Специальный оперативно-боевой отряд военной контрразведки Закавказского фронта, усиленный бойцами из комендатуры туапсинского гарнизона, перед рассветом был срочно поднят по команде «В ружье». В считанные минуты разведчики-боевики, радисты и командиры поисковых групп заняли места в кузовах видавших виды полуторок и с обычным боевым нетерпением, многократно по привычке перепроверяя боевой комплект, ждали команды на марш. Служба в Особом отделе приучила их не задавать лишних вопросов и полностью полагаться на приказы своих начальников. Длительное, а временами казалось — просто бесконечное ожидание, внезапные тревоги, стремительные ночные рейды и засады, ожесточенные рукопашные и перестрелки с диверсантами из Абвера или альпийскими стрелками из разведподразделений горного батальона «Эдельвейс» для бойцов спецотряда «Шторм» и его командира, бывшего морского разведчика капитана Александра Дроздова, давно стали привычным и практически родным делом.

Опытный розыскник, имевший на личном счету не одно задержание матерых гитлеровских агентов, Дроздов за два года войны побывал в стольких переделках, что за глаза солдатская молва окрестила его Заговоренным. Под стать командиру были и подчиненные — известные и не очень спортсмены довоенной поры: борцы и боксеры, тяжелоатлеты и легкоатлеты-многоборцы, гимнасты и акробаты, альпинисты и стрелки, — они понимали его с полуслова и готовы были идти за своим командиром хоть в огонь, хоть в воду. Не раз смотревшие смерти в глаза, знающие себе цену, разведчики не робели перед начальством и, когда надо, за словом в карман не лезли. Несмотря на это, начальник Особого отдела Закавказского фронта Николай Рухадзе ценил их и предпочитал без особой нужды не вмешиваться по мелочам в службу отряда, предоставив полное право самому Дроздову разбираться в премудростях внутренней расстановки кадров и руководить этой беззаветно преданной Родине командой отчаянных сорвиголов.

Но сегодня Рухадзе изменил своим привычкам, и инструктаж затянулся. В его рубленых фразах время от времени проскальзывали человеческие нотки. Дроздов плотнее прижал телефонную трубку к уху и внимательно ловил каждое слово. Задача, которую ставил перед ним начальник, не допускала никаких «но». Накануне предстоящего наступления частей Закавказского фронта любая удавшаяся диверсия гитлеровских агентов на нефтехранилищах могла серьезно повлиять на исход предстоящего сражения на Северном Кавказе. Поэтому Рухадзе скорее просил, чем требовал от Дроздова сделать все возможное и невозможное, но не допустить прорыва диверсантов к Туапсе. Капитан слушал молча, нетерпеливо теребя телефонный шнур. Уголки его губ прятались в маленьких складках, волевое, мужественное лицо с каждой фразой начальства, казалось, все более и более отражало ту ответственность, которая возлагалась на него по защищенной телефонной линии. Его деятельная натура требовала немедленных действий, и, как только Рухадзе закончил инструктаж, он, не теряя ни секунды, вихрем промчался по коридору и выскочил во двор. Цепким взглядом пробежавшись по лицам подчиненных и не встретив ни на одном из них даже тени сомнения, Дроздов дал команду водителям:

— Вперед!

Два грузовика с погашенными фарами, соблюдая светомаскировку, вырвались из ворот базы и устремились к мрачной громаде гор. Капитан, с беспокойством поглядывая на часы, торопил водителя головной машины, чтобы успеть к восходу солнца добраться до межгорной долины и взять под контроль единственную дорогу, ведущую на Гойтхский перевал. Кроме нее оставался еще один рискованный маршрут — труднодоступная, разрушенная камнепадами и лавинами тропа. Уже не одна вражеская группа нашла там свою смерть, но именно труднодоступность маршрута давала повод считать его самым вероятным для выдвижения в намеченный район.

Хотя в последние месяцы гитлеровские диверсанты не появлялись в этом гибельном для них месте, какое-то внутреннее чутье подсказывало Дроздову, что именно там, скорее всего, и следует ожидать появления такого матерого зверя, как Загоруйко. В очередной раз прокручивая про себя слова Рухадзе, капитан понимал, что будь он на месте Загоруйко — лучшего маршрута для диверсионной группы просто не придумать. А его сложность, равно как и провалы других групп, для опытного разведчика — неплохой отвлекающий фактор.

До встречи с Загоруйко, возможно, оставалось каких-то несколько часов, и в предстоящей схватке ни Дроздов, ни его бойцы не имели права на поражение.

Поигрывая желваками на скулах, капитан напряженно вглядывался в ночную мглу, словно пытаясь высмотреть в ней затаившегося врага. По его расчетам, в случае удачного прорыва группы диверсантов через линию фронта она уже могла находиться где-то на подходах к перевалу.

Водителям полуторок передалось жгучее нетерпение командира, и они старались выжать из своих «старушек» все возможное. Деревянные борта машин жалобно потрескивали, изношенные железные внутренности пронзительно взвизгивали, но, тем не менее, полуторки на удивление резво катили вперед, срезая повороты и перелетая через небольшие канавы и промоины. Бойцы в кузовах изредка матюгаясь, подшучивали над манерой вождения известных им шоферов.

Закончилась эта сумасшедшая гонка, когда остались позади одноэтажные пригороды и дорога запетляла вдоль берега непредсказуемой реки Туапсе. После проливных дождей тихая речка превратилась в настоящее чудовище. Клокочущие потоки играючи переворачивали каменные валуны и, как спички, ломали о скалы могучие стволы дубов, с неимоверной скоростью летящие к морю. Через несколько минут рев Туапсе стих, дорога совершила крутой вираж и повела в глубь гор. Справа зияющим темным провалом промелькнула гладкая поверхность нефтяного озера, слева, в тумане, чудовищным миражом возникли и тут же пропали развалины асфальтобетонного завода, после которых начался нудный затяжной подъем по серпантину. Машины медленно и натужно ползли вверх, будто неуклюжие черепахи, застревали в вязкой, податливой жиже из глины, которая после непрерывных дождей длинными липкими языками сползала со склонов гор, проваливались по самое днище в скрытые под водой коварные глубокие промоины. Проклиная фашистов, дрянную погоду и изношенную технику, бойцы отряда, утопая по колено в грязи, изо всех сил упирались в борта полуторок и с традиционным «взяли! еще раз!» буквально на руках выталкивали машины на ровную площадку, а затем снова забирались в кузова, помогая друг другу. На настоящий момент задача была одна — любой ценой пробиться к перевалу. С каждым новым километром это становилось все сложнее и сложнее. Усилился холодный ветер, в момент превратившийся в пронизывающе-хлесткий. Внешне незаметное леденящее дыхание гор скользким панцирем сковало все вокруг. Колеса полуторок вдруг бессильно заскребли по гладкой, как каток, дороге, и бойцам снова пришлось выбираться из кузова и снова толкать машины, удерживая их от сползания к обрыву, чтобы преодолеть очередной подъем. Лишь к рассвету уставший отряд добрался до долины.

Этот некогда цветущий горный уголок война превратила в пустыню. Здесь бродили одичавшие собаки и бездомный скот, а в развалинах заброшенных хуторов, лесозаготовительных контор и обветшалых туристических приютов прятались от поисковых отрядов НКВД разрозненные группы дезертиров, мародеров и просто бродяг. После детального осмотра местности на одном из таких хуторов капитан Дроздов решил остановиться и распорядился разбить лагерь. Его заместитель, никогда не унывающий старший лейтенант Виктор Гусев, выставил скрытые дозоры и затем со свободными от службы бойцами принялся наводить порядок в кошаре. Разведчики двух рейдовых групп «Бук» и «Самшит», взвалив на плечи тяжеленные рюкзаки, скорым маршем выдвинулись на перехват диверсантов к Гойтхскому перевалу и в верховье Тропы абрека. Радисты тоже времени даром не теряли: развернули антенну и быстро установили связь со штабом в Туапсе. Сам Дроздов решил обследовать подходы к тропе. Отдав указания по оборудованию базы, он взял с собой трех разведчиков и отправился в глубь гор.

Эта межгорная долина, до войны славившаяся своими пастбищами и многочисленными кошарами, совсем еще недавно прекрасно оборудованными, а теперь заброшенными и пустыми, давно уже стала проклятым местом для гитлеровцев. На хитроумных «сюрпризах», расставленных минерами и особистами, подорвалась и попала в засаду не одна диверсионная группа. Неудачи надолго отбили охоту у альпийских стрелков из батальона «Эдельвейс» и абверовцев испытывать здесь свою судьбу, и комендатура Восемнадцатой армии постепенно расслабилась. Ее подвижные патрули лишь изредка появлялись в этих местах, и то затем, чтобы подстрелить отъевшегося кабанчика или непуганого козленка, чьи следы густо усыпали берега ручья и просторную поляну, которой заканчивалась Тропа абрека. Дроздов вместе с разведчиками внимательно осмотрел все вокруг и, не заметив ничего подозрительного, оставил засаду и отправился в лагерь.

Пока он занимался разведкой, привычные к походной жизни бойцы, не теряя времени даром, обустраивали новую базу. Грузовики отогнали к дороге и спрятали в глубине скал, а колею замаскировали дерном и остатками плетня от загона для овец, потом заделали дыры в крыше и стенах пастушьей хижины, где до этого хозяйничал ветер, и наладили незатейливый армейский быт. К возвращению своего командира они успели приготовить из тушенки и гречневой каши поздний завтрак и теперь с нетерпением поглядывали в сторону тропы. Но натренированный слух так и не уловил шагов Дроздова.

Стараясь не оставлять следов, капитан, аккуратно ступая по камням, вышел к кошаре, но не сразу направился к ней, а остановился и скорее по привычке придирчиво осмотрел подходы. На первый взгляд ничто не напоминало о том, что внутри находятся люди. Разведчики постарались замести все следы, но от его острого глаза не укрылась еле заметная сиреневая струйка дыма, пробивавшаяся из земли сквозь мох, которым был искусно замаскирован дымоход, сооруженный из куска найденной где-то трубы. Не остались незамеченными и комки глины на известковых проплешинах, отлетевшие от протекторов колес полуторок.

Дроздов, сердито нахмурив брови, вышел из кустов. В этот миг за его спиной послышался еле слышный шорох, справа дрогнула ветка молоденькой сосны. Он не подал виду, что заметил подозрительное движение, но рука привычно скользнула к пистолетной рукоятке, правда, указательный палец так и не успел лечь на спусковой крючок. Перед ним словно из-под земли появился часовой. Сквозь ветки кустарника, которые, казалось, росли из плеч бойца, на Дроздова смотрели хитрющие глаза Белозерца — лучшего снайпера в отряде.

— Вижу, службу знаешь! — похвалил капитан и спрятал пистолет в кобуру.

— Не первый год в армии, товарищ капитан!

— Знаю, Витя, что не салага, но все равно смотри в оба! Загоруйко — это тебе не фриц из обоза. Он тот еще волчара и сюда не к теще на блины собрался.

— Ничего, нас не испугаешь, товарищ капитан, и не таким волкодавам ошейники набрасывали, — самоуверенно заявил Белозерец.

— Не говори гоп, Витя, они тоже не лыком шиты: если навалятся всем скопом, то мало не покажется, — остудил его пыл Дроздов.

— Командир, а я не один. Мы с «другом Пашей», — часовой похлопал по прикладу автомата ППШ, — считаем как надо, за молоком ни одна пуля не уйдет.

— Ладно, счетовод, лучше глаз вон с той лощины не спускай. — Дроздов указал пальцем на южный склон горы. — Если они сюда и сунутся, то наверняка оттуда. Сложное место, и обзор на долину хороший.

— Я на нее тоже глаз положил.

— Молодец, только смотри не проморгай, зоркий ты наш сокол.

— Есть не проморгать, товарищ капитан! — отбросив шутливый тон, ответил Белозерец, отступил назад и через мгновение слился с кустарником.

Дроздов стряхнул налипшую на сапоги глину и решительно ступил на поляну. Аппетитный запах тушенки с гречневой кашей, доносившийся из кошары, отозвался сердитым бурчанием в его пустом желудке. Выглянувший Гусев широким жестом пригласил командира к столу. Дроздов ничего не сказал и прошел за ним. Сердитым взглядом стрельнув по бойцам, пустым консервным банкам, аккуратным рядком стоявшим в углу, котелку с дымящейся кашей, он с раздражением сказал:

— Хороши орлы! А еще разведчиками называетесь! За версту, ребята, светитесь!

Гусев на мгновение смешался, но затем нашелся и ответил:

— Петрович, ты, пожалуйста, не серчай, мы в момент все погасим, только червячка заморим.

— Червячка?! Смотри, чтоб потом он вам в одно место не клюнул!

— Командир, но с пустым желудком много не навоюешь! Не подведем! Не первый раз, все, что требуется, в момент уберем! — недружно и как-то по-ребячьи загалдели бойцы.

— Уберем! Развели здесь санаторий, дым коромыслом валит! — все еще продолжал ворчать Дроздов, но, встретившись с голодными глазами бойцов, махнул рукой и уселся на кем-то подставленный чурбак. Вслед за ним к котлу подтянулись и все остальные. Какое-то время в кошаре были слышны только позвякивание ложек, хруст сухарей и бульканье походного чайника.

После позднего завтрака бойцы загасили костер, разобрали дымоход и принялись за маскировку, а Дроздов отправился осматривать подходы к кошаре. На этот раз придирчивому глазу не за что было зацепиться, и тут капитану пришла в голову неожиданная мысль, и чем больше он над ней задумывался, тем более привлекательной она казалась. Местность вокруг кошары как магнит притягивала к себе. Ровный, словно стол, альпийский луг заканчивался густым подлеском, подступавшим почти вплотную к загону для овец. Сразу за ним начинался настоящий бурелом, в котором легко было укрыться не то что десятку человек, а целой роте. Все это создавало идеальную позицию для того, чтобы днем прятаться от воздушной разведки, а при появлении отряда НКВД успеть скрыться в горах. Дроздов оценил все достоинства этой позиции и утвердился в своем решении — превратить кошару в приманку и ловушку для абверовских диверсантов.

В то время как он с бойцами занимался подготовкой западни для гитлеровцев, рейдовые группы «Бук» и «Самшит», добравшись до перевала, перекрыли подход к Тропе абрека. Опытные следопыты, они тщательно обследовали каждый клочок местности. От наметанных глаз не ускользнули ни поломанные ветки, ни примятая трава, ни старые кострища, но свежих следов пребывания человека обнаружить так и не удалось. Разведчики залегли в засаде и, напрягая слух, пытались поймать каждый звук в этом белом безмолвии в надежде услышать подозрительный треск ветки или шорох осыпающихся камней под неосторожной ногой.

Потянулись минуты и часы томительного ожидания. Солнце поднималось к зениту, под его яркими лучами туман быстро рассеивался, и перед глазами бойцов во всем своем величии предстала грандиозная панорама Кавказских гор. Алмазной россыпью в бесконечной бирюзовой вышине неба вспыхнули ледники на склонах гор Гойхт, Пшиш и Большой Псеушхо. Размытая тень гигантов, словно шагреневая кожа, мгновенно съежилась и исчезла на дне глубоких ущелий. Девственно чистый снег искрился и сверкал нестерпимым светом. Малахитовыми пряжками на каменном поясе проступали среди скальных разломов лесные пади. Воздух стал удивительно прозрачен и чист, необъятный горизонт, сбросив туманную пелену, раскрыл свои бескрайние границы.

Группа гитлеровских диверсантов перед выходом на задание

Разведчики приободрились и принялись тщательно изучать каждую складку на склонах гор, но пока ничто не говорило о присутствии диверсантов. Они будто растворились в воздухе, и снова, в который уже раз, бойцам пришлось запастись терпением и ждать, ждать, ждать. Это слово так много значило в той беспощадной борьбе, которая молниеносно перетекала из изматывающего и сонного марева ожидания в жестокие вспышки противостояния лицом к лицу. Каждый разведчик прекрасно знал, чем заканчивается это невыносимое, столь необходимое и противоречиво-спасительное состояние — ждать.

Эфир по-прежнему молчал, радисты лишь изредка обменивались короткими радиограммами. Первый боевой сигнал поступил от командира группы «Самшит» после обеда. Его наблюдатели засекли в развалинах старой мельницы подозрительную группу красноармейцев, и на базе все сразу пришло в движение.

Дроздов и бойцы из группы захвата на одном дыхании пронеслись по склону к стоянке машин, быстро запрыгнули в полуторку и ринулись на место. Однако, не успев проехать и нескольких километров, они вынуждены были возвратиться обратно. От «Самшита» поступил отбой: захваченных в плен красноармейцев пришлось отпустить — к гитлеровским диверсантам они не имели никакого отношения, командиры расквартированных неподалеку саперного батальона и батареи ПВО признали в перепуганных до смерти бойцах своих подчиненных.

Потом еще трижды радисты поднимали на ноги группу захвата, но всякий раз тревога оказывалась ложной: задержанные оказывались либо бродягами, либо местными жителями. Первая серьезная информация поступила от местного кустаря-жестянщика, промышлявшего на разоренных войной хуторах. На одном из них — Ореховом — он неожиданно наткнулся на «новых хозяев» и едва успел унести от них ноги. Радист «Бука» немедленно доложил о них на базу, и там снова все пришло в движение.

Через несколько минут группа захвата вместе с Дроздовым сидела в полуторке и неслась к Ореховому. Отчаянный водитель Яша, в пилотке, по-пижонски сдвинутой чуть вбок и вперед, каким-то чудом удерживал машину на крутых поворотах и, не обращая внимания на крики летающих по кузову бойцов, выжимал из нее все, что можно. До хутора было не меньше семнадцати километров, дорога — совершенно непредсказуемая, но этот молодцеватый гонщик, умевший из самой старой техники выжимать все возможности, ухитрился домчаться до места менее чем за полчаса. У насосной станции дорогу машине преградил скатившийся со склона сержант Фомин, командир группы «Бук». Яша едва успел ударить по тормозам, чтобы не сбить его бампером, знаменитая пилотка, не удержавшись, слетела водителю на колени. Дроздов, не дожидаясь остановки, выскочил из машины и на ходу уточнил:

— Они?!

— Нет! Опять пустышка! — в сердцах ответил Фомин.

— Уверен?

— Почти на все сто, только что одного взяли!

— Где?

— Здесь рядом.

— Веди показывай.

Фомин нырнул в кусты и, словно архар, заскакал по скалам. Разведчики едва поспевали за ним, хорошо хоть бежать пришлось недолго — через сотню метров группа выскочила к развалинам мельницы. Там, под стеной, лежал связанный по рукам и ногам, грязный, заросший густой щетиной красноармеец. Задрав голову, он очумелыми от страха глазами вытаращился на Дроздова, потом задергался всем телом и, силясь что-то сказать, нечленораздельно замычал сквозь кляп.

— Кто такой? — спросил тот.

— А, шваль окопная! Дезертир ё…! — выругался Фомин и с презрением сплюнул на землю.

— Сколько их?

— Если не брешет, то четверо.

— Вооружение?

— Хилое: один автомат, два винтаря и парочка гранат.

— М-да… — неопределенно протянул Дроздов, затем кивнул Фомину, приглашая его отойти чуть в сторону, и спросил: — Что предлагаешь?

— А чего тут предлагать, командир, уберем эту б… мразь по-тихому, и точка. Особистам в полках и трибуналу меньше работы, и нам за тылы нечего будет беспокоиться. Не таскать же их с собой, командир.

— Легко сказать, а если тихо не получится, то вспугнем Загоруйко!

— Но и так оставлять нельзя! Торчат эти б… как кость в горле.

— И то правда. Надо кончать! Сам справишься или бойцами помочь?

— Своими силенками обойдемся! Я этих поганых шакалов на «живца» вытащу и на кукан посажу.

— Смотри не переиграй — нам тут симфонический оркестр не нужен.

— Обижаешь, командир!

— В общем, смотри, чтоб все прошло без шума и пыли! И позаботься еще раз проверить все следы вокруг!

Строго предупредив Фомина, Дроздов собрал группу захвата и возвратился к машине.

Потекли томительные минуты ожидания. Из задумчивости Дроздова вывел Яшка. Осторожно тронув командира за плечо, он молча показал куда-то в сторону и чуть вверх. Дроздов проследил за жестом и увидел Фомина, который, встав по стойке «смирно», козырнул командиру, а затем привычно махнул рукой. Все было кончено. Опять надо было возвращаться на базу и ждать.

Эта последняя неудача, как и вся предыдущая суета, подняла в его душе волну досадливого раздражения и еще больше распалила ненависть к удачливому, неуловимому пока Загоруйко. Вроде все из одного материала кроились, но как же война меняет людей! Как давит и как раскрывает, ставя порой в нечеловеческие условия, заставляя искать такие способы выживания, которые невозможно описать ни в одном учебнике военного дела. Ведь кто бы мог подумать, что такие, как Загоруйко, превратятся в настоящих профессионалов-диверсантов и будут крошить своих вчерашних товарищей, стараясь заслужить расположение новых хозяев. Да, жизнь в который уже раз доказала, что военные испытания могут высветить в человеке то, о чем он и сам, может быть, не догадывался.

Философские размышления еще более раздосадовали Дроздова. Угрюмо нахохлившись, он остановившимся взглядом смотрел перед собой на дорогу и никак не реагировал на попытки неунывающего водителя Яши завязать разговор. Так, не проронив ни слова, он и доехал до базы, где, избегая вопросительных взглядов бойцов, прошел в укрытие к радисту. Гусев, неловко потоптавшись у входа, все понял без объяснений и, чертыхнувшись, отправился проверять посты. Свободные от службы бойцы, кто как мог, принялись убивать время. Одни до зеркального блеска надраивали оружие, другие, завернувшись в ватники и подставив лица яркому солнцу, чутко дремали. Лишь неугомонные и живые, будто ртуть, разведчики Санников и Грицай, найдя рядом со скалой укромное и сухое местечко, затеяли легкую тренировку.

Фанатики неведомой японской борьбы, название которой большинство бойцов даже не могло выговорить, они самозабвенно отдались ей. Их легкие, скользящие враскачку шаги напоминали движения больших пауков, крадущихся по невидимой паутине. В какой-то момент они надолго застывали в немыслимых позах — понимающий человек мог бы угадать в них изготовившегося к броску барса или распустившийся цветок лотоса. Проходило несколько минут — и, казалось, бесплотные тела вновь взрывались неукротимой энергией. Движения рук и ног, пружинистые и мощные, со свистом рубили воздух в нескольких миллиметрах друг от друга. Внезапно рисунок поединка менялся, и оба начинали плавно передвигаться в только им одним понятном танце из волшебной сказки. А после этого — опять неуемная энергия новых ударов, бросков, подсечек, блоков, болевых и прочих приемов, когда казалось, что один из них сейчас убьет или серьезно покалечит второго. Но в последний момент даже самый удушающий захват раскрывался, словно цветок на рассвете, и танец продолжался вновь и вновь.

Гитлеровский диверсант в советской форме, вооруженный пистолетом-пулеметом ППШ

В очередной раз, завершив каскад приемов, бойцы разошлись в стороны, хлопнув друг друга по ладони. Санников, немного передохнув, снова продолжил тренировку, но уже один, а Грицай, расстегнув гимнастерку и обтерев большим, как полотенце, платком с лица и шеи обильно выступивший пот, отошел в тень и присел на поваленное дерево рядом с бойцом из туапсинской комендатуры Бородаем.

Двухметровый гигант с аршинными плечами, чьи кулаки напоминали кузнечный молот, снисходительно посмотрел на мускулистого, но щупленького по сравнению с ним разведчика и с ухмылкой заметил:

— И не надоело дитяткам козлами бодаться, лучше бы молока принесли.

— Сам ты архар! Ни черта ты, Бородай, не понимаешь — это же знаменитая японская борьба! Ее еще большевики-подпольщики на вооружение взяли. Ведь до революции жандармы специально выписывали себе японских учителей. А на Всемирной рабочей спартакиаде, ты бы знал, как наши бойцы всех победили… — вспыхнул Грицай.

— А на кой хрен она мне сдалась, когда есть это… — не дослушав, перебил здоровяк, и пудовый кулак описал замысловатую петлю перед носом разведчика.

— Ну, напугал! Ты мне лучше скажи: тебе приходилось слышать про будо?

— Чего-чего?

— Так ты не слышал про будо?! — искренне удивился Грицай.

— А нам что, своих баб не хватает?! — И раскатистый смех Бородая зазвучал на поляне.

— Ох, ты и темнота! Это ж не баба, а борьба такая — боевое искусство называется.

— И хрен с ним! Ни я, ни отец мой, ни дед сто лет не слышали и, как видишь, не померли, — лениво зевнув, ответил Бородай.

— Нет, Борода, ты все-таки послушай, — завелся задетый за живое Грицай.

— Ладно, валяй — я люблю сказки, — снисходительно произнес здоровяк и, легонько хлопнув товарища по спине, развалился на бревне.

Грицай обиженно поджал губы, но, через мгновение повеселев, стрельнул хитрым взглядом на мерно вздымающуюся грудь Бородая и сказал:

— Хорошо, слушай. Случилось это давно, тебя и меня тогда еще и в помине не было, ну, разве что дед твой или прадед пацаненком еще без штанов бегал. Жил в Японии знаменитый Мастер борьбы будо, равного которому в боевом искусстве не было. Лет тридцать никто не мог его победить, и вот когда Мастеру стукнуло шестьдесят, один лихой и отчаянный боец, ну, в общем, державший среди молодых «шишку», решил доказать, что он самый главный в округе. Несколько раз он посылал к Мастеру гонцов и приглашал на поединок, а тот все отказывался, и скоро среди народа пошли гулять разные нехорошие слухи, вроде того что Мастер стар и поэтому боится выйти на бой. Даже некоторые ученики стали в нем сомневаться и начали роптать.

— Ясное ж дело, что дед сдрейфил! — категорично заявил Бородай, передернув могучими плечами. — Чего с деда взять, разве что пугалом в огороде торчать, а вообще лучше бы сидел на своей печи и не рыпался.

Грицай не стал спорить и продолжил рассказ:

— В конце концов Мастеру надоели эти разговоры. Взял он с собой самого горластого ученика и отправился в гости к этому «шишке». Тот принял их со всеми положенными восточными любезностями, угостил роскошным ужином и после завел скользкий такой разговорчик, во время которого все пытался вытащить Мастера на поединок, но тот немного послушал и, сославшись на поздний час, засобирался домой. Когда Мастер уже взялся за ручку двери, «самый» решил перед своими дружками форс показать — взял и ударил ногой над головой деда. Тот, казалось, никак не отреагировал, и никто, даже его ученик, не заметил движения его руки. Мастер только вежливо поклонился — мол, чего с молодого дурака взять? — попрощался и пошел к себе домой. Не успела еще за ним закрыться дверь, как юнец принялся перед дружками выхваляться: «Ну чё? Теперь все поняли, кто сильнее?! Видали, как я его сделал?! Тоже мне, Мастер! Старая развалина, на ходу спит, даже удара моего не заметил!» Но не успел он закончить языком молоть, как дверь снова открылась. В дверях стоял ученик Мастера, он произнес всего одну фразу: «Мой учитель возвращает вам вот эту вещь» — и сунул самодовольному дурошлепу под нос клочок, вырванный из его штанов. Тот так и остался стоять с отрытым ртом. Теперь-то ты понял, Борода, что такое будо? — закончил Грицай.

— Хорошая сказка для хуторских пацанов, — лениво протянул тот.

— При чем тут сказка?! — с вызовом заявил Грицай, и лукавые чертики снова запрыгали в его глазах. — Я, конечно, не такой, как Мастер, но зато Сан кое-что умеет и троих, как ты, запросто сделает.

— Этот кузнечик?! — На каменной физиономии гиганта появилось подобие улыбки. — Да он у меня и скакнуть не успеет, как я его прихлопну.

— Легко сказать, попробуй.

— Ты что, не веришь?! — оскорбился Бородай.

— Почему, верю, но лучше проверить, — невозмутимо ответил Грицай, поднял с земли толстенную, как ручища гиганта, палку, повертел перед ним и глубокомысленно произнес: — Я думаю, что Сан ее с одного удара сломает, а ты, Борода?

— Мне что, делать больше нечего, — насупившись, буркнул тот.

— Значит слабо, а Сану запросто.

— Брехня все это! — отмахнулся Бородай, скептически глянул на хрупкую фигурку Санникова и принялся философски грызть сухарь.

Молодой боец, не обращая внимания на их спор, как заведенный продолжал отрабатывать одну комбинацию ударов за другой. После двух коротких и одного широкого шага он, подобно большой пружине, взлетел над землей и, вытянувшись в немыслимом шпагате, стопой правой ноги нанес рубящий удар в голову воображаемого противника. После приземления, крутнувшись волчком и подсекая ноги незримому врагу, он выстрелил поочередно двумя молниеносными выпадами и кистями рук рассек горло и живот своей жертве.

— Нет, Борода, ты только посмотри, что он вытворяет! — с восхищением воскликнул Грицай.

— А чего тут смотреть — дешевый цирк. У нас в селе приезжие артисты не хуже выделывали. Козлом легко скакать, когда нет лома, — хмыкнул Бородай, железными челюстями продолжая крошить сухарь.

— Какой цирк?! Да если хочешь знать, Сан этот лом узлом на тебе завяжет!

— Одни еще до войны пробовали, потом на кладбище отдыхали или в больнице учились ходить заново.

— Не веришь?! — горячился Грицай. — Ты не смотри, что Сан такой, силища в нем сумасшедшая, можешь спросить у ребят.

Несколько разведчиков, привлеченные спором, подошли к ним. Грицай хитро подмигнул им и снова принялся наседать на Бородая:

— Значит, не веришь, что у него силенок больше, чем у такого бугая, как ты?!

— Угомонись, Вовка! Ты меня своей самурайской дракой уже достал! Мы этих хитрых самураев, знаешь, как причесали? И без твоих выкрутасов. — В голосе Бородая послышалась скрытая угроза.

— Нет, Борода, Хасан и Халхин-Гол — это совсем другое. Всыпали как надо, а будет приказ — еще не раз всыплем. Но ты все-таки скажи — сможешь сломать вот эту палку? — распалял его Грицай.

— Да на кой хрен она мне сдалась!

— А Сан и потолще ломал, — подзадоривали бугая подошедшие разведчики.

Бородай завелся по-настоящему, в его глубоко посаженных глазах вспыхнул яростный огонек. Вскочив с места, он вырвал у Грицая палку, схватился огромными лапищами за ее концы и поднатужился. От напряжения на его бычьей шее сиреневыми веревками проступили вены, крупные капли пота одна за другой покатились по носу и вискам. Палка гнулась, жалобно трещала, но так и не поддалась грубой силе.

— Вот видишь, Борода, хлопец ты здоровый, да не все решает силенка, тут важна концентрация, как в будо, — торжествовал Грицай.

— С фрицами я и без твоей концентрации, а главное — без этой буржуйской буды обхожусь, — угрюмо пробурчал посрамленный гигант.

— Зря ты так думаешь, Борода. Уметь бить противника его же оружием и лучше его самого — это самое что ни есть революционное дело. Этому, брат, большевистская теория учит. А концентрация — это в боевом искусстве главное, если не веришь, можешь сам убедиться.

— Это как?! — В голосе Бородая прозвучало почти детское любопытство.

— Да очень просто, — невозмутимо ответил Грицай, поднял палку с земли, положил на плечи здоровяку и завел за нее его руки.

Тот, словно медведь, топтался на месте, вопросительно посматривая на разведчиков. Пряча глаза, в которых плескался смех, они с нетерпением ожидали трюка, на который уже попался не один новичок из отряда. Грицай не спешил, мастерски разыгрывая свое представление. Он без конца проверял, как лежит палка на плечах Бородая, толкая ее то взад, то вперед. Бородай недовольно сопел, но подчинялся требованиям — слегка наклонил туловище вперед и чуть расставил ноги, напряг огромные мышцы спины и плеч. Грицай, закончив свои манипуляции и потрепав бугая по плечу, отошел на несколько шагов, присел несколько раз с каменным лицом, будто заправский футболист, правой ногой нанес резкий удар по воображаемому мячу и замер. Под его взглядом Бородай чувствовал себя как кролик, загипнотизированный удавом. Он нервно заелозил и попытался что-то сказать, но было уже поздно. Грицай сорвался с места и правой ногой выстрелил в пах бугая. Последовал сдавленный вдох, больше похожий на вскрик, палка хрустнула на плечах гиганта, и ее обломки отлетели далеко в стороны. Руки Бородая с поразительной скоростью скользнули вниз и мертвой хваткой вцепились в тяжелый сапог, замерший в миллиметре от «драгоценного хозяйства». В ту же секунду бойцы разразились громовым хохотом.

На шум из укрытия выглянули Дроздов с Гусевым, но готовые сорваться ругательства так и замерли на губах. И было от чего. Грицай в одном сапоге, будто заяц, резво скакал между валунами, спасаясь от рассвирепевшего Бородая. Посрамленный гигант безуспешно пытался настичь юркого, как вьюн, обидчика.

Легкая улыбка, промелькнув на лице Дроздова, быстро погасла, брови сошлись на переносице суровой складкой, глаза блеснули сердито, и он гаркнул:

— А ну, жеребцы, хватит ржать! Нашли место! Отставить догонялки!

— Командир, тут, понимаешь, «комендатура» в нас засомневалась, пришлось кое-что из нашего арсенала показать, — все не мог угомониться Грицай, продолжая прыгать в одном сапоге по камням.

— И Бороде это так понравилось, что теперь он от Вована отстать не может, — лишний раз поддели Бородая разведчики.

— Как пацаны маленькие, другого времени не нашли, — ворчливо заметил Дроздов и снова не смог сдержать улыбки: взъерошенный гигант с сапогом в руках действительно представлял собой забавное зрелище. Смягчившись, он не стал больше распекать подчиненных и распорядился: — Повеселились и хватит. Дело идет к ночи, значит, ждите, что скоро Загоруйко со своим выводком выползет. Вот тогда все напрыгаетесь.

— Все верно, командир, такой волчара, как он, как раз под сумерки на охоту выходит, — поддержал Гусев и предложил: — Сейчас самое время перекусить, а потом развести посты.

Дроздов согласился с ним и, отодвинув в сторону ветки кустарника, искусно загораживавшие вход в небольшую пещеру, нырнул под брезентовый полог и оказался в каменном гроте, где разместились штаб отряда и дежурная группа захвата. Вслед за ним в грот вошли Гусев, Грицай, Санников и другие разведчики. Последним в узкий проход протиснулся Бородай. Нахохлившись, он показал неугомонному Грицаю здоровенный кулак и забился поглубже в каменную расщелину.

Разведчики поужинали, а после разбились на смены — одна ушла менять часовых на постах и в секретах, другая, приткнувшись кто где смог, забылась в тревожном сне. Бородай, отбросив обиду, по-братски притянул Грицая к себе и подставил свое мощное плечо. Оба задремали, не выпуская из рук автоматов.

День, которому, казалось, не будет конца, клонился к закату. В глубине ущелий сгущались вечерние сумерки. Затем быстро, подобно снежной лавине, они выплеснулись на склоны. Тусклое зимнее солнце в последний раз мелькнуло в зубчатой стене гор и скатилось в холодную рябь моря. Наступила ночь, и зима снова напомнила о себе. Стылый холод бесцеремонно забирался под изношенные бушлаты и телогрейки, проникал сквозь дырки в протертых кирзовых сапогах и тысячами жалящих иголок покусывал тела разведчиков. Ста «наркомовских» граммов хватало только на час — мороз быстро выжимал градус, — и бойцы плотнее жались друг к другу, укрываясь раскатанными шинелями, чтобы сохранить хоть каплю драгоценного тепла.

Ночь прошла тихо и не принесла ничего нового — диверсанты Загоруйко ничем себя не обнаружили. Сумрачный рассвет с трудом разорвал густой полумрак и кисельной пеленой разлился по поляне. Разведчики проснулись и, поеживаясь, принялись согревать свои скрюченные тела. Радисты, сонно клевавшие носом над ключами передачи, провели вялую перекличку в эфире. На вызов Дроздова не ответил радист группы «Бук». Ефрейтор Козьмин с ожесточением давил на ключ, но сердитый писк морзянки снова остался без ответа. Покрасневшими от бессонницы глазами он с недоумением глянул на своего командира.

— Вызывай еще! — нетерпеливо потребовал Дроздов.

— Что случилось, Петрович? — встревожился подошедший после смены постов Гусев.

— Нет связи с «Буком», — ответил тот.

— Опять молчит, товарищ капитан! — устало ответил радист и отпустил ключ.

— Попробуй через «Самшит», пусть он на него выйдет. Может, с батареями что? — продолжал теребить его Дроздов.

Радист снова склонился над рацией, вызывая «Самшит». Там живо откликнулись на вызов и попытались связаться с «Буком», но и им никто не ответил.

— Может, работа Загоруйко? — предположил Гусев и тут же предложил: — Командир, давай я проскочу на место и проверю.

— Поезжай! — согласился Дроздов и, наклонившись к радисту, приказал: — А ты срочно передай в Туапсе о потери связи с группой Фомина.

Это сообщение в Особом отделе армии и Закавказского фронта еще больше подстегнуло нетерпение начальства, усилив опасения о прорыве диверсантов в направлении Туапсе. Рухадзе ни минуты не сомневался в том, что исчезновение группы «Бук» было делом рук диверсантов Загоруйко, и категорически потребовал от своих подчиненных до конца дня покончить с ними. Радист, принявший радиограмму, с сочувствием посмотрел на командира. Дроздов не стал читать текст — и без того знал реакцию генерала. Загоруйко торчал у всех как кость в горле, а то, что он мог прорваться в долину, подтверждал и первый доклад Гусева. Тот так и не обнаружил следов группы — сержант Фомин со своими ребятами будто растворился в воздухе. Предположение о том, что группа могла попасть под лавину, не подтвердилось, а найденный Грицаем на ветке терновника клочок от бушлата и раздавленный сапогом мундштук красноречивее всего говорили о короткой ожесточенной борьбе, после которой диверсанты постарались замести все следы. Гусев все еще продолжал искать доказательства, подтверждающие прорыв диверсантов в долину, но Дроздова они уже мало интересовали. Теперь он был уверен, что неуловимый Загоруйко находится где-то рядом. Но где?

Лесистая громада гор до поры до времени скрывала врага. Как назло, поднявшееся над скалами солнце растопило тонкий лед на реке и озере, и клубы густого тумана, поднимаясь из ущелья, стали наползать на долину. Дроздов, проклиная в душе капризную погоду, раздраженно отшвырнул в сторону ставший бесполезным морской бинокль и, напрягая слух, пытался уловить подозрительные звуки.

Санников первым расслышал слабый вскрик встревоженной сойки, прозвучавший в том месте, где заканчивалась Тропа абрека. Прошло совсем немного времени, и крик дважды повторился теперь уже на подходах к кошаре. На этот раз разведчики Дроздова уловили в нем сигнал тревоги — это часовые с ближнего поста предупреждали их о появлении неизвестных.

Бойцы, находившиеся в резерве, пришли в движение. В глазах разведчиков зажегся лихорадочный огонек предбоевого азарта, в движениях появилась скрытая угроза, на лицах светился вызов пока еще невидимому противнику. Тихо, без малейшего шума, подчиняясь жестам своего командира, они, будто ящерицы, расползлись по подлеску, перекрыли подходы к кошаре, блокировали тропу, ведущую к ней, и замерли в напряженном ожидании.

Задержание диверсионной группы специальным оперативно-боевым отрядом СМЕРШ

Прошла одна, за ней другая минута, но возле кошары так никто и не появился, молчали и часовые, сидевшие в засаде у Тропы абрека. Дроздов напрасно напрягал слух и зрение, пытаясь уловить шорох шагов и прерывистое дыхание, но грохот водопада и сильный туман пока скрывали неизвестных. Он снова взялся за бинокль, но мощная морская оптика была бессильна перед плотной кисельной пеленой, которая уже подползла к самой кошаре. К счастью, с гор вовремя подул сильный порывистый ветер, и сквозь рассеявшийся туман проглянуло солнце. В его лучах на скале появились две неправдоподобно большие человеческие тени — такие можно увидеть в кинотеатрах, когда запоздавшие зрители в свете проектора пробираются к своим местам.

Дроздов нервно сглотнул и снова припал к окулярам. В душе он молил только об одном, чтобы эти тени не оказались игрой его воображения. Рука лихорадочно завращала колесико регулировки — в линзах мелькнула сосна с обломленной макушкой, затем темный валун перед спуском к кошаре, а рядом с ним — две человеческие фигуры, отчетливо проступившие в редеющем тумане. Вели себя эти двое крайне осторожно, долго и внимательно разглядывали кошару и, не заметив ничего подозрительного, страхуя друг друга, уступом начали спускаться к ней. Перед выходом на поляну тот, что нес на плече ручной пулемет, остался в кустах, а коренастый сержант — теперь уже можно было разглядеть и знаки отличия, — озираясь по сторонам, короткими перебежками пробрался к пастушьей хижине и скрылся внутри. Прошло несколько минут, и он, радостно потрясая автоматом, появился на пороге. Второй спустился к нему, сбросил с плеч рюкзак, оставил пулемет и налегке отправился обратно.

Едва он скрылся из виду, как Санников, отложив в сторону автомат, вынул из голенища сапога нож и загоревшимися глазами посмотрел на Дроздова, но тот отрицательно покачал головой. Ему в первую очередь нужен был Загоруйко, потому что на нем сходились все нити операции. Возможно, у главаря диверсантов имелись выходы на агентуру Абвера, осевшую на освобожденных от немцев и румын хуторах да и в самом Туапсе. Поэтому он терпеливо дожидался его появления, продолжая следить за сержантом-диверсантом.

Тем временем погода над долиной быстро налаживалась, туман рассеялся, и разведчики, оживившись, принялись высматривать остальных диверсантов. Яркий солнечный блик, на секунду вспыхнувший в кустах на краю поляны, не остался не замеченным Дроздовым. Он вскинул бинокль и навел на то место, где еще продолжали качаться ветки. В окулярах появились две фигуры: одна — уже знакомая, пулеметчика, и вторая — высокого, судя по кубарям в петлицах, старшего лейтенанта.

«Рост выше среднего. Телосложение крепкое. Лицо овальное. Нос? Нос точно его — прямой с горбинкой. Волосы русые. Пробор? Должен быть с правой стороны. Вот зараза! Пилотка закрывает. — Дроздов мысленно повторял приметы Загоруйко. — Ладно, сначала тебя возьмем, а потом будем разбираться. Пока ясно одно, что вы от фрицев, свои так у себя не ходят», — заключил он и повел биноклем выше по склону.

— Товарищ капитан, смотрите, за черным валуном еще четверо гадов окопалось! — затормошил Дроздова за руку Санников. — Всего семь, как в ориентировке. Все сходится! Это диверсанты!

— Вижу, Сан! Похоже, это действительно Загоруйко! — согласился Дроздов.

— Тогда чего тянуть резину, Петрович? Берем их, пока тепленькие! — торопил Санников.

— Не гони, разведчик, под ветер, подождем, когда соберутся в кошаре, вот тогда всех скопом и накроем.

— Понял, командир!

— Вот и молодец, а сейчас передай по цепи, чтоб сидели тихо как мыши и без моей команды даже не дышали!

— Есть, командир! — ответил Санников и беззвучно исчез в кустарнике.

Дроздов вновь навел свой бинокль на Загоруйко — тот не торопился идти к кошаре, чего-то выжидал. Пулеметчик энергично объяснял ему что-то, но «старший лейтенант» оставался на месте, продолжая водить биноклем по долине и подходам к кошаре. Затем он раздраженно отмахнулся и направился к остальным диверсантам. Пулеметчик, настороженно озираясь по сторонам, спустился вниз и уже вместе с «сержантом» бросился вдогонку за Загоруйко.

Капитан напрягся — его план дал сбой: диверсанты, видимо, что-то заподозрили и теперь торопились выбраться из подготовленной им западни. Медлить было нельзя — все решали секунды, — и он дал сигнал.

Долгий треск сороки взорвал тишину, и цепь разведчиков мгновенно пришла в движение. Санников, а вместе с ним еще четверо бойцов одним стремительным рывком отсекли «сержанта» и пулеметчика от основной группы противника. Те даже не успели выхватить оружие — сбитые с ног, они оказались на земле. «Сержант» от молниеносного удара Сана ушел в глубокий нокаут, но здоровяк пулеметчик каким-то немыслимым способом сумел вывернуться из-под навалившихся на него разведчиков и бросился наутек. Но далеко ему уйти не удалось. На солнце короткой вспышкой блеснуло лезвие ножа и с характерным хрустом вонзилось в правое плечо диверсанта. Пробив правую лопатку, оно по рукоять ушло в тело. Пулеметчик взревел от боли, по инерции сделал несколько шагов и, прогибая спину, стал заваливаться набок, выпуская из рук спасительное оружие. Через мгновение его уже «пеленали» разведчики Дроздова.

— Ребята, окружай! Брать только живьем! — заглушая крик раненого и сумасшедший треск веток под ногами, гремела над поляной команда Дроздова.

Разведчики выскочили из засады и бросились наперерез диверсантам, чтобы отсечь их отход, но опоздали. Прижавшись к отвесной скале, абверовцы заняли круговую оборону и ответили ураганным огнем. Разведчикам пришлось залечь и отстреливаться. Бой принял затяжной характер. Попытка группы Санникова прорвать оборону со стороны водопада закончилась безрезультатно. Попав под кинжальный огонь пулемета, они вынуждены были откатиться назад, еле успев оттащить двоих раненых товарищей и одного убитого.

…Бой продолжался уже несколько часов, а разведчикам все не удавалось продвинуться вперед ни на метр. Подоспевший на подмогу Гусев и бойцы из оперативной группы «Самшит» положение к лучшему не изменили. Диверсанты, грамотно рассредоточившись за скалами, не давали бойцам поднять головы и рассчитывали продержаться до наступление темноты, чтобы, воспользовавшись ею, прорваться в горы. Дроздов с Гусевым думали об одном — как не допустить этого.

Взгляд Дроздова упал на полуторку, брошенную у дороги, затем на залегшего неподалеку водителя Яшу, и внезапная догадка осенила его.

— Яшка! — крикнул он. — Бери Юру и бегом к машинам! Гоните их сюда!

— Толково придумано, Петрович! Достать этих паскуд из-за машин! — мгновенно оценил ход командира Гусев.

— Брать будем с двух сторон! — продолжал развивать свой замысел Дроздов. — Я пойду на них в лоб за грузовиками, а ты со своими хлопцами повторишь атаку от водопада.

— Есть, командир! На этот раз они, суки, от нас никуда не денутся! — заверил его Гусев и, взяв с собой четверых бойцов, отправился занимать исходную позицию.

Сам Дроздов готовился к решающему броску. Разведчики без слов понимали своего командира и, когда к кустам подъехали полуторки, без лишней суеты сгрудились за ними. Диверсанты прекратили стрельбу и вначале с удивлением наблюдали за этими странными маневрами. По открытому склону горы, прямо на них, медленно наползали задними бортами два грузовика. Когда они наконец сообразили, что к чему, оказалось поздно. Дистанция сократилась. Шквальный огонь уже не мог остановить разведчиков, в ход пошли гранаты, а в это время с фланга ударил Гусев со своими бойцами. Через минуту все смешалось, и вот уже противники сошлись в жестокой рукопашной.

Отблески заходящего солнца тускло блестели на лезвиях острых ножей. Вскоре чернильная южная ночь укутала непроницаемым покрывалом поляну, на которой лежали окровавленные тела. Мрачные зубцы гор время от времени озарялись всполохами артиллерийских разрывов на линии фронта. Война не знала перерывов даже ночью, продолжая свою страшную жатву.

С приближением рассвета беспорядочная артиллерийская перестрелка стихла и на передовой установилась зыбкая, словно весенний лед, тишина. Размытая тень гор, безмятежно покоившаяся на бескрайней морской глади, пришла в движение. Ее острые зубцы сначала едва заметно заколебались, затем она поблекла, а через миг у кромки горизонта вспыхнула и тут же погасла ослепительно яркая полоска света. Первый робкий солнечный луч разорвал туманный полумрак и тысячами зарниц отразился от ледников на вершине горы Агой. Ночная мгла отступила, поспешив спрятаться на дне бездонных ущелий. Бледный диск луны, мелькнув на прощание, стал медленно таять в утренней дымке.

Вялое февральское солнце, выплыв из глубокой горной расщелины, медленно вскарабкалось по скальным разломам на недостижимую вышину, лениво покачнулось и, стряхнув с себя остатки утренней дремы, покатилось по безбрежному иссиня-холодному небесному пространству, в котором уже угадывались теплые, почти весенние краски. День уверенно вступал в свои права. На склонах гор брильянтовыми россыпями полыхал девственно-чистый снег, нестерпимо ярким светом пылали скованные пока льдом озеро и река. Но по оттаявшим тропам, весело журча и набирая силу, уже бежали в долину бурные ручьи.

Февраль сорок третьего года выдался на Кубани необычайно теплым. Да и зима оказалась гнилой. Лишь в самом ее начале на поросшие молодым кустарником неухоженные поля лег снег, а потом ударили легкие морозы. Но они долго не продержалась, и под натиском ранней оттепели холод нехотя отступил в горы. С каждым новым днем весна все явственней и тверже заявляла о себе. Кое-где в низинах золотистым пухом оделись заросли вербы и ивняка. На открытых местах появились проплешины, покрытые молодой травой. Как никогда рано в этом году прилетели птицы. Их жизнерадостный щебет оживил одичавшие сады при разрушенных войной предгорных хуторах и оставшиеся не убранными с прошлой осени поля кукурузы. Несмотря на бомбежки, которые не прекращались ни днем ни ночью, несмотря на ураганный артиллерийский огонь, сметающий все вокруг, истерзанная земля наперекор всему человеческому безумию бурно пробуждались к новой жизни.

Здесь же, в горах, среди хрупкого снежного безмолвия безраздельно властвовала смерть. Она напоминала о себе уродливыми язвами воронок от разорвавшихся снарядов, серыми рубцами длинных окопов, ржавой паутиной колючей проволоки и затаившимися под маскировочными покрытиями минометными и артиллерийскими батареями.

Пронизывающий сырой ветер, прорвавшийся со стороны моря через перевал, жалобно плакал в изрешеченных пулями и осколками консервных банках, что густыми гирляндами усыпали проволочные ограждения перед окопами. Казалось, что повисшие на них безжизненные тела солдат Красной Армии и вермахта под порывами ветра мучительно изгибаются, словно желая прорваться через этот убийственный рубеж и завершить свою последнюю смертельную атаку.

Набирающее силу солнце быстро рассеяло остатки густого утреннего тумана, безжалостно обнажив поле недавнего боя. О его ожесточенности красноречиво свидетельствовали многочисленные щербатые выбоины на скалах, груды расколотого, окрашенного алым цветом льда и смерзшиеся людские тела, застывшие в самых немыслимых позах у самого подножия перевала. На этом крохотном участке в последние несколько недель десятки раз сходились в яростной рукопашной схватке горные стрелки из батальонов «Эдельвейса» и бойцы дивизии особого назначения НКВД. Несмотря на категоричные приказы, обе стороны, понеся тяжелейшие потери, вынуждены были в очередной раз откатиться на прежние позиции.

Сегодня на передовой царила непривычная тишина, окопы будто вымерли, и только в глубине тыловых порядков из-под деревьев пробивались едва заметные сиреневые дымки походных кухонь, а на ветру слабо потрескивало болтавшееся на веревках замерзшее нательное белье. Стороны взяли временную передышку, и лишь изредка напряженное зловещее безмолвие прерывал хлесткий звук одиночного выстрела снайпера, и раскатистое эхо потом еще долго напоминало о затаившейся среди холодных и равнодушных скал смерти.

Линия обороны отважных частей Закавказского фронта, пролегавшая по Главному Кавказскому хребту, давно уже превратилась в реально осязаемый рубикон смерти. Солдаты и офицеры Сорок седьмой армии и дивизии особого назначения НКВД шестой месяц стояли насмерть на своих рубежах, не позволяя лучшим батальонам «Эдельвейса» сорок девятого горнострелкового корпуса и второй румынской горной дивизии захватить Михайловский, Пшадский и Гойтхский перевалы и затем прорваться к Туапсе. Даже разрушенный до основания Новороссийск так и не покорился фашистам, его защитники, зацепившиеся за небольшой участок собственной территории, вошедший в историю как Малая Земля, продолжали стрелять из развалин, а геленджикская бухта по-прежнему оставалась наглухо закрытой для подводных лодок адмирала Денница.

В это критическое для обороны Кавказа время Туапсинская нефтяная база работала без перебоев, с каждым новым днем все сильней и сильней укрепляя мощь частей Закавказского фронта. Но вожделенный запах нефти, без которой задыхались «тигры», «пантеры» и прочий фашистский технический зверинец, так и рвавшийся с поводка, чтобы расквитаться за унизительную капитуляцию «непобедимой» Шестой армии фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом, почти сводил Гитлера с ума.

К началу февраля фронт вплотную приблизился к Ростову — этим «воротам», ведущим на Северный Кавказ и к нефтепромыслам Майкопа и Баку. Грозный рев тяжелой артиллерии русских уже был слышен в самом центре города. Армии группы «Дон» едва сдерживали все усиливающийся натиск дивизий Южного фронта под командованием напористого генерал-полковника Еременко и его преемника генерал-полковника Малиновского. В случае захвата этого стратегически важного узла возникала реальная угроза полного окружения и уничтожения частями Закавказского фронта военной группировки фельдмаршала фон Клейста на Кубани. При каждом своем докладе в Ставку фон Клейст просил у Гитлера только об одном — о бензине, солярке и керосине, чтобы заполнить баки самолетов, танков, кораблей и остановить «русский каток», который все ближе и ближе подкатывался к столице Кубани — Краснодару.

В Берлине абсолютно реально, в полной мере осознавали опасность положения войск на Северном Кавказе, и поэтому фюрер, не стесняясь, жал на своего союзника маршала Антонеску. В Бухаресте тоже делали все возможное и невозможное, чтобы помочь Клейсту избежать катастрофы. Но, несмотря на все заградительные операции, предпринятые фашистами, вездесущие советские подводные лодки, дежурившие на подходах к устью Дуная, не считаясь с потерями, продолжали методично топить транспорты с румынской нефтью. К концу февраля «железная армада» вермахта на Кубани уже задыхалась от недостатка топлива, и асы Геринга в который уже раз безуспешно пытались разбомбить нефтяные склады в Баку, Поти и Туапсе.

Толстый Герман после провала очередного налета люфтваффе на «нефтяную столицу русских», который специально готовился как показательная акция, не смог сказать ничего вразумительного в свое оправдание в ответ на уничижительные реплики фюрера. Раздавленный яростным гневом партогеноссе и его же жесткими упреками в самонадеянности и бахвальстве, он, поджав губы и опустив голову, с позором покинул Ставку, спиной чувствуя презрительные взгляды генеральской свиты. Однако вызванный после него на прием тогда еще всесильный шеф Абвера — военной разведки и контрразведки — адмирал Вильгельм Канарис поднял дух и настроение Гитлеру. Главный шпион Германии, как всегда, в своих предположениях был осторожно-дипломатичен, но оптимистичен. Он оценил задачу проведения диверсий на нефтехранилищах русского Юга как чрезвычайно сложную, но в целом потенциально выполнимую для своих головорезов из специального батальона «Бергман», укомплектованного выходцами с Северного Кавказа, и одного из лучших в Абвере разведывательно-диверсионного подразделения «Абвергруппа 102».

В отличие от Толстого Германа хитрая лиса Канарис, конечно, не преминул вскользь посетовать на огромный, просто фантастический риск, неизбежные значительные потери среди личного состава элитных частей, а также колоссальные материально-технические затраты, но фюрер его слова в расчет не взял. Он сразу же ухватился за идею адмирала, воспрянул духом и, ожидая позитивных результатов от планируемой операции, еще более воодушевился. Война требовала и не таких жертв, поэтому Канарис получил полный карт-бланш на любые свои действия и неограниченные материальные средства, но сроки при этом были поставлены самые жесткие. Накануне новой летней военной кампании на Востоке, в которой Гитлер намеревался взять реванш у советского вождя Сталина за сокрушительное поражение на Волге, жизни нескольких десятков или даже сотен самых лучших диверсантов и разведчиков рейха были вполне приемлемой платой на весах войны.

Начальник военной разведывательной и контрразведывательной службы фашистской Германии Абвер с 1935 по 1943 год адмирал Вильгельм Канарис

В тот же день из штаб-квартиры Абвера в Берлине в адрес командира специального батальона «Бергман» капитана Оберлендера и исполняющего обязанности начальника «Абвергруппы 102» обер-лейтенанта Штайна, отвечающих за организацию и проведение диверсионно-разведывательной работы против частей Закавказского фронта, за подписью адмирала были направлены срочные шифровки. В них Канарис требовал сделать все возможное, а главное невозможное, чтобы обеспечить в кратчайшие сроки подготовку и переброску наиболее надежных групп диверсантов для выполнения особой задачи на объектах «Д» в городах Туапсе, Поти и Батуми. Он обращал внимание подчиненных на безусловное и абсолютное исполнение этого приказа, сулил им фантастическое повышение по службе и высшие награды из рук самого фюрера.

Связь пока еще работала без перебоев, и спустя короткое время за несколько тысяч километров от Берлина в далекой и мало кому известной кубанской станице Крымская шифровальный аппарат выплюнул на стол дырявую, будто швейцарский сыр, бумажную ленту. Прошло еще полчаса, и полная расшифровка адмиральского приказа лежала перед начальником «Абвергруппы 102» обер-лейтенантом Бруно Штайном. Он еще не отошел ото сна и поэтому принялся читать не сразу. Шифровальщик, нервно переступив с ноги на ногу, застыл под холодным, жестким взглядом абверовца. На худом лице Штайна трудно было прочесть какие-либо эмоции, лишь в глубине водянистых серых глаз на мгновение вспыхнули и тут же погасли желтые искорки, а тонкие бескровные губы вытянулись в темную щель. Он сильно зажмурился и, как в далеком детстве, когда мать рано утром будила его в школу, провел по лицу ладонью, чтобы прогнать остатки сна, затем глубоко вздохнул, словно собираясь с силами, открыл глаза и пододвинул к себе шифровку.

Перечитав текст дважды, Штайн, словно не веря собственным глазам, повертел листок перед носом. До этого момента он с глубоким уважением относился к Канарису. За четыре года совместной службы ему не раз приходилось убеждаться в незаурядных способностях адмирала как разведчика и поразительной дальновидности как руководителя. Кажущиеся на первый взгляд рутинными операции после его вмешательства получали неожиданное развитие и приносили блестящие результаты. Железный крест второй степени, полученный Штайном из рук Канариса за разведывательную операцию под Моздоком, являлся лишним тому подтверждением. Но в сложившейся обстановке, когда фронт на Северном Кавказе трещал по всем швам и они с Клейстом не сегодня, так завтра могут быть сброшенными накатывающими с гор частями русских в Черное и Азовское моря, приказ Канариса был абсолютным безумием. Это надо было делать полгода, ну или, может, пару месяцев назад, когда ситуация позволяла выделить необходимые людские и материальные ресурсы и дарила надежду на прорыв через позиции русских хотя бы одной-двух хорошо подготовленных групп из десятка забрасываемых. Но теперь в этих обстоятельствах, когда русские в любой момент могли окружить войска Клейста, как совсем недавно войска фон Паулюса, это казалось каким-то сюрреалистическим бредом. Штайн тяжело вздохнул и, внутренне выругавшись, заскрежетал зубами.

Шифровка взорвала его. Он выскочил из-за стола и лихорадочно заметался по тесной комнатенке, где некогда размещалось правление консервного завода. В этой богом и чертом забытой казацкой станице Крымская, где временно находился штаб «Абвергруппы 102», в течение недели ему предстояло сделать то, чего не удалось добиться за все предыдущие семь месяцев упорных и кровопролитных боев. Пять самых боеспособных групп агентов, направленных им и его предшественниками капитаном Гессом и подполковником фон Гопф-Гоером для совершения диверсий в Туапсе, Поти и Баку, бесследно канули в ужасающую неизвестность.

«Собачье дерьмо! Свиньи! Вам, сидя в Берлине в теплых кабинетах, легко командовать!» — проклинал в душе Штайн своих начальников.

И было за что. Натиск большевиков оказался настолько стремительным и брутальным, что всего за несколько дней линия фронта откатилась от Армавира и Белой Глины к Краснодару. Оставаться в городе, продолжая испытывать судьбу в тихих, хорошо оборудованных, уютных особняках по улицам Седина и Комсомольской, было равносильно банальному самоубийству. Поэтому, не дожидаясь команды сверху, он на свой страх и риск принял решение эвакуировать группу. Эвакуация из Краснодара скорее напоминала паническое бегство. Впопыхах забыли даже про трех лазутчиков-партизан, оставленных в камерах. Кто-то из штабных идиотов попытался встать в позу великого стратега и обвинить абверовцев в трусости, но Штайну было плевать на это. А через двое суток город пал. После этого целая неделя ушла на то, чтобы более или менее разобраться, кого и где разместить, как наиболее разумно организовать дальнейшую работу. Его заместитель, немногословный и исполнительный обер-лейтенант Краузе, с архивом и картотекой на агентуру, заброшенную в тыл Красной Армии, осел в приморском городке Темрюк, подальше от фронта, а главное — ненасытных спецгрупп военной контрразведки русских, которые готовы были истребить самих себя, но достать все, что можно, из документации или «живого товара» противника. Сам он обосновался в предгорной станице и уже вторую неделю с заместителем по контрразведке лейтенантом Райхдихтом, лейтенантом Рейхером, фельдфебелем Бокком, радистом Куном и русскими инструкторами подполковником Самутиным и старшим лейтенантом Петренко в пожарном порядке занимался подготовкой к переброске разведывательно-диверсионных групп в тыл Сорок шестой русской армии под Геленджик и Новороссийск.

Обойдя застывшего шифровальщика, Штайн снова вернулся к столу, склонился над шифровкой и, словно увидев ее впервые, еще раз перечитал последний абзац. Канарис не оставлял ему ни малейшей лазейки и требовал любой ценой выполнить приказ, обещая за это неслыханные награды и почти неслыханное штурмовое повышение по службе.

«Награды! Новая должность в штабе отдела “Вилли-2”. Какой, к черту, штаб?! Какая еще должность?! Когда ни сегодня, так завтра нас всех попросту сметут в море!» В груди Штайна начал вскипать гнев фронтового офицера, ненавидящего штабную психологию. Он вскинул голову и яростным взглядом прошелся по шифровальщику. Губы обер-лейтенанта скривились в угрожающей гримасе, глаза недобро блеснули серо-стальным блеском. Ото сна не осталось и следа.

Ефрейтор вскинулся по стойке «смирно», на его сером от хронической бессонницы лице промелькнула болезненная гримаса, а в глазах проступило сочувствие.

— Лучше бы ты ее не приносил! — в сердцах бросил Штайн и отшвырнул от себя шифровку.

— Что поделать, господин обер-лейтенант, служба, — уныло ответил ефрейтор, забрал проклятую шифровку со стола, положил в красную папку и, тихо щелкнув каблуками давно не чищенных сапог, повернулся кругом и скрылся за дверью.

Штайн какое-то время бездумно смотрел ему вслед. Львиный рык дежурного, поднявшего на зарядку курсантов группы, вывел обер-лейтенанта из оцепенения. Он вскочил со стула, рванул пуговицы на кителе и, отшвырнув его на диван, прошел в заднюю комнату. В ней комендант на скорую руку организовал нечто похожее на ванну. Вода в баке за ночь успела остыть, от нее отвратительно пахло рекой и еще чем-то сладковато-удушливым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Рабочие брали воду в самых дальних от реки колодцах, но этот отвратительный запах разложившихся человеческих тел, десятки, а и иногда и сотни которых ежедневно приносила река, казалось, пропитал не только воду, но и сам воздух. Каждый вечер проклятую эту воду кипятили его ординарцы, а дотошный доктор, проверяя ее, доказывал, что антисептические препараты, добавляемые при кипячении, практически полностью исключают риск заражения, но отделаться от этого тошнотворного привкуса, равно как и от въедливого запаха, витавшего в воздухе, было невозможно.

Резиденция Абвера — дом на набережной Тирпица

Штайн торопливо поставил на колченогий табурет эмалированный медицинский таз, открыл кран и, не дожидаясь, когда таз наполнится, плеснул в него флакон крепкого спиртового одеколона. Затем торопливо почистил зубы, сполоснул лицо и принялся сбривать обильно проступившую жесткую, как проволока, щетину. Покончив с туалетом, он, как обычно перед обходом, тщательно протер руки и лицо смесью русской водки и одеколона, надел китель, а сверху набросил утепленный кожаный плащ.

В комнате дежурного по «Абвергруппе 102» обер-лейтенант Бруно Штайн появился строго-подтянутый, благоухающий и внешне невозмутимый. Фельдфебель Бокк даже при всем желании не заметил бы на лице своего начальника даже тени той бури, что еще недавно бушевала в его душе. Выслушав доклад, Штайн на этот раз не сделал дежурных замечаний и, воздержавшись от распоряжений, сразу прошел во двор. Бокк, предупреждая его появление, проскочил вперед, чтобы дать команду инструкторам и курсантам, но обер-лейтенант раздраженно махнул рукой и остался стоять на крыльце.

Перед ним находился почти весь личный состав диверсионных групп, а точнее, то, что от них осталось. Десятки серых, в мундирах мышиного цвета бесформенных фигур, подобно червякам, извивались на примитивном подобии перекладин, наспех сделанных из водопроводных труб. В глубине двора бегали, срываясь с гимнастических бревен, курсанты другой группы. Третья, самая малочисленная группа сгрудилась вокруг инструктора и, повторяя его движения, метала ножи в уродливо намалеванных на дверях склада красноармейцев. Будущие диверсанты, террористы и разведчики, которых Райхдихт и Самутин «нагребли» в лагере для военнопленных в Краснодаре и отобрали из числа полицейских, бежавших из захваченных большевиками казацких станиц правобережной Кубани, — это все, что осталось от некогда одной из самых боеспособных и удачливых разведывательно-диверсионных групп Абвера.

Штайн с презрением смотрел на снующих по двору курсантов. Их неумелые и угловатые, резавшие глаз профессионала движения напоминали выступление третьесортных комедиантов в дешевом деревенском балагане какого-нибудь средневекового городишка вроде Гюззингена или Зульцфельда с населением в несколько сотен человек. Да и там бы таких закидали тухлыми овощами и прогнали за городские стены, подумал Штайн, брезгливо поежившись. Все они — русские, украинцы, грузины, армяне, черкесы — казались ему на одно лицо. Это было лицо дикого, коварного и мстительного азиата. За полтора года работы на Восточном фронте можно было по пальцам перечесть те редкие случаи, когда из подобного скотского контингента получалось что-то дельное. А после оглушительного поражения и унизительной капитуляции фельдмаршала Паулюса подходящие экземпляры настоящих агентов-диверсантов стали попадаться все реже и реже.

Отрывистая команда лейтенанта Рейхера, ответственного за утренние занятия, смела курсантов с «гимнастических снарядов», ножи перестали барабанить по дверям склада, гудящая толпа сбилась в три кучки и, подчиняясь выкрикам инструкторов, начала раздражающе-суетливо строиться в неровные шеренги. Штайн не стал дожидаться рапорта Рейхера и от досады заскрипел зубами, почти готовый выругаться — с таким сырым, как этот полубандитский сброд из бывших полицейских и красноармейцев, материалом ему предстоит выполнять сверхзадачу Канариса по поручению самого фюрера!

На плацу продолжали звучать отрывистые команды, лейтенант Рейхер, не стесняясь в выражениях, распекал кого-то из инструкторов, а Штайна вдруг охватило странное, скользко-брезгливое безразличие ко всему происходящему. Дежурный неловко топтался на месте, ожидая распоряжений, но Штайн, ничего не сказав, презрительно сжал губы, резко развернулся и направился в свой кабинет, уже в дверях коротко обронив:

— После завтрака вызвать ко мне лейтенанта Райхдихта, лейтенанта Рейхера, Самутина, Коляду и Петренко.

— Есть, мой обер-лейтенант! — ответил Бокк и не стал задавать лишних вопросов.

За долгие годы совместной службы он хорошо изучил нрав начальника. Сегодня тот явно пребывал не в духе, поэтому услужливый ефрейтор поспешил ретироваться.

Штайн попытался сосредоточиться, но так и не смог собраться с мыслями — в голове была настоящая каша. Осторожный стук в дверь прервал его уединение. На пороге возник дежурный повар с подносом в руках, Штайн раздраженно кивнул ему. Тот просеменил к столу, аккуратно расставил тарелки, тщательно протер полотенцем приборы и затем тихо удалился. Аппетитный запах, доносившийся из-под салфеток, на какое-то время отвлек обер-лейтенанта. Его желудок глухим утробным урчанием откликнулся на эти гастрономические изыски. Он тяжело опустился на стул, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и смахнул рукой салфетки с блюд.

Да! Это был завтрак для истинного гурмана. Бульон из домашней курицы повар приготовил по всем правилам. Лишним подтверждением тому служили крупные капельки золотистого жира, плававшие на поверхности, и предварительно обжаренные потрошка, столь любимые им. Ну, просто настоящий куриный бульон, какой можно отведать в любом франкском локале или в приличной деревенской гостинице в Оберпфальце! В глиняном горшочке дымилось жаркое по-мюнхенски. Кухонная команда на этот раз проявила чудеса изобретательности. В наполовину разрушенной и сожженной станице, которую в течение полугода нещадно грабили горе-союзники, эти мамалыжники-румыны, где, казалось, не осталось и живого воробья, она ухитрились приготовить великолепный завтрак.

За едой то отвратительное чувство гадливой досады, появившееся после шифровки Канариса, постепенно начало сглаживаться. Раздражение и злость уступили место жесткому расчету, помноженному на профессиональную злость самоутверждения, и к началу совещания к Штайну возвратилось бодрое, прагматично-баварское состояние — он уже загорелся сложным делом. Масштабная и ответственная задача тешила самолюбие, будила азарт и делала все остальное мелким и незначительным.

Ровно в семь тридцать, ни минутой позже, ни минутой раньше, в его кабинет вошли лейтенант Райхдихт, лейтенант Рейхер и инструкторы Самутин, Коляда, Петренко. Опытные разведчики, они каким-то особым чутьем уловили, что предстоящее совещание не будет дежурным, и, скользя по Штайну взглядами, пытались прочесть, что их ожидает. Тот не стал толочь воду в ступе и сразу приступил к делу. Коротко изложил содержание шифровки адмирала Канариса и по лицам подчиненных прочитал реакцию на нее. Она оказалась более чем красноречива. Люди не хуже его понимали, что значит при нынешней обстановке на фронте выполнить подобный приказ.

Самоубийц среди них не находилось, и эмоции прорвались наружу.

— Крест, повышение и отпуск в фатерлянд?! — саркастически приподняв брови, заметил Райхдихт.

— Отпуск?! И повышение прямиком на тот свет! — желчно вставил Самутин.

— А с кем его выполнять, когда остались практически полные идиоты?! — в сердцах произнес Рейхер.

Петренко нервно заелозил на стуле, но сдержался и промолчал. Коляда сурово насупился и принялся носком сапога растирать невидимый окурок.

— Господа, я вас сюда пригласил не обсуждать приказы, а выполнять! — резко оборвал ропот подчиненных Штайн. Офицеры моментально смолкли и подтянулись, и он продолжил: — Задача действительно не из легких. Мы потеряли под Туапсе и Поти пять групп, но наши потери не напрасны: теперь нам известна обстановка в районе предстоящей операции, а это почти половина успеха.

— В этом вы абсолютно правы, господин обер-лейтенант, но вопрос заключается в том, с кем выполнять задачу адмирала, — уныло произнес Райхдихт.

— Им, конечно, в Берлине виднее. Лучше бы парочку хороших подрывников прислали, — с сарказмом заметил Рейхер.

— А к ним в придачу «волкодавов» из батальона «Бергман». Им только дай красным глотки погрызть. Почти месяц целая рота торчит в Керчи и изнывает от безделья! — поддержал его Петренко.

— Исключено! И в Берлине, и у капитана Оберлендера своих дел по горло, надо рассчитывать только на себя, — положил конец разговорам Штайн. — Поэтому, господа, требую немедленно просеять все группы курсантов, особенно ту, что готовит господин Петренко — у них за плечами почти месяц подготовки, — и отобрать восемь — десять самых надежных кандидатов…

— Предположим, мы найдем подходящих. А где взять командира группы? По крайней мере, среди курсантов я такого не вижу, — мрачно обронил Самутин.

Его дружно поддержали остальные. Штайн промолчал, встал из-за стола, несколько раз прошелся по комнате и, внезапно остановившись, объявил:

— Все, господа, пора действовать! Исходя из важности задачи и крайне жесткого срока, установленного для ее выполнения, я полагаю, что группу возглавит… — Он сделал долгую паузу и задумался.

Пауза большинству присутствующих показалась вечностью. Все они хорошо понимали, что значит выполнить задание адмирала Канариса в нынешних условиях — это равносильно самоубийству. Будущему руководителю группы предстоит стать шестым в очередном «черном» списке тех, кто ушел с заданием под Туапсе и назад не вернулся. Подобно гигантской воронке, тихая туапсинская бухта втягивала в себя все группы диверсантов, включая две группы аквалангистов, назад она уже никого не выпускала.

«Самутин… — Штайн остановил на нем свой взгляд. Тот дернулся, в его глазах промелькнула неясная тень. — Люто ненавидит Советы. И есть за что. Лишили всего — обширного поместья в Полтавской области, чинов и званий. В девятнадцатом прибился к Петлюре — решил отыграться на большевиках. Прославился тем, что в Екатеринославе и Запорожье вешал на фонарных столбах без разбору и правых, и левых. Затем служил в контрразведке барона Врангеля, с особым садизмом пытал в севастопольских казематах красных лазутчиков. После разгрома войсками “красного Наполеона” — Фрунзе “черного барона” — Врангеля бежал с остатками Белой гвардии в Турцию, потом перебрался в Югославию, оттуда в Гамбург, где перебивался случайными заработками. Там его и приметили сотрудники Абвера. Став шпионом, свой хлеб Самутин отрабатывал на все сто. Но для предстоящей операции одной ненависти и опыта недостаточно. Ты слишком стар, чтобы козлом скакать по горам, и чересчур расчетлив, чтобы подставлять свою голову под пули большевиков», — пришел к такому выводу Штайн и перевел взгляд на Петренко.

Бывший старший лейтенант Красной Армии подался вперед, его глаза загорелись лихорадочным блеском.

«Красный командир… В твоем послужном списке дерьма с головой хватает. Виселица у большевиков тебя давно заждалась, — размышлял обер-лейтенант. — В январе сорок второго добровольно сдался в плен. На сотрудничество пошел по своей воле. После вербовки и спецподготовки совершил две командировки в тыл врага. Один раз руководителем разведгруппы. Отработал прекрасно, добыл серьезную тактическую информацию. Получил награду от самого Пиккенброка, правой руки Канариса. Достаточно сносно говорит по-немецки, но это сейчас к делу не относится. Добился неплохих результатов в работе с курсантами, некоторые из них до сих пор работают в тылу у русских. Сейчас готовит спецгруппу для заброски на «глубокое оседание» в Грузии. Материал неплохой, не то что последние отбросы, пять-шесть вменяемых из этих азиатских недоумков всегда можно набрать, а Грузия пока подождет. Своих курсантов ты за месяц, надеюсь, хорошо изучил, а раз так, то, как говорится, тебе и карты в руки. Вижу, из кожи лезешь, чтобы выслужиться, вот и шанс подвернулся. В случае успеха — звание лейтенанта, Железный крест, а то и с дубовыми листьями, и служба в центральном аппарате. Какому русскому Ивану такое могло присниться?!»

