попытался влепить мне с левой.

Но я был готов к такому маневру. Его левая рука, сделав широкий полукруг, крепко прилипла к правой.

Коля яростно зашипел.

— Аккуратнее! — посоветовал я. — Не ушибись.

Плотно замотав ему запястья скотчем, я отошел, любуясь своей работой.

— Вставай.

Я растворил невидимый пресс. Качнул пистолетом в сторону дома.

— Милости прошу. К нашему шалашу.

Коля передернул плечами, кое-как поднялся, понуро поплелся внутрь.

— Это значит ты меня, снотворным. — нехорошо поглядывая на Колю, сказал мальчишка.

— Ничего личного, Димон. — Коля нагло ощерился. — просто бизнес… О, здорово, Падший!

Лидер Каскавеллы тряхнул вороными прядями, замычал сквозь скотч.

— Как-то ты, Каштанов, сразу в карьер с места. — продолжал разглагольствовать Коля, бодрясь. — Не пришлось бы высоко падать.

Дуло моего пистолета уперлось ему в щеку. Он замолчал и сразу сделался очень серьезным. Уселся рядом с тем, кто представился лидером Каскавеллы.

Коля быстро сориентировался. И сейчас он пытался сделать что-то. Я чувствовал это всем своим существом.

Как он пялится на меня, неподвижным застывшим взглядом. Глазами змеи.

Но я не смотрел ему в глаза. Я не боялся, я игнорировал. И еще я был УБЕЖДЕН, что ничего со мной он сделать не сможет, какой бы продвинутый демон он не был.

Я чувствовал контроль над ситуацией, и эта моя наивная убежденность как барьером отсекала меня от его «минусовских» штучек.

Я посмотрел на Диму. Похоже, он тоже ощущал это. Смотрел в дверной проем, откуда веяло зябким ночным ненастьем.

— Что вы за вандалы. — пробормотал Коля прежним веселым тоном. — Дверь мне тут выломали. Теперь новую ставить.

— Это твой дом? — я слегка удивился. — Значит, ты действительно родом из Краснорецка? Хоть в этом не соврал.

— Прикинь, да.

Я смотрел ему в подбородок.

— Ну а как с Уруту, вечеринка обломалась?

— Напротив. — Коля хохотнул. — Все получилось как по заказу. Именно так, как я хотел. Надо сказать тебе спасибо за своевременное вмешательство. Противоборство ты сорвал, а большего от тебя пока и не требуется. Я все рассчитал верно.

Коля замолчал, почувствовав, что перегибает палку. Не знаю, как насчет того, что я сразу с места в карьер. А вот он, для рядового исполнителя, который следил за мной якобы по поручения Макса, говорил сейчас совсем неуместные вещи.

Я поглядел на него, потом на Барабашкина.

И кто у них в группировке какое место занимает?

А Коля, значит, тоже решил использовать меня для своей игры. Что ж, еще посмотрим во что все это выльется.

— А зачем ты свел меня с Пасечником? Меня, а до этого Максима?

— Любопытно было. — сказал Коля насмешливо. — Старого хмыря я с детства знаю, к его бредням привык. Он головой трехнутый, я думаю. А так, интересно было посмотреть на вас поближе. В естественной среде обитания, гы-гы. Что вы умеете, что вам известно, кто вы такие на самом деле. Нам об этом мало рассказывали.

— Где рассказывали, в Конгломерате?

— В карбонате.

— Много смеешься, Коля. — сказал я, поигрывая пистолетом. — Ну а Максим сейчас в городе?

— Да.

— Что за дела у вас с ним?

— Он мой стилист.

— Перестань кривляться, или я тебе ногу прострелю.

Коля не стал спешить с ответом. Наслаждался своей осведомленностью.

— Я жду ответа, Коля. Если конечно, это твое имя.

— Мое-мое. — пробормотал он, раздумывая.

С ним происходило что-то. Как выщелкнутая ногтем карта, он крутился, показываясь то лицевой стороной, то «рубашкой». В качестве «рубашки» ему служил образ дурачка с окраины, с которым мы так забавно боролись в луже и удирали от милиции.

В лицевую сторону этой его карты мне не очень хотелось вглядываться.

— Ну как тебе сказать, Каштанов. — пробормотал Коля. — В какой-то степени твой приятель Чернецкий играет за нас. Но не в основном составе. Мутный он тип, вот что. Удивляюсь что он делает в вашей конторе. У вас же все, такие как ты, верно? Гы-гы.

— Давно его видел?

— Я только от него. Он у нас тут типа вестника мира, помогает мосты наводить. Поскольку ты удачно сорвал противоборство, хы-хы, вопрос об опекунстве над городом будет решаться в другом виде. И Чернецкий сейчас вроде как миссия ООН.

— Значит в миссию ООН сейчас и отправимся.

Дима, внимательно слушавший наш разговор, одобрительно хмыкнул. Он, похоже, уже успел присоединится к фан-клубу Максима Чернецкого, нашего великого психократа и мастера интриги.

— Машина есть у тебя? — спросил я у Коли, по прежнему избегая встречаться с ним взглядами.

Хотя он, вроде, и оставил попытки прощупать мое сознание, я не подозревал, чего от него еще можно ожидать. Карта прекратила крутится, легла вверх «рубашкой». Коля решил затаиться до поры.

— Там за забором. — лениво сказал он. — «газель» припаркована. Дай сигарету, а?

— Перебьешься. Где ключи?

— Я на тебя в Гаагу подам, Лешик. А ключи в замке болтаются. Кому тут угонять-то, в глуши этой. Тем более угонять у МЕНЯ, хы-хы.

— Ну что ж, Дима, — сказал я мальчишке. — Давай-ка съездим к нашему общему товарищу, проясним ситуацию.

— А с пленными что будем делать? — деловито спросил мальчишка.

— Господа варлоки пусть отлежаться. А этого типчика. — я указал на Колю. — С собой возьмем. Пусть Макс решает, что с ним делать.

— Давай-давай. Мне аж интересно. — пробормотал Коля. — Чо дальше будет. Прямо Санта-Барбара.

Я препроводил Барабашкина в комнату к его товарищам. Те сидели спина к спине посреди комнаты и при моем появлении слитно замычали сквозь скотч.

— Ничего, потерпите. — сказал я жестоко. — Начальству спасибо скажите.

— Ох, Каштанов, ты еще… — весело сказал Коля в последний раз, прежде чем остатки клейкой ленты прервали поток его остроумия.

Мы вышли на улицу. Находились мы где-то в пригороде, вокруг были погруженные во тьму садовые участки. В основном — заросшие и дикие.

Я задвинул боковую дверь автобуса за спиной пленника, и сел за руль. Дима устроился рядом.

Ну Максим, подумал я, заводя «газель», у меня к тебе масса вопросов. Надеюсь ты удовлетворишь мое любопытство.

На этот раз во дворе обошлось без «Ниссана». Это не могло не радовать.

Все-таки я не ошибся в первый день поисков. Максим квартировал в доме на улице Советской.

Колю я до поры оставил в автобусе. Мы зашли в подъезд, поднялись на верхний, пятый этаж по загаженным ступеням.

— У меня есть ключи. — сказал Дима. — Максим Георгич оставил, когда уезжал. А этот, с черными патлами, не додумался отобрать.

Вот Максим дает, думал я.

За неделю каких дел наворотил, устроился вот в дыре какой-то, ввязался в разборки между «минусами», у него и там знакомцы есть, оказывается. К тому же откопал мальчишку-вектора, пусть и с Черноморовой подачи.

Но почему сразу не повез его в Москву?

И что за пальба с Фроловым?

К тому же наш мудрый Макс прошляпил, упустил Диму.

Хорошо, что тут уж я не подкачал — выручил. Вовремя оказался в нужном месте. Хотя и не по своей воле, а даже напротив.

Но разрешилось все более, чем благополучно.

Вот он наверное обрадуется, когда узнает, что я раскрылся!

Я вспомнил, как радовался я, когда сразу после окончания учебного курса Максим прибежал ко мне с глазами навыкате и заорал «Леха, смотри, что я умею» и принялся взглядом двигать стакан на кухне. «Леха, видал? Я реальный волшебник, веришь?»

Верю. Я всегда тебе верил, Макс. Никому не верил так, как тебе.

Дима распахнул дверь. Внутри горел свет, и с кухни раздавались голоса.

Вот сейчас я ему стакан подвигаю, подумал я, ухмыляясь и мысленно собираясь, чтобы сразу же поразить его.

Вслед за Димой я пошел по коридору, уклоняясь от навешанных одна на другую курток. И вошел в кухню.

Я только теперь понял истинный смысл выражения «немая сцена».

При нашем появлении в кухонке повисла действительно МЕРТВАЯ тишина.

Было отчетливо слышно, как шипит горящий газ в конфорке под чайником.

За столом сидел Максим.

Рядом с ним, чуть не в обнимку, но зато без темных очков, Фролов.

А напротив, у стены — Полина.

— Легок на помине. — очень тихо сказала Полина.

Мне приходилось видеть ее разной. Раздраженной, заразительно смеющейся, равнодушной, довольной и урчащей как кошка, злой как собака, плачущей.

Теперь передо мной была обалдевшая Полина.

Впрочем, все мы были обалдевшие. В том числе и я.

Только Дима все еще пребывал в приподнятом настроении, радуясь своему счастливому освобождению из плена психопатов братства Каскавелла. Дима был на взводе, хвост пистолетом.

— Здрасьте! — поприветствовал он собравшихся. — А вот и мы!

Прошел мимо меня, ударил с Максимом по рукам.

Максим автоматически ответил на его жест, выставив ладонь. Он пристально смотрел куда-то мне в ключицу.

— Вы чего такие кислые, волшебники? — радостно ухмыльнулся Дима, отрезая кусок сыра и отправляя его в рот. — Ух, проголодался я…

Первым ожил Фролов. Он всегда оживал первым.

— А мы как раз о тебе говорили. — с идиотической ухмылкой сообщил он Диме. — Вот, хотели уже в милицию звонить, в поликлинику.

— Заткнись. — оборвал его Максим. Тяжело поднялся с табурета, вышел мне навстречу. — Пошли покурим.

— Я не курю. — автоматически ответил я.

Это было сложно, но я очень старался не смотреть в ту сторону, где сидела Полина.

Она ведь совсем не изменилась, подумал я, отводя взгляд. Разве что пирсинга стало еще больше, раньше у нее не было этой сережки под губой. Я начал думать об остальных ее сережках, которые были мне известны, но оборвал себя. Кажется, волосы теперь острижены покороче. А так, внешне, это была прежняя Полина.

Екараный бабай!

Что же тут такое творится?!

— В прошлый раз же курил. — буркнул Максим, обнимая меня за плечи. — Идем!

Я позволил ему увлечь себя на лестничную клетку.

Максиму я всегда верил.

— Там внизу, в «газели», — вспомнил я, возвращая ему сигаретную пачку. — пленный тебя дожидается.

— А? — Макс непонимающе уставился на меня, вытаскивая изо рта незажженную сигарету.

— Твой приятель, Коля.

— Кто?

Я не спеша прикурил от протянутой зажигалки.

— Вообще-то, я уже слегка запутался в твоих знакомых. Сейчас я имею в виду не особо интеллигентного юношу, который носит кожаную куртку поверх спортивных штанов.

— А, этот. — Максим торопливо чиркнул зажигалкой, закурил. — Я так и думал, что это его рук дело. Зря я на него поставил. Впрочем, к черту.

Я кивнул. Я ждал объяснений.

— К черту, Леха! — Максим уже собрался. Растерянность исчезла с его лица. Он стал собой прежним. Железным человеком. — Я даже рад, что все так удачно сложилось. Я ведь не верил с самого начала, что ты… Короче, что ты в седле. Думал это такой финт Черномора, чтобы сбить меня. Приманка. Даже пришлось участвовать в этом дурацком спектакле с Фролом. Смотреть на твою реакцию… Противно.

— Значит, спектакль. — сказал я, затягиваясь терпким табачным дымом. — Любительская постановка, так сказать. Впрочем, извини, это я зря. Вполне профессиональная. И что же, вы думали, я буду делать после вашей дуэли?

— Ну… Если бы ты двинул к шефу, с докладом…

— Ты думал, я так поступлю?

— Я — нет. — твердо сказал Максим.

— Понятно.

— Я думал ты нажрешься в одно рыло и проспишь весь следующий день. — жестко сказал он. — Я был в этом уверен, Леша. Прости.

— Я рассматривал такой вариант. — я выдохнул дым.

— Ты ведь уже понял, про мальчишку? Этот кретин наверняка проболтался тебе.

— Дима — Вектор?

— Есть сомнения?

Я пожал плечами.

— Как только шеф отправил меня сюда, — сказал Максим. — Мне сразу стало понятно, что паренек не просто талант. Он самый настоящий уникум. Я провел с ним два сеанса гипноза. Несколько стандартных тестов. Оказалось вполне достаточно. У него такой потенциал, какого я в жизни представить не мог. Не представлял, что так бывает. Этот парень… если заняться с ним всерьез, если вести его… Ешкин кот! Да он сможет формировать реальность! Ты понимаешь, о чем я? Это не шутки! Он еще не раскрылся, не осознает своей силы. Но он действительно Вектор, Леха, и ты должен понимать, что это означает для нас.

— Для НАС?!

— Ну ведь ты с нами? — он положил руку мне на плечо. — Прости, что ввожу тебя в курс в таком сумбуре, но ты должен и меня понять. Такая ситуация. Я не мог быть уверен в тебе с самого начала. Эти кретины из Каскавеллы, шуты гороховые. Я долгое время прикармливал парочку, еще в Москве, в качестве информаторов, а тут как раз подвернулась возможность устроить с их помощью хорошее представление. К тому же Полинка свела меня с Братством Уруту. Связи у нее что надо. Уруту контролируют город, обеспечивают здесь некоторый порядок. В общем, адекватные оказались ребята. И все шло нормально, только эти чертовы клоуны решили поиграть в свою игру. Что-то там у них наперекосяк с противостоянием пошло. И пацана вот выкрали. Пришлось в спешном порядке вызванивать Уруту, скоро они как раз должны сюда подъехать. А тут еще ты влез, как обычно… Но в целом, все получилось! Я рад.

Из его стремительной речи я выделил для себя самый волнующий момент.

— Не знал, что ты общаешься с Полиной. — сказал я, затягиваясь.

— Ну да, мы же и с тобой последнее время редко виделись.

— Она действительно работает на «минусов»?

— Эй, Леша, ты чего?

Он выкинул сигарету, взял меня за плечи, заглянул в глаза. Как тогда ночью, на скамейке.

С одной лишь разницей — тогда я ему верил.

— Погоди. — я улыбнулся, мягко отстраняясь. — Погоди-ка, Макс. Вы с Фроловым разыграли спектакль, чтобы испытать меня на прочность. Сотрудница Конгломерата, она же наша старая общая знакомая. — я швырнул окурок в лестничный пролет. — Она вывела вас на Уруту, которые нормальные парни, хоть и «минусы». Каскавелла — это просто глупые клоуны, и они разгромлены. Кстати тут тоже есть нюансы, но о них позже… В частности, Коля на тебя работает с таким же успехом, как на меня, или на Конгломерат. Но суть не в этом, Макс. После всех перипетий и цепочки мелких несущественных случайностей, у нас в руках, если можно так сказать, мальчишка-вектор. Все выглядит просто феерически прекрасно. Я вот только одного не пойму. — продолжал я. — что вы дальше делать собираетесь?

— Леша. — Максим буравил меня холодными глазами. Гипнотизер хренов. — Леша, ты пойми — это же не просто талантливый парень. Это Вектор! Ты представляешь, что будет, если он попадет под крыло к каким-нибудь недоумкам, типа этой Каскавеллы?

— Значит вы решили взять его под опеку? В обход указаний шефа? Небольшой заговорчик, да?

— Ты его называешь «шефом»? Опомнись, Каштан! Хватит витать в облаках. Какой он тебе шеф, в конце концов? Ты ведь давно уже даже не внештатный сотрудник. Он же отправил тебя сюда, в эту деревню, как наживку. Не будь дураком! Тебя же тупо подставили! Чтобы я клюнул. А я клюнул! И плевать им на нас с тобой. Им нужен мальчишка. Мне неизвестно, знает ли Черномор, что мальчишка — Вектор. Но от старого пердуна чего угодно можно ожидать. Он может, — Максим махнул рукой на соседскую дверь. — Он, может, вон через тот дверной глазок за нами наблюдает и хихикает в бороду. Я не отдам ему парня, понял? Потому что мальчишка — ВЕКТОР. И если он захочет чтобы все было так, как хотят они — так и будет. А если он захочет, чтобы их не стало — они рассыплются как пыль! Понимаешь?! Как пыль!!!

Я смотрел на него и улыбался. Максим завелся. Он повысил голос, стал размахивать руками, потащил из пачки еще одну сигарету.

— Вектор, Леша! — блестел глазами он. — Стоит ему только захотеть. Ты представь себе, какая это силища!!! Братец, да мы практически ухватили мир за глотку!

— А у него вы не догадались спросить, чего он хочет? — спросил я.

Максим осекся. Очень пристально посмотрел мне в глаза.

Ну давай, гипнотизер, читай мои мысли. Что ты там увидишь?

— Я так и думала, что ты будешь против. — сказала из-за моей спины Полина.

Они с Фроловым стояли у дверей. Наверное, они уже давно нас слушали.

— Без глупостей, Каштанов. — Фролов держал правую руку в кармане. — Поверь, я тебе не пальцем угрожаю. Давай сюда свою пушку.

Картина была идиллическая. Компания старых друзей пьет чай в гостиной.

Красивая девушка, трое милых молодых людей, чуть взъерошенный обаятельный мальчик.

Вот только девушка работает на самую отвратительную и бесчеловечную организацию в стране, у одного из молодых людей в кармане ствол, направленный на второго, а третий молодой человек собирается при помощи обаятельного мальчика захватить власть над миром.

И все они вместе дожидаются приезда главаря всех местных упырей в сопровождении вооруженных головорезов.

Как я люблю эти домашние посиделки!

Однако, мне пора было решаться. Надо было делать выбор.

Мои друзья, замечательные добрые парни, которые так легко водили меня за нос, да и, собственно, не придавали мне особенного значения. Мои дорогие друзья, вычеркнувшие меня из своей жизни.

И замечательная милая девушка, с которой нас так много связывало раньше, и которая теперь представляет интересы тех, о ком даже думать противно. Конгломерат, «минусы». Чернокнижники недоделанные.

И подросток, который если сильно-сильно во что-нибудь поверит, это что-нибудь непременно исполнится.

Ведь это заманчиво, стать одним из них, быть с ними вместе, поддержать их.

Если бы еще в качестве одного из аргументов «за» не приводился пистолет.

Мальчишка-вектор. Тот, кто может изменить наш мир. Мы просто направим его в нужном нам направлении. Научим его мечтать о том, что нам нужно. Не умеет — научим, не захочет — заставим.

Слишком это все просто. Слишком легко. А легкие и простые пути, они как правило — самые подлые.

И пусть нет никакого абсолютного добра и абсолютного зла, нет тьмы и света, а луна — лишь кривое отражение солнца. Есть такие легкие и простые поступки, совершая которые, перестаешь быть собой.

Кажется, шеф говорил мне как-то: есть лишь одно средство не потерять себя — выбирать трудные маршруты. И лишь один способ остаться в живых. Быть ЖИВЫМ.

Наверное, он был прав.

У Максима зазвонил мобильный телефон.

— Да, понял. Окей, встречаем. — он поднялся с кресла, поставил чашку на тумбочку. — Пойдем, Полин. Они приехали.

Они вышли. Я даже не посмотрел в их сторону.

Хотя смотрятся вдвоем они, наверное, хорошо. Хоть сейчас на обложку боевика: на ней легкомысленная курточка, заношенные джинсы, кеды. Скромное обаяние. На нем — строгая водолазка с закатанными рукавами, наплечная кобура. Сдержанное мужество.

Я очень внимательно разглядывал обложку журнала, который листал Фролов. Там была какая-то знакомая девушка. То есть, лицо ее было мне знакомо — видел где-то по ТВ. Только на обложке она была без одежды.

— Скажи, Фролов, а у тебя есть мечта?

Я улыбался.

Фролов посмотрел на меня поверх журнала.

— Смеешься? Ну-ну.

— Нет, я серьезно.

Дима жевал бутерброд, с интересом вслушиваясь в нашу беседу.

Он пока еще не понимал, что происходит. И свою роль в происходящем. Для него мы с Фроловым были наконец-то встретившимися старыми приятелями.

Фролов отложил журнал, сцепил пальцы на животе, откинулся на спинку дивана.

— Мечта-а. — протянул он с интонацией кота, почуявшего сметану. — Хочу свой остров. Вот прикинь. Остров, море плещет, яхта, пальмы шелестят. Телки гуляют в купальниках. Такой закат офигительный. А я, знаешь, выхожу так на балкон с бутылью французского шампуня, делаю глоток и говорю с такой оттяжечкой: Ох, как же все надоело! Ох, уста-ал.

Он заржал.

— Хорошая мечта. — серьезно кивнул я. — Вот мне всегда интересно было, Фролов, как же ты оказался в нашей конторе?

— Я талантливый. — просто сказал он, возвращаясь к журналу. — А ты бы трепался поменьше, Каштанов.

— Скажи честно, а если бы я сразу согласился — разве это что-нибудь изменило?

Он посмотрел на меня с тенью интереса.

— Как тебе сказать. Лично для меня — пожалуй, нет.

— Я так и думал.

