Слава Павлика Морозова, которого в России знает каждый, от мала до велика, затмила известность многих героев. Об этом мальчике созданы сотни произведений в разных жанрах — от поэм до оперы. Его портреты в картинных галереях, на открытках, спичечных коробках, почтовых марках. На прославление его израсходованы не поддающиеся учету количества бумаги, кинопленки, холста и красок. В разных городах по сей день стоят его бронзовые и гранитные статуи. Школы, носившие его имя, имели особые залы-музеи Павлика Морозова, где детей торжественно принимали в пионеры[1]. Гипсовые бюсты этого мальчика вручали победителям спортивных состязаний. Именем Павлика Морозова названы корабли и библиотеки. Его официальная должность — герой-пионер Советского Союза номер 001.

Когда в 1982 году отмечалось 50-летие героической смерти Павлика Морозова, печать назвала мальчика «мучеником идеи»[2]. О месте, где он был убит, писалось как о святыне, а о самом ребенке — как о святом. В атеистической советской прессе это бывает редко и обозначает лишь фундаментальные духовные ценности коммунистической идеологии. В истории человечества такой славы не удостаивался ни один ребенок.

Если кратко сформулировать суть подвига, который прославил героя, то это будет так. В начале 30-х годов Павлик Морозов донес ОГПУ, то есть государственной тайной полиции, позже переименованной в КГБ, что его отец противник советской власти. Этим он помог строительству коммунизма в Советском Союзе. Отец его был арестован и исчез в лагерях. Враги партии убили мальчика. После этого народ провозгласил его своим героем. С тех пор все дети Советского Союза стали изучать на уроках его биографию, чтобы в жизни поступать, как Павлик.

Итак, юный доносчик, предатель собственного отца, сделан национальным героем огромной страны с тысячелетним прошлым. История эта описана в советской прессе такое множество раз, что, казалось бы, в ней не должно быть никаких неясностей. Мы легко разыскали в Москве переулок, носящий имя Павлика Морозова, парк его имени и в нем внушительный монумент, увековечивающий мальчика в бронзе с гордо поднятым красным знаменем в руках.

Между тем, читая книгу за книгой, мы с изумлением обнаруживали противоречия буквально в каждом факте. Сколько лет было Павлику Морозову в момент его героической смерти? В разных изданиях возраст его указывается разный — от одиннадцати до пятнадцати лет. А где он родился? Место рождения Павлика Морозова — Герасимовку — в одних источниках называют селом, в других — деревней, находившейся в Кошукской волости Тобольской губернии, Ирбитском уезде Обско-Иртышской области, в Омской области (все это Сибирь), а также в Верхнетавдинском районе Уральской области и в Тавдинском районе Свердловской области (это Северный Урал).

Показалось весьма странным, что Павлики Морозовы на фотографиях в разных изданиях не были похожи друг на друга. Еще более странными выглядели обстоятельства смерти героя, который убит не один, а вдвоем с братом, тоже доносчиком, но героем почему-то не ставшим. Стопы прочитанных нами книг росли. В них убийцами пионера называют разных людей, общее число убийц, как мы подсчитали, оказалось не менее десяти.

Наше удивление еще более возросло, когда мы обратились в исторические архивы. Ответ был везде одинаков: «Никаких документов по Павлику Морозову нет». Мы отправились в Зауралье, в Западную Сибирь, на родину мальчика-героя — в Герасимовку. Но и здесь, в мемориальном музее Павлика Морозова, не оказалось ни личной вещи, ни листка из его школьной тетради, ни одной семейной реликвии. Мы побывали и в других музеях Павлика Морозова. Вместо документов в них показывают рисунки, книги, вырезки из газет. Даже от святых тысячелетней давности сохраняются подчас кое-какие реликвии, а ведь история Павлика Морозова — это век ХХ. Может быть, этот мальчик и не существовал вовсе, а просто является одним из положительных персонажей советской литературы?

Оставалась последняя нить: живые свидетели. Однако попытки узнать чуть больше того, что выставлено в музее, натолкнулись на нескрываемое сопротивление. «Экскурсантам не следует встречаться с жителями деревни, пояснила экскурсовод. — Крестьяне неправильно все понимают и могут не то наговорить. Работники музея организуют группы так, чтобы посетители проходили по местам славы Павлика Морозова и сразу уезжали из деревни».

Мы не уехали. Но ни разговаривать с людьми, ни фотографировать не смогли: рядом с нами постоянно оказывались сопровождающие. Пришлось уехать из деревни, а затем приехать снова и, избегая внимания должностных лиц, ходить из дома в дом. Но и в этом случае крестьяне, которые беседовали с нами, то и дело отказывались отвечать на вопросы или обходили острые углы, опасаясь откровенности.

К нашему изумлению, показания первых же свидетелей событий в деревне Герасимовке внесли в известную нам с детства биографию героя немало неожиданных сведений[3]. Официальные тексты оказались ложью. Когда же нам удалось разыскать подлинную фотографию Павлика Морозова, которая никогда не публиковалась, стало ясно, что во всех энциклопедиях, учебниках и книгах, на открытках и почтовых марках фотографии героя фальшивые.

Загадочные события, как нам рассказали очевидцы, не перестали происходить и после убийства Павлика Морозова. Дом, в котором жил мальчик, сгорел дотла, но кто поджег, осталось неизвестным. Могилу Павлика Морозова ночью, тайно, перенесли с одного места на другое.

Для того чтобы раскопать истину полувековой давности, нам нужно было спешить: возраст старейших очевидцев этой трагедии приближался к ста годам. Многих жизнь раскидала по разным городам. Частное расследование в советской стране вести вообще трудно. А это — одна из неприкасаемых тем, и любой рискованный вопрос, любое отклонение от установленных положений чреваты для слишком любопытного тяжелыми последствиями. Вести расследование приходилось крайне осторожно, и читатель в дальнейшем поймет, почему. К тому же официальная пропаганда сделала свое дело.

Жизнеописания Морозова обросли за полвека яркими одеждами, и сверстники Павлика в разговорах с нами вспоминали о нем большей частью где-то прочитанное. Даже восьмидесятилетняя мать героя Татьяна Морозова, рассказав нам много такого, чего в книгах о ее сыне мы не нашли, прибавила: «Как в книгах написано, так и правильно». Еще точнее сформулировал взаимоотношения между истиной и мифом один из оставшихся в живых одноклассников Павлика Морозова: «Я расскажу, как было, а уж вы сами добавьте чего надо. Иначе нельзя». Неграмотные люди тоже этой грамотой овладели.

Позже в скромных домашних архивах некоторых участников кровавой трагедии в Герасимовке мы разыскали чудом сохранившиеся бумаги. Они компенсировали несовершенство человеческой памяти. Посчастливилось найти и уникальные секретные архивные документы. Без них расследование одного из самых уязвимых мифов советской системы осталось бы менее аргументированным.

Какие же подвиги на самом деле совершил этот мальчик, жизнь которого для нескольких поколений советских людей стала образцовой и обязательной моделью для подражания? Почему и кем Павлик Морозов убит? Как и для чего доносчик сделан национальным героем?

Мы начинаем расследование с того, что сообщим три абсолютно достоверных факта. Во-первых, легендарный Павлик Морозов действительно жил на свете. Во-вторых, он действительно был убит. Когда убит — неизвестно, но похороны состоялись 7 сентября 1932 года, и это третий факт. Все остальное — впереди.

Имена подлинные. Возраст участников событий, если не оговорено, указан по 1932 году, когда был убит Павлик Морозов.

Двадцать четвертого ноября 1932 года в местной газете «Тавдинский рабочий» появилось крупно набранное объявление. Оно гласило:

Предки Павлика Морозова были по бюрократическому определению инородцами, то есть людьми нерусской национальности. Жили они в западной части Российской империи, в Белоруссии. Белорусы мать и отец Павлика — по крови, месту рождения и документам. И сам Павлик белорус. Об этой детали можно бы и не упоминать, если бы властям не понадобилось превратить его после смерти в русского. В печати начали подчеркивать, что Павлик Морозов — русский мальчик, «старший брат» и тем самым служит примером для детей всех других народов. Чтобы не оставалось сомнений, писатель Губарев в статье «Подвиг русского мальчика» заявил, что Морозов родился у русской матери, подведя и мать героя под требуемые стандарты[16].

Позже в герои стали производить после тщательной проверки анкет в инстанциях, а тогда в спешке власти об этом забыли и проморгали еще более неприятные детали в досье главного пионера страны.

Сергей Морозов-старший, прадед нашего героя, в конце XIX века сражался за государя императора в русской армии, стал участником нескольких войн, кавалером шести орденов. После армии он пошел на государственную службу, сделался тюремным надзирателем. Его сын, тоже Сергей, дед Павлика, сперва был жандармом. Он влюбился в заключенную, которую сопровождал в тюрьму. Ксения, бабушка Павлика, слыла, говорят, редкой красавицей и профессиональной конокрадкой. Ремесло дерзкое, требующее характера. Бабушка Ксения имела две судимости и в молодости дважды сидела (полтора года, потом еще три), причем второй раз дедушка сумел освободить ее за взятку накануне свадьбы. Таким образом, пионер-герой Павлик Морозов происходит по мужской линии от жандарма и профессиональной воровки. Это, разумеется, не афишируется[17].

В начале XX века Морозовы среди тысяч других белорусов подались искать счастья в Сибирь. Русское правительство поощряло освоение тайги инородцами. Отправка белорусов в Сибирь являлась частью политики русификации — отрыв от своей земли, от языка. Но — добровольный. По дешевому тарифу крестьян довозили до места, давали на мужскую голову пособие 150 рублей (деньги по тем временам немалые) и каждую весну — семена. Двоюродная сестра матери Павлика Вера Беркина рассказывала нам (здесь и далее даем перевод с русско-белорусского диалекта):

«Я была девочкой девяти лет, когда меня повезли сюда. Доехали по железной дороге до Тюмени. Отец купил лошадь с телегой, и пошли туда, где была земля. В Белоруссии у нас земли было совсем мало, а здесь сколько от леса отнимешь — вся твоя. Другие, тоже наши, плыли вверх по реке Тавде на пароходе, а от реки шли пешком. Переселенческий начальник регистрировал прибывших и давал деньги. В отведенных для поселения местах уже были вырыты колодцы. Народ приезжал выносливый, живучий. Первое время ютились в землянках».

Дополним воспоминания живого свидетеля по архивному источнику[18]. Весь этот район Сибири заселяли белорусы. На отведенный участок пришли в 1906 году сорок семей, самого старшего из мужиков звали Герасим Саков, по нему и назвали деревню Герасимовкой. Дед Павлика с семьей зарегистрирован в Герасимовке с 26 октября 1910 года.

Географически Герасимовка находится в центре России, однако была и теперь остается глухой окраиной. Места эти чаще всего именуют Зауральем или Северным Уралом, хотя они относятся к Западной Сибири.

В прошлые времена на этих землях жил мирный народ манси. Русские пришли сюда впервые в XVI веке под началом Ермака и с оружием в руках вытеснили мансийцев подчистую. От них остались лишь названия некоторых деревень. Потом белорусы жгли и корчевали лес и пространство, отвоеванное у тайги, засевали. До недавнего времени обугленные стволы, навевая тоску, толпились вокруг деревни. Постепенно переселенцы строили избы, зимой отправлялись на заработки в Тавду, на лесозавод, где сейчас работают заключенные, на строительство железной дороги. «Тяжело доставалось народу. Многие умерли безо времени», — вспоминает один из старожилов.

Герасимовка так и осталась деревней. В соседних селах построили церкви.

— Мы иконы привезли с собой, — вспоминала Веркина, — в церковь ходили по особому случаю, обычно устраивали молебны у себя.

— А вы какой веры?

— Какой все, такой и мы! Не басурманы же!

Попавшие сюда белорусы были в большинстве православными. Старики рассказывают, что в те давние годы по деревням ездили коробейники, торговали бусами, ружьями, скупали пушнину. Случалось, грабили их в тайге. В Герасимовке, которая стояла в стороне от тракта, в полной глуши, жизнь текла спокойнее, чем в округе. Да и люди перероднились за годы совместного противостояния суровости жизни. Деревня слыла тихой, непьющей, работящей. Кровожадность появилась в «классовой борьбе», когда пришел 1917 год.

Самым важным его событием в большой семье Морозовых оказалась вовсе не революция, а женитьба второго сына, Трофима, на Татьяне, в девичестве Байдаковой. Она, по деревенским понятиям, уже в возрасте — ей исполнилось двадцать четыре, а Трофиму — двадцать шесть. Татьяна переселилась к Трофиму из соседней деревни Кулоховка. Вот родители Павлика Морозова.

«Трофим был ростом высокий, красивый, — рассказывала нам одноклассница Павлика Матрена Королькова. — Татьяна тоже крепкая и сложенная складно, а черты лица правильные, и, можно сказать, она тоже красивая». Для родителей Татьяны свадьба ее стала радостью. У них один сын и пятеро дочерей, а девки, как известно, в крестьянской семье — обуза. Молодые поставили избу рядом с отцовской, на краю деревни, у леса. Дед с бабушкой отдали им часть нажитого добра. Через положенное время у Татьяны и Трофима родился первый сын.

Дата рождения этого мальчика — 14 ноября, если полагаться на энциклопедию или на издание Герасимовского музея, где об источнике сказано: «На основании записи о его рождении». Саму запись нам найти не удалось. Согласно обелиску, установленному на месте дома, в котором он родился, Павлик появился на свет 2 декабря. Старый и новый стиль не помогают объединить эти даты, тем более что и год рождения — 1918-й — вызывает сомнения.

Разные авторы пишут, что в 1932 году, в момент смерти, Павлику было одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лет[19].

Даже мать не вспомнила даты рождения сына. Осенью по распутью Морозовым бы и верхом до церкви в Кушаках не добраться, а тут ударил лютый мороз, и по льду легко проехали на телеге туда и обратно. В церковь внес его дядя Арсений Кулуканов, тот самый, который заплатил жизнью за крестника. Но теперь мы по крайней мере уверены, что он родился в деревне Герасимовке, а путаница с его местом рождения вызвана бесчисленными послереволюционными переименованиями.

Окрестили мальчика Павлом, а звали Пашкой. Никто при жизни его Павликом не называл. «Пионерская правда» некоторое время именовала его Павлушей, а затем ласково Павликом. Это подхватила вся пресса. Теперь и в деревне употребляют имя Павлик — ощутимый результат воздействия на граждан средств массовой информации.

Если верить книгам, в 1917 году приехали в Герасимовку из волости большевики и вместо старосты избрали на сходе сельский совет. Крестьянин Лазарь Байдаков, однако, утверждает: «Сельсовет тут организовался только в 1932 году. Мужики уходили воевать кто за Троцкого, кто за Колчака. Советской власти никто не понимал». Города, что южнее и важнее, переходили от белых к красным, от красных к белым многократно, но Герасимовки это не касалось. Деревня сеяла хлеб, убирала, излишки вывозила на рынок.

В Герасимовке изредка появлялись отряды с винтовками, отбирали продукты, не оставляя их и для малых детей. Летом и зимой, чтобы добраться до районного центра на лошади, требовался день. Весной и осенью дорога уходила в болотную топь.

Уровень земледелия советской России 30-х годов соответствовал Англии XIV века[20]. Белорусы-переселенцы жили своим натуральным хозяйством. Русских они не любили и называли «чалдонами».

Началась коллективизация, но здешних крестьян она не слишком беспокоила. Никто ее всерьез не принимал. У стариков была уверенность, что скоро все вернется на старые рельсы. Попытки организовать здесь колхоз терпели неудачу. Получалось — и это вызывало раздражение новых властей, — что глухая деревня живет вопреки всем постановлениям партии и правительства, вопреки призывам. Мужики научились обходить острые углы. С уполномоченными хитрили. В разгар очередного голосования за колхоз кто-то с улицы истошным голосом кричал: «Горим!.. Пожар!..» И все разбегались — снова не соберешь. В работу по обложению налогом власти вовлекали милицию, комсомол, отряды Красной армии, учителей, библиотекарей, рабочих из города. Крестьяне скрывали, сколько они убирали зерна. Некоторые пытались выполнять так называемые «твердые задания», но вскоре поняли норов власти: выполнишь задание — тебе его еще увеличат.

Почему маленькая Герасимовка ухитрялась сопротивляться могучему молоху террора, который начал перемалывать крестьянство целыми губерниями? Нам кажется, причин по меньшей мере две. Первая: сюда переселились люди особого характера, упорства. Вторая: герасимовцы полагали, что их не тронут — из этой глухомани, из края ссылок, гнать уже некуда. Но они недооценивали советскую власть и ее принципиальное отличие от власти царской.

Сюда в начале 30-х годов начали ссылать крестьян с Украины и с Кубани. Количество ссыльных по сравнению со старыми временами увеличилось в тысячи раз. Строились лагеря, а пока они не готовы, конвой просто приводил очередной этап и оставлял ссыльных в лесу. Нетронутая человеком тайга отбирала людей и сортировала их сама. Вскоре стали поступать ссыльные крестьяне из центральных районов России. Газеты писали, что эти районы после высылки кулаков успешно справляются с коллективизацией. Местное же уральское руководство мотало на ус: значит, и нам надо высылать тех, кто мешает. Куда же высылать из традиционного места ссылки? А есть еще край вечной мерзлоты. В герасимовских местах ситуация сложилась трагикомическая: привозили одних — вывозили других, таких же. Тех и других под конвоем. Такова была картина в стране, когда в Герасимовке, в семье Морозовых, произошла ссора.

Как жили Трофим и Татьяна Морозовы, теперь невозможно установить. У них родилось пятеро детей, один вскоре умер. Примерно десять лет супруги прожили вместе. Потом Трофим ушел к молодой жене: Соньке Амосовой (по рассказу Соломеина), Лушке Амосовой (по рассказу учительницы Кабиной) или Нинке Амосовой (по свидетельству Морозовой). Путаница имен объясняется тем, что у Амосовых четыре дочери и все красивые. Нина (именно ее, как выяснилось, выбрал Трофим) из них самая симпатичная, нрава веселого, вспоминает Королькова, и, возможно, это потянуло к ней Трофима.

Татьяна Морозова нам рассказала: «Трофим вещи забрал в мешок и ушел. Приносил нам сперва сало, а потом стал пить, гулять. Нинка, шлюха продажная, до него сто раз замуж сбегала. Ее все бабы ненавидели за то, что отбивала мужиков. После войны я в Тавду за документами поехала и там в милиции увидела Нинку, она тоже за чем-то пришла. Я при полковнике-женщине говорю ей: “Ах, дрянь ты продажная, немецкая. У тебя детки — от кого ручка, от кого ножка, от кого лапка, от кого жопка. А у меня все законные. Ты — гадина подлячья, из-за тебя мои дети порастерялись, сучка!” И полковник-женщина молчала, не вмешивалась».

Так или иначе, Трофим ушел от Татьяны до ссоры со старшим сыном и имел две семьи. Единственное упоминание о разводе отца с матерью, буйной свадьбе с новой женой и гулянке, продолжавшейся неделю, имеется в книге Соломеина «В кулацком гнезде». После этого пресса о разводе резонно умалчивала. Жил Трофим то у сестер, то у новой тещи и домой возвращался все реже. Факт, что Трофим ушел из семьи, — невероятный. Крестьяне от жен не уходили. И если он это сделал — поступок такой говорит о многом и не в пользу его первой жены. Соломеин, который не раз останавливался в доме Татьяны Морозовой, вспоминает (запись осталась в его блокноте и не вошла ни в книгу, ни в статьи): «Неряха. В доме грязно. Не подбирает. Это результат российской некультурности. За это не любил ее Трофим, бил»[21].

Когда читаешь книги о драме в деревне Герасимовке, остается непонятной причина, побудившая мальчика донести на отца. «Отец из семьи ушел, — вспоминает одноклассник Павлика Дмитрий Прокопенко. — Лошадь и корову надо было кормить, убирать навоз, заготовлять дрова — все это легло на старшего. Мать — плохая помощница, братья малы. Павлику было физически тяжело без отца. И когда возник шанс вернуть его страхом наказания, они с матерью попробовали это сделать».

«Мать толкала сына предать отца, — сказала нам 50 лет спустя учительница Кабина. — Она, темная женщина, досаждала мужу как могла, когда он ее бросил. Она Павлика подучила донести, думала, Трофим испугается и вернется в семью». Родственники Морозова тоже считают, что так оно и произошло. Сама же Татьяна Морозова, отвечая на наш вопрос, отрицала свое участие в доносе: «Павлик надумал, я не знала, он со мной не советовался». Между тем на суде над Трофимом Морозовым, как утверждают очевидцы, отец героя заявил, что это Татьяна подучила сына донести. «Скажу так, — резюмировал Прокопенко. — Не уйди Трофим из семьи — ни доноса бы не было, ни убийства, и героизм Павлика неоткуда взять. Но этого печатать нельзя!»

Советские писатели, игнорируя реальные факты, подменили конфликт между супругами Морозовыми политической борьбой. Это важно иметь в виду, переходя к подробностям первого героического поступка Павлика — доноса на отца.

Процесс подготовки к доносу, то есть сбора сыном компрометирующих сведений об отце, подробно описан в литературе. Отец, председатель сельсовета, приходил домой поздно, выпивал с родственниками, иногда вечером работал дома. По описанию журналиста Соломеина, все получилось так: когда Трофим дома, то и Павел тут. Глянул осторожно в дверную щелку горницы, где сидел отец, и замер. Отец пересчитывал деньги. Павлик ничего не сказал матери. Только решил наблюдать за отцом. Но ведь в действительности такая слежка невозможна. Трофим не жил в доме. Чтобы «исправить историю», Соломеин сдвигает уход отца от матери на время после доноса сына, а при переиздании книги развод родителей убирает совсем[22].

Трофим работал, читаем мы в книге Соломеина «Павка-коммунист». «Тихо-тихо, стараясь даже не дышать, Павка встал и на цыпочках подошел к двери. Из горницы доносились приглушенные голоса. Павка прильнул к замочной скважине»[23].

Сын хочет выяснить, откуда у отца деньги, и догадывается, что они — «от классовых врагов». Из-за ночных бдений пионер начинает плохо учиться, позорит свой отряд, но ему не до этого. Он весь — в шпионаже. У поэтессы Хоринской в стихотворной биографии Морозова, когда Павлик прислоняет ухо к замочной скважине, слушает и запоминает, ночная сцена приобретает еще более драматический характер. Просыпается мать, осознающая государственную важность деятельности сына. Она говорит в рифму: «Опять не спишь, сынок? Скоро полночь ступит на порог». А сын поясняет читателям: «Врагом стал отец мой, ребята, не мог я отца укрывать!»[24]

В чем же, по словам писателей, вина отца Павлика? Трофим Морозов, председатель сельсовета, давал справки ссыльным крестьянам, чтобы, пользуясь этими документами, они могли вернуться на родину. Крестьян этих раскулачили в основном на Кубани и привезли в ссылку на Северный Урал, на лесозаготовки. Писатель Губарев привел в газете «Пионерская правда» полный текст документа.

Документ этот с начала и до конца — сочинение самого Губарева. Через пятнадцать лет он сам же и переделал текст в книге[25]. В первом издании отец печатал справки на пишущей машинке в количестве пятидесяти (!) копий. Позже пишущая машинка из жизнеописания Павлика исчезла. Выражение «жителем Герасимовского сельсовета» меняется на «жителем села Герасимовки». Район тогда назывался Верхнетавдинским. Губарев убирает фразу о задолженности и добавляет дату: 27 июля 1932 года. Эта дата вообще делает всю сцену абсурдной. Морозов-отец был к этому времени давно осужден и отправлен в лагерь.

Между тем Губарев рассказывает, как Павлик украл у отца такое удостоверение, чтобы отнести его куда следует. Если нужно для коммунизма, то можно и украсть. Коллега Губарева — журналист Смирнов — излагает эпизод иначе. Отец разорвал бракованную справку. «Не успели затихнуть во дворе шаги, как Павлик соскочил со своей постели и подобрал на полу клочки разорванной бумажки. Зажав их в кулаке, он быстро улегся». Утром Павел разжал руку и стал разбирать клочки бумаги, чтобы восстановить текст. В первых публикациях авторы писали, что Трофим брал за справки деньги. Позже слово «деньги» заменили на «толстые пачки денег».

Кому же и куда донес Павлик на отца?

Из многих лиц, которым мы задавали этот вопрос, ни один не сумел вспомнить что-либо. Все приводили сведения, взятые из опубликованных впоследствии книг. У разных авторов место это носит разные названия. Павлик сообщил: в милицию (Бюллетень ТАСС), членам сельсовета (писатель Коршунов в «Правде», 1962), представителю райкома партии (Второе издание БСЭ), представителю райкома Кучину, иногда именуемому Кочиным (буклет Свердловского музея), инспектору милиции Титову (во многих источниках).

По версии писателя Мусатова, мальчик сообщил директору школы, а тот — уполномоченному по хлебозаготовкам (журнал «Вожатый», 1962). Возможен также уполномоченный Тавдинского райкома партии Дымов, который немедленно сообщил куда следует, и уполномоченный без фамилии, который «молод, плечист, в белой рубашке с расстегнутым воротом, в скрипучих сапогах» (Губарев, журнал «Пионер», 1940). Один и тот же следователь ОГПУ носит в разных изданиях фамилии Железнов, Самсонов, Зимин, Жаркий и др. Можно прочитать, что Павел сообщил в следственные органы (журнал «Пионер», 1933), в ЧК (газета «На смену!», 1972). И еще два поздних варианта: Павлик рассказал людям («Пионерская правда», 1982) и — рассказал всем (сборник «Подвигу жить!»)[26]. Речь, повторяем, идет об одном-единственном доносе.

В публикациях журналиста Соломеина (им ли самим или его редакторами?) место доноса меняется трижды. «Паша... пошел в Тавду и рассказал о проделках отца». Это была первая информация Соломеина с места событий в газете[27]. Его идею заимствовал поэт Коровин в книге «Морозов Павел», причем для операции им выбрана ночь:

Однако от сюжетного хода с Тавдой авторам пришлось отказаться. Дорога шла болотами, бродами через речки, а зимой дорогу заносило. К тому же туда и обратно около 120 километров — почти три марафонские дистанции. Пробежать их без отдыха трудно. Возможно, поэтому позже Соломеин в газете «Тавдинский рабочий» написал туманнее: «Павлик сообщил куда следует». А в книге Соломеина Павлик уже доносит на месте в деревне — приезжему: «Один из Тавды. Военный. С наганом. Товарищ Кучин»[29].

Все фамилии сборщиков доносов, перечисленные выше, оказались вымышленными, кроме милиционера Титова. ЧК (Чрезвычайной комиссии) к тому времени в стране уже не существовало. Что касается работников ОГПУ, то они могли появляться в деревне под любыми названиями и чаще всего как уполномоченные райкома или райисполкома. Не случайно еще в 1932 году Соломеин записал в блокнот слова матери Павлика Татьяны Морозовой: «Когда приехал товарищ Гепеву (т.е. ОГПУ), Паша все сказал».

Может быть, мальчик сочинил письменный донос? «Писал. Писал Павлик сообщение в ОГПУ, — считает Прокопенко. — Люди в деревне всегда найдутся, которые подговорят: посади отца, отомсти за то, что вас бросил. Иван Потупчик, его двоюродный брат, хотел сам стать председателем сельсовета вместо Трофима. Он и подучил Павлика, куда и как написать». Эту версию мы попытались уточнить у Ивана Потупчика, когда с ним увиделись. «Помогал ли я ему бумагу составлять, — ответил он, — не помню. Но написать это можно, если хотите».

Губарев в «Пионерской правде» вначале тоже написал, что Павлик донес письменно: «Дай-ка, Яша (Я. Юдов, одноклассник Павлика. — Ю. Д.} чистую бумагу, — внезапно проговорил Павел, поворачивая на свет лицо... — Напишем в ГПУ». А потом переделал донос на устный. Татьяна Морозова в одной из бесед с нами сказала: «Павлик написал письмо чекистам и вложил фотографию отца».

На наш взгляд, письменный донос не исключает устного. Встреча с уполномоченным могла состояться для получения дополнительных улик и с целью выяснить саму личность добровольного осведомителя для будущих отношений. «Павел пошел в сельсовет, — пишет Соломеин в первой своей книге. — За председательским столом сидел человек в военном. Когда все вышли, Павел подошел к столу: “Дяденька, я расскажу тебе...”». Дяденька все записал и пожал Павлу руку. Писатель Яковлев дополнил Соломеина. Было учтено: кому и сколько давал отец бланков, у кого их брал. Павел якобы донес на многих сразу. Уполномоченный резюмирует: «Раз врагом нашим стал твой отец, и отца надо бить»[30].

Заметьте: бить! Приговор отцу произнесен уполномоченным сразу после доноса ребенка. В дореволюционном Уложении о наказаниях уголовных и исправительных (статья 128) особо оговорено, что доносы от детей на родителей не приемлются, за исключением особо опасных преступлений. Взятки за полученные справки такими преступлениями не считались. В журнале «Пионер» писатель Губарев рассказывал, как Павлик украл у отца из-под подушки, когда тот спал, портфель с документами. Проснувшись, отец умолял сына: «Не губи, родимый!» А сын ночью бежит сообщить или, как тогда говорили в деревне, доказать.

Детали эти важны не для выяснения жизненной правды, а для того, чтобы понять, как в прессе рекламировался донос мальчика на отца. Через тридцать лет после появления в печати первой книги Соломеин переписал весь эпизод в новых красках. Перед доносом Павел хитрил. В школе он стоял с книжкой в руках. «Он лишь для вида листал ее, с беспокойством и ожиданием посматривая в окно. Увидев, наконец, что отец вышел из сельсовета и направился к дому, Павка быстро оделся и выбежал на улицу». Опасаясь, чтобы его не выследили так же, как он выследил отца, мальчик старался незаметно пробраться к уполномоченному, прибывшему в деревню: «Павка зачем-то оглянулся, подошел к окну, посмотрел на улицу, во двор и только после этого осторожно присел на скрипучую табуретку».

Со стороны Павла — жажда подвига, со стороны уполномоченного — ремесло. Тот слушал, переспрашивал, уточнял, записывал: Павлик сообщил, что он пионер, председатель совета отряда, и уполномоченный перешел к инструктажу: «А ты, председатель, язык умеешь держать за зубами?» — «Умею!» — твердо сказал Павка и почувствовал, как забилось отчего-то сердце. «Добро! Договоримся, значит. Во-первых, мы с тобой будто что незнакомы. Ты сейчас приходил не ко мне, а к отцу. А я даже не знаю, что ты сын Трофима Морозова. Во-вторых, ты со мной не разговаривал, спросил только, не знаю ли я, куда ушел отец. Понятно? И если ты увидишь меня даже у вас дома — будто впервые видишь меня. Ясно?»[31]

Теперь он завербован по всем правилам! И чувство принадлежности к особому клану лиц, обладающих властью над людьми, зовет его к новым подвигам. «Тогда берегись, чтобы ты не попал в сеть, последуя им, по истреблении их от лица твоего...» Но это уже не из Соломеина, а из Библии[32].

Через три или четыре дня после доноса Павла отца арестовали. Арест происходил обычным порядком, но в книгах писателей тех лет все выглядело, как в детективном романе. В последней книге Соломеина говорится: «Пришли старички в лаптях, помолились, купили справки, а потом взглянули друг на друга и, как по команде, сорвали с себя парики. “Ты арестован, Трофим Сергеевич Морозов”, — услышал Павка знакомый голос...» А вот другое описание: подослали к Трофиму в сельсовет незнакомого переодетого милиционера. «Это ошибка, товарищи, вы что-то смешали!» — услышал Паша взволнованный голос отца, и ему захотелось крикнуть: «Не смешали, тятя, не смешали!»[33] Татьяна Морозова рассказывала нам еще эффектнее: «Павлик скомандовал: “Взять его!” И энкаведисты бросились вперед».

На самом деле никого не подсылали, и Павлик не заслужил еще офицерского звания в НКВД, чтобы командовать. Просто пришли с обыском и забрали. Авторам официального мифа пришлось туго: если Павлик Морозов сообщил отцу, что донес он, то разглашается секрет полиции, а если молчал, то как же прогрессивное человечество узнало, что мальчик совершил героический поступок? «Через кого только дознались? — восхищался писатель Яковлев в книге. — Вот какая власть нынче, ничего от нее не скроешь»[34]. Автор явно стремился польстить тайной полиции.

Через три месяца худого, оборванного, грязного, заросшего (Трофим до этого брил бороду) отца привели на суд в Герасимовку пешком под конвоем двух милиционеров. Кормить преступника в деревне негде, а он едва держался на ногах. Его вторая жена, Нина Амосова, уехала из деревни и вышла замуж за другого. К Татьяне и детям Трофим заходить не захотел. Охранники отдали его отцу с матерью на три дня под расписку. Здесь-то и возник вопрос, кто донес.

Павлик пришел в дом деда, где находился отец. Трофим спросил его о доносе. Сын сперва отрицал свою причастность и дал ему вдоволь потерзаться в догадках. Насладившись, Павлик нанес удар, сообщив, что это благодаря ему будет суд.

«Трофим заплакал, — записал Соломеин показания очевидцев. — Мороз (дед. — Ю. Д.) соскочил, раз Пашке в ухо, второй... Пашка заревел и спросил:

— Что делаешь?

— Убью паразита!

Мужики отобрали Пашку и увели».

Выездную сессию суда проводили в деревенской школе. Местом заседания выбрали класс. Павлик на суде был скромен и величествен. Поэтесса 50-х годов Хоринская рисует его весьма довольным собой:

Замечательная речь Павла Морозова на суде имеется у нас в двенадцати (!) вариантах. Полностью приведем неопубликованный текст из архива Соломеина, как самый первый по времени. Оставляем на совести Соломеина достоверность и грамотность оригинала.

«Дяденьки, мой отец творил явную контрреволюцию, я как пионер обязан об этом сказать, мой отец не защитник интересов Октября, а всячески старается помогать кулаку сбежать, стоял за него горой, и я не как сын, а как пионер прошу привлечь к ответственности моею отца, ибо в дальнейшем не дать повадку другим скрывать кулака и явно нарушать линию партии, и еще добавлю, что мой отец сейчас присвоёт кулацкое имущество, взял койку кулака Кулуканова Арсения и у него же хотел взять стог сена, но кулак Кулуканов не дал ему сена, а сказал, пускай лучше возьмет х...»

Койку отец взял у родной сестры, на нее он хотел постелить сена. Заметьте: в речи нет ни фальшивой справки, ни взятки, ни единой улики. Для доказательства вины отца он добавляет к интересам Октября (то есть революции) кровать и сено. Потом, в книге, Соломеин, разумеется, вставит в речь фразу о справках, выданных за взятки[36].

С чьих слов записал Соломеин речь Павла, установить не удалось. Единственная документальная ссылка на слова мальчика имеется в деле № 374 об убийстве Павла Морозова. Это «Характеристика на убитых Морозовых Павла и Федора», подписанная работниками сельсовета. Но и она не содержит улик: «...При суде сын Павел обрисовал все подробности на своего отца, его проделки». Опубликованные в газетах, журналах и книгах речи Павла на этом суде восходят к тексту, составленному Соломеиным.

Печать сталинской эпохи рисует сцену суда с показательным цинизмом. На крик отца «Это я... Я! Твой батька!» — Павлик, по словам журналиста Смирнова, заявил судье: «Да, он был моим отцом, но больше я его своим отцом не считаю»[37]. Эти слова в реальной жизни повторяли миллионы людей, проходя через допросы. Говорят, Трофим упал, услышав отречение сына. Губарев в отчете, опубликованном в газете, отделил чувства от убеждений: «Не как сын, а как пионер»[38]. Позже «Пионерская правда» пошла еще дальше, назвав Трофима «бывшим отцом»: «Вспомните речь Павлика на суде своего бывшего отца-подкулачника»[39].

Поэт Боровин в 1936 году зарифмовал один из вариантов речи Павлика на суде:

Приговор вынесли поздно ночью. Журналист Смирнов в «Пионерской правде» писал: «Отца осудили и сослали на десять лет». Такой же приговор указан в Бюллетене ТАСС. Соломеин в книге указал, что отец получил не ссылку, а «десять лет строгой изоляции (то есть лагерей строгого режима. — Ю. Д.) с конфискацией имущества». Однако в документах говорится только о ссылке. В 1938 году в книге о Морозове Смирнов вдруг заявил, что отца осудили лишь на 5 лет. Дело в том, что в органах юстиции как раз тогда обнаружили «врагов народа» и объявили, что зря пострадало слишком много трудящихся. В соответствии с политикой данного момента писатель сбавил Трофиму срок[41].

За что был осужден Трофим Морозов? Почему приговор за подделку документов оказался столь суров? Отца Павлика официальная печать описывала черной краской. Писатель Анатолий Алексин в «Литературной газете» называл Трофима тупым, корыстолюбивым, ничтожным и жалким[42]. Художник Дмитрий Налбандян в «Комсомольской правде» писал: «Звериный облик отца Павлика»[43]. Писатель Губарев, вначале находивший в нем нечто человеческое, через несколько лет в новых изданиях приписал Трофиму новые черты. Отец стал пьянчугой, а затем и вором: он крадет в ларьке конфеты и сам ест их, а Павлик гордо отказывается от угощения. Еще позже Губарев превратил Трофима в хитрого и злобного врага.

Между тем Трофим, по герасимовским меркам, был незаурядной личностью, его до сих пор поминают добром, в отличие от его первой жены, которую в деревне не любят. «Трофим не только не пил, но и не выпивал, это все ложь, — говорила нам учительница Зоя Кабина. — Высокий, с красивой шевелюрой, стройный, хотя и полноватый, он был значительным человеком». Трофим был смелым солдатом в Гражданскую войну, в боях за советскую власть дважды ранен. Оставленная им жена Татьяна с ненавистью говорила нам: «Восемь раз Колчак ранил его, жалко, что в девятый не убил». «Грамотный, авторитетный, — вспоминает Н. И., бывшая герасимовская жительница, — его избрали председателем сельсовета не так, как сейчас выбирают — единогласно и лишь бы не меня! — а с обсуждением достоинств, с надеждой, что будет справедливым старостой».

Писалось, что несколько кулаков вытолкнули его в председатели, чтобы он укрывал их, но это неправда. Выдвигали его на собрании всей деревней, и долгое время он устраивал как народ, так и новую власть. Прежний председатель сельсовета проворовался. Учительница Кабина предложила на собрании избрать председателем Трофима Морозова. До самого ареста она была с ним в хороших отношениях и, стало быть, вряд ли могла, как писалось не раз, посоветовать его сыну донести.

Трижды переизбирался Трофим председателем, значит, крестьяне в нем не ошиблись. Благодаря уму и гибкости он умел находить среднюю линию между грубым давлением сверху и упрямым нежеланием мужиков делиться своим хлебом с большевиками. Трофим требовал оброка от односельчан, то есть выполнения поставок государству. Положение его оказалось нелегким. Прибывавшие в деревню уполномоченные добивались от председателя сведений: сколько у кого земли, применяют ли наемный труд. Они сообщали об этом наверх, а оттуда поступали списки на раскулачивание. «Многих арестовывал он и отправлял в Тавду», — писал Соломеин в первой книге. Крестьяне тоже угрожали Трофиму, что могут донести на его отца, что тот, будучи надзирателем в тюрьмах, издевался над большевиками, и тогда, мол, Трофима снимут с должности. Донос висел в воздухе.

Вместе с тем председатель сельсовета не очень шел на откровенность с уполномоченными, сдерживал чересчур агрессивных, готовых забрать хлеб подчистую. Трофим хитрил, преуменьшал сведения о запасах хлеба, научился давать туманные обещания в расчете на то, что присланного представителя сменит другой, более покладистый. И не ошибался: менялись они часто. «Выступая на собраниях, — писал Губарев в «Комсомольской правде», — он ратовал за колхозы, а дома подсмеивался над тем, что говорил на собраниях»[44].

Но настал момент, когда сдержанность Трофима начала раздражать присылаемых сверху уполномоченных, и его решили убрать. В приговоре суда об убийстве Павлика обстоятельства дела Трофима звучат так: «...Будучи председателем сельсовета, дружил с кулаками, укрывал их хозяйства от обложения, а по выходе из состава сельсовета способствовал бегству спецпереселенцев путем продажи документов». Выходит, что он вышел из сельсовета до ареста! Мы не знаем, убрали ли его чиновники из района, или он сам отказался сотрудничать с советской властью. В любом случае именно конфликт с властями и послужил толчком к мести: заведению на него уголовного дела.

Рассмотрим поступок, за который его осудили. Тобольская губерния, куда входила Герасимовка, была постоянным местом ссылки. Сюда попадали осужденные разных категорий, но в конце XIX и в начале XX века — в основном за экстремистскую деятельность. По количеству политических заключенных эта губерния до революции 1917 года занимала первое место в России. В 1913 году большевистская «Правда» в статье «Бедствия ссыльнопоселенцев» писала: «Вместо ссылки получается казнь. Удивительно ли, что, несмотря на грозящую за побег каторгу, большинство старается бежать с места ссылки, часто предпочитая рисковать каторгой, чем медленно умирать в тундрах Сибири»[45]. Под влиянием ссыльных местные жители проникались ненавистью к существующим порядкам и оказывали содействие их жертвам. Бежал отсюда каждый второй-третий[46].

Разумеется, помощь беглецам местные жители оказывали чаще всего за деньги. Бежавшие без особых трудностей попадали за границу. В 1900 году журнал «Тюремный вестник» сообщал, что сибирскую ссылку высочайшим повелением отменили, а точнее — сократили на 99 процентов как наследие прошлого (вроде пыток и телесных наказаний), вредное для края[47]. Ссылались лишь наиболее опасные представители подпольных организаций, в частности большевики. Сталина, например, арестовывали не менее семи раз, шесть раз пребывал он в тюрьмах и ссылках, причем бежал он из ссылки пять раз. В разгар массовых репрессий 30-х годов, когда суды над Трофимом и ему подобными стали едва ли не ежедневным явлением, страна официально праздновала 30-летие первого побега товарищ Сталина из сибирской ссылки.

Сосланные в Сибирь крестьяне рвались на родину, не понимая, за что их привезли сюда. Число ссыльных поселенцев в советское время постоянно росло: в 20-е годы сюда везли казаков с Кубани, в 30-е — украинцев, в 40-е — латышей, и все время — русских. Находились и люди, готовые им помочь. Но то, что с точки зрения большевиков было гуманно вчера, ныне, когда они за-хватили власть, стало преступлением. В народе такая перемена взглядов не могла произойти быстро: ссыльные для сибирских жителей оставались страдальцами.

Царское правительство сравнительно мягко наказывало тех, кто помогал ссыльным. Теперь на них обрушились репрессии даже более жестокие, чем на самих беглецов. «В спецпоселках комендатуры следили за людьми, — вспоминает учительница Кабина. — Исчезает кто — сообщают, идут с собаками. Из Герасимовки тогда тоже выслали человек двадцать, и летом сосланные бежали сюда с Севера, жили в лесу, в шалашах, им тайно носили еду». Один из лагерей ссыльнопоселенцев находился в двадцати километрах к северу от Герасимовки. Здесь от голода и болезней в болотах умирали тысячи людей, привезенных с юга России. Им терять было нечего: кто не бежал, погибал в тайге.

Теперь, при советской власти, организаций, помогающих беглецам, не осталось, но отыскались добрые люди. Трофим Морозов не был борцом за светлые идеалы справедливости, и если он помогал голодным и умирающим вернуться домой, он рисковал сам. Если за справки беглецам он брал деньги, то есть взятки, то деньги эти уходили, главным образом, на пьянки с районными уполномоченными в расчете на то, что они будут милостивей и оставят часть хлеба жителям. Одного не предвидел Трофим — сыновнего предательства. Но брал ли он взятки?

В газете «Тавдинский рабочий» после убийства Павлика писалось: «Банду во главе с Трофимом Морозовым судила выездная сессия в Герасимовке»[48]. «Арестованы были Трофим и два члена сельсовета, — вспоминает одноклассник Павла, Прокопенко. — Потом приехали неизвестные люди и посадили нового председателя». Однако, как мы выяснили, все происходило не так просто и совсем не так, как писали сочинители официального мифа. Вот что рассказал крестьянин деревни Герасимовка Лазарь Байдаков.

«Когда ушел из председателей Трофим, оказалось, что в сельсовете справки по-прежнему выдают. Туда обратился один спецпереселенец, попросил справку. Ему дали чистый бланк, велели за ночь дойти до станции и быстрей уехать. Ну, он вышел на станцию и ищет: к кому обратиться, чтобы грамотный был да бланк заполнил. Видит, гуляет прилично одетый пассажир, ждет поезда. Он к нему. Тот согласился помочь. “Пойдем, — говорит, — ко мне на квартиру. Там у меня ручка и чернила. Все нарисуем, и поедешь”. Привел его на улицу Советскую, дом 39, в районное ОГПУ. Он оперуполномоченным оказался. Сразу на допросы: где, да как, да кто. Пообещали ему: если поедет с ними в Герасимовку и еще справку достанет, отпустят. Повезли беднягу два вооруженных чекиста, дали деньги, наколотые иголкой, то есть меченые, и всех в сельсовете взяли. Оказалось, подпись Трофима они рисовали. Именно рисовали, так как сами были неграмотные».

«За сельсоветом следило ОГПУ, а не Павлик, — говорила нам учительница Кабина. — Но суд не мог доказать вины Трофима Морозова, и тогда сын заявил, что видел, как отец этим занимался. Павлик врал, так как в это время отец с ними уже не жил и мальчик не мог видеть, как тот подделывал справки. Могла знать его мать Татьяна, да и то из сплетен». Это подтверждает и крестьянка Беркина: «У Трофима улик не нашли, и он бы отвертелся. А Павлик заявил, что отец брал взятки. Павлик не был свидетелем на суде, как пишут, — они сами с матерью пришли. И Татьяна давала на суде показания против Трофима, то есть донесла она сама. Тогда Павлик тоже показал на отца, даже судья его остановил: “Ты маленький, посиди пока”».

Итак, возможно, Трофим вообще не виновен в том, в чем его обвиняли. По меньшей мере его вина на суде не доказана. Он уже не работал в сельсовете. Фальшивые справки выдавались за деньги теми, кто там продолжал работать. Пойманные с поличным, они под страхом наказания свалили вину на Трофима, сделав его соучастником.

Мы недооценили бы роль секретных органов, если бы предположили, что те полагались только на мальчика. Наивно думать, что за четырнадцать лет советской власти, к моменту суда, ОГПУ не завербовало в деревне взрослых доносчиков. Но донос мальчика на отца все же можно считать доказанным фактом. Сделан он не по политическим причинам. Реальная причина доноса — жгучая ревность оставленной женщины, решившей отомстить бросившему ее мужу.

Отца Павлика отправили по этапу на Крайний Север. Герасимовцы вспоминают, что он написал письмо Татьяне и детям — не из ссылки, а из лагеря. После убийства детей Морозовых заведующий клубом, бывший по совместительству секретарем партячейки, сочинил Трофиму ответ от имени Татьяны, чтобы он как враг народа больше сюда, в Герасимовку, писем не слал: нет тут у него ни жены, ни детей. Двадцать восьмого ноября 1932 года газета «На смену!» сообщила, что Трофим погиб.

