Итак, Донбасс по своему факту уже появился — появились каменноугольные шахты и металлургический завод. Но ещё в первые десятилетия XIX века не существовало названий ни Донецкой возвышенности, ни Донецкого каменноугольного бассейна. В документах того времени фигурируют только названия конкретных предприятий, населенных пунктов.

Топонимы «Донецкая возвышенность» и «Донецкий каменноугольный бассейн» в русскую науку и общественную мысль ввёл Евграф Петрович Ковалевский. Евграф Ковалевский родился 23 декабря 1790 года в Харьковской губернии России. С большой золотой медалью окончил в 1810 году Горный кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Сразу после выпуска был отправлен практикантом на одно из лучших в России металлургических предприятий — Луганский литейный завод. Молодой ученый не засиживался в поселке при заводе, часто ездил по окрестностям, подробно изучая геологическое (геогностическое — в терминологии того времени) строение этого обширного региона.

В 1827 году в «Горном журнале» выходит статья Евграфа Ковалевского «Опыт геогностических исследований в Донецком горном кряже». В ней ученый даёт описание геологического строения «возвышенной равнины», которую он назвал в честь главной реки — Донецкой. Были обозначены границы кряжа, составлена карта расположения различных осадочных пород.

В первой статье регион обрисован лишь общими чертами. Позже Ковалевский обобщил многие неопубликованные сведения о Донецком кряже и напечатал в «Горном журнале» в 1829 году «Геогностическое обозрение Донецкого горного кряжа»(№№ 1, 2, 3).В этом фундаментальном труде не только выделяется топоним «Донецкий горный кряж», но и обосновывается термин «Донецкий каменноугольный бассейн»: «Донецкий горный кряж, будучи рассматриваем в геогностическом отношении, представляет огромный бассейн, наполненный осадками пород второго периода (terrains secondaires)».

Самому кряжу он даёт такое описание: «…главная гряда Донецкого кряжа простирается в длину прямолинейно до 150 верст. Горы сея наиболее возвышаются между Фащевкой и Городищем, близ Ивановки и у Петропавловки».

«После устроения Луганского завода хоть и открывались в окрестностях оного отдельно месторождения полезных ископаемых, но при разведке оных не было обращаемо внимания ни на взаимное положение сих месторождений, ни на общее их отношение к той стране, в которой они находятся. Вот причина, почему страна сия осталась неопределенной в геогностическом виде и без всякого отличительного названия, хотя она заключала в себе отдельный и, по многим отношениям, любопытный горный кряж», — объясняет Ковалевский отсутствие топонима для всего угольного края.

«В сем состоит минеральное богатство Донецкого горного кряжа… Открытие оных в Донецкой горной области принесёт со временем благодетельные плоды для Новороссийского края…», — дальновидно замечает Ковалевский в своём очерке.

С этого времени топонимы «Донецкий кряж», «Донецкая горная страна», «Донецкая возвышенность» появляются на русских и иностранных картах, попадают в географические справочники и словари. В увидевшем свет в 1865 году втором томе «Географическо-статистического словаря Российской империи» (под редакцией знаменитого Петра Семёнова) есть статьи «Донецкая плоская возвышенность» и «Донецкий каменноугольный бассейн». В конце XIX века Л. Вейнберг на основе этих статей составит свои статьи для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона».

Восемнадцатый век в России не столько галантный, сколько бурный. Сколько войн, восстаний, бунтов, дворцовых переворотов выпало на это столетие в российской истории! При Петре Великом Россия вступила в Северную войну, победа над заносчивой Швецией сделала ее одной из великих держав мира. Но почивать на лаврах России было некогда: приходилось биться и за настоящее, и за будущее, разрывая кольцо недоброжелателей.

Выйдя к торговой Балтике, держава устремилась к богатому Черноморью, сулящему дать ключ к Восточному Средиземноморью. Обширные южные «украины» Российского государства были малозаселенными, главным образом по причине частых набегов крымских татар и ногайцев. На долгие десятилетия Россия увязла в борьбу с Крымским ханством и Ногайской ордой. И здесь ей неоценимую помощь оказывали казаки — Запорожские и Донские. Но для обороны южных рубежей сил не хватало.

Именно по этой причине правительство России при императрице Елизавете Петровне принимает решение использовать иностранцев для колонизации пограничных территорий. При этом на колонистов возлагалась не только миссия освоения пустующих земель, но и задача обороны от набегов степняков.

В середине XVIII века на землях, подвластных Австро-Венгрии, начинается вербовка в русскую армию добровольцев из числа жителей Балкан православного вероисповедания. Первые поселенцы во главе с полковником Иваном Хорватом прибыли в Киев в октябре 1751 года. В декабре 1751 года они были приняты в русское подданство. Первые поселенцы были отправлены в 1752 году на правобережье Днепра, где основали Новую Сербию (в районе современной Кировоградской области Украины).

В конце 1752 года в Россию прибыла ещё одна группа добровольцев из Австро-Венгрии. Её возглавляли сербский подполковник Иван Шевич (под его началом 168 человек) и подполковник Райко Прерадович (под его началом 24 мужчины и 4 женщины). Указом императрицы Елизаветы Петровны оба подполковника были приняты в русское подданство и произведены в генерал-майоры.

Весной 1753 года Елизавета Петровна подписала ряд указов, которые определяли места поселения людей Шевича и Прерадовича. В сенатском Указе (май 1753 года) сказано: «Шевича и Прерадовича с выходящими с ними определенных наций народами селить от конца линии и поселения ландмилиции с донецкой стороны, то есть от Бахмута до Лугани … селение им начать одному от Бахмута, а другому от Лугани по общему их с инженер-полковником Бибиковым положению».

Как видим, были образованы (пока только на бумаге) два гусарских полка. Получали они землю от реки Бахмутки до реки Лугани (вплоть до городка донских казаков «Луган» — современной Станицы Луганской). К сожалению, сложно установить, когда именно сербские поселенцы отправились на новые земли, получившие название «Славяно-Сербии». Это могло быть уже в 1753 году, без утряски всей бюрократической волокиты. А могло быть в следующем году. Во всяком случае, составленная в 1754 году карта «Ландкарта Славяносербии» (её создатели — генерал-майор Бибиков и инженер-капитан Прокофий Окулов) уже отмечает места поселений рот двух полков. Согласно карте, у каждого полка по 10 рот.

Однако, как это зачастую бывает, бумага не всегда соответствует действительности. На самом деле из-за нехватки добровольцев в каждом полку было сформировано лишь по 9 рот. Роты сооружали шанцы — укрепленные поселения. В каждой роте было около 15-20 солдат и офицеров. Среди первых поселенцев женщин практически не было.

Национальный состав полков Шевича и Прерадовича был чрезвычайно пёстрым: сербы, русские, венгры, молдаване, румыны. Чтобы укомплектовать полки, Шевич и Прерадович пошли на «довербовку» в самой России, не отказывая даже евреям.

Трудности вербовки вполне понятны: край был глухим и диким, подвергался жесточайшим опустошительным набегам крымских татар и ногайцев. В таких условиях не до национальной нетерпимости! Всем вместе приходилось и обороняться от врагов, и решать сложнейшие задачи выживания.

Нужно отдать должное нашим далеким предкам: их боевое интернациональное братство себя не посрамило ни предательствами, ни дезертирством, ни межнациональными склоками.

В первой половине XVIII века Россия продолжает продвигаться на юг, стремясь не только выйти к побережьям Азовского и Черного морей, но, прежде всего, устранить исторический атавизм — грабительские набеги крымских и ногайских татар на русские рубежи, «украины» русского государства. Но перед государством стояла серьезная проблема — колонизация новых порубежных земель, причем не за счет пришлого и взбалмошного народа, отказывающегося исполнять законы государства и волю монарха. Вопреки распространённому сейчас мнению, в XVIII веке (начиная с Петра Великого) царское правительство смотрело на казачество (включая и донское) с большим недоверием. Документы того времени, прежде всего переписка высших чиновников с монархами, порою называют казаков не иначе, как «ворами», т.е. государственными преступниками, бунтовщиками. Предательство Мазепы и восстание Булавина давали тому основания. Нет, в казаках российские монархи не видели надёжной опоры. Нужны были верные и надёжные поселенцы.

Именно поэтому российская императрица Елизавета Петровна принимает решение заселить пограничные с Запорожскими землями и Крымским ханством территории иностранными переселенцами. По приглашению правительства в Россию в 1751–1752 годах начинают переселяться балканцы: сербы, болгары, валахи, македонцы. Часть из них поселилась у рек Днепр и Синюха, положив начало Новой Сербии. Вторая часть заселила земли между реками Бахмутом и Луганью, образовав Славяно-Сербию.

В 1753 году Елизавета Петровна подписывает указ об образовании новой административной единицы — Славяно-Сербии, которая охватывала территорию от реки Бахмута до устья реки Лугань. Переселенцев возглавили Райко Прерадович и Йован Шевич, за каждым числился свой полк. Первый заселял запад Славяносербии, второй — её восток. Многие страницы истории Славяносербии раскрыли известные исследователи Юрий Темник, Юрий Егерев и Владимир Подов.

Балканские переселенцы создали военные населенные пункты — шанцы, представляющие собой небольшие фортификационные сооружения, способные выдержать круговую оборону. Дополнительно сооружались редуты — наблюдательные посты, позволяющие заблаговременно оповестить гарнизон шанцев о надвигающемся неприятеле. В каждом шанце селились ротами, соответственно каждый шанец получил свой ротный номер. Нумерация рот у Шевича и Прерадовича была у каждого своя — у каждого по 9 рот. Шевич вел нумерацию от Красного Яра (Первая рота, здесь размещался полковой штаб Шевича), следующей шла Вергунка (Вторая рота) и Каменный брод (Третья рота). В 1764 году малочисленные полки Шевича и Прерадовича были объединены в один Бахмутский полк, шанцам были даны новые номера. Вергунка осталась Второй ротой, Красный Яр стал называться Десятой ротой, а Каменный Брод — Четвёртой ротой. На месте этих трёх шанцев сейчас расположены исторические районы Луганска, сохранившие за собой свои названия с середины XVIII века.

Любопытно, что на всей бывшей Славяносербии не были обнаружены остатки фортификационных сооружений середины XVIII века. Не были опубликованы и архивные планы шанцев Славяносербии. Поэтому сейчас сложно судить, как именно выглядели те первые поселения. Остаётся надеяться, что такие разыскания будут сделаны. Тем более, что целых три шанца, включая полковой штаб Шевича, были расположены на территории современного города Луганска.

Национальный состав переселенцев был пёстрым. Так, у Шевича в полку числилось 799 человек (611 мужчин и 188 женщин). В полку числилось офицерами и рядовыми — 151 человек были сербами, 39 — волосской нации (влахи, т.е. румыны), 10 молдаван, 20 македонцев, 15 «унгорской» нации, 2 венгра, 4 болгар, 8 русских. Как видим, не все из них были славянами, но зато все они были православными.

Герб Шевичей

Балканские переселенцы столкнулись с огромными трудностями. Вопрос был даже не в противостоянии татарской угрозе — вопрос стоял о выживании переселенцев. Нужно было строить жилища в местах, где не хватало древесины ни на возведение домов, ни на топливо. Также остро стоял вопрос с провиантом — казенное обеспечение было минимальным и нерегулярным, в первый год урожая ждать не приходилось, ведь только началась распашка земли.

Один из первых поселенцев секунд-майор Симеон Пишчевич (командовал 6-й ротой в Раёвке) составил воспоминания о первых годах жизни в Славяносербии: «Огородов и зелени в пищу в первый год не было. Пока завели, питались дикими чесноком, луком, другими травами. А те, кто селились на Лугани, терпели ещё большую нужду, потому что на Лугани нет лесу, чистая и голая степь. Ездил я и к другим соседям, смотрел, как они строятся… Но везде плач и рыдания». Первых поселенцев в тот первый год выручала охота (в изобилии встречались зайцы и дикие козы). Со второго года появились огороды и поля, что значительно облегчило жизнь поселенцев.

Тяжелой жизни сербских поселенцев в Славяносербии посвящен роман известного сербского писателя Милоша Црнянского «Переселение» («Сеобе», 1929–1962).

Трудности налаживания сельского хозяйства, быта усугублялись набегами крымчаков (правда, в те времена уже редкие и не столь катастрофические). Надежды на значительный поток балканских поселенцев не оправдались, постепенно в состав рот стали принимать любых желающих — великороссов, малороссов, принявших православие евреев. Но и это не способствовало значительному увеличению населения. Вполне вероятно, что трудности военной жизни в дикой местности могли привести также к оттоку первых поселенцев.

Впрочем, постепенно рубежи России всё дальше и дальше отодвигались на юг, Крымское ханство вскоре лишилось возможности совершать набеги и было присоединено к Российской империи в 1783 году. Безусловно, эти исторические события не могли не отразиться на Славяносербии — ведь её создавали как военный рубеж от татарских набегов. В декабре 1776 года Бахмутский гусарский полк был расформирован, пожелавшие продолжить службу в гусарских частях покинули Славяносербию, офицеры стали русскими дворянами и получили ближайшие земли.

Созданный в Славяносербии в 1764 году Луганский пикинёрный полк представлял собой поселенное конное подразделение, сформированный как из сербских гусар, так и из казачьих отрядов (прежде всего слободских). Луганские пикинёры были расквартированы по реке Лугани — скорее всего, в тех же шанцах, где размещался Бахмутский гусарский полк. В 1777 году Луганский пикинёрный полк возглавил Михаил Илларионович Кутузов, тогда ещё — в звании полковника. В 1783 году остатки Луганского пикинёрного полка были объединены с остатками Полтавского пикинёрного полка, новый сводный полк получил название Мариупольского легкоконного полка (бригадир — Кутузов). Он был переведён за пределы Славяносербии.

Особый статус Славяносербии как военной провинции был ликвидирован в 1764 году. Она была присоединена к Новороссийской губернии (1764–1783), затем оказалась в составе Екатеринославского наместничества (1783–1796), потом опять в Новороссийской губернии (1796–1802) и, наконец, Славяносербские земли оказались в составе Екатеринославской губернии (1802–1917).

КАЗЁННОЕ СЕЛО

Первыми поселенцами шанцев, подчиненных Ивану Шевичу, были преимущественно выходцы из Балкан: сербы, македонцы, валахи, молдаване, венгры, болгары. Но постепенно увеличивался приток русских и малороссов, происходило обрусение населения славяносербских шанцев. Великий знаток русского языка Владимир Даль в своём знаменитом «Толковом словаре живого великорусского языка» язык жителей Екатеринославской, Херсонской, Таврической и Бессарабской губерний характеризовал как «новороссийское наречие». Даль указывает, что это наречие несёт в себе специфику как великорусского (в большей степени), так и малороссийского языков в сочетании с заимствованиями из еврейского, молдавского и татарского языков.

К концу XVIII века бывшие шанцы стали сёлами, население которых было переведено из состава военных поселян в сословие государственных (казённых) крестьян. Казённые крестьяне жили на государственных землях и платили соответствующие подати в казну государства. Они обладали значительно большими правами, чем владельческие крепостные (т.е. принадлежащие помещикам).