Фролов вернулся к разглядыванию журнала. Он ведь не знал, что я «проводник». Я забыл порадовать друзей этой радостной новостью.

Огненная пыль собиралась медленно, неохотно. Здесь была наверное слишком гнетущая атмосфера, в этом доме.

— Фролов, а Фролов?

— Че ты хочешь, а? — он начал раздражаться. Именно это мне сейчас и было нужно. — Сказал бы я тебе, Каштанов, да не при ребенке.

— Кто еще здесь ребенок. — отчетливо проговорил Дима.

— Я хочу тебе посоветовать, Фролов. Канада, озера.

— Че?

— Бери себе остров на канадских озерах, тысяч за тридцать грина. — сказал я. — Реальный вариант. Уже сейчас подумай об этом. Потому что через пару дней, когда ты будешь от оперативников за кордон драпать, будет не до того.

— Чего?! — он, видимо, наконец почувствовал.

И он даже успел вытащить пистолет. И почти направил его дуло на меня.

Но я ударил первым.

Я сфокусировал поток энергии, которая жадно, охотно полилась через мое сознание. И на счет «три», поднимаясь с кресла, ударил его невидимой плетью.

Дуло пистолета на миг застыло перед моими глазами, а потом Фролов стремительно полетел назад.

И с шумом врезался в стену спиной. Кажется, даже с потолка что-то посыпалось. И закачалась люстра.

Пистолет упал на середину комнаты.

— Вы чего?! — вскрикнул Дима, вскакивая.

Фролов попытался ударить в ответ, отлипая от стены, и падая на диван.

Но я ударил вторично, вытягивая в его сторону правую руку, и пальцами фокусируя поток силы.

С пальцев сорвалась ветвистая молния, вновь вдавила Фролова в стенку. Обои прорвались, по стене пошли трещины.

— Аррргх! — заревел Фролов, вываливаясь из вмятины.

Он вытянул в мою сторону лапищи, но я ударил в третий раз.

Изо рта Фролова вырвалось лишь яростное шипение. Он заскреб скрюченными пальцами по ковру.

Я схватил мальчишку за плечи, потащил к выходу.

— Что с ним случилось?! Куда вы меня тащите?!

— Оклемается. — коротко бросил я, на ходу поднимая с ковра пистолет. — Идем, быстрее. Объяснения после.

— Дайте, хоть куртку надену!

— Давай, только живо.

Мы вышли на лестничную площадку. По лестнице к квартире уже поднималась целая процессия.

Впереди двое молодчиков, видимо охрана, в раздутых от бронежилетов застегнутых плащах и с автоматами через плечо.

За ними Максим с уже известным мне человеком в сером плаще, лидером Уруту, а дальше драгоценная моя красотка Полина и какие-то типы в костюмах.

Сила бушевала во мне, раздирала на части, прося выхода.

Мальчишка испуганно вскрикнул, когда оба молодчика вдруг оторвались от ступеней.

Они закричали, судорожно пытаясь ухватиться за автоматы и смешно болтая ногами в воздухе.

Я ясно видел обвивающие их голубоватые нити. Заставил их сделаться четче, плотнее. Нити послушно замерцали, по ним побежали мириады крошечных искорок.

Я резко столкнул охранников лбами. С глухим стуком столкнувшись, оба кулями повалились на ступени.

Максим и лидер Уруту споткнулись о них, запутались ногами и едва не повалились поверх охранников.

Полина попятилась, уходя за спины молодчиков в костюмах. Те синхронными жестами нырнули лапами под полы костюмов, но поздно.

Они были слишком медленные. Неповоротливые, как бегемоты, смешные.

Я протянул вперед руку и невидимой волной повалил обоих на лестничную площадку, повел дальше, кубарем вниз по лестнице, на этаж ниже. Сломать ничего не сломают, но ушибов будет прилично.

Максим и лидер Уруту пятились по ступеням вниз.

— Проводник! — выдавил из себя Макс. — Сукин сын, Лешка, раскрылся!!!

Он все-таки порадовался за меня.

Я коротко улыбнулся, спускаясь им навстречу. Мальчишка молча шел следом.

Я переступил через поверженных охранников, миновал лестничную площадку, на которой жались по стенке Полина, Макс и серый человек.

На миг мы встретились с Полиной глазами. Впервые за эту сумасшедшую ночь. Впервые за прошедшие полгода.

Я ничего не почувствовал, совсем ничего.

Меня переполняла сила, и эти бушующие эмоции, это ощущение могущества, эйфория не оставляли места ни для чего иного.

Мы вышли из подъезда.

Возле него поджидало нас десятка полтора вооруженных людей.

При нашем появлении они слаженно вскинули стволы. Растянулись цепочкой, преграждая дорогу.

По глазам скользнул, заставляя зажмуриться, красный луч лазерного прицела. Серьезные у них пушки.

Наверху с треском распахнулось окно у лестничного пролета.

— Не стрелять! — хрипло выкрикнул незнакомый голос. Я поднял глаза. В оконном проеме маячил силуэт человека в сером плаще. Надо же, он даже по-человечески говорить может, если припрет.

Мы прошли сквозь строй расступающихся вооруженных людей.

Я подошел к «газели», распахнул дверцу.

Сидящий внутри Коля вскинулся, на миг обжег меня нехорошим, тягучим взглядом. Подался нам навстречу. Со связанными руками и ногами это было сложно, он едва не упал.

Я вытащил его на улицу, аккуратно усадил на тротуар.

— Теперь с ними шутки шути. — сказал я Коле в затылок.

Спешить было некуда.

Десятки глаз пристально смотрели на меня. Пальцы все еще лежали на спусковых крючках.

Стоит лидеру Уруту отдать команду — и я останусь здесь навсегда.

Но команды не будет.

Они не посмеют стрелять по Вектору.

— Садись в машину. — сказал я Диме, подходя к двери со стороны водительского места. — Поехали отсюда, нечего тебе здесь делать.

— Как вы… как вы это делаете? — прошептал мальчишка, цепляясь за мой рукав.

Я на миг задержался, повернулся к нему.

Потрепал мальчишку по взъерошенным волосам, вслушиваясь в яростные крики Фролова, доносящиеся откуда-то сверху, из окон. Оклемался, значит.

— Я тебя научу. — улыбнулся я, садясь за руль.

Я бросил «газель» примерно в километре от гостиницы.

Пусть теперь этот Серый плащ ее отбуксирует в свои владения. Как колесницу поверженного противника.

А я хотел пройтись пешком. Проветриться.

Меня догнал откат. Голова кружилась, ломило спину, во рту чувствовался мерзкий металлический привкус, в горле застрял комок.

Я стал дышать ртом. Медленно и глубоко.

Мы пошли к гостинице наискосок, по тропинке через парк.

— То, что вы делали там, — Дима держался рядом мной, стараясь попасть в ритм моих шагов. — Ой, канава…

Хожу я быстро. А тут еще нервы на взводе, да и вообще, состояние, близкое к выпадению в осадок.

Я замедлил движение.

— Говорю, то что вы там показали. — продолжал мальчишка. — Вот это был высший класс! Раскидали этих жлобов только так. У того серого типа, который на питона похож, челюсть аж отвисла. Только вы мне объясните, Алексей, почему вы так с Максимом Георгиевичем? Ведь он же ваш друг. И он ведь хороший человек, разве нет?

— Очень хороший. — подтвердил я, борясь с тошнотой. — И очень амбициозный. Дай ему волю, он весь мир таким хорошим сделает. Под себя перекроит. Альтруист.

Мальчишка покосился на меня.

— И девушка вроде ничего. — добавил он несколько смущенно.

Это да. Очень даже ничего.

Ничего личного.

— А вот эти, тот тип в сером, и лбы с пушками — они же вроде тех уродов, которые меня похищали?

— Ты это почувствовал? Или просто мнение?

Становилось чуть полегче. Я жадно втягивал в легкие холодный воздух. Остановился, потер поясницу. Не свалится бы на полдороге.

— Ну да, почувствовал. Сразу как увидел. Знаете, я смотрю на них, и такой как будто бы озноб проходит. Ну вроде как я простудился и температурит меня.

— Это нормально, Дима. Просто ты начинаешь проявляться.

— Чего я начинаю?

— Это довольно сложно объяснить, — я помедлил, подбирая слова. — Понимаешь, есть такие люди, у которых от природы талант. Ну например, очень хорошие художники. Есть у тебя любимый художник?

— Ну этот, — Дима пожал плечами. — Шишкин, типа.

Эх, педагог из меня никакой.

Но ведь как-то надо вводить парня в курс дела.

— Ну пусть Шишкин. Вот у него есть замечательный талант писать картины. Люди смотрят на них, ощущают радость или грусть — в зависимости от того, что заложил в картину художник, когда ее писал. Чувствуют эмоции, понимаешь? Но не так, чтобы сразу начинать плакать навзрыд или радостно скакать кругами посреди галереи. А на уровне легких ощущений.

— Так. — Дима кивнул.

— А теперь представь, что есть еще один условный человек. И его заключается в том, что он, глядя на картину, может с огромной точностью определить, какое настроение и какие эмоции испытывал художник, когда накладывал кистью каждый отдельный мазок.

— Сомневаюсь.

— Верю. А теперь приходит еще один посетитель галереи, подходит к картине, и все заложенное в нее настроение забирает себе.

— И картина превращается в пустой кусок картона, да? Ха, забавная тема.

— Нет, картина остается картиной. Но одни люди видят в ней мазки, который художник делал с хорошим настроением, а другие видят мазки, которые он делал, уже заканчивая ее, когда на улице была плохая погода, и потому настроение у него было не очень. И вот кто-то из этих странных людей берет из картины радость, а кто-то грусть, тоску, досаду…

Я нес околесицу, и сам чувствовал это. Но как было объяснить ему то, чему нас учили несколько лет?

На что нас натаскивали как служебных собак. Макса, Фролова, волкодавов-проводников, и нас, индикаторов-ищеек.

— А кто-то просто смотрит на картину, — пробормотал я. — стоя посреди выставки. А рядом с ним стоит другой человек, и при этом пьет из него эмоции, все до последней капли… И вот этому, из которого выпили эмоции, потом станет очень плохо. А тому, кто пил — наоборот, отлично. Таких мы называем «минусами». Потому что они отнимают, понимаешь?

— Значит вы плюсы?

— Не совсем. — я поморщился от нового приступа боли в спине, замедлил шаг. — Мы берем из той картины, о которой я говорил. А из людей мы стараемся не брать. А если и берем, то тогда стараемся отдавать больше, чем взяли. Поддерживать баланс.

— Ну ясно. — сказал Дима. — Кроме одного. Вот а кто нарисовал всю эту картину? Со своим плохим и хорошим настроением.

Вот ты и нарисуешь, чуть не вырвалось у меня. Если ты действительно Вектор.

Я попытался подобрать нужные слова, но мальчик меня опередил.

Он бил в самое яблочко. Он был способный.

— И кстати, — Дима остановился, требовательно посмотрел на меня. — зачем вам понадобился я? Зачем? Что вы хотите от меня?

— У тебя есть талант. Очень редкий.

Он кивнул.

— Максим Георгиевич уже пытался говорить со мной об этом. Под гипноз меня два раза загонял. Хренотенью какой-то заставил заниматься, кляксы разглядывать и кружочки с треугольничками сопоставлять. Но толком так ничего и не объяснил. Эти помешали, со своим снотворным на платке.

— Тебе не холодно? — я попытался съехать с темы разговора.

— Нет, нормально. Далеко еще?

— Почти пришли, вот видишь забор.

— Ага. Ну так вот, я-то вам зачем? Я что, тот человек, который вытягивает из картины добрые мазки? Или наоборот? Объясните мне.

— Прежде всего, ты тот, кто умеет видеть в мазках настроение. — сказал я. — А кем ты станешь в дальнейшем, покажет время.

Некоторое время мы шли в тишине.

— А когда вы с этим чуваком в темных очках в квартире сцепились, и он в стену впечатался, или когда те мужики по лестнице скатились, это тоже из-за мазков с разным настроением?!

— Это побочный эффект. — сказал я. — Энергию можно фокусировать на вот таком примитивном уровне. Но это в тех случаях, когда уже не хватает слов.

— А Окна? — спросил он.

— В смысле, Окна?

— Что они… что это такое? Максим показывал мне один раз. Это было довольно красиво. И необычно. Как будто из ничего лампочка зажглась.

Если бы я мог объяснить.

Я сам «проводник» лишь с сегодняшней ночи. Никто меня ничему не учил, не натаскивал и не тренировал. Просто я взял и раскрылся. На удивление дорогим моим товарищам.

И я уже не знаю, хорошо это или плохо.

Но вот то, что теперь все будет совершенно по-другому — факт.

— Окна — это выход в параллельное пространство. — я подвигал пальцами, подбирая слова. — Прорыв между мирами. Для того, чтобы сделать его, нужно вложить большое количество энергии. Он очень быстро затягивается, но при его раскрытии выделяется импульс такой силы, что сполна оплачивает затраты.

— И кто там, за этими окнами? Чужой с Хищником? Или может супермен летает?

— Я не знаю. — честно признался я. — Там свет… Или тьма. Смотря, кто открывает.

— Вы что, — мальчик недоверчиво улыбнулся. — Эти прорывы используете только для того, чтобы лупить другу друга по башке? На-армально…

А ведь я об этом даже никогда не задумывался.

Действительно, как-то и в голову не приходило.

Неужели это просто дармовой источник энергии и больше ничего?

Все эти удивительные возможности, всплески, отголоски огромной тайной силы.

И то, чем мы занимались, как использовали эту силу.

— А вы бы экспедицию отправили туда, в такое окошко. — порекомендовал Дима. — Ну как челнок с космонавтами. Или добровольцев не будет?

Я поежился. Мы почти подходили к гостинице, воздухом я уже надышался. Вроде полегчало. А вот от вопросов мальчишки снова поселился звенящий гул в висках.

— Добровольцы были. — сказал я. — И экспедиции. Только никто не вернулся.

— Почему? Они погибли?

— Неизвестно. Никто этого не знает. Понимаешь, это окна, а не дверь. В дверь можно зайти или выйти. А вот выйти в окно…

— Понятно. — сказал мальчишка.

Я не был уверен, что ему действительно понятно. Откровенно говоря, мне и самому было совсем непонятно.

— Это другая реальность, Дима. Неужели, нам мало своей собственной?

— Не знаю. — сказал он, ероша волосы. — Это вы меня научить должны, вы же умные.

Я вытащил из кармана резную фигурку, изображающую филина, протянул ему.

— Забавный. — Дима криво ухмыльнулся.

— Это тебе, на память. — сказал я. — Когда-то очень давно, один человек сказал мне, что эта штука помогает двигаться вперед и развиваться. И выбирать правильный путь.

Мальчишка повертел фигурку в руках.

— И как? Он вам помог?

— Надеюсь, что да.

Я собирался покинуть город засветло.

Никакого четкого плана действий я так и не смог выработать. Задание Черномора я выполнил — Максима нашел.

На дальнейший счет инструкций не было.

Приехал, смешал всем карты. А теперь еще со мной был мальчишка.

Я попытался было отвечать на его вопросы, но усталость, накопившаяся за весь прошедший безумный день, накрыла меня.

Я отключился прямо в кресле, где сидел, свесив голову на бок, и подперев щеку кулаком. Провалился в глубокий сон без сновидений.

Без кошмаров, прогулок по оборотной стороне, таинственных предзнаменований, загадок и прочего.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Алло, у нас гости!

Я разлепил ресницы и увидел Диму.

И сразу же на меня накатило воспоминаниями о вчерашнем. Подействовало так, будто сунули нашатыря под нос.

— Я что, уснул? — спросил я сонно.

— Ну да, храпели только так. — радостно осклабился парень. — У вас, кстати, сигареты нет?

— Не курю. — автоматически ответил я. — Курить вредно, а тебе вообще рано… Стоп, какие еще гости?!

— В окно гляньте.

На улице был день. Пусть серый и туманный, и солнца не видно было за тучами, но на часах было полвторого. Хорош из меня оперативничек. Вместо того, чтобы вести ситуацию, продрых в кресле, сложившись в три погибели. Шляпа.

Я осторожно выглянул в окно. На приличной дистанции, среди деревьев, стояли несколько темных фигур. Руки в карманах, ноги широко расставлены. Все они пялились в мою сторону.

— Так. — пробормотал я, плавно отодвигаясь от стекла.

— Еще в дверь номера стучали. — сообщил Дима. — Баба какая-то. Она меня и разбудила. Сказала, что из обслуги, и что Алексея Каштанова какие-то люди спрашивают в холле, просят выйти. Так я ей и поверил, как же. Не пустил ее и дверь не открыл.

— Это ты молодец. — промямлил я, почесывая подбородок. Побриться бы не мешало. — Это правильно. Так, сейчас.

Я вытащил из-за пояса пистолет, повертел его в руках, спрятал обратно.

— Сейчас поглядим, что там за люди меня спрашивают. — сказал я бодро.

Потрепал Диму по плечу. Он посмотрел на меня с сомнением. Вчера я произвел на него куда большее впечатление.

Я аккуратно приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Все тихо, растяжки с гранатой под дверью не обнаружено. И ледорубом никто не зарядил в переносицу.

Я сделал первый шаг из номера. Очень твердый шаг, как вернувшийся из плавания моряк, из шлюпки осторожно ступающий на прибрежный песок.

Я направился в сторону холла.

В холле находился тот, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть.

— Появляется Ка-а-аштано-ов!!! — с напевной интонацией боксерского комментатора взвыл Коля.

Он развалился в кресле, свесив руки, закинув ногу на ногу, выставив подошву выше носа. Он громко чавкал жвачкой и оценивающе разглядывал меня.

Теперь на нем был не наряд парня из глубинки. Он был похож скорее на сутенера из американского криминального боевика. Короткая курточка с меховым воротником, толстая золотая цепь, широченные джинсы, белые кроссовки. На кресле по соседству лежала несомненно его шляпа с узкими полями.

— Значит, выпустили тебя Уруту?

— А как же? — продолжая чавкать, Коля выставил вперед сложенные рогаткой пальцы. На мизинце посверкивал перстень. — Думал, что ли, они меня расстреляют, гы-гы? Не, у нас все по правилам. Все четко. А ты наивняга, Каштанов. Тебя обмануть — все равно, что ребенка.

Он сделал выразительную паузу.

— Кстати, а где ребенок? — добавил он, перегибаясь через подлокотник кресла и заглядывая мне за спину.

— А зачем тебе?

— Слушай, Каштанов. Я тебя уже видел в деле. Знаю, что способности у тебя есть. Поэтому давай сразу переходить к сути вопроса. Я с тобой воевать не хочу. Тебе может в этом городке и тошно, а я тут вырос, он мне по-своему приятен. И теперь я вернулся сюда надолго. Уруту, конечно, змей матерый, но только его век подходит к концу. Он уже история. Я здесь наведу порядок, точно говорю. Поэтому, повторяю еще раз, давай с тобой воевать не будем. Хочу переговоров, понимаешь?

— О чем ты?

— Сколько ты хочешь?

Сначала я даже не понял.

— Ты офонарел?! — сказал я.

Коля хмыкнул.

— Мои работодатели могут предложить тебе очень выгодные условия. ОЧЕНЬ ВЫГОДНЫЕ. Каштанов, подумай. Сегодня ты герой, ты отличился. Но как ты собираешься жить дальше? Или ты из тех, кто бросается на амбразуру, не думая о себе и своем завтра? Типа жизнь за царя и все такое. Если так, я в тебе сильно разочаруюсь.

— На кого ты работаешь, скотина?

— Ну-ну, без грубостей. — Коля демонстративно подышал на камешек в перстне, потер его о рукав, полюбовался. — Я просто стараюсь хорошо делать свое дело. Думаю, как и ты. Это такой бизнес, Каштанов. Только продукт, который мы производим, скупаем и продаем — нельзя потрогать руками. Верно говорю? Мы типа брокеры на бирже человеческих душ, га-га-га!

— Я не отдам вам парня.

Коля согласно кивнул.

— Лады. — легко согласился он. — Тогда приступаем к пункту «Бэ». Падший, ко мне!

С другой стороны холла послушно появился мой старый знакомый Барабашкин. Длинный черный плащ его едва не волочился по полу, а на красивом бледном лице играла гневная усмешка.

Какой все-таки кретин, подумал я.

— Падший, ты мог бы убить женщину? — спросил Коля равнодушно.

Барабашкин сверкнул очами.

— Я мог бы принести жертву во имя Тьмы. — прошептал он жарко. — Несомненно!

— Опять начинается балаган? — покривился я.

— Полина? — негромко бросил Коля, стряхивая с рукава невидимую пылинку.

— Что? — осекся я.

— Как насчет Полины, Падший?

— Красивая девушка, — осклабился тот. Глаза его замаслились. — Жалко такую обижать, хых.

— Врешь, — сказал я Коле. — Ты блефуешь.

— Нет. — Коля вцепился в меня взглядом. Тем самым, особенным. Мертвые глаза на подвижном, ухмыляющемся, жующем лице. Я уставился на его перстень. — Не хочешь по хорошему, давай по-плохому. Полина у нас. Мне нужен мальчишка. Все просто. Вектора нам, девку тебе. Согласен?

— Я тебя прикончу, — сказал я. — Прямо здесь. И тебя, и этого.

Я указал пальцем на Барабашкина.

— Но-но. Полегче, — пробормотал тот, сдавая назад.