«Его приговорили к расстрелу после убийства Павлика, на всякий случай», — сказал колхозник из Герасимовки, без вины отсидевший в лагерях и не назвавший своего имени. Татьяна Морозова на наш вопрос сообщила: «Я написала в Верховный Совет — узнать, что с Трофимом. Ответили, что он расстрелян. Он сам себе яму выкопал перед расстрелом». — «Откуда это известно?» — «Мне сказали».

Так или иначе, Трофим Морозов исчез в лагерях.

Литературные источники единодушны в том, что героический период жизни мальчика Морозова начался после доноса на отца. Желание авторов растянуть это время понятно: чем дольше герой совершает подвиги, тем выше его заслуги. В большинстве источников дата суда над Трофимом — и, следовательно, первого подвига Павла — отсутствует. Второе издание Большой советской энциклопедии указывает на 1930 год («разоблачил своего отца»).

Однако следственное дело № 374 содержит три более весомые даты начала доносительства Морозова. «В ноябре месяце 1931 года выказал своего родного отца». И даже еще точнее: «25 ноября 1931 года Морозов Павел подал заявление следственным органам о том, что его отец...» Там же героический период определяется так: «...на протяжении текущего года...» — то есть только 1932 год[49]. Учительница Кабина сказала, что суд над Трофимом состоялся в начале 1932 года.

Наиболее авторитетной для отсчета представляется дата регистрации первого доноса — 25 ноября 1931 года. Тот, кому Павлик донес, оставался в деревне несколько дней. Затем прошло еще трое или четверо суток, пока отца арестовали. Следствие продолжалось три месяца. Трофим жил до суда в деревне еще три дня. Итак, между доносом и судом прошло не менее трех с половиной месяцев. Следовательно, суд состоялся в марте 1932 года. Выходит, героическая деятельность пионера Морозова продолжалась с марта по начало сентября — не более шести месяцев.

К суду в деревне уже знали, кто донес на Трофима. С легкой руки деда юного секретного агента прозвали «Пашка-куманист» (то есть коммунист) и кидали в него камнями. Его ругала и стыдила родня. Дедушка Сергей, с которым до этого жили одной семьей, после суда над сыном Трофимом перестал не только помогать, но и пускать невестку и внука к себе во двор. У отца решением суда конфисковали имущество. Сделали это в старой семье, так как в новой у него ничего не было. Таков непредвиденный результат доноса: Татьяна с детьми осталась уже совсем нищей. Она вынуждена была зарезать и сдать государству единственного теленка. Дома стало тяжело, детей кормить нечем.

Авторы с удовольствием сообщают нам подробности нового этапа жизни юного доносчика. Уполномоченного, с которым Павлик имел дело, повысили в должности, и тот уехал. Теперь Морозов целыми днями торчал в сельсовете, слушал, о чем там говорят. «Каждый новый приезд работников из района, разговор с ними все больше воодушевлял Павлика Морозова», — писал Соломеин в газете «Всходы коммуны». В книге он отмечал скромность мальчика: «Павлик не понимал еще всей важности своего геройства»[50].

Зато после успешного первого доноса мальчик ощутил себя в новом качестве. Соломеин пишет: «Наутро, по дороге в школу, Павка, проходя мимо двора Кулукановых, услышал какой-то разговор. Он притаился у ворот»[51]. Он подслушивал, о чем говорят люди, собравшись кучкой, заглядывал в щели, выясняя, что происходит за заборами. «Нынче стены ушатые», — твердил соседям его дед. Дядя Кулуканов называл Павлика «первейшим соглядатаем на селе». Слово «соглядатай» употреблено в Библии. Оно означает не просто добровольного доносителя, но человека, который выполняет поручения.

Разумеется, мальчиком руководили взрослые. Он оказывался пешкой в играх личных и политических. Сперва в конфликте матери с отцом, потом — деда и родных с матерью, наконец, крестьян с советской властью. Но если верить сочинениям советских авторов, он был не пассивной пешкой: он сам хотел делать ходы.

Уполномоченные в деревне что-то искали. «Павлик-активист тут как тут на страже интересов соввласти, он донес об этом», — говорил на суде Урин, представитель Уральского обкома комсомола. Павлик появлялся на обысках первым, как и полагалось наводчику. «Его глаза — как стрелы», — писал поэт Боровин. «И когда дед Паши, Сергей Морозов, укрыл кулацкое имущество, — писал корреспондент газеты «Уральский рабочий» Мор, — Паша побежал в сельсовет и разоблачил деда»[52].

В деревне начали распространять облигации госзайма, которые никто не хотел покупать. Павел якобы пошел по избам и не уходил, пока не брали. А так как крестьяне его боялись и не хотели связываться, то подписывались на заем. После каждой успешной операции «Павлик чувствовал себя на седьмом небе», — добавляет Соломеин в книге «Павка-коммунист». «Павлушка еще больше начинал работать», — написано в Бюллетене ТАСС.

Не зная, что писать об убитом вместе с Павликом Феде, авторы сделали и его соглядатаем.

«— Паш, а Паш, а я тоже не спал, — раздался шепоток Феди.

— Тихо! — предупредил Павлик Федю. — Завтра поговорим».

Если брат Федя помогал Павлику в работе, становится мотивированней и его убийство вместе с братом. Федор и раньше охотно доносил матери на отца — где и с кем он проводит время, и, по мнению Смирнова и Губарева, мать поощряла Федора в этих делах. Теперь Павлик использует Федора как личного осведомителя для мелких поручений. К Павлу в деревне относились с подозрением, мужики умолкали, когда он подходил, а через восьмилетнего Федора легче узнать, где что творится. Федор исправно доносил брату, а тот дальше — властям.

Ночью, когда Кулуканов прятал хлеб, чтобы не отобрали, Павлик шмыгнул к двери, Федор с ним. Он помог определять по теням, что за люди и куда прятали хлеб. На этот раз, если довериться фантазии нескольких сочинителей, Павлик облек Федора особым доверием: донесли они вместе. Днем к Кулуканову, крестному отцу Павла, явились вооруженные люди, яму раскопали, хлеб вывезли[53].

В книгах читаем, что Павел выполнял государственную задачу: выявлял в деревне кулаков. Сложность состоит в том, что критериев, кого считать бедным, а кого кулаком, в те годы не было. Судя по газетам тех лет, число кулаков увеличивалось день ото дня. И чем больше Павлик доносил, тем больше доносов требовалось.

Учительницу также обязали участвовать в этой политической кампании. Дети наивнее, чем их родители, и у них можно выпытать, что происходит дома. «Районное руководство поручило через детей выяснять, кто сколько прячет хлеба», — рассказывает учительница Кабина. В Тавдинском музее хранятся воспоминания одноклассницы Павлика Морозова Анастасии Ермаковой: «Под руководством нашей любимой учительницы Зои Кабиной и Павлика мы узнавали, кто и где прячет хлеб»[54].

Учительница получала от уполномоченного список «на выявление». Это был прикидочный список: кто, по данным, поступившим через осведомителей, а также по подозрению районного руководства, мог прятать зерно. Учительница спрашивала детей на уроках, просила выяснить и ей сообщить. Не все дети соглашались, но Павлик всегда сообщал больше других.

Юному доносчику становилось известно и многое другое, например что Кузька Силин и Петька Саков накануне выборов выбили стекла в сельсовете, а в избе-читальне расстреливали из рогаток портреты вождей. Имеются строки, записанные со слов односельчан и учительницы, что Павлик провоцировал детей доносить на своих родителей ему.

Авторы книг о Павлике Морозове изобретали новые и новые способы доносов для своего героя. Так, Павлик якобы предложил друзьям доносить коллективно. Повесить ночью плакаты на воротах: «Здесь живет злостный зажимщик хлеба такой-то». Где вешать, указывал он сам. Заодно мальчик отмечал, зачем люди собираются, где молятся, что поют. На собрании в школе, пишет журналист Смирнов, Павлик говорил: «Мы сами знаем, наверное, все кулацкие ямки. А молчим. Как воды в рот набрали». — «А что же мы должны делать?» — спросил Яша Коваленко. «А вот хоть ямки показывать. Узнал, где хлеб зарывают, приметил — сообщай мне или прямо председателю сельсовета»[55]. Миша Книга сказал Павлу, что мать велела ему переписать «святое письмо». «Ты скажи ей, перепишу, мол, — посоветовал Павка, — а письмо это отдай мне». Это рассказывает Соломеин[56]. Дети колебались, некоторые советовались с родителями и отказывались доносить, другие из страха соглашались. Жители деревни отвечали школьникам-доносчикам ненавистью. Их били, на них натравливали собак, гоняли палками. Позже в статьях и книгах это стало называться «разгорающейся классовой борьбой в деревне».

Павел ходил под заборами, разведывал, кто что несет, где кладет, с кем делит. Он уже, если верить Соломеину, и уполномоченным недоволен: «Приезжал какой-то Светлов, наделал перегибов и сбежал». (Светлов — имя тоже вымышленное.) Мальчик решает писать сообщения, минуя деревенского уполномоченного, прямо в район.

Его отговаривали, предупреждали. Из соседней деревни приехал дядя Иван, брат Трофима, кандидат в члены партии, пытался поговорить с Павликом: «Погубил отца, теперь хочешь погубить дядю и деда. Зачем сказал, что они рожь увезли и разделили? Зачем не держишь свой долгий язык за зубами?»[57] Ему делали мелкие гадости: то в котелок с ухой соли насыплют, то головешкой тлеющей ткнут, то водой обольют, чтобы попугать.

Его стали звать «краснотряпочником», «краснодранцем», а его мать — «вшивой комиссаршей»[58]. Павлик держал в руках деревню, и, по версии Соломеина, мать его поощряла. Утром она сказала Павлу: «У Силина картошку нагребают... На базар повезут...»[59] Павел пошел в школу и по дороге заглянул к уполномоченной, донес на своего дядю. Уполномоченной в деревне тогда была Марина Янковская, носившая мужскую одежду, сапоги, пистолет. Она явилась к Силину с обыском. Все отобрали и вывезли на четырех подводах. А вот рукописная запись показаний очевидцев, сделанная Соломеиным: «Жена Силина сообщила по секрету Татьяне, что на возу картошка приготовлена для продажи. Как узнал Пашка, не утерпел, побежал к уполномоченному. “Тут картошку кулаки продают, а вы шляпите... Хлеб прятают... Вот мой дядя Арсюха Силин сегодня ночью...” Часов в десять к Силину пришли с обыском... Силин закричал: “Не разрешаю!..” — “А мы и без разрешения поищем”, — сказала молодая женщина, уполномоченная райисполкома. “Не пущу!” — заорал Силин и стукнул ее по лицу. Она упала. Ванька Потупчик уже шарил под крышей... Через час увезли два воза пшеницы и воз кож и овчин».

Мать знала о деятельности старшего сына — в этом нет сомнения. В протоколе допроса от 11 сентября 1932 года читаем: «Мой сын Павел, что бы только ни увидел или услышал про эту кулацкую шайку, он всегда доносил в сельсовет и другие организации...» Она не только поощряла его, но и доносила сама. В приговоре суда об убийстве Павлика говорится: «О краже Кулукановым снопов Павел сказал своей матери, а последняя заявила сельсовету».

Угрозы только распаляли Павлика. «Он, — гордо написано в книге поэта Боровина, — не щадил и не боялся никого»[60]. В деревне все давно перероднились, а сверху требовали делить народ на классы, на своих и врагов. Для него этой трудности не существовало: никаких личных симпатий, все враги. И чем больше ненавидела его деревня, тем чаще ходил он к уполномоченному, который записывал, поощрял, принимал меры.

Павлик начал собирать информацию на тех, у кого было оружие. Охотились в деревне многие, и никогда это не запрещалось. Он узнавал не только у кого есть ружья, но и у кого они заряжены. «Паша сам проводил милиционера Титова до шатраковского дома, — писал в книге Яковлев. — “Ищите на чердаке ружье или под печкой”. И правда, через двадцать минут милиционер вышел на улицу с ружьем»[61]. На кого же в самом деле Морозов донес, что есть ружье, не ясно. По разным протоколам допросов — на разных лиц и даже... на группу классовых врагов с ружьями.

Герасимовцы не хотели вступать в колхоз. Старые люди говорили: кто вступит, тот лишится благословения Господня. Чтобы загнать людей в колхоз, весной в деревню приехала целая бригада. «На собранье, — рассказывали Соломеину очевидцы, — долго агитировали председатель сельсовета и особенно уполномоченный райкома. Молчали герасимовцы. Ни за, ни против». В прессе к этому присочиняется следующее: вдруг встает Павлик Морозов и начинает указывать на крестьян, у которых остался хлеб. «Уполномоченный что-то быстро записывал в карманную книжку и одобрительно улыбался», — пишет в книге журналист Смирнов. В газете «Пионерская правда» он же добавляет подробности: «А рука Павлика продолжает гулять по головам мужиков: "У тебя есть хлеб. У тебя”, — как приговор, чеканит слова Павлик. Из стороны в сторону он протягивает свою маленькую, еще детскую, но твердую и мужественную руку и разоблачает всех, кто является врагом советской власти»[62]. Чувство меры явно изменяет верноподданному автору: речь-то идет все-таки о ребенке!

Павел уже открыто следит за всеми. В школу ходить перестал, некогда. В деревню приезжали из леса ссыльные кубанцы поменять оставшиеся вещи на хлеб. Если мальчик узнавал, где они остановились, сразу спешил заявить. Павлик пытался сам разыскивать бежавших ссыльных, чтобы сообщить о них. Что в этих сообщениях имеет хоть каплю истины, вряд ли удастся установить. В книге писателя Яковлева говорится: так и надо учиться коммунизму. И Павлик учился. Как говорит поэт Боровин, защищая коммунизм от врагов, «их сумел он донага раскрыть»[63].

В речи на суде, опубликованной в газете «Тавдинский рабочий» 30 ноября 1932 года, обвинитель журналист Смирнов так сформулировал список жертв Морозова: «Павлик не щадит никого... Попался отец — Павлик выдал его. Попался дед — Павлик выдал его. Укрыл кулак Шатраков оружие — Павлик разоблачил его. Спекулировал Силин — Павлик вывел его на светлую воду. Павлика вырастила и воспитала пионерская организация». «Пионерская правда» добавила в эту речь Смирнова о Павлике заключительную мысль: «Из него рос недюжинный большевик»[64]. Весь этот абзац Соломеин переписал в свою книгу «В кулацком гнезде» без ссылки на автора.

Деревня бурлила. Семя доносительства проросло и дало плоды. Соседи указывали на соседей, спеша опередить чужие доносы. Поняв, что с мальчиком совладать невозможно и, согласно литературным версиям, кроме как на самосуд рассчитывать не на что, деревня снова возвращается к вопросу о том, как от него избавиться. Писатель Яковлев посвятил этому в книге целую главу, назвав ее «Четыре покушения».

Павла пытались утопить, он выплыл. Мать побежала жаловаться милиционеру, но тот уехал в район. По ночам им стучали в дверь, пугали. Павлик оказался не трусливого десятка. Он ругал мать за то, что не разбудила его, когда ломились в дверь: он бы вышел и посмотрел, кто приходил. Продолжать доносить, когда уже известно, кто сие делает, и когда угрожают — не это ли, согласно советскому автору, подлинная смелость? Двоюродный брат Данила избил его палкой. Павел донес на Данилу. Услышал, что дядя спрятал в соседней деревне ходок (то есть воз) хлеба, — донес на дядю. Но вот что записано в блокноте Соломеина: «Ходок не нашли».

Донос на дядю Арсения Кулуканова, по мнению авторов книг, воспевающих героя, стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. Бабушка Ксения, написано в книгах о Павлике, жалела, что не утопили внука. Дед Сергей сущность вопроса сформулировал в книге Яковлева так: «В Пашке — все зло. Маленький, он такой вредный, а вырастет — он нас живьем слопает. Вона, вся советская жизнь такая, как Пашка...» Вечером накануне убийства, по словам Татьяны Морозовой, двоюродный брат Данила сказал Павлу: «Последние дни живешь». Отсюда логически проистекает убийство и вина убийц.

А теперь скажем, что реальная картина весьма далека от сочиненной авторами, которые описывали подвиги Павлика Морозова. Вот что утверждают очевидцы. «Все это раздуто, — сказал нам одноклассник Морозова Дмитрий Прокопенко. — Павлик хулиганил, и все. Доносить — это, знаете, серьезная работа. А он был так, гнида, мелкий пакостник». Учительница Зоя Кабина в одной из наших бесед подвела итог: «Павлик донес на отца, а, в сущности, больше ничего не сделал, за колхоз он не ратовал, да и не понимал он ничего».

Двоюродный брат Павлика Иван Потупчик заявил: «Серьезно можно говорить только о донесении Павлика на отца, а все остальное было прибавлено впоследствии для красоты». Родственник матери Павлика крестьянин Лазарь Байдаков разделил эту точку зрения: «Сам-то мальчик никакой роли не играл, это просто несерьезно. Ну а для чего это все делали, вам видней».

Заметим, однако, что от хулиганства и пакостей юного осведомителя, даже если имеется с три короба преувеличений, страдали реальные люди. Факт остается фактом: Морозов доносил, и тут советская пропаганда не лжет. Между прочим, еще в 1918 году Ленин, обсуждая функции ЧК, предложил «карать расстрелом за ложные доносы»[65]. Доносы Павлика были ложными, и можно считать убийство выполнением ленинского указания. На деле ложные доносы необходимы тоталитарной власти, чтобы постоянно держать в страхе всех. Но вот что примечательно: согласно той же официальной трактовке, убит мальчик не за доносы.

Дедушку, бабушку, брата и дядю Павлика приговорили к расстрелу по печально знаменитой статье 58-8. Заглянем в Уголовный кодекс РСФСР 1927 года, который тогда действовал. Статья 58-8 наказывает за «совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций».

Представитель советской власти — это, очевидно, лицо, которое состоит на службе в какой-нибудь советской организации и облечено хоть какими-нибудь полномочиями. На службе Павлик Морозов не состоял и никаких полномочий не мог иметь. Но следствие, суд и пресса утверждали, что он пионер, то есть представитель революционной организации, и убит именно за то, что он был пионером. Так ли это? Ответ на вопрос имеет не только юридическое значение. Это — точка опоры всей концепции о герое-пионере.

Когда в 20-х годах в Герасимовку приехала первая учительница, здесь имела место поголовная неграмотность населения. Учительница собрала группу разновозрастных учеников, и они кочевали из избы в избу — кто пустит. Потом арендовали дом, хозяин которого временно перебрался в сарай, В соседней деревне когда-то открывали «передвижную школу». От нее остались старые парты, классная доска, к ним добавили столы и скамьи. Чернила учительница варила сама из черного березового гриба. Ученики писали на полях старых газет. Ходили они в класс в домотканой одежде, босые, а кто побогаче — в лаптях[66].

Павлик, как пишут, пошел в школу, когда ему исполнилось одиннадцать лет. «Вскоре, — вспоминает Татьяна Морозова, — учительница сбежала, не выдержала трудностей, и школа опять закрылась». Все буквы наш герой не успел узнать. Между тем его первая учительница Елена Позднина в неопубликованных воспоминаниях, хранящихся в Свердловском историко-революционном музее, рассказывает о политической сознательности своего ученика, о социалистических идеях, которые им овладели, и пр. В конце воспоминаний учительница добавляет просьбу к будущим редакторам исправить написанное ею в соответствии с тем, как должно быть написано, если она рассказала что-либо не то, что следовало[67]. Позже, когда причастность к герою стала давать льготы, Позднина в анкете, в графе «профессия», написала не просто «учительница», но — «учительница Павлика Морозова». На самом деле Позднина тоже уехала, так и не выучивши нашего героя читать.

Зоя Кабина, восемнадцатилетняя и симпатичная, последняя учительница Морозова, окончив восьмимесячные курсы, приехала в деревню. Она тоже ужаснулась месту, куда попала. Сначала хотела бежать, но задержалась на четверть века. Вместо зарплаты давали ей один пуд пять фунтов муки в месяц и больше ничего. Надо часть продать, чтобы платить за постой, 10 рублей в месяц, и за питание вместе с хозяевами. «Павлик в школу до меня не ходил, — заявила нам Кабина. — Грамоте он выучился, когда я осенью 31-го года приехала в Герасимовку». Выходит, Морозов пошел в школу тринадцати лет.

Что же это за школа? «Кабина была одна учительница на шесть деревень, — вспоминает мать Павлика. — Дети к ней ходили просто так, посидеть, кто хотел». «В школе, — подтверждает Кабина, — числилось на бумаге 36 человек. Сегодня придет двенадцать, завтра пять, а то и никого нету. Родители были настроены против школы, я ходила по домам, уговаривала. После устала: школа (дом, отобранный у выселенного крестьянина) не отремонтирована, в стенах щели, крыша валится, двери не закрываются, ни столов, ни скамеек, все поломано. Шла коллективизация, а крестьяне ее не принимали. Они приехали сюда свободно жить, и вот — советская власть...»

Добавим от себя, что власти рассматривали школу как инструмент пропаганды, и крестьяне это видели. Положение восемнадцатилетней учительницы трудное. Старшие ученики, ее ровесники, приставали к ней, грозили. У Соломеина в записях показаний очевидцев указано: «Яша Юдов бил учительницу Зою Кабину пьяный. Ругался. Разве это школа?»[68]

«В 1931 году мы с Павликом ходили в школу, а потом больше не учились, — вспоминает крестьянин Прокопенко. — Учиться негде, и надо работать в поле и по хозяйству». Учительница в деревне имелась, но она занималась вовсе не учебными делами. В газете читаем: «Герасимовская школа по-боевому борется за сев, о чем сообщает ударник печати Кабина»[69]. Ударниками печати тогда называли тех, кто сообщал в газету какие-либо новости. Иногда учительница собирала детей и читала им вслух. Школьная библиотека состояла из тринадцати книг, включая буквари, как вспоминает она сама.

Уровень образования Павлика Морозова был не выше первого класса тогдашней начальной школы: он умел читать по складам, переписывать слова, складывать и вычитать на пальцах. Мог ли он при таком уровне образования разбираться в политике? Предположим, что Павлик разбирался. В какой же организации советской власти мальчик состоял? Для этого необходимы решение о приеме или хотя бы факт принятия в пионерскую ячейку, дата и место приема или список, в который данное лицо внесено, и — наличие в деревне самой ячейки.

Председатель Центрального бюро детской коммунистической организации Золотухин назвал Павлика Морозова в Бюллетене ТАСС «большевиком». «Павлик не состоял в рядах партии большевиков, — писал журналист Смирнов в статье «Облик юного ленинца». — И все-таки почетное звание коммуниста он носил заслуженно». Кем дано ему это звание? Или имеется в виду кличка «Куманист»? Так или иначе, ни членом партии, ни комсомольцем он не значился. Хотя журналист Гусев и сказал в книге «Юные пионеры», что Павлик — «воспитанник ленинского комсомола», на самом деле в Герасимовке комсомольцев не значилось, свидетельствует Соломеин[70].

Для приобщения детей к партийной идеологии в июле 1931 года, за 14 месяцев до смерти Павла, в Москве ввели «Положение о Детской коммунистической организации юных пионеров». По возрасту Павлик подходил для приема в пионеры. По социальному статусу (принимались только дети рабочих, колхозников и крестьян-бедняков) — тоже. «Положение» требовало выполнить ряд бюрократических формальностей. Принимать нового пионера следовало на сборе звена с утверждением на общем сборе отряда. После этого давался месяц испытательного срока, чтобы проверить, выполняет ли юный кандидат законы пионерской организации. Только тогда ребенку разрешалось дать торжественное обещание в верности идеалам партии. Обряд принятия клятвы должен происходить в присутствии членов партии, принимавших клятву. Лишь после этого новобранец становился пионером и получал право носить красную косынку в виде галстука и единый значок пионеров СССР[71].

Журналист Соломеин писал в книге «Павка-коммунист», что осенью 1931 года, когда Павлик пошел в школу, в ней не было ни одного пионера и что пионерский отряд возник лишь 20 октября 1931 года. Первый сбор с принятием в пионеры провела, по словам Соломеина, учительница Кабина. Позже журнал «Пионер» уточнял, что в тот день Павлик «давал торжественное обещание быть верным делу Ленина—Сталина»[72]. Однако в записях Соломеина находим другое: Кабина сказала ему, что пионеротряд организовался не в октябре, а в ноябре. Мелочь, конечно, но для чего Соломеин сам придумал твердую дату?

Это оказывается еще более нелепым, если обратиться к источникам. Ведь еще в 1932 году, после убийства детей, сами местные органы Тавды объявили в районной газете, что Павлик Морозов в Герасимовке в пионеры не вступал. В номере «Тавдинского рабочего» от 30 ноября 1932 года прямо сказано: Павел стал пионером вне Герасимовки. В приговоре суда написано: «Вступив за время пребывания в районной школе в пионерский отряд, Павлик Морозов быстро понял... По возвращению в деревню Павел Морозов как пионер со свойственной ему энергичностью воспринятое в отряде начал проводить в жизнь».

Из отчета корреспондента газеты «На смену!» Антонова тоже следует, что Павел записывался в отряд в Тавде[73]. Что это за «районная школа» и «отряд в Тавде», не уточнялось. Но властям тогда пришлось как-то объяснить превращение мальчика в пионера. Это же сообщил и одноклассник Морозова Прокопенко: «Нам объяснили, что Павлик вступил в пионеры в районе. Его, дескать, вызвали в райком комсомола и там оформили, а у нас-то ни о каких пионерах слыхом не слыхали».

Спросили мы об этом учительницу. «Ни в какой район он не ездил, — рассказала Кабина. — Он ездил в лес за дровами, пахал, убирал навоз. Его самого тоже заставляли сдавать хлеб. О пионерах и речи не было. Ничего я Соломеину о приеме в пионеры не могла рассказать». Впрочем, и сам Соломеин в своем первом сообщении для газеты писал из Герасимовки: «Ни райком, ни райбюро детской коммунистической организации не знали Павлика». Статья эта между тем называется «Двенадцатилетний коммунист»[74]. Выходит, ни в Герасимовке, ни в Тавде не принимали героя в пионеры.

«Я вам правду скажу, — заявила, улыбаясь, одноклассница Павлика Матрена Королькова, — насчет того, что он был пионером, — все это, знаете, им хотелось, чтобы существовало. Но пока он не погиб, никаких пионеров и никакого пионерского отряда у нас не было». Это заявление тем более весомо, что сама Королькова и стала первым председателем пионерского отряда, созданного приезжими уполномоченными райкома и обкома комсомола. Но это произошло уже после смерти Морозова. Так же объяснила нам ситуацию учительница Елена Позднина: «Нет, Павлик Морозов пионером не был, но вы ведь и сами понимаете: надо, чтобы был».

Мы понимаем: кому-то действительно требовалось, чтобы пионерский отряд в деревне Герасимовке существовал. Какой отряд? Сколько в нем пионеров? Наиболее фантастическую цифру мы нашли у писателя Александра Ржешевского: в отряде у Павлика 150 пионеров. «...Вылетели из школы триста человек чудесных ребят, половина из которых была в пионерских галстуках». Соломеин сообщил в 1932 году: «Зоя Кабина организовала... не отряд, а небольшую группу ребят». В книжке Соломеина говорится, что четырнадцать учеников решили стать пионерами. Губарев назвал статью о пионерах Герасимовки «Один из одиннадцати». Издание Герасимовского музея называет шесть членов отряда. Сразу после убийства Павлика газеты писали о двух пионерах-братьях, Павле и Федоре. Федя, как вскоре выяснилось, маленький ребенок[75]. «Федя не был пионером, я ему крест поставила, — сказала Татьяна Морозова журналисту через два месяца после похорон. — А Паша не верил в Бога — ему красная звезда». Но и никакой звезды не прикрепили. На кресте повесили доску с надписью, продиктованной неграмотной матерью:

Итак, пионерский отряд состоял из одного Павлика, причем сам он пионером не был. Теперь, зная факты, во втором издании Большой советской энциклопедии с изумлением читаем: «Когда в школе была создана пионерская организация, Морозов был избран председателем отряда». В третьем издании БСЭ заслуга Морозова еще более расширяется: «Был организатором и председателем первого пионерского отряда...» Отряда, который не существовал. Позже покойника сделали пионервожатым.

То, что делали многие советские учреждения, после смерти Морозова стало приписываться ему одному. Уже не райком, а Павлик давал распоряжение учительнице об организации пионерского отряда. Мальчик-коммунист сочинял тексты партийных лозунгов, заменяя отдел пропаганды райкома, вдохновенно рассказывал односельчанам, что в светлом будущем в деревне будут электричество, тракторы, стеклянные дома. Юный пионер участвовал даже в ликвидации неграмотности. Как вспоминает учительница Позднина, однажды он попросил у нее букварь, чтобы научить читать и писать собственную мать. О результатах учения мы могли судить по тому, что через полвека вместо подписи под машинописным текстом наших бесед, записанных на магнитофон, мать Павлика ставила крест.

Для чего все-таки мальчика превратили в пионера после его смерти? Несмотря на призывы сверху вовлекать детей в коммунизм, пионерское движение (скопированное с бойскаутизма, юнгштурма и отрядов Спартака) развивалось в стране медленно. «Списки есть, а где же пионеры?» — задавала вопрос газета «Пионерская правда»[77]. Секретарь Центрального комитета партии Станислав Косиор в отчете ЦК XV съезду партии отмечал: «Было большое количество выходов из пионерорганизаций, расползание отдельных организаций, отрядов и т.д.»[78] Расчет на энтузиазм и добровольность не оправдался. Во многих местах не могли составить даже списки пионеров для отчета. В 1928 году в религиозных сектантских организациях числилось два миллиона юношей и девушек[79]. В пионеры столько детей завербовать не могли. Увеличение числа юных ленинцев наступило лишь тогда, когда в школах ввели вожатых на зарплате, которых назначали комсомольские органы.

После убийства детей Морозовых газеты сразу заявили, что братья — пионеры. Когда выяснилось, что это не так, дали команду вниз исправить недоработку. Малыш Федя не годился совсем, а Павлика срочно произвели в таковые, хотя сам он этого узнать уже не мог.

Позже печать стала предпочитать общие формулировки вроде такой: «Павлика вырастила и воспитала наша советская действительность». И даже мистику: «Мальчик стал вожаком советской пионерии после смерти»[80]. Но тогда вовлечение детей в пионеры происходило главным образом в городах, деревня продолжала упорствовать, и «пионер» Морозов помогал партии сдвинуть «пионеризацию» с мертвой точки. Впрочем, и тогда властям понадобились не мертвые души, а реальные носители идеологии. «Вскоре после смерти Павлика появился первый пионервожатый на зарплате, которого прислали из обкома, — вспоминает одноклассница Морозова Королькова. — Тут уж стали вербовать в пионеры».

В газете «Тавдинский рабочий» через месяц, 6 октября, появилась заметка: в ответ на убийство Морозова бригада прибывших уполномоченных организовала в Герасимовском сельсовете пионерский отряд, записав в него десять человек. Отчего, однако, отряд при сельсовете, а не в школе? Почему утром 3 сентября, в день убийства, пионер Павлик Морозов оказался в лесу, а не за школьной партой? Ведь начался учебный год. Да потому, что реальной школы, что бы ни говорили герасимовские учителя, тоже не существовало, числилась она в инстанциях на бумаге, как и пионерский отряд. В 1945 году, спустя тринадцать лет после смерти героя, опять появилось постановление обкома комсомола «создать в Герасимовской начальной школе имени Павлика Морозова пионерскую организацию»[81].

Советские газеты и спустя полвека продолжали утверждать, что Павлик Морозов — пионер. Говоря о гипсовом бюсте героя в деревенском музее, «Комсомольская правда» писала: «...никто не знает, где сейчас галстук самого Павлика, но всем кажется, что именно этот галстук повязан на нем»[82]. Итак, «никто не знает», но — «всем кажется». В архиве журналиста Соломеина находим признание, наиболее откровенно определяющее истину: «А если придерживаться исторической правды, то Павлик Морозов не только никогда не носил, но и никогда не видал пионерского галстука»[83].

Но тогда, превратив мальчика в пионера, а затем в пионерского лидера, представителя революционной организации юных ленинцев, власти объявили, что его убийцы являются террористами. Суд над ними становился политическим процессом против врагов партии и социализма.

Сколько ни писали газеты, что в Сибири состоялся процесс над кулачествам в целом, над террористической кулацкой организацией, к смерти приговорили дедушку, бабушку, их внука и зятя, а жертвами стали два других внука. Большинство свидетелей собрали из той же семьи.

Павлик Морозов не был пионером, а его предки, все старшие члены семьи Морозовых, были. Не в политическом значении слова «пионер», означающем детский филиал партии для взрослых, но пионерами в исконном смысле, освоителями новой земли, готовыми идти на лишения ради лучшей жизни для себя и своих детей. И Морозовы доказали это, рискнув двинуться из Белоруссии в далекую Сибирь и пустив там корни, как им казалось, навсегда. Нет нужды идеализировать отношения Морозовых. Интересно, однако, проследить, как внешние обстоятельства отразились на их семье.

Социальная модель «сын против отца» возникла не случайно. Властям оказалась выгодна, более того, необходима такая практика. Через пятнадцать лет после революции семья все еще сопротивлялась политическим требованиям большевиков, отстаивала себя, особенно семья деревенская. Сын-доносчик подрывал семью изнутри. Его пример помогал властям запугивать тех, кто прятал хлеб с уверенностью, что родня, дети не выдадут. Семья должна стать ячейкой государства, подчиненной его целям и контролю. Уничтожение собственности и разрушение семьи стало единым процессом сталинской эпохи. Суд в Тавде сделался лишь эпизодом этой общенациональной трагедии.

Членов семьи, которую судили, назвали «кулаками», но они таковыми не являлись. Мотив преступления, выдвинутый следствием («классовая месть кулаков»), не имел отношения к обвиняемым, поскольку четверо из них являлись крестьянами-бедняками, а пятый середняком. «Да какие, между нами говоря, кулаки? — сказал нам ответственный работник Тавдинского горисполкома, годящийся Павлику Морозову в сыновья. — Не секрет ведь, что кулаки — это просто трудолюбивые крестьяне. У них и хлеба больше. А раз больше, надо отобрать». Стало быть, теперь это не секрет. Кулаков не имелось, но, согласно указанию сверху, их следовало обнаружить и с ними бороться. Хлеб нужнее людей, и людей уничтожали, чтобы получить хлеб. Приговор суда в Тавде в какой-то мере объясняет действительные причины репрессий, связанных с коллективизацией.

Индустриализация страны и рост армии требовали увеличения людских ресурсов и хлеба. Того и другого не хватало. В стране копилось массовое недовольство. В секретном докладе члена Политбюро и тогдашнего теоретика партии Бухарина говорилось, что коллективизация потерпела неудачу, что колхозы разваливаются, что деревни голодают и в стране настало великое оскудение. Пахло катастрофой, в которой обвиняли Сталина. Ему и его сторонникам, чтобы удержаться у власти, предстояло безотлагательно решить четыре государственные задачи: во-первых, найти дешевую, а лучше бесплатную рабочую силу; во-вторых, любым путем достать хлеб; в-третьих, подавить недовольство. И, наконец, найти, на кого свалить вину за нищету и голод.

По законам тех лет, крестьянин мог продавать или не продавать излишки хлеба государству. Цены на хлеб, навязанные властями, были низкими. Крестьяне не желали отдавать хлеб за бесценок. Тогда власти, в противоречии со своими же законами, приняли постановление, по которому, в случае отказа крестьян продавать, хлеб отбирался силой. Какому крестьянину до большевиков пришло бы в голову закапывать в землю хлеб? Начиная с 1928 года за отказ отдавать хлеб в судах стали применять статью 107 Уголовного кодекса: конфискация имущества за спекуляцию. Член Политбюро Серго Орджоникидзе на XV съезде партии говорил, что придется потянуть в суд около 15 процентов населения. Он потребовал «скорости производства судебных процессов»[84].

В Кремле считали, что коллективизация спасет от продовольственного кризиса. Оказалось, наоборот. Тяжелейший продовольственный кризис явился результатом насильственной коллективизации. Виновных нашел Сталин. Вождь партии объяснил голод наступившей в стране плохой погодой, но главная причина — «сопротивление кулацких и зажиточных элементов деревни». Хлеб, по выражению Сталина, «приходится брать в порядке организованного давления». Сталин в речи «О правом уклоне в ВКП(б)» требовал «ликвидировать психологию самотека». Не людей — это звучало бы грубо, — а лишь психологию. На эвфемистическом языке тех лет советская власть, как писалось в «Истории ВКП(б)» в 1938 году, «сняла запрет с раскулачивания» или, еще более образно, развязала «творчество самих колхозников», которые «требовали от Советской власти ареста и выселения кулаков»[85].

Что же реально представлял собой кулак? Это, как правило, физически здоровый и предприимчивый крестьянин, с которым вместе работали несколько взрослых сыновей. Если глава семьи видел, что с уборкой урожая не справится, он нанимал другого крестьянина, кормил, поил его и платил, как правило, хлебом. Кулак мог быть жадным, но не мог быть ленивым, мог быть хитрым, но не мог быть жуликом. В кулаках сосредоточилась сила деревни, ее богатство, инициатива, сытость всей России, возможность продавать излишки хлеба за границу. Ликвидировать кулака — значило то же самое, что ликвидировать американского фермера. Кто бы кормил сегодня Америку и еще полмира?

Большевики призывали уничтожить кулачество как класс, но класс кулаков — выдумка, классом было крестьянство, владевшее мелкой собственностью, которую партия пока не смогла прибрать к рукам. Злоба и клевета стали инструментами политики. Система обмена труда на труд между городом и деревней оказалась разрушенной, и партийная верхушка утвердила эксплуатацию крестьян рабочими. Для натравливания рабочих на крестьян разжигали ненависть. Ленин стал утверждать, что крестьянин — не труженик, а «является полутружеником, полуспекулянтом». Со свойственной ему политической фантазией он заявил, что крестьянин есть «мелкобуржуазная стихия», и поэтому он представляет для диктатуры пролетариата опасность, «во много раз превышающую всех Деникиных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе». Разжигая ненависть, Ленин лгал: «Кулак бешено ненавидит Советскую власть и готов передушить, перерезать сотни тысяч рабочих». Ленин запугивал: с теми, кто не поймет разницы между крестьянином и кулаком, «мы будем обращаться, как с белогвардейцами»[86]. Брань Ленина по адресу кулаков мы цитировать не будем. Такая теоретическая база Сталина вполне устраивала.

Вся мощь репрессивного аппарата СССР обрушилась на кулака. В 1919 году 30 тысяч партийных работников отправились на фронт Гражданской войны, десять лег спустя столько же вооруженных горожан отправились проводить коллективизацию в деревне. Шла, по сути дела, Вторая гражданская война, в разгар которой возникло дело Павлика Морозова.

Весной 1932 года 17-я конференция партии сформулировала основную политическую задачу до 1937 года. Это «окончательная ликвидация капиталистических элементов и полное уничтожение причин, порождающих эксплуатацию». Этими «элементами» и «причинами» были люди. Любопытно, что в литературе о массовых репрессиях 30-х годов не упоминается факт, что репрессии планировались заранее, как одна из основных задач второй пятилетки, как производство угля и металла. Год 1937-й становился завершающим, ударным годом пятилетки и в области репрессий, в сущности, государственным планом грабежа и ликвидации части собственных граждан. И о выполнении его рапортовали наверх.

С одной стороны, коллективизация проводилась добровольно, с другой — под страхом наказания и к определенному сроку. Двойная жизнь страны, которая начала складываться сразу после революции, теперь действовала на полную мощь. Внешний слой — законность, конституция, публикуемые постановления; внутренний слой жизни — секретные и служебные инструкции, противоречащие законам, отражающие реальность и произвол коммунистической диктатуры. Тень уполномоченного по хлебозаготовкам стала зловещей: ее появление возле любого деревенского дома означало, что ночью придут с обыском, увезут хлеб и уведут кормильца.

Бронзовый монумент герою-пионеру Павлику Морозову на Красной Пресне был единственным в мировой истории памятником доносчику. Москва. Фотография 1980-х гг. Деревня Герасимовка, родина юного героя, отмечена точкой па карте бывшего Советского Союза Показательный процесс: па сцене судьи, в зале заседания зрители. Тавда. 1932. Фотографии Союзфото (ТАСС) На скамье подсудимых. Слева направо; Арсений Силин, Данила Морозов, Арсений Кулуканов, Сергей Морозов, Ксения Морозова. Фотография из журнала «Пионер» (1933. № 5-6) Член редколлегии «Пионерской правды» общественный обвинитель Елизар Смирнов (сидит за столом, 2-й слева) допрашивает Данилу Морозова (стоит). Па первом плане: дед Сергей Морозов. Тавда. 1932 Деревня Герасимовка при жизни Павлика Морозова. Фотография начала 1930-х гг. Тавдинский краеведческий музей Изба Трофима Морозова, в которой родился и жил Павлик. После убийства детей Морозовых была сожжена неизвестными. Фотография 1932 г. Тавдинский краеведческий музей Первый героический поступок Павлика: донос на отца — и советском изобразительном искусстве. Художник Н. Моос. Рисунок в книге: Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979 Образец социалистического реализма на Всесоюзной художественной выставке 1952 г. Герой пионер гордо заявляет деду и отцу, что он сообщил в органы. Павлик Морозов. Художник Н. Чебаков. Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея Павел разоблачает отца па суде. Художник Н. Моос. Рисунок в книге: Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979 Святыня в Герасимовке. Слева на обелиске подпись: «На этом месте стоял дом, где 2 декабря 1918 года родился и жил пионер герой Павлик Морозов». На втором плане: лес, в котором были зарезаны Павлик и Федя. Фотография 1981 г. Место в лесу возле Герасимовки, где 6 сентября 1932 г. был обнаружен труп Павлика. (В двадцати шагах такой же обелиск на месте, где нашли труп Феди.) Фотография 1981 г. Зоя Кабина, учительница Павлика, очевидец событий. Герасимовка. 1932. Справа: Кабина 49 лет спустя. Ленинград. 1981. Архив автора Матрена Королькова, бывшая одноклассница Павлика, очевидец событий, работница вооруженной охраны МВД. Харьков. 1981

Чтобы оправдать уничтожение миллионов крестьян, в 70-х годах в учебниках по истории СССР появилось утверждение, что кулаки Сибири связаны не только с внутренней оппозицией, но и с зарубежными контрреволюционными центрами и иностранными разведками[87]. Это тем более забавно читать, зная, каков культурный уровень в сибирской деревне Герасимовке.

«Кулачество в районах сплошной коллективизации было ликвидировано, — сообщает «История КПСС» 60-х годов. — Кулаки, противодействовавшие коллективизации, выселялись с мест постоянного жительства. С начала 1930 года по осень 1932 года из районов сплошной коллективизации было выселено 240 757 кулацких семей»[88].

Попробуем оценить разгул гуманизма советской власти. Крестьянские семьи (хозяйства) в России были многодетными: 4—8 и более детей. Средняя семья, таким образом, состояла из двух стариков, шести их взрослых детей с мужьями и женами, плюс по четыре ребенка у каждой пары, то есть всего 38 человек. При таком прочтении масштаб репрессий достигает девяти миллионов. Там же говорится: «Советская власть сделала все необходимое по устройству бывших кулаков на новых местах жительства, создала им нормальные условия жизни. Основная масса кулаков-выселенцев была занята в лесной, строительной и горнорудной промышленности, а также в колхозах Западной Сибири и Казахстана. Партия и Советская власть перевоспитывали кулаков, помогали им стать полноправными гражданами и активными тружениками социалистического общества»[89].

Текст понятен и без комментариев. Лишь одно замечание: здесь говорится о ссылке кулаков, но не сообщается, сколько кулаков погибло в ссылке, сколько отправлено в тюрьмы и лагеря, сколько расстреляно, наконец, сколько арестовано середняков и бедных, именовавшихся «подкулачниками». Разные несоветские источники сообщают разные цифры. Не углубляясь в дискуссию, отметим, что вместе с умершими от голода, репрессированными, убитыми и погибшими в тюрьмах, на этапах и в лагерях кампания коллективизации стоила России, по мнению исследователей, от 6 до 22 миллионов жизней[90]. В обысках, конфискации имущества, арестах, выселении, расстрелах участвовали десятки тысяч партийных работников и уполномоченных ОГПУ, милиция, внутренние войска, армия. Ложь пронизывала отчетность сверху донизу, и тщательно скрывалась информация о том, что происходило.

В колхозе крестьянин становился рабом, подчиненным местной партийной бюрократии, а та — городской. По существу, это возврат к крепостному праву в его наиболее жестоких формах.

Реакцией голодающих рабов стало грандиозное по масштабам воровство. «Начались хищения колхозного хлеба, — писала «Пионерская правда» в январе 1933 года. — Таскали килограммами, ведерками, таскали в карманах, голенищах сапог, таскали в мешках»[91]. Власти отбирали у крестьян, крестьяне пытались вернуть назад часть своего.

Советский учебник «История государства и права» называет советское законодательство «высшим типом права». По этому праву изъятие хлеба осуществлялось в 30-е годы только на основе административных указаний. Постановления, за невыполнение которых полагалось уголовное наказание, создавались самими карательными органами. Закон от 7 августа 1932 года (за месяц до убийства Павла и Федора) приравнял коллективное имущество к государственной собственности, объявив его «священным». Сделав личную собственность крестьянина второстепенной, он за кражу государственной карал, как за тягчайшее преступление. Согласно «высшему типу права», огурец, сорванный прохожим с колхозной грядки, становился формой классовой борьбы против социализма. Этот же закон приравнял высказывание против колхоза к государственному преступлению[92].

Крестьян, особенно неимущих, власти старались сделать заинтересованными в раскулачивании. Донесение на соседа-кулака, скрывшего излишки хлеба, давало доносчику по закону 25 процентов конфискованного имущества. Теоретически и остальное имущество арестованного, то есть лошадь, корова, плуг и пр., тоже, так сказать, переходило крестьянину-доносчику в том случае, если он вступал в колхоз: собственность осужденных становилась общей. Крестьянам предлагался более легкий путь обогащения, нежели работать самим: донос. Трагикомизм ситуации заключался в том, что после четырех доносов бедняк, получив 100 процентов кулацкого имущества, становился кулаком и — отправлялся следом за своими жертвами в лагерь.

Политические процессы, подобные герасимовскому, разжигали массовые репрессии, а репрессии обеспечивали Сталину достижение всех четырех целей: миллионы арестованных крестьян становились почти даровой рабочей силой (на эвфемистическом языке третьего издания БСЭ — коллективизация помогла «ликвидировать аграрное перенаселение»)[93], отобранный хлеб шел для армии и в города, массовое сопротивление ликвидировалось, а оппозиция внутри партии обвинялась в противодействии этому процессу, и возникла возможность ее уничтожить. Это было поистине мудрое решение Сталина.

В советской прессе никогда не писалось о том, что среди показательных процессов 30-х годов — над партийной оппозицией, инженерами, крупными военными и другими категориями людей — состоялся особый показательный процесс над кулаками. Историческая беспримерность суда не только в том, что семья выдана за политическую организацию террористов, но и в том, что главным объектом политической игры стали дети. Именно для показательного процесса над кулаками сперва понадобился Павлик Морозов, не персонально, а как образец правильного поведения.

