Соня чувствует, как пальцы потеют от волнения, и осторожно, чтобы не потревожить тишину, вытирает ладони о джинсы. Почему-то в таких местах звуки всегда раздаются слишком громко, и это усиливает их судьбоносность. Даже дыхание слишком сильно тревожит мертвую тишину кабинета.

Соня пристально следит за шариковой ручкой в руке следователя и пытается угадать, что за слова появляются на желтоватой бумаге бланка. Эти слова напрямую касаются не только ее судьбы, но и судьбы Марка. И вот эта судьба сейчас висит на волоске. Слова. Разве они могут передать все, что происходит на самом деле? Зато они могут решить, как все будет.

Следователь — крупный мужчина лет тридцати пяти, спортивный, жилистый, с решительными чертами лица — шумно выдыхает и переходит на новую строку.

Под бинтом на правой руке неожиданно появляется неприятное ощущение влаги, теплый ручеек скользит вниз и останавливается в районе локтя. Надо было сменить повязку, но из-за паники Соня не подумала об этом. А зря. Если кровь проступит через бинт, то испачкает рукав, и потом будет трудно его отстирать. Да и ходить с окровавленной одеждой — жесть.

Строчек на бланке становится все больше, и под ложечкой у Сони сосет все тревожнее. И пальцы холодеют. На лице следователя никаких эмоций — не за что зацепиться. Ни сочувствия, ни ненависти — только скука. За скуку не зацепишься.

Вот она, пропасть отчаяния, что разверзается где-то внутри. И ты падаешь в темноту этой пропасти, внутрь своего рушащегося от ужаса сознания. Пропасть космоса — это не пространство. Это отчаяние, которое разрушило к чертовой бабушке стройные радостные описания реальности. Темнота космоса — это чертовы битые файлы. И никто тебе не протянет руку, чтобы удержать в реальности. Вот там и есть одиночество. Оно не в сети, а в отчаянии. И может быть сколько угодно людей вокруг.

«Почто ты покинул мя, Отче?»

А Марку-то каково? Соня опять забывает о себе и пытается представить, где он сейчас находится. В голове начинает крутиться слово «обезьянник» и картинки из детективных сериалов: решетка, бомжи, проститутки. Ужас. Нет. Нельзя. Не надо об этом думать. Не надо думать ни о чем. Пусть в голове будет ясная звенящая пустота, ровная, как поверхность зеркала. Глухая, как угольная шахта.

Следователь откладывает ручку и двигает лист. Шорох бумаги и одежды громко раздается в тишине. Почему-то в таких местах всегда громкое эхо. Пустые стены. Они усиливают малейший вздох, малейший шум.

— Прочтите. Если все правильно, напишите: «С моих слов записано верно», — и поставьте подпись.

Соня пробегает глазами текст. Сосредоточиться трудно, мысли мечутся и истерят, и она начинает шевелить губами, чтобы вникнуть в смысл фраз.

— Да. Вроде так.

Чтобы расписаться, надо наклониться вперед и положить руку на стол. Соня забывает про намокший бинт и опирается для твердости на предплечье, но пальцы все равно немного подрагивают. Подпись получается нервной и размашистой. И, что самое ужасное, на столе остается кровавое пятно.

— Ой! Простите, пожалуйста, — инстинктивно схватившись за локоть, Соня попадает пальцами в кровь.

Следователь тоже видит кровь на столе и на ее ладони, которую она теперь не знает, куда деть. Он с грохотом открывает ящик стола и кидает ей пачку влажных салфеток. Вытирая руку, а потом стирая кровь со стола, Соня боится поднять глаза и слышит, как следователь рвет только что исписанный лист.

Это катастрофа.

Голос следователя взрывает тишину.

— Что ты мне тут налепила? Что ты налепила? Ты не понимаешь? Он людей убивает? В детский сад поиграть решила? Что это? Это у тебя что? Что с рукой?

Он встает из-за стола и жестко берет ее за локоть.

— Пустите! Больно! Пустите!

Следователь задирает рукав. Показывается бинт.

— Я порезалась. Нечаянно! Это не он! Это я! Я сама! Он не виноват!

— Точно сама?

— Сама!

— Чем?

— Ножом. Нечаянно.

— Покажи, как сама! Это нож. Покажи — как? Как ты это сделала? Как именно?

Следователь кидает Соне карандаш и наблюдает ее жалкие попытки подтвердить слова действием.

— Не отрепетировала?

— Больше не будет ничего, — Соня срывается в крик. — Все закончилось. Все закончилось! Он больше никого не убьет.

И вдруг все, что Соня сдерживала, прорывается бурным потоком всхлипов. Все выходит из-под контроля. Следователь морщится, наливает в стакан воды, ставит его на край стола перед Соней и проходит к окну. Он смотрит сквозь решетку на буйство южной зелени. С улицы доносится гудок океанского лайнера. Этот звук уносит его мысли на несколько минут из кабинета в другие пространства, и у Сони достаточно времени понять, что ее физиология никому не интересна. Оттерев кровь и промокнув слезы, она наконец затихает с комком салфеток в руках.

— Извините, я все салфетки испачкала, — через несколько минут гнусаво говорит Соня. — Куда их выбросить?

Следователь оборачивается и видит перепуганную маленькую девочку, и сердце его на секунду останавливается. За годы работы он научился отчетливо видеть ту точку, в которой человек понимает, что врать больше нет смысла.

Темнота воды вскипает бурунами за кормой катера. Бирюзовый шарфик Сони танцует на ветру, в пасмурном небе кричат чайки.

Когда приезжаешь на юг из Москвы, то первое время кажется, что ты не в реале, а внутри объемного фильма. Там, на севере, жизнь шероховатая, обыденная, привычная. Замечаешь только какие-то яркие штрихи, пока несешься по тоннелям однообразных дней: снег, стены, одежда, метро, выражения лиц — все это однообразная пульпа, которая постепенно усыпляет эмоции и притупляет восприятие. Жизнью управляет мозжечок, а ты внутри своих планов, стратегий, задач.

На юге иначе. Здесь все призывает тебя забыть заботы и наслаждаться жизнью. Ветер, запахи, море, растения — это все твои долгие зимние мечты. Всю зиму они были внутри, а теперь ты внутри них. Это шокирует. И поначалу ты немного не в себе.

От этих мыслеощущений Соню отвлекает беспокойство. Оно заставляет ее оглянуться и заметить рядом с собой мужчину. Он высок и чем-то неприятен. У него четко очерченные черты лица, и черные, рубленой формы очки. Ветер треплет его яркую гавайку. Она расстегнута, и видны волосатая грудь и живот. Для своих лет (около пятидесяти) мужчина выглядит неплохо. Но все равно он неприятен.

Мужчина не смотрит на Соню, но она чувствует раздражение от его присутствия всем телом, даже волоски на руках поднимаются дыбом, а по коже пробегают мурашки, словно от него тянутся невидимые щупальца. Соня отступает в сторону, чтобы увеличить расстояние, но это бесполезно — тело мужчины думает про ее тело. Оно источает свои телесные мысли — запахи, движения. Если бы не ветер, в этих мыслях можно было бы задохнуться.

— Вы верите в судьбу? — вдруг спрашивает мужчина, не поворачивая головы.

— Я не вижу вас в своей судьбе и не хочу говорить с вами. Простите, — Соня отвечает слишком резко для такой нейтральной, в общем-то, ситуации, и это бесит еще больше. Можно было просто не отвечать.

— Как хотите, — говорит мужчина и немного приближается к Соне. — А может, вечерком прогуляемся? Знаю неплохой ресторанчик. Вы ведь отдыхать?

— О, боже, дай мне терпения! — Соня говорит это сама себе, злясь на свою ярость, беспричинную с виду. Но так нельзя. Если так реагировать на каждого наглеца, то лучше сидеть дома и не выходить никуда. Соня опять отодвигается и опускает голову на руки, положив их на металлический поручень.

Внизу кипит темно-зеленая вода моря. Глубина, таящая прошлое и будущее. Это кипение утаскивает за собой, успокаивает, Соня забывает о неприятном инциденте, полагая его законченным, но он закончен только отчасти. Завершена его первая часть — раздражение. Соня снова слышит голос мужчины и добровольно соглашается вступить во вторую часть — любопытство. В шум моторов и плеск воды вплетается неприятный голос, презрительно менторский, даже брезгливый.

— Многие думают, что можно изменить судьбу, что она зависит от каких-то там поступков. Хороших или плохих. Но это большая ошибка. Очень большая. Единственная причина всех событий — ветер. Да, ветер. Именно. Он гонит события, как волны, и людям остается только переживать их. Переживать и смириться с этим. Попадая в дерьмовые истории, люди думают, что все могло быть иначе, что события зависят от каких-то там причин, которые они могли бы изменить. Но они не могут ничего изменить. Они ошибаются. У событий нет никаких причин. Если событию суждено быть, оно само найдет причину и случится. Найдет и случится. Если убрать одну причину, найдется другая. И все равно будет все именно так, как должно быть.

Слова оседают в сознании Сони слоем песка. В этом есть смысл. Неожиданный смысл. Он увлекает. Но страх начинает звенеть высоким диссонирующим звуком где-то в мозжечке и заставляет оборвать разговор.

— Я не собираюсь с вами разговаривать, — голос Сони на удивление спокоен.

— Что ты так разволновалась?

— Вот черт! Ладно! — Соня опять злится. — Все равно больше не встретимся. Все спокойно. Все хорошо.

Сказав это, Соня поднимает с палубы свой рюкзак и уходит с кормы в салон. Ветер взмахивает на прощание расстегнутой гавайкой. Наверное, незнакомец проводил ее взглядом, но Соня боится оглянуться, чтобы проверить, так ли это.

Катер уже приближается к пристани, и пассажиры начинают подниматься с сидений.

Галдеж, тявканье собачки, толкотня. Горячих, прогретых южным солнцем тел. Сумки, корзины, рюкзаки, ведра. В пути особенно видно, что жизнь, в сущности, состоит из перемещения предметов. Если животное живет, перемещая в пространстве только себя, то человечество тратит большую часть жизни на создание вещей и последующую их транспортировку. И это не то чтобы придает смысл жизни, но дает иллюзию избранности, иллюзию того, что человеческая жизнь основательнее и прочнее жизни прочих тварей.

Катер причаливает. Петли швартовых наматываются на кнехты, матрос закрепляет узлы.

Вместе с толпой пассажиров Соня сходит на берег и сразу окунается в толчею небольшого рыночка. Воздух пропитан запахами овощей, криками и жаром асфальта, хотя уже сентябрь. Соне нужно на автобус, но прежде чем пойти к остановке, она решается оглянуться — не видно ли пестрой гавайки? Нет, гавайки не видно. И слава богу. Соня с облегчением вздыхает.

Автобус, скрипнув дверями, трогается. За окном начинает разгоняться пейзаж. Высокие акации — огромные стручки и высокие гибкие стволы — так странно видеть их после Москвы. Сквозь акации видно море, на краю земли, у самого края небесного купола, в дымке видны два корабля. «Наверное, они гигантские, — думает Соня, — но выглядят малюсенькими игрушками». Солнце уже довольно низко, и дымка начинает приобретать янтарный оттенок.

За спиной Сони, вдавив крепкие зады в мякоть сидений, сидят две тетки — загорелые черты грубоваты, огромные бюсты обтянуты цветастыми лифами платьев. Они о чем-то говорят, но Соня не вникает, хотя тетки разговаривают громко.

Мотор автобуса бодро гудит, ветер влетает в окно и шумит в ушах. Теплый южный ветер. Соня чувствует его щекой, привыкая к новому миру, в котором ей придется прижиться на неизвестное время. Соня все еще безымянна и безразлична для жителей этих мест, что-то вроде фотографии на афише. Она здесь ни с кем не связана ни долгами, ни воспоминаниями, ни ожиданиями.

Пока.

Но это «пока» прекрасно, как момент, когда новорожденного принимают на руки врачи. В этот момент еще все возможности принадлежат ему, и вся последующая жизнь — это отсекание возможностей. Переход потенциальной энергии рождения в кинетическую энергию жизни и остановка, когда все возможности исчерпаны.

Неожиданно Соня вникает в разговор за спиной.

— … девушку убил. Труп нашли на Лагерной в доме заброшенном. Изрезал всю в клочья. Когда нашли тело, ее уже начали есть крысы.

— Откуда ты знаешь?

— Моя родственница живет там недалеко. Была в понятых.

— Как она смогла смотреть на это? Я бы в обморок упала. Не могу вида крови выносить.

— Она тайком сфотографировала на мобилу. Это ужас. Я видела, меня чуть не стошнило.

Соня оглядывается.

— Че надо? — грубо спрашивает ее рыжая толстуха.

— Ничего. Извините, — Соня не собирается вступать в конфликт. Уже в затылок ей рыжая говорит:

— Ничего — тогда отвернулась и смотришь в окно.

— Уже, — Соня равнодушно поправляет наушники и продолжает слушать разговор.

— В школе, где моя Верка училась, был учитель литературы. Вежливый такой, слова плохого не скажет. А стихи как читал! До слез, прям, как артист. А потом че оказалось? Собака у него в сарае стала копаться и останки детские вытащила.

— Да ты че?

— Как стали копать — там семь или восемь свежих скелетов нашли. Такой вот учитель. А уж обходительный был.

— Ос-спади! Как земля таких носит?

— Ой, не говори! Так вот отпустишь ребенка в школу, а там…

— Да он, поди, это… В Севике курортниц ловит. В нашу деревню ему зачем?

— Мало ли.

Автобус подбрасывает на ухабе, тетки вскрикивают.

Сады, поля, домики мелькают за стеклом, радуя глаз яркими красками — клип в стиле лаунж. Автобус опять подбрасывает, и тетки Переходят с темы маньяка на тему дорог, паршивых автобусов и небрежности водителей.

Соня нажимает кнопку звонка и тут же отпускает ее, потому что звук больше напоминает полицейскую сирену.

— Да замолчи ты уже! — раздается во дворе громкий женский голос, калитка со скрипом открывается, и на пороге возникает Петровна. На вид ей около семидесяти. Окинув Соню быстрым цепким взглядом, она ждет Сониной реплики.

— Здравствуйте, Тамара Петровна. Я Соня. Я вам звонила из Москвы.

— А-а-а! Да-да! Добрый вечер, Соня, — Петровна расплывается в улыбке. — Заходи-заходи!

Отступив, Петровна пропускает гостью во двор.

— А вещи-то твои где?

— Да вот, — Соня показывает рюкзак.

— Так ты надолго?

— Не знаю. Как пойдет.

Они идут мимо большой яблони, мимо летней столовой под навесом в арке из роз, мимо большого кирпичного дома к деревянной лестнице на второй этаж. Надо подниматься наверх. Соня идет первой, Петровна за ней. На лестнице становится видно, что Соня чуть прихрамывает.

Соня ждет, пока Петровна откроет комнату, и оглядывается. Сверху виден огород, сараи и будка, возле которой гремит цепью большой серый пес. Старик поливает помидоры, держа в руках шланг.

— Как доехала? Нормально? — спрашивает Петровна, открывая дверь комнаты.

— Нормально. Долго только. Надоело.

Они проходят внутрь, и Петровна включает свет. Телевизор, кровать, тумбочка, зеркало, дверь в кабинку с удобствами. Отлично.

— Вот здесь будешь жить. Иди сюда. Смотри, как душ включать. Вот так повернешь — и включай кран. Будет горячая.

— Спасибо, — говорит Соня и торопится снять рюкзак.

— А ты чего хромаешь? Ногу стерла? Дать тебе пластырь?

Подумав, Соня отвечает:

— Нет. Не стерла. Сломала.

— Как так-то? — Петровна удивлена.

— Да так… Под трамвай попала, — Соня хотела бы все свести к шутке, но Петровна не улавливает интонации.

— Да ты что? Ужас-то какой! И как же ты?

— Ну… так. Уши развесила и бац — прямо под колеса. Да еще с разбега. Раскатало по полной. Зато урок на всю жизнь. Теперь смотрю на светофоры во все глаза.

— Да уж больно дорогой урок-то! — качает головой Петровна.

На это Соня резонно замечает:

— Хорошие уроки не бывают дешевыми.

— А вот это правильно, что ты не унываешь. Уныние — пустое дело. Ну вот, давай устраивайся. И на ужин спускайся. Я накрывать пойду. Ужин в семь часов. Сейчас все и придут постояльцы. Познакомишься.

— Спасибо, Тамара Петровна, — говорит Соня и, дождавшись, когда Петровна выйдет и закроет дверь, падает на кровать, несколько раз подпрыгивает и замирает. Прикрыв глаза, она ощупывает кровать слева от себя и тихо спрашивает:

— Ну что? Ты здесь, господин Одиночество?

Рядом с ней на кровати проявляется подросток лет двенадцати, похожий на ее брата-близнеца. Только в отличие от Сони его белая кожа сияет лиловым светом. Он осторожно трогает руку Сони и говорит:

— Поздравляю. С приездом в рай.

— Спасибо. Пока не осознала. Чувствую себя картинкой на экране, как в кино.

— На море пойдем? Или завтра уже? — спрашивает Одиночество.

— Хочется, — вздыхает Соня. — Но темно уже. Да еще эти тетки с маньяком. Стремно как-то. У меня паранойя, как считаешь?

— Есть немного. Но тут лучше перебдеть, чем недобдеть. Пойдем уж утром, чего там.

Мальчишка смеется.

— Слушай. Давно хотела спросить: почему тебе все время двенадцать лет?

— Ты меня так запомнила, когда мы первый раз встретились. Помнишь? Ты качалась в осеннем парке на качелях…

— Точно. Помню. Да. А на самом деле ты какой?

— Никакой. Как шаровая молния, но тебе так удобнее со мной общаться. Не хочешь в душ, кстати?

— Хочу. А что, конем уже пахну? Ладно, пойду.

— Да не. Нормально. Просто вдруг ты забыла.

— A-а. Пойду. — Соня поднимается и, зайдя в душ, включает воду. Струи хлещут по плечам, по спине, по полиэтиленовой пленке кабинки. На левом бедре Сони шрам. Такие бывают от открытых переломов. Соня наклоняется и трогает шрам, нащупывая пальцами отвердевшие после разрыва жилы, стиснув зубы от боли, начинает их разминать.

Подросток, немного побродив по комнате, останавливается перед зеркалом и растворяется в пустоте.

На столе летней столовой стоит переносной телевизор. Синий отсвет тускло высвечивает из темноты лица мужчины и женщины. Соня осторожно садится на свободное место и разглядывает их. Они уже немолоды, им за шестьдесят. Затаив дыхание, они следят за тем, как на экране маньяк обклеивает полиэтиленом комнату в заброшенном доме.

— Добрый вечер, — осторожно произносит Соня.

— Привет, — старик оборачивается и протягивает жилистую руку. — Новенькая, что ли? Я — Игорян.

— Ага. Соня. Очень приятно.

— Извини, кино, — Игорян снова отворачивается к экрану.

— Я — Наталья, — у женщины нудный скрипучий голос.

Соня берет тарелку и кладет себе картошку и салат. По темному коридору на экране крадется полицейский. Коридор длинный, как в дурном сне. В руке полицейского «глок», лицо освещено тусклым светом, изображающим ночь. Полицейский стирает пот со лба и тревожно прислушивается.

Соня нагребает из салатницы большую ложку салата, стараясь не издать ни звука. К столу подходит женщина лет тридцати.

Разглядев Соню в темноте, она шепчет:

— Ты новенькая? Привет. Я Рита.

— Ага. Соня.

— Что тут у нас? — Рита разглядывает содержимое салатницы и заглядывает в кастрюлю. — Салатик, картошечка, рыбка. Вкусненько.

— Ага, — говорит Соня, жуя кусок помидора.

Маньяк на экране подносит нож к горлу жертвы. В глазах жертвы ужас, на лбу выступает пот. Она мычит, насколько позволяет мычать скоч, которым заклеен ее рот. Жилы на шее вздуваются. Соня отворачивается.

— Фу! Не могу смотреть ящик, — говорит Рита. — Или дебилизм, или насилие. И так убить кого-нибудь хочется. Не противно вам?

— Да сейчас уже закончится, — отмахивается Игорян.

— Нет. Нам не противно, — скрипит Наталья. — Так что придется потерпеть!

— Ладно-ладно! Смотрите! — смиренно соглашается Рита и обращается к Соне: — Сами все тут маньяки ненормальные!

Игорян шикает.

Раздается сигнал мобилы. Рита достает ее из кармана, хмуро читает сообщение и начинает писать ответ.

— Ну, давай же! Давай! — восклицает Игорян.

В комнату маньяка врывается полицейский, гремит выстрел, из головы маньяка вылетает красная жижа и заливает экран. В следующем кадре девушка падает на грудь освободителя.

— Ну вот. Все обошлось! — довольно произносит Наталья. — И нечего было истерику устраивать!

Начинается реклама, Игорян выключает звук и включает лампу, висящую над столом. Становится почти светло.

Затем мужчина оскаливается в улыбке и спрашивает:

— Ты из Москвы? Надолго?

— Нет. Ненадолго, — отвечает Соня. — А-а-а… мы, типа, уже на «ты»?

— А че нам? Мы тут все на одном пляже практически голые. К чему церемонии?

— Логично.

— Игоряша простой у нас, — сообщает Наталья. — Зато полезный. Заботливый, если сходить куда или еще как.

— Да, я такой.

Отправив сообщение, Рита достает из кармана пластинку с таблетками, выщелкивает одну и запивает водой. По ее лицу видно, что она расстроена.

— Тема маньяков сегодня преследует меня, — говорит Соня после некоторого раздумья. — В маршрутке ехала — слышала разговор. Говорят, на днях нашли труп девушки в заброшенном доме.

— Че, реально? — не верит Рита. — Да ладно!

Игорян и Наталья внимательно слушают Соню, хотя это не мешает им есть.

— Ага, — продолжает Соня. — Родственница одной из теток в понятых была. Засняла на мобилу.

— Где нашли? — Наталья поворачивает голову. — В Севастополе?

— Ага.

— Да, — тянет Игорян. — Сплошные маньяки. И в кино, и в жизни. Вот так пойдешь на пляж и…

— Ну и шуточки! — Рита морщится.

— Можешь не волноваться, Рита, — смешочек Игоряна. — Надо быть особенным человеком, чтобы попасть в руки маньяка. А мы люди обычные. Нам ничего не грозит!

Наталья усмехается:

— Тебе, Игоряш, точно ничего не грозит! Речь идет о женщинах, если ты не заметил. Надо новости посмотреть будет.

Все замолкают на минуту в раздумье, и Соня задает вопрос, о котором думают все:

— А как он вообще их находит? Стоит часами в темном дворе и ждет? Или на пустыре? Как?

Игорян отзывается первым.

— Я читал в учебнике по криминалистике, что жертва и маньяк чаще всего заключают молчаливое согласие. Жертва как бы согласна быть жертвой. Маньяк не набросится на любого, он чувствует какую-то связь с жертвой.

Рита не согласна:

— Да ладно. Сколько раз слышала, что обычные женщины и девушки становились жертвами. Шла с работы вечером, просто гуляла — и на тебе.

— Ну, я что читал, то и сказал. Не на каждую он набросится. Вот, к примеру, собаки — они ж не всех кусают, а только тех, кто боится.

— Типа, жертва тайно хочет, чтобы ее порезали на лоскуты? — уточняет Соня.

— Это вряд ли, — возражает Игорян. — Но, наверное, гипнабельность нужна. Обычно все эти жертвы в подавленном состоянии. Подавленный человек, не видит, что вокруг творится. Весь в себе потому что.

Голос Игоряна бодр и весел. И Соня думает о том, что Игорян, вероятно, всегда весел. Вероятно, чтобы заставить его хмуриться или печалиться, надо сделать что-то ужасное — например, стукнуть его по голове молотком. А так ему все — трын-трава и веселье.

К столу подходит Петровна, неся на руках блюдо с дыней.

— А вот мы сейчас у Петровны спросим! — говорит Игорян.

— Давайте дыньки покушайте, — предлагает Петровна.

Игорян собирает пустые тарелки, освобождая место для дыни.

— О! Ставь сюда, Петровна! Знаешь че-нить? Маньяк, говорят у вас тут. Соня вот в маршрутке слышала.

— Да, объявили в новостях утром. И в магазине народ говорил. Но вы не бойтесь, он в Севастополе орудует. Там на окраине, на Лагерной. У нас тут нечего ему делать. Так что отдыхайте, не волнуйтесь.

Петровна забирает тарелки и уходит.

— Надо новости послушать, — теперь это говорит Рита.

На экране появляется Сердючка, Игорян делает звук громче. Сердючка поет: «Червячки чудовы, ризноколеровы».

— М-м-м-м, какая дыня! Мед! — восхищается Игорян.

— Да ничего особенного, если честно, — Наталья брезгливо кладет обгрызенную корку и тянется за вторым куском. — Несладкая и водянистая. Наверняка туда нитратов впрыснули шприцем, чтобы быстрее созрела.

А дыня-то реально хороша. Соня и Рита встречаются взглядами и понимают, что они подумали об одном и том же.

— Есть люди, — говорит Рита, — рядом с которыми киснет молоко.

— И мед становится горьким, — добавляет Соня.

Им становится весело, они с трудом удерживаются от смеха.

— Это вы к чему? — спрашивает Игорян, протягивая руку за следующим куском дыни. — Ну-ка. Вот, вот этот.

— Да так просто, — взгляд Риты вызывающе сверкает.

Наталья кладет скомканную салфетку в тарелку и сверлит Риту огненным взглядом. Но это только бодрит оппонентку. Как бы сама себе, Рита произносит:

— Интересно, почему-то никогда не слышала о женщинах-маньячках. А они ведь есть, наверное? Я вот одну точно знаю.

Наталья прекрасно понимает, в чей адрес реплика, но это ни на йоту не смущает ее.

— Женщины умнее, — говорит она. — Они тщательнее скрывают следы. И у них другие методы, требующие интеллекта. Женщина может лаской довести до такого ада, что мало не покажется. Не зря говорят: сила есть — ума не надо. Приятного аппетита.

Отодвинув стул, Наталья удаляется.

— За что ты ее так? — спрашивает Соня.

— Есть за что. Она вот так нудит уже вторую неделю и утром, и вечером. Я уже видеть ее не могу. Я отдыхать сюда приехала, а она настроение портит.

— Ну да. Наталья — эксклюзивная женщина, — соглашается Игорян.

Ночью Соня почти засыпает. Почти. Где-то на грани, на поверхности между двумя мирами, Соня думает о том, что привычное может быть скучным, но не пугающим. Хотя и скука может стать смертельной. Мы поглощаем мир глазами, ушами, губами, желудком, мозгом, снами, словами, касаниями. Мы пьем его, жуем или жадно глотаем, думаем его. Этот поток и есть мир, мы наполняем им мозг и существуем.

Нет потока — нет сознания, но и слишком бурный поток может сбить наше сознание с ног и повергнуть в панику. Паника — это когда мозг не успевает раскидать новости по полкам. Или когда новостей нет.

Это просто ощутить: стоит остановить взгляд, мир исчезает за серой пеленой. Но и если очень быстро двигаться, мир также превращается в нечто однородно неразборчивое. В серую глину пустоты. Выходит, слишком быстрая скорость равна для нас полной неподвижности. Кто сказал, что за неподвижностью нет ничего? Кто сказал, что за скоростью света нет ничего? Впрочем, «неведомо» равно «не существует».

Это, собственно, и есть коридор реальности — то, что мы успеваем разглядеть, расслышать, ощутить, измерить. Но измерить реальность мы можем только реальностью, доступной нам в ощущениях, и в этом ограничены. Наше общение с миром похоже на бесконечный коридор отражений, возникающий в двух зеркалах, направленных друг на друга, где каждое отражение обогащено сложностью предыдущего.