Население села Красного (сейчас — исторический район Луганска Красный Яр) после того, как оно лишилось административной функции (штаб Шевича), сокращалось. Скорее всего, по неизвестной пока причине, значительная часть обитателей села его покинуло, возможно, переехав либо в другие казённые села, либо во владельческие сёла бывших офицеров Бахмутского полка.

В это время Вергунка по количеству населения опередила села Красное и Каменное (сейчас — исторический район Луганска Каменный Брод). Феодосий Макаревский в книге «Материалы для историко- статистического описания Екатеринославской епархии: Церкви и приходы прошедшего XVIII столетия» (издана в Екатеринославе в 1880 году) сообщает, что при составлении «общей народной переписи» в 1782 году в «слободе» Вергунке «найдено и в списки внесено постоянных оседлых жителей мужеска 349 и женска 351 душа». В этом же году в Каменном Броде «найдено и в списки внесено постоянных оседлых жителей муж. 280 и жен. 283 души». Разницу в количестве жителей можно объяснить тем, что Вергунке достались более удобные и плодородные земли, в отличие от села Каменного (само название свидетельствует о каменистой почве), лишенного удобных для земледелия мест.

Феодосий Макаревский в своей книге приводит сведения о церквях в Каменном Броде и Вергунке. И если год возведения каменнобродской церкви Петра и Павла известен — 1761, то год возведения церкви Св. Георгия в Вергунке точно не известен. «Дальнейших обстоятельных сведений о населении и устройстве слободы Вергунки, о построении в ней первой церкви и проч. мы не имеем никаких», — пишет Макаревский.

В книге «Каменный Брод: Очерки истории XVIII–XIX вв.» Юрий Темник и Юрий Егерев опубликовали документ 1764 года с длинным названием: «Ведомость, учиненная из присланных полковника Депрерадовича и подполковника Шевича при рапортах ведомостей же, обо всех состоящих в бывших Прерадовичевом и Шевичевом о полках ротах как оные по прежнему учрежденные были и как назывались и в которых есть церкви, и оные во имя коих святых созданы, так же и которого капитана старанием те роты селением обзаведены». В документе мы найдём следующую запись: «Именуется шанец Вергунской, церков во оной состоит, созданная во имя святаго славного великомученика и Победоносца Георгия, сначала и до ныне та рота селением обзаваживаетца, старанием подполковника Шевича». Следовательно, церковь в Вергунке уже была в 1764 году. Как установили Темник и Егерев, строительству вергунской церкви способствовал старший сын генерал-майора Ивана Георгиева Шевича подполковник Иван Иванович Шевич. Авторы также сообщают, что у Ивана Ивановича был сын Георгий, служил в подчинении отца в чине вахмистра (в 1754 году, ему было 17 лет). Скорее всего, Иван Шевич построил церковь в честь покровителя своего сына.

Георгий Иванович Шевич сделал блестящую военную карьеру, командовал гусарскими подразделениями в войнах в Крыму и Причерноморье, громя татар и турецкую армию. Под командованием Александра Суворова участвовал в подавлении восстания в Польше. Дослужился он до чина генерал-поручика, был награждён орденом Св. Александра Невского (1798), орденами Св. Георгия 3-й (1794) и 4-й (1786) степеней. Уволен в отставку в 1799 году в чине генерала от кавалерии.

Георгию Шевичу принадлежало владельческое село Егорьевка (сейчас — Георгиевка). Он оказал добровольное содействие в строительстве Луганского завода, за что ему была пожалована в 1803 году золотая, осыпанная бриллиантами табакерка от имени императора Александра I. Скончался в 1805 году. Место погребения неизвестно.

Макаревский указывает, что в 1773 году вергунская церковь Св. Георгия сгорела. «Официальною бумагою от 2-го мая 1778 года за № 144 Бахмутское духовное правление представляло преосвященному Евгению, архиепископу Славенскому и Херсонскому, что «Сего 1778 года марта 20-го дня поданными в здешнее Духовное правление бывшаго Бахмутского гусарскаго полку, второй роты селения Вергунскаго, священник Василий Авраамов и прихожане — капитаны Гавриил Попов, Павел Милутинов, порутчики Димитрий Мацына, Георгий Милутинов, прапорщики Иван Михайлов, Николай Кошутич и прочие того селения жители доношением представили: на место де сгоревшей в 1773 году, находившейся на означенном селении во имя святаго великомученика и Победоносца Георгия церкви, по данной в 1776 году от преосвященнаго Аггея, епископа Белоградскаго и Обоянскаго грамоте, обложенная в то же имянование и на том же месте Изюмским протопопом Иоанном Страховым 30-го августа, деревянным зданием церковь ныне со всем строением и подлежащей церковной утвари убором приведена в окончание…», — сообщает Феодосий Макаревский.

14 (25 ноября) 1795 года императрица Екатерина II издала указ «Об устроении литейного завода в Донецком уезде при реке Лугани и об учреждении ломки найденного в той стране каменного угля». Завод начали возводить на землях, принадлежащих казённому селу Каменному, при этом при строительстве завода, рытье пруда и каналов, возведении казарм и бараков жители казённых сёл Каменного и Вергунки использовались в качестве непременных работников.

Каменный Брод был расположен в самой непосредственной близости от Луганского литейного завода, а потому оказался прочно с ним связанным. Вергунка, находящаяся от Луганского завода на расстоянии нескольких вёрст, не имела долгое время столь полных связей с зарождающимся городом Луганском. Поэтому судьбы Каменного Брода и Вергунки, начавшись вместе в 1752 году, с этого времени разошлись на долгое время. Каменный Брод стал своеобразным пригородом Луганского завода, в то время как Вергунка вплоть до начала ХХ века сохраняла сельский уклад жизни.

В начале XIX века Вергунка становится крупным казённым селом, центром Вергунской волости. На изданной в 1816 году карте Екатеринославской губернии село Вергунское обозначено как более крупный населённый пункт, чем расположенные рядом села Каменное и Луганский завод. В изданном в 1850 году «Военно-статистическом обозрении Российской империи» (Том. 11, часть 4. Екатеринославская губерния) мы находим, что в это время в Вергунке было 290 дворов, при этом в случае надобности в селе предполагалось расквартировать артиллерийские военные части.

В книге «Списки населённых мест Российской империи, составляемых и издаваемых Центральным статистическим комитетом Министерства внутренних дел. Том XIII. Екатеринославская губерния с Таганрогским градоначальством. Список населённых мест по сведениям 1859 года» (издана в 1863 году) мы находим сведения не только о количестве дворов (их к этому году 295), но и о количестве жителей — 2481 человек (больше, чем в Каменном, где в этом году в селе числилось 2254 жителя). В связи с большим населением Вергунка становится не только волостным центром, но и местом квартирования станового пристава (были учреждены в России в 1837 году в качестве полицейской администрации). Таким образом, Вергунка стала центром всего 1-го стана Славяносербского уезда (всего в уезде было 2 стана, а также отдельная полицейская администрация в Каменном Броде и на Луганском заводе), в состав его входило 16 волостей.

В 1886 году в Вергунке было уже 467 дворов и 2703 жителя. Основным видом деятельности селян было сельское хозяйство (скотоводство и выращивание зерновых), а также подработка гужевым транспортом. Торговля, судя по всему, была развита слабо — в селе было лишь две торговые лавки (согласно книге «Волости и важнейшие селения Европейской России. Вып. 8. Губернии Новороссийской группы», 1886).

В конце XIX века город Луганск (статус города получил в 1882 году) стремительно растёт, становясь одним из крупнейших промышленных центров Юга России. После строительства казенного патронного завода (1895) и паровозостроительного завода Гартмана (1896) Луганск прирастает пригородами — Гусиновкой, Камбродом, селением при заводе братьев Ольховых и др. В самом конце XIX века начинает появляться и новый пригород — Малая Вергунка, основанная на правом берегу Лугани к югу от Вергунки. С этого времени старое село Вергунку стали называть и подписывать на картах «Большой Вергункой».

В 1902 году в Малой Вергунке, в виду стремительного увеличения населения, была открыта церковно-приходская школа (сейчас — школа № 39 города Луганска). В начале ХХ века в Малой Вергунке началось возведение православной церкви, однако строительство было прервано началом первой мировой войны. Вместо церкви на этом участке был построен православный молельный дом.

ОГНЕВОЙ РУБЕЖ ЛУГАНСКА

Основанная как военное поселение в середине XVIII века Вергунка по воле судьбы неоднократно находилась на переднем крае борьбы. Особенно это проявилось в бурный ХХ век и, к сожалению, в наши дни. Ведь будучи окраиной Луганска вергунские улицы не раз принимали на себя удар.

В начале ХХ века продолжают усиливаться связи Вергунки с Луганском, в это время значительная часть вергунчан работает на предприятиях Луганска. После Февральской революции и отречения Николая II от трона по всей России возникают Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Одним из первых в Донбассе подобный Совет возник в Вергунке (размещался в здании церковно-приходской школы в Малой Вергунке).

В 1918 году вспыхнула гражданская война. Луганск и все его окрестности оказались под контролем большевиков, пользовавшихся здесь большой поддержкой и авторитетом, во многом благодаря личности Климентия Ефремовича Ворошилова. Именно в Луганск весной 1918 года была перенесена (эвакуирована) столица Донецко-Криворожской республики, отсюда Ворошилов увел красные войска в знаменитый царицынский поход.

Значительные территории России оказались под немецкой оккупацией. Именно в обозе немецких захватчиков пришли на луганскую землю «украинские самостийники» в шароварах и с невиданными досель «прапорами». Немецкие оккупанты стали сколачивать на оккупированных землях Юго-Западной России карманную державу — Гетьманат, который возглавил бывший царский офицер Скоропадский. В Луганске возникает вооруженное партизанское подполье, один из важнейших его отрядов базировался в лесах у Вергунки и состоял, в основном, из вергунчан. Участник тех событий Г. И. Ардатьев вспоминал: «В июле 1918 года в Большой Вергунке под руководством большевистской организации было создано боевое, вооруженное подполье во главе со стойким большевиком Иваном Григорьевичем Чубаровым. Это подполье положило начало партизанскому отряду, который впоследствии влился в I Луганский коммунистический полк».

Немецкая оккупация продлилась недолго — кайзеровская Германия проиграла войну, и в самом бывшем рейхе начались сильные проблемы. Немцы ушли из Донбасса, увезя с собою ряженых под средневековых казачков «гетьманских» чиновников. Но освободившиеся территории быстро были заняты разного рода бандами, а также белогвардейскими войсками с Дона. Луганск был желанным призом — здесь был расположен патронный завод, он продолжал работать, выпуская необходимые всем боеприпасы.

Совершенно неожиданно в январе 1919 года Луганском овладели большевики, во многом благодаря деятельности вергунских партизан. Весной 1919 года у Луганска прошла линия фронта — белогвардейские военные части стремились овладеть важнейшим центром Донбасса. Обороной Луганска занялась 8-я армия, но её сил было недостаточно. По указанию Центрального комитета партии большевиков к Луганску были отправлены 15-я Инзенская дивизия и 1-я Московская рабочая дивизия, Курский полк и некоторые другие части. Госпиталь и библиотека Инзенской дивизии разместились на выгоне за Малой Вергункой, заняв также здание церковно-приходской школы. Позднее здесь была создана в память о тех событиях площадь Обороны.

После завершения гражданской войны Луганск становится одним из важнейших индустриальных центров Донбасса, его культурной столицей. Город стремительно растёт, модернизируются его предприятия. Значительный приток населения размещался главным образом в пригородах Луганска. Так, в 1920 году к Луганску был присоединен Каменный Брод (до этого — село, центр Каменнобродской волости). Большая и Малая Вергунка были присоединены к Луганску в конце 1930-х годов.

С началом коллективизации на сельскохозяйственных угодьях в Вергунке был создан совхоз им. 8-го Марта. Его правление было расположено в Малой Вергунке. В то же самое время было ясно, что аграрная специализация Вергунки не может быть основной — большинство жителей, особенно Малой Вергунки, были работниками луганских предприятий. Учитывая это, в 1930-е годы в Малую Вергунку был проложен один из первых маршрутов луганского трамвая (3-я марка трамвая), связавший окраину с заводскими проходными. Новый трамвайный парк Луганска был во второй половине 1930-х размещен вблизи от Малой Вергунки. Здесь же в 1938 году на площади Обороны было построено новое здание школы № 39.

Уже во второй половине 1930-х годов из-за территориальной близости к Луганску и притока поселенцев Малая Вергунка превысила Большую, правда, по иронии, названия остались прежние.

Мирное развитие Луганска было прервано нападением гитлеровских войск, началась Великая Отечественная война. После упорных и кровопролитных боев на подступах к Луганску, Красная Армия оставила Луганск 17 июля 1942 года. Луганск был освобождён советскими войсками 14 февраля 1943 года, красноармейцы начали освобождение Луганска с востока и юга. В том числе кровопролитные бои были в Вергунке, куда первыми вошли советские освободители. Братская могила с павшими воинами-освободителями Луганска находится на старом кладбище в Малой Вергунке. Над нею воздвигнута скульптурная фигура советского солдата.

После окончания Великой Отечественной войны многие были уверены, что война с нашей земли ушла навсегда. Но, увы, всё оказалось не так. Запад бережно хранил бациллу национальной ненависти, чтобы использовать её против мирных и слишком наивных народов. Успешно испытав её против народов Югославии, западные «учителя» демократии и прав человека принялись за бывшие советские республики, особенно усердно сея русофобию на землях Украины. И вот после свержения законной власти гражданская война заполыхала на Украине. Для Донбасса она стала народно-освободительной.

Уже к лету 2014 года вокруг Луганска выросли блокпосты — для того, чтобы первыми на себя принять удар украинских неонацистов и киевских карателей. Один из них — 7-й — был создан на мосту через Лугань в Малой Вергунке. В июле-августе в Зелёной Роще, Красном Яру и Большой Вергунке кипели ожесточенные бои, особенно кровопролитные в августе. Киевские карательные войска вели беспощадный, неприцельный огонь по ближайшим окрестностям 7-го блокпоста. Доставалось не блокпосту, а жилым и гражданским зданиям. В годы Великой Отечественной войны устояло и сохранилось здание школы № 39, одной из старейших в Луганске. Гитлеровцы не разрушили его. А вот бывшие «украинские братья», люто ненавидящие Донбасс и всех его жителей, отметили старинное здание своими снарядами.

Но блокпост устоял, киевские каратели так и не смогли пробиться на правый берег Лугани, не вошли в Октябрьский район Луганска.

Всё так же плавно текут воды тихой Лугани, так же шумят рукотворные леса вокруг Вергунки. А сама она стоит рубежом Луганска — столицы молодой донбасской республики со славной и давней историей.

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ:

1. Военно-статистическое обозрение Российской Империи. Том 11. Часть 4. Екатеринославская губерния. — СПб., 1850.