Первый успешный эксперимент, в котором дети предавали родителей, был осуществлен за четыре года до Морозова (так называемое Шахтинское дело[94]). Среди пятидесяти трех обвиняемых по делу о контрреволюционной организации инженеров выявились братья Колодубы. Неожиданно суд вдруг занялся выяснением личных отношений одного из подсудимых с сыном. Подсудимый, не подозревая ловушки, заявил, что сын его — комсомолец, ушел из дому, так как ему удобнее жить на руднике. А отношения с сыном вполне нормальные. Отец находился в тюрьме и не знал, что в газете под заголовком «Сын Андрея Колодуба требует сурового наказания для отца-вредителя» опубликовано письмо:

«Являясь сыном одного из заговорщиков, Андрея Колодуба, и в то же время будучи комсомольцем, активным участником строительства социализма в нашей стране, я не могу спокойно отнестись к предательской деятельности моего отца и других преступников, сознательно ломавших то, что создано энергией и кропотливым трудом рабочих масс. Зная отца как матерого врага и ненавистника рабочих, присоединяю свой голос к требованию всех трудящихся жестоко наказать контрреволюционеров. Не имея семейной связи с Колодубами уже около двух лет и считая позорным носить дальше фамилию Колодуба, я меняю ее на фамилию Шахтин. Рабочий шахты “Пролетарская диктатура” Кирилл Колодуб».

Семья мешала партии. В печати тех лет появились статьи о необходимости при новом строе отделить детей от родителей. Методическое пособие для учителей «Детский сельскохозяйственный труд» рекомендовало для разрушения индивидуальной семьи добиваться, чтобы все дети до четырнадцати лет содержались за счет сельскохозяйственных коммун, а не отдельных семейств[95]. Реализовать эту педагогическую теорию не удалось из-за отсутствия средств.

События в семье Морозовых — типичный пример того, что происходило в стране. В семье имелось свыше двух десятков рук, которые делали хлеб. Этих рук не стало. Рак доносительства дал метастазы в других семьях. Количество погибших и пострадавших от действий одного мальчика измерялось двухзначным числом, а общая статистика жертв доносов — миллионами.

Обычно после доноса заводилось дело на одного человека в семье — отца или деда. Все остальные члены семьи также подвергались преследованию. Печальная ирония состояла в том, что, донеся на отца, герой-пионер по стандартам тех лет сам становился сыном врага народа и, таким образом, жертвой преследования. Вокруг Герасимовки, кстати сказать, разместили много специальных учреждений для детей, лишенных родителей.

Упомянутое выше Шахтинское дело наложило отпечаток на последующие процессы, в том числе на дело герасимовских крестьян. Такие дела планировались заранее, когда жертвы и участники понятия не имели о своей предстоящей участи. Процесс по делу Павлика готовился втайне Секретно-политическим отделом (СПО). В 1932 году власти расширили полномочия ОГПУ и увеличили его численность. Милицию передали в подчинение секретной полиции. Паутина СПО, специально предназначенных для сыска и уничтожения врагов народа, покрыла всю страну.

Показательные процессы начала 30-х годов сделали массовыми по числу не только зрителей, но и обвиняемых. Перед процессом уполномоченные СПО искали не преступника, а подходящее лицо, которое будет убийцей или вредителем. Затем с помощью доносов подбиралась «банда»: идейный руководитель, он же вдохновитель, лица, подговаривающие совершить злодейство, исполнитель, а также те, кто не донес о нем. Сперва арестовывали большую группу подозреваемых, затем начиналась обработка и отбор тех, кого можно сломать, заставить доносить на остальных. Лишних арестованных обычно потом выпускали, показывая объективность суда, а затем использовали в других процессах. Как правило, каждое дело служило основой для последующих обвинений других людей.

Дети в таких процессах свидетельствовали против собственной семьи. И если в Шахтинском процессе подросток проходил как бы на заднем плане, то в деле семьи Морозовых дети — и живые, и мертвые — впервые стали главными обвинителями. По идее властей, новое поколение должно уничтожить старое.

Коллективизацию на Урале и в Сибири приказали закончить к осени 1932 года, но это не удалось. Москва обвиняла местное руководство, центральные газеты писали о притуплении большевистской бдительности, о правых и левых уклонах, о происках троцкистов. Хотя сторонники Троцкого на Урале уже уничтожены, а с кулаками велась борьба, здесь до 1932 года не раскрывали сколько-нибудь значительных контрреволюционных заговоров или ответвлений центральных террористических организаций. Между тем властям, чтобы держать в страхе население, такой заговор был совершенно необходим.

Ивану Кабакову стукнуло тридцать восемь лет, когда его сделали первым секретарем Уральского обкома, заменив Шверника, который недостаточно решительно расправлялся с оппозицией и кулаками. Культурный уровень обоих примерно одинаков (у Шверника — образование четыре класса, Кабаков — слесарь низкой квалификации).

Став хозяином области, Кабаков принялся, по его собственному выражению, «убивать троцкизм». Начались массовые аресты в городах. На очередном съезде партии в Москве Кабаков, отчитываясь об успехах в разгроме троцкистов, назвал ликвидацию кулачества центральным вопросом политики партии. Обком обещал Москве коллективизировать 80 процентов крестьян Урала. Вскоре рапортовали, что почти все выполнено (70,5 процента). И вдруг при проверке оказалось, что этот процент — всего 28,7. Явный обман в те годы мог иметь вполне определенные последствия[96].

Чтобы исправиться, совместно с председателем облисполкома Ошвинцевым и начальником полномочного представительства ОГПУ по Уралу Решетовым Кабаков начал штурм деревни. В короткий срок (в течение двух месяцев) здесь было раскулачено, отдано под суд, сослано и расстреляно 30 тысяч семей (число пострадавших, включая женщин, стариков и детей, достигло сотен тысяч). Девятый вал этого террора настиг затерянную в глуши Герасимовку. Урал, твердил Кабаков, работает под непосредственным руководством товарища Сталина[97]. В апреле 1932 года из столицы Урала Свердловска в районы рассылалась инструкция по осуществлению полной ликвидации капиталистических элементов, что позволит дать бурно развивающейся промышленности Урала новые мощные кадры рабсилы для создания второй оборонной базы на востоке СССР. Инструкция цитировала Кабакова: «Выкорчевать сопротивление внутри колхоза»[98].

На местах, однако, практика не подтверждала теорию.

Кулаков не хватало, и СПО для выполнения плана производили аресты подкулачников. Сам термин «подкулачник» обозначал бедного крестьянина, который должен любить советскую власть и стремиться в колхоз, но «подкулачник», вопреки теории, этого не делал. Преследуя «подкулачников», власти очищали деревню не от кулаков, а от недовольных. В газетах тех лет писали: «Подкулачники и предатели Советской власти до хрипоты орут, разбрызгивая слюной...»[99] Газета «Уральский рабочий» повторяла: повсеместно расстреливать кулаков и подкулачников. Газета «Тавдинский рабочий» призывала очистить деревню от изменников, предателей, саботажников, лодырей и просто неясных людей.

«ОГПУ искало в деревне слабые места, — вспоминал крестьянин Байдаков. — Уполномоченные гуляли по платформе станции Тавда в штатской одежде под видом пассажиров и вылавливали подозрительных. Крестьянин подошел к поезду, а его хвать за рукав. Предложили пройти, толкнули в темную комнату и заперли. Подержали там для страху и стали его, вконец испуганного, допрашивать, кто что говорит про Советскую власть. Ну, он и лил на всех, лишь бы отвязаться». Секретная полиция настолько основательно занималась коллективизацией, что даже планы посевов печатались в типографии ОПТУ[100].

Напряженность в Уральском обкоме и ОПТУ резко обострилась, когда Сталин отправил в провинцию личных представителей наказывать местное руководство за то, что оно действовало недостаточно энергично. В обкоме уже знали, что на Кавказе и на Кубани руководитель Центральной контрольной комиссии Каганович сразу исключил из партии около половины партийных кадров и осуществил массовые репрессии в деревнях. То же проделал председатель Совнаркома Молотов на Украине[101].

Страх перед эмиссарами из Москвы заставил местные власти готовиться к прибытию такого представителя на Урал. Этот эмиссар вскоре приехал. Им оказался инспектор Рабкрина (Рабоче-крестьянской инспекции) Михаил Суслов. После смерти Сталина Суслов дорос до должности главного идеолога партии и держался на этом посту четверть века. А тогда скромный инспектор, имея особые полномочия, сразу обвинил местные кадры в бездеятельности и начал чистку. Суслов потребовал немедленной организации показательного политического процесса, и такой процесс, как мы уже знаем, вскоре состоялся.

В глуши, далеко от столиц, суд возвестил на весь мир, что советская власть победила везде. Террористы-кулаки проиллюстрировали мысль Сталина об усилении при социализме классовой борьбы. Показательный суд ускорил выполнение плана хлебозаготовок, который на Урале срывался, стал отправной точкой для других политических процессов и просто массовых арестов без суда, чтобы дать в центр страны хлеб, а в Сибирь — заключенных, дешевую рабочую силу.

Убийство детей Морозовых помогло обвинить всех тех, от кого власти хотели очистить деревню. Другими словами, смерть братьев была выгодна властям. Вина и невиновность подсудимых не интересовали ни следствие, ни суд. Но кто же в действительности убил Павлика и Федю Морозовых?

Хотя арестованных по делу об убийстве братьев Морозовых числилось десять, нам приходится проверять причастность к убийству и других лиц.

В печати встречались утверждения, что убийцей Павлика стал его отец Трофим Морозов. Писатель Виктор Шкловский в книге, выпущенной в 1973 году, утверждал, что Павел «выступил против своего отца и был им убит»[102]. Версия «отец — убийца сына» появлялась в печати не раз. Мог ли отец это сделать?

Трофим Морозов во время убийства находился в заключении на Крайнем Севере. Он мог бежать, если к тому времени оставался в живых. Те, кто говорят, что Трофим написал письмо жене и детям, утверждают, что он вообще не знал об убийстве сыновей. Если бы он и бежал, невероятно, чтобы он пошел на убийство собственных детей. Авторы, обвинявшие отца, как мы выяснили, на месте не побывали и дела не знали. Версия эта носит, скорее всего, литературный характер (Сатурн, пожирающий своих детей, Авраам, собирающийся принести в жертву Исаака, герой Николая Гоголя Тарас Бульба, убивающий сына за предательство, и т.д.). К тому же Шкловский нам сказал, что прочитал об отце-убийце в сценарии фильма.

Может быть, Павлик убит собственной матерью? Такое подозрение — не наша выдумка: Татьяну допрашивали 11 сентября в качестве свидетеля, а 23 сентября уже в качестве обвиняемой, и протоколы эти мы имеем.

«Мои дети были убиты 3 сентября с. г. в отсутствии меня, так как я уехала 2 сентября в Тавду, и без меня все это произошло, — показала Морозова на первом допросе. — С 31 августа на 1 сентября с. г. во время ночи, часов в 12, кто-то к нам в сенки зашел, избную дверь поткнул, но открыть не могли, так как дверь была закрыта крепко, и опять с 1 на 2 сентября с. г. кто-то приходил ночью, слышно было два мужских голоса, наша собака на них залаяла, а потом стала ластиться около них, а собака живет у нас и уходит к Морозову Сергею и Даниле, так как жили вместе». Голосов родных Морозова не узнала, но заявила, что приходили дед с Данилой, хотя во всех соседних домах жили родные, и собака туда тоже бегала, конечно, и знала всех.

Поведение матери в эти дни действительно может показаться странным. По рассказам жителей Герасимовки, Павлу угрожали много раз, особенно ближе к осени, когда появился новый урожай и мальчик снова принялся доносить, кто, где и что прячет. Павлик избит. Затем две ночи подряд в дом ломятся неизвестные, а утром мать уезжает на несколько дней в город, бросив четырех маленьких детей, не заявив ничего милиционеру и даже не оставив детям еды. Больше того, понимая, какая опасность нависла над сыном, она уговаривает его в ее отсутствие уйти в лес за клюквой без взрослых, да еще с маленьким братом, и при этом дети одни собираются заночевать в тайге в шалаше.

Морозова уехала в Тавду сдавать теленка на заготовительный пункт. Возила ли она мясо сдавать государству или на рынок, не проверялось. Если на рынок, то это столь же незаконная акция, как и те, на которые Павлик и она доносили властям. Кстати, когда точно она уехала, не установлено, когда вернулась — тоже. Никто не видел ее в деревне со дня убийства до дня, когда нашли трупы детей.

«Мать она была плохая, равнодушная и ленивая, — вспоминает ее двоюродная сестра Беркина. — Детей кто угодно подкармливал. В доме грязь, одежда рваная, дырки не латала. Павлика она тоже ненавидела за то, что лишил ее мужа». Павлику угрожали, и она могла спасти его: послать на заработки или в детский дом в соседнем поселке. Тогда такие способы подкормить малоимущую семью практиковались широко. Писатель Мусатов в журнале «Вожатый» поддерживал эту же мысль: мать могла легко спасти мальчика, отправив его на заработки в город[103].

Спустя полвека Морозова нам рассказывала: «Я мертвых увидела, схватила нож, хотела остальных ребят зарезать и на себя руки наложить, но мне не дали, нож отобрали. Дети от страха плакали... На суде я сказала: “Дайте мне яду, сулемы, я выпью”. И повалилась, ничего не помню. Меня под руки вывели».

На следствии Татьяна Морозова охотно согласилась поддерживать официальную версию убийства и готова была обвинять кого угодно. После допросов в Секретно-политическом отделе ОГПУ ее рассказы об убийстве начинают приобретать все более идеологический характер. Она вспомнила, например, что Павлик говорил: «Я на той точке стал, как говорил товарищ Ленин, взад ни шагу, а вперед — сразу подамся два шага». Фраза Ленина звучит наоборот («Шаг вперед, два шага назад»), но это несущественно, важно, что Павлик — верный ленинец. Очевидный недосмотр матери, несомненно, сыграл роль в истории гибели сына. Тех же, кто проектировал процесс, более устраивала мать как жертва. Она понадобилась им в роли свидетельницы обвинения. Вот почему уполномоченный ОГПУ сначала перевел Татьяну Морозову из свидетелей в обвиняемые, а затем сам или по указанию руководства снова в свидетели, хотя она скорее потерпевшая.

Еще меньше оснований подозревать дядю Павла Арсения Силина. Журнал «Пионер» публиковал его фотографию вместе с другими расстрелянными. В буклете Герасимовского музея он назван «организатором и исполнителем убийства» и также говорится, что Силин расстрелян[104]. Но это просто ошибка. Вина его в обвинительном заключении вообще не доказывалась, говорилось так: «Зимой 1932 года Морозов Павел сообщил сельсовету о том, что Силин Арсений, не выполнив твердого задания, продал спецпереселенцам воз картофеля». Далее сообщалось, что он обвиняется по той же статье, то есть в терроре. Силин, как и Кулуканов, судился повторно (первый раз — «за злостный зажим хлебных излишков» за год до этого). Признать себя виновным Силин отказался. Но в какой-то момент заплакал и проговорил: «Простите меня, граждане судьи». Это рассказала Анна Толстая, которая присутствовала на суде.

К убийству Силин никакого отношения не имел. Силина, к чести судей, оправдали вопреки обвинению ОГПУ. Из большинства отчетов центральной прессы он изъят, будто в оправдании человека есть нечто, компрометирующее советский суд.

Во время одного из допросов бабушка вдруг заявила: якобы ее дочь Хима тоже подговаривала Данилу убить Павла. К Павлу Хима, жена Арсения Кулуканова, относилась хорошо, хотя и ругала за доносы. Ее арестовали во время следствия, но затем выпустили. Днем она пряталась в подполе, а ночью выходила дышать, боялась, что снова арестуют. После расстрела мужа и конфискации имущества Хима уехала в соседнюю деревню, сошлась там с крестьянином, сын которого решил, что Хима больше подходит ему. В припадке ревности этот сын убил Химу. Убийцу приговорили к расстрелу. Он объявил голодовку и умер в тюрьме от голода.

В поисках более широкого круга замешанных в убийстве следствие по делу № 374 провело очную ставку троих Морозовых с крестьянином соседней деревни Владимиром Мезюхиным. У него делали обыск по доносу Павлика, заявившего, что дед Сергей спрятал у Мезюхина ходок (воз). Ходок не нашли. Сведения о том, кто, что и у кого прятал, в публикациях и документах органов путаные, поскольку едва ли не все крестьяне в Герасимовке прятали от агентов все, что могли. Основанием для привлечения нового обвиняемого оказалось предположение, что Мезюхин решил отомстить. За неделю до убийства Мезюхин заходил в дом к деду Морозову и оставался обедать. Кроме того, он подарил Даниле три почтовые марки. Обед и марки привели следователя к мысли, что цель визита — сговор об убийстве, а три почтовые марки — взятка Даниле за предстоящую операцию. Любопытно, что все трое: дед, бабушка, Данила — охотно подтвердили на этой очной ставке вину Мезюхина. После этого следователь кандидатуру Мезюхина отверг. Возможно, все это понадобилось для испытания обвиняемых на готовность давать любые показания.

Многие злились на Павлика. Каждый, на кого он доносил, грозил его избить или убить. Но в материалы следствия попали только угрозы, исходившие от подсудимых.

Главным организатором и вдохновителем (слова, обычно характеризующие в советской печати вождей) газеты назвали дядю Павлика Арсения Кулуканова. Иногда он именовался «главным убийцей»[105]. Вопрос о прямом участии Кулуканова в убийстве ни следствием, ни судом не ставился. В лесу в день убийства он не был. Суть обвинения состояла в том, что он кулак. Смирнов писал в «Пионерской правде»: «Кулуканов играл немалую роль, будучи одним из ведущих кулаков». Соломеин в первой книге называет его не кулаком, а середняком. Во второй книге автор сделал Кулуканова кулаком[106].

Кулуканов был однажды судим, писали газеты, приговорен к ссылке с конфискацией имущества и отбыл наказание. В обвинительном заключении, однако, говорится, что приговор суда отменен. Выходит, Кулуканова уже один раз незаконно осуждали. Теперь основная улика против него состояла в том, что он, как говорится там же, боялся «дальнейших доносов органам власти со стороны Морозова Павла». Основания бояться у Кулуканова имелись серьезные: закон не защитил крестьянина и его имущество в первый раз. Обида — может быть, но ненависти к власти у аполитичного Кулуканова не имелось. Это представители власти ненавидели его и публично оскорбляли.

Кулуканов стал крестным отцом Павла. После ухода Трофима из семьи он подкармливал детей, пригревал их в доме, который стоял напротив морозовского, через дорогу. Для обиды на крестника, который за ласку платил доносами, у Кулуканова имелись основания. На суде из этого противоречивого чувства устроили потеху для толпы. «...Кулуканов стоит на своем, — говорится в газетном отчете о суде. — Ему не хочется сознаться, он хочет отделаться незнающим. (Так в тексте. —Ю. Д.) Допрос продолжается.

УРИН (общественный обвинитель). Скажите, подсудимый Кулуканов, вы любили Павла?

КУЛУКАНОВ. Любил.

УРИН. Если вы любили, то почему же не пошли искать его, когда он с братом пропал?

КУЛУКАНОВ. Я... я... Ну, просто так не пошел и не пошел. (В зале смех.)

Кулак Кулуканов хочет отвертеться незнанием дела, но этот номер не пройдет, его сообщники выдают»[107].

Можно ли считать серьезным обвинение, что дядя не пошел искать Павлика? Кулуканова обвиняли также в том, что он подговаривал других к убийству и дал тридцать рублей за убийство, но ни денег, ни свидетелей передачи этих денег не имелось. Что касается обещанного Даниле золота, то оно фигурировало в газетных статьях лишь для эффекта, при обыске никакого золота не обнаружено.

Угрозы в адрес крестника Кулуканов произносил. Угроза уголовно наказуема, но должна быть доказана и не карается расстрелом, тем более в отношениях между родственниками. Взрослые, случается, твердят маленьким детям: «Не доешь кашу — убью!»

По воспоминаниям знавших его, Кулуканов был трудолюбивым крестьянином, имел двух лошадей и сам работал как лошадь. Нанимал в помощь себе, но помощников хорошо кормил и справедливо отдавал им за труд часть урожая. Неграмотный Кулуканов грамотных уважал. Он поселил у себя учительницу, когда она приехала в глушь открывать школу и никто не хотел ее пустить. Учительница Кабина (она-то у него в доме и жила) заявила нам: «Кулуканов был против конфискации хлеба, но причастен к убийству не был».

Между прочим, родной брат Кулуканова Прокоп в Гражданской войне, защищая советскую власть, потерял руку. Прокоп не верил в вину брата и тяжело переживал его смерть. Сын Кулуканова Захар погиб во Второй мировой войне, которая подчистила в деревнях мужчин, уцелевших во время коллективизации. Сын Прокопа, призванный в армию, погиб на учениях в Восточной Германии. Прокоп Кулуканов умер, когда услышал об этом.

Понимая, что обвинение недостаточно веско, общественный обвинитель на процессе Смирнов в «Пионерской правде» через месяц с лишним после расстрела добавил Кулуканову следующие преступления: «У него также почитывали Библию, и он также произносил контрреволюционные речи»[108]. Затем в деревне распустили слух, что Кулукановы сожгли свой дом, не желая отдать его советской власти. В печати нагромождались версии одна ужаснее другой. Кулуканов убил свою первую жену и подкупил жандарма, чтобы тот закрыл дело. Кулуканов убивал в лесу коробейников (торговцев) — и отсюда его богатство[109]. Ничего этого нет ни в обвинении, ни в показаниях свидетелей.

На следствии Кулуканов виновным себя не признал. То же произошло на суде. Писали, что Кулуканов «потерял дар речи». А он, возможно, отказался давать показания, поняв, что происходит. Кулуканов расстрелян за убийство, но можно с уверенностью сказать: он не убивал.

Вторая обвиняемая, Ксения Морозова, бабушка Павла, в убийстве также не участвовала. В приговоре суда написано, что она узнала об убийстве на следующий день. Она расстреляна, как скрывшая преступление, то есть за недоносительство. Сокрытие преступления состояло в том, что бабушка замочила окровавленную одежду и спрятала нож за икону. Сведения эти вызывают сомнение. Указывалось, что нож прятал Данила или дед. Что же касается одежды, то почему опытная бабушка, отсидев в молодости в тюрьмах, за три дня не уничтожила улики?

Бабушка принимала роды у Татьяны, и Павлик считался ее любимцем. Соломеин отмечал, что бабушка ненавидела коммунистов. Ксения и не скрывала своей ненависти, но ее в этом не обвиняли.

Обвинение прокурора Зябкина опиралось на показания ее внука — свидетеля Алексея Морозова. «Ксения пошла по ягоды в то же место, куда пошли Павлик и Федя, следовательно, — делал вывод Зябкин, — она могла придержать ребят в лесу, пока не подойдут убийцы»[110]. Что значит — «могла»? Придержала или нет? Да и ходила ли она в лес?

Свидетель — десятилетний ребенок, который в то время сидел взаперти в избе и не мог этого знать. Легенда дала толчок вымыслу в прессе о том, как бабушка донесла деду, что Павлик собирается по ягоды, как заманивала детей в лес, чтобы там дед их убил, а когда детей искали, специально указала «не туда». Но, согласно обвинительному заключению, дети пошли в лес сами, бабушка об этом не знала. Учительница Кабина про бабушку Ксению говорила: «Она казалась похожей на Бабу-ягу, грязная, оборванная, не в своем уме. Дети в деревне ее боялись. Но виновата она не была».

Дедушка Сергей Морозов и его внук Данила названы в обвинительном заключении «непосредственными исполнителями террора». Поведение деда на следствии и суде выглядит весьма нелогичным. Сергея Морозова называют «непосредственным убийцей», и не сказано, убил он одного или обоих детей.

Неграмотный дед Морозов Библию знал: «Кто злословит отца своего или свою мать, того должно предать смерти»[111]. Он ходил по деревне и говорил, что внук опозорил его фамилию. Между угрозами родных и убийством пропущен существенный момент: приведение угрозы в исполнение. «Никто Павлика не избивал при мне, — говорила нам Кабина, — а если и грозили, так кто детям не грозит?»

Обвинение утверждало, что дед Сергей Морозов ненавидел Павлика за то, что тот пионер. Пионером Павлик не был. Дед мог ненавидеть внука за то, что он лишил его сына — кормильца в старости. Это вполне естественное в условиях русской деревни чувство. Корреспондент Антонов, бывший в зале суда, объяснял в газете «На смену!» по-другому: дед ненавидел мать Павла Татьяну со времени раздела имущества (то есть после развода с Трофимом) за то, что она вела себя неподобающе. Из этого журналист делал вывод: ненависть возникла на почве семейных неурядиц и — «переросла в классовую»[112].

Другое обвинение, записанное Соломеиным: дед Морозов не любил советскую власть, высказывался против колхоза. Высокий, худой, седоволосый, Сергей Морозов, по рассказам современников, действительно любил пошутить насчет советской власти. Он заходил в сельсовет: «Гражданы! У меня советские волки жеребенка свели!» — «Как так — советские?» — «А как же? Жеребенок-то был мой, а волки советские. Ведь они живут в советском лесу»[113]. Доставалось от остроумного Сергея Морозова и односельчанам. Но то лишь слова. Никаких практических действий, направленных против колхоза, он не мог предпринять: ведь колхоз при нем не был еще организован.

Согласно обвинительному заключению, Сергей Морозов значится как единоличник, «по имущественному положению бедняк, имеющий одну лошадь, одну корову и один га посевов». Потом в газетах стал подкулачником, то есть пособником кулаков, а позднее в печати его стали называть кулаком. «Кулак Морозов» понадобился для того, чтобы он совершил «убийство из классовых побуждений».

Как бывший работник жандармерии, дед не мог не знать, что убийство — тягчайшее преступление, будь то по старому закону или по новому. Идя на убийство, он, конечно же, сознавал, какое за этим последует наказание. В тайге он мог бы легко уничтожить улики против себя, однако все его действия противоположны этой логике.

Он убивает детей рядом с деревней, прямо на дороге, как будто специально для того, чтобы прохожие заметили следы крови и гору клюквы, высыпанную из мешка. Трупы не отнес чуть дальше в болото, где их засосало бы, но оставил на виду. В окровавленной одежде явились с Данилой в деревню (оба в крови или один Данила — неизвестно). Нож — главное вещественное доказательство — аккуратно принес с собой. Дед даже не вытер его от крови. Значит, долго нес нож в руках и так тщательно завернул, чтобы следы крови сохранились. Затем он положил этот нож в такое место, куда в крестьянском доме должны обязательно заглянуть при обыске — за икону. Что же это за убийца, главная задача которого — оставить как можно больше улик?

Допустим, дед и Данила не успели скрыть следы сразу. Но у них имелось три дня для того, чтобы спокойно и тщательно это проделать. Для чего деду понадобилось убивать второго внука? Следствие, суд и пресса выдвигали одну причину: убивали, боясь свидетеля. Картина убийства демонстрирует другое: убийца сознательно шел на зверства, искал возможности, так сказать, совершить публичное действо.

Момент, в который совершено убийство, кажется, подтверждает вину деда. Доносчик убит осенью, когда вся деревня, наполняя сараи зерном, ожидала нового государственного грабежа и старалась спрятать что можно, чтобы не нашли, чтобы хватило на зиму и не голодали дети. Убийство могло быть своего рода самозащитой. Месть могла бы воспитывать других предателей крестьянских интересов. Люди должны знать, что соглядатай получил свое, и те, на кого Павел донес бы завтра, могут спать спокойно. Против Сергея Морозова работала и статистика, утверждавшая, что большой процент (почти половина) убийств в России совершаются родственниками. Но это лишь общие рассуждения.

Кто мог образумить Павлика, объяснить, что доносительство — зло? Отец? Но Трофим уже пал жертвой доноса. Мать? Она подучила сына донести. Учительница? Она этого не сделала. И только дед вроде бы пытался отвратить внука от дурной страсти. Значит ли это, что он решил убить внука? Ведь ему не повезло не только с Павликом. Дед видел, что основным осведомителем в деревне стал другой его внук, от дочери Устиньи, Иван Потупчик. Вот как вспоминала учительница Елена Ростовщикова через тридцать пять лет: «Особенно Ваня Потупчик выделялся способностями и активностью»[114]. Устинья Потупчик, судя по записям Соломеина, рассказывала: «Один раз дед Морозов пришел злой.

— А Ванька игде?

— З ребятами в заулке песни играе.

— ...твою мать, родила дурака. Ен у тоби який большой, такой дурный... Усе смотрить, як бы найти у кого хлеб захованный... Так раз своего нэма, зачем чужой забирать?»

Этот эпизод, разумеется, без поминания матери, перешел из записей Соломеина в его книгу. Важно вот что: если дед знал, что двадцатилетний Иван — серьезный осведомитель, зачем ему убивать двух маленьких детей? Разве доносы прекратились бы?

На следующий день после убийства, в воскресенье, дед поехал к старшему сыну Ивану в соседнюю деревню — по версии следователей, чтобы сообщить, что дело сделано. Эта версия стала поводом для обвинения Ивана в соучастии. А в показаниях очевидцев, записанных Соломеиным сразу после приезда в деревню, находим другую версию: «Морозов приехал домой вечером в воскресенье с милиционером Титовым». Что же, дед сам привез в деревню милиционера искать внуков, когда мать еще не вернулась? Этот случай почему-то не фигурировал на суде вообще. Между тем, как показывают некоторые односельчане, дед начал беспокоиться, что внуки пропали.

С самого начала старик Морозов считался в деревне к делу непричастным. Его угрозы расправиться с Павлом никто за серьезные не принимал. «Будучи посаженным, — уверяет дальний родственник Морозовых Байдаков, — старейшина семьи до суда велел всем отпираться ото всего. Он отрицал не только свою причастность, но и вину других арестованных. Тогда его начали бить».

«Еще перед арестом его избили до полусмерти, — вспоминает Татьяна Морозова. — Особенно отличился Иван Потупчик. В ОГПУ их тоже били, ну, они и признались». «На допросах грозили пристрелить на месте, — заявила учительница Кабина, — они не понимали, чего от них хотят, и говорили все что угодно, лишь бы не били». «Их долго таскали на допросы, — говорит одноклассница Павла Матрена Королькова, — то признаются, то не признаются. Деда пытали». В результате пыток и побоев следствие победило: старик взял убийство на себя.

Татьяна Морозова нам рассказывала: «Дед на суде заявил: “Господа судьи, меня допрашивали — пятнадцать наганов лежало на столе. Били рукоятками до полусмерти”. Судья спросил: “Кто бил?” — “А такие, как вы, только с наганами”». Конец суда писатель Соломеин описывает так: «Остриженный наголо, старик Морозов не походил на себя. Говорил тихо. То сознавался во всем, то начинал запираться. На вопросы отвечал путано. Морщился, истерично взмахивал рукой: “Мне теперь все равно... Судите скорее...”».

В газетном отчете из зала суда читаем: «Старик Морозов пытается принять на себя “иисусов” вид. Он говорит: “Я принимаю на себя весь грех, как принял иисус христос на суде иудейском”». Имя Иисуса Христа в газетах тех лет писалось с маленькой буквы. Но дело не в этом. Христос, как известно, не виноват, и намек деда весьма прозрачен.

Но сохранились и другие отчеты о поведении деда. Писатель Яковлев в книге говорил позднее, что дед в убийстве так и не признался: «Я и в лесу не был, на лежанке весь день отдыхал». — «Кто же убил?» — «А я знаю? Ничего я не знаю». Репортер местной газеты Антонов, присутствовавший на суде, также утверждал, что дед виновным себя на суде не признал, категорически отказался от данных на следствии показаний. Антонов писал: «В один из моментов допроса плачет мать... Плачет дед, однако остается тверд и продолжает отрицать свое участие в убийстве»[115]. Ни судьи, ни прокурор, ни свидетели не смогли предложить ни единого конкретного доказательства, что дед убивал. Несколько человек, присутствовавших в зале суда, нам заявили, что дед виновным себя так и не признал. Чем же вызваны тогда колебания в поведении Сергея Морозова во время следствия, только ли пытками и избиениями? Его линия менялась из-за внука Данилы, показания которого стали для суда важными.

«Данила был дурачок», — рассказывала нам Татьяна Морозова. «Хорошего ничего в нем не было, — говорила Королькова, — оторви да брось. Но тупой он не был». В записях Соломеина находим: «Данила Морозов низкого роста, угрюмый. С людьми плохо разговаривал... с молодежью мало ходил. С девками не крутил». Веркина утверждала, что Данила «чокнутый».

Иное заявили его учительницы. Позднина уверяла, что Данила с интересом учился и неплохо (в отличие от Павлика) говорил по-русски. Первое время он сделался даже переводчиком между русской учительницей и белорусскими детьми. К двоюродному брату Павлику Данила относился хорошо. Учительница Кабина вспоминала: «Данила и Павлик учились вместе. Данила вовсе не был таким, как его изображают. Не вышибала и не мрачный дебил. Косил сено, пахал. Это был жизнерадостный трудяга-парень, немного простодушный. Сложения крепкого, невысокого роста, добрее и великодушнее Павлика. Если и дрался, то как все подростки. Данила не пил, как пишут. Тогда в деревне пили редко, а молодежь, и подавно. Самогона не варили, потому что хлеба не хватало».

Данила, сын Ивана, который ушел жить в соседнюю деревню, вскормлен и воспитан дедом и бабушкой, у которых прожил лет шесть. Дед собирался оставить Даниле нажитое. Печать называла Данилу «кулаком», но это нелепость[116]. Данила своего имущества не имел вообще. Трудолюбив, здоровьем не обижен, он, когда вырос, стал опорой стариков.

Учительница Кабина уверяла нас: «Данила в те дни исчез». Когда стали арестовывать, он убежал к отцу Ивану в соседнюю деревню, сделав это по совету деда. Данилу арестовали быстро, но маловероятно, что дед стал бы губить любимого внука. Между тем следователь писал, что это именно так.

«Во время ареста, — говорится в деле, — сидели обои в амбаре при сельсовете, где старик Морозов Сергей подговорил своего внука Морозова Данилу показать при допросе, что якобы пионера Морозова Павла и его брата Федора убил он, т.е. Морозов Данила...» Слово «якобы» показывает, что следователю с самого начала было ясно, что Данила не убивал. И следователь сразу стал склонять неопытного Данилу к разоблачению деда.

На деле, когда арестованных уводили из деревни в Тавду, дед опять попытался спасти внука. Едва подошли к лесу, дед ему что-то шепнул, и Данила снял котомку с одного плеча, чтобы сбросить ее и рвануться в сторону. Соломеин записал показания очевидца. Конвоир сказал: «Одень на оба плеча, сволочь, а то пальну вдогонку».

Сидя в следственном изоляторе, Данила первое время выполнял наказ деда от всего отпираться. Тогда, по воспоминаниям Байдакова, который ссылается на рассказы уполномоченного из райкома, Данилу посадили отдельно и к нему впустили «наседку». Так называют доносчика, специально подсаженного в камеру. Стал «наседка» втираться Даниле в друзья, сказал, что у него есть связь с волей. И действительно — «наседке» принесли водки и еды, и оба хорошо выпили. «Наседка» стал говорить, что Данилу, конечно, расстреляют, но могут и помиловать, если он покажет на деда и других. Деду все равно скоро помирать, а Даниле жить да жить... Данила и тут не отступил.

Тогда за Данилу взялся более опытный уполномоченный районного отдела ОГПУ Быков. Он, в отличие от предыдущих следователей, на допросах говорил с Данилой без угроз и брани. От него Данила услышал, что дед указал на внука как на убийцу. Это следственный прием, старый как мир. Но неискушенный Данила клюнул на приманку и дал показания против деда, а значит, и против себя. Провели между ними очную ставку, на которой Данила показал, что дед антисоветчик и убийца, а разъяренный предательством внука дед — что убийца — Данила. Этого следователи и добивались.

В секретной «Спецзаписке по вопросу террора», рапортующей об успехе допросов, вина Данилы полностью отсутствует: «...При допросе Морозова Данилы 16/1Х-32 года последний показал, что убийство пионера Морозова и его брата произвел Морозов Сергей Сергеевич только за то убил, что Морозов Павел как пионер проявляет активность в проводимых мероприятиях Советской власти и партии на селе, кроме того, выказывает про кулацкие проделки властям. Морозов Сергей все время вел и ведет тесную связь с местным кулачеством, к Советской власти настроен враждебно, до убийства детей, указанных выше, завсегда, когда их видел, то сказав им угрозы со словами: “Обождите, щенята-коммунисты, попадетесь мне где-нибудь, я вам покажу и с вами расправлюсь” (выделено в оригинале. — Ю. Д.). Это он говорил в присутствии Морозовой Татьяны (мать зарезанных детей), своей жены Морозовой Ксении и внука Морозова Данилы».

Следствие сразу сдвинулось с мертвой точки. Данила стал незаменимым помощником следователям. Пошли одна за другой очные ставки. Все обвиняемые отрицали свою вину — Данила всех обвинял. И хотя он путался, следователи подправляли его как надо. То обстоятельство, что его посадили отдельно, тоже доказывает, что он помогал следствию.

Но важнее другое: как видим, в показания Данилы сразу добавлены все те политические соображения, которые нужны для будущего показательного процесса. Стало ясно, что дело почти готово. Это подтверждают и даты: Данила дал нужные показания против деда 16 сентября, а 17-го отправляется наверх секретная записка о победе следствия. В этот же день в районной газете «Смена» торжественно сообщается, что следствие уже закончено.

«Производит впечатление простого, тихого деревенского парня, — говорится в отчете о судебном заседании. — Встав перед столом суда, он заявил: “Здесь старик много путал, говоря правду и неправду, то признает себя виновным, то нет. Я буду говорить все так, как было”». Журналист Антонов писал в газете «На смену!», что за два с половиной месяца допросов Данила сообщил пять-шесть вариантов участников преступления, и каждый раз потом брал свои слова обратно[117]. Фантазии Данилы не смутили ни следствие, ни суд. Напротив, Данила оказался великолепной находкой: он аккуратно подписывал все, что перед ним клали на стол, охотно повторял, что поручали.

В свете поведения Данилы понятнее линия поведения деда. Пережив на воле предательство трех внуков — Ивана Потупчика, Павла и Федора, — Сергей Морозов защищал остатки семьи. Данила становится последней надеждой деда, его опорой, единомышленником. И вот его четвертый внук продался басурманам. Такого поворота дед не ожидал, и это его надломило.

Мы можем только представить себе лютую обиду, которую испытывал Данила, когда в награду за свои старания получил смертный приговор, как и все.

Но жизнь Данилы не оборвалась. Учительница Кабина рассказала нам: «В Герасимовке ни почты, ни почтальона не было, а кто ехал из города, привозил письма, и они лежали на столе в сельсовете. Никто писем не трогал — ведь все в деревне неграмотные. После суда в газетах сообщили, что убийц расстреляли. Прошло месяца три. Как-то смотрела я почту в сельсовете. Вижу странный конверт: листок из книжки вырван, сложен и по краю зашит ниткой, сверху адрес написан и моя фамилия. Я открыла письмо, стала читать и глазам не верю. Данила писал, что стариков расстреляли, а он еще жив. И само письмо доказывало, что он жив: почерк Данилы я сразу узнала, ведь он мой ученик!»

— Где же это письмо? — спросили мы Кабину, навестив ее в ленинградской больнице, в которой она лежала после удаления катаракты.

— Сперва я его хранила, а потом стало страшно. Ведь официально объявили, что он мертвый, а у меня доказательство, что это обман. И я письмо уничтожила...

— Почему же его не расстреляли?

— А зачем расстреливать дармовую рабочую силу?

Учительница Позднина позже подтвердила, что Данилу не расстреляли «за большую помощь, оказанную советской власти». Его отправили в лагерь на лесоповал пожизненно. Фамилию ему переменили, стали звать Данила Книга (фамилия в белорусских деревнях распространенная). Рассказали об этом учительнице вышедшие на волю заключенные.

Проводя наше частное расследование, мы то и дело натыкались на препятствие, затрудняющее поиск: следствием и показательным процессом занимались чекисты, но ни на процессе, ни в печати в связи с убийством детей Морозовых ОГПУ вообще не упоминалось. Кем, как и где проводилось следствие — об этом зрители и читатели могли лишь догадываться. Любопытно, что именно эта действующая тайно организация стремилась сделать процесс как можно более шумным.

Когда ОГПУ начало расследовать убийство? Из «Специальной записки по вопросу террора», находящейся в секретном деле № 374, видно, что РУП (районный уполномоченный) ОГПУ Быков «от милиции забрал дело к себе» и начал допросы деда и Данилы 16 сентября 1932 года, то есть через десять дней после того, как обнаружили трупы детей. А 17 сентября Быков уже отправил спецкурьера в Свердловск с рапортом, что специальное задание выполнено.

Быков неточен. Его подчиненный, помощник уполномоченного районного отдела Карташов, как видно из другого постановления, забрал дело в ОГПУ 13 сентября. Но и Карташов составил постановление позже, чем принялся за работу. Еще 12 сентября Карташов провел в деревне Герасимовке собрание, выступил на нем и отправил своему начальнику Быкову «Протокол № 4». Текст гласит, что «убийство братьев Морозовых происходило по ранее намеченному плану группой чуждого элемента (кулачества и их подпевал)» и что «группа людей свой план ранее намеченный ударом ножом по несколько раз обоим братьям Морозовым привела в действительность». Собрание «просит пролетарский суд выехать на место» и эту группу чуждого элемента «привлечь к высшей мере социальной защиты — расстрелу». Одновременно неграмотные крестьяне, наверняка зная, что в деревне и в помине нет ни пионерии, ни комсомола, рапортуют наверх, что взамен выбывшего из рядов пионеров Павла записались в комсомол Чухонцев и Юдов, а Иван Потупчик и четверо других (из двадцати двух присутствующих) вступили в колхоз. Под протоколом интересная подпись: «Копия верна: РУП ОГПУ Быков». А подлинник о своевременной организации колхоза отправлен наверх, где его ждут.

Значит, 12 сентября ОГПУ организовало колхоз, и Карташов выступил на собрании от имени общественности, требуя расстрела убийц. В постановлении он воспроизвел все те политические клише, которые полагалось тогда применять к подобного рода явлениям и которые не будут сходить со страниц прессы долгие годы. Войдут эти фразы и в обвинительное заключение. Но и это не все: первый допрос Татьяны Морозовой сам Быков провел накануне собрания, 11 сентября.

Рассмотрим теперь загадочный документ, обнаруженный нами. Это «Протокол опроса по делу №...». Номер дела нс проставлен, поскольку оно еще формально не заведено. Но место для номера оставлено. Опрашивающий указывает свою фамилию и должность: «пом. уполномоченного Карташов». «Опрошенный в качестве свидетеля» — Потупчик Иван, «образование низшее, канд. ВКП(б)», «отношение к подозреваемому или потерпевшему — посторонний». На самом деле опрошенный — внук Сергея Морозова и двоюродный брат Павлика Морозова.

В этом протоколе Иван Потупчик показал, что убийство совершено «с политической точки, так как Морозов Павел был пионером и активистом, часто выступал на общегражданских собраниях и говорил за проводимые мероприятия Советской власти, а также говорил про герасимовских кулаков...». Далее перечисляются героические поступки пионера-активиста, разоблачавшего антисоветски настроенных лиц.

Но самое странное — дата на секретном документе: 4 сентября 1932 года. Ведь жители деревни и милиция узнали об убийстве только 6-го! Выходит, два человека — помощник уполномоченного районного отдела ОГПУ Карташов и его осведомитель, двадцатилетний деревенский парень, только что вступивший в кандидаты партии, Иван Потупчик — уже 4 сентября знают все подробности дела?!

Четвертого трупы еще лежат в лесу. Через двое суток крестьяне будут искать, и Потупчик «случайно» обнаружит детей. «Я их первым нашел», — гордо расскажет нам Потупчик через полвека о своем героизме, не подозревая о том, что нам известен секретный документ. Ведь выходит, что Потупчик знал, где искать!

Крестьяне добиваются приезда следователя, а следователь уже находится в Герасимовке. За двое суток до нахождения трупов Карташов уже опросил свидетеля Потупчика, и бумага готова. Преступники в ней уже указаны. Убийцами названы те самые антисоветски настроенные лица, которых после расстреляют, но пока они сами еще не знают, что они убили двоих детей. Потупчик будет активно участвовать в их арестах. В документе ни слова о том, когда и как совершено убийство, но уже утверждается, что оно политическое, классовое («по кулацкой агитации»). И заявлено, что убит пионер и активист, то есть представитель революционной организации — все, что надо для показательного процесса.

На осведомителя Ивана Потупчика, милиционера Якова Титова и двух следователей ОГПУ Карташова и Быкова ложится тяжелое обвинение. Двоих из четырех нам удалось разыскать.

Итак, что известно об Иване Потупчике? «Иван пошел в школу уже взрослым, — вспоминает Королькова. — Ходил он в класс вместе со мной и Павликом к учительнице Кабиной. А после на ней женился. Прожил с ней года два и бросил». В упомянутом протоколе опроса Потупчик назван «одиноким», значит, женился он на учительнице после убийства. «Ванька сам сроду досыта не едал дома, так ямы в чужих дворах разрывает», — говорил о нем его дед Сергей Морозов в книге Соломеина «Павка-коммунист»[118].

Учительница Кабина, бывшая некоторое время за Потупчиком замужем, рассказывала нам: «Иван часто бывал в Тавде по делам, а в деревне следил за односельчанами. Он был здоровый, энергичный, в партию первым в деревне вступил, держал дома винтовку.

Он любил по ночам поручения выполнять, в дома заходить: “Одевайся! Вези хлеб в Тавду!” Сонные мужики пугались, везли». Он грозил Арсению Кулуканову еще до ареста самолично отправить его в лагерь. В газете «Тавдинский рабочий» от 21 ноября 1932 года мы нашли два доноса на соседей. Один анонимный, за подписью «Знающий», другой за подписью Ивана Потупчика.

У Ивана имелись основания для злобы на деда. Устинья, мать Ивана, рассказывала Соломеину, что дед приходил и требовал от нее, чтобы внук прекратил доносы на соседей. Устинья пересказала этот разговор сыну. «А ему чего нужно? — закричал Ванька. — Могилу ему нужно? Вырою. Знаю, что делаю. Никому не указать!»

В квартире Ивана Потупчика, на центральном проспекте Ленина в Магнитогорске, где мы навестили его, на видном месте стоял портрет Сталина, который при нашем следующем посещении исчез. Потупчик говорил медленно (перед этим у него случился инсульт), жаловался на то, что случайные люди оттеснили истинных героев коллективизации. Подробности он рассказывал осторожно, пытаясь выяснить, что мы уже знаем. Впрочем, может, это нам только показалось, что он настороже, так как наши подозрения к тому времени зашли довольно далеко.

Потупчик охотно рассказал, что он с милиционером Титовым организовал поиски в лесу и трупы детей нашел первым именно он. «Только места убийства, на которых сейчас стоят два обелиска — Павлику и Феде, — фальшивые. Действительное место происшествия — на километр глубже в лес. Там, в высокой траве, дед с Данилой их зарезали. А близко к деревне ни один убийца не стал бы убивать».

Мы спросили у него дату, когда точно найдены убитые дети, а также дату, когда составили первый протокол. Потупчик оказался вполне готов к ответу. «За пятьдесят лет многое позабылось, — сказал он, — но числа в печати неточные. Детей убили 3 сентября, это правильно, а найдены они были сразу. Так что протоколы вполне могли быть составлены 4 сентября. Потом сюда прибыла следственная группа из Свердловска и сразу заявила: “Здесь террор”. Допрашивали полдеревни. Ну, я, конечно, участвовал, помогал. Взяли тех, на кого я указал. Никаких экспертиз не нужно было, и так ясно». Потупчик прибавил, что его вскоре перевели из кандидатов в члены партии, а затем, сразу после суда, отправили служить в карательную дивизию ОГПУ. «За заслуги в области коллективизации», — добавил он.