Пронзительный скрип нарушил затянувшееся молчание. Подвижный, как ртуть, Коляда истомился от ожидания и нетерпеливо заерзал на стуле. Один из самых результативных инструкторов-вербовщиков мог позволить себе многое. На его счету более десятка удачных забросок разведгрупп в тыл к русским. Две последние, осевшие под Кутаиси и Орджоникидзе, вот уже три месяца выдавали серьезную информацию, и это говорило само за себя. Надежность бывшего капитана Красной Армии тоже не вызывала сомнений, ее проверил не только лейтенант Райхдихт через своих тайных агентов, но и НКВД, отправив родителей на расстрел, а самого Коляду в Воркутинские лагеря. Затем была недолгая служба в штрафбате, где он не захотел искупить ни свою вину, ни вину родителей и при первом удобном случае дезертировал.

Начальник отдела «Абвер 1» с 1935 по 1943 г. полковник Ганс Пиккенброк

«Так кто же, ты или Петренко? — размышлял Штайн. — Стоп! А если провал? Тут же нагрянет комиссия из Берлина, и первое, чем сразу ткнут в нос, так это халатным отношением к заданию адмирала. Назначить руководителем группы русского?! Да ведь они через одного, как волки, только и смотрят, чтобы сбежать в лес к партизанам. Наверху такое назначение в лучшем случае расценят как халатность, а в худшем… Если еще приедет Штольце, то этот не пожалеет черной краски, чтобы сделать из меня козла отпущения. Прусак баварцу не товарищ — генетическая вражда между двумя народностями даст о себе знать. Штольце своего не упустит. Вначале размажет по тарелке, а затем сдаст в лапы СД. Определенно, русский, пусть и самый золотой, на такое дело не годится. Русских, куда ни целуй, везде выходит задница. Нет, здесь нужен только свой! По крайней мере, в случае провала операции “мясники” из департамента Мюллера не будут цепляться с дурацкими вопросами о моей благонадежности. Тогда кого же? Рейхера? Райхдихта? Кого?!»

Штайн еще раз прошелся внимательным взглядом по своим подчиненным. Никто из них не дрогнул и не отвел взгляда.

«Райхдихт? Рейхер? Райхдихт? Нет, пожалуй, Рейхер. Настоящий ариец! Воля потверже, чем сталь Круппа. Силы хоть отбавляй. Любого паникера в бараний рог лично согнет голыми руками, чтоб другим неповадно было. А главное, ты самый удачливый, а удача нам всем ох как нужна, — подумал о лейтенанте с неожиданной теплотой Штайн. — Правда, смел и решителен до безрассудства — видимо, много в нем горячей вестфальской крови. А может, оно и к лучшему? В последний момент не дрогнет, других и себя положит, но задание выполнит», — сделал он окончательный выбор и объявил:

— Господа, я вам всем благодарен за участие в совещании. Честь этого, безусловно, ответственного задания, которое на нас возложили адмирал Канарис и сам фюрер, я поручаю исполнить лучшему из лучших — храбрецу лейтенанту Рейхеру!

Лейтенант остался невозмутимым, на его массивном, словно вырубленном топором дровосека, лице не дрогнул ни один мускул. Он поднялся с жалобно пискнувшего под тяжестью его громадного тела стула и рявкнул:

— Благодарю за доверие, господин обер-лейтеннант! С нами фюрер и честь!

Девиз «Абвергруппы 102» поднял всех на ноги. Кабинет наполнился шумом и гамом. Офицеры обступили Рейхера со всех сторон и принялись пожимать ему руку, дружески хлопая по плечу. Штайн внимательно наблюдал за ними. Дождавшись, когда уляжется первая волна эмоций, он продолжил:

— Заместителем назначается господин Петренко.

Петренко одернул китель и занял место рядом с Рейхером.

На его смуглом лице трудно было прочесть что-либо, а во взгляде светились только решимость и готовность выполнить приказ.

— Я горжусь вами, господа! — с чувством произнес Штайн и устало завершил: — Все свободны. Рейхера и Петренко прошу задержаться!

Райхдихт, Самутин и Коляда, будто освободившись от тяжелого груза, все это время давившего на плечи, наступая друг другу на пятки, поспешили покинуть кабинет.

Едва за ними успела закрыться дверь, Штайн, не теряя времени даром, перешел к делу. Кивнув подчиненным на стулья, он распорядился:

— Садитесь, господа!

Но они так и остались стоять, пожирая глазами начальника. Тот несколько раз прошелся по кабинету, ненадолго остановился у окна, словно пытаясь найти за закопченными, потрескавшимися от бомбежек стеклами ответ на свои мысли, затем повернулся к столу и заговорил непривычным для них, лишенным всякой казенщины тоном.

— Лейтенант Рейхер! Господин Петренко! Я вас ценю как истинных профессионалов. Вы не раз доказывали свою преданность делами и заслуживаете гораздо большего. Я… — Тут голос Штайна дрогнул.

Впервые за сегодняшнее утро на холодном лице обер-лейтенанта заиграли искренние человеческие чувства. Он с нескрываемой гордостью смотрел на своих подчиненных. Петренко расправил плечи. Казалось, все его существо рвалось немедленно выполнить самый трудный приказ. Рейхеру тоже изменила железная выдержка. На каменном лице лейтенанта появилось смятение. Штайн растроганно потрепал каждого по плечу и продолжил:

— Мои друзья, я всегда верил в вас и, как мог, берег, но теперь наступил ответственный час испытаний. Адмирал лично полагается на нас, и мы не можем его подвести. Все мы — солдаты великого фюрера, который железной рукой ведет Германию к победе над большевистским злом. Путь к ней нелегок, но я не сомневаюсь, что успех и удача будут сопутствовать вам…

— Господин обер-лейтенант, мы сделаем все возможное и даже невозможное, чтобы русская нефть залила все Черное море! — не удержавшись от патетики, воскликнул Рейхер.

— О Кенак, другого ответа я и не ожидал от вас! И пусть гений великого фюрера поможет вам с господином Петренко, — ответил ему Штайн и уже привычным тоном потребовал: — До обеда представить мне полный список кандидатов в группу. После утверждения получить на складе все необходимое и к вечеру перебазироваться в станицу Абинская. Там, на месте, у ефрейтора Шойриха, и будет проходить подготовка…

— Разрешите вопрос, господин обер-лейтенант? — перебил Рейхер.

— Да.

— Но в Абинской полигон не позволяет провести тренировку группы в полном объеме.

— Я знаю, но в данном случае это обеспечит бо́льшую секретность операции. Предыдущие наши провалы, вполне вероятно, были связаны с возможным внедрением в группу или в окружение группы агента красных, поэтому чем меньше инструкторов и курсантов будет знать о вашей миссии, тем лучше. Технические проблемы, которые могут возникнуть по ходу подготовки, устраните с помощью Шойриха. Поддержка с моей стороны вам обеспечена. Любые ваши разумные пожелания и предложения будут удовлетворены немедленно. Другие вопросы есть?

— Никак нет, господин обер-лейтенант! — в один голос ответили Рейхер и Петренко.

— В таком случае, господа, немедленно приступайте к выполнению задания! И первое, чего я жду, так это предложений по составу группы.

Спустя несколько минут новоиспеченные руководители группы уже сидели в кабинете Самутина и листали папки с делами курсантов учебного центра. Материала в них оказалось немного, так как основной архив находился в Темрюке у обер-лейтенанта Краузе. Данные общего учетного листа, в котором содержались установочные сведения о курсантах, обстоятельства сдачи в плен и последующей вербовки в «Абвергруппу 102», в общих чертах им были известны и до этого. Психологические особенности и деловые качества кандидатов также не представляли большого интереса — месяц занятий показал, чего каждый из них стоил. Любопытными оказались донесения «внутренних агентов» обер-лейтенанта Райхдихта. Они высвечивали характер многих курсантов, а заодно и их отношение к инструкторам группы.

Как выяснилось, в редкие минуты откровения кое-кто из них клял на чем свет стоит офицеров и их «прихвостней» — Самутина и Петренко с Колядой, которые с раннего утра и до позднего вечера не давали курсантам покоя. Гоняли их до седьмого пота на гимнастических снарядах и требовали до одури теребить ключ радиопередатчика. В ненастье выгоняли из теплых бараков в лес и заставляли наматывать десятки километров по непролазной грязи с компасом в руках и неподъемными рюкзаками. Тут вроде все было понятно — муштра у солдата ничего, кроме зубовного скрежета, не вызывала. Были и такие, причем их оказалось немало, кто в редкие минуты отдыха, забившись в дальний угол казармы, тихо скулил и жаловался на то, что жизнь «под Гитлером» оказалась не лучше, чем в сталинских колхозах. И тут и там их держали за скотину. Таких кандидатов Рейхер и Петренко сразу отметали в сторону. Третьи — и здесь они терялись в догадках, с какой целью Штайн и Райхдихт держат их в центре, — откровенно ругали Гитлера, склоняя курсантов к побегу. В итоге из шестидесяти трех кандидатов с трудом удалось отобрать одиннадцать, надежность и уровень подготовки которых не вызывали больших сомнений. За каждым из них числились расстрелы военнопленных и карательные акции в Краснодаре, Майкопе и Армавире.

Ровно в десять Рейхер и Петренко, явившись к Штайну, огласили список. Тот лишь бегло просмотрел его, выслушал доводы подчиненных по включению отобранных кандидатов в группу и, оставив все без изменений, наложил свое вето: «Утвердить». Затем он вызвал дежурного и отдал последние распоряжения по подготовке к выезду. Сборы были недолгими. Не дожидаясь обеда, наскоро перекусив, одиннадцать курсантов во главе с Рейхером и Петренко с полной выкладкой погрузились в грузовик и выехали в станицу Абинская.

Основанная черноморскими казаками еще в середине девятнадцатого века, она долгое время играла важную роль форпоста, охраняя русские поселения на северо-западном Кавказе от набегов горных племен шапсугов и адыгов. Стоящая у самых предгорий, в долине реки Абин, она запирала проходы к перевалам на Новороссийск и Геленджик. Расстояние до нее от Крымской составляло чуть больше десяти километров, но из-за налетов русской авиации поездка растянулась на целый час.

В Абинской группу встретил ефрейтор Шойрих, вторую неделю исполнявший обязанности нештатного коменданта пункта переброски разведывательно-диверсионных групп в тыл русских. Он из шкуры вон лез, чтобы угодить Рейхеру, но тот наотрез отказался квартироваться у него в штабе. Здание бывшего правления табачной артели «Рассвет», несмотря на многочисленные бомбежки, почти не пострадало. В кабинетах штаба, где было выделено несколько комнат под общежитие, царил относительный порядок. Тут же под боком, в огромном деревянном сарае, из которого за два года войны еще не успел выветриться запах табака, были сооружены тренажеры и стрельбище. Тем не менее, Рейхер не поддался на уговоры ефрейтора, обескураженного отказом. Его насторожило то, что штаб находился в относительной близости от местного «блошиного» рынка, где постоянно терлись подозрительные личности, среди которых вполне могли затесаться и лазутчики красных. Окончательно добило Шойриха появление во дворе подвыпивших румын и русских полицейских с вместительными баулами и кошелками. Завидев новое начальство, они поспешили ретироваться за ворота. Бывший кладовщик Шойрих, похоже, времени даром не терял — успел наладить свой собственный бизнес, и пункт переброски агентуры превратился в проходной двор с коммерческим душком.

Рейхер не стал распекать коменданта — для этого у него не имелось ни времени, ни желания — и, взяв у него бричку, вместе с Петренко поехал выбирать новое место. За три часа они объехали почти всю станицу и остановили свой выбор на небольшом хуторе Пантелея Лузана, который смыкался с западной окраиной. Десяток саманных, крытых камышовыми крышами хат и сараюшек — это все, что осталось от некогда многочисленного рода казацкого старшины. Две заброшенные, с провалами в крышах конюшни, огромные, потрескавшиеся от времени и близких артиллерийских разрывов бетонные чаны для выделки шкур и раскинувшийся на добрых два гектара запущенный сад напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Гражданская война, раскулачивание и новая война окончательно опустошили хутор. В хатах, чудом уцелевших от бомбежек и грабежей, проживали две одинокие женщины, одну из них звали Дуня Пацан, а другую — Мария Лузан. До ближайшего леса, начинавшегося у хутора Меречанский, где могли скрываться партизаны, было не меньше пяти километров — и это больше всего привлекало Рейхера, — а развалины кирпичного завода и заброшенного карьера почти идеально подходили для тренировок группы.

Диверсанты, более не задерживаясь у Шойриха, погрузили оружие, ящики с боеприпасами и личное имущество и поехали на хутор.

Их появление смертельно напугало старух. Они суматошно заметались по двору. Рейхер не стал церемониться с ними — приказал перебраться в летние кухни и запретил без разрешения выходить на улицу. Женщины впопыхах навязали узлы с нехитрыми пожитками и поспешили убраться подальше от непрошеных гостей. Диверсанты, разгрузив подводы, разбрелись по хатам обустраиваться, но Рейхер не дал им расслабиться. После короткого построения во дворе диверсантов разбили на две группы. Одну из них возглавил сам Рейхер, а другую — Петренко, и занятия, а вернее, подготовка к ним началась немедленно. Карьер, где раньше добывали глину, оказался идеальным местом для натаскивания взрывников, а пустые склады вполне подходили для учебного тира и отработки тактики и приемов боевой самозащиты. На организацию тренировочных мест ушло чуть больше трех часов, и вот уже была готова вполне сносная база для отработки намеченной боевой программы.

В течение трех следующих дней с раннего утра и до позднего вечера территорию бывшего кирпичного завода сотрясали взрывы и бешеная стрельба. Сумасшедшая карусель вертелась без устали. Подгруппы непрерывно отрабатывали все намеченное и через каждый час переходили на новую учебную площадку. Установка взрывных устройств с последующим приведением в действие сменялась бешеной стрельбой из различных положений и различного оружия, как в одиночку, так и в составе четырех-пяти человек, затем — боевые приемы защиты и нападения с оружием и без него. Гортанные крики и хрипы, болезненные стоны от чрезмерного воздействия на суставы сменялись вздохами облегчения при переходе на новую учебную площадку, что сопровождалось коротким спасительным отдыхом, а иногда и благодатным перекуром.

Руководителям группы лишний раз не приходилось подгонять подчиненных, так как там, в тылу у красных, придется рассчитывать только на самих себя, и поэтому диверсанты тренировались до седьмого пота. Массивная печь для обжига, исклеванная пулями, уже напоминала собой морскую губку, а в целом карьер выглядел так, будто над ним не один час поработала авиация. Тем не менее, Рейхер не давал спуску ни себе, ни другим, и занятия заканчивались лишь тогда, когда над улицей повисла кромешная темнота. Под монотонный шум дождя, который, как назло, лил по вечерам не переставая второй уже день подряд, диверсанты, еле волоча ноги, по непролазной грязи возвращались на хутор и, наскоро перекусив, тут же валились спать. Только часовые продолжали бодрствовать, настороженно вслушиваясь и всматриваясь в коварную ночную тьму, ловили каждый звук, каждый шорох. Не спали в летних кухнях и баба Дуня с теткой Марией. Подрагивая от пронизывающего холода и страха, они ворочались с боку на бок под застиранными до дыр старыми половиками, заменявшими им одеяла.

Четвертая ночь на хуторе прошла относительно спокойно. Бомбардировщики красных пролетели стороной, взяв курс на станицу Славянская, и вскоре с той стороны донеслись глухие разрывы. Земля отозвалась на бомбежку глухими утробными вздохами, стены саманных хат задрожали мелкой дрожью, с потолков посыпалась известковая побелка, но затем все затихло, и уже до самого утра ничто больше не нарушало зыбкого покоя безмерно уставшей от бессмысленной жестокости человека природы.

Уже перед самым рассветом задремавших часовых подняли на ноги подозрительные шорохи и треск веток в саду. Нервы у кого-то не выдержали, и короткая автоматная очередь разорвала темноту. В ответ донесся странный визг, затем в зарослях ивняка у реки послышался слабый шелест, и вскоре снова наступила хрупкая тишина. В хатах запоздало захлопали двери. Во двор выскочили взъерошенный Рейхер, вслед за ним Петренко и остальные диверсанты. Выставив вперед стволы автоматов, они напряженно всматривались в предрассветную мглу. Обостренный опасностью слух ловил малейшие шорохи: суматошный писк разбуженных в саду птиц, жалобное блеяние напуганных стрельбою коз в сарае и тихий плач двух старух. Налетевший со стороны гор ветер, грозно прошелестев среди верхушек старых яблонь и груш, помчался дальше в степь. И опять на хуторе установился зыбкий покой. Рейхер дал команду «Отбой», и диверсанты потянулись к хатам, чтобы еще успеть прихватить кусочек спасительного сна.

Очередное военное утро на хуторе началось со стука топора во дворе и звона кастрюль на кухне. Баба Дуня и тетка Мария так и не смогли больше заснуть после ночного кошмара. Поднявшись ни свет ни заря, они принялись растапливать печь, чтобы приготовить завтрак. Пламя сердито гудело в печной трубе, жадно облизывая старый чугунный казан и под стать ему сковородки, в которых жарились отборные куски мяса. В духовке, источая приторный аромат, пеклась крупно нарезанная тыква. Привлеченные вкусными запахами, к кухне потянулись часовые. Пользуясь тем, что начальство еще спало, они успели умять лучшие куски из жаркого.

Рейхер проснулся, как всегда, ровно в половине седьмого, и вместе с ним все пришло в движение. После энергичной зарядки и сытного завтрака группа построилась в колонну и под командой Петренко быстрым маршем направилась к заводу. Позже к ним присоединился и сам Рейхер. На этот раз он не спешил начинать занятия. Неторопливо прохаживаясь по единственной дорожке, обсыпанной битым кирпичом, он с наслаждением покуривал настоящую французскую сигарету, пуская колечками сладковатый дразнящий дымок, и время от времени поглядывал на часы. Воспользовавшись паузой, диверсанты расселись у стены заводской конторы и, подставив лица набирающему силу солнцу, нежились в теплых весеннего лучах. Вся группа с завистью посматривала на лейтенанта, балующегося дорогим табаком, о котором им приходилось только мечтать, да и то во сне.

Шум мощного двигателя, донесшийся со стороны хутора, заставил людей встрепенуться, они с любопытством уставились в сторону ворот. Вскоре в них появилась тупая морда армейского грузовика. Тяжело раскачиваясь на выбоинах и ухабах, машина проехала на середину двора и остановилась. Из кабины выпрыгнул лейтенант Райхдихт и упругой походкой направился к Рейхеру. Обменявшись традиционным приветствием и крепким рукопожатием, он обернулся назад и махнул перчаткой часовым, застывшим по бортам кузова. Те спрыгнули на землю и взяли автоматы на изготовку. Вслед за ними, настороженно озираясь по сторонам, стали выбираться пленные красноармейцы. Их оказалось ровно одиннадцать, столько же, сколько и диверсантов. Сбившись в кучку, они исподлобья поглядывали на лощеных гитлеровских офицеров и таких же, как сами, русских, от которых их отделяла незримая черта предательства, та самая черта, через которую, несмотря на пытки, никто из них не преступил.

Райхдихт брезгливо поморщился, отошел в сторону — от пленных несло душком давно немытого тела и гноящихся ран — и дал команду часовым. Те, подгоняя красноармейцев прикладами автоматов, выстроили их напротив диверсантов. Лейтенант со зловещей ухмылкой осмотрел обе шеренги, поманил пальцем Петренко и что-то сказал. Тот, казалось, в первый момент потерял дар речи. От удивления его брови поползли вверх, а рот открылся. Матерому вояке, повидавшему всякого за время службы в Абвере, изощренный садизм Райхдихта показался запредельным.

Петренко нервно сглотнул и внезапно осипшим голосом стал переводить:

— Господин лейтенант говорит, — он махнул рукой в сторону пленных, — что вы все бандиты и сволочи и заслуживаете расстрела. Но скоро ваш праздник — День Красной Армии! Праздник — это прекрасно, и господин лейтенант решил вам сделать маленький подарок — подарить жизнь! Но ее надо заслужить, а для этого придется как следует постараться.

В подтверждение собственных слов Райхдихт утвердительно кивнул и позвал водителя. Тот с трудом выбрался из кабины. В руках он держал тяжелую сумку, в которой погромыхивало что-то металлическое. Водитель прошел на середину двора, остановился у лежавшего на земле пожарного щита, опустил сумку, достал из нее тяжелые армейские тесаки и принялся раскладывать на досках. Тесаков оказалось ровно двадцать два. Все время, пока он производил эту странную манипуляцию, пленные угрюмо молчали, а диверсанты с нарастающей тревогой поглядывали то на Райхдихта, то на тесаки.

На этот раз он обратился к ним:

— Вам, господа курсанты, предстоит на деле доказать свою готовность служить Великой Германии и нашему фюреру! Только хорошо запомните, если кому-то из бандитов удастся уйти живым, вы расплатитесь собственной шкурой! А теперь берите ножи и покажите, чего вы стоите! Первым бежит бандит, за ним курсант. Всем ясно?

Петренко перевел его речь слово в слово. В шеренге диверсантов раздался глухой ропот, а среди пленных — отборный многоэтажный мат. Гитлеровские офицеры поняли их реакцию без перевода. Рейхер выступил вперед и рявкнул:

— Внимание! Молчать! Всем слушать господина лейтенанта!

Райхдихт прошелся вдоль строя диверсантов, остановился у четвертого с правого фланга, ткнул его пальцем в грудь и приказал:

— Ты!

Лицо диверсанта искривила судорожная гримаса, он сделал шаг вперед и дрогнувшим голосом представился:

— Курсант Шаликашвили, седьмая особая учебная группа.

— Гут! — одобрительно отозвался Райхдихт, развернулся к пленным, окинул их ледяным взглядом, выбрал худого, с кровоточащей раной на плече красноармейца и с презрением процедил: — Ты! Шнель!

Часовой все понял с полуслова, выхватил из-за пояса штык-нож, разрезал веревку, связывавшую руки пленному, и пихнул в спину. Тот, едва удерживаясь на ногах, хромая устремился к щиту с тесаками. Холодная сталь придала ему сил и уверенности. Он метнулся к спасительному провалу в стене склада, Шаликашвили — за ним, и через несколько секунд оба исчезли в холодном полумраке. Во дворе повисла звенящая тишина. Пленные и диверсанты затаив дыхание ждали исхода жесткого поединка. Продолжался он совсем недолго. Короткий вскрик и сменивший его еле слышный стон возвестили о его окончании. В дверном проеме появился торжествующий Шаликашвили, держа в руках окровавленный тесак и тесак своего противника.

Следующим Райхдихт выбрал мальчишку-партизана. Хорошо натасканный диверсант Асланидзе расправился с ним в считанные секунды. Он даже не взял тесака, а сразу кинулся наперерез жертве и настиг мальчишку у стены склада. Тот предпринял отчаянную попытку защититься, но силы были явно неравны. Заученным приемом Асланидзе выбил из рук парнишки тесак, а затем его лапищи мертвой хваткой сомкнулись на шее несчастного. Развернувшись к строю, он продолжал держать свою жертву на весу до тех пор, пока последняя конвульсия не затихла в маленьком, тщедушном теле. Райхдихт не смог скрыть восхищения, он подошел к диверсанту и похлопал его по необъятной спине.

Но и на этом конвейер смерти не остановился. Тонкий холеный палец гитлеровца ткнул в очередную жертву. Удар тесака настиг пленного у самого забора. Измученные, обессилевшие от голода и пыток красноармейцы были легкой добычей для диверсантов, вскоре еще трое были заколоты ими в коротких схватках.

В конце концов Рейхеру и Райхдихту наскучило наблюдать за расправой, они отошли в сторону, присели на скамью и закурили. Петренко топтался поблизости от них, а конвейером смерти остался командовать Асланидзе. Он в очередной раз выбрал палача и жертву, и тут произошло непредвиденное.

Жилистый красноармеец, вместо того чтобы, как все остальные, бежать за тесаком, сразу ринулся на своего врага. Нападение оказалось настолько стремительным, что растерявшийся диверсант Ромишвили не успел ничего предпринять. Сбитый с ног, он извивался, словно червяк, пытаясь выбраться из-под навалившегося на него тела. Напор бойца был столь яростным, что Ромишвили не успевал отвечать на удары. Красноармеец все сильней и сильней сжимал горло врагу.

Спустя минуту диверсанты пришли в себя, и двое из них бросились на выручку приятелю, но прозвучал резкий окрик:

— Хальт! Кайне бевегунг! Штеен бляйбен! (Внимание! Не двигаться! Оставаться стоять!)

Лязг затвора заставил всех замереть на месте. К месту схватки, потрясая в воздухе парабеллумом, бежал Райхдихт. Он остановился в паре метров от катавшихся по земле тел и стал наблюдать за борьбой. К нему присоединился Рейхер. Диверсанты затаив дыхание следили за исходом схватки. Ромишвили предпринимал отчаянные попытки вырваться, и в какой-то момент это ему удалось, но красноармеец изловчился, дотянулся до обломка кирпича и нанес диверсанту удар по голове. По земле расплылось бурое пятно, и сопротивление Ромишвили моментально ослабло. Петренко и Асланидзе порывались помочь ему, но каждый раз ствол пистолета Райхдихта угрожающе разворачивался в их сторону.

Красноармеец исступленно молотил кирпичом. Лицо, голова и шея диверсанта превратились в сплошную кровоточащую рану. Он уже не подавал признаков жизни, но его противник все никак не мог остановиться и продолжал наносить удары.

Выстрел из парабеллума отрезвил пленного, его рука обвисла бессильной плетью, пальцы разжались, и бесформенный, скользкий от крови камень с налипшими на него волосами вывалился на землю. Красноармеец отпрянул от распростертого под ним изуродованного безжизненного тела и с трудом поднялся. Его руки и ноги сотрясала неудержимая дрожь, грудь ходила ходуном, а по бледному, словно полотно, лицу ручьями струился пот. Он поднял голову и полным испепеляющей ненависти взглядом прошелся по своим врагам, уперев его в Райхдихта. Тот осклабился в презрительной гримасе и с усмешкой произнес:

— Русский, конечно, силен, но… глуп. — И злорадный смех эхом пронесся по притихшему заводскому двору. — Он не убежал — значит, я не виноват… — Парабеллум затрясся в руке фашиста в такт выстрелам.

Изрешеченное тело на долю секунды нелепо зависло в воздухе, а потом, как сломанная кукла, сложившись, завалилось на землю и замерло в неестественной позе рядом с поверженным врагом. Короткая агония прокатилась по телу героя, и он неподвижно замер, окрашивая все вокруг себя кровью.

Патроны в магазине уже давно закончились, а палец Райхдихта все еще продолжал давить на спусковой крючок. Очнувшись, он перезарядил парабеллум и приказал продолжить испытания. Всех оставшихся в живых пленных ожидал трагический конец. Лишь одному из них удалось вырваться за территорию завода, но, когда до спасительных зарослей вербы оставалось каких-то несколько метров, выстрел снайпера, засевшего на смотровой площадке, остановил отчаянного смельчака.

Спустя час после приезда Райхдихта на земле остались лежать двенадцать изуродованных тел. На этом очередная проверка агентов закончилась, и после короткого перерыва Петренко развел их по «точкам». Территорию завода снова стали сотрясать взрывы и канонада, а в перерывах слышались тяжелое надсадное дыхание и крики.

К обеду небо окончательно затянуло свинцовыми тучами, начал накрапывать мелкий дождь. Райхдихт, не задерживаясь более на полигоне, вместе с конвоем отправился на базу в Крымскую. После его отъезда Рейхер поручил Асланидзе зарыть трупы в карьере, а сам с Петренко возвратился на хутор. Там он долго и тщательно мылся в наспех построенной в углу конюшни бане, после чего приказал тетке Марии накрыть себе стол отдельно в комнате и больше из нее уже не выходил.

Петренко дождался возвращения диверсантов и вместе с ними сел за ужин. Проходил он в гробовой тишине — недавняя проверка вывернула всех наизнанку. Даже недалекому Белодеду стало очевидно, что немцы смотрят на них как на скотину, которую, когда подойдет время, можно безжалостно бросить под нож. Оживило обстановку только появление на столе трехлитровой бутыли самогона. Пили диверсанты, не зная меры, зло и без тостов. За первой бутылью последовала вторая, и ужин перетек в грандиозную пьянку.

Новый день на хуторе начался, как всегда, с зарядки, но на этот раз в группе не хватало троих. Один — Ромишвили — остался лежать под завалами в карьере кирпичного завода, а двое других — Манько и Гуцаев — со связанными руками и ногами под неусыпным присмотром охраны тряслись в подводе, выехавшей со двора и теперь катившей к хозяйству ефрейтора Шойриха. На дне подводы пластом лежал Манько и силился что-то сказать, но ничего, кроме нечленораздельного мычания, его заплетающийся язык произвести не мог. Гуцаев с опухшим лицом и красными, как у кролика, глазами, нахохлившись, будто сыч, сидел рядом с ездовым и с тоской смотрел на дорогу. Досрочное возвращение в Крымскую ничего хорошего не сулило. Вчерашняя пьянка, похоже специально организованная Петренко, добром не кончилась. Крепкий самогон развязал язык, и он не заметил, как его понесло. Досталось всем — в первую очередь пучеглазому Гитлеру, затем живодерам Райхдихту и Рейхеру. Поэтому утро для него началось не с огуречного рассола, а с зуботычины: рассвирепевший лейтенант не захотел слушать никаких объяснений и присоединил его к Манько…

Отрывистые команды, доносившиеся со двора, еще долго сопровождали двух штрафников. Это сердито покрикивал на диверсантов, вяло делавших зарядку, Петренко, но как только на них падал холодный взгляд Рейхера, они моментально оживали, силясь изобразить из себя гераклов. Сам лейтенант, раздевшись до пояса, с явным удовольствием поигрывал колесами от телеги, заменявшими ему гири. Грудь, спина и живот от напряжения бугрились клубками тренированных мышц. Большое мускулистое тело излучало энергию и силу. Многократный чемпион довоенного Берлина по борьбе джиу-джитсу, участник показательной программы Олимпийских игр 1936 года, один из немногих, кто смог одолеть основателя джиу-джитсу и дзюдо в рейхе легендарного Эриха Рана, Рейхер и сегодня находился в блестящей форме.

Закончилась зарядка тем, чем всегда. Диверсанты по одному прошли через «болевую мельницу» лейтенанта. На этот раз им досталось больше, чем обычно. Рейхер не скупился на жестокие броски с изощренными болевыми и оглушающими ударами руками и ногами, которые настигали противников из самых невероятных положений. Диверсанты в отчаянии старались увернуться от молниеносных движений этой немецкой мышечной машины, чтобы нанести хоть какой-то удар по натренированному телу. Только это могло спасти от полного поражения. Рейхер всегда поощрял тех, кто хотя бы вскользь доставал его. Ни одному из группы еще ни разу не удалось ощутимо «приложить» лейтенанта, но, будучи настоящим мастером борьбы, впитавшим самурайские традиции своих наставников, он всегда снисходительно поощрял любые, пусть даже и самые безнадежные попытки. Сегодня же подопечные Рейхера летали по двору, будто мешки с опилками. Двор оглашали крики и сдавленные стоны, жертвы долго корячились, держась за места, куда был нанесен мощный удар, а самые неудачливые, не выдержав болевого шока, стекали к ногам «германского Зигфрида». Достойное сопротивление оказывал лишь один гигант Асланидзе. Упорная позиционная борьба продолжалась несколько минут. Диверсант, пользуясь своей фантастической силой, попытался провести несколько приемов, но они провалились в пустоту — Рейхер, умело маневрируя, пропустил атаки противника мимо себя, прибегая к хитроумным подсечкам и заставляя противника чертить носом землю. Он не добивал Асланидзе, все более и более распаляя в нем азарт и злость. Напряжение нарастало. В какой-то момент во время очередной атаки Асланидзе лейтенант нанес ему молниеносный удар сапогом по голени, затем чуть проскользнул вбок и вперед и ткнул здоровяка большим пальцем руки в горло, а когда противник рефлекторно вскинул руки чуть вверх, почти моментально поймал его на болевой захват. Диверсант вскрикнул и, не в силах совладать с нестепимой болью, повалился вниз к ногам Рейхера. Тот не стал дожимать, а, лишь обозначив короткий удар по шее, отпустил его.

Возвращение группы гитлеровских диверсантов после выполнения задания в тылу Красной Армии. Часть диверсантов одета в советскую форму

Когда Асланидзе поднялся, он снисходительно похлопал его по плечу, посмотрел на диверсантов и с усмешкой сказал:

— Тем, кто еще не протрезвел, ведро воды из колодца! После этого всем завтракать!

— Яволь, герр лейтенант, — без энтузиазма отозвался Асланидзе, потирая ноющую руку, и, чуть прихрамывая, направился к колодцу. Вслед за ним уныло потянулись и остальные.

Рейхер и Петренко прошли в хату, переоделись и сели за стол, но так и не успели позавтракать — за окнами послышался гул мотора. Они вышли на крыльцо. Во двор въехал «опель» Штайна, из него вышел ефрейтор Бокк и направился к ним. Как выяснилось, командир «Абвергруппы 102» пару часов назад вызывал его к себе. Причина оказалась более чем серьезная. Во время допроса русского «языка» в тайной полевой полиции удалось получить ценные сведения, которые могли существенно облегчить проведение диверсионной операции в Туапсе. «Язык», захваченный накануне армейскими разведчиками из четвертой горной дивизии, вовсе не был важной штабной шишкой — так, всего лишь ванька-взводный. Тем не менее, несколько недель назад он командовал взводом в батальоне охраны, несшем караульную службу в Туапсе.

Эта новость подняла настроение руководителям. После группы досадных проколов с Манько, Гуцаевым и Ромишвили удача, похоже, вновь улыбнулась им. Оставив за себя Асланидзе, они, не заезжая к Шойриху, сразу же отправились в Крымскую. Водитель выжимал из машины все, что можно, и ее как лодку во время шторма кидало из стороны в сторону на разбитой дороге, пока они не выехали на трассу Краснодар — Новороссийск. До Крымской было уже рукой подать, когда у хутора Новоукраинка из-за гор внезапно появилась эскадрилья русских бомбардировщиков. Грозный гул тяжелых авиационных моторов в считанные секунды смел с дороги всех. Фридриху не требовалось давать команду. Опытный водитель, не раз попадавший под бомбежку, он успел высмотреть провал в ограде сада и, почти не сбавляя скорость, мгновенно направил машину туда. «Опель» подбросило на обочине, и Рейхер едва не протаранил головой лобовое стекло. Спасла его борцовская реакция — рука приняла удар на себя. Не обращая внимания на боль и не дожидаясь остановки, лейтенант на ходу выскочил из машины и кинулся под ствол старой яблони. Вслед за ним как горох посыпались остальные. Совсем рядом какое-то время еще звучали истошные команды, а затем их заглушил один-единственный, всепоглощающий звук. Он плющил, корежил, подавлял и вгонял в землю и отчаянных храбрецов, и последних трусов. От него не было спасения — и те, и другие были бессильны перед угрозой смерти, что сотнями, тысячами килограммов разрушительной взрывчатки в любую секунду могла обрушиться на их головы.

Рейхер и лежавшие поблизости Петренко с Бокком напряженно всматривались в небо, надеясь увидеть в нем «мессершмиты», но спасительные истребители так и не появились. Русские бомбардировщики строго, как на параде, держали дистанцию. Они были уже совсем близко — грозные тени скользили над дорогой. Рейхер от бессилия скрежетал зубами и грозил небу зажатым в руке совершенно бесполезным в этой ситуации парабеллумом. Где-то у Крымской робко затявкали зенитки, в небе распустились белые шары, но эскадрильи, не нарушая боевого порядка, продолжали держать курс к переправе в Керченском проливе.

Через несколько минут зенитки смолкли, небо очистилось от разрывов, а темные, размытые силуэты самолетов напоминали уже стаю безобидных птиц. На дороге снова все пришло в движение, и Рейхер, смахнув с куртки прошлогодние листья, направился к машине. За рулем уже сидел Фридрих и посылал проклятия вслед русским бомбардировщикам. И было за что — после броска через кювет от правой фары остался лишь погнутый корпус, а крыло держалось только на честном слове. Потирая ушибленные места, абверовцы забрались в «опель» и уже без остановок благополучно добрались до Крымской.

За прошедшие дни на базе мало что изменилось, разве что не стало бани — на ее месте зияла большая воронка с чернеющей на дне грязной лужей. Прибывшие так и не успели войти в штаб — выскочивший навстречу дежурный встретил их и повел к бывшему овощехранилищу. В его вечно сырых подвалах располагались бомбоубежище, временная гауптвахта и несколько тюремных камер. В последнее время они не пустовали — работы у Райхдихта хватало.

Рейхер и Петренко, опасаясь расшибить лоб о низкий потолок, согнулись чуть ли не вдвое и спустились вниз. В подвалах царил влажный, удушливый полумрак. Стараясь не запнуться за груды хлама, они осторожно продвигались за дежурным. Тот шел, уверенно ориентируясь в мрачном лабиринте, и наконец остановился у металлической двери. Из-за нее сквозь щель пробивался слабый свет и доносились тихие голоса. Дежурный потянул ручку на себя, и дверь с визгом отошла в сторону. Рейхер, а вслед за ним и Петренко шагнули в камеру. Здесь уже находились Штайн и Райхдихт. Они сидели за грубо сколоченным деревянным столом, на котором коптила керосиновая лампа и лежала раскрытая папка с документами. У противоположной стены в свете дрожащего пламени покачивались две полутени. Одна из них принадлежала костлявому и угловатому переводчику, по совместительству исполнявшему обязанности палача, фельдфебелю Куглу. Он нарочито медленно раскладывал на верстаке свой пыточный арсенал. Рядом с ним, прислонившись к стене, едва держался на ногах пленный. Обреченным, потухшим взглядом он смотрел в пол перед собой. На его теле и лице виднелись следы недавних пыток.

Райхдихт обернулся на скрип двери и, увидев Рейхера с Петренко, кивнул на свободное место за столом.

Тем временем Кугл закончил свои устрашающие манипуляции и вопросительно посмотрел на Штайна. Тот щелкнул пальцами, и фельдфебель потянулся к щипцам. Но пытка на этот раз не понадобилась: пленный съежился от предчувствия нечеловеческой боли и с трудом произнес:

— Не надо! Не надо!

— Это мы еще посмотрим! — с угрозой произнес Штайн.

— Спрашивайте, я расскажу все, все…

— Фамилия, звание, должность, место дислокации части?.. — посыпались дежурные вопросы.

Пленный с большими паузами, часто глотая слова, начал отвечать. Райхдихт достал из папки листы с протоколом допроса тайной полевой полиции, чтобы сверить ответы. Пленный не менял показаний, но они пока не представляли особого интереса. Рейхер выразительно посмотрел на Штайна. Тот остановил Райхдихта и задал главный вопрос:

— Когда тебя отправили из Туапсе?

— Шестого!.. Нет, седьмого февраля, — тут же поправился младший лейтенант.

— Какие объекты охранял?

— Железную дорогу и тоннели.

— А порт, нефтехранилище?

— Их тоже, но реже, когда приходилось подменять второй взвод.

— Расположение постов помнишь?

— Да.

— Тогда рисуй, — распорядился Штайн.

Кугл положил щипцы на верстак и вытолкнул пленного на середину камеры. Тот, оторвавшись от стены, с трудом удержал равновесие и, едва шевеля связанными ногами, остановился у стола. Райхдихт грубо подвинул к нему табурет, а сам зашелестел бумагами в папке. Младший лейтенант не решился сесть и вопросительно посмотрел на Штайна. Тот кивнул. Пленный тяжело опустился на табурет и застыл в ожидании. Райхдихт нашел среди кипы бумаг планшет аэрофотосъемки туапсинского морского порта и положил на стол. Фотография была хорошего качества, но непривычный ракурс портовых сооружений сбивал пленного с толку. Он растерянно смотрел то на планшет, то на Штайна. Обер-лейтенант начал терять терпение, и здесь на помощь пришел Рейхер. В хаотичном нагромождении зданий и замысловатом переплетении дорог он быстро нашел проступающие сквозь маскировку контуры нефтехранилища. Его палец уверенно указал на темную нитку железной дороги, которая вела от порта к подножию горы. Младший лейтенант оживился и склонился над столом. К нему подсел Петренко и, внимательно вслушиваясь в бормотание пленного, принялся наносить на планшет места размещения постов и инженерных заграждений, огневых точек и прожекторных установок. Особо ценными оказались сведения, касающиеся расположения скрытых дозоров и минных полей.

К концу допроса абверовцы зримо представили впечатляющую систему охраны туапсинского морского порта и нефтехранилища. Теперь они поняли, почему все пять предыдущих диверсионных групп потерпели неудачу. Как с воздуха, так и с земли объекты были практически недоступны. Выходит, задачу, поставленную адмиралом Канарисом, если и можно было выполнить, то только заплатив самую дорогую цену. Система прикрытия объектов, разработанная русскими, казалось, не имела слабых мест. Штайн уныло смотрел на испещренную цветными кружками и стрелами схему, словно пытаясь найти в ней обнадеживающий ответ. Затянувшееся молчание нарушил грохот рухнувшего на пол тела. Младший лейтенант, измученный пытками и изнурительным допросом, не выдержал напряжения и потерял сознание. Штайн встрепенулся и брезгливо стряхнул руку пленного, упавшую ему на сапог. Кугл дернулся к ведру с водой, но обер-лейтенант остановил его.

— Это лишнее Курт! Из этого дерьма вряд ли можно выжать еще что-нибудь полезное. Уберите потом. — Поднявшись с табуретки, он распорядился: — Господа, пройдем ко мне и поговорим подробнее.

Дежурный и фельдфебель остались в подвале, а остальные вслед за Штайном поднялись наверх и направились к штабу. Приказав помощнику никого не впускать к себе в кабинет, Штайн пригласил всех к столу. На нем расстелили крупномасштабную карту побережья, положили планшет аэрофотосъемки, а Петренко добавил наброски системы охраны нефтехранилища. В очередной раз они принялись искать слабые места. Предложение Райхдихта заминировать эшелон с нефтью на подъезде и взорвать его внутри зоны поддержал Петренко, но с ними не согласились другие, а Штайн категорически возразил:

— В лучшем случае задачу удастся выполнить лишь частично. Смотрите сами, — и он обратился к схеме, — баки расположены в шахматном порядке, расстояния между ними не меньше пятидесяти метров, поэтому эффект от акции будет незначителен.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился с ним Рейхер.

— А если попробовать рвануть вот здесь, у центрального бака? Тогда есть шанс, что взлетят на воздух и все остальные, — не спешил отказываться от своего варианта Райхдихт.

— Вряд ли получится, — усомнился Штайн. — Для этого, как минимум, необходимо знать, по какому пути пойдет эшелон, а у нас таких возможностей нет и не предвидится.

— Господин обер-лейтенант прав, — поддержал его Рейхер. — Кроме того, не стоит забывать про охрану на самом эшелоне.

— Выходит, как ни крути, нам туда не подобраться, и показания пленного мало что дают, — уныло заметил Петренко.

— А может, перехватить караул и… — искал новые варианты Райхдихт.

— Не пойдет! — отмел это предложение Штайн. — Слишком сложно, непредсказуемо по возможным потерям, а результат крайне сомнителен.

— Но надо же что-то делать!

— Не горячись, Ганс, не все еще потеряно! — вдруг оживился Рейхер, и его указательный палец лег на схему в верхней ее части, там, где периметр зоны охраны пересекал горную ложбину. — Я думаю, что один шанс у нас есть!

— Но там же минные поля! — воскликнул Райхдихт.

— И большой протяженности, если верить пленному, хотя и так ясно, что в этом месте полно мин, — вставил Петренко.

— Вот и отлично! — не отступал от своего Рейхер. — Посмотрите на схему! Здесь у русских всего один пост и находится он метрах в сорока — пятидесяти.

— А что, это шанс! Можно рискнуть! — согласился с ним Петренко.

— Конечно, Петр! На это весь и расчет! За две ночи расчистим проход и, как ящерицы, подползем к бакам.

— А прожектора? Вы забыли о них, господа? — перебил Райхдихт.

— Нет, но они нас не достанут. Посмотри на рельеф! — И палец Рейхера пошел гулять по карте.

— Молодец, Рейхер! Это действительно серьезный шанс! — поддержал его Штайн.

Собравшиеся заметно оживились. Предложение Рейхера, хоть и не бесспорное, тем не менее, выводило из тупика. Не откладывая дела в долгий ящик, Рейхер, а вместе с ним Райхдихт и Петренко засели за расчеты. Для таких профессионалов, как они, работа не составила большого труда. Существенных изменений в уже имевшийся план вносить не пришлось, группу предстояло доукомплектовать вторым опытным подрывником, а операция увеличивалась на сутки-двое, максимум на трое суток. По прикидке Рейхера этого времени вполне хватит на то, чтобы проделать проход в минных полях и выйти к нефтехранилищу. Штайн одобрил его вариант и, пока они дорабатывали план, распорядился накрыть в офицерской столовой банкетный стол. Через полчаса, когда все расчеты были готовы, абверовцы отправились ужинать.

К себе на базу изрядно захмелевшие руководители группы диверсантов возвратились поздно вечером. С трудом продравший глаза Асланидзе попытался им что-то доложить, но Рейхер не стал слушать. Благодушно потрепав здоровяка по плечу, он отправился к себе. Через несколько минут вся группа спала мертвецким сном. Ночную тишину нарушали лишь слабая поступь шагов часовых под окнами и скрип топчанов, на которых беспокойно ворочались баба Дуня и тетка Мария.

Утром Рейхер не давал спуска никому, досталось даже Петренко. Сцепив зубы и бормоча под нос проклятия, диверсанты без конца повторяли одни и те же упражнения. Асланидзе в ярости обрушил тесаком деревянный щит, а Белодед заложил столько взрывчатки, что после взрыва на хуторе из окон повылетели все стекла. Но Рейхер не отступал, и едва только закончился обед, им пришлось все повторять с начала. Бесконечное натаскивание уже сидело в печенках не только у рядовых членов группы, но и самого Петренко. Он готов был взбунтоваться, но появление на полигоне Штайна и Райхдихта предотвратило конфликт. Вместе с ними прибыл второй минер — Лихобабин, на которого можно было всегда положиться.

Занятия завершились, и когда группа возвратилась на хутор, там ее ожидал приятный сюрприз. Ефрейтор Шойрих со своей командой расстарался. В углу конюшни, за брезентовой шторой, в баке закипала вода для бани. В двух мешках на лавке лежало благоухающее чистотой, отглаженное нижнее белье. Отдельно от него аккуратными стопками высились одиннадцать комплектов красноармейского обмундирования. В летней кухне под присмотром немецкого повара женщины суетились над кастрюлями и сковородами. На крыльце стояло несколько коробок с деликатесами из офицерской столовой. Из них торчали горлышки бутылок, при виде которых диверсанты одобрительно загудели.

Асланидзе дал команду «Разойдись», и все разбились на оживленные кучки.

Офицеры прошли в хату и расположились в комнате, служившей кабинетом и одновременно спальней командира группы. Повесив фуражку на вешалку, Штайн сел за стол, придирчивым взглядом окинул комнату и, кивнув Рейхеру, распорядился:

— Докладывайте, лейтенант.

Тот одернул китель и, избегая деталей, кратко сообщил о проделанной работе.

— Господин обер-лейтенант, группа готова к выполнению задания! — заключил он.

— Я ни на минуту не сомневался в вас, Рейхер! — сказал Штайн.

— У меня вопрос, — вмешался Райхдихт. — Смогут ли Петренко и Асланидзе взять на себя роль дублеров?

— В Петренко я абсолютно уверен, а вот Асланидзе… Этот грузин слишком самоуверен.

— Да, с этими русскими… — Райхдихт так и не успел договорить.

После короткого стука дверь приоткрылась, и в проеме нарисовалась наглая физиономия Белодеда. Рейхер раздраженно махнул рукой, но Белодед и не думал уходить. Обычно невозмутимое лицо Штайна начало наливаться краской, губы поджались и скривились, готовые выдать унизитительную команду. Рейхер не удержался и зло цыкнул на Белодеда. Один только Райхдихт оставался невозмутимым. Он подошел к окну, плотнее задернул занавески и, хитровато улыбнувшись, сказал:

— Господа, прошу извинения, но Степана вы должны выслушать — это мой, а теперь и ваш, Рейхер, агент, Дед. Его информации можно полностью доверять.

Губы Белодеда искривила угодливая улыбка.

Обер-лейтенант долго и внимательно разглядывал агента, а потом показал ему взглядом на табурет. Белодед присел бочком и начал говорить. Ничего нового для себя, а тем более из ряда вон выходящего в его докладе Рейхер не услышал. Так, обычное брюзжание и банальные сплетни. Особого интереса доклад не вызвал и у Штайна. Дав понять, что встреча закончена, он потянулся к папке с документами.

Райхдихт махнул рукой и распорядился:

— Степан, с этого момента и до окончания операции будешь работать с лейтенантом Рейхером. Ты понял?

— Яволь, герр лейтенант, — вскинувшись, ответил Дед и угодливо попятился к двери.

Когда шум шагов агента затих, Райхдихт многозначительно посмотрел на присутствовавших и заявил:

— Господин обер-лейтенант, я могу вас твердо заверить, что среди членов группы агентов красных и сомневающихся нет.

— Хотелось бы в это верить, Ганс, — не столь оптимистично заметил Штайн.

— Полагаю, сомнения здесь излишни! — резко ответил тот. — Мы максимально ограничили круг лиц, осведомленных об истинном назначении операции, их шесть — все они руководители и заслуживают полного доверия. Что касается рядовых исполнителей, то их подвергли жесточайшей проверке. Выдержали ее все, за исключением троих: Ромишвили, Гуцаева и Манько. Эти, так сказать, не прошли естественного отбора.

— Вы рассуждаете прямо как ученый-биолог, — не удержался от иронии Рейхер.

— О лейтенант, с этими грязными свиньями по-другому нельзя! — В голосе Райхдихта звучало неприкрытое раздражение. — Вы не хуже меня знает, что на слово никому из них, даже Петренко и Самутину, нельзя верить. Всякие там философские рассуждения не для этих скотов, и тут наш великий фюрер тысячу раз прав — ими движут только примитивные инстинкты. Кровь и еще раз кровь — самое надежное средство, чтобы заставить их работать на нас.

— К сожалению, это так, — согласился Штайн. — О таком материале, с каким нам приходилось работать в Бельгии и Франции, остается только мечтать. Но не будем унывать, господа, на этот раз у нас все получится. Я верю в лейтенанта Рейхера и его счастливую звезду.

— Благодарю за честь, господин обер-лейтенант, мы устроим большевикам грандиозный фейерверк! — самоуверенно заявил тот.

— Все, господа, больше ни слова об операции! — закончил совещание Штайн. — Я предлагаю перейти к более приятому для наших голодных желудков занятию — отведать кухню Шойриха.

Офицеры дружно потянулись на улицу. Здесь все было готово к торжественному ужину. У крыльца одной из хат нетерпеливо переминались с ноги на ногу диверсанты. Шойрих, стоя на ступеньках, перегородив вход, лениво покрикивал на самых нетерпеливых и голодных. Петренко, первым увидевший начальство, подал команду. Диверсанты мгновенно выстроились в шеренгу. Штайн прошелся вдоль строя, пытливо заглядывая в глаза каждому, затем шагнул на середину и произнес речь. Это были обычные дежурные слова, которые он повторял десятки раз перед диверсантами, отправляющимися на задание, но особая важность предстоящей операции добавила им пафосности. Объявленная неслыханная награда — крупная сумма в рейхсмарках, присвоение звания в немецкой армии и месячный отпуск в рейх — вызвала одобрительный рев. Вслед за Штайном выступил Рейхер. Он, как водится, упомянул о высоком доверии начальства и поклялся, что диверсионная группа выполнит задание. Потом они все вместе расселись за столом, и тут Шойрих не ударил в грязь лицом. Такому ужину могли позавидовать даже в офицерском казино, но, к сожалению, он не затянулся, так как Штайн, Райхдихт и Шойрих вскоре покинули хутор. Диверсанты через некоторое время тоже разошлись по комнатам. На западе еще не успела погаснуть алая полоска заката, как все обитатели хутора забылись тяжелым, тревожным сном.

Наконец наступил полный тревоги и томительного ожидания четверг. На дворе еще по-настоящему не рассвело, когда тяжелый гул грузовика, остановившегося у ворот, поднял диверсантов с постелей. Наскоро перекусив, они разобрали оружие, грузы и заняли места под брезентовым тентом в кузове. Рейхер и Петренко сели в кабину. Водитель, уроженец Силезии, прикомандированный на время к ним из крымской комендатуры, выжидательно посмотрел на Рейхера. Тот обронил только одно слово:

— Шапсугская!

Мощно взревел двигатель, и грузовик, разбрызгивая по сторонам грязь, выбрался с проселка на хорошо укатанную дорогу и покатил к мрачной громаде гор.

Дорога шла по правому высокому берегу своенравной реки Абин. Летом, в самую жару, она местами пересыхала, и только вывороченные с корнем вековые дубы и валявшиеся в хаотичном порядке каменные глыбы напоминали о ее свирепом нраве. Сейчас, когда в горах началось таяние снегов, она яростно рвалась на свободу из узкого ложа. Грязные пенистые языки с остервенением лизали скалы, подбираясь к самой дороге и в бессильной злобе скатываясь вниз. Густой туман, поднимавшийся над клокочущей стремниной, на какое-то время мог спрятать машину от русской авиации. Поэтому водитель давил на педаль газа, стараясь поскорее проскочить открытый участок местности. Несмотря на поднявшийся ветер, туман рассеивался медленно, и диверсионная группа благополучно добралась до гор.

Позади осталась поросшая густым лесом, отдаленно напоминающая знаменитую шапку киевского князя Владимира Мономаха Владыкина гора, и дорога замысловато запетляла по карнизу неглубокого ущелья. С каждым новым километром все сильнее ощущалось приближение фронта: то и дело грузовик останавливали патрули, но проверка, едва начавшись, тут же заканчивалась — спецпропуск Рейхера действовал безотказно. Шлагбаумы моментально взлетали вверх, а часовые застывали по стойке «смирно». Несмотря на эти задержки и неожиданное появление перед самой Шапсугской эскадрильи русских истребителей, до места они добрались меньше чем за час.

Здесь, в горной станице, еще чувствовалось холодное дыхание уходящей зимы. В лесу лежал глубокий снег, толстый слой льда покрывал небольшое озерцо на единственной улице в центре у школы. Площадь перед правлением бывшей лесозаготовительной артели, казалось, вымерла, и только внимательный глаз мог различить затаившиеся во дворах зенитные батареи и укрытые кустарником окопы. Изредка проезжали мотоциклисты, но и те спешили укрыться под навесами или в вырытых в земле капонирах. Маскировка соблюдалась жесточайшая — ни одна мелочь не должна была выдать русской разведке, что здесь находится скрытый укрепленный пункт. Поэтому Рейхер торопил водителя и разрешил лишь ненадолго остановиться, чтобы проверить тормоза, когда за поворотом скрылась последняя хата.

После короткого перекура группа продолжила движение. На развилке, где дороги расходились — одна уходила к перевалу на приморский поселок Кабардинка, а другая вела в глубь гор, — Рейхер распорядился свернуть в сторону хутора Эриванский. Вскоре за поворотом скрылась сиротливо приткнувшаяся на притоке реки водяная мельница, и горный серпантин начал скручиваться в тугую спираль. Дорога становилась все уже, местами по ней могла проехать только одна машина. Скальные вырубки шершавыми гранитными языками едва не касались тента, а колеса порой зависали над ревущей бездной. Там, на дне ущелья, по-прежнему клокотала река Абин. В ее седой пене иногда проглядывали остовы покореженных машин, а на камнях валялись раздувшиеся трупы лошадей и груды обломков.

Грузовик с диверсантами тяжело вполз на очередной, разбитый артиллерийскими тягачами крутой подъем. Отсюда до хутора Эриванский оставалось чуть больше пяти километров. На одном из поворотов машина угрожающе накренилась над обрывом, но водитель сумел удержать ее на дороге. Вскоре после этого происшествия путь им преградила сучковатая жердина шлагбаума. Водитель нажал на тормоза, и грузовик, тяжело вздохнув перегретым двигателем, затих.

Из укрытия показались две мешковатые, укутанные в черные ватники фигуры. На рукавах болтались засаленные повязки, на которых с трудом читалась надпись: «Полиция». Старший полевого патруля повелительно махнул рукой. Водитель собрался выйти, но Рейхер приказал оставаться на месте. Патрульные действовали на удивление бесцеремонно, их не смущало присутствие офицера. Мордатый полицай с красной рожей — то ли от пронизывающего ветра, то ли от выпитого самогона — дернул ручку кабины.

— Ты что, оборзел! С утра шары залил! Не видишь, кто едет?! — взорвался от неслыханной наглости Петренко.

— Так зараз и побачим, — с характерным говорком невозмутимо ответил тот.

— Ну, ты скотина… — Но дальше Петренко закончить не успел.

Волосатая лапища схватила его за грудки и играючи, словно репу, выдернула из кабины. Профессионально поставленный апперкот сложил его пополам. Петренко по-детски открыл рот, силясь что-то сказать, но вместо этого, задыхаясь, повалился на колени, уткнувшись головой в дорожную грязь. Рейхер, а вместе с ним и водитель даже не успели схватиться за оружие, как тоже оказались на земле. В кузове грузовика ничего не успели сообразить. Три ствола автоматов и истошный вопль: «Лежать, суки бл…ские!!!» — отбил всякую охоту к сопротивлению.

Всего за полминуты с группой Рейхера было покончено. Связанные по рукам и ногам диверсанты вместе с лейтенантом болтались, будто бревна, на дне кузова. Машина упорно ползла в глубь леса и через сотню метров остановилась на большой поляне. Здесь когда-то был казачий хуторок, теперь о нем напоминали лишь старые фруктовые деревья и торчащие из земли, словно гнилые зубы, остовы домов.

Из шалаша на поляну выскочили трое партизан и окружили грузовик. Под их одобрительные возгласы из него выпрыгнули четверо «полицейских». Мордатый, судя по всему командир отряда, несколько раз присел, разминая затекшие члены, а затем зычно гаркнул часовому:

— Митяй, а ну выгружай эту фашистскую скотину! Ща будем им языки развязывать!

Тот гоготнул в ответ, забрался в кузов, перерезал ножом веревки на ногах пленных и принялся выталкивать их наружу. Под стволами направленных на них автоматов диверсанты, затравленно озираясь, стали сбиваться в кучу.

— Чего, как бараны, в стадо жметесь? — прикрикнул мордатый. — Вас что, суки продажные, немчура порядку не научила?!

— Михалыч, да они с перепугу в штаны наложили, боятся теперь свое фашистское говно растрясти, — хмыкнул кто-то из партизан, и на поляне раздался дружный смех.

— А мне по фигу, в штаны или куда еще, — ответил тот и рявкнул на пленных: — Я кому сказал — стройся!

Диверсанты, наступая друг другу на ноги, выстроились в неровную шеренгу. Мордатый несколько раз прошелся вдоль строя и остановился напротив лейтенанта. Рейхер не отвел взгляда и прямо смотрел на него.

— Михалыч, ты от фрица на всякий случай подальше держись! Смотри, как зенками зыркает! Плюнь — так просто зашипить! — подначил командира кто-то из партизан.

— Волчара паскудная! Нечего с ним цацкаться, наших они сразу в расход пущають. Кончаем — и точка! — крикнул другой.

— Михалыч, не спеши, мы лучше этих сук на ихнего брехуна Геббельса сменяем. Тот хоть по утрам заместо петуха кукарекать будет, — гоготнул третий.

Мордатый пропустил шуточки мимо ушей и, покачиваясь с носков на пятки, распорядился:

— Все, братва, кончаем петь частушки, делом пора заниматься. Митяй, возьми фрица за рога и отведи подальше, мы с ним потом побалакаем.

Усатый партизан ткнул Рейхера автоматом в спину и прикрикнул:

— Шнель! Гитлерюга недорезанный!

Лейтенант, загребая сапогами рыхлый снег, побрел к лесу. Когда пара скрылась за стеной густого терновника, мордатый снова развернулся к пленным. В наступившей тишине слышался только сдавленный кашель. Крайний в шеренге диверсантов, то ли от удара прикладом Митяя, то ли с перепугу, все никак не мог продохнуть. Мордатый брезгливо поморщился, шагнул к Петренко и, буравя его жгуче-черными цыганскими глазами, процедил:

— Ты, помнится, шось в машине вякал, или мне послышалось?

Тот слизнул с прикушенной губы сгустки запекшейся крови и промолчал.

— Он шо у вас, немой?! — сплюнул мордатый, схватил за воротник побледневшего Белодеда, подтащил его к себе и рявкнул: — А ты шо скажешь?

— Мы из рабочей команды, — выдавил из себя агент.

— Говоришь, из рабочей команды?! — хмыкнул партизанский командир и тут же злобно прошипел: — И где же вы робыли, шо такие хари наели? Працовники херовы!

— У меня она всегда такая, я…

— Не бреши, падла! Меня не проведешь! Я вас, сук продажных, насквозь вижу! А шоб не брехал, мои хлопцы зараз твою харю трохи подправят. — И, обернувшись назад, он позвал: — Мыкола, иди сюда, тут для тэбэ е добрая праця.

Угрюмый партизан, все это время сидевший на пеньке, достал из кармана ватника казацкую нагайку и, расправляя ее, несколько раз взмахнул. Два потрепанных хвоста из кожи буйвола, в концы которых были вшиты свинцовые шарики, со зловещим свистом рассекали воздух. В это время полог тента распахнулся, и в проеме появилась торжествующая физиономия молодого, почти мальчишки, партизана. Радостно потрясая связкой новеньких ППШ, он воскликнул:

— Михалыч, ты только подывысь на их шмайсеры! Це ж наши автоматы!

Партизаны угрожающе загудели, а паренек снова нырнул под тент и появился с мешком. Злорадно поглядывая на пленных, он вытащил из него красноармейское обмундирование.

— Хлопцы, теперь вы бачите, из якой они команды? Шпиёны! Диверсанты! — потрясал кулаком мордатый. Его физиономия еще больше побагровела, наливаясь гневом, он сорвался с места и сапогом пнул в живот Белодеду. Тот сложился пополам и кулем рухнул на землю. От боли его тело корчилось в судорогах. Диверсанты попятились, но лязг затворов заставил их замереть на месте. Со страхом и ненавистью они смотрели на беснующегося мордатого. Партизаны тоже завелись.

— Михалыч, кончай с ним чикаться! — торопили они с расправой.

— Они, сволочи, наших не жалеют! Брюхо им вспороть и землицей набить! Пусть напоследок нажрутся!

Кольцо разъяренных партизан все тесней сжималось вокруг пленных Они, затравленно озираясь по сторонам, пятились к грузовику. Развязка неумолимо приближалась, у одного из диверсантов сдали нервы, он рванул ворот шинели и истерично закричал:

— Стреляй, стерва! Мало я вас, курв…

Над головами пленных, заглушая голоса и высекая снопы искр из скалы, просвистела автоматная очередь. Мордатый в последний момент успел отвести руку у автоматчика. Шаликашвили, едва не задетый пулями, побледнел как полотно и, рухнув на колени, жалобно заскулил с усилившимся акцентом:

— Стойте! Нэ стреляйте! Я все, все скажу! Все! Они дивэрсанты! У них важное задание! Рейхер — старший. Петренко у него…

Но он так и не успел договорить. Чудовищный удар сапогом пришелся ему в лицо и опрокинул на спину. А через секунду короткая очередь из автомата разнесла голову диверсанта в клочья.

Зарево бушевавших в Краснодаре четвертые сутки пожаров превратило непроглядную февральскую ночь в яркий июньский полдень. Части Тридцать седьмой и Сорок шестой армий вели непрерывные яростные атаки на позиции гитлеровских и румынских войск на северо-восточных и восточных окраинах города. Ураганный огонь артиллерии сметал с лица земли целые кварталы глинобитных хат. Эскадрильи тяжелых бомбардировщиков, висевшие в воздухе, не давали пехоте генералов Бутлара и Пикерта высунуть голову из окопов. Танковые батальоны и штурмовые роты сороковой мотострелковой бригады и тридцать первой стрелковой дивизии, несмотря на отчаянное сопротивление противника, продолжая вести наступление, метр за метром вгрызались в его оборону. К полуночи накал боев достиг апогея. Порой казалось, что сама земля пропиталась смрадным запахом смерти, а город напоминал собой клокочущий адский котел, в котором сгорали десятки тысяч человеческих жизней.

К рассвету сопротивление фашистов в основном было сломлено, и лишь на отдельных участках фронта отборные эсэсовские части продолжали, отчаянно защищаясь, сдерживать мощный натиск частей Красной Армии, но это уже не могло остановить наступления. Советские танки прорвались в город и при поддержке пехоты стремительно продвигались к центру. К полудню северо-восточные окраины и главная улица Краснодара — Красная перешли под полный контроль штурмовых подразделений генерал-майора Цепляева, а отдельные передовые разведывательные группы сумели пробиться на правый берег реки Кубань и захватить плацдарм. Кольцо вокруг разрозненных гитлеровских войск с каждым часом сжималось все сильней, и с наступлением темноты лишь в районе железнодорожного вокзала, маслозавода и в карьерах у правой протоки еще звучали автоматные очереди и грохотали разрывы гранат. Ближе к ночи отступление фашистов из города превратилось в паническое бегство, прикрываемое эсеэсовскими подразделениями, которые всеми силами старались сдержать напор частей Красной Армии, но, огрызаясь, все же откатывались под их натиском, стараясь сохранить боевые порядки.

У понтонной переправы сгрудились тысячи машин, повозок и десятки тысяч обезумевших от страха людей. Сметая редкие кордоны военных комендатур и тайной полевой полиции, они рвались на левый, спасительный, берег реки. Расстрелы паникеров и отчаянные призывы командиров не в силах были остановить эту ревущую, визжащую и умоляющую человеческую реку. Толпы охваченных ужасом солдат и офицеров, спасаясь от гусениц советских танков, штурмом брали плоты и лодки, вышвыривая в ледяную воду раненых и просто слабых. Кубань, превратившаяся после половодья в дикого, неукротимого зверя, закручивала в ревущих бурунах лошадей и людей, чтобы потом вышвырнуть их на берега. Зловонная лента из вздувшихся трупов тянулась на несколько километров по песчаной отмели — от взорванного железного моста до Большого острова.

Когда ночь вступила в свои права, остатки гитлеровских и румынских войск покинули город, чтобы закрепиться на новых позициях левобережной Кубани, у станиц Северская и Ильская. Краснодар перешел под полный контроль частей Красной Армии, и впервые за последние четыре дня над городом установилась особенная, хрупкая, готовая взорваться в любой момент военная тишина. В садах пригорода — у станицы Пашковская, у прудов Карасуна и зарослях ивняка над рекой сначала робко, а затем все уверенней загомонили птицы. Слабый порыв ветра печально прошелестел в прошлогоднем высохшем камыше и принес из степи запах перепревшей полыни. Сгустился предрассветный полумрак, и мрачная громада далеких гор, а на переднем плане деревья и кустарник утратили привычные очертания, но уже через мгновение они расцвели живыми сочными красками. Огненно-яркий диск восходящего солнца медленно поднялся над горизонтом. Его лучи с трудом пробивались сквозь плотный туман, клубившийся над рекой и затонами. Едкая гарь зловещими черными языками колыхалась над развалинами, придавая еще больше трагизма картине тяжелого, кровавого утра.

Опережая рассвет, боевая группа Особого отдела НКВД СССР тридцать первой стрелковой дивизии, покинув временный пункт дислокации, начала продвигаться к улице Комсомольской, в центр Краснодара. Капитан госбезопасности Павел Коломиец с трудом узнавал родной город, теперь он больше походил на каменоломню, поэтому группе дважды приходилось делать приличный крюк, прежде чем она смогла добраться до цели. Бывший штаб «Абвергруппы 102» встретил Коломийца и его бойцов из взвода охраны Особого отдела пустыми глазницами выбитых окон и сорванными с петель, болтающимися дверями. Но капитан не терял надежды найти хоть что-нибудь, проливающее свет на деятельность абверовцев, и, расставив посты, дал команду начать обыск. Разбившись на группы, бойцы осторожно, опасаясь ловушек, метр за метром осматривали пустые кабинеты и классы. Обыск затянулся до обеда, но результатов так и не принес — абверовцы не оставили никаких следов. Единственной наградой Коломийцу стала фантастическая находка. В подвалах гаража бойцы обнаружили трех полуживых от голода и жажды подпольщиков. Бедняги не могли поверить в свое чудесное спасение и с благоговейным трепетом теребили солдат за рукава шинелей и бушлатов.

Эту трогательную сцену нарушило появление во дворе «виллиса» начальника Особого отдела дивизии майора Иванова. Вместе с ним был руководитель московской оперативной группы из Управления Особых отделов подполковник Барышников. Коломиец поспешил к ним навстречу с докладом. Иванов вяло махнул рукой и буднично спросил:

— Что хорошего скажешь, Павел?

— Да вот живых подпольщиков обнаружили, товарищ подполковник! — не мог скрыть тот своего удивления.

— Это хорошо! А чем еще порадуешь?

— Пока больше нечем, — погрустнел Коломиец и с нажимом на каждое слово сказал: — Гады! Все вымели! Подчистую! Даже в сортире, мерзавцы, ни одной бумажки не оставили!

— И что, никаких зацепок? — не смог скрыть досады Барышников.

— К сожалению, товарищ подполковник, ничего! Всё вывезли, все концы в воду попрятали.

— Почувствовали, гады, что жареным запахло, — процедил сквозь зубы Иванов.

— Да, поздновато ты хватился, Андрей Иванович! — посетовал Барышников. — Надо было заранее забросить группу захвата и накрыть сволочей на месте, а теперь, как говорится, ищи-свищи Гесса с его выводком.

Начальник 3-го отдела (борьба с агентурой противника) ГУКР СМЕРШ НКО СССР с 1943 по 1946 г. генерал-майор Владимир Барышников

На лице Иванова появилась болезненная гримаса, он с раздражением ответил:

— С нашими-то силенками только на захваты и идти. Я, к твоему сведению, Владимир Яковлевич, больше пятнадцати процентов оперсостава потерял, пока наступали от Армавира до Кореновска, и в Краснодаре еще восемнадцать. Так что…

— Не сердись, Андрей Иванович, — поспешил сгладить свою резкость Барышников и, не удержавшись, все же посетовал: — Жаль, что Гесса упустили, ведь совсем близко подобрались, и на тебе — все сорвалось.

— Этого мерзавца теперь не взять, — сбавив тон, ответил Иванов. — По моим данным, еще в январе за крупный провал его сняли с должности, и теперь у них заправляет то ли Штайн, то ли Краузе. Но эти далеко от нас не уйдут.

— Хотелось бы верить. Вопрос только — где их искать?

— Есть оперативная информации, что они рассредоточились в Крымской и Темрюке, а переправочные пункты наладили в Шапсугской и на хуторе Азовский.

— Товарищ майор, недавно мои разведчики нащупали еще одну точку в Абинской, — напомнил Коломиец.

— К сожалению, товарищи, всего этого недостаточно, — покачал головой Барышников. — В последние месяцы вы, да и не только вы, а целый отдел армии работает вслепую против абверовцев… — Не став дальше развивать эту тему, он направился к входу в опустевший штаб «Абвергруппы 102».

— Товарищ подполковник, там небезопасно: минеры обезвредили две ловушки, — предупредил Коломиец и первым шагнул на порог.

— А мы не из пугливых, правда, Андрей Иванович? — снисходительно заметил Барышников. — Давай, капитан, веди на экскурсию!

Коломиец пожал плечами, прошел вперед и двинулся по коридору. Следом за ним, стараясь не перепачкаться о груды мусора, осторожно продвигались старшие офицеры.

От штаба остались только голые стены и обломки мебели. Абверовцы уничтожили все, что не смогли вывезти с собой. Разбитые шкафы, стулья и табуретки валялись в коридорах и кабинетах. В одном из них Барышников задержался и принялся рассматривать странный то ли чертеж, то ли рисунок на стене. Краска еще не успела облупиться и потускнеть. В верхней части рисунка выделялась взятая в кавычки буква «Г», ниже под ней стояла цифра двадцать семь, к хвостику которой прилепилась маленькая «я», вправо от нее вела жирная стрела, заканчивавшаяся заглавной «К». Иванову и Коломийцу наскучило разглядывать этот ребус, тем более что через разбитое окно со двора потягивало тошнотворным запахом тлеющих тряпок. Они крутили носами и нетерпеливо переминались за спиной подполковника. Он, казалось, не замечал их недовольного сопения и как завороженный разглядывал рисунок. Затем сделал резкий шаг вперед, коснулся рукой буквы «Г», словно убеждаясь в ее существовании, и, обернувшись, спросил:

— Андрей Иванович, тебе этот рисунок ни о чем не говорит?

— А черт его разберет! Какая-то китайская грамота, — пожав плечами, ответил он.

— Нет, ты получше присмотрись, — настаивал Барышников. — Как ты думаешь, что могут означать двойка и семерка?

— Вроде день, а может, код, — терялся в догадках Иванов.

— Почти угадал! Предположим, день, а что стоит за «я»?

— Владимир Яковлевич, я тебе не китайский мандарин, чтобы…

— Может, двадцать седьмое января? — не выдержал Коломиец и тут же смешался под сердитым взглядом своего начальника.

— Правильно мыслишь! — подбодрил Барышников. — Что еще на ум приходит?

— Товарищ подполковник, так в тех самых числах абверовцы дали деру из Краснодара! — осенило капитана.

— Молодец! — воскликнул Барышников и повел пальцем по стрелке к букве «К».

— К… Краснодар? Нет! Наверное, Киевская, — строил предположения Коломиец.

— Хорошо соображаешь! Уже теплее! Теперь все вспоминаем — какие под немцами остались станицы?

— Стоп! Это Крымская! Точно — Крымская! Их штаб сейчас находится в Крымской! — первым сообразил Иванов и в подтверждение своей версии стал приводить аргументы: — Надежно прикрыта Голубой линией — Леселидзе с Брежневым об нее шестой месяц зубы ломают. Но самое главное, от Крымской рукой подать к портам в Геленджике и Туапсе.

— Вот вам и китайская грамота, теперь все сходится! Гесс или кто там еще засел со своим выводком в этой самой Крымской! — подвел итог Барышников.

— Ну, ты и голова, Владимир Яковлевич! — не смог скрыть своего восхищения Иванов и, хитровато сощурив глаза, спросил: — Тогда, наверное, скажешь, что или кто стоит за буквой «Г»?

Барышников загадочно улыбнулся и уклончиво ответил:

— Помилуй меня, Андрей Иванович, я тебе не Вольф Мессинг, чтобы через стенку видеть, едем в отдел — там и поговорим.

— Что, так сразу и нельзя?! — не отставал тот.

— А сто грамм нальешь?

— О чем речь! За победу хоть резервную канистру раскупорю! Для хорошего человека ничего не жалко! — Иванов рассмеялся и, обернувшись к Коломийцу, распорядился: — Павел, оставайся на месте и еще раз проверь все как следует! Мы с Владимиром Яковлевичем заедем в отдел, посмотрим, как там наши обустраиваются, и сразу на аэродром.

— Есть, товарищ майор! — козырнул Коломиец и возвратился к солдатам.

Иванов и Барышников сели в машину и поехали в отдел военной контрразведки. За те несколько часов, пока они отсутствовали, бойцы и офицеры успели навести мало-мальский порядок в помещениях. Из еще не застекленных окон первого этажа доносился здоровый молодой смех. Планировалось, что там будут временные казармы. На втором этаже сотрудники секретариата и шифровальщики под руководством коменданта перегораживали решетками коридор, а следователи и оперативные работники устанавливали в кабинетах сейфы с секретными документами. Во дворе под охраной автоматчиков жались в кучку захваченные пленные гитлеровцы и с десяток местных полицейских. Отдельно от них понуро стояли дезертиры, членовредители и паникеры — таких тоже на фронте хватало. «Большое сито» военной контрразведки безжалостно отсеивало правых от виноватых, чтобы потом на суровых весах войны отмерить каждому свою долю.