2. Волости и важнейшие селения Европейской России: По данным обследования, произведенного стат. учреждениями М-ва вн. дел. Вып. 8. Губернии Новороссийской группы / сост. Г. Г. Ершов. — СПб., 1886.

3. Волости и гмины 1890 г. Общий алфавит волостей и гмин 60-ти губерний Европейской России и Кавказа с Закавказьем. — СПб., 1892.

4.Высоцкий В. И. Исторические аспекты топонимов Луганщины. — Луганск, 2003.

5. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Том 1. — М., 1955.

6. История городов и сёл УССР. Ворошиловградская область / председатель редколлегии тома Шараев Л. Г. — Киев, 1976.

7. История Луганского края / гл. ред. Курило В. С. — Луганск, 2003.

8. Литвиненко В. А. Были ворошиловградских улиц. — Донецк, 1983.

9. Луганск. Страницы истории. Конец XVIII – начало XX века / под общ. ред. Приколоты О. В., Скворцовой Л. Д. — Луганск, 2012.

10. Олесение степей Екатеринославской губернии средствами казны. — СПб., 1874.

11. Орлов П. А. Указатель фабрик и заводов Европейской России с Царством Польским и Великим княжеством Финляндским : материалы для фабрично-заводской статистики. — СПб., 1881.

12. Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. XIII Екатеринославская губерния. — СПб., 1904.

13. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. В 7 книгах, в 29 томах. Книга вторая. Тома VI–X. — СПб., 1896.

14. Сорокалетие обороны Луганска от белогвардейцев в 1919 году. — Луганск, 1959.

15. Списки населённых мест Российской Империи, составл. и издаваемые Центральным статистическим комитетом Мин-ва внутр. дел. XIII Екатеринославская губерния с Таганрогским градоначальством. Список населённых мест по сведениям 1859 года. — СПб., 1863.

16. Список абонентов Ворошиловградской телефонной сети на 1939 год. — Ворошиловград, 1939.

17. Темник Ю., Егерев Ю. Каменный Брод. Очерки истории XVIII–XIX веков. — Луганск, 2007.

Монумент Слава в Полтаве

В 1801 году первые пушки были только-только отлиты на Луганском заводе. Продолжалось возведение основных зданий завода, бараков для рабочих, хозпостроек. Но уже через несколько лет правительство России поручает луганским металлургам непростое задание — отливку монументального памятника Славы, который намеревались открыть в Полтаве к 100-летию знаменитой Полтавской битвы. В этом решении, однако, не было поспешности. Ведь правительство знало, что мастера в Луганске — опытные, знающие, уже показавшие себя большими умельцами на металлургических заводах Севера и Центра России. Могло подкачать лишь оборудование — завод новый, мало ли что может случиться.

27 мая 1805 года Всероссийская академия художеств определила основные этапы ведения работ и то, что все работы будут вестись под руководством Жана-Франсуа Тома де Томона. На протяжении 1805–1806 гг. ещё продолжались различные бюрократические согласования, но основная часть памятника — чугунная колонна — была отлита в Луганске уже летом 1805 года. В книге «Луганск. Страницы истории. Конец XVIII – начало ХХ века» (Луганск, 2012) авторы приводят выписку из распоряжения директора Луганского завода Карла Гаскойна об «отливке чугунной колонны или столба для памятника, Высочайше повеленного воздвигнуть на месте, где проходила Полтавская битва». Распоряжение относится к июлю 1805 года. Точное время окончания работ неизвестно, но, скорее всего, колонна была готова уже летом того же года. Другие элементы памятника изготавливались в разных концах России. Позолоченный орёл — в Москве, решетка — в Санкт-Петербурге, бронзовые украшения — в мастерских Академии художеств, гранитные части пьедестала — в Кременчуге и местечке Келеберды. Из-за этого работы сильно затянулись. В годовщину Полтавской битвы — в 1809 году — в Полтаве открыли лишь отлитую в Луганске чугунную колонну, работы велись под руководством инженера Луганского завода Москвина. Высота колонны около 10 метров. А все отделочные работы были завершены лишь к 1811 году. В том же году, 27 июня, монумент Славы был торжественно открыт.

ПРОСЛАВЛЯЯ ПОБЕДУ НАД НАПОЛЕОНОМ

Памятник в честь победы над Наполеоном. Полоцк

Отечественная война 1812 года на некоторое время прервала мирную жизнь Российской Империи. В то же время эта война вызвала большой подъем русского духа. Победа над Наполеоном, над «европейскими полчищами», пытавшимися поработить нашу Родину, коренным образом изменила русское общество. Прежде всего, был нанесен сокрушительный удар по мифу о европейской просвещенности и исключительной «цивилизационности» европейцев. Французы в захваченной Москве вели себя под стать легендарным вандалам или уже известным русским монголам. Разграбление наших святынь, бессмысленный подрыв Кремля и кремлёвских храмов — все эти «подвиги» французов срывали с них маску просвещенного народа Европы.

Отечественная война 1812 года показала мужество и героизм русских людей. Многими понималось, что события Отечественной войны, её основные вехи, герои, должны быть увековечены. Над этим потрудились и писатели, и художники, и металлурги. В том числе, есть в этом и лепта луганских мастеров.

15 ноября 1835 года на высочайшем уровне было решено соорудить в России 16 памятников на местах битв с Наполеоном в 1812 году. Из них 1 — 1-го класса, 10 — 2-го, 5 — 3-го класса. Финансирование этого большого дела шло неспешно. Много времени забирала бюрократическая волокита.

В 1846 году правительство решает один из памятников заказать Луганскому чугунолитейному заводу. Это был памятник 2-го класса стоимостью в 33 тысячи рублей. Чертежи и модели архитектора Антонио Адамини были высланы из Санкт-Петербурга в Луганск. Практически сразу было начато его создание.

На этот раз весь памятник создавался в Луганске. Это был не рядовой заказ для Луганского завода. Ведь завод был чугунолитейным, а по проекту предполагалось, что некоторые части будут золоченными — орлы, кресты, медали, буквы. Как быть? Ведь в Луганске не было технических возможностей золочения. В начале правительство пыталось заказать золочение необходимых деталей на фабрике герцога Лейхтенбергского. Но стоимость заказа значительно превышала возможности правительства. Поэтому на Луганском заводе специально для этого заказа была оборудована гальванопластическая мастерская. Золото для золочения было доставлено в Луганск из Санкт-Петербургского Монетного двора. Работами руководил пробирер Луганского завода, капитан Филипьев. Руководил настолько удачно, что в 1851 году Министр финансов объявил капитану благодарность за отличную усердную работу.

В июне 1849 года памятник был готов. Более года (!) понадобилось, чтобы доставить памятник из Луганска в древний Полоцк. Собирали и устанавливали памятник луганские мастера, завершили свою работу в июле 1850 года. Торжественное открытие памятника состоялось 26 августа 1850 года, оно сопровождалось крестным ходом и богослужением с участием цесаревича, будущего императора Александра II.

Памятник выполнен в византийском стиле в виде часовни. Восьмигранная усеченная пирамида стоит на цилиндрическом постаменте, она увенчана луковичным куполом с позолоченным крестом. Вокруг средней части пирамиды расположены восемь пар колонн, над ними парят позолоченные двуглавые орлы. Также были расположены пояснительные надписи и иконы с изображением Св. Сергия и Вакха (их память православная церковь отмечает 7 августа — день решающего штурма Полоцка). Общая высота — почти 24 метра, вес — 110 тонн.

В общем плане и отдельных деталях близнецом Полоцкого памятника является памятник в Смоленске.

В 1931-1932 гг. памятник в Полоцке был снесён «на металл для нужд I пятилетки». Восстановлен в 2010 году.

ЧУГУННЫЕ УЗОРЫ

Уже в начале XIX века Луганск становится крупным центром чугунного литья. Завод был казенный, но заказы принимал не только от «казны», т.е. государства, но и от частников. К сожалению, бури войн и революций не пожалели многие архивы. Очень многое из истории Луганского завода было утеряно. Сейчас буквально по крупицам историки, музейщики восстанавливают историю художественного литья в Луганске.

Известно не так уж много. Начиная с 1820-х гг. Луганск выпускал барельефы, домашнюю утварь, предметы быта и интерьера. Сохранившиеся изделия луганских мастеров поражают воображение — не верится, что тончайшие кружева браслетов и цепей, созданы из чугуна. Настолько они изящны и легки, настолько своим видом опровергают наши представления о чугуне.

В луганских музеях есть лишь сравнительно небольшая коллекция произведений луганских умельцев литья. Но очень многие из них хранятся, например, в Горном музее Санкт-Петербурга. Ниже я расскажу лишь о нескольких примерах произведений луганских литейщиков.

Львиную долю изделий составляют утилитарные вещи, но выполненные, главным образом, для богатых заказчиков, а потому — изыскано отделанные. Это чугунные самовары (не тульские медные, а чугунные!). Чаще всего они имеют форму вазы, отсылающей к эскизам образцов из Франции и Италии. Некоторые самовары украшены бронзовыми позолоченными накладками, скорее всего — не луганского происхождения. Таков самовар, датированный 1826 годом.

Самовар. Чугун. 1826 г.

Изяществом, простотой, классической изысканностью отмечены чугунные чашки, блюдца, сахарницы, полоскательные чашки, выпущенные в Луганске в первой половине XIX века. На вид они легки и не верится, что сделаны из чугуна. Снаружи такая посуда окрашена черной краской, внутри — позолочена. В Луганске создавалась не только посуда, но и подлинные шедевры литья. Так, например, был отлит чугунный диск с барельефом основателя завода Карла Гаскойна. Он хранился в Социальном музее Луганска, но был утерян (предположительно — в годы Великой Отечественной войны). Сохранились фотографии этого изделия. В 1825 году была отлита чугунная пластинка с барельефным изображением сюжета известнейшей картины да Винчи «Тайная вечеря». Её отличает удивительная чёткость, проработанность каждой детали. Наверно, литейные мастера Луганска, создавая её, были отмечены великим даром самого гениального итальянца.

В таком же виде барельефа были созданы православные иконы из чугуна — «Евангелист Лука» и «Голова Христа». К сожалению, они были утеряны, не сохранилось даже фотографий.

Подлинным шедевром, хранящимся в Горном музее Петербурга, является ожерелье с крестом. Его дополняет браслет. И сам крест, и кружевное ожерелье, и браслет — всё из чугуна. Ажурные листья анкафа цепи, листья плюща браслета, явные элементы готики указывают, что модели созданы под воздействием Западной Европы. Глядя на такой чугун, признаёшь за ним право называться «ювелирным» изделием.

К сожалению, мы доподлинно не знаем фамилий луганских мастеров. Буквально единицы сохранились в документах, многое же было потеряно навсегда.

Откуда такое изящество? Откуда поразительный вкус, эстетическое чутье у мастеров казенного военного (!) завода? На эти вопросы пока ищутся ответы. Но можно с уверенностью сказать, что они будут найдены.

Пока мы знаем, что на Луганском заводе служили одни из лучших российских инженеров и технологов, отправляемых в Луганск из Петербурга и Москвы. Многие из них бывали в Европе. Так, сохранилось свидетельство, что в 1834 году несколько инженеров Луганского завода были в командировке в Силезии, где изучали доменную плавку на каменном угле. Один из этих инженеров — Александр Иваницкий — по возвращению заведовал в Луганске «отливкой мелких изящных вещей и эмалированной посуды».

Создавались в Луганске и скульптуры. Так, в Луганске были отлиты бюсты Петра I и А. В. Суворова (копия с работы М.И. Козловского). О их судьбе, увы, ничего не известно.

Всё чаще на заводе отливали не только чугунные изделия, но и бронзовые. А после появления собственной гальванопластической мастерской, изделия луганских умельцев, по желанию заказчиков, золотились.

Художественной переработкой западного образца является знаменитая статуэтка «Кузнец». Она создана (с переработкой деталей) на основе работы французского скульптора Теодора Наполеона Жака, академика Академии художества Санкт-Петербурга. На основе его работы были созданы статуэтки, отливавшиеся и в Луганске, и в Каслях. Однако, даже луганские статуэтки созданы в вариантах. Луганскую узнать легко, поскольку на пьедестале стоит надпись: «Работа Луганского Завода». Такая статуэтка есть в фондах нескольких музеев Луганска, в Русском музее Петербурга, Музее прикладного искусства в Челябинске, Тульском краеведческом музее и др.

Кузнец. Работа Луганского завода

На Луганском заводе, конечно же, создавались массивные, но не без признаков художественности, надгробные плиты. Многие из них были разбросаны по кладбищам Славяносербского, Старобельского и Бахмутского уездов, Области Войска Донского. Но время, к сожалению, не сохранило их. Зато плиты на могилах полковников Искры, Кочубея, Краснощекова, находящиеся на территории Киево-Печерской Лавры, сохранились. Сохранились и чугунные ворота, гербы и решетки, украшавшие посольство Российской Империи в Константинополе (сейчас — Генеральное консульство Российской Федерации в Стамбуле, украшения сохранились).

КОНЕЦ ЗАВОДУ, НО НЕ ДЕЛУ

В музее истории Луганска хранится небольшая коллекция художественного литья мастера Луганского завода Т. И. Сушкова. Это разнообразные бронзовые и чугунные изделия — ажурные блюда (в стиле двустороннего ажура), изящные пепельницы, статуэтки, декоративный стол, настенные украшения. Все они относятся к последним годам существования завода. Казне всё больше и больше было в тягость содержать огромный чугунолитейный завод. В 1875 году правительство выставило его на торги, но покупателя не нашлось. Мастер Т. И. Сушков создал медаль с изображением императора Александра II и надписью: «В память последних дней существования казенного Луганского завода. Упр. зав. Пестерев. Мастер Сушков. 27 марта 1876 г.».

Медаль, отлитая в память о закрытии Луганского завода

Война с Турцией в 1877-1878 гг. немного продлила существование Луганского завода. Однако уже в 1887 года правительство раз и навсегда закрыло Луганский литейный завод. Именно тогда и были вручены медали, созданные более чем за 10 лет до закрытия.

Завод был закрыт, но традиции литейного мастерства в Луганске были сохранены. Примеров тому много на улицах нашего города — скульптуры, памятники, решетки, созданные нашими умельцами. Из чугуна в 1995 году был отлит подлинный памятник всем мастерам героического Луганска, города мастеров, — скульптура «Пушкарь» работы Николая Можаева (сейчас находится возле городской администрации столицы ЛНР).

Отгремят войны, отступят от города полчища украинских захватчиков, вновь над Луганском воцарится мирное небо. И свободный русский Луганск вновь продолжит мирный труд.

Можаев Н. Пушкарь. 1995

Крепостной единорог у Луганского краеведческого музея

СИМВОЛ РУССКОЙ КРЕПОСТИ

Сквер на Успенской площади Луганска. Фото начала ХХ века

В 1882 году поселок Луганский завод был соединен с казенным селом Каменный Брод и преобразован в уездный город Луганск. Город строится, упорядочивается его архитектура. При этом в одном из крупнейших городов Екатеринославской губернии не было ни одного общественного памятника! Это, надо полагать, побуждало городскую общественность к действиям. К тому же быстро растущему Луганску явно не хватало символа.