Об Иване Потупчике много написано. Он сделан почетным гражданином Герасимовки, почетным пионером. Газеты называли его даже следователем, который раскрыл убийство Павлика Морозова. Однако в 1961 году почетный пионер исчез с общественного горизонта, осужденный за изнасилование несовершеннолетней девочки. Вернулся он на свободу по амнистии, не отбыв срок полностью. После лагеря его опять хорошо устроили — на кадровую работу.

Каждый, кто жил в СССР, знает, кто занимается «кадрами». Печать снова начала писать о нем как о герое, но уголовный розыск вскоре информировал газеты, и Потупчика перестали упоминать. Следователь уголовного розыска города Магнитогорска Яковенко, у которого мы навели справки, хорошо знал Потупчика и сказал о нем: «Почетный пионер изнасиловал пионерку. Как правило, такие люди совершают преступления неоднократно, но не попадаются». Мы уже заканчивали работу над книгой, когда узнали, что Иван Потупчик умер.

Остановимся на второй фигуре из числа должностных лиц — на милиционере, а точнее, участковом инспекторе Якове Титове. «Я, участковый инспектор 8-го участка Управления РК (рабоче-крестьянской. — Ю. Д.) милиции Титов, принимал протокол-заявление от гражданина Морозова Павла, за ложные показания предупрежден по ст. 95 УК 1932 г. 27 августа в 9 часов дня я, Морозов Павел, пришел к Морозову Сергею за своей седелкой, где меня Морозов Данила избил и говорил, что я тебя в лесу убью. Больше показать ничего не могу. Протокол со слов записан верно, прочитан мне вслух, в чем подписуюсь — Морозов. Протокол принял участковый инспектор 8-го участка — Титов».

Это заявление имелось в деле № 374, но мать Павлика сначала утверждала, что он к милиционеру ходил, а потом — что не ходил. Титов знал, что он имеет дело с ОГПУ, понимал, что в одно мгновение сам окажется на скамье подсудимых в числе тех, кто погубил Павлика, если не найдет виновных, и хотел застраховаться. И правда, незадолго до показательного суда в газете «Уральский рабочий» репортер В. Мор писал: «То ли по политической близорукости, то ли по другим причинам, участковый милиционер не успел вмешаться в дело»[119]. Что это за «другие» причины? Халатность Якова Титова, нежелание заниматься этим «мокрым» делом или — его соучастие в убийстве подростка, не дающего жить деревне?

Милиционер сперва участвовал в расследовании дела, но был быстро отстранен. Потом его сделали свидетелем на суде. Затем суд решил привлечь Титова к уголовной ответственности за то, что он не защитил Павлика от кулаков. Причем ему инкриминировали не должностную халатность, а политическую близорукость. Участкового Якова Титова арестовали вскоре после показательного процесса.

Как сообщил нам Иван Потупчик, делом милиционера занимался помощник уполномоченного районного отдела ОГПУ Карташов. «Карташов не любил Титова за то, что тот лез не в свое дело», — сказал Потупчик. Не исключено, добавим мы, что Титов что-то подозревал или знал об убийстве, и Карташов с ним рассчитался. Титова судил военный трибунал Урала. Ему дали семь лет. Он отсидел, вернулся, жил в Тавде. Умер он задолго до нашего приезда. Соучастником убийства детей Морозовых Титов не был.

Первые секретные документы следствия по делу об убийстве детей, как помнит читатель, подписаны работниками ОГПУ Карташовым и Быковым. Сколько мы ни искали в печати тех лет эти имена, встретить их не удалось. Никто из очевидцев, включая Ивана Потупчика, этих имен не назвал. Однажды пожилая библиотекарша в Свердловске вынула из папки и протянула нам газетную вырезку, которую она хранила для очередной выставки, посвященной пионеру-герою. Под статьей «Песня о нем не умрет», опубликованной в газете «Восход» маленького уральского городка Ирбит, что неподалеку от Тавды, стояла подпись: «С. Карташов».

Через 31 год после убийства, 3 сентября 1963 года, следователь ОГПУ вдруг заговорил о себе в газете. Отбросим словесную шелуху о герое-доносчике и отметим важные новые детали. Следователь сообщает, что Федор убит обухом топора, а не ножом, что трупы «сложили» рядом. Что нашел убитых детей Данила, который стал кричать, решив, что это снимет с него подозрения. А самое главное, в статье утверждалось, что Павлик с братом ушли в лес и убиты не 3 сентября, как всегда считали, а на сутки раньше. Карташов — единственный человек, который назвал эту дату.

Почему же Карташов, тщательно избегавший славы, вдруг заговорил о своих заслугах, и не к круглой дате, а тридцать один год спустя? Решил, что дело за давностью лет списалось? Или хрущевская «оттепель» развязала язык? Сомнительно. Главное то, что Карташову как раз исполнилось 60 лет и он пытался оформить персональную пенсию. Для этого давно выкинутому из секретных органов больному человеку надо доказать свои выдающиеся заслуги перед партией и спецслужбами, а документов у него на руках осталось мало. Расчет опытного чекиста оказался точным: персональную пенсию ему начислили.

В потоке юбилейных статей к 50-летию подвига героя-пионера имя Карташова появилось второй раз. Свердловский писатель Балашов в журнале «Уральский следопыт» назвал Спиридона Карташова старым чекистом, «кому мы обязаны тем, что дело об убийстве Павлика Морозова стало известно всей Советской России». В интервью впервые открыто говорится, что делом Морозова занималось ОГПУ. Карташов вспоминает, что он узнал об убийстве Морозова, когда находился в соседнем селе Городищи, выполняя другое задание. Поинтересовавшись, начал ли следствие Титов, и выяснив, что нет, он поехал в Герасимовку, арестовал всех кого надо, и за ночь арестованные признались.

В 1982 году мы приехали к Спиридону Карташову в Ирбит. Сидя с нами в захламленной и убогой комнате, похожей на ночлежку, вспоминая свою жизнь, персональный пенсионер Карташов рассказывал: «У меня была ненависть, но убивать я сперва не умел, учился. В Гражданскую войну я служил в ЧОНе (часть особого назначения). Мы ловили в лесах дезертиров из Красной армии и расстреливали на месте. Раз поймали двух белых офицеров, и после расстрела мне велели топтать их на лошади, чтобы проверить, мертвы ли они. Один был живой, и я его прикончил».

Одно время Карташов служил в Одессе в погранотряде и с группой чекистов задержал пароход с людьми, пытавшимися бежать от большевиков. Всех их построили на берегу моря и расстреляли. Потом наступила коллективизация, и Карташова, выросшего из солдата в помощника уполномоченного районного отдела ОГПУ, прислали в Тавду. Ему давали разнарядку, сколько людей раскулачить. Карташов вспомнил, как он с солдатами карательного батальона сгонял под конвоем в церковь зажиточных крестьян со всего района. Оттуда без суда их сразу отправляли в ссылку.

«Коллективизацию проводили всяко, — вспоминает он. — Бывало, сгонял единоличников в помещение, и кто не хочет вступать в колхоз, сидит на собрании под дулом моей винтовки до тех пор, пока не согласится». Карташов всегда носил два нагана: один в кобуре, другой, запасной, в сумке.

В 1932 году районный аппарат ОГПУ получил секретный приказ выявить, кто в деревнях антисоветчики и кто выступает против колхоза. Возле их фамилий в списках ставили букву «Т» — террор. В Герасимовку Карташов стал часто ездить потому, что там никто не хотел вступать в колхоз. Осведомителями у него в этой деревне числились Иван Потупчик и еще двое.

«Вечером 11 сентября (новая дата, а не 13-е, как в журнале «Уральский следопыт». — Ю. Д.) я приехал в Герасимовку и остановился на квартире у Потупчика, — рассказывал Карташов. — Детей уже похоронили, и осталось привлечь убийц. Никого Потупчик сам не арестовывал. Он был у меня осведомителем. Он только нашел трупы. Лица, настроенные антисоветски, уже были в списках с буквой “Т”, они и убили детей. Я их сразу арестовал. На место убийства я не ходил, так как все было ясно. Никаких экспертиз не было. Преступники сознались — зачем же проверять?»

Карташов вызвал конвой из Тавды. Пришли пять солдат, и арестованных этапировали туда. «Конвоирование врагов советской власти на деревню подействовало хорошо, — сказал Карташов. — Тут же было организовано собрание, чтобы зачислить крестьян в колхоз».

Мы спросили помощника уполномоченного о его начальнике.

— Быков в Герасимовку вообще не приезжал, — ответил Карташов, — он руководил из района. Без меня с этим делом Быков бы не справился. А командовали нами из Свердловска и Нижнего Тагила. Быков потом еще недолго работал и исчез.

— Куда исчез?

— А куда все. Работа у нас такая.

И Спиридон Карташов показал нам приказ по ОГПУ о себе: ему объявлялась благодарность «за преданность, дисциплинированность и стойкость при исполнении служебных обязанностей».

Многое выветрилось из памяти Карташова за истекшие полвека. Простим помощнику уполномоченного районного отдела ОГПУ его стремление все заслуги в расследовании убийства приписать себе. Авторы книг о Павлике Морозове его вообще не упоминали, работа Карташова в те годы была не из легких. Вот запись нашего разговора.

— Я подсчитал, — скромно сказал он, — мною лично застрелено тридцать семь человек, большое число отправил в лагеря. Я умею убивать людей так, что выстрела не слышно.

— Это как? — удивились мы.

— Секрет такой: я заставляю открыть рот и стреляю вплотную. Меня только теплой кровью обдает, как одеколоном, а звука не слышно. Я умею это делать — убивать. Если бы не припадки, я бы так рано на пенсию не ушел. Припадки были еще до войны, но я не придавал им значения. А в войну попал в госпиталь.

В медицинском заключении говорится, что Карташову в связи с эпилепсией противопоказано нервное перенапряжение.

Мы спросили о протоколе от 4 сентября.

— Не помню такого, — ответил Карташов. — Это Потупчик врет. Я в те дни находился в Тавде, с Быковым, в Герасимовку приехал 11 сентября.

Разговор наш закончился после полуночи, и Карташов, несмотря на возражения, заявил, что проводит меня до гостиницы. Он порылся в какой-то тряпке и сунул под пиджак за пояс солдатский клинок. «Немецкий, — сказал он, — сталь хорошая. А то у нас на улицах, бывает, балуются. Вы идите впереди, а я сзади». Мы молча шли в полной темноте минут двадцать. Спокойнее стало, когда показался фонарь возле гостиницы. Через лестничный пролет я увидел, как Карташов подошел к дежурной гостиницы и что-то записал на клочке бумаги, — наверное, сведения обо мне.

Вернемся еще раз к событиям в Герасимовке осенью 1932 года, когда теоретическая база террора против крестьян была узаконена. Политические убийства санкционировались сверху. «В борьбе против врагов Советской власти, — писала «Правда», — мы не остановимся перед зверством»[120]. За четыре месяца до убийства Морозовых в Москве организовали покушение на немецкого посла. Покушавшихся задержали, и ОГПУ объявило, что они действовали по приказу Польши. На самом деле они являлись секретными сотрудниками ОГПУ и инсценировка понадобилась властям для разжигания конфликта между Германией и Польшей. Так же Сталин и его подручные использовали убийство лидера партии Кирова для расправы по всей стране с реальными и выдуманными оппонентами. Аналогий слишком много, чтобы их перечислить. Проще говоря, если имелось подходящее убийство — его использовали, если нет — без труда организовывали.

За десять дней до смерти Павлика и Феди вышло постановление советского правительства, предписывающее расправляться с кулаками, подкулачниками и спекулянтами на месте, без суда и без права на амнистию. Обжалование беззакония запрещалось, на местах узаконивался произвол ОГПУ. Для показательного процесса на Урале требовалось показательное убийство. А в Герасимовке, где районному аппарату Секретно-политического отдела предстояло организовать процесс над кулаками, уголовного дела не произошло. Мирные крестьяне убивать друг друга не хотели, и им следовало помочь.

Попытаемся представить себе, как осуществили убийство.

Следствие, пресса и суд немало потрудились, чтобы орудие убийства (один нож, два ножа, палка, обух топора и т.д.) и количество убийц остались невыясненными. Криминалисты и патологоанатомы, которых мы ознакомили со всеми имеющимися в нашем распоряжении материалами, утверждают, что непосредственный убийца, судя по ряду прямых и косвенных улик (способ убийства, действия после преступления и пр.), был один. Факт тем более весомый, что он противоречит всей логике следствия, стремившегося сделать виновными группу лиц. Вопрос в том, кто этот один.

Итак, из Тавды в Герасимовку для выполнения специального задания направляется должностное лицо. Для простоты мы будем именовать его «исполнителем».

Чтобы в Герасимовке исполнителя не увидели, он останавливается в соседнем селе, в часе езды верхом, под предлогом расследования там уголовного преступления (чем он не занимается). Хотя исполнителю в принципе известно, что по будущему процессу пойдет семья Морозовых («Спецзаписка по вопросу террора»: «перечисленные неоднократно в рабочих сводках проходили как лица, настроенные антисоветски»), он собирает дополнительную информацию от осведомителей — сам или через подставных лиц. В частности, он узнает об угрозе деда Сергея внуку Пашке за донос на отца. Исполнителю также становится известно, что мать Пашки Татьяна просила Данилу зарезать ей теленка. Мясо она повезла в Тавду, а Павел с братом ушли в лес на Круглый Мошок (место за деревней, где много клюквы) и там, возможно, заночуют.

Счастливые крестьяне стоят в очереди, чтобы записаться в колхоз. 1932. Фотография Союзфото (ТАСС) Колхозные активисты под руководством уполномоченного ОГПУ ищут на кладбище зерно, зарытое кулаками. 1932. Фотография Союзфото (ТАСС) Арест стариков Морозовых. Художник В. Юдин. Рисунок в книге: Губарев В. Павлик Морозов. М., 1980 Дед Сергей Морозов Бабушка Ксения Морозова Мать убитых Павлика и Феди Татьяна Морозова и брат Алексей Дядя Арсений Кулуканов Двоюродный брат Данила Морозов Иван Потупчик, бывший осведомитель, солдат карательной дивизии ОГПУ-НКВД, кадровик, уголовный преступник. Магнитогорск. 1981 Спиридон Карташов, персональный пенсионер, бывший помощник уполномоченного Тавдинского райаппарата ПП ОГПУ по Уралу. Ирбит. 1982 Ритуал отдания почестей у могилы Морозова. Слева: Иван Потупчик, после выхода на тюрьмы снова ставший почетным пионером. В центре: мать Павлика Татьяна Морозова. Герасимовка. 1967. Архив автора Спиридон Карташов выступает перед школьниками у портрета героя пионера. Ирбит. 1982 Траурные торжества у подлинных могил братьев Морозовых в годовщину убийства. Герасимовка. 1933. Архив автора Новая могила, в которой останки обоих братьев залиты бетоном. На втором плане: правление колхоза имени Павлика Морозова. Герасимовка. Фотография 1956 г. Архив автора «ГПУ недремлющее око пролетарской диктатуры». Плакат. 1932

Сведения получены исполнителем 2 или 3 сентября. Кого убивать, исполнителю в принципе все равно, лишь бы убийство было зверским. В тот день он отправился в лес, без особого труда разыскал детей и убил их, скорее всего проколов штыком винтовки, не слезая с лошади, чтобы не оставлять отпечатков подошв. Подбежавшего младшего мальчика исполнитель уложил ударом приклада, отсюда упоминавшийся след от удара на теле и рваные раны, по-видимому, от штыка.

Выждав время в соседнем селе, 4 сентября исполнитель вызывает к себе осведомителя из Герасимовки и сообщает ему, что в ОГПУ поступили сведения о политическом убийстве в Герасимовке. Исполнитель и осведомитель отправляются на место убийства, где составляют «Протокол опроса по делу №...». Исполнитель приказывает осведомителю в силу важности преступления молчать о случившемся, пока не поступит особое распоряжение.

В течение последующих трех суток по тайге прошли дожди.

Теперь конкретные следы преступления смыло. Шестого сентября Потупчик, получив указание, организовал шумные поиски детей, и крестьяне (по разным оценкам, от семи до пятнадцати человек) обнаружили убитых мальчиков.

В деревне начались паника, всеобщий плач, вопли женщин, испугавшихся за собственных детей и готовых отдать хлеб и все, что угодно, лишь бы их сохранить. Страх сковал округу. Распространили слух, что будут судить всю деревню целиком за то, что не вступают в колхоз.

Милиционер Титов составил полуграмотный «Протокол подъема трупов». Он и сельсовет пытаются вызвать следователя из Тавды, но оттуда поступает неожиданная команда захоронить убитых без формальностей. После этого в деревне открыто появляется исполнитель и совместно с Титовым и своим осведомителем проводит обыски у ничего не подозревающих Морозова, Силина и Кулуканова.

Зоя Кабина вспоминала: «Никакого закона не было. Вошли в избу и сказали деду: “Давай ножик, которым убивал”. И сами взяли его из-за иконы». Между тем нож для резки животных всегда там лежал, о чем внуку-осведомителю было известно, и Данила, зарезав теленка, положил нож на место. Позже в печати этот хозяйственный нож превратили в финский, то есть профессиональное орудие убийства. В качестве улики при обыске забрали и одежду, которую Данила забрызгал кровью теленка, а бабушка не постирала. (К обвинительному заключению, составленному позже в ОГПУ, прикладывались нож, штаны и рубаха с пятнами крови, экспертизы которых не производилось.)

После арестов и оформления протоколов первых допросов миссия исполнителя в Герасимовке успешно завершилась и «кулацкую террористическую банду» переместили в Тавду, где следствие взял в свои руки сам уполномоченный районного отдела ОГПУ, будто до этого чекисты были к делу непричастны.

В течение двух недель продолжалось полное молчание прессы по поводу случившегося в Герасимовке. Уральские газеты сообщали о расстрелах в Москве служащих за хищения, о том, что газета «Дейли уоркер» обещает сделать Америку советской республикой, о подготовке рабочего класса всего мира к юбилею буревестника революции Максима Горького, о похищении партбилетов таких-то номеров, которые считаются недействительными, о полетах под куполом цирка акробатов Джиовани, и ни слова — об убийстве. Дело согласовывалось и увязывалось в инстанциях. Оно очищалось от ненужных улик, лишних свидетелей и подгонялось под заранее приготовленную для пропаганды форму: «Убийство пионера, представителя советской власти, кулаками и их агентурой».

Через две недели, как мы уже знаем, все обвиняемые «сознались». Семнадцатого сентября уполномоченный районного отдела Быков рапортовал в Свердловск начальнику Секретно-политического отдела ПП ОГПУ по Уралу: задание выполнено. В этот же день газета «На смену!» объявила, что следствие закончено.

Теперь Павлик Морозов заполняет собой все средства массовой информации. Начинается «показательное следствие». В Свердловске возмущены теми районными властями, которые «не приняли мер по организации политического протеста против вылазки классового врага», то есть попросту еще молчат. «Никакой пощады классовому врагу», — заявила «Пионерская правда» 2 октября и сразу сформулировала суть подвига и будущий приговор суда: «Активисты пионеры Павел и Федор вскрыли и разоблачили кулацкую шайку, которая проводила в сельсовете вредительскую работу».

Корреспонденты газеты работают «совместно со следственными органами, — информировала читателей «Пионерская правда» 15 октября, — и им удалось установить полную картину преступления». В действительности журналисты даже опередили не только следствие, но и суд. Они в своих статьях доказали вину всех, кто арестован, не дожидаясь процесса, и требовали одного наказания для всех — расстрела. Вот названия статей в октябрьских номерах газет за 1932 год:

«Концентрационный лагерь — за спекуляцию»,

«Найти и судить виновных в утере тринадцати телят и одной коровы»,

«Немедленно и сурово судить растратчиков»,

«10 лет лишения свободы за воровство колхозной собственности».

Газеты печатают списки приговоренных к расстрелу в разных районах страны. Началась «волна народного негодования». Уже печатаются не письма, но списки организаций, проведших митинги и единодушно требующих «высшей меры». Тысячи мальчиков и девочек, все как один, призывают власти расстрелять взрослых. Суд, назначенный на октябрь, откладывается, чтобы политическая кампания охватила всю страну. Наконец, 29 октября в газете «Колхозные ребята» обобщение: «Пионеры и школьники СССР требуют: расстрелять кулаков-убийц!» В труде писателя Балашова о Павлике Морозове имеется поистине гамлетовская фраза уполномоченного ОГПУ подле трупов Павла и Федора: «Не бережем мы личностей при жизни»[121].

Суд несколько задержался из-за невероятной стойкости обвиняемых, которые упорно отказывались взять вину на себя. Но наивно полагать, что путаница, ложь и подтасовки — результат несерьезно проведенного следствия. Следы преступления умело ликвидировали с самого начала. Произвол демонстрировался преднамеренно, чтобы создать атмосферу беззащитности и страха. В основном, то есть в политических формулировках, никаких противоречий не имелось. Организация колхоза в Герасимовке, прием крестьян в партию (Потупчик среди принятых), массовые собрания по всей стране с резолюциями, осуждающими обвиняемых, демонстрации — все говорит о том, что пропагандистская машина работала как раскручивающийся маховик. Через три недели после процесса праздновался 15-летний юбилей ОГПУ — «недремлющего ока диктатуры пролетариата». Сталин торжественно приветствовал работников тайной полиции, назвав их «обнаженным мечом»[122].

После процесса одна за другой таинственно исчезали возможности дополнительного расследования убийства Павлика Морозова: сгорел дом, в котором он жил, в лагерях оказались отец Данилы, а также родственник матери Павлика Лазарь Байдаков. Осведомителя Ивана Потупчика и помощника уполномоченного районного отдела Спиридона Карташова отправили в разные концы страны служить в карательных отрядах ОГПУ, занимавшихся жестоким подавлением недовольства.

Чистка коснулась и уральской партийной верхушки. Секретарь обкома Кабаков, руководитель террора на Урале и один из инициаторов создания показательного процесса о кулаках — убийцах Павлика Морозова, арестован в 1937 году. Рядом с его фамилией председатель Совета народных комиссаров Молотов поставил знак «ВМН», что означало «высшая мера наказания», то есть расстрел. Уральский город Надеждинск на реке Какве, переименованный в царствование Кабакова в Кабаковск, два года жил без названия. Потом город назвали по имени героя-летчика — Серов.

После смерти Сталина, когда начали пересматривать дела, связанные с репрессиями так называемого периода культа личности, в тавдинские органы неожиданно для местных властей поступило секретное указание из центра срочно перенести могилу братьев Морозовых с кладбища под окна правления колхоза в Герасимовке. Вышедший на пенсию работник райисполкома, принимавший участие в перезахоронении, рассказал нам, что обычное для таких случаев торжественное перенесение праха героев на этот раз выглядело странно.

Операцию назначили на ночь, так как боялись волнений в округе. Район оцепили спецвойска. В свете автомобильных фар прибывшие сотрудники КГБ вскрыли старую могилу, где лежали два почти сгнивших гроба. Скелеты обоих детей рубили лопатами. Все найденное побросали, перемешав с землей, в один ящик. Переносили его под усиленной охраной.

Другой очевидец нам рассказал, что впопыхах один череп в темноте потеряли, школьники нашли этот череп и играли им в футбол. Опущенные в новую глубокую яму останки пионера-героя и его брата залили двухметровым слоем бетона, на котором поставили скульптуру мальчика в пионерском галстуке. Перенос останков таким способом санкционирован сотрудниками органов, которые начали опасаться подлинного расследования дела. После этого заплечных дел мастера могли спать спокойнее: ревизия могилы практически невозможна.

Об изъятии или засекречивании во всех архивах материалов, связанных с делом об убийстве Морозова, мы уже говорили. Даже местные газеты с наиболее важными материалами, связанными с процессом, в библиотеках Москвы и на Урале в открытом доступе отсутствовали. Достать их нам помогали наши добровольные помощники. С ними мы откровенно обсуждали, кто же все-таки совершил эти два убийства в Герасимовке.

Как уже заметил читатель, в картине убийства, нами выше набросанной, реальные имена осведомителя, уполномоченного ОГПУ и исполнителя (то есть профессионального убийцы) опущены, хотя весьма прозрачно проглядываются. Опущены имена потому, что это гипотеза, в которой есть значительный процент вероятности, но — не окончательный ответ. Для того чтобы вписать имя убийцы, у нас недостаточно юридических доказательств.

Карташов и Потупчик отрицательно отвечали на вопросы, их компрометирующие. Титова и Быкова мы не застали в живых. Можем добавить то, что говорили нам некоторые свидетели. Учительница Позднина: «Карташов — страшный человек, а больше ничего не скажу». Врач психиатрической больницы, в которой лежал Карташов: «Он на себя наговаривал, как он детей штыком колол и на лошади топтал». Именно эти двое, чекист и его осведомитель, указали в документах виновных: деда, бабушку, дядю и двоюродного брата Павлика — «банду кулаков».

Спросим опять: для чего, с точки зрения здравого смысла, старому крестьянину убивать подростка-внука — помощника в делах, в тяжелом крестьянском труде, да еще убивать с помощью другого внука? Какие мотивы? Не достаточно ли снять с внука штаны и выпороть, чтобы не глупил? Но даже если возникла ссора с Павликом, зачем дедушке «спланированно» убивать маленького Федю? Он-то уж точно, даже и по официальной легенде, не был ни доносчиком, ни пионером. У деда имелось множество возможностей убить одного Павла. И если совершать «заранее спланированное убийство», то убить так, чтобы и следов в тайге не нашли.

Отсюда следует, что тот, кто убивал, не мстил Павлику, он был исполнителем. Он и совершил действительно спланированное, «показательное» и действительно политическое убийство двоих детей. Кто бы ни был исполнителем, убийство либо совершено руками ОГПУ, либо им преднамеренно спровоцировано. Преступные действия ОГПУ остаются даже в том случае, если удастся доказать, что убийство двух мальчиков совершено родственниками. Сотрудники тайной советской полиции сделали все, чтобы это убийство состоялось.

Мы не знаем всех секретных документов по делу об убийстве Павлика Морозова, не знаем и всех лиц, этим делом занимавшихся. Скорее всего, подлинные указания поступали устно, а подлинные документы если и были, то тщательно уничтожены, как уничтожена подлинная могила. Но, кроме упомянутых следователей, можем назвать еще пятерых организаторов дела № 374. Это уполномоченный второго отделения Секретно-политического отдела Полномочного представительства ОГПУ по Уралу Шепелев, временный начальник того же отделения Воскресенский, начальник Секретно-политического отдела Прохоренко и заместитель начальника ОГПУ по Уралу Тучков. Их подписями скреплены итоги труда ОГПУ — обвинительное заключение по делу Морозовых. Наконец, нужно прибавить тогдашнего начальника Уральского ОГПУ Решетова.

Все они в 30-х годах проживали в Свердловске и Нижнем Тагиле. Кто из них уцелел и умер своей смертью, мы не знаем. Это они — подлинные герои сложившейся системы, участники не придуманной, а реальной государственной террористической организации. Вряд ли их, живых или посмертно, будут когда-нибудь судить, но мир должен знать их имена.

Можно считать доказанным, что при жизни Павлика Морозова никто героем не считал. Ни слова о его подвигах написано не было. Никто за пределами деревни о его существовании не знал. Смерть его героической также никак не назовешь. Убийство совершено не с целью сделать из мальчика мученика-героя, но для запугивания крестьян и ускорения коллективизации. Доносил ли Павлик на самом деле — тоже не самое существенное. Главное, Морозов стал героем потому, что такой герой понадобился партии, стоящей у власти. Аппарату пропаганды предстояло создать образец человека, наделенного нужными качествами, эталон, по которому следует оценивать пригодность людей и делить их на своих и врагов.

В тот самый день, когда в Тавде открылся показательный суд над убийцами Морозова, в Москве начался пленум Центрального комитета комсомола. На нем говорилось об идеологической подготовке юношества к служению партии, о воспитании преданности. Эту установку дал от имени Сталина выступивший па пленуме член Политбюро Павел Постышев. «Павлик должен быть ярким примером для всех детей Советского Союза», — заявил в докладе заместитель председателя Центрального бюро детской коммунистической организации Василий Архипов, и «Пионерская правда» это опубликовала[123].

Имя Морозова зазвучало с трибун съездов и совещаний. ЦК комсомола разработал «План пропаганды подвига Морозова». В декабре выходит в сокращении специальный «Бюллетень ТАСС № 50» с грифом «Всем комсомольским и пионерским газетам Союза».

Сверху спущен приказ «обеспечить написание сценария для кинофильма и пьес для детских театров», издание книг и плакатов о пионере-герое Морозове[124]. Все это означало, что простым усилием воли руководителей партии один из двух зарезанных в Герасимовке мальчиков воскрес из мертвых и начал свою новую жизнь.

«Пионерская правда» сообщила, что собраны десятки тысяч рублей на самолет «Павлик Морозов», предлагалось организовать сбор средств на постройку танка имени героя. Весь 1933 год в детской и юношеской прессе страны проходил не в борьбе с кулачеством (с ним в основном уже покончено), но в воспитании преданности так называемого третьего поколения партийному руководству.

По Ленину следовало «строить коммунизм из массового человеческого материала, испорченного веками и тысячелетиями рабства»[125]. Ленин требовал переделывать этот испорченный человеческий материал. Сталин упростил задачу и начал ликвидировать испорченный материал. Этим испорченным материалом были те, кто мешал Сталину. Начал он с первого поколения старых большевиков, занимавших государственные посты. Второе поколение, воспитанное до революции, тоже несло груз отживших моральных принципов. У порога стояло третье поколение, родившееся в послереволюционные годы. Именно они, сверстники Павлика Морозова, и предназначались для того, чтобы выполнять любые указания вождя.

Старых моральных критериев эти молодые люди не знали. Они не имели возможности сравнивать и всегда были «за», готовые, как предлагала популярная песня тех лет, «петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда». Пропагандистские формулы гипнотизировали: «Модель трактора мы заимствовали у Америки, — писал в «Комсомольской правде» Илья Эренбург. — Но наши трактористы — модели новых людей, которых не знает старый мир»[126].

Заместитель наркома просвещения, вдова Ленина Надежда Крупская, требовала «получить определенный тип человека»[127]. Нарком просвещения Анатолий Луначарский с трибуны Всероссийского съезда педагогов так разъяснял сущность задач большевистского воспитания: «Поскольку государство является военной диктатурой, в нем нельзя проводить гуманитарных начал, тех начал, которые являются основой нашей веры. Практиковать сейчас добро и человечность — предательство, нужно сначала с корнем вырвать врагов»[128]. Пропаганда ненависти, направленной на классовых врагов, на родственников и соседей, и обучение бдительности, то есть постоянной подозрительности ко всем людям, включая отца и мать, стали фундаментом этой новой системы воспитания.

За полгода до убийства Морозова, 13 февраля 1932 года, газета «Дружные ребята» вдруг решила изменить название. Приведем объяснение редакции: «Дружные — плохое название, — заявили ребята. — Ведь мы не дружим с кулаками. А по названию газеты получается, что мы дружим со всеми». Через несколько дней газета вышла под названием: «Колхозные ребята б. Дружные». Согласно разъяснению заместителя председателя Центрального бюро детской коммунистической организации Архипова в «Пионерской правде», основная задача пионерской организации — «воспитывать ненависть»[129].

Морозов стал образцом для воспитания ненависти к врагам партии. Первое стихотворное произведение о Морозове поэта Михаила Дорошина называлось «Поэма о ненависти»[130]. Новое поколение приучалось к тому, что оно живет в стане врагов, что дети должны с детского сада разоблачать троцкистов, кулаков и шпионов. В новой книге Соломеина о Морозове первая глава была названа весьма недвусмысленно: «Нс всякий брат — брат»[131].

Молодой лидер комсомола Александр Косарев говорил с трибуны: «У нас нет общечеловеческой морали. Мораль — классовая. Наша мораль — это та, что взрывает капитализм, уничтожает его остатки, укрепляет диктатуру пролетариата, двигает вперед строительство социализма»[132].

Создавалась кастовая мораль взамен отмененной общечеловеческой. Этой новой моралью отменялись порядочность, совесть, стыд, жалость, сострадание, великодушие, доброжелательность, сопереживание, терпимость — всё то, что и составляет особенность человека, отличие его от зверя. Но зверь никогда не предаст, не донесет. А новый человек?

Показательный процесс по делу об убийстве Павлика Морозова освещался в газетах с частым использованием известного афоризма Максима Горького: «Если враг не сдается, его уничтожают». Так имя Морозова с первых публикаций оказалось рядом с именем основоположника социалистического реализма, назначенного в начале 30-х годов главным инженером душ третьего поколения новых советских людей. В статье «О старом и новом человеке» Горький писал: «В Союзе Советов растет новый человек, и уже безошибочно можно определить его качество. Он обладает доверием к организующей силе разума (к диктатуре, по-видимому. — Ю. Д.) — доверием, которое утрачено интеллигентами Европы, истощенными бесплодной работой примирения классовых противоречий».

Горький писал, что «масса все более героизируется»[133]. Его теорию следовало подкрепить практикой. «Пионерская правда» и другие газеты обращались с призывами к писателям показать пионера-героя Павлика Морозова. И Горький тоже обратил на мальчика внимание. Помог ему в этом молодой журналист из провинции Соломеин, которого мы многократно цитировали выше.

В автобиографии, предоставленной нам его дочерью, Соломеин писал, что происходит из середняков, но его отец имел две лошади, а такие считались кулаками. Мать его потом вышла замуж за кулака. Отчим жестоко избивал Соломеина, а потом убил его мать. Соломеин беспризорничал, жил в детских колониях. Образование получил трехклассное. Он работал учеником столяра, рабочим бойни и махорочной фабрики, копал канавы, служил рассыльным, пока в 30-м году не был послан как кандидат в члены партии в колхоз в числе двадцати пяти тысяч других таких же уполномоченных проводить коллективизацию. Это и стало началом его партийно-литературной карьеры.

Он начал писать, и вскоре его взяли в редакцию свердловской газеты «Всходы коммуны», где он дорос до заместителя редактора. После этого Соломеин сменил не менее шестнадцати должностей в местных газетах на Урале и умер от хронической болезни сердца в 1962 году. О мировоззрении Соломеина в какой-то мере можно судить по его сравнению капитализма и социализма: там бьют детей, а здесь бьют барабаны. Толчком к тому, чтобы сделаться писателем, Соломеину послужило специальное распоряжение Уральского обкома написать книгу о новом человеке — Павлике Морозове. Срок установили — десять дней.

В Герасимовку Соломеин приехал примерно через месяц после убийства — не просто представителем газеты, но и уполномоченным райкома партии по раскулачиванию. Его называют даже председателем колхоза в Герасимовке, но, хотя в музее висит его фотография с соответствующей подписью, это домысел. Собирая материал для книги, Соломеин не надеялся на память, благодаря чему мы получили тщательные записи всего, что он первым увидел в Герасимовке.

К несомненным достоинствам Соломеина следует отнести его неравнодушное отношение к жизни, трудолюбие и скромность. В отличие от большинства авторов, Соломеин добросовестно опрашивал людей. Но он был представителем органов пропаганды, имеющих определенную задачу. Честный интервьюер, он записывал подчас и то, что работало против героя. Партийный журналист, он рапортовал только о подвигах пионера-доносчика[134].

В упомянутой выше «Поэме о ненависти» Дорошина (в газете был опубликован небольшой отрывок) зарифмованы газетные лозунги. Именно Соломеин, заместитель редактора местной газеты «Всходы коммуны», прекрасно знавший, что произошло на самом деле и проинструктированный в партийных органах и ОГПУ, опубликовал в Свердловске первую книгу о жизни и смерти Павла Морозова «В кулацком гнезде». Исказив историческую правду в соответствии с политическим заказом, журналист представил, так сказать, детальный, черновик мифа для последующего усовершенствования.

В воспоминаниях Соломеина, относящихся к жизни в Герасимовке, имеется второй герой-доносчик, и читать о нем не менее интересно, чем об официальном герое Павлике Морозове.

Соломеин искренне рассказывает, как после смерти Павлика из-за отсутствия доносов стало трудно выполнять хлебозаготовки. Тогда он стал искать в деревне доносчика, который заменил бы Морозова. Васька Карлович был дурашковат и пьянчуга. «Только через неделю, после неоднократных разговоров, Васька согласился помочь сельскому совету найти кулацкий хлеб. По утрам приходил ко мне в квартиру или в сельсовет и рисовал в моем блокноте план с надписями: “Конюшня. Десять шагов по направлению к бане”. Или: “Баня. Восемь шагов вправо, к большой сосне”. Я перерисовывал эти планы своей рукой на маленьких листочках и передавал их членам комиссий сельсовета. Комиссии приходили во двор кулака, заглядывали во все уголки и в конце концов, как правило, “случайно обнаруживали” яму, наполненную хлебом. В красных обозах имени Павлика Морозова, которые мы направляли в Тавду один-два раза в неделю, было немало возов, найденных в ямах».

Доносил Васька, простодушно объясняет Соломеин, не от любви к советской власти, а за бутылку водки. Соломеин скрывал имя личного соглядатая и говорил, что у него «сорок помощников-пионеров», то есть вообще-то подвергал детей риску разделить участь Морозова. Следом за конфискацией хлеба шли процессы, на которых общественным обвинителем выступал сам Соломеин, а каждый крестьянин, укрывший хлеб, получал причитающиеся ему пять или десять лет лагерей. Соломеин ходил по деревне с пистолетом в кармане, а когда ему пригрозили, стрелял и ранил крестьянина. Он же арестовывал людей, которые заглядывали в окна сельсовета, — по подозрению в покушении на него, журналиста, а по совместительству — уполномоченного райкома. Эти воспоминания Соломеина опубликовала газета «Тавдинская правда» к очередному юбилею подвига Павлика Морозова[135].

Как видим, первому биографу Павлика Морозова пришлось не только создавать светлый образ доносчика в литературе, но и самому заниматься доносительством, что он успешно совмещал. Однако с первой книгой Соломеину не повезло. Он написал «В кулацком гнезде» за двадцать дней и ночей и — за опоздание на десять дней — получил партийный выговор. Издавали книгу поспешно, о чем свидетельствует множество опечаток. Книгу быстро перевели на другие языки народов СССР. Отрывки из нее печатались в Париже, в журнале компартии «Мон камарад». Соломеин послал книгу в дар вождю пролетарских писателей Горькому и еще нескольким писателям. Ответил ему только Горький, причем сразу.

Известно, что основоположник соцреализма охотно хвалил ничтожные и полуграмотные книги, если они принадлежали перу пролетарских авторов. Какого бы качества ни оказалась книга «В кулацком гнезде», она как нельзя более кстати иллюстрировала задачи, поставленные перед новой литературой, и отвечала призывам самого Горького. И вдруг: «Плохая книжка; написана — неумело, поверхностно, непродуманно... Героический поступок пионера Павла Морозова, будучи рассказан более умело и с тою силой, которая обнаружена Морозовым, — получил бы очень широкое социально-воспитательное значение в глазах пионеров. Многие из них, наверное, поняли бы, что если “кровный” родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто — враг и нет больше никаких причин щадить его».

Далее критика Горьким книги приобретает сатирический характер: «Читатель, прочитав ее, скажет: ну, это выдумано, и — плохо выдумано! Материал — оригинальный и новый, умный — испорчен. Это все равно, как если б Вы из куска золота сделали крючок на дверь курятника или построили бы курятник из кедра, который идет на обжимки карандашей»[136].

Зубодробительный ответ корифея советской литературы, опубликованный много раз, закрыл Соломеину пути в издательства, заставил десятилетиями думать, как переписать книгу, чтобы герой «соответствовал». Переделать книгу Соломеину мешала катастрофическая безграмотность. Уже немолодым, он делал упражнения по школьным учебникам русского языка, но издательства отвергали его рукопись из-за недостаточного количества запятых. Перед смертью он с помощью журналистки-дочери и бойкого собрата по перу снова переписал книгу. Освеженная легенда вышла под названием «Павка-коммунист».

Горький отчитал Соломеина за то, что тот не обобщил черт нового героя. А Соломеину мешало то, что он слишком хорошо знал подлинные события и был неопытен в умении их извращать. Последующие авторы предпочитали поменьше соприкасаться с живыми фактами и просто конструировали образ Морозова, каким он должен быть. К этому с опозданием пришел и Соломеин.

Через месяц после письма Соломеину центральные газеты выходят со статьей Горького, в которой живым классиком в совершенстве сделаны обобщения, оказавшиеся не под силу провинциальному журналисту. «Борьба с мелкими вредителями — сорняками и грызунами — научила ребят бороться и против крупных, двуногих. Здесь уместно напомнить подвиг пионера Павла Морозова, мальчика, который понял, что человек, родной по крови, вполне может быть врагом по духу и что такого человека — нельзя щадить»[137].

Устами Горького партия провозглашала, что главное теперь — выявлять двуногих вредителей, врагов по духу в среде своих родных и близких, а это значит — подозревать, следить и сообщать. Отныне главным героем Страны Советов провозглашался не маленький борец за коллективизацию, а — доносчик.

По странности человеческой судьбы статья Горького появилась как раз в то время, когда по Москве поползли слухи, что его сын Максим Пешков завербован и сообщает личному секретарю писателя чекисту Петру Крючкову, о чем отец беседует дома в отсутствие своего помощника. Об этих разговорах у Горького докладывалось главе ОГПУ (с 1934 года — НКВД) Генриху Ягоде и лично Сталину. Чуть позже Максим, по официальным данным, был умерщвлен врагами партии. Два года спустя та же участь, если верить печати 30-х годов, постигла Горького, затем публично судили и расстреляли его секретаря Крючкова и Ягоду.

После статьи Горького миф обогащается: деревенского мальчика-доносчика газеты стали называть «непримиримым бойцом за дело рабочего класса». «Память о нем не должна исчезнуть, — заявил Горький, — этот маленький герой заслуживает монумента, и я уверен, что монумент будет поставлен». Уверенность Горького, полагаем, исходила не от него самого: не сам же он решил воздвигнуть монумент в центре Москвы. А уже начался сбор средств среди детей на постройку памятника Павлику Морозову. Рядом с Тверской, главной московской улицей, переименованной к этому времени в улицу Горького, в столице предстояло вознестись фигуре пионера-доносчика, который оказался в центре внимания Первого съезда советских писателей, торжественно открывшегося в августе 1934 года.

Вопрос о Морозове возник сразу после приветствия, которое писатели направили Сталину. Горький обратил внимание писателей на то, что «рост нового человека особенно ярко заметен на детях». После содоклада Самуила Маршака о детской литературе совершился ритуал приветствия участников юными пионерами. Опубликованный стенографический отчет и газетные статьи сильно различаются, поэтому сведем их здесь вместе.

От имени пионеров Сибири выступила пионерка Алла Каншина: «Алексей Максимович совершенно правильно сказал, что Павлику Морозову памятник нужно поставить. Нужно это сделать, и мы, пионеры, этого добьемся. Мы уверены, что вся страна нас поддержит. Павлик Морозов заслужил этого. Где еще в мире вы найдете, чтобы страна ставила памятники ребятам? Слышали мы, что где-то за границей есть один-единственный памятник: голый парнишка стоит около фонтана. Вот война была, и на него надели генеральский мундир. Что может сказать этот памятник? Ничего. А наш памятник будет звать всех нас, ребят, к героизму. (Аплодисменты.) Товарищ съезд, организуем это дело! Поставим памятник! (Продолжительные аплодисменты.)» Как возникают подобные детские инициативы, читатель знает не хуже нас.

Согласно отчету в «Комсомольской правде», девочка заявила с трибуны: «А ведь у нас таких тысячи!» Далее газета пишет: «Тут же вносится предложение президиума немедленно организовать сбор средств на памятник отважному пионеру Павлу Морозову. Алексей Максимович берет стопку писчей бумаги и пишет: “На памятник пионеру-герою Павлу Морозову. М. Горький — 500 р.” Горького окружил весь президиум. Лист покрывается длинной вереницей фамилий».

В «Пионерской правде» дело описывается иначе. После обращения девочки не Горький, а Николай Тихонов «предлагает немедленно начать сбор средств... Максим Горький первым вносит 500 рублей, затем подписывается Демьян Бедный, персидский поэт Лахути, Тихонов и другие делегаты съезда». В заключительном слове Горький не забыл мальчика, усыновленного Союзом писателей, и опять просил правительство разрешить союзу литераторов поставить памятник герою-пионеру[138].

Основной задачей советской литературы с начала 30-х годов становится внедрение в сознание общества стереотипов поведения, требующихся власти в данный момент. Едва Павлик Морозов был предложен, писатели поспешили доказать свою преданность и готовность на все. Им показалось, что монумент сделать быстрее, чем написать книги, и монумент будет выглядеть эффектнее. Эталоном нового человека и положительным героем эпохи социализма был провозглашен предатель, подобный тем, кого Данте поместил в девятый круг ада.

После Первого съезда писателей процесс создания моделей новых людей принял индустриальный размах. Детскую литературу в печати назвали в те годы «школой ненависти». Не художественные качества книги, а соответствие требованиям сделалось главным критерием литературы. Павлик Морозов стал основной моделью для создания положительного героя. «Писатели стараются написать о Павлике Морозове такую книгу, — позже объяснил суть дела поэт Александр Яшин в «Комсомольской правде», — чтобы она показала лучшие, типичные черты наших детей, стремятся создать образ пионера, которому бы подражали поколения советских ребят».

Перед смертью в 1936 году Горький опять вспомнил о Морозове: «Это одно из маленьких чудес нашей эпохи»[139]. Человечеству известно только семь чудес света. Горький разглядел восьмое — маленького доносчика. Но в жизни знаменитого писателя помнятся и другие времена, когда он иначе оценивал предательство и донос. После Февральской революции 1917 года он записал в своем дневнике, а затем опубликовал следующий эпизод. К нему, тогда редактору петроградской газеты «Новая жизнь», пришла миловидная женщина, немного смущенная: «Видите ли, я была агентом охранного отделения... Это очень гадко?» Женщина объяснила, что у нее был роман с офицером, который сделался жандармским адъютантом. В ее квартире собирались разные люди, и она доносила через любовника, о чем они говорили.

«— Вы многих предали?

— Я не считала, конечно. Но я рассказывала ему только о тех, которые особенно не нравились мне.

— Вам известно, как поступали с ними жандармы?

— Нет, это не интересовало меня. Конечно, я слышала, что некоторых сажали в тюрьму, высылали куда-то, но политика не занимала меня...»

Великий пролетарский писатель возмущен. Он молча выслушал исповедь доносчицы, «огромным напряжением воли скрывая тоскливое бешенство». Он думал тогда: «Я знал Гуровича, Азефа, Серебрякову и еще множество предателей... Когда одно за другим вскрывались их имена, я чувствовал, как кто-то безжалостно-злой иронически плюет в сердце мне». Горький не жалеет слов, чтобы раскрыть читателю всю мерзость падения этой женщины: она донесла жандармам на отца, которого не любила за то, что он разошелся с ее матерью. «Разве не я отвечаю за всю ту мерзость жизни, которая кипит вокруг меня, — спрашивает Горький, — не я отвечаю за эту жизнь, на рассвете подло испачканную грязью предательства?»[140]

Полтора десятилетия спустя, в соответствии с новой моралью, тот же Горький призвал увековечить героя Павлика Морозова. Предатель отца стал национальным советским героем.