Дежурный по отделу, издалека увидев машину, выскочил во двор и доложил об обстановке. Иванов, не дослушав рапорт до конца, на ходу дал указания и вместе с Барышниковым пошел по кабинетам. В одних уже полным ходом шли допросы задержанных, в других только-только успели разложить по сейфам пухлые тома, а в третьих связисты устанавливали и проверяли связь. Привычные к походной жизни контрразведчики успели наладить не только работу, но и армейский быт. На табуретках и тумбочках степенно попыхивали самовары или посвистывали закопченные чайники. В укромных местах лежал наготове дежурный фронтовой набор — фляжка со спиртом, кусок сала и буханка хлеба.

Пройдясь по коридорам, Иванов пригласил Барышникова в свой кабинет. Комендант отдела вместе с поваром успели на скорую руку приготовить обед. На сковороде шкворчала пересыпанная луком и чесноком яичница на сале. В тарелках дымилась только что снятая с огня мамалыга с запеченным в нее сулугуни. Посредине стола сиял надраенными боками пузатый самовар. В воздухе аппетитно пахло свежеиспеченным хлебом.

Широким жестом пригласив Барышникова к столу, Иванов кивнул коменданту. Тот, как фокусник, вытащил из кармана бутылку водки, наполнил до краев рюмки и только после этого вместе с поваром покинул кабинет. Барышников первым предложил тост за освобождение Краснодара. Они выпили и навалились на еду. Когда первое чувство голода поутихло, Иванов не удержался от вопроса, не дававшего ему покоя с того самого момента, как только они покинули бывший штаб «Абвергруппы 102».

— Владимир Яковлевич, ты мне все-таки скажи, а что означает буква «Г» в том ребусе на стене?

Барышников отложил вилку в сторону, но отвечать не спешил. Загадочно улыбнувшись, он спросил:

— Что, зацепило?

— А ты как думал! Теперь спать не смогу — буду ломать голову над твоей головоломкой.

— Согласись, умный ход, — продолжал интриговать Барышников.

— Толково придумано. Я так понял, это оперативный сигнал?

— Совершенно верно!

— Действует наш разведчик?

— Да! По крайней мере, двадцать седьмого января он был жив.

— Ну, слава тебе господи! — в шутку с облегчением вздохнул Иванов. — А то мы с замом головы ломали, чего это ты со своими «волкодавами» на наш отдел налетел. Теперь все понятно, кого искали.

— Не только это, пришлось отработать ряд проблемных вопросов и в других Особых отделах. В Москве готовится крупное совещание, а к нему нужна очень серьезная фактура.

— А с этим разведчиком, если на связь выйдем, кто, Центр или мы, будет работать? — спросил Иванов.

— Не мне решать — это компетенция самого Абакумова или его зама Селивановского. Сейчас главное восстановить с ним связь.

— Пожалуй, многовато времени прошло. Не хотелось бы говорить такое, но…

— Давай без «но»! Я надеюсь, что жив. С ним подобное уже случалось. Произошло это в Ростове, когда Гойера со всем шпионским выводком перебросили сюда, в Краснодар. Крупно он тогда рискнул. — Барышников, не удержавшись от восхищения, хлопнул рукой по столу. — Ты представляешь! Не побоялся оставить одной замечательной дивчине конверт с подробнейшим рапортом на три диверсионные группы.

— Думаешь, что и теперь все обойдется?

— Очень надеюсь! Он из таких переделок выбирался, что уму непостижимо.

— Наш? Кадровый?

— В том-то и дело, что нет. Зелёнка хозвзводовская в сапогах, но зато смелость, находчивость и импровизация поразительные. Как говорится, разведчик от бога.

— Бывают самородки.

— Не то слово! Если о нем книгу написать — зачитаешься!

— Да, война! — Иванов задумался, а затем произнес: — Бывает, она такие истории подкидывает, что ни один писатель не придумает.

— Это точно! Как тот аптекарь, каждому из нас свою меру отмерит, — согласился Барышников и, поддавшись настроению, продолжил: — Возьмем, к примеру, его. Вроде обыкновенный старлей, до войны служил интендантом. В общем, ничего особенного, разве что на язык бойкий, поэтому не раз с начальством цапался. Сам понимаешь, при таком раскладе в лучшем случае до самой пенсии ходил бы в вечных капитанах, а скорее всего, записали бы в антисоветчики и впаяли пятьдесят восьмую. К тому все и шло. Весной сорок первого ретивый полковой оперок уже дело на него шил, но война все похерила. Второй раз, уже в начале сорок второго, он чуть под «вышку» не попал. Вышел из окружения, а на пункте фильтрации к нему кто-то из наших прицепился. Хорошо, что начальник Особого отдела Рязанцев толковый и смелый оказался мужик: талантливого разведчика в нем разглядел и рискнул — обратно с заданием к фрицам отправил.

— Знал я Пашу Рязанцева, вместе на курсах в Новосибирске учились. Ничего не скажешь, правильный был мужик. В то время с такими, как твой старлей, особо не цацкались: через одного в расход пускали. — Иванов тяжело вздохнул и с горечью заметил: — Вот ведь черт! Сколько народу понапрасну покрошили. Вышел из окружения без оружия — трус и предатель, а значит, к стенке! Нет документов — фашистский шпион!

— Да, много чего и тогда, и в тридцать седьмом натворили, — мрачно кивнул Барышников. — Эта проклятая война только сейчас заставила на многое по-другому взглянуть.

— Выходит, Владимир Яковлевич, мы с тобой не там врагов искали?

— И там и не там. По-всякому было. Задним умом мы все сильны.

— Ну ладно, я в тридцать седьмом простым опером на Урале служил, а там, в тайге, мало что разглядеть можно. Но ты-то сидел на Лубянке! Объясни мне: как такое могло случиться, что почти всех командиров во враги записали? Двадцать тысяч под нож подвели и в лагеря загнали! Лучшего подарка Гитлеру и не придумаешь — в июне сорок первого ваньки-взводные командовали дивизиями! Я как вспомню…

— Стоп, Андрей Иванович, не перегибай! — с раздражением воскликнул Барышников. — Мы, что ли, с тобой одни виноваты? Не хуже меня знаешь, какая тогда обстановка была. Сколько среди краскомов фанфаронов появилось. Правую руку от левой отличить не может, а амбиции-то, амбиции! А как себя жены их вели… Да, были серьезные перегибы, но валить все в одну кучу тоже нельзя. Врагов всегда хватало, особенно скрытых. Чего далеко за примером ходить — в том же сорок первом, вспомни, сколько на сторону фашистов сразу перебежало?! А ведь какими смелыми вояками были до войны! Как грозились шапками врага закидать, да на чужой территории! Таких сволочей не одна дивизия наберется. И воюют они теперь против нас не хуже отборных эсэсовцев. Знают, что пощады не будет ни сейчас, ни после победы. Разыщем и всем до одного яйца наживую оторвем, а уж потом вешать будем, как они наших на площадях вешают.

— Да, это так. И откуда они только выползли, сволочье поганое, вроде каждый взвод, каждого бойца чуть ли не под микроскопом просматривали? — с ожесточением произнес Иванов. — А всё эти чертовы линии! Сколько под них народу как шпалы уложили, чтоб в светлое будущее въехать. Вот и приехали! Получается, вроде как новую страну строили, а про людей в ней забыли.

— Довольно, Андрей Иванович! Пора остановиться, а то так мы с тобой и до тюрьмы договоримся! — прервал опасный разговор Барышников. — Ты лучше скажи, сколько твоих агентов работает в тылу у фрицев и у кого из них есть перспектива проникнуть в Абвер и «Цеппелин»?

Иванов тяжело вздохнул, поняв, что хватил через край. Старая, проверенная временем и испытаниями дружба располагала к откровенности, но то, что они сейчас обсуждали, нельзя было произносить даже шепотом. В отделе контрразведки порой и стены имели уши. Он тяжело поднялся из-за стола, проверил, закрыта ли дверь в приемную, и прошел к несгораемому сейфу из крупповской стали. В нем хранились главные секреты Особого отдела.

Набрав код, Иванов повернул ключ, налег на ручку, и массивная дверца плавно отошла в сторону. За ней оказались две ячейки. В верхней, легко поддавшейся специальному ключу, лежали четыре тонкие кожаные папки. На обложках был оттеснен гриф: «Особой важности», а внизу шла предупреждающая надпись: «Уничтожить при угрозе захвата противником».

Взяв темно-коричневую папку, Иванов передал ее Барышникову. Тот раскрыл ее и достал документ — два листа, исписанные от руки. Это были перечень разведывательных групп с указанием мест дислокации в тылу противника и поименный список зафронтовой агентуры. Ее оказалось совсем немного: по признанию Иванова, только двое имели перспективу проникнуть в гитлеровскую разведку. Барышников не стал вникать в причины сложившегося положения — они были понятны и так. Потери оперативного состава, еще большие потери среди агентуры, а главное — недостаточно кропотливая работа по подбору и подготовке разведчиков пока не позволяли рассчитывать на серьезный результат. Однако разговор на эту тему между ними так и не состоялся. В кабинет вошел дежурный и доложил о готовности самолета к вылету в Москву.

Офицеры поторопились закончить обед и спустились во двор. Там их уже поджидали сотрудники оперативной группы Управления, работавшие в отделе. Рассевшись по двум машинам, они в сопровождении немногочисленной охраны выехали на аэродром. По пути Иванов не удержался от вопроса, который в последнее время не давал покоя ни ему, ни его подчиненным. Упорный слух об очередной реорганизации военной контрразведки, несмотря на завесу тайны, все-таки просочился в войска из кабинетов Лубянки и теперь будоражил умы оперативников самыми немыслимыми предположениями. Наклонившись к водителю, он распорядился:

— Гена, а ну натяни шапку, чтоб уши не замерзли!

Разбитной сержант, за время службы в Особом отделе привыкший ничему не удивляться и уж тем более не задавать лишних вопросов, ловко опустил отвороты шапки и завязал тесемки, прихватив их зубами. Барышников с недоумением смотрел на эти странные манипуляции:

— Андрей Иванович, ты чего чудишь?

— Извини, Владимир Яковлевич, конечно, оно не моего ума дело, но скажи честно — что с нами дальше будет?

— О чем ты?!

— Ладно, не прикидывайся! Мои хлопцы уже по всем углам шушукаются, что нас опять перетряхивать собираются. Почему?

— А, вот в чем дело. — Лицо Барышникова посуровело, и он уклонился от ответа: — Я тоже мало что знаю.

— Но ведь все-таки знаешь! Говорят, опять под военных пойдем? Это же глупость несусветная! — не унимался Иванов.

— Андрей Иванович, не спеши с выводами, как говорится, поживем — увидим.

— Да тут спеши не спеши! Неужели сорок первый ничему не научил?! Вспомни, как перед войной мы вместо контрразведки портянки и сапоги на складах считали, у полуграмотных политруков учились «врагов народа» распознавать, а «отцы-командиры» лучших оперов в строй поставили. И что из этого вышло? В октябре Гитлер под Москвой очутился! Как бы на этот раз вообще в жопе не оказаться.

— Андрей, остановись, ты что-то сегодня совсем уж раздухарился! — осадил его Барышников. — Могу только одно сказать: хуже не станет. Дела всем хватит. Готовь первоклассную агентуру — с ней точно не пропадешь! А разговоры свои дурацкие раз и навсегда брось! Как друг и старший товарищ советую, — закончил он разговор и насупленно уставился перед собой.

Позади остались развалины северной окраины Краснодара, и дорога, прямая как стрела, вывела к аэродрому. Об ожесточенности проходивших здесь недавно боев красноречиво свидетельствовали обугленные глазницы окон диспетчерской службы, казарм и складов, вздыбившиеся над землей остовы сгоревших гитлеровских самолетов и изрытая, будто гигантское картофельное поле, разрывами авиабомб территория у зенитных батарей. Вокруг взлетной полосы, подобно огромному муравейнику, сновали военные саперы, заделывая последние воронки и стаскивая ко рву обломки разбитой техники. В дальнем ее конце, не к месту напоминая стайку нахохлившихся воробьев, разместилась первая эскадрилья легких бомбардировщиков. Рядом с нею, подрагивая мелкой дрожью, ждал команды на взлет транспортный самолет из специального отряда НКВД.

Машины с контрразведчиками остановились прямо у трапа. Барышников на прощание крепко пожал Иванову руку и вместе с офицерами оперативной группы поднялся на борт. Командир экипажа, бравый капитан, с которым ему не раз приходилось вылетать для проверки в войска, доложив о готовности к полету и получив «добро», возвратился в кабину.

Самолет взревел двигателями и, неторопливо развернувшись, побежал вперед по полосе. Легко оторвавшись от земли, он взял курс на северо-восток и через два часа благополучно приземлился в Саратове. После дозаправки и приема спецпочты из местного управления НКВД полет к Москве продолжился. Под крылом тянулись занесенные сугробами бескрайние леса, среди которых затерялись, казалось, безлюдные деревушки и маленькие городки. Вскоре и их поглотила густая, напоминающая кисель ночная мгла. Перед самой столицей на транспортник обрушился снежный заряд, но опытный экипаж сумел занять нужный эшелон и после непродолжительной болтанки все-таки совершил посадку.

Дежурная машина Управления Особых отделов НКВД, почихивая двигателем, ждала на стоянке. Офицеры, успевшие за время полета промерзнуть до костей, поспешили усесться в прогретый, отдающий домашним теплом салон. Но в тот вечер до дому они так и не добрались. Водитель получил указание доставить всех прямиком на Лубянку.

Ночная Москва встретила прибывших безлюдными улицами и перекличкой патрулей, лишь у мрачных громад наркоматов и ворот Кремля кружили вереницы машин. В этот поздний час вождь не спал, и вся гигантская махина государственного аппарата, подчиняясь его железной воле, продолжала работать.

Шел двенадцатый час ночи, а в кабинетах Лубянки все были на своих местах. Лишь на четвертом этаже, в крыле начальника Управления Особых отделов НКВД СССР комиссара государственной безопасности второго ранга Виктора Абакумова, стояла непривычная тишина. Заходивших в тесноватую приемную сотрудников центрального аппарата встречал суровый взгляд дежурного. Он предостерегающе прижимал палец к губам и с многозначительным видом кивал на плотно закрытую дубовую дверь кабинета. Там уже больше часа продолжалось совещание, на котором обсуждалась предстоящая реформа военной контрразведки.

Неяркий свет люстры, деревянные, потемневшие от времени панели, серый потолок и огромный, напоминающий бегемота стол придавали кабинету подчеркнуто мрачный вид. Сверху на участников совещания подозрительно косились с парадных портретов Ленин, Сталин и Берия. Ровный и уверенный голос Абакумова изредка заглушался треском горящих в камине поленьев. Его заместитель Селивановский и руководители отделов управления внимательно ловили каждое слово начальника. Он был крайне осторожен в оценках предстоящей реформы, так как не понаслышке знал цену необдуманно сказанным словам. Даже в его кабинете могли оказаться «уши» Лаврентия Павловича. Опера из Технического управления НКВД «слушали» и «писали» всюду, куда указывал грозный палец Хозяина.

Начальник УНКВД Ростовской области капитан госбезопасности Виктор Абакумов. 14 декабря 1939 г.

Именно осторожность, терпение, а главное — «короткий язык» помогли «зеленому» оперу экономического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР Вите Абакумову избежать первого «укоса» массовых репрессий. В августе тридцать четвертого молодой начинающий двадцатишестилетний чекист ходил буквально по самому краю. Вождь был крайне недоволен тем, как «разящий меч партии» расправлялся с ее врагами — троцкистами, и первыми полетели головы чекистов. В тот самый момент, когда перед молодым, пропадавшим на службе дни и ночи «правильным» опером Абакумовым забрезжили офицерские звезды, судьба-индейка подставила ему ножку. Он проявил «преступную расхлябанность», проглядев в своем начальнике «замаскировавшегося троцкиста». Более того, во время расследования упорствовал и не захотел сообщить о его «преступной деятельности». Расплата не заставила себя долго ждать: «уклониста» выгнали из управления и отправили туда, куда Макар телят не гонял, — в ГУЛАГ, но не за колючую проволоку, где бывшие коллеги, чудом избежавшие расстрела, с киркой и лопатой проходи «перековку», а на тупиковую должность «вечного опера» отделения охраны. Так удачно начавшаяся карьера «в органах», казалось бы, закончилась для него навсегда. Партия, которой он начал служить еще безусым мальчишкой в далеком двадцать первом году, будучи санитаром во Второй московской бригаде частей особого назначения, и отдал ей всего себя без остатка, похоже, навсегда вычеркнула его из своих рядов.

Но судьба все-таки благоволила к Абакумову. В то время, когда он «тянул лямку на зоне», новая, еще более безжалостная коса репрессий прошлось от Москвы до самых до окраин. В «ежовых рукавицах» «железного наркома» Николая Ежова страна содрогнулась от ужаса и страха. И снова — в какой уж раз в истории страны! — первыми за «преступную халатность» пришлось расплачиваться сотрудникам государственной безопасности. Машина репрессий пожирала самое себя. Кабинеты на Лубянке пустели, как средневековые города во время нашествия чумы. Новые молодые начальники, не успевая открыть сейфы с документами и сшить свои первые дела, тут же вслед за предшественниками отправлялись в камеры внутренней тюрьмы. Вскоре работать стало некому, и тогда вспомнили о нем.

Заматеревшего, прожженного на зоне Виктора Абакумова вернули на прежнюю должность и вскоре повысили до помощника начальника отделения Четвертого отдела Первого управления НКВД. Его предшественник оказался «пробравшимся в органы врагом народа» и долго в кабинете не просидел.

На новом месте и в новой должности теперь уже битый жизнью и своими коллегами Абакумов твердо усвоил одно: чтобы выжить в этой мясорубке и пробиться наверх, надо верить в непогрешимость вождя, за версту чуять «замаскировавшихся врагов» и не болтать лишнего. Забыв про семью, он сутками пропадал на службе, но карьера, тем не менее, не кладывалась: результаты давал он, а награды и должности сыпались на других. «Темное пятно» в прошлом основательно подмочило репутацию и тормозило ему рост. В лучшем случае перед ним маячила туманная перспектива дотянуть до должности начальника отделения и умереть на ней с грошовой пенсией. И вот наконец пробил его звездный час.

Очередная командировка в Ростовское управление грозила превратиться в рутинное мероприятие, если бы не одно обстоятельство. Листая пухлые тома оперативных и уголовных дел, Абакумов наткнулся на одно, которое направлялось в архив. В этом деле, к своему удивлению, он обнаружил многообещающие выходы на целую вредительскую организацию, нити которой вели на самый верх — в обком партии. Сидевшие на этом деле начальник отделения и оперативный работник в беседе с ним повели себя более чем странно. Последующая встреча с начальником управления Гречухиным, только что получившим майора и даже не успевшим его обмыть, тоже ничего не прояснила. Более того, Гречухин обвинил «московского молокососа» в предвзятости и погоне за «дутыми» результатами, а после разговора приказал подчиненным дело уничтожить. Теперь Абакумову стало ясно, что враги засели в самом руководстве управления, о чем, проявив партийную принципиальность, он немедленно доложил в Москву.

На Лубянке сигнал оценили правильно, и в Ростов нагрянула новая комиссия. В ходе повторной проверки и следствия подтвердились предположения «смелого, не побоявшегося угроз врагов» коммуниста Абакумова: в управлении действительно «свила гнездо» целая «банда заговорщиков» во главе с начальником. Они готовили ни много ни мало как «подлый террористический акт» против самого товарища Сталина. Партийная принципиальность, чекистская бдительность и профессиональная зрелость тридцатилетнего работника были по достоинству оценены. С этого времени начался стремительный взлет в его карьере.

Пятого декабря тридцать восьмого года лейтенант Абакумов был назначен временно исполняющим должность начальника Управления НКВД по Ростовской области. А спустя двадцать три дня на его петлицы уже скатились капитанские кубари. До того засыхавший на тупиковой должности, он взлетел вверх с умопомрачительной скоростью.

На новом месте молодой, даже по меркам того сурового времени, тридцатилетний руководитель с удвоенной энергией взялся за порученное дело. Его рабочий день не имел ни начала, ни конца. Обновленный более чем наполовину аппарат сотрудников управления, подчиняясь его железной воле, меньше чем за полгода «выкорчевал» в области все контрреволюционные и вредительские организации. Площадь и прилегающие к управлению улицы вымирали не только ночью, но и днем. Случайные прохожие, попадавшие сюда, спешили поскорее унести ноги от ворот, которые часто распахивались, чтобы пропустить во внутренний двор зловещие «воронки» и «хлебовозки». В них, словно сельди в бочке, сидели и стояли «троцкисты», «бухаринцы» и прочие «турецкие шпионы». В подвалах внутренней тюрьмы бесследно сгинули свыше семисот «врагов народа». На свалку были вывезены сотни килограммов пенькового каната, истрепленного пулями. Впрочем, не только Ростов, но и вся страна в очередной раз захлебнулись в кровавой волне массовых репрессий, поднятой в Кремле.

Усердие Абакумова не осталось незамеченным. Испытательный срок в новой должности закончился, и двадцать седьмого апреля тридцать девятого года он был утвержден в ней. Спустя шесть месяцев после назначения управление вышло в число передовых в наркомате, а через год, в апреле сорокового, на груди Виктора засияла первая награда — орден Красного Знамени. Порой казалось, что ему неведомы ни усталость, ни слабость. Он пахал как вол и, проявив не по годам тонкое умение разбираться в людях, равно как и блестящие организаторские способности, заставил управление работать как часы. Фамилия Абакумов все чаще звучала в докладах всесильному наркому Лаврентию Берия. Дважды, в конце сорокового и начале сорок первого, его заслушивал сам товарищ Сталин. Это был знак, и вскоре последовало серьезное повышение — заместитель наркома НКВД. Но и на этой должности он долго не задержался. Вождю понравился немногословный и исполнительный великан-чекист. В отсутствие Берия во время докладов молодой его заместитель не терялся, толково отвечая на каверзные вопросы умудренного многолетним оперативным и политическим опытом вождя. Внешне спокойный и несуетливый в разговоре, Абакумов, когда вопрос касался дела, преображался и пер как танк. И новое назначение не заставило себя долго ждать. В воздухе уже носилось тревожное дыхание близкой войны с Германией, и вождю потребовался верный, бдительный и профессиональный глаз, присматривающий за Красной Армией.

Но война грянула раньше, чем Сталин пригляделся к Абакумову. Недавно назначенный на должность начальника Управления Особых отделов НКВД Анатолий Михеев был смелым и мужественным офицером, но непрофессионалом в контрразведке. Два года назад он, двадцативосьмилетний выпускник Военно-инженерной академии имени Куйбышева, мечтал о карьере армейского командира и вдруг совершенно неожиданно для себя очутился в Особом отделе Киевского военного округа. Не успев как следует осмотреться на новом месте, он совершил головокружительный прыжок и занял кресло начальника Третьего управления НКО СССР — военной контрразведки всей Красной Армии. Управления, которого фактически не существовало — большинство его сотрудников находились в лагерях или уже были расстреляны. На смену им пришли более-менее грамотные младшие армейские командиры и техники-инженеры, поэтому летом сорок первого контрразведка расплачивалась страшной ценой за маниакальные перегибы вождя. В тот трудный час Михеев, как человек честный и мужественный, понял, что возложенная ноша ему не по плечу. Написав рапорт, он ринулся в самое пекло на помощь подчиненным Особого отдела по Юго-Западному фронту. Там, у села Исаковцы, в составе подразделения он попал в окружение и геройски погиб.

А Виктор Абакумов девятнадцатого июля сорок первого года занял его кабинет на Лубянке. Начинать ему пришлось тоже на пустом месте. Фронтовые Особые отделы в первый месяц войны потеряли свыше сорока процентов оперативного и руководящего состава. Связь с большинством из них в круговерти отступления оказалась потерянной. В центральном аппарате положение дел было ненамного лучше. Многие сотрудники, выехавшие на фронт, обратно так и не вернулись. В пустых, неуютных кабинетах гуляли сквозняки, а в углах пауки плели свои хитроумные узоры.

Не теряя ни минуты, с присущей ему энергией и настойчивостью Абакумов принялся за восстановление боеспособности военной контрразведки. В течение августа и сентября в ряды военных контрразведчиков влилось пополнение из числа молодых и хорошо зарекомендовавших себя в боях командиров. Новому для себя делу им пришлось учиться на ходу. После краткосрочных, чаще всего недельных, курсов подготовки при Особых отделах армий они приступали к оперативной работе в частях. Самыми строгими учителями и экзаменаторами для них были война и те, кто уцелел после репрессий. И уже к концу сорок первого года гитлеровские агенты в расположении советских войск перестали чувствовать себя вольготно. Матерые шпионы все чаще попадались в сети военных контрразведчиков, а волна массовых дезертирств и предательств среди красноармейцев и командиров резко пошла на убыль.

Сталин был доволен этим назначением. Даже измена бывшего любимца и героя битвы под Москвой, командующего Второй ударной армией генерал-лейтенанта Андрея Власова, в июле сорок второго, которую «зевнули» особисты, не изменила его отношения к Абакумову. Вождь ценил в нем не столько преданность и смелость — таких было не мало, — сколько профессионализм и умение быстро и четко наладить дело. Особисты не только как следует «давали по зубам» хваленым шпионам Канариса, но, что не менее важно, исправно докладывали, чем дышит армия. «Свои люди», казалось, сидели под столами и койками командиров полков и дивизий, командующих армиями и фронтами, и не то что каждое неверное слово, но даже намек на него немедленно и точно докладывались вождю.

Однако быстрое возвышение Абакумова, а вместе с тем и усиление военной контрразведки вызывали ревность у всесильного Лаврентия Берия и наркома госбезопасности Всеволода Меркулова. Поэтому предстоящая реорганизация управления Особых отделов сопровождалась ожесточенной подковерной борьбой трех ведомств, руководители которых стремились перетянуть одеяло на себя.

Итак, в феврале сорок третьего года судьба будущей спецслужбы и ее начальника решалась в высоких кремлевских кабинетах, поэтому Виктор Абакумов на этом первом в родных стенах совещании был крайне осторожен в своих предположениях и оценках. Подчиненные затаив дыхание ловили каждое его слово, и появление Барышникова осталось незамеченным. Он тихо опустился на свободный стул, достал спецблокнот и приготовился записывать, но выступление уже подходило к концу. Абакумов завершил его лаконичным и жестким указанием:

— Предупреждаю всех, разговоры о предстоящей реорганизации должны умереть в этом кабинете! Нечего слухами и предположениями будоражить оперативный состав! Взаимодействие с подчиненными органами не должно прекращаться ни на минуту! Мы обязаны твердо держать руку на пульсе армии и горле врага! Все свободны. Николай Николаевич, Владимир Яковлевич, задержитесь!

Барышников подождал, когда выйдут остальные офицеры, и остался стоять у дверей. Абакумов внимательным взглядом прошелся по нему и шутливо заметил:

— Чего стоишь, Владимир Яковлевич? Как говорится, в ногах правды нет, давай присаживайся.

Шагнув к столу, тот занял место напротив Селивановского. Абакумов не спешил с вопросами, достав из пачки папиросу, он постучал ею по краю пепельницы, закурил, прищурился и, сделав глубокую затяжку, сквозь кольца дыма пристально, словно прицеливаясь, смотрел на собеседников. И Барышников, и Селивановский прекрасно знали это выражение и игру оттенков внешне спокойных глаз и с напряжением ожидали предстоящего разговора.

Абакумов начал издалека:

— Как обстановка в отделах Закавказского фронта, Владимир Яковлевич?

— Товарищ комиссар второго ранга…

— Перестань щелкать каблуками! — перебил Абакумов. — Давай прямо к делу!

— По большому счету работают ровно, без срывов, но и без особых взлетов. На главных направлениях есть перспективные оперативные наработки, но они требуют существенного развития, особенно в агентурном плане, — коротко сообщил Барышников.

— Как раз то, о чем мы с тобой говорили утром, Николай Николаевич. — Абакумов повернулся к Селивановскому и продолжил свою мысль: — Сейчас нам нужен не вал, а первоклассная агентура. Это самое главное! С ее помощью мы не только осиные гнезда Абвера разворошим — глядишь, самого Канариса за его длинный нос или яйца схватим. — Снова обратившись к Барышникову, он спросил: — Такая агентура в отделах есть?

— Хорошие наметки имеются, но их надо серьезно развивать.

— Мда… — неопределенно произнес Абакумов и, выпустив кольцо дыма, поинтересовался: — Что удалось прояснить по Гальченко?

— Так, кое-что, — осторожно начал разговор Барышников. — По крайней мере, двадцать седьмого января он еще находился в Краснодаре и был жив. — И далее подробно рассказал о надписи, обнаруженной в штабе «Абвергруппы 102».

— Слишком все это зыбко, — заключил Селивановский. — Такой разведчик дал бы о себе знать, если жив.

— Надеюсь, мы скоро о нем услышим, — не терял надежды Барышников.

— Но тогда почему он не ищет новые каналы, как это было в Ростове?

— Слишком рискованно! Времени на поиски надежного человека у него не оставалось. К тому же, по данным отдела Иванова, абверовцы в феврале прекратили заброску своей агентуры в наш тыл.

Все это время молчавший Абакумов притушил папиросу о пепельницу и оборвал спор:

— Как бы там ни было, но выход на Гальченко надо искать. Необходимо восстановить с ним связь. В ближайшее время он нам очень понадобится. Кстати, сколько агентов такого класса в Особом отделе фронта наберется?

— Два, и еще в перспективе один может появиться, — доложил Барышников.

— К сожалению, Виктор Семенович, и на других фронтах положение не лучше, — посетовал Селивановский. — Пока работаем на среднем уровне, бывает, что не с чем идти на доклад к наркому.

— Ну, ты, Николай Николаевич, не слишком сгущай краски, — не согласился с ним Абакумов. — Таких агентов, как наши Гальченко и Северов, еще поискать надо! Работают так, что перед другими управлениями не стыдно. Не зря Лаврентий Павлович это не раз отмечал.

— Отмечал! На последнем совещании меня физиономией по всем батареям поводил! — мрачно заметил Селивановский. — Один только Судоплатов и гремит. Его агенты чуть ли не под задницей у Гиммлера сидят, а многие наши разведывательные сводки дальше корзины не идут.

— Зато по другим направлениям мы им всем вместе фору дадим, — возразил Барышников, оборачиваясь к Селивановскому. — После Власова ни одной серьезной измены не допустили. В войсках больше месяца ни один агент Абвера не продержался. Кроме того…

— Все, хватит спорить! — перебил их Абакумов. — А то договоримся, что без нас реорганизации не произойдет! С кем и где завтра придется работать, это не нашего ума дело. Как решит товарищ Сталин, так и будет! Мы свои предложения в инстанцию передали. Сегодня надо не сидеть и гадать, а работать день и ночь. Хватит отсиживаться в окопах — пора подниматься в атаку. Наша главная цель — Абвер и «Цеппелин». Канарис силен, но и мы тоже не лыком шиты. Сорок первый многому научил: у кого есть первоклассная агентура, тот и побеждает. Поэтому основное наше оружие — это такие люди, как Гальченко и Северов. А они есть! Только их надо найти и грамотно с ними работать. Понимаю, не всякий боевой офицер на такое пойдет — в одиночку сражаться с целой шпионской сворой. Риск смертельный, и вот тут грамотному контрразведчику важно найти дорогу к сердцу разведчика, и тогда этот разведчик поможет нам прочитать самые тайные планы врага. А цену такой информации, полагаю, вы знаете.

Селивановский и Барышников невольно подтянулись. То, о чем сейчас говорил Абакумов, а еще больше умалчивал, выходило далеко за рамки очередной реорганизации военной контрразведки. В те напряженные февральские дни они не могли знать, что 19 апреля 1943 года станет для них настоящим моментом истины. Созданная в тот день новая спецслужба СМЕРШ — «Смерть шпионам!» — благодаря самоотверженному труду ее сотрудников вскоре превратится в одну из самых мощных и эффективных контрразведок в мире, о которой спустя многие десятилетия с гордостью и восхищением будут говорить, а еще выразительнее молчать их преемники. Многие и многие десятилетия правда о работе специалистов СМЕРШ будет оставаться тайной за семью печатями, даже после ухода из жизни всех ветеранов той горячей военной поры…

Накануне решающей битвы Второй мировой войны — Курского сражения — военная контрразведка стояла на пороге крутых перемен и серьезных испытаний. Небывалая активность гитлеровских спецслужб, недавняя измена бывшего командующего Второй Ударной армией — предателя Власова, которая едва не обернулась новой трагедией, крайне беспокоили Верховного Главнокомандующего. Еще одна подобная измена могла нанести непоправимый урон моральному духу командиров и красноармейцев, подорвать боеготовность Красной Армии. В этих условиях И. Сталину была необходима сильная, готовая к немедленным и решительным действиям эффективная спецслужба, способная надежно защитить войска Красной Армии от подрывных действий агентуры противника и беспощадно пресекать измену и предательство в ее рядах. 19 апреля 1943 года Постановлением Совета Народных Комиссаров № 415–138 сс Управление Особых отделов НКВД СССР было выведено из состава наркомата, преобразовано в самостоятельное Главное управление контрразведки СМЕРШ Народного Комиссариата Обороны (ГУКР СМЕРШ НКО СССР) и напрямую подчинено лично И. Сталину.

«Смерть шпионам!» — под таким грозным названием военная контрразведка просуществовала чуть больше трех лет. Но и за это короткое время она оставила яркий и заметный след в истории отечественных органов государственной безопасности. Военными контрразведчиками было проведено 186 радиоигр, в результате которых на нашу территорию было выведено и захвачено в плен свыше 400 кадровых сотрудников и агентов гитлеровских спецслужб, разоблачено более 30 000 шпионов, свыше 6000 террористов и около 3500 диверсантов, привлечено к уголовной ответственности 800 000 военных преступников. Подобных результатов за столь краткий срок не смогла добиться ни одна спецслужба мира ни до, ни после войны.

В этом невиданном по накалу и ожесточенности тайном противостоянии не на жизнь, а на смерть гитлеровским военным разведывательным органам — Абверу и «Цеппелину» не удалось завербовать или склонить к измене ни одного кадрового сотрудника СМЕРШ или проникнуть в армейские штабы Красной Армии. «Большое сито» военных контрразведчиков рано или поздно отсеивало даже самых матерых шпионов и не позволило гитлеровским спецслужбам получить серьезной разведывательной информации ни об одной из стратегических наступательных операций советских войск.

В тот суровый для страны и народа час испытаний время выдвинуло на передний край борьбы с жестоким и опытным врагом именно эту силу — СМЕРШ, надежно защитившую армию и флот от вражеских агентов, террористов и диверсантов. И не росчерк пера всесильного И. Сталина, а именно они — бывшие летчики, пограничники, артиллеристы, пехотинцы и моряки, военные и гражданские, мобилизованные войной в органы безопасности, — своим беззаветным служением Отечеству создали легендарную контрразведку СМЕРШ. Ту самую СМЕРШ, которая заставляла в страхе трепетать врага и укрепляла веру командиров и бойцов в то, что в их ряды не проникнет измена.

Из выступления начальника Управления военной контрразведки ФСБ России на встрече с ветеранами органов безопасности, посвященной 60-летию образования ГУКР СМЕРШ НКО СССР, 19 апреля 2003 года

Гулкое и раскатистое эхо выстрелов еще долго гуляло среди скал, пока не затерялось в глубине леса. Ошарашенные увиденным и пережитым, диверсанты смотрели то на партизан, то на бьющееся у ног в последней предсмертной конвульсии тело Шаликашвили. Окончательно сбило их с толку неожиданное появление на поляне улыбающегося Рейхера. Он не таясь вышел из кустарника, руки его были развязаны, следов грязи на плаще уже не было, а фуражка по-прежнему щеголевато сидела на голове. Как ни в чем не бывало, лейтенант шел им навстречу, придерживая правой рукой кобуру, из которой торчала рукоять его любимого парабеллума. Удивительно, но партизан это не встревожило: перебросив автоматы за спину, они продолжали спокойно курить. Рейхер, стараясь не замочить сапог, стороной обошел лужу и направился к мордатому. Тот, притушив папиросу, одернул полы надувшегося пузырем ватника. Лейтенант снисходительно усмехнулся, одобрительно потрепал его по плечу и сказал:

— Гут, Виктор!

— Хайль Гитлер! — рявкнул мордатый, вскидывая руку в нацистском приветствии.

У диверсантов пропал дар речи, с обалделым видом они смотрели на них. Рейхер, перебросившись несколькими фразами с мордатым, направился к своим подчиненным. Приблизившись, он пристальным взглядом пробежался по их лицам, на миг задержался на распростертом теле Шаликашвили, презрительно поморщился и объявил:

— Будем считать, что последняя проверка закончилась.

— Осталось только в НКВД, а там вас ждут не дождутся, — хмыкнул мордатый.

Рейхер бросил короткий жесткий взгляд на лжепартизана.

— Это я так, к слову, герр лейтенант, — с ехидцей ответил тот и, подтянувшись, поинтересовался: — Прикажете выводить группу на базу?

— Да, свое дело вы выполнили отлично, так и можешь передать капитану Пинкерту.

— Яволь, герр лейтенант! — ответил мордатый, числившийся командиром этой особой группы, действовавшей при местном отделении гестапо, а затем гаркнул: — Всё, хлопцы, маскарад окончен! Собирай манатки! Митяй! — Пнув ногой тело Шаликашвили, он распорядился: — Эту куклу заховай куда-нибудь под скалы.

Лжепартизаны загалдели и, сбившись в кучу вокруг мордатого, направились к развалинам. Там, под завалами веток, стояла замаскированная машина. Митяй, схватив за ноги труп Шаликашвили, поволок его к расщелине в скале. Столбняк, охвативший диверсантов, уже прошел, и вид подскакивающей на кочках, будто футбольный мяч, размозженной головы мертвого Шаликашвили не заставил их содрогнуться. Жестокий закон «слабый должен умереть», знакомый им не понаслышке, приучил каждого из них цинично относиться к чужой жизни. Однако неестественный смех и громкие голоса еще какое-то время звучали на поляне.

Рейхер не стал тратить время на лишние слова и призывы — результаты последней безжалостной проверки говорили сами за себя — и приказал немедленно занять места в кузове. Диверсанты поспешили подчиниться. Грузовик взревел двигателем и, пропахав по склону широкую жирную полосу, сполз на дорогу.

К пункту назначения — хутору Эриванский — группа добралась без остановок. Здесь ее уже ожидал вездесущий Райхдихт. Пока диверсанты разгружали машину и занимали места в блиндаже второго горнострелкового батальона, он вместе с Рейхером и Петренко отправился на командный пункт к капитану Дику. Тот встретил их сухо и недружелюбно. Основания для этого имелись: заброска к русским разведывательных и диверсионных групп абверовцев чаще всего оборачивалась для него настоящей головной болью. Как всегда в таких случаях, начальство, стараясь застраховать себя от всесильной контрразведки, засыпало штаб батальона бестолковыми указаниями. На этот раз оно и вовсе озверело: от Дика потребовали, чтобы его батальонные разведчики, рискуя жизнью, расчистили дорогу в тыл к красным этим пижонам из Абвера! Четвертые сутки они только этим и занимались. Тем не менее, его многочисленные доклады о подготовке к операции командиру полка показались неубедительными, и сутки назад в расположение батальона прикатил сам начальник штаба — майор Фогель. Судя по тому, что он не погнушался собственным животом проутюжить передовую, а после этого извести командиров рот дурацкими прямолинейными вопросами в типичном рейнландском стиле, какова, дескать, плотность огня противника на один квадратный метр, Абвер, вероятно, готовил серьезную операцию.

В эти последние перед операцией сутки майор Фогель своим занудством, перемешанным с характерной для рейнской области невнятной скороговоркой, успел проесть батальонному плешь на голове, и он с трудом сохранял спокойствие. Масла в огонь взаимной неприязни подлило и то, что ни один из предложенных им маршрутов вывода группы в тыл к русским Фогель не принял, и лишь за несколько часов до приезда лейтенанта Райхдихта он все-таки остановился на одном из самых первых, что проходил на стыке первой и второй рот батальона. Помотав нервы Дику, он, тем не менее, своей подписи на плане не поставил, в лучших традициях штабных бюрократов возложив ответственность на подчиненного. Сославшись на неотложные дела, майор потребовал прислать документы в штаб полка после ознакомления с ними офицеров Абвера и смылся от греха подальше к себе в Крымскую, так и не встретив «гостей».

Вот почему капитан встретил абверовцев откровенно враждебно, но оттаял он достаточно быстро. Отменный прусский служака, тянувший нелегкую лямку окопного офицера с первых дней войны, Дик, с откровенным презрением относившийся к лощеным штабным шаркунам, ценил только тех, кто доказал свое умение воевать на поле боя, под пулями. Но прибывшие по повадкам никак не походили на тыловых крыс, что заседали в теплых кабинетах и тянули жилы фронтовикам, которые всегда расплачивались собственными шкурами за провалы шаркунов. Наметанным взглядом он с ходу определил в командире группы — немногословном силаче — настоящего «горного стрелка», способного запросто дать фору даже самым отчаянным из его батальона.

В холодном и цепком взгляде серых глаз Дик заметил так хорошо ему знакомый хищный блеск, блеск волка-охотника, которому было не привыкать играть в прятки с самой смертью. Лейтенант и не пытался надувать щеки, с первой же минуты он повел себя просто и по-деловому. Он лишь бегло просмотрел планы, оставленные Фогелем, а затем внимательно выслушал предложения Дика, не принятые штабистом. После нескольких уточняющих вопросов по маршруту в тыл к русским Рейхер взял карандаш и расписался в левом нижнем углу карты. Вслед за ним без всяких разговоров поставил подпись Райхдихт.

У Дика словно гора свалилась с плеч, он оживился, размашисто расписался последним и, подняв голову, встретился взглядом с Петренко. Этот нахальный славянин вел себя на его КП как у себя дома, на равных с офицерами. В душе капитана вновь поднялась волна раздражения. К большинству русских он относился с патологической ненавистью, и было за что: большевистские фанатики в последних боях сократили его батальон едва ли не до роты. По твердому убеждению Дика, те немногие, что, бежав от Сталина, перешли на сторону великого фюрера, в лучшем случае годились только на то, чтобы вешать и стрелять своих соотечественников. Но этот русский, похоже, представлял собой редкий экземпляр зарвавшегося хама.

«Мерзавец! Напялил на себя священный для прусского офицера мундир элиты вермахта — горных стрелков и вообразил себя арийцем!» — негодовал в душе Дик.

А Петренко, казалось, не замечал этой откровенной враждебности, склонившись над картой. Он внимательно изучал расположение передовых и скрытых дозоров, опорных пунктов и минометных точек противника не только в полосе обороны батальона, но и в соседних с ним, а затем бесцеремонно прильнул к окуляру стереотрубы. Дик с откровенным презрением смотрел на его неловкие манипуляции. Петренко продолжал что-то высматривать среди занесенного снегом леса. Рейхер, обсуждавший с Райхдихтом детали предстоящей операции, прервал разговор и настороженно спросил у него:

— Что-то не так, Петр?

— Пока затрудняюсь ответить, господин лейтенант, надо бы присмотреться, — ответил тот и повернул стереотрубу резко влево.

В окуляре возник неправдоподобно большой ствол сосны, а затем невысокий холм у ее корней. Там был навален лапник, за которым проглядывала темная амбразура дзота. Вверх от него вел едва заметный ход сообщения, который заканчивался новой огневой точкой. Впереди, в сотне метров, прерывистым серым пунктиром среди снега проглядывала траншея, занятая ротами батальона. Капитан хорошо знал свое дело и оборудовал двойную линию обороны — именно по ней сейчас и метался объектив стереотрубы.

У Дика иссякло терпение наблюдать за неуклюжими движениями русского.

— Господин лейтенант, ваш подчиненный, похоже, собрался воевать с моим батальоном, а может, он в первый раз увидел стереотрубу? — с уничижительной иронией произнес он и предложил Рейхеру: — Господа, давайте пообедаем, а он пусть потренируется в окопах.

Рейхер не сдержал добродушной улыбки. Райхдихт, наморщив нос, с участием взглянул на Дика. Но Петренко оставался невозмутимым. Он снова поводил стереотрубой, остановил ее на оборонительных порядках русских и озабоченно заметил:

— Кажется, я понял, где тут собака зарыта! Господа, обратите внимание на одно сомнительное место!

— Какое? — заинтересовался Рейхер, наклонился к стереотрубе и затем, покачав головой, процедил: — Да, темное местечко, господин капитан.

Дик засуетился и тоже посмотрел. На его лице появилась удивленная гримаса. «А этот русский не так-то прост!» — подумал он и с раздражением произнес:

— Там у иванов запасной командный пункт, но ваш маршрут проходит ниже и правее.

— А когда там происходит смена постов? — насторожился дотошный Райхдихт.

— По нечетным часам, — буркнул Дик.

— Опасное местечко, как бы не напороться на засаду, — забеспокоился Рейхер.

— Не исключено, — согласился с ним Райхдихт.

— Наоборот! Русские там стараются поменьше болтаться! Мои разведчики мимо не раз проходили, и ничего! — заверил Дик.

— Гут, капитан, — не стал его мучить вопросами Рейхер. — Обо всем, что мы сейчас недоглядели, потом расскажете в контрразведке обер-лейтенанту Райхдихту. А он у нас большой любитель поговорить по душам, особенно в казематах.

От его злой шутки Дика передернуло, он обиженно поджал губы. В блиндаже сразу стало так тихо, что можно было услышать, как за перегородкой о чем-то перешептываются связисты. Первым нашелся Райхдихт: чтобы сгладить возникшую неловкость, он добродушно заметил:

— К чему такой черный юмор. Я полагаю, до этого не дойдет, давайте лучше займемся чем-либо более приятным.

— Конечно! А вас, господин капитан, прошу не обижаться, как говорится, как служим, так и шутим, — примирительно сказал Рейхер.

— Вот и отлично! — поспешил уйти от этой скользкой темы Райхдихт и предложил: — Господа, я полагаю, что сейчас самое время воспользоваться любезностью капитана Дика и отправиться на обед.

Никто не возразил, и офицеры прошли в блиндаж, где батальонный повар накрыл простой, но сытный армейский стол. Отменно приготовленное мясо и умение лейтенанта Райхдихта вести беседу вскоре смягчили горький осадок, оставшийся в душе у Дика. Рейхер, похоже, понял, что, упомянув казематы, хватил лишнего, и к месту рассказал несколько веселых, еще довоенных анекдотов. Дик, окончательно оттаяв, вытащил из своих запасов бутылку коньяка и разлил коричневатую жидкость по рюмкам. Первый тост подняли за победу, второй — за удачу, на этом остановились и налегли на мясо. Обед затянулся, и офицеры Абвера все чаще и чаще поглядывали на часы. Наконец, поблагодарив капитана, они покинули теплый блиндаж и направились в расположение группы. Там царило нервное оживление. На деревянном настиле, покрывавшем земляной пол, высилась внушительная гора из амуниции, продуктов и личных вещей. В углу отдельно лежали взрывчатка, оружие и боеприпасы. Рейхер придирчиво осмотрел содержимое рюкзаков и, несмотря на вялые протесты диверсантов, все постороннее безжалостно вынул. Там, за линией фронта, не были лишними только патроны и толовые шашки.

Отдельно на столе аккуратной стопочкой были сложены документы диверсантов. Райхдихт бегло просмотрел их, а затем заглянул за ширму, отгораживавшую угол блиндажа.

Здесь Петренко и пришедший ему на помощь Асланидзе корпели над оперативными документами, которые Райхдихту предстояло захватить с собой в Крымскую. Вооружившись линейками и цветными карандашами, они наносили на карту маршрут движения диверсионной группы от линии фронта к Туапсе, заполняли кодовые таблицы, отмечали контрольные точки и время выхода в эфир. Райхдихт не стал их отвлекать. Возвратившись к группе, он вместе с Рейхером еще раз просмотрел документы прикрытия: командировочные, красноармейские книжки, пропуска. Тут имела значение любая мелочь: именно на них, простых на вид красноармейских книжках, сыпались многие агенты. «Большое сито» советской контрразведки безжалостно отсеивало брак, допущенный спецами из лабораторий, где готовили «ксивы» для шпионов и диверсантов. Чего стоили одни только пресловутые скрепки из нержавейки, которыми в Абвере скрепляли липовые документы «красноармейцев». Они стали тем самым крючком, на который поймался не один агент. Русские, то ли по бедности, то ли в силу своего восточного коварства, прошивали книжки железными скрепками, а те быстро ржавели, в то время как великолепная крупповская сталь своим предательским блеском с головой выдавала абверовцев. В первое время особисты благодаря такой мелочи как бреднем вылавливали целые шпионские стаи, и только спустя год после начала войны в Берлине сообразили что к чему. Канарис разразился грозным указанием, но и потом время от времени эта роковая скрепка снова «палила» очередного агента.

Боец разведывательно-диверсионного отряда Абвера в летнем камуфляже, вооруженный пистолетом-пулеметом МР-40

Снайпер разведывательно-диверсионного отряда Абвера в зимнем камуфляже

Но на этот раз Самутин сделал все как положено, и Райхдихту не к чему было придраться. Документы полностью соответствовали образцам и даже имели необходимую степень изношенности. Печати, подписи и прочие атрибуты были изучены дотошным лейтенантом вдоль и поперек. Он раздал документы диверсантам и отправился к Дику, чтобы на месте убедиться в готовности спецгруппы батальона, которой предстояло осуществить вывод диверсантов в тыл к русским. Рейхер остался в блиндаже и продолжил осмотр оружия, уделяя особое внимание взрывчатке.

Через некоторое время в блиндаже наступила тишина. Вдоль стены лежали плотно набитые рюкзаки, а в оружейной пирамиде матово поблескивали в свете фонаря стволы автоматов. Сами диверсанты легли на нары и забылись в коротком тревожном сне. Лишь в углу за ширмой продолжала шуршать бумага и звучали приглушенные голоса. Петренко и Асланидзе, поругивая начальство, по-прежнему корпели над документами. Муторная работа переполнила чашу терпения горячего грузина, и он забастовал:

— Все, Петро! Кончаем, к черту, это рисование! Они там дрыхнут, а мы тут загибаемся. Райхдихт, гад, спихнул на нас свою работу, а сам с Диком, наверное, шнапс лакает!

— Угомонись, Вано, с контрразведкой ругаться — все равно что против ветра ссать, в их дела нам лучше не соваться, — вяло ответил Петренко, продолжая водить карандашом по карте.

— Слушай, кацо, а какие у них могут быть дела? Нас спихнуть под комиссаров и потом ждать креста на грудь?! Сволочи! Могли бы и писарчуков Дика за бумажки засадить, а нам перед смертью дали хотя бы выспаться.

— Ладно себя накручивать! Мы с тобой еще лезгинку на могиле Сталина спляшем.

— Гляди — спляшем! С такими, как Райхдихт, только на собственных поминках. Нам кинжал точить надо, а не карандаш слюнявить. Нашел тут двух козлов! С меня хватит! Пусть Дик своих дает.

— Их людей брать нельзя: работа наша секретная, не для посторонних глаз, — не поддержал грузина Петренко.

— Какие тут секреты?! Тебе что, эти бумажки там, у красных, нужны?

— Да нет вроде.

— И кому они тогда сдались?

— Порядок есть порядок, — насупившись, отрезал Петренко.

— Какой, на хрен, порядок! — не утихал Асланидзе. — Петро, я тебе удивляюсь, больше года у фрицев околачиваешься, а до сих пор их не раскусил! Это они перед нами герр да хер-р, а сами готовы друг дружку «заложить», лишь бы подальше от фронта смыться. Не хуже меня знаешь, случись где прокол в операции, так тут же комиссия нагрянет и этот долбаный Райхдихт им нашу с тобой бумажку подсунет, а потом еще прибрешет: мол, тут Асланидзе не так проход намалевал, а вот тут почему-то секрет русских не обозначил. Может, ошибся, а может, гад, большевикам продался и специально все подстроил. Нет, не знаю, как ты, а я давно понял, что в их сраной разведке чем больше бумажек, тем чище начальственная жопа. — Асланидзе заиграл желваками и вполголоса выругался: — Тхвери додэ…

— Вано, перестань давить на нервы — и без того тошно! Перед операцией о другом надо думать, — с раздражением заметил Петренко.

— О своей шкуре никогда не поздно подумать! — буркнул тот. — Вспомни, как перед Рождеством, когда мы стояли в Краснодаре, кто-то намалевал на штабе плакат «Здесь живут шпионы Гесса!».

— Ну и что! Мало ли сволочей бывает, Райхдихту за всеми не уследить.

— При чем тут Райхдихт?! Я тебе про другое талдычу! — не унимался Асланидзе. — Забыл, что тогда творилось? Этот твой хитрожопый Самутин, как узнал о комиссии, сразу закосил и залег в госпиталь. А другие, как мыши по норам, разбежались, одно и то же бубнили: «Я не я, и хата не моя». А Гесс?! До этого неделями не просыхал, а тут враз протрезвел, землю рыл, как бульдозер, все крайнего искал. Не помогло! После проверки сам знаешь, где очутился, и, кстати, не без помощи Штайна, которому вы с Колядой жопу лижете. Я понимаю — лизать надо, но еще при этом повизгивать от удовольствия….

— Ах ты, сука! — вскипел Петренко, ринулся на обидчика и припечатал его к стенке.

Шум потасовки разбудил Рейхера. Доски настила заскрипели под тяжестью массивного тела, и из-за полога появилась его помятая со сна физиономия.

— Отставить! — рявкнул он и, схватив обоих огромными лапищами за шиворот, растащил в стороны. — На большевиках свою злость вымещать будете! Документы готовы?

— Нет еще, — промямлил Петренко.

— Работайте! Чтобы к приходу Райхдихта все было готово! — приказал Рейхер и возвратился к группе.

Будить диверсантов ему не понадобилось: сумасшедшие окрики подняли бы на ноги и глухого. Все сорвались с нар и ошалело закрутили головами. Белодед первым ринулся к пирамиде с оружием и схватился за автомат. Ломинадзе выдернул из-за пояса штык-нож и, бешено вращая глазами, уставился на полог.

— Положить оружие! — рявкнул Рейхер. — Еще успеете навоеваться! Кто не выспался, на том свете отоспится. Всем собираться!

Блиндаж наполнился гамом и лязгом металла. Диверсанты принялись одеваться и разбирать оружие.

— Ты че, охерел! — накинулся один из них на Белодеда, швырнувшего рюкзак с взрывчаткой на пол. — Это тебе не мыло! Враз всех смылишь к ё…й матери!

— А какая разница, сейчас или потом, — раздраженно буркнул он, пытаясь подсунуть лишние банки с тушенкой Ломинадзе.

Потом они стали препираться на предмет того, кому нести на себе рацию. Но Рейхер быстро положил конец разговорам — его увесистый кулак явился лучшим аргументом, — и диверсанты, не искушая судьбу, занялись подгонкой снаряжения. После этого Рейхер заставил всех повторять как молитву легенду прикрытия. Даже тугодум Белодед без запинки отвечал на самые заковыристые вопросы.

Конец проверке положил батальонный повар. Капитан Дик проявил редкое радушие и прислал отменную еду. В термосе дымился крепко заваренный чай, а аромат гречневой каши пробудил такой зверский аппетит, что Рейхеру приходилось сдерживать самых прожорливых. Набитый под завязку живот для диверсанта, тем более в горах, хуже, чем разросшийся геморрой в первоклассном госпитале.

Ужин подходил к концу, когда из-за ширмы появились мрачные Петренко с Асланидзе. Они угрюмо расселись по углам и уткнулись в миски, но так и не успели доесть свою кашу.

В блиндаже появился Райхдихт в сопровождении Дика. Оба спешили, так как вернувшиеся из разведки лазутчики доложили, что проход к русским свободен. Рейхер принялся поторапливать диверсантов. Они быстро натянули маскхалаты, разобрали рюкзаки, оружие, построились перед входом в блиндаж, попрыгали на месте, проверяя, нет ли постороннего шума, и, вытянувшись в цепочку, трусцой побежали к окопам. Пока удача была на их стороне. Линию фронта укрывала плотная завеса тумана. Свинцовые тучи, набухшие дождем и снегом, еще с вечера заволокли небо, и лишь над морем проглядывал иногда диск луны. Порывистый, резкий ветер, прорывавшийся из ущелий, скрадывал все звуки. Яркие вспышки осветительных ракет на короткое время разрывали темноту и, потрескивая, быстро гасли в кисельной пелене. Справа у вершины Голой горы время от времени басисто бухал тяжелый миномет. Жизнь на передовой шла своим чередом, и Рейхер мысленно поблагодарил Бога за то, что переброска в тыл противника осуществлялась на участке батальона капитана Дика. От него самого и от всего, что он делал, веяло основательностью и надежностью. Лейтенант перебрался поближе к нему и, напрягая зрение, стал вглядываться в позиции русских.

Тем временем дождь усилился и перешел в настоящий ливень. Холодные упругие струи ручьями стекали по прорезиненным маскхалатам. Белодед стряхнул с капюшона воду и с раздражением сказал:

— Чертова погода! Уже до самой жопы промок! Добрый хозяин в такую срань даже паршивую собаку на двор не выгонит.

— Тоже мне, нашел доброго хозяина! — буркнул Лихобабин, выразительно скосив глаза в сторону Рейхера и Дика.

— Хватит скулить! Погода в самый раз, чтобы ваши шкуры были целы, — цыкнул на них Петренко.

— Лучше о своей позаботься! — огрызнулся Белодед.

«Приготовиться!» — пронеслась команда по цепочке диверсантов. Первыми из траншеи поднялись батальонные разведчики. Три кажущиеся бестелесными призрачные тени взметнулись над бруствером, слились со снегом и гигантскими ящерицами заскользили к скальному разлому. Вслед за ними, вытянувшись в цепочку, начали движение диверсанты. Первым полз Петренко, за ним Ломинадзе и Лихобабин, Рейхер — где-то посередине, а замыкал группу силач Асланидзе. Подобно гигантской серой гусенице, группа судорожными рывками продвигалась по минному полю. Разведчики и минеры Дика по каким-то только им известным признакам находили проход в этом лабиринте до поры до времени затаившейся смерти. Половина пути осталась позади. От невероятного напряжения диверсанты взмокли как мыши, но Рейхер упорно гнал их вперед. Под тяжестью тел тонкая корка замерзшего снега проламывалась, с предательским треском нарушая ночную тишину. Острые края камней цеплялись за маскхалаты, ранили руки, но никто не обращал внимания на боль и напрягал все силы, чтобы поскорее добраться до расположения русских и затеряться в густом кустарнике.

Наконец нейтральная полоса осталась позади, и перед лазутчиками черным провалом возникла щель окопа. Петренко дал знак остановиться и стал внимательно всматриваться, пытаясь обнаружить противника. Им повезло — окоп оказался пуст. Никого не было и в ходе сообщения, ведущем в блиндаж, и лишь слева, метрах в двадцати, в редких зарослях орешника послышался слабый шорох и на мгновение вспыхнул крохотный огонек. Описав замысловатую петлю, он снова пропал. Там, видимо, располагался передовой дозор русских, и через мгновение тому последовало подтверждение. В воздухе пахнуло едким дымом отсыревшей махорки. Петренко выждал еще несколько секунд, а потом медленно, стараясь не хрустеть настом, подался назад к Лихобабину и прошептал:

— Передай по цепочке — слева пост! Держи его на прицеле! Мы пошли!

Три тени вслед за ним беззвучно перемахнули через окоп, подползли к блиндажу и блокировали его, освобождая проход остальной группе. Диверсанты один за другим преодолели передовой рубеж обороны и собрались в глубокой расщелине под скалой, отмеченной на карте капитана Дика как контрольная точка номер один. Здесь маршрут батальонных разведчиков и диверсантов расходился. Группе Рейхера предстоял затяжной спуск по снежнику в долину. Там, у небольшого озера, был запланирован привал, после которого диверсантам предстояло превратиться в Особый отряд инженерной разведки штаба Закавказского фронта, выполняющий специальную задачу командующего. Подтверждением тому служили документы, спецпропуска и командировочные, изготовленные лучшими специалистами Абвера. Тем не менее, несмотря на солидное прикрытие, Рейхер стремился как можно скорее вырваться из фронтовой полосы, где свирепствовала контрразведка русских, чтобы замести следы в тылу советских войск.

Первым двинулся вперед Петренко. Батальонные разведчики отступили с тропы в сторону, старший группы крепко пожал ему руку и слегка подтолкнул в спину. Цепляясь за кусты и валуны, диверсант медленно заскользил вниз. Дождь превратил снежный наст в настоящий каток, и Петренко приходилось напрягать все силы, чтобы не сорваться в пропасть. Сзади сопел от напряжения Лихобабин. Едва не каждый шаг для него заканчивался падением. В очередной раз споткнувшись, он повалился на Петренко. Тот, чтобы избежать столкновения, резко уклонился вправо и потерял равновесие. Тяжелый рюкзак, будто стопудовая гиря, мотнул его в сторону и поволок вниз. Диверсант упирался как мог, но снежный наст не выдержал и провалился, левая нога его ухнула вниз и застряла в расщелине. Сдавленный стон от невыносимой боли прорезал ночную тишину.

Диверсанты вжались в землю и схватились за оружие. На несколько минут все замерли, обостренный опасностью слух ловил каждый звук на позициях русских. Там, похоже, никто ничего не заметил. Рейхер выждал еще какое-то время и спустился к Петренко. Тот уже успел выбраться из ледяного капкана и сделал попытку приподняться, но не смог. Нога стала словно чужой, тупая пульсирующая боль горячей волной разлилась по голени и поднялась к животу. Диверсант застонал и грузно осел в снег. Рейхер тяжелым взглядом посмотрел на него и от досады заскрипел зубами. Так тщательно готовившаяся операция, на которую положили столько сил, в самом начале дала сбой. Петренко уже не был помощником, а становился обузой. Рейхер помедлил секунду, левой рукой успокаивающе похлопал Петренко по плечу, а правой незаметно потянулся к рукоятке ножа. Один короткий, но мощный удар в горло — и все будет закончено. Промерзшие ножны жалобно скрипнули. Лихобабин, тяжело задышав, попятился назад. Легкий скрип за спиной заставил Рейхера остановиться. К ним спешили разведчики капитана Дика.

— Что произошло, лейтенант? — спросил старший.

— Сами видите, один уже готов, — мрачно проронил тот.

— Да, с таким много не навоюешь, — скептически протянул один из разведчиков и предложил: — Ладно, лейтенант, уносите отсюда ноги, пока иваны не проснулись, а мы тут сами разберемся.

Рейхер колебался недолго, его рука отпустила рукоятку ножа, он посмотрел на диверсантов и приказал:

— Асланидзе, вперед! Группа, продолжить движение!

Построившись в цепочку, диверсанты продолжили спуск.

Слабый шум шагов еще какое-то время звучал в расщелине, но вскоре и он растворился в стуке дождя. Разведчики Дика уложили Петренко на накидку и, как на салазках, потащили к передовой. Как раз в это время началась смена постов, и им пришлось затаиться на дне воронки, чтобы переждать, пока она закончится. Но и после этого из окопа долго доносились приглушенные голоса и лязг оружия. Наконец все стихло, и разведчики, напрягая последние силы, поползли к расположению батальона. Торчащие из-под снега камни больно цеплялись за поврежденную ногу, и Петренко закусывал губы, чтобы сдержать стон. Но вот сквозь туман проступили проволочные заграждения, и группа бегом устремилась к своим окопам. Вслед запоздало взлетела осветительная ракета и басисто застрочил пулемет. Пули взметнули фонтанчики снежной пыли над бруствером, но спасительное дно укрытия было уже совсем рядом.

Петренко перевел дыхание и сделал попытку приподняться, но боль не отпускала. Левая нога, казалось, налилась свинцом до самого паха и отказывалась повиноваться. Разведчики и подоспевшие на помощь солдаты отнесли диверсанта в блиндаж, уложили на стол и вызвали фельдшера. Тот, появившись через несколько минут, решительно взялся за дело. Голень распухла настолько, что пришлось воспользоваться ножом, чтобы разрезать и снять сапог. Петренко, морщась от боли, терпел, пока крепкие пальцы фельдшера ощупывали ногу. Закончив осмотр, он неспешно ополоснул в тазике с водой руки, вытер их и сделал вывод:

— Вы еще легко отделались. Перелома, похоже, нет. Вероятней всего, разрыв связок в голеностопе и разрыв связок коленного сустава.

— Повезло — он метров десять пролетел! — удивились разведчики.

— Точно, счастливчик! — согласился фельдшер и принялся туго бинтовать ногу.

Быстро закончив свою работу, он пододвинул Петренко кружку с разбавленным спиртом. Тот выпил одним махом и поперхнулся — с водой явно недобрали, — но когда прошли спазмы, его охватили удивительная теплота и легкость. Боль в ноге постепенно утихала, бревенчатый потолок блиндажа начал двоиться и вскоре растворился как в туманном мареве. Петренко уснул.

Утром его разбудил Райхдихт. На лице лейтенанта играла довольная улыбка. Группа Рейхера благополучно прошла вторую контрольную точку у Геленджика и быстро продвигалась к конечной цели — Туапсе. Дальше задерживаться в расположении батальона капитана Дика не имело смысла, и они, наскоро перекусив, отправились в Крымскую. Солнце еще не успело подняться, водитель спешил и непрерывно жал на газ. Бешеная тряска отзывалась тупой болью в поврежденной ноге, но Петренко почти не замечал ее, в душе он радовался тому, что в конце концов для него все благополучно завершилось. На этот раз до базы они добрались без остановок — русская авиация была бессильна перед плотным туманом, окутавшим дорогу и долину. Встреча со Штайном для Петренко тоже закончилась благополучно, без упреков и претензий. Информация о происшествии уже была отработана обер-лейтенантом накануне. Он с кислым видом посочувствовал пострадавшему, приказал отправляться в госпиталь и тут же забыл о нем. Сейчас его заботило только одно — успех группы Рейхера.

Этому дню, казалось, никогда не будет конца. Штайн извел и себя, и радистов одним вопросом: «Почему Рейхер не выходит на связь?» Наступил вечер. Давно прошел контрольный срок, а за ним и время резервного выхода, но эфир по-прежнему молчал. На настойчивые вызовы «Пантеры», которые радиоцентр всю ночь посылал «Вольфу», никто не отзывался, в ответ шли лишь электрические разряды. Штайн и Райхдихт не сомкнули глаз, все еще надеясь услышать позывные Рейхера. Когда за окном забрезжил унылый рассвет, теперь уже всем стало ясно, что там, под далеким Туапсе, с группой произошло что-то чрезвычайное. Штайн прогонял от себя даже мысль о том, что такой асс, как Рейхер, мог провалиться, не начав операции. Ему казалось немыслимым, что после подготовки, на которую ушло столько времени и сил, вот так просто, в один миг, все пошло прахом. Несмотря на потерянный взгляд Райхдихта и вежливое молчание радистов, он продолжал упорно верить в успех и искал причину затянувшегося молчания лейтенанта то в неисправной рации, то в сходе снежных лавин. В который уже раз он пытался убедить в этом не только себя, но и Райхдихта. Но тот отмалчивался, его понурый вид красноречивее всего говорил о провале Рейхера.

Требовательный звонок телефона, ударив по напряженным нервам, разрушил эту последнюю иллюзию. В Запорожье тоже потеряли терпение, и на связь вышел сам начальник «Абверкоманды 102» подполковник Гемприх. Он был немногословен, его интересовали результаты выполнения операции. Штайну докладывать было нечего, и он старательно подыскивал слова, чтобы смягчить справедливый гнев вышестоящего лица, но так и не успел ничего сказать. Раздраженное сопение в трубке и последовавший за ним щелчок красноречивее всего говорили о том, что на этот раз дело устным разносом не закончится. Спустя сутки Пиккенброк из Берлина разразился разгромной, не оставляющей от всей его предыдущей карьеры камня на камне шифровкой.

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Лично начальнику «Абвергруппы 102»

Срыв задачи по объектам «Д» в Туапсе.

Участившиеся в последнее время провалы разведывательно-диверсионных групп.

Отсутствие в течение длительного периода оперативно значимой информации о планах и действиях противника свидетельствует о слабой организаторской работе руководства «Абвергруппы 102», а также о возможном наличии в ее составе агентуры НКВД.

В связи с этим по указанию адмирала Канариса в ближайшие дни для проверки состояния оперативно-служебной деятельности группы будет направлена комиссия из числа сотрудников центрального аппарата. Возглавит ее полковник Штольце. Все его указания подлежат неукоснительному исполнению.

Пиккенброк.

Отправлено:

20.00, время берлинское

Со дня поступления в «Абвергруппу 102» шифровки Пиккенброка прошла неделя, и после нее в адрес обер-лейтенанта Штайна не приходило ни одного распоряжения. В Запорожье, Берлине и Кракове будто забыли о его существовании. Приезд из штаба Абвера полковника Штольце с проверкой переносился со дня на день. И это затянувшееся молчание ничего хорошего не сулило ни самому Штайну, ни его подчиненным. В памяти еще были свежи воспоминания о работе подобной комиссии в декабре сорок второго в Краснодаре. Тогда, перед Рождеством, так и не найденный ни гестапо, ни инспекторской группой капитана Лайндекера неустановленный мерзавец на посмешище всему городу вывесил перед самым носом дежурного по группе плакат «Здесь живут шпионы Гесса!». И новогодний праздник для диверсантов и их хозяев превратился в настоящий кошмар. Канарис на такую неслыханную наглость отреагировал так, что никому из его подчиненных мало не показалось. Гесс лишился должности и вместе с инструктором-вербовщиком Шевченко, заподозренном в шпионаже, был отозван в Варшаву для «приятного общения» с «интеллигентами» из аппарата «папаши Мюллера» и «вежливыми берлинскими мальчиками» из службы безопасности, а половину личного состава группы в спешном порядке отправили на фронт.

Теперь, перед приездом Штольце, все снова замерли в тревожном ожидании. После провала Рейхера деятельность «Абвергруппы 102» фактически оказалась парализованной. Заброска диверсантов за линию фронта прекратилась, набора новых курсантов не было, а работа с оставшимися велась через пень-колоду. Даже такие служаки, как Бокк и Бонг, смотрели сквозь пальцы на откровенное безделье инструкторов. Но еще больше пугала абверовцев не угроза, исходившая от комиссии Штольце, а наступление русских войск. От залпов артиллерии в окнах штаба уже начинали жалобно дребезжать стекла. Петля окружения группировки войск фельдмаршала Клейста, зажатой на Таманском полуострове, затягивалась все туже и туже. И только один лейтенант Райхдихт и его тайные агенты лезли из шкуры вон, чтобы отыскать затаившегося шпиона НКВД. Обнаружить его надо было до приезда Штольце, так как в противном случае перед ним маячила мрачная перспектива одним из первых оказаться в подвалах «доброго старины Мюллера». Но все, что ему удалось собрать за последние дни, было зыбко и неубедительно, под подозрение попали многие, а конкретных доказательств вины Шойриха, по уши погрязшего в спекулятивных сделках, а также Коляды и Петренко, замеченных в подозрительных контактах с местными жителями, не находилось.

Очередной день не принес облегчения ни ему, ни Штайну. Склонившись над столом, они уныло ковырялись в сообщениях осведомителей, пытаясь выудить из нагромождения слухов, предположений и фактов тот единственный, что мог привести к вражескому агенту. Внезапно пол под их ногами качнулся, стены угрожающе затрещали, а оконные стекла разлетелись на мелкие осколки. Чудовищной силы взрыв стер с лица земли казарму второй учебной группы. Окраины Крымской утонули в море огня. Войска Закавказского фронта начали решительный штурм казавшейся непреступной Голубой линии — обороны, воздвигнутой на Кавказе лучшими инженерами рейха.

Станица потонула в клубах пыли и дыма. Во дворе метались охваченные паникой люди и животные. Штайну и Райхдихту с трудом удалось навести мало-мальский порядок и начать спешную эвакуацию. Спустя два часа серая лента из машин и повозок выползла за ворота и зазмеилась по дороге, ведущей к приморскому городу Темрюк, для соединения с отрядом обер-лейтенанта Краузе. По пути колонна дважды попала под бомбежку и, понеся потери в составе одной машины, трех повозок и девяти курсантов, в полдень вышла на окраины Темрюка. Здесь Штайна ждал как всегда немногословный Краузе, передавший приказ начальника «Абверкоманды 102» подполковника Гемприха следовать дальше к порту Тамань и оттуда переправиться в Керчь.

Дорога заняла еще пять долгих часов, и лишь поздно вечером группа вышла на берег Керченского пролива. В лучах заходящего солнца его воды казались обагренными кровью. Обезумевшие, отказывавшиеся подчиняться командам толпы штурмом брали корабли, баржи и утлые рыбацкие лодчонки. То в одном, то в другом месте вспыхивали яростные схватки за свободное место на палубе. У бортов в ледяной мартовской воде барахтались сотни человеческих тел, люди цеплялись за обшивку и умоляли о спасении. Отыскать в этом бедламе коменданта порта, равно как и добиться вразумительного ответа от ошалевшей охраны пирсов, было невозможно, и Штайн решил действовать на свой страх и риск. По его команде комендантское отделение группы, усиленное инструкторами, ринулось на штурм баржи, занятой румынским батальоном.

Заросший недельной щетиной, осипший майор-пехотинец попытался преградить путь здоровяку Райхдихту, сунувшему ему под нос бумагу, усыпанную лиловыми штампами печатей. Но тот отмахнулся от него как от назойливой мухи. Инструкторы профессионально и бесцеремонно скрутили румына и бросившихся к нему на выручку офицеров, а затем стащили их всех на берег. Солдаты, оставшиеся без командиров, сбились в кучу и со страхом смотрели на происходящее. Грубая команда и автоматная очередь, просвистевшая над головами, подобно удару бича подхлестнули их к трапу. Палуба была очищена за минуту, последних шестерых трясущихся пехотинцев Коляда и Сергиенко, вытащив из трюма, швырнули за борт. Погрузка на борт заняла не больше часа, и осевшая ниже ватерлинии баржа, с трудом отчалив от причала, взяла курс на Керчь.

Четыре с лишним километра, разделявшие берега пролива, показались дорогой в ад. Русские штурмовики на бреющем полете раскручивали над переправой свою немыслимую и, казалось, бесконечную смертельную карусель. Вода вокруг судов вскипала от пулеметных очередей и поднималась чудовищными фонтанами от разрывов авиационных бомб. Керченский пролив напоминал огромный бурлящий котел, в котором варились куски человеческих тел. История мстила за такую же переправу в недавнем сорок первом, когда гитлеровская авиация кромсала суда с эвакуирующимися на восток частями Красной Армии.

Баржу словно щепку бросало на волнах, осколки с душераздирающим визгом вспарывали обшивку и хлестали по палубе. Каким-то чудом, с двумя пробоинами в борту, она преодолела этот хаос и ткнулась тупым носом в крымский берег. Штайн, не теряя ни минуты, приказал начать разгрузку.

На востоке не успела еще заалеть полоска зари, когда абверовцы построилась в походную колонну и двинулась к окраинам города. Обер-лейтенант Краузе, не раз наезжавший сюда из Темрюка для координации разведывательной работы с командиром морской фортгруппы корвет-капитаном Роттом, быстро нашел в хитросплетении узких полуразрушенных улочек штаб базы, откуда осуществлялась заброска диверсантов и боевых пловцов в порты Геленджика и Туапсе.

К их приходу Ротт уже находился на ногах и без лишних слов сделал все, что было в его силах. Он приказал коменданту освободить первый этаж для общежития инструкторов и курсантов, а свой кабинет отдал в распоряжение Штайна, после чего быстро обеспечил прямую связь с Запорожьем. Подполковника Гемприха на месте не оказалось, а его заместитель капитан Бернбрух ничего конкретного Штайну сказать не смог, предложив дождаться распоряжений из Берлина. Пока шли телефонные переговоры, расторопный Краузе успел организовать отправку раненых в госпиталь, а в столовой соседней морской базы договорился насчет завтрака.

Пока диверсанты приходили в себя и отсыпались, между Берлином и Запорожьем шел интенсивный обмен радиограммами. Стремительное наступление советских войск на Кубани и под Ростовом смешало все карты не только на фронтах, но и в далеком тылу, поэтому только к вечеру в адрес Штайна поступило распоряжение Гемприха — совершить марш-бросок в Евпаторию и там развернуть временную базу.