Соня думает о том, что пространство спокойствия — это пространство предсказуемости. На предсказуемое мозг не тратит энергии, поэтому он так не любит расставаться с прошлым. Твое прошлое и есть ты сегодняшний. В этом секрет всех гороскопов. У нас нет универсального сознания. Прежде чем увидеть мир, мы должны получить инструмент зрения. Сначала рождается тело, а потом — долго, в течение нескольких лет — в мозгу вызревает личность. Это называется детство.

Детство — самое безопасное время, каким бы оно ни было. Время доверия. Ты вынужден всему, что приносит поток реальности, говорить да. Иногда это помогает тебе, иногда это тебя калечит, но у тебя еще нет слова «нет». Сначала ты весь — одно сплошное «да». Мир впечатывается в тебя, делая из куска глины пустоты город твоего сознания, потом населяет его живностью. И дальше ты будешь жить внутри этого города, даже если он полон вурдалаков и змей, даже если его стены получились кривыми, а лестницы ведут никуда. Если смотреть сверху, этот город выглядит как матрица или печать. Отныне все, что ты будешь создавать — вещи, отношения, слова, поступки — будет слепком этой матрицы. И все, что ты будешь брать из мира, должно будет совпасть ямками и выпуклостями со сложной архитектурой твоего внутреннего города. Иногда ты будешь встраивать свою матрицу в нечто неподходящее и неведомое тебе, и тогда дома и эстакады твоего города будут крошиться и оседать в руины. И тебе будет больно. Печалясь и плача, ты будешь исправлять разрушенное, ремонтировать, изменять очертания, не желая расстаться с тем новым, что пришло в твою жизнь, чтобы нанести урон твоему городу. Ты будешь чувствовать панику и страх, пока не возведешь новые формы. Так ты будешь учиться. И однажды, усвоив множество уроков, почувствуешь себя героем, победителем драконов, и вот тут-то тебя и поджидает смертельная встреча с неизвестным. Ты не сможешь предугадать, каким будет человек, который сотрет твой город с лица земли, как Хиросиму и Нагасаки. Твой победитель может оказаться кем угодно: маленькой девочкой, взрослым мужчиной, случайным прохожим, любовником, тренером по танго, учителем литературы, персоной, о которой ты прочтешь в газете. Ты никогда не предугадаешь, кто сотрет тебя с лица земли и превратит твое сознание в пустоту. И лишь тогда ты снова станешь чистым, как в тот миг, когда родился на свет. И лишь тогда ты увидишь мир таким, как есть. Из мира зрителей ты переместишься в мир артистов и рабочих сцены. Увидишь серые кулисы, скрипучие механизмы, цепи, шестерни, которые приводят в движение громоздкую махину мироздания.

Это твоя внутренняя крепость, зона защищенности и комфорта.

И Соня вдруг понимает, что даже к ужасу и насилию можно привыкнуть в детстве и полюбить это только потому, что это из детства. И что потом, даже если ты осознаешь это, все равно будешь искать безопасности в ужасе, и глаза и руки тиранов и преступников будут завораживать тебя, как удав кролика, потому что это пришло и отпечаталось в тебе в детстве.

Соня и сама не знает, зачем эти мысли приходят к ней каждый вечер перед погружением в сон. Поток сознания закручивается вихрем, разгоняется до серого ничто, и перед глазами Сони возникает длинный коридор внутреннего города. И опять она не может понять, где находится этот город — внутри или снаружи. А потом наступает сон.

Утро прекрасно. Солнце, ветер, запах акаций. Словно мир влюблен и танцует от радости. Высоченная южная осока шуршит на ветру, шумит прибой, поскрипывают песчинки под ногами.

Соня и Рита идут по тропинке к морю. Рите приходит СМС. Она читает и начинает на ходу отвечать.

Соня находит уместным спросить:

— Поток СМС. Любимый пишет? Или военные действия?

— Военные действия. Развод, блин, — Рита отвечает с досадой и останавливается, чтобы набрать ответ.

— А-а-а. Сочувствую, — Соня останавливается чуть в стороне и от нечего делать разглядывает пейзаж. Взгляд скользит по вершинам гор, по макушкам деревьев, огибает мыс, выступающий в море, и останавливается на черном пиратском флаге, что трепещет на ветру, пытаясь сорваться и полететь. Флагшток укреплен на крыше ангара, которая становится видна, когда осока пригибается под порывами ветра. Соня привстает на цыпочки, и ей даже удается рассмотреть, как недалеко от берега покачивается серф с ярко-бирюзовой, как ее шарфик, полосой на парусе.

Сердце начинает колотиться. Парус, ветер, волны! Одна мысль о том, что это может быть возможно и для нее, сводит Соню с ума. Она тянется вверх, хотя уже готова бежать туда, но вдруг ногу сводит судорогой, и Соня, вскрикнув, падает на песок.

Рита сочувственно морщится.

— Что с ногой? Петровна сказала, что ты попала под трамвай.

Соня усмехается.

— Уже донесла? Вот деревня! Не успеешь додумать…

Боль отпускает, и Соня некоторое время отдыхает от нее. Рита садится на корточки рядом.

— Да вот, утром сказала. Поделилась новостью. Я просто встала раньше всех. Не могу спать. Колбасит. Так че? Правда?

— Ну да. Трамвай, — вздыхает Соня. — Она любит его, он любит другую, а потом приходит трамвай. С большой буквы «Т». С балкона прыгнула. В припадке.

— О, боже!

— Да все уже. Все позади, слава богу. Год целый прошел. Теперь я могу жить и без него. И даже неплохо. Скучно только. Как в пустыне. Как будто ненастоящее все. Получается, вроде не только он мудаком оказался, а вообще весь мир фальшивый. Но раз я не увидела, как он меня обманул, значит, я и другого обмана не вижу. Так ведь? Прикольно. Вот я сейчас иду, а эти акации меня обманывают. Прикинь? Вот эти акации обманывают меня! И осока меня обманывает. И песок, и море.

— До сих пор? — Рита спрашивает не из праздного любопытства. Похоже, и ей это предстоит.

— Ага, — кивает Соня, но потом поправляется: — Не. Сейчас полегче уже.

Они поднимаются и продолжают путь.

— А у меня в разгаре мой трамвай, — вздыхает Рита. — В разгоне. Мать его разэтак!

Возможно, Рита хочет поговорить о своем «трамвае», но у Сони нет желания. Свое еще не отболело. Неприятно.

— А что там, не знаешь? Что это за ангар? Пиратский флаг? Что это?

— Серфстанция, кажется. Там под парусами люди какие-то катаются.

— Хочу сходить туда, — нетерпеливо сообщает Соня. — Вдруг напрокат дают. Всегда мечтала попробовать.

— Давай. Я вон там буду. Игорян уже давно там. И Наташа наверно. Мы всегда там. Там уютно.

— Ладно, — кивает Соня. — Я приду потом.

— Давай. Хорошо, что ты приехала, с этими уныло. А одной тоже не очень.

Взгляд Риты полон надежды и благодарности. Она, как будущий пассажир «трамая», хочет обсудить с бывалым человеком все подробности своего будущего маршрута. Соня понимает это и понимает, что этого не избежать, но сейчас ей хочется ветра и радости. Махнув рукой, она спешит к черному флагу.

Пиратский флаг, трепеща над ангаром, обещает свободу от боли. От всех болей — телесных, душевных, умственных. От боли жизни и от боли смерти.

На песке перед ангаром стоит рыночный зонтик, под ним раскладной столик, за которым сидит Джонни, набриолиненный брюнет в расцвете сил. Его лицо могло бы быть типичным лицом голливудского кота, если бы в нем не было чего-то по-русски печального. Эта печалинка делает лицо Джонни несовершенным и человечным.

Джонни почти тридцать, он уже растерял изрядную часть возможностей, и ему пора вступить в период равновесия. Все его яблони уже посажены, надо только выбрать, с какой потом, в старости, собирать плоды. Но в садоводстве жизни важны исходные условия: грамотный садовник и подходящая погода. Не всем везет одинаково.

Муха вытаскивает на берег парус и, отсоединив его от доски, уносит в ангар.

Солнце блестит на черных волосах Джонни, бликует в черных стеклах очков. Джонни говорит с кем-то, прижав трубку к уху:

— … Что ты говоришь? И что мы делали в твоем сне? Ты была в черных чулках? О! Это сводит меня с ума. Да, как договорились. Да-да! Все нормально. Не волнуйся, Котеныш.

На пустой стул садится возбужденный после серфа Муха. У него в руке затертый, захватанный пальцами «Максим». Мухе восемнадцать, и он еще в том прекрасном возрасте, когда ребенка в человеке больше, чем взрослого, когда возможностей еще больше, чем реализованностей, и жизнь еще удивляет. Поэтому Муха листает журнал «Максим» и с интересом рассматривает женские тела. В его возрасте женское тело — это Америка, которую уже миллиарды раз открывали прежде, но каждый мужчина должен открыть ее заново.

Мобила Джонни опять звонит и прыгает по пластику стола.

— Ну что опять? А-а! — тянет он недовольно и подносит трубку к уху. Впрочем, отвечает он совсем другим голосом, голосом ленивого сладкого котика. Джонни воркует, Джонни поет: — Малыш! Здравствуй, милая. Конечно. Да-а… Готовь свои лучшие трусики. Да. Хорошо, Малыш, — положив трубку, Джонни возвращается к прежнему тону. — Иногда заматывают телки. Веришь?

— Не-а… Не верю, — качает головой Муха и мечтательно улыбается. — Как телки замотать могут? Это же… Телки! У них есть сиськи…

— Что сиськи? Сиськи — это анатомия. Просто анатомия. Скучно.

— А что не скучно? — Муха не верит.

Джонни задумывается, и лицо его становится усталым, обиженным, как у маленького мальчика, у которого отобрали игрушку и не объяснили почему.

— Не знаю. Сам не знаю, чего хочу. Веришь? — говорит Джонни и неожиданно начинает читать стихи.

— Вот так хочется, Муха. Но так не бывает.

Муха смотрит на Джонни с недоумением.

— Джонни, расскажи мне, в чем прикол. Я со школы не могу воткнуть. Зачем люди пишут эту херню. Зачем они ее читают. Почему они закатывают, мать их растак, глаза, читая стихи. В чем фишка? Вот ты. Ты, типа, любишь стихи. Любишь, да?

— Я?! Я люблю? Да мне все равно, — усмехается Джонни, и его голос снова становится легкомысленно-небрежным, даже немного презрительным. — Девушки любят, когда я читаю им стихи. Их это вставляет по полной. Прям как волшебная палочка. А потом и я тут как тут. Тактика просто…

Джонни бахвалится, но видно, что это бахвальство скрывает нечто иное. Может быть, то, что Джонни скрывает сам от себя. Муха качает головой недоверчиво.

— Нафига они тебе, если скучно?

Джонни пожимает плечами.

— Ну… Так. Не знаю. Что-то надо делать.

Опять звонит мобила, и он отвечает:

— Да, Зайчонок. Конечно! Разумеется! Да! Зайду за тобой в гостиницу. Конечно. Ты же моя самая любимая, Зайчатина. Обнимаю. Ну, все. Давай собирайся. Не забудь ничего, все упакуй как следует. Конечно, помогу.

Джонни выключает мобилу.

— Так. В четыре — Зайчатина, в пять — Малышатина, потом от нее удрать к Кошатине. К злобной Пантерочке. Как бы не обожраться мне сегодня!

— Ты что? С тремя в один день? — изумляется Муха.

Джонни загадочно молчит и смотрит за горизонт, туда, где на выпуклой плоскости моря, будто на боку елочного шарика, виднеется маленький кораблик водоизмещением, вероятно, тысяч двадцать тонн, а то и поболее. Море плещет, море швыряет волны на песок. Ветер ласкает воду и землю, тела людей и кроны деревьев, стебли осоки и крыши домиков. Это солнце согревает своим дыханием своих детей. Детей так много, что ему не разглядеть, кто более достоин любви, кто менее, оно всем равно дарит свое то нежное, то обжигающее тепло. Это уж дети, здесь, на Земле, спорят, кому положено больше тепла, а кому меньше. И все достоинства надуманы. Люди, звери, птицы, рыбы, деревья — все равны перед этим огромным потоком Любви.

Но Муха еще мал, чтобы думать о таких вещах. Ему просто хочется урвать свой кусочек торта, но он не знает, как подступиться. А Джонни объелся тортиков, мог бы и поделиться. И, рассчитывая на это, Муха задает вопрос:

— А тебе сколько лет было, когда ты первый раз с девушкой это… ну, в общем… Первый раз?

— Тебе зачем?

— Да блин! Мне уже восемнадцать, а мне еще и одна ни разу… Я девственником так и останусь до самой смерти! Надо что-то сделать с этим!

— У тебя есть старший брат, Муха. Вот вернется, у него и спроси.

— Да че его спрашивать? Его Любка на себе женила, а больше он ни с кем и не был. Я хочу как ты. Вот как? Что надо сказать, чтобы она дала? Как их уговорить?

— Сто долларов.

— Я не хочу проститутку. Я хочу нормальную девушку.

— Дебил ты, Муха, — смеется Джонни. — Мой урок стоит сто долларов!

— Сто долларов? — Муха в шоке. — Тебе?! Ты че, Джонни? Это же просто вопрос!

— Как хочешь! — Джонни опять утыкается в книжку.

Но Муха не собирается отступать. Он продолжает атаку, будто не понимает намерения Джонни хранить свои секреты.

— Блин! Джонни! — восклицает Муха. — Я брал у брата машину. У него же классная машина, ты видел? Я одет всегда аккуратно, чистенький всегда… Что им надо? Почему они мне не дают? Я что, некрасивый? Я красивее тебя! Почему они все хотят с тобой? Почему?

— Потому… Все. Заткнулся.

Джонни откладывает книгу и принимает на стуле более официальную позу. Он наблюдает за девушкой в розовом сарафане с бирюзовым шарфиком, накинутом на плечи. Она явно направляется к зонтику.

— Привет! — говорит девушка и ждет ответа.

У нее немного хрипловатый, приятный голос. Теплый и немного печальный. И сердце Джонни вздрагивает от звука этого голоса, но он ни за что не покажет этого, поэтому, немного подумав, он отвечает не очень-то вежливо.

— ЗдорОво, куколка.

Голос у Джонни пакостно-сладкий — карамель с презрением. Такой кого угодно взбесит.

— Я не куколка. Я — Соня, — спокойно говорит девушка.

— Привет! — Муха расплывается в улыбке и буквально снимает глазами с девушки сарафан. Соня стоит пред ними в контражуре, ослепительное солнце делает легкую ткань прозрачной. Это впечатляет.

— Я — Джонни. Это мой большой босс Муха. Какие будут пожелания, Соня?

— А-а-а… Можно у вас серф взять в прокат? — Соня волнуется, она очень хочет парус, но боится, что ей могут не позволить это. И ее опасения не напрасны. Джонни молчит и думает. Ветер перелистывает страницу книги. И этот звук, словно осторожная россыпь цимбал в джазовой пьесе. Джонни оглядывает Соню взглядом охотника. Любой разговор — это не просто разговор, это как минимум два разговора. Параллельных. И Джонни начинает подбирать слова.

— Серф?

— Да. Серф, — ветер развевает бирюзовый шарфик и каштановые волосы Сони.

В очках Сони отражается Джонни, а в его очках она видит свое отражение и яркое маленькое солнце. Вернее, два маленьких слепящих солнца и две Сони — по одной в каждом стекле. И в этих черных очках отражается не только Соня, отражаются и сотни других девушек, которые вот так же останавливались перед ним до нее. Этим летом, прошлым летом, позапрошлым летом.

И еще она видит губы Джонни — красивые, четко очерченные губы умного, но непростого парня.

Внезапный порыв ветра срывает с плеч Сони бирюзовый шарфик и швыряет его прямо на колени Джонни. Джонни протягивает шарфик Соне, даже не думая привстать. Она вынуждена подойти к нему ближе и взять шарфик у него из руки. Джонни чуть задерживает шарфик, а потом разжимает руку.

— А ты умеешь? Серфила когда-нибудь?

— Нет. Хочу научиться!

— Надо проверить баланс, — Муха не в теме. Его дискурс однослоен.

Джонни откладывает книжку, медленно поднимается со стула и медленно приближается к Соне. Он выше ее на полголовы, это позволяет ему смотреть сверху вниз.

— Когда ты стоишь на серфе — это как в автобусе, который едет по кочкам, и в нем нет ни одного поручня. Если плохой баланс, то нет смысла брать парус. Только время и деньги потратишь.

— Хорошо. Давайте проверим мой баланс.

— Идем, — Джонни идет прямо на Соню, и она вынуждена отступить.

Соня ставит сумку на стул и сдергивает с себя сарафан. Это тоже выпад, хотя она и не думала об этом.

— Вау! — Муха сражен наповал.

Джонни оглядывается.

— Так и будешь сидеть?

Муха подходит к Джонни, и они вместе поднимают прокатную доску и бросают ее в воду. Муха забирается на доску и начинает на ней прыгать и танцевать. Вода такая неустойчивая, переваливается под ним шумными вздохами.

— Сможешь так? — смеется Муха, озорно сверкая глазами.

— Попробую.

Муха спрыгивает в воду, окатив Соню фонтаном брызг. От неожиданности она вскрикивает.

— Можно и поаккуратнее!

— Надеешься остаться сухой? — усмехается Джонни. Конечно, речь не идет о воде.

Соня усмехается.

— Полезай на доску, куколка!

— Я просила, кажется.

— Прости. Я забыл, — Джонни однозначно глумится.

Ну и наплевать. Забраться на доску непросто, но не так уж и невозможно. Подняться труднее: она словно живая пляшет под ногами. Но Соня довольно быстро понимает, что нужно делать. Нужно забыть о земле. Земля теперь доска. Она должна прилипнуть к ногам, какова бы ни была поза.

Несколько секунд, и Соня уже чувствует себя почти уверенно. Все-таки танго — это почти боевое искусство. И даже не почти. Соня даже делает несколько шагов и не падает.

Джонни и Муха удивлены. Они переглядываются и подходят ближе.

— Ну что? — Соня спрыгивает с доски в воду. Она чувствует, что прошла серьезное испытание. Она теперь немного своя. Ее приняли в клуб. Это видно по тому, как изменились лица и жесты парней.

— Неплохо. Ты точно первый раз? — Джонни все еще не верит в ее ловкость.

— Я же сказала!

— Джонни! Да она крутая! — Муха не скрывает восхищения. — Обычно телки как коровы, сразу падают.

Джонни все еще не верит. Или хочет преувеличить значимость ее победы? Или узнать, насколько она падка на лесть?

— Ты точно первый раз на доске? — опять спрашивает он.

— Да-да-да! Первый!

— Молодец, — говорит Джонни и добавляет деловито: — Но для начинающих обязателен инструктор. Плата удвоится.

— Хорошо. Я согласна.

— Тогда я принесу парус?

— Ну да. Конечно.

Джонни уходит за парусом. Муха брызгает на Соню водой и улыбается. Соня усмехается и отвечает ему тем же. За пару минут они становятся мокрыми с головы до ног.

И в сознании Сони навсегда отпечатывается картинка: смеющийся Муха с выгоревшими волосами, его загорелый торс, блестящий на солнце, черный драный флаг с черепом на крыше ангара, Джонни, несущий парус, ветер и шумный всплеск волны.

И это тоже часть симфонии, великой симфонии под названием Жизнь.

Волны покачивают серф. Парус распластался на воде, Соня сидит на корточках и тянет веревку, мачта постепенно напрягается, парус отлипает и начинает подниматься.

Джонни стоит недалеко и наблюдает за ученицей, его вкрадчивый голос, кажется, звучит у нее в голове.

— Шаг за шагом, не спеша, шаг за шагом, шаг за шагом. Правая рука — гик, левая рука — мачта. Шаг за шагом, шаг за шагом.

Голос бесит своей вкрадчивостью, тем, что кажется внутренним голосом. Это сбивает Соню с ритма волн, и она тут же падает в воду. Она погружается в теплую невесомость, и так же, как только что голос Джонни, невидимые пузырьки со звоном лопаются где-то внутри головы, там, где шея соединяется с черепом. Очевидно, ультразвук передается во внутреннее ухо через кость. Соня думает, что уши расположены слишком близко к мозжечку, поэтому опасно, когда голос звучит так приятно, что становится похож на внутренний голос. К черту голоса! В голове должен звучать только один голос — голос Бога.

Вынырнув, Соня молча лезет на доску, полная намерения победить.

— Постой, Соня.

— Что?

— Не спеши! Ты спешишь! Куда ты торопишься? Давай еще раз. Шаг за шагом.

— Хорошо. Я поняла. Я не буду спешить, — Соня рывком забрасывает тело на серф.

— У тебя плохое настроение? — спрашивает Джонни, не давая Соне оторваться от своего голоса. И ей приходится ответить.

— С чего ты взял?

— Мы знакомы полчаса, и ты ни разу не улыбнулась.

— Я должна?

— Нет. Как хочешь. Просто странно.

— Спасибо, — Соня закрывает тему и начинает тянуть на себя мокрую веревку.

Парус не сразу отрывается от воды, он еще какое-то время держится за нее всей поверхностью. К счастью, ветер гонит волну и помогает Соне, ловко проскользнув в зазор между водой и парусом.

— Шаг за шагом, шаг за шагом, не спеши. Постепенно, — опять начинает комментировать Джонни.

Его голос липнет, как патока, к мыслям и движениям Сони, обволакивает и погружает в теплое облако, хочется доверять этому облаку, хочется быть в этом облаке. Но как же он мешает, этот голос! Он завораживает… приходится быть начеку. Слишком сладкое облако, оно начинает затягивать. Сладкие облака обычно содержат внутри фосген.

— Твой голос мне мешает.

— Мешает? У меня плохой голос? — в глазах Джонни тревога и настороженность.

— Хороший. Слишком. Это меня отвлекает. Просто помолчи, если не трудно.

— Хорошо. Как скажешь, куколка.

Соня вдыхает, чтобы выругаться, но Джонни уже с деланным испугом приседает.

— Прости-прости! Я опять забыл!

— Я же за урок плачу деньги, правда?

— Да, извини. Больше не буду. Ты такая красивая, когда злишься.

— Заткнись!

Джонни замолкает.

Соня поднимает парус, и ветер начинает толкать ее в море. Соня смотрит сквозь пленку в неизвестность, на тонущую в дымке линию горизонта, и постепенно обвыкается на этом просторе. Она чувствует, как мир становится добрее к ней, как ее подвиг тут же награждается радостью. Кипящим фонтаном радости, которая просится наружу. А ведь давно такого не было. Очень давно.

— Ура! Ура! Ура! А-а-а-а! А-а-а-а!

Ветер несет серф Сони, она кричит от радости и сама ошалевает от этого. Она не сразу слышит крик Джонни:

— Соня! Соня! Иди сюда! Поворачивай! Возвращайся! Иди ко мне! Ко мне!

— Как? Я не умею! — оборачивается Соня и падает.

— Прыгай! Иди ногами!

Вода хрустит пузырьками, волосы падают на лицо. Соня борется с течением и толкает перед собой парус. Как все медленно происходит в воде! Сначала это бесит, и Соня пытается ускорить процесс, но вдруг понимает, что на маленькое ускорение уходит слишком много сил и гораздо лучше двигаться в том ритме, который задает сама вода. Спешить некуда.

Остановившись около Джонни, придерживая серф руками, Соня гордо улыбается. Ей так хочется, чтобы он разделил ее гордость.

— Сама не верила, что у меня получится!

— Молодец. Ты заслужила похвалу, — похвала Джонни звучит, как одобрение дрессировщика. Тут дело не в словах. В интонации.

Улыбку сдувает с губ Сони.

— Заслужила? А сахарок для собачки есть? Да, я не умею ходить на серфе, но я умею многое другое. Я не хочу, чтоб ты со мной так разговаривал.

— Как?

— Ну, так. Как будто я неполноценная или у меня трусы наизнанку.

Джонни снимает очки, и его лицо становится беззащитным, огромные грустные глаза смотрят на Соню печально.

— Прости, если я тебя обидел. Я простой парень с пляжа. Джонни с пляжа. Я не умею красиво выражаться.

Джонни издевается — это видно. Но издевается так, что не подкопаешься. Джонни крутит очки в руках, и его лицо жалобное, как у малыша-недотепы.

Соня тоже снимает очки.

— Знаешь, я один раз в жизни сыграла в дурацкую игру, и потом два месяца лежала в больнице со сломанной ногой. И до сих пор она еще болит. Мне было очень хреново. И было время подумать. Я поняла одну простую вещь. Знаешь, какую?

— Нет пока.

— Если начинаешь играть в игры, все равно проиграешь. Всегда проигрывают оба. Только кажется, что можно выиграть. Единственный способ выиграть — не играть вовсе. Мне нужно заниматься серфом, и я буду заниматься. Если я тебе неприятна, то просто скажи мне, что я должна знать, и вали на берег. Не бойся, я не угоню парус в Турцию.

— Хорошо. Я был неправ. Мир?

— Мир, — соглашается Соня.

— Итак, ты уже научилась стоять под парусом — это хорошо. Но вот ты ушла в море, и тебе нужно вернуться. Твои действия? Что ты должна сделать?

— Повернуть. Мне нужно повернуть назад.

— Верно! И сейчас я тебе покажу первый поворот.

Джонни подходит к Соне очень близко и берется за доску одной рукой, а второй прикасается к спине Сони.

— Черт. Прости, я нечаянно.

— Это обязательная часть урока? — Соня злится.

— Нет. Не нравится?

— Не нравится.

— Ладно, больше не буду. Просто у тебя такое хорошее тело. Спортом занимаешься?

— Танцы. Танго, — отвечает Соня.

— Фестивали, конкурсы, поклонники. Да? — он расковыривает Соню, как раковину, доставая из раковины ее памяти маленькие жемчужинки.

— И это тоже. Но не в этом дело. Танго меня спасало от всего. От всего вообще. Мечтала открыть свою школу.

Соня расслабляется и забывает, что не хотела разговаривать с Джонни ни о чем, кроме серфа.

— Да. Перелом ноги-то тебе не в тему, — сочувствует Джонни.

— Не в тему. Ладно, давай заниматься. Это мои проблемы.

— Кто спорит? — Джонни залезает на доску и начинает поднимать парус.

— Кстати, почему Джонни? Твой отец был американцем?

— Нет. Моя мама была актрисой, — усмехается Джонни.

Соня не очень понимает, как это связано, но дальнейшие расспросы кажутся неприличными.

Муха поднимает голову, и взгляд упирается прямо в грудь Сони.

— Сколько с меня? — спрашивает Соня, открывая кошелек.

— Двести.

Соня кладет деньги перед Мухой на стол, но взгляд Мухи, как холодное щупальце осьминога, заползает в ложбинку между грудей Сони.

Неприятно. И Соня не церемонится.

— Хорош пялиться, я начинаю дымиться!

— Я просто хотел спросить, что ты вечером делаешь.

— А по-моему, ты пялишься на мои сиськи. Просто возьми деньги.

Муха прячет купюры в стол.

— Ладно. Скажи, а ты любишь стихи?

— Стихи?

— Да, стихи, — Муха пристально смотрит на Соню.

— Стихи тебе рановато, малыш. Попробуй начать с прозы.

— Типа ты меня опустила сейчас?

— Типа я просто не хочу стирать с себя твои слюни. Избавь меня от этого, ладно?

Соня уходит. Муха смотрит ей вслед, и его ноздри яростно раздуваются.

Если ты девушка и твоя профессия — танго, ты неизбежно должна танцевать на публике. И тебе нужен хороший партнер. Его тело должно понимать твое тело, и его дух должен воспламенять твой дух. Если этого нет, то все бесполезно. Танго — это танец двоих, ставших одним целым.

Вот об этой части себя и тосковала Соня, танцуя с Николаем на конкурсах. Но он был хороший парень, исправно платил за уроки, финансировал их поездки, и Соне приходилось сносить его деревянность и танцевать за двоих. Он, правда, этого не замечал. И не понимал, конечно, за что его Соня временами начинала ненавидеть.