Едва политический заказ сформулировали наверху, он начал срочно выполняться. Кроме уральца Соломеина, о котором уже рассказано, появились два других очевидца показательного суда над убийцами братьев Морозовых, два столичных конкурента: Губарев и Смирнов. Все свои творческие силы три указанных автора посвятили созданию мифа о подвиге героя-доносчика 001.

В Краткой литературной энциклопедии говорится, что Виталий Губарев участвовал в расследовании дела об убийстве Морозова и опубликовал первые материалы о нем. Как выяснилось, статью для энциклопедии Губарев написал о себе сам. Приехав после службы в Красной армии в Москву, Губарев начал делать комсомольскую и журналистскую карьеру. Первая статья Губарева опубликована 15 октября — на неделю позже статьи Соломеина, а книга вышла позже на несколько лет.

Та же энциклопедия сообщает, что в 1933 году Губарев опубликовал книгу «Один из одиннадцати» (выдумка о том, что в деревне одиннадцать пионеров)[141]. На самом деле, это не книга, а газетная статья. Незадолго до смерти Губарев рассказал нам, что Горький, с которым он встретился в редакции «Крестьянской газеты», поручил ему написать книгу о мальчике-герое. Первый вариант под названием «Сын: Повесть о славном пионере Павлике Морозове» появился в журнале «Пионер»[142]. Губарева сделали редактором «Пионерской правды» и за пропаганду подвига пионера Морозова наградили орденом «Знак Почета». В последнее десятилетие жизни писатель издавал назидательные книги о верности детей делу партии. Умер он в 1981 году от инфаркта, причиной которого стал хронический алкоголизм.

Третьим после Соломеина и Губарева создателем мифа о Морозове стал Елизар (точнее — Елиазар) Смирнов. В редакции он носил другое имя, из-за чего мы с трудом нашли знавших его коллег. Смирнов вырос в детском доме, где его назвали Вил (аббревиатура имени В. И. Ленина, позже переделанная в Вильям). Настоящее свое имя он узнал уже взрослым. Сын учителя, Смирнов посещал лекции в Ленинградском институте журналистики, работал в газетах, в том числе военных, имел чин полковника, награжден орденами. В 1962 году он найден в своей московской квартире через несколько дней после смерти. В том же году умер Соломеин[143].

Смирнов, общественный обвинитель на процессе в Тавде, участвовал в редактировании текстов судебных документов, написал ряд статей о Морозове, книгу «Павлик Морозов» и несколько книг о пионерском движении, но на приоритет в создании мифа не претендовал. Более того, в очерке, опубликованном за год до смерти, он отдал пальму первенства другим и даже не упомянул о своей активной роли в показательном процессе[144]. Возможно, этому есть объяснение. В последние годы жизни он общался с Евгенией Гинзбург, репрессированной писательницей, автором самиздатских книг, опубликованных на Западе, и начал что-то понимать. Но в 30-е годы именно Смирнов оказался не только главным «мифотворцем», но и основным поставщиком информации для других авторов, в частности когда героем Морозовым занялся по заказу детского издательства маститый писатель Александр Яковлев.

Яковлев взялся за тему позже других, в преддверии 1937 года. Он «жадно искал в человеке лучшее», по выражению писателя Владимира Лидина, написавшего предисловие к другой книге Яковлева. Мы можем только догадываться о причинах, по которым тот, кто жадно искал в человеке лучшее, пришел к воспеванию доноса[145].

До революции активный член эсеровской партии, он дважды арестовывался и пробыл в ссылке пять лет. Глубоко религиозный человек, он отказался от веры. Сын неграмотного маляра, Яковлев написал одну из первых книг о большевистской революции — роман «Октябрь», изъятый из библиотек. В повести «Повольники» Яковлев, как говорится в литературной энциклопедии, воспевал «анархическую крестьянскую силу»[146]. В 1929 году вышло семитомное собрание сочинений писателя, а после этого вдруг произошла смена декораций. Он стал корреспондентом «Правды», но это не помогло: в середине 30-х годов Яковлева перестали печатать. Месяцами жил он на даче один, разговаривал с птицами. Лидин вскользь замечает, что писатель возмущался несправедливостью «только в личной беседе». К решению взяться за книгу «Пионер Павел Морозов» Яковлева подтолкнули многочисленные аресты в Союзе писателей.

Яковлев в Герасимовку не ездил и не скрывал, что делает компилятивную книгу на заказ. Сын Смирнова в беседе с нами вспоминал: помогая Яковлеву, отец, смеясь, приговаривал: «Он художник, а мы поденщики». Позже этот художник написал несколько книг с названиями вроде «Великие стройки коммунизма». Писатель умер в один год со Сталиным, могила Яковлева затерялась на кладбище.

К описанию подвигов Павлика Морозова власти подключили десятки творческих работников в разных сферах искусства. Писать о нем начинали Демьян Бедный и Александр Твардовский. Что им помешало, мы не знаем. Большинство авторов использовало для своих сочинений о героическом ребенке публикации указанной четверки мифотворцев. Периодически между авторами вспыхивали ссоры.

В личном архиве Соломеина сохранилась рукопись статьи «Творческий метод писателя Яковлева». «Странное дело, — писал Соломеин, — ни один автор не удосужился выехать на место происшествия, поговорить с героями, изучить быт жителей Герасимовки, нравы. Читаешь рассказы, повести и пьесы о Павлике и с грустью констатируешь, что тут больше вымысла, чем исторической правды». Соломеин перечислял жителей Герасимовки, которые выдуманы Яковлевым, приводил примеры: «Апрель, как всегда в Зауралье, стоял светлый. Вереницами летели на север гуси, утки, журавли. На озере Сатоково останавливались лебеди». Соломеин добавляет, что эти строки у любого жителя деревни вызвали бы смех: в апреле в Герасимовке нередки тридцатиградусные морозы. Соломеин потешался над тем, как Яковлев описывал Павлика Морозова, и делал вывод: «Это манекен, который только и говорит о колхозе и мировой революции. У него нет ни одной отрицательной черты». Сопоставляя абзацы из своей книги «В кулацком гнезде» и книги Яковлева, Соломеин обвинял Яковлева в плагиате.

Друзья Соломеина советовали воздержаться от скандала. В этом был резон: Соломеин и сам заимствовал целые абзацы у коллег. Его Павлик Морозов тоже в изрядной степени походил на манекен. А главное, конфликт невольно затрагивал официального героя, и это могло кончиться печально для участников. Статья осталась неопубликованной, да и вряд ли ее разрешили бы напечатать. Но обиду Соломеина понять можно. Вынужденный умолкнуть после разгромной горьковской рецензии, Соломеин из глуши наблюдал, как предприимчивые столичные авторы наживали капитал на «его» герое.

Яковлев издал и переиздал книгу о Морозове, а затем написал пьесу. Смирнов издал книгу «Павлик Морозов. Жизнь и борьба отважного пионера». Губарев благодаря служебному положению (редактор центральной газеты) публиковал бесконечные варианты одной и той же повести о Морозове для детей младшего, среднего возраста, для семилетней школы, для нерусских школ, для дошкольников. Книга Губарева переиздавалась в десятках городов советской страны, а также неоднократно в Праге, Братиславе, Будапеште, Бухаресте, Софии. В театрах широко ставилась его пьеса.

Используя личные связи в верхах, Губарев пресек все возможности для Соломеина печататься в Москве, прекратил переиздание книг Яковлева и Смирнова и стал таким образом монополистом, поставив героя на конвейер: перечень изданий губаревского «Павлика Морозова» (под разными названиями) занимает несколько страниц. В последних книгах Губарев изображал себя в качестве следователя. Этот следователь очень напоминал барона Мюнхгаузена. Губарев в «Пионерской правде» писал: «Жизнь, борьба и смерть Павла Морозова займут славную страницу в истории»[147]. Начал он со страницы, а пришел к тысячам страниц, изданных миллионными тиражами. Павлик кормил писателя до смерти. Затем пробилась в печать новая книга Соломеина, издание пошло за изданием. На Урале в маленьком городишке мы зашли в книжный магазин. Там продавалась только одна книга, сотни экземпляров заполнили все полки — соломеинский «Павка-коммунист».

Сопоставим теперь сведения о Морозове: каким он был в жизни и каким оказался в книгах. Другими словами, как создавали миф.

Когда пришло сообщение о смерти пионера Морозова, газетам потребовалась фотография. У матери таковой не нашлось, но у жителей деревни отыскали групповой снимок учеников, сделанный заезжим фотографом за два года до убийства детей. Как ни удивительно, именно этот единственный реальный портрет никогда до нашей книги не публиковался. В облике Павлика тут нет ничего героического, а слева от него стоит его официальный будущий убийца Данила с красным флагом в руке.

Изображение мальчика вырезали из общей фотографии и послали в редакцию. Там, как вспомнила тогдашняя сотрудница «Пионерской правды», решили, что это фотография трупа. Для большей убедительности ретушер соскоблил расстегнутую косоворотку и подрисовал голую шею. В номере от 15 октября 1932 года так и написали: «Убитый кулаками пионер Павлуша Морозов». На групповой фотографии, которую мы нашли в семейном альбоме учительницы Поздниной, Морозов совсем ребенок, хотя ему уже одиннадцать. В это время отец его еще не арестован. Павлик в огромной отцовской фуражке. У него большие печальные глаза.

А тогда вырезанная из школьного снимка голова Морозова начала самостоятельную жизнь. К ней пририсовали спортивную майку, воротник шинели, курчавые волосы, затем руку, держащую книгу с символическим названием «Новый путь». Во втором издании Большой советской энциклопедии Павлик уже в новой фуражке, белоснежной рубахе и пионерском галстуке — форме, введенной в школе по приказу Сталина после Второй мировой войны. Выражение лица улучшено в соответствии с мифической ролью главного пионера страны.

Любопытная фальшивая фотография выставлена в Тавдинском музее. На первый взгляд, это фрагмент известной школьной фотографии. Но сам Морозов старше, выражение лица из угрюмого стало оптимистически-целеустремленным, на шее пионерский галстук. Фальшивка в чистом виде.

Реальный Морозов не годился для мифа. Вот почему в редакциях подбирали изображения, которые казались более подходящими для образа героя. Например, через 35 лет, 27 августа 1967 года, газета «Тавдинская правда» под заголовком «Публикуется впервые» внесла свой вклад в миф: «Перед вами подлинная фотография Павлика Морозова. Семейный снимок, на котором запечатлен герой-пионер, был обнаружен в архивах свердловской фотохроники...» Учительница Кабина видела даже фальшивые фотографии судебного процесса над отцом, Трофимом Морозовым: «Мне присылали фото суда. Сидит учительница — липовая, и Павлик разоблачает отца — липовый. Просили подписать где кто. Но это была ложь».

Как же выглядел пионер 001? Павлик был сероглазый, глаза блестящие (Кабина в рассказе Соломеину, 1932), с темными глазами (Кабина в рассказе нам, 1981), черноглазый (Губарев, «Пионерская правда» 15 октября 1932), голубоглазый (тот же Губарев в той же газете 3 сентября 1933), голубоглазый и черноглазый (на этот раз Соломеин в газете и в личных записях), кареглазый (писатель Коряков, предисловие к книге Соломеина «Павка-коммунист»). Имеются более общие описания: «Ясные, очень честные, очень смелые глаза»[148]. Все Морозовы крупные, высокие, как вспоминают их знакомые. А Павел? Он небольшого роста (Кабина), маленький и худенький от голода (Татьяна Морозова), высокий ростом (Соломеин), «костлявый да длинноногий — лучший бегун в деревне» (Губарев). «У Павлика было на правой щеке родимое пятно размером с ноготь», — вспоминает Морозова. Губарев для придания мужества нарисовал Павлику шрам над правой бровью[149].

В книгах и статьях находим множество разночтений, касающихся цвета волос, голоса, одежды героя. О Павлике написано, что он ходил в дядиной фуражке, отцовской размахайке, папахе, картузе с высокой тульей и шапке-ушанке — одно ухо оторвано. Запутываясь в выдуманных подробностях, авторы переходили к общим описаниям вроде: «Очень славный и вполне обыкновенный паренек» (писатель Коряков)[150] или: «Каждый школьник чем-то на него похож» (поэт Дорошин)[151]. С годами источников для проверки мифа становилось все меньше. Многие, знавшие его, черпают подробности для воспоминаний из книг. «Учился Павлик хорошо, — пишет учительница Исакова в газете «Тавдинская правда» через тридцать пять лет. — К урокам относился серьезно. Был очень дисциплинированным. Он очень любил своих братьев. Павлик заботился о Феде, следил, чтобы он был тепло одет»[152]. Кабина, которая знала его лучше других, утверждала обратное: «Помогать в учебе он не помогал другим, он и школу-то посещал редко...»

В блокноте Соломеина читаем: «Любил хулиганить, драться, ссориться, петь песни нехорошие, курил». В печатном тексте проблема «курил ли Павлик» будет выглядеть так: «Бывало, соберемся вместе, кто-нибудь из ребят возьмет папироску, а Павлик теребит его за рукав: “Брось, не надо, куренье вредит здоровью”»[153].

На наш вопрос: «Как Павлик проводил досуг?» — учительница Кабина отвечала: «Любил играть в карты на деньги». А на вопрос: «Какие пел песни?» — «Всякие. С ребятами заворачивали блатные». Учительница вспоминала, что Павел любил дразнить, травить кого-либо: «Сколько ни уговаривай, отомстит, сделает по-своему. По злобе часто дрался, просто из склонности к ссорам». Родственник Морозовых Лазарь Байдаков, беседуя с нами, подвел итог так: «Павлик был просто хулиган. Ходил по деревне переросток-оборванец, всегда голодный, от этого злой, и искал где бы нашкодить. Вот все его и ненавидели».

Пионерская униформа, галстук, ботинки — все это миф. Морозов ходил в лаптях. «Пальто, — говорила Кабина, — рваное, старое, отцовское». «Павлика звали в деревне “срака драная” и “голодранец”», — вспоминала мать Татьяна Морозова. «Если честно сказать, Павлик был самый грязный из всех в школе, не мылся, — говорила нам его одноклассница Матрена Королькова. — Дети в семье Морозовых, когда ссорились или просто развлекались, обычно мочились друг на друга и так шли в школу. От Павлика всегда нестерпимо воняло мочой. Губарев сочинил, что мы с Павликом мечтали пожениться. Вы только подумайте!»

Учебник в руках Павлика на фотографии дал авторам возможность изобразить его ненасытным читателем, эрудитом, идейным вожаком детей и взрослых, полпредом новой власти в деревне. Газеты называли разные любимые им революционные стихи и песни, благодаря которым, как писал поэт Александр Яшин в «Комсомольской правде», Павлик почувствовал «с детства всей своей чистой душой великую правду и благородство идей партии Ленина - Сталина»[154]. Отметим, что после смерти Сталина Яшин написал весьма откровенный и мрачный рассказ о деревне «Рычаги», запрещенный на долгие годы.

Обычные качества, свойственные любому подростку, такие, как самоуверенность, стремление отстаивать свое мнение, категоричность оценок, авторы переносили в область политики и говорили об убеждениях Морозова, его преданности партии, идеологической зрелости. Писатель Коряков: «Он был ярым, воинствующим правдолюбом».

Немало написано о беззаветной храбрости мальчика. По свежим следам Соломеин писал в газете «Всходы коммуны», что Павел, бросив Федора, первым побежал от убийц. «Бежать! И Павел бросился в чащу осинника. Он хотел напрямик выбежать в поле. Недалеко убежал. Всего несколько метров. Кулацкий нож вонзился в его шею. Прежде чем вскричать, Павел услышал предсмертный крик Феди»[155]. В последующих изданиях поведение пионера исправлено: не испугавшись убийц, Морозов пытается спасти младшего брата; приняв удар на себя, дает Феде возможность убежать, но это не удается.

Иногда авторы лгали преднамеренно. В речи на суде корреспондент газеты «Пионерская правда» Смирнов неожиданно заявил, что Морозову было пятнадцать лет, хотя до этого сам указывал меньший возраст. Почему? Да потому, что он привел известную цитату из Ленина: «То поколение, которому сейчас пятнадцать лет, оно увидит коммунистическое общество». Для пущего эффекта Смирнов просто подогнал возраст Павлика к ленинской цитате: «15-летний герой... убит».

Газеты требовали о герое новых материалов, а взять их откуда? Приходилось сочинять новые подробности. Губарев рассказывал в «Пионерской правде», как беспощадный к врагам Павлик одновременно «по-товарищески относился к окружающим, заботливо разъяснял ребятам и взрослым, в чем их ошибки...». Смирнов писал, что Морозов «со всей горячностью и классовой ненавистью разоблачал агитацию классового врага... почти каждый день собирал вокруг себя ребят-школьников и подолгу объяснял им сущность сопротивления классового врага, призывал к борьбе с кулачьем, учил ребят вести разъяснительную работу в семьях»[156].

Ребенок разъяснял цели партии, задачи строительства социализма, проводил читки газет для крестьянок, рекомендовал жителям принять новый устав сельхозартели и критиковал левые перегибы районных уполномоченных. Весь аппарат Тавдинского райкома партии и Свердловского обкома, если полагаться на миф, не сделал столько, сколько один Павлик Морозов.

Сегодня все эго звучит пародийно, но тогда, когда создавался литературно-политический миф, авторы всерьез соревновались в придумывании для убитого мальчика новых заслуг. Между тем реальная жизнь Морозова совсем не походила на ту, что сочинили литераторы.

В реальной Герасимовке и близлежащих деревнях крестьяне перероднились между собой, большинство браков оказывалось кровными. В результате нередко появлялись дети с чертами вырождения. Мать Павла была психически больна, сообщения об этом проскакивали в советской печати[157].

Есть сведения и о том, что Павлик был нервным и неуравновешенным: «У него нервно подергивался подбородок; мальчик немел от судороги, дрожал, сказать ничего не мог» (писатель Губарев)[158]. Учительница Кабина Соломеину: «Морозов говорил с отрывами, гавкая, не всегда понятно, на полурусском-полубелорусском языке, вроде: “Ён ведь бальша нэ прыйдеть”»[159]. Учительница Кабина нам: «Он был щуплый, нездоровый ребенок. О развитии его мало что можно сказать. Какое там развитие!» Учительница Позднина: «Игры товарищей его редко интересовали, он больше сидел в стороне и лишь наблюдал за ними...»[160] Одноклассница Павла Матрена Королькова: «Был он слабенький, болел часто. Если бы у него были нормальные условия и мать нормальная, он был бы нормальным». Крестьянин Байдаков: «Павел был недоразвитый мальчик».

Косноязычие, бедный запас слов — это свидетельство позднего и замедленного развития, при котором нарушена познавательная деятельность, а также мотивация поведения[161]. У таких детей больше интереса к тому, что происходит за забором, чем к своим занятиям. За год до смерти Павлик поступил в первый класс. Добавим: в третий раз, а ему почти тринадцать лет. В середине года учительница перевела его во второй класс, так как он научился еле-еле читать.

В начале 30-х годов советские педагоги считали, что если родители оба малокультурны, то и ребенок растет умственно отсталым. Позже было официально запрещено считать причиной умственной отсталости социальные причины, разрешалось только болезни нервной системы. Современные психологи признают малоразвитыми детей педагогически запущенных, лишенных надзора, с дурными привычками и склонностями, то есть фактически возвращаются к признанию важной роли социальных факторов. А недоразвитие считают достаточной причиной для зачисления в категорию умственно отсталых.

Умственно отсталый ребенок часто не обдумывает своих действий, не предвидит их результата. Такой ребенок подвластен воздействию ситуации, у него с опозданием формируются духовные чувства: совесть, долг, ответственность. Такого ребенка легко побудить обидеть кого-либо, совершить хулиганский поступок[162]. У Павлика Морозова, судя по рассказам знавших его, бывали периоды угнетенного мрачного состояния, злобы и раздражения, которые сменялись эйфорией: он веселился, дурачился. Затем наступала апатия — утеря детских интересов и привязанностей. Вот почему разные люди указывают на разные черты его характера. Упрямство Павлика отмечается многими авторами, хотя называется по-разному. Отметим также сутяжнический характер и чрезмерную обидчивость.

Живого Павлика Морозова не обследовали невропатологи. По свидетельству матери, его вообще ни разу в жизни не осмотрел врач. Нам хочется считать его здоровым, однако он, по современной научной терминологии, является трудным, педагогически запущенным подростком из семьи с ненормальным психологическим климатом. Поведение Павлика Морозова стало результатом воспитания в условиях неполной семьи, дефектов в нравственной атмосфере, дезорганизованности отношений родителей и детей, безнадзорности, низкой культуры.

Современная педагогика называет три фактора, к которым должно быть привито уважение с детства: личность, закон и собственность. Человек без уважения к этим трем фундаментальным ценностям бытия — потенциальный преступник. В некоторых натурах чужие беды вызывают чувство удовольствия. Понятно, что донос для такого человека есть один из кратчайших путей получить подобное удовольствие.

Именно такой мальчик, превращенный посредством героизации в фанатика идеи, взят советскими психологами за образец для воспитания в детях чувства морального долга. В исследовании современного психолога, например, говорится, что Павлик Морозов в труднейших обстоятельствах поднялся в своем поведении до подлинного, то есть вполне осознанного, самопожертвования[163].

Для авторов, создававших образ героя-доносчика 001 в советском искусстве, все это не имело никакого значения. Вслед за театром, в котором пьесы о Морозове не сходили со сцены до 60-х годов, образ Павлика Морозова начали разрабатывать художники и композиторы.

На выставках появились драматические сюжеты из его «биографии». С холста он перекочевал в симфоническую музыку. Московский композитор В. Витлин создал о мальчике кантату для хора и симфонического оркестра. Ленинградский композитор Ю. Балашкин написал симфоническую поэму «Павлик Морозов». Сошлемся на журнал «Советская музыка»: «Поэма написана в свободной форме, своеобразно претворяющей черты сонатного аллегро». В конце «в высоком регистре флейт вновь, как воспоминание о Павлике Морозове, звучит тема пионерского марша. Слушатель уносит в сердце светлый и мужественный образ юного героя»[164].

В 50-х годах в Москве шла опера Михаила Красева «Павлик Морозов». На сцене звучали лирические песни, переходящие затем в задорные плясовые, арии учительницы и уполномоченного, пионерские хоры. «Зачем его пустил я в пионеры?» — пел арию отрицательный отец героя. Павлик стоял в дозоре, спасая от поджога колхозный хлеб, героя сопровождал хор колхозников:

Девочки водили хоровод вокруг Павлика, укладывали его в постель и пели ему колыбельную. По ходу действия Павлик случайно находил в кустах оброненную сплетницей Акулиной (вымышленный персонаж) подделанную отцом справку. Павлик отдавал ее учительнице, а та — уполномоченному. Опера восхвалялась за музыку, но критиковалась за сюжетный ход: по мнению критики, найти бумажку и донести мог и семилетний малыш, а надо сообщать прямо в ОГПУ.

Коллизия с колхозным хлебом, который якобы спасает Павлик, заимствована либреттистами из кинофильма, широко разрекламированного, но так и не увидевшего экран. Здесь следует задержаться еще на одном создателе мифа о Павлике Морозове — Александре Ржешевском. В молодости этот человек отличался недюжинной храбростью. Он служил особым уполномоченным ЧК по борьбе с политическим бандитизмом и действовал под началом знаменитого соратника Дзержинского Яна Петерса, а в конце жизни спился.

В своих воспоминаниях, сильно урезанных советской цензурой, Ржешевский с гордостью рассказывает, как в детстве издевался над учителем Закона Божьего, и с грустью — о том, как его товарищи, узнавая, где он, став взрослым, работал, переставали с ним здороваться. Знакомые после его смерти вспоминали, что в результате работы в органах ЧК у Ржешевского выработался своеобразный дальтонизм. Всех людей он делил на друзей и врагов. О первых говорил — «поддержит», о вторых — «предаст»[166]. Такими же получились и герои его произведений, полных политической трескотни и поддельного энтузиазма.

Если верить Ржешевскому, его увлекла героическая жизнь Морозова, и он пришел в Центральный комитет комсомола с предложением написать о нем киносценарий. В действительности ему просто дали задание увековечить память пионера 001, поскольку автор подходил для такой работы по своей биографии. До этого Ржешевский написал сценарий фильма «В город входить нельзя», в котором отец доносит органам на сына-белоэмигранта.

Изучать жизнь и смерть Павлика Морозова сценарист поехал не в Герасимовку, на Урал, а в Орловскую область, в деревню Спасское-Лутовиново, бывшее имение русского классика Ивана Тургенева. Местный секретарь райкома и начальник ОГПУ показали образцовый колхоз, откуда столичный автор получил «жизненную канву». Название «Бежин луг» сценарист заимствовал у писателя, бывшего владельца имения[167].

Сценарий был практически закончен, когда появился знаменитый режиссер. Он вернулся из Америки, полный желания делать фильмы о молодом человеке XX века, о новом человеке в СССР. Это был Сергей Эйзенштейн, увидевший в Морозове именно такого героя. Трудно сказать, что именно переделывал в сценарии режиссер. Но еще в тексте Ржешевского о замечательном советском герое-доносчике миф окончательно освободился от жизненной основы, которая тяготила первых журналистов. Ложь стала абсолютной. Размышления о том, что у Эйзенштейна возникли какие-то антисоветские мысли, что он был «против доноса» и собирался что-то разоблачить, остаются спекуляциями.

В фильме предстояло столкнуться двум укладам: старому деревенскому убожеству и советскому энтузиазму, прогрессу, атеизму. Пионер отвозит на кладбище тело матери, до смерти забитой отцом, и доносит о том, что кулаки хотят поджечь колхозный хлеб. Кулаки прячутся в церкви. Церковь новые власти хотят превратить в клуб и для этого устраивают в ней погром. Вместо лика Богородицы в выбитой иконе появляется лицо колхозницы. Кулаков арестовывают, но они бегут, уничтожив конвоиров. Отец убивает сына, мстя ему за донос. Фоном фильма служили тургеневские идиллии, романтические среднерусские пейзажи. Колхозное изобилие Эйзенштейн снимал под Харьковом, где хлеба выше, а на заводе можно взять новенькие тракторы.

Начинающий американский киновед Джей Лейда в то время учился в Москве в Институте кинематографии у Эйзенштейна и работал его ассистентом на съемках «Бежина луга». Его воспоминания из книги «История русского и советского кино» опубликованы на русском языке в кастрированном виде, поэтому обратимся к оригиналу[168].

Лейда вспоминает, как на Международном кинофестивале в Москве Эйзенштейн объявил, что делает фильм на колхозную тему. Актера на роль мальчика-героя выбирали из двух тысяч детей и взяли сына мосфильмовского шофера. Симпатичный мальчик неутомимо повторял сцену, в которой его смертельно ранили (умирал он под Реквием Моцарта). Подросток покорял всех непосредственностью и обаянием.

Начало фильма снимали в старинном селе Коломенское возле Москвы, что, по мнению Лейды, связывало картину с эпохой Ивана Грозного. Никто не собирался ездить на Урал. «Реальную жизнь» оператор нашел на юге, на берегу Азовского моря, в образцовом совхозе имени Сталина. Соцреализм, как его понял Лейда, означает идеализацию каждого героя и каждого факта. Поля для съемок весной перепахивали под личным надзором Эйзенштейна, чтобы снимать их осенью. В фильме играли крупные актеры, снимал известный оператор Эдуард Тиссэ. Жена Эйзенштейна Елизавета Телешова репетировала с актерами. Во время съемок Эйзенштейн демонстрировал свой метод многочисленным советским и зарубежным гостям. Выпуск картины, о которой много писала пресса, задержался, так как режиссер заболел.

Усмотреть хоть какую-либо автономность мышления сценариста или режиссера «Бежина луга» невозможно. Разница в их взглядах состояла в том, что Ржешевский рассматривал мальчика-доносчика как маленького героя нашего времени, а Эйзенштейн — как вестника будущего коммунистического общества. Критик Виктор Шкловский позже в книге об Эйзенштейне назвал фильм правдивым и великим произведением, в котором отражено торжество жизни и литературы[169]. На деле, создатели картины отражали торжество советской власти в деревне.

Показывая жестокость и насилие в период коллективизации, авторы перестарались. Стало видно, что насилие ничем не оправдано, хотя они и пытались объяснить, что причина жестокости — не в новой власти, а в закоренелой культурной отсталости крестьян. В сущности, стремление авторов морально оправдать необходимость насилия только обнажило всю бесчеловечность происходящего.

Разумеется, Эйзенштейн не был противником классовой борьбы. Но его размышления о моральном праве на убийство и необходимости уничтожать людей ради высоких целей вряд ли могли понравиться членам Политбюро, которые занимались именно чистками и предпочитали делать это тихо. Отснятый материал был в сыром виде просмотрен руководством и оценен как формалистический и зараженный мистицизмом. Авторам предложили мотивировать переход отца к вредительству и предусмотреть оптимистический финал: отца после доноса арестовывают, а сын остается жив.

Отвергнув счастливый конец, Эйзенштейн все же принялся за переработку сценария, витиевато объяснив свою ошибку тем, что обобщенность образов пришла в противоречие с конкретным материалом. Эйзенштейн увлекся работой над фильмом, не обратив внимания на го, что вышло постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б), устанавливающее новый порядок в вопросах классового воспитания в бесклассовом обществе. Постановление, в частности, требовало «усилить наблюдение за детской литературой и кинофильмами, не допуская литературы и фильмов, могущих иметь вредное влияние на детей»[170]. Чиновники управления кинематографии в этой связи особенно настороженно относились к каждой новой картине.

Для капитальной переработки сценария Ржешевского режиссер привлек другого бывшего чекиста, известного писателя Исаака Бабеля. Тот, по выражению Лейды, принялся за «ревизию текста», переписав его на шестьдесят процентов. Некоторые имена героев заменили, дав им, не долго думая, имена актеров и работников «Мосфильма». Философские обобщения (в частности, нравственное оправдание доноса и необходимость расправы с врагами народа) стали еще более четкими.

Между тем времена изменились. Поднимающаяся волна арестов пугала руководителей кино. Они во всем видели для себя опасность. В съемочной группе Эйзенштейна — Тиссэ имелся свой «Павлик», который о каждом высказывании режиссера сообщал куда следует. Борис Шумяцкий, начальник Управления кинематографии и заместитель председателя Комитета по делам искусств, проявляя бдительность и перестраховываясь, строчил доносы на Эйзенштейна в Политбюро, доказывая, что фильм порочный, вредительский. Шумяцкий искал крупную жертву, которой он надеялся прикрыться.

В это время в Москве появился прогрессивный немецкий писатель Леон Фейхтвангер. В поисках поддержки Эйзенштейн показал ему «Бежин луг», отснятый к тому времени приблизительно на восемьдесят процентов. Фейхтвангер пришел в восторг от фильма, а также от многого другого в советской стране. Как сообщил Шумяцкий в письме Сталину, защитники фильма помогают «разной сволочи за границей вести кампанию защиты Эйзенштейна»[171].

Теперь видится, что, скорее всего, ленту запретил Сталин лично, и вовсе не из-за идеологических просчетов. Вождю просто не понравилось обсуждение фильма до одобрения или вето, наложенного им самим — главным цензором кино. Шумяцкий был вскоре арестован. Летом 1938 года его расстреляли за попытку организовать теракт в кремлевском просмотровом зале. От создателей фильма «Бежин луг» потребовали, как тогда выражались, публичного покаяния. Эйзенштейн заявил, что он готов каяться немедленно, но власти это не устраивало. Им требовалось шумное судилище. В журналах и газетах началась травля режиссера. Печать резюмировала результаты обсуждения инцидента в высших инстанциях: вместе с Эйзенштейном виноваты все, кто его не критиковал.

Эйзенштейн каялся в кабинетах руководства, с трибун и в печати, называя свое детище порочным, политически несостоятельным. Он обвинял себя в том, что за человеческой драмой сыноубийцы скрыл от зрителя классовую ненависть к кулаку. Кляня себя за слепоту, беспечность, отсутствие бдительности, отрыв от коллектива и масс (вся эта терминология его собственная), режиссер умолял дать ему возможность снять фильмы о 1917 и 1937 годах — героические, партийные, военно-оборонные. Он клялся в своих благих намерениях и преданности Сталину[172]. Он не без основания чувствовал себя на волосок от ареста. В этот момент вдруг ему великодушно разрешили исправиться и показать победы «ленинско-сталинских кадров». Вопроса, кто разрешил, не возникает. Многолетняя травля привела Эйзенштейна к инфаркту.

Ржешевский оправдывался тем, что он старался как можно ярче показать Морозова языком большевистского кино. То обстоятельство, что первого сценариста отстранили от работы и заменили Бабелем, оказалось его спасением. Тем не менее карьера Ржешевского на фильме о Морозове закончилась. Его почти не печатали. Жертвой репрессий оказался и новый соавтор сценария Бабель, который исчез на Лубянке. Недоснятый материал первого звукового фильма Эйзенштейна, как объясняют теперь одним иностранным гостям, случайно погиб от воды, которая залила помещение. Другим говорят, что во время войны в помещение попала бомба. В действительности пленка просто была смыта по устному распоряжению, чтобы не осталось следов. Уцелели отдельные слайды, попавшие позже в музей Эйзенштейна.

Павел Соломенн, корреспондент свердловской газеты «Всходы коммуны», с учительницами Зоей Кабиной (слева) и Анной Григорьевой после суда над «убийцами» героя. Тавда. 1932. Архив П. Соломеина Павел Соломенн незадолго до смерти. Первоуральск. 1962. Архив П. Соломеина И. Сталин и М. Горький. Художник В. Сварог. Опубл. в день открытия Первого съезда советских писателей в газете «Комсомольская правда» (1934. 17 авг.) М. Горький на своей даче под Москвой с пионерами из Сибири, которые выступили на Первом съезде советских писателей с предложением поставить памятник герою Павлику Морозову. Горки. 1934. Фотография Союзфото (ТАСС) Виталий Губарев после демобилизации из Красной Армии, в период работы в газете «Дружные ребята». Москва. Начало 1930-х гг. Архив В. Губарева Корреспондент «Пионерской правды» Виталий Губарев выступает па слете пионеров-дозорников. Москва. Начало 1930-х гг. Архив В. Губарева Александр Яковлев, опальный писатель, взявшийся описывать подвиги Морозова, чтобы заработать на хлеб. 1930-е гг. Архив А. Храбровицкого Елизар Смирнов с пионерами юнкорами в редакции «Пионерской правды». Москва. 1934. Архив автора Первое изображение Павлика Морозова в прессе. Пионерская правда. 1932. 15 окт. Исправление той же фотографии. Пионер. 1933. № 5-6 Единственная подлинная фотография Павлика Морозова, найденная автором книги и впервые опубликованная в Лондоне (1988 г.). По видимому, из этой фотографии было вырезано и многократно отретушировано изображение героя. Школьники с учительницей Еленой Поздниной (во 2-м ряду, в центре). Павлик указан стрелкой. Слева от Павлика, с красным флагом: Данила Морозов, позже притворенный к расстрелу за убийство двоюродного брата. Слева от Данилы: Кузьма Силин, сын оправданного подсудимого Арсения Силина. Во 2-м ряду, 4-я справа: Матрена Королькова. Герасимовка. 1930. Домашний альбом Е. Поздниной Увеличенный фрагмент подлинной фотографии Процесс создания мифологического портрета пионера-героя Улучшение фотографии из «Пионерской правды» (1932. 15 окт.). Тавдинский краеведческий музей Один из многочисленных вариантов усовершенствования образа Павлика в газетах, журналах и книгах 1930-х гг. Пионерская правда. 1932. 17 дек.; 1933. 29 марта Идеологически правильная фотография пионера героя в Большой советской энциклопедии. 2-е изд. М., 1953. Т. 28 Совершенствование образа героя-доносчика в советской печати Портрет Павлика 1950-х гг. Портрет Павлика 1960-х гг. Портрет Павлика 1970-х гг. Вариант облика героя пионера — фальшивка, опубликованная к 35-летию со дня смерти героя с комментарием: «Перед вами подлинная фотография Павлика Морозова. Семейный снимок, па котором запечатлен герой пионер, был обнаружен в архивах свердловской фотохроники, переданных областному краеведческому музею». Тавдинская правда. 1967. 27 авг. На съемках кинофильма «Бежин луг» о Павлике Морозове. Сергей Эйзенштейн демонстрирует, как следует вырвать сына пионера из рук отца, который собирается избить мальчика. В роли отца известный актер Борис Захава. 1936 «Зачистка» церкви: Павлик участвует в превращении церкви в клуб. Съемки фильма С. Эйзенштейна «Бежин луг». 1936 Ежедневный утренний ритуал и герасимовской школе: дети завязывают красный галстук па шею гипсовому Павлику Морозову — «вечно живому члену их пионерского отряда». Фотография А. Грахова в буклете: Герасимовка помнит Павлика Морозова. Свердловск. 1969 Физкультурный парад на Красной площади: воспитание безграничной преданности третьего поколения советских людей товарищу Сталину. Москва. 1934. Фотография Союзфото (ТАСС) Павел Постышев, секретарь ЦК партии, заведующий орготделом и агитпропом, кандидат в члены Политбюро, расстрелянный в 1939 г. Александр Косарев, генеральный секретарь ЦК комсомола, расстрелянный в 1939 г. Василий Архивов, заместитель председателя Центрального бюро детской коммунистической организации. Бежал от ареста на фронт, погиб. Фотография из газеты «Пионерская правда» (1932. 17 дек.) Валентин Золотухин, председатель Центрального бюро детской коммунистической организации, впоследствии генерал полковник органов, заведующий административным отделом ЦК. Рисунок и газете «Пионерская правда» (1934. 10 янв.) Александр Щербаков, сотрудник отдела культуры и пропаганды ленинизма ЦК партии, первый секретарь Союза писателей, позднее генерал полковник, кандидат в члены Политбюро, по официальной версии, отравленный в 1953 г. Александр Поскребышсв, заведующий Особым сектором личного секретариата Сталина, у гроба «хозяина». Москва. 6 марта 1953 Алексей Стецкий, заведующий отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК партии, уничтоженный в 1938 г. Ритуал встречи Сталина с детьми. Аэродром на Ходынском поле. Москва. 1936 Постамент скульптуры великого вождя всех времен и народов перед полуразрушенным Домом культуры (бывш. Клуб имени Сталина), где проходил процесс над «убийцами» Павлика Морозова. Тавда. Фотография 1981 г.

Творцы героизации юного доносчика сами стали ее жертвами. Просчет авторов, которые вовсе не собирались противоречить доктрине, состоял в том, что они начали делать фильм в 1933 году, а закончили в 1937-м. То, что допускалось раньше, стало крамолой. К тому времени никакие философские оправдания доноса уже не требовались, ибо оправдания вытекали из размышлений, а размышлять не следовало. Из Кремля уже сказали, что доносить хорошо, и дискутировать на подобную тему могли только классовые враги.

Созданный о главном доносчике страны миф помогает понять сущность метода социалистического реализма. Герой, по формуле китайских вождей, — это «продукт партийного руководства, горячей помощи масс и труда писателя»[173]. В процессе воссоздания мифического образа Павлика Морозова реальная фигура все глубже утопала в домыслах. Герой был придуман наверху и опущен в псевдодействительность. Задача искусства оказалась вывернутой наизнанку: материю пытались изменить посредством воли, осуществляя операцию в духе чистого идеализма, причем нетерпимого к какой бы то ни было критике.

Все произведения, прославляющие подвиг Морозова, называются документально-художественными, полудокументальными или, как одобрительно выразился в газете «Литературная Россия» уральский писатель Евгений Пермяк, «почти документальными»[174] . С таким же успехом их можно назвать почти художественными. Газетный образ мальчика стал прототипом литературного образа. Бумажному герою начали ставить бронзовые монументы.

Шестнадцатого марта 1934 года «Пионерская правда» опубликовала донос. Он занимал почти целиком третью страницу газеты и начинался так: «В Спасск. В ОГПУ. Довожу до сведения органов ОГПУ, что в деревне Отрада творятся безобразия...»

С портрета, помещенного рядом, смотрит симпатичное личико пионерки Оли Балыкиной, девочки из Татарии. С подробностями, не забыв ни имен, ни дат, она перечислила всех, кто, с ее точки зрения, нарушал что-либо. Не забыла Оля и собственного отца. Письмо заканчивалось так: «...Я вывожу всех на свежую воду. Дальше пускай высшая власть делает с ними, что хочет». Редакция в своем комментарии сравнила Олю с Павликом Морозовым и добавила: «Медицинский осмотр установил, что в результате побоев здоровье Оли надорвано. Олю отправили лечиться в санаторий на два месяца». Во время Второй мировой войны Ольга Балыкина попала в плен к фашистам. Судьба с ней играла: после освобождения на нее донесли, что она была в плену. Это автоматически вело к десяти годам советских лагерей. После реабилитации о пенсионерке Ольге Балыкиной снова вспомнили в газетах как о героическом Павлике Морозове в юбке.

Публикация в центральной газете образцового доноса свидетельствовала о том, что акция вступает в новую фазу. Ни одна кампания не проходила в стране с таким пафосом и энтузиазмом, как вовлечение в доносительство. Донос стал газетным жанром, доступным непрофессионалам, даже детям. Павлик Морозов выступил героем новой эпохи, и эта эпоха требовала от детей новых черт. Поэт Александр Яшин называл это обучением бдительности и отметил, что пионерам помогали два качества: смекалка и наблюдательность[175]. Причины героизма просты и понятны каждому. «Почему Павлик Морозов не боялся разоблачить своего отца и дядю Кулуканова? — спрашивала «Пионерская правда» и отвечала: — Потому, что он был настоящий пионер. Умел отличать друзей от врагов»[176].

Вожди партии (Крупскую в начале 30-х годов печать также называла вождем) делились мыслями вслух, как детям участвовать в жизни. «Поглядите, ребята, кругом себя, — рекомендовала Крупская. — Вы увидите, как много еще старых собственнических пережитков. Хорошо будет, если вы их будете обсуждать и записывать. Боюсь, что у вас получится целая толстая тетрадь»[177].

Прибывшие из-за границы деятели международного коммунистического движения приветствовали зорких наблюдателей. Радио, газеты, книги, речи пели хвалу каждому доносу, обучая тонкому искусству осведомления органов. «Пионерская правда» печатала очерк о герое-пионере Коле Юрьеве, который сидел в пшенице с осколком увеличительного стекла. Он увидел девочку, которая срывала колоски, и схватил ее. Вырваться девочке, которая съела несколько зерен хлеба, не удалось[178]. Голодные люди, рвавшие колосья, на жаргоне тех лет в печати назывались «парикмахерами колхозного хлеба». После создания колхозов в стране начался голод, и неудивительно, что крестьяне крали зерно.

«“Стой! Откуда? Куда?” — так окликают станичные пионеры каждого чужого человека, проходящего по полю, и, если человек окажется вором, задерживают его», — писала «Пионерская правда»[179]. Газета весело рассказывала, как дети сами, в отсутствие взрослых, обыскивали чужие дома. Настоящий пионер Проня Колыбин смело разоблачил свою мать, которая пошла в поле собрать опавшие зерна, чтобы накормить его самого. Мать посадили, героя-сына отправили отдыхать в Крым, в пионерский лагерь Артек. Сведения о герое Колыбине хранятся в картотеке кабинета истории Всесоюзной пионерской организации ЦК ВЛКСМ. Там указано, что за донос пионер получил денежную премию, а его стихи опубликовала газета «Правда».

Школьник из-под Ростова-на-Дону Митя Гордиенко ловил голодных в поле несколько раз. Выступая на суде свидетелем, он говорил: «Разоблачив воров колхозного хлеба, я даю обязательство организовать на охрану урожая тридцать ребят нашей коммуны и быть руководителем этого пионерского отряда...» Так, после одного из доносов Мити на двоих взрослых муж был приговорен к расстрелу, а жена — к десяти годам лишения свободы со строгой изоляцией. Митя получил за этот донос именные часы, пионерский костюм, сапоги и годовую подписку на местную газету «Ленинские внучата»[180].

Знаменитый поэт Николай Асеев сочинил в ту пору «Песню пионерохраны урожая»:

В то же время Асеев отправил донос в ОГПУ, что поэта Владимира Маяковского, застрелившегося из пистолета три года назад, якобы убили троцкисты, и начал писать поэму, прославляющую в веках ОГПУ.

Даже мелким ябедникам газеты пели дифирамбы. Деткоры (дети-корреспонденты) сообщали, кто опаздывает на занятия, прогуливает уроки, получает плохие оценки или не хочет подписываться на «Пионерскую правду». Редакция поручала своим читателям следить за товарищами в дни религиозных праздников. Ребята отзывались: пионер такой-то вместо школы ходил в церковь. Некоторые дети перестали учиться, а следили за теми, кто не посещает школы.

Народный комиссар просвещения Андрей Бубнов издал в 1934 году приказ отдавать под суд неблагонадежных родителей, которые нерадиво относятся к своим детям. Схема следующая: ребенок доносит учителю, что он недоволен отцом или матерью. Школа подает на них в суд[182].

«Газеты должны повышать политическую боеспособность деткоров, — поучал, ссылаясь на указания Политбюро, редактор «Пионерской правды» Гусев в книге «Деткоры в школе» (1935). — Это значит следить за учителем, быть зорким в борьбе за качество преподавания в классе». Среди учителей детям следовало обнаруживать и разоблачать классовых врагов. И дети охотно выполняли поручения. Мальчик написал в газету, что директор его школы дал на уроке детям такую задачу: «Всего в селе было 15 лошадей. А когда люди вступили в колхоз, 13 лошадей сдохли. Сколько осталось?» Директор как классовый враг был привлечен «к суровой ответственности».

Дети охотно сообщали фамилии своих учителей и вожатых, которые, по их мнению, ленивы или профессионально непригодны. Интимная жизнь взрослых также занимала пионеров. Газета «На смену!» напечатала анонимное письмо мальчика о его соседе, который живет с комсомолками, а потом их выгоняет и приводит других. Пионерам вменялось в обязанность подслушивать каждый звук, каждый шорох, каждый вздох. Перелистаем «Пионерскую правду» конца 1933 года.

7 ноября. «Леня поймал двух воров». Леня выследил и сообщил куда следует о двух подозрительных людях.

15 ноября. «Зоркий дозор! Виновных в избиении строго судить!»

29 ноября. «Деткор разоблачил кулаков». Пионер донес в газету, газета — немедленно в ОГПУ. Тот же общественный обвинитель от имени газеты Смирнов выезжает на место, где сам организует следствие.

3 декабря. «Пионерский дозор на транспорте». Пионер-дозорник задержал грузчицу с украденной рыбой.

11 декабря. Пионер «уверенно рассказал суду о кулацких проделках в деревне».

15 декабря. На суде выступил опять Смирнов. Он «останавливается на классовой борьбе в нашей стране». Те, на кого донесли пионеры, получают «10 лет строгой изоляции в концентрационных лагерях».

17 декабря. Газета цитирует Сталина: врагов «не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе...».

Когда кампания разворачивалась, свердловская газета «Всходы коммуны» делала предупреждение пионерам, которые почему-то не донесли на своих родных: те, кто промолчат, после этого — не пионеры. Тот, кто не доносит, сам враг, и о нем следует немедленно сообщить. Год спустя председатель Центрального бюро детской коммунистической организации Валентин Золотухин гарантировал доносчикам покровительство государства: «Вся страна смотрит за каждым уголком Союза, за каждым пионером. И пионеру некого бояться»[183]. Страна следила за доносчиками, доносчики — за страной.