— Веришь, я предусмотрел такой исход, — сообщил Коля. — Каштанов, у меня сложная жизнь. Я все время бегаю, суечусь, стараюсь… Ты же видел город, в котором я вырос? Ну скажи, может в таких условиях вырасти нормальный человек, а? Вот-вот. У меня наконец-то появилось стоящее дельце. По настоящему стоящее. У меня ПОЧТИ ВСЕ сложилось. А ты вот упрямишься… Каштанов, пойми ты башкой своей наивной, что тебе Вектор этот ни к чему. И начальству твоему тоже. Вы ничего путного не добьетесь от него. Разве что развяжете очередной бардак какой-нибудь. Отдай его мне по-хорошему. И не надо угрожать. Грохнешь меня тут — плевать, мне не страшно. Зато мои ребята кончат девку! Подумай хорошо, не спеши.

Я молчал. Не могу ничего придумать. Я представил, как разгорается огненная пыль, как роятся в воздухе, разделяющем нас, яркие искры.

Коля подобрался.

— Каштано-ов! — негромко протянул он голосом Марины Ивановны, моей первой учительницы. — Не стоит…

Искры погасли.

— Окей! — сказал я бодро. — Я согласен.

Мне даже показалось, что Коля облегченно выдохнул. Все это время он был в диком напряжении, как натянутая струна. Теперь он расслабился.

— Вот и отлично, — прошептал он, прекращая жевать. И добавил прежним бодрым голосом. — Значит, по рукам?!

Перстень сверкнул на протянутой ладони.

— Через полтора часа, — процедил я. — На полигоне. Я вам мальчишку, вы мне девушку. Кретинов своих забираешь с собой немедленно, и сам проваливай. Усек?

Коля, продолжая протягивать вперед ладонь, сжал ее, выставив большой палец.

— Усек! — кивнул он. — Падший, снимаемся.

Он легко поднялся с кресла, подхватил шляпу. Напялил ее на голову, щегольски поправил, подцепив за поля. Вышагивая расхлябанной походочкой гарлемского сутенера, направился к выходу, сопровождаемый верным Барабашкиным с его развевающимися длиннополыми черными крылами.

— Значит, это не ты, Барабашкин, главарь Каскавеллы?

— Кто? — наморщился Коля, оборачиваясь.

— Ну, Падший? — подсказал я.

Они оба посмотрели на меня. Потом Коля заржал.

— Какой он лидер! — смеялся он. — Так, порученцем у меня ютится. Верно, Падший?

Барабашкин хотел было что-то сказать, но тут Коля задумчиво пробормотал:

— Каштанов, а ведь ты правильно напомнил, — он повернулся к Барабашкину, посмотрел на него с каким-то удивлением. — Слушай, ты же мне чуть операцию не сорвал, парень. Ну-ка, ну-ка.

— Я… это… — Барабашкин исподлобья посмотрел на ладонь Коли со сверкающим перстнем, которая простерлась над его головой. — Вы, Николай… что?

Он вдруг закатил глаза и как-то бессильно свесил руки.

— Надоел ты мне, — чавкая жвачкой, наморщился Коля. — Давно пора было тебя слить.

— Что ты делаешь?! — рявкнул я.

Коля покосился в мою сторону:

— А что, нельзя?

Его рука лежала на лбу у Барабашкина, а тот беззвучно трясся, стоя на месте. Закатив глаза и приоткрыв рот. Он был не в себе.

— Прекрати сейчас же! — заорал я, делая движение вперед. — Ты же убьешь его!

Коля вытаращился на меня в притворном испуге:

— Ой, реально чтоли?! Ну, надо же…

Он продолжал выкачивать из своего подручного силу.

— Завязывай, Коля, — быстро пробормотал я, понимая уже, что он поймал меня. Поймал на эмоциях. — Кончай это дерьмо немедленно!

Коля послушно отдернул руку. Выставил передо мной ладони — будто показывал, что вымыл руки перед едой:

— Все-все-все, — зачастил он. — Хозяин барин, как прикажете, господин Каштанов.

Барабашкина отпустило. Он согнулся пополам, кашляя и отдуваясь.

Коля похлопал его по плечу:

— Пошли, инвалид, — поглядел на меня. — До скорого, Лешик.

Они вышли. Коля уверенной походкой победителя. Барабашкин заковылял следом, продолжая перхать и жадно глотать воздух. Делая бессильные попытки удержать равновесие, уцепится за рукав уходящего повелителя.

Я не представлял, что делать дальше. Решил действовать экспромтом. С первого моего дня пребывания здесь, в Краснорецке, меня несло течением. И те необдуманные и неожиданные поступки, которые я совершал, довольно гладко привели меня к нынешнему состоянию. Во всяком случае, сейчас у меня было, что противопоставить Каскавелле.

И я ни за что не хотел отдавать им Диму.

Я старался не думать о том, что с Полиной. От этого я мог потерять контроль, а это сейчас было смерти подобно.

Я вернулся в номер.

— Все чисто, босс, — доложил Дима. — Враг снялся с позиций. Шуганул их, а?

— Шуганул, — рассеянно кивнул я.

Неужели придется отдать им парня, лихорадочно соображал я.

Черт, но Полина…

Я сильно потер виски.

— Нам наверное придется проехаться кое-куда через часок, — сказал я Диме как можно более беспечным тоном. — Ты не против?

Он пожал худыми плечами.

— А что случилось?

— Что случилось… — эхом повторил я.

Я подошел к окну, отвел штору, посмотрел. Мрачные типы исчезли, будто их и не было. На территории гостиницы снова было пусто.

— Пока еще ничего, Дима, — сказал я. — Но может случится большая беда… Погоди, мне надо собраться с мыслями.

Мы с Димой прибыли на условленное место заранее.

Ничего путного за прошедшие часы я придумать не смог. Голова гудела, меня бросало то в жар, то в озноб. Мы спустились в бар, пообедать. Дима ел с большим аппетитом, а мне в глотку кусок не лез.

Будь что будет, решил я, наконец. Главное увидеть Полину. Знать, что все с ней в порядке. А дальше посмотрим.

Днем полигон производил не такое жуткое впечатление, как минувшей ночью, но все равно здесь было неуютно, сумрачно. Над выщербленными плитами привольно гулял холодный ветер, качал чахлую растительность, завывал в пустых окнах построек на другом краю пустыря.

Подумать только, ведь еще вчера вечером я приперся сюда, не зная, что меня ждет. Казалось, с тех пор прошли месяцы.

Я сидел в машине, опираясь локтями на руль, ждал. Рядом сидел Коля.

Я покосился на него. Он задумчиво разглядывал, вертя в пальцах, какой-то маленький предмет.

Проклятье! Та самая фигурка. Резной филин.

Неужели я опять облажался, вертелось в голове. Как тогда, с Генкой.

Серая мутная волна страха, назойливым пухом забивающая ноздри и глотку, забирающаяся под кожу, пробирающая до костей.

Полина, что с ней? Мне надо выручить ее, но как? Дать бой минусам? А получится ли?

А не прихлопнут ли вас, как муху, господин бывший «индикатор», неведомо как вылезший в «проводники»?

Какая-то еще гадкая мыслишка прокралась в голову. Вот сейчас обменяю мальчишку на Полину, выручу ее. И она будет мне благодарна, что спас ее от маньяков-змеепоклонников. Она простит, вернется… А чего еще желать? Я был бы счастлив. Быть может, я ничего и никогда не желал так сильно, как возвращения Полины.

Все это была полная дурь.

Что было, то было.

Она не вернется, да это уже и не нужно.

А выдавать им парнишку — не вариант. Даже если мы все кретины, и он никакой не вектор. Даже если придется из-за всего этого подохнуть.

Сдавать его им — нельзя. Не вариант.

«Минусы» прибыли точно в назначенное время.

На противоположный конец пустыря, пробуксовывая в рытвинах, вползли две затонированных иномарки. Я напрасно щурился, пытаясь высмотреть что-нибудь сквозь их стекла. Хлопнули дверцы. Стали выходить люди.

— Жди меня здесь, — сказал я Диме. — Чтобы не случилось, не выходи из машины. Лады?

— Лады, — буркнул мальчишка. Он неотрывно смотрел на прибывших.

Я вылез из «бешки», посмотрел на другой конец пустыря.

Сначала вышли четверо из одной машины. Среди них я заметил черный плащ Барабашкина.

Затем из второй вылезли еще двое в темном. Наконец над крышей автомобиля показалась пижонская шляпа Коли.

А затем я увидел, наконец, тонкую девичью фигурку. Жива! Я до боли вцепился ногтями в ладони.

Я пристально вглядывался в фигуры у машин.

Вот Колина охрана растянулась цепочкой. Вот они двинулись вперед, Коля и Полина. На мгновение задержались.

Я щурился, стараясь получше рассмотреть ее лицо. Как она? Цела? Что с ней? Я тянулся к ним всем своим сознанием, стараясь не упустить ничего, полностью контролировать ситуацию.

Коля держал ее под руку, другую руку спрятав в карман куртки. На миг задержал ее, что-то сказал. Она повернулась, посмотрела на него. Потом на меня.

«Позвони, как сможешь», торопливо, еле внятно пробормотал Коля вслух.

«Недоумок, он же слышит нас!», бросила Полина в ответ. Мысленно.

И встретилась со мной взглядами.

А ведь я почти поверил…

Женское коварство. И почему, хотя все приемы давно известны, попадаешься на него всякий раз? Снова и снова.

Я сам обманываться рад, как писал Поэт.

Что ж, ребята, у вас почти получилось.

— Идиот! — процедила Полина вслух, обращаясь к Коле.

Она попятилась назад, к автомобилям.

Я пошел через пустырь.

Первой своей целью я выбрал Колю. По многим причинам.

Но больше всего за этот заботливый тон, эту интонацию, в которой были замешаны и глубокая личная симпатия, и опасения, и заботы совместного бизнеса. И еще какая-то уже успевшая оформиться бытовая близость. «Позвони, как сможешь».

Значит, они захватили ее, в заложники? Ну как же, охотно верим.

Каштанов, тебя снова держат за кретина, сказал я самому себе.

«Минусы» — они как одна дружная семья.

Полина смотрела на меня. Я мельком глянул, попытался прочитать что-то в ее глазах. Не знаю, что я хотел там увидеть. Смущение, может быть, стыд.

В ее взгляде читалось беспокойство.

Скорее всего, это было беспокойство за карьеру.

Куда больше меня занимали подступающие цепью «минусы» во главе с Колей. Он, как и Полина, быстро понял, что прокололся.

И, поскольку план «бэ» себя исчерпал в зародыше, видимо, решил приступить к плану «цэ». К силовому решению проблемы.

«Минусы» подступали ко мне по заросшей бурьяном бетонной площади. Яркие снежинки заметались между нами.

Огненные искорки, которыми я сейчас буду улаживать нашу сделку.

За спинами «минусов» сорвалась с места, брызгая во все стороны грязью, понеслась прочь одна из машин.

До свидания, Полина, мысленно сказал я.

Коля и его подручные задумчиво поглядели вслед удаляющемуся автомобилю.

Они такого маневра, наверное, тоже не ожидали.

— Вот бабы! — весело крикнул Коля, обращаясь сразу ко всем присутствующим. Сплюнул под ноги.

Полина всегда просчитывала ситуацию на несколько шагов вперед. Она была прагматична. Участвовать в разборках «проводников» ей смысла не было.

— Что она тебе пообещала? — крикнул я Коле. — Помочь занять место Уруту? В обмен на парня? Так?

Коля ничего не ответил, но я понял, что попал в самую точку.

А ты думал, у тебя все схвачено, подумал я равнодушно. Хитроумный и вертлявый бес, даже ты повелся. Что ж, по крайней мере, не один я на этом поле чувствую себя ослом.

— Ну и кто кого надурил, Коля?! — мне стало весело.

Он подходил все ближе. Его подручные плелись позади, пялясь на меня исподлобья.

— Неважно, — всегда такое веселое, Колино лицо вдруг стало застывшей маской. — Парня я все равно заберу. Не ей, так кому другому пригодится. Отдай его мне, Каштанов! Он нужен мне. Они же за просто так не отдадут мне город, будут торговаться, а я ХОЧУ ЕГО! Краснорецк — мой город, понял?!

Я покачал головой.

— Ну, как хочешь, — процедил Коля.

Он не стал тратить силы на всякие фокусы «проводников», фокусировать энергию или что-нибудь подобное. Я был для него маленьким препятствием на пути к его мечте. Так же, как и паренек-вектор — всего лишь лишним козырем.

Страшны те люди, которые точно знают, чего хотят от жизни.

Коля махнул рукой и скомандовал своим парням:

— Валите его!

И тотчас сунул руку за спину, видимо, собираясь вытащить пистолет.

Он еще не успел прокричать свою отрывистую команду, а я уже отскочил вбок, упал, больно ударился о бетон.

Тоже потащил из-за пояса пистолет.

Не было времени на приемчики «проводников», на огненную пыль.

В таких случаях, как сейчас, все решает быстрота атаки и количество выпущенного свинца. Против такого сочетания не спасают никакие супер-способности.

Над полем загрохотали пистолетные выстрелы.

Я катился по грязному бетону под треск выстрелов. Где-то совсем рядом, у самого уха, что-то взвизгнуло, свистнуло.

Что-то завопил в своей манере Барабашкин. Наверное, призывал в помощь сатану, или что-нибудь в этом роде.

Сквозь выстрелы послышался нарастающий рев.

Катясь по бетону, сдирая локти, царапая лицо о пожухлый бурьян, я тоже выстрелил по «минусам» дважды, наугад. Не попал.

А рев все рос, разлетаясь над пустырем. Глухой и угрожающий рев двигателя.

На отрезок пути, разделявший меня и палящих из пистолетов боевиков Каскавеллы, вынесся мотоциклист в черном шлеме.

Затормозил с разворотом, забрызгивая грязью подступающих ко мне противников.

Повел рукой в перчатке, напомнив мне джедаев из фильмов Лукаса.

Вжимаясь в землю, я издал истерический смешок.

Стрельба прекратилась.

На заброшенном полигоне начался новый акт нашего представления. Нашей сатирической пьесы из жизни людей с паранормальными способностями.

Мои противники отступали назад, словно сопротивляясь потоку ветра. Один с хриплыми матюками упал навзничь, раскинув руки. Другие дрогнули, побежали прочь, будто от пожара.

Но Коля и его порученец Барабашкин продолжали сопротивляться напору невидимого ветра. Упорно шли, пригибаясь вперед, как противостоящие шторму буревестники, не выпуская из рук пистолетов. Я даже почувствовал к ним нечто вроде уважения.

Мотоциклист резко взмахнул рукой, будто отбрасывая что-то прочь от себя.

И оба, Барабашкин и Коля, дернулись, споткнулись.

Коля отшвырнул пистолет. Он ненужным куском металла забряцал по бетону.

Страшно оскалившись, выставив вперед скрюченные пальцы, Коля стал наступать на моего безымянного спасителя.

Мотоциклист повел плечами, стащил с головы шлем.

— Увози парня, Каштанов! — рявкнул Максим. — С этими я разберусь!

Он слез со своего железного коня, не спеша устроил шлем под сиденьем. Расстегнул ворот короткой мотоциклетной куртки.

— Ну что, Колян, поговорим? — сказал Максим приближающемуся «минусу». — Решил кидануть меня, а?

Коля, продолжая скалиться, еще шире развел руки со скрюченными пальцами.

— Думал, если с Уруту сболтался, от меня тоже легко отделаешься? — процедил Максим. — Ошибаешься.

— В чем проблема? — с натугой, с усилием процедил Коля, будто бы у него сводило челюсти. — Вектор… все равно у твоего… тормозного приятеля.

Он указал на меня.

— Ну с ним мы сами разберемся, — заверил Максим. — А вот ты, ниггер, напрасно решил меня напарить!

Коля завел локти за спину, а затем резко выставил ладони вперед, отбрасывая незримое препятствие на Максима.

Максим дернулся, но устоял.

Как завороженный, я следил за поединком двух «проводников».

Я никогда не видел этого прежде, так близко, собственными глазами. Знал только по рассказам очевидцев. И хотя в чем-то подобном уже успел лично принять участие, совсем недавно, я и не представлял как дико, жутко это выглядит со стороны.

Две силы, сошедшиеся в противоборстве. Две незримые силы, осуществляющие себя через хрупкие человеческие тела.

Звериный оскал перекошенных лиц, сведенные судорогой конечности, неестественные застывшие позы. И давит, давит, давит звенящий гул. На всех участников, и на зрителей, и на все живое в радиусе до километра.

Я лежал, распластавшись на земле, вцепившись зубами в собственный колючий шарф, и никак не мог оторвать взгляда от дуэлянтов.

И только когда дико закричал Барабашкин, гул оборвался, оставив в ушах тонкий писк, пульсирующую боль в висках и гулкое биение сердца, отдававшееся во всем теле.

Про Барабашкина я забыл, зачарованный поединком, и забыл даже про Диму. И забыли про него эти двое, сошедшиеся насмерть.

Зато теперь мы все судорожно обернулись на крик.

Я оттолкнулся от земли и поднялся на ноги.

Барабашкин оказался уже у меня за спиной.

Он стоял, широко расставив ноги. Одной рукой он удерживал за шею вырывающегося мальчишку. А другой целил вперед из пистолета.

И хоть это был не прежний его шикарный револьвер, все равно, я, и Максим, и Коля, застыли на месте.

— Ну, тихо-тихо, — пробормотал он, поводя стволом и встряхивая Диму. — Успокоились, ребятки, тихонько… В ГЛАЗА НЕ СМОТРЕТЬ! И держите руки, чтоб я их видел!

Мы подчинились.

— Что за дела? — тупо спросил Коля, приподнимая ладони вверх. — Ты чего задумал, Падший?

— Заткнись! — оборвал его Барабашкин. — Теперь я тут главный, понял?!

Он дернул щекой.

— Итак, мы выяснили, что ты Вектор, — Барабашкин еще сильнее притянул к себе мальчишку, искоса поглядел на него. — Надо же, такой маленький, никчемный мальчик. И может повелевать судьбами мира, бе-бе-бе!

Он длинно высунул язык и поболтал им вверх-вниз, едва не касаясь диминого уха.

— Барабашкин, завязывай, — сказал я.

— ЗАТКНИСЬ! — страшно взвизгнул Барабашкин, переводя дуло пистолета на меня.

Руки я поднял вверх, но в правой продолжал сжимать рукоять пистолета.

Успеть бы, вертелось в голове, всадить ему пулю в дурную башку. Но я не был уверен, что попаду, не зацепив лохматую голову мальчишки.

— Ты опупел, Падший? — радостно спросил Коля. — Чего творишь?

Барабашкин не мог определиться. Нас было трое, а он один. И хотя в нашей троице каждый был вроде как сам за себя, ему от этого лучше не становилось.

— Я ухожу, — объявил он, дергая щекой. — Будете преследовать меня, грохну мальчишку. ВЫ МЕНЯ ПОНЯЛИ?!

— Куда ты уйдешь? — процедил Максим. — Тебе не выбраться из города, Минус.

— Отпусти пацана, не глупи, — вступил Коля. — Он нам пригодится. Я почти сговорился, Падший, город будет наш…

Коля тоже боялся потерять Вектора. Ему очень сильно хотелось занять место Уруту.

— А ТЫ! — истошно взревел Барабашкин. — Это все ТЫ!!!

Теперь он целил в Колю.

— Я за тобой везде, хоть куда! Я доверял тебе… А ты! ТЫ!!!

Он все время напирал на это «ТЫ», как будто в нем сосредоточились все те обвинения, что он никак не мог из себя исторгнуть. То ли так много их накопилось в его противоречивой душе, то ли у него случился какой-то речевой затор.

— Отпусти парня! — рявкнул Максим.

Барабашкин выпалил в воздух.

— Стоять!!! — заорал он, и продолжил, снова обращаясь персонально к Коле. — Ты мне мозги пудрил столько времени, я из-за тебя во все это ввязался, бегал за тобой везде, как щенок. Ты, ты… Ты все время на меня забиваешь! Ты меня чуть не угробил сегодня! За что?! Из-за этого Проводника? — он кивнул на меня. — Так ведь это твоя идея была, использовать его, он ведь притворялся индикатором, кто же знал?! Из-за мальчишки?! Зачем он нам? Неужели? Неужели, ты не понимаешь… как для меня это все важно?! Как для меня был важен ТЫ?!

О Боже, подумал я. Все-таки они даже в такой ситуации все сводят к какому-то болезненному фарсу.

Барабашкин что, тайный Колин поклонник?

Они что, типа не просто друзья?

Меня аж передернуло.

— Ну вы и черти, — вполголоса пробормотал Максим.

Я перехватил его взгляд, и хотя у нас двоих с взаимопониманием тоже существовали некоторые проблемы, в его глазах я прочитал что-то вроде поддержки и искренней симпатии. Мол, мы конечно парни непростые, но хотя бы до ТАКОГО не докатились.

Все познается в сравнении.

Барабашкин продолжал изливать душу. Коля слушал его, делая брови домиком и приоткрыв рот.

Это было бы даже смешно, если бы не Дима, которого готический маньяк продолжал удерживать одной лапой. Мальчишка порывался вырваться, но Барабашкин цепко прижимал его себе, зажимая Диме рот рукой.

В очередной попытке вырваться, Дима освободился из-под лапы «минуса» и пронзительно выкрикнул:

— Да хоть бы вы перегрызлись, идиоты!!!

А в следующее мгновение Барабашкин отбросил паренька прочь и кинулся на Колю.

Тот, сорвавшись с места, выставив вперед руки, дернулся на встречу.

Они вцепились друг другу в глотки, упали на землю. Стали кататься по ней, с дикими воплям вдавливать друг друга в бетон.