В 1900 году в центре города состоялось торжественное заложение сквера на Успенской площади (сейчас — площадь Революции возле Луганской академической филармонии). До наших дней дошла фотография, очевидно, сделанная со звонницы Успенской церкви (к сожалению, храм не сохранился).

Именно в этом парке, находящемся практически в самом центре старого Луганска, и установили городские власти «крепостной единорог» — символ давнего служения города и луганчан русскому Отечеству. С момента установки (начало ХХ века) пушка стала любимицей луганской детворы. Одна из почтовых карточек начала ХХ века запечатлела пушку на старом лафете в окружении юных луганчан, которым суждено было потом окунуться в бурный и кровавый век, век революций, войн, общественных вихрей.

Прошло время. Сменились названия улиц и площадей, многие поколения, общественное устройство. А «крепостной единорог» прописался на площади перед Луганским краеведческим музеем, оставаясь вечным символом служения русской Отчизне, её славе и чести. И юные луганчане, которым суждено строить и развивать молодую Луганскую Республику, по-прежнему тянутся к старинной пушке — двум столетиям героического прошлого русского Луганска.

В судьбе Луганска Михаил Львович Матусовский играет особую роль. Он не просто выходец из города, как, скажем, Владимир Иванович Даль. Матусовский родился и вырос в Луганске, под сказочным донецким небом. Сюда он неоднократно приезжал. И каждый раз затерянный в придонцовых степях город пробуждал в нём чувства, о которых невозможно было не сказать.

А в это время у цирка «Шапито» в Сталино, где должен был выступить Маяковский, ожидала знаменитых гостей огромная толпа. Шли часы, а Маяковского всё не было. Собравшиеся под брезентовым куполом цирка «Шапито» люди, многие из которых приехали издалека, волновались и шумели.

Переживал и торопившийся поэт.

Вот как с почти чеховским комизмом описывает путь к цирку в Сталино Лавут: «…Равнодушный возница сообщил, что по дороге бывают случаи ограбления пассажиров. Маяковский приготовил на всякий случай револьвер. Семен Кирсанов тоже вооружился: вынул из кармана допотопный наган, притом незаряженный, и гордо сжал его в руке. Ни наступившая темнота, ни выдуманные извозчиком разбойники не пугали Маяковского. Самым страшным для него было опоздать на вечер. Наконец, сотрясая мостовую, тачанка подкатила к цирку».

Когда Маяковский появился на сцене, донецкие рабочие и шахтёры встретили его громом рукоплесканий. Как будто и не было долгих часов ожидания, да ещё и донбасским летом, напоенным жаром степи. Во время выступления пришлось совмещать чтение стихов с агитационной речью. А ведь ещё были и традиционные ответы на записки из зала, на которые Владимир Владимирович отвечал с исключительным остроумием и находчивостью. Выступление продолжалось до двух часов ночи.

Через несколько лет после выступления перед донбасскими шахтёрами Семён Кирсанов напишет:

После выступления поэты отправились ночевать в меблированные комнаты (сейчас — на ул. Постышева, 18). А уже утром наняли частный старенький автомобиль, чтобы попасть в Артемовск. Об этой поездке Маяковский написал сам в статье «Только не воспоминания», опубликованной в том же 1927 году в московском журнале «Новый Леф» № 8-9: «В июле этого года я поехал читать стихи в Сталино. Этот растущий город омываем железной дорогой. Станций семь подходят к нему, но каждая не ближе чем на 10-15 верст. После стихов я возвращался мимо отбросных гор через черные поля. Не доезжая Артемовска, лопнула одна камера, проезжая Артемовск, — другая. Шофер снял покрышки и поехал, подпрыгивая, на голом железе колес. Я первый раз видел, чтобы так насиловали технику. С естественной тревогой я спросил шофера: «Что же вы делаете, товарищ?!» Шофер отвечал: «Мы не буржуи, мы как-нибудь по-нашему, по-советскому!..»

К сожалению, слишком многое вызывало «естественную тревогу» у Маяковского в окружающей действительности. Да так, что не хватало на всё ни его остроумия, ни жизнелюбия, ни энергии. Жизнь Владимира Маяковского нелепо оборвалась в 1930 году. Но осталось его удивительное живое слово — для всех думающих и умеющих слышать. Из сегодняшнего дня мы говорим ему строками Марины Цветаевой:

Андрей Иванович Ерёменко верой и правдой служил русскому Отечеству. Деятельный участник многих исторических событий Первой мировой, гражданской и Великой Отечественной войн, он вместе с миллионами русских людей испил чашу тяжелейших испытаний. И в приближении торжества Великой Победы есть и его немалая заслуга.

Время создания герба Луганска точно не известно. Луганск получил статус города в 1882 году и, скорее всего, практически сразу после этого встал вопрос о создании герба. Разработка его проекта предположительно началась в 1890 году. Скорее всего, инициатива шла не из центра (Екатеринослава или Санкт-Петербурга), а непосредственно от членов городской управы.

В конце февраля 1891 года городская управа Луганска утвердила проект. Однако утверждение было вне компетенции местных органов власти. Во всяком случае, исследователь русской городской геральдики Надежда Соболева разыскала в архивах (ЦГИА СССР, ф.1343, оп. 15, д. 126, л. 43) изначальный вариант, утвержденный Луганской городской думой, со следующей резолюцией герольдмейстера: «Сенат не уполномочивал составлять проект герба, и думе не предлежало утверждать этот проект».

Из этого следует, что проект герба Луганска, присланный луганскими чиновниками, мог быть существенно изменен Департаментом герольдии. Из книги Надежды Соболевой «Российская городская и областная геральдика XVIII–XIXвв.» мы можем узнать, что первоначальный вариант создал коллежский асессор Першин.

В советское время от «царского» герба Луганска отказались, новый был создан в индустриально-советской стилистике. Возник он далеко не сразу — долгое время советский Луганск-Ворошиловград вообще обходился без герба. А с 19 июля 1988 года имел герб, утверждённый решением № 234 исполкома Ворошиловградского городского совета депутатов по проекту художника Александра Дудника.

Описание этого герба: «На красном щите с белой продольной полосой посредине, символизирующем шелковую муаровую орденскую ленту ордена Красного Знамени, золотая доменная печь, символ образования города, взятая с дореволюционного герба города Луганска. Печь заключена в золотую шестерню, отражающую ведущие отрасли промышленности города. На шестерне накладные золотые ветви — слева (от зрителя) дубовая, отражающая боевые подвиги, справа (от зрителя) лавровая — трудовой славы. У основания ветвей золотое изображение серпа и молота — символ единства рабочего класса и крестьянства. В нижней части щита на белой продольной полосе золотая цифра «1795» — год основания города. Вверху, на накладной планке щита, название города — «ВОРОШИЛОВГРАД», выполненное шрифтом, отражающем время становления Советской власти, революционные преобразования и события Гражданской войны. Щит имеет выступающую золотую окантовку».

Конечно же, никаких корон герб не имел.

После развала СССР начался период необдуманного переписывания истории. При этом некритично возвращались любые старые, «досоветские», формы и символы.

18 февраля 1992 года решением VІІІ сессии городского совета Луганска был «восстановлен» исторический герб Луганска: «В золотом поле черная с золотыми швами доменная печь с красным пламенем, по бокам которой — по черному молотку. Доменная печь олицетворяет металлургию, которая оказывала влияние на становление и развитие города». При этом на гербе были оставлены и монограмма Екатерины II (свидетельствующая о принадлежности города к Екатеринославской губернии), и трехзубчатая серая корона «уездного города», которая, конечно же, совершенно нелепо смотрелась на гербе областного центра. В таком виде герб используется и по сей день в столице Луганской Народной Республики.

Фёдор Андреевич Сергеев (Артём)

Правительство Донецко-Криворожской советской республики было сформировано 14 февраля 1918 года в виде Совета народных комиссаров. Совнарком республики возглавил председатель — Артём (Ф. А. Сергеев). В первый состав правительство вошли: Семён Васильченко — народный комиссар по делам внутреннего управления; Валерий Межлаук — народный комиссар по делам финансов; Борис Магидов — народный комиссар труда; Михаил Жаков — народный комиссар народного просвещения; Виктор Филов — народный комиссар по судебным делам; Моисей Рухимович — народный комиссар по военным делам; Абрам Каменский — народный комиссар госконтроля. Этот состав Совнаркома продержался до марта 1918 года, после его покинул ряд наркомов.

СКВОЗЬ ГОРНИЛО ВОЙНЫ

Создатели Донецко-Криворожской республики столкнулись с большими трудностями. Были проблемы по выстраиванию диалога с местными органами власти. Экономика находилась в стадии деградации, царила инфляция, всю европейскую часть России наводнили беглецы с фронта, которые, порою, не чуждались и разбоя. Многие органы власти не были сформированы.

Но главной бедой молодой республики стало военное противостояние — ведь с юга и юго-востока Донецко-Криворожской республике угрожали военные части Белой гвардии, с запада веяло вполне ощутимой угрозой со стороны правительства Украинской Народной Республики, которое вовсе не хотело отказываться от промышленных регионов. К тому же центральное правительство большевиков неоднозначно приняло факт создания новой республики, пусть и с большевистским правительством.

Но настоящая катастрофа грянула позже. Слабовольная и политически близорукая Центральная рада санкционировала введение на территорию «нэзалэжной Украины» войск Германии и Австро-Венгрии. При этом под своей территорией Центральная рада подразумевала огромные территории, которые никогда никакого отношения к Украине не имели. 18 марта 1918 года немецкие войска вторглись на территорию Донецко-Криворожской советской республики. Начался героический период сопротивления австро-немецким оккупантам. К сожалению, войска молодой республики, сколоченные из добровольцев, не могли противостоять захватчикам.

«Когда началось наступление немцев, председатель правительства — Артём — послал ультиматум императору Вильгельму, где предупреждал, что в случае нарушения границ Донецко-Криворожской республики, которая никакого отношения к Украине не имеет, республика будет считать себя в состоянии войны с Германией. Этот документ на четвертушке бумаги со смазанным лиловым штампом был доставлен главнокомандующему наступающих германских войск генералу Эйхгорну», — так описал то время русский писатель Алексей Толстой в своём знаменитом романе «Хлеб».

Климент Ефремович Ворошилов

В спешном порядке Совнарком Донецко-Криворожской республики создаёт армию для отпора немецким войскам и их украинским «союзникам» (в то время Центральную раду, имевшую ничтожный авторитет среди населения, сменил ставленник кайзеровских войск Скоропадский, бывший царский генерал). Была создана Красная Армия Донбасса, которую возглавляли Анатолий Геккер (с 27 марта), Пётр Баранов (с 7 апреля), Александр Круссер (с 20 апреля). Ей содействовала 5-я армия Рабоче-Крестьянской Красной Армии (в апреле её возглавлял Клим Ворошилов).

Однако имевшая слабый уровень подготовки, малочисленная и плохо снабжаемая Красная Армия Донбасса не могла остановить продвижение регулярных войск противника. Несмотря на упорные бои, ей приходилось постоянно отступать. 7-8 апреля правительство Донецко-Криворожской республики покинуло Харьков и переехало в Луганск, который стал на короткое время временной столицей республики. Правительство размещалось на бывшей Успенской улице (сейчас — проспект Александра Пархоменко), дом сохранился, на нём в советское время находилась мемориальная доска, которую уничтожили в 1990-е годы, когда Украина всеми силами переписывала историю Донбасса.

В апреле 1918 года к западу от Луганска, возле Родаково кипели отчаянные бои с немецкими оккупантами и их союзниками из числа украинских националистов. Несмотря на упорное сопротивление, Красная Армия была вынуждена отступить. Совнарком Донецко-Криворожской Республики, большевики Луганска и их семьи, раненые красноармейцы были эвакуированы. Начался героический, полный опасности Царицынский поход.

В начале мая 1918 года вся территория Донецко-Криворожской республики была оккупирована войсками неприятеля. По факту, республика прекратила своё существование. Совнарком во главе с Артёмом фактически перестал работать, переключившись на другие задачи, которые перед ними ставило центральное правительство большевиков. Многие страницы истории Донецко-Криворожской республики остаются ещё неизвестными, непрочтёнными. Большой вклад в дело восстановления памяти о первой республике Донбасса внёс известный историк, публицист Владимир Корнилов, автор книги «Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта».

ВОЗРОЖДЁННАЯ МЕЧТА

В ноябре 1918 года Германия и Австрия вывели свои войска из Донбасса. Практически одновременно покинули Донбасс и их приспешники — украинские националистические войска марионеточно-этнографического Гетьманата. С конца 1918 года многие населенные пункты Донбасса оказались под советской властью. Но большевики восстанавливать Донецко-Криворожскую республику не стали. 17 февраля 1919 года по предложению Владимира Ленина было принято постановление Совета Обороны РСФСР о ликвидации Донецко-Криворожской советской республики («Кривдонбасса»). Ленин счел нужным принять компромиссное решение о включении Донбасса в состав Советской Украины. Так прекратила своё существование Донецко-Криворожская республика. В 1920-е годы, после завершения кровопролитной Гражданской войны, Донбасс впервые в своей истории оказался выделенным в отдельную административно-территориальную единицу — Донецкую губернию (позже — Донецкую область). Однако в 1938 году Донбасс был раздроблен на Сталинскую и Ворошиловградскую области. Для Украины Донбасс оставался чужеродным. Но пока Советская Украина уважала специфичность региона, его исторические и языковые права, ситуация оставалась сбалансированной. Однако после 1991 года пришедшие к власти в Киеве политические силы стали использовать националистические идеи, реанимированные из времён Центральной рады и Гетьманата. Удивительно ли, что это не пришлось по душе Донбассу?

Донбасс сохранил, сберег и свое особенное самосознание, и единство с Русской цивилизацией, и народную память. И, столкнувшись с реальностью реставрируемого в Киеве украинского национализма, Донбасс дал на это свой ответ — заявил о собственном праве самоопределения. Либо в виде независимого государства, либо в качестве субъекта Российской Федерации.

Георгий Яковлевич Седов

В русской литературе ХХ века нельзя пройти мимо наследия Константина Георгиевича Паустовского. Кажется, в далевском завете познания России и русского языка через странствия он зачерпнул само творческое начало жизни. Хотя идею в её ещё смутном, детском восприятии, может быть, заложила семья. Писатель родился в Москве в семье железнодорожного статистика, и с детских лет его слух завораживали названия самых отдалённых железнодорожных станций. К тому же часты были переезды, и в сознании ребёнка отпечатались удивительные картины бескрайних русских лесов и полей, древних русских городов, жизни людей.