На следующий день ранним утром, пока густой морской туман окутывал вершины невысоких Крымских гор, надежно прикрывая дороги от налетов авиации, вереница машин тронулась из Керчи к новому месту назначения и поздно вечером въехала в непривычно тихую, почти мирную Евпаторию. Здесь царил настоящий немецкий порядок. Комендант заблаговременно освободил для группы целый корпус санатория. Казалось, для Штайна и его подчиненных начала налаживаться нормальная жизнь, как вдруг 23 марта поступило новое указание, подписанное самим Пиккенброком, немедленно передислоцироваться в местечко Вороновицы, под Винницей. Руководство Абвера требовало от обер-лейтенанта «на новой базе немедленно провести доукомплектование учебных групп курсантов и приступить к их интенсивной подготовке, а к концу апреля организовать заброску агентов и диверсантов в тыл советских войск».

Шеф военной разведки адмирал В. Канарис (в центре) инспектирует диверсионную школу

В захолустные Вороновицы Штайн ехал в приподнятом настроении, с его души словно камень свалился. Последнее распоряжение из Берлина вселяло уверенность в том, что провал группы Рейхера и приезд комиссии Штольце теперь навсегда останутся в прошлом. Мерный стук колес и спокойные пейзажи, мелькавшие за окном купейного вагона поезда, уносившего диверсантов все дальше от линии фронта, настраивали на рабочий лад. Винница встретила их сонной, патриархальной тишиной и покоем. О далекой войне здесь напоминал лишь гул самолетов, направлявшихся по ночам на бомбардировку Курска, Воронежа и Ростова.

Старая деревенская школа в Вороновицах, отведенная под центр подготовки диверсантов и агентов-разведчиков, как нельзя лучше подходила для этих целей. Вековые дубы и липы надежно прикрывали от посторонних глаз штаб, одновременно служивший учебным корпусом, полигон и казарму. Соседство с батальоном СС отпугивало местных подпольщиков и партизан. Впервые за последние месяцы Штайн с подчиненными получил практически идеальные условия для работы, оставалось только окунуться в нее с головой.

Меньше чем за неделю Райхдихт с помощниками подобрал из числа военнопленных, местных полицаев и украинских националистов сорок семь более или менее достойных кандидатов. На этот раз их усилия не пошли насмарку: контингент оказался весьма перспективным, и особые надежды подавали националисты. Люто ненавидя советскую власть, они были готовы живьем перегрызть горло комиссарам и чекистам. Истосковавшиеся по настоящему делу инструкторы Штайна, не считаясь со временем, упорно и настойчиво занимались с многообещающими молодчиками. И вот однажды это недолгое благополучие рухнуло раз и навсегда.

День 27 апреля начался, как всегда, с докладов Райхдихта, Краузе и инструкторов, после чего старшие учебных групп развели курсантов по точкам. Задержка произошла только в четвертой группе — дежурный не смог найти зондерфюрера Венцика. Спустя час в кабинет Штайна ворвался Райхдихт — на нем не было лица. За его спиной с потухшим взглядом и почерневшей физиономией стоял, едва держась на ногах, обнаружившийся Венцик. Не лучше выглядели Коляда и Петренко, виновато переминавшиеся с ноги на ногу в приемной. Внутри Штайна будто что-то оборвалось и леденящим холодком растеклось по груди. Райхдихт подтвердил самые худшие опасения. Ночью у Венцика исчезли списки агентуры, анкетные листы и фотографии участников двух диверсионных групп, которым через два дня предстояла переброска за линию фронта. Поиск по горячим следам ничего не дал. Венцик в свое оправдание ничего вразумительного сказать не мог, так как с трудом ворочал языком. Собутыльники по вчерашней пьянке — Петренко и Коляда — тупо смотрели в пол, боясь поднять голову.

Нечленораздельное мычание похмельной троицы взорвало Штайна. Это был удар похлеще провала группы Рейхера — затаившийся на время агент НКВД снова начал действовать. Штайн вскочил и в ярости заметался по кабинету. Райхдихт предпринял робкую попытку оправдаться, но она еще больше подлила масла в огонь. Рассвирепевший обер-лейтенант припомнил ему все: и уход к партизанам восьми курсантов, и провал групп под Туапсе, и позор в Краснодаре, и, наконец, действовавшего под самым носом шпиона Шевченко. Кончился разнос тем, что Венцика отправили под домашний арест, Петренко и Коляду заперли в камере, а личный состав вместе с Райхдихтом принялся переворачивать вверх дном комнаты общежития, учебные классы и даже туалеты с умывальниками.

Проверка продолжалась до глубокого вечера, но, несмотря на все усилия, ни к чему не привела: ни тайника, ни документов, ни тем более вражеского агента обнаружить не удалось. Умалчивать о происшествии Штайн не решился, так как подозревал, что Райхдихт наверняка уже успел обо всем доложить.

Непослушной рукой обер-лейтенант поднял трубку телефона и попросил подполковника Гемприха. С трудом подбирая слова, чтобы смягчить предстоящий удар, он начал издалека, но опытный служака уже по одной интонации догадался, что произошло ЧП, и потребовал говорить по делу. Не дослушав до конца, он разразился угрозами и грубыми оскорблениями. Штайн молча глотал их и как студень расплывался по креслу. Это был конец не только карьере, но и всей его службе в разведке. Ему вдруг стало все безразлично: и рык Гемприха, доносившийся из трубки, и крики курсантов на полигоне, и сама работа, которая теперь теряла всякий смысл, и его собственные амбициозные планы, и профессиональные принципы, которым он следовал сам и соблюдения которых требовал от своих подчиненных. Все провалилось в какую-то бездонную пропасть глухого, отчужденного безразличия.

После пропажи секретных документов жизнь в группе опять оказалась парализованной. Со дня на день в Вороновицы должна была приехать комиссия Штольце. Офицеры ходили как в воду опущенные, инструкторы и курсанты втихую попивали самогон и играли в карты. Вокруг Штайна образовался вакуум, он сутками не выходил из кабинета и вдарился в запой. Денщик Веньк только тем и занимался, что таскал ему бутылки с водкой. Поэтому встречать на городском вокзале приехавшую из Берлина комиссию отправился Краузе. Хитрый Райхдихт, чтобы не попасть под горячую руку начальства, нашел себе неотложное дело в местном отделении гестапо. Инструкторы и курсанты в классах старательно имитировали бурную деятельность.

Штольце налетел на них подобно урагану. Отказавшись от роскошного завтрака, накрытого Шойрихом в столовой, он решительно и беспощадно взялся за проверку. Первым же делом отстранил от должности Штайна и до окончания расследования с ним больше не встречался. Перед прибывшими розыскниками контрразведки и офицерами гестапо стояла серьезная задача — найти пропавшие документы и вычислить неуловимого агента НКВД. Круговорот обысков, допросов и очных ставок втянул в себя не только инструкторов, но и старших офицеров, вне подозрения не остался ни один человек, и к исходу вторых суток появились наконец первые результаты. В классе подготовки радистов был обнаружен тайник, а в нем — часть пропавших документов. Вскоре за этой находкой последовали и первые аресты. Громом среди ясного неба явилось разоблачение, казалось бы, проверенного вдоль и поперек Старовойта, занимавшегося изготовлением документов прикрытия для агентов. Сначала он упорствовал на допросах и отрицал явные улики — фотографии диверсантов, обнаруженные в двойном дне его тумбочки, — но в умелых руках мясников Мюллера он все-таки сломался и «поплыл». След от него привел к трем «абсолютно проверенным» курсантам. К ужасу Райхдихта и Штайна, в группе обнаружилась целая сеть вражеской резидентуры. По распоряжению Штольце всех четверых арестованных под усиленным конвоем отправили в Берлин. Вслед за ними на следующий день школу покинули Штайн и Райхдихт. Им предстояло давать показания специальной комиссии, назначенной Канарисом. Расследование подошло к концу, Краузе получил взыскание, а Петренко с Колядой, отделавшись испугом, вышли из-под ареста.

Жизнь в группе постепенно возвращалась в нормальное русло. Из Полтавы в Вороновицы изредка наезжали гестаповцы, продолжая что-то уточнять и перепроверять, но уже с гораздо меньшим пылом, а больше для проформы и чтобы подчистить некоторые факты в отправляемых наверх документах.

Штольце тоже задержался в группе. Перед ним стояла еще одна не менее важная задача, чем разоблачение агента НКВД, но о ней в Абвере знали только особо доверенные лица. Накануне операции «Цитадель», с которой Гитлер связывал большие надежды на возвращение стратегической инициативы на Восточном фронте, перед военной разведкой была поставлена задача добыть серьезную информацию о планах советского командования. Поэтому уже несколько дней специальные представители Канариса работали в абвергруппах и абверкомандах, подыскивая исполнителей для ее выполнения.

Штольце с присущей ему энергией неустанно работал в этом направлении. Он просмотрел от корки до корки дела на всех курсантов и инструкторов и с большинством из них провел обстоятельные беседы. К концу недели длинный список кандидатов сократился до семнадцати человек, из предложенных шести командиров разведывательных групп отбор прошли только четверо, а недостающих двоих пришлось назначить из числа инструкторов.

В ночь на семнадцатое мая две группы отобранных под командованием Коляды и Петренко заняли места в самолете, и экипаж взял курс на восток. Через полтора часа самолет пересек мерцающую рваным пунктиром линию фронта и темной стрекочущей тенью заскользил над лесом. В кромешной тьме летчики только по одним им известным приметам отыскали квадрат высадки. Первой десантировалась группа Коляды. Вслед за ней, спустя двадцать минут, борт самолета покинула и группа Петренко.

В ночном небе распустились четыре бледных тюльпана. Над головой Петренко выстрелили стропы, и лямки железным обручем мгновенно сдавили грудь. Тело привычно подскочило в плотной обвязке, приятное чувство полета заставило на мгновение забыть об опасности. Высадка разведгруппы пока проходила удачно — разброс оказался небольшим. Чуть ниже слева, в паре десятков метров, угадывались силуэты Погребинского, назначенного заместителем командира группы, и радиста Чумаченко, не исчезал из поля зрения и третий парашют с грузом. Справа тонкой серебристой лентой поблескивала излучина реки, обозначенная на карте. Острые, похожие на пики верхушки елей быстро приближались. Петренко прикрыл левой рукой лицо, чтобы не пораниться ветками, и напрягся. Легкий порыв ветра благополучно пронес его над самой макушкой и мягко опустил на поляне. Привычно спружинив, Петренко присел, разворачиваясь на спину, а затем заученным движением без помощи рук встал на ноги. Загасив купол и отстегнув стропы, он замер. Лес сумрачно молчал, и только где-то вглубине время от времени раздавался приглушенный крик филина. Свернув парашют, Петренко вытащил из кобуры пистолет и побежал туда, где приземлились Погребинский с Чумаченко. По его расчетам до них оставалось уже меньше сотни метров, как вдруг под ногами вздыбилась огромная валежина, и в следующее мгновение сокрушительный удар обрушился ему на голову. Действительность мгновенно исчезла из его сознания…

Пришел он в себя на холодном полу деревенской избы. Над ним нависал казавшийся настоящим великаном часовой с автоматом. Голова тупо отдавала болью от удара.

Петренко с трудом пошевелился. Связанные руки саднили и уже начинали затекать. Как сквозь вату он услышал строгий окрик:

— Лежать б… морда фашистская!

— Что, уже оклемался? — раздался голос из-за неплотно прикрытой двери, ведущей в соседнее помещение.

— Вроде как зашевелился, товарищ капитан!

— Тащи его сюда!

— Есть!

Удар сапогом пришелся Петренко в бок. Он сдавленно застонал и стал подниматься на ноги. Перед глазами поплыли разноцветные круги, а в ушах забарабанили тысячи невидимых молоточков. Голова предательски кружилась. Петренко покачнулся и, чтобы не упасть, оперся плечом о стену. Будто чужие, деревянные ноги отказывались ему повиноваться. Часовой, особо не церемонясь, грубо подтолкнул его прикладом автомата.

Петренко с трудом перешагнул через порог и оказался в просторной комнате. Здесь уже были его заместитель и радист, оба имели потрепанный вид. У Чумаченко гимнастерка напоминала лохмотья, а на открытых частях тела лиловыми рубцами вздулись ссадины и порезы. Не лучше выглядел и Погребинский. Вокруг его правого глаза, наливаясь багровым цветом, расплывался здоровенный кровавый синяк.

Петренко болезненно поморщился и повернулся к хозяину хаты.

Капитан — командир заградотряда, небольшого роста, кряжистый здоровяк с землистым от хронического недосыпания и усталости лицом, — оторвав взгляд от разложенных перед ним документов, внимательно посмотрел на вошедшего. Профессиональное чутье подсказывало ему, что, видимо, этот долговязый мужчина, одетый в форму старшего лейтенанта Красной Армии, и являлся главным в шпионской группе. Высокий, открытый лоб, крепкий подбородок, проницательные карие глаза с характерным хитроватым прищуром и твердо сжатые губы говорили об уме и сильной воле.

«Да, похоже, ты не дурак и, наверное, твердый орешек! Но ничего, и не таких раскалывали!» — подумал капитан, недобро усмехнулся и перевел взгляд на других агентов.

Эти были явно слабее. Радиста непрерывно била нервная дрожь. Передатчик и шифроблокноты не оставляли ему ни малейшего шанса на спасение. Второй пока еще держался, остекленевшими глазами он, насупясь, уставился в пол.

Капитан поднялся, взял со стола шифроблокноты, подошел к радисту и, потрясая ими, гаркнул:

— Твое, ублюдок гитлеровский?

Чумаченко задрожал еще больше, силясь что-то сказать, но страх парализовал его.

— Ты что, гнида фашистская, русский язык позабыл у фрицев?! — продолжал давить капитан. — Говори, падла ссучившаяся, пока я добрый!

— Мое, — с трудом выдавил из себя радист, исподлобья глядя на капитана. Потом его понесло: — Меня заставили! Я сам хотел к вам! Это Петренко не давал! Он, паскуда, из нас…

— Ну, ты и гнида! — с презрением процедил тот.

— Заткнись, сволочь, тебя не спрашивают! — осек его капитан и снова обратился к радисту: — Ты на этого гада не ссы! Если понадобится, мы ему сами живо рот законопатим. Говори все по порядку.

— А чего его слушать, мелкую шестерку, — гнул свое Петренко.

— Тоже мне, валет бубновый выискался! Захлопни пасть, падла, дойдет и до тебя очередь! — взорвался капитан.

— Командир, пусть их выведут, они…

— Чего, чего? Кто ты такой, чтобы тут пасть разевать?! Да я… — Но что-то во взгляде Петренко заставило его остановиться. Старлей казался совершенно спокойным, в отличие от этих двоих.

Погасив вспышку гнева, капитан приказал часовому:

— Ну-ка, Саня, выведи этих субчиков во двор, пусть пока постоят по стойке «смирно», а я с этим умником наедине потолкую. Если, гады, хоть дернутся, отстреливай им хозяйство и не чикайся!

Часовой, недавно прибывший в отряд в составе последнего пополнения и впервые видевший настоящих гитлеровских агентов, вскинул автомат и направил на пленных. Те шарахнулись к двери и, неуклюже цепляясь локтями связанных рук за стены, выскочили из комнаты. Капитан возвратился к столу, сел на табурет, полистал документы, потом перевел взгляд на Петренко и спросил:

— И что же такого ты хотел мне сказать?

— Капитан, мне нужна срочная встреча с представителем Особого отдела, — огорошил его тот.

— С кем, кем?! — оторопел капитан.

— С офицером, а лучше начальником из Особого отдела.

— Чего, чего?!.

— С начальником отдела военный контрразведки, — отчетливо выговаривая каждое слово, повторил Петренко.

— А чем я тебе не начальник?! — В голосе командира заградотряда прозвучала неприкрытая угроза.

— Товарищ капитан…

— Тамбовский волк тебе товарищ! — вспыхнул тот. — Фашистский ублюдок! Ты чего тут раскомандовался? Сейчас пристрелю, к черту!

— Товарищ капитан, это крайне важно и очень срочно! — сохраняя выдержку, стоял на своем Петренко. — От этого зависят жизни десятков, если не сотен тысяч наших солдат!

— Каких это наших?! Ну, глянь — фриц мною командует! Третий год воюю, а такого еще не бывало!

Рука капитана сама потянулась к ручке полевого телефона. Ждать ответа пришлось недолго. На другом конце провода ответил молодой и бодрый голос.

— Товарищ лейтенант, тут, понимаете, такое… — не знал он с чего начать.

— Не тяни кота за хвост, говори по делу, — торопил голос.

— Короче, мои хлопцы захватили трех шпионов…

— Да ну! — удивился собеседник и, посуровев, спросил: — А почему сразу не доложил?

— Вот и докладываю! Только что взяли, еще тепленькие. Радиста прямо с музыкой! Слабак! «Поплыл» сразу! — не удержался прихвастнуть капитан.

— Отлично! Немедленно отправляй ко мне!

— Вопросов нет, но понимаешь, Петрович, один из них точно чокнутый — лично тебя домогается.

— Что-о? — В трубке возникла долгая пауза.

Петренко шагнул вперед и энергично закивал.

— А ну стоять! — прикрикнул на него капитан, угрожающе опустив руку к кобуре с пистолетом.

— Дурак! — Терпение и выдержка изменили Петренко.

— Че…го?

— Дай я поговорю, капитан!

— Ах ты, сука! Ну, ты у меня сейчас соловьем запоешь!

— Идиот! Воды выпей, чтоб…

— Ну, падла, я тебе сейчас такую воду покажу…

— Эй, ты что там такое несешь?! Наверное, с комиссаром пережрался? — раздался из трубки раздраженный голос. — Что там у тебя происходит? Георгич, ты куда пропал?..

А в комнате шла глухая возня. Рассвирепевший капитан пытался вытащить из кобуры пистолет, но это ему не удавалось. Петренко, несмотря на связанные руки, сумел припечатать его к столу и не позволял вывернуться. Но все же силы оказались не равны, капитан извернулся и дотянулся до оружия. Рука с ТТ вскинулась в сторону Петренко.

— Стой, идиот! Не делай глупостей! — закричал тот.

— Георгич? Георгич? Ты че там, охерел? За самоуправство пойдешь под трибунал! А ну приведи ко мне пленного! — надрывался голос в трубке.

Капитан опомнился, метнув на нее взгляд, и опустил руку. Грудь его вздымалась словно кузнечные меха, пот крупными каплями катился по багровому лбу. Смерив пленного тяжелым взглядом, он распахнул окно и крикнул:

— Дежурный, ко мне!

Во дворе послышался топот ног, и спустя несколько секунд в комнату вбежал запыхавшийся разбитной сержант. Стрельнув глазами в арестованного, он вытянулся в струнку. Командир заградотряда спрятал пистолет в кобуру и, глядя в сторону, приказал:

— Отведи этого гада к особисту…

— В СМЕРШ, что ли? — переспросил сержант.

— Да, к ним!

— Есть! — ответил тот и прикрикнул на арестованного: — А ну топай вперед, вражина фашистская!

Петренко развернулся и, нагнув голову, чтобы не удариться о косяк, вышел во двор. В кромешной темноте сержант то и дело подпихивал его стволом автомата в спину. Позади них, пыхтя и матерясь, тащился капитан. Они прошли через всю деревню и в самом ее конце свернули к неприметному, затерявшемуся в глубине сада дому. Навстречу им из кустов вынырнула темная фигура и преградила путь. Капитан вполголоса назвал пароль. Часовой отступил в сторону, освобождая проход, и группа поднялась на крыльцо.

Оставив сержанта караулить у двери, капитан с Петренко вошли в дом. Обстановка в нем была такой же, как у армейских офицеров. В углу стоял деревянный топчан, рядом — чудом уцелевший шкаф, две табуретки и стол. На столе нещадно чадила лампа, сделанная армейскими умельцами из гильзы крупнокалиберного пулемета. В ее свете трудно было разглядеть хозяина. Он какое-то время внимательно рассматривал Петренко, а затем распорядился:

— Садись, Георгич!

— Спасибо, лейтенант, сесть я всегда успею — это за вами не заржавеет, — поэтому лучше присяду, — хмыкнул капитан, занял свободный табурет и выложил на стол документы пленных.

Лейтенант-контрразведчик бегло просмотрел красноармейские книжки Погребинского с Чумаченко, уделив больше внимания документам Петренко, и с насмешкой заметил:

— Ну наконец-то у вас в Абвере научились настоящую «липу» клепать, так сразу и не придерешься.

— Не у нас, а у них. И там тоже не дураки работают! — в тон ему ответил Петренко.

С лица лейтенанта моментально исчезла усмешка.

— И что же ты хотел сказать офицеру контрразведки? — с угрозой спросил он.

— Сначала руки развяжите — онемели уже, — потребовал Петренко.

— Еще чего! Руки языку трепаться не мешают! — снова завелся командир заградотряда.

Лейтенант пристально посмотрел в глаза пленному и распорядился:

— Ладно, Георгич, кончай упираться, куда ему от нас деться. Развяжи!

Тот неохотно достал нож и разрезал веревки. Петренко не спеша размял затекшие кисти, а потом потребовал нож.

— Петрович, нет, ты только погляди на эту наглую фашистскую морду! Совсем оборзел! Он же, гад, нам глотки порежет! — Возмущению капитана не было предела.

Но офицер СМЕРШ повелительно кивнул. Капитан пожал плечами, с неохотой положил нож на стол, на всякий случай расстегнул кобуру, отступил на несколько шагов и опустил руку на рукоять пистолета.

Петренко не спеша подошел к столу — офицеры внимательно следили за каждым его движением — и, не говоря ни слова, взяв нож, вспорол подкладку бушлата. Из-под нее с характерным шелестом посыпались фотографии людей в форме бойцов и младших командиров Красной Армии, какие-то карточки и бланки служебных документов, помеченные лиловой свастикой с хищными орлами. Стол уже был завален всем этим, а бумажный поток все не иссякал.

Фотографии агентов «Абвергруппы 102», доставленные советским разведчиком Гальченко в органы военной контрразведки

От неожиданности лейтенант опешил. Такого за время службы ему еще видеть не приходилось. В тесной комнатенке на выщербленном столе лежала секретнейшая картотека вражеских агентов! Это была неслыханная удача, выпавшая на долю фронтового контрразведчика.

На горку документов легла последняя фотография, и Петренко, положив нож, наконец отступил от стола. Лейтенант надолго склонился над всем этим добром, а затем, не стесняясь своего порыва, подскочил и крепко обнял пленного. На глаза Петренко невольно навернулись слезы. Да он и не пытался их скрывать, стекая по щекам, они капали на его гимнастерку. Командир заградотряда с открытым ртом наблюдал за этой сценой.

— Невероятно! Этого не может быть! Кто вы? Как вас звать?

Тронутый искренностью лейтенанта, Петренко в первые минуты ничего не мог сказать. Крепкие объятия не были чудесным сном, он действительно вернулся домой! Позади остались шестнадцать месяцев смертельной игры с фашистской контрразведкой. Теперь уже не надо было таиться, выверять каждое слово, десятки, сотни раз продумывать каждый свой шаг. Все это — изощренные проверки лейтенанта Райхдихта, патологическая подозрительность мерзавца Самутина, а главное — изматывающее душу состояние раздвоенности, когда он сам порой не мог понять, где грань между советским разведчиком и кадровым сотрудником Абвера, — осталось позади. Он снова был среди своих. Своих! Петренко счастливыми глазами смотрел на офицеров, и в этот момент ему казалось, что ближе и роднее людей нет.

Удостоверение личности П. И. Прядко на имя П. Петренко, выданное в «Абвергруппе 102» в 1943 г.

Лейтенант разжал объятия, в нем снова проснулся контрразведчик.

— Как вас зовут? Кто давал задание? Вы помните пароль? — посыпал он вопросами, но тут же спохватился и многозначительно посмотрел на капитана.

Тот развел руками и смущенно произнес:

— Я что, не понимаю?! Не первый год на фронте. — И, забрав со стола нож, направился к двери, не переставая повторять на ходу: — Ну, дела! Ну, дела! Ежели что не так, то прощения, конечно, просим. Ты, лейтенант, не серчай, что мои ребята его малость приложили. Ну, дела!

Когда шаги капитана стихли, в комнате воцарилась пронзительная тишина. Петренко порывистым движением расправил гимнастерку, посмотрел на офицера контрразведки так, что тот невольно подтянулся, и негромко доложил:

— Старший лейтенант Прядко, оперативный псевдоним Гальченко, после выполнения задания Особого отдела НКВД по Шестой армии в «Абвергруппе 102» прибыл!

— Старший оперуполномоченный Отдела контрразведки СМЕРШ лейтенант Ивонин доклад разведчика Гальченко принял! — ответил ему смершевец, затем широко улыбнулся и, пододвинув табурет, предложил: — Садись, дорогой, извини, что так встретили, сам понимаешь, от этого всего башка кругом идет, даже забыл спросить, как тебя зовут.

Советский разведчик П. И. Прядко

— Петр, — представился старший лейтенант.

— А меня Анатолий! Ну ты, в общем, не стесняйся, осваивайся пока, а я сейчас, один момент, — засуетился Ивонин, сгреб в брезентовую сумку фотографии и документы и исчез в соседней комнате.

Спустя минуту лейтенант возвратился. В руках он держал банку с тушенкой, чайник, две кружки и дежурную армейскую фляжку. Не присаживаясь, он штык-ножом вскрыл консервы, вывалил в миску тушенку, потом полез в стол, достал краюху черного хлеба и покромсал на куски. Прядко с тихой радостью наблюдал за его сноровистыми движениями. Тот приподнял голову, заговорщицки подмигнул, отвинтил колпачок фляжки, разлил спирт по кружкам и поднял тост:

— За возвращение домой!

— Домой! — как эхо прозвучал ответ разведчика.

Кружки звонко звякнули, и они выпили до дна. С непривычки у Прядко перехватило в горле, а из глаз крупными горошинами покатились слезы. Лейтенант плеснул в кружку воды из чайника, и он, захлебываясь, торопливо сделал несколько глотков, а когда спазмы прошли, навалился на тушенку с ржаным хлебом. В этот момент ему казалось, что ничего вкуснее в своей жизни он еще не едал. Это вам не тот эрзац-хлеб с постной говядиной, которыми Шойрих пичкал своих подопечных! Петр не заметил, как умял все, выставленное перед ним лейтенантом. Сам Ивонин, без аппетита поковырявшись вилкой в миске с тушенкой, встал из-за стола, вынул из шкафа тетрадь с привязанным к прошивке карандашом, положил ее перед Прядко и сказал:

— Извини, друг. Ты пока тут без меня чайку попей, а если время будет, набросай рапорт, чем у фрицев занимался, а я в штаб полка смотаюсь, сам понимаешь, надо доложить начальству, ну и у тыловиков приличные харчишки вытрясу.

Прядко не успел и рта открыть, как за хозяином захлопнулась дверь. Допив чай, он походил по комнате, а когда волнение окончательно улеглось, взял тетрадь и принялся писать рапорт. Тот самый рапорт, который десятки раз мысленно набрасывал в Краснодаре, Абинской и Евпатории; теперь предложения легко ложились на бумагу. Но вскоре ровные строчки поплыли перед глазами. Свинцовая усталость и выпитый спирт в конце концов сморили его. Стены с потолком закачались, голова пошла кругом. Разведчик аккуратно положил карандаш на страницу, с трудом сохраняя равновесие, добрался до топчана, без сил рухнул на него и мгновенно уснул. Сквозь сон до него доносились шум шагов, треск телефонного аппарата и обрывки неясных фраз. Даже во сне его сознание непроизвольно продолжало работать. Он уловил, что речь шла о нем, но впервые за долгие месяцы поймал себя на мысли, что это его совершенно не интересует. Он наконец вернулся домой!

Ивонин в эту ночь так и не уснул. После возвращения из отдела он принялся перечитывать рапорт Прядко. Несколько листов обыкновенной ученической тетради были испещрены убористым почерком. За сухими, лаконичными строчками крылась поистине титаническая работа. Да еще эти бумаги, пронесенные через линию фронта! Подробные данные на восемнадцать кадровых сотрудников «Абвергруппы 102» и сто одного агента, проиллюстрированные фотографиями, раскрывали одну из лучших разведывательно-диверсионных групп Абвера. И это было далеко не все, что удалось сделать Гальченко! Добытая им информация о готовящемся наступлении гитлеровцев под Курском вообще не имела цены. Лейтенант Анатолий Ивонин, сначала служивший в стрелковой роте, а после нее в военной контрразведке, за два с лишним года войны немало хлебнувший своего и чужого горя и повидавший такого, что любому другому с лихвой хватило бы на две жизни, был поражен. Он столкнулся с удивительной, невероятной даже для военного времени судьбой. В ней было все: казалось бы, неминуемый провал, сначала в Краснодаре, а потом в Вороновицах; фантастическая удача, как это случилось в Шапсугской, Крымской и, конечно, в Полтаве, где Прядко удалось добыть сверхсекретную информацию о наступлении фашистов под Курском…

Размышления Ивонина прервал гул легкового автомобиля у ворот. Прошло несколько секунд, и в комнату стремительно вошел начальник отдела СМЕРШ по стрелковому корпусу майор Матвеев.

— Где он? — прозвучал короткий вопрос.

— Спит! — тихо ответил Ивонин и кивнул на перегородку.

Майор сбросил плащ и, стараясь не скрипеть половицами, прошел к кровати. Прядко, по-детски подложив руки под щеку, спал безмятежным и счастливым сном. По его осунувшемуся лицу блуждала мягкая улыбка, губы что-то беззвучно шептали. Матвеев бережно поправил задравшееся одеяло и возвратился к столу. Ивонин пододвинул к нему табурет и выложил на стол добытые разведчиком документы и его рапорт.

Матвеев сосредоточился на рапорте. То, что написал Прядко, повергло его в неменьшее изумление, чем Ивонина. Перевернув последнюю страницу, он протер глаза, словно убеждаясь в том, что это не сон, и с удивлением воскликнул:

— Да… Такого я что-то не припомню, хотя не первый год служу. Невероятно!

— Товарищ майор, я сам, когда прочел, чуть дара речи не лишился. Особенно про наступление фрицев под Курском! Это же убойная информация!

— Убойная-то она убойная… — На лице Матвеева проступило сомнение. — Понимаешь, Толя, есть здесь одно большое «но». Какой бы ни был классный разведчик, но эта информация никак не его уровня и даже не уровня начальника абвергруппы в какой-то Полтаве. В самом Берлине мало кто может знать о подобном плане. Это высший секрет рейха, а тут…

— Вы полагаете, что Абвер решил через него повести с нами двойную игру? — в свою очередь задумался Ивонин.

— Пока ничего не думаю, а только предполагаю. Сколько с ним не было связи?

— Где-то месяцев пять.

— Вот тебе и ответ. За это время фашисты могли его раскусить и перевербовать.

Выдержка из рапорта разведчика П. И. Прядко — Гальченко

— Не может быть! Он же принес с собой такую фактуру! Тридцать три фотографии агентов — это факт!

— Согласен, что факт, но проверить надо. Кстати, вполне вероятно, что гитлеровцы его втемную используют.

— Да, исключить такое, конечно, нельзя, — вынужден был согласиться лейтенант.

— Вот то-то и оно! Поэтому, прежде чем доверять, потребуется не один раз и перепроверять. Ну ладно, чего сейчас об этом говорить, не хуже меня понимаешь, что делать надо.

— А может, все-таки зря страхуемся, Владимир Иванович? Ведь время упустим! Вдруг другие перехватят? А информация такая, что про нас сам товарищ Сталин узнает!

— Узнать-то узнает, но только смотри, чтоб потом нам хуже не стало. За прокол по головке не погладят, — сурово заметил Матвеев.

— А документы, что он принес с собой, их куда деть? — вяло возразил Ивонин. — Ведь это же доказательства.

— Да, доказательства, но чего? Крупной дезы Абвера? У Канариса по этой части есть мастера. В сорок втором, помнится, они нас крупно подставили, один прорыв под Сталинград чего стоил! Мы готовились всыпать Гитлеру под Москвой, а в итоге еле на Волге удержались. А ты мне — тридцать три, или сколько их там, агента. Да из них половина может оказаться палеными, а другие — такая шваль, что следователям бумагу будет жалко потратить. Пойми, Анатолий, ради второго такого прорыва, как под Сталинград, в Абвере и тысячи агентов не пожалеют.

— Понимаю, товарищ майор, но все-таки обидно будет, если с информацией опоздаем, — уныло протянул Ивонин.

— И я тебя, Толя, прекрасно понимаю, сам когда-то был молодым и горячим! Да и о дырке на кителе под орден хочется помечтать, но не забывай, в нашем деле ее вполне можно схлопотать и в лоб.

— Товарищ майор! — вспыхнул лейтенант от обиды.

— Ладно, Толя, не заводись. Лучше поговорим о деле, — перешел на деловой тон Матвеев. — Значит, так, срочно подготовь запрос — я подпишу — в отдел по Шестой армии — там Прядко готовили и посылали с заданием к фашистам. Пусть они шифром на мое имя подробно ответят на наши вопросы. Второе. Фотографии фашистских агентов, документы на них и рапорт Прядко — в пакет и с нарочным в управление СМЕРШ фронта, генералу Вадису. И последнее, набросай ориентировку во Второй отдел, на имя Карташева, чтобы там проверили этот абверовский зверинец — наверняка кто-то и прорежется. И вот когда все это в один узелок завяжется, тогда на любой уровень выходить будет не стыдно. Ты меня понял, сынок?

— Так точно! — коротко ответил Ивонин и направился выполнять указания.

Уже в дверях Матвеев остановил его и с участием сказал:

— Анатолий, вижу, загорелся ты материалами Петра. Слов нет, такая информация, может быть, один раз за всю службу приплывает, но сейчас с ней лучше не торопиться. Мы же с тобой не петухи — прокукарекали, а там хоть не рассветай! Представь себе, что она уйдет наверх сырой — и машина закрутится. К операции подключат все силы центрального аппарата, а с ним и армию, и такую махину потом уже ничем не остановить, — закончил он и обернулся на скрип половиц.

Из-за перегородки появился еще сонный разведчик. Близоруко щурясь от солнечного света, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые занавески, он с откровенным любопытством рассматривал контрразведчиков. Впервые за долгое время он делал это не таясь, потому что вернулся домой! К своим!

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Заместителю Наркома обороны Союза СССР — нач. Главного управления контрразведки СМЕРШ комиссару государственной безопасности 2 ранга товарищу АБАКУМОВУ г. Москва.

Спецсообщение по агентурному делу «ЗЮД» о возвращении из тыла противника зафронтового агента Гальченко

17 мая 1943 года в расположение Отдела СМЕРШ по 57-му стрелковому корпусу после выполнения специального разведывательного задания в «Абвергруппе 102» возвратился зафронтовой агент Гальченко.

По заданию ОО НКВД 6-й армии в январе 1942 года он был послан в тыл противника с целью внедрения в немецкий разведорган.

Выполнив это задание, Гальченко в начале февраля возвратился из тыла противника, будучи завербованным немецкой разведкой в г. Славянске.

Вторично, с соответствующим дезинформационным материалом, Гальченко был заслан в тыл противника 14 апреля 1942 года и возвратился обратно 17 мая 1943 года.

Из тыла противника Гальченко вернулся с двумя немецкими шпионами — Чумаченко и Погребинским. Кроме того, он доставил материалы на 18 официальных сотрудников, 101 агента и 33 фотографии из личных дел, а также образцы бланков и печатей разведывательно-диверсионного органа «Абвер-группа 102».

Особого внимания заслуживает его информация о возможных планах фашистского военного командования начать летом с. г. наступление на Курском направлении.

Добытые агентом Гальченко разведывательные материалы и его отчет о проделанной зафронтовой работе направлены в ваш адрес установленным порядком.

Начальник Управления контрразведки НКО СМЕРШ Центрального фронта генерал-майор /Вадис/.

18 мая 1943 года

№«2/8767

Исп. 2-е отделение

Курт Диринг впервые за последнее время по-настоящему блаженствовал — два дня отпуска, предоставленные ему на свой страх и риск подполковником Ганзеном после изматывающей командировки на Восточный фронт, были в условиях тотальной войны поистине царским подарком. До хруста в костях он сладко потянулся, снова откинулся на подушку, закрыл глаза, чтобы насладиться той благодатной тишиной и покоем, что царили в комнатах уютного особнячка, подаренного родителями Гертруды ко дню их свадьбы. Здесь, в отдалении от шумного и беспокойного Берлина, ничто не напоминало о бушующей за тысячи километров от столицы войне, лишь изредка дававшей о себе знать воем ночных сирен ПВО.

Потсдам, как и прежде, жил неспешной мирной жизнью, по крайней мере внешне. Беззаботный гомон птиц в саду ненадолго возвратил Курта в, казалось бы, давно забытое прошлое. Прошлое, которое незамедлительно отозвалось в памяти слепящей на ярком солнце безбрежной далью морского залива и обжигающим пятки золотистым песком. Там, в крохотной коморке, приткнувшейся, словно ласточкино гнездо, на самом краю обрыва, они с Гертрудой провели свои самые прекрасные дни, но безоблачное счастье оказалось столь недолгим.

В сентябре тридцать девятого, круто изменив всю их жизнь, началась война. Сначала в Польше, а затем и в России Курт честно, не жалея себя, сражался за фюрера и «Великую Германию». Его усердие не осталось незамеченным, и к Рождеству на плечи молодого командира батальона упали погоны майора, а впереди уже засветила солидная должность начальника штаба полка. Но так хорошо начавшаяся карьера внезапно оборвалась в июне сорок второго в прокаленных солнцем донских степях. Осколок русского снаряда разворотил ему грудь, и только чудом врачи спасли его жизнь. Провалявшись около пяти месяцев по госпиталям, Курт Диринг, благодаря хлопотам родственников Гертруды, остался на службе и даже получил назначение в Генеральный штаб. Должность офицера для особых поручений оказалась нехлопотной, но нервы попортила изрядно. Быть «живым сейфом» для неугомонной натуры майора являлось сущим наказанием. Он не один раз порывался уйти со службы, но в конце концов смирился и исправно тянул лямку. А в последнее время ему уже некогда было размышлять о превратностях судьбы, так как командировки в штабы на Восточный фронт следовали одна за другой. И эта небольшая отдушина, предоставленная Ганзеном, была подобна глотку свежего воздуха.

На войне два дня — это и много, и мало, поэтому Курт недолго нежился в постели. Последний раз потянувшись, он решил вставать. Впереди их с Гертрудой ожидала поездка к ее родителям в Бранденбург. Сама она уже давно грохотала тарелками на кухне. Он не стал надевать тапочек, босыми ногами пошлепав к ванной, и невольно остановился посреди коридора, залюбовавшись женой. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тонкую ткань занавесок, освещали изящную фигурку молодой женщины, подобно резцу скульптора подчеркивая мельчайшие линии. Гертруду не портил даже округлившийся животик, который уже не могли скрыть складки сшитого ею просторного платья. Таинство новой, зарождающейся в ней человеческой жизни согрело нежными красками высокую шею, кокетливую ямочку на подбородке и зажгло божественным светом красивые зеленые глаза. Каким-то своим особым женским чутьем она почувствовала на себе любящий взгляд мужа, обернулась и встретила его счастливой улыбкой.

В это время в прихожей раздался требовательный звонок, и спустя минуту на пороге возникла перетянутая ремнями фигура дежурного офицера. У калитки за его спиной отливал иссиня-черным кузов большого генштабовского «опеля», рядом с которым нетерпеливо переминался водитель. В распахнутую настежь дверь с улицы ворвался порыв ветра и пошел гулять по лестнице. Где-то на втором этаже хлопнула форточка, и сквозняк взметнул занавески на кухне. Солнечные лучи, преломленные зеркалами, слились в одну ослепительную вспышку, в которой на мгновение растворилась Гертруда. Диринг все понял без слов: об отпуске теперь можно забыть. Быстро одевшись и наскоро перекусив, он занял место в машине рядом с дежурным. Тот оказался немногословным, и поэтому ему пришлось запастись терпением до самого Берлина.

В штабе Диринга встретил сам Ганзен. Чувствовал он себя неуютно, потому что решение о командировке подчиненного приняли через его голову. Капитан Шахт внезапно заболел, и со срочным пакетом к командующему группой армий «Центр» фельдмаршалу Клюге надлежало отправиться майору. Несмотря на это непредвиденное осложнение, служба Ганзена работала как часы. Диринга уже ожидал знакомый портфель, а во дворе стояли наготове бронированный «майбах» и «мерседес» с охраной. Расписавшись за портфель в журнале и выслушав дежурный инструктаж, он выехал на аэродром Темпельхофф, где уже прогревал моторы специальный самолет. Помимо Диринга и охраны места в нем предназначались группе офицеров Генштаба, направлявшихся с проверкой в войска Клюге.

До восточных границ самолет летел без сопровождения, а в небе над Белоруссией к нему пристроились два «мессершмитта». Их присутствие недвусмысленно напомнило пассажирам о близком фронте. И война вскоре явственно дала о себе знать грудой развалин, оставшихся от Минска, тянущимися за горизонт противотанковыми рвами и траншеями, которые, подобно гигантской паутине, опутывали заброшенные поля, и серыми язвами-пепелищами на месте сожженных дотла деревень и поселков.

Нервная волна прошлась по салону самолета. Высокий, худой как жердь генерал прилип к иллюминатору и, по-птичьи вращая головой, стал выискивать в небе русские истребители. Добродушный толстяк полковник, до этого без устали сыпавший сальными анекдотами, внезапно умолк и потупил блуждающий взгляд в грязноватый пол. Лишь Диринг и привычная ко всему охрана сохраняли олимпийское спокойствие до самой посадки в Брянске.

Но в Брянске они надолго не задержались. Клюге на месте не оказалось — он внезапно вылетел с проверкой во Вторую танковую армию. После недолгих переговоров с Берлином Дирингу приказали доставить пакет прямо в расположение войск. Уже глубокой ночью он в сопровождении охраны из специального диверсионного подразделения Абвера вылетел на полевой аэродром, расположенный вблизи Орла, у небольшого городишки Болхов.

Самолет слегка покачивало на воздушных ямах. Диринг, чтобы побороть накопившуюся за день усталость, пытался заговорить с охраной, но разговор явно не клеился. Скрытая неприязнь, всегда существовавшая между армейскими, а тем более штабными офицерами и офицерами Абвера, незримой стеной встала между ним и старшим команды капитаном Шульцем. Тот отделывался односложными ответами и не проявлял ни малейшего желания поддерживать беседу, а его угрюмые подчиненные вели себя так, будто набрали в рот воды. Под их свинцовыми взглядами Диринг чувствовал себя неуютно, поэтому он отвернулся в сторону, прикрыл глаза и вскоре задремал. Но зыбкое забытье оказалось недолгим, резкий толчок подбросил его в кресле, и от перегрузки заломило в ушах. Диринг рефлекторно сглотнул несколько раз, зажал нос и продул уши. Неприятное ощущение понемногу стало проходить.

Самолет нырнул вниз и пошел на посадку. Пассажиров швырнуло с мест, корпус содрогнулся от бешеной тряски. Майор правой рукой ухватился за портфель с документами, а левой вцепился в подлокотник, с удивлением поглядывая на капитана Шульца. До полевого аэродрома под Болховом, где в настоящее время находился командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге, по всем расчетам оставалось не менее тридцати минут полета, и эта вынужденная посадка отозвалась в сердце Диринга неясной тревогой. Но Шульц сохранял спокойствие. Ободряюще кивнув, он снова приник к иллюминатору.

По фюзеляжу забарабанили ветки кустарника, мрачная стена леса стремительно приближалась, но в последний момент летчик сумел развернуть машину. Винты еще несколько минут со свистом покромсали воздух и наконец замерли. Шульц стремительно поднялся и открыл дверцу. Снаружи донесся тревожный шум дождя, сквозь который прорывались странные звуки, похожие то ли на стоны, то ли на жалобные всхлипы ребенка.

Капитан внимательно всматривался в предрассветный полумрак. Диринг тоже приподнялся в кресле и напряг свой обостренный опасностью слух. В какой-то момент ему показалось, что где-то в глубине леса прозвучал приглушенный разрыв артиллерийского снаряда, а на западе небо странно просветлело. Он поднялся с места, подошел к Шульцу и спросил:

— Что произошло?

— Ничего страшного, господин майор, наберитесь терпения, скоро полетим дальше, — последовал ответ.

— Но это же не Болхов?! Почему мы сели здесь? — все больше недоумевал Диринг.

— Майор, сохраняйте спокойствие! Тут вам не берлинский аэродром, а линия фронта, поэтому бывает всякое. — В голосе Шульца прорвалось раздражение.

— Капитан, вы много себе позволяете! До того как попасть в Генштаб, я два с половиной года провел в действующих частях и из них год отвоевал на Восточном фронте! — вспыхнул от обиды Диринг.

— Господин майор, никто не сомневается в вашей храбрости, но будьте добры набраться терпения.

— Это же нарушение всех специальных инструкций! — возмутился Диринг. — Я доложу в Берлин! Вам дорого обойдется ваше самоуправство!

Шульц, оставив его угрозы без внимания, криво усмехнулся, пожал плечами и снова стал прислушиваться к тому, что происходило вокруг самолета. Дождь по-прежнему продолжал монотонно молотить по фюзеляжу, холодными тонкими струйками стекая на землю. Уловив сначала едва слышный, а потом все более различимый гул автомобильных моторов, он оживился и решительно взмахнул рукой. Его неразговорчивые подчиненные потянулись к рюкзакам и достали из них русские автоматы и гранаты. Диринг уже ничему не удивлялся. Нахохлившись как сыч, он с мрачным видом наблюдал за странными действиями абверовцев. Они зарядили оружие, выбрались из самолета и растворились в темноте.

Медленно, минута за минутой, тянулось время, большая стрелка уже успела описать полукруг, но никто из них не возвратился. К шуму дождя добавился только слабый треск сучьев под сапогами Шульца, бродившего поблизости. Диринг все чаще и чаще поглядывал то на часы, то в проем люка, в котором все отчетливее начали проступать деревья. Звезды на небе поблекли, дождь прекратился, в кустах все отчетливее зазвучали утренние мелодии птиц. Приближался рассвет.

Приглушенный рокот, доносившийся с запада, леденящим холодом заползал в сердце Диринга. Опыт фронтовика не мог обмануть — это был шум далекого боя. Теперь он уже не сомневался в том, что самолет совершил посадку рядом с линией фронта.

Терпение лопнуло и у экипажа, дверь в кабину пилотов распахнулась, из нее показался командир. Он прошел к проему люка и, склонившись, тихо позвал:

— Вольфганг?

В ответ со стороны леса послышался шорох шагов, и в полумраке бледным пятном проступило лицо Шульца.

— В чем дело, Герман? — спросил он.

— Долго нам еще тут торчать?

— Столько, сколько надо!

— Но скоро наступит рассвет, и мы будем у русских как на ладони! Что за идиотские игры! — занервничал пилот.

— Герман, возьми себя в руки! Осталось совсем немного.

— С меня хватит! Надо сматываться, пока не появились русские!

— Какие русские?! Где мы находимся? — опешил Диринг, сорвался с места и подскочил к летчику.

— Где, где… У Сталина в Кремле! — мрачно буркнул тот.

— Какой Кремль! Вы что мелете?! Я офицер для особых поручений Генерального штаба и выполняю приказ генерал-полковника Цейтцлера! Кто вам дал право изменять маршрут?! — взорвался Диринг.

Командир экипажа насупился, махнул рукой в сторону Шульца и произнес:

— Здесь всем командует он!

— Кто? Он! Капитан, когда мы вернемся, вы положите погоны на стол и отправитесь на фронт рядовым! Это я вам гарантирую на все сто процентов!

— Спасибо, майор, мы и так на фронте! Поэтому не поднимайте пустой штабной паники и заткнитесь! — рявкнул Шульц.

Диринг открытым ртом хватал воздух, в первый момент он не нашелся, что ответить, а когда вновь обрел дар речи, злобно выплюнул:

— Я тебя раздавлю, как только попаду в Берлин!

— Туда, майор, еще попасть надо, а сейчас заткнись и сядь на место! Здесь тебе фронт, а не Потцдамер-платц и не Унтер-ден-Линден.

— Мерзавец, ты пойдешь под трибунал за нарушение приказа! — продолжал грозить Диринг.

— Молчать, штабное дерьмо! — вышел из себя Шульц и, повернувшись к летчику, гаркнул: — Марш к себе, Герман! Сидеть и ждать моего приказа!

— Яволь! — Командир экипажа, бормоча под нос проклятия, вынужден был подчиниться и поплелся обратно в кабину.

Шульц, поигрывая желваками, метнул выразительный взгляд на Диринга и снова растворился в полумраке. Тот еще какое-то время яростно метался по самолету, затем полез в карман, достал сигареты и закурил. Привычно горьковатый привкус табака немного успокоил разгулявшиеся нервы, и он снова уселся в кресло.

Время шло, а головорезы Шульца все не возвращались. Грозные раскаты далекого боя и непонятная возня абверовцев под самым носом у русских окончательно доконали экипаж. Из-за перегородки донеслась перебранка. Штурман что-то яростно доказывал командиру, тот срывался на крик, потом послышался лязг затвора и снова наступила тишина. Диринг уже не мог усидеть на месте: нависшая над головой обшивка вызвала в нем приступ клаустрофобии. Он швырнул на пол давно уже погасшую сигарету, с ожесточением растер ее каблуком и спрыгнул вниз.

Под ногами глухо чавкнула пропитанная водой земля, по лицу больно стеганула ветка кустарника, и это еще больше подхлестнуло ненависть к нахальным подчиненным адмирала Канариса, осмелившимся плевать на распоряжения Генерального штаба. Внутри Диринга горело только одно страстное желание — поскорее добраться до Болхова, чтобы сполна расквитаться с Шульцем за все пережитые им унижения. От бессильной злобы и страха в затылке нестерпимо заломило, а тело обдала горячая волна. Майор распахнул плащ и жадно, всей грудью вдохнул бодрящий воздух. В нем уже ощущалось пьянящее дыхание весны. На какое-то мгновение ему показалось, что самолет, невесть как приземлившийся на поляне, сумасшедший Шульц с его тупыми гориллами да и сама война — всего лишь кошмарный сон. Но поплывшая под ногами земля вернула его к жестокой действительности.

На западе один за другим прозвучало несколько мощных взрывов, и раскаты тяжелой артиллерии пошли гулять над лесом — за восемь месяцев спокойной службы в Берлине ухо Диринга еще не отвыкло от них. В ответ с душераздирающим воем ответили русские «катюши». О близкой линии фронта напомнил и гул авиационных моторов. Прошло несколько минут, и на светлеющем горизонте, подобно стае птиц, возникли эскадрильи русских бомбардировщиков. Вокруг них, как легкокрылые стрижи, сновали вверх-вниз юркие истребители.

Этот замысловатый воздушный танец стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. У Диринга окончательно сдали нервы, он суматошно заметался вокруг самолета и, наплевав на осторожность, принялся во весь голос звать Шульца. Тот не откликнулся, молчали и его подчиненные.

Выдержка изменила и экипажу, в дверном проеме опять появилась бледная физиономия командира.

— Где эти мерзавцы?! Они доиграются! — осипшим голосом крикнул он.

— Дьявол их знает! Сволочи! Они мне за все ответят! — разразился угрозами Диринг.

— Скоро будет совсем светло, и тогда нам всем крышка! Вы видели русские самолеты? Если они нас заметили, то не пройдет и часа, как иваны окажутся уже здесь.

— Если не раньше!

— Чего тогда медлить, майор?!

— А Шульц?!

— Пошел он в задницу! Я тут из-за его шпионских игр подыхать не собираюсь!

— Но мы же не можем их бросить!

— Вы старший по званию, решайте!

Диринг теребил в руке ветку кустарника, разрываясь между долгом — любой ценой доставить пакет в штаб Клюге — и честью прусского офицера.

— Майор, чего вы ждете, чтобы нас захватили в плен? Один только ваш портфель стоит больше всех наших жизней! Летим! Вы старший по званию. Отдавайте распоряжение, и мы взлетаем, — наседал летчик.

— Хорошо, ждем еще пять минут — и в путь! — чужим голосом приказал Диринг, направляясь к самолету. В это время в лесу раздался треск сучьев, и язвительный голос Шульца заставил его обернуться.

— Майор, не спешите нас покидать! Офицеру Генштаба не к лицу бросать боевых товарищей.

Диринг с облегчением перевел дух. На поляне возникла неправдоподобно огромная, искаженная туманом фигура капитана, за ним маячили еще две. Тяжело дыша, троица подбежала к самолету. Шульц гневным взглядом смерил командира экипажа и приказал:

— Герман, иди в кабину и не дергайся! Ждем нашу спецгруппу. Она уже на походе. Без парней все равно в воздух не поднимемся! Ты меня знаешь!

Пилот, не стесняясь в выражениях, заорал в ответ:

— Вольфганг, да ты просто полный осел! Сейчас взойдет солнце — и нам крышка! Русские не дадут набрать высоту или сыграют «своячка», как на бильярде, — им ничего не стоит посадить самолет на свою территорию! Ты это понимаешь?!

— Молчать! Ты слышал — ждать подхода спецгруппы!

— На том свете будешь ждать! Майор, командуй! Хватит слушать этого идиота! — Голос летчика потонул в грохоте мотора.

Диринг взялся за поручни, но в самолет забраться не решался. Выскочивший из кабины бортстрелок бесцеремонно схватил его за ворот шинели и потащил внутрь. Сминая кустарник, тяжелая машина начала медленно разворачиваться, чтобы, набрав скорость, оторваться от земли в спасительную высоту. Шульц сорвался с места и в несколько гигантских шагов перемахнул поляну, ухватил Диринга за ноги и рванул вниз. Портфель, выпав из рук майора, отлетел под кресло, а его хозяин распластался на земле, больно ударившись локтем о камень. Краем глаза он успел заметить, как портфель, словно лягушка, запрыгал к проему люка. Бортстрелок ринулся за ним и у самой двери накрыл своим телом, но Шульц в ту же минуту рванул бортстрелка за рукав и вышвырнул вместе с портфелем из самолета.

Дальше произошло совершенно непостижимое. Капитан вскинул русский автомат, и длинная очередь перерезала бортстрелка надвое. Следующая очередь прошила фонарь кабины, и стекла сотнями мелких осколков посыпались на землю. Диринг окончательно потерял голову. Шульц и его подчиненные поливали свинцом пилота и штурмана. Круглые диски-магазины опустошались с бешеной скоростью. Через несколько секунд с экипажем было покончено. Самолет, как большая сломанная игрушка, все еще продолжал движение, но мотор уже надрывно чихал и вскоре задымился.

Один из подчиненных Шульца быстро вскочил в салон, ненадолго исчез внутри и вскоре показался обратно.

— Чисто! — доложил он командиру и спрыгнул на землю.

Майор остался один на один с обезумевшими абверовцами и, извиваясь как ящерица, пополз под защиту шасси. Капитан отреагировал молниеносно. Он стремительно кинулся вперед и ударам сапога отбросил его руку, дернувшуюся к кобуре с пистолетом. Подоспевшие на помощь солдаты припечатали майора к земле, отобрали парабеллум и передали Шульцу. Внутри майора все похолодело, он сжался и прикрыл голову руками, ожидая выстрела в затылок. Шульц передернул затвор парабеллума, нажал на спусковой крючок, и пули взрыли землю у головы штабиста. С каждым выстрелом он вздрагивал, его плечи дрожали, как у плачущего ребенка.

Спустя мгновение один за другим раздались несколько разрывов гранат, и лес сотрясла бешеная стрельба. Сухой треск немецких автоматов быстро захлебнулся в шквале пулеметного огня. Перестрелка ни на секунду не затихала, неумолимо приближаясь к самолету, но Шульц медлил, видимо надеясь на возвращение спецгруппы.

Кольцо окружения замыкалось. Ожесточенная перестрелка шла со всех сторон. Пули косили кустарник и с пронзительным визгом решетили фюзеляж. Рядом громыхнул разрыв гранаты, и из кустов выскочил заместитель Шульца. Он был один. Все сгруппировались вокруг капитана. Тот окинул взглядом своих людей и махнул рукой в сторону леса, затем схватил портфель и сунул его Дирингу. Майор прижал портфель к себе и сломя голову ринулся вслед за абверовцами.

Впереди уже поблескивала сквозь кустарник спокойная гладь реки, когда Диринга настигла шальная пуля. Он сдавленно вскрикнул и, пробежав по инерции несколько метров, схватился руками за шею, выронив злополучный портфель, неуклюже рухнул на землю и забился в судорогах. Из глубокой раны фонтаном хлестала упругая струя горячей крови. Шульц бросил на него быстрый взгляд, чуть прищурил глаза, вскинул русский пистолет-пулемет и короткой веерной очередью прошил курьера…

……………………………………………………………………………………..

— Хлопцы, сюда! Они где-то тут!

— Леха! Заходи слева, не дай гадам прорваться к реке!

— Брать живьем! — звучали во внезапно наступившей тишине отрывистые команды.

На поляну выскочила группа разгоряченных боем красноармейцев. Командир, коренастый старший лейтенант, смахнув со лба обильно выступивший пот, обошел вокруг самолета, уселся на шасси, свернул «козью ножку» и, закурив, стал ждать результатов облавы. Двое бойцов, не теряя времени даром, забрались в салон и принялись перетряхивать все, что там было. Вскоре на поляну возвратились остальные, они принесли тела гитлеровцев и убитых товарищей и принялись укладывать под крылом.

Из самолета показались обыскивающие. Карманы их бушлатов подозрительно оттопыривались, но командир не стал придираться — там находилась законная солдатская добыча: сигареты, шоколад и зажигалки. Неспешно затянувшись, он выпустил струйку дыма, снисходительно посмотрел на сержанта, от которого попахивало спиртом, и распорядился:

— Пахомов, а ну давай вытряхивай!

— Один момент, товарищ старший лейтенант, — ответил тот, сбросил с себя плащ-накидку и вместе с приятелем принялся выкладывать все, что они нашли в салоне и карманах убитых гитлеровцев.

Тем временем радист развернул под сосной рацию, натренированным движением забросил антенну на ветку и связался с полком. Не прошло и получаса, как раздался гул автомобильных моторов и на поляну выскочил взъерошенный начальник штаба полка Васечка в сопровождении майора Ковальцова из отдела военной контрразведки СМЕРШ. Старший лейтенант-пехотинец притушил трофейную сигарету и направился им навстречу, а бойцы построились в неровную шеренгу. Васечка бросил короткий взгляд на уложенные под крылом самолета тела и строго спросил:

— Какие потери, Сазонов?

— Наших девять.

— Сколько фрицев?

— Пока пять.

— Плохо воюешь, Сазонов.

— Они тоже, мать их, не лыком шиты, товарищ подполковник!

— Ладно, не лезь в бутылку, — проворчал Васечка.

— «Языка» хоть одного взяли? — поинтересовался Ковальцов.

— Пока нет! Но мои хлопцы вокруг шарят, может, какую подлюку и отловят. Вот гады! До последнего патрона отбивались! — с ожесточением произнес Сазонов.

— Александр Иванович, с «языком» мы всегда успеем! — перебил Ковальцова начальник штаба. — Давай сначала с живыми и мертвыми разберемся. Раненые у тебя где, Сазонов?

— К дороге выносят, товарищ подполковник.

— Сколько?

— Четверых задело и еще одного тяжело.

— Немедленно всех в госпиталь!

— Есть! — козырнул Сазонов и отправился выполнять команду.

Васечка проводил его строгим взглядом, затем покосился на переминающихся в стороне бойцов, но ничего не сказал и обошел вокруг самолета. Затем он присоединился к Ковальцову, разглядывавшему тела убитых фашистов.

— Похоже, крупные птицы были, одно офицерье, — предположил подполковник.

— Не воробьи уж точно, жаль, что теперь запеть не смогут, — с сожалением протянул Ковальцов, склонился над горкой лежавших на плащ-накидке документов и принялся перебирать их.

Спецпропуска, удостоверения, полетная карта, фотографии, на которых еще недавно живые их хозяева счастливо улыбались в кругу своих близких и друзей. Обычный, за исключением полетной карты, набор не представлял особого интереса для военной контрразведки.

— Товарищ майор, в этом фашистском дерьме не стоит копаться — там один хлам! Мои хлопцы кое-что интереснее нашли! — На поляне снова зазвучал довольный голос Сазонова.

Ковальцов метнул в его сторону колючий взгляд и сухо произнес:

— Смотри мне, старлей, договоришься.

— Ох, товарищ майор, чего с нас, с пехоты-то, взять. Свои два метра у нас всегда…

— Ну, хватит зубы скалить, показывай, что там у тебя, — нахмурив брови, потребовал Васечка.

Сазонов обернулся к своим бойцам и весело крикнул:

— Пахомов, тащи сюда своего «крокодила», пока майор добрый.

Ковальцов заиграл желваками, но на этот раз промолчал. Начальник штаба, сделав кривую гримасу, исподтишка показал Сазонову кулак, но тот как ни в чем не бывало снова гаркнул:

— Пахомов, ты где?

— Здесь я, товарищ старший лейтенант, стерегу его, как Кощей Бабу-ягу, — откликнулся сержант.

Кусты затрещали, и на поляну вышел раскрасневшийся сержант. Вслед за ним четверо бойцов вынесли тело убитого гитлеровского майора. В руках Пахомова поблескивал на солнце портфель из настоящей крокодиловой кожи — заветная мечта всех довоенных советских бюрократов. Старшие офицеры невольно подались вперед. Пахомов эдаким чертом услужливо подлетел к ним. Среди бойцов пронесся смешок. Васечка сердито цыкнул, схватил портфель, недоверчиво повертел в руках и передал Ковальцову. Контрразведчик внимательно, будто мину, осмотрел его со всех сторон, потрогал за расстегнутые замки и с подозрением покосился на бойцов:

— Ну, пехота, уже успели пошарить!

— Да вы что, товарищ майор?! На кой черт он сдался! — разыгрывал из себя невинного Пахомов. — Шнапса в нем нет, а ихние фрицевские бумажки нам и даром не нужны. Ими даже одно место не подотрешь — себе дороже выйдет: потом в Особый отдел до смерти затаскают.

— А ну, прикуси язык, а то точно накликаешь! — рыкнул на него Ковальцов, запустил руку в портфель и вытащил пакет из плотной непромокаемой бумаги.

— Ого! Вот это улов! — не смог скрыть своего изумления Васечка.

— Похоже, что так! — согласился с ним майор, и его пальцы осторожно коснулись массивных сургучных печатей и толстой шелковой нити, прошивавшей пакет. Он беззвучно шевелил губами, пытаясь прочесть надписи, но безуспешно. Однако вид пакета говорил сам за себя — в их руки попало что-то важное.

Загоревшимися глазами Ковальцов посмотрел на Васечку. Тот понял все без слов и поспешил распорядиться:

— Сазонов, останешься на месте до особого распоряжения! И смотри мне, чтоб ничего не пропало! Головой отвечаешь, ты понял?

— Так точно! — козырнул тот.

— Пахомов, а ты возьми автоматчика и вместе с нами к машине! — уже на ходу приказал подполковник.

Не обращая внимания на ветки кустарника, хлеставшие по лицу, они с Ковальцовым торопились поскорее выбраться к дороге. Пахомов с автоматчиком едва поспевали за начальством. Пятьсот метров группа пробежала на одном дыхании.

Выскочив на дорогу, Васечка закричал водителю:

— Тимофей, заводи!

Тот ястребом слетел с пенька и плюхнулся на сиденье. Побывавший не в одной переделке армейский «козлик» завелся с полуоборота и резво поскакал по изрытой воронками проселочной дороге. Пассажиров трясло как в лихорадке, и не только от многочисленных колдобин. Ковальцов мертвой хваткой вцепился в портфель, не выпуская его из рук до самого штаба. Но едва они вошли в дом, как на деревню обрушилась гитлеровская авиация — зенитчики проморгали ее появление. Земля вздрогнула и закачалась под разрывами бомб. Осколки свинцовым дождем хлестали по стенам. Зловещие черные тюльпаны колыхались над дворами и огородами.

— Бегом в укрытие! Портфель… — попытался перекричать грохот разрывов Васечка и первым ринулся на улицу.

Вслед за ним выбежали во двор все, кто находился в штабе. Перепрыгивая через воронки, прикрывая голову руками, они неслись к укрытиям. Комья грязи и щепки молотили по плечам. Слух резал пронзительный визг метавшихся по двору животных. Душу выворачивали крики раненых бойцов.

Рухнув без сил на дно укрытия, Васечка и Ковальцов вжались в землю, ища в ней спасения. Бомбежка продолжалась каких-то несколько минут, а потом так же внезапно, как началась, закончилась.

— На этот раз пронесло! — осипшим голосом произнес подполковник, стряхнул с себя грязь и стал выбираться из укрытия.

Рядом с ним из-под завала показались чумазые Ковальцов с водителем. На их серых, словно в масках, лицах сверкали только зубы и белки глаз. В нескольких метрах от бруствера лежал сержант Пахомов. Ему не хватило одного шага — осколки прошили обе его ноги, и теперь он корчился от нестерпимой боли.

Подхватив Пахомова на руки, они осторожно перенесли его к машине, уложили на заднее сиденье, и водитель, не дожидаясь команды, погнал в медсанбат.

В это время во двор въехала машина командира полка. Моложавый майор, слетев с подножки, вихрем ворвался в штаб и трехэтажным матом принялся крыть зенитчиков, а заодно и связистов, но больше всего досталось начальнику тыла. Его хозяйство, не прикрытое маскировкой, после бомбардировки превратилось в бесполезные груды искореженного металла и дров.

Увидев начальника штаба, майор лишь развел руками:

— Петр Сергеич, где тебя черти носят? В штабе бардак! Никто ничего не знает!

— Погоди, Вадим Петрович. Тут, понимаешь… — пытался тот вставить слово.

— А чего понимать! Бардак! Разбирайся! И чтоб…

— Вадим Петрович! — перебил его Ковальцов. — Мне нужна срочная связь со штабом дивизии.

— Мне тоже! У этих долбаных связистов всегда один ответ — связь есть, но не работает. Мне, что ли, ее налаживать? У меня других забот хватает!

— Товарищ майор! — в интонации контрразведчика появилась казенная сухость. — Речь идет о деле государственной важности!

— Да у вас все государственной важности! — отмахнулся тот от него. — Цигарку боец из гитлеровской листовки скрутил — вы ему измену шьете. Бабу в разведвзводе откопали — так ей чуть разложение личного состава не припаяли…

— Майор, говори, да не заговаривайся! А то я тебе язык быстро подрежу на размер головы! — вскипел Ковальцов и надвинулся на комполка.

Васечка махнул рукой на посеревших от страха подчиненных и встал между разгневанными офицерами. Тяжело дыша, они сверлили друг друга тяжелыми взглядами. Первым дал задний ход командир полка. Пряча глаза, он невнятно пробормотал:

— Ну, извини, погорячился я, Александр Иванович, с кем не бывает. Ты же видишь, как хозяйство покромсали. По глупости и не такое ляпнешь.

— Александр Иванович, мы же все свои! Вместе всякого хлебнули, так и не будем на пустом месте друг дружку клевать, — засуетился вокруг них Васечка. — Пожмем руки и все забудем.

Ковальцов угрюмо молчал, но потом все-таки пожал протянутую командиром полка руку.

— Вот и отлично! — с облегчением вздохнул начальник штаба и тут же перевел разговор на другую тему. — Вадим Петрович, тут орлы нашего Сазонова при захвате самолета отличились! Такого «языка» взяли!

— И где он? — снова оживился комполка.

— Александр Иванович, а ну покажи своего «крокодила»!

Тот помялся, но выложил на стол портфель. Командир полка с недоумением посмотрел на него, но на этот раз благоразумно промолчал.

Васечка заметил, что осколок пропахал в коже глубокую борозду и из портфеля торчала бумага.

— Вот зараза! Неужели все пропало? — в сердцах произнес он.

— Хороший был «крокодил», — хмыкнул командир полка.

Ковальцов подрагивающей рукой достал пакет из портфеля и бережно, будто ребенка, положил перед собой. Сургучные печати, скреплявшие шелковую нить, лопнули, и ошметки их посыпались на пол. К счастью, осколок пропорол лишь упаковку, из-под которой проглянула испещренная синими жилами рек топографическая карта.

— Вроде не очень зацепило? — неуверенно произнес Васечка.

— Сейчас увидим, — кивнул командир и пришел на помощь Ковальцову.

Вдвоем они развернули карту, но стола не хватило, и ее края свесились до самого пола. Уже с первого взгляда им стало ясно, что в их руки попал документ особой важности. Это был план фашистского наступления даже не армии, а целого фронта.

Несколько минут никто из собравшихся не проронил ни слова, как прикованные они смотрели на жирные стрелы, нацеленные из районов Орла и Витебска на Москву. Первым пришел в себя Ковальцов и чужим голосом распорядился:

— Товарищи офицеры, то, что мы здесь увидели, здесь же и умрет! Приказ ясен?

— Так точно! — подтянувшись, в один голос ответили командир полка и начальник штаба.

— Я немедленно убываю в управление СМЕРШ фронта. Вас, Вадим Петрович, попрошу выделить две машины и десяток бойцов из взвода разведки. Отобрать самых проверенных и надежных!

— В этом можете не сомневаться, Александр Иванович! Через двадцать минут все будет готово! — заверил его командир полка.

— А я доложу о карте в дивизию, — заторопился начальник штаба.

— Отставить! — взвился Ковальцов. — С нашей связью фрицы через пять минут обо всем узнают.

— Действительно, Петр Сергеич, лучше займись подготовкой команды, — распорядился командир полка.

Начальник штаба, несмотря на возраст и солидную комплекцию, пулей выскочил на крыльцо, и его зычный голос пошел гулять по двору. Ковальцов свернул карту, положил в портфель и подошел к окну. Какое-то время в комнате висело молчание. Первым заговорил Ковальцов. Вытащив из кармана пачку папирос, он предложил закурить. А усердный Васечка успел тем временем собрать и построить во дворе специальную команду. Десяток лучших бойцов из взвода разведки и две машины ждали команды на марш.

Ковальцов, не докурив папиросу, запихнул портфель в холщовую сумку, торопливо пожал руку командиру полка и спустился во двор. Начальник штаба дал команду строиться и приступил к инструктажу. Бывалые разведчики лениво переминались с ноги на ногу, слушая вполуха и с любопытством косясь на особиста. Тот, не дождавшись окончания инструктажа, выступил вперед и, подняв над головой сумку с портфелем, объявил:

— За это мы все отвечаем головой!

— А она у нас не чужая! — раздался голос из строя.

— Прикуси язык, Калугин! — цыкнул Васечка.

— Товарищ подполковник, мы же не из обоза, а из разведки и к фрицам за колючку не на блины ходим, — с обидой ответил тот.

— Разговорчики! — оборвал его Ковальцов и продолжил: — Нам предстоит выполнить особое задание — эту сумку надо любой ценой доставить в управление контрразведки СМЕРШ фронта и передать лично в руки генерал Вадиса. Запомнили?

— Запомнили! За нас не переживайте, все сделаем, товарищ майор! — зашумели разведчики и невольно подтянулись в строю.

— Отлично! И последнее, если со мной что случится, сумку доставить до места. Она стоит дороже всех наших жизней, вместе взятых.

— Лучше с вами, товарищ майор, а то потом не отпишемся!

— Ну, братцы, теперь разбогатеем!

— А сто грамм нальют? — загалдели острые на язык разведчики.

Начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР генерал-полковник В. С. Абакумов и начальник УКР СМЕРШ Центрального фронта генерал-лейтенант А. А. Вадис на передовой, 1943 г.

— Да я вам целую бочку выкачу! — рассмеялся Ковальцов и скомандовал: — Все, ребята, разговорчики закончились! По машинам!

Бойцы быстро расселись, и колонна выехала в управление контрразведки СМЕРШ Центрального фронта. Глубокой ночью, удачно избежав двух бомбежек, группа добралась до места. У ворот добротного трехэтажного старинного особняка машинам пришлось подождать еще минут десять, пока придирчивые часовые проверяли документы, и только потом их пропустили во двор.

Разведчики отправились на кухню, чтобы перекусить с дороги, а Ковальцов не мешкая поднялся на второй этаж и доложил дежурному. Тот проводил его к генералу.

Несмотря на поздний час начальник управления генерал-майор Вадис продолжал еще работать. Ковальцов несмело прошел в кабинет и, покосившись на грязные сапоги, остановился у дальнего края стола.

— Чего скромничаешь, Александр Иванович, проходи ближе, — узнав его, добродушно произнес Вадис и кивнул на стул.

— Извините, товарищ генерал-майор, но у меня тут такое… — замялся тот.

— Давай показывай, не томи! Твой начальник уже столько туману напустил, что голова кругом идет.

Ковальцов запустил руку в сумку, вытащил из нее портфель, подошел поближе и замер.

— Ты гляди, как спрятал, — пошутил Вадис и поторопил: — Ну, показывай, что там у тебя.

Ковальцов выложил карту на стол и отошел к стене. Генерал развернул верхнюю ее часть и невольно отшатнулся. Накопившуюся за день усталость сняло как рукой. В правом верхнем углу стояла характерная короткая роспись. Он не мог поверить собственным глазам и коснулся ее рукой. Буквы остались на месте, а не растаяли как мираж, палец ощутил маленький бугорок на месте точки, расплывшейся в конце росписи Гитлера. Последние сомнения развеяла еще одна подпись, располагавшаяся ниже, — начальника Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника Цейтцлера. План «Кремль» раскрывал замысел летнего наступления вермахта против частей Красной Армии. Наступления, о котором отрывочные разведывательные данные начали поступать в управление еще в марте сорок третьего года.

Вадис с трудом оторвал словно приросшую к карте руку, из угла в угол прошелся по кабинету и крикнул в приоткрытую дверь:

— Дежурный!

В приемной раздался грохот сапог, и на пороге возник туго затянутый в ремни майор. Вадис посмотрел на него таким взглядом, будто впервые увидел. Тот невольно вытянулся в струнку, пальцами молниеносно расправил под портупеей несуществующие складки, стрельнул быстрым взглядом по карте и доложил:

— Майор Федоров, слушаю вас, товарищ генерал-майор.

— Сам вижу, что майор, — не слепой! — нервно произнес Вадис и распорядился: — Немедленно ко мне шифровальщика! И бегом, одна нога тут, другая там!

— Есть! — козырнул дежурный и кинулся выполнять указание.

Окрик «Стой!» остановил его уже у лестницы.

— Отставить приказание.

Вадис взволнованно заходил по кабинету. Открывшаяся ему несколько минут назад важнейшая тайна возлагала колоссальную ответственность. Он опасался доверить ее даже шифровальщику и поэтому после короткого раздумья плотно прикрыл дверь, опустился в кресло у стола и закурил.

В кабинете надолго воцарилась особая пронзительная тишина, которую беззаботно нарушал верещавший где-то сверчок. Ковальцов все это время боялся пошелохнуться. Вадис, сделав последнюю затяжку, поднял голову и, встретившись с ним взглядом, сказал одно-единственное слово:

— Молодец!

— Разрешите идти, товарищ генерал-майор? — Ковальцов догадался оставить начальника одного.

— Отдыхай, Александр Иванович, а завтра все подробности в письменном виде! — распорядился Вадис.

Едва за ним закрылась дверь, как генерал решительно поднял трубку ВЧ-связи. Раздался слабый щелчок, и лишенный интонаций голос телефониста спросил:

— Москву, товарищ генерал-майор?

— Да! Срочно начальника ГУКР СМЕРШ.

В трубке снова раздался щелчок, и после короткой паузы Вадис услышал хорошо знакомый спокойный и ровный голос Абакумова.

— Здравствуй, Александр Анатольевич, чего не спишь? — спросил он.

— После победы буду отсыпаться, Виктор Семенович.

— Правильно! Как обстановка?

— Пока, в общем, спокойная.

— Ну-ну! Смотри не расслабляйся.

— Не приходится, фрицы не одно, так другое подбрасывают, поэтому и тревожу так поздно.

— На то и щука, чтобы карась не дремал, — усмехнулся Абакумов и спросил: — Так что там у тебя стряслось?