В тот день они взяли приз на довольно приличном конкурсе, и Николай был счастлив. Он был готов для Сони почти на все. Но Соня была так измотана, что у нее не осталось сил на то, чтобы радоваться вместе с ним.

Раскланявшись под аплодисменты публики, Соня даже не стала собирать букеты, упавшие на сцену под ее ноги, оставив это Николаю. Она шла по коридору и тихо кипела гневом. Слыша топот бегущего Николая, Соня понимала, что не должна обломать его, что должна разделить его радость, но не могла. И молилась только об одном — не сорваться. Когда он ее догнал и сунул в руки букеты, Соня не выдержала. Она наклонилась и выплеснула из себя истошный от бессильного раздражения вопль. От этого вопля содрогнулись стены и остановились все, кто был в коридоре. Выходившая из туалета женщина испуганно замерла.

— Извините. Нервы! — Соня мило и спокойно улыбнулась ей и, сунув букеты в урну, рванула к гримерке.

Николай догнал ее, и она не могла смотреть в его глаза, полные отчаяния.

— Почему ты выбросила цветы?

— Не спрашивай! — Соня еще надеялась избежать ссоры. — Прости. Я виновата. Я устала. Прости.

— Что я сделал не так? — Николай никак не мог успокоиться.

— Все! Все! Ты все делал не так! Лучше танцевать с роботом, чем с тобой.

— Но мы же получили приз. И столько цветов! Объясни мне!

— Ладно! Ты сам хотел этого, — сказала Соня, с ужасом понимая, что совершает непоправимое. — Ты холоден, как ледышка!

— Это же просто танец.

Она не могла смотреть на него, он выглядел так жалко. И ей хотелось избить его за эту жалкость, хоть немного смелости ему добавить. Хоть немного ярости. Соню понесло, она уже не могла ничего сделать.

— Да? Это просто танец? — издевалась Соня. — Вот! Вот в этом и проблема! Это танго, а не просто танец! Это военный танец мужчины и женщины! Это танец двух зверей. Самца и самки. Самец хочет победить самку, самка хочет обмануть самца. Понимаешь? Они охотятся друг на друга. Вот это и должно быть в танце. А этого нет!

— Но нам же дали приз! Значит, мы хорошо танцевали! — в глазах Николая заблестели слезами.

— Нам? Мне! Ведь это мне дали приз! Это я танцую за двоих. А ты просто ходишь, как Буратино!

Это было непоправимо, но останавливаться было уже бессмысленно. Николай повернулся и пошел прочь. Она смотрела вслед и понимала, что это навсегда, и ей было бесконечно стыдно, и было жалко его, но уже ничего нельзя было изменить. И сердце Сони пылало, как кусок раскаленного железа.

Она влетела в гримерку и начала раздеваться, думая о том, что надо напиться. Напиться и потом, утром, проснуться уже со свершившимся фактом. С Николаем было покончено. Она убила его. Убила, хотя не хотела этого. Просто больше не могла, просто было уже слишком больно и невыносимо.

Неожиданно дверь открылась и кто-то вошел.

— Какого черта? — заорала Соня. — Там что, есть надпись «Заходите все, кому не лень?»

Но на незнакомца это никак не подействовало. Он ждал паузы, чтобы вставить свою реплику. В его голосе слышалась насмешка и даже брезгливость.

— Ты не умеешь танцевать, но я могу научить тебя!

— Что?! — Соня была в шоке. Она не считала себя совершенством и допускала, что есть кто-то, кто танцует лучше нее. И она была готова слушать. Незнакомец подошел ближе.

— Ты танцуешь, как барби. В тебе нет настоящей страсти. Кстати, меня зовут Вадим.

Соня оторопело замерла. Вадим уже прижал ее к стене.

— Так что? Начнем прямо сейчас? — Вадим подошел к ней близко-близко. — ТЫ хочешь стать королевой танго?

— Именно этого я и хочу, — ответила Соня и с ужасом посмотрела на неприятное хищное лицо Вадима. Его лицо приближалось, и вдруг не говоря ни слова, он поцеловал ее в губы. Это бред, гипноз, наваждение, почему-то она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Как только с языка Вадима соскочила личинка гомункулуса и проникла в желудок Сони, он сразу же отступил. Яд начал действовать моментально. Вадим перестал казаться таким кошмарно злым. Он стал милым. Он еще не ушел, а Соне уже не хватало его.

— До встречи! — Вадим ушел, оставив Соне мимолетную улыбку, запах парфюма, растерянность, сосущую боль в желудке и визитку с золоченым вензелем имени.

Утром Соня почувствовала сильнейшую необходимость поговорить с Вадиком, ощутить его запах, просто увидеть его. Он был ей нужен, словно таблетка. Но он не отвечал на звонки, и каждый его неответ усиливал тошноту. Дело дошло до того, что у Сони поднялась температура. И ей пришлось три дня отлеживаться в постели, вставая только для того, чтобы сходить в туалет и выпить таблетки. Она была уверена, что у нее грипп. Фигура Николая моментально растаяла в бреду, который пришел вместе с температурой.

На третий день Соне стало лучше. Она приняла душ, убрала квартиру, сварила кофе и услышала звонок в дверь. Соня открыла и увидела Вадика с букетом роз в руках.

— Привет, — Соня удивилась и обрадовалась. Вадик был похож на спасение. На ангела, сошедшего освободить пленных из темницы. — Я звонила тебе, почему ты не отвечал?

— Три дня, — улыбнулся Вадик. — Мне нужно было выждать три дня. Срок инкубации.

— О чем ты? — Соня насторожилась.

Но Вадик тотчас состроил жалобное лицо.

— Шутка. Так ты впустишь меня?

— Конечно. О чем ты спрашиваешь? — гомункулус уже рвался к Вадиму, уже тянул из Сониного желудка свои тонкие лапки к своему хозяину.

Тогда она не поняла, что к чему.

Игорян, Наталья и Рита лежат на полотенцах. Разморенные, размякшие, как медузы. Лоснящиеся маслом от загара. Ветерок с моря сдувает с них марево нагретого воздуха. Соня думает, что наверняка в головах у всех этих людей сейчас крутятся какие-то мысли. Мысли не могут не крутиться. Не крутятся они только во сне или в состоянии медитации. Но это не тот случай.

И Соне очень интересно, что думают сейчас Наталья и Рита, поругавшиеся вчера за ужином? И думают ли они вообще друг о друге? Рита наверняка крутит в голове историю с разводом: муж, дети, зыбкое будущее. Игорян. О чем думает Игорян? Его живот уже раскаленно красный, а он и не думает поворачиваться.

Соня бросает сумку, расстилает полотенце и плюхается рядом с Ритой. Рита поворачивает голову.

— Вернулась?

Соня улыбается.

— Классно. Невероятно.

Игорян поднимает голову.

— Это ты там под парусом была? Видели тебя.

— Ага. Я.

— Ох, что-то я переборщил сегодня, — увидев свой живот, Игорян садится и надевает на лысую голову шляпу. — Ну как? Понравилось тебе там?

— Круто, — отвечает Соня. — Инструкторы только придурки. Озабоченные реально. Бесит. Платишь им бабки, а они все равно норовят за задницу схватить.

— Может, он тебе приятное хотел сделать? — смеется Игорян.

— Да-да. Конечно, мне. Кому же еще? — ухмыляется Соня. Она снимает сарафан и остается в купальнике.

Пищит мобила Риты. Она читает сообщение, вскакивает и, изменившись в лице, лезет в сумку. Вытащив таблетки, запивает две штуки водой.

— Твою мать! — Ритин голос срывается. Она сейчас заплачет.

Соня молча смотрит на нее, понимая, что разговора о «трамвае» не избежать.

— Ты что там все глотаешь? — Игорян всегда улыбается, что бы ни случилось. — Что там у тебя?

— У меня там развод. У мужа любовница, а у меня — трое детей, — у Риты в горле ком.

Неожиданно для всех раздается резкий голос Натальи:

— Трое! Куда ты троих-то наплодила? Чем же думала раньше? Детьми удержать его думала? Да мужику хоть пятнадцать. Решил уйти — уйдет. А ты чего тут млеешь на солнышке, а не с детьми?

— Почему вы так говорите? — голос Риты срывается. — Да он сам хотел! Все запланированные! А вам бы не подслушивать чужие разговоры.

— А вам бы не орать на весь пляж, — парирует Наталья.

— Вот же! Что за человек? — взвизгивает Рита гневно. — Ваших советов мне не хватало для полного счастья!

— Ладно. Прекратите! — урезонивает Игорян. — Мы мирные люди. Да, развод — штука неприятная.

— Есть и более неприятные вещи, — продолжает скрипеть Наталья. — Например, совместная жизнь.

— Да что вы? А если я люблю своего мужа? Вам это странно? — выпаливает Рита.

— Да нет никакой любви. Это бред.

— Пойдем окунемся? — Соня поднимается и прерывает спор.

Они уходят. Стоя по пояс в воде, приучают распаленное тело к новой температуре.

— Ну и дрянь эта Наталья, — Рита качает головой. — Вечно как скажет что-нибудь. Кто просит? Взбесила меня!

— Ага, зануда, — соглашается Соня и ныряет в набежавшую волну.

Это был адский день. Все, абсолютно все шло наперекосяк. Даже те люди, которые были друзьями Сони, отвернулись от нее, даже предметы стали ее врагами. Косяки, двери, стаканы — все объявило ей войну. Кончилось тем, что Соня подвернула ногу. И Вадик, который всегда спасал ее от этого, тоже бросил ее одну. Соня лежала одна в пустой комнате гостиницы и слушала доносящийся с улицы смех, смех Алисы и Вадика. Этот смех звучал адской музыкой в ушах Сони. И в желудке опять ворочался гомункулус. Тошнота накатывала волнами.

Холодный воздух приносил снежинки с улицы через распахнутую дверь балкона, взлетала штора, празднично поблескивая новогодней мишурой. И музыка, всюду гремела музыка.

Соня ничего не могла сделать, слезы сами текли по щекам. Стрелка на шкале жалостомера к себе давно и прочно застыла в красной зоне. Они пришли, принесли ей торт и вискарь. Вадик и Алиса. Веселые, радостные. Будто это они вместе, а не она и Вадик.

— Ну что ты, малышка? — сочувственно произнес Вадик, присев к ней на кровать. — Голова болит? А мы тебе тортик принесли. И виски. Сперли с банкета.

«Мы» больно резануло Соню, и она процедила сквозь зубы:

— Ненавижу вас. Обоих.

Лицо Вадика мгновенно изменилось, его глаза загорелись волчьим огнем.

— Молодец. Просто умница. Отлично. Значит, тебе лучше одной. Давай. Оставайся.

Алиса стояла за его спиной и даже не сомневалась, что она поступает хорошо, что это нормально — то, что Соня лежит в постели с растянутой ногой, а ее Вадик сопровождает Алису и днем и ночью.

— Вадик, я обязательно должна тут быть? — Алиса брезгливо наморщила носик.

— Да. Я хочу, чтобы ты осталась. У меня нет секретов от тебя. Я хотел, чтобы ты посмотрела на нее. Чтобы ты сама во всем убедилась.

— Урод! — выдавливает Соня сквозь ком в горле.

— Что ты сказала? — Вадик бьет Соню по щеке.

Алиса хватает его за руку.

— Перестань! Как ты смеешь бить девушку! За что?

— Она шантажирует меня своим вытьем. Надоело!

— Угадал! Это шантаж — кричать от боли, когда тебя режут без наркоза. Точно. Я и не знала, что это называется шантаж!

— Заткнись!

— Идем отсюда!

Алиса утащила Вадика, схватив его за руку.

Соня поднялась с кровати, взяла бутылку виски, хлебнула, потом еще и еще. Торт полетел в стену, и Соня с наслаждением смотрела, как он ползет вниз по дорогим обоям люкса. Она даже и сама не знает, что предъявить Вадику? Что? То, что ее сознание превратилось в руины? То, что весь мир, который был прежде ее миром, стал миром Вадика?

Белое небо рушилось на землю крупными снежными хлопьями. На горячих губах Сони таяли снежинки. Слезы лились ручьем и падали в снег. Соня ненавидела себя за это. Ну что она, маленькая девочка, что ли? Соня нагребала горстями пушистый снег и жадно хватала его ртом. Семь этажей. Земля очень быстро летела навстречу.

Море лаванды простирается по одну сторону от берега, море воды простирается по другую сторону. Запах. Неповторимый запах кружит голову, фиолетовый сладкий запах окутывает волшебным облаком. Это такое магическое женское занятие — собирать лаванду или ягоды и разговаривать о том, о сем. Мужчины думают, что женщины говорят только о косметике, детях и нарядах, но это не так. Если бы они послушали тайные женские разговоры, они очень удивились бы.

— Подумала вчера, — говорит Соня, — море соленое, как слезы. А что, если это и правда слезы? Мы все произошли из слез.

— Точно, — соглашается Рита. Она нюхает цветы и закрывает глаза, улыбка появляется на ее бледном, несмотря на загар, лице.

— А потом я придумала легенду. Нет. Я не придумала ее. Мне кто-то нашептал, наверно. Как будто Зевс обидел Афину, и она пошла плакать. Плакала-плакала и наплакала целый тазик слез. А Зевс споткнулся, и все слезы выплеснулись на Землю. Так получилось море. Зевс разозлился, метнул в море молнию, и появились бактерии, а потом уже все стали жрать друг друга и постепенно эволюционировали. Представляешь, когда-то и ты, и я были бактериями.

— Да ладно. Я не была бактерией.

— А я была, — говорит Соня. — Я была бактерией, рыбой, потом стала зверем, потом уже человеком. Иногда мне кажется, что мне миллион лет.

— Смешная ты, — усмехается Рита. — Я знаю, ты хочешь отвлечь меня.

— Ага, — улыбается Соня.

— Спасибо, Соня. У тебя неплохо получается. Но меня очень колбасит. — Рита опять достает таблетки и глотает одну, запивая водой из бутылочки.

— Знаешь, — Соня грустнеет, погружаясь с прошлое, — я тоже думала, как можно предать «нас»? Мы же одно целое, это как предать свою печень или почки. А потом я поняла: никаких «нас» не было. Я сама придумала «нас». Он приехал в Москву, чтобы сделать карьеру, и был готов на все ради этого. А я тут вообще не причем. Была нужна, а теперь нет.

— Ужас. Гадко, — морщится Рита. — Но это хотя бы понять можно. А у меня-то что? Что он в ней нашел? Большие сиськи? И все? Там же ничего нет. Ни-че-го! Дура набитая! Во! Променять на сиськи детей, семью. Как?

— Ну, так. Захотелось больших сисек. Маленькие наскучили.

— Ага! Так ты прикинь, — Рита шмыгает носом. — Он же мне еще и жалуется. Говорит мне: «Как же она без меня? Она такая беспомощная!» Мне жалуется! Хочет, чтобы я ее пожалела. Я — ее! Можешь представить?

— Могу. Кому еще? — Соня пытается иронизировать. — Ты же мамочка! А мама должна помочь. Смешно, но банально. Вот что и гадко, что все банально!

— Но он же любил меня! Любил! — Рита опять впадает в отчаяние. — У нас все по-настоящему было! Почему он к ней хочет уйти?

— Никто ни от кого не уходит, Рита, — тихо говорит Соня. — Все уходят от себя прошлого к себе будущему. И другой человек — лишь повод, толчок, точка опоры. Не более. Дура, говоришь? С сиськами? Надоело быть мальчиком. На фоне дуры проще реальным пацаном себя ощутить. Вот и все. Все просто.

Рита качает головой.

— А любовь? А как же семья? Что, ничего не значат?

— Нет никакой любви. Физиология одна. А все остальное — невроз.

— А зачем тогда жить?

— Низачем. Просто. Зачем кошки живут? Просто живут.

Рита слушает Соню и постепенно успокаивается. И тут дело не в словах Сони, а в том, как она их говорит. Спокойно, почти благостно. И это спокойствие нужно Рите. Только оно.

Мобильник Риты сигналит о сообщении. Рита читает его, и ее дыхание учащается.

— Что такое? — спрашивает Соня.

— Подруга пишет. Она работает вместе с ними. С Антоном и Сисярой. Антона вместе с Сисярой отправляют в командировку. На два месяца. Это конец! Сисяра укатает его там.

Рита трясущимися руками открывает бутылочку с водой и пьет.

— А дети с кем у тебя сейчас? — спрашивает Соня.

— С ним. Днем домохозяйка, вечером он.

— А если он уедет?

— Свекровь себе детей возьмет.

Соня смотрит на Риту с изумлением.

— Что? — Рита не понимает.

— Скорее звони свекрови! Пусть заболеет срочно! Пусть что угодно делает, только пусть не берет детей к себе. Она ж не хочет, чтобы ее сын троих детей бросил? Нет? Или она тебя ненавидит вместе с детьми?

— Не-ет! — поднимает брови Рита. — Она против развода. У меня свекровь отличная. Точно! Как я не доперла! Спасибо, Соня. Ты мегамозг просто! Он останется, и она поедет одна! Чтоб она там и сдохла! Сучка драная!

Рита лихорадочно набирает номер. Длинные гудки.

— Не берет, — Рита огорчена.

— Ну, позже позвонишь, — деловито советует Соня. — СМС отправь. Пойдем на рынок сходим. Мороженого купим. Тут же есть рынок?

Вокзал в Севастополе радостный, когда приезжаешь, и грустный, когда уже надо уезжать. Особенно грустно, когда ты — женщина тридцати пяти лет, не очень выдающаяся, вполне-таки обычная, и тебе нужно уезжать обратно в серую скуку Москвы из сказочной истории про Принца. И провожает тебя твой Принц, и ты не можешь с ним остаться, потому что одна половина твоего мозга все понимает — нет никаких Принцев.

Любой Принц живет неделю или две, а потом превращается в Демона или Людоеда. Но вторая половина мозга все еще верит в Принца. Верит вопреки всему, потому что эта вера удерживает тебя в жизни. Потому что если не эта вера, то что? Что может быть наградой женщине тридцати пяти лет, матери двоих детей, жене сорокалетнего мужчины, работнице большой корпорации, где нет ни секунды на счастье? Что? Что может компенсировать ей всю эту бессмысленность?

Поэтому она верит до последнего в сказку о Принце, до последней секунды, до отправления поезда, до взлета самолета. И хороший Принц знает это. Он — независимо от будущего — подыграет ей. Будет честным Принцем до конца истории. Это не так трудно.

Джонни обнимает Зайку и вздыхает. У него лицо безутешного Пьеро.

— Ты обманывать меня. Играешь со мной! Сядешь в поезд и тут же забудешь меня, Зайчатинка. Моя сладкая Зайчишка-малышка.

Зайка капризно кривит губки.

— Глупости! Джонни! Как я могу тебя забыть? Ты — самое прекрасное, что у меня было!

— Было? — Джонни вздергивает брови. — Уже было. Так я и знал. Не успела уехать…

— Джонни! Не рви мне сердце! Ты же знаешь, я ничего не могу сделать! Я должна вернуться к мужу!

— Просто ты не любишь меня! — Джонни опять включает нытье.

— Джонни! Перестань же!

— Конечно. Я простой бедный парень с пляжа, а там — бизнесмен. Так всегда! Все решают деньги!

— Ой! Забыла. Это тебе. На память!

Она снимает с себя золотую цепочку и вешает на шею Джонни.

— Да-да. Золотом решила откупиться, — усмехается Джонни, хотя подарки — это одно из приятных правил всех этих историй. Впрочем, Джонни не дорожит их материальной стороной, раздаривая их последующим принцессам. Ему важен факт трофея. Только это волнует его. Поэтому ему нетрудно играть прощание.

— Дурак, — Зайка надувает пухлые алые губки. — Это просто на память. Я люблю тебя, Джонни!

Джонни больно сжимает руку Зайки. Зайка вскрикивает.

— Синяк же будет.

— Недолго. Как раз успеешь меня забыть. Чтобы знала, как разорвала мне сердце. Ты не любишь меня. Ты любишь своего мужа.

— Джонни! Прекрати! — Зайка тоже соблюдает правила игры. Эта игра еще долго будет согревать ее тусклую жизнь в Москве.

— Гражданочка! Пора в вагон! — торопит проводник.

Джонни легко прикасается к губам Зайки и резко отталкивает ее от себя. Вытирая слезы, она поднимается на ступеньки вагона, забирает у Джонни свою сумку, проводник опускает железную крышку над ступеньками, и поезд трогается.

Джонни машет и идет следом. Недолго.

Поезд начинает ускоряться, и Джонни, красиво пробежав несколько шагов, резко останавливается.

— Я люблю тебя, Джонни! — кричит Зайка, высунувшись в окно туалета.

Джонни опять машет, Зайка тает в своем, отдельном от него будущем. Лицо Джонни опять становится обычным лицом курортного бездельника, живущего от истории до истории. Джонни снимает цепочку, смотрит на нее, кладет в карман.

Бабка с сумками, остановившаяся рядом, качает головой.

— Ах ты зараза! Альфонс чертов!

— Дура ты, бабка, — спокойно отвечает Джонни. — Я делаю их счастливыми. Давай помогу, что ли?

— Да иди ты! — ругается бабка, но Джонни уже берет ее чемодан.

— Не ори. Идем. Не украду я твой чемодан.

Джонни направляется к лестнице перехода, бабка семенит рядом.

— Вот и пойми вас, — с досадою говорит она, довольная тем, что ей не надо нести чемодан самой.

Вечер. Почти вечер. До темноты остался час, не больше. Джонни идет по камням вдоль берега. Волны заплескивают его ноги в резиновых сланцах. Следом ковыляет на шпильках Малышка. Она полненькая, и явно не рассчитывала на такую дорогу.

— Долго еще? — Малышка недовольна, капли пота блестят на ее лице.

— Нет. Минут пятнадцать. Устала я. Ну, прости.

— О, боже! Нельзя было поближе найти место? Я не дойду.

Джонни равнодушно идет дальше. Ему даже не приходит в голову протянуть Малышке руку, как-то поддержать ее. Он весь погружен в свои мысли.

Внезапно открывается красивый пейзаж, и Джонни останавливается.

— Все. Пришли!

— Как? Ты же сказал…

— Я пошутил. Будем здесь фотографироваться.

Джонни открывает рюкзак и достает фотоаппарат. Малышка открывает косметичку. Заметив, что Джонни прицеливается объективом, она отворачивается и машет рукой.

— Да подожди ты! Я ж на черта сейчас похожа!

Открыв пудреницу, Малышка начинает подводить губы.

— Сказал бы сразу, я бы не красилась, весь мейкап превратился в черт-те что.

— Да ладно. Нормально все. Все равно море смоет весь твой мейкап.

— Что? — Малышка пугается. — Даже и не думай!

Джонни ждет, когда она накрасится, и потом знаком показывает, что она должна пойти на камень, о который разбиваются волны. Малышка смотрит на Джонни неуверенно, но он знаком показывает ей, что все будет именно так и никак иначе.

— Как ты это делаешь? — удивляется она. — Кажется, я пойду и в ад, если ты скажешь.

— Это могло быть интересно, — усмехается Джонни.

Смирившись, Малышка снимает босоножки.

Рита и Соня сидят в кафе и едят мороженое. Громко играет арабская музыка. Она витиевато кружится над пестрыми рядами. Осенний рынок не так оживлен, как летом, но все же бархатный сезон — это еще сезон, и местные стараются выжать из последних деньков последние заработки, чтобы потом проедать их всю зиму.

Это приятно — сидеть в кафе, поедая мороженое, смотреть, как мимо идут люди: мужчины, женщины, дети. Шум шагов сливается в однообразный ритм. Соня закрывает глаза, и ей начинает казаться, что мимо ползет огромная гусеница.

Рита в который раз набирает номер на телефоне и слушает длинные гудки. Она по-прежнему бледна, и руки подрагивают.

— Почему она не отвечает? Трубку не берет? А вдруг она реально заболела?

Соня спокойна, она видит в Рите свое прошлое, и ей смешно то, что казалось серьезным. И от этого грустно. Почему она сразу не поняла, что потом ей будет просто смешно?

— Может, в ванной, — высказывает Соня предположение. — Выйдет — ответит. Не нагоняй.

Рита ест мороженое, Соня ест мороженое. Мимо идут люди, бегут собаки. Идет нищенка с сумкой, роется в мусорке.

— Ненавижу Сисяру! Ненавижу! — Рита кипит, она должна что-то сделать, чтобы найти выход скопившейся энергии, но выхода нет. Все, что сейчас волнует ее, — это ее разгоняющийся «трамвай», но у нее нет над ним власти. Соня смотрит на муки Риты и думает, что отвлечь ее можно только чем-то более сильным, более страшным. И тут ей вспоминается маньяк. Маньяк — это не развод, не война, не болезнь. Это настоящий инфернальный ужас. Это не может уложиться в голове нормальной женщины.

Соня доедает мороженое и говорит:

— Не за что тебе ее ненавидеть, Рит. Кошка не хочет зла мышке. Она просто хочет есть. А я вот что подумала.

— Что?

— Вот смотри: люди. Идут все по своим делам. На работу, домой, на свидание. И среди этих людей идет маньяк. Например, вот этот продавец мороженого. Что он делает по ночам? Смотри, какие у него руки. Какие мерзкие пальцы. А что, если он этими пальцами берет скальпель или нож…

— Перестань, — теперь Рита между двух огней.

Развод — это то, что сейчас важнее всего, но маньяк страшнее даже этого. И воображение Риты зашкаливает от ужаса. Соня продолжает разговор, чтобы закрепить эффект.

— Кажется, что это где-то не здесь, — говорит она неторопливо. — Где-то в книгах, в кино из Голливуда. А они здесь. Среди нас. Любой может оказаться маньяком. И представь, пока не доказано, что человек маньяк, ты должна разговаривать с ним вежливо, здороваться с ним за руку! Вот что ужасно!

— Прекрати, Соня! — воображение заставляет Риту нервничать.

— А представь: ты выходишь замуж за приличного парня, он иногда ездит в командировки, привозит подарки, заботливый, нежный. А потом, когда у вас рождается первенец, ты узнаешь, что его отец — маньяк. Что он ездил в командировки на охоту. Приезжал в город, знакомился с девушкой, она приглашала его в гости, и он пил ее кровь и тихо уходил, пока все спали. А у тебя от него ребенок. Вот что ужасно. От этого ты уже никогда не отмоешься.

— Перестань! — Рита уже начинает злиться.

И Соня отпускает тему.

— Забей. Я же пошутила. Просто хотела тебя как-то отвлечь. У тебя все не так плохо, как ты думаешь.

К ним подходит нищенка и протягивает руку. Рита смотрит на нее и качает головой.

— Точно. Бывает и хуже. Идем?

— Идем.

Они встают, и Соня, достав купюру, подходит к нищенке, отдает ей деньги и торопится уйти, чтобы слова благодарности не успели догнать ее и не успели вцепиться в мозг стаей пираний.

— Да у нее матрас, — усмехается Рита, — наверно, деньгами набит. Знаю я этих нищенок.

— Я это не для нее сделала. Для себя. Мне так спокойнее.

Они бродят по рынку, разглядывая овощи, фрукты и прикидывая, что лучше купить. Виноград, дыни, арбузы, яблоки. А вокруг огромное бледное небо. И голова немного кружится, когда смотришь в него. Серебристая точка самолета чертит на голубом белую черту, и кажется, что Земля может покачнутся, и тогда все люди посыплются в небо. Не взлетят, а понесутся в вечном падении в глухую воронку одной из черных дыр. Здесь, на юге, понимаешь, что все московские башни нужны только для того, чтобы обмануть себя иллюзией прочности.

— Руки! Руки раскинь! — кричит Джонни.

Малышка слушает его, раскидывает руки, выпрямляется, и волна окатывает ее с ног до головы белым облаком пены, и Джонни, сделав последний снимок, машет рукой. Малышку тут же сбивает с ног. Она выбирается из воды злая, как сто чертей. Она чуть не плачет от досады. Но Джонни не обращает на это внимания.