Больше всего меня напугало, как Барабашкин колотил Колю по спине рукояткой заряженного пистолета, который продолжали сжимать его побелевшие пальцы. Казалось, он забыл о том, что вооружен, для чего предназначен предмет в его руке.

Казалось, он разом одичал, лишился разума, в считанные секунды скатившись до уровня австралопитека.

Двое сцепились мертвой хваткой и чуть не зубами хватали друг друга, рыча и всхлипывая, как дикие животные.

Я и Максимом оба дернулись к мальчишке, стараясь держаться подальше от дула барабашкинского пистолета, которое качалось в такт борьбе «минусов».

Мальчишка проворно вскочил, уставился на катающихся по земле «минусов». Глаза у него сделались круглые, как блюдца.

А мы с Максимом вдруг оба замерли, оказавшись по разные стороны от него. И вновь встретились взглядами. Но теперь я читал в его глазах, а он, наверное, в моих, нечто совсем другое.

Я не сразу осознал, что наставляю на Максима свой пистолет. А его «беретта» целит в меня.

Мальчишка стоял между нами, а мы…

Мы застыли как изваяния, ожидая, кто первый сделает шаг. Кто первый сорвется.

Нас накрыло порывом шквального ветра. К моим ногам подкатилась Колина шляпа.

Вместе с ветром долетел лай собаки. Он перекрыл рев и повизгивания «минусов». Он прозвучал коротко, как-то очень осмысленно, и тотчас стих.

И мы оба, я и Максим, вздрогнули.

Максим сипло втянул воздух, опуская пистолет. Согнулся, упираясь руками в колени.

Я последовал его примеру. Глубоко выдохнул. Накатившая на сознание волна ярости спала, я запихнул пушку за ремень. Отряхнул вымазанные в грязи руки.

К нам, постукивая обтесанной палкой по плитам, шел человек в шляпе со спадающей на лицо сетчатой вуалью. Пасечник. За ним послушно трусила овчарка.

Он остановился возле мальчишки. Встал между мной и Максимом, разделяя нас.

Положил пареньку на плечо широкую коричневую ладонь.

— Гляди што творят, стервецы, — крякнул он с какой-то преувеличенно деревенской интонацией.

— Здравствуйте. — сказал Дима, судорожно сглатывая.

— Здравствуй, внучек. — охотно отозвался Пасечник. — Смотрю, милки, вы у нас в городке не скучаете. — это уже предназначалось нам с Максимом.

Пасечник подошел к катающимся по бетону телам. Сунул между ними свою палку. Коля и Барабашкин, красные, потные, с разорванными воротниками, расцепили свои дикие объятия и уставились друг на друга, страшно выпучив глаза.

Оба они хрипели, на их губах пузырилась слюна.

Они были невменяемы. Казалось, они забыли человеческую речь, да и вообще с трудом понимают, где находятся.

Я нагнулся, подобрал колину шляпу, отряхнул ее, повертел в руках.

— Ну, будет-будет. — сказал Пасечник «минусам», как глупым щенятам, затеявшим драку над миской с молоком. — Эх, Коля-Коля! Ведь предупреждал я тебя. Эх, молодежь!

Он махнул рукой. Обернулся к нам.

— Ну что встали столбами? Идите отсюда. Нечего вам тут. Я ими сам займусь.

Я подошел к Диме, взял его за плечи, повел прочь.

— Что с ними будет? — спросил Дима, освобождаясь от моей руки. Он смотрел на двух «минусов», а обращался к Пасечнику.

— Авось оклемаютси ишшо. — сказал тот из-под сетки с прежней интонацией дедка-лесовичка. — Молодые ишшо, дурные совсем. Подлечу их, не бойси. Медком их. Дурь-та из башки сразу повыветриваетси.

Мне захотелось убраться отсюда подальше как можно скорее.

— Считай нашу сделку расторгнутой. — сказал я существу, исподлобья оглядывавшему нас с земли. Коля в ответ промычал что-то нечленораздельное.

Я нацепил его шляпу, двумя пальцами откозырял Пасечнику.

Мы с Димой пошли к машине. На Максима я не смотрел. Только услышал, как заревел его мотоцикл. Когда мы подошли к «Бешке» шум двигателя стих в отдалении.

Выруливая с полигона, я последний раз бросил взгляд на стекло заднего вида.

Старик стоял на том же месте, опираясь на палку. Собака держалась у его ноги.

И две темные фигуры неуклюже копошились на плитах, как перевернувшиеся на спину жуки, которые все стараются, но никак не могут вернуть себе привычное положение.

— Он приведет их в чувство? — спросил Дима у меня. — Этот, с собакой?

— Этот, — пробормотал я. — этот, может, и приведет.

Больше мы друг другу так ничего и не сказали.

Я затормозил возле магазина.

Вышел, с силой хлопнув дверью. Взял две бутылки дешевого коньяка, несколько банок пива, и шесть гамбургеров в полиэтилене. Вернулся в машину.

— В запой собираетесь? — с интересом спросил у меня Дима, пока я сгружал покупки на заднее сидение.

Я ничего не ответил. Всю дорогу до гостиницы я молчал.

Я тщательно запер дверь в номер, выложил пистолет на стол. Сел, с громким чпоканьем откупорил пивную банку, пена с шипением вырвалась наружу. Я злобно тряхнул рукой, сбрасывая ее с пальцев, отпил из банки.

— Послушай, Дима, — сказал я. — Не знаю в курсе ты или нет. Но вроде должен быть в курсе. Сегодня я едва не сдал тебя. Чуть не обменял на свою старую знакомую, которая вовсе не на нашей стороне.

— Я знаю. — просто сказал он. — Дайте банку.

Я вытащил из пакета банку, передал ему. Не хотелось мне читать ему нотации. Да и вообще хотелось избежать разговора.

Я сидел за столиком, в Колиной шляпе на затылке, в измазанной землей куртке, заляпанных грязью ботинках. И собирался напиться.

Дима откупорил пиво, понюхал, поморщился, сделал глоток.

— Жизнь похожа на шоколадку. — сказал он после паузы. — Только почувствовал, какая сладкая. А уже тает.

Только этого не хватало. Все эти волнующие переживания, ради того чтобы стать опекуном Форреста Гампа, сыплющего афоризмами на любой случай жизни.

— Я не слабоумный. — Дима нехорошо улыбнулся.

— Можно подумать… — пробормотал я, отпивая из банки.

— Что ты читаешь мои мысли. — подхватил Дима. На его лице отражалась скука.

Я заткнулся. Поставил банку на столик.

— Вас что-то гнетет. — сообщил Дима грустно.

— ДА БРОСЬ!!! — я сорвался на крик. — Хватит пудрить мне мозги, парень! Я не знаю, что ты о себе думаешь, но не пытайся дурить меня!

— А то что?

— А то оставлю тебя тут одного в городе. И сам разбирайся с этими готическими отморами, серыми человечками, дедушкой с пасеки и дядей Максом.

— Невкусно. — паренек отставил открытую пивную банку. Мою вспышку он как будто и не заметил.

Он встал, взял с тумбочки закрытую минералку, оставшуюся еще со времен пьянки с Фроловым, вернулся обратно.

— И все-таки, — сказал он. — Почему вы относитесь к Максиму Георгичу так предвзято?

— С чего ты взял?

— Да у вас на лбу написано. Вы просто завидуете, да? Я угадал?

— Чего?!

— Да точно. Вы завидуете Максиму. Он ваш друг, но в отличие от вас он ушел гораздо дальше. Он сильнее.

— Прекрати пургу гнать.

— Между вами что-то произошло.

Похоже парня теперь просто так было не заткнуть.

— Что-то такое, после чего вы не смогли оставаться прежними друзьями.

Я свинтил крышку с бутылки коньяка, щедро плеснул в стакан, выпил. Поспешно выдохнул, зажмурился. Мне, видимо, достался самый паршивый коньяк в области.

— Завязывай. — промычал я, махнув на него рукой.

— Расскажите мне!

— Брось. Хватит.

Он начинал давить. Нашел больную точку, и принялся давить на нее.

Он не отдавал себе отчета в действиях. А на что он способен, я наконец-то увидел. «Хоть бы вы перегрызлись, идиоты…» И они перегрызлись. Став идиотами.

Да, неплохо.

— Более полугода назад я крупно облажался, — сообщил я в пространство, снова наливая в стакан. — С тех пор у нас с Максим Георгичем не особенно теплые отношения. Но это неважно.

— Вы думаете, он вас не простил? — сказал Дима.

Черт, вот привязался.

— Не знаю. Это и не важно. Главное, что они все гоняются за тобой, а я должен тебя отсюда вытащить.

— Я не просил вас об этом. — резко сказал мальчишка.

— Да кто тебя спрашивать будет. — я пригубил пиво, долго пил, проглотив чуть не полбанки, отставил ее на стол, вытерся рукавом.

Мальчишка смотрел на меня.

— Что вы все от меня хотите? Я что, какой-то особенный?

Я кивнул, опять принимаясь за коньяк. Буду сегодня вести себя, как свинья. Надоело сдерживаться.

— Особенный, да. Они все хотят использовать тебя, понимаешь? Хотят, чтобы ты для них кое-что сделал.

— Что? — мальчишка вскочил. — Что я могу сделать?! Чего вы привязались ко мне?

— Сядь. — я махнул на него рукой. — Послушай, ты ведь очень способный. Ты должен прекрасно чувствовать ложь. Поэтому послушай меня и скажи, вру ли я тебе. Мне от тебя ничего не нужно, я просто постараюсь вывести тебя из города. Ты можешь не ехать со мной, это будет твой выбор. Но тут кругом ошиваются те, кто вовсе не собирается предоставлять тебе выбора. Решай сам, со мной ты, или я сваливаю отсюда один. Я не потяну тебя силком, Дима.

Он смотрел на меня, прищурившись.

— Вы не врете. — сказал он наконец. — Но ведь и Максим мне не врал. По крайней мере, мне так казалось. Почему я не должен доверять ему?

— Потому что он идеалист! — выпалил я. Запил коньяк пивом, поморщился. — С идеалистами так всегда. Говорят они гладко и красиво, и им очень хочется верить. А в итоге получается какая-то лажа. Я и сам из их числа, поэтому и утверждаю так уверенно.

Я почувствовал себя пьяным. Встал с кресла, прошелся по комнате.

Мальчишка сидел на кушетке и смотрел на меня.

— Что вы собираетесь делать?

— Увезу тебя в Москву.

— А там, там что будет? Я что, понадобился кому-то, кто сидит там?

— Там тебе помогут. — сказал я. — Помогут развить твои способности.

— Стать таким же, как вы? Не хочу.

Я покосился на него. Ухмыльнулся.

— Это ты с непривычки. Тебе понравится, уверен. А если не захочешь, всегда сможешь вернуться обратно. В этот чудесный городок.

— Сволочи вы. — сказал мальчишка спокойно.

Он встал с кушетки, ушел в спальню, захлопнул дверь.

— Точно. — кивнул я. Сел в кресло, выпил еще. — Сволочи мы, да еще какие. Но ты зря волнуешься, все будет хорошо, Дима. Увезу тебя в Москву, в город больших возможностей. Тебе там понравится. Покажу тебе Третьяковку, Пушкинский, Царь-колокол. Еще конечно пойдем с тобой в Зоологический музей. Знаешь, там так здорово. Эти длинные стеллажи, а на них множество пестрых насекомых, самых разных. Таких причудливых. И животные. Целые куски миров под стеклом. Каждый на своей территории, кто на пенопластовом снегу, кто на бархане из папье-маше. Как живые. Такая тщательная работа. Можно ходить, смотреть. Там лучше, чем в зоопарке. Никаких всплесков, никаких чувств, никаких голосов. Кроме одного. Один голос там все же слышится, но очень тихо. Как шепот на ухо. И на елочном шаре ничего не отражается, понимаешь? Они все молчат…

Не знаю, слышал ли он меня через дверь или я говорил сам с собой.

Я поставил бутылку на стол.

Почувствовал, как проваливаюсь в сон. Все-таки нашел в себе силы доплестись до душа. Постоял какое-то время под горячими струями, смывая с себя всю налипшую за день грязь.

Проклятье, последние дни я слишком часто оказываюсь на земле в горизонтальном положении. Куртка уже, как у бомжа.

Но это ничего, завтра в Москву, а там как-нибудь устроится.

У меня еще оставалось кое-что из командировочных, выданных Черномором. И можно было попробовать наведаться в старую квартиру, хоть старик и запретил. Но мало ли что сказал старик. Из-за него, в конце концов, я ввязался во всю эту историю.

Я еще некоторое время боролся с желанием отключиться прямо здесь, в ванной, упершись лбом в кафельную стену. Потом наконец вылез, наспех вытер голову, натянул чистые плавки, джинсы, футболку. Шаркая и свешиваясь головой как зомби, доплелся до кушетки.

И рухнул, как подкошенный.

Завтра утром выезжаем, сказал я себе. Завтра.

И провалился в сон без сновидений.

Меня разбудил холодный ветер, коснувшийся лица.

Не хлестнул, не погладил. Потрепал по щеке. Настойчиво, требовательно.

«Просыпайся, проводник».

Я вздрогнул, приподнимаясь на локте.

Димино сопение доносилось через приоткрытую дверь. Сам я лежал на кушетке в гостиной.

Я приподнялся, уставился на балконную дверь. Почему-то я ожидал вновь увидеть на стекле желтое пятнышко света от сильного фонарика.

Вместо этого моей щеки вновь коснулся невесомый холодок.

«Выходи, проводник, я жду».

Все-таки, и он не сдержался. Тогда на лестнице, понял что все его молодчики с автоматами против меня не выстоят. Его карта бита. Но все же лакомый кусок и он упустить не смог. Не сдержался.

Я стал одеваться, очень тихо, чтобы не разбудить Диму.

Засунул за брючный ремень пистолет, аккуратно приоткрыл балконную дверь, вышел.

На улице было темно и зябко. Ветер шелестел падающей листвой.

Лидер Уруту стоял на том же месте, где в первую ночь ждал меня Максим. Серая фигура в полумраке казалось призрачной, нереальной.

А позади него, чуть покачиваясь, слепо пялясь на здание широко раскрытыми глазами, стоял залог его победы, его «доноры».

Снова это были совершенно разные мужчины и женщины, разных возрастов, по-разному одетые. Но все в одинаковых застывших позах, с окаменевшими лицами. Совсем рядом, в тени дерева, белела, чуть подрагивая, женская ночная рубашка. Лица ее обладательницы не видно было в густой тени. Заметив ее, я поежился.

Я молча покачал головой, глядя серому человеку в подбородок.

Глаза его наливались тусклым светом. Все эти люди, сомнамбулами пришедшие, приковылявшие за ним с разных концов города, сейчас питали негласного хозяина Краснорецка своей энергией, своими жизненными силами.

Холодок вновь пробежал по лицу.

«Поединок!»

Должно быть, он чувствовал тоже самое, что совсем недавно чувствовал я, расшвыривая его охрану или разгоняя эмиссаров Каскавеллы. Упоение предстоящей схваткой, кипучие движение сил, требующее адекватного применения. Удара, выплеска, выброса. Шквала первозданной энергии, который сметает все на своем пути.

Ни в одном окне гостинице свет не горел, казалось, мы с Димой были единственными ее обитателями. Но я все же решил не рисковать. Всплеск силы мог зацепить спящих людей.

«Выбор места за мной?», мысленно спросил я у противника.

«Места, но не времени».

Конечно, он очень торопится.

«Тогда на берегу».

Я указал рукой в направлении водохранилища.

Перескочил через перила, приземлился. Пошел к берегу, огибая угол здания, повернувшись к лидеру Уруту спиной.

Я был уверен — в спину он не ударит. Они конечно аморальные мерзавцы, но в некоторых случаях на удивление старомодны. Ему важно было сломить меня в честном поединке, глаза в глаза, как он не успел сделать с предводителем Каскавеллы.

Я дошел до песочного замка, на который обратил внимание еще в день приезда. Он чуть осыпался, но контуры угадывались в темноте.

Лидер Уруту следовал за мной. А позади плелись люди, погруженные в транс и подчиненные его воле. Как стадо за пастухом.

По песку зашуршали десятки ног.

Я молча ждал, пока Уруту остановится напротив меня.

Еще совсем недавно, лежа на крыше барака возле полигона, я и представить себе не мог, что мне придется самому участвовать в противоборстве. И с кем — с опытным и уверенным в себе лидером, полновластным хозяином города.

«У тебя есть шанс».

Я сплюнул на песок.

«Не играй в героя, проводник. Уступи мне. Я возьму часть твоей силы и мы разойдемся».

— Не пугай меня, Уруту, — сказал я, глядя на дымку, стреляющуюся над озером. — мне все равно не страшно.

«Я расскажу тебе о страхе…»

Холодок коснулся моих висков, растрепал волосы.

«Может тебя и научили ловить силу и воображать будущее. Тебе это не поможет. Страх — это то, что ты не можешь вообразить!»

Его бесцветное, размытое лицо вдруг сделалось необычайно четким. Две мерцающих точки — горящие зеленоватым светом зрачки, впились в меня. Я почувствовал, как поплыл окружающий мир, и начал набирать силу хор беззвучных голосов…

«Верим, верим, верим».

Лидер Уруту подчинял меня, опутывал невидимым коконом, не давая отвести взгляда.

В небе, в прорехе между тучами, на миг блеснула крошечная искорка.

Я успел поймать ее.

Она раздвоилась, рассыпалась мельчайшими осколками, песчинками. И они зароились, заплясали, множась и множась. Кружась, словно в танце, стали собираться в густое облако света.

На миг я увидел призрачные нити, тянущиеся от замерших на берегу людей к моему противнику. Через них он вытягивал энергию.

«уступи, уступи, уступи».

Светящееся облако превратилось в ровную мерцающую плоскость. Она растянулась за спиной у Уруту, высветила его фигуру силуэтом, будто вырезанным из черной бумаги.

Плоскость двинулась сверху вниз, как лезвие гильотины рассекая нити, связывающие моего врага с его энергетическими донорами.

И рассыпалась пылью.

Уруту коротко вскрикнул, падая на песок.

И разом над поверхностью воды разнесся многоголосый хор удивленных возгласов. Люди приходили в себя, ошарашено озирались, обнаруживая вместо теплых постелей и уютных комнат — пустой мокрый пляж и ночное небо с нависшими тяжелыми тучами.

Двое или трое из этой разношерстной толпы повели себя не как другие. Их растерянная реакция выразилась в том, что они потащили из-под плащей пистолеты. Это, должно быть, были охранники лидера Уруту, которых он для верности тоже «подключил» на себя.

Приходящие в себя люди сделали по нескольку шагов каждый. И вдруг начали валиться на песок. Как будто кто-то пропустил над пляжем длинную-длинную леску, и теперь тянул за нее, одну за другой подсекая под ноги стоящие фигуры.

Все эти люди, на миг пробудившись, снова продолжали спать.

Плавно опускались на землю, поудобнее сворачивались, подкладывая руки под головы.

Уруту медленно поднялся с песка. Стряхнул с рукава песок.

— Нарушаешь кодекс. — проскрипел он, кривя рот. — Не умеешь стадом управлять, а лезешь на пастуха! Смотри, проводник, как бы кто из моих куколок пневмонию из-за тебя не подхватил…

Сил на мысленный разговор у него сейчас не было. Впрочем, как и у меня.

— Это ваш кодекс, не мой. А из-за тебя они не только пневмонию подхватить могли. Кукловод хренов.

— Ну прекрати. — улыбнулся он. — я очень бережно отношусь к человеческому ресурсу. И очень не люблю, когда на мои котлеты лезут какие-то левые мухи.

Лицо у него свело яростной гримасой.

— Зажрался ты, любезный. — сказал я спокойно. — Я пожалуй тебе пропишу диету. Побудешь вегетарианцем, шлаки выведешь, жирок сбросишь.

— Я тебя не выпущу. — пообещал он, приближаясь. — Прямо здесь зарою. У меня на сегодня запланированы дела поважнее, чем разбираться с таким щенком, как ты.

Мне стало тоскливо.

— Да зачем вы к нему прицепились, вы все? Оставьте мальчишку в покое.

— О чем ты? — проскрипел серый человек с каким-то даже недоуменным выражением. — А, понятно… Нет, мальчик, я здесь не из-за вашего Вектора. Для меня он бесполезен.

— Почему? — я даже удивился.

— Я не смогу его ни в чем убедить. Впрочем, я полагаю, как и вся ваша контора.

— Тогда в чем дело?

— В тебе. — серый человек остановился, развел руками. — Ты прервал противоборство с Каскавеллой. Помешал нам, нарушил традицию. Впрочем, это неважно. Я бы и так сломал его. Но ты вклинился, ты смешал карты.

— Чего ты от меня хочешь?

— Бейся со мной! — он сделал шаг навстречу. — Я всегда чтил традиции! Бейся!

Он скоро, наверное, начнет ногой песок рыть, как бык на корриде.

— Как хочешь. — я пожал плечами. — Если я выиграю — ты проваливаешь из города. Вместе со всей своей бандой. Устроит?

— Ты не сможешь.

Его крутило. Оборвав подпитывающие его нити человеческих эмоций, я наверное случайно повредил пару шестеренок у него в голове.

— Уберешься из Краснорецка, как миленький. — сказал я. — Вместе с нукерами. Таковы правила.

— Зачем тебе город? Ты же не Пастырь, ты Проводник!

Он не понял. Решил, что я хочу занять его место. Было бы забавно. Сидел бы тут как паук, ко мне бы приезжали всякие хмыри со всей страны. Начальник курорта.