— Пока не могу поверить собственным глазам, — не знал, с чего начать, Вадис.

— Александр Анатольевич, ты что меня, как барышню, обхаживаешь? Говори по делу!

— Если коротко, то наши разведчики захватили утром фашистский самолет с курьером из Берлина. К сожалению, взять живьем никого не удалось. Но зато сохранилась карта из Генштаба…

— Какая карта? Что на ней? — торопил Абакумов.

— Подпись на ней вроде самого Гитлера…

— Да хрен с ним, с твоим Гитлером! Потом с этим фруктом разберемся! Что на карте?

— План наступления на Москву! Называется… — От волнения у Вадиса сбилось дыхание.

Это невероятное сообщение, похоже, и в далекой Москве произвело эффект разорвавшейся бомбы. Из трубки какое-то время доносилось лишь тяжелое, прерывистое дыхание. Железная выдержка изменила даже Абакумову.

— Слушай, ты там ничего не напутал?! — подозрительно спросил он.

— Виктор Семенович, как можно! Карта передо мной лежит. План называется «Кремль»!

— Как?

— «Кремль»!

— Может, «липа»?

— Не похоже, по нашему фронту кое-что подтверждается.

— Значит, говоришь, «Кремль»? — переспросил Абакумов и надолго задумался.

Вадис терпеливо ждал, так как прекрасно понимал цену подобной информации. На весах войны она многого стоила. Сталин редко прощал ошибки, и даже растущая симпатия вождя к молодому и энергичному начальнику военной контрразведки не гарантировала тому жизни. В спину новому фавориту жарко дышали непотопляемый Лаврентий Берия и нарком госбезопасности Всеволод Меркулов. Одному тягаться против этой пока всесильной двойки было крайне опасно и рискованно. Поэтому Абакумов решил не торопиться и действовать наверняка.

Его распоряжения, как всегда, были лаконичны и конкретны:

— Значит, так, Александр Анатольевич, слушай меня внимательно. Первое, о карте не должна знать ни одна душа.

— Есть! Я даже не стал отправлять шифровки, — поспешил заверить Вадис.

— И правильно сделал! Теперь второе. Немедленно свяжись с командующим, придумай убедительное объяснение и возьми у него самолет, чтобы переправить документ. Курьер и охрана только твои. Ты понял — только твои! — с акцентом на слове «твои» повторил Абакумов.

— Так точно!

— И последнее, кто видел карту?

Вадис напрягся.

— Кто?!

— Я…

— С тобой и так ясно! — торопил Абакумов.

— Майор Ковальцов, мой работник… командир полка… его начальник штаба и, может, еще…

Адмирал В. Канарис на торжественном ужине после удачно завершенной операции. За столом слева направо: оберст ВВС Эберт, шеф Абвера адмирал Канарис, группенфюрер СС Гейдрих, генерал-майор Карман, группенфюрер фон Эберштайн, генерал-лейтенант Либман, оберст ВВС Виннингер.

— Короче, — перебил Абакумов, — установи всех, кто слышал о плане или видел карту, и чтоб к утру они как мыши сидели у тебя в управлении. Потом переправишь их ко мне в Москву. Предупреди, если проболтаются, то башку в момент потеряют. Ты меня понял?

— Так точно!

— И еще одно, немедленно возьми в разработку все их связи, чтобы не допустить никакой утечки. Утром жду подробного доклада!

В телефонной трубке раздался треск, сменившийся монотонным журчанием. Вадис смахнул со лба пот и принялся торопливо складывать карту.

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Только лично адмиралу Канарису

Операция «Гонец» прошла успешно. Пакет с известным Вам письмом доставлен на место. Все гонцы хранят молчание.

Начальник «Абверкоманды 303»

подполковник Гутерер

г. Смоленск

Отправлено: 17.25, время берлинское

Дубовый паркет слегка поскрипывал под сапогами Сталина, сказывалась весна, и даже «вечное дерево» в эту пору «погуливало». Вождь остановился у окна и надолго задумался. Устремив взгляд в прозрачную синеву майского неба, он не замечал бродивших у летней беседки Меркулова, Абакумова и Судоплатова.

Всесильный нарком государственной безопасности, начальник недавно созданной военной контрразведки СМЕРШ и руководитель Четвертого разведывательно-диверсионного управлении НКВД наверняка догадывались, почему вождь так срочно вызвал их на Ближнюю дачу в Кунцево. Многолетний опыт работы в спецслужбах и личных встреч с вождем подсказывал им — Сталин стоит перед новым, важным для него выбором. Выбором, который должен был определить не только дальнейший ход войны, но и судьбу каждого их них.

Война жила по своим законам, управляя миллионами людей, но и сама управляемая горсткой из этих миллионов. Смертоносный маятник на Восточном фронте на какое-то время остановился, чтобы затем снова качнуться, но в какую сторону — в те солнечные майские дни сорок третьего года не могли знать ни в Берлине, ни в Москве. В тиши штабных кабинетов пока только вызревала, начиная обретать зримые контуры, будущая гигантская битва Второй мировой войны — Курская. Ее огромное значение прекрасно осознавали как Сталин, так и Гитлер и поэтому всячески скрывали планы подготовки к ней. Противники пытались предугадать шаги друг друга и, как в азартной карточной игре, сбрасывали крапленые карты, чтобы потом, когда придет время, пустить в ход заранее припасенные козыри, обыгрывая свой же крап, ловко всученный противнику. И в этом сложнейшем поединке без правил только спецслужбы могли пролить истинный свет на тайные замыслы штабов противоположной стороны.

Последние разведывательные сводки, касающиеся фактических и мнимых планов летнего наступления гитлеровских войск на Восточном фронте, лежали на столе у Сталина. Легкий ветерок, напоенный свежестью молодой листвы, игриво шуршал страницами всех трех документов. Спецсообщение Первого управления НКГБ, основанное на донесениях лондонской резидентуры, не оставляло сомнений в том, что предстоящим летом гитлеровцы предпримут новое наступление. Цифровые выкладки и ссылки на таких информированных лиц, как чехословацкий президент Эдуард Бенеш, военный атташе Японии в Берлине генерал-майор Кумацу и редактор финской газеты «Ууси Суоми» Ахо Лаури, выглядели вполне убедительными.

Данные подтверждались и надежным агентом, внедренным в самое сердце британской разведки — дешифровальную службу. Двадцать пятого апреля ему удалось перехватить переговоры командующего Южной группой гитлеровских войск генерал-фельдмаршала фон Вейхса с руководителем Оперативного отдела Генерального штаба вермахта — речь шла о подготовке крупной летней военной кампании на Восточном фронте. Старый лис Черчилль не спешил поделиться этой сверхважной информацией с Кремлем. Тем не менее через неделю полная расшифровка переговоров поступила к наркому госбезопасности. Проанализировав эти материалы и материалы, добытые резидентом Дора в Швейцарии, Меркулов в своем спецсообщении Сталину назвал в качестве наиболее вероятного направления удара гитлеровских армий Курское, но не исключил также возможность повторного наступления как на Ленинград, так и на Москву. Его прогноз частично подтверждался разведывательными данными, полученными оперативными группами Четвертого управления Судоплатова. А последние материалы СМЕРШ — план захвата столицы «Кремль», — казалось бы, ставили окончательную точку в том сверхсложном выборе, который предстояло сейчас сделать Сталину.

Опытнейший политик, мастер тайной интриги, сам прекрасно владевший оперативным искусством, развитым в многолетней подпольной работе, на фронтах Гражданской войны, а затем в разведывательной и оперативно-диверсионной деятельности Коминтерна, он не спешил с принятием решения, так как прекрасно знал, что истинную правду всегда сопровождает цветастый эскорт лжи. Поэтому выглядевшая на первый взгляд убедительной информация, лежавшая перед ним на столе, вполне могла оказаться умело наведенной дымовой завесой, до поры до времени скрывающей направление главного удара вермахта. Уже не первый раз Гитлер пытался водить его за нос. Весной сорок первого «австрийскому ефрейтору» это вполне удалось. Грандиозная мистификация, связанная с «нападением» вермахта на вечного для него врага — Великобританию, обернулась для Сталина настоящей катастрофой. В первые минуты войны, ранним утром двадцать второго июня, вождя жгла боль нестерпимого унижения, к которому примешивалась гадливая досада. Слушая доклад наркома обороны маршала Тимошенко, он мучительно пытался перебороть чувство негодования — его провели! В то, что война вот-вот начнется, он действительно поверил за несколько дней до нападения и накануне даже потребовал от военачальников принять возможные меры. Но в душе его все клокотало и переворачивалось — в то время как эшелоны с отборным украинским зерном, донецким углем и уральской сталью спешили в Германию, немецкие выпускники воронежской, липецкой и других авиационных школ сравнивали с землей Минск, Ригу и Кишинев, а танки выпускника рязанского военного училища генерала Гудериана утюжили ржаные и пшеничные поля в Полесье и на Западной Украине. В своем вероломстве Гитлер превзошел даже его самого, Сталина.

Весной сорок второго Гитлер снова выкинул фортель. 29 мая командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге ловко подкинул убойную дезу — директиву Генштаба вермахта «Кремль». А через несколько дней, чтобы в Москве отпали последние сомнения в плане захвата столицы, издал приказ о наступлении. В те дни, казалось, что тевтонский меч вот-вот обрушится на Москву. И он, Сталин, снова поверил в блеф Гитлера. Вместе с ним поймались на эту грандиозную мистификацию и Жуков с Малиновским. Они не захотели принять в расчет данные «кембриджской пятерки» разведчиков, подтверждающие подготовку наступления на Сталинград и Северный Кавказ. В результате части Красной Армии потерпели сокрушительное поражение и, откатившись к берегам Волги, удержались только благодаря жесточайшим приказам Верховного и извечной двужильности русского солдата.

И вот теперь, спустя год, история повторялась, но на этот раз намерение Гитлера захватить и уничтожить Москву не выглядело таким уж абсурдным. Как всякий авантюрный игрок, он, потеряв за два года войны не один козырь, видимо, собирался одним махом сорвать банк и любой ценой сокрушить столицу. В этом выборе имелась своя логика. Впереди было целое лето — то, чего ему не хватило в начале войны. Кроме того, теперь его армии стояли намного ближе к стенам Кремля, чем в июне сорок первого. В такой ситуации соблазн покорить столицу становился слишком велик, чтобы удержаться от него. Политические дивиденды подобной рискованной игры были вполне очевидны. В случае успешного наступления боевой дух вермахта, изрядно потрепанный Красной Армией, мог снова возродиться, а союзники Германии, Япония и Турция, наконец решились бы вступить в войну, чтобы нанести вероломный удар по Дальнему Востоку и Кавказу. Предстоящая летом схватка на Восточном фронте по замыслу как Гитлера, так и Сталина должна была окончательно определить весь дальнейший ход войны. Вопросы заключались только в том, кто, где и когда ударит первым. Поэтому и в Берлине, и в Москве прекрасно понимали — тот, кто сумеет безошибочно найти ответы на эти вопросы, тот и выйдет победителем.

Л. Берия на докладе у И. Сталина

«Ленинград? Курск? Москва? — терялся в догадках Сталин. — Москва? А если это очередной блеф Гитлера, на который мы уже так глупо попадались?! Где искать ответ?»

Повернувшись к Берия, он покачал головой и с раздражением произнес:

— Да, Лаврентий, задали нам разведчики загадку. Найдем ответ — на этот раз хребет Гитлеру точно переломаем! Ну, а если ошибемся… — Его губы сложились в одну жесткую складку и словно выстрелили грузинским ругательством: — Тхвэри…

— Самое время ежей им в штаны запустить — Черчиллю с Рузвельтом! — с ожесточением заметил Берия. — Сколько можно одной тушенкой откупаться!

— Что, надоела, Лаврентий?

— Дальше некуда! Уже поперек горла стоят их обещания о втором фронте. Мы тут кровью умываемся, а они у себя виски хлещут и сигарами попыхивают.

— И еще долго будут пыхтеть. Американцы завязли с японцами на Тихом океане, а одряхлевший «британский лев» ради нас на Гитлера прыгать не станет, он подождет, когда мы друг дружке как следует кровь пустим. Так что с ежами пока не получится, придется сражаться с фашистами в одиночку. Вот только где? Под Ленинградом, Курском или Москвой?

— Возможно, Гитлер еще сам не определился. Ближайший месяц покажет.

— А вот здесь, Лаврентий, ты ошибаешься! У него просто нет этого месяца! В предосенье он выступать точно не станет. По нашей распутице его главный козырь — новый мощный танк — не сыграет. План рассчитан только на лето. Вопрос в том — какой план? Тот, о котором сообщили разведчики Меркулова из Лондона или абакумовские ребята? — Сталин пытливо посмотрел на Берия.

Искушенный нарком не спешил с ответом и начал издалека:

— Ленинградское направление, на мой взгляд, маловероятно. По данным нашей разведки и разведки Генерального штаба, там не отмечено концентрации фашистских войск. Кроме того, линия фронта с нашей стороны не имеет столь уж уязвимых мест. А если говорить о столице… — Берия ненадолго задумался, а затем продолжил: — То, кроме карты Абакумова, других подтверждений о наступлении пока нет. Остается одно — Курское. В его пользу свидетельствуют не только данные лондонской резидентуры, но и материалы, добытые нашими зафронтовыми разведгруппами. В последние дни их становится все больше и больше.

— Возможно, Лаврентий, ты и прав. — Сталин не спешил соглашаться с его доводами. — Но тогда как быть с усилением группировки гитлеровских войск на участках Западного и Брянского фронтов? Это достоверный факт! А оттуда рукой подать до Москвы. Тем более, по сорок первому году фашистским генералам этот театр военных действий хорошо знаком.

— И все-таки, товарищ Сталин, я полагаю, к столице Гитлер не сунется. Оставлять у себя на правом фланге такой мощный кулак, как наш Центральный фронт, будет слишком рискованно.

— Согласен, но в его положении ничего другого не остается, как рисковать. Поэтому, Лаврентий, не спеши сбрасывать со счетов план Абакумова. За ним определенно что-то есть. Вот только что? Тут требуется, чтобы наши разведчики еще раз все как следует проверили.

— Уже работаем, товарищ Сталин, но полагаю — понапрасну потеряем время. — В голосе Берия прорвалось легкое раздражение. — Абакумов без году неделя в должности и уже думает, что ухватил черта за хвост!

— Завидуешь!

— Пока нечему! Слишком широко шагает, как бы штаны не порвал.

— Тебе чего беспокоиться — не твои же! — Холодная усмешка затерялась в усах вождя.

Берия молча проглотил обиду. И было отчего. Абакумов, которого он четыре года назад мог растереть в порошок, теперь входил во все больший фавор, минуя его, напрямую докладывал Хозяину. А тот, похоже, давно положил на него глаз. Месяц назад, когда обсуждалась кандидатура будущего руководителя контрразведки СМЕРШ, Меркулов, с его, Берии, подачи, подсунул Сталину справку с компроматом на Абакумова. Там было за что зацепиться. В тридцать девятом, при назначении в Ростовское управление НКВД, дотошный кадровик, заместитель начальника Четвертого отделения отдела кадров НКВД лейтенант Голиков, раскопал его амурную связь с женой немецкого шпиона Наушица и, как водится, доложил по команде. Теперь и жизнь, и смерть Абакумова зависели только от одного человека — Лаврентия Берия. По его команде за расследование взялся особоуполномоченный наркомата — «волкодав» Богдан Кобулов.

Старый приятель по Закавказью, верный пес, он знал свое дело и рыл землю, чтобы добыть железный компромат. Но Абакумов тоже оказался «крепким орешком», сумев отвертеться от связи с Наушиц. Но на другой мадам — Матисон, первый муж которой был расстрелян за контрреволюционную деятельность, а второй скрылся за границей, основательно «поплыл». Даже следователь-середнячок через неделю без особого труда натянул бы измену Родине, а потом запросто подвел бы к «вышке». Расследование набирало обороты, Абакумов безнадежно шел ко дну, но в последний момент дело свернули. Тем не менее, молодой выдвиженец бывшего наркома Ежова крепко сел на крючок, ловко подведенный под него Кобуловым. Поэтому дело легло под сукно, чтобы сработать в нужный час. И вот теперь, когда этот час пришел, выстрел оказался холостым. Новый режиссер — Хозяин — молча положил справку в «особую папку» и, несмотря на сумасшедшую подковерную возню Берия и Меркулова, похерил их предложения по СМЕРШ и назначил 19 апреля 1943 года на должность начальника этого супермощного главка Абакумова.

В тот же день он получил из рук Сталина, кажется, все: должность заместителя Верховного Главнокомандующего, неограниченные права и полномочия, но право на жизнь в этом списке не предусматривалось. Спустя восемь лет, 12 июля 1951 года, Хозяин так же легко, как и возвысил, одним ночным телефонным звонком лишил его ведущей роли в своем дьявольском спектакле и низверг в небытие. Потом долгих четыре года следователь-садист Рюмин и десятки его подчиненных безуспешно пытались нечеловеческими пытками выбить из Абакумова признание в пресловутой измене Родине и заговоре с целью отравления товарища Сталина. К чести сказать, некогда всемогущий нарком, а теперь узник № 15 печально знаменитой «Матросской тишины», настоящее имя которого знали только три человека: начальник тюрьмы, министр госбезопасности и сам Хозяин, — никого не оклеветал и не потащил за собой. Он признался только в одном: что «беспрекословно выполнял приказы товарища Сталина и партии». Во время допросов он не просил о снисхождении или пощаде, так как сам, будучи когда-то исполнителем воли Хозяина, хорошо знал цену слова. Лишь иногда после пыток, если оставались силы, он высказывал всего одну просьбу — «выпустить из камеры безвинных жену и грудного младенца-сына».

Но все это было еще впереди, а в тот теплый майский день никто из них — ни Абакумов, ни Меркулов, ни Берия, ни Судоплатов — не мог знать своей будущей судьбы. Летом сорок третьего она зависела не столько от воли Хозяина, сколько от того, как развернутся события на фронтах войны. Только она одна, проявившая мужество миллионов простых солдат, диктовала волю вождям и правителям. И Сталин пытался безошибочно угадать ее ход.

Приложение к справке по личному делу и материалам специальной проверки на начальника УНКВД по Ростовской области В. С. Абакумова

Приложение к справке по личному делу и материалам специальной проверки на начальника УНКВД по Ростовской области В. С. Абакумова (окончание)

В разговоре возникла долгая пауза. Берия при упоминании Абакумова замкнулся и ушел в себя. Сталин, казалось, потерял интерес к разговору. Его сосредоточенный взгляд блуждал по парку, а слух силился уловить давно уже позабытый звук. В наступившей тишине сначала робко, а затем все уверенней зазвучал перезвон колоколов небольшой кунцевской церквушки.

Берия встрепенулся и остановил взгляд на Сталине. Тот даже не шелохнулся и продолжал жадно вслушиваться. Он уже не замечал ни Берия, ни нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу в летней беседке Меркулова, Абакумова и Судоплатова, ни скользящую бесплотными тенями по дальним аллеям охрану. Могучая и неподвластная даже ему, всесильному вождю, сила, таившаяся в печальных тихих звуках, что свободно лились сквозь открытое окно в кабинет, завладела всем его существом. Как в гигантском временном калейдоскопе, перед ним закрутились размытые картины из уже бесконечно далекого прошлого.

Перезвон колоколов давно уже угас, но Сталин так и не сдвинулся с места. Пальцы его рук сжались в кулаки, на лицо снова легла мрачная тень, губы беззвучно зашевелились. Он словно продолжал свой давний спор с отцом Давидом. Несмотря на прошедшие годы, цепкая память услужливо воскресила картину из той прошлой семинарской жизни…

…В тесной комнатенке Сосо Джугашвили было непривычно многолюдно. В тифлисской духовной семинарии произошло невероятное. Сюда, где, казалось, должно звучать только слово Божье, нагрянула с обыском полиция. Старый приятель Сосо, Христофор Тхинволели, испугано прижавшись к стене, растерянно переводил взгляд то на своего друга, то на обескураженного отца Давида, то на перепоясанные ремнями, погромыхивающие тяжелыми шашками фигуры полицейских. Последние методично и сноровисто быстрыми, отработанными движениями перетряхивали все, что находилось в комнате семинаристов. Их цепкие пальцы листали потрепанные томики Руссо, Ницше и Локка, прощупывали корешок каждой книги. К концу обыска на крохотном, сплетенном из лозы орешника столике остались лежать читаная-перечитаная Библия, отпечатанные на гектографе тоненькая брошюра «Азы марксизма» и революционные прокламации.

Покончив с обыском, полицейские приступили к допросу, но он закончился, так и не начавшись. Семинарист-революционер, упрямо набычив голову, отвернулся к стене и не проронил ни единого слова. И они не стали с ним долго церемониться: заломили руки за спину и повели к выходу.

Пришедший в себя отец Давид, подняв над головой своего ученика деревянный крест, предпринял робкую попытку отпустить этот тяжкий грех, но гневно вскинутая рука Джугашвили отбросила его прочь.

«Остановись, сын мой! В твоем заблудшем сердце место Бога может занять дьявол!» — эти слова еще долго печальным эхом звучали в опустевшем внутреннем дворе тифлисской семинарии.

Увы, они так и не нашли отклика в очерствевшем сердце. В зловещем революционном зареве начинался жестокий двадцатый век. Чудовищные катаклизмы потрясали целые страны и континенты. Взметнувшаяся над истерзанной войной Россией гигантская война насилия безжалостно смела прежний мир и подняла на самый гребень его — бывшего семинариста, ставшего спустя годы Великим Вождем и Беспощадным Диктатором для своего же народа. Но даже здесь, на вершине немыслимой для простого смертного пирамиды власти, та фраза, произнесенная во дворе семинарии отцом Давидом, время от времени всплывала в мрачных сумерках сознания и выворачивала его наизнанку.

Так было в девятьсот восьмом, когда умерла первая жена — Като Сванидзе. Затем в тридцать втором, когда в ночь с восьмого на девятое ноября покончила жизнь самоубийством вторая жена — Надежда Аллилуева. Она была, возможно, последней из тех, к кому в сердце вождя еще теплились какие-то чувства. В те трудные для себя дни он пытался найти опору в старых соратниках, но в по-собачьи преданных глазах читалось лишь казенное сочувствие и отсутствовало то простое человеческое тепло, что способно отогреть замерзшие от горя души.

Поездка на родину в Гори еще больше ожесточила его. После многих лет разлуки они с матерью оказались совершенно чужими людьми. Стены дома, где он когда-то появился на свет, воскрешали в памяти лишь жестокие побои отца-пьяницы, завершившего жизнь под забором тифлисской ночлежки. Всё — и просевшая от ветхости крыша жалкой лачуги, и маленький запущенный двор, и давно уже не плодоносящий сад — напоминало ему о безрадостном детстве мальчишки, принятого в обучение на казенный счет. Возвращение из Гори в кипящую и бурлящую страстями Москву не принесло желанного умиротворения. В кругу партийцев, ведущих непримиримую борьбу за близость к нему, среди захлебывающейся от дикого восторга толпы он по-прежнему чувствовал себя абсолютно одиноким. В редкие минуты покоя он пытался найти согласие в собственной душе, но там была выжженная дотла пустота, где не осталось места для любви, сострадания и жалости.

Сбылись пророческие слова старого священника — дьявол занял место Бога в его сердце! Он гнал прочь от себя эту мысль, но проклятая память находила тому все новые подтверждения.

Первый раз это произошло осенью тридцать шестого на отдыхе в солнечной Абхазии. В тот день ранним утром ее «маленький хозяин» Нестор Лакоба вместе с Ворошиловым заехали к нему в Новый Афон и предложили перебраться на только что отреставрированную госдачу в Сухуме. Поддавшись на настойчивые уговоры, он отправился в город.

Ехать пришлось в открытой машине. Пораженные крестьяне, узнав вождей, приветствовали их восторженными криками. Казалось, сама природа радовалась их появлению. Небо, умытое короткими грозовыми дождями, оживало после изнурительной августовской жары. Легкие перистые облака робко теснились за ледниками Кавказского хребта, а предгорья полыхали золотисто-красным багрянцем увядающей листвы. В воздухе появилась та особая удивительная легкость и прозрачность, которая наступает только в бархатный сезон. Сквозь пока еще пышную зелень садов звездной россыпью проглядывали созревающие плоды хурмы и апельсинов. Бронзовые шатры кукурузных снопов покрывали пригорки, а во дворах высились аккуратные холмики из початков. Тяжелые ядовито-багровые вязанки горького перца, развешанные пышными гирляндами под летними навесами и крышами пацх, тихо покачивались на ветру. В этом году земля Абхазии, как никогда, была прекрасна и щедра на урожай.

Добрались они через час. Дача находилась в самом центре Сухума, в глубине раскинувшегося на доброй полусотне гектаров субтропического парка. Некогда дикий клочок горной земли, благодаря неиссякаемой энергии страстного исследователя и патриота Абхазии Николая Смецкого, за сорок с лишним лет превратился в настоящий земной рай. О прежнем хозяине парка, закончившем свою жизнь при новой власти в конюшне, теперь напоминали только гигантские мохнатые секвойи, стройные кипарисы, взметнувшиеся к самому небу острыми, как пики, верхушками, буйно разросшиеся пальмы, непроходимые бамбуковые заросли — и парящая над всем этим белокаменная, словно созданная из хрустально-чистого горного воздуха, диковинная башня трехэтажного замка.

Машины, описав не одну замысловатую петлю по узкому серпантину дороги, остановились перед мраморной колоннадой. Навстречу гостям поспешил вездесущий Власик, охрана, практически невидимая постороннему взгляду, оставалась на местах. Нестор, исполняя роль гостеприимного хозяина, первым вошел внутрь и по деревянной лестнице повел гостей на второй этаж. Там, в зале для заседаний, прислуга успела накрыть настоящий абхазский стол. На огромных серебряных подносах высились горы петрушки, кинзы и молодого лука. Среди зелени заманчиво полыхали стручки жгучего перца. Изящные соусницы с острыми приправами из грецкого ореха и алычи — араншихом и асизбалом были едва видны за гроздьями отборного кутолского винограда, от которого ломились плетенные из лозы фигурные вазы. Легкий ароматный парок поднимался над глиняными горшочками с подливой из вареной фасоли, арахана и акуландыра. Нежное, слегка подрумяненное мясо молодого козленка украшали чернослив и базилик. Пылали жаром только что снятые с плиты кукурузные лепешки. Янтарными дольками жирно лоснились кусочки сулугуни в горках рассыпчатой мамалыги. Завершали этот гастрономический парад пузатые хрустальные графины со знаменитым ачандарским и моквинским вином.

Лакоба кивнул официантам — те наполнили бокалы — и перевел взгляд на вождя. Сталин выдержал долгую паузу, поднялся и, отдавая дань уважения хозяину, слегка наклонил голову в его сторону. Нестор и Ворошилов поспешно вскочили, но тост так и не прозвучал. Рука вождя дрогнула, лицо почернело, он покачнулся и, потеряв равновесие, повалился на спину. Власик едва успел подхватить его на руки, вынес с помощью охраны в приемную и уложил на кушетку. Подоспевший Лакоба распахнул окно. Ветер, налетевший с гор, надул пузырем тяжелые бархатные портьеры и пронесся по коридорам, где метались растерянная охрана и прислуга. Но врач Сталину не понадобился. Он на удивление быстро пришел в себя, на еще нетвердых ногах молча спустился вниз, сел в машину и укатил обратно в Новый Афон.

После его отъезда Власик, Ворошилов и Лакоба перевернули все вверх дном, осмотрели каждый уголок, медики из спецлаборатории проверили каждое блюдо, включая вино, но так и не обнаружили следов яда. Лишь на третьем, последнем, этаже, в комнате охраны, что располагалась прямо над спальней вождя, на всех четырех стенах проступил сквозь свежую краску размытый силуэт православного креста. Дотошный Власик приказал не только содрать штукатурку, но и разобрать каменную кладку. Однако спустя две недели, когда вождь появился на даче, кресты опять возникли на прежних местах и больше не пропадали. На этот раз, несмотря на все уговоры Лакобы, Сталин так и не поднялся в комнаты. Он прошелся по верхнему парку и возвратился в Новый Афон. Больше на сухумскую дачу он не заезжал.

«Крест! Поповские штучки!» — от воспоминаний Сталина передернуло. Правой рукой он рубанул по воздуху, словно пытаясь избавиться от этого наваждения, и зло буркнул:

— Зови их, Лаврентий! Хватит прохлаждаться!

Госдача И.В. Сталина в г. Сухуми

Берия прошел к двери и нажал на едва заметную в деревянной панели черную кнопку звонка. Не прошло и минуты, как на пороге появилась простоватая, излучающая собачью преданность физиономия Власика. Он понял все без слов и исчез в сумрачном коридоре. Вскоре там раздались тяжелые шаги. Первым в дверь брюшком просунулся Меркулов. Вслед за ним показался Абакумов, и в кабинете сразу стало тесно. Последним вошел Судоплатов. Его изящная, среднего роста фигура на фоне исполинского начальника контрразведки выглядела по-юношески хрупкой. Не сговариваясь, все они выстроились в неровную шеренгу у двери. Берия бросил на них испытывающий взгляд и не сдержал улыбки. Сталин тоже оживился. Пожав генералам руки, он остановился напротив Абакумова и с легкой иронией произнес:

— Ну что, три богатыря, где будем воевать?

Пришедшие переглянулись между собой, но первым отвечать никто не решился.

— Как говорится, в ногах правды нет, — не стал торопить с ответом Сталин и пригласил всех к столу.

Пока наркомы занимали места и шуршали листами докладов, он неспешно разломил папиросу, набил трубку табаком, раскурил и, тихо попыхивая, заговорил:

— Я внимательно изучил спецсообщения и донесения разведчиков, но, должен заметить, у меня, как и у товарища Берия, не сложилось ясного представления о том, где гитлеровские войска начнут наступление. Поэтому мы хотим еще раз выслушать ваше мнение по данному вопросу. С кого начнем?

Берия кивнул на Судоплатова.

— Наверное, так будет правильно, — согласился с ним Сталин. — Он у нас самый молодой и младший по званию. Докладывайте, товарищ Судоплатов.

Тот поднялся и, не заглядывая в папку, где лежала копия последнего спецсообщения, приступил к докладу. Его негромкий, с мягким южнорусским акцентом голос звучал ровно и спокойно.

— Товарищ Сталин! Оперативные группы «Олимп», «Победители», «Соколы» и «Градов», действующие в тылу групп армий «Центр» и «Север», с конца апреля отмечают резко возросшую интенсивность железнодорожных перевозок живой силы и боевой техники противника на направлениях Минск — Гомель и Киев — Харьков. Наряду с этим прифронтовыми разведгруппами Четвертых отделов Курского и Брянского управлений зафиксирована значительная концентрация танков, в том числе и новейших, типа «тигр» и «пантера», и самоходных орудий тяжелого калибра в районе Орла и Белгорода. Вместе с тем каких-либо существенных изменений на Северном направлении, я имею в виду Ленинградский и Волховский фронт, нами не выявлено.

— Товарищ Судоплатов, — остановил его Сталин, — я прочитал ваше спецсообщение и знаю, что разведчики Четвертого управления работают неплохо, но это их точка зрения, а что вы сами думаете о том, где нам следует ожидать наступления гитлеровцев?

Судоплатов нервно сглотнул. Остальные участники совещания невольно перевели дыхание — главный вопрос, ради которого, собственно, их и собрал Хозяин, первым выпал не им. Берия грозно блеснул стеклами пенсне и откинулся на спинку стула. Меркулов обмяк, но пальцы по-прежнему продолжали теребить папку, так как отвечать предстояло его подчиненному. Во взгляде и осанке Абакумова не произошло изменений. Он, как сфинкс, оставался неподвижен и глаз со Сталина не спускал.

Несколько секунд в кабинете стояла мучительная тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов охраны, доносившимся из приемной. Судоплатов порывистым движением руки поправил упавшую на лоб прядь волос и, сделав упор на первых фразах, продолжил доклад.

— Товарищ Сталин, я не сбрасываю со счетов Московское направление, но большинство разведданных свидетельствует в пользу Белгородско-Орловского. В этой связи заслуживают внимания последние оперативные материалы нашего проверенного и надежного источника — Святого, действующего в фашистском разведоргане — Абвере. Они содержат убедительные данные, и я склонен доверять им.

— И что это за данные? — живо заинтересовался Сталин.

— Он сообщил, что восьмого мая у него в бюро находился лейтенант из «Абверкоманды 103». Фамилию, — здесь Судоплатов замялся, но, быстро овладев собой, продолжил, — к сожалению, наш человек установить не смог. Так вот, при нем находилась карта разведотдела фронта с обстановкой по состоянию на пятое мая, согласно которой можно предположить, что гитлеровское командование планирует вести наступление по следующим направлениям: Орел — Елец и Белгород — Малоархангельск, — с задачей окружения и уничтожения нашей группировки войск. К настоящему времени, по сведениям Святого, в район Орла стянуто девять армий, из которых половина танковых. Путем личного наблюдения наш человек установил некоторые технические характеристики нового танка «тигр». Они уже переданы для изучения специалистам в Бронетанковом управлении. По информации этого же источника на участке фронта от Великих Лук до Дорогобужа гитлеровское командование решило перейти к обороне, там находятся всего две армии. Данные подтверждаются материалами, поступившими из оперативных групп «Соколы» и «Градов».

Закончив доклад, Судоплатов остался стоять, ожидая новых вопросов. Берия на этот раз промолчал, а Сталин выдержал долгую паузу и только потом сказал:

— Хорошо, товарищ Судоплатов, садитесь! — Вождь перевел взгляд на Абакумова: — Теперь, товарищи, послушаем, что нам сообщит начальник военной контрразведки. У него тоже есть своя карта.

Все взгляды участников совещания сошлись на Абакумове. Он на мгновение стушевался. Тридцатичетырехлетний руководитель одной из самых молодых спецслужб пока еще не привык к такому пристальному вниманию к себе. Это был его первый визит на Ближнюю дачу. Царившая здесь обстановка невольно сбивала с толку. На даче непостижимым образом уживались сухая аскетичная казенщина, исходившая от мрачных деревянных панелей, огромного, как футбольное поле, стола заседаний, затянутого зеленым сукном, тяжелых портьер, плотно закрывающих окна, и отдающих домашним теплом причудливых пуфиков, уютных небольших диванчиков и прочих предметов, которые попались ему на глаза в соседних комнатах. Выручил его сам Сталин.

— Не стесняйтесь, товарищ Абакумов, мы здесь не на заслушивании в Политбюро. Тут все соратники, говорите смело, — предложил он, а затем с иронией заметил: — Тем более, сегодня вы у нас именинник. Сам Гитлер посылку прислал.

Меркулов с Судоплатовым недоуменно переглянулись. Берия криво ухмыльнулся и с сарказмом заметил:

— Нам что-то ничего не присылает. Интересно, за какие такие заслуги?

— Лаврентий, не завидуй, у тебя все впереди, — в тон ему ответил Сталин и подбодрил Абакумова: — Докладывайте! Товарищи Меркулов и Судоплатов еще не знают о захвате военными контрразведчиками гитлеровского самолета с курьером.

Абакумов, избегая лишних деталей, рассказал о том, как карта из гитлеровского Генерального штаба оказалась в его руках, и в заключение сделал вывод:

— Вполне возможно, что это реальный план наступления, а не крупная дезинформационная акция. В пользу версии говорит и полетная карта, обнаруженная группой захвата. Согласно ей, самолет с курьером должен был приземлиться в Болхове, а там в это время находился командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге. Информация абсолютно достоверная, так как в тот же день она была перепроверена и подтверждена через оперативные возможности управления СМЕРШ Центрального фронта. Из чего следует вывод, что карта действительно предназначалась Клюге.

— Странно все это! Как вообще такой самолет мог оказаться на нашей стороне? Плохие метеоусловия? Но тогда почему его выпустили? Пилоты сбились с курса? Но плохих пилотов за штурвал такого самолета не сажают! — сказал Берия.

— Может, уходил от атаки наших истребителей? — предположил Меркулов.

— Следы воздушного боя обнаружены? — поинтересовался Судоплатов.

— Установить уже невозможно, — ответил Абакумов и помрачнел.

— Почему?! — угрожающе зазвучали кавказские нотки, и пенсне Берия грозно блеснуло.

— Пока моя оперативная группа добиралась до места, гитлеровцы подняли свою авиацию и не оставили от самолета мокрого места. Все сровняли с землей!

— Тогда, выходит, карта и план наступления на Москву не пустышка, раз фрицы так переполошились, — осторожно заметил Меркулов и глянул на Сталина.

Тот продолжал хранить молчание и, прищурившись, сосредоточенно попыхивал трубкой.

— Кроме самолета с курьером они потеряли еще одну машину при бомбардировке и спецгруппу Абвера, которую войсковая разведка перехватила на подходе к месту посадки. Все это говорит о том, что удар из района Орла на север — я не утверждаю, что на Москву, — для Клюге крайне важен, — продолжил Абакумов.

— Лондонская резидентура также не исключает подобного варианта действий, — напомнил Меркулов.

— Две карты — это, пожалуй, слишком много, какая-то из них наверняка деза! Вы, товарищ Абакумов, можете сказать какая? Та, что видел Святой, или та, что предназначалась для Клюге? — допытывался у него Берия.

— План наступления на Москву — это, конечно, факт! Кроме карты есть и другие оперативные данные, указывающие на то, что гитлеровцы могут начать наступление в этом направлении. — Здесь Абакумов на мгновение задумался, а затем продолжил: — На мой взгляд, пока рано делать окончательный вывод о том, что главный удар будет нанесен по столице. Надо еще раз проверить эту информацию.

— Смелое заключение! А чем вы его можете подтвердить? — оживился Сталин, вытащил изо рта трубку, положил на пепельницу и с нескрываемым интересом посмотрел на молодого генерала.

— В распоряжении СМЕРШ имеются и иные материалы, может быть, не столь убедительные, как карта, но в совокупности они наводят на мысль о том, что примерно из этого же района Клюге может нанести основной удар не на северо-восток, в сторону Москвы, а в ложном направлении, — заявил Абакумов и, ободренный взглядом вождя, уже с большей уверенностью продолжил: — Согласно сообщениям нашей зафронтовой агентуры, работающей в Абвере, а также допросам захваченных вражеских агентов и военнопленных, наступление более вероятно на Курском направлении.

— То есть вы полагаете, что, подсунув карту, фашистская разведка пытается нас водить за нос? Неужели Гитлер снова повторяется? — Вопрос Сталина повис в воздухе.

Вождь встал из-за стола, а вслед за ним поспешно вскочили и все остальные. Словно не замечая их, он направился к окну. Спина его ссутулилась, и от этого еще больше стали видны старческие складки на шее и поредевшие на висках волосы, сквозь которые восковой желтизной просвечивала дряблая кожа. Удлиненный френч и слегка приподнятое правое плечо придавали его фигуре карикатурное сходство с советскими бюрократами, изображениями которых пестрели довоенные газеты и журналы. Он несколько минут постоял в неподвижности у окна, вглядываясь в сиреневую даль, словно пытаясь найти там ответ к загадке, подкинутой ему Гитлером, а затем резко обернулся и повторил вопрос:

— Итак, товарищ Абакумов, где же нам ожидать удара гитлеровцев? Москва или Курск?

Абакумов как будто стал меньше ростом, его богатырские плечи согнулись, кожа на висках от напряжения побелела. В душе он проклинал тот час, когда эта чертова карта, которая поднимала больше вопросов, чем давала ответов, попала к нему в СМЕРШ. Теперь ему, и только ему, придется отдуваться за всю разведку перед вождем. Ошибка в оценке перспектив будущей военной кампании может дорого обойтись, и через месяц-другой в СМЕРШ вполне может оказаться новый начальник.

Собравшись с духом, он ответил:

— Товарищ Сталин, я склоняюсь к тому, что летнее наступление гитлеровцы развернут на Курском направлении.

— Вы твердо уверены в этом? — Испытывающий взгляд вождя просветил его подобно рентгену.

Абакумов не отвел глаз в сторону и слегка охрипшим голосом продолжил:

— Дополнительным свидетельством тому является последнее сообщение нашего зафронтового агента Гальченко. Два дня назад он вернулся после выполнения разведывательного задания в «Абвергруппе 102», действующей против частей нашего Центрального фронта, и предоставил ценные сведения, в том числе касающиеся предстоящего наступления гитлеровцев.

— В вашей докладной о нем не сказано ни слова.

— Его информация в нее не вошла.

— Насколько ей можно верить? — допытывался Сталин.

— Ситуация, при которой Гальченко стало известно о наступлении на Курск, не вызывает сомнений. Источник информации вполне компетентен — заместитель начальника отдела «Абвер-2» полковник Штольце. Птица весьма крупная в военной разведке Германии. Кроме того, анализ задач, которые он поставил перед Гальченко и его шпионской группой перед заброской в тыл наших войск, говорит о том, что в ближайший месяц, а может, и раньше на данном участке фронта более чем вероятно крупное наступление противника.

— Значит, все-таки наступление, — медленно произнес Сталин, возвратился к столу, но не стал садиться, а оперся на спинку стула и задумался.

В кабинете повисла томительная пауза. Генералы, не решаясь нарушить ее, терпеливо ждали. Сталин наконец принял решение и сначала тихо, а затем все более громко и твердо заговорил, делая характерные жесты в наиболее важных местах.

— Время побед для Гитлера уходит. Красная Армия, ее бойцы и командиры научились бить врага и не бояться его. Под Курском мы нанесем решающий удар, который определит весь дальнейший ход войны. В нашем Генеральном штабе в обстановке строжайшей секретности полным ходом идет разработка плана контрнаступления. Пока о нем знают только Сталин, Жуков, Василевский и еще несколько человек, а теперь и вы. Для нас крайне важно узнать о том, что замышляют фашисты, и здесь ваша помощь неоценима, но гораздо важнее, чтобы гитлеровская разведка не узнала о наших планах — пусть Гитлер теряется в догадках, где и когда нанесет свой сокрушительный удар Красная Армия. Вот тут-то и должны проявить свое мастерство такие разведчики, как Святой и Гальченко. С их помощью мы должны навязать противнику свою игру. Хватит отсиживаться в окопах! Пора бить врага его же оружием!

Знакомый каждому из присутствующих грузинский акцент вождя вселял уверенность, заставлял внутренне подтянуться.

— Товарищ Сталин, мы принимаем необходимые меры, чтобы противник играл по нашим, а не по своим правилам, — поспешил заверить Берия. — Я вам уже докладывал о двух перспективных операциях, которые ведет Четвертое управление Судоплатова. Одна из них в ближайшее время позволит нам провести ряд крупных дезинформационных акций.

— Я помню, — и Сталин оживился. — Первая, кажется, называется «Монастырь», а вторая — что-то связанное с…

— «Курьеры», — подсказал Берия.

— Да, совершенно верно, «Курьеры». — Выдержав долгую паузу, Сталин продолжил: — Вне всякого сомнения, это крупные разведывательные операции, но в ходе их пока решаются тактические задачи. Захваты гитлеровских агентов, а тем более кадровых сотрудников — это большой успех, но сегодня от вас требуется гораздо большее. Время не ждет, оно требует от всех нас максимального напряжения ума и сил. Пора, товарищи, решать задачи глобального, стратегического характера!

— Товарищ Сталин, мы уже ведем активную работу в данном направлении, и я надеюсь, что результаты не заставят себя долго ждать, — поспешил заверить Берия.

— И это хорошо, Лаврентий. Желаю вам, товарищи генералы, успехов! — Закончив совещание этими словами, Сталин направился к боковой двери.

Берия, а вслед за ним все остальные заторопились на выход, расселись по машинам и выехали в город. Абакумов всю дорогу до Лубянки сосредоточенно молчал. Вскоре над крышами домов показались темные шпили сторожевых башен Кремля. Поворот налево — и вот уже впереди выросла серая громада наркомата, подобно гигантскому спруту опутавшего своими щупальцами всю страну. От его всевидящего и всезнающего ока невозможно было спрятаться даже в самом глухом таежном углу.

Здесь, в самом центре Москвы, сливались в единый мутный поток донесения-доносы из районных и городских отделов органов госбезопасности. В аккуратно прошитых делах, от которых ломились полки в архиве, клокотало человеческое горе. В тридцать седьмом в крови захлебнулась вся страна, и только война сумела остановить, пусть ненадолго, это безумие. И коренные москвичи, и приезжие старались обходить это страшное место далеко стороной. Даже птицы — добродушные московские голуби, нахальные, задиристые воробьи и самоуверенные вороны — предпочитали держаться подальше от Лубянской площади, целому поколению известной под другим названием — площадь Дзержинского, того самого, который говорил, что у чекиста должны быть чистые руки и холодная голова.

Машина начальника контрразведки СМЕРШ, описав широкий полукруг, остановилась у массивных металлических ворот. Прошло несколько секунд, и тишину нарушил сухой лязг засовов. Тяжелые створки со скрипом разошлись в стороны — и машина проскользнула в черный зев внутреннего двора. Абакумов распахнул дверцу, вышел и быстрым шагом направился к подъезду. Часовой отдал ему честь и распахнул дверь. Он не стал дожидаться лифта и энергично зашагал на четвертый этаж.

Дежурный по главку встретил его в коридоре с кратким докладом и проводил до дверей кабинета. На столе надрывалась звонками целая батарея разнокалиберных телефонов. Начальники фронтовых управлений СМЕРШ спешили доложить об оперативной обстановке в зонах своей ответственности.

Абакумов прошел к креслу и, не обращая внимания на звонки, приказал дежурному «поставить на связь» начальников Третьего и Четвертого отделов Главного управления. Затем, потянувшись к папиросам, он закурил. Полковник Барышников находился на месте, а полковник Тимофеев был в командировке, и вместо него ответил полковник Утехин. Не вдаваясь в детали, Абакумов потребовал немедленно представить материалы на всех перспективных зафронтовых агентов и только после этого повернулся к телефонам.

Ничего чрезвычайного и сверхважного он не услышал. День как день, похожий на многие предыдущие. Начальник управления Брянского фронта генерал-майор Железников сообщил разведданные о прибытии в Орел бронетанковой дивизии «Мертвая голова» и отборных подразделений СС. Генерал-майор Вадис с возмущением доложил об обнаружении в артиллерийских частях Центрального фронта бракованных реактивных снарядов. В танковой армии Воронежского фронта оперативные работники генерал-майора Осетрова обнаружили пропажу шести совершенно секретных документов. Из управления Забайкальского фронта сообщили о завершении оперативной разработки японской агентурной сети и разоблачении ее резидента Де До Суна — Каймадо.

Разговор Абакумова с начальником управления СМЕРШ Северо-Западного фронта генерал-майором Едуновым прервал стук в дверь. В кабинет вошли Барышников и Утехин — главные разработчики основных разведывательных и контрразведывательных операций СМЕРШ. В их руках громоздились пухлые папки. Кивком показав на стол, он продолжил выслушивать доклады начальников управлений. Оставив документы, они так же тихо, как вошли, удалились.

Закончив разговор с Едуновым, Абакумов переключил телефоны на заместителей и принялся изучать материалы.

В пронумерованных и прошитых делах, помеченных грифом «Совершенно секретно», содержались подробные сведения на зафронтовых агентов СМЕРШ. Попыхивая папиросой, Абакумов внимательно, страница за страницей, перечитывал рапорты своих подчиненных, спецсообщения самих разведчиков и отзывы сослуживцев. В отдельных делах попадались пожелтевшие от времени, со старомодным «ъ» доносы жандармских агентов на родителей агентов и даже копии записей из церковных книг о датах рождения. Контрразведка в своей работе не знала мелочей. Порой незначительная деталь — дальний родственник, но занимающий важное положение — в конечном счете могла вывести, казалось бы, безнадежную операцию из тупика и обеспечить ее успех. Вместе с тем пренебрежение мелочами иногда заканчивалось трагически для самого блестящего разведчика. Не там поставленная отметка в документе делала его легкой добычей Абвера, СД или гестапо.

Время приближалось к обеду. Стопка папок, лежащая перед Абакумовым, уменьшалась. Не выпуская из рук карандаша, он продолжал делать пометки, вчитываясь в эту захватывающую и невероятную книгу — книгу человеческих судеб.

В настоящее время перед ним лежало дело разведчика Северова. Из репрессированной семьи, испивший до конца горькую чашу сына «врагов народа», он не ожесточился и не возненавидел власть, которая отказала ему в праве быть полноправным гражданином. И когда для страны настал час испытаний, без колебаний ушел на фронт. Восемь раз высаживался в тыл врага, рискуя жизнью, проникал в расположение гитлеровских войск и добывал ценные разведданные, вывел из окружения десятки командиров и сотни красноармейцев.

Абакумов еще раз просмотрел все листы и отложил дело в сторону. Перед ним остались лежать два листа, исписанные угловатым размашистым почерком. Он пододвинул их поближе и принялся вчитываться в только ему понятные сокращения. Решение пришло совершенно неожиданно. Рука сама потянулась к толстому красному карандашу и новому листу бумаги. Острый кончик грифеля описал на нем круг, а в его центре вывел букву «Г». Помедлив несколько секунд, он начертил рядом с ним треугольник, в который с трудом вписал заглавную «С». От треугольника в разные стороны разошлись две стрелы. Одна из них упиралась в ворота башни, на шпиле которой болтался флаг с надписью: «Цитадель». Вторая, описав замысловатую петлю вокруг буквы «Л», отходила к «К».

Схема будущей разведывательной операции СМЕРШ, на которую Абакумов возлагал большие надежды, на глазах приобретала зримые очертания. Пользующемуся абсолютным доверием Абвера Петренко предстояло немедленно возвращаться обратно.

«Почему без команды и раньше срока — это не самая большая для нас проблема, — размышлял Абакумов. — Здесь придется как следует поломать голову Барышникову и Утехину, чтобы в Абвере ничего не заподозрили. А вернешься ты, Петр, не с пустыми руками, и тут нам надо вместе с Генштабом плотно поработать. “Солидная информация” от Василевского снимет с тебя всякие подозрения у Штольце и его хозяев. Потерю своего заместителя и радиста объяснить просто — не первый раз такие спектакли перед фрицами разыгрываем, и пока без больших проколов проходило. Но главное в нашей комбинации — перспективный источник информации Северов. Он станет твоей тенью, и Абвер должен ее разглядеть! Что ни говори, а его дядя — правая рука у наркома путей сообщений Лазаря Кагановича. Это лакомый кусочек для любой разведки, а для гитлеровской тем более. Перед летним наступлением Северов окажется для нее просто находкой!»

Начальник контрразведки еще раз прошелся с карандашом по схеме и оставил ее без изменений. Она не вызывала больших сомнений. Управлению уже по силам были подобные операции — руководители и оперативный состав научились работать. Теперь многое, если не все, зависело всего от двух человек — Гальченко и Северова. Там, за линией фронта, им придется рассчитывать только на самих себя — на свой талант, выдержку и терпение, на оперативную удачу, — чтобы избежать провала и пройти через жесткое сито проверок Абвера, а вероятно, и гестапо.

Абакумов осторожно взял в руки небольшие, три на четыре, фотографии разведчиков и принялся внимательно рассматривать. Он словно пытался увидеть в тусклом глянце фотобумаги судьбу разведывательной операции. Затем, отодвинув в сторону карточки, он стал заново перечитывать оперативные характеристики.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Экземпляр единственный

Оперативная и личная характеристика на Гальченко

Прядко Петр Иванович, оперативный псевдоним Гальченко, он же Петренко, кадровый сотрудник «Абвергруппы 102», 1913 года рождения, уроженец м. Каневцы, Чернобаевского района, Полтавской области, украинец, кадровый военный, в Красной Армии с 1937 года.

(Вычеркнуто цензурой.)

По своим качествам исключительно толковый работник, грамотный, сообразительный. Быстро и хорошо ориентируется в боевой обстановке.

К нашим заданиям относится серьезно и выполняет их точно в соответствии с указаниями.

В тыл противника направлялся два раза, оба раза возвращался с до конца выполненным заданием.

Среди официальных сотрудников «Абвергруппы 102» и агентурного аппарата пользуется большим авторитетом. Представлен к правительственной награде.

Начальник отдела Особого отдела НКВД 6-й армии капитан Рязанцев

Спустя час после беседы Абакумова с Утехиным в адрес начальника управления СМЕРШ Ленинградского фронта генерала Быстрова ушла срочная шифрограмма. В пятнадцать тридцать она лежала перед ним на столе, предписывая сделать все возможное и невозможное, но найти и немедленно переправить в Москву, в распоряжение начальника ГУКР СМЕРШ НКО, зафронтового разведчика Виктора Бутырина — Северова. Молодой, недавно назначенный на должность генерал несколько раз внимательно перечитал шифровку, пытаясь разгадать причину столь неожиданного вызова своего подчиненного на Лубянку.

Познакомились они всего три недели назад, по возвращении Виктора с очередного разведзадания. Та их короткая встреча не оставила у генерала ярких впечатлений. Невысокого роста, неброской наружности, неспешный в движениях и лаконичный в разговоре, Бутырин как бы находился в тени профессии и на первый взгляд ничем особенным не отличался от других разведчиков. Истинную ему цену Быстров узнал, когда подробно ознакомился с материалами дела Бутырина — Северова, его послужным списком и детально изучил разведывательные отчеты. В скупых, лаконичных строчках, написанных размашистым почерком, содержалась такая информация, какой мог бы позавидовать целый армейский отдел.

В реальной биографии Бутырина тоже не было ничего необычного. Как и все, он окончил школу, затем рабфак, после чего с головой ушел в науку, и близко не помышляя о профессии военного, а тем более разведчика, но война круто изменила его судьбу. Когда гитлеровцы подошли к Ленинграду, он отказался от брони и добровольцем ушел на фронт. Вскоре на удачливого армейского разведчика обратили внимание особисты. Отличный радист и парашютист с еще довоенной подготовкой, бегло говорящий по-немецки и прекрасно умеющий ориентироваться на местности, он идеально подходил для зафронтовой разведывательной работы.

В средине октября 1941 года Бутырина вызвали в Особый отдел НКВД Северо-Западного фронта. После беседы с заместителем начальника вопрос о его переводе был практически решен, но в самый последний момент все неожиданно застопорилось, и Виктору пришлось пережить не одну тревожную ночь. Дотошные особисты раскопали серьезный компромат — на свет выплыло старое архивное дело его родителей. Большевики с дореволюционным стажем, они стали жертвами репрессий, которые обрушились на Ленинград после убийства Кирова. Ретивый следователь тут же зацепился за этот материал, но разрывы немецких снарядов на улицах осажденного города, а еще больше выведенный Бутыриным месяц назад из немецкого окружения отряд красноармейцев перевесили «бумажные улики» и отмели все подозрения.

Разведчик СМЕРШ Виктор Бутырин — Северов, 1943 г.

В конце октября Бутырин уже служил в Особом отделе, но времени на серьезную подготовку рвущиеся к Ленинграду гитлеровцы ему не дали. Через неделю, четвертого ноября 1941 года, он уже был сброшен на парашюте в район железнодорожной станции Дно для проведения разведки. Скрываясь от гестапо и тайной полевой полиции, Бутырин в одиночку занимался сбором информации и спустя пять месяцев, одиннадцатого марта 1942 года, возвратился к своим. За первым заданием последовали другие, всего их было восемь, и каждый раз он умело уходил от гитлеровской контрразведки и доставлял ценные материалы. Последняя заброска оказалась самой результативной — рискованный план по внедрению в агентурную сеть тайной полевой полиции полностью удался. Бутырин удачно «подставился» заместителю начальника 501-й группы майору Гофмайеру, «признавшись» в том, что является агентом советской военной контрразведки. Майор не сразу попался на этот крючок и только после жестокой проверки, стоившей Бутырину не одного седого волоса, «перевербовал» его. В середине мая агент тайной полевой полиции Попов, он же смершевец Северов, получив от Гофмайера задание организовать в Ленинграде разведывательно-диверсионную группу, возвратился к своим.

В результате этой смелой комбинации контрразведчики управления СМЕРШ Ленинградского фронта получили выход на двоих осевших в городе законсервированных вражеских агентов и отличную возможность для завязывания многообещающей оперативной игры. Третий отдел управления, ведущий борьбу с гитлеровской агентурой, уже приступил к разработке крупномасштабной и перспективной развед-операции, в которой главная роль отводилась Северову — Попову, но поступившая из главка шифровка, похоже, ставила на ней жирный крест.

Быстров в сердцах стукнул кулаком по столу, снова пододвинул к себе шифрограмму и посмотрел на подпись заместителя начальника главка Селивановского. Проснувшаяся в молодом генерале обида подхлестнула самолюбие, и он потянулся к аппарату ВЧ-связи. Прошло несколько секунд, и ему ответила Москва. Трубку поднял помощник, самого Селивановского на месте не оказалось, и Быстров потребовал переключить себя на полковника Утехина. Заместитель начальника Четвертого отдела главка, державший в руках нити всех перспективных операций, связанных с агентурным внедрением в гитлеровские спецслужбы, мог дать хоть какие-то внятные пояснения в отношении Бутырина.

Ждать генералу пришлось недолго. В трубке раздался характерный щелчок — и зазвучал сочный баритон:

— Здравствуйте, Александр Семенович, слушаю вас внимательно.

Быстров сразу узнал голос Утехина и, не скрывая раздражения, спросил прямо в лоб:

— Георгий Валентинович, что за дела такие, разведчиков моих забираете — и никаких извинений?! У нас операция идет полным ходом, а вы…

— Стоп! Стоп, Александр Семенович! Никто и никого у вас не забирает и тем более не собирается срывать операцию, — поспешил успокоить его Утехин.

— Как не собирается?! А Бутырина дернули и у меня не спросили! — продолжал возмущаться Быстров.

— Да вы, Александр Семенович, не горячитесь, решение по нему принимал сам Виктор Семенович.

— Да-а… Сам начальник главка?! — В голосе генерала сразу пропал металл.

— Лично он, — еще раз подтвердил Утехин.

— И как это расценивать? — насторожился Быстров.

— Положительно, как очень высокую оценку работы вашего управления.

— Интересно… Но тогда зачем же его выдергивать, если операция только начинается? Вы что, нам не доверяете?

— Александр Семенович… об этом не может быть и речи! Дело совершенно в другом, — замялся Утехин.

— И в чем это другом? — снова начал закипать Быстров.

— К сожалению, не уполномочен давать разъяснения, могу сказать только одно, кандидатура вашего разведчика рассматривается на предмет участия в очень крупной разведывательной операции.

— Крупной, говоришь! А как быть с нашей?

— Пока ничего определенного не могу вам сообщить, но если Виктор Семенович примет окончательное решение по вашему подопечному, то, сами понимаете, ему придется искать замену.

— Замену?! Да вы что там, полковник, в Москве, охерели? Где я ее найду, рожу, что ли?!

— Незаменимых нет, — не стал продолжать спор Утехин, переходя на сухие служебные ноты.

— Незаменимых, говоришь, нет! Ну, если вы такие умные, сами и ищите! — сорвался на крик Быстров.

— Александр Семенович, давай не собачиться, а говорить по делу. Я предлагаю…

— По делу, говоришь? А мы что, по-твоему, здесь, в окопах, дурака валяем? Это вам легко из теплых кабинетов шифровками пулять! — несло дальше Быстрова. От громового голоса в его кабинете начали жалобно подтренькивать стаканы в подстаканниках. Шифровальщик, все это время стоявший перед ним навытяжку, невольно съежился. Вдобавок ко всему в этот миг в кабинет ворвался взъерошенный дежурный.

— Товарищ генерал, — выпалил он, — двое задержанных бежали из-под ареста!

В это время к Утехину наконец вернулся дар речи. Звенящим от возмущения голосом он прорычал:

— Товарищ генерал, не зарывайтесь! Я свои погоны не на овощной базе заслужил. Мне…

Но Быстров, тупо переводивший взгляд с дежурного на телефон, уже взорвался в яростном крике:

— Что-о?! Пошел на х…!

В ушах ошарашенного Утехина аж зазвенело. Крутой нрав генерала был хорошо известен, но на сей раз он явно хватил через край. Привычный ко всему службист вскипел от такого возмутительного хамства и, когда рев в телефонной трубке чуть поутих, обрушился на генерала:

— Товарищ генерал, я хоть и полковник, но такого б… не потерплю! Я тебе не ванька-взводный, чтобы на х… посылать! Мне…

Быстров поперхнулся, потом перевел взгляд на дежурного и через мгновение расхохотался. Тот, окончательно потерявший голову, словно ужаленный подскочил на месте и пулей выскочил из кабинета.

Утехин осекся, так и не успев закончить своей гневной тирады. В трубке продолжал перекатываться заразительный смех генерала.

— Георгий Валентинович, ты что, принял все на свой счет? — справившись с приступом, спросил Быстров.

Утехин не ответил.

— Жора, дорогой, ты уж прости меня и не бери в голову! Это я тут своего майора строгал. Понимаешь, на пустом месте поднял панику, — оправдывался генерал.

Утехин, оттаяв, тоже расхохотался. Ситуация действительно вышла комическая, и когда все окончательно прояснилось, он снова вернулся к главной теме разговора.

— Александр Семенович, так все-таки когда ждать Бутырина?

— Затрудняюсь ответить — в последние дни фрицы нашей авиации продыха не дают. Сам понимаешь, что на одиночном штурмовике я не рискну его отправить, а если с надежным прикрытием — то тут придется командующего уламывать.

— Так, может, с нашей стороны подсобить? Одно слово товарищу Сталину — и я думаю, найдется не одна эскадрилья, — не удержался и съязвил Утехин.

Быстров, пропустив его колкость мимо ушей, ответил в тон:

— Ну, это лишнее. Мы тут тоже не лыком шиты, изыщем возможность и в ближайшее время отправим вам Бутырина.

— Вот и договорились! Ждем гостя! Желаю успехов! — завершил на этом Утехин.

— Будь здоров! — коротко попрощался Быстров, опустил трубку и устало откинулся на спинку кресла.

Скандальный разговор с Москвой порядком измотал ему нервы, да и в душе остался неприятный осадок. Мало того что на пустом месте пришлось схлестнуться с Утехиным, которого он глубоко уважал, но это еще было полбеды, гораздо хуже, что управление в лице Бутырина теряло ценного разведчика, а вместе с ним и многообещающую операцию. Но времени на ненужные эмоции у него не оставалось, требовалось немедленно выполнять приказ Абакумова, и он решительно потянулся к трубке прямой связи с командующим Ленинградским фронтом.

Не застав того на месте, генерал призадумался. Приближавшиеся белые ночи и усилившаяся в последние дни воздушная блокада Ленинграда превращали полет в рискованное предприятие, и поэтому после недолгих колебаний он решил отправить разведчика более длинным, но зато менее рискованным путем — через Ладожское озеро в расположение частей 67-й армии, а оттуда поездом на Москву.

Не откладывая в долгий ящик, Быстров вызвал к себе коменданта и начальника Третьего отдела. Прослужившие не один год в военной контрразведке, они не стали задавать лишних вопросов. Не прошло и часа, как разведчик Северов с тощим вещмешком, под охраной коменданта и трех бойцов выехал в расположение базы Ладожской военной флотилии.

Удачно избежав бомбежек, они под вечер въехали во двор отдела контрразведки. Здесь Виктор надолго не задержался. После легкого ужина в сопровождении шустрого оперуполномоченного Сергея он отправился на катер. Часовые на посту у пирса нос в их документы не совали — слово «особист» для бесшабашных и отчаянных моряков не было пустым звуком. Они подчеркнуто уважительно приветствовали смершевцев. На причале, перед входом на трап, контрразведчиков встретил сам капитан, рано поседевший, неспешный в движениях моряк, и проводил их в каюту. Старлей, еще не успев как следует осмотреться, стал поторапливать его с отправкой. Тот, однако, несмотря на то что гитлеровцы после недавнего воздушного боя не отваживались и носа казать, не спешил с выходом и предложил подождать наступления темноты.

Старлей в конце концов смирился, но ждать долго не пришлось. После захода солнца с севера подул пронизывающий арктический ветер, небо затянуло тучами, и вскоре пошел дождь. Мощный луч прожектора с трудом разорвал кисельную мглу, вслед за ним над бухтой проплыл и быстро угас печальный звук сирены — и на базе все пришло в движение. Сипло зарокотали двигатели, в воздух взлетели швартовы, вода бешеными бурунами вспенилась у кормы, и десятки катеров устремились к южному берегу Ладожского озера.

Через два с половиной часа катер с контрразведчиками благополучно достиг бухты небольшого поселка Нижняя Шильдиха, но и здесь они не задержались. Даже в лихое военное время СМЕРШ работал как хорошо отлаженные швейцарские часы, и на пирсе их уже поджидал комендант из отдела контрразведки 67-й армии. Вместе с ним они заняли места в черной «эмке» и отправились на железнодорожную станцию Назия. До нее было рукой подать, но изрытая воронками и забитая тяжелой техникой и колоннами пехоты дорога заняла несколько часов. Только перед рассветом им удалось добраться до чудом сохранившегося после бомбежек вокзала.

Тепло простившись с сопровождающими, Сергей и Виктор, забросив за плечи вещмешки, прошли в зал ожидания. Там было немноголюдно. Группа военных моряков и пожилая супружеская пара сонно клевали носом под монотонный гул пламени в трубе пузатой, как винная бочка, чугунной печурки. Отсветы пламени, вырывавшиеся из щелей, причудливыми бликами поигрывали на стенах. В воздухе приятно пахло осенним березовым лесом.

Виктор всей грудью вдохнул этот давно уже позабытый запах мирной жизни, отыскал свободное место у окна и устало опустился на лавку. Измочаленное долгой тряской по избитой фронтовой дороге тело отозвалось приятной истомой. Он закрыл глаза и попытался вздремнуть, но сон никак не шел. Беззаботная игра пламени, уютный треск сверчка, засевшего где-то за деревянной перегородкой, тихий перестук вязальных спиц в руках дежурной по станции — эти звуки, казалось, пришли из совершенно другого мира, в котором не было войны с ее смрадным запахом смерти.

Сиплый гудок паровоза заставил его очнуться. Дежурная отложила вязанье в сторону, запахнула фуфайку поплотней, вытащила из тумбочки сигнальные флажки и поспешила на перрон. Вслед за ней к выходу дружно потянулись пассажиры.

Виктор с Сергеем тоже подняли с пола вещмешки, привычным движением забросили за спину и вышли на перрон.

Предрассветный полумрак прорезал яркий свет прожектора, затем раздался лязг тормозов, и клубы пара окутали вагоны. Когда они рассеялись, в дверях появились проводники. Смершевцы направились к ближайшему вагону. Встретил их дородный, с окладистой бородой проводник, вальяжными манерами напоминающий швейцара из столичного ресторана. Он сердито зыркнул из-под насупленных бровей на двух молодцов, ломившихся в штабной вагон, но готовые сорваться ругательства так и застыли на губах. Промелькнувшая перед глазами красная корочка с устрашающим названием СМЕРШ в одно мгновение превратила его в угодливого полового самой захудалой забегаловки в районе Киевского вокзала. Лицо проводника озарила вымученная улыбка, он пролепетал невнятные извинения, на полусогнутых ногах протрусил по коридору, остановился у последнего купе и торопливо открыл дверь.

Сергей, как будто ездить в штабном вагоне для него привычное дело, по-хозяйски осмотрелся, довольно причмокнул губами и, снисходительно потрепав по плечу старика, плюхнулся на спальную полку. Виктор продолжал стоять в проходе. Блестящие никелированные ручки, чистые, накрахмаленные занавески на окнах и весело позвякивающие на столике стаканы в серебряных подстаканниках казались ему настоящим чудом после недавней окопной жизни.

— Вить, ты чего стоишь, проходи и располагайся как дома! Теперь это наши апартаменты до самой Москвы, правда, папаша? — весело произнес старлей и похлопал рукой по полке.

Проводник в ответ поспешил кивнуть, суетливо заерзал, а затем спросил:

— Чай товарищам офицерам приготовить?

— Чай? А может, у тебя что покрепче найдется?

— Изыщем. — На лице проводника снова появилась деревянная улыбка.

— Да уж постарайся, отец, но попозже, а пока мы откинемся на боковую. И смотри мне, чтоб рядом не то что фашист, даже комар не пролетел! — шутливо пригрозил Сергей.

Проводник нервно дернул головой и поспешил ретироваться. Виктор зашел в купе, снял с плеч вещмешок, забросил на верхнюю полку и принялся стелить постель. Уже в полусне он снял с себя одежду, поспешно нырнул под мягкое, с настоящим ворсом одеяло и мгновенно провалился в обволакивающую пелену здорового, крепкого сна. Впервые за последние месяцы он спал без сновидений и не слышал, как проводник тихонько скребся в дверь. Разбудил его Сергей, когда до Москвы оставалось всего-то несколько часов. В вагоне царила оживленная суета. Выстояв очередь в туалет, Виктор тщательно выбрился и, посвежевший, благоухающий за версту «Тройным» одеколоном, возвратился в купе.

Изрядно проголодавшийся Сергей уже успел накрыть стол, выложив продукты, которыми их так щедро снабдил комендант СМЕРШ Ладожской военной флотилии. Кроме дежурного набора из американской тушенки, метко окрещенной «прощай, второй фронт», непременных шпрот и галет он засунул в вещмешки по бутылке водки и солидному шматку сала. Не забыл своих пассажиров и проводник, вовремя принесший в свертке два «мерзавчика» водки.

Виктор после положенных ста с хорошим прицепом «наркомовских» навалился на закуску и, умяв целую банку шпрот, теперь с наслаждением отхлебывал из стакана вкуснейший крепкий чай. За окном проплывали относительно мирные пейзажи. О войне напоминали лишь притаившиеся в перелесках зенитные батареи, стоящие под парами на станциях военные эшелоны и многочисленные комендантские патрули.

Поезд резво катил вперед, словно соскучившийся по дому странник. С каждым новым километром все заметнее становилось приближение столицы. Вдали уже проступили серые коробки многоэтажек. Веселой дробью под колесами отозвались фермы железнодорожного моста, и вот впереди уже возникла напоминающая древние сторожевые башни крыша вокзала. Поезд резко сбросил скорость, пронзительно взвизгнув тормозами, и, подрагивая на стрелках, торжественно подкатил к перрону. Впереди красовались поблескивающие буквы «МОСКВА», от которых на душе становилось тепло и немного волнительно.

Виктор с Сергеем, забросив за спину изрядно полегчавшие вещмешки, вышли из вагона и почти тут же были остановлены высоким, с холодным, непроницаемым лицом капитаном. Задержав взгляд на Бутырине, он поздоровался и затем спросил:

— Вы от генерала Быстрова?

— Да, — подтвердил Виктор.

— Я капитан Сафронов из Главного управления СМЕРШ, — представился встречающий и пригласил: — Пройдемте к машинам, здесь недалеко.

— Витя, а ты, видать, важная птица, гляди, как тебя встречают, — хмыкнул Сергей и подмигнул Сафронову.

Тот, не проронив ни слова, направился на выход. Офицеры переглянулись и поспешили за ним. Продравшись сквозь галдящую толпу пассажиров и переждав, пока пройдет на посадку строй пехотинцев, они вышли на привокзальную площадь. Здесь их поджидали две машины. Сафронов остановился у черного, как воронье крыло, «ЗИСа» и распорядился:

— Товарищ Бутырин поедет со мной, а вы, товарищ старший лейтенант, на второй машине отправитесь в главк, где получите дополнительные указания.

— Вот, Витя, и закончилось наше путешествие, — с сожалением произнес старлей и на прощание крепко пожал руку.

Бутырин проводил его грустным взглядом и занял место рядом с Сафроновым. Капитан наклонился к водителю и негромко сказал:

— Тихвинский переулок.

Название ничего не сказало Виктору, Москву он совсем не знал и теперь с жадным любопытством разглядывал ее улицы.

Недолго покружив по центру, водитель остановил машину. Сафронов, не выходя, показал рукой в сторону дома, на фасаде которого скалились каменные львы, и сказал:

— Вам туда, дом номер одиннадцать, вас там ждут.

Бутырин распахнул дверцу, ступил на тротуар, всей грудью набрал бодрящего вечернего воздуха, расправил большими пальцами гимнастерку под ремнем и двинулся к подъезду. Внезапно путь ему преградил выросший словно из-под земли детина с метлой, своими необъятными габаритами больше напоминавший грузчика из морского порта, чем дворника. Колючим взглядом обшарив Виктора с макушки до пяток, он отступил в сторону, лишь когда из машины выглянул Сафронов. Бутырин невольно поежился, а дворник кивнул и, не говоря ни слова, вошел в дом. Вместе они поднялись на этаж, остановились у обитой настоящей кожей квартирной двери, и громила решительно надавил на кнопку звонка.

Ждать пришлось недолго. Из прихожей донеслись приглушенные шаги, потом загрохотал замок, и в проеме появилась пожилая женщина в очках. Приветливо кивнув, она пригласила войти и повела за собой в глубь коридора. Виктор оглянулся, но его сопровождающий словно растворился в воздухе. По тому, как была обставлена встреча, Бутырин догадался, что его привезли на конспиративную квартиру СМЕРШ, но не стал задавать лишних вопросов и прошел в гостиную. Навстречу ему из кресла поднялся средних лет, осанистый, с начальственным взглядом мужчина в гражданском костюме, мешковатый покрой которого не мог скрыть военной выправки. Он энергично пожал руку Виктору, надолго задержал на нем взгляд спокойных, с легким прищуром серых глаз и представился:

— Полковник Утехин Георгий Валентинович.

Начальник Четвертого отдела (контрразведывательная работа в тылу противника) ГУКР СМЕРШ НКО СССР с 1943 по 1946 г. генерал-майор Георгий Утехин

— Старший лейтенант Бутырин, — назвал себя Виктор.

— А мы с вами, Виктор Яковлевич, почти земляки, — проявил свою осведомленность полковник и сделал радушный жест: — Будьте как дома.

Поблагодарив, Виктор прошел к круглому столику, уставленному фарфоровыми вазочками с вареньем и домашней сдобой, сел на краешек дивана и вопросительно посмотрел на хозяина. Утехин не торопился начинать разговор. Заняв место в кресле напротив, он спросил:

— Что будем пить — кофе, чай?

— Мне лучше кофе, — ответил Виктор.

— Отлично! И мне тоже. Галина Николаевна, сделайте нам два кофе, пожалуйста, и желательно покрепче.

В ответ на кухне хлопнула дверца шкафа, загремели чашки и в печке сердито загудел огонь. Спустя пару минут по квартире поплыл дурманящий запах хорошего сортового кофе. Пока готовился бодрящий напиток, Утехин вел ни к чему не обязывающий разговор о положении на фронте под Ленинградом, настроениях бойцов и командиров, но тот, самый главный вопрос, ради которого Виктора вызвали в Москву и который больше всего волновал его, так и не прозвучал. Опытный оперативник, Утехин исподволь изучал собеседника и на первый взгляд ничего не значащими вопросами прощупывал его.

Кофе еще не был готов, когда в коридоре послышались торопливые шаги хозяйки и хлопнула входная дверь. Утехин поспешно встал, его правая рука торопливо прошлась по пиджаку, застегнув его на все пуговицы. Виктор последовал его примеру, непроизвольно разгладил несуществующие складки на гимнастерке и с легким волнением посмотрел на застекленную дверь гостиной. В коридоре возникла серая, неправдоподобно большая человеческая тень, и в гостиную вошел новый гость. От его богатырской фигуры исходили основательность и надежность, а в прямом взгляде карих глаз читалась железная воля. Виктор скорее догадался, чем узнал начальника СМЕРШ, фотографию которого однажды мельком видел в кабинете генерала Быстрова.

— Товарищи офицеры, что это вы передо мной как на плацу выстроились, — добродушно заметил тот и, поздоровавшись, предложил: — Давайте присядем.

Виктор подождал, когда усядутся начальники, и только потом опустился на диван. В комнате на какое-то время наступила тишина. Абакумов — а это действительно был он — с нескрываемым интересом разглядывал разведчика и, видимо оставшись довольным, заявил:

— Орлом выглядишь, выходит, не зря генерал Быстров так не хотел вас отпускать.

— Да, пришлось нам за Виктора Яковлевича немного повоевать, — вскользь заметил Утехин.