Он машет рукой и кричит:

— Давай! Все. Хватит! Иди на берег!

Малышка ползет по камням, стараясь не упасть, хотя ей уже ничего не страшно.

— Я вся вымокла! — подойдя к Джонни, Малышка в ужасе осматривает себя.

Джонни молчит. На его губах насмешка. Малышка размахивается, чтобы ударить Джонни, но он отступает, и Малышка падает лицом в медузу, выброшенную на берег еще днем. Она начинает плакать. Всхлипывая, она умывается соленой водой. Теперь у нее один выход: отмыть все до конца.

— Джонни! Ты — редкая сволочь! Зачем я связалась с тобой?

— Ладно, перестань, — небрежно бросает Джонни. — Иди-ка ты лучше посмотри, насколько прекрасна.

Он открывает руки, принимая Малышку в объятия. Она начинает дрожать. Не то от близости Джонни, не то от прохлады: вечереет, и в мокром не так уж и жарко.

Джонни показывает Малышке фотки, обняв ее, обездвижив, погрузив в себя. Она беспомощна в плену его объятий, но не замечает этого. Дисплей становится той блесной, которая затаскивает Малышку в ловушку.

Она прекрасна на фотографиях. Она даже не знала, что может быть такой впечатляюще прекрасной. Джонни умеет это. А к тому же его голос… Голос Джонни так удивительно сладок, так вкрадчив.

— У тебя такие красивые глаза и губы, когда я смотрю на них, что мне хочется впиться в них, словно в мякоть запретного плода, и пить медовый нектар. Когда я думаю об этом, я начинаю сходить с ума!

Малышка пытается сопротивляться. Она не дура, она же все понимает, но ведь и осы знают, что в банке варенье, и все равно тонут в нем. Передозировка малиновым вареньем.

— Боже, Джонни. Кто научил тебя говорить такие слова? — шепчет Малышка, пытаясь сохранить самообладание, но в этот момент на дисплее возникает фото, на котором она в облаке пены. Брызги кажутся огромными крыльями, и полноватое тело Малышки, и ее лицо, полное драматизма, выглядят потрясающе.

Малышка млеет, тает, словно шоколадка, словно медуза, выброшенная на берег.

— Ты. Ты научила меня этим словам, — Джонни шепчет ей на ухо. — Твои губы, твои волосы, плечи, нежные руки. Твоя прекрасная душа. Ты прекрасна.

Это последняя фотография, Джонни размыкает руки, и Малышка чувствует себя брошенной на ветру. Ей становится грустно.

— Джонни, почему я верю тебе? Ведь я же знаю, что ты врешь. Джонни, как узнать, врешь ты или нет? Ангел ты или Дьявол?

— Можно я отвечу тебе стихами? — улыбается Джонни и начинает читать.

Это убивает Малышку наповал. Это заставляет ее вспомнить юность, университет и однокурсника, которого потом пришлось бросить из чисто материальных соображений.

— Это твои стихи? — Малышка заворожено смотрит, как море выбрасывает на берег огрызок медузы.

— Нет. Это Жан Кокто. Мой самый любимый поэт.

Малышка смотрит на голубой студень и думает, что она временами не лучше. Но ее тело уже приняло решение за нее.

— Знаешь, мне все равно, ангел ты или демон! В моей жизни лучше этой лжи ничего не было. Обманывай, обманывай меня, Джонни. Обмани меня по полной.

— Ты хорошо подумала?

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Точно уверена?

— Да. Да, Джонни. Пусть это будет недолго, но пусть это будет. По крайней мере, моя жизнь пройдет не зря.

Малышка, мокрая, с осевшей прической, опять исполнена воодушевления.

— Я хочу снять тебя обнаженной. Ты согласна?

— Обнаженной? Меня? — шепчет она растерянно. — Ты хочешь посмеяться?

— Я покажу тебе, как ты красива. Так ты согласна?

— Ну… да, — она не может сказать нет. Это выше ее сил.

— Моя сладкая, — Джонни опять обнимает Малышку, и окситоциновая волна, и тепло тела Джонни становятся ей наградой за согласие.

В кармане у Джонни совсем некстати раздается звонок мобилы, и он разжимает объятия, чтобы вытащить ее из кармана. Малышка смотрит на Джонни тревожно. Он смотрит на дисплей и нажимает отбой. На его лице мука. Малышка исполняется сочувствием.

— Что случилось, Джонни? — и ей уже не жаль мятой прически, не жаль вымокшей себя. Ей уже жаль Джонни, она снова готова лезть хоть к черту в пасть.

— Моя больная жена. Я должен ее везти в больницу! Она парализована уже несколько лет. Я не могу ее бросить из жалости. Это мой долг! Она наложит на себя руки, если я ее брошу!

На лице Малышки растерянность сменяется сопереживанием. Она прижимает Джонни к своей пышной груди и гладит его по голове.

В кармане Джонни опять звонит мобила.

— Бедный, маленький Джонни. Как помочь тебе?

— Я должен идти. Просто отпусти меня. Не рви мне сердце.

На лице Малышки мука.

— Конечно, Джонни, о чем речь, — Малышка разводит руками.

Джонни закидывает рюкзак за спину и уходит прочь быстрыми шагами. Малышка не успевает за ним. Через какое-то время она останавливается.

— Джонни!

Он оборачивается.

— Что? Что случилось?

— Я не могу так быстро! Иди! Иди один!

— А ты? — Джонни тревожно смотрит на Малышку.

— Все нормально, Джонни! Встретимся завтра в гостинице! Иди!

Джонни еще пару секунд изображает огорчение и припускает почти бегом.

Джонни вбегает в фотостудию растрепанный, суетливый. Девушка-администратор улыбается Джонни.

— Привет, Джонни!

— Привет, Настена. Моя уже здесь? — Джонни целует ее в щеку и пытается привести себя в порядок перед зеркалом. Но волосы не слушаются его, они всклокочены и ложатся кое-как. Настена подходит к Джонни и сама расчесывает его своей расческой.

— Да. В гримерке. Красотка. Прямо королевишна.

Глаза Насти и не скрывают, что Джонни ей нравится, но она знает, что от него надо держаться подальше. Он пытается ухватить Настену за ягодицу, но получает по руке и молча убирает руку.

Дверь открывается, выходит Котенок. Она нервно раздувает ноздри.

— А ничего, что я уже полчаса здесь? — она играет возмущение.

— Ну, прости. Прости меня, — Джонни подходит к ней и скользит рукой по ее спине. — Ты все равно еще не готова.

— Но я хочу, чтобы ты посмотрел, какой мейкап мне лучше сделать!

Котенок запускает руку под футболку Джонни и безжалостно впивается ногтями в его спину. Джонни издает сладострастный стон. Котенок кидает недокуренную сигарету в пепельницу и проходит в туалет.

Настена со злостью тушит бычок, дымящийся у нее под носом. Она бросает яростный взгляд на Джонни, и он внезапно спрашивает:

— А ты смогла бы порвать ей платье?

— Я бы даже рожу ей могла расцарапать, — усмехается Настена.

— За что ты ее так?

— Ненавижу баб, которые не тушат бычки в пепельнице. Типа я должна ходить за ней и тушить ее гребаные бычки.

Настя берет пепельницу и выносит в мусорницу.

Джонни провожает Настю взглядом.

— В этом мы с тобой близки.

Джонни проходит в гримерку и, помахав стилистке, садится в кресло. Стилистка шмыгает носом.

— Привет. Что случилось? — спрашивает ее Джонни.

— Я ее второй раз крашу. Эта сука размазала тушь и наорала на меня матом.

— Я отомщу за тебя, — обещает Джонни. — Только не уходи сразу. Обещаю прекрасное шоу.

— Ой, Джонни, ничего, переживу. Лишь бы заплатила.

Котенок входит, бодро виляя бедрами. В свои тридцать семь она еще очень хороша. Она садится в кресло и откровенно любуется собой в зеркале. Стилистка заканчивает превращать Котенка в пантеру. В женщину-катастрофу, в женщину-судьбу с хлыстиком в руке.

Котенок смотрит на себя, потом на отражение Джонни и зовет его жестом к себе.

— Иди посмотри! Нормально?

— Супер! Ты неотразима, — Джонни наклоняется и жарко шепчет Котенку в ухо.

— Почему опоздал?

— Прости, провожал двоюродную сестру на поезд! Сердишься?

— Так бы и отшлепала!

— Плеткой? — подогревает ее Джонни.

— Плеткой!

Котенок гадко улыбается и опять лезет Джонни под футболку.

— О! — восклицает Джонни в ответ, хотя ему больно. Он знает этих девушек с гадкими улыбками — они ждут в ответ восхищения. Они ищут в окружающих восхищения, только восхищение делает их существующими. И Джонни может дать его им. Что он возьмет за это? Он уже знает, как страшна будет его цена.

— Какие планы на вечер? — капризничает Котенок.

— Пока у меня только один план — ты! — выдыхает Джонни голосом тигра Шерхана.

Коготки впиваются еще глубже.

— О! Это сведет меня с ума! — говорит Джонни, высвобождаясь. — Жду тебя в студии.

Он уходит за дверь, и его лицо совершенно меняется. Почти скука. Хотя и не без агрессии. В глазах веселый огонек.

Вечер. Темнота. В такт небесным огням мерцают огни земные. Шелестит листва. Далеко гремит дискотека. Редкие взбрехивания собак. С дороги доносится бибиканье машины. В соседнем доме тихо играет музыка. Телевизор включен, но работает молча. Мерный стук вилок о тарелки.

Рита тупит над пустой тарелкой. Наталья правит ей мозг:

— Она не думала о разводе! О разводе всегда надо думать! Мужик как дождь — сегодня есть, завтра нет! На себя надо надеяться!

А вот тут возмущается Игорян:

— Я бы попросил! У меня вот жена бросила детей. Двоих сыновей. Оба со мной.

Соня удивленно восклицает:

— Охренеть! Правда, Игорян? Да это в Книгу Гиннеса надо. А как так? У нас детей-то с матерью оставляют обычно.

Вообще-то Соня по первому впечатлению не так чтобы в восторге от Игоряна. Улыбка у него слишком уж елейная, но сообщение о том, что он отец-одиночка, сразу поднимает его статус.

— Алкоголизм — страшная штука, — вздыхает Игорян. — Даже судьи не сомневались.

— Я вот родила одну и вырастила, — занудным голосом сообщает Наталья. — Только на себя рассчитывала всегда. А мой обормот всю жизнь пробухал. Слава богу, сдох два года назад.

Слово «сдох» травмирует слух Сони. Она морщится.

— Доброты вам не занимать.

Все осуждающе смотрят на Наталью, но ее это не пугает.

— Нет у меня к нему никакой доброты — это верно. Двадцать лет школы и муж алкаш — и от доброты ничего не остается.

Внезапно Рита встает из-за стола.

— Извините, я пойду. Приятного аппетита.

Все провожают ее взглядами.

— Рит, ты куда? — окликает ее Игорян и поворачивается к Соне. — Что с ней?

— Не знаю. Пойду посмотрю.

Соня допивает одним глотком остатки чая и уходит следом за Ритой.

Соня спит. И ей снится сон. Сон снится ей сразу в виде японского аниме. Икар и Дедал стоят на скале. У Икара лицо Сони. Жара, пот течет по лицу, соль на губах. Огромная тень падает на почти готовое крыло. Икар поднимает голову и видит Дедала.

— Человек не птица, брось эту затею, — говорит Дедал.

Икар не согласен.

— Человек умнее птиц, мы из нее суп делаем. И уступим им право смотреть на нас сверху?

— Уйми гордыню! Птицы летают, потому что просты и бесхитростны. За это бог наградил их крыльями.

— Нет. Я не смирюсь! Отойди!

Икар берет крылья и направляется к краю скалы. В небе парит альбатрос. Икар прицепляет крылья, затягивает ремни, разбегается, прыгает. Он летит! Все выше и выше! Он парит над сверкающим морем почти наравне с альбатросом. Взмах-взмах! Еще выше! Еще! И вот уже лучи солнца обжигают его лицо. Внезапно крылья вспыхивают, словно бумага над пламенем газовой конфорки. Икар кричит и летит вниз пылающим мотыльком, на камни. Удар!

Соня резко открывает глаза и вскакивает. Ветер распахнул окно и теперь стучит рамой о стену. Шелест листвы. Соня поднимается с постели, подходит к окну и закрывает его. Но ей не спится. Она одевается и выходит из комнаты.

Чайник закипает быстро, и шум его кипения такой дружеский. Да, именно дружеский. Чайник — самый надежный друг человека ночью. Сначала он сердится, что его потревожили, а потом затихает умиротворенно. И чай, это волшебное растение, дарит кипятку свой аромат и вкус.

Соня смотрит, как оседают чаинки на дно стакана и ждет, когда чай остынет. В свете желтой лампы растение с огромными листьями, похожими на лапы лешего, танцует на еле заметном ветерке.

Появляется Одиночество. Сонин близнец цвета электричества тихо сидит напротив нее и улыбается.

— Как думаешь, Рита вернет его? — спрашивает Соня.

— А тебе-то что?

— Ну, если она сможет, значит, и я могла, — задумывается Соня.

Одиночество усмехается.

— Все еще жалеешь?

Соня качает головой.

— Нет. Но… Есть какая-то незаконченность. Я ведь тоже не ангел. Была и моя вина в чем-то.

— Не надоело? Целый год по кругу. Одно и то же. Рите-то все говоришь, как умная. Скажи лучше, что ты решила?

— О чем ты? — Соня насторожено смотрит Одиночеству в глаза.

— Ну-ну. Типа не понимает она. Я про Джонни. Пойдешь завтра?

— Пойду, — подумав, отвечает Соня.

— Серф? Или серф с Джонни? — в глазах Одиночества насмешка.

— Серф. Мне это надо. Ветер, вода. Свобода. Это танго с ветром. А Джонни — он странный. Но я ничего не хочу. Он пугает меня, мне кажется, он придурок.

— Ты вроде оправдываешься? — Одиночество царапает Соню взглядом.

— Я? Оправдываюсь? — Соня возмущается, и Одиночество идет на попятный.

— Нет? Ну, смотри. Чтобы беды не вышло.

— Отвали! Не опускай мне самооценку.

Соня начинает пить остывший чай.

— Скажи, — просит ее электрический подросток, — какой у него вкус?

— Ну, как запах растений, только жидкий.

— Круто. Ради этого я бы мог стать человеком.

— А больше ни ради чего?

— Не знаю. Я просто подумал, когда смотрел, как вы тут рыдаете все по очереди, что у жизни должен быть вкус, что в этом ее смысл. Просто вы всегда ждете, что у жизни будет вкус клубничного варенья, а у нее иногда вкус оливок. Просто вы этого не поняли сразу.

— Иногда у нее вкус говна, Оди, — говорит Соня. — Ладно. Не будем об этом.

Соня замолкает и фокусирует взглядом в стекле стакана. Ей нравится смотреть, как свет преломляется в гранях, в ее голове в этот момент роятся не мысли, а рифмы. Да. Именно рифмы. Ветер рифмуется с дыханием, качание растений с шагами танго в памяти Сони, созвездия в черном небе и россыпь огоньков внизу поселка. Мир — это бесконечный коридор рифм. Любое событие в мире обязательно имеет форму — вот что внезапно понимает Соня. И в этом смысл. Она вопросительно смотрит на Оди.

— Ты хочешь узнать, прочитал ли я твои мысли? Прочитал. Ты права насчет рифм. Мир написан стихами. Поэтому нет смысла делать плохие поступки. Они вернутся к тебе рифмой. Творец мира — величайший из поэтов и гениальнейший из музыкантов.

Утро находит Джонни раскинувшимся в кровати Котенка. Джонни просыпается и, глянув на мобильник, осторожно поворачивает голову. Котенок посапывает рядом. Аккуратно откинув одеяло, Джонни сползает на пол и начинает собирать одежду.

Потом он идет в душевую, достает из рюкзака станок, гель и начинает бриться. Спину щиплет, и Джонни поворачивается к зеркалу, чтобы рассмотреть, насколько Котенок была с ним жестока. Она ни в чем себе не отказывала. Джонни не в восторге от этого.

— Вот сучка, — говорит Джонни и обещает: — Ладно, зачтем в общий баланс.

Он надевает футболку, смотрит на свои руки и видит волдыри. Волдыри. Довольно крупные водянистые волдыри на багровой коже.

— Соня же заметит их? — говорит Джонни сам себе. — Заметит. Пожалеет. Жалость! Жалость и восхищение. Восхищение. Восхищения и так хватает. Я же учитель. А это будет жалость. И Сонина башенка даст первую трещинку. Мало времени. Надо применять интенсивные методы. А если не пожалеет? Ну вот и узнаем все про нее.

Джонни выходит из душевой. Котенок все еще спит. Взяв рюкзак, Джонни направляется к дверям.

Море тихое, волны еле плещут. Редко бывает такое. Бледно-голубая вода отражает бледно-голубое небо. Муха подходит к воде и, остановившись рядом с Джонни, который прикручивает парус к доске, спрашивает:

— Ну что? Как успехи?

— Нормально все, — говорит Джонни и бросает взгляд на Соню, которая приближается со стороны тропинки. Сегодня она в шортах и в лайкре, но с неизменным голубым шарфиком.

— Сучка. Сегодня тебе песец.

— Да ладно? — ухмыляется Муха.

— Сегодня. И не иначе, — озорно добавляет Джонни и выпрямляется.

— Ну, давай, — Муха, резко всплеснув водой, ныряет.

Соня подходит к Джонни.

— Привет.

Соня щурится — за спиной Джонни яркое солнце.

— Привет. Как настроение?

— Нормально, — Соня снимает шарфик и, сунув его в сумку, кидает ее на песок. Она первая входит в воду и оборачивается.

— Госпожа хочет, чтобы я доставил ее серф на место сам? — ни тени насмешки, само смирение.

Первой реакцией Сони было смущение, но оно быстро проходит.

— Нет, не хочет. Просто не знала. Прости.

Соня возвращается, они вместе стаскивают серф в воду и вместе толкают на глубину. Джонни близко, она видит, как перекатываются жилы под кожей на его руках. Это могло бы свести с ума. Могло бы. У Джонни красивые руки. Он замечает ее взгляд.

— Как прошла ночь? — Джонни прячет взгляд за очками, но его голос Соня чувствует кожей спины. От этого голоса по телу бегут мурашки. И ей хочется прекратить это, потому что вместо мыслей о серфе в голове начинают крутиться мысли о Джонни, но она не хочет о нем думать. Нет. Не хочет. Начнешь думать — он поселится в голове и начнет плести там свою паутину.

— Какое тебе дело до моей ночи? — резко спрашивает Соня.

— Это была простая вежливость.

— Вежливость — это не совать нос не в свои дела. Прости.

Джонни переходит в атаку.

— Нахамить и просить прощения — это твой стиль?

Соня парирует:

— Постараюсь исправиться.

— Ничего. Я ведь просто парень с пляжа. Госпожа может называть меня как угодно. Джонни потерпит.

— Джонни иногда утомляет своим пляжным юмором. Не надо меня звать Госпожой. Меня зовут Соня.

— Ладно. Уже заткнулся.

Дальше они идут молча, толкая доску.

Теплая вода моря непрестанно покачивает их в одном ритме, море делает их одним целым. Одно солнце светит им, один ветер овевает их тела. И неизвестно еще, что опаснее — игривая перепалка или молчание, наполненное южной негой.

Джонни останавливается первым.

Потом Соня.

— Сегодня мы изучим второй поворот. Он более сложный.

— Надеюсь, я освою его так же легко, — Соня пытается угадать, какое выражение глаз Джонни там, за очками. За черной броней очков. А вдруг там маленькие перепуганные глазки? Было бы смешно.

— У тебя красивые губы, — подает Джонни следующую реплику.

— Это и был второй поворот?

— Нет. Это я сказал просто так. Еще вчера хотел сказать, — голос Джонни становится спокойным. — План такой. Сейчас я покажу тебе поворот. Потом ты позанимаешься, потом пойдем в открытое море. Хочешь?

Соня в шоке.

— Уже? Я же ничего не умею. Я боюсь.

— Пойдем на одной доске. Будешь пассажиркой. Сегодня посмотришь на большую воду, а завтра пойдем на двух досках.

Соня смотрит на круглящийся горизонт моря. В голове мелькает какой-то поток прогнозов, воспоминаний, обрывочных сведений из книжек и интернета, но всего слишком много. Нет возможности так быстро обдумать это все, приходится принимать решение наугад. И Соня соглашается.

— Ладно. Пойдем. Это же бесплатно?

Джонни кивает.

— Да. Это мой подарок.

Джонни забирается на доску и начинает поднимать парус.

Небо больше напоминает купол, оно странно выпуклое, будто чашка, разрисованная бледной гжелью. Глядя на такое, можно поверить, что земля — плоский круг. Если, конечно, не ходить в путешествия. Если отправиться в путь, то сразу станет ясно, что Земля — это шар, потому что горизонт будет убегать, а новые незнакомые места будут появляться навстречу из неявности.

Соня не знает, зачем все эти мысли возникают в ее голове. Они не нужны ни для чего. Они и вообще не нужны, а девушке, которая собирается всю жизнь преподавать танго? Что они добавят к пониманию танца? Ничего.

Рита и Соня останавливаются на берегу возле камней, море плещется и разбивается в пенные фонтаны. Рита достает из сумки бутылку из-под вина, найденную накануне на берегу, и блокнот.

— Но как это работает? — спрашивает Рита с недоумением.

Соня отвечает не сразу. Она уже привыкла к тому, что люди не всегда способны понимать ее мысли, и поэтому боится напугать и показаться сумасшедшей. Но сейчас, наверное, тот случай, когда этого не нужно бояться.

И она отвечает, тщательно подбирая слова:

— Тело — это собака Павлова. Не более. И дрессировать его нужно точно так же! Проблема в том, что мы решаем умом, а живет телом. А тело — тупое. Слов оно не понимает. Надо договориться с ним на его языке. Мозжечок. Мозжечок управляет телом. Он понимает только движения. Ты сейчас возьмешь обиды, положишь их в бутылку и выбросишь в море. Понимаешь? Ты будешь их класть и бросать. Понимаешь?

Рита ошалело поднимает брови.

— Черт! Так просто.

— Многие вещи, которые кажутся сложными, на деле оказываются проще простого, — усмехается Соня. — Ты все свои несчастья и обиды написала?

— Да. Все! Ночью писала. И днем еще, пока вы с Джонни катались.

Рита вырывает из блокнота листок, исписанный мелкими буквами, сворачивает листок в трубочку и сует в бутылку.

— Теперь песок, — говорит Соня.

Рита смотрит удивленно.

— А песок зачем?

— Чтобы бутылка утонула. Ты же не хочешь, чтобы твое письмо кто-нибудь завтра прочитал? Оно должно упасть в море и кануть в вечности. Море перетрет твои обиды и горести в песок, они очистятся и перестанут иметь значение. Думаю, что пары хороших штормов будет достаточно.

Рита начинает заполнять бутылку. Струйка вибрирует и шуршит.

— Ты сама додумалась до этого? — спрашивает Рита.

И Соня врет. Она не хочет пугать Риту. Если она скажет правду, у Риты не останется выбора. Она либо признает Соню божеством, шаманом, либо признает лекарство недейственным. Но ни то, ни другое Соню не устроило бы. Соня искренне хочет освободить Риту от тяжких вериг истаскавшегося прошлого.

Поэтому Соня врет.

— Врачиха в больнице подсказала. Прочитала историю болезни и посоветовала. Мне помогло, хотя я выбросила свои горести в Москву-реку.

Рита усмехается.

— Вот там, наверно, валяется таких записок…

— Ага! Уж там-то точно! Как не обмелела только!

— А все равно все в Москву едут. Уже сорок миллионов. За горестями?

Подумав, Соня отвечает:

— Чтобы узнать про них и избавиться, чтобы узнать себя, враг нужен подходящий. В Москве больше шансов встретить своего врага. Но море надежнее. Море ближе к вечности.

Бутылка полна, Рита забивает ее пробкой.

— Стопудово. Может быть, надо было сургучом?

Соня качает головой.

— Неважно. Не будем жертвами формальностей.

— Тогда все. Бросать?

— Да. Иди сама, — говорит Соня. — Я не буду подслушивать. Это не мое дело. Это дело только твое и моря. Подожду здесь. Помнишь, что нужно сказать морю?

Рита решительно сжимает бутылку и прыгает на первый камень. Она пробирается по камням как можно дальше в море. Ее окатывает пеной, одежда уже почти мокрая, но надо добраться до самого последнего камня.

Достигнув последнего камня, Рита останавливается.

Собравшись с духом, она кричит:

— Море! Ты было, когда меня не было, ты будешь, когда меня не будет. Ты видело много и увидишь еще! Забери мои горести и обиды! Преврати их в чистый белый песок! И пусть моя жизнь станет так же чиста, как твой песок! Спасибо тебе, море!

Рита размахивается и кидает бутылку.

Соня достает раковину, подаренную Джонни, и разглядывает ее. Вот шипастая раковина у нее в ладони. И что дальше? Если считать поездку с Джонни магическим танцем, то что из него следует? Что Джонни ради нее нырнет в бездну и достанет оттуда заранее приготовленный подарок, а потом его хитрость раскроется. Но подарок с шипами, значит, он опасен. Раковина — это дом, защита? Или это останки моллюска, пустое? Как прочесть этот символ?

Соня кладет раковину на песок, смотрит на нее в задумчивости и опять вспоминает.

В ангаре не так жарко, как на улице. Тем более работает вентилятор. Муха играет в игру на мобильнике, и однообразные звуки надоедливы.

Джонни причесывается перед зеркалом, бриолинит волосы. Он продумывает вечер. День прошел по плану. Хотя Джонни и не знает, чем занята Соня, но это не важно. Важно, что она взяла раковину, внутрь которой Джонни поместил своего лазутчика. Невидимого лазутчика. Троянская раковина. Красивая раковина, которая не даст Соне не думать о нем, о Джонни. И ему нужно, чтобы она думала, чтобы она пыталась понять, что все это значит — так он поселится у нее в голове и начнет там жить. Затем, освоившись там, лазутчик начнет раскладывать динамит, чтобы в нужный момент Джонни мог нажать красную кнопку. Зачем? Зачем он это делает?

Низачем. Просто так. Это победа. Одна из побед. Можно идти к победе, терпя лишения, а можно просто идти от победы к победе. Какая разница, чем ты решил занять свое время? Этот путь ничем не хуже других.

Не то чтобы Джонни думает об этом, расчесывая мокрые волосы, он думает об этом обычно ночами, просыпаясь один в кровати и выходя на балкон посмотреть на макушки пирамидальных тополей и на огни порта. Еще он думает об этом, провожая на вокзале очередную свою добычу. Обрабатывая фотографии. Моясь в душе. Просыпаясь утром. Только стоя на серфе, он не думает об этом, потому что ветер не дает ему об этом думать. Не оставляет времени. Лишь только задумаешься о чем-то таком, ветер тут же меняет фигуру, и парус падает. Вот за это Джонни и любит ветер.

И этим же ему нравится Соня.

Соня ускользает, как ветер. Вроде он предугадал ее, но не поймал. Не посадил в клетку. Вот, например, сейчас он совершенно не может предсказать, что она сделает завтра. Придет ли? Даже в этом Джонни не уверен.

Но это не повод менять свою жизнь.

— Опять к девушке? — спрашивает Муха.

— Да, Муха, к девушке, — вздыхает Джонни. — К одной толстой коровушке. Если честно, не хочется.

— Так не ходи!

— Нельзя, — качает головой Джонни. — Надо. Она мне поможет в одном важном деле.

— В каком? — по инерции спрашивает Муха.

Джонни усмехается.

— Я знаю, в каком. А тебе не надо.

Звонит мобила Джонни.