— Хватит разговоров. — я сделал шаг по направлению к нему.

Он легко скользнул мне навстречу. Он был в хорошей форме, этот серый невзрачный тип средних лет, с лицом без особых примет.

На всякие фокусы сил у него уже не хватало, поэтому он коротко пнул меня ногой в живот.

Такого я не ожидал. Втягивая воздух, согнулся пополам.

Он ухватился лапой за мое плечо, ударил кулаком, снизу вверх.

Тут я уже сориентировался, смог увернуться. Его убийственный удар лишь прошел вскользь. Зацепил меня костяшкой за губу. Я ударил его носком ботинка по голени.

Уруту крякнул, теряя равновесие. Уже в падении я добавил ему прямым в лицо.

Он шлепнулся в песок.

Я качнулся, чуть не упав следом. Губу саднило, я почувствовал солоноватый привкус крови. Сплюнул.

Серый человек ворочался на песке, как жук. Уцепился за мою штанину, махнул кулаком.

Я поддал ему носком ботинка под ребро. Он взвыл.

— Уймись! — зашипел я, сплевывая кровь.

Он меня вывел. Очень захотелось разделать его под орех, выбить из него дурь. Я начал терять контроль.

Я от души вмазал ему ногой.

А потом еще и еще. Я едва не падал, перед глазами гуляли багровые круги. Но я продолжал пинать его ногами, с радостью, с нечеловеческим наслаждением слушая бессильный хрип.

— Больно?! — закричал я. — Говори, больно?!

Каково ему? Тому, кто привык жить за счет чужой боли. Кто привык воровать чужую радость, чужую любовь, чужие сны. Оставляя вместо ярких цветных пятен болезненную серую пустоту. Может ли он сам почувствовать боль?

Я все таки потерял равновесие, споткнулся, упал на песок рядом с ним.

Серый человек лежал молча, скрючившись в позе эмбриона. Наверное, он все-таки умел чувствовать боль.

Меня накрыло откатом. Сердце колотилось так, словно готовилось прорвать грудную клетку и ускакать прочь, в черные воды водохранилища.

Когда все это закончится, если я еще буду жив, то окажусь в дурдоме. Скорее всего так.

Меня мутило, мир плыл перед глазами. В горле застыл комок. Удушье.

Я потянулся руками к шее, непроизвольно, автоматически. И наткнулся на холодные чужие пальцы. Они сжимали мое горло.

Я распахнул глаза.

Надо мной нависал серый человек. Этот гад просто не мог уняться.

Мне крышка, подумал я. Конец. Он прикончит меня, и утром на мокром пляже найдут тело. Жил грешно и умер смешно.

Я пнул лидера Уруту коленом в пах. Он всхлипнул, ослабляя хватку.

Мы перевернулись, поменялись местами. Теперь я давил на него весом своего тела, вцепившись в глотку дрожащими пальцами. Мы ползали по песку, пытаясь придушить друг друга. Обессиленные, озверевшие.

Я больше не мог, не хотел сопротивляться.

И в то же время я очень, очень сильно захотел жить. Задыхаясь, я почувствовал безумную жажду, дикий голод. Я хочу жить. Я хочу жить еще, жить всегда, чувствовать окружающий мир, дышать и видеть. Я не дам убить себя!

Последняя моя попытка оказалась никчемной.

Он снова нависал надо мной, снова лидировал, собираясь прикончить. Я почувствовал затылком возвышение, Уруту вдавливал меня в него. Во что-то сырое и рассыпчатое. Где-то на границе угасающего сознания промелькнула короткая мысль — ведь это тот самый замок, который так старательно возводили те странные мальчишки.

Одна моя рука слабо колотила по песку, другая скользила по ткани плаща. Это был последний мой шанс.

Я ухватил серого человека за волосы, вдавил пальцами в его висок. Нащупал нос, и вцепился в глазную впадину. И стал давить, давить, давить. Он захрипел, его пальцы вновь соскользнули с моего горла. Я ухватил его за шиворот.

И ткнул его лицом в развалины песочного замка. Бастионы мокрого песка обрушились, накрыли его голову. Он хрипел и булькал, но я продолжал давить сверху вниз.

Темная вода заволновалась. Будто что-то безымянное, неизвестное, скрытое в ней, решило вмешаться в спор двух человечков. Проявить наконец себя, принять участие в наших разборках.

— Не д-дам. — прошипел серый человек.

Он тянулся к воде скрюченными пальцами. Из последних сил, как утопающий тянется к спасательному кругу.

— Н-нет…

Он всхлипнул, царапая когтями землю.

Дернулся, затих.

Опираясь на его спину, на выступающие из-под ткани плаща лопатки, я поднялся. Уруту лежал, зарытый лицом в разрушенном песчаном замке.

— Извините, ребята, лето не вернется. — сказал я вслух. — Но все равно — спасибо.

Свинцовые воды продолжали волноваться. С шипением двинулись на берег, вспучились, лизнув песок.

И что-то еще, темное и клубящееся, отделилось от воды. Потянулось к телу лидера Уруту.

— Ах вот где ты засела, дрянь. — прошептал я.

Я сделал шаг навстречу.

Тьма отступила.

Он был мой, мой по праву. Я победил его в противоборстве, в честном поединке. И я должен был забрать его силу, его жизнь. И его город.

И с этим смирилась даже тьма.

Я вернулся к телу. Перевернул его. Серый человек слепо уставился в темное небо. Его лицо было перепачкано в песке.

Я сделал глубокий вдох.

И стал пить из него его силу. Его силу, его опыт, его воспоминания.

Он был страшный человек. Даже по меркам «минусов».

Я взял от него все. Впитал в себя все, что смог, до последней капли.

Может, отлежавшись мордой в мокром песке, он и смог бы оклематься. Его подобрали бы вышколенные слуги, усадили в машину, обмахивая полотенчиком, отвезли домой, к любовнице и утренним бутербродикам с икрой.

Его бы откачали. При этом угробив пару десятков людей, даже не подозревающих о том, что они стали для кого-то источником жизни. Кормовой базой. Всего лишь несколько десятков человеков. Самых обычных людей.

И он бы стал снова, потихоньку, незаметно, цедить кровь из города и его жителей. Продолжал бы, как паук, высасывать по капле свою жизнь. В обмен на чужую боль и чужую смерть.

Нет. Теперь уже нет.

Я выпил его до дна. До самого донышка.

И чужая злобная сила наполнила меня, придала мне уверенности. Опьянила меня.

Я не знаю, делал ли кто-нибудь из наших так до меня. По крайней мере, ничему подобному нас не учили. Может, не считали нужным рассказывать. Может, не хотели вводить в соблазн. Может просто боялись. За нас. Или за себя.

Мне было все равно.

Свет, тьма, белое, черное, плохие, хорошие, — без разницы. Главное — сила.

Главное, куда прикладывается сила. На что идет, на что работает.

Вот, где пролегает граница. Вот, где вступают в игру категории белого и черного, света и тьмы.

Там, в точке приложения. Но не в источнике силы.

Я впустил Уруту в себя, и стал думать отчасти его разумом. Впустил в себя частицу его черной души. Крохотной долей сознания стал воспринимать мир так же, как он.

Необходимость — значит необходимость. Цель оправдывает средства. Победителей не судят.

Все это было от него.

И с этим его взглядом на жизнь мне стало гораздо проще.

Я сфокусировал свое внимание на водохранилище. Вгляделся в тягучие ленивые воды.

И, послушные моему взгляду, в небе заплясали черные крупинки, как частицы пепла, как развеянный по ветру молотый перец, как крошечная дробь.

Из них я смог соткать Щель. Так они ее называли. Сплетение истинной тьмы.

У нас Окна, у них — Щели. Да, наверное это правильно. Но куда они ведут, наши окна и их щели, этого нам не дано знать. Мы можем только догадываться, только пользоваться. Не спрашивая, за что нам это, достойны ли мы.

Если мы это можем — значит достойны.

Вода Краснорецкого водохранилища почувствовала меня. Откликнулась на мой призыв.

И вода вспенилась, взбеленилась, ощутив в моем прикосновении родное, близкое. Приняла меня за своего. Скрытая в ней тьма заурчала словно кошка, которую гладит по спине хозяйская ладонь.

Тьма была готова поделится со мной тем, что таила в себе. Одарить меня черной силой.

— Погоди, мразь. — прошептал я. — Погоди немного.

Зарываясь каблуками ботинок во влажный песок, я подошел к ближайшему человеку из числа «доноров», приведенных Уруту.

Это был один из его охранников. Здоровенный амбал, уютно свернувшийся на песке калачиком. Одну руку он подложил под щеку, а второй продолжал сжимать пистолет. Он сладко посапывал, причмокивая полными губами. Совершенно не беспокоясь о том, что лежит на холодном сыром песке.

Я сосредоточился, вливая в него часть своей силы. Перед глазами поплыли цветные круги, меня скрутило. Ничего, потерплю.

— Давай, вставай! — я стал трясти охранника за плечо.

Он вскинулся, помотал головой.

— Где я? — хрипло спросил он. — Ты кто?! Ой, мать… босс?!

Все правильно, он сейчас видел перед собой хозяина.

Вместе с силой Уруту мне передалась и частица его собственного Я, его маски. Той личины, что он использовал, появляясь перед людьми.

— Все нормально! — сообщил я, продолжая накачивать его силой. — С тобой все в порядке! Все будет хорошо, но ты должен мне помочь! Здесь лежат люди — разбуди их и веди по домам. Это очень важно!

— Есть, босс! — послушно сказал охранник, оживляясь.

Чудо, а не человек. Главное дай ему указание — и все, он в порядке.

При любом другом раскладе он наверное повел бы себя не так покладисто. Решил бы, что это сон, заорал от ужаса, впал в оцепенение, пнул бы меня ногой, выпалил из пушки — вариантов масса, при таком резком обрыве гипнотических сетей, который я устроил.

Но влив в него частицу энергии, я заодно успокоил его и придал действию, которое он должен был выполнить, оттенок бытовой рутины.

Мне бы самому этим заняться, заняться этими несчастными людьми, вырванными из собственной жизни, из собственных постелей, лишь для того чтобы послужить подпиткой этому Серому плащу.

Ведь это я наломал дров, по незнанию слишком резко оборвав гипнотический транс Уруту.

Но нет времени! Совершенно нет времени, надо спешить!

Пока держится на мне часть силы Уруту, пока не вышел из меня этот черный яд, и я еще сохраняю на себе его маску — надо торопиться!

Здоровяк спрятал ствол в кобуру, принялся за дело. Стал очень деликатно будить спящую чуть поодаль женщину в ночной рубашке, расшитой цветочками.

Уж извини, нелегкая тебе выпала ночка, мой случайный помощник.

А я побежал к машине.

Я поймал не только жизнь Уруту, не только отголосок его силы и отпечаток его личины. В качестве довеска я получил пестрый веер его воспоминаний.

Теперь я совершенно точно знал, где именно в Краснорецке находится логово Уруту.

И знал, какие именно «дела» планировал покойник на сегодняшнюю ночь.

И у меня экспромтом родился совершенно безумный план.

Черт побери, откуда во мне все это? Во мне, едва не потерявшем сознание при виде разыгранной по нотам разборки Фролова и Максима, едва не отбросившим коньки из-за наезда какого-то тупоголового быка в кафешке? Я ли это был, еще совсем недавно?

Ладно, история рассудит.

На этот раз старая развалина «БМВ» завелась. Вырулив за пределы гостиничной территории, я вдавил педаль газа и понесся навстречу судьбе.

Ночь обволакивала меня, укрывала надежным коконом. Ночь поддерживала меня, вела меня. Она сочувствовала мне.

Я перестал быть наблюдателем. Раз и навсегда. В прошлом остался трусливый «индикатор», боящийся собственных иллюзий, фантомов собственного воображения, но более всего — окружающей действительности.

Хватит. Теперь я испытаю себя в настоящем деле. Теперь попробую стать полноправным участником.

Мне выпало решать — кому здесь смеяться, а кому плакать. В этом городе. А быть может, и не только здесь.

Обиженный жизнью мальчик Леша Каштанов поставил на черное и первый и единственный раз в жизнь ему повезло.

Серебряный шарик луны выкатился на черное и, закрутившись волчком, застыл. Мне просто повезло.

И пока не кончится ночь — я буду здесь хозяином.

Если бы я подозревал о чем-то подобном раньше, если бы знал, что искать, мне, может, и не понадобилась бы память лидера Уруту.

Они ведь даже не думали скрываться, напротив.

Я просто не добрел до этого места во время ознакомительных прогулок по Краснорецку.

Место сборища можно было услышать издалека. По гулким басам, прорывающимся в низкое осеннее небо. Увидеть — по ярким всполохам цветной иллюминации в ночном небе.

Они и не думали таиться. Это был ИХ город. Их территория.

Я остановился возле самого берега. Дальше были решетчатые фермы моста, ведущего через дамбу. С левой стороны от него мокро шумел на ветру лес.

А с правой — кипела жизнь. Если это можно было назвать жизнью.

Возле приземистого здания с яркими огнями над крышей толпилась масса народу. Подъезды к зданию были запружены множеством сверкающих плоскостями автомобилей.

Я захлопнул дверь машины, выходя. Под ногами хлюпала грязь. Можно было подумать, что весь этот пустырь, разделяющий меня и логово Уруту, несколько недель подряд месил десяток тракторов.

Музыка ревела, гремела басами.

Множество человеческих тел дергалось в ритм ей, загораживая проход, толкаясь, путаясь, мешая друг другу.

И все они были в подобие того же транса, что и «доноры» Серого человека. Я чувствовал всеобщее безумие, лихой угар, шаманское опьянение, исступление бьющегося головой в стену буйнопомешанного. Эйфория, какой не дадут ни «экстази», ни амфетамины, ни кокаин, ни любой другой наркотик. Толпа, полностью утратившая связь с реальным миром.

Это было сборище чудовищных масок, трикстеров, фриков, персонажей кошмарных снов, балансирующих на гранях миров. Ожившая картина Босха.

Из толпы выныривали отдельные лица, отдельные образы. То необыкновенной красоты венецианская маска, то страшная соломенная личина, то тыква с парой черных дыр, то свиное рыло, то выпуклые линзы костюма химической защиты, то равнодушная рыбья морда, то азиатская маска с множеством выпученных глазок. Лица, вымазанные белилами и черной помадой. И лица, замотанные драными покрасневшими бинтами. Ярко-красные клоунские рты и дрожащие насекомьи жвала. Загнутые клювы и оскаленные собачьи пасти.

И ни одного, ни единого человеческого лица.

Со всех сторон тянулись руки, клешни, когти, лапы, копыта, ласты. Множество жадных конечностей, тянущихся вверх, стараясь ухватится за дрожащие лазерные лучи.

Сердце сжалось от осознания того, что не все в этой толпе Маски.

Есть и Настоящие.

Ко мне подбежал мальчишка в белой рубашке. Его лицо скрывал бумажный полукруг с узкими прорезями для глаз, на месте носа болталась длинная бумажная трубка.

— Хозяин вернулся! — прокричал он звонко, приветственно маша мне узкой ладошкой.

И толпа ответила ему единым вздохом, оборачиваясь в мою сторону.

— Хозяин!!! Хозяин вернулся!!!

Меня распирало. Тьма и Свет бурлили во мне, готовясь вырваться наружу. Я был на грани безумия.

Они не видели, кто я, не видели моего настоящего облика. Только чувствовали исходящую от меня ворованную силу. Как стая слепых хищников, по запаху определяющая вожака. Как толпа слепых, на ощупь нашедшая одноглазого поводыря.

На миг я задержал шаг, утопая в грязи между расступающихся фигур.

Над всем этим светопреставлением, по ржавым перилам моста вышагивал одинокий человек. У него были завязаны глаза. Он как канатоходец балансировал на узкой перекладине перил, совершая шаг за шагом. Лазерные лучи и прожектора периодически выхватывали его из тьмы.

Никто не смотрел на него. Все взгляды были обращены ко мне. Они расступались, пропуская меня вперед навстречу ревущим басам, оглушительному ритму.

И я шел через грязь, хлюпая ботинками.

А они вновь смыкались за моей спиной и глядели вслед.

— Приветствуем, хозяин! — выступили молодчики в темной одежде, с короткими автоматами через плечо. — Все завершилось успешно?

— Да, я прикончил гада. — сообщил я совершенно искренне.

Они лишь утвердительно кивнули в ответ. Другого не ждали.

Сопровождаемый охранниками, я стал подниматься на дамбу по бетонной лестнице. Внизу бесновалась, вытягивая к небу руки и меся ногами чавкающую грязь, оглушаемая музыкой, ослепленная, погруженная в транс толпа. И нити энергии от нее, множество нитей, жадно втягивали в себя внутренности старой дамбы.

Мы прошли по широкой площадке, где проводила время за столиками избранная публика. Мне приветливо махали, салютовали бокалами.

Паренек-диджей, стоящий за вертушками, радостно провозгласил в микрофон:

— Краснорецк! Приветствуем хозяина! Где ваши руки?!

Толпа взвыла, вытягивая к небу растопыренные ладони.

Слепцы, подумал я с горечью, вы же просто несчастные слепцы.

Я уверенно шел по привычному лидеру Уруту маршруту. В самое сердце его логова.

Охранники, придерживая автоматы, следовали за мной послушными цепными псами.

Музыка сюда не доносилась, лишь чуть гудели бетонные стены.

Здесь было тихо. Лишь бряцала под ногами железная решетка, да бурлила где-то внизу вода.

Мы дошли до широкой арки, за которой был балкон, огороженный железной оградой. Лампы дневного света, закрепленные на стенах, озаряли его дрожащим сиреневым мерцанием. А дальше тянулся темный свод туннеля. По дну его мерно текла вода. Насколько я понимал, он выходил прямо в водохранилище.

— Все готово, хозяин! — сообщил голос откуда-то из-за спины. Отзвуки его эхом заплясали под низкими сводами. — Начинать?

Я обернулся.

Да, эти ребята вовсе не были готичными страдальцами, изображающими из себя вампиров, как красавчик Барабашкин.

Эти ребята играли всерьез.

Они не были клоунами. Они были больные ублюдки.

Передо мной возвышалось три фигуры. В длинных одеяниях, производивших странное впечатление в полутьме, разбавленной слабым искусственным светом.

Ткань, из которой были сшиты их длинные, до пола, бесформенные плащи, маслянисто поблескивала, по ней гуляли крохотные сиреневые искорки.

Я не сразу догадался, что это за странный материал. Змеиная кожа.

На лицах, укрытых тенью от капюшонов, застыло ждущее выражение.

Они были не просто люди. Избранные, ближний круг лидера Уруту, бывалые «минусы». Но и на их лицах висела та же самая пелена, что и у беснующихся на улице людей, у охранников, у избранного общества, сидящего наверху.

У всех, кто находился здесь.

Они все здесь пребывали во власти одного и того же сна. Один и тот же морок владел всеми этими людьми, подчиняя их волю, застилая их собственное «я».

Быть может, лидер Уруту, действительно был единственным зрячим среди слепых.

А может, эта давящая черная пелена, присутствие которой я ощущал теперь каждой клеточкой своего тела, и сердце которой несомненно было здесь… Может, она успела овладеть и его рассудком.

Я посмотрел за спины странных людей в балахонах из змеиной кожи, и увидел бледные тела, застывшие в неестественных позах.

Три девушки и два парня, молодые, лет по двадцать. Совершенно голые и в полной отключке. Они были прикованы наручниками к тянущейся вдоль стены трубе.

— Что с ними?! — вырвалось у меня.

Типы в балахонах, видимо, поразились вопросу хозяина. Уж он-то должен быть в курсе.

Ответ сам пришел ко мне, из беспорядочных вихрей ворованной памяти, которая уже начинала постепенно выветриваться из меня, сходить на нет.

Жертвоприношение. Дань. Кровь должна пролиться в воды озера, чтобы поддержать…

Кого поддержать?

Внезапно я понял.

Ну конечно, теперь я увидел картину полностью.

Все пестрые кусочки мозаики сошлись, открыв мне истинное положение вещей.

Вся картина, во всем ее ужасающем великолепии.

Картина тошнотворная, дикая, выбивающая из колеи.

Это действительно потрясало. Потому что, несмотря на всю ту мерзость, на которой все здесь держалось, и которой все здесь питалось, картина производила головокружительное впечатление, она была Величественна.

И в то же время, все было просто.

Просто и страшно.

Порой самыми страшными оказываются самые простые вещи. Страх не нуждается в роскошной свите и пышном обрамлении. Ему не нужна парадная театральность. Он может явиться и через прореху в заборе, и через щель в половицах, и через крысиный лаз.

Я увидел Ее.

Она была живая, и по своему даже красивая, как красив может быть точный бросок хищника, смертоносный изгиб лезвия, тягучая капля яда, потрясающий воображение губительный удар ядерного взрыва. Воплощенные смерть и ужас.

Тварь. Состоящая из сгустков иссиня-черного мрака, беспросветной темноты. Она обреталась прямо над нами, среди нас. Мы находились в самом ее центре.

Тварь связывала водохранилище и город упругими энергетическими линиями, выкачивая силу, наслаждаясь проходящими через нее пульсациями, поддерживаемая неустанной заботой группировки Уруту.

Тварь питала «минусов» и отнимала эмоции у населяющих Краснорецк людей.

Ее щупальца протянулись до самых окраин города, завязли в лесных ветвях, выползали на автостраду, оплетали линии электропередач и антенны на крышах.

Она была проводником между миром живых и миром мертвых, чей прах был потревожен много лет назад водами искусственного озера, размывшими и старые кладбища, и безымянные солдатские могилы, и затянутые корнями и дерном безвестные кости.