Как бы там ни было, с юности Константин Паустовский познавал Россию не по атласу и книгам, а совершенно реальными вёрстами. Ему довелось пожить в Киеве, Екатеринославе, Юзовке, Таганроге, Одессе, на Кавказе и Закавказье, Рязанщине, Урале и во многих других местах необъятной Советской страны. Журналистская работа дала ему возможность собрать колоссальный материал, лёгший в основу его очерков, повестей, рассказов, книг. Обо всём увиденном и пережитом писатель писал так, чтобы в слове запечатлелось и сохранилось всё живое, наполненное непосредственным соприкосновением с чудом окружающего мира. Не сухой отчет и не статичная фотокарточка, а живая, трепещущая дыханием картина. Романтика Вселенной…

«Мне кажется, что одной из характерных черт моей прозы является её романтическая настроенность… Романтическая настроенность не противоречит интересу к «грубой» жизни и любви к ней. Во всех областях действительности, за редкими исключениями, заложены зёрна романтики. Их можно не заметить и растоптать или, наоборот, дать им возможность разрастись, украсить и облагородить своим цветением внутренний мир человека», — признается позже писатель.

В своих странствиях Паустовский неоднократно приезжал в Донбасс. Впервые он приехал в край угля и металла в 1916 году, здесь ему довелось некоторое время работать на металлургическом заводе в Юзовке (сейчас — Донецк). По удивительному совпадению, Паустовский жил в номерах гостиницы «Великобритания», в которой в своё время останавливались Александр Куприн и Александр Серафимович.

«Куприн был на Юзовском заводе в 1896 году. Мне пришлось работать там в 1916 году — ровно через двадцать лет, но я застал ещё в Донбассе всю обстановку купринского «Молоха». Я помню те же рабочие посёлки, Нахаловки и Шанхай из землянок и лачуг, беспросветную работу и нужду шахтёров, воскресные побоища с казаками, уныние, гарь, брезгливых и высокомерных инженеров и «молохов» — владельцев акционерных компаний, промышленных сатрапов, перед которыми заискивали министры», — вспоминал позднее Паустовский.

О Юзовке и Донбассе тех лет Паустовский рассказал во второй книге автобиографической повести «Беспокойная юность». Кратко и ёмко в повести отображена жизнь огромного индустриального края, истинного промышленного сердца России. Здесь не только говорится о промышленном величии Донбасса, но и о той вопиющей социальной несправедливости, которая не могла не вылиться в протестную бурю после Октября 1917 года.

Уже после Октября и завершения гражданской войны писатель приезжает в Приазовье. Небольшой очерк «Степная станица» вобрал в себя жар и красочность юга. Он наполнен звуками, цветами, солнцем, пульсом большого промышленного города Мариуполя с его «обширным портом, жирным от антрацита»: «Мариуполь — звонкий, пёстрый, как платок молодухи, базар, красный от помидоров, синий от баклажанов, росистый и свежий от капусты и арбузов… В палисадниках желтеют бархатцы и слепцы, на «сопилках» поют забытые легенды о Саур-Могиле».

В 1933 году Константин Паустовский приезжает в Луганск, где кипит в это время одна из главных строек первой пятилетки — модернизируется Луганский паровозостроительный завод, «Луганстрой», на котором успел потрудиться юный Михаил Матусовский. «Звёздные туманности электрических огней «Луганстроя», как поэтично заметил Паустовский, зазвучали в его очерке «1080 паровозов», ставшем своеобразным гимном подвигу преображающегося Донбасса, скидывающего с себя старый плед из нахаловок, собачевок, кабыздоховок прошлого.

Алексей Ионов

Восстановлением многих «донбасских страниц» Паустовского занимался донбасский писатель и литературовед Алексей Ионов, сделавший колоссальный вклад в изучение литературы Донбасса. Ионов был знаком с Паустовским, о московской встрече с ним он оставил свои воспоминания. Есть в них один особый момент. Ионов не оставлял мысли переехать в Москву, ближе к издательствам и редакциям литературных журналов:

— Москва, Москва… — заметил Паустовский со вздохом неодобрения. — Далась она всем, эта Москва. Писатель должен жить там, где ему хорошо работается. Что вам, плохо пишется в Донбассе?

Пристыженный уже самим тоном, каким был произнесён этот вопрос, я сказал, что там, конечно, пишется помаленьку, там есть о чем писать, но плохо — нет творческой среды, не с кем всерьез потолковать о литературе, о жизни. Выходят в Донецке книги, но газеты и журналы их не замечают. Одаренные литераторы, художники, артисты уезжают в Киев и Москву. В писательской организации мелочные свары и групповщина…

— Групповщина!.. — повторил Паустовский саркастично. — Вы думаете, её нет среди московских писателей? — Он с лукавинкой посмотрел на жену, и в его взгляде мне почудилась озорная мысль: «Полюбуйся на этого наивного идеалиста, который полагает, что групповщина есть только у них в Донбассе».

— Нет, — твёрдо сказал Паустовский, — я бы не советовал вам стремиться в столицу. Зачем? Читателям ведь совершенно безразлично, где живёт писатель, в Москве или в Калуге, им нужно только одно — хорошие книжки».

Небольшая зарисовка, штрих, но как хорошо здесь передаётся характер писателя, не цеплявшегося за столичные редакции и издательства, а писавшего всегда там, где хорошо пишется.

Мы, луганчане, порою до обидного мало интересуемся историей родного города. А ведь взахлёб приникаем к разного рода «тайнам мадридского двора» — далёкой экзотике. Что в этом? Пренебрежение собою? Неумение видеть сокровенной цены родной земли?

История — это прежде всего судьбы людей, живых участников, а не немых свидетелей событий прошлого. История наполнена не датами, а мыслями, чувствами, мечтами и свершениями, победами и поражениями. И история Луганска состоит не из сухих дат, не из канцелярских выжимок-формулировок. Она наполнена судьбами луганчан — наших сограждан — и прошлых, и нынешних, и грядущих поколений. Да, история — это вечность, где смешиваются, не мешая друг другу, прошлое и настоящее, где в прошлом легко рассмотреть будущее, а в настоящем — увидеть прошлое.

И дело не в том, что в истории застывшее время. Нет, дело не в нём, а в людях, которые, на удивление, не меняются, сколько бы не проходило столетий. Всё так же тянутся сквозь свои заблуждения к свету счастья. Всё так же любят и ненавидят… И отдают вечности не скупые строки дат и событий, а свою жизнь — всю, без остатка.

Вглядываясь в прошлое Луганска можно отчётливо — до боли ясно — рассмотреть судьбы луганчан. Они ходили по этим же улицам, так же смеялись, так же целовались и трепетно любили своих детей. И так же больно им было расставаться — с городом, любимыми, жизнью.

Всё это прекрасно понимал Тарас Михайлович Рыбас — удивительной чуткости человек и писатель, создавший ёмкие и честные художественные образы прошлого Донбасса. Прошлого драматичного, трагического — как и вся русская история ХХ века. Людям, угодившим в водоворот величайшей трагедии — Гражданской войны — посвятил Тарас Рыбас свой знаменитый роман «Красный снег». О людях, испивших чашу бед Великой Отечественной войны, другой роман писателя — «Сын погибшего».

История привлекала Тараса Михайловича не экзотикой, не эксцентричными событиями. В событийном вихре Рыбас всегда видел человека — пусть маленького, кажется, незначительного. Вовсе не вершителя судеб, не решающего «винтика», не пигмея, замахнувшегося на «шаг для всего человечества». В фокусе его внимания — обыкновенный человек, и ценен он не меньше, чем все остальные люди — своей типичностью, своей «плотью от плоти» со временем. И выписывая его на бумаге, как-то самим собой предстаёт время — со всеми признаками, чертами, атмосферой. И в неразрывной связи с человеком перед нами встаёт эпоха.

Такой «тихой» историей является небольшой рассказ Тараса Рыбаса «Марийка», увидевший свет ещё в 1950-е годы. Это один из самых «луганских» рассказов писателя, основанный на материале о днях обороны Луганска в 1919 году.

1919 год — год большого перелома в Гражданской войне, в изматывающем противостоянии, которое чуть было не закончилось гибелью России. Одним из ключевых моментов в войне стала борьба за промышленный Донбасс. О том, насколько важен был Донбасс, можно судить по историческим документам — телеграммам, депешам, письмам, постановлениям и приказам, в которых крупнейшие города Донбасса отмечены как важнейшие стратегические объекты. И среди них — Луганск, с его крупнейшим в России патронным заводом. И борьба за обладание Луганском шла жестокая, тяжелая. С апреля 1919 года Луганск был на осадном положении, выдерживая артиллерийские обстрелы белогвардейцев и изматывающие «окопные» перестрелки.

Именно этим событиям посвятил рассказ Тарас Рыбас, обработав, пережив и осмыслив не сухие факты из официальной «партийной» историографии, но прежде всего воспоминания живых современников обороны. Именно их интонации ощущаются в строках «Марийки» — без пафоса и гипертрофированной парадной «героики».

«Марийка, тринадцатилетняя дочка Прокофия Петренко, рабочего гартмановского завода, вышла из дому с маленьким узелком в руках. В узелке была краюха черного хлеба, кусочек старого сала, луковица, три картофелины и квартовая бутылка с квасом — еда отцу, который уже две недели как не работал на заводе, а сидел в окопе у Иванищева яра и стрелял «по казачьим лампасам», — начинает просто Рыбас. И перед нами встают суровый быт осаждённого города, нужда и спокойное мужество рано повзрослевшей девочки-подростка, которая вместо заболевшей матери решила отнести еду отцу прямо в окоп, «на передок», как сказали бы в Донбассе современных дней.

«В пасмурный день звуки разносятся далеко. Ей показалось: почти рядом ухала пушка и трещало что-то так, как будто тут, во дворе, ломали сухие щепки. Р-раз, р-раз!», — а это, кажется, написано не о 1919-м, а о 2014-м: будто и не было ста лет.

И бредёт бедная Марийка под апрельской моросью на краю Гусиновки (многие ли луганчане знают, где находится этот старинный пригород, ныне «вросший» в самый современный центр города?) до самого Иванищева яра — глубокого оврага, за которым расположены были огневые позиции противников в той страшной гражданской войне. Её страшат и темноводная Лугань, и выстрелы, и судьба отца. Но она преодолевает и страх, и бездорожье. Однако всё это — лишь путь к кульминации. В Иванищевом яру она встречает друга отца «дядьку Сорокина», который решает использовать девочку в качестве приманки для привлечения внимания отряда белых казаков: накинув плащ, снятый с убитого казачьего лазутчика, девочка должна подать сигнал для атаки конников. В самый решающий момент — из-за спины Марийки Сорокин откроет огонь из пулемёта. План рискованный и жестокий. «Отец твой простит… Теперь все воюют…», — считает Сорокин.

Страшная в своей правдивости сцена, раскрывающая чудовищную сущность войны, её беспощадность и жестокость. Для войны нет «призывного возраста», как и пулям и снарядам не объяснишь, кого нужно убивать, а кого — нет: они разят всех, кто находится в пределах их достижения.

Тарас Рыбас авторской милостью пощадил свою Марийку, отвёл от неё и пули, и клинки — и там, за Иванищевым яром, не пролилась кровь тринадцатилетней девочки.

Марийка — обобщенный образ, который имеет вполне определенные прототипы. Из воспоминаний участников обороны Луганска 1919 года мы знаем, что подростки принимали участие в боевых действиях, рискуя наравне с взрослыми.

«На второй день на передовую пришла вместе с другими четырнадцатилетняя Люба, дочь Степана Иванова. Шел жаркий бой, было много раненых. Люба перевязывала раны нашим товарищам, подносила патроны на линию огня, кормила бойцов», — вспоминал участник боев Н. П. Макаров.

В его воспоминаниях мы находим ряд деталей, которые позволяют нам предположить, что одним из прототипов Марийки для Тараса Рыбаса послужила Люба Иванова.

«Белые сначала бросили свои главные силы на левый фланг обороны, им даже удалось добиться временного успеха. Группа кавалерии генерала Шкуро прорвалась и дошла до того места, где теперь расположен кинотеатр «Октябрь». Но тут её встретили пулеметным огнём, и беляки удрали, оставив убитых и раненых», — найдём мы у Макарова. И упоминание места — кинотеатр «Октябрь» — указывает на привязку к устью Иванищева яра, которое в то время находилось вблизи с зданием бывшего машиностроительного колледжа (сейчас — колледж Далевского университета).

При попытке прорыва отряда белогвардейцев Люба Иванова оказалась в самой гуще схватки: «В это время на бруствер окопа выскочила Люба. Сняв свой красный платочек, она высоко подняла его над головой… — Вперёд! — крикнула она». Её импульс передался бойцам, которые пошли в штыковую атаку. Правда, жизнь оказалась куда беспощадней.

«В схватке, на глазах отца, её изрубили белые конники», — лаконично отметит Николай Макаров. И в этой короткой строчке — жуткая суровая правда. Но с такой правдой не могло примириться доброе сердце Тараса Рыбаса — пусть не в жизни, на страницах он не хотел гибели ребенка. Можно также предположить, что ему не захотелось использовать настоящее имя погибшей девочки — рисковать Любовью не хотелось. Поэтому он выбрал имя матери Христа Девы Марии — также очень символичное, к тому же — одно из самых распространённых женских русских имён.

Через почти сто лет на луганской земле опять стали рваться снаряды, отнимая самое дорогое, что есть в нашей жизни. И светлокрылых ангелов стало больше на небе. Наверное, для того, чтобы мы, взрослые, помнили о своей ответственности — перед детьми, нашим прошлым и будущем.

Вынесенный в заголовок вопрос вовсе не так прост. Борис Леонтьевич Горбатов прожил яркую, хотя и короткую жизнь. Да и жить ему выпало во времена исторических перемен, с грандиозными победами и отталкивающими трагедиями первой половины ХХ века. Были неизбежны противоречия, столкновения мнений, оценок.

МЕЖДУ ПОТОКАМИ ЛЖИ

Разумеется, всё это вовсе не исчезло после смерти Горбатова. Наоборот, крах традиционных ценностей после катастрофы 1991 года, ожесточенная западная пропаганда, обрушившаяся, кроме всего прочего, и на виднейших русских писателей советского периода — всё это заслоняло его индивидуальные черты не меньше, чем до крайности «партейные» литературоведческие оценки личности и творчества Бориса Горбатова.

Потому и вышло, что Борис Горбатов затерялся за противоречивыми оценками, согласно которым он объявлялся то верным певцом социалистического реализма, идейно выражавшим партийные указания в своих произведениях, то бездарным литературным функционером, чуть ли не несущим ответственность за всех репрессированных в Союзе писателей СССР. И первая, и вторая оценка исключительно идеологизированы, они несут смысл, абстрагированный, оторванный от творчества и личности Бориса Горбатова, а значит, не являются объективными.

Хуже — только мутные в своей предвзятости воспоминания второй жены Горбатова актрисы Татьяны Окуневской, написанные лишь с одной целью — унизить и оскорбить память о нем. Впрочем, Окуневская в этих воспоминаниях попыталась загадить и многих других современников, что даёт повод считать написанное ею своеобразным подражанием «Роману без вранья» Мариенгофа, в котором, как известно, нет ни одного слова правды. Дочь Окуневской Инга Суходрев называла свою мать одним из великих мистификаторов ХХ века.