Вскоре выходит книга журналиста Смирнова «Юные дозорники», инструкция для пионеров. Автор учит, где могут быть враги народа, как их искать, куда сообщать. Смирнов учит детей посылать письма так, чтобы враги партии не перехватили доносы на местной почте: пионеру следует возить их на станцию и самому опускать прямо в почтовый вагон проходящего поезда. «Пионерская правда» становится центром сбора доносов от своих читателей со всей страны. Здесь они обрабатываются, учитываются и передаются в учреждения, ликвидирующие врагов народа. Пионерская организация становится филиалом секретной полиции, всесоюзной школой стукачей. Поразительное откровение находим у советского психолога: «Такого рода преступные организации, которые используют в своих целях детей и калек, были описаны еще Ч. Диккенсом и Б. Брехтом»[184].

Сам призыв «Будь готов!», взятый у скаутов, приобретает зловещий смысл. Читатели-агенты называются «бойцами», «дозорными», «следопытами». Призывая доносить, газеты дают деткорам, постоянным клиентам, кличку «Зоркий глаз», а имя держат в тайне. Одна газета хвалит подростка за то, что он, не задумываясь ни на минуту, побежал донести в сельсовет. Это очень важно — не задумываться. Чтобы деятельность на местах не носила кустарного характера, предлагалось создавать пионерские посты бдительности. Газета советовала: «Не доверяй тому, в ком ты хоть чуть сомневаешься». Газета требовала: «О всех чуждых, незнакомых и подозрительных лицах необходимо немедленно сообщать в сельсовет»[185]. Чтобы стать героем, надо лишь заметить подозрительного человека и немедленно сообщить о его местопребывании. Заметить и сообщить. За это следопыта ждет награда.

Настала пора доносительство узаконить, и в 1933 году вышло любопытное указание Прокуратуры СССР о привлечении к расследованию дел представителей печати и селькоров, то есть тех, кто «сообщал». На практике доносчиков привлекали не только к расследованию, но и к обвинению. Газетная статья теперь практически приравнивалась к статье уголовного кодекса. Затем создаются ОСО — особые совещания, заменяющие суд, — административная опора массовых репрессий.

Газеты печатали списки расстрелянных и списки героев-доносчиков. Ходатайства о помиловании отменили. Популярная детская игра «Палочка-выручалочка» переименовывается в книге Соломеина о Павлике в «Стуколки». (Кого увижу — бегу застукать.) Сталин призывал присмотреться не только к троцкистам, но и к тем, кто проходил по той же улице[186]. Журнал «Социалистическая законность» в августе 1938 года прояснял, что такое свобода слова в нашей стране. Оказывается, осведомление власти как раз и является обеспеченной Сталинской конституцией свободой слова[187].

Упомянутое указание вождя обеспечило работу пионерам в городах, где кулаков не было, но троцкисты по улицам гуляли. Осведомители понадобились в промышленности, на транспорте, в учреждениях, в школах.

Мальчик Михась Чачновский выявил расхитителей сахара на пищевой фабрике. За донос награжден путевкой в пионерский лагерь Артек. «Прошу: вышлите, пожалуйста, комиссию по проверке хлебных складов», — сообщал пионер Шишкин. Председатель комитета по заготовкам товарищ Клейнер отметил бдительность пионера Шишкина и премировал его велосипедом[188]. Клейнер арестован по доносу и уничтожен в 1937 году.

Известно, что Ленин заклеймил паспорта как позорное прошлое царской России. Но в 1932 году паспорта были введены в СССР. Причем давали их только горожанам. Жить без паспорта в городе стало невозможно. Крестьянам же паспортов не выдали, чтобы они не бежали из своих голодных деревень в город.

Газеты, однако, объяснили возникновение паспортной системы иначе. Кулачье, а также другие паразиты устремляются в большие города, где им легче затеряться. Они организуют хищение товаров из наших магазинов и начинают жить за счет трудящихся. Цель паспортизации — очиститься от кулацких элементов. Новый долг пионеров — проявить максимум бдительности в связи с паспортизацией, помогать органам милиции разоблачать паразитические элементы. Была даже сделана попытка поручить детям проверять на улицах паспорта у взрослых. Но эта затея наверху не нашла одобрения. Литературовед Александр Храбровицкий, работавший в 30-е годы журналистом, рассказал нам, что номер «Пионерской правды» от 3 февраля 1933 года прочитал председатель Совнаркома Молотов и сделал на первой странице надпись: «Какой дурак редактирует эту газету?» Редактора Георгия Солдатова тут же сняли[189].

В школе дети давали клятву: «Я обязуюсь... зорко следить за сохранностью школьного имущества». Само по себе это неплохо, но книга-инструкция «Юные дозорники» призывала учеников наблюдать за своими товарищами — кто что не сохраняет, ломает, берет. Газета восторженно рассказывала о пионерлагере имени Павлика Морозова, где дети постоянно с утра до вечера и даже ночью следят друг за другом и сообщают в газету. Это хорошая тренировка для более серьезных дел. Детям советовали закаляться, так как сейчас особенно необходимы зоркие глаза, стальные нервы и железные мускулы. В статье «Быть хорошо вооруженным!» вдова Ленина Крупская объясняла, для чего это нужно: началась партийная чистка[190].

Из партии, согласно указанию сверху, удаляли классово чуждых людей, оппортунистов, двурушников, нарушителей железной дисциплины, разных шкурников, бюрократов, лиц, морально разложившихся, и просто обманщиков. Чистку предстояло пройти всем, кроме членов ЦК и ЦКК. Заместитель наркома просвещения Крупская призывала детей выявлять вражеские элементы, обманом пробравшиеся в партию, чтобы вредить ей.

Идея с проверкой детьми членов партии была не умнее, чем проверка паспортов у взрослых. Однако она не встретила возражений. «Нужна большая бдительность, нужно уметь своевременно заметить врага, своевременно выявить его работу, вредящую делу, помешать этой работе»[191]. Новую задачу подхватили газеты. «Пионер не должен колебаться, если кто-нибудь, хотя бы даже и его отец, вредит рабочему классу, — писала «Пионерская правда». — Два дня ходил Румянцев по улицам и не решался сообщить. Два чувства боролись в нем: чувство сына и пионерского долга. Пионерское победило — Румянцев пришел в горбюро. Румянцев рассказал все, что знал о своем отце. Милиция немедленно произвела обыск»[192]. Получив благодарность, пионер донес и на брата. Согласно газете, герой ушел из семьи и отдыхает в пионерском лагере.

Каждая область страны популяризировала своих юных доносчиков. Создается всесоюзная красная Доска почета для пионеров-дозорников, на которую заносят имена лучших. Газета «Правда» записала на красную Доску почета всю Северо-Кавказскую школьную организацию за охрану колхозного урожая. Так называемая «легкая кавалерия» действовала там по формуле: «увидел — помчался — сообщил». В газете перечисляются 44 активиста-доносчика. Шестого января 1934 года «Правда» и другие газеты поместили письмо пионеров села Новая Уда, в Восточной Сибири, Сталину. Пионеры с места бывшей ссылки вождя рапортовали, кто на кого в селе донес, и затем в порядке критики и самокритики сообщали друг о друге и сами о себе.

«Пионерская правда» набирала крупными буквами имена юных осведомителей. Их подвиги: разоблачил пастуха, сдал в ОГПУ своего отца, выявил вредителя, раскрыл шайку расхитителей колхозного добра, поймал кулачку. Дозорные едут отдыхать в Крым, в привилегированный пионерский лагерь Артек. Черноморский курорт превращается в зону заслуженного отдыха юных стукачей-добровольцев. Елена Федорова, «живой свидетель», как назвала она себя, тогда пионервожатая, а после заключенная ГУЛАГа, рассказала нам, что в 1934 году (десятилетний юбилей Артека) туда собрали двести юных доносчиков со всей страны[193].

Дети разных областей страны вызывают друг друга на всесоюзное социалистическое соревнование: кто больше донесет. Делегации пионеров-дозорников начинают путешествовать из области в область, обмениваясь передовым опытом: как следить, как сообщать. На Украине состоялся республиканский слет дозорных, и член Политбюро Постышев стал его почетным гостем.

Судя по всему, кампания достигла апогея, донесено на всех. Но для выражения преданности третьего поколения делу партии коммунистов этого недостаточно. Сверху требуют самокритики и саморазоблачения от тех, кто еще не начал доносить. И вот ответственные работники, писатели, артисты, инженеры, чиновники, рабочие, колхозники, школьники — все начинают бить себя в грудь и обещают исправиться. За неделю до Первого съезда писателей поэт был наказан за недонос на себя. За сокрытие происхождения (сын лесопромышленника) поэта Александра Ойслендера исключили из комсомола, но затем помиловали — строгим выговором за чистосердечное раскаяние. Писателю-комсомольцу П. Панченко, знавшему об отце Ойслендера, но не известившему органы, на первый раз поставили на вид[194].

Слава о детях-доносчиках просачивается в виде неопределенных слухов на Запад. Подлинным строителям светлого будущего это только придает новую энергию. «Пусть в бешенстве лгут бежавшие за границу белогвардейцы, что... красные пионеры являются оком ЧК в своей семье и в школе, — реагировали руководители комсомола в книге «Детское коммунистическое движение». — Бешенство наших врагов — лучшая похвала для нас, младшего поколения большевиков»[195].

Подготовка к показательному процессу по делу об убийстве Павлика Морозова находилась в самом разгаре, когда в селе Колесникове Курганской области застрелили из ружья другого мальчика — Колю Мяготина. Событие это, судя по официальным материалам, выглядело так.

Вдова красноармейца отдала сына в детский дом, так как ей нечем было его кормить. Там мальчик стал пионером, а позже вернулся к матери. Богатых крестьян уже выслали, но в селе остались пьяницы и хулиганы. Настоящий ленинец, мальчик прислушивался к разговорам взрослых. «Обо всем, что Коля видел и узнавал, он сообщал в сельский совет». Но Колин друг Петя Вахрушев донес на Колю классовым врагам (то есть сообщил родным, кто доносчик). «Пионерская правда» в деталях описывала убийство Коли.

«Иван выстрелил ему в ноги.

— Живой? — подошел он поближе.

Побледневший Колька плакал. Из ног лилась кровь...

— Живой...

— Добить его надо, а то нам плохо будет.

Выстрел в упор...»

Один пионер донес представителям власти, другой — друг Мяготина, Петя, донес тем, на кого донесли. На допросах, как сообщали газеты, Петя исправился и донес на своих старших братьев представителям власти. Судя по печати, надвигалась новая волна насилия: «Рука пролетарской диктатуры раздавит гадов». По правилам того времени следом за большим показательным процессом организовывалась серия мелких — на местах. Расстрела уже казалось мало, и дети требовали «самого жестокого наказания убийцам», но не могли придумать, какого именно.

Для участия в новом процессе выехали знакомые нам журналисты Соломеин и Смирнов. На суде выступил не один, а уже три общественных обвинителя из разных газет «от имени миллионов пионеров и школьников». Во время суда присутствовавшим раздавался специально напечатанный листок «Будь начеку!», призывающий к новым доносам. Мяготина убил один, расстреляно по делу пятеро, кроме того, большая группа «воров, пьяниц и вредителей» приговорена к десяти годам лагерей. Очередной район очищен от противников советской власти. Убитый пионер-герой Мяготин записан в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации вслед за Павликом Морозовым, под номером 002[199].

Мы не знаем, как и кто в действительности убил Колю Мяготина, ибо уже имели возможность проверить достоверность сообщений печати. Но несомненно, что борьба за доносчиков уже давно сталкивалась с борьбой против них.

Возникает вопрос: для чего лучшим пионером страны объявлен тот, кто и пионером-то не был и чьи доносы близко не соприкасались с политическим фанатизмом? Может быть, дело в том, что в ряду героев-доносчиков Морозов первый по времени? Это не так.

Нами собраны сведения по меньшей мере о восьми случаях убийства детей за доносы до Павлика Морозова. Первым оказался тоже Павлик, по фамилии Тесля, украинец из старинного села Сорочинцы, донесший на собственного отца пятью годами раньше Морозова. Семь доносов связаны с коллективизацией в деревне, один — с врагами народа в городе (Витя Гурин, Донецк). Наиболее известный из восьми — доносчик Гриша Акопян, зарезанный на два года раньше Морозова в Азербайджане.

Официальное издание «Детское коммунистическое движение» (1932) еще до смерти Павла Морозова сообщало, что имеют место случаи убийства за доносы «десятков наших лучших боевых товарищей», которые яростно борются против левых загибов и правых примиренцев[200]. Но слава всех этих доносчиков меркнет на фоне Павлика Морозова. Почему же ему с такой помпой отдаются почести, которых он не заслужил?

Официальный герой-доносчик 001 должен был появиться тогда, когда он стал необходим для политической кампании, то есть перед большой чисткой и массовыми репрессиями, и он, как мы знаем, появился, когда надо.

Кампании, начатой в глухой деревне Герасимовке, придавался все более массовый характер.

Октябрь, 1932. «Пионерская правда»: «На смену ему... идут и еще придут новые сотни и тысячи ребят».

Ноябрь, 1932. «Тавдинский рабочий»: «Павел Морозов не один, таких, как он, легионы. Они разоблачают зажимщиков хлеба, расхитителей общественной собственности, они, если это нужно, приводят на скамью подсудимых своих отцов». Вряд ли слово «легионы» было бы использовано, если б автор текста или цензор знали, что слово это вышло из Библии, а там говорится о числе бесов. В данном случае количество героев пока не ясно, ибо легион — военное подразделение в Древнем Риме — от 4,5 до 7 тысяч, а в древнерусском счете — 100 тысяч.

Август, 1933. «Пионерская правда»: «Миллионы зорких пионерских глаз будут следить...»

Сентябрь, 1933. «Пионерская правда»: «Миллионы Павликов учатся в школах...»

Широкий охват пионеров (предисловие к книге «В кулацком гнезде», 1933): Морозов — «типичный выразитель действий и настроений нашей шестимиллионной армии пионеров»[201].

Всеобщий охват взрослых (передовая «Правды», 20 декабря 1937): «Каждый честный гражданин нашей страны считает своим долгом активно помогать органам НКВД в их работе».

Член Политбюро Анастас Микоян в докладе на собрании, посвященном 20-летию НКВД, воскликнул со сцены Большого театра: «У нас каждый трудящийся — наркомвнуделец!»[202] Микоян вспомнил об идеале советского человека — «верном сторожевом псе партии» Дзержинском и призвал все население страны учиться сталинскому стилю работы у наркома НКВД Ежова.

В сущности, в сталинском стиле ничего нового не было, ибо Ленин заявлял то же самое: «Хороший коммунист в то же время и хороший чекист»[203]. Микоян лишь популяризировал суть ленинско-сталинского стиля работы: «Вместо дискуссий — методы выкорчевывания и разгрома». Празднование очередного юбилея тайной полиции совпало с окончанием пятилетки по уничтожению классов в стране. Пятилетка перевыполнена, враждебные классы уничтожены, но Сталин заявил, что классовая борьба еще больше обостряется.

Двойники Морозова взрослели. Часть из них теперь служила в НКВД, реализуя на практике политвоспитание, полученное в школе и пионерской организации. Другие служили добровольцами.

Многочисленные Павлики не просто проявляли личный энтузиазм, как сообщали газеты. Их деятельность становилась обязательной частью строительства нового общества. От доверчивых и неопытных подростков руководители страны требовали новых подвигов и новых жертв. Член Политбюро Лазарь Каганович, обращаясь к пионерам, говорил: «Каждый из вас должен себя спросить: готов ли я на жертвы, на страдания и лишения за дело пролетарской борьбы, за дело коммунизма?»[204] По мысли Кагановича, жертвой достоин стать не каждый и в пионеры следует принимать тех, кто сперва докажет, что достоин. Донос стал таким лучшим доказательством.

Но произошло непредсказуемое: убийство вызвало не столько ненависть к врагам партии, сколько к самой партии. Волна насилия, идущая сверху, столкнулась с ответной волной. Не видя защиты от произвола государства, народ творил самосуд. Чем сильнее нагнеталось давление сверху, тем ожесточеннее и отчаяннее становился протест. Жертвами этой борьбы оказались ни в чем не виноватые дети, которых система растлевала в угоду интересам лиц, стоявших у власти.

В 1935 году в заключительном слове на совещании писателей, композиторов, художников и кинорежиссеров Максим Горький заявил: «Пионеров перебито уже много»[205]. Журналист Соломеин в воспоминаниях рассказывал: «Только мне привелось участвовать в расследовании примерно десяти убийств пионеров кулачьем. Только мне. А всего по Уралу, по стране — сколько их было, подобных жертв! Не счесть»[206].

Пресса представляла дело таким образом, будто детей убивали за то, что они пионеры. Убивая Павлика Морозова, писала газета «Тавдинский рабочий», кулаки знали, что они «наносят глубокую рану детскому коммунистическому движению»[207]. Смерть двух девочек-доносчиц Насти Разинкиной и Поли Скалкиной «Пионерская правда» комментировала так: «Выстрел в Настю и Полю есть выстрел в пионерскую организацию»[208]. Но кто в действительности и почему убивал пионеров, отнюдь не всегда ясно.

Газета «Правда» откровенно призывала к самосуду: «Дело каждого честного колхозника помочь партии и советской власти казнить мерзавца, который посмеет тронуть ребенка, исполняющего долг перед своим колхозом, а следовательно, и перед всей страной»[209]. Колхозники, однако, понимали честность по-своему, и властям приходилось пожинать плоды развязанного ими террора. В то время как власти окружали убитых доносчиков ореолом славы, народ мстил властям, множа число жертв и таким образом поставляя новых героев, используемых пропагандой.

«Пионерская правда» опубликовала беседу с государственным обвинителем А. Виноградовым «Зорче охранять молодых бойцов!». В интервью обвинитель признал, что проблема стала серьезной, и обещал провести необходимые мероприятия по охране юных осведомителей. Лицемерие этих заявлений особенно видно теперь, когда мы знаем, с каким рвением использовала убийства детей пропагандистская машина. Расправы, судя по прессе, росли. В 1932 году (после убийства Павлика и Феди Морозовых) имели место три убийства доносивших детей. В 1933 и 1934 годах мы насчитали по семь убитых доносчиков, в 1935-м — десять.

Власти действовали грубо и разжигали низменные инстинкты толпы. Но кто убивал и почему — для разжигания борьбы или из мести, — в большинстве случаев остается неизвестным. Всего за годы сталинского террора, как мы подсчитали, имели место 50 шумных убийств детей-доносчиков. Всем им присвоены почетные звания пионеров-героев. О них писали книги, их именами называли улицы, школы, библиотеки, дворцы пионеров.

Витя Гурин доносил на верующих, Василиса Килина — на соседей, живших лучше, Мотя Тараданова — на ссыльных, Женя Рыбин — на беспризорных детей, Кычан Джакыпов — на священника. Коля Яковлев выследил крестьянина, спрятавшего зерно. Миша Дьяков письменно сообщал имена тех колхозников, которые утром не вышли на работу. Жора Сосновский выявил пастуха, который специально завел коров в болото и утопил. Нюра Соколова разоблачила крестьян, которые пытались вызвать крушение поезда. Павлик Манин указывал на тех, кто дома молился. Федя и Оля Мальцевы написали, что их отец критиковал советскую власть. Гена Щукин обнаружил троцкистов, которые задумали сорвать работу золотодобывающего рудника. Коля Рябов сигнализировал, что его брат отвинтил гайку от колхозной сеялки.

Все эти и многие другие дети, согласно публикациям, зарезаны ножом или серпом, задушены проводом, убиты из ружья, пистолета или топором врагами советской власти. Что произошло с каждым из них в действительности, сказать не можем, ибо каждый случай потребовал бы нелегкого расследования, подобного проделанному нами в истории с Павликом Морозовым.

В 1938 году сообщения о новых героях-доносчиках из печати временно исчезли. Видимо, появилось распоряжение прекратить организацию подобных акций.

Судьбы юных соглядатаев, оставшихся в живых, представляют собой отдельную тему для размышлений. В поселок Анадырь Чукотского округа к чукчам приехали проводить раскулачивание и создавать колхоз двое большевиков-уполномоченных. Их убили. Через день появился милиционер. Убийц выдал мальчик Ятыргин, сын Вуны, прибавив, что они убежали на Аляску. Часть чукчей-оленеводов решила уходить с оленями туда же. Услышав об этом, Ятыргин украл у соседа собак и сани, чтобы донести об этом тоже. Соседи подкараулили мальчика, ударили его топором и бросили в яму, но он выполз оттуда и остался жив. «Пионерская летопись» рассказывает: когда Ятыргина принимали в пионеры, уполномоченные переменили его имя на Павлик Морозов. Новое имя записали потом в его паспорт. В конце 60-х годов Ятыргин под именем Павла Морозова работал школьным учителем, был активным членом партии[210].

Реклама доносительства приносила свои плоды, и ею занимались самые высокопоставленные лица советского государства. Незадолго до своей таинственной гибели в 1937 году член Политбюро Серго Орджоникидзе в речи на Всесоюзном совещании стахановцев восхвалял семью патриотов Артемовых. Отец, Алексей Артемов, его жена Ксения, два сына и три дочери сообщили органам о 172 подозрительных людях, по их мнению, вражеских лазутчиках. Все подозреваемые арестованы. Членов семьи чемпионов-доносчиков наградили орденами и ценными подарками.

Последствия кампании массового доносительства выглядели печально. За парадной афишей вовлечения миллионов павликов в дело строительства коммунизма страну стала захлестывать детская преступность. После ликвидации миллионов родителей и от голода на улице очутились миллионы бездомных детей — бракованная часть третьего поколения строителей социализма. Закон 1935 года о малолетках постановил: в целях ликвидации данного явления «привлекать к уголовному наказанию» детей с 12 лет[211]. Быстро росла система детских принудительных учреждений: спецдетдомов, изоляторов, трудовых колоний и приемников-распределителей, внедрялся детский принудительный труд.

Теперь система как бы уравновесилась: взрослые по доносам детей шли в исправительные лагеря, а дети по доносам взрослых направлялись в исправительные колонии. Размах и пафос кампании не оставляет сомнений в том, что санкционировалась она с самого верха.

Мы не располагаем прямым письменным указанием Сталина насчет Павлика Морозова. Сталин часто высказывал мнение устно, и этого оказывалось вполне достаточно. О нашем герое такого распоряжения не могло не быть. Есть косвенные доказательства, что вопросы, связанные с героем-доносчиком, великий вождь решал сам и возвращался к ним неоднократно.

«Сталин, конечно, принимал участие в судьбе Морозова, — утверждает Матрена Королькова, соученица Павлика из Герасимовки. — В январе 1934 года меня с группой пионеров привезли в Москву. Мне дали понять, что сейчас отвезут на прием к Сталину, чтобы я рассказала о Павлике. Мне объяснили, что надо говорить и как. Я ждала долго. Потом визит отменили, сказали, что Сталин занят. Меня отправили в пионерский лагерь Артек. Туда мне прислали сто рублей, а потом в деревню еще два раза по двадцать пять рублей».

Наиболее вероятно, что внимание Сталина на убитого мальчика обратил кто-то из трех аппаратчиков, занимавшихся делом Морозова но долгу службы: Постышев, Косарев или Поскребышев.

Члену Политбюро Павлу Постышеву в 1932 году было сорок пять лет. Он носил усы, шинель, сапоги и фуражку, полностью подражая облику Сталина. Секретарь Центрального комитета партии, он одно время заведовал двумя наиболее важными его отделами: организационным, а также агитации и пропаганды. Постышев занимался политической кампанией по ликвидации кулачества и контролировал комсомол. Газеты называли его любимым другом пионеров, боевым соратником товарища Сталина[212]. Пионерские отряды носили имя Постышева. О том, какую роль он играл, можно судить по вышедшему в 1932 году в Москве сборнику «О пионерах и пионердвижении», в котором говорилось, что в нем публикуются речи видных деятелей партии от Ленина до Постышева, а Сталин не упоминался вообще.

Постышев успешно осуществлял часть плана по созданию массовой сети всеобщего доносительства через отделы писем и редакции газет в ОГПУ. В речи на XVI съезде партии Постышев сочинил небылицу о том, что кулаки создали свою агентурную сеть внутри большевистской партии.

По прямому указанию Постышева Центральный комитет комсомола и Наркомат просвещения развернули пропаганду подвига мальчика-доносчика. Осуществлял ее Александр Косарев, двадцатилетний генеральный секретарь ЦК комсомола, любимец Сталина и правая рука Постышева.

Косарев подписывал многие документы о распространении опыта Морозова среди детей. Косарев принял делегацию из Герасимовки, рапортовавшую ему об успешных донесениях пионеров на Урале. Непосредственно руководили кампанией служащие Косарева: секретарь ЦК комсомола Сергей Салтанов, председатель Центрального бюро детской коммунистической организации Валентин Золотухин и его заместитель Василий Архипов.

Впоследствии Постышева арестовали по доносу его сотрудницы Николаенко, которую объявили героиней[213]. Пионерские отряды имени Постышева переименовали в отряды имени Павлика Морозова. Косарева и Салтанова также арестовали по доносам и расстреляли в лагерях. Уничтожен и нарком просвещения Бубнов. Согласно одной из легенд, Косарев исчез после того, как написал письмо Сталину против доносов и массовых арестов. Впрочем, и Косарев, и Бубнов сами отправили на смерть многих. Удравший от ареста на фронт Архипов был застрелен в спину.

Прошлое Сталина накладывало отпечаток на его педагогические взгляды и моральные позиции. Мнение о том, что Сталин до революции сотрудничал с Охранным отделением, существует и не опровергнуто, хотя и не доказано. Став генеральным секретарем партии, он занимался подслушиванием коллег лично посредством специальной аппаратуры.

Систему всеобщего доносительства в советской республике начал создавать Ленин. Анжелика Балабанова в книге «Ленин» рассказывает, как он говорил: «Провокаторы? Если бы я мог, я бы поместил провокаторов в армии у Корнилова». Соратники Ленина вспоминают, что он поручал им писать анонимные пасквили, чтобы скомпрометировать своих политических оппонентов. Подготовкой показательных процессов Ленин руководил сам, после это делал Сталин. Сталин и Троцкий соревновались в доносительстве друг на друга Ленину, пока Сталин не одержал победы. Троцкий, кстати, убит по личному указанию Сталина столь же зверским методом, как дети Морозовы.

Ленин назначил Сталина командовать РКИ — Рабоче-крестьянской инспекцией, в которой собирались компрометирующие сведения обо всех служащих госаппарата. В сущности, сталинская РКИ собирала доносы и занималась чисткой.

Сталин еще раньше начал использовать аппарат ОГПУ, чтобы избавиться от неугодных ему лиц. Секретарям вождя поставлялись основанные на доносах (подлинных и сочиненных) компрометирующие сведения. А Сталин через личных секретарей передавал устное указание, какое вынести решение. В начале 1920-х годов ОГПУ еще не могло арестовывать членов партии; это вошло в практику через десять лет — ко времени убийства Морозова. В это время создается и действует Особый сектор при личном секретариате Сталина. Особому сектору подчиняются снецсекторы в райкомах и обкомах, имеющие своих лиц на всех предприятиях и в учреждениях. Внутри ОГПУ такими подразделениями были ОО — особые отделы и связанные с ними СПО — секретно-политические отделы. Снецсекторы подчинялись напрямую Сталину и больше никому.

Особый сектор возглавлял сорокалетний Александр Поскребышев, по образованию фельдшер, произведенный позже в генерал-лейтенанты. Он, по выражению Никиты Хрущева, был «преданнейшим псом» Сталина[214]. Крупные черты жесткого лица, бритая голова и сталинский полувоенный стиль одежды — таков его портрет. Старые партийные работники, которые знали его в 30-е годы, рассказывали нам, что Поскребышев, став тенью вождя, в качестве личного секретаря выполнял самые секретные поручения. Все акции Секретно-политического и Особого отделов ПП ОГПУ на Урале проходили под наблюдением Поскребышева. Документы оттуда доставлялись, минуя другие виды связи, прямо ему. Таким образом, система всеобщего доносительства конденсировалась в аппарат слежки, который нес информацию непосредственно к самому источнику власти, делая Сталина всевидящим. Эта канцелярия, управлявшаяся лично Сталиным через Поскребышева, сделалась в 30-е годы силой, командующей страной.

Жена и сын Постышева расстреляны, жена Косарева провела треть жизни в лагерях. Когда арестовали жену Поскребышева, он сказал: «НКВД всегда прав». Позже, по распоряжению Сталина, Поскребышеву привезли новую жену — красивую казачку. Свадьбу справили на сталинской даче. А первую жену замучили в лагере. Сам Поскребышев благополучно пережил не только Сталина, но и послесталинскую чистку. Он умер в 1965 году и с почетом похоронен на элитарном Новодевичьем кладбище. Говорят, лежа в Кремлевской больнице, он писал мемуары. Уцелел и сподвижник Косарева Золотухин. Он стал генералом, заведующим административным отделом ЦК и при Хрущеве занимался реабилитацией вышедших из лагерей.

Было бы ошибкой усматривать в доносительстве одну злую волю Сталина и его аппарата. Кризис, развязанный в сельском хозяйстве, и голод привели к недовольству в партии, и ее среднее звено искало выход. Появились страх партии перед возмущением народа и страх вождя перед партией. К трудностям внутренним в 1932 году добавилась неустойчивость внешней политики. Шаткость положения толкала Сталина к репрессиям. Известно, что в этот критический год Сталин отсутствовал на заседаниях Политбюро с весны до осени. Вождь сам заявил: «Еще никогда мы не оказывались так загнаны в угол, как теперь»[215]. Сталину нужна была информация, чтобы удержаться. Доносительство стало для него практическим инструментом ослабления позиций оппонентов и средством укрепления личной власти.

Структура СПО нуждалась в миллионах Морозовых. Именно ее каналами шли документы следствия по делу об убийстве Морозова. Создавался усовершенствованный механизм политического надзора и управления умами людей, чтобы крепко держать вожжи. Для подчиненных донос стал средством проверки преданности, наиболее верным путем сделать карьеру, заслужить благосклонность вождя.

Донос подавался как новое качество новых людей: их открытость, честность, критика, способствующая улучшению жизни, необходимое средство для достижения великой цели, в которую многие из доносчиков всех возрастов верили искренне. Часть народа шла навстречу предложению, находила сладость в доносе, участвовала в кампании не просто послушно, но и с энтузиазмом. Черное вылезало из души и окрашивалось в красный цвет.

Часто думают, что советских героев открывали и популяризировали по сталинской любимой поговорке «Взят из грязи да посажен в князи» или, как пелось в советском шлягере 30-х годов, «У нас героем становится любой». На деле героев делали, героев отбирали.

Отобранный в лидеры человек должен подходить по многим показателям. На своем этаже такой человек становился единственным кумиром. Культу требовались преданные культики, проводники политики хозяина — по одному главному в каждой области. Это не новая мысль: помнится, в 60-х годах в Москве ходила по рукам рукопись о том, как в разных областях жизни утверждались микросталины: в науке, культуре, юстиции, даже в области питания и собаководстве. Такими культовыми фигурами являлись: Горький — в литературе, Уланова — в балете, клоун Карандаш — в цирке, антигенетик Лысенко — в науке, нарком Микоян — в колбасном деле (мясокомбинат имени Микояна), Стаханов — в угольной промышленности, пограничник Карацупа и его собака Ингус — охранники границы и т.д. До поры не было своего культа лишь у детей. Культовой фигурой сделали Павлика. Наш подсчет показывает, что в 1932-1934 годах имя Морозова встречается в газете «Пионерская правда» чаще, чем имя Сталина.

Возвеличивая Морозова, авторы, разумеется, восхваляли вождя, соединяя оба имени кратчайшей прямой. В поэме «Павлик Морозов» Степана Щипачева отобранный у родных и соседей хлеб герой везет с красным знаменем в руках и с мыслью о вожде: «Сталин за это, чего же бояться мне! А тронуть меня попробуют, им не сойдет это так...»[216] Предавая отца, Павлик, по замыслу поэта, понимает, что отец у него теперь будет другой, еще лучше:

Если есть новый отец, Сталин, зачем Павлику, с точки зрения Щипачева, старый отец, который его наказывал? И мальчик выбирает из двух отцов того, который ведет в светлое будущее, а не в хлев — вывозить навоз. Старого же отца, как тогда говорили, следует «пустить в расход», нисколько не сомневаясь, ведь Сталин освобождает человека от предрассудков и всю моральную ответственность берет на себя. Павел —

При этом доносчик Морозов и уполномоченный ОГПУ мыслят в унисон. У уполномоченного своя программа вырасти: ему надо сообщить о доносе Павла в Москву.

И низовой работник мечтает, что в случае удачного доноса его жизнь переменится:

Отца заменили на вождя, а вождь тем временем уже подготовил замену и для матери. «Будьте достойными сыновьями и дочерьми нашей матери — Всесоюзной коммунистической партии», — писал Сталин[217]. Он призывал подымать ярость миллионных масс. В стране по его инициативе активизируется деятельность государственного учреждения для сбора доносов: Бюро жалоб — своеобразного общесоюзного уха. Фактически сведениями, поступавшими в Бюро жалоб, пользовались прокуратура и тайный сыск.

В биографической хронике Собрания сочинений Сталина говорится, что законы в то время гениальный вождь сочинял сам[218]. По ним местные власти начали осуществлять уничтожение кулачества. В разгар этой кампании и был поднят на щит Павлик Морозов.

Многие биографы отмечают способность Сталина приписывать врагам собственные криминальные намерения и рассчитывать политические интриги на ряд ходов вперед. В НКВД работал особый центр, фабриковавший дела типа дела Павлика Морозова. Начиная коллективизацию, вождь уже замышлял последующие массовые акции, для которых система массового доносительства необходима. Там, в кабинетах, загодя моделировали детали показательных процессов над оппонентами, которые якобы хотели убить Сталина. Герой-доносчик в этой программе выполнял поистине историческую миссию.

Через год после Первого съезда советских писателей Горький писал в отдел культуры и пропаганды ленинизма ЦК партии Алексею Стецкому и (в копии) Александру Щербакову (последнего Сталин в 1934 году назначил секретарем в Союз писателей): «Обращаю внимание Ваше на тот факт, что до сей поры еще ничего не сделано по вопросам о памятнике Морозову и о всесоюзном театре»[219]. Тогда же Горький ратовал за памятник Пушкину в Ленинграде, но с меньшей настойчивостью.

В речи на совещании писателей, композиторов, художников и кинорежиссеров Горький опять напоминал, что в книгах недостаточно пионеров, которые разоблачают врагов партии. Присутствовавший в президиуме Щербаков вставлял реплики, свидетельствуя, что тема одобрена наверху. Позже сам Щербаков, как сообщила «Правда», был «умерщвлен путем вредительского лечения»[220]. Эта формула применялась, когда жертве по личному указанию Сталина давали яд, изготовленный в специальной лаборатории КГБ. В некрологе написано, что одной из задач Щербакова было «следить за работой если не всех, то многих писателей»[221].

В январе 1934 года председатель Центрального бюро детской коммунистической организации Золотухин заявил в «Пионерской правде», что вопрос о постройке памятника в Москве разрешен. Он не сказал, кем разрешен, но пояснил, что деньги надо не просить у партии и правительства, а собирать[222]. Не знала, кем разрешен вопрос, и Крупская, относясь к памятнику без энтузиазма. В письме редактору газеты «Колхозные ребята» Крупская писала: «Уважаемый товарищ, возвращаю альбом деткоровских проектов памятника Павлику Морозову. Вся кампания, которая проводилась в связи с убийством Павлика, имела очень большое значение, обостряя вопрос о необходимости повышать политическую активность ребят. Но по части памятников я не спец, больше придаю значения живым памятникам»[223]. Редактор газеты «Колхозные ребята» Татьяна Наумова была одним из энергичных исполнителей кампании, связанной с детскими доносами, в том числе с помпезной выставкой проектов памятника герою 001. Наумову арестовали по доносу, она погибла в лагерях[224].

В предисловии к книге поэта Валентина Боровина сообщается, что имя Морозова «носят тысячи отрядов, звеньев, клубов и домов колхозных ребят недаром, и недаром ему при входе на Красную площадь в Москве воздвигается памятник»[225]. Монумент еще не сооружался, но бумажки по канцеляриям ползли не случайно: 2 июля 1936 года председатель Совета народных комиссаров Молотов подписал постановление правительства о сооружении памятника Павлику Морозову «около Александровского сада при въезде на Красную площадь»[226]. Постановление удалось разыскать.

Тот факт, что монумент мальчику решено поставить на таком важном месте, устраняет сомнения в личном указании Сталина и особой важности для него фигуры Морозова, ибо даже крупнейших деятелей партии и государства замуровывали в стене без памятников. Таким образом завершилось бы идеальное архитектурное триединство центра страны: мавзолей основателю, монумент доносчику и лобное место, где по доносам в Средние века рубили головы диссидентам.

Книга о Морозове корреспондента «Пионерской правды» Смирнова, вышедшая в 1938 году, заканчивалась так: «Помнит о нем и тот, кто неустанно заботится о счастье народов, — любимый вождь и отец всех ребят товарищ Сталин. (Итак, он один заменил всех отцов страны. — Ю. Д.) Год тому назад (не ошибка, ибо книга писалась в 1937 году. — Ю. Д.) товарищ Сталин предложил Московскому совету поставить у Красной площади памятник Павлику Морозову. Лучшие скульпторы, художники, а также сотни пионеров думали над проектом памятника. Теперь проект утвержден. Скоро у Александровского сада, при входе на Красную площадь, будет поставлен памятник. В дни революционных праздников мимо памятника будут проходить тысячи радостных и веселых детей — пионеров и школьников. Они отдадут салют Павлику Морозову и будут петь песни о счастливой жизни, которую создали нам родная большевистская партия и наш дорогой вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин»[227].

Такие слова не могли быть опубликованы без согласований на самом верху пирамиды. Цензура зорко следила за каждым упоминанием в печати имени Сталина, цензоры рисковали головой, как и прочие граждане. Значит, хотя постановление и не опубликовали, команда писать о памятнике доносчику и лично о его вдохновителе была сверху спущена.

Жизнь, однако, внесла таинственные поправки. Памятник в Москве поставили спустя еще десять лет и, нарушив постановление правительства, не у Красной площади. До самого последнего момента оставалось неясным, где он окажется. Говорят, у Сталина просто боялись спросить.

Комсомольский работник и журналист Гусев в книге «Юные пионеры» писал, что открытие памятника состоится недалеко от городского Дома пионеров, у Кировских, бывших Мясницких, ворот[228]. А появился монумент в неухоженном сквере одного из самых грязных и бедных районов Москвы, не отстроенном до конца и теперь, — на Красной Пресне. Появился неподалеку от старого кладбища, в Нововаганьковском переулке, еще в 30-е годы переименованном в переулок Павлика Морозова.

Почему бронзовый герой был установлен с таким опозданием? В связи с чем Сталин передумал и отправил Морозова с Красной площади на задворки?

Установка монумента затянулась сначала как будто бы по финансовым, затем по художественным причинам и, наконец, в связи с войной. Но более существенно то, что изменилась позиция самого Сталина, иначе он мог бы попросить автора проекта скульптора Иосифа Рабиновича поработать сверхурочно. Не исключено, что дряхлеющий вождь уже готовил место рядом с Лениным для себя и Павлик там мешался бы. Но имелась более веская причина.

Ритуал открытия памятника усугубляет подозрения, что отношение Сталина к Морозову изменилось. На открытии присутствовали лица второстепенные. Рассказывая об открытии монумента в декабре 1948 года, газета «Вечерняя Москва» даже не упомянула великого вождя всех народов и заявила: «Мечта Горького осуществлена»[229]. Собравшиеся на митинг послали в конце приветствие Сталину. Но то была рутина. По Москве расползлась шутка, что в ней теперь два монумента первым людям: первопечатнику и перводоносчику. Первопечатником в России считается Иван Федоров (XVI век).

Группа литераторов в связи с открытием памятника выразила верноподданнические чувства, призвав в «Пионерской правде» всех детей страны продолжать делать то, что делал Морозов. Под коллективным обращением увековечили себя самые известные писатели, драматурги, поэты того времени: Александр Фадеев, Леонид Леонов, Самуил Маршак, Всеволод Иванов, Валентин Катаев, Всеволод Вишневский, Сергей Михалков, Лев Кассиль, Анатолий Софронов, Михаил Пришвин, Агния Барто, Сергей Григорьев, Борис Емельянов, Лазарь Лагин. Авторы обращения недвусмысленно говорили, что те дети, которые будут следовать путем Павлика Морозова, станут героями, учеными и маршалами[230]. Мы видели памятник вскоре после его открытия. Текст на цоколе гласил: «Павлику Морозову от московских писателей». Потом эту дарственную надпись соскоблили.

За опубликованным письмом, как ни странно, не последовали обычные отклики прессы под заголовками «Горячо поддерживаем» или «Одобряем». Многие газеты вообще не упомянули о монументе. Такое в Советском Союзе случайно не могло случиться. Старая волна доносительства 30-х годов прошла, а новая волна 40-х — начала 50-х, связанная с антисемитизмом и делом врачей, вынесла новую, образованную, героиню-осведомительницу, — врача Лидию Тимашук, доносчицу на своих коллег, имя которой, как писала в «Правде» журналистка Ольга Чечеткина, «стало символом советского патриотизма, высокой бдительности, непримиримой, мужественной борьбы с врагами нашей Родины». За две недели до смерти Сталина газета назвала Тимашук «дочкой нашей Родины», и ее наградили орденом Ленина за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения так называемых «врачей-убийц»[231].

В действительности к делу врачей Тимашук имела косвенное отношение, и это еще одна иллюстрация того, как партия и КГБ создавали героев-доносчиков. В 1948 году умиравшему партийному лидеру А. Жданову Тимашук сделала электрокардиограмму и установила инфаркт. Однако профессора, его лечившие, посчитали кардиограмму ошибочной и запретили Тимашук написать об инфаркте в заключении. Свое мнение Тимашук отстаивала в докладной записке, приложив кардиограмму, и — оказалась права: Жданов действительно умер от инфаркта. Спустя четыре года, в 52-м, Тимашук понадобилась по «делу врачей-вредителей», и ее медицинское заключение сделали героическим доносом, а ее — героиней. После смерти Сталина, когда дело врачей прекратили, орден у Тимашук отобрали. Но всю жизнь эта женщина пыталась очистить свое имя от ярлыка доносчицы и умерла, ничего не добившись.

Оглядывая волны доносительства с исторического расстояния, заметим, что первая волна, разгоревшись в 1932-м, в 1938-м пошла на убыль. Вторая волна (1948—1953) оказалась не столь массовой, и наиболее известными доносчиками тех лет стали в основном люди взрослые.

Ситуация менялась, но про нашего героя Сталин не забыл. Через четыре года после установки памятника Павлику Морозову в Москве вождь сам разрешил поставить монумент в Герасимовке, на родине доносчика. В найденном нами в архиве Соломеина письме заведующий Тавдинским районным отделом культуры Г. Фомин сообщал: «Состоялось постановление Совета Министров СССР, подписанное лично тов. Сталиным И. В., о предоставлении льгот колхозу (имени Павлика Морозова. — Ю. Д.). Выделено на 1953 год 220 тысяч рублей на строительство сельского клуба им. П. Морозова и 80 тысяч рублей на строительство памятника П. Морозову...»[232] Как видим, собрать деньги на добровольных началах так и не удалось.

Монументы герою-осведомителю возводились, хотя доносительство в стране временно перестало восхваляться. Что вынудило Сталина прекратить кампанию?

Стукачество стало неуправляемым. Эпидемия эта просто мешала нормальной деятельности охранительных организаций. Возможно, приняли в расчет и соображения ставших взрослыми павликов — партийных чиновников третьего поколения. Они уже занимали посты и не хотели, чтобы на них доносило четвертое поколение. Кампания массовых доносов в какой-то степени затронула семью самого Сталина. Вторая жена его, Надежда Аллилуева, покончила с собой как раз в разгар кампании, призывающей расстрелять родственников Морозова. Существуют предположения, что самоубийство произошло от ужаса женщины перед кровавым террором, развязанным ее мужем. Когда Сталину донесли на сына Якова, что он что-то не то сказал, Сталин, чтобы наказать Якова, посадил его жену. Другой сын, генерал Василий Сталин, донес на своего начальника, маршала авиации Новикова, за что тот был предан суду, а оправдан, да и то частично, лишь после смерти Сталина[233].

Но, конечно, главная причина отказа от детей-доносчиков — сокращение репрессий начиная с 1938 года. Приближающаяся война требовала выдвинуть на первое место тип героя, готового пролить кровь в боях за Сталина на фронте, а не в драке с родственниками. После войны в связи с необходимостью восстановления разрушенного хозяйства юный образец для подражания проходит через еще одну косметическую операцию.

В печати появилось письмо Лиды Юрченко, ученицы 4-го класса города Новочеркасска. Прочитав книгу В. Губарева «Павлик Морозов», девочка сообщала: «Я купила портрет Павлика и поклялась перед ним, что всю жизнь свою буду всегда такой же, как он. И пока я ношу на груди своей красный галстук, я никогда не забуду о нем»[234]. Комментарий гласил, что дети правильно понимают, что прежде всего учеба, труд есть выполнение их гражданского долга перед партией и перед Сталиным.

Как же все-таки сам Сталин относился к Павлику Морозову?

Выдвижение и уничтожение людей было для генсека будничной и обязательной работой. Обязательной потому, что без нее он не удержался бы долго у власти и сам. Досье на тысячи Морозовых готовили аппараты всех учреждений, и прежде всего ЦК партии, ОГПУ, комсомол и их местные органы. Вождю подавались предложения, наиболее выгодные в данный период не только для него самого, но и для руководителей данного ведомства. Судя по отношению Сталина к другим людям, безраздельно ему преданным, которых он отправил на смерть, вождь-мизантроп презирал всех без исключения, а приближал и выдвигал тех, в ком в данный момент нуждался. Так понадобился, появился на свет и был утвержден герой Морозов — всесоюзный доносчик 001.

Известно, что Сталин легко переводил людей из категории живых в мертвецов. В данном случае имел место перевод полезного вождю человека из мертвых в живые. Приходится признать, что Сталину и его мафии удалось создать армию подражателей Морозову. Миф стал реальностью советской жизни.

После двух судебных процессов, расстрела и последующих арестов из большой семьи Морозовых осталась в деревне мать Павлика с младшим сыном Романом. Двое ее детей были убиты, Алексея она сама сдала в детский дом. В газетах Татьяна Морозова значилась матерью героя — привилегированная должность в советской стране. Как бы ни оценивали мы поступки Павлика, для матери он остался сыном. А она потеряла тогда двоих. И мертвых она любила их до конца своих дней. Это свято.

О том, что происходило тогда в Герасимовке, мать Павлика помнила хорошо и охотно нам рассказывала. Всенародная любовь к герою, о которой писали газеты, в рассказе этом выглядела не столь рекламно: «Врагов у Павлика было много. Могилу его затаптывали, звезду ломали, полдеревни ходило туда испражняться».