— Да, Малышонок, — говорит Джонни, и его голос, его вкрадчивый голос отдает грустью. — Да. Уже бегу. Как договорились, буду у тебя через час. Да-да! Целую, моя драгоценная! — и, нажав кнопку отбоя, Джонни обращается к Мухе: — Муха, можно я тебя попрошу об одной вещи?

— Смотря о чем?

— Мне надо, чтобы ты покрыл меня матом. Сможешь?

— Матом? Тебя? Конечно! А зачем?

— Отлично. Тогда позвони мне ровно в десять и скажи, что я козел и заливаю водой твою квартиру. Надо очень громко орать и требовать, чтобы я немедленно приехал. И матом! Матом!

— А что мне будет за это? — Муха не упускает момента цапнуть свою выгоду.

Джонни медлит и неохотно предлагает:

— Могу как-нибудь отпустить тебя пораньше. Посижу тут вместо тебя. Например, завтра.

— Ну-у-у… Давай, — Муха также делает вид, что ему не очень-то нужно это предложение. Но ничего другого не предвидится, так что лучше согласиться.

— Спасибо, Муха, ты настоящий друг! — говорит Джонни и, взяв свой рюкзак, уходит.

Джонни идет на охоту. И в рюкзаке у него его пулемет, его «шмайсер», отличный «шмайсер» «Canon 7d». С отличным объективом, хотя не помешает и сменный ствол. И это тоже одна из причин охоты. Это высший шик — сделать так, чтобы дичь сама принесла тебе патроны, которыми ты ее убьешь. Это и есть совершенство охоты Джонни. Это высший пилотаж. Это виртуозное исполнение симфонии. И чем умнее дичь, тем интереснее игра, тем дороже победа.

А почему все так? Потому что Джонни уже задумал большую охоту, и ему для нее нужен суперобъектив, супер-пупер объектив, но не покупать же его на свои. Да и нет своих-то столько. Но Соня… Соня с ее фигурой, взглядом, С тайной, скрытой внутри ее черепа, в ее мозгу — симфония, сыгранная демонами на адском органе, симфония, написанная Великим Композитором. Угли этой симфонии до сих пор тлеют на пепелище, оставшемся от Сониной крепости. И отблеск этих углей сделает фотографии Сони неповторимыми. Почему же у Джонни так замирает сердце? Прямо захватывает дух. Предощущение грядущего наслаждения — словно запах гиацинтов. Лиловый невесомый запах, он рождается внутри Джонни и пропитывает все его тело. Кажется, так можно ощутить соприкосновение души и тела. Гиацинтовое облако внутри, легкое и яркое, — это же и есть душа, не так ли?

«Парфюмер» — любимая книга Джонни. Удивительно, что она пришла в его жизнь случайно, но стала ключом к судьбе. Вернувшись из отсидки, Джонни понятия не имел, чем наполнить жизнь, как приноровится к ней, чтобы как можно меньше зависеть от людей: контакты с ними тяготили, были слишком болезненны. Слишком много он уже узнал о людях, а бесчувственности так и не выработал. Но Джонни понимал, что деньги, а они были нужны для жизни, он может получить только от людей, поэтому ему нужен был посредник, который раз и навсегда поставит между Джонни и людьми непроницаемую пелену.

За окном ветер и тишина. Такой тишины не бывает в Москве. Тишина от одного края Ойкумены до другого. В Москве вообще нет тишины. С одной стороны даже хорошо: чувствуешь, что вокруг люди, много людей. Кто спит, кто целуется, кто ругается. Десять миллионов людей. Кто-то рождается, а кто-то умирает. Кто-то только думает, что будет делать в жизни, а так и не сделал то, чего хотел, кто-то счастлив, кто-то думает, что счастлив. И вот ведь проблема: ощущение счастья внутри, а причины — есть ли разница, каковы причины для счастья? Если разница, почему ты счастлив? Потому, что эта девушка и правда любит тебя, а не твои деньги и квартиру, или потому, что она любит твой ум, тело, поступки? Какая тебе разница, что она в тебе любит, если то, что она делает для тебя, идеально тебя устраивает? Что она делает? Она всегда под рукой, она молчит, когда ты хочешь, улыбается, когда тебе скучно, у нее не болит голова, когда ты хочешь обладать ей. Ты даешь ей чертовы бабки не для того, чтобы она вытворяла то, что ей хочется, а для того, чтобы она держала себя в порядке, чтобы ты мог продолжать применять ее с удовольствием. А разве не все мы применяем друг друга?

Да-да! Каждый хотел бы бескорыстной удобной любви к себе. Это когда все для вас — только руку протяни, а с вас — ничего. Ну, или то, чего вам самим не жалко. Но так хотят все. А где те, кто будут стоять на полке в шкафу и любить по команде?

Таких нет, но каждый раз, когда мы встречаем человека, который говорит нам: «Я тебя люблю», — мы верим, что это такой человек, который будет счастлив пожертвовать собой. Просто так. Безвозмездно.

И некоторое время, пока он из вежливости живет в шкафу на полке, нас все устраивает. А потом ему надоедает, и он хочет слезть с полки. И вот тут начинается. Оказывается, что так он нам не нужен. И полетели ножи, вилки, стаканы, обвинения во лжи. Ты говорил мне, что любишь! Ты лжец!

Да нет. Не лжец. Он и сейчас любит.

Он любит, просто он не сказал, что именно он любит, а вы не уточнили. Вы сами придумали за него предмет его любви. Нельзя любить всего человека, можно только любить какую-то свою потребность, удовлетворяемую этим человеком или при помощи этого человека. И за это что-то делать для него в ответ.

От того, кто тебя любит, ждешь, что он поможет нам решить твои проблемы, назовем их огурцами, а ему в свою очередь нравятся те удовольствия, которые он получает от тебя, назовем их конфетами. Так вот. Когда он говорит, что любит тебя, он имеет в виду твои конфеты. И он какое-то время терпит огурцы за возможность получать конфеты. Но потом конфеты кончаются или надоедают, а огурцы никуда не делись. Они есть, их полное ведро огурцов. И тогда этот человек думает: а зачем мне эти огурцы, если конфет больше нет?

Нет. Он не врал, когда говорил, что любит, просто он сказал не всю правду. Он должен был сказать так: «Дорогая! Я люблю твои конфеты, я готов их есть вечно, а огурцы я готов потерпеть ради твоих конфет». Но ты ведь и сама могла бы понять! Ты ведь умная девочка! Ты ведь тоже не любишь чужие огурцы, тебе и своих хватает. Правда ведь?

Соня вертится в постели.

Флэшбеки дня беспокоят ее. Джонни. Его слова, его тело, его взгляды. Нет. Джонни тут не причем. Просто море, ветер. Это ее, Сонино настроение. Дело не в Джонни. Она пытается убедить себя в этом. Она встает, идет в душ, стоит под теплыми струями, вода немного успокаивает. Но Соню бесит то, что состояние словно инфекция, словно грипп, не поддается управлению. Словно захватчики вошли в крепость и расположились в ней, а она, хозяйка, перестала иметь право голоса.

Ад! Это же ад! Это раздражает.

Соня выходит из душа и недовольно зовет Оди.

— Ну! И что это?

Оди проявляется на кровати. Он смеется. Гадко смеется.

— Ну что? Недолго же ты сопротивлялась.

Соня падает рядом.

— Да. Ну и что? Ничего еще не случилось. Он не дурак. Почему бы мне не пообщаться с умным парнем?

Одиночество улыбается.

— Он-то не дурак, а ты — дура. Клюнула? Бедный Джонни, из-за девушки попал в тюрягу. Тебе ведь уже жалко его, да? А еще подарил раковину, которую прикупил на бульваре. Как же! Столько внимания, и все тебе, бедной Соне! Недолюбленной в детстве родной мамашей. Или что у тебя там случилось? От груди рано отняли? Что психологи говорят? Чем тебя привлекает истеричный инфантил Джонни, которому ты готова отдаться, даже имени его не зная?

— Вот я и хочу узнать его настоящее имя. Мне что, как Рита лежать на полотенце целыми днями? У меня все под контролем. Все это джаст фо фан.

— Вот-вот. Сначала джаст фо фан, а потом…

— Я всегда смогу прекратить это!

Оди заливается смехом. Соня начитает бить Оди подушкой, они устраивают потасовку. Соне становится легче.

— Послушай! Не ври себе! Ты уже не можешь уснуть из-за этого Джонни, которому на тебя наплевать. Он просто играет с тобой. Это же очевидно! Наверняка он сейчас кувыркается в постели с какой-то сучкой!

Соню это задевает.

— Но тут нет ничего другого, а мне скучно! Я уеду и забуду о нем!

— Ты меня хочешь обмануть? Или себя?

— Иди к черту!

Соня отворачивается и накрывает голову подушкой. Оди гладит Соню по спине. И устраивается рядом, как котенок.

— Ты будешь счастлива, Соня. Тогда, когда ты перестанешь этого ждать. Когда ты научишься танцевать и лететь не только в танго, когда ты поймешь, что все вокруг только танго. И поймешь это не умом, а телом. Ты паришься. Ты… Ладно. Может быть, Джонни сможет тебе объяснить.

Соня лежит с открытыми глазами и слушает Оди. Она не знает, что с ней. Ее тело — или душа? — рвется к Джонни, а ум молчит, словно строгий таможенник, не спешит ставить визу.

Соня спускается во двор к завтраку и видит, как из калитки уходит полицейский. Соня подходит к столу, за которым сидят все постояльцы.

Старик закрывает за ним дверь и возвращается в свой вечный огород. Живет он там, что ли? Петровна гремит посудой на кухне. Готовит еду для «свини». Она так необычно говорит «свиня», а еще смешно говорит «насыпать вам суп?». Не налить, а насыпать. Смешно. Сыплется же сухое, а мокрое льется. Но потом Соня узнала, что водопад называется Учан-Су, и в этом слове «су» обозначает «вода», она смирилась с тем, что Петровна «насыпает» чай и супы.

За столом уже все постояльцы в сборе. На завтрак яичница. Бесконечные помидоры. Огромные, мясистые. В сущности, единственная пища, которая абсолютно чиста с точки зрения греха, это плоды и ягоды. Они созданы, чтобы стать пищей и распространить свое семя при помощи животных и птиц.

Соня издали машет рукой и садится на свободное место.

— Привет, а зачем мент приходил? Кто-то из нас маньяк?

Отвечает Рита:

— Привет. Рассказывал правила поведения с маньяками.

— Кстати, неглупая лекция, — говорит Наталья, разрезая кусок колбасы. — Рассказал, на какие моменты обращать внимание, если вдруг с тобой заговорит подозрительный незнакомец.

Соня усмехается.

— Надеюсь, что мне это не понадобится. Я определилась с развлечениями до самого конца. Ветер и парус. Все, что я хочу.

Игорян не может, чтобы не отпустить шуточку.

— Вот на пляже отойдешь в кустики, а там…

Наталья возражает:

— В кустиках его, конечно, нет. Но неприятно ходить по улицам и в каждом подозревать маньяка. Страх — гадкое чувство.

— А вы-то че волнуетесь? — усмехается Рита. — Вы любого маньяка доведете до самоубийства!

— Да, — спокойно соглашается Наталья. — Ты права. Двадцать лет в школе можно приравнять к одной встрече с маньяком.

Соня задумывается с поднятой вилкой.

— И какие признаки у маньяка?

Наталья начинает излагать свою теорию. Вероятно, так же нудно она преподавала в школе. Интересно, что она преподавала таким заунывным тоном?

— Да, в общем-то, все очевидно. Жертву нашли в заброшенном доме. Что это значит? Это значит, что она вошла в этот дом. Сама. Значит, что? Либо она полная идиотка, либо он каким-то магнетизмом обладает. Он вызывает желание пойти с ним в заброшенный дом.

Соня не то чтобы удивляется этой реплике, скорее она понимает, что мнение Натальи выношено годами и его стоит узнать подробнее.

Поэтому она спрашивает:

— То есть если человек вызывает доверие, верить ему нельзя? Неужели нет никакой метки? Неужели любой человек может быть исчадием ада?

— Ну, наверное, что-то есть в них такое, что отличает их от нормальных людей. Но мы не так часто общаемся с маньяками, поэтому нам сложно увидеть отличие. К тому же есть еще нормы поведения. Презумпция невиновности. Мы приучены к презумпции невиновности, если отменить ее, то мир взорвется. Хотя иногда мир не выдерживает и взрывается. Хиросима и Нагасаки тому пример.

Все замирают от неожиданно широкого сравнения Натальи, она хрипло смеется, довольная произведенным эффектом.

Тишину нарушает Игорян.

Он говорит свою реплику так, будто давно уже думал об этом: о жертве и убийце. Думал не раз — применительно к себе и к другим. Хотя, наверное, каждый человек думает о таких вещах, но мало кто решается озвучить их. Люди предпочитают делать вид, что проблема не в том, что волки питаются мясом, а овцы травой, а в том, что волки плохо воспитаны.

И все люди делятся на несколько типов: тех, кто верит в воспитание волков, и тех, кто не верит. И тех, кто не готов смириться со своим неверием или верой. Таким хуже всего. Нельзя быть и овцой, и волком одновременно.

Но Игорян, это видно по нему, давно решил для себя вопрос овце-волка. Он возложил часть вины на овцу, таким образом очистив совесть волка.

— Всегда виноваты оба, — смиренно говорит Игорян. — Не каждый годится в жертвы. Жертва, она словно провоцирует маньяка на преступление. Она не просто позволяет это, она ищет этого. Вряд ли она хочет это сознательно, но не все мы делаем сознательно. Есть неконтролируемые вещи. Неконтролируемая овца провоцирует неконтролируемого волка. Думаю, так.

Игорян и Соня встречаются взглядами, и Соня быстро опускает глаза. Она не хочет, чтобы Игорян понял, насколько глубоко она поняла его мысли.

Рита вздрагивает от звонка мобильника и, схватив ее со стола, торопливо, едва не уронив стул, отходит в сторону.

— Да! Здравствуйте! Да! Где? Да ладно. Нет, ничего. Я просто волновалась, вдруг что случилось. Да! Он завтра должен ехать, но если вы откажете, он не сможет. Он с ней должен ехать! Да! Спасибо, Нинель Викторовна!

Игорян отставляет пустой стакан.

— Ох! Хорошо! — крякает он от жизненного удовольствия.

Наталья берет сумку с полотенцем и выходит из-за стола.

— Мы на пляж. Подтягивайтесь.

— Хорошо, — кивает Соня.

Она смотрит, как уходят Наталья и Игорян, и думает о том, что поколения сближают людей лучше, чем мораль или мировоззрение. Чаще нам в жизни требуется совершать обычные действия, не требующие оценки, а их удобнее совершать тем, кто близок по вкусам и темпераменту. Старикам легче со стариками, а молодым проще с молодыми, потому что задачи близки. А мораль, совесть, мировоззрение — эти вещи нужны нам лишь изредка.

Вот Игорян или Наталья — они ни о чем не переживают, их переживания во флэшбеках. Жизнь не сегодня, так завтра попрощается с ними, а потому стоит ли портить ее пустыми страстями? Тем более все они давно описаны Шекспиром. Нет и не будет ничего нового.

Иное дело Рита. Вот она страстно говорит в трубку, ее лицо пылает чувствами: щеки розовеют, глаза блестят. А через пару лет ей эти ее чувства будут смешны. Странно, что Соня думает так в свои тридцать два. Неужели история с Вадиком так состарила ее? Или дело не в годах?

Рита нажимает кнопку отбоя и с криком заключает Соню в объятия. Соня улыбается. Хотя и не готова сейчас вскипеть счастьем вместе с Ритой — как-то чувства стали ленивы. Не бросаются уже на первую встречную подачу, но Соне приятно, что Рита рада. Возможно, в этом есть некая меркантильность. Как человек, который легко эмпатирует к другим, Соня не может чувствовать себя легко рядом с опечаленным человеком. Так что ее радость тоже не бескорыстна.

— Поздравь меня! — восклицает Рита. — Свекровь согласна. Они уже договорились с Антоном, но она сегодня все поменяет. Она разыграет приступ гипертонии, и ему придется остаться. Прикинь! Она забыла свой мобильник у подруги на даче. Подруга только сейчас привезла ее телефон. И она мне сразу позвонила.

— Круто! Поздравляю! — Соня с искренним теплом прижимает к себе Риту, но думает она о другом. Неожиданно понимает, что улыбка Джонни, подсмотренная ею в Херсонесе, и вечная ухмылка Игоряна чем-то похожи, и это страшно. Они больше похожи на волчьи оскалы.

— Ну, теперь все отлично! — ликует Рита. — Она уедет, а я за два месяца так сделаю, что он и думать про нее забудет. Детей повешу на него. Сама пойду учиться. А что? Если он решил уйти, мне же надо профессию. Вот я и займусь собой. А он вечерами будет с детьми. Пусть привыкает!

— Точно!

— Зайдем на рынок? — предлагает Рита, закидывая сумку на плечо. — Надо купить свекрови подарок. Я видела там тетку с травами. Теща обожает народную медицину.

— Идем. — Говорит Соня. Она чувствует, как спокойно ее дыхание, как не дрогнет ни один мускул, и это делает ее почти счастливой. И Соня готова даже на скуку закулисья ради этого внутреннего покоя.

Рита принимает блаженную улыбку Сони на свой счет.

Ну и отлично. Они выходят на улицу.

Бедный крымский рыночек. Все то же: дешевые вещи, ворованное вино, фрукты, арбузы, дыни. Рита уже купила для свекрови баночку с виноградным маслом, и теперь она держит его в руке. Соня исподволь наблюдает за Ритой и понимает, как много в ней того, что досталось ей от матери. Рита даже не знает об этом, но это так видно — иногда включаются интонации, выражения лица — как будто из прошлых времен, как будто из фильма с молодой Софии Лорен — времен молодости мамы Риты.

— Отличная тема, — воодушевленно говорит Рита. — Виноградное масло. Как раз от сердца, от сосудов. Теща будет в восторге…

Рита еще долго говорит о масле, теще, гипертонии, но суть этого проста: Рита пытается уверить себя, что в ее руке средство от развода. Мало кто готов прыгнуть в пропасть добровольно, чаще люди цепляются за склон, за тонкие веточки лжи, жалости, за походы к психологам и колдунам, за баночки с маслом, за таблетки и умные книги. Чаще всего это просто отсрочка, нужная организму, чтобы привыкнуть к мысли о пропасти.

Планеты сдвигаются на небе, и ветер судьбы усиливается, иногда он может стать и ураганом, и тут мази не помогут. Падаешь в пропасть, в ад. Кто-то сгорает там, а кто-то превращается в булатный меч. Есть, конечно, и те, что ползут по склону годами, утаскивая с собой близких — детей, друзей… Никто, конечно, не хочет и не должен — у всех свои пропасти, потому и получается, что когда тебе плохо, то никого нет вокруг. Все руки, что были рядом, вдруг заняты сумками, чемоданами, и никому до тебя нет дела.

И тогда ты понимаешь, что пора взрослеть.

Соня видит надпись «Аптека». Она вспоминает о Джонни и резко останавливается. Рита замолкает на полуслове.

— Постой. Мне надо сюда зайти, — говорит Соня и взбегает по ступенькам.

— Я подожду, — говорит Рита, оставаясь на границе солнца и тени.

Солнце бликует в черных очках Риты.

Соня поднимается по ступенькам и входит в аптеку. Она знает, что подъем этот быстр — всего три ступеньки, два шага — но ей кажется длинной эта секунда, потому что уже знает, что начала проигрывать Джонни по очкам. Она думает о нем, она решила о нем позаботиться. А с чего? С какой стати? Что за манера усыновлять чужих мужиков? Неужели он сам не может купить себе эту чертову мазь? Ум отчаянно останавливает Соню, но тело гонит ее вперед. Кто прав? Ум или тело? Ум ведь хочет спасти тело. Ум прав. Но зачем тогда тело так упрямо движется вперед? Потому что оно уже подчиняется Джонни? Весь этот ужас взрывает мозг Сони, пока она поднимается наверх.

Аптекарша скучает у окна с книжкой. У аптекарши нет таких идиотских проблем. У аптекарши простая жизнь. Утром приходить на работу и скучать с книжкой до вечера. Наверное, она прочитала кучу книг. Соня смотрит на название книги и сама себе проигрывает спор: конечно, аптекарша читает не Шредингера или Манна, а Донцову. И Соня думает, что и ей надо бы на Донцову перейти. Наверное, тогда и жизнь станет такой же простой. Все просто в жизни. Чтобы попасть в то место, куда ты хочешь попасть, достаточно стать таким же. Начать читать Донцову, не думать о том, откуда берутся маньяки. Все равно это ничего не изменит. Мудрость в том, чтобы лично быть счастливой в своей маленькой жизни. Другой мудрости нет. Так вот. На кой черт она лезет в эту историю с Джонни, если он ни для чего ей не нужен.

— Здравствуйте. Мне нужна мазь от солнечных ожогов, — говорит Соня, презирая себя за эти слова.

— Сейчас, — аптекарша уходит рыться в коробках, а взгляд Сони падает на коробки с презервативами. Соня ловит себя на этом и усмехается, внутренне она просто катается от смеха. Так вот. Просто все! Недолго же ты, Соня сопротивлялась.

Возвращается аптекарша.

— Вот.

Аптекарша раскладывает несколько штук тюбиков и аэрозоль.

Соня выбирает один тюбик.

— Эту.

Рассчитавшись, Соня выходит из аптеки, бросив прощальный взгляд на полку с презервативами. И кто-то третий в ее голове практично замечает: «Фигня. Когда надо будет, тогда и возьмем!» Это ад. Соня взрывается от ада в голове.

Так они и идут к пляжу: две девушки — Соня и Рита — идут и несут по аду в голове. Два разных ада, и в обоих нет никакого смысла, потому что все будет так, как будет, и никак иначе.

Соня идет по песку вдоль берега, море ластится волнами, нежится, по-кошачьи выгибая спины волн, лениво загребая лапами пены песок. Соня идет к ангару и понимает, что ей хочется скорее увидеть Джонни, что она хочет уже скорее намазать мазью его чертовы волдыри.

— Ну что? Попалась, да? — рядом с Соней бежит Оди и откровенно насмехается над ней.

— Да ладно! Не усложняй. Это просто человеколюбие. К тому же у меня обгорел нос. Я… купила ее для себя.

— Ну-ну.

Оди бежит по пенной полосе, пытаясь наступать на убегающую волну. Соня срывается за ним. Они толкаются, падают, смеются.

На серфстанции тишина и пустота. Ангар на замке. Соня оглядывается, но это бесполезно — никого нет. Часы на телефоне показывают половину двенадцатого.

Со стороны это выглядит глупо. Глупее не придумаешь. Соня — вся такая с мазью для бедного Джонни, а Джонни-то и нет. А Джонни опаздывает. И почему это Джонни опаздывает? Угадай, Соня с трех раз.

— Ну что? Съела? — слышит она за спиной голос Оди. — Хочет, чтобы ты поволновалась.

— Просто проспал. Со всеми бывает.

— Да-да! Маршрутка перевернулась. Катер утонул. Да-да-да! — Оди зубоскалит с удовольствием.

Внезапно Соня выдыхает с облегчением.

— Да! Всю ночь он не спал, потому что… Веришь? Я рада. Выбор совершен за меня. Отлично!

— Но ведь кольнуло? Кольнуло?

— Да. Кольнуло, — признается Соня.

Теперь они с Оди ходят по полосе гальки и ищут куриных богов, вскоре у Сони целая горсть. Она совершенно забывает про Джонни, и в этот момент он появляется.

— Привет! — Голос Джонни заставляет Соню оглянуться.

Муха открывает ангар, а Джонни делает несколько шагов вперед и останавливается, ожидая, что Соня подойдет к нему.

Они медленно сходятся, как дуэлянты.

Джонни улыбается, но его глаза хищно высматривают на лице Сони признаки растерянности. Он демонстративно зевает и останавливается.

Между ними метра три.

— Привет! Прости. Я опоздал. Уснул в пять утра, — Джонни говорит своим воркующим голосом, который звучит внутри. Где-то внутри черепной коробки Сони. Она тонет в этом тембре, как пчела в меду.

— Понятно. Секс всю ночь, — острит Соня, демонстрируя, что ей все равно, но эта демонстрация выдает ее с головой.

Джонни улыбается.

— Именно. Одна настойчивая девушка замучила меня.

— Ну, это жизнь. Ничего страшного. Надеюсь, это был последний раз, когда я ждала своего инструктора полчаса?

— Последний. Прости. А ты? Как тебе спалось?

— Какое тебе дело до того, как мне спалось? — с хохотком отвечает Соня. — Спрашивай у своей девушки, как ей спалось.

Джонни смеется.

— О! О! О! Соня! Я это сделал только что, но девушка не хочет ответить мне.

Соня в непонимании замирает.

— Это ты, Соня! Ты не давала мне уснуть до пяти утра. Едва закрою глаза — вижу тебя. Да-да! Ты виновата! Знаешь, ты просто измучила меня.

У Сони начинается истерика, она просто заливается в приступе хохота. Душ неожиданных чувств рушится на нее: досада на себя за свои фантазии, досада на Джонни за дурацкий розыгрыш, радость, что дурацкие фантазии не оправдались, удовольствие от того, что ради нее Джонни придумал такую историю. Пусть это выдумка, как и с раковиной, но ведь ради нее! По-любому приятно.

Джонни доигрывает сцену.

— Да-да. Смейся над бедным Джонни-с-пляжа.

Соня сквозь приступы хохота пытается спросить:

— Вот почему? Почему? Ты так беспардонно, откровенно врешь, но меня это меня не бесит. Почему… Черт! Мне это даже нравится! Ты… Ты ведь придумал это, чтобы спровоцировать меня. Да?

— Да. Я хотел посмотреть, будешь ли ты ревновать.

Откровенность Джонни опять пробуждает в Соне бурю эмоций, она опускает глаза, и на глаза ей попадают обожженные руки Джонни, обожженные до волдырей.

— Ты ведь редко дома ночуешь? — спрашивает Соня, и взгляд ее становится насмешливым и чужим.

— С чего такой вопрос? — в голосе Джонни тревога.

— Волдыри. И та же самая футболка. Если бы ты был дома сегодня, ты бы не надел снова ту же майку. Только не говори, что ты так беден, что у тебя нет денег на рубашку с длинным рукавом.

Лицо Джонни все ближе. И они смотрят друг на друга, как два азартных зверя.

— Я просто не придаю этому значения. Мне наплевать на волдыри, а эта футболка моя любимая.

— Ладно. Попробую тебе поверить, — говорит Соня, чувствуя, что выиграла по очкам.

Но Джонни легко возвращает себе все фишки. Он говорит просто, совсем без тени игры:

— Я не обманул тебя. Я правда думал о тебе всю ночь. Не только о твоем теле, хотя не скрою, оно прекрасно. Но меня не удивишь телом. У меня этих тел было… Меня волнует твоя душа! Ты необычная, и мне интересно с тобой. Ну вот. Зря я это сказал, да? Теперь ты отменишь урок танго?

— Что? Когда это я успела его назначить?

Соня опять в шоке, а Джонни опять паясничает.

— О! Прости. Наверное, я перепутал сон с явью. Наверное, мы танцевали во сне. И ты назначила мне урок на сегодняшний вечер.

Соня злится. Она сама не знает, что ее так злит. Глобально все безобидно, просто весело. Просто весело. Она ничего не потеряла, просто человек нашел такую удобную форму мягко попросить об уроке танца. В чем причина досады? Почему это бесит?

И Соня решает выяснить этот вопрос сразу.

— Почему не сказать прямо? Что-нибудь вроде: «Соня, я хочу, чтобы ты мне дала пару уроков танго, давай договоримся». Почему не так?

Но Джонни не поймать.

— Я же серфер. Серфер не ходит прямо. Чтобы идти вперед, надо идти зигзагами.

Соня раскрывает ладонь и смотрит на своих куриных богов.

— Всегда?

— Да. Всегда, — твердо говорит Джонни. — Кстати! Сегодняшний урок называется «Лавирование».