Но сохранились произведения Бориса Горбатова, многочисленные воспоминания о нём. Прикосновение к ним счищает много наносного, от чего образ писателя и доброго, отзывчивого, честного человека проступает яснее и четче.

Так каким же он был, писатель Борис Горбатов?

«СВОИ МЯТЕЖНЫЕ СТИХИ»

Как это ни странно, но прозаик и сценарист Борис Горбатов в юные годы был поэтом. И хотя его литературный дебют начался с публикации рассказа «Сытые и голодные» в газете «Всесоюзная кочегарка», но, судя по всему, первыми литературными опытами его были стихотворения.

«Был скрытный. Писал стихи, о которых мы даже не знали. Обнаруживали их, когда он переодевал брюки. Тут начиналась выгрузка бумаг: и стихи, и всякие наброски, и письма рабкоров…», — вспоминала об этом мать писателя Елена Горбатова.

Может быть, любовь к поэтическому слову родилась у него под влиянием народных песен, которые он с детства слышал и в Петромарьевке (сейчас — Первомайск), и в Бахмуте (сейчас — Артёмовск). По воспоминаниям матери, уже в самом раннем детстве он их запоминал и пел: «Ему был год и пять месяцев, а он уже пел песни… Песни он слышал на улице…»

Со стихотворениями Борис Горбатов выступил в донбасской печати позже, чем в прозе. Хотя нужно учесть, что его первый рассказ был опубликован, когда юному писателю не исполнилось и 14 лет. В дальнейшем он широко публикуется в Донбассе, пишет очерки, рассказы и стихотворения. Творческая энергия выдвинула его в ряду донбасских писателей — он стал одним из руководителей литературного объединения пролетарских писателей «Забой», сыгравшего значительную роль в литературном процессе Донбасса 20–30-х годов. Горбатов стал одним из двигателей «Забоя», ведя за собой даже более старших литераторов. Стихотворения Бориса Горбатова были написаны в духе времени, в них ощущались не только задор и опьяняющий оптимизм эпохи, но и определенное экспериментаторское лихачество. Ориентиром явно служили стихотворения русских футуристов (прежде всего Владимира Маяковского). Также легко угадывается влияние ещё одного властителя дум поколений 20-х годов — Эдуарда Багрицкого, с его романтикой свободолюбия и сочностью образов.

Выступление Бориса Горбатова

В конце 20-х Горбатов, уже получивший всесоюзную славу после издания повести «Ячейка», приезжает в Москву. Здесь он выступает на литературных вечерах с чтением собственных стихов. В Хамовниках, на одном из таких вечеров, он познакомился с писателем и журналистом Борисом Галиным.

«Я сразу запомнил его: стройный, с густой копной темных волос, узкими серыми глазами, быстрый в речи артемовский хлопец. Он писал в то время стихи, и, что особенно поразило меня, стихи были какие-то «разбойные».

Конь да пика… Гикнул дико — Пику в руки, И даешь!»,

— вспоминал Борис Галин.

И тут же — подробный портрет Горбатова: «Он ходил в высоких сапогах, носил рубашку из белого полотна с украинским узором по вороту, во всей его ладной фигуре было что-то живое, бодрое, энергичное. Он писал их, свои мятежные стихи, на чердаке дома в Краматорской — там Горбатов, ученик строгальщика, жил с заводскими ребятами одной коммуной — «коммуной номер раз», как он, бывало, с весёлой усмешкой говорил. В стихах восторженно воспевались мир, завод, ветер, будни, солнце — всё то, что юноша видел вокруг».

В это время юношеского максимализма Борису Горбатову, конечно же, верилось, что всё можно осилить, можно преодолеть любую преграду, изменить мир. «Глядя на него, невольно думалось: этот, кажется, всё сможет!», — описал этот передающийся огонь энергии Борис Галин.

Во второй половине 20-х годов, согласно распространенной легенде, произошел случай, который навсегда оттолкнул Горбатова от сочинения стихотворений. Молодой поэт, уже уверенно прозвучавший в общесоюзной периодике, обращается в Москве за советом к высшему для себя авторитету — самому Владимиру Маяковскому. Поэт изучил стихотворения Горбатова и якобы вернул их с исчерпывающей и убийственной формулировкой: «Одна строчка понравилась: «Я — рабочий».

ПОЭЗИЯ ПРОЗЫ

Борис Горбатов понял её исключительно четко. Он уезжает в Донбасс, бросает писать стихотворения и все силы отдаёт прозе. «Это были, ей богу, мудрые решения. По-моему, они мне спасли мою творческую жизнь», — напишет позже в своей автобиографии Борис Горбатов.

Но разве можно сказать «Нет!» поэтизированному восприятию жизни? Поэтическому отражению действительности? Безусловно, можно прекратить писать стихотворения, если поэзия… проливается в прозу.

В прозе Горбатова мы без труда найдём множество примеров опоэтизированной действительности, понятой и описанной ПОЭТОМ. Для примера приведу один только небольшой фрагмент — начало знаменитой повести Горбатова «Непокорённые»: «…Тяжело ступали заморенные кони; держась за лафеты пушек, брели серые от пыли солдаты — всё на восток, мимо Острой Могилы, на Краснодон, на Каменск, за Северный Донец… А всё вокруг было объято тревогой, наполнено криком и стоном, скрипом колёс, скрежетом железа, хриплой руганью, воплями раненых, плачем детей, и казалось, сама дорога скрипит и стонет под колёсами, мечется в испуге меж косогорами…»

Столь же поэтична проза Бориса Горбатова и во многих других его произведениях. Особенно в «Обыкновенной Арктике» и романе «Донбасс». Да и в публицистике Горбатова, столь тесно переплетенной с его прозой, мы находим явные приемы и образы гражданской лирики.

ВЕРА В ЛЮДЕЙ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ И БУДУЩЕЕ

Время всегда накладывает отпечаток на личность человека. И тектонические сдвиги в общественной жизни России 20–30-х годов нашли своё отражение в личности Горбатова. Не отсюда ли его неуемная энергичность, жизнелюбие, романтический оптимизм? Не отсюда ли ориентировка на коллективное, общественно значимое в противовес индивидуальному и эгоистичному?

Ведь Борис Горбатов горел искренней верой в те колоссальные преобразования, которые происходили в то время в России. Начинающиеся тридцатые годы он называл не иначе как Великой Стройкой, Великим Севом. Да, он был коммунист. Но осуждать за это его — бессмысленно и неразумно, это нужно принять как объективный факт его биографии, во многом определивший его творчество.

Нужно помнить и о другом — весьма существенном — факте из его биографии. Ведь репрессии 37-го года коснулись его семьи и его лично. Был репрессирован брат Горбатова Владимир, один из руководителей комсомола Луганска. В той или иной степени репрессии коснулись десятков его друзей молодости и детства, под их каток попали и первая жена писателя Александра Ефремова, и вторая (гражданская) жена Татьяна Окуневская.

А ведь Горбатов не мог оставаться безучастным к судьбам своих близких. Сохранились воспоминания писательницы Галины Серебряковой, репрессированной в 1936 году и оказавшейся в ссылке как «жена врага народа»: «Вежливо он [следователь] предложил мне сесть и начал допрос. Потом, сощурив глаза, внезапно сказал:

— Что вы знаете о Борисе Горбатове? Какие у него с вами контрреволюционные дела? Ошеломлённая, я ответила, что ничего о нём не слыхала многие годы, но не сомневаюсь, что Горбатов как был, так и остался преданным партии и советской власти человеком, безупречной честности и чистой души. В тот момент я забыла, что моя похвала могла быть тоже опасной. Что я из касты неприкасаемых. «Зачем, однако, меня спрашивают о нём? Неужели он арестован?» — мысленно мучалась я. Всё постепенно разъяснилось во время допроса. Борис Горбатов был на Пленуме казахского Союза писателей. Зная, что я в то время находилась после отбытия срока в лагерях, на высылке в Семипалатинске, он решил мне помочь. Осталось неизвестным, с кем именно отправил он записку, в которой предлагал мне деньги, спрашивал, как я живу, в чём я нуждаюсь. Записку эту я не получила и ничего о ней не знала. Она была передана в карательные органы, и Горбатова заподозрили в связи с «прокажёнными». Я резко и твёрдо отбила обвинение, которое ему готовилось. А вернувшись в камеру, долго не могла преодолеть волнение и тревогу. Опасения мои, к счастью, оказались неосновательными. Горбатов избежал каких-либо неприятностей. Когда я в 1956 году очутилась в Москве и была реабилитирована, когда началась моя вторая жизнь, Бориса не было уже в живых. Так и не пришлось рассказать ему, как много сил влил он в мою душу своим неосмотрительным, смелым и добрым поступком. Он укрепил мою веру в людей, а значит — в справедливость и счастливое будущее».

Удивительно ли, что тучи сгустились и над самим Горбатовым? Он потерял работу, от него отвернулись многие московские друзья, из тех, кто всегда держит нос по ветру. И в это время Борис Горбатов работает над одной из самых сильных своих книг — сборником очерков и рассказов «Обыкновенная Арктика».

МЕЖДУ ИМПУЛЬСОМ НАПРЯЖЕНИЯ И РАЗРЫВОМ СЕРДЦА

«Обыкновенную Арктику» Горбатов писал, ожидая ареста, исключения из партии, словом, под угрозой расправы. Связано это было с судьбой его среднего брата — одного из руководителей донбасского комсомола, арестованного и расстрелянного в 37-м за связь с троцкистами. Кому как не старшему брату было ясно, что все эти обвинения беспочвенны и лживы, но… До «разрыва сердца» было еще далеко, но надорвал он его именно тогда, когда личное, маленькое, вошло в неотменимое противоречие с большим и всеобщим», — написал позже сын Константина Симонова Алексей.

Нужно сказать, что Горбатов материал для своей книги взял не умозрительный, его познания Арктики были не мимолётными, не поверхностными. Да и не только Арктики — ведь Горбатов, работая в 30-е годы в «Правде», спецкором объездил многие стройки СССР: родной Донбасс, Урал, Бодайбо, Командоры, Диксон. А в Арктике ему довелось провести не день, не месяц, а зимовку — практически год.

«Куда бы ни занесла его писательская, корреспондентская судьба, всюду Горбатов находил общих знакомых, друзей. Он с каким-то радостным удивлением оглядывал страну, как бы охватывал её всю единым взглядом — от моря и до моря, представлял себе родной мир одним дружным землячеством или, как он однажды выразился, артелью хороших ребят», — написал в воспоминаниях о Горбатове Борис Галин.

В те времена всеобщей стройки, напряжения всех сил Борису Горбатову передался мощный импульс напряжения. Он жил в строю, он принял это не просто как неизбежную данность, он принял это как стихию своего существования. Это отразилось и на его мировоззрении, и на общем укладе жизни. В быту, как вспоминают и многие его друзья, и первая жена Александра Ефремова (с ней он вступил в брак в Рязани летом 1928 года), он сохранял приметы походной жизни: минимальное количество личных вещей, одежды, предметов обихода. Многим казалось, что он совершенно неспособен обустроить свой быт. Может быть, но, с другой стороны, он избавлялся от этого лишнего быта, сбрасывая его как мешающий мобильности балласт.

Тридцатые годы наполнены важными для его биографии событиями. Это и служба в Красной Армии (он служил на советско-турецкой границе в Грузии), и громкая «неудача» с повестью «Нашгород», и отчаянная жизнь скитальца-собкора «Правды», и развод с первой женой, репрессии против стольких близких ему людей.

ЗАБЫТЫЙ «НАШГОРОД»

Повесть «Нашгород» является попыткой осмыслить и понять многие процессы общественной жизни в советской глубинке. Эта повесть — чуть ли не единственное в то время литературное произведение, в котором писатель пытается изобразить морально-психологическое разложение управленческих советских органов. Смело, остро, правдиво Горбатов изобличает то, что начинает поражать раковой опухолью партийные и административные структуры СССР. Повесть построена на материалах судебного «артемовского дела» и чрезвычайно достоверна. Но именно эта достоверность сыграла против Горбатова: о такой «советской действительности» писать было не дозволено. «Судьба следующей повести «Нашгород» оказалась куда менее счастливой. Потускнели идеалы героев «Ячейки», распад и разложение настигло шахтерский комсомол — и этот процесс жестко и недвусмысленно отразился в «Нашгороде». За что и получил Горбатов полной мерой и от критики, и от партийного руководства. Больше «Нашгород» не издавался, в собрание сочинений не входил», — написал Алексей Симонов.

«Нашгород» был запрещен, книгу изъяли из продажи и библиотек.

И по сей день она остаётся библиографической редкостью.

Сам Борис Горбатов принял разгром «Нашгорода» так, как принимает указания командира военнослужащий: без обсуждений. При жизни он не пытался «реанимировать» повесть, согласившись на её забвение.

Таков был дух того жесткого времени. И Борис Горбатов воспринимал себя в одном строю со своими согражданами, «в обойме». Может быть, именно из этого проистекает его удивительная любовь к армии. Он не располагал богатырским здоровьем, было слабым зрение. Он имел все возможности избежать службы в Красной Армии. Но это не соответствовало его убеждениям, и поэтому он идёт служить по призыву, служит в Кавказском горнострелковом полку. Становится офицером, помощником начальника штаба полка по разведке. Участвует в освободительном походе Красной Армии в Западную Беларусь (1939), после — в советско-финской войне, участвует в боях под Вуокси-Вирта на «линии Маннергейма».

«Он любил армию, любил военное дело, гордился своим воинским званием», — вспоминал о Горбатове журналист Мартын Мержанов, с которым они сдружились при работе в фронтовых газетах Великой Отечественной войны.

ВКУСНАЯ ПЫЛЬ ДОНБАССА

С первых дней Великой Отечественной войны Борис Горбатов на фронте. Он уже имеет большой жизненный и газетный опыт, прошел закалку на войне. Ему доверяют работу не только во фронтовых газетах, его корреспонденции широко публикуются в «Правде». И он сполна отдаёт себя служению Родине. За это время вышли сотни его корреспонденций, очерки и рассказы, знаменитая повесть «Непокорённые». Благодаря Горбатову народы СССР и весь мир узнали о чудовищном изобретении цивилизованных «объединителей Европы» — лагере смерти «Майданек».

В эти годы пишутся, пожалуй, самые знаменитые произведения писателя: «Письма к товарищу» и повесть «Непокорённые».

«Письма к товарищу» искренни до предела… Именно поэтому такой силой дышат эти бесстрашные, нежные, добрые страницы, написанные человеком тоже нежным, тоже добрым, тоже бесстрашным перед лицом испытания войной», — считал Константин Симонов. По его мнению, они является вершиной публицистики в годы Великой Отечественной.

Повесть «Непокорённые», написанная «по горячему», на материалах только освобождённого от гитлеровцев Ворошиловграда (Луганска), стала ёмким гимном мужеству и свободолюбию родных Горбатову жителей Донбасса. Как актуально это теперь, когда Донбасс столкнулся с украинской агрессией, чудовищным натиском киевского режима, обрушившего кулаки украинских неонацистов на Горловку, Донецк, Мариуполь, Луганск, Стаханов!..