Смерть ее сыновей оказалось только началом. На Голгофу матери еще предстояло взойти. Через месяц после похорон, по случаю 15-летия Октябрьской революции, власти организовали в деревне большевистские поминки по убиенным детям. Манифестация протекала жизнерадостно, в соответствии с особой ролью убитых детей. Миф, созданный наверху, пришел в деревню и начал вытеснять реальность.

«Оживилась изба-читальня от веселого гомона и песен ребят, — бодро писал журналист Соломеин в «Пионерской правде», назвав статью «На свежей могиле». — Вместе с двумя женщинами в сельсовет вошла Татьяна Морозова, худая, постаревшая от переживаний мать Павлика». На столе венок. Ребята поют, веселятся, с гоготом идут гулять на кладбище. Там, возле могилы, заранее сколочена трибуна. С нее приезжие представители произносят речи о подвиге пионера Морозова и кулаках-убийцах. «Небольшой курьез, — читаем далее, — результат культурной отсталости и неграмотности матери Павлика — Татьяны Морозовой. Тела Павлика и Феди Морозовых, конечно, хоронили без попа. На могиле — красная звезда и траурное знамя с надписью: “Братская могила братьев Морозовых”. А напротив... стоит крест... Татьяна Морозова понимает, что кулак — “злой человек”, но вера в бога, подкрепленная советами набожных соседок, крепко засела в сознании обезумевшей от горя матери». Газета требовала: «Не плакать, а еще больше сплотиться вокруг партии»[235].

Морозову переселили в большой дом, хозяев которого перед этим арестовали. Она получила часть кулацкого имущества, но в Герасимовке ее ненавидели, оскорбляли. Крестьяне возлагали на Татьяну вину за воспитание ребенка, который причинял столько горя деревне. Привилегии, ей созданные, еще больше озлобили людей. Из деревни ей пришлось переехать в районный центр. «Меня НКВД взял на казарменное обеспечение, — вспоминала Морозова. — Дали комнату, кровать, две подушки, продукты. Я как мать героя не работала».

Неприязнь к матери Павлика Морозова сохранилась в Герасимовке и через полвека, мы ее почувствовали, но выражается она сдержанней.

Учительница Кабина вспоминает: «Татьяне дали квартиру на улице Сталина, освободившуюся после высылки врагов народа. Мебель, тюлевые занавески, белье, одежда — все это было чужое, а стало ее. Ей такое и во сне не снилось. Люди везде голодали, а ей выдавали в ОГПУ хорошие продукты, сладости. Сына ее, Алексея, отправляли каждое лето в пионерский лагерь Артек». Об этом писали и газеты: правительство позаботилось о матери героя, ей назначили пожизненную персональную пенсию, и врачи предложили переехать жить на курорт в Крым. Говорили, что Сталин лично распорядился позаботиться о ней. Но она умела и сама требовать. Входила и заявляла: «Я — мать героя-пионера...» И отказать боялись.

В Крыму еще существовала татарская автономия, но уже выселяли греков и немцев. Воронцовский дворец в Алупке стал правительственной дачей. В округе шла чистка кварталов, и освободившиеся дома заселяли доверенными людьми. Здесь, на южном берегу, Морозова проживала до конца дней.

Татьяна Морозова, мать Павлика, в своей комнате. Алупка. 1981 Алексей Морозов, брат Павлика, отсидевший «За измену Родине», на торжественной церемонии но случаю 35-летней годовщины убийства пионера-героя. Герасимовка. 1967. Архив автора Павлик Морозов, племянник героя, рабочий. Алупка. 1981 Дом в Крыму — личный подарок Сталина Татьяне Морозовой. Алупка. Фотография 1981 г. Прием в почетные пионеры бывших односельчан Павлика Морозова, собранных па месте убийства через 35 лет. Слева направо: Александра Кискина, выдающая себя за воспитательницу героя (появилась в деревне после его смерти); Иван Потупчик, двоюродный брат, осведомитель; Елена Ростовщикова (Павлика не учила, но написала о нем воспоминания); Татьяна Морозова, мать героя; Елена Позднина, учительница (с девочкой); Михаил Селиверстов, рабочий; Матрена Королькова, Анна Ермакова, одноклассницы Павлика, Двое справа — неизвестные. Герасимовка. 1967. Архив автора Елена Позднина, учительница и энтузиаст пропаганды подвигов Павлика — «Почетный гражданин с. Герасимовки». Ирбит. 1982. Архив автора Современное исправительно-трудовое учреждение (лагерь) неподалеку от Дома культуры (бывш. Клуба имени Сталина), где проходил суд над «убийцами» Павлика Морозова. Тавда. Фотография 1981 г. Дорожный знак «Осторожно, дети!» у въезда в переулок Павлика Морозова (бывш. Нововаганьковский). Текст на памятной диске: «Переулок назван в 1939 году именем отважного пионера Павлика Морозова, зверски убитого кулацкой бандой 3 сентября 1932 года». Москва. Фотография 1987 г. Воспитательная беседа у бронзового монумента Павлику перед приемом детей в пионеры. Москва. 1983 Образ доносчика и дореволюционном искусстве. По иронии судьбы, в советской России скульптору присуждено почетное звание «Старшин пионер РСФСР» как одному из организаторов пионерского движении и автору лозунга «Всегда готов!». Фискал. Работа скульптора И. Жукова. Глина. Почтовая открытка. Между 1908-1912 гг. Бланк для «сигнализирования», который школьники наклеивали на двери домов по указанию учителей. Ленинград. 1980-е гг. Почтовая открытка, выпущенная трехмиллионным тиражом. Художник Е. Соколов. Москва. 1985 Павлик Морозов по-прежнему стоит перед зданием школы, готовясь шагнуть в XXI век. Город Остров Псковской обл. Фотография 1999 г., присланная автору читателем

Младший ее сын, Роман, в конце войны получил ранение, умер дома у нее на глазах, и она осталась одна. Судьба не стала к ней милосерднее, чем к другим, скорее, наоборот. В живых остался единственный ее сын Алексей, который с нею вместе показывал на суде на дедушку и бабушку, требуя их расстрелять. Тогда, в конце войны, Алексей сидел в тюрьме. Вот что писал о родном брате Павлика заведующий отделом культуры райисполкома Фомин писателю Соломеину в уже цитированном письме: «Алексей Морозов сидел с 1941 по 1951 год. Осенью 1951 года освободился. Работает в городе Нижний Тагил на заводе. Сидел за измену Родине (не выполнил задания командования)». «Алексей был приговорен военным трибуналом к расстрелу, — вспоминает крестьянка из Герасимовки, тетка Алексея, Веркина, — но мать за него хлопотала, и как брату героя расстрел ему заменили на десять лет».

Причины ареста Алексея Морозова неясны. Он окончил летное училище. В его воинской части служили свои павлики Морозовы, они могли донести и на невиновного. Веркина, к которой он приезжал с женой и сыном после освобождения, сообщила нам, что двоюродный племянник ее напился перед боевым вылетом. Алексей сказал, что его тогда подпоили и что с тех пор он не пьет. Родственник же его Байдаков, отсидевший по той же 58-й статье, утверждает, что повстречался с Алексеем в тюрьме. В летной части Алексея не любили за то, что он требовал особого положения как брат пионера-героя. Товарищи по части напоили его, а когда он заснул, положили ему за голенище сапога как криминальный материал фотопленку с изображением линии фронта. После этого вызвали представителя Смерша — военной секретной полиции.

Тот факт, что брат пионера-героя отсидел десять лет за шпионаж, тщательно скрывался советской печатью. Алексей, с которым мы познакомились, оказался молчаливым трудолюбивым человеком. Вспоминать о старом не хотел. Два года отработал грузчиком на вредном химическом производстве, чтобы получить пенсию побольше.

Сын Алексея назван в честь убитого дяди-героя Павликом — пятое поколение известных нам Морозовых. Он отслужил в армии, где потерял зубы, находясь во вредной зоне, и стал работать слесарем на заводе. Павлик Морозов-младший женился, о чем сообщалось в печати, и вскоре развелся, о чем печать умолчала. «Так теперь молодые живут», — сказала нам Татьяна Морозова, осуждая мораль нового поколения. А Павлик — жизнерадостный молодой человек, живет в свое удовольствие, любит выпить с приятелями, учиться не хочет, из кинофильмов предпочитает иностранные и, в отличие от своего знаменитого дяди, не собирается доносить на родителей и соседей.

Седая старушка в цветастом халате и пестром платке встретила нас в комнате, похожей на запасник провинциального музея. На стенах, на шкафу, на столе и на комоде — портреты и бюсты разных размеров ее знаменитого сына-героя. Тут же бюсты Ленина и писателя Антона Чехова, который жил неподалеку в Ялте. А между портретами Павлика — иконы.

Жили оставшиеся Морозовы в уютном доме на горе, омываемой Черным морем. Вокруг, за высокими заборами, стояли санатории и роскошные виллы для советской партийной элиты. Наследники Морозовых вернулись к тому, с чем в 30-е годы сверстники Павлика боролись насмерть — к скромному предпринимательству. Летом они сдают отдыхающим свой домик и сарайчики вокруг. Это приносит неплохой доход.

В пору послесталинских разоблачений в «Курортной газете» Крыма появилась статья. «Бабушка Морозиха», говорилось в ней, скупает по дешевке фрукты и перепродает на рынке втридорога, спекулирует. Газета призывала «сделать выводы»[236]. Но власти дело это замяли: все-таки мать героя.

«Никто ко мне не едет, — жаловалась Татьяна Морозова в наш последний приезд, — никому я теперь не нужна. Письма приходили раньше по пять, а то и по восемь в день. А сейчас мало писем. Пишут дети глупости: “Дорогая Таня, в каком ты классе? Давай с тобой переписываться”. А мне-то скоро девяносто!»

До последних дней (она умерла в 1983 году) мать пионера 001 сидела в президиумах идеологических мероприятий — живой образец преданности делу коммунизма. На нее под аплодисменты надевали пионерский галстук. Единственная трудность наступала, когда почетной пионерше требовалось выйти на трибуну. «Будьте такими, как мой Павлик!» — выкрикивала неграмотная женщина и умолкала, не умея прочесть текст, который комсомольские лидеры ей заготовили и сунули в руку. Периодически мать Павлика, его оставшихся соучеников и родственников власти приглашали на празднование годовщин смерти героя в Герасимовку, куда для массовости свозили население всей округи.

Колхоз носит имя Павлика Морозова по сей день. На его примере можно видеть достижения коллективизации. После убийства Морозова в колхоз записались пятеро. Через два года колхоз организовался еще раз, и в него вошли семнадцать крестьян. К 1937 году в колхоз вступил еще один человек. А в 1941 году стало 50 членов колхоза. Между тем на длинной герасимовской улице насчитывалось 104 двора. Выходит, что к тому времени, когда советская власть торжественно отмечала четверть века своего существования, половина Герасимовки даже под страхом арестов оставалась единоличной.

«Кулаков у нас вообще не было, — говорила нам крестьянка Вера Серкина. — Но стало много активистов, которые хотели не работать, а жить за чужой счет. Они, бывало, выселят кого-нибудь из деревни по доносу, а потом сами разоряют его дом. Гуляют, все выпьют, съедят и расходятся по своим избам, опять становятся активистами. Выслали бы из деревни и больше, да у нас самый бедный имел корову, а самый богатый — две коровы. На всю Герасимовку было девять самоваров, а дети и скотина зимой находились в избе вместе и ели из одного корыта».

Разорение 30-х годов усугубилось почти полным отсутствием мужчин в войну и после нее. Заведующий районным отделом культуры Фомин в письме сообщал Соломеину: «Колхоз экономически слаб, трудоспособных колхозников мало. Урожаи получает низкие. Продуктивность общественного животноводства также низкая, посевы колхоза в течение нескольких послевоенных лет подвергались вымоканию. Это обстоятельство и подорвало экономику колхоза». Нет, не это обстоятельство подорвало экономику, и не только колхоза, но всей России.

Разоблачая кулаков, якобы разоряющих деревню, журналист Смирнов писал в газете, как жила Сибирь до революции: «А рынок был большой, богатый. Отсюда шла за границу первосортная пшеница, лучшие сорта масла, сыров, меха, кожи»[237]. В год смерти Сталина уровень сельского хозяйства в стране упал ниже дореволюционного. С тех пор как завершилась борьба с кулачеством, мяса и масла в Сибири и на Урале не хватало. Все это стало по талонам. Молоко давали только детям, очереди приходилось занимать с пяти утра. Пшеница, как известно, шла в голодные годы в Советский Союз из Америки и Канады.

Эксплуатация колхозников в Герасимовке такая, которая и не снилась помещикам в царской России. За барщину в колхозе крестьянин получает право на участок, где может вырастить что-то на пропитание себе. Тут он работает второй рабочий день. По официальной статистике, еще пять часов к девяти основным. А живет впроголодь. В поезде мы разговорились с детским врачом из местной поликлиники. Хроническое недоедание, рассказывала она, приводит к тому, что подростки здесь ниже городских сверстников ростом, а смертность их от психических расстройств в три раза выше, чем у детей этого возраста в городе. Много рождается больных и умственно неполноценных.

Когда Герасимопка стала местом организованного политического паломничества, Сталин лично, как мы уже знаем, отпускал сюда деньги. Приближенные к герою люди и колхоз имени Павлика Морозова, так сказать, стригли купоны со славы героя. Через полстолетия после смерти Павлика, в застойные 80-е годы, его бывшая учительница с гордостью рассказывала нам, что раз в месяц ей дают лишний талон на двести граммов масла.

В деревню проложили асфальтированную дорогу и провели электричество. На многих домах солому сменил шифер, встали телевизионные антенны. Напротив новой могилы доносчика 001 построили кирпичную семилетнюю школу. Каменный Павлик гордо глядел на выцветший лозунг, зовущий строить коммунизм, светлое будущее человечества. Заборы всем в деревне велели побелить. И стояли они, все одинаковые, в подтеках от дождя. Мимо в автобусах везли туристов в музей Павлика Морозова. Партийные чиновники командовали в Герасимовке, заставляя колхозников работать, правда, уполномоченные приезжали не верхом, а в служебных легковых машинах. Но, хотя все церкви были сожжены и разрушены до фундаментов, в домах по-прежнему висели иконы, а не портреты вождей или юного героя Морозова.

Оказалась Герасимовка между лагерей принудительного труда, раскинутых по всему обширному пространству Урала и Сибири. Поезд шел из Свердловска в Тавду — и часами тянулись колючие заграждения в несколько рядов, вышки. В поселках попадались навстречу автобусы с железными решетками на окнах, без сидений, заполненные изможденными зеками, обритыми наголо. У задних дверей лаяли откормленные овчарки, которых держали молоденькие солдаты внутренних войск. Куда ни глянь — военные, милиция, специфические личности в штатском, с подозрением оглядывающие каждого. Страшная, бесчеловечная земля, заселенная, однако, людьми. Такой мы видели Герасимовку в начале 80-х.

По-разному сложились судьбы современников Павлика Морозова. Его одноклассник Яков Юдов, который, как писали газеты, впереди всех с гордо поднятой головой нес пионерское красное знамя, исчез, скрывался от семьи, от уплаты алиментов, стал пьяницей и убит в драке. Одноклассница Павлика Матрена Королькова работала в спецдетприемнике — доме для детей, оставшихся сиротами после арестов родителей. Мы нашли ее в Харькове. Она служила в охране, в милиции, на письма пионеров отвечать не хотела, говорила, что ей это надоело.

В больнице удалось нам разыскать учительницу Зою Кабину. Писатель Губарев не встречался с ней, но уверенно писал в журнале «Молодой коммунист»: «Без преувеличения можно сказать, что это она воспитала Павлика героем»[238]. Теперь мы знаем иное. Разойдясь с осведомителем Иваном Потупчиком, Кабина вышла замуж за спецпереселенца, сына кулака, и за брак с классовым врагом исключена из комсомола. Говорят, Кабина швырнула в лицо уполномоченному комсомольский билет. Учительнице пришлось работать в магазине продавщицей. Когда мы с ней встретились и беседовали в Ленинграде, пенсионерка более-менее благополучно жила, воспитывала внуков. О прошлом говорила осторожно, без восторга, но и без осуждения.

Дожили на почетных пенсиях до середины 80-х годов помощник уполномоченного районного отдела ОГПУ Спиридон Карташов и осведомитель, каратель и кадровик Иван Потупчик. Как уже знает читатель, мы успели застать в живых обоих. Места умирающих современников прославленного героя-пионера занимают другие люди, греющиеся у его славы. Одни называют себя его учителями, хотя появились в герасимовской школе после его смерти, другие уверяют, что сидели с Павликом на одной парте. Мы посчитали по воспоминаниям, и оказалось, что на двухместной скамейке с героем сидело около двадцати человек.

О людях, попавших в орбиту героя, опубликовано немало, и в уста им вложено то, что они вовсе не говорили, но что нужно органам власти. «Многие из героев и сейчас живут, — возмущался Соломеин своими коллегами в неопубликованной статье, найденной нами в его личном архиве. — Читают они книги (про Павлика. — Ю. Д.) и морщатся от этой лжи, которая написана о них». Впрочем, по сей день некоторые не морщатся, а вполне довольны официальной ложью, к которой они привыкли с детских лет.

Герасимовка оставляет противоречивое впечатление. Вековая дикость и приметы нового фантасмагорически смешались. Природа тут с остатками нетронутой красоты. Сказочные зеркала озер и порожистые реки отравлены гнилью лесосплава и химией. Царственные леса — одни вырубаются, другие горят на тысячи верст. Топи, тучи комаров, заснешь — съедят живьем. Накануне нашего приезда медведь задрал в лесу корову. Не так давно крестьянин пошел ловить рыбу на озеро, заблудился, бродил по болотам тринадцать дней, еле выполз к человеческому жилью. По лесам вокруг лагерей ходят батальоны солдат с рациями и автоматами, разыскивая и расстреливая беглых заключенных.

В деревне школьники, одетые в джинсы, дома слушают рок-музыку и смеются над героем-доносчиком, а на уроках с выражением читают посвященные ему стихи. Местные газеты рассказывают, что счастливая жизнь, за которую боролся Павлик Морозов, наступила, а в автобусе, в котором мы возвращались из Герасимовки в районный центр, из-за освободившегося места подрались двое парней, лилась кровь. На остановке жены их сквернословили, били друг друга чем ни попадя, в бешенстве угрожали отомстить всей семье.

О жизни односельчан Павлика Морозова рассказала нам старая крестьянка Елена Сакова, первая из тех, кто когда-то осваивал эти места: «Самое страшное у нас в деревне — пьянство: все теперь пьют, вся Герасимовка. И детей спаивают. Если водки и самогона нет, пьют одеколон и жидкость от клопов. У моей соседки, тетки Павлика Морозова, недавно сгорел в машине сын, — пьяный на грузовике столкнулся с автобусом. Жертв было!.. Жена его сейчас заведует музеем. Деньги получает за героизм Павлика. Она у нас специально обучена, как правильно про этот героизм рассказывать надо. А ты у меня, сынок, коробочку-то на столе больше не нажимай и тетрадочку убери, ничего не записывай. За это знаешь что бывает?»

И старая крестьянка положила на столе по два пальца обеих рук крест-накрест. Только после смерти Саковой решились мы ее слова опубликовать.

Как же «надо» рассказывать про Павлика Морозова? Иными словами, остается ли герой-доносчик государственным эталоном поведения гражданина, как это утверждалось в 30-е годы? Журнал «Огонек» при Сталине писал, что Морозов являет собой «историю родной страны в сталинскую эпоху»[239]. Кончилась ли она, эта эпоха?

Произвол Сталина официально осужден, как и массовые репрессии. Советская историческая энциклопедия, например, толкует роль активистов вроде Морозова в коллективизации не иначе как отрицательную[240]. Имели место робкие попытки (не увенчавшиеся, правда, успехом) общественно осудить доносчиков. Тем не менее через два года после смерти Сталина произошло нечто, казалось бы, нелогичное: имя Павлика Морозова «навечно» вписывается в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина под номером 001.

Памятники Сталину снесли, а памятники герою-доносчику остались. Одинаковые памятники — пионер с красным знаменем во весь рост или по пояс — воздвигнуты во многих городах, унылый оброк социалистического реализма. В поздних советских исторических исследованиях период коллективизации переписывался заново. В этих сочинениях вообще не упоминалась основная задача партии — уничтожение кулачества. Иногда витиевато писалось о «воспитании крестьян». Появились хитрые работы, где вообще нет слова «кулак»[241]. А как с доносительством?

Обратимся к книге Томаша Ржезача «Спираль измены Солженицына», выпущенной советским издательством «Прогресс» в 1978 году, эпиграфом к которой взяты слова ни в чем не виноватого Плутарха: «Предатели предают прежде всего самих себя».

Ржезач считает, что доносительство есть следствие трусости. Писатель, которого книга клеймит позором, по мнению автора, доносил с детства. Он «доносил и доносил об антисоветской деятельности... на свою жену... на друзей... на случайного попутчика... на людей близких и далеких». Когда во время войны писателя посадили, ему, по Ржезачу, сбавили срок за доносы, за то, что он стал тайным информатором лагерной администрации. Согласно этой книге, советские органы безопасности использовали этого заключенного «лишь на самой низкой ступеньке — в роли лагерного стукача», которого ждала после этого «нравственная смерть».

Цель книги Ржезача — попытка скомпрометировать всемирно известного писателя. Прозрачен сам автор сочинения «Спираль измены Солженицына», сквозь него виден заказчик данной работы. В то же время книга недвусмысленно толкует образ советского гражданина, сотрудничающего с тайной полицией, как подонка. Советские власти не смогли найти другого способа замарать человека, кроме как распространить массовым тиражом слух о том, что он стукач. В портрет доносчика, по этой книге, входят глубокая непорядочность, изворотливость, лживая и грязная душа. У доносчика элементарная психология, характерная для преступника[242].

Такова напоказ обновленная официальная советская оценка деятельности павликов морозовых, суть которой — аморальность политического доноса в принципе, и мы готовы разделить эту точку зрения.

Оглядываясь на прошлое, отметим, что в отдельные годы пропаганда подвигов Павлика Морозова велась вяло, затихала или даже не одобрялась. Похоже, что властям самим не ясно, что с этим мальчиком делать, как его отретушировать. Во втором издании Большой советской энциклопедии написано, что Павлик «разоблачил своего отца»; в третьем — что пионеры «разоблачали вражеские действия кулаков». В третьем издании Малой советской энциклопедии уже не сообщается не только о том, что Павел донес на отца, но и вообще, что он кого-либо разоблачал. Оказывается, он «вместе с крестьянами-бедняками участвовал в изъятии хлеба в период коллективизации». В предисловии к первому изданию «Детской энциклопедии» (1962) Никита Хрущев положительно оценивал Павлика Морозова, назвав его своим «бессмертным ровесником». Во втором издании той же энциклопедии Морозова отодвинули и первым назвали малоизвестного героя — деткора пионерской газеты Никиту Семина. В третьем издании туманно говорится, что Павлик и другие такие дети «совершили трудовой и гражданский подвиг».

Оболочка мифа оставалась, а суть подменяли: оказывается, Морозов просто был героем и за это убит. Он стал многозначительно называться «трагическим героем». Заслуги его выражены в неопределенно-расплывчатых формулировках: «благородный нравственный облик», «пример беззаветного служения народу»[243]. Писатель Губарев в своих воспоминаниях, опубликованных тридцать лет спустя в журнале «Молодой коммунист», вообще пересмотрел суть дела. Уже не Павлик предал отца, а, наоборот, в роли предателя (неизвестно кого) — старший Морозов: «тяжело до слез переживал мальчик предательство отца»[244]. В последних советских изданиях по истории СССР Морозова вообще перестали упоминать.

Но — официально пионерскую организацию называли в печати «гвардией Морозова»[245]. Морозов оказался канонизированным. Заскорузлая машина пропаганды крутила одну и ту же пластинку. День его убийства был включен в систему государственных юбилеев. В его честь давались священные клятвы, пионеры в торжественной обстановке брали горсть земли с его могилы, организовывались спортивные игры на приз его имени, проводились так называемые «уроки мужества» с барабанным боем и состязания за право зажечь костер в день смерти героя. Имя Морозова присвоено множеству улиц, школ, библиотек, лагерей, парков, пионерских дружин, колхозов, домов культуры и домов пионеров и даже лесничеству (видимо, потому, что Павлик и Федя Морозовы зарезаны в лесу). Специальное постановление обязывало создать Национальный парк с мемориалом и музеем героя в деревне Герасимовка.

А в жизни? Все население внутренне отрицает героя-доносчика по чисто практическим соображениям. Воспитывая доносительство, власти достигли обратного результата. Неуважение государства к личности и личной собственности не могло не воспитать ответную реакцию неуважения личности к государству и его собственности. Когда все дети знают, откуда матери потихоньку приносят колбасу, а отцы — гвозди и доски, в семьях все труднее отыскать павликов.

Спросим себя: нужны ли дети-предатели руководителям страны? Советская идеология требовала верности идеалам отцов, а верность подрывается именно доносчиками. Дети ответственных работников всех рангов во все времена рвутся на службу в то учреждение, с которым сотрудничал Морозов, не для того, чтобы работать мелкими сексотами, а чтобы больше получать и ездить за границу. Когда требуется доносить, они, разумеется, доносят, но при этом оберегая свою семью. Двойная мораль становится тройной: для себя, для родных и друзей, для чужих. А может, и многослойной, в зависимости от уровня культуры, внутренних табу и обстоятельств.

Формула всеобщего доносительства годится вовсе не всегда: доносить должны те, кому положено, и на тех, на кого сейчас необходимо. Само слово «доносить» звучит для русского уха неприятно, поэтому с 60-х годов советские газеты стали призывать трудящихся «сигнализировать». Система вербовки необходима секретная, героев держат на учете без рекламы, но за реальные вознаграждения. Аппарат слежки вырос в несколько раз и усовершенствован, благодаря использованию западной компьютерной техники. К тому же технический прогресс сделал донос дистанционным и, кстати, менее обременительным для совести осведомителя.

В глазах все большего числа советских граждан старомодный стукач-энтузиаст превращался начиная с 60-х годов в антигероя. В компании про незнакомца стали осторожно спрашивать, не Павлик ли он Морозов и можно ли при нем сказать что-нибудь негативное про власть. Все труднее становилось найти среди уважаемых авторов того, кто взялся бы теперь восхвалять подвиги доносчика 001.

Назрел вопрос: может быть, проститься с мифом, реабилитировать жертвы морозовских процессов и назвать реальных убийц? И, вообще, может, больше не надо ни новой, ни партийной, ни классовой морали, вернемся к обыкновенной, то есть человеческой?

Ан нет! Один ответственный партийный работник объяснил нам, что разрушать представление о героях — это тяжелое нравственное потрясение, и делать это трудно. Сейчас многие знаменитости воруют и спиваются. Поэтому имена живых героев присваивать учреждениям запрещено. А старые герои проверены. Павлик немного устарел, заключил этот партийный работник, но еще пригодится.

Власти в стране всегда волнует применительно к истории практическое соображение: обвиняя своих предшественников, доказать, что они, новые руководители, лучше. Стало уходить поколение функционеров, сверстников Морозова, коим за семьдесят, те ровесники Октября, которые, обладая качествами Павлика, долго занимали ключевые позиции в партии. Все, чем они владели, а владели они всем, достигнуто благодаря морали Морозова.

Казалось, образ героя отомрет вместе с ними. Но — следующее поколение лидеров пробиралось к власти тем же способом, ибо другого, открытого, демократического, не было. Невозможно представить себе, чтобы некто вошел в правящую верхушку без кооперации с органами. Даже если завтра власти откажутся от Павлика Морозова, послезавтра они заменят его другим мифом. Эпохи и лидеры меняются, а призывы доносить время от времени прорастают, как грибы-поганки. Случайно ли это?

Во всех утопических моделях государства осведомителям отводилась важная роль в охране модели от посягательств ее разрушить. Но вот утопическая схема реализована, а нет ни обещанной свободы, ни благоденствия.

Наступает второй этап — всеобщее разочарование и недовольство. Для власти, узаконившей насилие, процедура подавления технически не сложна, однако имеет, так сказать, демографическое ограничение. Можно покончить с ненравящимися этническими группами, можно уничтожить значительную часть населения, но нельзя умертвить весь народ, ибо тогда некем будет управлять. К тому же перманентная гражданская война ведет к голоду и экономическому развалу. Короче говоря, постепенно всеобщее подавление недовольства сменяется выборочным. И органам подавления нужна обратная связь, чтобы узнать, что именно и где осталось неподавленным.

Социальное положение осведомителя неустойчиво: из страха или по природной склонности он клюнул на наживку, но в ней оказался крючок. Доноситель строит свое счастье на чужих бедах. Он пытается быть еще более преданным своим нанимателям, но для них он все равно не свой. Вернуться к покою доноситель не может: этого не допустят наниматели. Юридический статус осведомителя тоже не ясен. В органах принуждения он значится под кличками, подачки за труд получает подпольно, профсоюза стукачей, защищающего его интересы, пока не создано. Как правило, он вынужден выполнять иную работу для прикрытия своей деятельности: быть дворником или поэтом.

В демократическом государстве аппарат осведомителей крайне ограничен и используется для выявления нелегальных акций, например бандитизма, торговли наркотиками, террора. В тоталитарном — для слежки за любыми действиями индивида, ибо легальность тех или иных действий здесь либо отсутствует вообще, либо временна. Неофициальная культура, религии, подпольная экономика и другие проявления естественной жизни населения побуждают власть постоянно расширять сеть осведомителей. Растущий бюрократический аппарат управления страной, военное ведомство и сама госбезопасность буквально начиняются осведомителями. Создается второй круг: доносчиков, следящих за доносчиками и сообщающих о качестве их работы. В отличие от репрессий, охват тут теоретически может достигнуть ста процентов. Финал — все в стране следят друг за другом.

Всеобщее доносительство загоняет оставшихся непричастных, если они выжили, в индивидуальную скорлупу. Общество как совокупность мыслящих людей перестает существовать, становится порошком, люди превращаются в тени, ибо это единственный путь выжить. Не потому ли, достигнув апогея, многолетняя кампания «героизации» доносчиков в конце 30-х годов утихла? Власти почти приблизились к теоретическому идеалу. Они охватили, завербовали, стали получать информации больше, чем могли переварить. Они сами начали тонуть во лжи.

Разумеется, власть и тогда, при Сталине, Хрущеве и Брежневе, опиралась в основном на взрослых доносчиков. Детское доносительство было вспомогательным с точки зрения практической пользы, но важным для воспитания будущих граждан. Кроме того, детей легче убедить в том, что подлость в новой системе является подвигом. Не случайно преданность детей Третьему рейху воспевалась в 30-е годы в нацистской Германии, и герои гитлерюгенда в книгах и кино похожи на советских героев-осведомителей. Доносы детей на взрослых насаждались в так называемых братских социалистических странах Восточной Европы, в коммунистическом Китае, в Северной Корее, в Кампучии, во Вьетнаме и Афганистане. Судьба главного героя советского фильма «Возмездие», снятого по книге А. Проханова «Дерево в центре Кабула», как с гордостью сообщалось в прессе, «во многом напоминает судьбу Павлика Морозова»[246].

Появление многомиллионного юного осведомителя есть закономерность системы, которая без доносчиков давно бы развалилась. Мы не знаем другого героя, который бы точнее выражал сущность строя с однопартийной идеологией. Система всеобщего доносительства приходит и укрепляется вместе с новой властью.

Вопрос о доносах еще в 20-е годы обсуждался советским правительством. Директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса Давид Рязанов требовал добиться того, чтобы «всякий гражданин знал, что донос в суд — это не есть донос, это обязанность. Если вы хотите воспитать чувство доверия... то развивайте способность доноса и не пугайте за ложное донесение»[247]. Сам Рязанов также был арестован по доносу и уничтожен в лагерях. Вряд ли сегодня найдется ответственный работник в аппарате власти, который публично огласит столь грубую позицию руководства. Но, по сути, донос нужен всегда: и в период мрака, и в периоды оттепели, чтобы старикам помогать затягивать гайки, а новой группе лидеров, пришедшей к власти, использовать компромат, чтобы одолеть своих противников. Как говорится, вопрос риторический: можно ли войти в историю без стука?

В хрущевскую «оттепель» газеты откровенно искали новых Морозовых. «Откуда у отца столько денег? — задумывается пионер Валерий Железный. — На какие средства живет приятель отца? Ведь он нигде не работает!.. Валерий выступил против отца, не стал прятаться после суда от отцовских единомышленников. Мы гордимся тобой, Валерий»[248].

Еще через двадцать лет, в период брежневского застоя, газета «Правда» эмоционально рассказала о матери, которая донесла куда следует, что сын получил из-за границы письмо и слушал иностранные радиопередачи. Органы безопасности, как писала газета, уже давно следили за этим молодым человеком и все знали. Донос матери на сына явился выражением ее морального, гражданского долга. Сына расстреляли за шпионаж[249]. Что же произошло? Да просто раньше павлики доносили на родителей, а теперь дети-стукачи выросли, стали сами родителями и доносили на своих детей. Трагедия поколений, принесенных в жертву молоху одной из самых аморальных идеологий в истории человечества.

В новой волне доносительства, начатой советской печатью в середине 80-х годов при Андропове, в театрах широко пошла пьеса Виктора Розова «У моря». Положительный герой пьесы — десятиклассник, отца которого, ответственного работника, как и отца Павлика Морозова, судили за взятки. Все симпатии автора на стороне смелого юноши. Отец уже в тюрьме, а сын сочиняет не просто донос, но в течение целого лета записывает всю подноготную отца, чтобы разоблачить его еще больше, чем это сделали власти, и, таким образом, добавить ему срок заключения. Вполне нормальный и грамотный юноша истерически кричит на весь зал, что изобличит всех таких, как его отец. Герой пьесы идет дальше Павлика: он публично отказывается не только от отца, но и от матери, уходит из дома перевоспитываться в семью простого пролетария-работяги.

Вряд ли известному драматургу Розову грозили, как то было в 30-е годы, неприятности, если бы он не вдохновился столь сомнительной темой. Тогда что же это? Убежденность в правильности и незыблемости коммунистических моральных принципов? Или просто конъюнктурное стремление советского писателя шагать в ногу с руководством?

Возможно, и то, и другое. В стране объявляется гласность, но в КГБ это слово понимается как глазность. Газеты призывают сообщать, кто из соседей живет не так, как все, а тайная полиция регистрирует все проявления инакомыслия, которые ей придется душить в последующие годы. Полнеют досье, обновляются кадры информантов. Добровольцы надеются, что не останутся без работы.

От эпохи к эпохе идеологические фетиши у нас на родине умирают неохотно. Иногда их кладут на полку, потому что использование их невыгодно. Но коммунистическая идеология сама по себе не может стать более человечной. Она меняет ритуалы, но не способна изменить постулатов. Идеология эта вырождается, но не перерождается, ее нельзя отменить на четверть, на половину или усовершенствовать. И в этом причина, почему бронзовый доносчик 001 сумел простоять две трети века.

«Кем бы он мог стать? — размышляла «Пионерская правда» о Павлике к одной из годовщин со дня его убийства. — Выращивал бы сегодня небывалые урожаи на уральской земле или варил сверхпрочную сталь?»[250] Не знаем, как насчет стали, а урожаи и без Павлика Морозова стали поистине небывалыми. Может быть, поэтому другие авторы стали сочинять, что Павлик, доживи он до нашей эпохи, стал бы космонавтом[251]. Чем занимались советские космонавты в космосе, весь мир догадывался, и вдруг, по недомыслию, такое признание!

А вообще, любые сомнения в поступке Морозова всегда вызывали у властей неприязнь. В статье В. Терентьева «Не запятнать светлого имени!» с подзаголовком «Наш ответ господам за океаном» уральская газета «На смену!» писала в 60-е, что американцы оклеветали Павлика Морозова в своем школьном учебнике[252]. Газету возмутила фраза: «Ребенок должен уважать отца и мать...» Вот что в действительности написано в главе «Политическая арифметика и коммунистическая мораль» американского учебника «Сущность коммунизма».

«Частью усилий советской системы образования является утверждение в учебниках “коммунистической морали”. Поскольку коммунизм отрицает религию, он отрицает также западные моральные критерии, основанные преимущественно на религии. Следовательно, советских детей учат различать, что хорошо и что плохо не на основе фундаментальных моральных ценностей, как мы их понимаем, но, скорее, на основе советской доктрины. Так, убивать другого плохо, но вполне морально для Сталина уничтожить миллионы людей во время принудительной коллективизации. Ребенок должен уважать отца и мать, говорят коммунисты, но в Москве стоит памятник в честь Павлика Морозова, чей отец уничтожен после того, как юный Павлик донес на него как на укрывателя хлеба. Ребенок должен слушаться и уважать учительницу, говорят коммунисты, но обязан сообщить, если она относится терпимо к религиозным взглядам»[253].

Текст американского учебника не был доступен советскому читателю без специального допуска, тем более на Урале (иностранец отважно привез нам эту книжку в Москву за пазухой). Не приведя полностью мыслей авторов, газета обвинила американских профессоров в «детском иудстве», сравнила их с герасимовскими кулаками и заключила, что кулаки лучше, так как были неграмотными. По мнению советской газеты, то, что написали американские историки, есть столь же подлый акт, как и убийство кулаками Павлика Морозова. «Это покушение, — говорилось в статье. — Да, вас обвиняют в покушении на имя Павлика Морозова, господа профессора, в покушении на светлую память о нем... Уголовный суд приговорил кулаков к расстрелу. Уильям Миллер, Генри Робертс, Маршалл Шульман... любой суд чести вынесет этим именам смертный приговор — позор»[254].

Столь воинственная защита морали Морозова в международном масштабе показала, что этот мальчик очень важен власти. «Лжет зарубежная пресса, что мы воспитываем своих ребят на примере предателя своего отца», — утверждал советский писатель Балашов в статье, опубликованной к 50-летию подвига Павлика Морозова в журнале «Уральский следопыт» под названием «Мальчик с мужеством мужчины»[255]. Так как же — воспитываем на примере предателя или теперь больше не воспитываем? В статье Балашова звучала уверенность, что жизнь Павлика «все еще ждет своего Шекспира».

Несомненно, все большему числу вполне лояльных, но думающих людей становился ясен практический урон от лжи: раз нет ничего святого, то и власть, и ее представители не святые. Цинизм детей следующего поколения стал массовым. Коммунисты воспитывают честность на примере подлости, преданность на примере предательства. И все труднее объяснить детям, почему ради высоких идей надо делать низкие поступки.

У истории, любили повторять советские лидеры, нет пути назад, развитие общества нельзя повернуть вспять. Но в 30-е годы именно советским вождям удалось вспять повернуть историю: Россия вернулась к самым мрачным годам Средневековья. Повреждение нравственности оказалось настолько глубоким, что уже после смерти Сталина, говоря о массовом бессмысленном уничтожении людей по сфабрикованным доносам в сталинских застенках, писатель Виталий Губарев в цитированных воспоминаниях хвастался: «За тридцать лет мы немало выпололи бурьяна»[256].

«Доносить или не доносить? Вот в чем вопрос» — так вынужден спрашивать себя каждый российский Гамлет. И ответ не такой простой, как кажется. Доносчики по призванию есть, но их не больше, чем лиц других призваний. Дело не в них.

Хулиган ударил женщину, вырвал у нее сумочку, сел на мотоцикл и умчался. Вы видели номер мотоцикла, рядом телефон. Донести или не донести в милицию? На этот вопрос ответ однозначный: нельзя не сообщить. Но это не имеет отношения к обсуждаемой нами проблеме. Она касается политического доноса, который аморален в принципе. Как заметил Достоевский, если мне станет известно, что в соседней квартире печатают прокламации против властей предержащих, даже пусть я с этими прокламациями совершенно буду не согласен, все равно не донесу. Ладно, поставим вопрос иначе: а если в соседней квартире террористы делают бомбу и мне стало это известно?

Что касается доноса внутри семьи, то в этом случае современная мораль, как и Ветхий Завет, не делает различия между доносом политическим, уголовным и просто нежелательной утечкой внутрисемейной информации. В семье и, так сказать, из семьи аморальны любые виды доноса. Хотя в отдельных случаях это противоречит интересам общества в целом, но служит интересам семьи. Распад семьи — свидетельство нездоровья общества.

В странах, где нет тотального единомыслия, где политический донос не является «священной обязанностью», а семья неприкосновенна, каждый гражданин отвечает на этот вопрос сам. В американском контексте, например, семья подчас доверяет правосудию. Родители, брат или сестра сообщают в полицию об опасном родственнике, совершившем уголовное деяние, предотвращая новые преступления и добиваясь этим смягчения наказания.

Властям в тоталитарной системе постоянно нужен именно политический донос. Все спокойно, пока вас лично не начинают вербовать. Наметив жертву, звонят домой, предлагают встретиться «на скверике», вызывают в специальный отдел, имеющийся на каждом предприятии, приводят в «их» номер в гостинице. Начинают с шантажа, грозят, что не дадут квартиру, повредят с диссертацией, помешают сыну поступить в институт. Покой в семье, карьера, будущее — все начинает шататься. Потом обещают лучшую должность, возможность почитать запрещенные книги. Спрашивают-то ерунду: какие высказывания у вашего соседа? Лучше молчать — но тогда затаскают. Может, сказать, и отпустят? Или средняя линия: «Да, конечно, понимаю, как это важно, но я, к сожалению, ничего не слышал...» Они не верят. И вызывают снова и снова, потому что вы — никто, вы — «материал», по выражению Ленина, а они, стало быть, истинные ленинцы, они — государство, они — партия, они — закон, и деться некуда.

Но вот какая и для них беда. Не дай Бог, оступился любой из них, от мелкого районного чекиста до генсека. И он сам тут же превращается в «материал», и это для него конец. Уж сами-то они хорошо понимают, что в стране есть один реально действующий закон — произвол. И одно реальное право — сигнализировать.

Вернемся к отправной точке повествования. Кто же все-таки виноват во всем, что произошло в Герасимовке? Сам Павлик Морозов? Его предки? Семья? Школа? Система? Исторические условия? Виноваты все? Не виноват никто? Морозов виновен меньше всего: он ребенок. Личность начинается с возможности выбора, а у Павлика и большинства других советских детей 30-х годов выбор отсутствовал. Взрослые и те теряли моральные критерии, что же говорить о неразвитом мальчике? Тем более не может Павлик нести ответственность за то, что делалось от его имени после убийства.

Невиновность мальчика-доносчика не вызывает сомнений, но вдвойне преступны те, кто растлевал детей, чтобы удержаться у власти. Хочется от этого отмежеваться, свалить вину на отдельных людей, на преступные наклонности Сталина, на особые условия, которые вынуждали уничтожить одну часть общества для укрепления власти другой части. В отличие от национального геноцида, осуществлявшегося в фашистской Германии, мы назвали бы уничтожение «враждебных классов» в Советском Союзе социоцидом. И Павлик Морозов, сам того не ведая, стал символом советского социоцида, идеологически обоснованного террора, организованного одной партией против всех народов, населяющих страну.

Когда шел показательный процесс по делу об убийцах Павлика Морозова и цензурная брань в адрес врагов народа достигла пика, в уральской газете появилась статья, посвященная 300-летию со дня рождения Бенедикта Спинозы. Мы не знаем, случайно или с намерением в этой статье оказалась цитата из великого философа: «До какой степени боязнь заставляет людей безумствовать»[257]. Безумие от страха — может быть, это состояние точнее всего определяет жизнь страны, в которой происходили описанные здесь события.

Но холодный рассудок историка изумляет другое: как случилось, что под могучим прессом нагнетаемого партией коммунистов безумного страха доносчиками стали не все? Сам факт, что призывы поступать, «как Павлик Морозов», никогда не прекращались совсем, свидетельствует о том, что, как Павлик, все не поступали. Доказательство того и наша книга, материалы для которой мы собирали несколько лет во многих городах и заканчивали работу в Москве. Рукопись ходила в самиздате, потихоньку обсуждалась многими писателями и читателями, и никто, кроме автора, насколько мы знаем, за нее не пострадал.

Основной задачей советской литературы всегда было, как известно, создание положительных героев, помогавших советской власти. При этом никакие противники так не вредили этой власти, как она сама себе, сочиняя мифы, ее компрометирующие. Идет время. Павлика Морозова можно осудить, вовсе изъять, можно подкрасить, восстановить. Говорят, сознательный гражданин приучен верить всему, что он слышит, видит и читает. Из этого все-таки не следует, что он будет поступать так, как его заставляют. Даже в сталинских и гитлеровских лагерях чудом выживали несломленные люди. В России обыкновенный человек во все времена делает вид, будто он, как всегда, согласен. Но мы не знаем, о чем он думает. Он лжет, когда от него требуют лжи, а в душе хочет знать истину. Он поддается, когда его, по выражению Достоевского, хотят сузить, но поддается не до конца. Он мало кому доверяет и все же надеется: собственные дети на него не донесут.

Судьба этой книги (как и ее автора) оказалась необычной.

Работа над рукописью о Павлике Морозове закончена в начале 80-х, когда Советский Союз торжественно отмечал пятидесятилетие со дня смерти героя-пионера. Нечего было и думать о публикации. Рукопись попала в самиздат, а имя автора — в черные списки тех самых органов, символом которых назван доносчик 001. Объявленные гласность и перестройка мало что изменили.

Выпустило эту книгу о Морозове по-русски лондонское издательство в 1988 году. Советские таможенники конфисковывали издание у тех, кто пытался его привезти. Очевидцы рассказывали, что на черном рынке в Москве за книгу просили сумму, равную месячной зарплате инженера. Между тем про найденные нами подлинные сведения о Павлике Морозове заговорил «Голос Америки», появились публикации в Европе[258]. Летом 1988 года автор прочитал текст, главу за главой, перед микрофоном нью Йоркской студии радио «Свобода», которое как раз тогда уже перестали глушить. Передачи повторялись каждые четыре часа и охватывали сорок миллионов слушателей от стран Восточной Европы до Дальнего Востока.

В редакции советских газет и журналов хлынул поток писем. «Недавно узнал о том, что Павел Морозов вовсе не тот, о каком мы говорили, не пионер-герой, а предатель, — писал в «Пионерскую правду» мальчик из города Цимлянска Ростовской области. — В нашей отрядной песне есть такие строки: “Равняйся на Павла Морозова!” А на кого равняться? Я очень гордился, что наш отряд носит его имя. А вышло вон что»[259].

Важнейший вопрос задал взрослым мальчик. «Пионерская правда» письмо это напечатала. И не просто так, а чтобы ответить. Похоже, органы пропаганды и не предполагали, что тема окажется настолько болезненной. «...Пишут пионеры и их родители, — сообщала газета. — Пишут учителя и библиотекари. Пишут ветераны и студенты. Вопросов в письмах много, но суть у них одна: хотим знать правду о Павлике»[260]. Советская пресса, после многих лет табу, заговорила об этом мальчике, — знак сам по себе отрадный. Молчать стало трудней.

В духе времени Всероссийское общество «Знание» организовало в Москве круглый стол «Белые пятна в истории комсомола». Мнения историков разделились. Одни назвали Павлика Морозова «пионером-доносчиком», резко осудив тот символ, который из него сделали во времена культа личности Сталина. Другие утверждали, что «гражданская позиция должна цениться выше, чем родственные, семейные отношения». Стало быть, донос детей на родителей морально оправдан. Заметим, что историки те служили в Научно-исследовательском центре почтенной памяти Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ.