Соня раскрывает ладонь, и боги падают на песок. Она расстроена. Сломанная нога начинает ныть.

— Ого! Сколько куриных богов!

Соня кривит губы.

— Куриных. Пусть куры пользуются.

— У, какая ты. Так что насчет танго? Костер, шашлык, вино и танго? Какова идея?

Соня смотрит на лицо Джонни, и он снимает очки, чтобы она могла получше его рассмотреть.

— Мне надо подумать. Это сложный вопрос. Отвечу после урока.

— Тогда идем?

Муха выволакивает из ангара зонт и кладет его на песок. Он бросает на Джонни недовольный взгляд.

— Джонни! Ты бы помог!

— Сейчас! — отвечает Джонни, но Соня его останавливает.

— Постой, — она достает из сумки тюбик с мазью. — Руки.

Джонни молча протягивает руки и смотрит, как Соня мажет его волдыри мазью.

Она опережает его реплику.

— И ты ничего мне за это не должен. Я делаю это для себя. Мне неприятно смотреть на твои волдыри. Если бы я любила созерцать открытые раны, ожоги и гнойные струпья, я бы работала в больнице, но я преподаю танго. В этом дело. Так что не принимай близко к сердцу.

— Спасибо, Соня.

Они встречаются взглядами, и им щекотно. Словно солнечные лучики щекочут зрачки. Почему так? Соня не знает, она опускает глаза, Джонни щурится и расплывается в улыбке.

— На здоровье. И поменяй футболку. Ладно?

— Ладно, — обещает Джонни. В его взгляде появляется не то, чтобы любопытство, но все не так, как он думал. Или не совсем так.

Соня уходит в ангар, чтобы переодеться.

Джонни подходит к Мухе и молча начинает помогать.

— Не сильно ты продвинулся, я смотрю, — говорит Муха.

— Нормально. Все под контролем. Видел? Она уже купила мне мазь и даже сама лично намазала. Так что дело сделано.

На юге нет вечеров. На юге есть день и ночь. Короткий восход, короткий закат и еще день и ночь. Почти ровно пополам: день и ночь. Поэтому вечер — понятие чисто условное, перенесенное на юг из средней полосы, где в сумерках можно нежиться часа два, а то и три.

А здесь сразу темно. И темнота такая, как китайская тушь. Беспросветная. Как бессознание, как сон без сновидений. Чтобы чувствовать здесь себя существующим, нужен огонь, чтобы он выхватил пятнышко реальности из небытия тьмы. Или другой человек, чтобы держать его за руку, чтобы он тебя держал за руку, и тогда мир сжимается до вас двоих. Только ты и он. Он и она. И все. И звезды.

Нет. Не все. Еще горит тусклая лампочка внутри ангара, и костер танцует в логове, устроенном для него Джонни, а в мангале над крупными покупными углями жарятся шашлычки из местного осетра.

Рита следит за шашлычками, Соня следит за музыкой и за движениями Джонни.

Они танцуют на полосе песка, на твердой полосе мокрого песка, оставленного отливом. Бумбокс подключен к розетке в ангаре, но вокруг так тихо, что эхо музыки отдается от ближних гор. Кажется, что весь поселок слышит аккордеонные взвизги и стоны аргентинского танго. Только плеск моря и аккордеон, и голос Сони. Телам проще говорить в темноте: начальник уходит с таможни, и стражники позволяют себе расслабиться.

— Давай вместе! — говорит Соня. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Они вместе выполняют шаги, повторяют несколько раз. Джонни спотыкается, пытается ничего не напутать, заплетается ногами, падает. Это смешно. Соня смеется.

— Прости! Ничего не выходит. Я такой тупой.

— Ага. Это тебе не под парусом на доске, — злорадствует Соня. — Тут соображать надо. Да! Да!

Они смеются.

— Смейся, смейся. Над…

— … бедным парнем с пляжа, — заканчивает Соня, и они вместе хохочут. — Знаешь, что такое танго?

Они так близко-близко, и Соня понимает, что глупо и дальше делать вид, что это просто урок танго и ничего больше.

— Танец? — Джонни валяет дурака.

И Соня это прекрасно видит. Но она все еще надеется, что наступит утро, и снова все вернется обратно. Джонни — ее инструктор, и она платит ему за серф. И все. И ничего больше. Если бы только не проклятая скука. Скука на стороне Джонни. Надо будет что-то придумать, чтобы уничтожить этого врага. Но это завтра, а сейчас… Джаст фо фан.

— Это когда два врага, мужчина и женщина, встречаются, чтобы убить друг друга и стать одним целым. Это охота.

— Мне нравится эта идея, — задумчиво произносит Джонни. — Но…

— Но сначала надо научиться не заплетаться ногами. Давай повторим. Раз, два…

Они снова начинают танцевать. Они смотрят друг другу в глаза, и их лица отражаются друг в друге. Лицо Сони становится похожим на лицо Джонни.

И вдруг случается что-то неожиданное. Облако фиолетовых бабочек трепещет вокруг них. И Соня видит этих бабочек, и Джонни тоже их видит, и они оба заворожены.

В темноте плещет море и играет танго из бумбокса.

Соня спотыкается и останавливается. Джонни смотрит на нее тревожно и поддерживает за локоть.

— Нога.

— Эй! Шашлыки готовы! — кричит Рита, держа шампуры. — Идите!

И они идут, и Джонни так и держит Соню за руку. Только уже у костра он отпускает ее и ждет, когда она усядется на ствол выброшенного морем дерева.

— Держите! — Рита передает шампуры Соне и Джонни. — Запах-то какой. М-м-м! С ума сойти!

— Хорошая рыбка. Свежая. Знаю, у кого покупать, — говорит Джонни и вгрызается в шашлык.

Соня смотрит на него и понимает, что Джонни сейчас кусает не мясо рыбы — плоть Сони. Ее тело. И она. Она тоже. Они вместе проваливаются в странный сон, где белыми сполохами в темноте мечутся их тела, где дыхание сливается в одно, где они чувствуют обжигающие волны страсти. И они грызут, грызут рыбу, убиенную вместо, принесенную в жертву. В жратву. А так они ели бы друг друга, обезумевшие от желания познать друг друга, аки младенец, познающий мир через сосец матери своей. Являясь в мир оттуда, из темноты матки, из темноты небытия, мы всю жизнь мучительно пытаемся понять, в чем тайна бытия. Как пустота превращается в пузырь, содержащий в себе жизнь, как эта жизнь проламывает пелены небытия, проявляясь из несуществования, и куда потом исчезает жизнь, оставив ненужное, использованное тело. Из глины вышел, в глину ушел. И сам есть глина. Дыхание глины.

Рита грызет шашлык и думает о своем. Музыка заменяет разговор. Да и о чем говорить? Джонни поглощен Соней, Соня поглощена Джонни. Они разгадывают загадку, которая всем давно ясна. По крайней мере, для Риты все очевидно. Но ей скучно. Сидеть на берегу и молча есть шашлык? А в чем смысл? Смысл в том, чтобы делать это вместе. На самом деле смысл жизни придает именно ее совместность. Любая совместность. Даже лучше бредовая. Нельзя сплотиться вокруг теоремы Пифагора. Она настолько очевидна, что может существовать и сама по себе. Лучше всего сплачивает бессмысленное колыхание тел. Отключить мозг и позволить телам дышать вместе, в одном ритме танцевать, петь и в какой-то момент почувствовать, что твое тело — часть других тел. В этом секрет футбольных матчей. В том, чтобы всем стадионом скандировать одно и то же слово, чтобы испытывать единство чувств.

Доев шашлык, Рита почувствовала себя одиноко.

— Вкусно, очень вкусно, — говорит она, вторгаясь в тоннель взглядов. — Ты специально, что ли, в город за ним ездил?

— Ага, — говорит Джонни. — Хотел угостить вас хорошей рыбкой.

— Очень мило с твоей стороны. Спасибо.

Бумбокс играет музыку, странную музыку печали и наслаждения, она рассказывает о звездах, о вечности и караванах в песке, о жизни и смерти. И море плещет в темноте. И кажется, что весь мир — это одно целое. Что каждое человеческое движение — это только рифма к движению волн, что каждый вздох — это рифма к движению моря, что каждая судьба — это рифма к движению планет. Впрочем, почему кажется? Все так и есть.

Мир — это музыка, стихи, и мы внутри этого. И счастье осознавать такие моменты наполняет нас восторгом и силой жить.

Джонни начинает читать стихи.

И Соне становится тревожно от взгляда Джонни, от его голоса, который звучит прямо у нее в голове, от нежного ветра, от пляски пламени, от всего этого острого чувствования бытия, каждая секунда которого неимоверно, щемяще прекрасна на вкус и на ощупь, словно секунды в руках — это бисеринки, мерцающие в темноте. Они ускользают, тают в руках, и в то же время они такие просторные, эти секунды, такие огромные, будто в каждой бисеринке все мироздание. Нанизать бы на нитку и никому никогда не отдавать.

Соня смотрит в глаза Джонни и начинает улыбаться. И Джонни начинает улыбаться, впервые его заставила улыбаться Сонина улыбка.

— Жан Кокто. Это мои любимые, — говорит Соня. — У меня есть книжка.

И Джонни хочет перестать улыбаться, но не может. Он — охотник, и он знает, как опасны такие улыбки. Он охотник, который боится превратиться в жертву. Он отворачивается, чтобы согнать улыбку.

— Тревожные стихи, — задумчиво говорит Рита и уходит к воде.

Пламя костра высвечивает фигуру Риты, и освещает для нее полоску пляжа. Рита собирает камешки, чтобы кидать их в воду и смотреть, как вспыхивает таинственным светом планктон. В темноте расцветают голубые звезды. Это так похоже на рождение вселенной.

И они остаются вдвоем — Соня и Джонни. Огромный кит темноты проглатывает их и лишает тел. Они не видят друг друга. Только слышат. Теплый воздух почти невозможно ощутить. Кажется, что их нет или что они одно целое, что они и есть эта темнота, они могут говорить. Темнота может говорить их голосами. В темноте можно узнать о существовании мира только на ощупь, но для этого нужно протянуть руку. И Джонни делает это. Он сжимает горячей рукой пальцы Сони. И Соня наблюдает за тем, как ее рука срастается с рукой Джонни, как свиваются под кожей огненными спиралями змеи, как ее тело превращается в огненное облако, как оно увеличивается до размеров космоса.

Это и страшно, и сладко. Хочется быть внутри этого облака.

Но Вадик, флэшбэки из прошлого возникают в темноте, и Соня решает перейти в атаку. Полчища слов. Надо направить их на штурм.

— Скажи, — говорит Соня осторожно. — После той истории ты ненавидишь всех девушек оптом?

Рука Джонни замирает, но в ней не появляется враждебности. Она все такая же теплая, такая же доверчивая. Может ли врать рука? Вот в чем вопрос. А может быть, она не врет? Может быть, у этой руки иные задачи? Вот говорят же люди: «Люблю яблоко», — но любовь-то эта для яблока смертельна. Джонни отвечает не сразу. Думает, вспоминает, Соне приходится поторопить его.

— Так что? — она шевелит пальцами, подгоняя Джонни.

И он отвечает:

— Нет. Ненависти нет. Ненависть — это все же чувство. Чувства — это для живых. А я мертв.

— Значит, ты и ко мне ничего не чувствуешь? И все эти взгляды, жесты, слова — просто игра?

Джонни отвечает не сразу.

— Нет. С тобой все не так.

— А как со мной? — Соня спрашивает тихо, боясь своего дыхания.

— Я решил тебе проиграть, — спокойно отвечает Джонни. Даже как-то отчаянно отвечает, как решивший прыгнуть впервые с парашютом или с десятиметровой вышки.

— Что это значит?

Неожиданно останки костра вспыхивают и выхватывают лица из темноты.

Соня и Джонни смотрят друг на друга, их лица отражаются, как в зеркале, друг в друге. Как будто они близнецы, а ведь они не похожи, но одинаковые лица делают одинаковыми их мысли.

И они все понимают друг про друга. Но они не могут решить, а надо ли? Надо ли идти на поводу у этого подобия? Вдруг это снова окажется иллюзией. Так рискнуть? Или лучше остаться мертвыми?

Возвращается Рита. Они зевает, прикрывая рот рукой.

— Ну что, танцоры? Идемте, пора. Джонни на последний автобус опоздает.

Костер остается догорать на песке, угли красноглазо мерцают в темноте.

Соня лежит в постели и смотрит, как на стене колышется тень от занавески. Внезапно на стене появляется неясное темное облако, оно отделяется от стены, подходит к кровати, и невидимые легкие пальцы касаются Сониного горла.

Соня вскрикивает, хватается за горло и распахивает глаза.

Соня нащупывает рукой выключатель и зажигает электричество. Но электричество — сильнейший враг Тени. Разумеется, в комнате никого нет. Но нет никого и в кровати.

Соня вскакивает тревожно:

— Оди! Ты где? Ты покинуть меня решил? Оди!

Оди выходит из-за гардины.

— Нет. Пока нет, — говорит Оди, располагаясь на кровати. — Но ты играешь в опасные игры. Вы так мило танцевали, все в бабочках. Котятки такие сладенькие.

Соня плюхается на кровать и опускает голову.

— Я повелась. Это опять была игра. Игра в неигру. Да?

— Да.

— Вот я дура, — Соня с досадой качает головой. — Так что? Я неизлечима?

— Даже не знаю. Все вы, бабы, или дуры, или стервы.

— Я обречена? Мне нет спасения?

Подумав, Одиночество говорит:

— Никому нет спасения. Просто поспи. Иди, я пожалею тебя.

Они лежат в кровати и обнимаются. Соня всхлипывает.

— Ну, поплачь, если в кайф. По кому плачешь?

— По себе. Все плачут по себе. По глупой малышке ясельного периода. Я ее обманула. Эту малышку. Я дала ей обещание, что она будет счастлива.

— Пусть так и будет. Просто выбрось все из головы. Ты ни в чем не виновата.

Соня засыпает.

Наталья, Соня и Рита распластаны на полотенцах. Море плещет, накатываясь на песок, непрестанный шум убаюкивает. Голова Игоряна мелькает в волнах.

— А ты чего не идешь на серф? — вдруг спрашивает Рита.

Соня приподнимается на локтях.

— Не хочу. Настроение паршивое. Кошмары снились.

Она опять падает.

Игорян выходит из воды и останавливается около Сони, наклоняется, чтобы взять полотенце. На Соню падают брызги. Она садится на полотенце.

— Слушай, Игорян. А жена-то любила тебя?

— Любила. Еще как любила, — отвечает он, вытираясь.

— А ты ее?

Игорян отвечает не сразу.

— А я всех люблю. Вот она и ревновала меня. Как начну кому звонить, так все. За пузырь сразу. Ох, достала меня своим алкоголизмом!

— Ты че, бабам звонил? Прямо при ней? — Соня в изумлении.

— Ну да. А что? Я свободный человек. Я никогда в клетке не сидел. Че она, купила меня, что ли?

Рита поворачивает голову и внимательно смотрит на Игоряна.

Соня говорит и понимает, что такие вещи не говорят.

— Так она из-за тебя спилась, да? Из-за баб твоих? Ты ж ее алкашкой-то сделал! И ведь не привлечь к суду, правда?

Улыбка покидает лицо Игоряна.

— А никто не заставлял ее бухать. Да ты че, Сонь? Все сами кузнецы своего счастья. Я ей сразу сказал, что не собираюсь ничего менять в своей жизни. Она ж согласилась!

— Ага, — кивает Соня. — Да ты загорай дальше, Игорян. Все нормально. Сама виновата.

— Джонни пришел, — внезапно говорит Рита, и Соня поворачивает голову.

Все смотрят на Джонни. Соня смущена.

— Привет, — говорит Соня и встает.

Джонни подходит к ней ближе. На его лице проказливое выражение, как у кота, который затеял украсть кусок колбасы со стола. Соня замечает выражение, это ее настораживает, но все равно выпад Джонни оказывается для нее шокирующим. Особенно он шокирует после вчерашнего вечера. После такого теплого доброго вечера. После музыка, после танго, после стихов, после откровений…

После всего этого Джонни делает вот что: он хватает Соню рукой за подбородок — точно собаку — и говорит:

— Привет. Решил зайти за тобой. Пора на урок.

Соня, мгновенно вскипев, бьет Джонни по руке.

— Никогда так не делай. Заведи собаку и хватай ее за морду.

Джонни с абсолютно равнодушным лицом убирает руку и спокойно замечает:

— Прости. Но другим это нравится.

Соня встает, поднимает свои вещи и злобно выпаливает:

— Вот и хватай, Джонни-с-пляжа, тех, кому это нравится!

Она сердито идет к серфстанции. Ей не хочется устраивать разборки на публике, но и спустить Джонни такое самовольство она не собирается. А он — будто глупый, будто ничего не понимает — догоняет ее. Бежит за нею, как пес. Только что хвостом не виляет. Попробуй отстань от него. Никак.

Он стал ее тенью. Идет шаг в шаг. Да и выбора нет. Здесь ведь нет другой серфстанции.

Все оставшиеся смотрят Соне вслед.

Игорян качает головой.

— Какие тут страсти-то кипят. А мы ничего и не знали.

Рита поднимается и молча идет к воде.

Джонни смотрит, как Соня управляется с парусом. Соню относит в открытое море. Джонни идет рядом на своем белом красавце. Он легко скользит с волны на волну, как будто парус — часть его тела. Так легко, будто это просто. Парус — игрушка в руках Джонни.

У Сони все не так просто. Волна норовит ее скинуть с доски. И не то чтобы управлять, просто стоять на серфе ей трудновато. Просто идти вперед. Но Джонни нужно, чтобы Соня шла в нужную ему сторону. Ему бы не хотелось, чтобы появились проблемы. Конечно, с доской Соня не утонет, но если она попадет в течение, которое уходит от берега, то возвращать ее придется очень долго.

— Соня! Соня! Парус вниз! Вниз парус! Руку выпрями!

Соня не слышит, шум моря заглушает голос Джонни.

Соня оборачивается и падает. Конечно, доска не даст ей утонуть, но Соня не привыкла находиться так далеко в море, и ей страшно. Немножко страшно.

Взобравшись на доску, она начинает поднимать парус, но чертова бортовая качка мешает. И Соня снова роняет парус и снова падает.

Джонни следит за Соней.

Парус опять падает, и на этот раз Соня долго не поднимается на доску.

Джонни снова кричит.

— Что такое? Поднимай парус! Поднимай!

— Не могу! Он отвязался!

Соня пытается привязать веревку. Веревка срывается. В этой борьбе ее относит на камни. Она все понимает, и ярость и бессилие доводят ее до исступления.

— А-а-а-а! — кричит Соня. — Долбаная веревка! А-а-а!

Прооравшись, Соня опускается в воду целиком и слушает, как на запредельной высоте хлопает микропузырьки, из которых потом родится пена.

Она открывает глаза и по тени, скользящей по дну, по тени, похожей на тень акулы, видит, что Джонни догнал ее. Соня выныривает и смотрит на его губы. Она где-то читала, что глаза легко врут, а вот губы не могут соврать.

Губы не могут быть расслабленными, если человек врет.

— Ты же специально сделал так, чтобы парус отвязался? — с ходу нападает она на Джонни.

— И что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — голос Джонни даже не дрогнет, а глаз не видно за очками.

— Да. Ты прав. Глупый вопрос. Но я же плачу тебе не за то, что ты в психологии на мне тренируешься.

— Это упрек?

— Не знаю, — она недовольна и растеряна, и не знает, что делать.

— Что-то изменилось, — констатирует Джонни. — Вчера ты была другой. Что-то случилось ночью. Что?

— Ничего.

Джонни начинает привязывать парус Сони, он долго возится с ним.

— Вот и все, — говорит он, закончив. — Доска прокатная. Полное дерьмо. Вот и все. Нет никакого заговора.

— Прости. Показалось так, — Соне стыдно. Теперь ей стыдно.

Джонни гладит Соню по мокрым волосам и воровато касается губами ее шеи.

— Что делаешь после обеда?

— Не знаю. Не думала. А что тут можно делать?

— Хочешь, поедем на Херсонес, руины посмотрим?

— Хочу.

Рука Джонни остается на ее талии.

Кипарисы, тополя, можжевельник. Люди ненадежны. Люди уходят, остаются тополя. Дорога, извиваясь, поднимается к Херсонесу. Смысл этого движения в иллюзии спасения. Все, что мы делаем, — это иллюзия спасения. Как будто бы в этом есть некий смысл. Вот посмотришь на руины, и вроде жизнь не зря прошла. Руины эти и тополя пережили, и еще переживут. А ты их видел. Вроде зачерпнул из вечности немного себе. Стал вечнее на все эти тысячи лет. Круто. И, в сущности, это так и есть. Что такое жизнь? В основном — воспоминания, планы и ощущения настоящего. Но самого настоящего-то нет никакого. Как отражение на воде. Есть оно? Нет. У него нет ни толщины, ни веса. Можно только смотреть на него. А у прошлого есть вес, оно было и осталось, и тем доказало свою состоятельность. Прошлое — это предметы, которые уже существует. Возможно, что страсть к созданию предметов просто выражает стремление людей остановить время, придать эфемерному плотность.

На Херсонесе тихо. Среди руин бродят туристы. Но тишина так огромна, что обрывки фраз почти не вредят ей. Только плеск моря и ветер.

Соня гладит кошку. Ветерок треплет рыжую шерсть.

— Да ты просто красотка. Мур-мур-мур.

Соня слышит щелчок фотоаппарата и, оглянувшись, видит, что Джонни фотографирует ее на профессиональный фотоаппарат.

— Ого! Машинка-то у тебя ничего себе! Это ты из-за нее рюкзак носишь все время?

— Ага.

— Покажи, — Соня подходит к Джонни и становится близко-близко, и сама подныривает под его руку. Бирюзовый шарфик закрывает лицо Джонни. Он убирает его и начинает нажимать кнопку, прощелкивая фотки.

Соне нравится она с кошкой, но ей этого мало. Она берет Джонни за руку и вытягивает ее вперед. Джонни послушно нажимает спуск. Теперь они вдвоем на фотке.

Они вместе смотрят на дисплей. Они очень похожи.

— Мы чем-то очень похожи, — говорит Соня. — Жаль, что я не помню в своем альбоме наших детских фоток.

— Да. Ты могла быть моей сестрой, — соглашается Джонни и начинает читать стихи.

Соня дослушивает до конца волнующий голос Джонни, выскальзывает из объятий и спрашивает:

— Ну что, братишка? Сыграем в правду?

— Давай.

— Как тебя зовут?

— Марк. Марк Даркман. Мама назвала меня Марком. Она была актрисой. Погибла в аварии. Дождь, ночь, вино. Мама была красавицей. С капитаном дальнего плавания на «Волге». Ничего не осталось, ни «Волги», ни капитана.

— Сколько тебе было?

— Три года. Рос с бабушкой.

Они стоят внутри руин и ничего не делают, они просто смотрят друг на друга, но они думают, и мысли отражаются на их лицах. И лицо Сони отражает лицо Джонни, а лицо Джонни отражает лицо Сони, и этот бесконечный коридор отражений все быстрее усиливает мысли, и лицо Джонни все ближе к лицу Сони, и дыхание касается кожи прежде, чем губы коснутся губ, и язык Джонни скользнет внутрь ее рта, в его влажное горячее нутро.

Соня умирает от поцелуя, но вдруг она открывает глаза, чтобы посмотреть на лицо Джонни, и ее поражает жестокость его выражения. Она доигрывает ситуацию и отстраняется от Джонни.

В желудке начинает ныть шрам оставшийся от Гомункулуса. Джонни не хочет ее выпускать, хотя и держит довольно мягко.

— Пусти, — Соня вырывается из его рук и идет к воде.

Волна разбивается у ее ног, и холодные брызги освежают лицо.

Джонни подходит к Соне. Соня смотрит за горизонт довольно суровым взглядом.

— Помнишь легенду об Икаре? — говорит она, не оборачиваясь. — Солнце — это любовь. Икар летит к любви. Он хочет любви, поэтому он делает крылья. Но крылья скреплены воском. Воском иллюзий. Воск тает, Икар падает и разбивается. Но неужели нельзя взлететь к Солнцу и остаться в живых?

— Он не рассчитывал остаться в живых. Он хотел узнать солнце и умереть. У него все получилось. Он хотел стать мертвым. Мертвому все равно. Его нельзя убить.

— Не верю. Птицы же летают!

— Хочешь взлететь к солнцу?

— Не знаю. Не могу решить. Не могу понять, чем скреплены мои крылья.

— Хочешь проверить?

Джонни легонько прикасается к спине Сони и подталкивает вперед, с камня. Короткий флэшбэк, в котором она летит с седьмого этажа, ослепляет ее, и она вскрикивает.

— Ты чего? Думала, я толкну? Я пошутил. Я бы схватил тебя. К тому же тут невысоко. Иди сюда.

Джонни обнимает Соню.

— Извини. Год назад я упала с балкона. Я, правда, хотела насмерть. Я думала, что после такого жить уже нельзя.

Джонни еще сильнее обнимает Соню, но Соня помнит этот взгляд, испугавший ее. Он слишком похож на взгляд Вадима. Ей хотелось бы заплакать и расслабиться, но этот взгляд останавливает ее.

— Пусти меня, Марк. Мне пора, — Соня упирается руками в грудь Джонни, и он неохотно разжимает руки.

— Почему?

— Потому, — Соня направляется к выходу. Она идет все быстрее и быстрее.

Джонни догоняет Соню.

— Что случилось? Что случилось?

— Извини, — говорит Соня. — Просто… Я не опоздаю на катер? Темнеет.

— Не опоздаешь. Идем, — Джонни берет ее за руку, и они уходят с территории музея.

За окном тусклый зимний день. Полное отсутствие солнца. Снег-снег-снег. И неподвижные черные деревья. Глядя на эти деревья, Соня часто думала о зверях, которые как-то — как? — живут зимой в лесу. Как можно ночевать на таком холоде? Это ведь ужас. Все-таки жизнь человека лучше, чем жизнь зверей. У зверей мало счастья: поесть и остаться в живых, — а человек может еще читать книги, разговаривать, смотреть кино, летать, ездить, танцевать танго. И Соня радуется, что родилась человеком. Несомненно, это самый интересный вариант жизни.

Соня собирает большой чемодан. В специальные отделения костюмы, туфли, носки, трусы. Вадим сидит за ноутбуком и что-то пишет.

Соня останавливается рядом.

— Что? — Вадик смотрит на Соню настороженно. — Что ты вечно стоишь у меня за спиной?

Соня на грани слез. Она отходит в сторону и подбирает с пола его джинсы. Это началось, когда не стало матери. Это было нечестно. Она ведь не сделала ничего плохого, а любить ее сразу стало некому. И она так ждала, что найдется кто-то, кто ее полюбит. Но она же не знала, как это должно быть. Откуда ей было знать, что любовь матери не может заменить никто. Никто-никто. Даже самый любящий мужчина. Любовь матери — это то, что останется в тебе уверенностью, когда ты вырастешь. Бесконечной уверенностью в том, что у тебя есть все права на то, чтобы быть счастливой.

Соня все еще верила, что Вадик — такой человек. Странно. Отчего такая странная мысль пришла ей в голову? Нелепость. Нелепость, чуть не стоившая жизни.

— Ну что? Что ты хотела? — оборачивается Вадик.

— Может быть… Может быть, нам завести ребенка? А? Ты его учить будешь всему.

Вадик приходит в негодование.

— Ты совсем с дуба упала?

— Почему?

— Как ты будешь танцевать с животом?

— Ну, это же не вечно! — пожимает плечами Соня.

— Значит, ты хочешь меня подставить? — спрашивает Вадик. — Я столько сил прилагаю, чтобы мы поехали в Аргентину, а ты решила меня подставить?

— Я вообще. Не прямо сейчас.

Звонит мобильник Вадика, он берет его, встает и выходит из комнаты, чтобы ответить. По дороге он наступает на валяющийся на полу свитер.