На фронтах Великой Отечественной войны происходит сближение Горбатова и Симонова. «Там же, на войне, они сошлись с моим отцом. Первое упоминание о Борисе Горбатове встречается в отцовских военных дневниках сорок первого года», — указывает сын Симонова Алексей. По его мнению, между писателями сложились необыкновенно близкие «…удивительные отношения, каких я у отца ни с кем не видел. Горбатов был его самым близким, самым личным, самым по-юношески горячим другом. Борис Леонтьевич был на семь лет старше отца, но в этой братской дружбе старшим братом был отец. И как меньшего брата отец его опекал и заботился о его здоровье, о его работе».

Эти теплые отношения сохранялись на протяжении всей их жизни. И прекратились лишь тогда, когда прекратили биться их сердца — Бориса Горбатова в 1954, а Симонова — в 1979 годах. До самой своей смерти Константин Симонов заботился о сохранении памяти о Горбатове. Воспоминания Симонова легкими штрихами передают потрет Горбатова, много пережившего, много потерявшего, но сохранившего доброту, жизнерадостность, оптимизм.

Хрестоматийной стала такая зарисовка Симонова о посещении Горбатова в Донецке: «Я заехал в Донецк, к Горбатову, ненадолго, на три дня, по дороге на юг, в Сухуми, и завтра утром мне предстоит ехать дальше.

— Ничего вы не понимаете в природе, — говорит Горбатов.

— Кто это — мы?

— Все вы, теряющие лучшее время года на поездки в Крым и на Кавказ. Ты первый.

Мы сидим около горбатовского щитового домика на вынесенных из комнаты стульях, я маюсь от жары, а он, развалясь, сняв ботинки, носки и поставив на раскаленную землю босые пятки, совершенно очевидно наслаждается донбасской жарой, — как мне кажется, отчасти искренне, а отчасти поддразнивая меня.

— Ну что там, на твоём Кавказе? — говорит он. — Горы да море. И больше ничего. А тут! Шахты, терриконы, степь, садки, садочки, реки, раки, пиво. Здесь пыль — и то вкусная».

В это послевоенное время Горбатов задумал написать роман-эпопею о родном Донбассе. Для погружения в материал, языковую стихию, он летом живёт в Донбассе, преимущественно — в Сталино, совершая частые поездки и в другие города. Но силы Горбатова были подорваны, истощены, здоровье расшатано. Выручал оптимизм и юмор, но одним юмором больное сердце не вылечишь…

Роман «Донбасс» оказался недописанным, свет увидела только первая часть, а также несколько глав из второй части, написанных лирично и пронзительно.

А мог ли он иначе писать о Донбассе? Горбатов искренне любил родную донбасскую землю. Хотя в те годы она была куда менее комфортна. Но всё же чистое и сильное чувство к Донбассу он пронёс через всю жизнь. Даже в московский период жизни он приезжал сюда не раз в пятилетку, лишь бы отметиться. Константин Симонов считал, что Донбасс навсегда остался для Горбатова родным домом и наоборот, это из Донбасса Горбатов ездил «пожить гостем» в Москву, на Урал, в Арктику.

«ОРБАТО»?

В своих письмах, очерках, статьях Борис Горбатов «родными» называет сразу несколько населенных пунктов Донбасса. Это и Первомайск, в котором он появился на свет, и город его детства и юности Артёмовск, и Краматорск, и Луганск, и горняцкую столицу Сталино (сейчас — Донецк).

Друг молодости Горбатова С. Савельев, с которым они поддерживали связь на протяжении всей жизни, приводит строки одного фронтового письма Бориса Леонтьевича: «Тебе будет любопытно узнать, кстати, что эти строки пишутся в Луганске. А несколько часов тому назад я специально остановил свою машину на Первомайском руднике и заставил моих спутников выйти из неё, чтобы «поклониться» хатенке, в которой я родился».

Здесь интересна не только смесь старых-новых названий родных мест (ведь Луганск в те времена был Ворошиловградом), но и особый акцент на лично значимое и понятное только адресату. Это не только географические названия, они — часть жизни, наполненной драгоценными воспоминаниями.

После уничтожения СССР в чести стали совсем иные писатели. Патриотизм — абсолютно естественная любовь к Родине — были оболганы и загажены. Конечно, в таких «новых условиях» творчество Бориса Леонтьевича Горбатова было ненужно ни России, ни уходящей в пещерный национализм Украине. Даже в родном Донбассе Горбатов полузабыт. Алексей Симонов, один из немногих, кто пытается добрым словом напомнить миру о Борисе Горбатове, написал такие вот горькие строки о состоянии памяти о Горбатове: «Я бываю там, в этой квартире № 100 на Беговой, в доме, на фасаде которого висит мемориальная доска, где Г и В в фамилии Горбатов давно и безнадежно стерлись. Так «орбато» сложились и его литературная судьба, и память о ней».

Очень хочется верить, что в молодых республиках Донбасса наследие Бориса Горбатова окажется востребованным потомками непокорённых земляков.

Юрий Александрович Жуков прожил долгую жизнь — от становления страны Советов до её упадка. Сейчас может показаться, что это биографии нескольких человек — журналиста, общественного деятеля, депутата Верховного Совета СССР с 1962 по 1989 годы… И в каждой — кипучая, активная, плодотворная деятельность во благо своей страны. Увидеть ему довелось многое — вся жизнь в поездках по своей стране и во многие страны зарубежья. И жизнь воплотилась в книги. Которых — более трёх десятков.

После Февральской революции произошли значительные социальные изменения. Они затронули все стороны жизни крупного города (к 1917 году в Луганске было около 70 тысяч жителей). Прежде всего, исчезли некоторые старые газеты, появились новые. О них мы тоже располагаем фрагментарными, весьма неполными сведениями.

Так, известно, что 1 (14) июня 1917 года большевики начали издавать ежедневную газету «Донецкий пролетарий». Главным редактором газеты стал Климентий Ворошилов, в редколлегию вошли А. Каменский, Я. Истомин, А. Червяков, Ю. Лутовинов. Известно, что номера газеты наполнялись партийной информацией, статьями В. И. Ленина и других партийных вождей, а также большим количеством корреспонденций от рабочих со всего Донбасса.

В те очень неспокойные времена «Донецкий пролетарий» неоднократно менялся — менял название, формат, тираж, объём. Тираж его порой был менее тысячи экземпляров (800 экз.). Мало что известно о первых редакторах этой легендарной газеты. Восстановлена (возможно, с неточностями) лишь картина переименований газеты. С 1918 года она выходила под названием «Луганский революционный вестник». В этом же году она стала называться «Донецко-криворожским коммунистом». С декабря 1919 года у газеты новое название — «Известия ревкома». С 1920 года (в этом году Луганск стал губернским центром Донецкой губернии) газета получила название «Известия». В конце 1920 года губернский центр был перенесён в Бахмут (Артёмовск), редакция газеты была разделена на две части. Та, что переехала в Бахмут, стала называться «Всероссийская кочегарка». Оставшаяся в Луганске с 10 декабря 1920 года получила название «Луганская правда».

Практически ничего неизвестно об этом, самом начальном периоде, существования «Луганской правды», просуществовавшей почти до своего столетия — последний номер газеты увидел свет летом 2014 года.

Известно, что объединенными силами журналистов Донбасса, прежде всего Бахмута и Луганска, с 1923 года начал издаваться литературный и общественно-политический журнал «Забой». Вначале он выходил в Бахмуте, позже стал печататься в Луганске. У истоков журнала стояли Михаил Слонимский, Евгений Шварц, Алексей Селивановский, Николай Олейников.

С 1924 по 1926 годы «Луганскую правду» возглавлял Алексей Селивановский, который сделал очень многое для её становления, формирования энергичного журналистского корпуса. При нём газета значительно увеличила свой тираж, распространялась практически мгновенно, имела разветвлённую корреспондентскую сеть.

Лето 1943 года оказалось чрезвычайно жарким на фронтах. С 5 июля по 23 августа советское командование провело тяжелейшую Курскую битву, в результате которой были разгромлены крупные силы немецко-фашистских захватчиков. В связи с географической близостью, Донбасс также оказался вовлечён в ход этого грандиозного сражения.

Чтобы отвлечь немецкие силы от Курского направления, советское командование 17 июля начинает Миускую операцию. Крупные силы Красной Армии атаковали силы противника на Миуском рубеже — мощной линии обороны немцев в центре Донбасса. Операция завершилась 2 августа. Несмотря на то, что прорыва не было, немецкие войска были скованы на этом направлении, в результате — германское командование не смогло бросить резервы под Курск.

13 августа начинается Донбасская операция, завершившаяся триумфальным освобождением всего Донбасса в сентябре. Осознав, что прорвать Миуский рубеж не удастся, советское командование решает нанести мощный удар с севера, со стороны Северского Донца. Начатая в августе операция преследовала две цели — сковать силы противника, а также закрепить плацдармы для освобождения Донбасса. После разгрома крупных сил противника в Курской битве, Донбасская операция перерастает в полноценное наступление и освобождение большей части Донбасса.

Немцы сосредоточили в Донбассе около 22 дивизий из двух армий. 1-я танковая и 6-я полевая армии входили в группу армий «Юг», ими руководили опытные генералы — Макензен и Холлидт. Оккупанты создали оборонные рубежи — передние по Донцу и Миусу, с минными полями и проволочными заграждениями. В глубине Донбасса были созданы дополнительные рубежи — сказался опыт зимы 1943 года, чтобы исключить «глубокое проникновение» Красной конницы. Дополнительные рубежи прошли по рекам Крынка, Мокрый Еланчик, Конка, Берда, Кальмиус, Волчья и Самара. 11 августа по распоряжению Гитлера началось возведение нового стратегического рубежа — так называемого «Восточного вала», начинавшегося от Утлюкского лимана, далее через горько-соленое Молочное озеро и далее по линии реки Молочной до среднего течения Днепра. Заканчивался «Восточный вал», по замыслу Гитлера, рекой Нарвой далеко на севере.

Советское командование задействует в Донбасской операции значительные силы — более миллиона личного состава, 21 тысячу орудий, 1257 танков, значительные силы авиации. Юго-Западным фронтом руководил генерал армии Родион Малиновский, Южным фронтом — генерал-полковник Фёдор Толбухин.

С первого дня Донбасской операции бои носили исключительно «напряженный, кровопролитный характер», как вспоминал впоследствии маршал СССР А. Василевский. Оборона противника преодолевалась ценой больших потерь, личного героизма и мужества советских солдат. Уже к сентябрю германскому командованию стало очевидно, что им Донбасс не удержать. Гиммлер даёт распоряжение главе СС на Украине Гансу-Адольфу Прюцману о тактике «выжженной земли» — тотальном уничтожении в Донбассе предприятий, железных дорог, мостов, домов.

Именно в начале сентября советское наступление разворачивается в полную силу. Сентябрь оказался горячим и урожайным на победы Красной Армии. В первых числах сентября освобождены Лисичанск, Попасная, Артёмовск, Славянск, Краматорск, Алчевск, Амвросиевка, Горловка. Были прорваны все линии обороны противника.

8 сентября войска 5-й ударной армии Южного фронта генерала Вячеслава Цветаева, 87-я гвардейская стрелковая дивизия и партизанский отряд Василия Авдеева вошли в Сталино. Бои за освобождение Сталино начались ещё 7 сентября. Советские войска входили в город главным образом через северные пригороды (восточный берег Кальмиуса у Макеевки). Одновременно с северным ударом, удар наносился и по южной окраине города силами 50-й стрелковой дивизии полковника Антона Владычанского (вошла в Сталино со стороны Рутченково). Также отличились 301-я и 230-я стрелковые дивизии Южного фронта.

10 сентября были освобождены Волноваха и Мариуполь. К концу сентября вся территория Донбасса была освобождена от немецко- фашистских захватчиков.

За освобождение Донбасса в 1943 году была заплачена очень высокая цена. Потери Красной Армии только в одной Донбасской операции, наиболее кровопролитной, составили более 270 тысяч человек. Многие героические страницы были вписаны нашим народом в те дни. И это не удивительно — ведь люди стояли за свой дом, за свою Родину, за своё будущее.

По злой иронии судьбы в 2014 году в Донбасс опять пришли нацисты-захватчики. На этот раз под знамёнами Украины, но со старыми бандеровскими лозунгами. И вновь полилась кровь, опять рушатся дома, взрываются мосты. И опять народ Донбасса поднялся на борьбу с захватчиками. И героями встали на защиту родной земли внуки героев 1940-х годов. Те, кто помнит, какой ценой был освобождён Донбасс в 1943-м.

Горячим летом 1943 года не вернулась из боя легендарная советская лётчица Лидия («Лилия») Литвяк. Случилось это в Донбассе, над Миус-фронтом. Подвиг одной из самых результативных летчиц не забыт — в Красном Луче Луганской Народной Республики Лидии Литвяк установлен памятник.

По широким просторам Донбасса разбежались шляхи да большаки, незатейливые степные дороги. То взберутся на горб Донецкой возвышенности так, что дух захватывает от глубин, раскинувшихся под твоими ногами. То дорога нырнёт вниз, «западёт», как говорят у нас в Донбассе, в зелёные байрачные леса, в тихую прохладу степных речек. Сколько видели они, эти дороги, скольких людей вынесли на своих спинах…

Среди этих донбасских дорог выделяется Бахмутский шлях, «Бахмутка». Не размерами своими, ведь сейчас это — практически рядовая дорога. А вот раньше — была она знаменита и вынесла на себе многие тысячи телег, отправлявшихся к Бахмуту, Тору за солью.

«Бахмутским шляхом» назвал свою первую повесть русский писатель Михаил Макарович Колосов. И так получилось, что «Бахмутский шлях», наша «Бахмутка», вывела его на большак русской литературы, привела в Москву.

Родился Колосов в 1923 году в Авдеевке. Среди простого трудового народа прошли его детство и юность. Здесь не было праздности даже в праздник: кипучая мастерская по преобразованию мира, где демиургами были самые обыкновенные шахтёры, металлурги, инженеры, машиностроители, колхозники. Живые люди, со своими достоинствами и пороками. О них — своих земляках — Колосов будет писать через много десятилетий после своего отъезда из Донбасса. Писать так, как научил его Донбасс: честно и просто. И предстанут они не бесцветными контурами, не высушенными «персонажами», а вполне рельефными и жизненными людьми.

Особенно это проявилось в его первом крупном произведении — повести «Бахмутский шлях», написанной им в 1956 году. Повесть автобиографична, и в её Андреевке легко узнать реальную Авдеевку. Её главные герои — простые донбасские мальчишки, подростки, которые не могли смириться с гитлеровской оккупацией, с приходом «европейского нового порядка».

Кратко появление этого «порядка» автор изображает очень ёмкой и исчерпывающей картиной: «Первыми в Андреевку пришли итальянцы. Они разбрелись по поселку, и с утра до вечера во всех концах шла такая стрельба, будто здесь остановился фронт: это итальянская кавалерия охотилась на кур. Солдаты рыскали по огородам, садам, заглядывали в сараи, держа винтовки наперевес, и казалось, совсем не замечали жителей — хозяев этих садов, сараев, кур».