Правильнее наверное было бы говорить «оно», а не она.

Хотя, тьма — она ведь женского рода?

И для поддержания ее существования, для того чтобы она продолжала враспорку держать прорехи между реальностями, Уруту кормили ее живой кровью. Живой молодой кровью, которая лилась в воду озера, смешиваясь с мутной водой, наполняя тварь жизнью, заставляя ее биться в судорожном экстазе.

Тварь вертела городом, как хотела. Сводила с ума, угнетала, подавляла. Она стояла здесь за всеми и за каждым.

И мои чудовищные видения. Видения ли? И неожиданные актерские экспромты Фролова с Максом, Коли соло, и Коли с Полиной, и Коли с его порученцем, и все эти нелепые и дикие, абсурдные эпизоды, свидетелем которых я стал.

В этом городе просто невозможно было вести себя по-человечески.

А они кормили ее, пестовали, холили и лелеяли. Стали ее тайными жрецами.

Один из этих «жрецов» подошел к прикованному к трубе голому парню. Протянул широкий рукав, из-под которого блеснуло лезвие изогнутого зазубренного ножа.

Провел по руке парня бритвенно острым лезвием. Медленно, снизу вверх, оставив тонкий надрез на предплечье. Струйка крови потекла по бледной коже, а парень только приподнял голову и замычал, блаженно улыбаясь и пуская слюни. Их, предназначенных в жертву, под завязку накачали каким-то наркотиком.

Я смотрел, как жрец Уруту проводит ладонью по разрезу на руке парня, собирая темно-багровую влагу.

Он поднес ладонь к лицу, размазывая по щекам, словно боевую индейскую раскраску.

— Начинаем, хозяин? — спросил он с улыбкой, облизывая кончики пальцев.

Наверное, будь на моем месте кто-нибудь другой, он продержался бы дольше. Вышколенный оперативник с чистыми руками, железными нервами и холодным разумом. Он продержался бы очень долго, чтобы запротоколировать, запомнить, увидеть все собственными глазами, а потом донести до большой земли, по форме доложить начальству. Ведь мы так мало знаем о «минусах». А здесь — такой прекрасный шанс окунуться в их жизнь изнутри. В самые потайные уголки.

Но я не выдержал.

Я вытащил из-за пояса пистолет, движением пальца снял с предохранителя.

Я вытянул руку и выстрелил жрецу с ножом прямо в лоб. Веер темных брызг ударил по стене позади него. Тягучие капли зашипели, попав на сиреневый цилиндр ртутной лампы.

Грохот выстрела оглушил всех присутствующих, заплясав под сводами.

Я повернулся к дружкам жреца.

— Во имя чего?! — заорал я. Голос мой эхом заплясал под сводами.

Они попятились, тараща глаза.

— Хотели власти?!

Я повернулся к охранникам. Выстрелил в голову одному, потом второму. Они даже успели навести на меня автоматы, но я все равно был быстрее.

Сила плясала внутри меня, ища выхода. И не важно, что истоки ее были здесь же, в тошнотворной засасывающей черноте. Ведь то, какого цвета сила, определяем мы сами, а не она, верно?

Третий охранник запутался в ремне автомата, оскалив зубы и не сводя с меня остекленевшего взгляда.

Я протянул в его сторону левую руку. Мысленным приказом оторвал от площадки, перебросил через перила, вдавил в сводчатую стену туннеля. Охранник распластался по стене, как мошка по ветровому стеклу. С хрустом посыпалась вниз бетонная крошка.

— Вот вам власть! — крикнул я жрецам, показывая пистолетом на тела охранников.

Двое в балахонах змеиной кожи пятились к перилам.

— Хотели бессмертия, вечной жизни?!

Я выстрелил в распластанного на стене охранника. И опустил левую руку, давая телу упасть в воду. Он мешком рухнул в нее, шумный пенный поток поглотил темный куль, который мгновение назад был живым «минусом».

— Вот вам бессмертие! Вот вам жизнь вечная!

Жрецы уперлись в оградку, ухватились за нее руками. Оторвать от меня глаза они не решались.

— Хотели табуны красоток и горы бабла?

Я выстрелил в того жреца, что стоял слева.

— Держи!

Он дернулся, всплеснул руками. Свесившись через ограду, тяжело повалился вниз, в воду.

— Хотели ни в чем себе не отказывать, верно? — спросил я, подходя к последнему оставшемуся Уруту.

Он молчал. Губы его дрожали.

— Так не отказывайте себе ни в чем! — я выстрелил в упор, и ударом ноги опрокинул его тело вниз, через перила.

Тело в змеином балахоне грузно шлепнулось в воду, и понеслось по воле течения вперед, к выходу в озеро.

— Спросите себя! — крикнул я вслед. — Счастливы вы теперь?!

Сколько же жизней они загубили, год за годом подпитывая эту алчную черную тварь?

Ради чего? Как же это нечеловечески низко, нечеловечески подло. Люди ли они вообще? Или безумные звери?

И во имя чего все это? Даже не ради счастья. Ради простых, банальных радостей, бытового комфорта. Ради уверенности в себе, ради хорошей машинки и икорки на завтрак. Ради собственной маленькой радостишки, укрытой в потных ладошках.

Их не заинтересовало предположительное появление Вектора. Серому человеку он не сдался. Коле он нужен был лишь как козырь, в борьбе за город. За возможность занять место главного жреца у алтаря этой бесформенной черной гадины.

Им не нужны были перемены. Ни плохие, ни хорошие. Они просто хотят занять место у кормушки. Вот и все отличие.

Вот почему «минусы».

Никто не будет целовать под хвост черного козла из соображений глубокого идеологического характера, не верю. А вот ради мешков с золотишком, ради гарема наложниц, ради того, чтобы вчерашние обидчики ноги мыли и воду пили — конечно же! С превеликим удовольствием, мессир!

Никто не спалит мир, не погрузит мир в хаос и разорение во имя торжества абстрактного зла. А вот в попытках обеспечить себе гарантированно хорошее будущее — запросто!

Мелко плаваете, господа Уруту, хозяева городка лунатиков.

«Все что ты не загадаешь, мужик», сказала золотая рыбка, «твой сосед получит в двойном объеме». «Тогда выколи мне глаз», ответил мужик.

Чтобы мы чувствовали себя хорошо и задница наша была в тепле, не жалко угробить сотню-другую каких-то чертовых людишек.

Не за власть над миром, за комфортное существование.

Мелко плаваете!

Я подошел к порезанному жрецом парню. Ничего, жить будет.

Я собрался было разорвать наручники, которые приковывали его к трубе, и вдруг почувствовал отголоски его эмоций.

Черт побери, да ведь никто его не похищал. Не вытаскивал из постели ментальным приказом, как тех несчастных обывателей, которых развозил сейчас по домам бывший охранник Уруту. Не накачивал насильно наркотой, вкалывая шприц исподтишка, или засовывая в рот таблетки.

Они ведь все сами пришли сюда — колбаситься на дамбе, по собственной воле. И наркоту он принес с собой, также как и его товарищи по несчастью. А этим уродам в змеиных балахонах оставалось только ходить среди беснующейся толпы и выбирать тех, кому уже совсем отлично. Просто ходить и выбирать из этой толпы.

Как же просто управлять стадом, которое само, без лая овчарки и окриков пастуха, вовремя приходит в загон. И с радостным блеянием ложится под нож.

— Люди вы бестолковые! — я сплюнул. — Повисите тут, подумайте о своем поведении.

Парень повел головой, поглядел на меня сквозь слипшиеся патлы, промычал что-то радостное, пуская слюну. На лице у него читался полный балдеж.

Я пошарил по карманам охранников, зарядил обойму в свой пистолет, проверил обойму во втором, извлеченном из кобуры на поясе убитого.

И пошел к выходу.

Маскировка больше не спасала меня. Теперь никто уже не смог бы принять меня за человека в сером, покровителя и заступника тьмы, высасывающей соки из Краснорецка.

Я вышел на парапет.

Отсюда была прекрасно видна сотканная над городом сеть непроглядной тьмы. Стоило только приглядеться.

Она пульсировала, клубящимися сгустками и гроздьями свисая над домами, вытягивая и вливая в город и живущих в нем людей ручейки расплывающейся черноты.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Широко разведя руки, продолжая сжимать пистолеты, сфокусировал над дамбой роящийся вихрь ярких пылинок.

И, превратив его в яркое пятно света, в Окно, я стал поднимать пенящуюся воду.

Меня заметили.

Музыка орала, меня изредка выхватывали из темноты метающиеся лазерные лучи и цветные прожектора. С разных сторон — сквозь толпу, между столиками, от диджейской стойки, — ко мне уже торопились крепкие ребята с автоматами наперевес.

У лидера Уруту тут похоже прикармливалась целая армия.

— Давайте ребята, все сюда! — закричал я, не надеясь, что они меня услышат.

Вода, пенясь и шипя, поднималась над дамбой, послушная вызванным моей волей силовым полям.

Прозрачным покрывалом она стала расти над дамбой, скованная вихрящимися энергетическими потоками, не теряя ни капли, растянулась, нависла над логовом Уруту и толпой вокруг прозрачным водяным куполом.

Музыка продолжала греметь. Но даже сквозь нее я услышал общий вздох, вырвавшийся у всех свидетелей происходящего над дамбой действия. Даже мои преследователи, судорожно сжимая автоматы, смотрели вверх.

На прозрачную пленку воды, затянувшую небо. По ней гуляла легкая дрожащая рябь, сквозь которую проглядывало ночное небо.

— А теперь, девочки и мальчики! — закричал я, опьяненный бурлящей во мне силой. — Пенная вечеринка!!!

Я резко дернул обеими руками, как бы сбрасывая невидимый груз.

И в тот же миг весь этот грандиозный водяной купол обрушился на дамбу гремящим дождем. Толпа дрогнула, закрываясь от резких хлестких дождевых капель, вжимая головы в плечи, сгибаясь.

Словно из громадного невидимого таза окатили дамбу и весь окружающий берег. Вода забарабанила по вжатым в плечи головам, спинам, вытянутым рукам.

Вода врезалась мириадами капель в грязное месиво под ногами толпы, превращая пустырь перед дамбой уже в окончательное болото.

Боевики Уруту пришли в себя быстрее остальных. У них существовали четкие инструкции, и морок, владевший всеми остальными, эти инструкции лишь усиливал. Эти парни ощущали упоение схваткой, жаждали биться со мной, прикончить меня во чтобы то ни стало. Отплевываясь, скользя по мокрой земле и бетону, на бегу вытирая локтями влажные лица, они стали палить по мне длинными очередями.

Все это было бесполезно.

Сила наполняла меня, я мог сейчас выделывать такие фокусы, о которых представление имел только по голливудским боевикам.

Я кружил на парапете дамбы, уворачиваясь от пуль, и стреляя с двух рук, не целясь.

И всякий раз мои пули поражали автоматчиков.

Один повалился с простреленной ногой.

Другой, матерясь, выронил автомат из пробитой руки.

А я скользил по дамбе, стреляя без промаха, слыша как визжат возле самого лица пули. Чувствуя, как бьет мне в лицо бетонной крошкой от рикошетов.

И Окно продолжало гореть, разрывая ночную тьму, выпуская редкие белые протуберанцы.

Множество световых нитей тянулось ко мне из него, оплетая сверкающим коконом, наполняя силой.

Все это продолжалось короткий миг.

Я поочередно вывел из строя всех автоматчиков. Они теперь валялись кто где, мокрые, дрожащие, орущие что-то сквозь гром музыки, зажимающие простреленные ноги и руки. Сами виноваты, ребята.

В ушах, громче бешеного ритма охрипших динамиков, гудел многоголосый вой.

Крики, вопли и шепот призраков, оказавшихся в плену черной сети. Обреченные повиснуть между мирами, став генератором злой энергии. Запертые в непрекращающейся агонии. Они жаждали уйти в свое измерение.

Потерпите, мысленно сказал я им, пожалуйста, потерпите еще немного.

Окно с избытком наполняло меня светом.

Сияющим чистым светом.

Белым, как молоко. Ярким, как солнце. Теплым, как материнские руки.

И еще я почувствовал, как потянулась откуда-то из города цепочка крошечных искорок.

Кто-то еще, какой-то незнакомый «проводник», помогал мне. Давал частицу своей силы, подбадривал.

Я был не один против черной твари. Понимание этого подстегнуло меня, придало еще больше уверенности в своей правоте.

И тогда я ударил.

Всей выбранной из Окна силой ударил прямо в то место, где стоял, себе под ноги, сквозь бетон, кирпичи, трубы и стальные перекрытия.

В место, где колышущаяся над городом черная паутина соединялась с призрачным мостками, наведенным «минусами» к глубинам водохранилища.

Я ударил, перекрывая брешь между реальностями, между миром мертвых и миром живых.

И дико взвыла безликая темная тварь, обретавшаяся на этих мостках, питаясь и эмоциями живых, и подношениями «минусов», и пульсациями отголосков давно оставшихся в прошлом страшных дней.

Черный сгусток силы, призрачный спрут, взвыл, пораженный в самое сердце. Почувствовав впервые за много лет, что это сердце у него есть. Что и он смертен.

— Проваливай туда, откуда появилось. — сказал я, опуская руки.

Толпа пребывала в шоке.

Музыка продолжала орать. Но люди, бесновавшиеся у дамбы, поникли, как-то завяли. Исподлобья поглядывали друг на друга мрачными сонными взглядами. Стаскивали с лиц уродливые маски. Пытались сообразить, какая нелегкая занесла их на эту чавкающую глиной окраину.

И куда делась та недавняя эйфория, воспоминания о которой еще удерживало сознание.

Вечеринку я им подпортил.

И стихли стоны и крики призраков в моей голове.

Они втянулись в свою реальность, покидая расставленную «минусами» ловушку, в которой им пришлось томится долгие годы.

Взревев совсем уж безумно, словно стараясь напоследок оглушить, оборвалась музыка. Погасли лазерные лучи и прожектора.

Ужасное зрелище. Толпа людей, вдруг разом потерявших жизненную нить. Не понимающих, где они и кто они, чем они тут занимаются. Что они здесь делают.

Я спустился по бетонной лестнице, пошел мимо них, так же уверенно как шел совсем недавно. Только теперь они не расступались передо мной. Они не чувствовали меня, не ощущали. Я сам расталкивал их, удивленных, ошарашенных, потерянных. Ничего, теперь у них будет время хорошенько подумать обо всем. Собственной головой.

Краснорецк начинал просыпаться, город сбрасывал с себя оцепенение.

Я посмотрел в небо.

И обостренными чувствами «проводника» увидел мелкую черную труху, оставшуюся от некогда нависавшей над городом сети. Она медленно растворялась в воздухе, рассасывалась.

Рассвет довершал начатое мной.

Я услышал, как на другом конце города смеется странный Пасечник. Поглаживает по голове овчарку и смотрит сквозь сетчатую вуаль в светлеющее небо. И собака довольно раскрыв пасть и выставив язык, будто тоже улыбалась.

Я увидел Максима, с прищуром глядящего в небо. Он тоже видел рассыпающиеся темные частицы. Он не улыбался.

И еще я увидел того «проводника», который помогал мне качать силу. Он стоял на балконе гостиницы, ероша непослушные волосы и поводя худыми плечами от холода. И, кажется, ничего толком не понимал.

Погоди, Дима, сказал я ему мысленно, сейчас я тебе все расскажу.

Хлопнув дверью машины, я включил зажигание. Давай, ласточка, заводись. Сейчас не время глохнуть.

Я старался выжать из выделенной мне Черномором колымаги все, на что она способна.

Интересно, специально он подсунул мне такого строптивого железного коня? Точнее, такую клячу?

Ведь заведись она в первое утро, уехал бы я из городка. А там быльем оно все порасти. И кто знает, что было бы дальше. Но получилось совсем по-другому.

По моим расчетам, часа два с половиной или три хорошей езды без пробок — и мы должны были добраться до Москвы. А там посмотрим.

Главное, выбраться уже наконец из этого городка.

— Ты очень помог мне. — сказал я, выворачивая руль. — Спасибо.

Он хмыкнул.

— Я не совсем понял, что это было. — признался Дима. — Я проснулся. Просто подумал, вам нужно помочь. И все. Потом я вернулся в комнату и уснул.

Я поглядел на него. Он отвернулся, стал смотреть в окно.

— Кстати, мне очень странный сон приснился. — сказал он.

— Не рассказывай. — сказал я. — у нас не принято рассказывать сны. Есть такая традиция — надо его записать и отложить в личный архив. И так с каждым сном. Потом, через какое-то время, можно перечитать, сравнить.

Это мы проходили в самом начале. По сновидениям отслеживался процесс «включения» сознания. У меня была целая папка, набитая такими листками. Шесть месяцев назад я сжег все ее содержимое в кухонной раковине.

Глядя на дорогу, я покопался в бардачке. Нашлась и ручка, и несколько мятых листков.

— Странные у вас традиции.

Дима подпер щеку рукой, положил лист на коленку, принялся что-то корябать.

— Да мы вообще странные. И суеверные до невозможности.

— Угум. — Дима сложил лист, спрятал в карман. — Типа охотники за приведениями, ван хельсинг и всякое такое…

А ведь можно понять Максима, и Полину, и Черномора. Их всех можно понять, подумал я.

Удивительный случай, редкий шанс. Если он действительно — Вектор.

Самый обычный парень, не испорченный. Не избалованный. Не хуже и не лучше других, без заскоков, без болезненных комплексов, без лишней дури в голове. Табула раса.

Что с ним будет делать Черномор?

Запрет его в четырех стенах с зимним садом, дрессированными павлинами и бригадой массовиков-затейников?

Будет усиленно окружать заботой и лаской?

Или наоборот? Будет стращать его, специально накручивать. Отправит в какую-нибудь дыру, похуже, чем вчерашнее сборище Уруту.

Или будет пичкать его разными приторными картинками о прекрасном и гуманном человечестве?

Чтобы он поверил в них. И чтобы он поверил в себя.

Ведь что хорошего видел за свою жизнь этот мальчишка? Особенно в последние дни?

И если он Вектор — каким он сделает наше будущее, если мы не будем вмешиваться?

Мы миновали указатель с надписью Краснорецк, перечеркнутой диагональной линией. Наконец-то остался позади этот несчастный городок, столько лет томившийся в плену, накрытый тяжелым черным покрывалом, опутанный сетями злой силы.

Город, с сегодняшнего утра начинающий жить по-новому. Хотя — по-новому ли? Люди ведь остались те же.

Я невольно покосился в зеркало заднего вида. Дорога была совершенно пуста.

Нет, не пуста.

Из-за поворота показалась грязная «шестерка». Фарами водитель пренебрег.

Зато иллюминации хватало на следующей машине, идущей впритык за «шестеркой». Здоровенный черный джип, шириной чуть не во всю дорогу. У него горели и фары, и ряд прожекторов на крыше. И набирая скорость, он ревел, как локомотив.

Обе машины выехали на встречную полосу и на полном ходу понеслись на обгон.

То есть за нами.

Видимо, покойник Уруту решил подстраховаться. Это были не «минусы», их всех оглушило моим представлением. Обычные бандюки, которые наверняка тоже числились в штате у господина Серого Плаща. Сидели где-нибудь в засаде и ждали, когда проедет моя колымага.

И небось даже не знают, что их хозяин давно уже отправился на сковородку, лицом к лицу общаться с любимым начальством.

Я уже не мог им сопротивляться, залепить им глаза веером искр или сбить с пути потоком света.

Минувшая ночь выжала меня, как лимон.

Потом, ребята, потом. Не до вас сейчас.

Джип рванул вперед, наверняка намереваясь припечатать меня забралом кенгурятника.

— Пристегнись! — скомандовал я Диме.

Старая развалина, антиквариат немецкого автопрома, взревела мотором и взвизгнула шинами, уклоняясь от борта джипа.

«Шестерка» осталась далеко позади. Так ей и надо, уродине немытой.

Но ребята в джипе не отставали.

Обидно было бы закончить все именно так. Выстрелами на пустой утренней дороге или крошевом стекла и стали у ближайшего столба.

— Не подведи, родная. — пробормотал я.

Стрелка тахометра поползла к красной зоне.

Настырные ребята в джипе нипочем не хотели упускать нас. Дорога плавно пошла на подъем.

— Твою мать!

Впереди тащился облепленный грязью дальнобойщик. Я вынесся на встречку, пошел на обгон.

Черная махина джипа нагоняла.

Впереди заполошно мигнули фары малолитражки. Я вывернул руль и вдавил педаль газа в пол. Ушел на свою полосу.

На миг показалось, что джип отстал.

Нет, куда там. Джип полетел по встречной полосе, вильнул, уклоняясь от столкновения с малолитражкой, и снова понесся по пятам, явно нацеливаясь на бампер моей «бешки». Вот сейчас поддаст, и полетим мы с Димой кубарем на обочину.

Впереди показался железнодорожный переезд.

Звенел семафор, медленно опускался шлагбаум. С левой стороны в туманной дымке надвигалась, звеня колесами, громада товарняка.

Успеем, подумал я, когда колеса «бешки» уже стукнули по шпалам. Шлагбаум едва не царапнул по крыше.

Позади уже громыхал проходящий состав.

«Бешка» неслась вперед, по пустой полосе. Дима опустил окно, высунул в него руку и вытянул средний палец.

— Досвидос, неудачники! — крикнул он в сторону гремящего по рельсам товарняка, скрывающего от нас преследователей.

Мы вырвались.

Я с шумом выпустил воздух из легких.