Соня механически поднимает с пола свитер и смотрит на себя в зеркало, потом на плакат, где они с Вадимом в танце.

— Я же просила не бросать одежду на пол, — говорит она, и голос у нее сдавленный.

Вадим возвращается, снимает футболку и кидает на пол.

— Зачем ты это делаешь? Я же просила только что! Я устала уже ходить и собирать за тобой вещи. Ты срываешься на мне из-за того, что Альбина не отвечает тебе взаимностью?

Вадим бьет Соню по щеке.

— Чтобы я от тебя больше не слышал этого имени!

Соня бросает вещи и, упав на диван, плачет.

Вадим садится рядом и гладит ее по спине.

— Ну что ты плачешь? Почему ты все время плачешь?

— Я плачу, потому что ты обижаешь меня! Зачем ты это делаешь? Что я сделала тебе плохого? Я не держу тебя. Вали к своей Альбине! Я остаюсь в Москве.

— Ты подставить меня хочешь? Да?

— А я причем? Я ей не нужна! Она тебя хочет в партнеры! Мне Аргентина все равно уже давно не светит.

Вадим обнимает Соню.

— Ты идиотка, что ли? Ты совсем дура? Я это делаю для нас! Для нас обоих! Боже, какая ты красивая, глупая, глупая, нашла к кому ревновать. К фригидной дуре! Я же прошу просто верить мне. Ты не веришь мне? Я сделаю так, что все будет нормально. Собирайся. Я люблю тебя, как никого никогда не любил. Я для тебя все это делаю.

Вадим целует Соню.

В квартире Джонни распахнут балкон, и ночь невидимой кошкой переступает порог и входит в комнату. Шаг, еще шаг. Кошка-ночь скользит на мягких лапах. На пол падает светлый квадрат из ванной, где Джонни вытирается после душа. И ночь останавливается, не смея переступить границу света и тени.

Джонни бросает полотенце и пытается рассмотреть свою спину, исполосованную Котенком. Вспомнив про мазь Сони, Джонни запускает руку в карман шортов и вытаскивает тюбик. Улыбка трогает его губы, а тело вспоминает теплые легкие пальцы Сони, которыми она спасала его от ожогов.

Маленькими ножницами Джонни прокалывает пузыри. Все равно они не прирастут обратно, а заживать мокрая рана будет дольше. Ночные призраки топчутся на границе света, и Джонни чувствует их взгляд. Заклеив волдыри пластырем, Джонни надевает водолазку и джинсы.

Посмотрев на себя в зеркале, он брызгается дезодорантом, а потом прыскает на живот духами с феромонами, купленными в сексшопе.

Уже темно. И в воду смотреть страшно. Темнота неба неотличима от темноты моря. Только огни обозначают мир. Кажется, что катер идет по ночному асфальту, залитому водой после дождя.

И Соня невольно вспоминает Москву. Москва — дом. Ей даже не приходит в голову мысль, что можно бросить все и уехать к чертовой бабушке. Куда? Например, сюда.

Катер причаливает, Соня выходит на берег. За ней увязывается какой-то мужик. Вроде он даже и занят своими делами, но необъяснимая тревога заставляет Соню держаться ближе к толпе.

Соня в отчаянии. Она едет в полупустой маршрутке. Рядом на сиденье возникает Оди. Они сидят сзади. Их никто не видит.

— Ты видел? — спрашивает Соня Оди.

— О чем ты?

— Взгляд. Я специально приоткрыла глаза, чтобы увидеть, какой у него взгляд. Что он чувствует.

— И что тебе показалось?

— Мне показалось, что он готов меня убить.

— Убить? А если у всех мужчин в приливе страсти такие лица?

— Что? Они все хотят убить? — удивляется Соня.

— Возможно, это просто маска. Это не имеет никакого отношения к тому, что он думает. Знаешь, ты в момент оргазма тоже на черта похожа.

Соня недовольно морщится.

— Что?

Оди смеется.

— Я хотел сказать, что мужчина — агрессивное существо, и его лицо в момент страсти может выражать совсем не то, что ты ожидаешь.

Соня молчит. Маршрутка несется по шоссе, рассекая темноту фарами. Темная пелена летит навстречу. Пыльная паутина. Как на старом чердаке.

Соня обнимает Оди.

— Ну, еще заплачь, — шутит он. — Если ты его боишься, то какого черта тебе от него надо? Ты сама лезешь в ловушку, как оса в банку с вареньем.

— Ты сказал — в ловушку?

— Знаешь, любой мужчина готовит женщине ловушку. Любовь — это ловушка. Важно найти слабое место и использовать его как приманку. А потом все просто. Хорошо приманенная добыла сама сделает все, что нужно. Приберется в клетке, сварит кофе и будет уверена, что она и есть хозяйка.

— Ты злой?

— Есть немного. Но я не защищаю Джонни. Если честно, он мне не нравится. Он псих. А от психов жди беды.

— Вот!

— Ты никогда не думала, почему женщины закрывают глаза во время секса?

— Нет. Так получается.

— Смешная… Наверное, не нужно, чтобы они видели это озверевшее существо с выпученными глазами. Пусть она его воображает там, внутри своего путешествия к катарсису.

— Думаешь? — Соня уже не так уверена в своем восприятии лица Джонни.

— К тому же не забывай, что Вадик сильно испортил твое зрение.

Соня смотрит в несущуюся навстречу ночь и пытается вспомнить Вадика. Но понимает, что забыла его лицо. Забыла. И ей не жаль этого. И не радостно от этого. Просто все равно. Все равно.

Посреди номера стоят чемоданы Малышки, администратор смотрит на сломанную кровать.

— Я заплачу, — говорит Малышка и лезет за кошельком.

Раздается стук в дверь. Джонни входит сияющий, светлый, свежий. Все смотрят не него. Джонни выдерживает паузу. Время в его руках. Он теперь хозяин времени, он считает секунды. Нет никаких секунд. Время — это события. И Джонни производит события. Он производит их в своей голове и выплескивает наружу.

Конечно, это всего лишь шоу. Но что не шоу? То шоу, к которому мы привыкли, кажется нам реальностью, но на самом деле не так уж оно и реально на поверку. Малышка спутана в чувствах, она опять чувствует подвох. Она опять чувствует, что вместо реальности ей подсунули кусок органзы. И Джонни помогает ей. Ничего не случится, это никак не изменит жизнь Малышки. Она сядет в поезд и уедет. Потом ветер унесет органзу, сверкающую в ее воспоминаниях, и останется жизнь Малышки. Но в этой новой жизни у нее будут фотки, на которых она прекрасна. Джонни уже ну будет, но будет что-то другое. Разве это плохо? Разве это не стоит того, чтобы у Джонни остался объектив? Разве нет?

Возможно, он не имеет права решать за Малышку ее судьбу, но таков Джонни. Это его выбор. В конце концов, мы все друг за друга принимаем решения и не несем за них ответственности. Мы роняем фразы, даже не думая о том, что они могут изменить чью-то жизнь. По крайней мере Джонни точно знает, что останется Малышке.

— Я не мог. Правда. Это все из-за жены. Ей стало плохо. Но я привез тебе фотки. Выставлю их на конкурс, если ты разрешишь.

Джонни швыряет на кровать пакет.

— Все нормально? — спрашивает Малышка у администратора.

— Да. Все хорошо.

Горничная и администратор уходят.

— Ну-ка! — Малышка раскрывает пакет и вытаскивает фотки.

Они великолепны.

— Это я? Я? — у Малышки от волнения пропадает голос.

— Ты.

— С ума сойти. Я — и вдруг красивая? — Малышка все еще не верит.

— Я хотел показать это тебе.

Джонни наклоняется к Малышке, чтобы поцеловать ее, но Малышка останавливает его.

— Почему я думала, что ты глупый лоботряс? Ты настоящий талант. Спасибо, Джонни. И прости. Я глупо себя вела.

Малышка вытирает слезы.

— Нормально все. Это я виноват.

— Я поняла все, — Малышка приходит в себя. — Твоя жена не парализована. Ты любишь ее. И ты прав.

Ветер трогает осторожно кроны. Рокот моря вдали. Шепчет кто-то невидимый, шепчет, в траве прячась, смотрит оттуда на людей. Кто-то огромный, невидимый. Сама ли ночь? Дух ли земли? Или дух крови — сколько тут в степях и горах пролито ее было. Не она ли кричит по ночам? Не она ли восстает, во тьме обретая плоть? Не оттого ли тьма кажется мохнатой, точно спина черной кошки?

Земля, пропитанная кровью, зла. Ночью, когда воздух неподвижен, и Солнце не выжигает ультрафиолетом дыхание ада, демоны восстают из небытия, темные комки страха носит ветром, точно перекати-поле по степи. Не от того ли так тоскливы крики ночных охотников — ласок?

Соня и Рита сидят за столом под желтой лампой летней столовой Петровны. Они едят сливы. Сливы крупные, сочные. Все руки в соке. Соня и Рита кидают косточки в тарелку. Шорох ветра прокатывается по листве.

— Мы выбираем счастье, как сливу, — говорит Соня. — Пока ты не съешь ее, не узнаешь, какая там внутри косточка. Мы делаем первый шаг и выбираем последний.

— Наверно, — подумав, соглашается Рита. — А куда вы ездили с Джонни?

— На Херсонес. Бродили среди руин. Я боюсь его. Он странный. Иногда мне кажется, что он живет у меня в голове. Я подсмотрела за ним, когда он поцеловал меня. У него было очень страшное лицо. Как будто другой человек. Как будто даже и не человек.

Подходит Наталья.

— Добрый вечер.

Наталья усаживается за стол с вызовом, как человек, который каждую секунду доказывает миру и самому себе, что имеет право на этот кусок мира.

— Добрый вечер.

— Привет.

— Что у нас тут? — говорит Наталья и заглядывает в кастрюльки, оставленные Петровной. Старик в комнате смотрит телевизор.

Соня смотрит на Наталью и думает, что вот Наталья откровенно рада смерти мужа. И вообще она кошмарная. Но Соня продолжает сохранять учтивость. Хорошо ли это?

Подходит Петровна, собирает использованную посуду.

— Кушайте-кушайте, — говорит она. — В Москве там у вас один пластик. А тут еще осталась настоящая пища.

— Спасибо, Петровна, — ласково говорит Рита.

— Спасибо, — Соня тянется за помидором, но вдруг в тишине ночи раздается жуткий крик.

Рита вздрагивает. Соня замирает на секунду.

— Что это?

— Ласка, — спокойно говорит Петровна. — На мышей вышла охотиться.

— Беспощадная мышиная смерть — ласка, — говорит Наталья. — Никого не боится и хорошо приручается. Прирученная ласка — жуткая ревнивица, она не согласится на разлуку.

— А мыши не умеют так любить, — задумчиво произносит Соня.

— Мышь любит зерно. На другую любовь ей наплевать, — не без цинизма замечает Наталья.

— Да, они такие. Некоторые вместо ласок кошек держат, — говорит Петровна. — Это правда. Ласка — смерть мышам. Ну, кушайте тут.

Петровна уплывает в темноту. И Соня думает, что мы ведь все уплываем в темноту. И по Петровне видно, что ее часть уже принадлежит темноте. Земле. Той земле, которая выдыхает в темноту демонов. Вечный спор неба и земли. Небо пробуждает из земли жизнь, вспенивает ее страстью, голодом, желаниями, но эти страсти и желания утоляются смертью. Смерть утоляет жажду жизни жить. И жизнь снова становится землей, чтобы снова быть разбуженной небом.

Рита в задумчивости ест сливу.

Тишина неприятно давит, слишком откровенная тишина.

— А где Игорян-то наш? — спрашивает Рита у Натальи.

— Поехал культурно просвещаться на какой-то спектакль в местный театр. Интеллектуал.

Некоторое время слышен только стук косточек.

— Интересно. А мог бы Игорян быть маньяком?

— Любой из нас мог быть кем угодно, — неожиданно звонко, с металлом в голосе начинает говорить Наталья. — Просто мы не знаем этого. Есть данность, и есть обстоятельства. А справедливости нет. Мы все живем за себя. И все мы плевать хотели на справедливость. Мы защищаемся. Только и всего. Убивать не из выгоды, а из страсти может только глубоко больной человека. Человек с пропастью внутри. Но это точно не Игорян. Внутри Игоряна нет пропасти. Внутри него крепкая дубовая доска. Да. Он довел жену до алкоголизма, но она могла этого не делать. Могла. Она сама стала жертвой. Жертва всегда сама решает, быть ей жертвой или не быть. Мы все кого-то убили тем, что мы просто есть. Вы можете осуждать меня, но я рада, что мой муж сдох. Потому что моя жизнь была адом. Пока этот урод бухал с алкашами, я боялась, что кто-нибудь из них изнасилует мою дочь, если я не вернусь с работы вовремя. А сколько раз он воровал мои деньги? А сколько раз в его комнате происходили оргии по ночам? Я могла убить его тысячу раз, и моя совесть была бы чиста. И теперь мне не стыдно сказать: я рада, что он умер. Теперь, когда вся моя жизнь прошла, я, наконец, могу пожить спокойно! И мне плевать, что ты, Соня, об этом думаешь. Мы все всё знаем, но молчим, потому что нам как-то надо с этим жить. У нас внутри и Каин, и Авель. У тебя тоже.

Соня неожиданно начинает чувствовать уважение к Наталье. Рита молчит.

— Вы правы, Наталья. Я облажалась. Мне стыдно. Простите.

Наталья неспешно выбирает сливу.

— Слава богу, Игоряну глубоко наплевать уже на все. Я не хочу его оправдывать. Я хочу сказать, что Авель виноват в грехе Каина тем, что потакал ему. Иногда Авель больше виноват, чем Каин.

После минутной паузы Соня говорит:

— Не ожидала от вас. Правда. Если бы это был американский фильм, то зазвучали бы аплодисменты.

— А я не против, — неожиданно усмехается Наталья. — Похлопайте мне.

Соня и Рита хлопают в ладоши и смеются.

— Спасибо, достаточно, — обрывает их Наталья. — Игорян вернулся.

Рита и Соня оглядываются на калитку.

— Что с ним? Нос, что ли, разбит?

Игорян подходит ближе к столу. Его светлая рубашка в крови.

— Привет, — говорит он. — Выходил с катера и упал. Вот. Разбил нос. Отстирается?

Наталья поднимается из-за стола, так и не выбрав очередную сливу.

— Снимай рубашку, пень старый.

Игорян расстегивает пуговицы и сдергивает рубашку на ходу. Наталья берет ее и идет к умывальнику.

— Надо застирать, пока свежее.

— Да вот, сам даже не знаю, как так? Споткнулся — и прямо о кнехту лицом.

Наталья рассматривает нос Игоряна.

— Точно перелома нет? Надо в больницу.

— Да к черту больницы! И так уж доживу, — он умывается, садится на стул и запрокидывает голову. — Хватит мне и такого носа. Че тут осталось-то?

Годы, опыт, понятое и оставшееся — вот что сближает людей, а совсем не взгляды на жизнь.

— Возраст добавляет легкомыслия, — усмехается Соня и спрашивает Риту: — Ну что, уехала Сисяра?

— Нет пока, — немного нервно говорит Рита. — Завтра должна. Подруга пишет, что она пытается теперь остаться. Но ее уволят, если она не поедет.

— Да уж. Да не парься. Уедет, — говорит Соня, чувствуя, что врет.

И они продолжают искать счастье в сливах.

Соня держит на руках кошку. Волосы девушки замерли, поднятые порывом ветра, все линии сложились в эту секунду в нечто музыкальное, нечто похожее на стихи. Рифмы жестов совпали с рифами облачных черт на небе, с наклоном дерева вдали. Тревожное счастье бытия блестит в глазах Сони.

Нет. С Джонни не случилось того, что случается со многими людьми, от которых мир когда-то отказался, но не убил. Джонни не стал придирчив к контурам. Он не склонен ни к излишнему эстетизму, ни к чопорности, нет у него особой любви к контурам и четкости линий. Нет у Джонни и неряшливости, к которой склонны иногда люди, скрывшиеся от мира в башне.

Все не так. С тех пор, как Джонни нашел свой пулемет, свой «Шмайсер», «Дегтярев», «Калашников», «Томи Ган», он стал вполне нормальным на вид. Как все. Только он сам знал, какая пропасть разверзлась у него внутри.

Ада не обманула его. Ночь с ней стала лекарством. Прирученный демон Джонни — цепной цербер, алчное исчадие внутренней пропасти — был надежно спрятан в темноте камеры Canon. С тех пор, как это случилось, Джонни успокоился.

Теперь, отпуская демона на охоту, он освобождается от его зловонного запаха, накатывающего приступами темноты. Почему-то именно Canon. Именно Canon. Без всяких объяснений.

На экране компьютера фотка Сони. Джонни сидит на стуле и смотрит на нее, не отрывая глаз. Соня держит на руках кошку. Колонки за спиной Джонни толкают воздух в комнате, и удары воздуха отзываются в среднем ухе ударами молоточка по наковальне. Сигналы идут в мозг, и мозг опирается на эти ритмы, как на несущую частоту. Собственно, любые мысли — это всего лишь гиперволны. Жизнь предлагает нам шум. Но шум — это, по сути, тишина. Так же, как бесконечность, по сути — ноль. Чтобы обозначить существование, нужно выбрать из шума мелодию, придать аморфной глине шума форму.

Музыка делает часть работы. Музыка — это уже река. Остается пустить по ней лодочку.

Джонни смотрит в глаза Сони и видит в них то, от чего решил отречься. То, с чем он так долго боролся, — желание срастись с кем-то до состояния неразличия, до состояния сиамского близнеца.

Одной таблетки достаточно.

Не бывает близнецов. Бывают чужие люди. Если ты чувствуешь, что кто-то тебе близнец, скорее всего, это твой демон повелся на запах дичи. Но никто не хочет быть тобой. Все хотят быть собой. И все хотят кого-то второго для себя. Чтобы он был всегда, вовремя и такой, как хочется. Чаще всего это желание принимается за любовь.

Но это всего лишь пробуждение демона. Не более.

Блеск Сониных глаз щекочет спящего демона и волнует плоть Джонни. Темное тело демона начинает звучать внутри тяжелыми багровыми нотами. И Джонни не знает уже, чего он хочет больше — накормить демона или удержать его на цепи.

Чтобы вернуться в реал, Джонни идет на кухню и включает телевизор. Идет криминальный сериал: маньяк разматывает полиэтиленовый рулон и затягивает пленкой стены. Шелест пленки завораживает слух Джонни.

Джонни зажигает газ, ставит на огонь сковородку, наливает масла, открывает холодильник, достает три яйца. Потом он берет огромный нож и разбивает яйца. Они с шипением расплескиваются по сковородке.

Звук полиэтилена на экране, блеск ножа и разыгравшиеся фантазии заставляют Джонни замереть. Он забывается. Только запах подгорающего яйца возвращает его в реал.

Джонни выключает газ.

Маньяк на экране заклеивает скотчем рот жертвы.

Утро. Недалеко от пыльного промышленного района на небольшой кривой улочке возле маленькой одноэтажной халупы останавливается машина. Из нее выходит пассажир — это Джонни, — и машина уезжает. На другой стороне дороги стоит дородная женщина. Она щурится на солнце. На лбу и щеках блестит пот.

Джонни подходит ближе и вежливо улыбается.

— Здравствуйте. Я звонил вам. Насчет аренды.

Женщина окидывает его взглядом снизу вверх и обратно и открывает калитку.

— Ну, здравствуй! Идем!

Они идут по тропинке в покосившийся домик. Женщина сообщает:

— Тут у нас бабушка жила, но умерла месяц назад.

— Нормально. Я не боюсь призраков, — спокойно говорит Джонни.

Они входят в дом.

Две комнаты, заставленные ветхой мебелью. Джонни осматривается. Он ходит молча, трогает вещи, переставляет стулья. Ожидание становится утомительным. Молчание напряженным.

— Ну что? Снимаешь? Или как? — женщина пытается поторопить возможного арендатора.

— А можно этот хлам весь выбросить? — спрашивает Джонни, пиная покосившийся стул ногой.

— Ой! Да только спасибо скажу! — восклицает женщина.

Утро. Ветерок шевелит осоку, солнце в дымке, и волна довольно высока. Постояльцы Петровны всем составом лежат на песке. Шум волн убаюкивает и утешает, как колыбельная матери. Такой приятный равномерный шум моря.

Внезапно эта идиллия нарушается сигналом смс. Рита поднимает голову, и на ее лице заранее появляется тревога. Пробежав сообщение глазами, она лихорадочно лезет в сумку. Ее тонкие пальцы громко щелкают пластиком. Соня смотрит, как дергается горло Риты, когда она запивает три таблетки сразу.

Игорян поднимает голову.

— Опять таблетки ешь? Печень испортишь себе так!

Только Наталья безучастна.

— Она не едет, — объявляет Рита. — Она остается в городе.

Все молчат. Рита вскакивает и, заплетаясь ногами, пытается бежать к воде.

И все смотрят, как Рита ныряет в волну и неторопливым брасом начинает удаляться в сторону Турции.

Соня смотрит на Риту и думает: «Иногда люди сами устраивают себе полный армагеддон, чтобы начать делать какие-то простые действия. Например, глотать таблетки вместо того, чтобы что-то решать. Потому что проблема не в том, что человек не хочет решить, а в том, что он загипнотизирован множеством переменных, и особенно сложно, когда в уравнении присутствуют мнимые переменные, которые противоречат истинному значению тех переменных, величину которых нужно определить. Тогда мозг взрывается, и человек начинает биться о стену головой, чтобы вытряхнуть лишние переменные и свести решение уравнения к простому действию. К любому простому действию».

Игорян встает на ноги.

— Посмотри-ка! Далеко уже заплыла красотка наша. Не топиться ли вздумала? Да еще после таблеток? — сложив руки рупором, он кричит: — Рита! Возвращайся! Рита!

Теперь и Наталья приходит в движение, но пока молча. Бывают моменты, когда все человекообразные объединяются в резонансе. Это моменты, когда решается вопрос бытия или небытия племени. Как бы там ни было, мы не имеем смысла, если нас не видят и не слышат подобные нам. Отражаясь в них, мы узнаем, что существуем. Кому нужны наши слова, если их никто не услышит? Племя — это и есть тот Бог, которому мы приносим в жертву наши тела, чтобы было кому услышать наши стихи. Но нам нужны тела, которые смогут слышать наши стихи. В этом смысл. И тут племя становится единодушным. И только изгой, преступник, исчадие сатаны в этот момент способен спасать себя в ущерб племени. Потому жечь стихи — все равно что убивать младенцев.

Игорян бросается в воду. Короткими саженками он пытается догнать Риту.

Наталья и Соня тоже встают и начитают метаться по берегу.

— Рита! Назад! Вот дура-то! Вот дура!

Соня бегом бросается на серфстанцию.

Недолга курортная жизнь, и все знают наперед, что на то она и курортная, чтобы закончится. В этом и смысл ее — быть на время. Выпасть из привычной карусели, чтобы новизна ощущений пробудила чувства. Карусель обыденности постепенно превращает жизнь в серый скучный поток. Предсказуемость безопасна, но скучна. А скука — убийца. Отсутствие событий — это, по сути, отсутствие жизни.

Все знают, что приключение должно закончится, но таково уж свойство людей — привыкать. И вот теперь Рита уже с грустью обнимает и Соню, и Игоряна, и Наталью, и Петровну.

На остановке Риту обнимают все по очереди. Петровна, Наталья, Игорян. Все желают ей счастья и удачного пути. Джонни стоит чуть поодаль.

— Удачи там тебе! — говорит Петровна. — Соли под порог насыпь! Помогает, говорят.

— Давай там, аккуратнее! — Игорян хлопает Риту по спине.

— Спасибо! Спасибо вам! Я вас всех люблю! — улыбается Рита.

Наталья неожиданно тепло обнимает Риту.

— Как бы ни было, все будет хорошо.

Соня смотрит и думает, что, в сущности, все это просто поток информации. И он нужен человеческим телам для безопасности. Когда-то люди заметили, что поток информации делает их умными, защищенными и способными жить дольше. Дольше и лучше, чем звери, поток информации которых низок, потому что у зверей нет искусства, они не пишут стихи, музыку, романы, не снимают кино, не летают на самолетах.

Слово, записанное и прочтенное другим человеком, вот что сделало людей людьми. Неважно, чем было это слово — рисунком или иероглифом, это было слово, оставшееся на память живым от умерших. Именно так красная звериная глина стала человеком. И они живут одним поколением, и каждое поколение равно предыдущему.

А люди живут вечностью — все руины, все манускрипты записаны в памяти любого новорожденного, потому что у людей есть искусство и книги. Поэтому убийство произведения искусства приравнивается к убийству младенца.

Подходит маршрутка, Соня, Рита и Джонни садятся в нее, остальные остаются. Машут руками. Грустная и обязательная процедура прощания. Она нужна. Игра должна быть сыграна до конца.

Соня и Рита с сумкой на одном сидении, позади них Джонни. Ветер врывается в открытое окошко, и каштановое облако трепещет прямо перед лицом Джонни. Он закрывает глаза и улыбается.

Запах железной дороги тревожен. Мазут, уголь, железо, пирожки и куры в пакетах отъезжающих — это запах вокзала. А музыка вокзала — почему-то минорные трезвучия гудков, стук молоточков по колесам тоже минорен. Вздохи прощающихся тоже минорны. Сплошные уменьшенные трезвучия.

Рита и Соня обнимаются. Джонни наблюдает за ними. Не сказать, что все это его сильно растрогало. Нет. Но он часть этого прощания.

— Удачи тебе, — говорит Соня.

— И тебе, — Рита отстраняется и поднимается в вагон.

Джонни подает ей чемодан.

— Ну, все! Не ждите!

Она так и сказала «Не ждите!» и скрылась в вагоне.

Поезд трогается, и Соня с Джонни остаются на перроне вдвоем. И они оба услышали это «не ждите!»

— Мне сейчас показалось, что я остаюсь тут навсегда, — задумчиво говорит Соня.

— Будто мы проводили подругу и сейчас пойдем домой, чтобы сделать уборку после отъезда гостей. Да?

Джонни смотрит на Соню почти испуганно. Она заглядывает ему в глаза и видит там блуждающие огоньки страха.

— Зачем ты это делаешь? — резко спрашивает Соня. — Ничего не будет! Не надо!

Соня идет прочь, Джонни догоняет ее. Они поднимаются вместе по лестнице пешеходного перехода. Соня останавливается посреди перехода и смотрит на поезд, уходящий в Москву.

— Поиграем в правду? — предлагает Джонни.

— Ну? — Соня сжимает рукой металлический поручень перил. Почему-то ее это спасает.

— Твоя проблема в том, что ты никому не веришь. А не веришь ты никому, потому что не веришь себе.

Ветер уносит эти слова вслед за поездом. Они обращены туда, в прошлое Сони. В то прошлое, расположенное не во времени, а в пространстве. Но Соня упряма.

— Я уже верила один раз.

— Нет, — голос Джонни мягко проникает в ее тело и разливается там медовыми вихрями, сладкими змеями, сияющей паутиной. — Ты никогда этого не делала. Ты только думала, что верила. Тебе так казалось. В этом все дело. В этом! А на самом деле ты верила своим фантазиям. А верить надо человеку.

Джонни больно хватает Соню за руку. Она выдергивает руку.

— Что ты хочешь от меня? — резко вскрикивает Соня.

— Чтобы ты мне верила!

— Хорошо. Идем. Идем к тебе? Ты познакомишь меня с твоей семьей. Со всей твоей семьей. Не с рассказами о семье, а с семьей. Да?

— Да. Ты готова? Ты хочешь этого?

— Да. Идем, — Соня готова пойти.

— Нет. Не так быстро, — охлаждает ее Джонни, и усмешка трогает его губы. — Завтра. Завтра после серфа. Мне нужно кое-что приготовить.

Соня смотрит ему прямо в глаза.