Удивительно созвучно описываемое здесь с тем, что произошло в Донбассе в 2014 году. Когда прикрывающиеся флагом Евросоюза разношерстные украинские неонацисты беззастенчиво грабили местное население, назначенное идеологами киевского режима «врагами» цивилизационного выбора Украины.

В роковые годы Великой Отечественной простые донбасские пареньки не могли смириться с захватчиками. Нет, в книге нет никакой «руководящей роли» партии, комсомола. Есть просто жизненная потребность: жить свободным и честным на своей родной земле. И осознающие это юноши встают на борьбу с врагом.

Всё это повторится и в 2014-м. Тысячи молодых парней и девушек откажутся от возможности уехать из Донбасса, встанут на борьбу с украинской агрессией. Многие из них погибнут.

Западная пропаганда навязывает стереотип: мол, советская система воспитывала подавленных коллективом усредненных индивидов, боящихся проявить собственную инициативу. Да и какая инициатива может быть у «винтиков»? Это прочно навязывается многими современными «разоблачителями советского прошлого». Хотя стереотип этот легко опровергается всей советской действительностью, отраженной и литературой, и кинематографом.

Мне вспоминается детский советский фильм 1962 года «Капроновые сети», в котором два паренька решают лично вступить в борьбу с взрослым-браконьером. Один из них предлагает рассказать о браконьере милиции, на что получает возражение: «А если бы милиции не было?» Конечно, в этом легко рассмотреть незрелую, детскую логику. Но здесь ухвачено, показано зерно: невозможность сидеть сложа руки тогда, когда можешь что-нибудь сделать.

В повести «Бахмутский шлях» мы находим отражение этой характерной черты русского человека. Не указания «сверху», не приказы «руководителей» заставляют несовершеннолетних развернуть бурную деятельность по сопротивлению оккупации, а собственные внутренние убеждения, унаследованные от родителей. Какая уж тут «инертность» и «неинициативность». Здесь с точностью наоборот.

Колосову довелось лично видеть «новый порядок» гитлеровцев в оккупированном Донбассе. Ему довелось стать защитником своей земли после освобождения Донбасса. В рядах Красной Армии Колосов был до демобилизации в 1947 году. Был награжден орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды, медалями.

В 1947 году Колосов начинает публиковаться в прессе, и начинает с рассказов. В начале 1950-х годов переезжает в Курскую область. Именно здесь ему суждено пройти путь становления на литературном пути. При этом Михаил Колосов оканчивает в 1951 году Московский юридический институт, начинает работу адвокатом. Но, видимо, страсть к литературе оказалась сильнее. Он продолжает писать, заочно поступает в Литинститут им. Горького. В 1954 г. вышел его первый сборник рассказов «Голуби». В это время (вторая половина 1950-х) становится главным редактором Курского областного книжного издательства, первым руководителем Курской писательской организации.

Сын писателя Николая Корнеева Вадим вспоминает: «Помню, Колосов принес отцу свою первую повесть «Бахмутский шлях», над которой тогда работал. В ней рассказывалось о том, как жили и боролись против фашистских захватчиков ребята-подростки во время Великой Отечественной войны в одном из шахтерских поселков. «Тут нужен взгляд настоящего прозаика, который даст не только оценку сделанному, но и поможет молодому автору работать над вещью», — резюмировал отец и познакомил друга с замечательным публицистом Валентином Овечкиным. Валентин Владимирович прочитал повесть и заключил: «Очень одаренный автор, поможем ему с изданием!» И вскоре повесть Колосова увидела свет в курском книжном издательстве».

Повесть «Бахмутский шлях» стала значительным явлением в литературной жизни 1950-х годов. После издания в Курске она была переиздана и в других издательствах СССР. Этот успех окрылил Михаила Колосова и подтолкнул к решению сделать литературу главной профессией. В Курске он жил до 1968 года, оставив после себя память как о добром и отзывчивом человеке, всегда готовом прийти на выручку.

«…когда мне посчастливилось ближе узнать Колосова, я не переставал поражаться доброте сердца этого удивительного человека. Он жил более для других, чем для себя. Радостно сознавать, что такими заботливыми руками «пеленалась» наша писательская организация», — вспоминал о нём курский писатель Михаил Еськов.

В 1968 году Михаил Колосов переезжает в Москву. Он уже довольно известный писатель, автор нескольких книг, преимущественно для детей и юношества. Повесть «Мальчишка» (1958) получает большую популярность, её переводят и издают в Чехословакии, Вьетнаме, Китае. В Москве он занимает высокие «литературные посты»: сначала зам. главного редактора в издательстве «Советская Россия», с 1974 года становится заместителем главного редактора «Литературной России», а с 1982 года — главным редактором этой газеты. Но при этом сухим функционером он не был.

В эти годы издаются и переиздаются многие книги Михаила Колосова, даже далеко неполный перечень солиден: «Яшкина одиссея» (1969), «Три куля черных сухарей» (1979), «Три круга войны» (1981), «Избранное» (1981), «Ночной буран» (1983), «Родная окраина» (1983), «Костер» (1984), «Платонов тупик» (1990), «Фронтовые были» (1995) и др. Новой действительности России писатель Колосов был чужд. Ему было предложено забвение, но, конечно, с этим человек его натуры не мог согласиться.

Земной путь Михаила Колосова завершился 3 декабря 1996 года, он был похоронен в Москве на Троекуровском кладбище.

Иосиф Борисович Курлат — автор более пятидесяти книг стихотворений и прозы, увидевших свет во многих городах Советского Союза, в Монголии, Чехословакии, Болгарии, Венгрии. Совокупный тираж его книг значительно превысил два миллиона экземпляров. Судьба была отмечена отсутствием громкой славы и бедностью, но сам Иосиф Курлат обладал подлинным бескорыстным счастьем — отдавать окружающему миру больше, чем брать от него.

В детской книге Олега Леонтьевича Бишарева «Сказки за обедом» есть персонаж, маленький воробьишко, который не знал, на какой сигнал светофора — красный или зелёный — переходить улицу. И никак не мог понять, что ему, птице, не нужен никакой сигнал: взмахни крылами — и ты уже на другой стороне улицы.

Есть что-то в этом персонаже от самого автора. Терзания над выбором ненужным, лишним, когда сам ответ на вопрос куда проще вопроса. Впрочем, со стороны судить всегда легче, а большое, как справедливо написал Сергей Есенин, лицом к лицу не увидать.

Есенин… Он притягивал к себе, увлекал, завораживал Олега Бишарева. Да и только ли его одного? Многие тысячи людей припадали губами к живительным стихам великого русского поэта. Тянулись ли к красоте русского слова, к жизни по-русски всеобъятной, наизлёт, бежали ли от формализма и партийного канцеляризма — сказать трудно, но популярность Есенина в Советском Союзе была колоссальной. И чем меньше были тираже его книг, тем «зачитаннее» были книги.

Луганский есениновед Анатолий Мальцев вспоминает, что Олег Бишарев относительно поздно, в середине 1970-х годов, присоединился к кругу почитателей Есенина в Луганске. Но его заметили все и сразу. Он был яркий, неординарный человек. Энергичность, внутренняя сила выпирали из него. Ему было мало находить редкие издания Есенина или книги о великом поэте. Потому он и приступил к сбору редчайших реликвий, связанных с жизнью Есенина — фотографий, писем, первых публикаций, воспоминаний ближайшего круга великого поэта.

Большая энергичность и напористость помогали Бишареву отыскивать и находить то, что многие до него не находили. Но найти было мало… Хотелось рассказать об этом другим. Здесь Олег Бишарев столкнулся с бедой — перед пустым белым листом его охватывала нерешительность. Собрав волю, он преодолевал робость, но выходящие строки получались блеклыми, сухими, порою двусмысленными. Так нельзя писать о поэзии. Тем более так нельзя писать о поэзии Есенина. Он это понимал.

Выручали на первых порах друзья. Так было, в том числе, и перед поступлением (заочным) в Литературный институт им. А. М. Горького в Москве. Для поступления нужно было отправить в комиссию опубликованные произведения и написать сочинение. Где их взять? С сочинением помогли его друзья Анатолий Мальцев и Владимир Карбань, существенно «олитературив» изначальный текст.

И всё же статьи Бишарева — о Есенине и Приблудном — начинают выходить в прессе Луганщины, в некоторых изданиях СССР.

В есениноведении сложно было сказать новое, весомое слово, особенно живя в провинции. Да, Бишарев сумел в луганской глубинке отыскать троюродную сестру Есенина Марию Конотопову, сохранившую даже один из подарков поэта — перстень. Благодаря стараниям Бишарева этот перстень не затерялся, сейчас он находится в музее Сергея Есенина на его родине, в селе Константиново. Но такие биографические новости не давали развернуться Бишареву.

Пространство для манёвра раскрылось перед Бишаревым при изучении биографии и творчества Ивана Приблудного (Якова Овчаренко, уроженца села Безгиново). И он перешёл в своих публикациях к творчеству и биографии талантливого ученика Есенина. Возвращение наследия этого поэта, увековечивание памяти о Приблудном — безусловная заслуга Бишарева.

Стараниями литературоведа выходят в Донецке и Москве сборники стихотворений Ивана Приблудного (первые посмертные!), подборки стихов Приблудного начинают попадать в антологии русской поэзии 20–30-х годов ХХ века. Выходят публикации, следом за ними — книги о Приблудном. И, наконец, благодаря стараниям и пробивной энергии Бишарева в Новоайдаре Приблудному был открыт памятник.

Энергия поиска привела литературоведа к более широкому литературному контексту. Из разрозненных находок, редких библиографических упоминаний, архивных сведений Олег Бишарев создал небольшие книги-исследования о практически забытых писателях Донбасса — Софье Дальней и Юрии Черкасском. К слову, именно Бишарев смог установить точную дату рождения Юрия Черкасского. Малый факт, но за ним — колоссальный объём работы.

При всём при этом Бишарев писал ещё стихи и небольшие сказки для детей. В 1990-е годы они увидели свет в луганских издательствах. Одна из книг стихов называется «Один». Каждый волен сам поставить удобное ударение, хотя, конечно же, скандинавский чужой бог мало интересовал Бишарева. А вот ощущение себя одиноким, оставленным, в какой-то степени преданным — это было… Кто-то не принимал Бишарева из-за его напористости, доходившей порою до грубости, кто-то вменял ему малый литературный талант.

Анатолий Мальцев рассказывал, что ещё с 1970-х годов Бишарев будто бы нарочно эпатировал публику в тихом и спокойном Луганске. То верхом на козе переедет через главную улицу города, то в подтверждение своего утверждения о полной раскрепощённости художника в одежде средь бела дня залезет в фонтан на луганской Красной площади. Порою луганчане видели Бишарева, разгуливающего по центру города с петухом на поводке… Кого-то такие причуды веселили, кого-то — пугали.

Много нареканий у писателей Луганщины было на писательскую организацию региона. После внезапной смерти Тараса Рыбаса в 1977 году она постепенно затухала, деградировала. Старый импульс, заданный Рыбасом, проходил, а нового не было. В 90-е же годы писательская жизнь Донбасса была отравлена агрессивной украинизацией. Многие были недовольны. Но терпели. Выбирали «нужный» сигнал светофора…

А вот Олег Бишарев терпеть не хотел. Жил он всегда не чужой жизнью, не поддельной. И подделываться под кого-либо не мог. Ориентиром для него Киев никогда не был. Вместе с рядом других писателей Донбасса он едет в Москву, встречается с руководством бывшего Союза писателей СССР. Результатом этой встречи стало появление русского Межрегионального союза писателей Украины. Центр МСПУ расположился в Луганске.

Умер Олег Бишарев 4 мая 1997 года. По странному совпадению, он скончался также скоропостижно, как и Тарас Рыбас. И также в поезде. Похоронен писатель на кладбище Острая Могила в Луганске.

«Чернухинская мадонна» — уникальная древняя скульптура, которая хранится сейчас в Луганском краеведческом музее. С момента её обнаружения в окрестностях поселка Чернухино в 1971 году и по сей день статуя остаётся единственной половецкой скульптурой, изображающей женщину с ребенком.

Древние половцы после себя оставили в Донбассе множество памятников материальной культуры. Эти сокровища прошлого являются объектами пристального изучения учеными. Но, увы, они порою не могут сорвать покров тайны со многих сторон жизни этого исчезнувшего народа.

Какие песни пели они? Как познавали мир и себя в этом необъятном мире? Увы, на эти вопросы пока нет ответа. Правда, нет никаких сомнений, что в среде половцев были люди, которые стремились к осознаю мироздания. И речь не только о вечной, присущей всем народам Земли, человеческой жажде к знанию, мысли, пониманию.

В Луганском краеведческом музее хранится уникальный портрет древнего половца — мыслителя, философа. Что мы знаем об этом «Сократе» средневековых донецких степей?

Уникальная находка была сделана в 1962 году у песчаного карьера в селе Причепиловка Славяносербского района (сейчас село оккупировано украинскими карателями). Из песка было извлечено скульптурное изображение (голова) из мергеля, лицо изображенного молодого человека выполнено с поразительной реалистичностью. Песок, в котором была сделана находка, прекрасно сохранил древний портрет. При этом стало ясно, что в древности портрет был раскрашен — сохранились следы раскраски (черные брови, глаза, ресницы, усы, едва розовые щеки и губы). Изумительное дарование древнего половецкого скульптора раскрыло перед нами лицо мыслителя, жившего в донецких степях около 700 лет назад. Лицо древнего философа сочетает монголоидные и европеоидные черты: большие глаза, прямой нос, широкие скулы, полные губы. Древний скульптор изобразил донецкого «Сократа» в момент осмысленного проникновения в глубокую тайну. И сейчас, вглядываясь ему в глаза, мы видим, ощущаем ту глубину, с которой соприкоснулся и которой, кажется, опечалился древний половец, имя которого нам вряд ли представится когда-нибудь узнать.

Находка у Причепиловки озадачила исследователей. Прежде всего, было непонятно, с какой целью создан скульптурный портрет. Половцы оставили после себя множество каменных изваяний — преимущественно из песчаников, но использовался и мергель. И это были явно культовые произведения, которые устанавливались на курганах.

Скульптурный портрет «половецкого философа» представляет собой даже не голову, а только лицо — будто маску. «Создается впечатление, что мастер специально изваял только лицо, всё остальное было как бы изготовлено из другого материала», — считала известный специалист по кочевникам Евразии Светлана Плетнёва.

Правда, остаётся невыясненным, с какой целью половцы создали эту маску? Увы, никто не может ответить на этот вопрос.

А тем временем из экспозиции в Луганском краеведческом музее на нас продолжает смотреть древний мыслитель, многие столетия назад живший под высоким донецким небом. Он любил, мечтал, старался постичь необъятность вселенной. Как после него это делали многие поколения людей, как это делаем мы — современные жители Донбасса.