Прощай, Краснорецк.

Навряд ли я стану скучать по тебе.

У меня слипались глаза.

Мы почти доехали. Мы вырвались. До Москвы было рукой подать.

Дима мирно сопел, скрестив руки на груди и свесив голову.

Мне самому спать сейчас хотелось больше всего на свете.

Перспектива уснуть за рулем, и таким образом закончить всю удивительную историю последних дней, меня не устраивала.

Я сбавил скорость возле трехэтажного торгового центра. Надеюсь, там найдется где выпить крепкого черного кофе?

— Подъем. — я похлопал Диму по плечу. — Пора завтракать.

Парковка была почти пустой.

Будний день, раннее утро, плохая погода. Персонал, и тот, наверное, еще не весь на местах. Даже не смотря на перспективу выговоров с занесением. На редкость неприятное утро!

Забегаловка нашлась на втором этаже. Обычная для торговых центров. Зал возле стеклянной стены, столики в центре и три стойки у противоположного конца. Итальянская и китайская кухни были закрыты, зато открыта была американская. Сонный парень с красным козырьком на лбу коротал время наедине с кассовым аппаратом.

Мы были самые первые посетители.

Я взял себе кофе и хот-дог, Диме — здоровенный чизбургер в два слоя, большой пакет картошки и колу. Конечно не самый лучший и полезный завтрак, тем более для растущего организма. Но все же лучше, чем ничего.

Место мы заняли у панорамного окна.

Отсюда как раз была видна моя колымага. Старушка моя драгоценная, голубушка. Как закончиться вся эта история — потребую ее себе в качестве заслуженного вознаграждения. По-моему, заслужил.

Прихлебывая кофе, я смотрел на Диму.

Было очень интересно, как он будет есть свой чизбургер. Разложит его на части или запихнет в рот целиком? Даже сон отступил перед моим любопытством. Запихнул целиком! И ничего, справился. Вот что значит здоровый аппетит!

Прожевав солидный кусок, Дима вдруг спросил, глядя на серые тучи за стеклом.

— А вот через стены к примеру, тоже не умеете проходить. Да?

Я помотал головой.

— И мир вы не спасаете. — задумчиво сказал он. — И вампиров вы не ловите…

— Вампиров не бывает. Увы.

Он чуть нагнул голову, внимательно разглядывая меня.

— А что же вы вообще делаете? Кроме того, что друг с другом грызетесь, мм?

Не знаю. Я не психолог, не педагог. Черномор наверное нашел бы нужные слова. И Максим нашел бы.

Я поглядел на него. Мальчишка напряженно ждал ответа.

— Мы пытаемся изменить мир. — тихо сказал я.

— Зачем? — спросил Дима очень серьезно. — Ведь вас никто не просит.

— Мы пытаемся сделать мир лучше.

— Но ведь получается — хуже.

Я вспомнил события последних дней. Все то, что происходило на глазах мальчишки.

Кто рассудит? Кто знает наперед — что было бы лучше, а что хуже? Для будущего? Для нас?

И если Дима действительно Вектор, лучше бы мне не ошибиться с ответом.

— Невозможно смотреть на то, что происходит вокруг. — сказал я, откладывая недокусанный хот-дог. — И ничего не делать. Невозможно сидеть сложа руки, понимаешь? Мир меняется, преображается. Что-то уходит, что то появляется. Это неизбежный процесс. Но очень хочется, чтобы он менялся к лучшему.

— Вы же можете не только кидать друг друга в стены или катать по земле? Не только гонять этих, «минусов», как вы их называете. Хотя наверное вы правильно их гоняете. Но ведь еще вы можете лечить, помогать… Так?

— Да.

— Почему же вы не откроетесь людям? Ведь вы же можете головную боль убрать быстрее всяких там таблеток? Может, вы один замените целую аптеку, набитую коробками с лекарствами. Вы же можете такие штуки. Это же все изменит. Все и сразу. Вот вам и будут перемены.

— Но, — я развел руками. — Понимаешь, нас не очень много, и подобные действия, публичный резонанс…

Я начал нести какую-то околесицу, прекрасно понимая, что это не ответ. Но Дима и так все прекрасно понял.

— Получается, вы боитесь? — прервал он насмешливо.

Я промолчал.

— Вы боитесь за себя. Потому что вас меньше, чем обычных людей. И даже если то, что под силу вам… Если этому можно научить любого — вы все равно всегда будете в меньшинстве. Так?

Я кивнул. Спорить было бессмысленно.

Бок о бок с нашими прекраснодушными мечтами всегда шел страх.

Страх непохожести на остальных. Страх того, что даже если выйдешь к народу в белых одеждах, собираясь кормить хлебами и лечить наложением рук — не поймут, не примут. Окатят презрением, будут смеятся, плевать вслед, кидать в лицо коровьими лепехами.

Или того хуже — станут выискивать, отделять от других, сажать за колючку, жечь на кострах, травить, как уже бывало не раз.

Или, и это самое страшное, отнесутся равнодушно. НЕ ПОВЕРЯТ. Забудут, отмахнуться, как от назойливых мух, чтобы вернуться к своей, привычной жизни. К нормальной жизни.

— Ну, а Окна? — спросил он. — почему бы вам не взять и не уйти туда. Всем вместе. Зачем вы мешаете людям, что вы мучаетесь? Ведь вот они, стоит только захотеть — окна.

Я не знал, что ему ответить.

Начать длинную историю о противостоянии «минусам», которое длится так давно, что никто уже не помнит, с чего все началось? Да я и сам толком не знаю об этом.

Рассказать о вере в будущее, за которое хочется воевать. В светлое будущее, каким его видели авторы моих любимых в детстве книжек или наши деды, которые строили новый мир.

Все это показалось бы сейчас фальшивым.

Подперев рукой щеку, я разглядывал парковку, выбоины на асфальте, остатки белой краски, несколько машин, сиротливо поджидающих хозяев на промозглом октябрьском ветру.

И я даже не удивился, когда увидел, как на парковку заезжает мотоциклист в красно-черной куртке, в черном шлеме, с закрывающим лицо зеркальным забралом.

Он поставил своего железного коня возле ограждения. Хищные обтекаемые плоскости «Ямахи» покрылись после долгой дороги мириадами грязных капель. Длинный ему выпал на сегодня пробег.

Мотоциклист слез с седла, неторопливо стащил с головы шлем, устроил его под сиденьем.

Он не спешил — думал, наверное, что я его уже почувствовал, как чувствовал меня он сам.

Не такая уж легкая задача, ухватиться за мой след и держать его от самого Краснорецка до московского пригорода.

А я не чувствовал его, у меня не было на это сил.

И еще я до последнего надеялся, что он отстанет, не будет лезть на рожон.

Но ведь это был Макс. Он не привык отступать. Только не он.

— Я скоро вернусь. — сказал я Диме, дожевав остатки хот-дога.

Я встал из-за стола и добавил:

— Знаешь, наверное ты прав. И мы просто боимся. Боимся в том числе и нашего будущего. Которое у нас одно на всех. Поэтому и стараемся хоть что-то изменить к лучшему, хоть по капле. Стараемся изменить. Пусть даже мы просто трусы…

Я пошел к эскалаторам, ведущим на первый этаж.

Вдоль витрин магазинов, торговавших шмотками, вдоль манекенов, затянутых в безупречные тройки и роскошные платья.

Обидно, если последнее, что я вижу в жизни — это ассортимент какого-то паршивого торгового центра.

Пусть нам не дано выбирать нашу судьбу, выстраивать ее, раскладывая карты таро или раскидывая вырезанные на костях руны. Но мы вправе пытаться ее изменить.

Хотя неправильно как-то все получается. Мы слишком сильно хотим все упростить.

Расчертить мир на белые и черные поля. Подвести все под законы шахматной партии.

Вот — черные, вот белые. Белые, это конечно наши. Черные — враги.

А вот ферзь, которого стоит попридержать, а вот пешки, которых не жалко.

Мы ли, эти невидимые шахматисты? Мы ли решаем нашу судьбу?

Играю ли я как рыцарь из старой легенды в шахматы со смертью? Или давно уже превратился в фигурку на чьей-то шахматной доске?

И каждый шаг будто бы приходится на черное или на белое поле. И другого не дано. И будто бы единственное, из чего можно выбирать — из этих двух цветов.

Черно-белая жизнь, черно-белая игра.

Идем на ощупь, в густом тумане предположений, догадок, чувствуя как отчаянно колотиться сомневающееся сердце. И страшно, страшно ошибиться.

И каждый шаг — испытание на прочность. И каждое препятствие кажется непреодолимым. Но самое обидное, что обратного пути нет. Некуда разворачиваться, махнув рукой и сказав «к черту, давай сначала, я переигрываю партию».

Не выйдет.

Мы уже ступили на доску, мы стали фигурами. И песок медленно стекает по стенкам часов, напоминая нам, что пора действовать.

Пора делать ход.

Темно и холодно. Слова сорвались с чужих губ и были унесены прочь диким ветром. Чернильные строки, кривые и неразборчивые, стали ровными столбцами печатной истины на пыльных страницах забытых книг. Картины были написаны, слова сказаны, жизни прожиты.

Все было. Все случилось. Все прошло.

Что будет там, за порогом? Когда не будет ни ощущений, ни чувств, ни боли, ни мыслей.

Кто знает…

Я подошел к зубчатому краю эскалатора, поглядел на яркие витрины. Может, в последний раз. Шмотки, цацки, парфюм. Простые радости.

Максим ждал меня внизу. Невозмутимо смотрел. Мы встретились взглядами.

Жалко. Жалко, что все так получилось.

Но что я могу сделать теперь? Что могу сказать?

Я встал на ступеньку, медленно тронулся навстречу своему бывшему другу.

Он развернулся, не спеша пошел к выходу. Нечеловеческая выдержка.

За что мне это?

Человек, которым я всегда восхищался, чьей дружбой так дорожил. Теперь — враг.

Я сошел с эскалатора. Спрятал руки в карманы, пошел следом за ним.

Внизу уже появились первые посетители.

Мы не будем втягивать вас в наши разборки. Ведь вы ни в чем не виноваты.

Мы просто попробуем убить друг друга.

И может быть, по нам поплачет октябрьское небо.

Максим вышел наружу.

Прямо напротив торгового центра был распаханный пустырь. Стройка, груды бетонных плит, котлован, оставленная техника.

Не оборачиваясь, Максим шел туда.

Легко запрыгнул на низкую бетонную оградку, проскользнул в брешь между деревянными щитами забора.

Спрыгнул в желтоватую глину, обернулся, поглядел на меня — иду ли я следом? Я шел. Мне больше некуда было идти.

Он ловко, по-ребячьи перепрыгивал через лужи рытвины, при этом умудряясь сохранить свою извечную осанку. Осанку человека, который никогда не отступает.

Наконец он остановился. Поправил рукава, сплюнул под ноги, с прищуром поглядел на меня.

Мы стояли посреди пустыря.

Сильный промозглый ветер трепал волосы. Хлестнул полами куртки, подхватил концы моего шарфа. Пригнул тонкие черные стволы деревьев на противоположном конце пустыря. Сорвал с них остатки листвы, кинул нам под ноги, утопил в лужах и глиняных канавах.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

Максим помолчал, глядя на меня совсем новым, чужим взглядом.

— Отдай его мне. — сказал он наконец. — Отдай мальчишку. Ты ведь знаешь, я не отстану.

— Зачем? Чтобы он сделал для тебя персональное будущее? Мир твоей мечты?

— Чем не повод? — он усмехнулся. — Зачем он тебе понадобился? Сдашь его старику? Хочешь вернуться в контору героем, да?

Я промолчал.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Он не заслужил этого, Макс. Он хороший парень. Ему не нужно лезть в это. В нашу мышиную возню вокруг власти над умами людей. Неужели ты не понимаешь?

— Ох-хо-хо, в Леше проснулись отцовские инстинкты. — Максим осклабился. — Хреновый из тебя папаша выйдет. Куда ты денешься вместе с ним? Рано или поздно вас прищучат. Или старик, или минусы. Но они с тобой по-хорошему говорить не будут. Не то, что я. Парень, давай уладим дело миром?

— Что ты несешь? — я покачал головой. — Куда же тебя понесло, Максим.

Улыбка сползла с его лица.

— Думаешь, в мире моей мечты не будет места для тебя? — сказал он негромко.

— Думаю в мире твоей мечты мне будет тошно. Впрочем, что ты можешь мне предложить? Роль придворного шута?

— У тебя заниженная самооценка. Пожалуй, из тебя бы мог получиться хороший пророк.

— А как же Фролов? Какая роль уготована ему? Просто интересно.

— Он кстати свалил. — Максим снова оскалился. — Почуял, что запахло паленым — и свалил. Сказал, собирается в Канаду. Наверное, совсем крышенку сорвало. И твоя подружка свалила из города. Ты сумел их убедить. И Фролова, и Полину. Лидера Уруту ты тоже почти убедил, хотя он парень не из пугливых.

Я почувствовал что-то вроде укола злорадного торжества. Он, видимо, еще не знал.

— Ну, с последними все было не просто. — теперь настала моя очередь ухмыляться. — Впрочем, в какой то мере я наверное убедил и его, да.

Максим нахмурился, пригляделся.

— Так значит это ты вчера зажег огни на дамбе? — он покачал головой. — Я-то думал они там между собой перелаялись. Браво, Лешка. Браво! Не устаю поражаться твоей метаморфозе!

— А я — твоей. — сказал я. — Ради чего, Макс, объясни мне, дураку. Ради чего ты затеял весь этот бред?

— Видишь ли, Леша. — он развел руками. — Наверное мне просто надоело все это дерьмо. Ты только посмотри, сам посмотри — кем мы стали?

— Кем, Макс?

— Кукловоды в белых перчаточках, с циничненькой гримаской на личике. Ты раньше этого не замечал — потому что сам был куколкой. А теперь я рад, очень рад, что мы можем говорить на равных. Посмотри на свои ручки, кукловод, погляди в зеркальце! Видишь, к тебе привязаны лесочки — и за них тоже кто-то дергает — большой и страшный, плохо видимый отсюда, снизу. Врубаешься, Каштан? Добро пожаловать в реальное дерьмо! А я ведь не сразу это понял! Для этого надо было через многое пройти, носом прорыть до земной коры, чтобы наконец врубиться, что тебя используют вслепую, как долбаную землеройку…

Он смотрел мне в глаза. И в них я видел ненависть.

— Ты ничего не понял, Макс. — сказал я. — Ты хочешь перестроить мир под себя. Но это невозможно, пойми.

— Ты ошибаешься. — он ткнул в меня пальцем. — я просто разрушаю вашу долбаную систему. Мне надоело быть кретином в колпаке с бубенцами, который пляшет на чужой леске. Вы же идиоты, настоящие идиоты. Вам в руки бежит громадная сила, а вы пытаетесь ее упрятать подальше, в чуланчик, запереть на ключик. Трясетесь над жалкими крупицами, скупые рыцари. А тех, кто реально использует силу, с завистью называете «минусами». Термин-то какой дурацкий, какой осел это придумал… Тьфу! Строите из себя добрых волшебников для человечества. Да человечество плюнет в вас — и вы утонете! Потому что вы — пешки.

Он вновь ткнул в меня пальцем, продолжил, срываясь на хрип:

— Но это ничего, ничего… Я покажу вам настоящую свободу, я покажу вам настоящее будущее! Я научу вас жить.

Неужели это правда? И если бы он захотел, если бы Дима поверил ему, а не мне, то этот человек с безумными воспаленными глазами смог перекроить мир по своему усмотрению? И я бы жил в его мире?

И чтобы это был бы за мир?

— Не верю. — оборвал я.

— Что? — он запнулся.

— Я не верю в твой мир, Макс. Не верю в твою новую эпоху. Ты не знаешь, что значит быть Индикатором. — я горько усмехнулся. — Индикатор — это, прежде всего, человек с очень развитой фантазией. Очень чувствительный человек. Я не верю, что ты можешь выдумать новый мир. Если бы ты смог — ты просто встал бы на место нынешнего шахматного короля. Не короля даже… Стал бы пешкой, вышедшей в ферзи. Это конечно лучше, чем ничего. Но правила игры — их тебе не дано изменить. Ты просто Проводник. Всего-навсего Проводник.

— Вот как ты заговорил. — его разбирало. — Вот значит, как ты думаешь, Лешка?!

— Да, именно так. И даже если у тебя что-нибудь и получилось бы — это просто было бы концом нашего мира. Ломать не строить, Макс, веришь?

Он как-то странно дернул шеей, прищурился.

— Тогда нам больше не о чем говорить, Алеша.

На миг мне показалось, за черной пеленой, застилающей его глаза, мелькнуло что-то совсем другое, не злоба и не ярость. Мелькнули разочарование и обида.

Он повернулся ко мне спиной. Медленно двинулся прочь, через пустырь.

— Максим! — сказал я ему в спину. — Я не могу позволить тебе уйти!

Он замер на месте и медленно повернулся.

— Судьба мира? — усмехнулся он. — Помнишь?

Я промолчал. Да, конечно я помнил ту фразу Черномора, обращенную к нам, совсем еще мальчишкам, отчаянно наглым и бесконечно уверенным в себе. Тогда мы не придали ей особого значения, она показалось смешной, патетической, да и просто глупой.

Он медленно вынимал руки из карманов.

— Мне очень жаль, Леша.

Я едва успел отразить его первый удар.

Максим был настоящим профессионалом. «Проводник» высшей категории, не то что я, едва вступивший на этот путь, начав управлять невидимыми силами.

Он медленно и незаметно втягивал в себя энергию, пока мы разговаривали. Спокойно и методично, продолжая говорить, и почти не меняясь в лице.

И я не смог почувствовать, что он готовит для меня.

В ушах зашумело, застрекотало, сухо затрещало. Как будто бы целые мириады саранчи, появившись из ниоткуда, зароились вокруг. Решили оглушить меня.

По телу прошла стремительная волна холода.

А потом меня согнуло пополам в спазме резкой боли.

Не давая передышки, он сразу же обрушил на меня второй заряд силы.

Я не мог сопротивляться его напору.

Схватка с лидером Уруту и последовавшее за ним на дамбе окончательное решение краснорецкого вопроса высосали из меня остатки сил.

Меня пронзили тысячи раскаленных игл, меня оглушило и ослепило. Я стал болью в чистом виде. От кончиков пальцев на ногах до затылка я был пронзен сильнейшим энергетическим импульсом.

Максим сделал паузу, собирая силу для второго удара.

Корчась от боли, я воспользовался этой краткой передышкой. Оглушенный, ослепший, контуженный, я на ощупь потащил из наплечной кобуры пистолет, на ощупь снял с предохранителя.

Выстрелил наугад, вперед.

Один раз, второй.

Зрение возвращалось, и хотя все плыло и качалось, я смог хоть как-то сориентироваться по сторонам света.

Снова выстрелил.

Это конечно было бесполезно. Я сейчас оказался в шкуре давешних боевиков Уруту, которые палили по мне с разных точек очередями из автоматов, и никак не могли попасть, а я по одному убирал их из игры.

Максим крутанулся на месте, синхронно вытаскивая из-под распахнутой мотоциклетной куртки два пистолета, и стал палить по мне.

Жалкие остатки силы помогли мне продержаться, пока он не выщелкнул пустые обоймы из обоих пистолетов.

Я палил в него, он в меня, мы крутились на грязном пустыре, нарезая круги и приближаясь друг к другу. В этом было что-то от танца. Наверное, со стороны это могло бы выглядеть даже красиво.

Но один из партнеров в нашем огнестрельном вальсе скоро должен был уткнуться лицом в глину и замолчать навсегда.

Патроны кончились. Мы одновременно отбросили пистолеты. Но сразу вслед за этим Максим врезал по мне очередным потоком энергии.

Он больше не пытался говорить со мной. Методично и уверенно, неторопливо и тщательно, он уничтожал меня.

Я упал в грязь, принимая ее раскрытыми ладонями.

Меня скрутило, вывернуло наизнанку. Заодно еще и вырвало недоеденным хот-догом. Тело стало невероятно тяжелым, я не мог удержать его вес, сгибая локти и разъезжаясь коленями по грязи. Я попытался отползти в сторону, от пляшущего и пульсирующего сгустка ослепительно-белых лучей, который двигался, водимый вытянутой рукой Максима.

Я полз, сходя с ума от боли, и лицо мое медленно приближалось к комковатой бежевой глине.

На миг лучи погасли. Я заставил себя выпрямиться, с кряхтением надавил руками на грязь, приподнимаясь.

И увидел, как Максим создает Окно.

Нас всегда учили, и я уже знал это сам, на своем личном опыте — нет света и нет тьмы. Есть только чистая сила, чистая энергия. Но от ее приложения зависит то, какую она примет окраску, как проявит себя в нашем мире.

Я видел, на старом полигоне, во время противостояния Уруту и Каскавеллы. Серая хмарь и чернильное пятно. Я переборол их обоих.

Я видел черную Щель, прорезанную в ткани мира лидером Уруту, и потом сам сполна напился его черной силой.

Я видел умирающий водоворот краснорецкого водохранилища, громадного монстра, сотканного из злобной яростной силы. Там было поровну серой хмари и чернильного мрака. То, что таилось в нем много лет, умерло, или просто убралось в свое измерение, но я выдавил эту дрянь из нашего мира, где ей не место.

В том Окне, которое открывал Максим, не было ни серого ни черного. Там был свет.

Ведь мы оба верили, что поступаем правильно.

Ослепительно-белые искры, огненная пыль, яркие точки смешались в яркий сгусток, клубящийся, бьющий тонкими молниями.