— И похоже, что не зря, надеюсь, он и дальше будет перья щипать гитлеровским стервятникам.

Утехин с облегчением вздохнул, а Бутырин промолчал, полагая, что рано или поздно ему объяснят все происходящее.

Абакумов хитровато улыбнулся и с одобрением сказал:

— Молодец! Выдержка и терпение — главное для разведчика. Кто научил — наши или в гестапо?

— И те и другие, — нашелся Бутырин, — но главное — война.

— Верно, она каждому из нас определила настоящую цену, поэтому вы и находитесь здесь.

— Товарищ генерал… — Разведчик запнулся, опасаясь ошибиться в звании.

— Виктор Семенович, — остановил его Абакумов. — И давай без званий — субординация хороша в строю, а в нашей работе требуются не щелканье каблуками, а талант и успех. У тебя есть и то и другое.

Бутырин слегка покраснел от похвалы и смущенно произнес:

— Товарищ… Виктор Семенович, спасибо на добром слове, но я опасаюсь, что вы переоцениваете мои возможности.

— Думаю, что нет, и Георгий Валентинович, наверное, со мной согласится, не так ли?

Утехин энергично закивал и подтвердил:

— Восемь разведзаданий за линией фронта и ни одного провала говорят сами за себя.

— Вот видишь, а там, где восемь, будет и девять, — просто и буднично перешел к делу Абакумов и продолжил: — На этот раз задание будет посложнее. Тебе предстоит не просто внедриться в Абвер и выявить с десяток агентов, а подняться как можно выше. Понятно?

— Не совсем, — с легким недоумением ответил Бутырин. — Что-то я не представляю, чем могу заинтересовать абверовских шишек. В нашем Генштабе не служу и вообще мало что знаю.

— Ну, это дело поправимое. Георгий Валентинович как следует с Генштабом поработает. Думаю, он ни тебя, ни фрицев не обидит, главное, чтоб в Абвере зацепились. А такой крючок, мы считаем, есть — твой дядя, и если все удачно пойдет, то на него можно вытащить очень крупную рыбу.

— Дядя… Тот, что служит в наркомате у товарища Кагановича?

— Молодец, быстро соображаешь!

— Но как?

— Это уже детали, обсуждать их будешь с Георгием Валентиновичем, — не стал вдаваться в подробности Абакумов и, глянув на чашки с кофе, вдруг спросил у Утехина: — У вас что, ничего крепче кофе нет?

— Ну почему же, найдется, — оживился тот, прошел к серванту, открыл дверцу и стал перечислять: — Водка, коньяк, красное вино…

— Давай коньяк, — остановил его Абакумов и шутливо заметил: — Нам с тобой, брат, все равно что пить, а вот Виктору надо привыкать к хорошим напиткам.

Бутырин замялся, а Утехин тем временем разлил по рюмкам настоящий французский коньяк. Абакумов расстегнул пиджак, взял рюмку, утонувшую в его громадном кулаке, и, остановив потеплевший взгляд на разведчике, просто пожелал ему выполнить задание и вернуться домой.

Виктор и верил, и не верил в происходящее. Сумасшедшая гонка по тылам нескольких фронтов, переправа через Ладожское озеро, купе штабного вагона и, наконец, эта обыкновенная московская квартира, правда, с необыкновенными хозяевами… Он, Виктор Бутырин, мало кому известный фронтовой разведчик, сидит не где-нибудь, а в двух шагах от самого начальника СМЕРШ, начальника, которому подчинялись десятки фронтовых и окружных управлений военной контрразведки, разбросанных от Дальнего Востока до Мурманска, сотни генералов и полковников, начальника, в руках которого сходятся нити сложнейших разведывательных операций, начальника, который выполняет приказы самого товарища Сталина, начальника, имя которого вызывает зубовный скрежет у врагов… Да может ли вообще такое быть!

Абакумов говорил ровно и неторопливо, будто его не ждали сотни неотложных дел. Иногда он выдерживал продолжительную паузу, если хотел подчеркнуть какую-то важную деталь, продолжая внимательно следить за собеседником. В манере его поведения не было и тени снобизма, ни малейшего намека на вождизм. Они говорили на одном языке, понимая друг друга с полуслова. Виктор поражался тому, как Абакумов, вознесенный на недосягаемую высоту власти, мог глубоко понимать те чувства, какие испытывал он, находясь за многие километры от своих товарищей, в окружении врагов. Лишенные казенного пафоса слова находили живой отклик в душе разведчика и укрепляли уверенность в том, что казавшееся не выполнимым в начале беседы задание вполне ему по силам.

Разговор затягивался, и Утехин украдкой поглядывал на часы.

— Я все вижу, Георгий Валентинович, — сказал Абакумов. — Ничего, другие дела подождут — для нас сейчас нет более важного дела, чем то, которое предстоит выполнить Виктору.

— Виктор Семенович, да это у меня браслет на руке плохо держится, — схитрил тот.

— Намекаешь на ценный подарок, — подмигнул ему Абакумов, перевел взгляд на Виктора и с сожалением произнес: — Да, действительно нам пора, время не ждет.

Он поднялся. Вслед за ним встали Бутырин с Утехиным.

Генерал какое-то время постоял в неподвижности, затем быстрым движением снял с запястья часы, протянул разведчику и с улыбкой сказал:

— Даю поносить, отдашь, когда вернешься.

Виктор неловко взял подарок, бросив вопросительный взгляд на Утехина, но тот одобрительно кивнул.

— Товарищ генерал, если не возражаете, я вам оттуда взамен новые принесу, марки «Абвер — Канарис», знаете такую?

Абакумов рассмеялся его шутке:

— Договорились! А теперь дай свою мужественную руку, разведчик. — И, задержав руку Виктора в своей, продолжил: — Я очень на тебя надеюсь: от твоего успеха будут зависеть жизни сотен тысяч наших бойцов и командиров. Так что постарайся не только выполнить задание, но и вернуться назад живым.

— Я сделаю все возможное, товарищ генерал! — Голос Виктора дрогнул.

— И невозможное. Я в тебя верю, разведчик, и желаю удачи! — Абакумов направился к двери.

Утехин проводил его и возвратился в гостиную. Бутырин так и остался стоять посреди комнаты, не решаясь надеть часы. Это был действительно ценный подарок — настоящий «швейцарец», такие часы он видел впервые в жизни. И что окончательно сразило его, так это гравировка «За безупречную службу» с коротким росчерком «И. Сталин».

Полковник не торопил подопечного. Подождав, пока тот закончит осмотр, он предложил:

— Ну, Виктор Яковлевич, самое время обсудить основные моменты предстоящей операции.

Бутырин бережно положил часы в карман гимнастерки, сел на диван и приготовился слушать.

Утехин принялся излагать план операции.

— Нам удалось внедриться в гитлеровскую резидентуру. Действует под Курском, в районе железнодорожной станции Льгов, и руководит ею опытный инструктор-вербовщик по фамилии Петренко. Этот Петренко — агент так называемой «Абвергруппы 102». А теперь слушай внимательно. Мы проведем спецоперацию, в ходе которой резидентура будет ликвидирована, но не полностью. Петренко и Горину — это наш оперативный работник, внедренный в нее, — удастся уйти. После провала у Петренко не останется другого выхода, как возвратиться за линию фронта, вместе с ними пойдешь и ты.

— Комбинация мне понятна: через Горина я должен сесть на хвост Петренко, — быстро сообразил Виктор.

— Совершенно верно! — подтвердил Утехин.

— Да, но я-то каким боком попаду к ним?

— Традиционным — ты один из дезертиров, сплотившихся вокруг Горина. Легенда под тебя детально проработана, она рассчитана как на Петренко, так и на гитлеровцев.

— С легендой тоже все ясно, кроме одного: не вызовет ли мое появление среди дезертиров подозрений как у самих молодчиков, так и у Петренко?

— Не думаю. Петренко контактировал только с Гориным. Два «дезертира» — наши работники.

— Есть еще один скользкий вопрос… — Здесь Виктор замялся.

— Пожалуйста, задавай, — подбодрил его Утехин.

— Вы, наверное, знаете, что меня завербовал Гофмайер, от него я получил задание создать разведывательно-диверсионную группу в Ленинграде?

— Конечно, нам об этом известно.

— В таком случае что я должен рассказать в Абвере? Как я объясню свое появление в числе дезертиров?

— Этот момент мы тоже предусмотрели. Так вот, незадолго перед тем, как Гофмайер послал тебя с заданием в Ленинград, мы арестовали его агента, и ты просто чудом избежал засады на квартире. Поэтому у тебя не оставалось иного выхода, как податься в дезертиры.

— Ясно! И, наверное, последний вопрос: как планируется выход на «окно»?

— «Окно» уже готово, но через него пройдете только вы с Петренко. Два «бандита» сбегут по дороге, а Горина «подстрелят» на передовой.

— Однако сурово вы со своими поступаете, — не удержался от шутки Виктор.

— Это чтоб чужие больше боялись, — не остался в долгу Утехин и, согнав с лица улыбку, продолжил: — После выхода к гитлеровцам начнется второй и, пожалуй, самый трудный этап операции, на котором многое будет зависеть от твоего таланта, поэтому сделай все возможное и невозможное, чтобы они поверили, а уж потом переходи к плану «Дядя».

— Надеюсь, поверят. Только бы Петренко не подгадил, а то наплетет фрицам…

— Я думаю, вряд ли — какой для него резон? Ему и без того будет над чем голову поломать.

— Пожалуй, да, — согласился Виктор, — тогда у меня больше вопросов нет.

— В таком случае, Виктор Яковлевич, поезжай на нашу конспиративную дачу в Малаховке — это прекрасное, тихое место, там у тебя будет возможность хорошо отдохнуть и как следует подготовиться к выполнению задания, — завершил встречу Утехин и проводил его до двери.

Бутырин спустился к машине. Немногословный капитан Сафронов лишь коротко обронил водителю:

— В Малаховку.

На протяжении всего пути никто из них не проронил ни слова. Сафронову это не полагалось по службе, а Бутырин после встречи с Абакумовым и Утехиным чувствовал себя совершенно опустошенным.

Через сорок минут машина въехала в густой сосновый бор, где затерялось десятка два дач, и остановилась у глухих зеленых ворот. Охрана, узнав Сафронова, не проверяя документы, пропустила Виктора во двор. В доме его поджидал накрытый к ужину стол. Легко перекусив и выпив заваренного со смородиновым листом чая, он поднялся на второй этаж в спальню и, утомленный долгой дорогой, а еще больше событиями этого дня, свалился в постель и заснул крепким сном.

После завтрака разведчика уже поджидали в холле два инструктора, и начались напряженные занятия. Сутки спрессовались в один бесконечный день — ранний подъем, зарядка, непрерывная череда занятий, потом короткий перерыв на обед и снова учеба. В который уже раз Виктор штудировал свою легенду, поражаясь осведомленности контрразведчиков. Казалось, они знали про него и его семью абсолютно все. Даже такие второстепенные мелочи, как, например, довоенная поездка в гости к дяде, который в то время работал заместителем начальника управления железной дороги города Тбилиси. Однажды он оказался там за одним столом с любимцем Сталина — Лазарем Кагановичем. И этот, и ряд других эпизодов, на которые должна была среагировать гитлеровская разведка, были умело вплетены в ткань его легенды.

Но особенно внимательно он изучал ту часть задания, которую ему предстояло выполнить при внедрении в «Абвер-группу 102». Десятки раз он повторял про себя имена и фамилии Штайна, Штандке, Бокка, Самутина и Петренко, а также других гитлеровцев, стараясь не упустить мелочей, включая привычки и слабости врагов, чтобы потом, когда придет время, на все сто использовать свой шанс. К концу вторых суток он знал этих мерзавцев не хуже близких родственников, а само «осиное гнездо» представлял как свои пять пальцев. «Вживаясь» в этот абверовский «зверинец», он не уставал восхищаться блестящей работой неведомого разведчика, который прокладывал ему путь к цели.

Наступил новый день — 23 мая, и события стали развиваться с головокружительной быстротой. После обеда на даче одновременно появились Сафронов и Утехин, и по их поведению Бутырин сразу догадался, что его время пришло. И он не ошибся. После недолгих сборов все втроем сели в машину и выехали на подмосковный военный аэродром «Чкаловский», где в полной готовности ожидал вылета самолет. Контрразведчики проводили его до самого трапа. Утехин был немногословен — все слова уже давно были сказаны, — на прощание он порывисто обнял Виктора и крепко пожал ему руку.

Бутырин поднялся на борт, занял место поближе к люку и, не обращая внимания на суету экипажа, погрузился в размышления. Он не слышал рева двигателей, не замечал изматывающей болтанки, так как мысленно уже был там, рядом с гитлеровским резидентом Петренко.

Поздно вечером самолет приземлился в полосе обороны Центрального фронта неподалеку от передовой. О близости фронта напоминал глухой и тревожный гул, доносившийся с запада. Время от времени над лесом вспыхивали яркие зарницы. Встретил Виктора оперативный работник из местного управления СМЕРШ и проводил к замаскированной в кустах машине. Ехать им пришлось недолго, вскоре дорога превратилась в еле заметную тропу, а потом и вовсе пропала, дальше надо было идти пешком. К затерявшемуся в глубине леса хутору они вышли с наступлением темноты. На окраине их остановил часовой и отвел к единственной уцелевшей после прошедших боев избе. В ней разведчика поджидали Горин и два других «дезертира». После короткого знакомства Виктор остался на хуторе, а Горин отправился за Петренко.

На дворе давно уже наступила ночь, и Виктор забрался на сеновал, чтобы перед решающим броском через линию фронта собраться с силами. Сохранившийся еще с прошлого лета едва уловимый аромат лесных трав, тихое шуршание мышей где-то внизу успокоили разгулявшиеся нервы, и он не заметил, как задремал. Разбудили его громкие голоса. В слабом свете фитиля он так и не успел разглядеть вражеского резидента. Тот, похоже, заметно нервничал и торопил Горина.

Собрав нехитрые пожитки, «дезертиры» выстроились цепочкой и рысцой побежали к линии фронта. Впереди двигался Горин. Он, как кошка, уверенно ориентировался в темноте, и они ни разу не напоролись на ночной патруль. Яркие вспышки ракет говорили о том, что передовая уже совсем близко, но тут резкий окрик ударил по напряженным нервам, и в группе возник переполох. Горин, а вслед за ним и Петренко рванули к зарослям у ручья, двое других бросились в противоположную сторону. Виктору пришлось поднапрячься, чтобы не потерять из виду развившего невиданную прыть гитлеровского резидента. Догнать его удалось только у самого ручья. Затаившись под корягой, они переждали, когда уляжется переполох, и только затем начали осторожно пробираться к окопам.

На этот раз им повезло больше. Никем не замеченные, они без помех перебрались через траншею и поползли в расположение немцев, стараясь при этом не наткнуться на мину. Несмотря на затишье, которое воцарилось после недавних боев, часовые и наблюдатели, как положено, несли службу. Время от времени над нейтральной полосой взлетали осветительные ракеты, а ночной мрак разрывали пулеметные и автоматные очереди.

Подождав, когда угаснет очередная ракета, они рывком поднялись из воронки и бросились вперед, но в этот миг шальная автоматная очередь прошила воздух над их головами. За спиной у Виктора раздался сдавленный вскрик, и Горин рухнул на землю.

— Бегом! Не останавливаться! — подстегнул его окрик Петренко. До гитлеровских окопов оставался один шаг.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Экземпляр единственный

Оперативная и личная характеристика на Северова

Бутырин Виктор Яковлевич, оперативный псевдоним Северов, 1913 года рождения, уроженец д. Висунск, Николаевской области, русский, беспартийный.

(Вычеркнуто цензурой.)

Контрразведывательную работу любит. Проявляет находчивость и инициативу. Хорошо ориентируется в самой сложной обстановке. Успешно участвовал в серьезных агентурных мероприятиях. Восемь раз выполнял разведывательные задания за линией фронта, в т. ч. связанные с внедрением в гитлеровские разведорганы.

По личным качествам — волевой, энергичный, дисциплинированный. Всесторонне развит.

Может быть использован для выполнения серьезных заданий.

Начальник УКР СМЕРШ НКО

Ленинградского фронта Быстров

Назначенный несколько дней назад на должность начальника «Абвергруппы 102» капитан Мартин Рудель не успел еще толком осмотреться на новом месте, как на него одна за другой обрушились неприятности. Заброшенные накануне в тыл к русским группы Петренко и Коляды, на которые полковник Штольце возлагал большие надежды, долго не продержались. Первой сгорела группа Коляды. Он успел сообщить о приземлении, но после этого его рация ни разу не вышла в эфир.

У Петренко первоначально все складывалось гораздо удачнее. Вместе с радистом и заместителем он незаметно покинул место приземления, пробрался в район крупного железнодорожного узла, на станцию Льгов, и неподалеку от него разбил в лесу оперативную базу. Спустя сутки радист передал «Пантере», в «Абвергруппу 102», первую информацию о воинских перевозках русских на южном участке Центрального фронта. На вторые сутки Петренко восстановил связь с оставленным в Льгове на «глубокое оседание» агентом Абвера Потаповым. Тот занимал далеко не последнюю должность в администрации и сообщил ему ряд ценных сведений.

Весьма обнадеживающие результаты отодвинули на второй план провал Коляды. Группа «Лиса» на глазах расширяла свою агентурную сеть. На третьи сутки в нее влились дезертиры. Опытный вербовщик Петренко быстро подобрал ключ к возглавляющему их Горину и перетянул его на свою сторону. У того оказался полезный знакомый на центральных армейских складах, имевший доступ к документам по перевозкам в полосе 60-й армии Центрального фронта, и это еще больше расширило оперативные возможности группы.

Все это было высоко оценено не только в Запорожье подполковником Гемприхом, но и в Берлине. Полковник Штольце распорядился передать личную благодарность Петренко и пообещал похлопотать за него перед Канарисом о присвоении ему офицерского звания. Обещание еще больше подхлестнуло честолюбие резидента, и теперь он из кожи лез вон, чтобы выслужиться. Однако чрезмерная активность все же вызывала озабоченность у осторожного Руделя. Группа работала на грани расшифровки и в любой момент могла попасть под колпак русской контрразведки.

Совещание высших руководителей РСХА у рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера

Двадцать первого мая, во время очередного сеанса радиосвязи с «Пантерой», Петренко получил категоричный приказ: снизить интенсивность работы в эфире, перебазировать группу на новое место — в леса под Комаричи — и там подготовиться к приему новой группы агентов. В тот же день инструкторы «Абвергруппы 102» Бокк и Самутин в спешном порядке занялись подбором кандидатов для заброски в тыл к русским, а на секретном аэродроме под Винницей экипаж принялся срочно готовить самолет к вылету. Но двадцать второго мая все планы рухнули. Вечером от Петренко поступила внеочередная радиограмма — это скорее был крик отчаяния. «Веду бой. Погребинский убит. Рацию и шифроблокноты уничтожаю. Прорываюсь к линии фронта», — сообщил радист, после чего связь прервалась.

Рудель до последнего отказывался верить в худшее и требовал от радистов непрерывно вызывать на связь «Лиса». Прошли сутки, за ними вторые, но на сигналы «Пантеры» никто не отвечал. Вскоре всем, даже далекому от разведывательных дел ефрейтору Шойриху, стало очевидно, что и эта группа перестала существовать. Похоже, окончательно поставили на ней крест и в Запорожье. Гемприх больше не звонил Руделю, и тот ходил словно в воду опущенный — так и не начавшаяся карьера на Восточном фронте грозила рухнуть в любой момент. После блестящей работы в Варшаве здесь, в Вороновицах, его с самого начала преследовал злой рок. За провалом Коляды и Петренко последовало новое ЧП в самой разведшколе — неожиданно повесился агент. И этой цепи происшествий, казалось, не будет конца, но сегодня наконец впервые поступили хорошие новости.

Ранним утром из штаба Второй армии сообщили о поимке в районе небольшого городка Рыльска двух русских перебежчиков. На первый взгляд в этом дежурном докладе ничего необычного не содержалось: десятки дезертиров ежедневно оставляли свои окопы, бросали оружие и сдавались в плен. Внимание Руделя привлекла короткая фраза, сказанная одним из задержанных: «Дойч 1Ц, дивизион 102».

Это был пароль, который называли агенты «Абвергруппы 102», возвращавшиеся после выполнения задания. Какое-то внутреннее чувство подсказывало Руделю, что перебежчик, назвавший пароль, был не кто иной, как Петренко. Он поспешил проверить свою догадку и попытался связаться со штабом, но телефонист в далеком Глухове так и не смог соединить его ни с отделом СД, ни группой тайной полевой полиции. В телефонной трубке раздавался один только треск, но потом и он пропал — русская авиация начала бомбить позиции на линии фронта.

Под ударами тяжелых авиабомб земля гудела и стонала, как живое существо. Деревянные перекрытия убежища трещали, ходили ходуном и готовы были вот-вот похоронить под собой русских перебежчиков — Петренко и Бутырина, а вместе с ними и гестаповцев из местного отделения СД, которые до налета в течение трех с лишним часов с особым пристрастием вели допрос. Угроза близкой смерти на несколько бесконечных минут стерла между людьми все различия, но стоило только отгреметь последним взрывам и затихнуть грозному гулу самолетов, как в рыжем обер-штурмфюрере снова проснулся гестаповец. Он решил сполна отыграться на перебежчиках за перенесенные страхи, и если бы не посыльный из штаба, им пришлось бы совсем туго. Руделю удалось дозвониться, и обер вынужден был сбавить обороты. Скрипя зубами от досады, он отпустил Петренко. Виктор, оставшийся один, теперь отдувался за двоих. Удары грубых армейских сапог невыносимо острой болью отзывались в поврежденном еще два года назад при высадке под Лугой позвоночнике. Вскоре он перестал что-либо ощущать, потеряв сознание.

Пришел он в себя от холода. По лицу и груди ручьями стекала вода, перед глазами уродливыми масками плыли, покачиваясь, физиономии гестаповцев. Обер снова и снова задавал вопросы. Виктор, сплевывая сгустки крови с разбитых губ, продолжал упорно твердить вызубренную назубок легенду, но дотошного служаку она не убедила, засевший в его мозгу идефикс — разоблачить агента СМЕРШ — распалял все больше и больше, и наконец, потеряв терпение, он схватился за кобуру. Холодно поблескивающее дуло парабеллума взметнулось на уровень груди. С приглушенным скрежетом сложился, приподнявшись горкой вверх, и разложился затвор, загоняя патрон в казенную часть ствола. Виктор мельком взглянул в налившиеся кровью глаза, вытянулся по стойке «смирно» и, стараясь сохранять выдержку, произнес по-немецки:

— Майор Гофмайер, заместитель начальника 501-й группы тайной полевой полиции. Свяжите меня с ним! Господин оберштурмфюрер, сделайте это незамедлительно!

Невесть откуда появившийся командный тон, приличный немецкий язык и главное — фамилия майора заставили разъяренного обера остановиться. В его налитых кровью глазах появилось осмысленное выражение. Пистолет вновь занял свое место в кобуре. Гестаповцы молча переглянулись, прервали допрос и, вызвав конвой, отправили перебежчика под арест. Бутырина почти вынесли, ноги плохо слушались, но на душе его стало легче. Теперь надо было ждать.

Здесь, в полуразрушенной школе, в классе, где, видимо, проходили уроки химии, о чем напоминали вытяжка в стене и искореженные каркасы стеллажей, он, несмотря на маячившего за окном часового, почувствовал, что ситуация постепенно меняется к лучшему. Его даже покормили постным супом с хорошей пайкой хлеба и прислали фельдшера, чтобы обработать ушибы и кровоподтеки.

Перекусив, Виктор пристроился у стены и на какое-то время впал в забытье. Короткий сон придал ему силы. Понемногу приходя в себя, он встал у окна и стал наблюдать за тем, что происходит на улице и площади перед штабом.

Во дворе шевелился человеческий муравейник. После недавней бомбежки солдаты зарывали воронки и наводили порядок на позициях зенитных батарей. В какой-то момент Виктору показалось, что в этой серой мышиной толпе промелькнул Петренко. Он присмотрелся и убедился в том, что не ошибся. Рядом с машиной в окружении трех гитлеровцев стоял именно Петренко, уже переодетый в немецкую форму. Он что-то оживленно говорил, самодовольно улыбаясь, и Виктора передернуло от ненависти к предателю. Потом плотный капитан похлопал Петренко по спине и подтолкнул к машине. В нее они сели вместе, и через мгновение «опель» скрылся в клубах пыли.

Виктор с ожесточением ударил кулаком по стене. Так тщательно готовившаяся операция по внедрению в Абвер через Петренко в самом начале дала сбой. Теперь он остался один на один с гестаповцами, и даже прошлая связь с Гофмайером вряд ли что могла изменить. В лучшем случае, если он и вернется в тайную полевую полицию, его ожидает роль «подсадной утки» в камере с арестованными подпольщиками или внедрение в партизанский отряд.

Но долго угадывать свою судьбу не пришлось — машина гестапо практически не знала сбоев. Гофмайер, похоже, дал отнюдь не худшие характеристики своему агенту Попову. Ближе к вечеру, с едва ли не извинениями за предыдущую жестокость, Виктора освободили из-под ареста, отправили в душевую, переодели в более-менее чистую красноармейскую форму и под присмотром коменданта, не вдаваясь в объяснения, отвезли на аэродром, где посадили на самолет, вылетавший в Псков.

Виктор в своей красноармейской форме старался не попадаться лишний раз на глаза раненым немецким офицерам, отправлявшимся на лечение в глубокий тыл. Сценарий, написанный в Москве, неожиданно изменился: обстоятельства оказались сильнее и диктовали свои условия. Разведчик не мог знать, что Гофмайер действительно дал своему агенту блестящую характеристику и им всерьез заинтересовались в Особой разведывательной команде СД «Цеппелин».

Этот относительно новый разведывательно-диверсионный орган, созданный в марте 1942 года под крылом всемогущего Главного управления имперской безопасности (РСХА), в последние месяцы все больше подминал под себя военную контрразведку и разведку вермахта на Восточном фронте. Поэтому попытка начальника «Абвергруппы 102» капитана Мартина Руделя, получившего наводку от своего резидента Петренко на возможного перспективного агента Бутырина, вырвать последнего из лап гестапо не принесла успеха. Бывшего агента Гофмайера отправили в распоряжение начальника команды «ЦЕТ-НОРД» «Цеппелина» капитана Мартина Курмиса.

Схема дислокации разведоргана «Цеппелин» по состоянию на июль 1942 г.

Глубокой ночью транспортный самолет приземлился на военном аэродроме под Псковом, где раскинула свои шпионские щупальца Главная команда «Цеппелина» при Оперативной группе «А».

Штаб команды располагался неподалеку от центра, на берегу реки Великая, оскверняя неброскую природу одного из древних исторических центров России. В пригородах были разбросаны филиалы команды, как старые вассальные уделы великокняжеского стола. Каждое подразделение было замаскировано внешне неброскими атрибутами, что позволяло мастерам тайных дел заниматься своим неприглядным ремеслом, не привлекая постороннего внимания. В деревне Стремутка, на территории бывшей сельскохозяйственной школы, размещалась «ударная бригада» из диверсантов и агентов-боевиков. В деревне Промежица функционировал малоприметный фильтрационный лагерь, в котором инструкторы-вербовщики подбирали будущих шпионов из члена военнопленных и перебежчиков. На специальной базе в деревне Халахальня ждали своего часа подготовленные для заброски в советский тыл разведывательно-диверсионные группы. Все было продумано, разнесено по точкам и в то же время логически объединено в невидимой схеме эффективного конвейера по отбору, подготовке и последующей заброске за линию фронта разведчиков и диверсантов самого разного класса и специализации.

Двигатели самолета, последний раз пронзительно взвыв с характерным металлическим пристукиванием, наконец затихли, бортстрелок открыл люк, и снаружи потянуло освежающим запахом соснового леса. Пассажиры оживились и по одному потянулись к выходу, внизу уже поджидали санитары, они помогали раненым пройти в автобус.

Виктор покинул борт последним. Он спрыгнул на землю и остановился, ожидая, когда глаза освоятся в темноте.

— Бутырин? — Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.

— Я! — подтвердил он и обернулся.

Перед ним стоял лет сорока пяти, сутулый, с выпученными, как у рыбы, глазами мужчина, определенно русский, но в немецком мундире без знаков различия.

— Топай за мной, землячок! — с каким-то саркастическим оттенком в голосе распорядился встречающий и направился к стоявшей неподалеку бричке.

Возница, уступая ему место, подвинулся на лавке и спросил:

— Куда едем, Борис Федорович, в Халахальню или сразу в Псков?

— Может, сразу на кладбище? Дурак, по партизанам соскучился? Здесь заночуем! — мрачно обронил тот и, повернувшись к Виктору, прикрикнул: — А тебе что, особое приглашение надо? Прыгай в телегу, да поживее!

Бутырин уселся, возница подстегнул лошадь, и бричка, плавно покачиваясь на кочках, покатила в сторону проступавших размытыми серыми пятнами на фоне леса одноэтажных построек. Перед штабом пучеглазый приказал остановиться и отправился к дежурному договариваться о ночлеге, но долго не задержался и, бормоча ругательства, пошел искать место в казарме.

— Глазенап чертов! С его-то паскудной рожей нас даже в бордель не пустят, придется колотуна на улице давать! — в сердцах произнес возница и полез под сиденье доставать заранее припасенную холщовку.

Слова его вскоре оправдались. Старший инструктор Глазунов, за глаза прозванный Глазенапом, возвратился мрачнее тучи, молча забрал у возницы холщовку и улегся на дно брички. Тот, жалуясь лошади на людскую несправедливость, расхомутал ее, отвел к лесу и привязал к дереву, а затем вместе с Виктором принялся искать место, где бы скоротать ночь. Им повезло: на опушке оказался стог прошлогоднего сена, — и они, не задумываясь, зарылись в него с головой.

Дурманящий аромат мяты и душицы вскружил голову. Виктор с наслаждением потянулся, расслабил гудящее от усталости и побоев тело и впервые за последние дни крепко заснул. Поднял его на ноги рокот авиационных моторов, служивший фоном отборному мату. Разбросав сено, он выглянул наружу. Перед стогом скакал позеленевший от холода Глазенап, пиная разомлевшего от сна возницу. Тот, злобно огрызаясь и стряхивая с себя сено, на ватных ногах поплелся к лошади. Но и после того, как бричка была запряжена, команда трогаться в путь поступила не сразу.

В Псков они выехали, лишь когда солнце поднялось достаточно высоко и на дороге появились машины. Опасаясь партизан, Глазенап предусмотрительно сел на заднее сиденье, положил рядом с собой автомат и до самого города не убирал с него руки.

Когда впереди замаячили зубчатые стены старой крепости, извозчику не пришлось подгонять лошадь: почувствовав близость дома, она перешла на резвую рысцу. Через полкилометра бричка остановилась перед глухими воротами, за которыми, скрытая от постороннего взгляда, размещалась разведшкола.

От внешнего мира центр подготовки агентов и диверсантов «Цеппелин» отделял двухметровый деревянный забор с двумя рядами колючей проволоки поверху. В ночное время кроме часовых его охраняли свирепые сторожевые псы. Внутри территория делилась на две части. В особой зоне под охраной подвижных постов находились штаб, казарма и учебный корпус, где велась подготовка особо ценных агентов, обеспечивающих связь с разведгруппами, действующими в глубоком тылу Красной Армии, мощная радиостанция и гауптвахта. В административной части были общежитие для офицерского состава и инструкторов-преподавателей, столовая, автопарк, а также многочисленные склады и мастерские.

Начальник Центра гауптштурмфюрер СС Курмис начал свою карьеру разведчика еще в середине тридцатых годов, будучи рядовым агентом Абвера в Прибалтике. Уроженец Мемеля, люто ненавидевший все русское, он не за страх, а за совесть работал на «Великую Германию». Но случилось так, что после подписания пакта Молотова — Риббентропа по брусчатой мостовой Риги промаршировали не бравые колонны вермахта, а русская пехота. Курмис вынужден был перейти на нелегальное положение и через несколько месяцев, почувствовав за собой слежку, бежал в Берлин.

Перечень воинских и эсессовских званий

Там он вступил в подмявшую под себя власть национал-социалистическую партию. Хваткий и цепкий в деле, он приглянулся в то время еще начальнику Главного управления полиции безопасности Гейдриху, прошел тщательную проверку, которая подтвердила его абсолютную преданность гитлеровскому режиму, и стал быстро подниматься по служебной лестнице. В тридцать лет он был награжден Железным крестом второй степени, а в конце октября сорок второго получил назначение на один из ключевых участков «Цеппелина» — в Псков.

На новом месте за неполные полгода Курмису удалось наладить результативную деятельность разведшколы. Ее резидентуры уже несколько месяцев успешно работали на территории Вологодской и Архангельской областей. Среди сослуживцев уже поползли слухи о скором переводе удачливого начальника в Берлин. Он и сам с нетерпением ожидал скорого переезда в столицу и поэтому драл с подчиненных три шкуры, не забывая докладывать наверх о своих успехах, но приказа все не было.

Эта неопределенность все больше и больше действовала ему на нервы. За последнее время его измучили бессонница и дурные предчувствия. Вот и сегодня он встал ни свет ни заря, побрился, выпил чашку обжигающе горячего кофе и отправился проверять, как идет служба.

Прикорнувший на посту у радиоцентра часовой первым попал под его горячую руку. Вопли начальника были хорошо слышны не только во дворе, но и за воротами. Поэтому Глазунов благоразумно решил переждать. Он распорядился поставить бричку в конюшню, а сам вместе с Бутыриным прошмыгнул через КПП, на одном дыхании пересек двор и заскочил в общежитие. Здесь все уже находились на ногах.

Виктор с любопытством оглядывался по сторонам. Тут все было на порядок выше, чем ему приходилось видеть раньше. Огромное, в человеческий рост зеркало при входе, чистые занавески на окнах, просторный холл с бильярдом посредине говорили о том, что общежитие было рассчитано далеко не на рядовых агентов, которых гитлеровская разведка пачками перебрасывала за линию фронта. Так, может, ему еще удастся выполнить задание Москвы?

Глазенап, спеша поскорее отделаться от вновь прибывшего, бегом поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и завел его в комнату, что располагалась рядом с гладильней. Навстречу им из-за стола поднялся худощавый, среднего роста, с живыми черными глазами хозяин комнаты.

— Привет, Николай! Принимай постояльца! — поздоровался с ним пучеглазый.

Тот смахнул полотенцем с лица остатки пены, положил на стол бритву, проницательно взглянул на гостя, протянул руку и просто сказал:

— Будем знакомы.

Виктор пожал ее и представился.

— Говоришь, победитель? — с легкой иронией в голосе произнес Николай и усмехнулся: — Ну, ничего, поживем — увидим, а пока располагайся.

— Ладно, я пошел, — скороговоркой выпалил Глазенап и исчез за дверью.

Николай хмыкнул, протянул Бутырину бритву и предложил:

— На-ка, побрейся, а то на черта похож. Здесь этого не любят.

Виктор благодарно кивнул, взял бритву и подошел к зеркалу. Из зеркала на него смотрело осунувшееся, заросшее густой щетиной лицо. Он взбил помазком пену в чашке, густо намылил щеки и тихонько провел по ним острым лезвием. Жесткая, как проволока, щетина громко трещала, грязными комками отваливаясь от лица и шлепаясь прямо в таз с водой. Брился он осторожно, стараясь не разбередить ссадины от недавней гестаповской встречи. Через несколько минут в зеркале отразился посвежевший и помолодевший прежний Виктор Бутырин.

Покончив с туалетом, он протер бритву салфеткой, смахнул полотенцем остатки пены с подбородка и повернулся к Николаю. Тот одобрительно цокнул языком, понимающе покачал головой и, улыбаясь, произнес:

— Ничего не скажешь — красавец! Теперь все бабы твои будут, особенно когда синяки сойдут! Вот только гардеробчик надо бы обновить. — С этими словами он открыл шкаф, достал из него почти новый гражданский костюм, положил на кровать и предложил: — Примерь, должен подойти, мы с тобой, похоже, один и тот же размер носим.

Виктор сбросил с себя красноармейскую форму и натянул новую одежду. Рубашка и брюки пришлись ему впору, а пиджак оказался великоват.

Николай потрепал его по плечу и сказал:

— Не переживай, браток, тут у нас кормят как на убой, так что быстро отъешься. А теперь скидывай манатки и иди в душ.

После душа они пошли на завтрак. Столовая находилась в пяти минутах ходьбы от жилого корпуса, но, когда они вошли в зал, оказалось, что почти все столики уже были заняты. Свободные места оставались только за небольшим деревянным барьером.

— Тебе туда еще рано — это для господ офицеров, — перехватив взгляд Виктора, заметил Николай, прошел к столику у стены и махнул рукой: — Располагайся, здесь наши места.

Виктор сел напротив, и перед ними тут же выросла с подносом молоденькая, хорошо вышколенная официантка. Она заученно улыбнулась и выставила на стол тарелки с кашей, тонко нарезанным сыром и хлебом; в чашках дымился суррогатный эрзац-кофе.

— Конечно, Витя, завтрак не как в советском санатории и уж точно не как в столовой на Лубянке, но есть можно, — нанес первый укол Николай.

Виктор промолчал — порядком изголодавшись за последние дни, он без всякого стеснения навалился на еду. Каша оказалась на удивление вкусной, масла и мяса повар не пожалел. Работая ложкой, он не забывал поглядывать по сторонам.

Завтрак проходил почти в гробовой тишине, чем-то напоминая поминки. Сидевшие за столиками, чем-то неуловимо похожие друг на друга инструкторы и курсанты лишь изредка обменивались короткими репликами. Здесь хорошо знали цену неосторожно оброненным словам. Осведомители гауптштурмфюрера Курмиса не дремали, и склонных к излишней болтливости наказывали очень серьезно.

Завтрак уже подходил к концу, когда к столику подошел Глазунов и жестом приказал Виктору идти за собой. На крыльце штаба их встретил дежурный и проводил в кабинет, на двери которого висела табличка с короткой фамилией Босс. Хозяин кабинета действительно оказался под стать ей. Приземистый и полноватый, с крупным лицом, заканчивающимся квадратной боксерской челюстью, он напоминал чем-то носорога, готового нанести удар. Маленькие, утонувшие под мощным надбровьем глазки злыми буравчиками долго сверлили Виктора, затем он махнул рукой, и Глазунов моментально исчез за дверью.

Несмотря на кажущуюся примитивность, Босс оказался достойным противником. Прежде всего Виктора поразило то, что говорил он на хорошем русском языке, практически без акцента. За его, казалось, непробиваемым даже пулей лбом на самом деле скрывался острый и цепкий ум. Коварные вопросы оберштурмфюрера не один раз заставляли сжиматься сердце контрразведчика, и ему с большим трудом удавалось уходить от ловушек, умело расставляемых эсэсовцем. Словесная пытка продолжалась весь день, а после обеда к ним опять присоединился Глазунов. К вечеру от невероятного напряжения лица фашистов слились для Виктора в одно большое лицо, стреляющее вопросами, а строчки анкеты, которую он заполнял, превратились в сплошную черную линию.

В общежитие он вернулся перед самым ужином, совершенно опустошенный и выжатый как лимон, но и здесь ему не было покоя. В замкнутом пространстве маленькой комнатушки он чувствовал себя как муха, попавшая в тенета, свитые Дуайтом-Юрьевым. В отличие от грубоватых провокаторов, которых когда-то Гофмайер подсаживал к нему в камеру, Николай действовал намного изобретательней. Он исподволь прощупывал Виктора на первый взгляд ничего не значащими вопросами. Резко меняя тему разговора, он начинал вспоминать далекое детство в Петрограде, пытаясь поймать его на мелочах. С наступлением ночи Виктор, хоть ненадолго, обретал покой, но утром все снова повторялось.

Самым трудным в этой бесконечной череде допросов оказался четвертый день. Сначала — перекрестные вопросы Глазунова и Босса, повторяемые десятки раз, и так до самого обеда. Потом за него взялся то ли гипнотизер, то ли психолог. Вертлявый, как обезьянка, доктор Шмидт сверлил его своими жгуче-черными сатанинскими глазами, выпытывая подробности о том, как ему удалось уйти из устроенной НКВД на ленинградской квартире агента Гофмайера засады и как он оказался за тысячу километров, под Курском, в банде дезертиров.

Изощренный допрос закончился лишь перед самым ужином, но Виктор не пошел в столовую, он сразу же отправился в общежитие и без сил рухнул на кровать. Николай на этот раз, похоже, искренне сочувствовал ему. Он принес из столовой колбасу и хлеб, достал из шкафа бутыль с самогоном и разлил мутноватую жидкость по стаканам. Они выпили по одному, потом по второму стакану, но на этом не остановились, и к ночи на дне бутыли осталась лежать одна только перчинка. Виктор с трудом доплелся до кровати и тут же провалился в темную бездну тяжелого сна.

Так продолжалось еще десять дней.

На пятнадцатое утро в штаб его больше не вызывали. Дуайт тоже пропал, и весь день Виктор был предоставлен самому себе. Недолго погоняв шары в бильярдной, он все оставшееся до обеда время провел в беседке среди зарослей цветущей сирени, наслаждаясь покоем. После обеда он возвратился в комнату, прилег на постель и не заметил, как заснул.

Разбудил его Николай. Радостно потрясая листком бумаги, он воскликнул:

— Все, Витек, карантин закончился, ты чистый! Курмис подписал увольнительную в город.

— Какую? Зачем? — еще не проснувшись как следует, недоумевал тот.

— Ты еще спрашиваешь! Какая, к черту, разница, главное — за забор вырваться!

— И что?

— Ну, ты загнул — что! Даже в этой дыре есть все, что душа пожелает. Кино, вино и домино, а про баб вообще не говорю: эти стервы сами на шею кидаются — только успевай уворачиваться.

— И что, Курмис просто так подписал и ничего не сказал?

— А чего ему говорить, когда по тебе все подтвердилось! Этот твой Гофмайер такую характеристику дал, что хоть под самого Сталина запускай. Ну и я, конечно, слово замолвил, сам понимаешь. Короче, бери увольнительную, быстро одевайся и вперед, а то без нас всю водку выпьют и лучших баб на ночь снимут.

— С меня причитается, — оживился Виктор и с благодарностью пожал руку соседу.

Увольнительная была до двадцати трех часов, и впервые за две с лишним недели у него появилась возможность попытаться хоть как-то дать знать о себе Утехину. Пока он еще не представлял, что и как будет делать, но это был хоть мизерный, а все-таки шанс выйти на связь с Центром. Подгоняемый Николаем, Виктор достал из шкафа пиджак, надел его, почистил недавно выданные туфли, на ходу спрыснул себя одеколоном и уже на пороге внезапно остановился.

— Ты чего, Витя? — с удивлением спросил Дуайт.

— А куда идти, если у меня нет ни копейки, — замялся он.

— Про копейки забудь — тут за все платит фюрер.

— Как это так?..

— Все нормально! Пошли! — И Дуайт, перебросив через плечо пиджак, подтолкнул его через порог.

Прежде чем выйти за территорию, они заглянули к дежурному и отметились в журнале.

На КПП им пришлось задержаться. Дотошный часовой придирчиво изучал увольнительную Виктора. Николай потерял терпение и с раздражением заметил:

— Вано, ты что тут нас до утра собрался держать?

— Э-э, — протянул тот, — служба!

— Ну и служи себе на здоровье, а нас не тормози.

— Порядок есть порядок.

— Ну, ты и бюрократ! — потерял терпение Николай, сунул руку в окошко, выхватил у часового документы и подтолкнул Виктора на выход.

— Я доложу коменданту! — уже вдогонку крикнул он им.

— Закладывай, закладывай! Я потом на полосе с тебя три шкуры спущу! — пригрозил Дуайт и поспешил на улицу, чтобы перехватить какой-нибудь транспорт.

Поздним вечером движения здесь не наблюдалось, от разведшколы до центра города было чуть больше километра, но Николай, любитель пустить пыль в глаза, категорически отказывался идти пешком.

Наконец из соседнего проулка показалась пролетка, Дуайт энергично замахал руками.

— Хозяин, подбрось в казино! — попросил он.

— Чего уж, садитесь! — пожал плечами неопределенного возраста мужик.

Николай вальяжно откинулся на спинку сиденья и стал проверять содержимое бумажника, а Виктор с жадным любопытством смотрел по сторонам. Война и здесь отработала по полной программе. Среди развалин попадались и целые дома, но выглядели они так, будто над ними промчался смерч. Редкие прохожие испуганно жались к заборам, спеша поскорее скрыться во дворах. Только ближе к центру следы разрушений не так бросались в глаза. То тут, то там выделялись свежей побелкой стены штабов и казарм, в редких магазинах шла вялая торговля, на центральных улицах среди серых армейских мундиров мелькали гражданские костюмы.

Пролетка остановилась у желтого, с аляповатыми колоннами здания. До войны там был заводской клуб, а ныне — второразрядное казино для младших чинов немецкой армии. Туда же допускались полицейские, чиновники из городской управы, спекулянты «черного рынка», картежники и проститутки — неизменная публика злачных мест.

Дуайт сунул мужику смятую купюру и подтолкнул Виктора к подъезду. Судя по тому, как их встретил швейцар, он был здесь частым клиентом. По запутанным темноватым коридорам он уверенно провел Виктора в зал.

В этот час в зале было немноголюдно. Оркестр на эстраде лениво исполнял фокстрот, и две пары вяло выписывали замысловатые па. Передние столики занимали немецкие унтеры из комендатуры, ближе к стенам жались полицейские и прочая разномастная публика. В отдельном кабинете за неплотно задернутой портьерой сидели офицеры.

Николай не стал проходить в глубь зала, выбрав столик по соседству с компанией разбитных девиц. Сделав заказ официанту, он вступил в перестрелку взглядами с томной пышногрудой брюнеткой и вскоре отправился с ней танцевать.

Виктор остался за столиком и, медленно потягивая из бокала вино, разглядывал публику. Его не оставляла надежда найти того, кто со временем мог бы стать ему помощником. Среди официантов наверняка каждый второй состоял осведомителем. Полицаи? Смешно! Артисты? А почему бы и нет? На роль связника они подходили почти идеально, а место работы являлось лучшей «крышей». От раздумий его оторвала подсевшая к столику проститутка. Пустая болтовня этой девицы вскоре опротивела ему хуже горькой редьки, но Николай, разгоряченный танцами, как назло, не возвращался.

Тем временем народу в казино прибавилось. Пьяные крики и женский визг порой заглушали звуки оркестра. Десятки полуобнаженных тел извивались на площадке перед эстрадой, и Виктор на какое-то время потерял Николая из виду. Внезапно в зале прогремел выстрел, музыка тут же стихла, публика завертела головами. Взгляды всех присутствующих обратились к кабинету.

Из него вывалилось пятеро немецких офицеров, они с трудом держались на ногах. Толстый приземистый капитан-пехотинец, своим обличьем напоминающий танк, бросил презрительный взгляд на притихшую толпу и, потрясая пистолетом, ринулся к оркестру. Ухватив за рукав трясущегося от страха скрипача, он что-то гаркнул ему. Тот вжал голову в плечи, на негнущихся ногах просеменил к пианисту, и спустя минуту под сводами зала нестройно грянул фашистский гимн. Когда наконец эта какофония стихла, толстяк, дирижирующий пистолетом, приказал оркестру играть фокстрот, а сам налившимися кровью глазами уставился на пары. Те, подгоняемые бешеным ритмом, нервно задергались, не решаясь покинуть площадку.

Внимание капитана вдруг привлекла пышногрудая брюнетка, с которой танцевал Николай. Сметая все на своем пути, он двинулся на них. Виктор невольно приподнялся над стулом — его охватило предчувствие надвигающейся беды.

События на танцевальной площадке между тем развивались с ужасающей быстротой. Музыка снова стихла — артисты не решались играть, но капитан, казалось, не замечал этого. Широко расставив ноги-тумбы и набычив голову, он уже стоял перед Николаем и брюнеткой. Тот, побледнев, отступил назад, но даму из рук так и не выпустил. Толстяк что-то яростно крикнул, схватил Николая за плечо и отшвырнул от брюнетки. Сосед Виктора споткнулся о чью-то ногу, потерял равновесие и, переворачивая стулья, грохнулся на пол. Толпа, ахнув, шарахнулась от него в стороны, а капитан, сграбастав потерявшую от страха голову брюнетку, поволок ее к эстраде. Оркестр снова вдарил фокстрот.

Виктор поднялся и, пробиваясь сквозь танцующих, поспешил на помощь Дуайту. Но тот, похоже, в его помощи не нуждался. Смахнув с рассеченной брови кровь, он ненавидящим взглядом отыскал немца и, расталкивая пары, двинулся к нему. Наткнувшись на чей-то стол, он зашарил по скатерти в поисках ножа, но Виктор в последний момент успел схватить его за плечи. Взбешенный Дуайт вырывался, желая непременно отомстить гитлеровцу. Ярость придала ему дополнительные силы, и если бы не подоспевший официант, то Виктор бы с ним не справился. Вдвоем они оттащили его в туалет и сунули головой под кран.

Холодная вода понемногу остудила Николая, в зал он уже не рвался, но клокотавшая в нем ненависть прорывалась наружу отборным матом.

— Я — русская свинья! Я… — Он задохнулся от возмущения. — Сука толстомордая! Этот жирный боров еще сосиски в Мюнхене жрал, когда я в Риге работал с Абвером! Арийцы сраные! Только глотки драть умеют. Я этих красных комиссаров не в кино, как эта тыловая сволочь, видел, я их на мушке держал! У меня пять забросок, и не в бордель на Унтер-ден-Линден, а в тыл к русским! Я там…

— Коля, хорош, угомонись! Поехали отсюда! Ну их на… — настойчиво уговаривал его Виктор, потихоньку подталкивая к выходу.

Тот продолжал бушевать, но все-таки поддался уговорам. Спотыкаясь на ступеньках, они с трудом выбрались на улицу. Там им быстро подвернулся извозчик, и Виктор не мешкая усадил Николая на заднее сиденье. Забившись в угол, тот до самых ворот разведшколы не проронил ни звука. В комнате он, швырнув на спинку стула пиджак, полез в шкаф, достал из-под вороха белья непочатую бутыль с самогоном и предложил выпить. Виктор, не отказываясь, отыскал в тумбочке засохшую краюху хлеба и выставил на стол стаканы. Горлышко бутыли крупной дробью застучало по кромке. Мутноватое, отдающее запахом горелой полыни пойло шибануло в нос, но они, морщась и задыхаясь, выпили все до дна. Потом Николай налил еще по стакану, Виктор пропустил, а его сосед, задрав голову, одним махом опустошил содержимое. К подсунутой Виктором краюхе хлеба он даже не притронулся.

С трудом приподняв голову, он заплетающимся языком произнес:

— А ты не фуфло, как они! — И дальше его прорвало: — Никому здесь не верь! Тут одни сволочи и стукачи ссучившиеся! Продадут самих себя и тут же купят на месте! Все дерьмо и мразь!

— Коля, а где сейчас лучше — везде война, — обронил Виктор. Пока он не мог понять, то ли это очередная проверка, то ли действительно Дуайта понесло.

— Война?! — взорвался тот. — Так это они, сраные фюреры, ее заварили, а расхлебывать дерьмо нам с тобой придется! Что бы там ни верещал этот психопат Геббельс, а Сталин все равно свернет башку Гитлеру, но пока красные до него доберутся, нас уже на столбах вздернут.

Дуайт сорвался на крик. Досталось от него не только Гитлеру с Геббельсом, но и Курмису с Боссом. Виктор пытался уложить соседа в постель, но тот с пьяным упорством твердил:

— Наливай, Витя. Давай еще по одной.

Последний стакан самогонки наконец утихомирил Николая. Виктор кое-как перенес его на кровать, затем разделся сам и лег спать.

На следующий день он с трудом продрал глаза. От выпитой накануне самогонки голова гудела как пустой котел. На ватных ногах он доплелся до умывальника. Теплая, отдающая болотом вода не принесла облегчения: перед глазами по-прежнему рябило, а в ушах жужжал комариный писк. Не лучше чувствовал себя и Дуайт, но невесть откуда взявшийся огуречный рассол немного облегчил их мучения. На завтрак они не пошли и до развода продолжали отлеживаться в комнате. Здесь их и нашел запыхавшийся Глазунов.

— Бутырин, ты чего разлегся?! Бери ноги в руки и бегом в штаб — тебя уже Курмис ждет!

— Ну вот, Витя, ты и дождался! — заключил Николай. — Только воевать с большевиками не рвись — там и без тебя дураков хватает.

— Хватит трепаться! — поторапливал Глазунов.

Виктор вскочил, причесал пятерней разлохмаченные волосы, обильно облил себя одеколоном, на ходу надел пиджак и, едва поспевая за Глазуновым, поспешил в штаб. У входа их поджидал Босс; так, все вместе, они вошли в кабинет начальника разведшколы.

Курмис, как всегда, был гладко выбрит и застегнут на все пуговицы. Придирчивым взглядом осмотрев подчиненных, он распорядился:

— Прошу садиться, господа!

Начальники Виктора заняли места за приставным столиком, а сам он, помявшись, так и остался стоять посреди кабинета.

— Господин Бутырин, вы тоже можете садиться, — повторил Курмис свое распоряжение.

Виктор послушно занял стул у стены, гадая, как будет развиваться беседа. Курмис какое-то время внимательно рассматривал его, после чего заявил:

— Господин Бутырин, проверка подтвердила рекомендации майора Гофмайера. Надеюсь, что вы и у нас хорошо послужите.

— Буду стараться, господин гауптштурмфюрер! — вскочил Виктор.

— Одного старания мало! — сурово обрезал Курмис. — Великая Германия и наш фюрер требуют от нас беспощадной борьбы с большевизмом. — Затем, уже обращаясь к Боссу и Глазунову, он спросил: — Господа, какие будут предложения по его назначению?

— Инструктором в четвертую учебную группу, ту, что будет заброшена в тыл Центрального фронта русских, — предложил Босс.

Курмис не стал возражать и в заключение сказал:

— Господин Бутырин, для начала поработайте с курсантами. Я думаю, ваш опыт работы в тылу большевиков им очень пригодится, а мы в рамках ваших способностей найдем вам более интересную работу.

— Господин гауптштурмфюрер, я сделаю все, что в моих силах! — заверил Виктор.

— Надеюсь, — холодно произнес Курмис, давая понять, что подчиненные могут уйти.

Сразу же после этого Босс провел Виктора в учебный корпус и представил курсантам. Начались бесконечные тренировки. Редкие свободные минуты выпадали лишь в обеденное время, когда инструкторам из числа русских без разрешения Курмиса можно было выходить в город. Многие из них предпочитали обедать в городе, где не было драконовских порядков, установленных в разведшколе. Виктор тоже решил воспользоваться этой возможностью, чтобы попытаться выйти на связь с подпольем и дать о себе знать в Москву.

Структура Главного управления контрразведки СМЕРШ

В очередной раз закончив занятия с группой, он, не заходя в общежитие, вышел за ворота. Ноги сами понесли его в сторону «Харчевни». Хозяин маленькой забегаловки, добродушный пузанок со смешными, обвисшими до самой груди усами, каким-то чудом сумел сохранить давно уже позабытую атмосферу мирной жизни.

Как всегда, в обеденный час в «Харчевне» было полно посетителей. Виктору с трудом удалось найти свободный столик. Дожидаясь заказа, он исподволь разглядывал публику. Но и на этот раз она не вызывала большого доверия, пожалуй, лишь двое парней, сидевших за крайним столиком у окна, заслуживали внимания. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке рядом с полицаями и немецкими унтерами, стараясь держаться в тени. Один из них, поймав на себе пытливый взгляд Виктора, поспешил уткнуться в тарелку с постными щами, а второй отвернулся к окну.

Виктор решил присмотреться к ним повнимательней, но негромкий, с легкой картавинкой женский голос оторвал его от этого занятия.

— Извините, у вас свободно?

Он поднял голову. Перед ним стояла невысокая хрупкая девушка лет двадцати — двадцати пяти. На ее бледном лице выделялись большие темно-зеленые глаза. Она смело и открыто смотрела на Виктора.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — пригласил он и выдвинул стул.

— Спасибо! — ответила она, села напротив, положила дамскую сумочку перед собой и спросила: — Правда, здесь хорошая кухня?

— Да, это так, готовят здесь отлично, и, кстати, недорого, — ответил Виктор и пододвинул к ней салфетницу.

— Мне особенно нахваливали голубцы.

— Не знаю — не пробовал.

— Странно, а один мой хороший знакомый говорил, что это фирменное блюдо в «Харчевне».

— Возможно, я здесь всего в третий раз, — с нарастающей неприязнью ответил Виктор. Его уже раздражала настырность незнакомки.

— По его словам, такие голубцы готовили только в одном месте — в кафе «Фрегат», что на Васильевском острове, — с ударением на последних словах произнесла девушка и пристально посмотрела на Виктора.

Он замер, сердце ёкнуло, в голове пронесся вихрь самых невероятных мыслей:

«Васильевский остров?.. “Фрегат”? Но причем тут “Харчевня”?.. Очередная провокация Курмиса? Этого нельзя исключить, но откуда ему известно, что я там бывал? Дуайт? А может, просто невероятное совпадение? Наивный! В твоей работе не бывает простых случайностей… Стоп! А эти голубцы? Она дважды упомянула о них… Нет, дело не в голубцах, а во “Фрегате” и Васильевском, и эта цепочка ведет прямо ко мне, значит… но такого не может быть! Выходит, она связник! Ну, конечно же, связник! Но как, каким образом они вышли на меня?» — терялся он в догадках.

— Что-то я такого не припомню, хотя всю жизнь прожил в Ленинграде, — охрипшим голосом ответил он.

— С тех пор воды в Неве немало утекло, но кое-что осталось, — многозначительно заметила девушка, и ее рука легла на сумочку.

Глаза Виктора неотрывно следили за ней. Замок тихо щелкнул, и на стол выпала маленькая, чуть больше спичечного коробка, фотография многоэтажного дома. Он не мог оторвать от нее глаз — это был его родной дом. Он бы не спутал его ни с каким другим.

— Это на Выборгской стороне, узнаете? — спросила девушка.

— Откуда она у вас? — Виктор все еще не мог поверить.

— От нашего общего друга.

— Мм… — делая вид, что задумался, промычал Виктор.

— От Георгия Валентиновича, — тихо, но достаточно внятно произнесла девушка, опустила свою маленькую ладошку на руку разведчика и предложила: — Давайте знакомиться. Меня зовут Валя.

И в этот миг для Виктора перестали существовать Курмис, Босс, Дуайт и прочие. Мягкая теплая ладошка доверчиво лежала на его руке. От всего этого веяло чем-то давно забытым, довоенным. Весь мир для него теперь заключался в широко распахнутых навстречу бездонных темно-зеленых глазах девушки…

Тихий шелест вентилятора время от времени прерывался пронзительным металлическим визгом. Разболтавшаяся в гнезде лопатка после очередного резкого поворота корпуса начинала мелко дрожать, эта дрожь быстро переходила в жалобный писк, вызывавший кривые гримасы на напряженных от внимания лицах оберштурмфюрера Босса, старшего инструктора-вербовщика Глазунова и преподавателя Дуайта-Юрьева. Гауптштурмфюреру Курмису надоели эти звуки, а еще больше — кислые физиономии своих подчиненных, и он с ожесточением щелкнул по клавише вентилятора. Лопасть последний раз тихо тренькнула, и в кабинете сразу же почувствовалось безжалостно обжигающее дыхание июньской жары.

Рыхлое лицо Глазунова тут же покрылось мелкими бисеринками пота, он виновато посмотрел на Курмиса и полез в карман за платком. Босс передвинулся поближе к настежь распахнутому окну, чтобы поймать слабую струйку сквозняка. Дуайт, зажатый между столом и сейфом, вынужден был смириться. Лишь педант Курмис остался верен себе — он расстегнул только верхнюю пуговицу на кителе, плотно облегавшем его поджарую фигуру. Захлопнув пухлую коричневую папку, на которой крупными буквами было выведено «Попов», он холодным взглядом окинул присутствующих и объявил:

— Господа, не будем терять времени даром! Меня интересует ваше мнение по кандидатуре инструктора Бутырина на роль руководителя специальной агентурной группы, которой предстоит в ближайшее время выполнить особую задачу в глубоком тылу русских. Итак, с кого начнем?

Однако никто высказываться не спешил. Курмис выдержал короткую паузу, кивнул на Глазунова и предложил:

— В таком случае первым послушаем младшего по званию. А чтобы не потеть зря, — на его лице промелькнула ироничная улыбка, — прошу высказывать свои предложения и выводы коротко и по существу.

Глазенап промокнул платком пот, раскрыл папку и принялся зачитывать:

— Проведенное психоаналитическое исследование позволило установить, что проверяемый устойчив к стрессовым ситуациям и способен принимать быстрые решения. По характеру волевой и настойчивый, общительный, но вместе с тем скрытный человек. Имеет высокий уровень интеллектуального развития. Обладает феноменальной памятью….

— Достаточно, это я и сам прочитал! — остановил его Курмис. — Ваш окончательный вывод?

Инструктор замялся, бросил вопросительный взгляд на Босса — тот никак не отреагировал — и выдавил из себя:

— Бутырин — перспективный кандидат… Все зависит от того, как он поведет себя, когда окажется в экстремальной ситуации.

— Господин Дуайт тоже так думает?

— В целом согласен, — поддержал тот мнение Глазенапа. — Язык за зубами Бутырин держать умеет. О работе с Гофмайером и в тылу у красных не распространяется. Свой нос, куда не надо, не сует. Одним словом, толковый агент. Смущает одно: не получится ли у нас с ним так же, как у Гофмайера? Перебросим его к красным, а он снова уйдет на дно.

— Кроме того, господа, не будем забывать, что, до того как его перевербовал Гофмайер, он работал на большевиков. А двойной агент — это все равно что бритва — рано или поздно, но порежешься, — вставил Глазунов.

— Борис Федорович, мы не в цирюльне работаем, а в разведке, поэтому без риска никак не обойтись, — с раздражением заметил Дуайт.

— Легко сказать! — хмыкнул тот. — А как его проверить после переброски через линию фронта?

— Да, тут гарантии и сам Господь не даст, но факты говорят за то, что мы ему нужны больше, чем большевики, — кивнул Дуайт и продолжил: — Разведку красных я знаю с тридцать девятого, еще когда работал с Абвером в Риге, она двойных агентов рано или поздно списывает в расход, а те, кто уцелел, в лучшем случае кончают жизнь в лагере. Если говорить о Бутырине, то он это прочувствовал на собственной шкуре, когда в тридцать пятом его семью по этапу прогнали. Не стоит забывать и про Гофмайера. Зимой сорок второго он крепко привязал его к нам. Партизаны долго не забудут Попова, а в НКВД уж точно его за такую работу по головке не погладит. Я полагаю, что сдаваться к красным он не пойдет, поэтому стоит рискнуть.

— Господин Дуайт, я тоже знаком с ЧК, но с восемнадцатого, когда начинал служить в контрразведке адмирала Колчака! И уж поверьте, там умеют развязывать языки даже глухонемым, — вскинулся Глазунов. — И что бы мы сейчас ни говорили о лояльности Бутырина и о его зависимости от нас, на серьезный результат с ним рассчитывать, по-моему, не стоит.

— Ну почему же, если хорошо подумать, то из него можно выжать приличный результат, — подал голос молчавший до этого Босс.

— Что вы имеете в виду? — спросил Глазунов.

— Использовать его прошлую связь с военной разведкой красных.

— И запустить через него к ним серьезную дезу! — первым догадался Дуайт.

— Совершенно верно! — оживился флегматичный Босс. — В нашей работе с ним нужно исходить из одного крайне неприятного, господа, обстоятельства: наши агенты через одного сдаются НКВД. Так вот, Попов тоже должен сдаться, а чтобы русские не сразу раскусили нашу игру, снабдим его солидной дезой, а в пару дадим агента, которого не жалко.

— В итоге игра пойдет втемную, а тут неизвестно, кто кого обдурит! — Глазунов с сомнением покачал головой.

Курмис внимательно слушал доводы подчиненных и размышлял. Кандидатура Бутырина — Попова действительно вызывала много вопросов. Да, это был далеко не рядовой кандидат, он стоил десятка других агентов, подготовку которых разведшкола вела поточным методом. За его плечами было почти два года работы с тайной полевой полицией, и он имел серьезный мотив ненавидеть советскую власть. Кроме того, он был крепко привязан тем компроматом, что собрал Гофмайер, при случае можно было дать ему ход. Все это плюс неординарные личные качества делали его идеальной кандидатурой на роль двойного агента в короткой оперативной игре с русскими, где главным козырем должна стать весомая дезинформация.

Курмис с одобрением посмотрел на своего заместителя и подумал: «А Вильгельм, пожалуй, прав. Лучшего варианта, чем разменять Попова в игре с русскими, имея в виду солидную дезу, не придумаешь. — Он все больше загорался этим предложением. — Отличная идея! В Берлине, когда до начала “Цитадели” остаются считанные дни, за нее могут ухватиться. Главное, чтобы такие перестраховщики, как Рорман и Дресслер, в самом начале не завалили ее. Значит, надо выходить прямо на Курека или Бакхауза, они наверняка поддержат это предложение. И если все получится, удастся провести короткую, но чрезвычайно эффективную оперативную игру. Русские заглотят хорошо приготовленную дезу, а пока с ней разберутся, железная армада фельдмаршала Клюге сомнет Курскую дугу. Ну а я к тому времени уже буду в Берлине», — рассудил Курмис и решил подвести черту.

— Все, господа, заканчиваем, — объявил он. — Окончательно о перспективах использования Попова поговорим позже, а сейчас основное внимание необходимо сосредоточить на его дополнительной проверке. Проверку проведем в максимально жестком ключе, чтобы исключить всякие «но». В этом плане я надеюсь на тебя, Вильгельм, на вас, господа Глазунов и Дуайт, и ваш профессиональный опыт. Надеюсь, все понятно. Все свободны!

Офицеры, сомлевшие от духоты, с облегчением поспешили покинуть напоминающий парилку кабинет. Первым к выходу ринулся Глазунов. Он пробежал в туалет, припал к водопроводному крану и долго хлебал отдающую хлоркой воду. Босс направился к себе, а Дуайт вышел на улицу, сел в тени раскидистой липы и закурил.

Новое задание Курмиса вызывало в его душе противоречивые чувства. С одной стороны, он прекрасно понимал интерес начальника к Бутырину: через него действительно можно завязать эффектную игру с русской разведкой, в которой сам Попов станет разменной монетой. Вместе с тем за дни, проведенные вместе, его враждебное отношение к соседу по комнате постепенно переросло в симпатию. И дело было не в том, что в этом гребаном казино он не испугался немцев и пришел к нему на выручку, его чувства были гораздо глубже и сложнее. Бутырин чем-то неуловимо отличался от всех перевербованных агентов, с которыми ему приходилось работать до этого. Судьба Бутырина напоминала ему его собственную судьбу.

В далеком тридцать шестом его, еще юного студента Рижского университета, завербовал резидент Второго отдела польского Генерального штаба Сосновский. Матерый шпион умело сыграл на национальных чувствах молодого человека. Полукровка — наполовину русский, наполовину немец, — он, Николай, так и не прижился в Латвии, он всегда чувствовал себя чужаком. Обещая скорый крах коммунизма и суля возвращение на родину в Петербург, Сосновский через широкие связи своего подопечного в русской общине создал мощную резидентуру, но она так и не сработала. 1 сентября 1939 года Польша пала, но ее разведывательная сеть в Прибалтике продолжала существовать. Николай вместе с десятком других агентов был банально «перепродан» Абверу. Гитлеровский хомут оказался ничуть не лучше польского, все эти Курмисы и Боссы, несмотря на то что в жилах его текла немецкая кровь, смотрели на него точно так же, как на остальных предателей, которые отрабатывали свои тридцать сребреников.

Размышления Дуайта прервало появление Глазунова.

— Ну и пекло! — воскликнул тот, плюхнулся рядом и с раздражением произнес: — Вместо того чтобы в речке искупаться, пришлось из-за какого-то вшивого агента целый час париться. И чего это Курмис с ним как с писаной торбой носится?

— Наверное, свой расчет имеет, я так думаю, хочет по-крупному поиграть с русской разведкой, — предположил Дуайт.

— Играть с двойным агентом! — Глазунов покачал головой. — Я хорошо знаю, чем такие игрища заканчиваются, вред очевиден, а польза сомнительна.

— Фёдырыч, ты-то чего так переживаешь? Не тебя же забрасывают, и не тебе за проколы отдуваться.

— Ну да, а ты знаешь, что там этот хитромудрый Курмис придумает? Вдруг меня с Бутыриным на пару к большевикам забросит? Хотя я староват для таких дел, а вот ты вполне подходишь.

— Я свое давно оттрубил!

— Не зарекайся, Коля, я нутром чую, Курмис какую-то крутую комбинацию затевает. Не зря же тебя к Бутырину приставили.

— Да брось ты ерунду пороть! Обычная проверка, — отмахнулся Дуайт.

— Ну почему ерунду?! Курмис из кожи вон лезет, только бы поскорее вырваться из этого дерьма, в котором мы все тут колупаемся, и перебраться в теплый берлинский кабинет. Поэтому серьезная игра с русскими ему позарез нужна, а Бутырин — это отличный шанс. А чтоб он с поводка не сорвался, приставит сторожа вроде тебя. Короче, Колян, готовься к свиданию со Сталиным.

— Типун тебе на язык, Фёдырыч! От твоих идиотских фантазий аж тошно становится! — Дуайт с раздражением отшвырнул окурок и отправился в общежитие.

Бутырина в комнате он не застал. Наступило время обеда, и тот поспешил вырваться за ворота, чтобы попасть в «Харчевню». На час дня у него была назначена встреча со связной из Центра Валентиной. В запасе еще было около пятнадцати минут, и он решил проверить, нет ли слежки. Проскочив через пару проходных дворов и потолкавшись недолго в магазине, он не обнаружил за собой «топтунов» и, уже никуда не сворачивая, направился прямо на Речную.

Обед в «Харчевне» был в самом разгаре, в зале, как всегда, было много посетителей, но Виктор без труда отыскал взглядом Валентину. Она сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз. По соседству устроились уже знакомые парни из охраны. О смелой девушке Виктору почти ничего не было известно, разве что имя — Валя, и то вряд ли ее так звали. На самом деле теперь это не имело никакого значения. После того как он потерял всякую надежду на связь с Центром, ее неожиданное появление в городе, оккупированном гитлеровцами, за сотни километров от линии фронта, выглядело настоящим чудом.

Валентина тоже заметила Виктора и не смогла сдержать робкой улыбки. Он поспешил к ее столику и, приветливо поздоровавшись, сел.

Первой начала разговор девушка. Слегка наклонившись к столу, она вполголоса произнесла:

— Вам самый теплый привет от наших общих друзей и низкий поклон от Георгия Валентиновича.

— Спасибо, как он и его планы? — с ударением на последнем слове спросил Виктор.

— Принципиально не поменялись, он рассчитывает на то, что, как только у вас все обустроится, можно будет и дядю приглашать.

— Можете ему передать, что с этим все нормально. Дела складываются неплохо, уже занимаюсь с десятью учениками, вполне возможно, что в ближайший месяц они приедут к дяде в гости. Здесь записаны имена, фамилии и клички. — С этими словами Виктор положил руку на ладошку Вали, и в нее упал крохотный комочек бумаги. Хрупкие пальчики девушки сжались в кулачок.

— Завтра это уже будет в отряде, — заверила она его.

— Очень хорошо, желательно поскорее передать это в Центр и запросить у Георгия Валентиновича подробные данные на Курмиса, Босса и Дуайта-Юрьева. Я полагаю, они хорошо знакомы нашим по Прибалтике.

— Повторите еще раз последнюю фамилию, — попросила Валя.

— Дуайт-Юрьев, она есть в моем донесении, — понизив голос, сказал Виктор и продолжил: — Больше всего меня интересует именно он. Не исключено, что его можно перевербовать.

— Виктор Яковлевич, это же смертельный риск! — заметила девушка.

— А куда деваться! В этом гадюшнике мне без помощника никак не обойтись. Курмис — настоящий профессионал, такого на мякине не проведешь, если ему напрямую вывалить про дядю, точно тогда засыплюсь. Поэтому мне позарез нужен тот, кого он проверил в деле, и пока лучшей кандидатуры, чем Дуайт, нет.

— Почему именно он?

— А на других и пробы-то негде ставить. Глазунов наших вешал еще при Колчаке, Рутченко хоть и земляк, но сволочь еще та, в первые дни войны сам в плен сдался и своих бойцов пострелял, а про фрицев вообще говорить нечего.

— А Дуайт чем лучше?

— Не лучше и не хуже, но у него есть серьезный мотив.

— Какой?

— Обида, а еще больше страх. Лейтенанта ему здесь так и не дали, все ходит в унтерах. Офицеры, хоть он и кричит, что мать у него немка, близко его к себе не подпускают, так он от этого аж на стенку лезет. И главное, Дуайт не дурак, понимает, что рано или поздно фрицам придет конец, а ему, может, даже раньше. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Я подозреваю, что Курмис не зря нас вместе поселил. Вероятно, готовит для будущего задания, а Дуайту ох как не хочется снова своей шкурой рисковать.

— Не знаю, что и сказать, Виктор Яковлевич, решать это не мне, но только страшно мне за вас. Ведь если что, эти изверги из вас жилу за жилой вытянут, — вздохнула девушка.

— Ничего, Валюша, случалось и хуже. — Виктор нежно погладил ее по руке и продолжил: — Я рассчитываю, что… Что мы с тобой еще встретимся. — Он вынужден был переменить тему разговора. К их столику подошел официант и принял заказ.

Пока они ели, неспешно беседуя ни о чем, чтобы не вызывать подозрений, им пришлось пережить несколько тревожных минут. Валентина первой обратила внимание на неприметного хлопца, тот появился в «Харчевне» вскоре после них, сел в углу за колонной и стал постреливать вороватыми глазками по посетителям. Официанты почему-то старались обойти его стороной. Виктор тоже забеспокоился. Первое, что пришло на ум, — это «хвост» Курмиса, но разгадка наступила гораздо раньше, чем он сообразил, что предпринять.

За спиной послышался треск отодвигаемого стула, визгливо пискнули доски на полу, и мимо их столика проплыла к выходу дородная спекулянтка. Подозрительный хлопец засуетился. Отставив миску с похлебкой в сторону, он смахнул с губ крошки хлеба, резво вскочил и через мгновение «прилип» к даме. На долю секунды в воздухе мелькнул пухлый потертый кошелек и тут же исчез за пазухой вора. В зале, однако, никто ничего не заметил.

— Мне бы хоть раз так у Курмиса по сейфу прогуляться! — не без зависти произнес Виктор.

— Это вы о чем? — с недоумением спросила Валя.

— Да просто к слову пришлось. Можно расслабиться — шпики по чужим карманам не лазят.

— Карманник? — догадалась девушка.

— Он самый, так что можем продолжить разговор, — предложил Виктор.

— Собственно, Виктор Яковлевич, я почти все сказала. Осталось только одно — дать резервную явку на тот случай, если со мной что-нибудь случится.

— Валя, перестаньте об этом даже думать! — запротестовал он.

— И все-таки запомните: улица Вишневая, дом семь, там спросите Клавдию Ивановну и передадите поклон от Георгия Валентиновича. Отзыв: «Мы его заждались». Если квартира провалена, во втором окне будет стоять горшок с геранью, но я думаю, все обойдется. — Валентина грустно улыбнулась и, завершая разговор, сказала: — Ну, мне пора, а то и так засиделась.

Виктор на прощание коснулся руки девушки, и она, ответив кроткой улыбкой, пошла к выходу. Проводив ее теплым взглядом до двери, он еще некоторое время посидел за столом, допил кофе и, расплатившись с официантом, покинул «Харчевню». После встречи с Валей ему стоило немалых усилий заставить себя идти обратно за глухой забор разведшколы, где все было пропитано мерзким духом предательства.

В общежитии он застал Дуайта. Тот, уже изрядно пьяный, поносил Курмиса, Глазунова и Босса.

— Выпьем, Витя, — упорно предлагал он.