— Чувствую себя куклой. Идиотской куклой. Не понимаю смысла происходящего.

— Подожди до завтра, — шепчет Джонни. — Завтра ты все поймешь. Мне нужно кое-что приготовить.

— Ладно, — Соня успокаивается.

Джонни мягко берет ее за руку и приближает губы к ее шее. Это недопоцелуй, обещание поцелуя. И он зависает между ними, как звенящая нота си бемоль.

— Давай. Завтра на пляже. Да?

— Да, — и она чувствует, что подписывает себе некий приговор.

Джонни легко целует ее и уходит.

Соня остается стоять на ветру, над уходящими и приходящими поездами. С прибывшей электрички идут пассажиры, они мелькают перед растерянной Соней.

Рядом появляется Оди.

— Почему? Почему я не убегаю от него? — спрашивает Соня.

— Он тебе нужен, — вздыхает Оди. — В каждом живет темный демон, выскользнувший из сна. Пока ты не знаешь его имя, ты в его власти. Джонни поможет тебе узнать, кого ты носишь на своих плечах. Он — твое волшебное зеркало. Ты хочешь посмотреть в него, но боишься. Это нормально.

— Ты прав, Оди. Он что-то знает обо мне, чего не знаю я. Но мне страшно. Бабочки. Эти лиловые бабочки… Неужели они всегда лгут? Мне страшно. Мне очень страшно.

Оди смотрит испытующе на Соню:

— Так что? Бежать? Иди, купи билет и уезжай. Пока ты здесь, ты не сможешь отказаться от Джонни. Решай.

Соня медленно поворачивается и идет по мосту дальше, по ступенькам вниз, подходит к кассе и становится в очередь. Человек перед ней отходит от кассы.

— Мне до Москвы. На завтра, — говорит Соня потертой пластиковой решетке, скрывающей микрофон.

— Завтра нет. Только по четным. Послезавтра устроит?

— Ладно. Пусть, — подумав, соглашается Соня и достает деньги.

Выйдя из вокзала, Соня не сразу отправляется обратно. Пользуясь тем, что оказалась в городе, она решает прогуляться. Походить по улочкам, по паркам. Время есть. Что делать у Петровны? Разговаривать с Натальей? С Игоряном. А смысл? И тоска.

В черных очках Джонни отражаются ослепительно белые полки медицинского магазина. Джонни рассчитывается за целую кучу устрашающих предметов из нержавейки. Отойдя в сторону, он начинает складывать скальпели и щипцы в рюкзак.

За спиной скрипит дверь, потом шаги, Джонни не оборачивается, он видит в отражении витрины, как в магазин заходит парень в джинсах и футболке и напрямую идет к продавцу.

Теперь он рядом с Джонни.

Парень показывает удостоверение полицейского и здоровается.

— Здравствуйте! Оперуполномоченный Снегирев.

Продавец отвечает ему и замирает во внимании.

— Здрассте.

Полицейский лезет в карман, показывает скальпель.

Джонни замирает, как кот, охотящийся на птиц, и краем глаза смотрит на скальпель в руке мента, второй рукой он укладывает точно такой же в рюкзак и начинает осторожно закрывать молнию.

— Часто ли у вас покупают такие скальпели? — спрашивает полицейский.

Джонни делает все тихо. Если дышать ровно, не делать резких движений, то можно стать невидимым. И — главное! — не пахнуть. Спящий человек ничем не пахнет. Глубокое дыхание и покой — вот залог успеха.

Продавец, покрутив скальпель в руке, отвечает:

— Да не сказать, чтобы часто, но и не редко. Не припомню, чтобы кто-то особенный.

Джонни берет рюкзак и тихо направляется к дверям.

— Ну, а в течение последней недели? — спрашивает полисмен.

— Две штуки я продал, — равнодушно произносит продавец. — Может быть, еще сменщик. За него не скажу.

— Можете припомнить, кто купил?

— Один скальпель купил дед, который занимается резьбой по дереву. Второй купил менеджер из частной клиники. А? И сегодня один…

Продавец поворачивает голову, ища взглядом Джонни, но Джонни открывает дверь и быстро выходит. На улице он ускоряет шаг и, повернув за угол дома, дворами бросается бежать.

Из дверей магазина выскакивает опер и лихорадочно оглядывается, ища глазами Джонни, но того нигде нет. На лице полисмена появляется напряжение. Он вытаскивает мобильник и набирает номер.

Высушив руки, Соня выходит в коридор и натыкается на Николая. Они замирают, оглушенные неожиданной встречей.

Соня первая приходит в себя.

— Привет. Я смотрю, у тебя все хорошо.

Николай расплывается в улыбке и обнимает Соню.

— Сонька! Здравствуй, дорогая. Ты — прелесть! Нисколько не изменилась.

— Да ладно! Не льсти! Все равно не поверю.

— Ты не представляешь, как я рад, что встретил тебя.

Дверь открывается, и из нее высовывается одна из девушек, Николай машет ей.

— Сейчас! Уже иду! — и говорит Соне: — Я сейчас закончу, давай в ресторан сходим. Посидим. Есть что вспомнить! Я тебя с женой познакомлю. Она — мой директор, ну и партнер, конечно.

— Давай.

— Подождешь меня?

— Да. Подожду, — говорит Соня, еще не уверенная в своем желании.

— Идем. Посмотришь на мой урок. Может, выпишешь мне пару горяченьких пенделей, если найдешь, за что.

Соня сидит на стуле и смотрит, как Николай танцует, как объясняет, и ей это нравится. Но это никак не связано с ее, Сониным, будущим.

После занятия жена Николая мудро сваливает в гостиницу.

— Не буду вам мешать, — улыбается она. — Буду чувствовать себя лишней в потоке воспоминаний. До свидания.

Николай чмокает ее.

— Пока, дорогая.

Соня думает, что вот есть люди, у которых все как у всех. Что-то с ней, Соней, не так.

— Приятно было познакомиться, — говорит Соня и машет рукой.

Они расходятся. Жена Николая — в одну сторону, Соня и Николай в другую.

— Тут есть недалеко ресторанчик. Там живой гусь ходит. Хочешь? Пойдем туда, — говорит Николай.

— Гусь? Это мило.

И они идут в ресторан с гусем. Соня все еще нервничает.

Соне снится сон: она в яйце. Ей тесно, яйцо давит. Там, во сне, Соня успевает понять, что жизнь — это несколько последовательных яиц. Ты растешь, пока не упрешься в очередную стенку, потом ты ломаешь ее и, родившись снова, живешь дальше. Пока твоя последняя скорлупа не выпустит тебя в великую пустоту. Но бывает, что человек умирает раньше, не сумев сломать очередной скорлупы. Тогда его яйцо становится тухлым.

А если ты сам не можешь пробить свое яйцо, то тебе нужен кто-то.

В следующем кадре Соня уже держит яйцо в руке и собирается его сварить вкрутую, но неожиданно в ее комнату входит демон и стреляет в нее из «Шмайсера». Но Соня не умирает, ее кожа лопается и оказывается очередной скорлупой, из которой Соня выходит огромной и теперь вокруг нее не комната, а огромная зеленая степь и море, и белая лошадь ест белые ромашки.

Солнце. Джонни сидит на балконе и щурится на солнце. Почему-то он вспоминает разговор с Соней про Икара. Недопив кофе, Джонни возвращается в комнату, открывает шкаф, снимает с вешалки белую рубашку, кидает ее на кровать, потом Джонни берет рюкзак, вытаскивает скальпель и любуется его острым лезвием, потом Джонни собирает фотоаппарат, два штатива, лампы. Получается рюкзак и большая сумка.

Потом Джонни выдвигает ящик стола, вытаскивает коробку с трофеями, выгребает все браслеты, цепочки, кольца — все золото, ссыпает это в пакет и сует в карман.

Джонни едет в троллейбусе. Троллейбус отвратительно мотается, но другого пути нет. Наконец-то можно выйти, Джонни пробирается сквозь тела, выпрыгивает, и вот он на свободе.

Троллейбус, скрипнув дверями, уезжает.

В ломбарде Джонни высыпает все свои трофеи перед оценщиком.

Черный флаг танцует в небе. Муха крепит парус к доске. В кармане звонит мобила. Он неторопливо достает ее.

— Привет, Джонни. Соня? Не знаю. Сейчас, — Муха оглядывается и видит Соню. — Да. Пришла, — и кричит: — Соня!

Соня слышит свое имя и оглядывается.

Из ангара выходят несколько незнакомых парней в лайкре и длинных серферских шортах. Это другие люди. Совсем другая энергия в воздухе. Они смеются. И цвета их одежды теплые. Красный, оранжевый, желтый.

Муха машет ей рукой и идет навстречу.

— Джонни хочет поговорить с тобой, — говорит Муха и протягивает Соне трубку.

Соня немного удивлена. Приложив трубку, она отходит в сторону.

— Да… Привет… Ладно… Ну да. Хорошо. Хорошо… Да.

Закончив разговор, Соня отдает трубку Мухе. В трубке слышен громкий голос Джонни.

Муха отвечает ему:

— Дать ей парус? Ладно. Ты приедешь? Что мне сказать Андрюхе? A-а. Соседей залил? Джонни, придумай что-нибудь новое. Ладно. Давай. Пока.

Муха прячет мобилу и направляется к ангару.

— Он сказал, чтобы ты дал мне парус, — говорит Соня.

— Да. Я знаю.

Они заходят в ангар. Муха снимает парус и отдает Соне. Снаружи раздается смех. Даже скорее хохот.

— Что это за люди?

— Мой брат, Андрей, и клиенты. Сучара Джонни. Да он все время соседей заливает, когда ему прогулять надо. Знаешь, когда всю ночь не спишь, утром не хочется сюда ехать.

Соне не очень нравится эта реплика, но ее интересует другое.

— Скажи. Много у него девушек? — ее голос равнодушен. Она ничего не хочет от Джонни. Это просто такая игрушка для отпуска. Не более. Да! Да! Именно так!

— Когда как. А что? — Муха смотрит в глаза Сони, пытаясь уловить, как она отнеслась к его словам.

— Так. Просто. Насрать.

Она берет парус и идет к воде.

Джонни ставит на пол ведро, полное роз, ставит сумку, рюкзак и кладет рулон полиэтилена. Интерьер хатки на Лагерной улице преобразился. Теперь это пустое логово, которому предстоит стать сценой мистерии. Так думает Джонни, оглядывая стены и потолок.

Тишина. Мертвая тишина. Стук предметов о подоконник — тушь, губная помада, тени. Соня делает мейкап. Оди проявляется в зеркале за ее плечом.

Он обнимает Соню и тихо язвит:

— Ну что? Мышка собралась в ловушку?

— Да. Собралась.

— Смотри там.

— Мне надо узнать, кто сидит на моих плечах — говорит Соня и вдруг роняет раковину, подаренную Джонни, задев ее краем платья. Раковина катится по полу, все шипы отламываются.

И Соне жалко, что она испортила подарок Джонни. Жалко до слез.

— Черт. Это знак. Но знак чего? — встревоженно спрашивает она, поднимая осколки.

— Все знаки означают одно, — говорит Оди.

— В смысле?

— Это знак того, что не надо быть дурой.

— А-а-а… Хорошее настроение?

— Как обычно.

— Ну как тебе?

Соня прекрасна — легкий сарафан из белой воздушной ткани и, конечно, неизменный бирюзовый шарфик.

— Тортик готов к употреблению. Там уже приготовлены приборы?

— О чем ты? — волна страха пробегает по коже кусачими мурашками.

— Так. Само сказалось.

— Уходим, — взяв сумочку, Соня выходит из комнаты, закрывает ее на ключ, спускается вниз по лестнице и натыкается на Петровну.

— Ты куда это такая раскрасавишна? — спрашивает Петровна.

— Так. Прогуляюсь, — Соня направляется к калитке, но, подумав, останавливается и возвращается. — В общем, я иду в кино с Джонни, это инструктор с пляжа. Игорян и Наталья знают его, он провожал со мной Риту.

— А-а-а… Ну понятно, — осторожно говорит Петровна. — Так-то он ничего вроде. Симпатичный. Хотя имя странное какое-то. Джонни.

— На самом деле он Марк. Марк Даркман. Мы просто в кино. Я приду… Вечером. У меня завтра днем поезд. В пять часов.

— Ладно-ладно. А я что? Я поняла. Марк Даркман. Все понятно.

Петровна направляется в огород к Старику, копошащемуся на грядках.

Соня выходит из калитки. Ох, и щекочет же все внутри!

Хозяин «Мицубиши» приходит в себя на обочине дороги. Он не сразу вспоминает, в чем дело. Память постепенно возвращается к нему. С памятью приходит боль и ярость. Но она бессильна. Разве что позвонить в полицию — вот все, что он может. Он выползает на дорогу и начинает звонить. В темноте показывается свет фар. Он машет рукой.

— Эй! Стой! Стой!

Но машина проезжает мимо. Первые капли дождя падают на лицо. Он вытирает их и, выругавшись, снова набирает полицию.

— Але! Полиция?

Джонни видит серую «девятку» на фоне темных конструкции стройки, освещенных единственным фонарем. Джонни останавливает машину, выскакивает из нее, прихватив монтировку и фонарик, и, оставив фары включенными, бежит в единственно возможном направлении. Но впереди ничего. Тихая мохнатая тьма притаилась в строительных конструкциях. Джонни напрасно прислушивается — только шелест ковыля и далекий шум моря. Джонни напрасно пытается пробить темноту светом фонарика. Нет никаких знаков, и, тем не менее, Соня где-то здесь. Он чувствует это — неслышимый звук несуществующей струны начинает петь внутри.

Вдруг усиливается ветер и взмахивает бирюзой шарфика, повисшего на куске провода, и последний луч издыхающего фонаря указывает Джонни путь.

Джонни бежит неслышно, так бегают коты, даже камешки не скрипят под его кроссовками. Шарфик еще хранит запах Сони, сумочка так беззащитна, как потерянная детская игрушка.

Он прячет шарфик, сумочку надевает через плечо.

Впереди — лестница, ведущая вниз.

В «логове маньяка» гости — полицейские и хозяин «Мицубиши». Обычная оперативная работа. Отпечатки пальцев — их тут тьма, кровь, фотоаппарат. Мистерия превращается в банальность. Миф становится протоколом. Форма — вот что определяет все в этом мире. Форма делает человека магом, школьным учителем, хирургом, полицейским. Форма и ничто иное.

Полицейские осторожно убирают целлофан, заляпанный кровью Джонни. Среди них тот парень, который видел Джонни в магазине медицинских инструментов.

— Это тот урод, который телку распотрошил, — говорит он крепкому парню с хмурым лицом. — Смотри! Скальпель точно такой же.

Вместе с криминалистом в перчатках они разглядывают скальпели и кусачки.

— Целый набор. Зачем ему столько? — удивляется криминалист. — Использован только этот. Но им ничего не делали. Просто брали в руки. Вот пальчики.

— Трупа нет, — говорит следователь, бросив взгляд на скальпель. — Не похоже на маньяка. Фотоаппарат — зачем ему фотоаппарат? Что-то тут не так.

Криминалист открывает фотоаппарат Джонни.

— На фотоаппарате кровь и волосы. Флэшки нет.

Опер острит:

— А мне кажется логично — убивает и фотографирует. Он же псих.

— Но трупа-то нет! — говорит следователь.

И тут подает голос водитель «Мицубиши».

— Девушка убежала. Он погнался за ней! Она села в серую «девятку».

— Может, она сбежала? — предполагает опер.

— А кровь? — следователь оглядывается.

— А чья кровь? — криминалист завершает свои поиски. — Шутник, конечно. Розы и скальпели. Как в кино!

— Розы впервые, все впервые, кроме инструментов. Прошлый труп он таким же инструментом препарировал. Что-то тут не то, — говорит следователь.

— Да ладно! Не то! Может, это любовь, — острит опер. — Может, это любимая жертва.

— Петь! — криминалист косится на развеселившегося парня. — Шутка глупая. К тому же ритуал никогда не нарушается. Все должно быть одинаково. Маньяк всегда реализует идею. Это не просто что-то вроде секса. Все должно быть именно так. Это мистерия, ритуал. Черная месса. Тут ни юмор, ни шутки неуместны.

Опер мрачнеет.

— Да я… Ну… Блин. Ну, мудак я. Мудак. Ладно.

— А кому дом принадлежит? — размышляет вслух следователь. — Надо найти владельца.

Подвал. Голая Соня приготовлена на заклание. Она намертво примотана скотчем к трубе. Губы заклеены скотчем. Водитель «девятки» начинает доставать из сумки ножи.

Соня начинает орать, но слышно только мычание. Жилы на шее напрягаются.

Странно наблюдать за собой, когда ты начинаешь сходить с ума. В это трудно поверить — в то, что это все не кино. В то, что это все на самом деле. Почти нереально. Нереально. И от этой нереальности появляется странное бесчувствие.

Соня пытается орать, но чувствует, будто это не она, а зверь — носитель ее разума — отпущен теперь на волю, и она больше не отвечает за его поступки.

Соня сидит на табурете, мокрая после дождя и после душа, в ее руке стакан с вином, и она отпивает маленькими глотками. Ее тело больше похоже на тело святого Себастьяна. Джонни выдавливает из тюбика мазь на палец и замазывает раны Сони. У Джонни опрокинутое лицо. Соня смотрит на его лицо и вдруг начинает гладить его по голове. Его мокрые курчавые волосы напоминают на ощупь шерсть зверя.

Соня допивает вино и ставит пустой стакан на стол. Толстое стекло громко стучит по дереву.

— Ты все испортил, — говорит Соня. — Все, что могло быть, уже никогда не случится.

Фиолетовые бабочки садятся на руки Джонни, на губы, на веки, но Соня не видит их. А Джонни мажет, мажет мазью ее раны. И вспоминает, как это делала Соня. Рифмы. Рифмы — вот из чего состоит мир.

— Люди начинают с белого цвета, — говорит Соня. — С чистоты. А мы начали с тьмы. Это непоправимо. Это мы вызвали этого демона. Мы сами.

— Но его больше нет, — говорит Джонни. — Демона больше нет.

По щекам Сони текут слезы, и редкие фиолетовые бабочки кружат над их головами. Но их слишком мало, чтобы забыть случившееся.

Сквозь пыльное стекло на стол в кабинете следователя падает свет. Женщина, хозяйка «логова маньяка», сидит на стуле перед следователем и смотрит, как кончик стержня шариковой ручки выводит на бумаге слова. Но тишина пугает эту женщину, и она начинает говорить. Ей кажется, что если она будет молчать, то тишина может повредить. В тишине могу родится мысли, о которых она не догадывается, и неизвестно, чего от них ждать.

— У меня там мать жила, — говорит женщина. Умерла весной. Надо бы продать халупу эту. Да кто ж ее купит? Студентам бедным сдаю. Студентам-то все равно. Лишь бы переночевать.

— Прочтите. Все верно? — равнодушно говорит Следователь, подвигая с шелестом протокол.

Женщина пробегает глазами текст. Следователь ждет, глядя в окно. Для него давно нет тайны в его работе. Она давно стала банальностью и рутиной, но проблема жизни в том, что для нее нужна именно рутина. На плотный поток рутины можно опереться. На стене у следователя висят нунчаки, он занимается восточной борьбой в свободное время. Но теперь все меньше и меньше. Раньше в этом было спасение, а теперь привычка. Рутина.

— Да. Похоже, — говорит женщина, возвращая на стол лист протокола.

— Тогда напишите: «С моих слов записано верно» — и распишитесь. Там, где галочка.

Хозяйка логова старательно выполняет просьбу.

— Можете идти, — говорит следователь и начинает набирать номер.

Женщина уходит.

— Ну че там? — говорит Следователь в трубку. — На пляже, говоришь? Вчера? С девушкой? Да хрен его знает. Но псих точно. Да. Поехали.

И все-таки он не удерживается и, прежде, чем выйти, совершает несколько фигур с нунчаками. А потом осторожно вешает их обратно и берет пистолет из сейфа.

Маршрутка номер пятьдесят два останавливается около «Малибу». Соня выходит на дорогу. Соня идет по дороге и ничего не видит. Она все еще в шоке.

Ветер рвет черный флаг на фоне пасмурного неба. Андрей, брат Мухи и клиент несут два паруса к воде. Муха прикручивает парус. К нему подходит Джонни и протягивает стодолларовую купюру.

— Че? Продул? — ухмыляется Муха и подозрительно смотрит на Джонни.

— Да, — спокойно говорит тот.

— Я же говорил, — Муха не уверен в своем торжестве.

— Да. Ты оказался прав, — так же спокойно говорит Джонни и, достав из кармана фляжку с коньяком, выпивает ее всю залпом, не целясь, кидает ее точно в мусорное ведро и направляется к ангару. В ангаре Джонни снимает парус. К нему подходит Андрей.

— Привет, Джонни. Что за дела? Ты работать собираешься?

— Привет. Да. Вот. Пришел работать. А че? Клиент есть?

— Фу! Иди проветрись. К обеду еще приедет группа. Че нажрался-то?

— Так. Тошнота жизни. Хорошо. Возьму дневных.

Джонни идет с парусом к воде, крепит его к доске.

Муха с удивлением следит, как на пляж выезжает полицейский минивэн.

Паруса все дальше уходят с море. На пляже остается Муха и Джонни.

Трое полицейских с автоматами и собакой выходят из машины. Они подходят к Мухе.

— Приветствую, — говорит Следователь. — Следователь Артем Передрий. А где тут у вас некто Джонни? Он же Марк.

— Здрас-сте вам, — говорит Муха и, бросив тревожный взгляд на Джонни, спрашивает: — А че такое?

— Да ниче. Где Джонни, он же Марк? Марк Даркман.

— Да вот, — Муха подбородком показывает на Джонни, который уже поднимает парус. Передрий жестом зовет коллег и идет к воде.

— Пошли!

Полицейские останавливаются перед самой водой.

— Идите в воду! — орет на них Передрий. — Че остановились? Девочки карамельные? Идите, мать вашу!

Собака лает.

Кинолог гонит ее в воду.

Все кричат.

— Стой! Иди сюда!

Джонни идет под парусом и думает, что, наверное, вчера он израсходовал всю энергию удачи, когда кидал стальной прут в почки маньяка. И Джонни становится все равно.

Один из ментов палит из автомата в небо. Только когда пуля простреливает парус, Джонни роняет его и, развернувшись, пешком идет к берегу. На него набрасываются все — полицейские и собака. Эта ненужная возня случается на мокром песке.

— Руки! Сука! — орет опер.

Вскоре Джонни мокрый, в порванной футболке лежит на песке.

Следователь Передрий садится на корточки и заглядывает в глаза так, как стоматолог заглядывает в рот, прежде чем выдрать зуб.

— Приветствую. Вы — Джонни? Он же Марк.

— Да. Марк. Марк Даркман, — говорит Джонни и думает о том, что его настоящее имя за это время стало ему посторонним. Просто звуком, и он удивляется тому, что полицейские готовы арестовать имя. Имя, от которого он отвык.

Следователь поднимается.

— Грузите хлопца, — и тихо добавляет Джонни: — А ты поспокойнее. У тебя там список и без того достаточный.

— Что я сделал-то?

— София Ненашева? Соня. Знаешь ее?

— Ну да. А что?

— Где она?

— Откуда я знаю?! Должна придти утром. Не пришла. Мало ли.

— Вот об этом и поговорим, — говорит Передрий, и опера тащат Марка Даркмана, он же Джонни, к машине.

Муха удивлен. Ветер треплет его светлые волосы.

Соня закрывает набитый рюкзак. Последней в него отправляется расколотая раковина. Соня поправляет рукав, чтобы не торчал бинт, и выходит из комнаты.

Спустившись по лестнице, Соня натыкается на Петровну.

— Доброе утро, пропащая! — Петровна расположена поговорить, но у Сони нет времени.

— Спасибо, Петровна, — быстро говорит Соня. — Я должна бежать. Я уезжаю!

— Куда ты? До поезда еще далеко! Иди. Я тебе на дорогу пирожков приготовила!

— Нет. Спасибо. Мне некогда! — Соня убегает.

Они стоят на последнем этаже и смотрят на труп, который висит на прутьях арматуры в котловане, залитом водой. Передрий молчит. Он ходит по бетонному перекрытию и осматривает следы, бетон звенит под его шагами.

— Вот. Здесь они дрались, — говорит Соня. — Он упал сам. Поскользнулся и упал. Они вместе должны были упасть, но я схватила Марка за ногу. Вот здесь. Вот за этот крюк я ногой держалась. Коленом. Вот синяк, — Соня показывает синяк на ноге. — А руками его держала.

Андрей с Передрием переглядываются. Передрий усмехается.

— Эх, бабы. Отчего вы дуры такие?

— Почему? — Соня покрывается холодным потом.

— Ничего вы про жизнь не знаете — какая она на самом деле.

Передрий смотрит на труп мужчины, еле видный в белой, пропитанной известью воде. Соня ждет слов, но слов нет.

— Повезло тебе, красотка. Добрый я человек. Идем. Отдам тебе твоего режиссера-постановщика. За угон рассчитается и сказку твою пусть выучит. А этот… Упал и упал. Дождь был. Хрен его знает, что он тут делал. Но условие одно…

— Какое? — Соня с ужасом смотрит на Передрия.

— Ничего не было. Ни драки, ни маньяка. Ты сама порезалась. По неосторожности.

— Спасибо, — ликование заливает Соню. Но она еще боится верить, что все обошлось.

Ей хочется бежать, но она ограничивается тем, что стискивает кулаки до боли, чтобы хоть немного собраться.

Соня и Джонни бегут по платформе вдоль поезда. Джонни бежит с сумкой Сони. Поезд должен вот-вот отправиться. Они добегают до нужного вагона. Проводник уже собирается подняться на ступеньки.

— Давайте скорее, — говорит он, пропуская Соню.

— Билет! Дай сумку! — запыхавшись, выпаливает Соня.

Джонни протягивает ей сумку. Соня, шумно дыша, достает билет, и протягивает его проводнику. Проводник рассматривает билет. Соня смотрит на Джонни, Джонни смотрит на Соню.

— Ты никогда не узнаешь, как все на самом деле! — говорит Джонни, и губы его дрожат.

— И что? Что ты предлагаешь? Что? — Соня растеряна.

Они смотрят друг другу в глаза, пытаясь угадать там будущее, но там только неизвестность.

— Останься, — говорит Джонни тихо.

Поезд трогается.

— Вы едете, девушка? — спрашивает проводник, поднимается выше. Соня стоит на ступеньках, молчит.

Поезд набирает ход. Джонни идет следом.

— Это была таблетка, — говорит Соня. — Горькая таблетка. Но она помогла. Спасибо тебе, Марк! Но мы должны расстаться навсегда. Выздоровевшие не возвращаются в госпиталь.

Марк идет рядом с поездом и не отрываясь смотрит на Соню. Он достает из кармана бирюзовый шарфик и протягивает его девушке. Поезд идет еще очень медленно, но Джонни приходится уже почти бежать. Проводник ждет в глубине тамбура, рядом с ним стоит Одиночество Сони.

— Останься!

Соня молчит.

— Соня!

Джонни бежит все быстрее.

— Девушка! Пора закрывать!

Джонни переходит на бег и запрыгивает на ступеньку. Ему трудно, но Одиночество Сони протягивает руку и помогает Джонни забраться выше.

И воздух, пахнущий мазутом и углем, взрывается облаком фиолетовых бабочек.

Джонни дотягивается до губ Сони, и время останавливается для них навсегда. Одиночество остается с ними.

Неважно, что случится потом. Делая первый шаг, мы выбираем вместе с ним и то будущее, что последует за этим шагом. Именно в этот миг рождается новая вселенная, и мы вступаем в нее, и мы ничего не угадаем заранее. Все зависит только от того, насколько мы готовы верить и быть счастливыми.

Поезд набирает ход, Джонни и Соня висят на ступеньке, забыв обо всем, и ветер срывает с их губ облака фиолетовых бабочек.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Жан Кокто «Спина ангела».