Мальчик эпохи гласности доверчиво писал в газету, чтобы узнать правду, а образованные дядя и тети, обсудив разные мнения и повторив за круглым столом легендарные сведения о подвигах Морозова, пришли в «Пионерской правде» к научному заключению (не до стиля, важна суть): «Подробно изучив все обстоятельства жизни и смерти Павлика Морозова, не уважать его нельзя»[261].

Неприязнь интеллигенции к герою-доносчику прорвалась на страницы перестроечной печати. Писателю В. Амлинскому, которому мы давали читать рукопись еще в начале 80-х, в статье по поводу реабилитации Бухарина в журнале «Юность» удалось сказать между прочим, что поступок Морозова — «символ узаконенного и романтизированного предательства»[262]. Журнал «Огонек» рассказал о 4-м классе одной московской школы, который в разгар перестройки боролся за право носить имя Павлика Морозова. И журнал мужественно писал об обществе сталинских времен, извратившем «даже самые первичные понятия о нравственности»[263].

Время было противоречивое, и та же «Юность», заимствовав из книги «Доносчик 001...» факты и фотографии без ссылок на источник, вдруг заявила, что «пришло время, когда мы должны окончательно лишить западные издательства этого приоритета — обнародовать белые пятна нашей истории»[264]. Зачем понадобилось «Юности» делать западных историков лишенцами, когда все уже качалось? Нечто подобное бывало в нашей истории и ни к чему хорошему не привело.

В советской печати раздались голоса об очистке духовной атмосферы от остатков сталинизма. Как известно, коммунистическую, классовую мораль, отличную от нормальной, объявил Ленин. А он тогда еще оставался неприкасаемым. То тут, то там проскакивали намеки на Павлика Морозова, подчас весьма туманные, но и это важно.

Постепенно появлялись и более серьезные выступления. Дважды заявил о своем неприятии доносительской морали писатель В. Кондратьев, который тоже одним из первых прочитал рукопись нашей книги. Отрицательно высказалась писательница И. Грекова в газете «Московские новости». «Страсть к доносу, — писал в «Новом мире» публицист Ф. Бурлацкий, — была всосана старшим поколением с молоком матери. Да и воспитывали ее. Я до сих пор вздрагиваю каждый раз, когда подъезжаю к своему дому на улице Павлика Морозова. Вот ведь мальчонка заложил отца родного по мотивам политическим и стал примером для подражания миллионам юношей и девушек...»[265] Позиция активного перестройщика звучала вполне пристойно.

Пугало другое. Попытки публично поколебать пьедестал национального героя-доносчика эмоциональны, а его мрачные защитники вовсе не собирались сдавать позиции. Они то и дело появлялись на страницах разных печатных органов не только с эмоциями. Споря с книгой и чувствуя свою силу, власти заявляли, что Морозов был и остается героем.

В «Аргументах и фактах» от имени Прокуратуры СССР старший советник юстиции И. Титов отвечал читателям, что он изучил «архивные материалы следствия и судебного разбирательства об убийстве Павлика Морозова»[266]. Притом рассказывал Титов старый миф, почерпнутый им из советских газет и книг. Даже обвинительное заключение по делу об убийстве Павлика и его брата прокурор изучал по пропагандистским материалам того времени. Ни единого архивного факта не приводил Титов, не назвал ни источников, ни имен свидетелей и еще больше замутил истину.

Скрытая цель публикации ясна: попытаться нейтрализовать книгу, то есть те свидетельские показания и документы, которые обнаружены нами, опубликованы в Лондоне и передавались западными радиоголосами. Но повторяя и подновляя старые легенды о юном большевике-агитаторе, борце за социализм, защитники Павлика Морозова вынуждали читателей стремиться узнать новости не из советских источников. Журналисты и писатели из авангарда призывали к совести. А в тысячах школ по всей стране честность продолжала воспитываться на примере подлости, концентрированным выражением которой оказался мальчик Морозов. Метастазы свидетельствовали о том, насколько серьезна болезнь. Попытаться лечить ее — значило отказаться от классовой морали и признать правоту христианской, признать, что социализм есть восстановление крепостного права в России, да такими методами, кои не снились Ивану Грозному.

Постепенно в советской печати стала обнаруживаться некая жесткая рука. Книга «Доносчик 001...» подтачивала устои социалистической системы, и ЦК ВЛКСМ, Прокуратура СССР, редакция газеты «Пионерская правда», журналы «Пионер», «Человек и закон» создали комиссию для проверки подвига Морозова. В результате Бюро Центрального совета Всесоюзной пионерской организации имени Ленина постановило: «1. Считать правильным решение Бюро... от 1955 года о занесении в Книгу почета... пионера Павлика Морозова. 2. Сообщить об этом через средства массовой информации всем пионерам и их родителям, широкой общественности»[267].

Итак, в разгар гласности и перестройки было всенародно объявлено, что известный всем доносчик остается героем 001. Начиналась третья (после реальной и мифической) жизнь Павлика Морозова — реанимированная. Обнаружилось стремление старых сил повернуть колесо истории вспять, к временам застоя. Усердие в восхвалении доносчика (читайте: сталинских порядков) проявляли некоторые издания, например журналы «Человек и закон», «Советская педагогика», газета «Советская Россия»[268].

Что же делать мальчику из Цимлянска и миллионам других мальчиков и девочек в Советском Союзе? Петь хором песню «Равняйся на Павла Морозова!» или не петь? Доносить на родителей куда следует, если папа маме рассказал анекдот про Горбачева, или не доносить?

Главный подвиг Павлика — донос на собственного отца — звучал неблагозвучно. И советские газеты, обязанные по постановлению оповестить население, дружно заявили: нет в документах доносов Павлика! И значит, он был просто юным коммунистом, борцом за светлое будущее. Указания оставить Павлика в героях поступали централизованно. Откуда? Может, комсомол оказался не удел и не в почете и, чтобы доказать свою полезность, искал заслуги в прошлом? Но комсомол — лишь приводной ремень. Кому выгодно оставлять доносчика всеобщим образцом для подражания?

В то время поступали настойчивые требования обнародовать списки тайных осведомителей. Самые резвые из них уже каялись в печати, освобожденной от цензуры. Становилось ясно, какая организация больше других печется о неколебимости и славе героя-доносчика. Указания шли из другого учреждения, которому гласность поперек горла, историческая правда опасна и не нужна, а доносчики требуются всегда. Газета «Известия» напечатала интервью с начальником Управления КГБ А. Бураковым. Он говорил о необходимости крепить сеть «нештатных сотрудников в каждом коллективе»[269].

Тайной полиции герой-доносчик нужен всегда: и в заморозки, и в оттепель. Сетования отважных интеллигентов насчет повреждения общественной нравственности не меняли сути дела. Сталин, как мы помним, задумал поставить памятник Морозову на Красной площади, а поставил на Красной Пресне. Но подлинное место тайному осведомителю на Лубянской площади, возле той организации, в которой уверены, что павлики морозовы служат и будут служить ей верой и правдой.

Пресса централизованно обрушилась на книгу в духе самых мрачных времен, обвиняя автора в клевете, создании «антисоветской фальшивки», «оскорблении чести советского героя». Журнал «Человек и закон», выходивший тиражом десять миллионов, сообщил читателям, что будет судить автора книги[270]. Особенно агрессивные статьи писали журналисты, причастные к созданию мифа о пионере-герое.

А изданная в Лондоне книга, о которой много писала пресса во Франции, Германии, Англии, США, потихоньку продолжала проникать за железный занавес. Пересказ книги опубликовал в Таллине журнал «Пионер» на эстонском языке, появился перевод на венгерский. Книга начала печататься по главам в латышских газетах и журналах в Риге. Там же, хотя и не полностью, перепечатал ее по-русски с продолжением журнал «Родник». «Доносчик 001...» дважды издан на польском языке. В результате известных послаблений в цензуре отрывки стали появляться в московских и периферийных газетах и журналах: «Семья и школа», «Век», «Семья», «Курортная газета».

Намерения российских издательств выпустить наше независимое расследование, опубликованное в разных странах, во время гласности и даже после развала Советского Союза, как ни странно, не увенчались успехом. Кто-то таинственный каждый раз мешал. В России «Доносчик 001...» вышел лишь в 1995 году[271].

У входа на Красную площадь место, предназначенное когда-то советским правительством для героя-доносчика, занял бронзовый маршал Жуков верхом на лошади. А указания держать Павлика в героях настойчиво исходили из неведомых простому человеку источников. Видимо, чем больше открытых ртов, тем больше требуется ушей. Парадокс в том, что миф о Павлике работал и против авторитета самих секретных служб.

Важным стал и еще один аспект дела Павлика Морозова — международный. Раньше газета «Нью-Йорк таймс» напечатала пессимистическую статью о праздновании пятидесятилетия подвига Морозова[272] . А едва герой-доносчик подвергся публичной критике в советской печати, та же газета поместила статью своего московского корреспондента «Времена меняют положение святого сталинской эры»[273]. Судя по некоторым публикациям, удивленно сообщила американская газета, советская печать назвала Павлика Морозова, героя, вписанного в Книгу почета под номером 001, предателем.

Почему на Западе следили за отношением властей к Павлику Морозову с нескрываемым любопытством? Дело вовсе не в персонифицированном мальчике-предателе, а в той государственной морали, которую он собой представляет. Если мораль внутри страны партийная, классовая, коммунистическая, то есть отличная от общечеловеческой, как сосуществовать с остальным человечеством? Другими словами, если в Кремле и около особая мораль, России нельзя доверять. Ни в глобальных вопросах, ни в мелочах. Ибо ложь классовому врагу, согласно такой морали, оправданна.

Не доносчики КГБ спасают страну, которая находится в состоянии кризиса, а многомиллиардные западные кредиты на развитие отечественной экономики, международная торговля и деловые договоры с Западом о разоружении. Таким образом, в глазах общественного мнения демократических стран экономическая помощь России зависела, если упростить ситуацию, от Павлика Морозова. Вот почему газета «Нью-Йорк таймс» и другие западные издания с удовлетворением сообщили о первом же проскочившем в советской печати намеке на отказ от морали, символом которой является Павлик Морозов. Вопрос ставился о будущем Российского государства. Если славить Морозова — этого будущего нет.

По горячим следам августа 1991 года, когда рухнул памятник Дзержинскому в Москве на Лубянке, толпа двинулась к монументу юного доносчика в парке его имени на Красной Пресне. Бронзового героя свалили и поставили на этом месте деревянный крест. На фото, опубликованном в газетах, автор этих строк появился на поваленном постаменте статуи мальчика-героя, на свержение которого потребовалось столько времени, сил и жертв.

После хлопот общества «Мемориал» дело об убийстве Павлика Морозова пересматривалось в 1999 году в Генеральной прокуратуре и Верховном суде России. К рассмотрению ФСБ подготовилась. Давно истек пятидесятилетний срок хранения секретных документов, и журналистов допустили к «Делу № 374», представляющему собой две папки. Оказалось, что первая папка состоит полностью из «откликов трудящихся» на публикации в газетах об убийстве Павлика. Во второй папке тщательно отобраны документы, которые не добавляют ни единой новой детали по данному делу. Российские газеты, радио, телевидение в основной массе дружно одобрили решение Генпрокуратуры и Верховного суда[274]. Многие статьи оказались похожими на те, что публиковались в 30-е годы, даже липовые фотографии героя перекочевали в новую печать из сталинских времен.

Поразительно, что безо всякого доследования «Определение Верховного суда» практически повторило постановление показательного суда в Тавде от 1932 года и признало четверых крестьян: деда, бабушку, дядю и внука — «обоснованно осужденными по настоящему делу и не подлежащими реабилитации». Раньше советские власти вместе с КГБ утверждали: Павлик донес на отца, что и вызвало месть деда. Потом они же заявили, что Павлик доносчиком не был. Но если Павлик не доносил, повис вопрос: зачем его убивать? Теперь тайная полиция и всегда согласные с ней органы суда и прокуратуры, замяв политическую суть дела, заявили о «бытовом убийстве». Еще в 1990 году Комиссия по реабилитации жертв режима официально признала, что все показательные процессы 30-х годов были вопиющим нарушением законности. И вот колесо истории опять повернули вспять.

И в 1999 году суд не вышел за пределы пресловутого «Дела № 374» об убийстве, состряпанного органами ОГПУ для показательного процесса[275]. Единственное, что публично признал Верховный суд, так это простой факт: «дело возвращено» в Центральный архив ФСБ — туда, где его сотворили.

Итак, накануне XXI века судебная система новой России вновь встала на защиту чести сталинского НКВД. Ложь еще раз узаконена. К сожалению, с тех пор как в 1983 году пошла в самиздат эта наша книга, новых независимых документальных расследований герасимовского дела не появилось. Почти все свидетели, показания которых мы записывали, ушли в мир иной. Улицы, парки, библиотеки сменили вывески, но не везде. Музей Павлика Морозова в деревне Герасимовке переименован на западные деньги в Музей коллективизации, а экскурсантов так и водят к ритуальному месту убийства. Россия — страна медленная. В конечном счете мы все исправляем, но чего нам стоят эти зигзаги?

Публикации в защиту героического мальчика по-прежнему продолжают появляться, затуманивая истину. Катриона Келли из Оксфорда, учившая русский язык в Воронеже, прочитала нашу книгу и побывала в архиве на Лубянке. Там Келли показали упомянутые выше две папки с давно известными всем, кроме нее, сведениями о деле Морозова и просили опубликовать их. Списав большую часть книги «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», Келли выпустила на английском сочинение «Товарищ Павлик: Вознесение и падение советского мальчика-героя», где популяризирует постановление Верховного суда от 1999 года[276]. Заканчивается ее труд трогательной благодарностью ФСБ за помощь.

Повторим, что ответственность за убийство детей Морозовых несет тайная полиция, по выражению Ленина, — «вооруженная часть партии», а за нравственное растление миллионов малолетних павликов — правившая тогда партия. Наше расследование — литературное. Суд над истинными виновниками смерти братьев Морозовых есть частный случай общей беды и вины. Такой суд легко было организовать в то время. Сейчас это вряд ли возможно, поскольку та партия и те опричники ушли в историю. Славной когорты поколения 1937 года нет в живых, их наследники сменили маски, перестроились и рассредоточились в новой власти. Для виновных, на наш взгляд, остается наказание словом, то есть наказание обнаруженной и опубликованной в печати истиной.

Тайное постепенно становится явным. Почти одиннадцать миллионов жителей Страны Советов в той или иной степени сотрудничали с органами, добровольно, принудительно или за деньги предоставляя информацию о политических высказываниях своих мужей, жен, детей, родственников, друзей, знакомых, соседей, сослуживцев и посторонних лиц. Получается, что на каждые восемнадцать граждан Страны Советов приходился один стукач[277]. Такой паутины человеческая история, кажется, еще не знала. Сколько же их значится в активе секретных служб по сей день? Где гарантия, что завтра утром очередной властитель не решит заняться прополкой огорода, который ему удалось прибрать к рукам? Кто против — опять враг, и на него готово досье, и телефон его прослушивается. Советский поэт Щипачев заявил, что пионер-доносчик будет нашим ровесником «во все века»[278]. Это приятная перспектива.

Павлик Морозов был героем в Советском Союзе, и первая правдивая книга о нем написана нами в той стране. В Россию пришло новое время, поются новые песни. Умирают и создаются новые мифы. Многое изменилось, но еще больше остается нетронутым[279]. Герой-осведомитель 001, как показывают исторические факты, видится напоминанием и тревожным предупреждением всем: и тем, кто доносит, и тем, кто становится жертвами доносов. Впрочем, доносчики, как говорит печальный исторический опыт, тоже жертвы.

Дай Бог, чтобы старое не повторилось. Такая опасность есть.

Этот трагический документ в России публикуется впервые.

В конце 70-х — начале 80-х годов, когда нами тайно собирались материалы для книги «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», попутно накопились материалы о других мальчиках и девочках, которые по призыву средств информации доносили на своих родителей и соседей. Так параллельно с книгой появился список юных советских осведомителей. За малым исключением, они были убиты и затем вознесены в герои, коим следует подражать. Все они сравнивались с героем № 1 Павликом Морозовым — даже те, кого убили раньше Морозова. О них создавались книги, поэмы, песни, их именами назывались улицы, детские парки, библиотеки, дворцы пионеров, школы. В некоторых местах, как нам пишут свидетели, эти названия и монументы детям-героям сохранились в XXI веке.

Список составлен в хронологическом порядке и представляет собой краткие сведения о пятидесяти одном юном осведомителе. В каждом случае указывается возраст, место, суть доноса, способ и дата убийства, что дает возможность читателю сделать разнообразные подсчеты и выводы. Кроме того, нами обнаружено еще семь случаев убийства детей-доносчиков, но имена их не сообщались. Об этих детях писали как о безымянных героях.

Достоверность сведений, взятых из официальной прессы, в том числе истинные причины смерти, при составлении списка не проверялись, ибо каждый случай потребовал бы независимого расследования, подобного проделанному в книге «Доносчик 001...». Таким образом, указанные здесь имена и события—в сущности, нетронутые темы для разыскания правды о прошлом. Любопытно также сопоставление списка с краеугольными событиями советской истории тех лет, что в основном осталось за пределами этого документа.

1927

Юрий Ильич Дружников родился в Москве, получил филологическое образование. Был актером, учителем в школе рабочей молодежи, редактором, журналистом, много писал, но книги его редко печатали. В 1971 году принят в Союз писателей, в 1977-м — изгнан оттуда за распространение самиздата, публикации рассказов на Западе и письма в защиту арестованных. Об этом — в воспоминаниях «Я родился в очереди» и «Исключение писателя № 8552», изданных во многих странах.

Пятнадцать лет (1976-1991) пребывал в Советском Союзе в «черных списках». «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова» и другие произведения оказались в самиздате. В 1987-м, после скандала с организацией в Москве публичной выставки «Изъятие писателя из советской литературы», Дружников лишен советского гражданства и взамен отобранного паспорта получил выездную визу.

С тех пор его книги печатаются в разных странах. За роман «Ангелы на кончике иглы» (о московских журналистах, о подавлении Московской весны после Пражской) автор награжден премией имени Достоевского Союза польских писателей. Роман включен ЮНЕСКО в список лучших современных переводных произведений мировой литературы.

Автор романов, исторических и литературоведческих исследований, публицист, эссеист, сатирик и актер (снялся в роли писателя в американском фильме «У времени в плену»), профессор Калифорнийского университета Юрий Дружников живет и работает в Дейвисе. Его произведения, переведенные на четырнадцать языков, все чаще издаются и в России.

Краткая библиография

Книги Юрия Дружникова

Что такое не везет: Рассказы. М., 1971.

Вознесение Павлика Морозова. Лондон, 1988.

Ангелы на кончике иглы. Нью-Йорк, 1989.

Микророманы. Нью-Йорк, 1991.

Узник России. Коннектикут, 1992.

Русские мифы. Нью-Йорк, 1995.

Я родился в очереди. Нью-Йорк, 1995.

Виза в позавчера. Нью-Джерси, 1998.

Собр. соч.: В 6 т. Балтимор, 1998.

Избранная проза: В 2 т. СПб., 1999.

Вторая жена Пушкина. М., 2000.

Дуэль с пушкинистами. М., 2002.

Там — это вам не тут! М., 2005.

Два с половиной романа. М., 2006.

О нем

Свирский В. Проза Юрия Дружникова. Вашингтон, 1994.

Феномен Юрия Дружникова: Сб. статей. Варшава; М., 2000.

Звонарева Л., Ольбрых В. Состоявшийся вне тусовки: Творчество и судьба Юрия Дружникова. М., 2001.

Кризис или метаморфозы: Судьба романа на рубеже эпох. На материале романа Юрия Дружникова «Ангелы на кончике иглы»: Сб. статей. Варшава, 2001.

Десять лучших русских романов XX века: Сб. статей. М., 2004.

Михайлова З. Юрий Дружников: Творчество, биография, судьба. Ульяновск, 2005.

Юрий Дружников Москва. 1993

См.: Андреева А., Кутаков Ю. Пионерские дружины, школы, пионерские лагеря, парки и другие учреждения, носящие имя Павлика Морозова. Свердловск, 1978. С. 1-3.

Балашов В. Мальчик с мужеством мужчины // Уральский следопыт. 1982. № 9.

Цитаты из показаний очевидцев приводятся по сделанным автором магнитофонным записям без ссылок (см.: «Свидетельства очевидцев» на с. 216 наст. изд).

См.: Соломеин П. Материалы к биографии Морозова. Первая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932.

См.: На смену! 1932. 27 нояб.

См.: Соломеин П. В кулацком гнезде. Свердловск, 1933. С. 69; Он же. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 107.

См.: Соколов. Павла убили кулаки // На смену! 1932. 24 сент.; Смирнов Е. Павлик Морозов // Дети-герои: Сборник. М., 1961. С. 71; Губарев В. Подвиг Павлика Морозова // Молодой коммунист. 1962. № 9.

Соломеин П. Показания очевидцев. Вторая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932.

БСЭ. 2-е изд. М., 1953. Т. 28. С. 310.

Губарев В. Имя его — ленинец // Колхозные ребята. 1932. 20 окт.

Антонов В. Требования трудящихся масс удовлетворены // На смену! 1932. 29 нояб.

Тавдинский рабочий. 1932. 28 нояб.

См.: Соломеин П. Суд над убийцами начался // Колхозные ребята. 1932. 29 нояб.

Тавдинский рабочий. 1932. 30 нояб.; Уголовное законодательство СССР. М., 1957. С. 48-49.

См.: Соломеин П. Павка-коммунист. С. 84.

См.: Губарев В. Подвиг русского мальчика // Комсомольская правда. 1957. 3 сент.

См.: Обвинительное заключение. Ноябрь 1932; Соломеин П. Показания очевидцев. Вторая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932. С. 24; Он же. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 73.

См.: Книга водворения на участке Герасимовском Тобольской губернии. Государственный архив Екатеринбургской области, Ирбитский филиал. Ф. 95-4. Л. 1, 29, 31.

Картотека Государственной публичной библиотеки в Ленинграде (Российская национальная библиотека, СПб.) назвала годом его рождения 1921-й, т.е. одиннадцать лет; двенадцать лет — в кн.: Базилевич К. История СССР. 11-е изд. М., 1952. Ч. 3; тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лет — в «Пионерской правде» (1932.15 окт., 2 окт. и 5 дек.). Ссылка на церковную запись о рождении Павлика 14 ноября 1918 года в буклете: Музей Павлика Морозова. Верхняя Пышма, 1968.

См.: Snow C. Variety of men: Stalin. [S.1.:] Macmillan, 1967. Р. 209.

Соломеин П. Показания очевидцев.

См.: Он же. В кулацком гнезде. Свердловск, 1933. С. 13-14.

Он же. Павка-коммунист. С. 41.

Хоринская Е. Юный барабанщик. Свердловск, 1954. С. 11, 16.

См.: Губарев В. В лесной глуши // Пионерская правда. 1933. 3 сент.; Он же. Павлик Морозов. М., 1948. С. 31.

См.: Коршунов М. Сердце матери // Правда. 1962. 23 сент.; Мусатов А. Большая весна // Вожатый. 1962. № 9; Губарев В. Сын: Повесть о славном пионере Павлике Морозове // Пионер. 1940. № 1; Пионер. 1933. № 5-6; На смену! 1972. 30 марта; Пионерская правда. 1982. 7 сент.; Подвигу жить!: Сборник. М., 1962. С. 48.

См.: Соломеин П. Почему райорганизации поздно узнали // Всходы коммуны. 1932. 8 окт.

Боровин В. Морозов Павел. Вологда, 1936. С. 13.

Тавдинский рабочий. 1932. 27 окт.; Соломеин П. Павка-коммунист. С. 43.

Яковлев А. Пионер Павел Морозов. М.; Л., 1938. С. 58.

Соломеин П. Павка-коммунист. С. 44-47.

Втор. 12:30.

Соломеин П. Павка-коммунист. С. 48-53.

Яковлев А. Указ. соч. С. 59.

Хоринская Е. Указ. соч. С. 16.

См.: Соломеин П. Павка-коммунист. С. 56.

Смирнов Е. Павлик Морозов. Жизнь и борьба отважного пионера. М., 1938. С. 53.

Губарев В. Кулацкая расправа // Пионерская правда. 1932. 15 окт.

Смирнов Е. Выше знамя классовой боеспособности! // Там же. 1932. 5 дек.

Боровин В. Указ. соч. С. 12-13.

См.: Смирнов Е. Кулаки на скамье подсудимых // Пионерская правда. 1932. 27 нояб.; Он же. Павлик Морозов. Жизнь и борьба... С. 56; Соломеин П. В кулацком гнезде. С. 20; Специальная записка по вопросу террора № 1858, серия «К» («Кулачество»). 17 сентября 1932; Обвинительное заключение. Ноябрь 1932.

См.: Алексин А. Путь к подвигу // Литературная газета. 1952. 20 дек.

Налбандян Д. Облик отважного пионера // Комсомольская правда. 1953. 24 янв.

Губарев В. Подвиг русского мальчика // Там же. 1957. 3 сент.

Правда. 1913. 12 апр.

См.: Ссылка и общественно-политическая жизнь Сибири. Новосибирск, 1978. С. 66-67; 78-83; 148-149.

См.: К закону об отмене ссылки // Тюремный вестник. 1900. № 6-7. С. 326.

Тавдинский рабочий. 1932. 27 окт.

БСЭ. 2-е изд. М., 1953. Т. 28. С. 310; Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 46; Специальная записка по вопросу террора № 1858. 17 сентября 1932; Обвинительное заключение. Ноябрь 1932.

Соломеин П. Как погиб Павлик // Всходы коммуны. 1932. 27 окт.; Он же. В кулацком гнезде. Свердловск, 1933. С. 21.

Он же. Павка-коммунист. С. 47.

Урин. Речь на суде // Тавдинский рабочий. 1932. 29 нояб.; Боровин В. Морозов Павел. Вологда, 1936. С. 9; Мор В. Дело об убийстве пионера Морозова // Уральский рабочий. 1932. 19 нояб.

См.: Смирнов Е. Павлик Морозов. Жизнь и борьба отважного пионера. М., 1938. С. 17-20, 24, 32, 37; Губарев В. Сын: Повесть о славном пионере Павлике Морозове // Пионер. 1940. № 1. С. 19.

Ермакова А. Пионер-герой: Воспоминания одноклассницы Морозова. 1940. Рукопись. Тавдинский краеведческий музей.

Смирнов Е. Павлик Морозов. Жизнь и борьба... С. 16-22.

Соломеин П. Павка-коммунист. С. 62-63.

Он же. В кулацком гнезде. С. 40.

Балашов В. Костер рябиновый. М., 1969. С. 36.

Соломеин П. В кулацком гнезде. С. 47.

Боровин В. Указ. соч. С. 4.

Яковлев А. Пионер Павел Морозов. М.; Л., 1938. С. 86-87.

Смирнов Е. Павлик Морозов. Жизнь и борьба... С. 62-63; Он же. Облик юного ленинца // Пионерская правда. 1932. 17 дек.

Румянцев Л. Песня о нем не умрет. Свердловск, 1953. С. 62; Яковлев А. Указ. соч. С. 77; Боровин В. Указ. соч. С. 4.

Смирнов Е. Облик юного ленинца // Пионерская правда. 1932. 17 дек.

Ленинский сборник. М., 1933. № 21. С. 316.

См.: Ростовщикова Е. Первая школа // Тавдинская правда. 1967. 27 авг.

См.: Позднина (Безбородова) Е. О Павлике Морозове: Воспоминания. Декабрь 1932. Рукопись. Свердловский государственный объединенный историко-революционный музей (СГОИРМ).

Соломеин П. Показания очевидцев. Вторая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932.

Тавдинский рабочий. 1932. 28 апр.

Бюллетень ТАСС № 50 «П»: «Всем комсомольским и пионерским газетам Союза». Москва. 22 декабря 1932; Смирнов Е. Облик юного ленинца // Пионерская правда. 1932. 17 дек.; Гусев А. Юные пионеры. М., 1948. С. 40; Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 29.

См.: Детское коммунистическое движение. М.; Л., 1932. С. 146-148.

Соломеин П. Павка-коммунист. С. 32; Он же. Материалы к биографии Морозова. Первая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932; Пионер. 1937. № 9.

См.: Антонов В. Убийцы Павлика Морозова приговорены к расстрелу // Комсомольская правда. 1932. 30 нояб.

Соломеин П. Двенадцатилетний коммунист // Тавдинский рабочий. 1932. 27 окт.

Число пионеров в Герасимовке от 150 до одного указывается в изд.: Ржешевский А. Жизнь, кино. М., 1982. С. 234; Соломеин П. Павка-коммунист. С. 32; Тавдинский рабочий. 1932. 27 окт.; Музей Павлика Морозова: Буклет. Верхняя Пышма, 1968.

Соломеин П. На свежей могиле // Пионерская правда. 1932. 27 нояб.

Пионерская правда. 1932. 12 марта.

Косиор С. Орготчет ЦК XV съезду ВКП(б). М.; Л., 1932. С. 166.

См.: История ВЛКСМ. М., 1978. С. 161.

Чернышов А. Салют, пионерия! М., 1982. С. 56.

Новое о Павлике Морозове // Архивы Урала (Свердловск). 1996. № 1. С. 138.

Алексеев Г. Пролетарский орленок // Комсомольская правда. 1962. 2 сент.

Соломеин П. Творческий метод писателя Яковлева. Рукопись. 1939.

Орджоникидзе С. Отчет ЦКК и РКИ. М.; Л., 1928. С. 69.

История СССР: В 12 т. М., 1967. Т. 8. С. 448, 457; Сталин И. Вопросы ленинизма. М., 1933. С. 426-428; История ВКП(б). М., 1938. С. 290-291; История КПСС. М., 1960. С. 444.

Ленин В. ПСС: В 55 т. 5-е изд. М., 1963. Т. 37. С. 39; Т. 38. С. 363; Т. 39. С. 279; Т. 43. С. 18.

См.: Краткая история СССР. 2-е изд. М., 1972. Ч. 2. С. 240.

История КПСС. С. 440-441.

Там же.

См.: Антонов-Овсеенко А. Портрет тирана. New-York, 1980. С. 97.

Пионерская правда. 1933. 27 янв.

См.: История государства и права СССР. 2-е изд. М., 1981. С. 81, 84, 88.

См.: БСЭ. 3-е изд. М., 1973. Т. 12. С. 426.

См.: Правда. 1928. 8, 24 и 25 мая, 30 июня, 1 и 6 июля.

См.: Детский сельскохозяйственный труд. М.; Л., 1930. С. 6.

См.: Свердловская областная организация КПСС. Свердловск, 1974. С. 73; Классовая борьба на Урале. Свердловск, 1974. С. 115; Шестнадцатый съезд ВКП(б). М.; Л., 1930. С. 162; Очерки истории коммунистических организаций Урала. Свердловск, 1974. Т. 2. С. 93, 96.

См.: Кабаков И. Очередные задачи Уральской парторганизации. М.; Свердловск, 1930. С. 28, 37.

Итоги 11-й Уральской конференции ВКП(б). М.; Свердловск, 1932. С. 4-36.

Смирнов Е. Облик юного ленинца // Пионерская правда. 1932. 17 дек.

См.: Постановление Уралобкома ВКП(б) от 9 февраля 1933. Свердловск: Типография ПП ОГПУ, 1933.

См.: История СССР. Т. 8. С. 589-590.

Шкловский В. Эйзенштейн. М., 1973. С. 273.

См.: Мусатов А. Большая весна // Вожатый. 1962. № 9.

См.: Пионер. 1933. № 5-6; Музей Павлика Морозова: Буклет. Верхняя Пышма, 1968.

Антонов В. Убийцы Павлика Морозова приговорены к расстрелу // Комсомольская правда. 1932. 30 нояб.

См.: Смирнов Е. Кулак Кулуканов // Пионерская правда. 1933. 9 янв.; Соломеин П. В кулацком гнезде. Свердловск, 1933. С. 8.

Тавдинский рабочий. 1932. 28 нояб.

Смирнов Е. Кулак Кулуканов.

См.: Губарев В. Сын: Повесть о славном пионере Павлике Морозове // Пионер. 1940. № 1. С. 7.

Тавдинский рабочий. 1932. 30 нояб.

Втор. 21:17.

Антонов В. 3-е сентября в селе Герасимовка // На смену! 1932. 28 нояб.

Соломеин П. Показания очевидцев. Вторая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932.

Ростовщикова Е. Первая школа // Тавдинская правда. 1967. 27 авг.

Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 107; Тавдинский рабочий. 1932. 28 нояб.; Яковлев А. Пионер Павел Морозов. М.; Л., 1938. С. 20; Антонов В. 3-е сентября в селе Герасимовка.

См.: Алексин А. Путь к подвигу // Литературная газета. 1952. 20 дек.

См.: Антонов В. 3-е сентября в селе Герасимовка.

Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 79.

Мор В. Дело об убийстве пионера Морозова // Уральский рабочий. 1932. 19 нояб.

Цит. по: Замятин Е. Елизавета Английская // Страна и мир. 1984. № 5.

Балашов В. Мальчик с мужеством мужчины // Уральский следопыт. 1982. № 9.

Правда. 1932. 20 дек.

Архипов В. Выше классовую боеспособность деревенских отрядов! // Пионерская правда. 1932. 17 дек.

См.: Пионерская правда. 1932. 23 дек.

Ленин В. ПСС. М., 1963. Т. 37. С. 409.

Эренбург И. Речь на Первом съезде советских писателей // Комсомольская правда. 1934. 22 авг.

Крупская Н. Педагогические соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 2. С. 83.

Детская дефективность, преступность и беспризорность. М., 1920. С. 11.

Архипов В. Выше классовую боеспособность...

См.: Дорошин М. Павлик Морозов // Пионерская правда. 1933. 29 марта.

Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 9.

Косарев А. Доклад на 7-й Всесоюзной конференции ВЛКСМ // Правда. 1932. 7 июля.

Горький М. О молодежи. М., 1949. С. 21; Он же. Письма о литературе. М., 1957. С. 497; Его же. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 26. С. 289.

См.: Соломеин П. Моя автобиография. Рукопись. 1932; Савицкая И. Вопросы писателя Олега Корякова и мои ответы об отце, Павле Соломеине. Машинопись. 1972.

См.: Соломеин П. Как я играл на гармошке // Тавдинская правда. 1967. 5, 7 сент.

Горький М. Собр. соч. М., 1955. Т. 30. С. 328-329.

Правда. 1933. 29 окт.

См.: Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1934. С. 1, 4, 15, 38, 680-681; Комсомольская правда. 1934. 20 авг.; Пионерская правда. 1934. 24 авг.

Цит. по: Макарова А. Трудным путем // Литературная газета. 1950. 27 июля.

Горький М. Кошмар: Из дневника // Новая жизнь (Пг.). 1917. 3 мая. № 13.

См.: Краткая литературная энциклопедия. М., 1964. Т. 2. С. 428; Губарев В. Кулацкая расправа // Пионерская правда. 1932. 15 окт. См. об этом также: Лупанова И. Полвека. Советская детская литература. М., 1969. С. 183-184.

Позже редактор журнала «Пионер» (столько сделавшего для героизации Павлика Морозова) Станислав Фурин, узнав о доносе на него сотрудницы, выбросился из окна своего кабинета и погиб.

См.: Красная звезда. 1962. 26 июля.

См.: Смирнов Е. Павлик Морозов // Дети-герои: Сборник. М., 1961. С. 64-72.

См.: Лидин В. Предисловие // Яковлев А. Избр. произв. М., 1957. С. 3.

КЛЭ. Т. 6. С. 481.

Губарев В. Кулацкая расправа.

Павлик Морозов: Сборник. Свердловск, 1962. С. 3.

Соломеин П. Павка-коммунист. Свердловск, 1979. С. 10; Губарев В. Сын: Повесть о славном пионере Павлике Морозове // Пионер. 1940. № 1. С. 6.

Коряков О. Предисловие // Соломеин П. Павка-коммунист. С. 5.

Дорошин М. Павлик Морозов // Пионерская правда. 1933. 29 марта.

Исакова (Дудина) Л. Он учился у меня // Тавдинская правда. 1967. 27 авг.

Соломеин П. Павка-коммунист. С. 84.

Яшин А. Когда бессмертна смерть на земле // Комсомольская правда. 1950. 26 июля.

Соломеин П. Как погиб Павлик // Всходы коммуны. 1932. 27 окт.

Губарев В. «Гигантские шаги» Петра Книги // Пионерская правда. 1932. 23 окт.; Смирнов Е. Облик юного ленинца // Там же. 1932. 23 дек.

См.: Коршунов М. Сердце матери // Правда. 1962. 23 сент.; Балашов В. Мальчик с мужеством мужчины // Уральский следопыт. 1982. № 9.

Губарев В. Павлик Морозов. М., 1948. С. 14, 32-34.

Соломеин П. Материалы к биографии Морозова. Первая тетрадь. Герасимовка. Октябрь-декабрь 1932.

Позднина (Безбородова) Е. О Павлике Морозове: Воспоминания. Декабрь 1932. Рукопись. СГОИРМ.

См.: Пионерская работа в специальных школах. М., 1963. С. 38.

См.: Рубинштейн С. Психология умственно отсталого школьника. 2-е изд. М., 1979. Гл. 1, а также с. 98,117,158, 165.

См.: Зосимовский А. Формирование личности в школьном возрасте. М., 1982. С. 31.

Орлов Г. Произведения молодых ленинградцев // Советская музыка. 1954. № 12.

Полякова Л. Опера для юношества // Там же. 1958. № 7.

Ржешевский А. Жизнь, кино. М., 1982. С. 17, 33,68-69.

См.: Вишневский В. Вступительный очерк // Ржешевский А. Бежин луг: Киносценарий. М., 1936.

См.: Leyda J. A history of the russian and soviet film. L., 1960. Р. 327-340.

См.: Шкловский В. Эйзенштейн. М., 1973. С. 237-238.170

Правда. 1935.1 июня.

Литературная газета. 1999. 13 окт.

См.: Вайсфелъд И. Теория и практика Эйзенштейна // Искусство кино. 1937. № 5.

Желоховцев А. Культурная революция с близкого расстояния. М., 1973. С. 138.

Пермяк Е. Павка-коммунист // Литературная Россия. 1963. 22 марта.

См.: Яшин А. Когда бессмертна смерть на земле // Комсомольская правда. 1950. 26 июля.

Соломеин П. Жертва кулацкого обреза // Пионерская правда. 1932. 27 дек.

Крупская Н. О пережитках // Там же. 1932. 23 окт.

См.: Шварцман Я. Дозорные урожая // Там же. 1933. 7, 9 авг.

Пионерская правда. 1933. 11 авг.

См.: Смирнов Е. Юные дозорники. М., 1934. С. 45-48; Пионерская правда. 1933. 17 июля.

Пионерская правда. 1933. 27 авг.

См.: Приказ Наркомпроса РСФСР о дисциплине в школе. М., 1934.

См.: Всходы коммуны. 1932.19 дек.; Пионерская правда. 1934. 10 янв.

Рубинштейн С. Психология умственно отсталого школьника. 2-е изд. М., 1979. С. 150.

Пионерская правда. 1933. 27 янв., 17 июля.

См.: Сталин И. Заключительное слово на пленуме ЦК ВКП(б) // Вечерняя Москва. 1937. 1 апр.

См.: Беляев И. Рабселькоры — неустрашимые борцы за социалистическую законность // Социалистическая законность. 1938. № 8.

См.: Пионерская правда. 1935. 6 марта.

Сообщено А. Храбровицким в 1981 г.

См.: Крупская Н. Быть хорошо вооруженным! // Пионерская правда. 1933. 5 июля.

Там же.

Пионерская правда. 1933. 25 июля.

Письма Е. Федоровой в нашем архиве.

См.: Комсомольская правда. 1934. 12 авг.

Детское коммунистическое движение. М.; Л., 1932. С. 74.

См.: Долматовский Е. Пуговка. М.; Л.: Детиздат, 1939. С. 16.

См.: Пионерская правда. 1932. 5 дек.

Михалков С. Песня о Павлике Морозове // Вожатый. 1934. № 4.

См.: Пионеры-герои. М., 1956. С. 5; Сухачевский С. Пионер села Колесниково. Курган, 1972; Пионерская правда. 1932. 27, 29 дек.; 1933. 3 янв.

См.: Детское коммунистическое движение. М.; Л., 1932. С. 78-81.

Пионерская правда. 1932. 15 окт.; 1933. 1 авг., 3 сект.; Тавдинский рабочий. 1932. 26 нояб.; Ломоносова А. Предисловие // Соломеин П. В кулацком гнезде. Свердловск, 1933. С. 3.

Правда. 1937. 20, 21 дек.

Ленин В. ПСС. М., 1963. Т. 40. С. 279.

Пионерская правда. 1933. 7 окт.

Горький М. Собр. соч. М., 1953. Т. 27. С. 440.

Цит. по: Коряков О. Дорога без привала: Воспоминания. Свердловск, 1977. С. 276.

Тавдинский рабочий. 1932. 30 нояб.

Пионерская правда. 1934. 14 дек.

Цит. по: Гусев А. Юные пионеры. М., 1948. С. 45.

См.: Гусев А. Год за годом: Пионерская летопись. М., 1970. С. 51; Пионерская правда. 1955. 7 июня.

См.: Уголовное законодательство СССР. М., 1957. С. 23; Правда. 1935. 1 июня.

См.: Пионерская правда. 1933. 27 авг.

См.: Марягин Г. Постышев. М., 1965. С. 294.

Khrushchev remembers. Boston, 1974. Р. 292.

Цит. по: Страна и мир (Мюнхен). 1985. № 8.

Щипачев С. Павлик Морозов. М., 1950. С. 30, 36-37.

Цит. по: Правда. 1953. 3 янв.

См.: Сталин И. Соч. М., 1952. С. 409.

Горький М. Собр. соч. М., 1955. Т. 30. С. 383. Сведения о копии сообщены А. Храбровицким в 1983 г.

Правда. 1953. 3 янв.

Известия. 1945.12 мая.

См.: Пионерская правда. 1934. 10 янв.

Крупская Н. Педагогические соч.: В 10 т. М., 1963. Т. 11, доп. С. 513.

Сообщено А. Храбровицким в 1983 г.

Предисловие Северного крайкома ВЛКСМ // Боровин В. Морозов Павел. Вологда, 1936. С. 3.

Подлинник в ГА РФ (Ф.Р-5446. Оп. 1. Д. 118. Л. 235).

Смирнов Е. Павлик Морозов. Жизнь и борьба отважного пионера. М., 1938. С. 78.

См.: Гусев А. Юные пионеры. М., 1948. С. 41.

Вечерняя Москва. 1948. 18, 20 дек.

См.: Пионерская правда. 1948. 21 дек.

Правда. 1953. 21 янв.; Чечеткина О. Почта Лидии Тимашук // Правда. 1953. 20 февр.

Фомин Г. Письмо к П. Соломеину. Тавда. 1952.

См.: Авторханов А. Загадка смерти Сталина. Frankfurt a. М.: Posssev, 1975. С. 102

Бочкарева В. Дети о книгах. Детская литература в 1950 году. М., 1951. С. 245.

Соломеин П. На свежей могиле // Пионерская правда. 1932. 27 нояб.

Курортная газета (Ялта). 1956. 22 авг.

Смирнов Е. На большом тракте // Пионерская правда. 1933. 15 янв.

Губарев В. Подвиг Павлика Морозова // Молодой коммунист. 1962. № 9.

Юнович М. Поэма о юном герое // Огонек. 1951. № 21. М. Юнович был несколько лет при Сталине главным редактором журнала «Октябрь» (см.: Каверин В. Эпилог. М., 1989. С. 306).

См.: Советская историческая энциклопедия. М., 1965. Т. 7. С. 491, 494.

См.: Абрамов Б. К изучению истории коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1982. № 8.

См.: Ржезач Т. Спираль измены Солженицына. М.: Прогресс, 1978. С. 7, 72, 82-83, 104-119, 209, 211.

Павлик Морозов: Сборник. Свердловск, 1962. С. 8-9.

Губарев В. Подвиг Павлика Морозова // Молодой коммунист. 1962. № 9.

Скорынина А. Гвардия Павки Морозова // На смену! 1979. 19 мая.

Говорит и показывает Москва. 1983. 18 мая.

Советская юстиция. 1925. № 15.

Пионерская правда. 1962. 4 сект.

См.: Степичев М. С поличным // Правда. 1982. 8 янв.

Пионерская правда. 1962. 4 сент.

См.: Павлик Морозов: Сборник. С. 9.

См.: Терентьев В. Не запятнать светлого имени! Наш ответ господам за океаном // На смену! 1964. 12 янв.

Miller W., Roberts H., Shulman M. The meaning of communism. Morristown, 1963. Р. 133.

Терентьев В. Не запятнать светлого имени...

Балашов В. Мальчик с мужеством мужчины // Уральский следопыт. 1982. № 9.

Губарев В. Подвиг Павлика Морозова.

Новик П. К трехсотлетию Б. Спинозы // Уральский рабочий. 1932. 27 нояб.

См.: Дружников Ю. Сага о Павлике Морозове // Страна и мир (Мюнхен). 1988. № 2. С. 114-120.

Если говорить о Павлике Морозове... // Пионерская правда. 1988. 9 июня.

Там же.

Там же.

Амлинский В. На заброшенных гробницах // Юность. 1988. № 3.

Иванова Т. Кто чем рискует // Огонек. 1988. № 24.

Зерчанинов Ю. Кто приходил ночью в худом тулупе: К истории одного мифа // Юность. 1989. № 5.

Кондратьев В. Мы будем жить по-другому // Советская культура. 1988. 20 окт.; Он же. Поговорим о свободе // Литературная газета. 1989. 24 мая; Грекова И. Вера и воспитание // Московские новости. 1989. 28 мая; Бурлацкий Ф. После Сталина: Заметки о политической оттепели // Новый мир. 1988. №10.

Титов И. Человек и символ // Аргументы и факты. 1988. 28 мая — 3 июня. № 22.

Комсомольская правда. 1989. 5 апр.

См.: Человек и закон. 1989. № 1; Советская педагогика. 1990. № 2; Советская Россия. 1992. 3 сент.

Известия. 1989. 1 марта.

См.: Дружников Ю. Бюро погоды имени Павлика Морозова // Дружников Ю. Я родился в очереди. М.: Хроникер, 2002. С. 106-119.

Моск, рабочий, 1995.

См.: Schmemann S. Soviet «Hero» informer, 13, leaves a bitter legacy // New York times. 1982. 16 Sept.

См.: Barringer F. Changing times turn tables on a «saint» of Stalin era // Ibid. 1988. 21 March.

См.: Какабидзе Г. Павлика убил родной дедушка // Труд. 1999. 15 апр.

Наши комментарии на эту тему опубликованы в ряде газет (Известия. 2000. 3 сент.; Los Angeles times. 2002. 12 Nov.; Monde. 2003. 25 Fevr. и др.).

См.: Kelly C. Comrade Pavlik: the rise and fall of a soviet boy hero. I.,: Granta, 2005. Подробнее см.: Дружников Ю. К. Келли, Павлик Морозов и ФСБ // Литературный европеец (Франкфурт-на-Майне). 2005. № 90. С. 23-28. Статья появилась во многих изданиях разных стран, а также в Интернете.

См.: Панорама (Лос-Анджелес). 1995. № 749.

См.: Щипачсв С. Павлик Морозов. М., 1950.

См. об этом: Дружников Ю. Возвращение Павлика Морозова / Беседовал А. Щуплов // Политический журнал. 2004. 15 нояб.