Но Виктор, сославшись на занятия, с трудом отделался от него и поспешил в учебный корпус. Дежурный по группе отрапортовал о готовности, и занятия начались. Будущие диверсанты ловили каждое его слово: там, за линией фронта, советы опытного инструктора, в послужном списке которого было два года работы в тылу большевиков, дорого стоили. Даже в перерыве они продолжали засыпать его вопросами, но тут появился посыльный и попросил пройти его в штаб.

Виктор шел и терялся в догадках, но в кабинете Босса его ждал ворох секретных штабных документов. Как выяснилось, в руки немцев попал ценный материал, раскрывающий систему обороны на участке третьего механизированного корпуса Воронежского фронта. Босс не стал объяснять, откуда они взялись, его интересовали детали и комментарии Виктора, и отпустил он его только тогда, когда разобрался с последней запятой.

Выйдя из кабинета, Бутырин присел на подоконник, чтобы собраться с мыслями, но громкие голоса в приемной Курмиса заставили его поторопиться. Намереваясь пойти в общежитие, он спустился по лестнице, повернул было к выходу, но невольно замедлил шаг. Металлическая решетка, огораживающая кабинет Глазунова, была широко распахнута, дверь в кабинет тоже оказалась незапертой, а сквозь широкую щель на столе просматривалась неровная стопка папок. Голос Глазенапа в это самое время доносился со двора — тот ругался с кем-то из дежурных по штабу.

Помедлив мгновение, Виктор оглянулся по сторонам — поблизости никого не наблюдалось, — метнулся в кабинет и закрыл за собой дверь.

Взгляд упал на открытый сейф. При виде картонных карточек с наклеенными на них фотографиями сердце Виктора радостно забилось. Его предположение подтвердилось — именно Глазенап вел картотеку на агентуру разведшколы. Времени перебирать ее уже не оставалось — в любой момент за спиной мог появиться хозяин кабинета, — но искушение оказалось сильнее осторожности, и он шагнул к сейфу.

Перед глазами замелькали фотографии, бланки анкет, сводки и справки. Виктор колебался всего лишь мгновение и остановил выбор на семи листах, что лежали на верхней полке. В них значились знакомые фамилии и клички агентов из последней группы подготовки. Пальцы торопливо перебирали страницы. Память, подобно хорошему фотоаппарату, фиксировала данные на предателей. Разум подсказывал ему, что пора уходить, но ноги будто приросли к полу и только близкие голоса заставили вспомнить об осторожности. Виктор на цыпочках пересек кабинет, пулей выскочил в коридор, успел отойти от двери и нос к носу столкнулся с Глазуновым, вынырнувшим из-за угла. Но тот, распаленный перепалкой с дежурным, лишь сердито буркнул на приветствие и скрылся за дверью.

Виктор перевел дух и, не чуя под собой ног, поспешил во двор. В беседке он без сил опустился на лавку. Все его тело сотрясала нервная дрожь. Каких-то пару минут назад он находился на грани провала, но риск оправдал себя, и внутреннее опустошение сменилось бешеной, почти детской радостью. После двух недель изнурительных проверок удача — и еще какая! — впервые улыбнулась ему. Данные на шестьдесят шесть вражеских агентов накрепко впечатались в память, и теперь только оставалось дождаться встречи с Валей. Он еще и еще раз повторял про себя фамилии и клички. Тренированная память позволяла удерживать большие объемы информации. Это было очень, очень важно. Каждый из агентов мог нанести его Родине огромный, непоправимый урон. Допустить этого было нельзя.

Несколько дней до встречи с Валей показались Виктору целой вечностью. Да еще и график занятий в школе уплотнился. Теперь он уже не мог ежедневно обедать в городе. Когда наконец образовалось «окно», он решил еще раз на месте проверить обстановку, хотя явки в тот день не было. Он дважды проверился по пути и, не обнаружив за собой следов слежки, двинулся к «Харчевне».

За квартал от нее повеяло ароматом пирогов, наваристого борща и жареной рыбы. Виктор остановился на входе и подождал, пока глаза освоятся после яркого дневного света. На звук колокольчика из подсобки выглянул разбитной пацан лет четырнадцати. Наметанным глазом он сразу вычислил денежного клиента и, рассыпаясь перед ним мелким бисером, проводил в зал. Появившийся вслед за ним официант шаркнул для приличия ножкой и протянул меню.

Виктор не стал заглядывать в него. Кухня в «Харчевне» славилась отменными грибными закусками и лучшими в ближайшей округе супами. Для завсегдатаев в наличии был самогон. От самогона он отказался, и на лице официанта появилось кислое выражение. Уже без всякого энтузиазма он отправился на кухню, чтобы принести кружку холодного медового кваса, щавелевые щи и жареного карпа.

Как всегда, Виктор внимательным взглядом окинул зал. Несмотря на час пик, в нем было немноголюдно: совсем недавно в городе прошла полицейская облава и испуганные обыватели отсиживались по домам. Обедали в основном работники городской управы и, судя по ухваткам, шпики из жандармерии или полиции. Бегающие взгляды, костюмы с чужого плеча, невыразительные, бесцветные физиономии за версту выдавали в них гончую породу. Малоприятная парочка уже успела пропустить по стаканчику самогонки и теперь громкими голосами нарушала покой.

Не задерживая на них внимания, он невольно поглядывал на столик, за которым совсем недавно сидел с Валей. При одном воспоминании о ней на душе его потеплело. Как и в тот день, из патефона лился тихий, слегка надтреснутый голос певца. Проникновенные слова старинного русского романса на какое-то время заставили забыть о войне, о чужой ненавистной речи, по-хозяйски звучащей на улицах Пскова. Он уже не замечал сытых физиономий чиновников и уж тем более не обращал внимания на пьяные выкрики шпиков.

Разрушил эту недолгую идиллию грохот сапог на входе. В зал вошли трое. Тяжелыми взглядами пошарив вокруг, они заглянули в подсобку и, никуда не сворачивая, двинулись прямо к его столику. Виктор каким-то шестым чувством уловил исходящую от них угрозу и попытался встать, но уже было поздно. Здоровяк с изрытым оспой лицом, напоминающим лошадиную морду, с размаху припечатал его к стене. Двое других загородили проход. В их руках тускло сверкали стволы пистолетов.

— Ша, не рыпайся, а то шкурку себе попортишь! — прошипел детина, и Виктор почувствовал, как лезвие ножа уперлось ему в правый бок. — Топай с нами и не вздумай финтить! Мы с тобой цацкаться не собираемся!

Виктор повиновался, пытаясь сообразить, что произошло. Сознание обожгла страшная мысль: «Провал!»

«Неужели они знают про Валентину?!» — ужаснулся он.

«Но почему сегодня? Ведь явка назначена на завтра! И вообще, здесь нет ни одной женщины! Выходит, они или просчитались, или я все-таки засветился?» — терялся он в догадках.

Верзила (Виктор так и окрестил его — Лошадиная Морда) бесцеремонно дернул его за рукав и потащил к выходу. Окруженный плотным кольцом, Виктор все же сделал слабую попытку вырваться, но все усилия оказались тщетны. Выглянувший на шум в зале из кухни официант дернулся вслед поспешно уходящему клиенту, но свинцовый взгляд Лошадиной Морды остановил его. Шпики, лениво хлебавшие борщ, приняли было сторожевую стойку, но по каким-то неуловимым ухваткам, видимо, определили родственную душу и снова уткнулись в тарелки.

Виктору пришлось смириться. Торчащие из карманов пистолеты и упирающийся в бок нож не оставляли никаких шансов. Так, все вместе, они вышли на улицу, но здесь верзила повел себя более чем странно. Он плотно прижался всем телом к Виктору и, изображая пьяного, подтолкнул его не к стоянке, где скопились машины, а в противоположную сторону, в проулок. Но и здесь не было обычной в таких случаях кодлы полицейских. Лишь у дальнего дома стоял армейский грузовик, вокруг которого вился рой в серых мышиных мундирах.

Верзила поспешно отпрянул назад и, дождавшись отъезда грузовика, потащил Виктора вперед. Спотыкаясь о битый кирпич и обломки арматуры, они бежали к частным домам. Здесь, в одном из дворов, их поджидала подвода, наполовину загруженная сеном.

У Виктора впервые промелькнула догадка, что его захватили подпольщики. Желая проверить ее, он с недоумением воскликнул:

— Хлопцы, за что?

— За все хорошее, фашистский холуй! — процедил верзила.

— Да вы что, ребята, офонарели? Ну какой я фашист!

— Все вы, падлы, так поете, пока за яйца не возьмешь.

— Так вы партизаны?

— Партизаны, партизаны!

— Да я ж ничего плохого вам не сделал. Давайте разбираться…

— Трибунал с тобой будет разбираться, сука продажная! — оборвал Виктора один из парней.

— Все, хорош этого гада слушать!

— Пора сматываться, командир, пока не повязали! — поторапливал командира другой.

Виктор попытался что-то сказать, но на полуслове поперхнулся. Молниеносный, хорошо поставленный удар пришелся прямо в солнечное сплетение, переломил его надвое и опрокинул на землю. Невыносимая боль парализовала его. Боевики между тем навалились сверху и принялись опутывать его веревкой. Чья-то лапа разжала ему челюсти и засунула в рот вонючий кляп. Потом его как куль забросили на плечо, отнесли к подводе и завалили сеном. Виктора сильно мутило, перед глазами плыли цветные круги, жгучая боль под ложечкой нестерпимым спазмом сжимала грудь, не давая дышать. Вонючий кляп только усиливал дурнотное состояние. Он старался продышаться носом, чтобы не потерять сознание.

Спустя несколько секунд старая кляча, привычная ко всему, не обращая внимания на понукания, уныло потащилась по дороге. Давно не смазанные колеса и плохо подогнанные доски на дне подводы пронзительным скрипом отзывались на каждую кочку.

Избегая центральных улиц, где можно было напороться на комендантский патруль, боевики спешили выбраться на северную окраину города, от которой было рукой подать до ближайшего леса. Пока им везло: полицейские на посту перед мостом поленились выйти из-под навеса на солнцепек и даже не потребовали документов. Парни приободрились, ездовой подхлестнул лошадь, и телега судорожно затряслась на разболтанных досках настила, а затем, плавно покачиваясь, словно лодка на крутой морской волне, покатила по разбитой колесами тяжелых армейских грузовиков пыльной дороге.

Самая опасная часть пути осталась позади, до пустынного проселка, после которого начинался лес, оставалось всего несколько километров. Командир принялся безжалостно подхлестывать лошадь. Взмыленная от пота кляча напрягала последние силы. Казалось, она бежала лишь для того, чтобы не упасть.

Вскоре за пригорком замаячила опушка леса, но тут из кустов на обочину неожиданно выскочили двое людей, вооруженных автоматами.

Парни напряглись, возница чертыхнулся и натянул поводья, лошадь остановилась. Когда рассеялись клубы пыли, окутавшие подводу, автоматчики взяли их на прицел. Это был подвижной патруль тайной полевой полиции, в последнее время служившие в ней молодчики особенно свирепствовали на дорогах и выворачивали всех наизнанку. На этот раз полицейские были настроены решительно.

— Аусвайс! — потребовал пропуск старший.

— Айн момент, герр офицер, — засуетился верзила, вытащил из кармана ворох справок, проштампованных лиловыми печатями с изображением хищных орлов и свастик, и протянул ему.

Полицейский недолго покопался в них, еще раз подозрительным взглядом окинул подводу и, не заметив ничего подходящего, что можно было бы прихватить, отступил в сторону.

— Проваливайте отсюда!

Дважды повторять ему не пришлось. Возница тут же подхватил поводья и прикрикнул на лошадь:

— Но! Пошла, старая!

Подвода затрещала на ухабах и резво покатила вперед. Каждый толчок отзывался у Виктора острой режущей болью под правой лопаткой, грудь после удара горела огнем. Но даже не эта боль, а зловонный запах, исходящий от кляпа, достал его окончательно. Рвотные спазмы мутили сознание. Чтобы вытолкнуть кляп, он отчаянно заворочал языком, и наконец его усилия оправдались. Виктор в полную силу задышал пыльным, пахнущим запахом прошлогоднего клевера воздухом. Вместе с кляпом ушла и боль, и к нему постепенно вернулась способность трезво рассуждать.

Он попытался проанализировать все, что произошло с ним за последние несколько часов, и найти тому разумное объяснение. Первое, самое пугающее предположение о том, что он где-то совершил ошибку, тем самым выдав себя и бросив подозрение на Валю, теперь уже не казалось столь очевидным. До очередной явки оставался еще день, и если бы Курмис, а может, и гестапо держали его под своим колпаком, то наверняка не упустили бы шанс, чтобы захватить их вместе. Растущую в нем уверенность, что за всем этим гитлеровская контрразведка не стоит, подкрепляло и поведение боевиков. Они явно избегали постов и тропились поскорее выбраться из города.

«Значит, это могут быть партизаны…» — с облегчением подумал Виктор. Этой своей догадке он находил очевидные подтверждения в долетавших до него обрывках разговора. Звучали названия контролируемых партизанами хуторов и фамилия известного командира. В то же время он не находил разумного объяснения тому, что его взяли.

«Зачем я им нужен, рядовой, только что зачисленный в разведшколу агент, когда есть, например, Глазунов, допущенный к святая святых — картотеке на курсантов? — задавался вопросом Виктор. — А если меня взяли по ошибке?.. Ну да, по ошибке! Не пори ерунды! Это тебе не облава на рынке, они четко на меня нацелились. Ну, прямо чертовщина какая-то получается! — все больше заходил он в тупик. — Стоп! А может, случилось что-то такое, о чем ни я, ни Валя не знаем и не догадываемся — в Москве решили поменять план. В таком случае все становится на свои места!»

«Какие, к черту, места! Не торопись с выводами! — предостерегал его другой внутренний голос. — Это тебе так хочется, а как оно на самом деле — еще неизвестно. Да, в “Харчевне” они сработали как надо, чтобы фрицы ничего не заподозрили! Но зачем тогда во дворе надо было комедию ломать? А этот мерзкий кляп!» — От одного воспоминания о нем Виктора снова замутило.

Так ничего и не решив, он снова стал прислушиваться к разговору парней. Но пронзительный скрип колес заглушал их голоса, поэтому ему ничего другого не оставалось, как ждать. Судя по тому, что лошадь сбавила шаг, а под колесами потрескивали сухие ветки, развязка приближалась.

Подвода последний раз жалобно скрипнула и остановилась. В наступившей тишине послышались громкие голоса.

— Колян, ты чего нам привез?

— Кота в мешке, — ответил тот.

— А на хрен нам кот сдался, лучше б кошку.

— У тебя, Степан, их в каждой деревне хватает.

Громкий хохот еще долго перекатывался по поляне, а когда стих, сено над Виктором зашуршало и перед лицом сверкнуло лезвие ножа. Верзила разрезал веревки на его ногах, бросил на него тяжелый взгляд и рявкнул:

— Хорош валяться — приехали! Топай в хату, там калякать будем!

Виктор приподнялся, пытаясь встать. Затекшие ноги с трудом повиновались. Подождав, когда к ним прильет кровь, он медленно сполз с телеги и осмотрелся по сторонам. На круглой поляне, затерявшейся посреди леса, стояла рубленная из сосны изба, позади нее просматривался ветхий сеновал. У плетня маячила одинокая фигура часового, на крыльце развалились двое партизан, стайка кур квохтала над деревянным корытом с зерном. «Что ж, место вполне обжитое», — подумал Виктор.

— Колян, ты только подивысь! Он, подлюка, кажись, твой кляп сожрал! — с наигранным изумлением всплеснул руками один из парней.

— И даже не подавился! Видать, фрицы хреново кормят, — подыграл ему другой.

— А мне что, жалко? — с ухмылкой произнес верзила, подтолкнул пленника в спину и приказал: — А ну давай шевели костылями, подлюка фашистская!

Виктор, стараясь выиграть время, чтобы оценить ситуацию, медленно двинулся к избе. В глаза бросились свежие следы от протектора на влажной земле, на заднем дворе промелькнула женщина. Она на мгновение остановилась и тут же, отведя глаза, шмыгнула за сеновал. Больше ему ничего не удалось рассмотреть. Грубый толчок в спину швырнул его на дверь. От удара она распахнулась, и он, пролетев через сенцы, оказался в темной, с одним окном комнате. Навстречу с лавки поднялся долговязый, мрачного вида хозяин. Оценивающим взглядом он прошелся по пленному, но ничего не сказал, вернулся за стол и спросил:

— «Хвоста» за собой не притащили?

— Все нормально, товарищ командир! Сняли гада чисто! По дороге полицаи всего один раз проверяли, но быстро отстали.

— Так, говоришь, чисто, а его самого обшарили?

— Не успели, командир. Какой тут, на хрен, обыск, когда фрицы на каждом углу торчат!

— Тогда сейчас обыщи! — распорядился командир, потянулся к пачке трофейных немецких сигарет и вытащил из кармана зажигалку.

Синий язычок пламени выхватил небольшой шрам у виска и жесткие складки на гладко выбритом лице. Он глубоко затянулся, выпустил струйку фиолетового дыма и, будто примериваясь, смотрел на Виктора, по-прежнему не говоря ни слова. Тот тоже выжидал, не спеша называть себя: что-то в поведении партизан удерживало его от этого шага. Он пытался найти объяснение своим смутным подозрениям: испуганное лицо женщины на заднем дворе, следы от протекторов перед избой, пачка немецких сигарет на столе, зажигалка и, наконец, торчащие из-под лавки новехонькие, не испачканные ни травой, ни грязью сапоги на ногах партизанского командира. Пока все это не складывалось в одну логическую цепь, ухватистые руки верзилы, прощупывавшие каждую складку на брюках, путали и сбивали Виктора с мыслей.

Обыск закончился, на стол перед командиром легли документы Виктора — удостоверение личности, пропуск на проход в штаб и в особую зону разведшколы. Тот долго вертел в руках удостоверение, бросая на пленного ничего хорошего не сулящие взгляды, и затем с угрозой произнес:

— Теперь, Мыкола, давай послушаем, что этот соловей нам споет.

Виктор насупился.

— Ну, чего молчишь или язык проглотил?

— Наверное, вместе с кляпом! — гоготнул верзила.

— А при чем тут кляп?

— Представляешь, Никитич, пока эту сволочь сюда везли, он успел его сожрать. Видно, у фрицев совсем хреново со жратвой.

Тот, пропустив мимо ушей эту плоскую шутку, прикрикнул на пленного:

— Ну ты, фашистский ублюдок, тебя что, учить, как надо отвечать красному командиру?! — И сорвался на крик: — Твоя настоящая фамилия? Имя? Кличка? Сколько шпионов в моем отряде?

— Про шпионов ничего не знаю, — невнятно пробормотал Виктор.

— Ты чего там себе под нос мычишь? А ну, телись дальше!

— Никитич, хватит с ним чикаться! У меня на него давно кулаки чешутся! — порывался в драку верзила.

Виктор решил поменять тактику.

— Я ничего не знаю. Я работаю у них простым слесарем — жрать-то что-то надо. Чего я могу знать?! — зачастил он.

— Ага, слесарем. Слесарем — по бабской надобности! — угрожающе зарычал командир и затряс в воздухе пропуском в спецзону. — Ты что, нас за круглых идиотов принимаешь?! Нам все известно про ваше шпионское гнездо! Колись, падла, до конца, пока Мыкола из тебя душу не вытряхнул.

— Я всего неделю в Пскове! Я никакой не шпион и ничего о них не знаю! — твердил свое Виктор.

— Слушай ты, гнида, нам с тобой нянькаться некогда! Эти свои сказки можешь фрицам рассказывать, а у нас разговор короткий. П…шь — в петле торчишь! Ты меня понял?! — Немалых размеров кулак с треском обрушился на стол.

Рукав пиджака чуть съехал, и показались часы на кожаном ремешке.

«Часы? — Внутри Виктора все напряглось. — Часы?! — Он пока не мог сформулировать мысль, но глаза, как магнитом, невольно тянулись к ним. — Цифры крупные, выразительные, готические! Маленький орел на циферблате с характерным золотистым оттенком… Массивный циферблат…»

И тут Виктора озарило — точно такие же он видел на руке у Курмиса: личный подарок обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера. Цепочка подозрений замкнулась! Он не ошибся. Все его смутные подозрения обрели наконец вполне конкретные очертания и выстроились в четкую логическую цепочку. Он находится у гитлеровцев! Кто они? Полицейские? Гестаповцы? Собственно, это не имело значения. Он уже не сомневался в том, что за всем происходящим стоит не кто иной, как сам Курмис. Значит, проверка!

Генрих Гиммлер во время инспекции разведывательно-диверсионных школ

Решение созрело мгновенно.

— Только не убивайте! Только не убивайте! Я все, все расскажу! Дайте бумагу и карандаш! — крикнул он и подался вперед.

Неожиданное признание пленного не вызвало у того подозрений. В глазах «командира» на мгновение блеснули злорадные огоньки, и он, предвкушая скорую развязку, с плохо скрываемой радостью протянул:

— Вот так бы давно, а то — я не я и хата не моя. — Потом он распорядился: — Мыкола, а ну поищи что-нибудь для нашего писателя.

Верзила вразвалку подошел к комоду, отыскал в ящике старую ученическую тетрадь, огрызок химического карандаша и положил на стол.

— Садись пиши! — торопил Виктора «командир».

— Мужики, может, хоть руки развяжете — я ногами писать не умею. — Виктор тряхнул перед ним веревками.

— А мы-то думали, что в вашей шпионской школе и не такому учат, — хмыкнул главный актер этого смертельного спектакля и сделал знак своему подручному.

Тот достал из-за пояса нож и разрезал веревки, они упали на пол. Виктор сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду, покрутил кулаками, поводил плечами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и наткнулся на взгляд главаря.

— Ты че! А ну… — осекся тот, и его лицо перекосила судорожная гримаса. Правая рука дернулась к пистолету, но уже было поздно.

Невиданная ярость умножила силы разведчика. Он, даже не почувствовав тяжести деревянного стола, одним рывком поднял его в воздух и припечатал к стене врага. Провокатор так и не успел навести на него пистолет — раздавленное тело бесформенным кулем сползло на пол. Голову верзилы размозжил сокрушительный удар табуретки. Не мешкая ни секунды, Виктор подхватил оружие своих врагов, распахнул окно и выпрыгнул в палисадник. Коротким броском он метнулся под сеновал и оглядел двор. Часовой по-прежнему продолжал безмятежно лузгать семечки. Внутри сеновала чуть слышно погромыхивали вилы. Путь на свободу был открыт. Виктор оттолкнулся от стены, перемахнул через плетень и изо всех сил понесся к лесу. В ушах его свистел ветер.

Полковник Утехин с трудом сдерживал нарастающую брезгливость к захваченному оперативной группой СМЕРШ Волховского фронта диверсанту Псковской разведшколы «Цеппелин». Здесь, в камере внутренней тюрьмы наркомата, он даже отдаленно не напоминал того затравленного зверя, который, попав в западню, отказываясь сдаваться, ожесточенно сопротивлялся до последнего. Группа захвата, потеряв одного убитым (еще двоих ранило, но легко), взяла диверсанта в плен, лишь когда удалось незаметно подкрасться к нему с тыла и оглушить прикладом. На первых допросах он еще пытался хорохориться, но впереди замаячила угроза расстрела, и он поплыл как студень. Надеясь выторговать себе жизнь, арестованный с собачьей преданностью ловил каждый взгляд и жест следователя. Бывший сержант и бывший заместитель командира взвода Красной Армии интересовал Утехина только по одной причине — он проходил подготовку в Пскове, где, по данным Петренко, должен был находиться разведчик Северов — Бутырин.

За все время допроса — а он продолжался уже битый час — ничего обнадеживающего услышать не удалось. Диверсант Бурый, уже третий курсант Псковской разведшколы, специально доставленный на Лубянку, чтобы перепроверить данные нашего разведчика, спасая свою шкуру, с готовностью называл имена, фамилии и клички агентов, перечислял известных ему инструкторов и преподавателей, но Виктора Бутырина в их числе не оказалось. Утехин в который уже раз пытался наводящими вопросами вывести на него Бурого, но тот как заведенный твердил о своей невиновности; из него, как из дырявого решета, сыпались подробности о звериных нравах в «Цеппелине» и прочие малосущественные мелочи, но только не то, что в первую очередь интересовало контрразведчиков.

Утехин тщетно пытался вытащить из Бурого хоть что-нибудь, но различные приемы и уловки не давали результата. Информация Петренко об отправке Северова из Глухова в «Цеппелин», похоже, оказалась ошибочной. Помимо Бурого и двух других, ранее захваченных в плен гитлеровских агентов, это, к сожалению, подтверждала и направленная недавно в Псков специальная оперативная группа СМЕРШ, — она также не смогла обнаружить никаких следов разведчика. Ситуация зависла, и он мысленно смирился с тем, что ни Бурый, ни кто другой ее уже не прояснит.

В это самое время дверь в камеру приоткрылась, и дежурный пригласил Утехина к телефону. Вместе они прошли на пост, и полковник наконец получил радостное известие: шифровальщик доложил о срочной радиограмме, поступившей от псковской разведгруппы. По его бодрой интонации Утехин догадался, что связь с Северовым установлена, поэтому он немедленно прервал допрос и отправился в Восьмой отдел.

Специалисты-криптографы не отрываясь сидели над донесениями. Дежурный, поджидавший Утехина на входе, тут же провел его в отдельную комнату и положил перед ним расшифровку радиограммы.

Утехин, забыв про стул, склонился над ней, бегло прочитал текст, и от сердца сразу отлегло. Операция «Дядя», несмотря на, казалось бы, непреодолимые трудности, возникшие в самом начале, все-таки имела шансы на успех. Северов, судя по донесению, времени даром не терял: он не только сумел закрепиться среди постоянного состава школы, но и активно начал готовить почву для будущей операции. Лишним подтверждением тому являлись перечисленные им в шифрограмме фамилии: Босс, Дуайт-Юрьев, Глазунов и Рутченко. Торопясь наверстать упущенное, разведчик срочно запрашивал в Центре все имеющиеся на них материалы.

Бланк шифрограммы, содержавший всего десять — зато каких! — строк, жег руки Утехину, его так и подмывало немедленно отправиться к Абакумову, но, когда волна первой радости улеглась, он решил не торопиться с докладом. Хорошо зная, как тот относился к сырым, не проработанным как следует предложениям, он возвратился в свой кабинет и прежде всего позвонил в архив. Его просьба срочно вытащить оперативные материалы на проходивших по шифрограмме Северова фигурантов вызвала у архивистов лишь горестный стон. Накануне Курского сражения тайная война между разведками приобрела невиданный размах, и работники архива захлебывались в потоке обрушившихся на них запросов. Утехину с трудом удалось уговорить их проделать эту поистине титаническую работу к исходу текущего дня.

Оставшись один, он отложил в сторону текущие дела и попытался разобраться с тем, как в сложившейся ситуации, когда рядом с Северовым не было Гальченко, решить задачу, которая находилась на контроле у самого Сталина. Но в суматохе дня он так и не смог сосредоточиться — телефонные звонки и доклады подчиненных постоянно сбивали с мысли, — и лишь поздно вечером, когда на стол легла справка из архива, он снова вернулся к ней.

Архивисты добросовестно отработали свой хлеб. «Прошерстив» даже довоенные дела, и они кое-что накопали. Лица, указанные в шифрограмме, были известны органам контрразведки, и хотя материала на них оказалось негусто, можно было понять, на что рассчитывал Северов. Он пытался найти у врага уязвимое место, но, к сожалению, констатировал Утехин, все они оказались матерыми шпионами. Тем не менее, полковник решил сам просмотреть дела фигурантов, чтобы вникнуть в них и найти хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы Северову.

Вскоре на стол легли четыре тощие папки с дежурным набором документов: довоенные фотографии, сводки наружного наблюдения, сообщения агентов НКВД, протоколы допросов разоблаченных шпионов. Он положил перед собой чистый лист бумаги, взял в руки карандаш и принялся внимательно перечитывать материалы. Но звонок от дежурного по главку так и не дал ему завершить работу — срочно просил зайти Абакумов. Заперев папки в сейф, Утехин бегло просмотрел ежедневную сводку донесений по главку, чтобы быть готовым к неожиданным вопросам, и отправился в приемную.

Несмотря на поздний час — время приближалось к одиннадцати, — Главное управление контрразведки СМЕРШ неустанно продолжало работать. Тренированное ухо улавливало дробный стук пишущих машинок, пронзительную трель телефонных звонков и приглушенно звучащие голоса. В коридорах стоял монотонный, чем-то напоминающий гул пчелиного роя шум, в который вкрадывался резкий металлический стук, — это конвой с арестованным, бряцая ключами по стальным бляхам ремней, предупреждал о своем приближении. И только глубокой ночью, когда Сталин отправлялся спать, в здании ненадолго наступала хрупкая тишина, которую нарушали лишь перекличка часовых и гулкое эхо чеканных шагов.

Спустившись по лестнице на четвертый этаж, Утехин прошел в приемную. Там он застал двух начальников отдела, но дежурный, едва увидев вошедшего полковника, торопливо пропустил его вне очереди. Бросив взгляд в зеркало, он поправил сбившуюся набок портупею, решительно взялся за ручку двери, шагнул в кабинет и остановился у порога.

Абакумов был один, он сидел за столом и сосредоточенно читал документы; в уголке его рта была зажата неизменная папироса. Он приподнял голову на стук двери, отложил в сторону граненый красный карандаш, который к концу недели, а то и раньше превращался в малюсенький огрызок, с хитроватым прищуром посмотрел на Утехина и спросил:

— Ты чего, Георгий Валентинович, как новая копейка сияешь?

— Есть хорошая новость, Виктор Семенович! — не смог сдержать радости полковник.

— Хочешь сказать, что твой Северов нашелся? — Абакумов улыбнулся ему в ответ, закрыл папку с документами и пригласил: — Ну, садись и рассказывай.

Утехин догадался, что ему уже сообщили о шифрограмме и, заняв место за столом, сразу перешел к главному:

— Не только нашелся, Виктор Семенович, но и, кажется, приступил к выполнению задания.

— Знаю — читал! Ничего не скажешь — молодец! Выходит, не ошиблись мы в нем.

— В нем — да, а вот с планом операции не совсем гладко получается! Кто бы мог подумать, что «Цеппелин» перехватит его у Абвера? — с горечью заметил Утехин.

— Перехватит, говоришь? — задумчиво произнес Абакумов, перекатил папиросу из одного уголка рта в другой и продолжил: — А мне кажется, что это еще не худший вариант. У Канариса с Абвером в последнее время дела идут неважно, что вызывает раздражение у гитлеровской верхушки, зато у Гиммлера и Кальтенбруннера просто в гору прут. Они в последние недели особенно вошли в фавор, поэтому еще неизвестно, что лучше, а что хуже.

— Все это так, — согласился Утехин, — но тут есть одна большая загвоздка: как Северову донести наверх информацию про «Дядю»? Попади он в Абвер — ему бы Петренко подыграл, а тут не угадаешь, за кого и как зацепиться.

— Что поделаешь, придется искать другие варианты. Северов не зря нам эти четыре фамилии сбросил — значит, на что-то рассчитывает. Ты их проработал?

— Да.

— И что?

— Хорошего мало.

— Неужели беспросветно?

— Сплошной зверинец! Один — каратель! Другой — белогвардейский недобиток! А третий…

— Хватит, Георгий, запугивать! — остановил его Абакумов. — Давай докладывай по существу.

Утехин открыл папку, вынул из нее справку и принялся читать:

— Босс Вильгельм, 1912 года рождения, оберштурмфюрер, уроженец города Риги, из прибалтийских немцев. В совершенстве владеет немецким и русским языками. До войны занимался журналистикой, был заподозрен в связях с гитлеровской разведкой, из-за оккупации Прибалтики дальнейшее наблюдение за ним было прекращено. Удалось установить, что до февраля сорок третьего проходил службу в СД, но за этот период наш архив дополнительными данными на него не располагает. В марте сего года поступил в распоряжение «Цеппелина» и был назначен в Псковскую разведшколу. По последней оперативной информации ведет контрразведывательную работу среди ее курсантов и преподавателей.

— Ничего не скажешь, действительно крепкий орешек, такого не просто будет расколоть, — сделал неутешительный вывод Абакумов и поторопил: — Давай дальше и побыстрее — у меня скоро доклад у товарища Сталина.

— Дуайт-Юрьев Николай Владимирович, — читал Утехин, — 1922 года рождения, уроженец города Либава Латвийской ССР. Из семьи белоэмигрантов. Мать немка, отец русский. В совершенстве владеет русским и немецким языками. Впервые в поле нашего зрения попал в 1940 году по подозрению в связях с германской разведкой, но избежал ареста из-за оккупации Прибалтики. В 1941–1942 годах в составе разведывательно-диверсионных групп неоднократно забрасывался в тыл частей Карельского и Волховского фронтов. В дальнейшем, согласно данным, полученным в ходе допросов захваченных вражеских агентов, до марта 1943 года исполнял обязанности инструктора-вербовщика в «Абверштелле Остланд», место дислокации — в городе Рига. В настоящее время, по достоверной оперативной информации, занимает должность инструктора-преподавателя в Псковской разведшколе «Цеппелина».

— Да, по такому мерзавцу виселица давно плачет! — с ожесточением произнес Абакумов и, пыхнув папиросой, спросил: — А что, лучше никого нет?

Утехин перевернул страницу и посетовал:

— Последние двое тоже не подарок — отъявленные негодяи, клейма негде ставить!

— Что поделаешь, Георгий Валентинович. Читай что есть!

Тот снова обратился к справке.

— Глазунов Борис Федорович, 1895 года рождения, уроженец Петербурга, русский, женат, имеет дочь. До революции окончил в Петрограде Павловское военное училище, служил у Корнилова, потом в армии Колчака в чине штабс-капитана. После разгрома белогвардейцев перешел на нелегальное положение. В начале двадцатых годов — дату точно установить не удалось — по поддельным документам пробрался в Ленинград и устроился на работу в качестве гидротехника в трест «Гидростройканал». В сорок первом был призван в ряды Красной Армии и в первый же месяц добровольно перешел на сторону противника. После проверки служил в полиции безопасности и СД в Гатчине. В ноябре 1942 года был зачислен в «Цеппелин» в особую команду «Цет-Норд». Жена работает официанткой в офицерской столовой разведшколы, дочь, с его слов, живет в Берлине у известной актрисы Ольги Чеховой. Участвовал в расстрелах наших военнопленных. Во время…

— Сволочь! С таким точно каши не сваришь, — перебил его Абакумов, с ожесточением растер окурок о пепельницу, достал новую папиросу, закурил и только после этого спросил: — А что четвертый?

— Ненамного лучше, можно сказать, сапог в пару!

— Ну, Георгий Валентинович, ангелы в раю, а мы по большей части с чертями смрадными имеем дело. Так что там на него?

Ровный голос Утехина снова зазвучал в кабинете:

— Рутченко Николай Николаевич, 1911 года рождения, уроженец Петербурга, русский, женат, имеет двоих детей. Мать и жена в настоящее время проживают в Ленинграде. Образование высшее, окончил исторический факультет Ленинградского университета. В совершенстве владеет немецким и английским языками. Бывший старший лейтенант Красной Армии, кавалерист, в июле 1941 года попал в плен. Служил в качестве переводчика сначала в Абвере, в Рижской разведшколе, а с декабря 1942 года переведен в «Цеппелин». И это все, больше по ним у нас ничего нет! — завершил Утехин и положил папку со справками на стол перед Абакумовым.

Он, не заглядывая в нее, несколько раз глубоко затянулся, выпустив густой клуб дыма, и спросил:

— Итак, Георгий Валентинович, кто в остатке?

Тот вяло пожал плечами:

— Собственно, никого.

— Стоп! Стоп! Стоп! — шумно запротестовал Абакумов. — Я с тобой не согласен — ведь что-то же в этих мерзавцах Виктор сумел разглядеть!

— Прямо не знаю, что и сказать. — Утехин развел руками. — На мой взгляд, интерес могут представлять, да и то с большой натяжкой, только двое — Рутченко и Дуайт-Юрьев. Из всех перечисленных мерзавцев к ним у нас хоть какая-то привязка имеется — родственники, проживающие в Ленинграде.

— Говоришь, Рутченко или Дуайт? — Абакумов на какое-то время ушел в себя, а затем продолжил: — Рутченко, пожалуй, мелковат, а вот Дуайт вполне может оказаться подходящей кандидатурой. Наполовину немец, в разведке не первый день, значит, пользуется доверием у своих начальников. Думаю, если информацию про дядю выпустить от него, то есть шанс, что она выстрелит и поднимется. Конечно, риск немалый, но что поделаешь — других вариантов пока не просматривается. Тут главное не ошибиться, точно просчитать этого мерзавца, подобрать ключик и только потом выходить на вербовку.

— Сложно, но попытаемся, — неуверенно ответил Утехин.

— Нет, Георгий Валентинович, так дело не пойдет! Мы военная контрразведка, для нас невыполнимых задач просто не существует. Для этого нас создавали, для этого и особые полномочия вручили. Расшибись в лепешку, но приказ выполни, ты понял?

— Понял, Виктор Семенович, но информации на этих негодяев кот наплакал, да и со временем туго, — посетовал тот. — Нам бы еще…

— Гитлер со дня на день под Курском ударит, а ты говоришь, времени нет! — перебил Абакумов и перешел на приказный тон: — Не мне тебя учить, наизнанку вывернись, но задачу реши! Придется рисковать, но с такими, как Дуайт и Рутченко, по-другому и не получится. Вербовку проводить только под контролем нашей оперативной группы. В случае чего ликвидировать, и чтобы никакой засветки на Северова. Это приказ, Георгий Валентинович! Все, время разговоров кончилось — действуй!

— Есть! Сегодня же подготовлю и отправлю в опергруппу соответствующее распоряжение, — заверил Утехин и, не задерживаясь, вышел в приемную.

Там уже никого не было. Стрелки на часах показывали двадцать минут двенадцатого, до встречи Абакумова со Сталиным оставалось сорок минут, и никто из подчиненных уже не решался отвлечь начальника.

Абакумов, оставшись один, прошел к сейфу, достал из него папку с документами и решил еще раз проверить свой доклад. Два листа машинописного текста содержали информацию, добытую фронтовыми управлениями СМЕРШ в течение мая. В очередной раз бегло перечитывая ее, он старался наизусть запомнить количество разоблаченных вражеских агентов, ликвидированных диверсионных групп, военных преступников, выявленных среди военнопленных, номера и фамилии командиров частей Красной Армии, в которых произошли происшествия, чтобы потом на докладе у Верховного Главнокомандующего лишний раз не заглядывать в текст. Тот не терпел, когда ему докладывали по бумажке.

Мелодичный перезвон напольных часов заставил Абакумова оторвать взгляд от документов. Стрелки показывали половину двенадцатого, и хотя от Лубянки до Кремля было не больше семи-восьми минут езды, он заторопился на выход. Машина уже поджидала у подъезда. По выверенному до последнего метра маршруту бронированный «ЗиС» ровно через семь с половиной минут домчался до главного подъезда Кремля. Суровая охрана на входе отдала честь генералу и пропустила его на лестницу. По красной ковровой дорожке, в мягком ворсе которой тонули каблуки сапог, он поднялся к приемной Сталина, привычно сдал дежурному пистолет и отворил дверь.

И. В. Сталин и А. Н. Поскребышев

Встретил его секретарь Сталина Поскребышев. Сверкнув гладкой, словно бильярдный шар, головой, он молча кивнул на боковой диван. Здесь уже находился начальник Четвертого управления НКВД Павел Судоплатов. Обменявшись крепким рукопожатием и перекинувшись дежурными фразами, они погрузились в свои мысли, время от времени с нескрываемым волнением поглядывая на стрелки часов.

Без трех минут двенадцать из кабинета вышел возбужденный начальник Генерального штаба Александр Василевский. Они не успели даже поздороваться с ним, как в приемной раздался требовательный звонок. На вечно печальном, напоминающем восковую маску лице Поскребышева не отразилось никаких эмоций. Бросив взгляд на часы, он бесцветным казенным голосом объявил:

— Товарищ Абакумов, товарищ Судоплатов, можете пройти, Иосиф Виссарионович ждет вас. В вашем распоряжении не больше двадцати пяти минут. В ноль тридцать назначено товарищу Рокоссовскому.

Абакумов расправил складки на кителе и шагнул в кабинет первым, вслед за ним вошел Судоплатов. Остановившись у стола заседаний, они в один голос поздоровались со Сталиным. Тот стоял у окна, спиной к ним, все еще пребывая во власти своих мыслей после доклада Василевского. Генералы терпеливо ждали, когда он обратит на них внимание. Прошло несколько томительных секунд, но Верховный Главнокомандующий так и не шелохнулся, потом он вдруг резко взмахнул правой рукой, словно пытаясь отогнать от себя мрачные видения, и повернулся к вошедшим. По усталому, осунувшемуся лицу трудно было понять, что больше всего занимало его в этот момент, но плотно сжатые губы и стальной блеск глаз говорили о том, что впереди предстоит нелегкий разговор.

Вождь медленно, будто на плечи его давила тяжелая ноша, направился к ним, пожал протянутые руки и тусклым, надтреснутым голосом пригласил к столу заседаний. Генералы отодвинули стулья в сторону, но сели только тогда, когда он сам занял место напротив.

Сталин смотрел на них, но его взгляд по-прежнему блуждал где-то далеко за стенами кремлевского кабинета. Все еще находясь под впечатлением разговора с Василевским, он раздраженно заговорил:

— Товарищ Василевский, а совсем недавно и вы докладывали членам Политбюро, что нашей разведке и Генштабу многое известно о плане гитлеровского наступления «Цитадель». Более того, якобы для вас не составляет секрета и сам срок наступления. Генеральный штаб даже вышел с предложением нанести удар первыми. — Выдержав долгую, томительную для генералов паузу, Сталин продолжил: — Но прежде чем ударить первыми, мы должны спросить у самих себя — а готовы ли наши части к контрнаступлению? Хватит ли сил у бойцов и командиров Красной Армии сокрушить железную армаду Гитлера? Как вы полагаете, товарищ Абакумов?

Тот нервно повел плечом — вопрос был из тех, отвечая на которые впоследствии можно было поплатиться не только должностью, но и жизнью. Стараясь выиграть время, он стал медленно подниматься.

— Сидите, сидите! — остановил его Сталин Абакумов, собравшись с духом, ответил:

— Товарищ Сталин, я полагаю, что под Курском и Орлом гитлеровцы окончательно сломают себе шею.

— А на чем строится такая ваша уверенность?

— На многих факторах… — Абакумов запнулся, но быстро нашелся и уже уверенно закончил: — И в первую очередь на высоком политическом и моральном духе красноармейцев и командиров. Об этом свидетельствуют донесения нашей фронтовой агентуры, а лучше всего перлюстрация корреспонденции Центрального, Брянского и Воронежского фронтов.

— Весьма любопытно! Весьма! — Сталин оживился. — И что же они пишут?

— Подавляющее большинство писем носит патриотический характер и проникнуто верой в нашу Коммунистическую партию и победу славной Красной Армии над врагом.

— Вы хотите сказать, что наши бойцы не дрогнут перед этими «тиграми», «пантерами» и прочими монстрами из железного зверинца фашистов?

— Да, товарищ Сталин! Командиры и бойцы видят, какая против них собирается силища, но не сомневаются ни в себе, ни в той новой технике, что сейчас поступает в войска. И это не пустые слова — в последний месяц все три управления СМЕРШ, Центрального, Брянского и Воронежского фронтов, отмечают резкое снижение случаев дезертирства, членовредительства и иных попыток уклонения от службы на передовой.

Из спецсообщения ОВЦ 13-й армии начальнику УКР СМЕРШ Центрального фронта А. А. Вадису «Об итогах перлюстрации корреспонденции военнослужащих»

— Это очень важно! В конечном счете исход Курской битвы решит не техника, а люди, поэтому контрразведка должна знать, чем они живут и чем дышат наши командиры. Их решимость будет иметь решающее значение, но если они дрогнут… — На лицо Сталина легла мрачная тень, в голосе вновь зазвучали жесткие интонации. — Второй мерзавец Власов не должен появиться!

Абакумов болезненно поморщился от напоминания о промахе военных контрразведчиков летом сорок второго, когда они проморгали измену командующего Второй ударной армией. Предательство Власова тогда обернулось громадными потерями и прорывом фронта. Неменьший урон моральному духу бойцов нанесла и раскрученная ведомством Геббельса оголтелая пропагандистская кампания. Первый фальсификатор и демагог рейха, захлебываясь в поросячьем восторге перед микрофоном, кричал на весь мир о бегстве советских генералов и предрекал скорый крах Красной Армии. Гитлеровские самолеты засыпали окопы листовками, в которых генерал-предатель поливал грязью советскую власть и ее вождя, восхвалял Гитлера и призывал красноармейцев переходить на службу к фашистам. Измена Власова крепко ударила по Абакумову, одно упоминание этой фамилии вызывало у него ярость и гнев, но сейчас, быстро справившись с собой, он твердо ответил:

— Товарищ Сталин, мы сделали необходимые выводы, теперь без нашего оперативного контроля не остается ни маршал, ни ефрейтор. Я лично контролирую это. Если говорить о нынешнем состоянии войск, то в целом анализ поступающих агентурных и других данных позволяет сделать вывод, что надежность и преданность командующих Центральным, Воронежским, Брянским фронтами, товарищей Рокоссовского, Ватутина, Попова, и других командиров не вызывает сомнений. Правда, есть отдельные отклонения, но они в первую очередь связаны с расхлябанностью и безответственностью некоторых должностных лиц.

— Что вы имеете в виду, товарищ Абакумов? — насторожился Сталин, и его губы сомкнулись в суровой складке.

— В первую очередь случаи разглашения военной тайны и нарушение в оперативной маскировке при подготовке к наступательным действиям на участках Шестьдесят первой и Шестьдесят третьей армий Брянского фронта.

— В чем это проявилось? Кто виноват?!

— Начальник артиллерии Шестьдесят первой армии генерал-майор Егоров, — назвал Абакумов виновника и стал приводить факты: — Четвертого мая он организовал военную игру «Наступление» с начальниками артиллерии дивизий и командирами артполков. Для разработки плана прорыва обороны противника привлек весь оперативный отдел штаба армии, в том числе машинистку Домнину и чертежника Афонина. Кроме того, в беседах с командирами частей подполковником Лазаревым и майором Сергиевским, несмотря на то что перед этим был предупрежден самим командующим фронтом о строжайшем соблюдении тайны, разболтал им план наступления.

— Он что, еще генерал?! — перебил доклад Сталин и гневно сверкнул глазами.

— Пока да! — замялся Абакумов. — Но мы уже завершаем проверку других фактов. Выяснилось, что двадцать седьмого мая он приказал командирам корпусов, бригад и артиллерийских полков занять огневые позиции и произвести пристрелку по расположению противника. В результате завязался бой, что дало возможность гитлеровцам догадаться о наших замыслах. Факт разглашения плана контрнаступления подтверждается и из вражеских источников — материалами захваченных в плен гитлеровских агентов. В частности, задержанный двадцать девятого мая при переходе через линию фронта агент Абвера Стрелков на допросе показал, что среди солдат и командиров идут разговоры о том, что русские готовят наступление. Фельдфебель сто десятого…

— И сколько вы будете проверять этого болтуна?! — взорвался Сталин. Раздражение еще больше усилило характерный кавказский акцент.

— В ближайшее время к нему будут приняты меры! — мгновенно побледнев, ответил Абакумов.

Спецсообщение ГУКР СМЕРШ НКО Председателю ГКО И. В. Сталину и Председателю Ставки ВГК А. М. Василевскому «О причинах расконспирации предстоящих наступательных операций на участке Брянского фронта»

Спецсообщение ГУКР СМЕРШ НКО Председателю ГКО И. В. Сталину и Председателю Ставки ВГК А. М. Василевскому «О причинах расконспирации предстоящих наступательных операций на участке Брянского фронта» (окончание)

— В нынешней обстановке ваша медлительность может дорого стоить! Трепачам и дуракам место не на фронте, а в тюрьме! Надо действовать решительно и беспощадно. СМЕРШ для того и создавался, чтобы надежно защитить Красную Армию от вражеских шпионов, всяких слюнтяев и безмозглых болтунов.

— Мы делаем все, что в наших силах! Мы…

Но начальник военной контрразведки так и не закончил фразы. Сталин резко оборвал его:

— Нам нужны дела, а не пустые слова! — Повернувшись к Судоплатову, он уже мягче произнес: — Теперь послушаем нашего разведчика, пусть он доложит, что его подчиненные наработали.

— Товарищ Сталин, позвольте доложить по карте, — попросил тот разрешения.

— Докладывайте. — Впервые за весь вечер на лице вождя промелькнула улыбка. Он расслабленно откинулся на спинку стула и с легкой иронией заметил: — Что это наших разведчиков к картам потянуло — лавры Жукова с Рокоссовским покоя не дают?

Судоплатов промолчал и подошел к огромной, занимавшей половину стены карте. С севера на юг, от Баренцева и до Черного моря, ее прочертила сине-красными изломами линия фронта, пестревшая разноцветными флажками командных пунктов армий и корпусов, хищно щетинившаяся стрелами фронтальных и обходных ударов танковых группировок; зловещими кострами пылали будущие «котлы», в которых через несколько месяцев должны были сгореть тысячи, десятки тысяч человеческих жизней. Судоплатов взял указку, описал петлю вокруг Брянска и Минска и начал доклад:

— По оперативным данным, поступившим от спецгрупп управления, действующих в глубоком тылу противника, в частности от резидентов Юрия и Саввы, в течение всего мая продолжались интенсивные железнодорожные перевозки живой силы и техники противника в район Орла. На этом участке фронта гитлеровцы уже сконцентрировали до восьми танковых и около двадцати пяти пехотных дивизий. Одновременно с пятого мая силами регулярных и карательных частей фашистским командованием осуществляются широкомасштабные операции против брянских и белорусских партизан в целях расчистки своих тылов и коммуникаций накануне предстоящего наступления. Кроме того…

— Все это крайне важно, товарищ Судоплатов! — остановил доклад Сталин. — Но насколько эта информация достоверна?

— Сомнений она не вызывает и подтверждается другим нашим очень надежным источником, действующим в Абвере, — разведчиком Святым.

— Я знаю, Святой — настоящий разведчик! И что он сообщает?

— Последняя радиограмма поступила от него двадцать третьего мая. В ней говорится, что немцы готовят наступление от Орла на Елец и от Харькова на Воронеж. Задача — окружить группировку наших войск. — Указка Судоплатова перечеркнула на карте Курский выступ.

Сталин нахмурился, но ничего не сказал, потом встал и зашагал по ковровой дорожке. Абакумов поднялся, генералы сверлили взглядами спину вождя и готовились к самым неожиданным вопросам. До июля, когда, по всем данным, следует ожидать наступления гитлеровцев под Курском, оставалось уже меньше месяца. Гигантская пружина войны сжалась до предела, по обе стороны фронта сосредоточилось такое количество военной техники и людского состава, что уже ни у кого не возникало сомнений в скором начале невиданного по своему накалу сражения, исход которого вряд ли кто мог предугадать как в Берлине, так и Москве. Тревожные мысли не покидали ни фюрера, ни его главного врага, оказавшегося не таким простым, как казалось в начале войны, и оба искали убедительные доказательства, чтобы развеять их. Сегодняшняя встреча в Кремле нужна была Сталину для того, чтобы лишний раз убедиться в том, что майская трагедия сорок второго года, когда наступление на Харьков обернулось разгромом, больше не повторится. Он остановил взгляд на Судоплатове, к которому после ликвидации в Мексике Троцкого, осуществленной его подчиненными, относился с большим доверием, и заявил:

— Товарищ Судоплатов, ваши разведчики, а также разведчики Абакумова и Кузнецова добыли немало ценной информации, раскрывающей планы фашистов, и это хорошо, но не менее важно знать, что известно противнику о наших замыслах. Этим надо заняться вплотную.

— Мы активно работаем в этом направлении, товарищ Сталин, — поспешил заверить Судоплатов, — и стремимся не только добывать такого рода информацию, но и ввести в заблуждение противника относительно планов нашего военного командования. В рамках радиоигры «Монастырь» через агента Гейне по согласованию с Генштабом до гитлеровцев доведена стратегическая дезинформация. Они на нее клюнули — в последней радиограмме Гейне сообщили, что она представлена самому Гитлеру.

— Я об этом знаю, Лаврентий Павлович докладывал, так и продолжайте, — одобрил Сталин и снова обратился к Абакумову: — А как у вас продвигается операция с разведчиком Северовым?

Этот вопрос заставил начальника военной контрразведки поежиться. Он с заминкой ответил:

— Ему удалось внедриться в фашистский разведорган «Цеппелин». Сегодня от него поступила радиограмма, в которой он сообщил, что приступил к выполнению задания. Я надеюсь, что в ближайшие дни операция перейдет в активную фазу.

— Медленно, очень медленно! Нельзя снижать темп и упускать инициативу, — с раздражением и опять усилившимся акцентом произнес Сталин.

— Мы делаем все возможное, — заметил Абакумов. — Я верю, что Северов и те, кто помогает ему, выполнят поставленную задачу.

— Это хорошо, что вы не сомневаетесь в своих подчиненных, но прошу не забывать — времени у нас, а тем более у вас почти не осталось. Обстановка на Центральном фронте накаляется с каждым днем, фашисты могут ударить в любой момент.

— Товарищ Сталин, я понимаю всю меру ответственности… Мы… — чужим голосом заговорил генерал.

— Товарищ Абакумов, — перебил его вождь, — чекист не может плохо работать, у него есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму. Поэтому старайтесь. Вам партия многое доверила, но она за многое и спросит. Ближайшие месяцы станут решающими в нашей схватке с фашизмом, и мы не можем позволить себе ни малейшей слабости. Я надеюсь на вас и ваших подчиненных, так и передайте им! — С этими словами Сталин закончил разговор.

Генералы перевели дыхание и вышли в приемную. Там по-прежнему находился один Поскребышев — корпел над бумагами. Рокоссовский еще не подъехал, они его встретили на лестнице. Абакумов перебросился с ним несколькими фразами по обстановке на Центральном фронте, спустился вниз и сел в машину. До самой Лубянки он не проронил ни слова. Фраза Сталина, что у чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму, — жгла сознание как раскаленный уголь. Он слишком хорошо знал цену словам вождя, чтобы просто так отмахнуться от них.

Встретивший у входа в приемную дежурный так и не успел отрапортовать. Абакумов устало махнул рукой и направился к кабинету, но, заметив стоявшего в углу Утехина, спросил:

— Чего не отдыхаешь, Георгий Валентинович?

— После войны буду отдыхать, Виктор Семенович, — ответил тот и затем спросил: — Вы не посмотрите текст нашего указания Северову?

— Северов, говоришь? — И Абакумов невесело улыбнулся: — Долго жить будет — только что о нем говорили у товарища Сталина. Заходи, посмотрим!

Они прошли в кабинет. Утехин подождал, пока начальник снимет китель, и положил на стол текст радиограммы. Абакумов пододвинул документ к себе, внимательно, подолгу задумываясь над каждым словом, перечитал и в верхнем левом углу красным карандашом поставил подпись, после чего потянулся к папиросам. Положив радиограмму в папку, Утехин остался сидеть за столом.

— Ну, что там еще, Георгий? — устало спросил Абакумов — аудиенция у Сталина вымотала его до основания.

Утехин замялся и, пряча глаза, снова полез в папку.

— Давай поскорее, а то уже и глаза не смотрят, и голова гудит как медный котел.

— Тогда, может, потом? — И Утехин щелкнул замком.

— Нет уж, выкладывай все до конца, — потребовал Абакумов.

— Понимаете, Виктор Семенович… — не знал тот, с чего начать.

— Да перестань кота за хвост тянуть! В чем дело?

— Плохо дело! От Лаврентия Павловича на моего Смирнова «телега» прикатила.

— И что он такого натворил? — насторожился Абакумов.

— Тут такая история… Ну, в общем, на одной дамочке он засветился.

— Коллеги называется, мать их так! — В руках Абакумова хрустнул карандаш. — Война идет, а они свечки под одеялом держат! Прочисти ему мозги как следует и подкинь работы.

— Боюсь, этим дело не закончится. Дамочка оказалась непростая — из английского посольства.

— Вот б…! Ему что, наших баб не хватает?! — взорвался Абакумов, вскочил и нервно заходил по кабинету.

Утехин виновато смотрел в сгорбившуюся спину шефа. Он прекрасно понимал, чем эта «амурная» история могла обернуться для всех них. Даже в тех нескольких скупых строчках ориентировки, что подписал всесильный нарком, материала вполне хватало, чтобы обвинить Смирнова в шпионаже и арестовать. Его объяснения, прозвучавшие в кабинете Утехина — дескать, он вел разработку в интересах агентурного проникновения в посольство, — вряд ли могли перевесить фактуру, собранную службой наружного наблюдения НКВД. Фотографии, запечатлевшие «погоревшего на английской бабе» чекиста в самых пикантных позах, говорили о том, что «разработка» зашла слишком далеко. Но это было еще полбеды, гораздо хуже, что свою «интимную инициативу» Смирнов как положено в рапорте не изложил, а это уже попахивало изменой, которую он, полковник Утехин, проморгал. Чем вся эта история могла закончиться для него лично и для Смирнова в частности, он даже и думать не хотел и, смирившись, ждал любого решения своего начальника. Тот резко обернулся — паркет пронзительно скрипнул под каблуками сапог — и в сердцах воскликнул:

— Ну, кобель! И что нам с ним теперь делать?

— Виктор Семенович, за то, что произошло, я готов понести наказание, какое бы суровое оно ни было, — понуро ответил Утехин.

— Да погоди ты со своим наказанием! Сам знаешь, что с этим у нас не заржавеет.

— Смирнов — мой подчиненный, мне за него и отвечать. Я…

— Ответить всегда успеешь! — перебил Абакумов. — А что твой блядун сам говорит?

— Ничего не отрицает, все подтверждает, но клянется, что и в мыслях никакой измены не держал.

— Да кому сейчас его мысли нужны — в подвалах у Лаврентия Павловича ему их быстро вправят! Зажмут яйца так, что подпишет то, чего и близко не было, да еще тебя к делу приплетет.

— Виктор Семенович, я Смирнова хорошо знаю: он на подлость не пойдет! — оправдывался Утехин.

— А кабы знал, то сейчас как карась на сковородке не вертелся бы.

— Я все понимаю, просто ситуация так сложилась, что эта сука сама под него легла, а он, чтобы контакт не терять…

— Контакт! — Абакумов сердито сверкнул глазами. — Тоже мне, электрики херовы, теперь так заискрит, что мало никому не покажется! Почему как положено не доложил?

Утехин замялся и неуверенно заговорил:

— Извините, Виктор Семенович, тут уже я недоработал. Смирнов мне докладывал, но я вовремя не оформил рапортом, ситуация, сами понимаете, житейская, но, когда эта бумага от Лаврентия Павловича пришла, я сделал все как положено. — И он снова полез в папку.

Абакумов смерил его пристальным взглядом, несколько раз прошелся по кабинету и спросил:

— Рапорт зарегистрировал?

— Так точно!

— Когда?

— За два дня до поступления ориентировки из НКВД, — сбивчиво ответил Утехин и покраснел. На самом деле рапорт Смирнова с его, Утехина, резолюцией был написан около часа назад. Он пытался хоть как-то вывести своего подчиненного из-под удара, а потом заволокитить дело во внутреннем служебном расследовании. Это был призрачный, но все-таки шанс, чтобы оно не ушло в Наркомат внутренних дел.

Абакумов оценил этот ход, но для острастки переспросил:

— Говоришь, два дня назад?

— Так точно!

— А как Смирнов работает?

— Плохого ничего сказать не могу, — приободрился Утехин. — Есть весьма серьезные результаты, и особенно по английской линии…

— Да уж, по английской линии он точно наработал! Как теперь расхлебывать будем?

Утехин стушевался, но по интонациям в голосе начальника понял, что буря миновала, и уже уверенно закончил:

— Пашет как вол, а если сказать коротко — перспективный работник.

— Вижу, очень даже перспективный, но только по другой части. Сколько на оперативной работе?

— Полтора года, а до этого воевал, два боевых ордена имеет. Он еще мальчишка совсем: недавно исполнилось двадцать два.

— Мальчишка, говоришь? Два ордена? — Абакумов смолк. Брови его сурово сошлись на переносице, он беззвучно выругался одними губами, а вслух произнес: — Хер им с маслом, а не Смирнов! Среди особистов никогда не было и не будет вражеских шпионов!

Утехин с нескрываемым восхищением смотрел на генерала, который в очередной раз встал на защиту своих подчиненных, но невольно поежился от одной только мысли о предстоящей беседе с Берия.

— Виктор Семенович, мы вам этого со Смирновым век не забудем! — дрогнувшим голосом произнес он.

— Ты еще на колени упади! Я вам что, падишах какой-то? — заворчал тот. — Все, хватит разговоров — и так дел по горло! Иди и работай.

— Есть! — радостно воскликнул Утехин, но, перед тем как выйти из кабинета, все же поинтересовался: — Виктор Семенович, а что ответить на запрос Лаврентия Павловича?

— Как что? Не хуже меня знаешь, поблагодари за острый сигнал и сообщи, что ведем активную проверку.

— Понял! А как быть со Смирновым? Они ведь от него не отстанут и будут пасти, пока не зароют.

— Это уж точно, — кивнул Абакумов и с легкой усмешкой заметил: — Этому твоему жеребцу следовало бы яйца узлом завязать и в обоз отправить кобылам хвосты подкручивать, но хорошими работниками во время войны не разбрасываются.

— Я уверен, он свое отработает! — поспешил заверить Утехин.

— Пусть только попробует не отработать! Я ему тогда лично яйца оторву и без соли съесть заставлю! В общем, пошли его от греха подальше, да так, чтоб у Лаврентия Павловича про этого донжуана навсегда забыли.

— Если не возражаете, лучше всего на Дальневосточный фронт к Чеснокову.

— Согласен, и передай Александру Николаевичу, чтоб загнал его, куда Макар телят не гонял, — закончил на этом разговор Абакумов.

Утехин наконец перевел дыхание. Уже вдогонку ему Абакумов напомнил:

— Георгий Валентинович, и смотри мне, чтобы за этой возней со Смирновым не упустить главное — операцию с Северовым!

— Есть! — ответил тот и скрылся за дверью.

Той же ночью в адрес Северова ушла срочная радиограмма.

Густой подлесок непроницаемой стеной сомкнулся за спиной Виктора, отрезав от хутора, на котором, ошалевшие от боли, бессилия и ярости, метались «партизаны». Их истошные крики вперемежку со срывающимся на хрип лаем дворового пса становились все тише и тише и вскоре угасли совсем, но он не останавливался и продолжал бежать до тех пор, пока под ногами утробными стонами не отозвалась зыбкая болотная топь. Болото простиралось до самого горизонта, сумрачно поблескивая на солнце затянутыми тиной зловонными озерцами; к небу тянулись подгнившие корневища рухнувших осин и берез. Чтобы не угодить в трясину, Виктору пришлось возвращаться к опушке леса и теперь уже крайне осторожно пробираться на запад, в сторону Пскова.

Постепенно лес начал редеть. Виктор остановился, присел на широкий ствол старой березы, отжившей свое, перевел дыхание и попытался собраться с мыслями. Последние событиями и логика фактов говорили о том, что проверка на хуторе — дело рук Босса с Курмисом, в этом он уже не сомневался. Они, казалось, предусмотрели все, и не их вина, что исполнители попались на такой ерунде, как не снятые вовремя часы, поплатившись за это разбитыми головами и сломанными ребрами. Правда, расправа с лжепартизанами служила слабым утешением, сейчас его больше занимало то, что, несмотря на все предыдущие проверки, его снова взяли в крутой оборот, так и не поверив, очевидно, до конца. Видимо, где-то была допущена ошибка, но вот какая и где — пока он понять не мог.

«Курмис… А что ему известно? — терзался в догадках Виктор. — Наверное, немного. Если бы были доказательства, он бы не потащил меня на этот чертов хутор, а просто отдал бы мясникам из гестапо. Тут же прямая выгода — отчитаться о том, что своими силами выявлен и обезврежен русский агент, да еще при этом списать на него все старые грехи. Но ведь Курмис не сделал этого. Значит, с фактурой у него негусто, то-то его костоломы пытались взять меня на испуг… Но зачем все-таки этот дешевый маскарад? Хотя… Почему маскарад? Хорошо, перед твоим носом часами Кальтенбруннера помахали. А если бы ты их не заметил?.. Стоп! А может, действительно они — трофей партизанский? Трофей? Ну, ты загнул! Владелец таких часов под пули партизан не полезет, и потом — куда деть сапоги? Зеркало в избе и то грязнее было! А свежие следы от колес? А этот испуганный взгляд женщины?.. Ладно, чего гадать, дело уже сделано, надо двигать в Псков, а там посмотрим, куда кривая вывезет».

Виктор глубоко вздохнул, поднялся на ноги и двинулся к редколесью, за которым угадывалась дорога.

Выбравшись на обочину, он смахнул с потного лица смешанную с грязью паутину и, не останавливаясь, зашагал в направлении Пскова. Ему повезло: не прошло и пяти минут, как за спиной послышался приглушенный рокот мотора и из знойного марева показалась пятнистая полуторка. Он решительно бросился ей наперерез. Над дорогой проплыл пронзительный скрип тормозов и утонул в глубине леса, а когда облако пыли рассеялось, из кузова послышалась отборная брань. Старший — рыжеусый унтер — ухватился за шмайссер, передернул затвор и нацелился в грудь Виктора.

— Партизаны! — закричал тот, махнув в сторону леса, и, не давая опомниться, вскочил на подножку: — Гони на пост! Шнель! Шнель!

Унтер дернулся, как от удара электрическим током, и подвинулся к водителю, уступая Виктору место. Водитель ударил по газам, и полуторка полетела вперед, перекрывая все рекорды скорости. Унтер, вцепившись в автомат, напряженно всматривался в мрачную чащобу леса.

Через пару километров дорога вышла на заросшее сорняками ржаное поле, сразу за которым, у реки, показались почерневшие от времени и непогоды крыши деревни. Полицаи расслабились, водитель сбросил скорость, и машина, плавно покачиваясь, завихляла по косогору. Перед глазами Виктора промелькнул покосившийся набок указатель с выгоревшими на солнце буквами. «Стремутка», — успел он разобрать и оживился. В этой деревне, как он понял из разговоров Дуайта и Глазенапа, находилась «особая бригада» — филиал разведшколы, где готовились отборные диверсанты и агенты-боевики. О любимом детище Курмиса даже инструкторы предпочитали говорить только шепотом. А сейчас подворачивался удобный случай, чтобы попытаться проникнуть в святая святых. Виктор решил воспользоваться им, перегнулся через унтера и приказал шоферу:

— Давай двигай к школе!

— Какой еще школе? — не сразу понял тот. — Ее давно уже прикрыли — учить-то тут некого.

— Туго соображаешь, дядя! К нашей школе! — с нажимом на слове «нашей» проговорил Виктор.

— А… этой, шпионской! — догадался водитель и, притормаживая, посмотрел на унтера.

Тот кивнул.

— Развелось тут начальников, — продолжая ворчать, водитель свернул на главную улицу и остановил машину перед глухими воротами.

Резво выпрыгнув из кабины, Виктор отряхнул с брюк пыль и тоном, не допускающим возражений, скомандовал:

— Доедешь до комендатуры и обо всем подробно доложишь! Понял, дядя?

— Понял, понял — не впервой. Доложу по форме все как было, — недобро стрельнув глазами на незнакомца, ответил тот.

Виктор повернулся и решительно шагнул к воротам. Как ни странно, они оказались открытыми. Он, не колеблясь, прошел во двор, и тут же за спиной раздался запоздалый окрик:

— Стой! Стой, я тэбэ говору!

Виктор обернулся. К нему уже бежал сопревший от духоты часовой-кавказец и, угрожающе потрясая карабином, требовал:

— Порол! Порол!

— Что-о?! — с угрозой в голосе протянул Бутырин. — Какой тебе еще пароль?! Протри глаза и посмотри, кто перед тобой стоит!

— Порол! — сбавил тон часовой, в его темных, как маслины, глазах разлилась мучительная тоска.

— Порол! Порол! — передразнил его Виктор. — Тебя самого пороть надо — сторожить и то не умеешь. Почему ворота открыты? Где Курмис? Где Босс?

— Курмиса нэту, а Босс здэсь, — подтянувшись, проговорил часовой.

— Веди к нему!

— Нэ могу, — мямлил часовой, переминаясь с ноги на ногу. — Я на посту!

— Тогда говори, куда идти.

— Гдэ машина, он там сидит.

— Ну, смотри мне. — Виктор погрозил часовому кулаком и двинулся в глубь двора.

По пути он старался запомнить расположение корпусов и систему охраны, которая, на взгляд профессионального разведчика, явно оставляла желать лучшего, взять хотя бы этого растяпу на КПП. Внешне ничего особенного школа из себя не представляла. Постройки со всех сторон окружал деревянный забор, по углам которого были сторожевые вышки, пустовавшие днем. От небывалой жары, установившейся этим летом, сомлели даже злобные немецкие овчарки. Сидя в тени забора, они помутившимися глазами с тоской смотрели на щенка, барахтавшегося в корыте с водой. Двор как будто вымер, и только в деревянном одноэтажном здании в правом углу можно было заметить признаки жизни. За полинявшими, неплотно задернутыми занавесками мелькали чьи-то силуэты, из распахнутых окон доносился невнятный гомон, а на крыльце дневальный мокрой тряпкой протирал отдраенный до ослепительной белизны пол.

Виктор бросил еще один внимательный взгляд, стараясь запомнить мельчайшие детали, и поднялся на крыльцо. Дневальный, отбросив тряпку, с удивлением посмотрел на него, но сказать ничего не успел. На крыльцо вышел озадаченный дежурный, а вслед за ним в проеме показалась до боли знакомая бульдожья физиономия Босса. Судя по ее выражению, конец истории с проверкой был уже известен не только в Пскове, но и здесь, в Стремутке. В бесцветных рыбьих глазах бушевали раздражение и злость, но он пока не стал задавать вопросов. Молча приняв от Виктора пистолет, он посадил его с собой в машину и выехал в город. За всю дорогу до Пскова Босс не проронил ни слова, а лишь изредка бросал цепкий взгляд на этого изворотливого и удачливого русского.

Так они доехали до самых ворот разведшколы. Она напоминала растревоженный муравейник — заваруха на хуторе и здесь наделала немалый переполох. На КПП рядом с часовым толкались двое в черной эсэсовской форме, а у штаба стоял знакомый Виктору «опель» из местного отделения гестапо. Дежурный по школе, одуревший от ора начальства и беспрерывных звонков, попытался что-то сказать, но Босс отмахнулся от него как от назойливой мухи и, не останавливаясь, поднялся на второй этаж в кабинет Курмиса. Кроме самого хозяина в нем находились оберштурмфюрер Хирте, заместитель начальника разведшколы, сосед Виктора Дуайт-Юрьев и начальник местного отделения гестапо штурмбанфюрер Фишер. Последний выглядел мрачнее тучи, и Бутырин невольно подумал, что, видимо, это его подчиненным пришлось расплачиваться своими ребрами за проколы в проверке. Разговор в кабинете, похоже, проходил на повышенных тонах, об этом свидетельствовали багровые лица присутствующих.

Форсирование реки немецкой разведывательно-боевой группой

— Иохим, ничего страшного не произошло! Это наша обычная работа! Я готов написать рапорт самому Мюллеру о том, что твои парни отработали на все сто процентов, — пытался смягчить скандал между двумя спецслужбами Курмис.

— Мартин, еще одна такая проверка, и я останусь без подчиненных! — раздраженно буркнул Фишер и остановил тяжелый взгляд на вошедших.

Все внимание теперь переключилось на Виктора. Он колебался всего лишь мгновение, благоразумно решив, что удар лучше всего принять на себя. Повернувшись к Курмису, он вытянулся по стойке «смирно», как положено щелкнул каблуками и отрапортовал:

— Господин гауптштурмфюрер, я приношу извинения господину штурмбанфюреру. Его подчиненные действовали блестяще! У меня не возникло и тени сомнения в том, что это партизаны!

— Вот видишь, Иохим, — зашел Курмис с другой стороны, — проверка прошла точно по плану. Твои парни не дали и повода для подозрений, а то, что им поставили пару синяков, так это нестрашно, зато потом ни ты, ни я не поплатимся головой за провал операции. После такой успешной проверки у последнего скептика в Берлине отпадут все сомнения.

— Тебе, Мартин, хорошо говорить! Вам — дубовые листья к кресту, а мне только свиная задница к пиву, — мрачно произнес Фишер, но на этот раз в его голосе не было прежней злости.

— Напрасно, дружище, после успешного завершения операции мы все получим награды, и тогда уж точно с меня — отменный банкет, — благодушно заметил тот.

— Награды? — Гестаповец невесело усмехнулся. — Хорошо бы не забрали те, что есть.

— Иохим, ну зачем так мрачно? — Курмис прошел к бару и достал бутылку коньяка.

Но Фишер выпить не захотел. Еще раз недобро стрельнув глазами в сторону Виктора, он в сопровождении Хирте покинул кабинет. После его ухода ненадолго повисла тишина. Дуайт с нескрываемым восхищением поглядывал на Виктора, но в присутствии начальства не решался расспрашивать. Курмис подошел к окну, проводил взглядом отъезжающий «опель», затем повернулся к подчиненным и упер тяжелый взгляд в Виктора. Он торопливо застегнул воротник рубашки и подтянулся. Дальше произошло совершенно неожиданное: Курмис, чистопородный ариец, всегда презиравший славян, обнял Виктора за плечи и прижал к себе. Как настоящий профессионал, он отдавал должное находчивости своего агента. Вслед за ним на Виктора с поздравлениями накинулись остальные.

— Молодец, Витя! — сказал не без злорадства Дуайт. — Здорово ты утер сопли Фишеру и его барбосам!

Босс тоже позволил себе пройтись по гестаповцам.

— Господа, прекратите! Конечно, они не из нашего ведомства, но все-таки мы коллеги и делаем одно общее, очень важное для рейха дело, — остановил их Курмис. — Все, проверки закончились! Теперь необходимо сосредоточиться на подготовке к операции. До ее начала остались считанные дни.

Разговоры моментально стихли.

— Речь идет о борьбе с большевизмом в глубоком тылу, — продолжил он. — Я имею в виду север России — Коми. Туда перед началом войны коммунисты выслали сотни тысяч латышей и эстонцев, и этот превосходный материал должен запылать восстанием. Восстание уже не за горами — там работает наша группа, и ей удалось подготовить плацдарм. Теперь надо укрепить и расширить его. И эту задачу, господа, должны выполнить мы. Руководство «Цеппелина» требует, чтобы в кратчайшие сроки в Коми была создана мощная резидентура, которой надлежит сосредоточить в своих руках все нити восстания.

— Ничего себе задачка! — невольно вырвалось у Дуайта. — Вот это операция! Вот это масштаб!

Босс засопел еще громче. Будучи реалистом, он не мог не предположить, что в случае провала все шишки свалятся на него.

Виктор напрягся, сердце радостно встрепенулось: то, что он услышал, стоило всех мучений, что ему пришлось пережить за последние три недели. Это была не просто сильная, а по-настоящему убойная информация для Центра.

— Да, господа, это масштабная задача! — выдержав многозначительную паузу, снова заговорил Курмис. — И я уверен, что она нам по плечу. Подбор кандидатур для участия в операции завершен. Несколько часов назад господин Бутырин убедительно доказал, что он будет прекрасным помощником будущему резиденту господину Дуайту!

От этих слов лицо Николая вытянулось. Решение Курмиса для него явилось полной неожиданностью. Виктор продолжал внимательно ловить каждое слово.

— С сегодняшнего дня вам, господин Дуайт, и вам, господин Бутырин, занятия с курсантами прекратить. Сосредоточьтесь на личной подготовке. Всеми необходимыми материалами вас обеспечат. Срок — десять дней. Ты, Вильгельм, — пудовые челюсти Босса при этих словах шефа замерли, — к концу дня представишь мне дела десяти наиболее подготовленных и надежных агентов для комплектования резидентуры. Упор сделаешь на контингенте из числа «особой бригады».