Максим удерживал его усилием воли. Он не торопился. Он очень обстоятельно подходил к моему уничтожению.

Мне нечего было ему противопоставить.

Что делать, если на тебя наступает монстр, от одного взгляда которого можно умереть?

Сердце начинало сбоить, я задыхался.

Что делать, если на тебя наступает чудовище, на которое нельзя смотреть, потому что один взгляд означает смерть?

Я чувствовал, как течет по губам кровь из носа. Я чувствовал ее солоноватый привкус.

Что делать, если наступающий на тебя враг одной своей внешностью несет смерть?

Я умирал. Это было совсем не страшно. Просто обидно. После всего того, через что мне удалось пройти.

После всех этих долбаных приключений — уткнуться носом в глину и умереть. Обидно.

Если даже так, хотелось сделать что-то последнее. Последний красивый шаг. У меня еще оставались силы, совсем немного. На последний глоток воздуха.

Что делать, если на тебя смотрит смерть?

Подставь ей зеркало. В самую безносую морду ткни зеркалом. Пусть оценит свой видок.

Ослепительные белые молнии метнулись мне в лицо.

Застыли, закрутились спиралями. И понеслись обратно, навстречу своему создателю.

Просто зеркало.

Просто фокус.

Я распахнул глаза.

Я видел перед собой сумасшедший танец разноцветных искр, целый ураган яркой огненной пыли, собиравшейся в пятно ослепительного, абсолютного и первоначального света.

Максим продолжал молотить по мне своей силищей, которой у него было в достатке, еще не понимая, что происходит. Еще не веря, в то, что произошло.

Его собственный удар, бумерангом вернувшись к нему, сбил его с ног, отшвырнул на несколько метров, потащил по грязной земле.

Максим катался в грязи, трясся, кричал, изгибаясь в судорогах. Ломая ногти, цеплялся за землю дрожащими от нестерпимой боли пальцами.

Он наверное не ожидал такого.

Как виртуозный фехтовальщик, собирающийся сделать выпад, и вдруг получающий удар веслом по голове. Глупо, обидно, нечестно.

Я закашлялся, сплюнул тягучей слюной и кровью. Вытер лицо дрожащей ладонью.

Тяжело дыша, подошел к нему.

Максим лежал, утопая в огромной луже, раскинув руки, забрызганный грязью, измазанный глиной и землей, глядя в небо полными боли глазами.

— Похоже… ты выиграл. — просипел он сквозь зубы, медленно повернув ко мне измазанное землей лицо.

Я был абсолютно спокоен.

Мне сполна хватало перехваченной у него силы. Я снова был на коне.

Не думая ни о чем, я собирал взглядом огненную пыль, вытягивал ее из окружающего меня света.

Готовясь нанести последний удар.

Уничтожить своего друга, сделавшего неправильный и опасный для «судьбы этого мира» выбор.

Я не был кукловодом. Я был марионеткой. И вместо лесок у меня были благие побуждения.

«Личные эмоции не должны оказывать влияния на нашу деятельность. Главное для нас — судьба этого мира».

Это были слова Черномора. Неуклюжие и высокопарные. Так он говорил нам в самом начале, когда мы еще не совсем понимали, в какую кашу ввязались. Говорил с отеческой строгостью и теплотой во взоре. С тенью иронии на лице, чтобы смягчить пафос.

Облако огненной пыли рассыпалось на мириады ярких точек. И погасло.

Я передумал.

— Я сделал выбор, Макс. — сказал я, глядя в его глаза. — Может я о нем и пожалею. Но не сегодня.

Он лежал, не в силах пошевелиться, беспомощно раскинув руки, похожий на перевернувшегося на спинку жука. Беспомощный, полный боли и ненависти.

Быть может, он с удовольствием прикончил бы меня сейчас.

Но ведь он когда-то был моим другом.

И я не марионетка.

А судьба этого мира решится и без нас. Не мы первые, не мы последние.

Но если ради светлого будущего надо плевать в собственное отражение и убивать друзей — зачем нам такое будущее?

Начал моросить мелкий острый дождь.

Я отвернулся и зашагал через пустырь.

Вот все и закончилось, Димка, думал я, поднимаясь по эскалатору торгового центра. Он полз медленно, лениво, но теперь я мог не спешить.

Теперь все будет хорошо. Поедем сейчас в Москву, первым делом приведем себя в порядок, пожрем нормальной горячей еды, а потом сгоняем в кино. Обязательно в кино. На какую-нибудь глупую американскую комедию. Чтобы ведро поп-корна, лошадиное ржание со всех сторон зала. И вообще ни о чем не думать.

И пошли они все к черту. Черномор, контора… Подождут.

Я вспомнил, что мне некуда ехать.

Черномор сказал мне об этом в самом начале — моя квартира больше мне не принадлежит.

Ладно, что-нибудь придумаем. Командировочных мне пока хватает.

Но тут же укололо, зацепило за самое нутро — на что хватает?

Что ты собираешься делать, когда хватать перестанет?

Куда ты вывезешь мальчишку?

Тебе некуда ехать, некуда деваться. Куда ты хочешь его везти, парень, ответь?

Я не собирался устраивать диалоги с внутренним голосом. После решим.

Редкие первые покупатели, ранние пташки, с ужасом оглядывались на меня. Я был похож на бомжа — перепачканные грязью куртка и джинсы, засохшая кровь на верхней губе, трясущиеся руки, пьяная походка.

Плевать.

Я шел в сторону зала с кафешками.

Манекены смотрели на меня сквозь стекла витрин нарисованными глазами. Им тоже было наплевать.

На столике стояло два стакана, поднос со скомканными обертками от гамбургеров и хот-дога. Пустой пакет из-под картошки.

А еще там лежал сложенный вдвое листок бумаги, прижатый резной фигуркой, изображающей филина.

Я подошел к столу. Оглядел пустой зал.

Парень с красным козырьком дремал за кассовым аппаратом, опираясь щекой о ладонь.

Я поднял листок со стола.

Я стоял, бессмысленно глядя на строчки, выведенные прыгающим мальчишеским почерком.

Ушел. Просто ушел, убежал, послал нас всех по адресу, или…

Он научился открывать Окна? Конечно, он ведь мог это сделать. Он ведь был таким способным.

Увидел наш мир во всем многообразии. Всю его жестокость, глупость, гнусность, всю бессмысленность происходящего.

Увидел, как мы грызлись из-за него, как какие-нибудь драные пираты из-за сундука с золотом.

Как мы с Максимом лупили друг друга посреди пустыря. Два обезумевших хищника.

А затем он собрал взглядом огненную пыль и сделал шаг.

Один единственный шаг отделявший его от грязного и серого мира до… до чего собственно?

Ведь мы не знаем, что там.

Не имеем ни малейшего представления, кроме смелых предположений, осторожных гипотез. Всяких сказочек и домыслов.

Покой и забвение?

Новый чудесный мир, мириады, созвездия миров?

Бесконечный калейдоскоп пестрых реальностей?

Или просто свет — абсолютный, беспредельный?

Или просто тьма — равнодушная, бездонная?

— Ты ошибся. — прошептал я. — Ведь это не выход, Дима.

Окна не предназначены для входа или выхода. Окна это не двери. Даже для тех, кто потерял веру. Даже для тех, кто потерял любовь. Даже для тех, кто ищет новые миры.

— Почему? — беззвучно спросил я.

«Мне стало интересно».

— Что там?

«Сложно рассказать, у меня не хватит слов. Здесь все по-другому».

— Ты… умер?

«Вот еще… Вовсе нет».

— Расскажи мне, где ты?

«Я не смогу. Это сложно описать. Извини. Но не расстраивайся, возможно когда-нибудь ты узнаешь. Это… интересно».

Что он видит там, за гранью нашего мира. Какие реальности? Россыпи цветных звезд или бездонная чернота?

И говорил ли я с ним сейчас, или это просто мое изможденное сознание решило добить меня ворохом галлюцинаций. Скорее второе. Не может быть никаких голосов в моей голове.

Просто по мне плачет психушка. Просто в последние дни у меня слишком насыщенная жизнь.

А может, я продолжаю сидеть на краю ванной и вертеть в пальцах бритву. И все последние дни просто пронеслись в моей голове. Говорят же, что в последние секунды у человека вся жизнь проносится перед глазами. Может, я все таки дотянулся лезвием до посиневших вен? Может, все это просто мой бред?

Я знал, что это было не так.

Все это по-настоящему. Я сложил руки на столе, спрятал в них лицо.

С улицы донесся вой сирен. На парковку подъезжали машины, с шуршанием тормозили, хлопали дверцы.

Я даже не посмотрел туда.

Кто-то бежал по эскалатору торгового центра, гулко стуча каблуками. Множество ног, уже бегут по проходу в зал, между витринами, щелкая по плитке.

Слышались какие-то голоса. Мне было не до них.

Наверное, я мог бы разметать сейчас по бревнышку все Подмосковье, со столицей в придачу, перебить всех «минусов», устроить настоящую войну, кровавую баню.

Но что бы это изменило?

Это тоже не стало бы выходом.

Я оторвал лицо от рук.

На расстоянии от меня полукругом стояли люди, держащие пистолеты наизготовку, целились в меня.

— Алексей!

Рядом со мной оказалась Полина.

А те, что стояли позади нее, с пистолетами — я узнал их. Их всех. Это были наши ребята, знакомые, свои.

Только Черномора не хватало для полной картины.

Почти весь оперативный отдел в сборе.

Я даже не удивился.

— Где мальчик? — спросила она с вызовом.

Я встал из-за стола. Они опустили оружие, но продолжали смотреть на меня какими-то странными взглядами. Будто я только что спустился к ним с неба по радуге, зажимая между ног метлу.

Я спрятал руки в карманы, посмотрел на свои собственные ботинки. Замызганные, перемазанные глиной.

— Где мальчик, Алексей?!

— Ушел. — сказал я.

— Что это значит?!

— Просто ушел. Он выбрал. Судьба этого мира, помнишь? Он выбрал сам. Свою судьбу. Свой путь. Без меня, без Макса, без шефа, без вас.

— А Максим?

— Я думаю, мы о нем еще услышим. Но точно не в ближайшие дни, можете расслабиться.

Она промолчала. Она всегда была умная девочка.

— И давно? — спросил я, с усилием переводя взгляд на ее лицо. — Давно ты вернулась в наши ряды?

— Ты не понимаешь. — она изобразила нечто вроде улыбки. — Неважно. Шеф скоро будет в Москве, он звонил мне перед вылетом. Велел забрать тебя. И мальчика.

Ну конечно, Черномор все держит под контролем. Абсолютно все.

— Леша, ты что? — она села за столик напротив меня, смахнула с лица непослушную прядь. — Думал, я действительно решила уйти к «минусам»? Поиграть в злых вампиров?

— Ничего я не думал.

— Прекрати. Обиделся за то представление на полигоне? Но ты сам виноват, ты напугал меня. Я не знала, что и думать. Не знала, на чьей ты стороне.

Я промолчал. Повернулся к застывшим истуканами сослуживцам. Бывшим сослуживцам. Я их не видел почти полгода. Было даже интересно.

— Привет, ребята.

Мне никто не ответил.

— С самого начала было понятно, что Макс затеял какую-то свою игру. — негромко сказала мне в спину Полина. — Потом еще Фролова туда впутал. Пришлось и мне поучаствовать. Связи в Конгломерате у меня действительно есть. Я хотела найти мальчика, обезопасить его. Ну а ты… Я не знала, что ты тоже в игре.

— Все играете. — сказал я со злостью. — Играетесь в шпионов.

И пошел к выходу.

Она догнала меня возле эскалаторов.

— Алеша! — сказала Полина, преграждая мне дорогу. — Да постой ты! Куда тебя несет? Мальчишку мы найдем, не беспокойся. Ты теперь подумай о другом. Ведь ты же изменился… Сам. Без чужой помощи. Мы же в тебя не верили. Никто из нас. Кроме Черномора.

— И он решил устроить мне испытание. — подхватил я. — Забросить в болото и посмотреть — а вдруг выплывет? И не просто, а еще кувшинок нарвет и в зубах притащит. Как тонко. Как умно. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. У вас проблема, ребята. Вы сами уже запутались в ваших собственных провокациях. Не надоело корчить из себя камарилью, а?

Она молчала.

— А вообще. — добавил я. — Спасибо тебе.

— За что? — в ее голосе послышалось удивление.

— За то, что научила меня переступать через прошлое.

Я встал на полотно эскалатора, медленно пополз вместе с ним, опираясь на поручень.

— Глупо, Алексей. — крикнула она мне вслед.

Я не обернулся.

Я подошел к одинокой скамейке, приютившейся на краю аллеи.

Смахнул перчатками крошево мокрой листвы, сел.

В парке было пусто.

Лишь покачивал ветви сырой ветер. Да взъерошенные утки медленной мрачной процессией плыли по темной глади пруда, напоминая остатки разбитого флота, уходящего прочь от места сражения.

Вдалеке, за чертой парка, шумели автомобили. Где-то там, за голыми деревьями, вовсю бурлила бессмысленная городская суета.

Я был совершенно один.

Я, Алексей Каштанов, «проводник», взваливший на себя груз Большого Знания, груз Высокой Цели, Рыцарь света, победитель тьмы, освободитель целого города, паладин, шут гороховый.

Однажды мне предложили выбор — остаться таким же, как и был, жить как все и наслаждаться жизнью, как все…

Или встать над людьми, осеняя их светом от своих ладоней, напялить белую хламиду и деяниями своими приближать светлое будущее.

Никто ни за что не догадается, что я выбрал.

Я злобно сплюнул на темный асфальт.

Эх, люди-люди! Не переделать вас, не наставить на путь истинный.

Живите как хотите, ходите в школу, а потом домой, а потом в институт, и снова домой, а потом на работу, и опять домой, а потом на пенсию, а тут уже и могилка. Живите! Стройте отношения, самовыражайтесь, следите за модой, ругайте правительство, шлите смс-ки, жалуйтесь, отдыхайте по выходным, занимайтесь личностным ростом, выпивайте строго по праздникам, смотрите на телезвезд, празднуйте новый год, голосуйте на выборах, не мусорьте на улице, не приглашайте на свидание первыми, пользуйтесь лосьоном, выводите даже трудновыводимые пятна, занимайтесь спортом, не носите коричневые туфли с черным ремнем, помните про критические дни, пейте пиво пенное, выбирайте безопасный секс, пейте свой утренний кофе и езжайте на работу. А потом домой. А потом снова. И не думайте о плохом. А если станет грустно — есть психоаналитики и антидепрессанты.

Не парьтесь, не напрягайтесь.

Живите в удовольствие. Делайте, что хотите.

Чего вы хотите больше всего, а?

С чего бы мне лезть к вам со своим уставом?

Оставлю-ка я вас в покое. Ведь покой — это то, чего вы хотите? Покой — то, что вам нравится.

Не нужны вам никакие перемены.

И не объяснить вам, не отдернуть шторку, не показать — какой, какой он этот мир, там, за пыльными окнами. За окнами, покрытыми пылью изнутри.

За Окнами, сплетенными из огненной пыли.

Не объяснить. Не хватит слов.

— Я знал, что найду тебя здесь. — старик сел рядом со мной.

Я ничего не ответил ему, даже не посмотрел в его сторону.

Пялился в землю, внимательнейшим образом разглядывая трещины на асфальте.

Спрятав в ладонях лиловый огонек зажигалки, Черномор раскурил ароматную сигаретку. Элегантно закинул ногу на ногу, обвел взглядом пустой парк.

— Думаю, я наконец-то понял. — сказал я.

Старик вопросительно посмотрел на меня.

— Самая главная истина нашего мира проста, — сказал я с глумливо-кривой ухмылкой. — Каждому свое. Помните, где это написано было? Вот-вот. Так и живем. Такой концлагерь на десяток мульярдов мест впрок, с пивом по пятницам, новогодними распродажами и футбольными трансляциями. Верно говорю?

Шеф промолчал, выпуская клубы дыма.

— И даже мы. — продолжал я. — Даже мы, проводники, владеющие светом и тенью, раскрывающее Окна и всякое такое, и вроде как посвятившие свою жизнь людям, человекам. Даже мы не можем навязать им правильное направление. Потому, что не нам решать. Потому что мы не лучше. И, главное, потому что им-то на нас точно на-пле-вать.

Шеф посмотрел на меня поверх очков, этим своим фирменным взглядом, в котором в равных долях смешалась ирония, презрение и жалость, повел тонкой бровью.

Полез за пазуху, вытащил крошечную серебристую фляжку с гравировкой, сделал глоток.

Предложил мне.

Я подхватил фляжку, повертел в пальцах, отпил. Хороший старый коньяк.

— Да, Алеша. — вальяжно сказал старик, забирая фляжку. — Им наплевать. Не всем, конечно, но большинству, пожалуй. И наша задача — сделать так, чтобы им стало интересно. Дать выбор. Предложить задуматься. Знаешь, мой юный друг, я верю в Человека. Верю в детей. Верю, что их можно научить любить мир, не дать им превратится в неандартальцев с застарелым кариесом, пивным животом и пустыми глазами. Верю, что мы когда-нибудь сможем объединить человечество. Перестанем ненавидеть друг друга. Просто верю. Что сможем развиваться, расти. Что человек откроет двери в космос, узнает что там, за границами крошечной солнечной системы. Как там? Интересно ли там? Ведь это так важно, чтобы было ИНТЕРЕСНО.

— Все это звучит эффектно. — выдавил я. — Просто очаровательно. Я так и вижу вас под бой курантов на фоне триколора и елочки. А КАК вы хотите сделать людям интересно? Им, знаете ли, всем интересно очень разное. Будем читать им проповеди? Может пару чудес продемонстрируем? Или мы в каждый монастырь со своим уставом? К эфиопам с бананами, а к русскому с бутылкой? А еще будем ваши промо-ролики с рассуждениями про детей и космос в ток-шоу и мыльные оперы вставлять? И, в особенности, в порнофильмы! Чтобы полное попадание в целевую аудиторию. Ну, что скажете?

Он поморщил свой аристократический нос.

— Не поможет. У нас методы другие. Нам нельзя навязывать. Можно только предлагать. И нам нельзя торопиться. Поскольку каждая деталь важна. Поскольку нам нельзя соврать, сфальшивить. Пробовали уже рай строить форсированными темпами — до сих пор не отмылись.

Откинувшись на спинку скамейки, я поглядел в низкое серое небо. Сокрушенно покачал головой.

Старик протянул мне фляжку. Я сделал глоток, вернул ему. Он отпил, спрятал фляжку за пазуху.

— Шеф-шеф! — улыбнулся я. — Неужели вы действительно в это верите? Утопия. Полдень, двадцать первый век. Папа, а люди на земле есть? Нет, сынок, это фантастика!

— Дело в том, Алексей, — прервал меня шеф. — Что для того, чтобы изменить будущее, хоть что-то в нем сделать лучше, надо начинать работать прямо сейчас. Каждому делать то, что он может. Но только делать хорошо, постараться на совесть. По крупицам? Пусть по крупицам. Началось все вообще с рыб, аммонитов да трилобитов, а глянь, какая теперь красота?!

Он издевательски подбоченился, обводя рукой окружающий нас пейзаж.

Замолчав, он затянулся сигаретой.

— Есть ли оно, это будущее? — я зябко поежился, поправил поднятый воротник пальто, посмотрел на старика. — А может мы — лишь герои чужого сна? Всего лишь персонажи, промежуточные образы чьего-то лихорадочного воображения, а?

Он встал со скамьи.

— Жду тебя во вторник, с отчетом. — сухо сказал старик, подошел к урне, аккуратно затушил окурок о край, швырнул внутрь. — И знаешь… я рад, что ты справился. Я с самого начала в тебя верил. И самое главное тебе удалось.

Не сказав более ни слова, он пошел прочь по засыпанной гнилыми листьями аллее.

Пустой парк. Брошенные бутылки и клочья полиэтиленовых пакетов на ковре из мертвых опавших листьев. Тоскливо каркающие вороны. Полуразвалившийся обшарпанный особняк — напоминание о чьих-то далеких чужих жизнях, сгинувших в темном потоке истории.

Унылое небо. Дождь, холодный и безразличный ко всему.

Серый и тоскливый мир. Наш мир.

Не манящий своей ослепительной чистотой свет Окон. Не клубящаяся непредсказуемость тьмы, ползущей сквозь тонкие щели. Не черная космическая глубина, завораживающая ледяной пустотой.

Наш привычный мирок.

Наш мирок, в котором все же пока находится место для вещиц, которые могут оправдать его существование. Ведь в нем все-таки есть место для любви, для дружбы.

Даже если все это лишь игра моего воображения, лишь фантомы, призраки, лишь игра бликов на тусклой поверхности алого елочного шара.

Я верю, дождь пройдет, и солнечные лучи согреют наш мир.

Пусть они светят в лицо. Нельзя останавливаться на пути к свету. Пугает не темнота, а серость. Торжествующее безразличие, в котором так легко захлебнуться.

Значит, надо идти дальше, не сдаваться, не оправдываться. Идти вперед, верить.

Я брел куда глаза глядят, размышляя, пинал смятую жестяную банку.

Обнаженные деревья, скинувшие с себя остатки ярких листьев, постепенно расступались на моем пути.

Я вышел к черному зеркалу пруда, отражавшему плачущее небо.

Остановился возле присыпанной листьями статуи. Мраморный ангел равнодушно смотрел в неподвижную воду.

Я подошел к краю пруда.

И на его глади, разбиваемой крошечными каплями дождя, среди дрейфующих рыжих листьев и легкой ряби, я увидел свою судьбу.