— Будет исполнено! — заверил тот.

— В таком случае, господа, если вопросов нет, за работу. Отчитываться будете лично мне ежедневно.

Покинув кабинет, они недружной толпой повалили на двор. Дуайт всю дорогу от штаба до общежития негромко материл на чем свет стоит Курмиса с его супероперацией. Посмертная слава предводителя латышей и эстонцев в каком-то там Коми его не прельщала. В очередной раз послав Курмиса куда подальше, он в сердцах распахнул дверцу шкафа, пошарил рукой на полке, достал бутыль, в которой, казалось, самогон никогда не убывал, и разлил по стаканам. Виктор стал отнекиваться, но в конце концов сдался.

Николай пил не закусывая и в результате быстро захмелел. Опять потянулась старая песня о штабных мерзавцах, жирующих в теплых берлинских кабинетах. Бесконечное пьяное нытье соседа уже сидело у Виктора в печенках, и он только ждал момента, чтобы отделаться от него. В голове засела одна-единственная мысль: поскорее выйти на связь с Центром. Последнее заявление Курмиса значило немало на весах разведки, но в то же время предстоящая заброска в Коми полностью ломала тщательно разработанный в Москве план.

Дуайта тем временем совсем развезло, и Виктор, уложив его на кровать, поспешил отправиться в город. Времени было в обрез — в одиннадцать дежурный по школе начинал обход, а стрелки часов уже подходили к девяти. Выбравшись за КПП, он, наплевав на конспирацию, перехватил у ворот первую попавшуюся подводу и попросил отвезти в район бывшей мебельной артели. Все знали, что там находились квартирки, жилички которых всегда были рады приветить заглянувшего на огонек мужчину. Однако там же была и конспиративная квартира оперативной групп СМЕРШ. Немного не доезжая до места, у скромной церквушки с голубым куполом, Виктор расплатился и дальше пошел пешком.

Уже сгущались сумерки, и ему пришлось напрячься, чтобы не заплутать в лабиринте узких улочек. Одноэтажные частные дома, спрятавшиеся в глубине садов, мало чем отличались друг от друга. В этом районе города он бывал редко и, чтобы не ошибиться, сбавил шаг. Но сверкнувшая справа свежей зеленой краской калитка укрепила уверенность в том, что память не подвела. Теперь все свое внимание он сосредоточил на окошках дома. Горшок с геранью стоял на привычном месте, а в глубине двора, у стенки сарая, как и в прошлый раз, была тачка. Условные знаки оказались на месте и свидетельствовали о том, что разведчику не грозит опасность. Не заметив следов слежки, он оглянулся по сторонам, открыл калитку, прошел по дорожке к дому и постучал в дверь.

Прошла минута-другая, занавеска на окне дернулась, бледным пятном мелькнуло женское лицо, в сенях послышался торопливый шорох шагов, затем грохнула щеколда, и дверь распахнулась. Навстречу вышла сама Валентина. Впустив Виктора, дрогнувшим голосом, в котором смешались удивление и тревога, она спросила:

— Что случилось?

— Все нормально, Валюша! Мне срочно нужна связь! Новости — только держись! — поспешил он увлечь ее в дом.

На шум из соседней комнаты выглянула встревоженная женщина.

— Не беспокойся, мама! Это мой друг, мы ненадолго, — предупредила Валя и провела Виктора в соседнюю комнату.

Даже не предложив сесть, взволнованная девушка выпалила:

— У меня тоже новости! Есть важная информация из Центра!

С этими словами она метнулась к печке, открыла чугунную дверцу, запустила руку внутрь, отодвинула в сторону кирпич, достала из тайника обрезок трубы, встряхнула над столом, и из нее выпал скрученный листок бумаги. Виктор разгладил его и принялся читать. Это была расшифровка радиограммы с материалами на Босса, Глазунова, Рутченко и Дуайта.

— Как она вовремя! — не дочитав до конца, с облегчением воскликнул он.

— А у вас что произошло? Ведь встреча назначена только на послезавтра! — вновь забеспокоилась Валентина.

— Ждать нельзя, Валюша, надо немедленно доложить в Центр! Курмис решил забросить меня в тыл, — пояснил Виктор и, не вдаваясь в подробности, рассказал о дневном разговоре, после чего присел к столу, чтобы набросать текст ответной радиограммы.

Пока он писал, Валя принялась накрывать поздний ужин. На столе появились чугунок с вареной картошкой, кувшин молока и краюха ржаного хлеба. Закончив приготовления, она тихо опустилась на стул, с тревогой и нежностью поглядывая на Виктора.

Он перечитал радиограмму, ничего не исправил, протянул ей листок и попросил:

— Сделайте так, чтобы завтра она была в Москве.

— Я прямо сейчас отправлю Федора в лес!

— Погоди с ним! Он мне здесь нужен, пошли кого-нибудь другого! Завтра, скорее к вечеру, я приду к вам не один, а вместе с Дуайтом. Разговор предстоит серьезный, и может так получиться, что обратно в наш крысятник надо будет вернуться без этого фрица.

— Хорошо, хорошо! Мы все сделаем, как вы говорите! — заверила Валя.

— Вот и отлично! — Виктор тепло пожал ее хрупкую, почти детскую руку и засобирался в город. От ужина он отказался. Девушка проводила его до калитки, а потом еще долго смотрела ему вслед.

К разведшколе Виктор добрался за несколько минут до отбоя. Стараясь не попасться на глаза дежурному, он прошмыгнул в общежитие. Дуайт лежал в той же позе и спал мертвецким сном. Виктор быстро разделся, нырнул в постель и почти тут же уснул.

На следующее утро их с Дуайтом к себе вызвал Босс. Получив кипу топографических карт, советские справочники и последние донесения агентуры из района заброски, они засели за изучение материалов. Но сообщения гитлеровских агентов Виктор читал невнимательно: он думал только о том, как бы перевербовать Дуайта.

Время подходило к обеду. Николай явно заскучал, и Виктор, посчитав, что второго такого момента не предвидится, предложил отправиться перекусить к своей знакомой. Тот охотно согласился, и они отправились в город. Часть пути они проехали на извозчике, по дороге заскочили в магазин, купили колбасы, водки, несколько банок рыбных консервов и конфет — «для зазнобы», как соизволил заметить, сально улыбаясь, Николай.

К дому Валентины они подошли со стороны мебельной фабрики и встретились с девушкой прямо во дворе. Она заметно нервничала, но Дуайт не обратил на это внимание и без колебаний прошел в дом. В комнате, столкнувшись с Федором, он тоже не насторожился, лишь с уважением посмотрел на внушительную фигуру «брата» хозяйки и сел за стол.

Пока мужчины беседовали, Валя хлопотала над столом. Ароматная уха из сазана, пироги с капустой, а еще больше литровая бутыль самогона подняли настроение Дуайту, как и предложение девушки пригласить на обед своих подруг.

Пока все шло по плану. Не успела за Валентиной захлопнуться дверь, как Федор поднял тост за знакомство. От крепчайшего первача даже у бывалого Дуайта перехватило дыхание, он торопливо зажевал соленым огурцом, расплылся в блаженной улыбке и довольно произнес:

— Ничего не скажешь, хорош, зараза! А если у хозяйки подружки ничего, я тут готов до конца войны воевать!

— Подруги что надо, не пожалеешь, — хмыкнул Федор и бросил взгляд на Виктора.

Тот незаметно кивнул на дверь. Федор положил на тарелку надкусанный пирог с капустой и поднялся из-за стола. Лавка пронзительно взвизгнула и угрожающе покачнулась. Дуайт, едва не упав, осоловевшим взглядом посмотрел на здоровяка и с недоумением спросил:

— Ты куда, хозяин?! Нам с Витьком одним тут без интересу.

— Я на минутку, до ветру.

— Ладно, хрен с тобой! Ты лучше скажи — когда бабы будут?

— Ща, подгоню, — ответил Федор.

— Давай шевелись побыстрее! Мы люди военные, нам амуры некогда крутить. Сунул, вынул — и бежать, так ведь, Витя?! — И пьяный хохот Дуайта дробью разнесся по комнате.

Федор покачал головой, неохотно переступил через порог и скрылся в темных сенцах. Не успела за ним захлопнуться дверь, как Дуайт снова потянулся к самогону, но Виктор перехватил его руку и крепко сжал.

— Ты чего? — с удивлением спросил тот.

— Погоди, выпить мы всегда успеем, есть к тебе один серьезный разговор.

— А может, хватит трепа?! Я им уже по горло наелся, — с раздражением кивнул в сторону школы Николай.

— Не гони! Если не договоримся, для тебя это может плохо кончиться, — ледяным тоном отрезал Виктор.

— Ты что несешь! Да я… — вскипел Дуайт, но тут же осекся.

Его взгляд остановился на в несколько раз сложенном клочке бумаги, который выпал из руки разведчика на стол.

— Что это такое?! — ткнул он пальцем.

— Бери, бери! Сейчас узнаешь, — внезапно осипшим голосом произнес Виктор.

Наступил момент истины. Эти несколько минут решали судьбу всей операции. Нервы были взвинчены до предела. Виктор не спускал глаз с лица Дуайта. Ему казалось, что он слышит тяжелое дыхание Федора, замершего за стеной. В этот миг время спрессовалось в те короткие строчки, что теперь читал Николай. На это письмо возлагались особые надежды, по сути, оно было отправным пунктом, с которого начиналась многоходовая операция, разработанная в Москве.

Зная врага, Виктор был далек от сантиментов и держал руку на расстегнутой кобуре пистолета. Агент двух разведок, польской, а позже и гитлеровской, загубивший не одну человеческую жизнь, он был способен на многое.

В середине сорок третьего, несмотря на истерические крики Геббельса о неизбежной победе над большевизмом, мощный каток Красной Армии, неумолимо набирая скорость, одну за другой подминал под себя дивизии вермахта. Но дело было не только в России. Тринадцатого мая капитулировала группа армий «Африка». Только небольшая часть бывшего учебного полка особого назначения, в декабре 1942 года составившая костяк дивизии «Бранденбург-800», игнорируя решение командования, самостоятельно переправилась через Средиземное море в Италию. Тем не менее вся территория Северной Африки перешла в руки союзников.

Среди гитлеровцев все меньше и меньше оставалось тех, кто по-прежнему слепо и фанатично верил в доктрину тотальной войны, а наиболее дальновидные уже подумывали о том, как бы пересесть в другую лодку, плывшую подальше от неминуемой катастрофы.

Дуайта нельзя было назвать тупым и безмозглым фанатиком. Стреляный воробей, не понаслышке знающий, что такое советская контрразведка, он держал нос по ветру и, видимо, уже уловил, что в воздухе по-настоящему запахло жареным. Несмотря на щедро расточаемые Курмисом славословия, ему не светило теплое местечко в штабе «Цеппелина» в Берлине. Более того, сомнительная слава «борца с большевизмом» в советском тылу его тяготила. Все это, вместе взятое, давало основания Виктору полагать, что попытка перевербовать Дуайта при всей своей сложности и неоднозначности не так уж безнадежна.

Письмо от родной сестры, бежавшей из Риги от фашистов и сейчас проживающей в Вологде, было очень важным ходом в рискованной игре с гитлеровцем. Оно находилось в руках Дуайта, и теперь осталось только дождаться развязки.

Дуайт не спешил. Медленно разгладив правой рукой листок, он склонился над ним, но, прочитав первые строчки, отпрянул, как будто в лицо ему плеснули скипидаром.

— Лера?! Не может быть!.. Как?! Откуда это у тебя?!

— Из Вологды.

— Какой еще Вологды?

— Обыкновенной Вологды, нашей Вологды, — ответил Виктор и подался вперед.

Дуайт внезапно осипшим голосом произнес:

— Ты хочешь сказать, из Совдепии?

— Не из Совдепии, а с родины. С родины твоей сестры.

— Как?! Она жива? Ее не расстреляли?!

— Жива, жива и работает в райкоме комсомола.

— Комсомола?! Ты что несешь?

— И не просто работает, а борется с фашизмом! — не давал ему опомниться Виктор.

— Так ты… — Дуайт осекся, от его лица отхлынула кровь.

Из горла гитлеровца вырвался сдавленный крик, напоминающий рык раненого зверя, и рука инстинктивно метнулась к кобуре. Он опоздал на какие-то доли секунды — в упор на него уже смотрел темный зев пистолетного ствола. В ту же минуту за спиной грохнула дверь. Влетевший Федор обезоружил гитлеровца. Дуайт затравленным взглядом смотрел перед собой — шансов вырваться у него не оставалось. В комнате наступила гнетущая тишина, которую нарушали лишь прерывистое дыхание собравшихся и скрип гуляющей на сквозняке двери.

Виктор ждал, когда Дуайт придет в себя. Матерый шпион распрямился, с силой сжал кулаки, так что от напряжения кожа побелела на костяшках, и с ненавистью выдохнул:

— Ну, ты и с-сука! Энкавэдэшник засланный! Как же я тебя не расколол?! Нутром же чувствовал, что не наш, а…

— Хватит якать! — оборвал Виктор. — Раскинь мозгами, если жить хочешь.

Модификация «Вальтер Р-38» с устройством для бесшумной стрельбы

— У су-у-ка! — заходился от ненависти и бессилия Дуайт.

— Вить, может, мне этого пса сразу прикончить? Я эту породу давно знаю: они, кроме веревки, ничего не понимают, — начал заводиться Федор.

Виктор остановил его взглядом, снова пододвинул письмо гитлеровцу и прикрикнул:

— Кончай шипеть! Читай до конца — как-никак, а родная сестра пишет.

— Да пошел ты на хер! Меня на такой туфте не проведешь! — Дуайт отшвырнул письмо в сторону, его лицо исказил злобный оскал. — Перевербовать собрался? Не выйдет!

— Ну-ну, никак героем помереть собрался? — с насмешкой произнес Виктор. — Дурак! За кого? Фрицы за все годы не сподобились тебе даже лейтенанта на погоны кинуть, так думаешь, напоследок Железным крестиком побалуют?

— Березовым, и то если кладовщик на складе выпишет, а так и кола осинового хватит, — мрачно обронил Федор.

— Вот-вот. Так что лучше почитай, сестра плохого не посоветует, а заодно успокойся и пораскинь мозгами. На дворе-то, Коля, не сорок первый год. — В голосе Виктора зазвучали неожиданные интонации. Дуайт вздрогнул. — Думай, Коля! Думай! — продолжал Виктор. — Ты же не слепой, и к тому же мы с тобой оба русские.

На этот раз гитлеровец промолчал, кулаки его разжались, злобный огонь, полыхавший в глазах, угас, он потянулся к письму и принялся внимательно перечитывать каждую строчку. Бутырин продолжал держать руку на пистолете, потому что перед ним сидел не наскоро слепленный агент, клюнувший на вражескую пропаганду, а матерый шпионище, натасканный разведками двух стран, который в любой момент мог преподнести какой угодно сюрприз.

На это раз Дуайт, прочитав письмо, долго молчал, а затем выдавил из себя:

— Значит, на сестре решили зацепить?

— Не зацепить, Коля, а дать шанс, — пояснил Виктор.

— Знаю я ваш шанс: сначала выпотрошите, как щуку, а потом в расход.

— Не пори ерунды! Если бы хотели, так давно бы в расход пустили. Ты профессионал, и не мне тебе объяснять, о чем идет речь. Работаешь на нас, и здесь все остается по-старому.

— Говоришь, по-старому, а если откажусь, твой душегубец мне удавку на шею накинет?

— Ну, зачем же так? Я рассчитываю, что до этого не дойдет.

— Это почему же?

— А ты, Коля, сам пораскинь мозгами: за кого тебе умирать? За Гитлера? За Курмиса? За истерика Геббельса? За Глазенапа?

— Не торопись их хоронить — они еще тебя переживут, — желчно заметил тот.

— Сейчас речь не обо мне, — наседал на него Виктор. — Решай, Николай, времени у нас мало!

Губы Дуайта сомкнулись в одну жесткую складку, кожа на висках напряглась. Он обернулся назад, смерил колючим взглядом готового к молниеносному броску Федора и с вызовом бросил:

— А без этого громилы ты можешь обойтись или с глазу на глаз ссышь беседовать?

Виктор, не колеблясь, кивнул Федору на дверь. Тот недовольно поморщился, но подчинился. Оставшись наедине, разведчики какое-то время прощупывали взглядами друг друга. Постепенно Дуайт пришел в себя, и перед Виктором снова сидел хорошо знакомый ему инструктор-вербовщик, за долгие годы службы побывавший не в одной переделке. Не однажды перевербовывавший чужих агентов, он не спешил сдаваться в расчете выторговать для себя максимально надежные гарантии и терпеливо дожидался следующего хода противника. Чтобы не выпустить инициативу из рук, Виктор решил напирать на обиды Дуайта.

— Ладно, Коля! Давай отбросим все эмоции и поговорим как разведчик с разведчиком, — предложил он. — Сколько лет ты работаешь на фрицев?

— Я на них не работаю! Я… Ну, третий год, — сбавил обороты Дуайт.

— Нет, не третий — намного больше, если посчитать Прибалтику.

— Откуда ты знаешь?

— Раз говорю, значит, знаю.

— А… понятно! Ничего не скажешь — глубоко копаете.

— Стараемся, но сейчас речь не о том, кто лучше, а кто хуже работает. Служишь ты, Николай, в разведке не первый год, жизнью не раз рисковал, а что получил?

Дуайт нахмурился и промолчал.

— Тогда я отвечу, — с напором заговорил Виктор. — А ничего! Как ходил в холуях, так и ходишь. Всякие там Курмисы и Боссы тебя на одну доску с такими сволочами, как Глазенап, поставили. А если сомневаешься, вспомни, как тот жирный боров, который наверняка пороха не нюхал, тебя по полу в казино размазал, а ты…

— Замолчи! Хватит! — вспыхнул Дуайт.

— Да черт с ним, с этим зажравшимся капитаном! Разве дело в нем? Лучше подумай, какой с фрицами тебя ждет конец!

— Какой, какой! Можно подумать, у вас малина. Твои начальники не лучше моих: девять граммов в затылок за ними не заржавеет. Ты мне тут сладкие песни поешь про райскую жизнь в Советах, а я, между прочим, за твою душу и гроша ломаного не дам. — Лицо Дуайта исказила кривая гримаса. — Нашел кому верить — Сталину и Берия! В тридцать седьмом они, а не Гитлер миллионы в могилы загнали, а тех, кто выжил, — с презрением воскликнул он, — в Сибирь. А кто все это делал? А… молчишь — твои начальнички! Они при случае и тебя шлепнут, даже глазом не моргнув, потому что ты сам в фашистское дерьмо по уши залез!

— Перестань молоть! — оборвал его Виктор.

— Что, проняло? — В глазах Дуайта вспыхнули злорадные огоньки. — Придет время, и твои начальники вспомнят, что ты на Гофмайера в тайной полевой полиции работал, что партизан под карателей подводил…

— Чушь, Коля! Я выполнял задания нашей разведки!

— Задания?.. Ну-ну. А как быть с группой Кости? Помнишь такого?.. Нет? Ну, тогда я напомню: половина его людей благодаря тебе под пули попали.

— Они случайно напоролись на засаду!

— Случайно! А вот в деле некоего Попова, агента тайной полевой полиции, — надеюсь, не забыл свой псевдоним? — рукой Гофмайера написано, что это его работа. Там есть еще немало интересного, я читал и не мог…

— О своей работе у Гофмайера я уже докладывал, там, где надо, всё знают! — не смог сдержать гнева Виктор.

— Ну, ты докладывал одно, Гофмайер запротоколировал другое, а теперь представь, что дело Попова попадет в руки энкавэдэшного начальства, — пытался изменить ситуацию в свою пользу Дуайт. — Так что, Витя, еще неизвестно, кому из нас и на кого лучше работать.

Это был неожиданный для Виктора контрход. Дуайт расчетливо бил по больному месту, и ему с трудом удалось сохранить самообладание. В перевербовке гитлеровца наступил решающий момент, любой неверный шаг мог сорвать ее. Дуайт угрем извивался, пытаясь вырваться на свободу. Как искушенный игрок, он прекрасно понимал, что в случае отказа ему не удастся уйти живым, и потому пытался навязать свою игру, рассчитывая, что противник допустит ошибку и удача улыбнется ему.

Время работало против Виктора, необходимо было что-то предпринимать, чтобы не допустить срыва. То, что он собирался сейчас сделать, шло наперекор конспирации и всем указаниям Центра, но внутреннее чутье подсказывало, что ему этот шаг позволит переломить ситуацию в свою пользу и довести дело до конца.

Разведчик расстегнул карман, достал расшифрованный текст радиограммы, положил на стол и приказал:

— Читай!

— Неужели у меня еще и бабушка объявилась? — попытался шутить Дуайт.

— Перестань паясничать! У тебя не осталось времени, — прервал его Виктор. — Читай! Это гарантия моих руководителей.

С лица Дуайта моментально слетела ухмылка. Он склонился над столом, бегло пробежался по тексту, затем, подолгу останавливаясь на каждом слове, перечитал его и закрыл глаза. Лицо его какое-то время оставалось неподвижным, только выступившие над верхней губой бисеринки пота выдавали мучительную борьбу, происходящую в его душе. Прошла минута-другая, болезненная гримаса исказила его губы, и он еле слышно прошептал:

— Всё дерьмо и мразь!

— Вот и выкарабкивайся, — предложил Виктор.

Дуайт ничего не ответил. Покачав головой, он устало сказал:

— Да, крепко вы за меня взялись.

— По пустякам не размениваемся, — оживился Виктор и, почувствовав, что берет верх, поспешил закрепить успех. — Поэтому, Николай, пока не поздно, кончай с фашистами! У нас для тебя есть интересное предложение, но учти — это твой единственный и последний шанс.

— Неужели убьешь? — все еще не сдавался тот и, пытаясь заглянуть Виктору в глаза, спросил: — Душить будешь или ножичком?

Виктор промолчал.

— Вижу, убьешь — и рука не дрогнет. Но ведь я не такая мразь, как Глазенап!

— Вот именно, не такая! Поэтому уверен в том, что вместе мы выполним задание. И в Москве тоже уверены в этом.

— Вместе? — тихо прошелестел ответ, но спустя секунду голос Дуайта окреп. — Хорошо! Допустим, я соглашусь, тем более сейчас, когда мне деваться некуда, но ты не боишься, что в школе я пойду к Курмису и сдам тебя с потрохами?

— Зачем? Не вижу смысла.

— Разве?

— А ты мозгами-то пораскинь. Во-первых, чем докажешь? Во-вторых, не надейся отсидеться за забором: кроме Федора есть и другие. И они, можешь не сомневаться, так за меня рассчитаются, что и застрелиться не успеешь, — живьем порвут, как старые трусы. По сравнению с ними мальчики из подвалов папаши Мюллера просто ангелами покажутся. Ты же сам знаешь, по этой части школа у нас серьезная. И потом, Коля, не забывай, что Курмис посылает тебя на геройское задание. Не будет меня — это задание на тот свет.

— Геройское! Да пошел твой Курмис на х… — выругался Дуайт.

— Не мой, а скорее твой.

— Ловко ты меня в угол загоняешь.

— Наоборот, из угла вытаскиваю.

— Ну, дела… — растерянно покачал головой Дуайт. — Кто бы такое вчера сказал, ни в жизнь бы не поверил, что коммунист и фашист заодно окажутся!

— Да какой ты фашист, Коля! В тебе же русская кровь течет, — с жаром принялся убеждать Виктор. — А ты посчитай, сколько за годы войны наших полегло. Не только одни русские, а вместе с ними и люди других национальностей кровушку свою проливают за родину, за жен своих, за детей, за то, чтоб в скотину безмозглую нас оккупанты не превратили, а ты за что? За этих Гитлеров и Гиммлеров?! А им насрать на тех, кто готов им задницы лизать, чтобы в их паршивом рейхе получить местечко в сортире или на скотном дворе. Хрен получат! Все они, и Глазенапы, и Рутченки, для них только навоз, которым будут удобрять землю! А потом, Коля, мы не из тех, кто забывает людей, за которыми должок числится. Если не добьем на войне, так после победы, нашей победы, Коля, где угодно достанем и башку вместе с яйцами наживую оторвем. Ты это, надеюсь, хорошо представляешь. Вспомни, скольких предателей в Прибалтике нашли и что с ними потом стало.

— Хватит, Витя! Я все понял… Я не первый день в разведке, говори, что надо.

Виктор с облегчением перевел дыхание. По глазам Николая он догадался, что тот не играет. Пьянящая волна радости поднялась в груди. Чувство, захватившее его, было гораздо сложнее, чем просто удовлетворение от успешной вербовки сильного и изворотливого противника. Перед ним сидел человек, с которым он бок о бок провел все последние дни. И не сказать, чтобы этот человек был столь уж безнадежно плох. Теперь они становились на одну доску, но Виктор не спешил раскрывать все карты.

— Для начала, Коля, расскажешь Курмису об одном моем родственнике, — сказал он.

— И всё? — удивился тот. — Интересно, что же это за цаца такая, чтоб о нем Курмису сообщать?

— Понимаешь, мой дядя работает не в конторе «Рога и копыта» — у Лазаря Кагановича в замах ходит.

Николай от удивления присвистнул.

— Теперь ты понял, что впереди нас ждет серьезная операция.

— Да… Ничего не скажешь, по-крупному играете! Да с таким дядькой, Витя, тебя не то что здесь, в Пскове, в самом Берлине на руках носить будут. Курмис обязательно клюнет, он ведь спит и видит в фатерлянд перебраться, поэтому агент с таким крутым выходом для него просто находка.

— Не будем загадывать, — уклончиво отреагировал Виктор, — пока надо побыстрее вложить информацию ему в ухо.

— Ну, с этим проблем не будет — у меня вечером доклад. Только вот под каким соусом преподнести? Курмис — стреляный воробей, в разведке не первый день, начнет выяснять, почему ты все это время молчал.

— Побаивался, скажи, тут по пьяной лавочке проболтался.

— Пожалуй, лучше не придумаешь — чем проще, тем надежней, — согласился Дуайт. — На стограммыча всегда можно списать.

— Вот и договорились. Так что, Коля, считай это своим первым заданием в нашей разведке, — подвел итог Виктор.

— Надеюсь, не последнее, — не преминул поддеть тот, затем повернулся к окну, увидел сиротливо сидящую на лавочке Валю, тяжело вдохнул и произнес: — Я так понял, что сегодня девочек не будет — у коммунистов с этим строго.

— Кандидатский стаж пройдешь, а там посмотрим, — не остался в долгу Виктор.

— Тогда давай хоть выпьем.

Виктор не удержался и рассмеялся, Николай тоже улыбнулся, ледок враждебности и страха в его глазах окончательно растаял.

В разведшколу они вернулись к концу занятий. На их отсутствие никто не обратил внимания. Николай поспешил в общежитие, чтобы привести себя в порядок перед докладом Курмису, а Виктор остался сидеть в беседке. Он чувствовал себя как выжатый лимон и хотел только одного — покоя, но чувство тревоги не отпускало. Глаза бегали по сторонам, чуткий слух ловил подозрительные звуки. Время, однако, шло, а вокруг ничего страшного не происходило. Нежный запах цветущей ромашки постепенно успокоил разгулявшиеся нервы, и он не заметил, как погрузился в тревожное забытье. Вернул его к действительности шум голосов у столовой. Не испытывая ни малейшего желания сидеть в этой серой массе, он отправился в общежитие. Там, не раздеваясь, он упал на койку и тут же заснул.

Разбудили его бесцеремонные толчки. Он с трудом продрал глаза и в первые минуты не мог сообразить, где находится. В вечернем полумраке перед ним мельтешили неясные силуэты. Один тормошил за ногу — это был Босс, а за его спиной маячил дежурный. Виктор с похолодевшим сердцем перевел взгляд на соседнюю кровать — она была пуста. Ужасающая мысль мгновенно обожгла сознание: «Все кончено! Дуайт — предатель!»

После ухода Виктора с перевербованным гитлеровцем прошло больше четырех часов, стрелки давно перевалили за десять, а Валя все никак не могла найти себе места. Лощеный, с похотливым взглядом Дуайт с самого начала вызвал у нее глубокое недоверие, оно не прошло и после того, как он, загнанный в угол, дал подписку о сотрудничестве с контрразведкой СМЕРШ. Какое-то шестое чувство нашептывало ей, что рано или поздно он принесет им беду, но тогда, перед уходом Виктора, у нее не хватило решимости сказать об этом, и теперь мучительные сомнения не давали покоя.

Она теребила концы косынки и словно маятник ходила по комнате, настороженно прислушиваясь к тому, что происходило за окном. Порой ей казалось, что невидимый враг затаился рядом — за кустами сирени, у поленницы дров перед сараем, за колодцем, куда мама так некстати отправилась за водой, — и только ждет подходящего момента, чтобы ворваться в дом. Она пыталась гнать подальше от себя эти страхи, но на каждый подозрительный шорох ее сердце отзывалось гулкой барабанной дробью. Однако минута проходила за минутой, но все оставалось по-прежнему. В палисаднике все так же беззаботно щебетали птицы, дворняга Шарик, как всегда, прятался от изнуряющей жары в конуре, а уж он-то точно откликнулся бы на приближение незнакомцев яростным лаем.

Наконец этот, казалось, не имеющий конца день закончился. Вечерние сумерки мягким покрывалом укутали город. В овраге, перерезавшем картофельные огороды вблизи от Валиного дома, заклубился туман и белесыми языками стал наползать на двор. Ягодные кусты, утратив привычные очертания, растворились в кисельной пелене. Наступившая ночь полностью поглотила все звуки.

Внезапно эту зыбкую военную тишину нарушил металлический перезвон. Не сразу догадавшись, что это часы, Валя вздрогнула. «Девять, десять, одиннадцать, двенадцать», — стала считать она, потом встрепенулась, захлопнула окно и прошла в соседнюю комнату.

Федор, как ни в чем не бывало, спал на топчане, утопив голову в мягкой подушке. Девушка позавидовала его выдержке и пристроилась рядом в плетеном кресле. Мерное посапывание «брата» успокоило разгулявшиеся нервы, и через несколько минут она тоже забылась во сне.

Короткая июньская ночь быстро подошла к концу. С рассветом Федор вскочил. Незаметно выбраться из города можно было только во время утренней пересменки на полицейских постах. Жалобный скрип досок под ногами здоровяка разбудил Валентину. Она проскользнула в сени, наспех ополоснула лицо холодной водой и возвратилась в комнату. Федор уже успел собраться, за его плечами болталась котомка с картошкой и луком, в одном из клубней было запрятано донесение Виктора в Центр. Вместе они спустились к оврагу и здесь расстались.

Наплывающий из низины густой туман быстро поглотил разведчика. Валя, тем не менее, не спешила уходить. Какое-то время она еще слышала слабый шорох шагов, но вскоре они стихли. Туман еще больше сгустился. Мелкие капельки, оседая на лице и открытой шее, холодными струйками стекали за шиворот. Девушка поежилась и поспешила вернуться в дом. Она попыталась снова заснуть, но была слишком возбуждена для этого. Чтобы как-то отвлечься, она достала из шкафа спицы, клубок с шерстью и принялась за вязание. За монотонной, однообразной работой она не заметила, как задремала, и на этот раз кошмары ее не мучили.

Разбудило ее яркое июньское солнце, нахальными зайчиками слепившее глаза. Валя перевернулась на другой бок, по-детски подперла щеку ладошкой, но поспать ей так и не удалось. На крыльце пронзительно заскрипели ступени, а вслед за этим раздался грохот опрокинувшегося в сенцах ведра. Девушка в мгновение ока поднялась на ноги. Но тревога оказалась напрасной. Это вернулся из леса Федор. На его усталом лице играла улыбка, с собой он принес радиограмму Центра. Москва благодарила за ценную информацию о готовящейся заброске группы агентов в Коми и просила сделать все возможное, чтобы Виктор остался в «Цеппелине»; для этого предлагалось использовать последний козырь — сообщить Курмису о назначении его дяди ответственным за все воинские перевозки. Окончательное решение руководители СМЕРШ оставляли за ним.

Полученная радиограмма буквально жгла руки Вале, а до очередной встречи с Виктором оставалось еще больше суток. Она не знала, как сообщить ему о новом задании, но рвалась в город, к разведшколе, в надежде, что найдет способ выйти на него. Федор не стал ее отговаривать, так как прекрасно понимал, что для Виктора теперь был важен не то что каждый день, а каждый час. На всякий случай он решил сопровождать девушку. Умудренная опытом, Валя прихватила с собой два мешочка жареных семечек — тыквенных и подсолнечных. Это была проверенная уловка, к которой ей приходилось прибегать, чтобы обмануть внимание полицейских патрулей.

До квартала, прилегающего к школе, они добрались вместе, а там разделились. Федору с его приметными габаритами лучше было не светиться.

Валя пристроилась в жиденький рядок старух, торговавших у ворот школы всякой мелочовкой. В этот день удача ей явно улыбалась. Не прошло и получаса, как у проходной показалась хорошо знакомая фигура. Девушка с трудом сдержала охватившее ее волнение. Опасаясь, что Виктор может уйти, она подхватилась с места и, громко выкрикивая: «Жареные семечки!», подошла поближе к КПП.

Виктор, похоже, не слышал ее. Потоптавшись на месте, он не спеша зашагал в сторону «Харчевни». Валя огляделась по сторонам и, не заметив слежки, прибавила шаг. Связанные невидимой нитью, они продвигались вдоль мрачного забора разведшколы. И только когда он исчез из виду, Виктор позволил себе обернуться. Сердце девушки внезапно защемило. Судя по всему, прошедшая ночь нелегко далась разведчику: кожа на лице посерела, а под глазами залегли большие темные круги. Он едва заметно кивнул и продолжил свой путь. Валя поспешила за ним, уже не опасаясь слежки, так как замаячившая на ближайшем перекрестке фигура Федора в надвинутой на глаза кепочке красноречиво говорила об отсутствии «хвоста».

В «Харчевне» Виктор занял привычное место у окна, Валя подсела к нему, а в углу зала расположился Федор. Обедающих было немного — все те же, уже примелькавшиеся лица.

Валя с трудом дождалась, пока официант примет заказ, и незаметно передала Виктору запрятанную в хлебный мякиш расшифровку радиограммы. Он положил мякиш в карман и пододвинул девушке кружку с квасом. Она сделала торопливый глоток и, склонившись над столом, тихо произнесла:

— Наши друзья благодарят за хорошую работу! Они просят сделать все возможное, но остаться на месте.

— Я понимаю и делаю все, что в моих силах, — ответил Виктор и кратко пересказал последний разговор с Курмисом.

Он упустил подробности о том, что ему пришлось пережить, дожидаясь вызова в штаб. Сейчас это уже не имело никакого значения. Главное — они не ошиблись в Дуайте. Тот не подвел и сработал как надо. Расчет полностью оправдался. Курмис с ходу повелся на информацию о дяде и не стал дожидаться следующего дня. Отправив на заранее запланированную встречу с начальником местного отделения гестапо оберштурмфюрером Фишером и командиром «Абверкоманды 304» майором Гезенрегеном своего заместителя, он остался в штабе и срочно вызвал к себе оказавшегося столь перспективным агента.

Матерый разведчик, он сразу же почувствовал запах крупной дичи. Это был реальный шанс наконец-то вырваться из Пскова, и его нельзя было упустить. Курмис сверлил взглядом сидящего перед ним растерянного Виктора, засыпая его вопросами. Гауптштурмфюрера интересовало буквально все — как часто дядя бывает в Кремле, где и с кем проводит свободное время, есть ли любовницы у него и у наркома Кагановича. Время давно перевалило за полночь, а Курмис все не унимался, вопросы пошли уже по третьему кругу, но легенда, так тщательно подготовленная в Москве, не подвела: гитлеровцу не за что было зацепиться. Теперь последнее слово оставалось за Берлином, куда этим утром из разведшколы ушла срочная шифрограмма.

Валя внимательно слушала Виктора, стараясь не упустить мелочей, — донесение в Москву не должно было вызвать вопросов. Она совершенно забыла о голубцах, лежащих на тарелке, и спохватилась, только поймав на себе недоуменный взгляд проходившего мимо официанта. Виктор тоже вспомнил про обед, и они взялись за него по-настоящему. Официант наверняка служил осведомителем в местном отделении гестапо или полиции, и ему требовалось подыграть. Румяная курица с яблоками, заказанная Виктором, исчезала на глазах. Федор, уныло хлебавший постные щи, явно заскучал. Поскольку уже все было сказано, Виктор подозвал официанта и щедро расплатился. Тот расплылся в улыбке и, как заведенный отбивая поклоны, проводил их до самой двери.

В школу Виктор возвращался в приподнятом настроении. Встреча с Валюшей, хотя и вызванная необходимостью, несла его как на крыльях. Настроение не испортило даже брюзжание Босса по поводу опоздания.

В учебном корпусе Виктор, к своему удивлению, застал Николая. Тот усердно штудировал разложенные перед ним справочники.

— Никак восстание среди комяков решил возглавить? — поддел его Виктор.

— С восстанием не знаю, но если когти придется рвать, так хоть буду знать куда.

— А в Берлин не собираешься?

— Это уж от тебя зависит.

— Ну, с моим дядькой, думаю, для нас там теплое местечко точно найдется.

— Да, ничего не скажешь — подходящий родственничек, — согласился Николай, многозначительно возвел глаза к потолку и после паузы продолжил: — Главное, чтоб он тебя не забыл.

Виктор понял, что Босс и здесь наставил микрофонов, чтобы записывать разговоры, и быстро сменил тему.

— Я уверен, он не подведет, теперь слово за Курмисом.

— Ну, за ним не заржавеет — он в таких делах дока, а пока давай будем искать, где этот чертов Сыктывкар находится. — Николай решительно пододвинул к нему карту.

Водя по карте пальцами, они искали места будущей высадки, расположение оперативных баз и точек резидентуры. Разведчики пытались представить, что сейчас происходило в этой республике. Так до самого вечера они и просидели в классе, и за все это время никто их не потревожил, а Курмис, казалось, забыл о них вовсе. За ужином в столовой он лишь сухо поздоровался, будто бы ночного разговора и не было.

Все закрутилось с бешеной скоростью незадолго перед отбоем. Запыхавшийся дежурный разыскал их в бильярдной и не просто повел, а буквально потащил к начальнику школы. В его кабинете уже находились Босс и «бумажный сухарь» — делопроизводитель Блеше. Виктор пробежался взглядом по стопке документов на столе. В глаза бросились железнодорожные билеты, бланки командировочных, и сердце радостно трепыхнулось в груди. Через мгновение догадку о том, что впереди их ждет Берлин, подтвердил и сам Курмис. Вопреки обычной невозмутимости он заметно нервничал — ведь не каждый день агенты Псковской разведшколы направлялись на смотрины в столицу.

На его доклад в кабинетах на Потсдамерштрассе, 29 на этот раз отреагировали на удивление оперативно. Отправленная утром шифровка в кабинетах Шестого отдела долго не задержалась. Уже к вечеру с предложениями ведущего специалиста по русской агентуре штурмбанфюрера СС Вальтера Курека она легла на стол начальника «Цеппелина» оберштурмбанфюрера СС доктора Гайнца Грефе. После ознакомления с ней и первичной проверки материалов он сам позвонил Курмису и потребовал немедленно откомандировать перспективную агентурную пару в Берлин. Тот, не откладывая, приступил к выполнению указания. На ночь глядя он погнал Глазунова на вокзал покупать билеты, а Блеше срочно вызвал в штаб, чтобы оформить Бутырину и Дуайту соответствующие документы.

Ближайший поезд на Берлин отправлялся через час, поэтому Курмис — взволнованные Дуайт и Бутырин стояли перед ним навытяжку — был краток. По сути, он потребовал от них только одного — использовать любую возможность, чтобы проявить себя и пробиться наверх.

После инструктажа они возвратились в общежитие, в два приема упаковали чемоданы и вместе с Глазуновым выехали из разведшколы.

Погруженный во мрак Псков провожал их петушиной перекличкой ночных патрулей и тревожным лязгом автоматных затворов. Поезд уже стоял у перрона и сердито попыхивал парами. Из окон купе бледными полосками пробивался свет, билеты проверяли заспанные кондукторы. Пассажиров оказалось немного: на фронте шли затяжные бои, и командиры особо не баловали своих подчиненных отпусками на родину.

Виктор подтолкнул Дуайта, они прошли в вагон и заняли пустующее купе. Сиплый свисток паровоза потонул в металлическом лязге колес, вагон дернулся, и поезд стал набирать ход. Под мерный перестук колес Виктор не заметил, как задремал. Проснулся он поздно, солнце уже вовсю светило в окно. К вечеру за окном замелькали расчерченные будто по линейке, ухоженные поля, ровные широкие дороги, огражденные игрушечными столбиками по обочинам, аккуратно подстриженные лужайки, островерхие кирхи и древние рыцарские замки. Все это представляло разительный контраст с тем, что еще вчера вечером он видел в Пскове. Здесь все было пронизано бюргерским самодовольством, и уже через час ему стало не по себе. Он уже не мог слышать звучащую в коридоре гортанную немецкую речь, сопровождаемую раскатистым смехом. Перед глазами невольно всплывало совершенно иное — изрытая взрывами земля, разрушенные дома, покореженные машины, раздавленные гусеницами танков человеческие тела — тела женщин, стариков и детей. Чтобы на время забыться, Виктор с головой зарылся в журналы, которые неугомонный Николай натащил в купе.

Здание технической школы Абвера

В столицу Германии они прибыли ровно в половине девятого утра. Дуайт первым вышел на сверкающую идеальной чистотой платформу и завертел головой по сторонам.

— Алоиз, это ты?! — раздался его удивленный возглас.

Он кому-то радостно помахал рукой и двинулся в сторону вокзала. Встречал их скорее напоминающий юношу штурмфюрер Гальфе. Узнав Дуайта, он сдержанно поздоровался, «не заметив» протянутые ему руки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он не так уж и молод. Холодные голубые глаза едва ли не с презрением смотрели на прибывших из второразрядной разведшколы агентов.

Дуайт, молча проглотив обиду, потащился за Гальфе, Виктор старался не отставать от них. На привокзальной площади их поджидала машина. Гальфе надменно кивнул водителю, поспешившему открыть багажник, чтобы уложить чемоданы гостей, и занял место на переднем сиденье.

— В замок! — услышал Виктор.

Машина плавно тронулась с места. Виктор приник к стеклу, с жадным любопытством разглядывая Берлин. В далеком шестнадцатом году этот город укрыл его отца — петроградского большевика-революционера. От преследований царской охранки его спасали друзья-немцы. Живы ли они сейчас, живы ли их дети или давно уже превратились в лагерный тлен? Эти вопросы невольно вставали перед Виктором. Он не мог понять, почему трудолюбивый народ, подаривший миру Гёте и Гейне, Канта и Фейербаха, Вагнера и Баха, поддался на пропаганду мюнхенского истерика. Впрочем, этому можно было найти объяснение. Ярко нарисованная картина «Великого рейха» сумела вывернуть степенных и рассудительных Гансов и Гертруд наизнанку. Губительные бациллы сладких обещаний, массово вброшенные в жизнь, подобно тифозным вшам расплодились в душах миллионов немцев. И все это на фоне чудовищного унижения в Первой мировой войне, унижения, которое пришлось пережить нации, издревле славившейся своими военными талантами. А к этому добавить еще подкосивший мировую экономику кризис, породивший умопомрачительную девальвацию, когда в ходу были купюры в пять биллионов марок! Нет, не случайно в Берлине начало набухать и множиться самое разрушительное зло быстротечного XX века. И когда наступил роковой сентябрь тридцать девятого года, оно лопнуло, как гнойный нарыв, и залило коричневой жижей тысячи мирных городов Европы, превратив их в безжизненную пустыню.

Виктор, сжав кулаки, напряженно молчал. Николай же, напротив, живо интересовался увиденным.

Берлин еще не стал прифронтовым городом, но его нельзя было назвать и мирным. Неуклонно приближающаяся к воротам «тысячелетнего рейха» война изменила знаменитую Унтер-ден-Линден до неузнаваемости, превратив ее в один бесконечный армейский плац. В глаза бросалось обилие военных мундиров и полицейских патрулей, улицы и площади города буквально кишели ими. В скверах и парках за маскировкой угадывались зенитные батареи, хищно нацелившиеся орудийными стволами в безоблачное июньское небо.

Ближе к окраинам это дыхание войны стало менее заметным. За окном мелькали увитые плющом невысокие металлические ограды частных домов и пансионов.

Движение на дороге стало не таким интенсивным, и водитель прибавил скорость. Виктор гадал, куда их везет Гальфе, но тот хранил молчание и лишь однажды на развилке, где стоял указатель на Ораниенбург, бросил водителю короткую фразу: «Сейчас налево», из чего следовало, что они движутся на север. Не доезжая километра до Ораниенбурга, водитель свернул на лесную дорогу, которая, петляя среди сосен, закончилась перед высокими металлическими воротами. От них в обе стороны в лес тянулся трехметровый каменный забор, за которым виднелись красные черепичные крыши.

Николай погрустневшим голосом спросил:

— Алоиз, ты куда нас завез?

— Скоро сам увидишь, — уклончиво ответил тот. По-русски он говорил почти без акцента.

— А чего здесь смотреть! Тюрьма и та лучше!

— Не тюрьма, а лагерь особого назначения СД.

— Хрен редьки не слаще, — обронил Виктор.

— Для особо болтливых у нас есть чудный пансионат папаши Мюллера с видом на южную сторону, — со злой иронией заметил Гальфе и добавил: — Так что вам, господа, повезло — это клетка для птиц высокого полета, а возможно, и хороший карьерный трамплин. Кому как повезет.

— Да на кой черт она нам сдалась! Кабы знал, что сюда запрут, так лучше бы в Пскове остался! — в сердцах воскликнул Николай.

— А летать куда придется? — поинтересовался Виктор.

— Это не ко мне, а к доктору Грефе.

— Ну вот, еще докторов нам не хватало! Мало того что никакой жизни не будет, так еще кастрируют! — ворчал Николай.

— А кто такой Грефе? — допытывался Виктор.

— Доктор Грефе? Оберштурмбанфюрер СС, правая рука самого Кальтенбруннера, — снисходительно улыбнувшись, заметил Гальфе.

— Да, ничего не скажешь, веселенькая нас ожидает жизнь, а если еще… — Но Николай не успел договорить.

Тишину леса взорвал вой сирены, ворота плавно откатились в сторону, и к машине подошел часовой. Гальфе показал ему пропуск, часовой отступил в сторону, и они въехали на мощенный брусчаткой просторный двор.

Вновь прибывшие вышли из машины и с откровенным любопытством стали осматриваться по сторонам.

Здесь, в отличие от Пскова и Стремутки, караульные вышки не бросались в глаза. Лишь внимательный глаз мог заметить идущие поверх забора серебристые нити проводов высокого напряжения, поблескивающие на солнце, а в угловых башенках угадывались искусно замаскированные пулеметные гнезда. Вместо привычных рядов колючей проволоки по всему периметру территории тянулась аллея аккуратно подстриженных молодых лип. За ними на длинных металлических штырях висела сетка-путанка, похожая на паутину. Вместо плаца перед главным корпусом набирал цвет пышный розарий. Прямые, как стрелы, дорожки были посыпаны золотистым песком. Постройки дышали патриархальной стариной, напоминая загородный пансионат для ветеранов партии. Благостную тишину нарушали лишь частые глухие хлопки, доносившиеся из подземного тира, где будущие суперагенты и супердиверсанты вострили себе глаз. Все-таки здесь находился лагерь особого назначения Главного управления имперской безопасности!

— Еще успеете насмотреться! — подтолкнул их Гальфе и повел к боковому входу.

В холле, скорее напоминавшем гостиницу, их встретил детина-охранник в модном костюме и проводил на второй этаж. Там он отпер двери двух соседних комнат и оставил гостей одних.

Не успели они прийти в себя, как в комнату Виктора, сделав по пути Николаю знак, зашел в сопровождении Гальфе рыжеволосый крепыш среднего роста с холодным взглядом профессионального убийцы.

— Начальник лагеря особого назначения гауптштурмфюрер Зигель! — представил его Гальфе. — Под его руководством будет проходить ваша подготовка. Все его указания подлежат неукоснительному и абсолютному выполнению. Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина — вот что требуется от вас!

— А дышать тут можно? — с кислым видом спросил Николай.

— Можно, но только по моей команде! — криво ухмыльнувшись, ответил по-русски Зигель, повернулся к Гальфе и сказал: — Будь спокоен, Алоиз, мы сделаем из них первоклассных разведчиков. А вам через сорок пять минут быть готовыми к работе! — повернулся он к новичкам.

В тот же день «воспитанники» Псковской школы убедились, что Зигель слов на ветер не бросает. Едва они раскидали вещи, как за них взялись инструкторы. Подготовка в лагере была организована с немецким педантизмом, свободное время оставалось только на сон. Бесконечная череда занятий шла с утра до позднего вечера. От пальбы раскалывалась голова, от ударов по ключу передатчика пальцы покрывались мозолями, от невероятного количества документов и карт, подлежащих изучению, рябило в глазах.

Все это время Виктор пытался хоть что-нибудь узнать об этом загадочном лагере гитлеровской разведки. Но, кроме фамилий начальника лагеря Зигеля, его заместителя Родентала и штурмбанфюрера СС Курека, периодически наезжавшего из Берлина, чтобы контролировать ход их подготовки, собрать ничего не удалось. Так же мало он знал и об инструкторах, а об агентах, которых, как и их с Николаем, готовили для выполнения особых заданий, ему вообще ничего не было известно. Лишь по количеству стульев в столовой можно было догадаться, что их не больше семнадцати, а по коротким фразам, доносившимся иногда из кабинетов, — что среди них есть англичане, поляки и французы. Увидеть хотя бы мельком кого-то из них не представлялось возможности.

Курек был единственной нитью, связывавшей их с внешним миром. С постоянством маятника Фуко он появлялся ровно в девять, и начинались изматывающие душу беседы-допросы. Подобно клещу, настырный гестаповец выпытывал мельчайшие детали предстоящей операции и, пока не добивался полной ясности в ответах, не оставлял их в покое. Гитлеровцы со всей серьезностью отнеслись к информации о дяде, надеясь на получение серьезных разведданных, а при удобном случае на организацию теракта против Лазаря Кагановича. Главная роль во всем этом, естественно, отводилась ему — Виктору. Поэтому Курек уделял ему особое внимание. Короткий покой Виктор находил лишь в постели, да и то едва ли не каждую ночь ему снились то ручки, стреляющие смертоносным ядом, то безобидные английские булавки, способные завалить здоровенного быка, то самовзрывающиеся запонки и прочие шпионские ноу-хау.

Так продолжалось все одиннадцать дней, и очередное утро не предвещало ничего необычного. Разве что не приехал Курек. Поэтому после завтрака Виктор и Николай в сопровождении Родентала отправились в лабораторию. Они привычно заняли места в специальных кабинах, и инструктор принялся раскладывать на стеллажах «гремучие штучки»: портсигары, зонты, трости, — которые в руках боевиков начинали стрелять или брызгать ядами. В это время дверь в лабораторию распахнулась, и запыхавшийся Гальфе с порога распорядился:

— Альфред, на сегодня занятия прекращены! Дуайт, Бутырин, за мной, быстро! — Ничего не объясняя, он повел их за собой во двор к складам.

Они едва поспевали за ним. Виктор пытался спросить, к чему такая спешка, но Гальфе не удостоил его ответом.

Кладовщик, пожилой немец, засуетился над замком. Тяжелый засов с громким лязгом отошел в сторону, и в нос им ударил тяжелый запах нафталина. В первый момент они не могли понять: то ли это военный музей, то ли театральное ателье. В глазах запестрело от обилия военных мундиров: немецких, русских, английских, был среди них даже китель непальского адмирала. Судя по набору, гитлеровская разведка пока еще работала с размахом.

— Ничего себе! Хорошенький гардеробчик! — с изумлением воскликнул Виктор.

— Ну, наконец дождались, а то все в унтерах ходим, — согласился с ним Николай и потянулся к адмиральскому кителю.

— Рановато еще, бери что попроще, — остановил его Гальфе и приказал: — Пауль, подбери два офицерских кителя и смотри, чтоб были поновее!

Кладовщик не спешил. Опытным взглядом он смерил их с головы до ног, потом взял деревянный метр и приложил к плечам Дуайта. Тот недовольно проворчал:

— Так он кладовщик или гробовщик?

— Действительно, Пауль, чего копаешься? У нас нет времени. Курмис, наверное, уже рвет и мечет! — начал терять терпение Гальфе.

— Так он здесь?! — удивился Виктор.

— Да, его недавно перевели. Служит теперь в Шестом отделе.

— Да, Вить… Если бы не мы, то торчал бы до сих пор в Пскове, — глубокомысленно протянул Дуайт.

— А к чему весь этот маскарад? — продолжал допытывался Виктор. — Это как-то связано с Курмисом?

— Сами у него спросите. Я могу только сказать, что вас ждут в Берлине, поэтому поторапливайтесь, — подгонял Гальфе.

— В Берлин?! — воскликнул Николай. — И слава богу, а то уже осточертела такая жизнь!

Порассуждать на эту тему дальше им не пришлось. Появившийся из-за стеллажей кладовщик выложил на стол два совершенно новеньких офицерских мундира, затем он исчез за перегородкой и вернулся с охапкой сапог.

— Жаль, а так хотелось поплавать… — Николай с сожалением отложил в сторону адмиральский китель, взял мундир и отправился за ширму переодеваться.

Виктор последовал его примеру. Кладовщик не подкачал: мундир, сшитый из настоящего офицерского сукна, сидел на нем как влитый, лишь сапоги оказались великоваты, да и то ненамного.

Перед зеркалом у стеллажей уже вертелся Дуайт. Физиономию его озаряла довольная улыбка — в новом мундире он выглядел представительно. Единственное, что огорчало, — пустые погоны.

— Вот жизнь! — помрачнев, с обидой сказал он. — Служу, служу, а звезд с неба не хватаю!

— Видно, Коля, судьба такая: светят они не нам, а другим, — подыграл ему Виктор.

— Не переживайте — скоро и вам засветят! — многозначительно заметил Гальфе и поторопил: — Все, заканчиваем и идем в штаб.

Поскрипывая новыми сапогами, они с нетерпением спешили на встречу с Курмисом. Тот дожидался их в кабинете Зигеля. В глаза бросилось пышное шитье его погон. Курмис, похоже, еще и сам не успел привыкнуть к новому званию — штурмбанфюрер, — поэтому без обиды ответил на старое приветствие своих подчиненных. За те несколько недель, что они не виделись, в нем произошли разительные изменения. Под мундиром обозначилось маленькое брюшко, жесткие складки у рта разгладились — судя по всему, служба в Берлине пошла ему на пользу. Даже поведение его стало иным: он крепко пожал руки обоим, похвалил форму и пригласил спуститься вниз в машину. По дороге он отделывался общими фразами, ссылаясь на то, что все разъяснения они получат в Берлине от Грефе.

Прозвучавшая фамилия еще больше разожгла любопытство Виктора. Возможно, она как-то связана с планируемой гитлеровцами операцией, но подтверждений этому у него не было.

Чем меньше километров оставалось до Берлина, тем заметнее Курмис нервничал. Предстоящая встреча у руководства «Цеппелина» немало значила и для него лично — ведь именно с его подачи завертелась вся эта карусель. То и дело поглядывая на часы, он поторапливал водителя и успокоился, лишь когда машина остановилась перед мрачной каменной громадой Главного управления имперской безопасности.

«Десять двадцать, — отметил про себя Виктор. — Восемнадцатое июня 1943 года. Надо бы запомнить эту дату. Будем считать ее условным началом следующего этапа операции, разработанной на Лубянке, за тысячи километров отсюда. А что, если нет?»

Курмис не дал им даже осмотреться и сразу повел к третьему подъезду. На входе часовой преградил им путь, бегло проверил удостоверение Курмиса и принялся искать фамилии Виктора и Николая в списке пропусков. Пока он этим занимался, Виктор разглядывал вестибюль. Взгляд его упал на объявление: «24 июня состоится футбольный матч между сотрудниками 1-го и 3-го отделов».

— Ну, почти как у нас! — съязвил он.

— Это где — у нас? — удивленно переспросил Курмис.

— Где-где — в НКВД! — ответил за Виктора Николай и расхохотался.

Курмис болезненно поморщился, но промолчал. Зато каменная физиономия часового рассыпалась на куски — он ничего не мог понять: эти сумасшедшие русские позволяют себе смеяться там, где берлинцы предпочитают и близко не появляться.

— За мной! — оборвал веселье новоиспеченный штурмбанфюрер.

Разведчики, перескакивая через несколько ступеней, едва поспевали за ним. На лестничной площадке у них еще раз проверили документы, и, уже нигде не останавливаясь, они двинулись по бесконечно длинному коридору. С обеих сторон на них смотрели одинаковые двери с номерами на металлических табличках. Курмис, еще не успевший освоиться на новом месте службы, постоянно вертел головой. Наконец он остановился и, помедлив, неуверенно открыл дверь. За ней оказалась небольшая приемная.

— Отто, на сегодня нам назначена встреча у господина оберштурмбанфюрера! — обратился Курмис к затянутому в ремни адъютанту Грефе.

— Я знаю — у меня записано, — кивнул тот и потянулся к телефону.

В трубке раздался щелчок, и глуховатый голос ответил:

— Вас слушают!

— Прибыл штурмбанфюрер Курмис и вместе с ним еще двое, — доложил адъютант.

— Пусть заходят!

Курмис, а вслед за ним и его подопечные прошли через узкий темный тамбур и оказались в просторном кабинете. Он мало чем отличался от других, которые им приходилось видеть за последние дни. На стене висел неизменный портрет Гитлера, под ним — уставленный телефонами стол, в углу — несгораемый сейф.

Руководитель «Цеппелина» оберштурмбанфюрер Гайнц Грефе напоминал собой старого кота. Все его движения были по-кошачьему мягкими и пластичными. На невзрачном, землистого цвета лице выделялись глаза. Холодные и неподвижные, они как рентгеном просвечивали вошедших. К удивлению Виктора, он говорил на сносном русском языке, но был немногословен. Деталей операции он не затрагивал. В заключение он огорошил присутствующих заявлением о предстоящей встрече с всесильным шефом службы имперской безопасности Германии обергруппенфюрером Эрнстом Кальтенбруннером.

Для самого Курмиса это явилось громом среди ясного неба, его вытянувшаяся физиономия покраснела. Он с тревогой посмотрел на часы — стрелки показывали десять тридцать, — потом перевел взгляд на свои запылившиеся сапоги и занервничал.

Грефе с холодной иронией заметил:

— Штурмбанфюрер, лучше подумайте, как сверкнуть умом, а не сапогами.

Курмис поджал губы и угрюмо нахохлился. Разведчики стояли навытяжку, а Грефе продолжал говорить, будто молотком заколачивал гвозди в доску.

— Прошу помнить, на доклад отводится не больше пятнадцати минут, поэтому на вопросы обергруппенфюрера отвечать только кратко и по делу. В детали вдаваться ни к чему — он знаком с планом операции «Иосиф». Ясно?

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер! — в один голос ответили присутствующие.

— Хорошо! — кивнул он и продолжил инструктаж: — Теперь по существу доклада. Я предполагаю, что вам может быть задан ряд вопросов… — И его указательный палец нацелился на Виктора: — Вот вас что заставило пойти на сотрудничество с германской разведкой?

Тот замешкался, но тут же уверенно проговорил:

— Большевики лишили…

— Только не надо общих слов! — перебил его Грефе. — У нас тут слюнтяев нет. В разведке работают либо циники, либо фанатики, но в конечном счете и теми, и другими движут амбиции, деньги и страх.

— Мне назад в Совдепию все пути отрезаны! — обреченно сказал Виктор.

— Значит, страх! Тоже хорошее средство, но рано или поздно он проходит, — с сарказмом произнес Грефе и, согнав с лица кривую ухмылку, спросил: — В таком случае, господин Бутырин, что заставит вашего родственника пойти на контакт с нами?

— Вы имеете в виду с Германией?

— Да!

— С Германией будет сложно, поэтому я предлагаю провести его вербовку от имени американцев. Как-никак, а они сегодня союзники большевиков.

— Мне докладывали о вашем предложении, и я считаю его вполне разумным, — согласился Грефе. — Но, с другой стороны, при такой должности и таком положении ради чего, спрашивается, ему рисковать?

— В Советской России все относительно. Сегодня ты министр, а завтра бульдозерист на лесосеке, а может, и того хуже. И дядя знает это не понаслышке. В сороковом после возвращения из Америки — он был там в командировке — НКВД арестовало его, и если бы не война, то неизвестно, чем бы все закончилось. Теперь он у них на крючке — любая промашка грозит расстрелом, перед которым неминуемы жестокие издевательства. Поэтому американский паспорт, солидный счет в иностранном банке и перспектива осесть где-нибудь в тихой Флориде либо под Вашингтоном для него далеко не худший вариант. Я думаю, это должно сработать. Дядя любит жить на широкую ногу, а еще больше любит деньги. Вопрос будет заключаться только в цене, и если… — Но Виктору так и не удалось закончить свою мысль.

— Достаточно! Это уже не имеет отношения к теме доклада, — оборвал его Грефе и распорядился: — Прошу вас помнить, при беседе у господина обергруппенфюрера внимательно слушать вопросы и отвечать только по существу. Все, на этом разговоры закончились! Пора идти. А вы, Курмис, подождете нас в своем кабинете.

Оберштумбанфюрер поднялся из кресла и направился к выходу. Разведчики, держась на почтительном расстоянии, поспешили за ним.

В особом секторе все было пропитано духом аскетизма. На этот раз часовые внимательно проверяли документы даже у Грефе. Виктор заметил, как на подходе к приемной Кальтенбруннера он суетливо пригладил рукой растрепавшуюся прядь волос.

Само имя «несгибаемого Эрнста» заставляло биться сердца соратников по партии тревожно и учащенно. Редкая улыбка на иссушенном, как кора дуба, лице, испорченном шрамом — след невоздержанной молодости, — только непосвященных могла ввести в заблуждение. В недавнем сорок втором, после убийства в Праге английскими агентами начальника Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, он жестоко отомстил за его смерть. В первый же день после назначения на пост предшественника тысячи чехов были арестованы и расстреляны. Потом он железной рукой навел порядок в собственном управлении — сотни офицеров отправились на фронт искупать кровью допущенные в работе промахи.

Разоблачение «Красной капеллы» — целой сети русских резидентур, опутавшей многие города Европы, в том числе и Берлин, где шпионы сумели пробраться в святая святых — Главный штаб авиации, а потом умудрились утащить важнейшие секреты из-под носа Геринга — и, наконец, захват большевистских агентов в Бельгии, Франции и Германии — это, а еще больше собачья преданность Кальтенбруннера подняли его в глазах фюрера. Гитлер теперь без тени сомнения не только доверял ему расправу над внутренними врагами рейха, но и все чаще привлекал к проведению самых ответственных разведывательных операций его управления взамен «начавшего дряхлеть и пробуксовывать» Абвера. Агенты Главного управления имперской безопасности активно работали во всех странах Европы, в далекой Латинской Америке, Африке и Азии. Они добывали бесценную информацию о планах союзников Сталина, но судьба войны решалась не где-нибудь, а на Восточном фронте. Поэтому проникновение в глубокие тылы русских считалось задачей номер один. Глобальные планы, создаваемые в рейхсканцелярии, все чаще и чаще давали сбои. Громкие победы чередовались с сокрушительными поражениями. Бывало и так, что Сталин клевал на дезинформацию, но быстрые наступления сменялись затяжными боями, изматывающими силы вермахта, а затем эти большевистские фанатики предпринимали контрнаступления и крушили лучшие дивизии фюрера. Все эти проблемы призвана была разрешить операция, получившая название «Цитадель».

Эрнст Кальтенбруннер, начальник Главного управления имперской безопасности

До начала операции «Цитадель», которая по всем расчетам должна была переломить хребет упрямому «русскому медведю», оставалось меньше месяца. Поэтому все совещания у Гитлера заканчивались одним и тем же: он требовал от своей разведки разгадать замыслы Сталина. Однако, несмотря на массовую заброску агентуры в тыл Красной Армии — только весной сорок третьего года через фронт переправили свыше трехсот разведывательно-диверсионных групп, — результаты оказались плачевными. Едва ли не половину агентов ликвидировали в первый же день заброски, оставшиеся в живых тоже долго не продержались. Несколько десятков групп, которым повезло больше, высылали информацию в основном сиюминутного тактического характера или же, как потом выяснялось, тонко подготовленную дезу советской контрразведки. Так или иначе, но больше месяца удавалось продержаться лишь единицам, а обратно возвращались отдельные счастливчики.

В этой ситуации недавний доклад Грефе о перспективной агентурной группе «Иосиф» опытный профессионал Кальтенбруннер оценил по достоинству. Дядя агента Попова, оказавшийся заместителем наркома Кагановича, был для них поистине бесценной находкой. В случае его удачной вербовки «Цеппелин» получал доступ к стратегическим секретам Сталина. Планируемые Леоновым планы перевозок позволяли заблаговременно узнавать о будущих ударах русских армий. Гиммлер тоже зацепился за группу и взял на личный контроль подготовку к операции. Все это выводило ее на такой уровень, что Кальтенбруннер решил лично познакомиться с агентами. В лежащих перед ним делах материалов было более чем достаточно, но он, чтобы снять последние вопросы и развеять сомнения, вызвал разведчиков к себе.

Адъютант Кальтенбруннера сидел за столом и перечитывал бумаги. Услышав шаги, он вскинул голову и придирчивым взглядом чиновника прошелся по посетителям. Затем, состроив презрительно-кислую мину, будто бы не хозяина, а его самого отрывали от важных государственных дел, сухо объявил:

— Обергруппенфюрер ждет вас! Можете пройти, господин оберштурмбанфюрер! В вашем распоряжении не больше пятнадцати минут!

Грефе глубоко вдохнул, будто перед прыжком в воду, и вошел в кабинет. Через несколько секунд дверь распахнулась, и он нетерпеливо махнул рукой Дуайту. Тот, побледнев от волнения как полотно, на негнущихся ногах двинулся за ним. Виктор невольно заразился общей нервозностью. Внутри у него тоже все затряслось, а мысли еще больше начали сбиваться. Шуршавший бумагами адъютант только еще больше напрягал его. Он отвернулся к стене и, поглядывая на часы, в очередной раз принялся перебирать аргументы, которые смогли бы убедить Кальтенбруннера в успехе предстоящей операции.

Прервал эти его терзания мягкий стук двери. Он поднял голову — из кабинета вышел раскрасневшийся Грефе, а вслед за ним — Дуайт. Они пробыли у Кальтенбруннера всего восемь минут, и Виктор с тревогой посмотрел на оберштумбанфюрера, пытаясь по его лицу прочесть ответ. Быстро покинув приемную, они вернулись в кабинет Грефе, где тот, выдержав томительную паузу, объявил:

— Ваш доклад, господин Бутырин, отменяется! Опергруппенфюрер срочно выехал к фюреру! Группа «Иосиф» нашла полную поддержку! Считайте, что с этого момента операция уже началась! Это приказ!

Последние слова Грефе прозвучали для Виктора самой сладкой музыкой.

Густые плотные облака, казалось, стелились над самой землей. В них, как в вате, тонул надсадный гул моторов крадущегося в кромешной темноте «хейнкеля» — спецсамолета особой эскадрильи рейхсфюрера СС Гиммлера. На подлете к железнодорожной станции Егорьевская он сбавил скорость, круто развернулся на мгновение, казалось, завис в воздухе, подставив земле борт с открытым люком. Через несколько секунд в ночном небе распустились огромными белыми тюльпанами купола двух парашютов и медленно поплыли в сторону озера. Налегая на стропы, диверсанты проломили густую стену прошлогоднего камыша у самой кромки берега.

Двадцатого июня 1943 года в ноль часов десять минут дежурный по 47-й радиолокационной станции засек нарушителя на экране радара и немедленно сообщил на командный пункт. В ноль часов пятнадцать минут об этом уже знали в штабе Первой воздушной армии Западного фронта и в армейском отделе СМЕРШ. На перехват гитлеровского самолета тут же бросились истребители, а на земле по тревоге были подняты оперативно-поисковые отряды и комендантские группы. В ноль часов сорок пять минут несколько сотен солдат и офицеров из дивизии внутренних войск НКВД по охране тыла действующей армии уже сидели в грузовиках, которые двумя колоннами с максимальной скоростью устремились к Егорьевской.

К рассвету подвижные группы НКВД и военных комендатур блокировали ближайшие к станции дороги, а оперативно-поисковые отряды взяли в кольцо квадрат леса, где высадились диверсанты. Поиск продолжался недолго — видимо, гитлеровцы слишком торопились и даже не потрудились спрятать парашюты, которые так и валялись прямо на берегу озера. На влажном песке отчетливо проступали отпечатки сапог. Розыскные собаки быстро взяли свежий след, но у ближайшего ручья он безнадежно оборвался. Поджав хвосты, животные жалобно скулили, виновато поглядывая на проводников. Многокилометровая пробежка вдоль ручья ничего не дала — диверсанты словно растворились в воздухе. Трубки телефонов в штабах раскалывались от многоэтажного мата, но изменить что-либо пока не представлялось возможным.

А в это самое время в тридцати километрах от Егорьевска в кабинет начальника станции Хорлово вломились двое. Один из них, в звании капитана, безапелляционным тоном приказал немедленно предоставить им прямую связь с Москвой. У начальника станции, оглохшего от непрерывных телефонных звонков, уже не было сил сопротивляться: слабо махнув рукой на аппарат, он отвернулся к окну.

— Порфирий Савельевич, — просунул голову в кабинет его заместитель.

Увидев офицеров, он так и не решился задать ему вопрос. Взгляд упал на старшего лейтенанта. Тот, сидя на топчане, мял в руках незажженную папиросу. Под его сапогами на глазах расплывалась грязная лужа. Перемазанный вещмешок потемнел от воды.

— Так я… это… потом зайду. — Заместитель с испугом поспешил захлопнуть за собой дверь.

— Алло, алло, Москва? — пытался докричаться до телефонистки капитан.

Когда наконец сквозь треск и шум прорвался ее голос, он гаркнул:

— Немедленно соедините меня с дежурным по Главному управлению контрразведки СМЕРШ Государственного Комитета Обороны!

Рука начальника станции лихорадочно зашарила по пуговицам кителя. От слов капитана перехватило дыхание, но тому не было никакого дела до старика.

В трубке раздавались неясные шорохи, а затем на удивление четко прозвучал голос:

— Дежурный вас слушает.

— Дежурный по главному управлению СМЕРШ? — лишний раз удостоверился капитан.

— Да! Что вы хотите? Представьтесь.

— Полковник Утехин на месте?

— Нет!

Капитан замялся, а затем спросил:

— А Виктор Семенович?

— Какой?

— Абакумов.

В трубке возникла долгая пауза. Челюсть начальника станции отвисла. Капитан перехватил его взгляд, насупил брови и кивком показал на дверь.

Когда старик вышел, он снова склонился над телефоном:

— Доложите товарищу Абакумову, что прибыл Северов! И не один, нас двое! Находимся мы на железнодорожной станции Хорлово! С нами посылка и…

Закончить фразу ему не дали. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь ворвалась толпа бойцов с младшим лейтенантом во главе. Еще не нюхавший пороха офицер, почти мальчишка, ошалело потрясая пистолетом, закричал:

— Стоять! Руки вверх!

Натиск оказался настолько стремительным, что капитан не успел ничего предпринять. Бойцы завалили его и старшего лейтенанта на пол и придавили своими телами. В проеме двери промелькнуло возбужденное лицо заместителя начальника станции. Он торжествующим взглядом смотрел на поверженных врагов, радуясь в душе своей догадливости. Последним влетел в кабинет старшина. Стреляный воробей, он сразу бросился к вещмешкам. Крепкие и цепкие пальцы сноровисто развязали веревки, и в ноги младшего лейтенанта полетели пачки махорки, нательные рубашки и портянки. Под ворохом белья тускло блеснул металл, и старшина, вскинув над головой радиостанцию, торжествующе выдохнул:

— Ну что, попались, суки фашистские?! От нас не уйдешь!

— Мы свои! — просипел капитан и тут же получил зуботычину.

Щуплый боец, потирая ушибленные пальцы, с ненавистью сказал:

— Знаем мы таких своих! В СМЕРШ быстро разберутся, кто свой, а кто фрицевская сволочь!

— Мне туда и надо, — сплюнув на пол сгусток крови, с трудом произнес капитан и, задрав голову, потребовал: — Дайте договорить по телефону!

Младший лейтенант не знал, что предпринять. Тихо все это время стоявший у стены начальник станции шагнул к нему, наклонился к уху и что-то прошептал. Мальчишка дернулся как от удара током, изменился в лице, метнул растерянный взгляд на телефон, трясущейся рукой подхватил болтавшуюся трубку и, запинаясь, представился:

— Младший лей…й…тенант Ка…а… пелькин у аппарата.

— Какой еще Капелькин?! — рыкнуло в трубке.

— Командир двести сорок седьмого взвода…

— Какой еще, на хрен, взвод?! Откуда ты взялся?

— Мы тут захватили…

— Идиот! Ё… твою мать! Где Северов? Немедленно передай ему трубку! Исполнять! Быстро!!!

— Ка…акой Северов? — спросил потерявший голову, бледный как смерть мальчишка.

— Я Северов! — прохрипел из-под навалившихся бойцов Виктор.

— Хлопцы! Так це ж не диверсанты, а, кажись, наши! — первым сообразил старшина и принялся растаскивать красноармейцев.

Разведчик с трудом поднялся с пола — перед глазами все плыло и покачивалось, — смахнул с подбородка кровь, перехватил трубку у младшего лейтенанта, зло оттолкнув его в дальний угол, и снова повторил:

— Северов у аппарата.

— У тебя все нормально? — спросил дежурный.

— Пока живой, зубов только недостает, — не стал вдаваться в подробности Виктор.

— Ну, ничего, у нас и не такое бывает, — хмыкнул дежурный, догадавшись о том, что происходило в кабинете начальника станции. — Что, не слишком ласково встретили? — не удержался и подковырнул он.

— Как положено, по-нашенски, — в тон ему ответил Северов.

— Вот дураки! — посетовал дежурный. — Ладно, ты этого Капелькина до смерти не парь, чего с него возьмешь — пацан, хотя… вломить по полной программе не мешает для острастки! Если что серьезное, у нас быстро подлечим.

— Витя, ты ему лучше скажи, пусть нормальную охрану дадут, а то до Москвы точно не доедем, — с ожесточением произнес Николай, потирая набухавшую на затылке кровавую шишку.

Бутырин с сочувствием посмотрел на его позеленевшее лицо, перевел взгляд на младшего лейтенанта и снова обратился к дежурному по управлению СМЕРШ.

— Наши дальнейшие действия?

— Находитесь на станции, скоро за вами приедут, — распорядился тот.

— А Капелькин с его идиотами?

— Он что, еще там?

— Да!

— Передай ему трубку.

Капелькин осторожно, будто это была ядовитая змея, взял трубку в руку и, как автомат, заученно повторил:

— Командир двести сорок седьмого взвода…

— Да знаю, что командир взвода! — остановил его дежурный. — Короче, хвалю за бдительность, лейтенант!

— Младший… — поправил трясущийся от страха Капелькин.

— При такой хватке скоро маршалом станешь. Молодец! Далеко пойдешь! А сейчас тебе объяснят, что твоим орлам делать. Ты понял? Выполнять!

— Есть! — ожил Капелькин и потом еще долго не выпускал трубку из рук, не решаясь положить ее на рычаг…

— Стройся! — скомандовал младший лейтенант петушиным голосом.

Бойцы, поправляя гимнастерки и пряча от стыда глаза, наспех равнялись в шеренге.

— То-товарищ ка-апитан, — заикаясь начал мальчишка, но сильный, тренированный удар под дых переломил его пополам. Он несколько раз глотнул воздух широко раскрытым ртом и как подкошенный рухнул к ногам капитана. Тот перешагнул через него и направился к заместителю начальника станции. Бойцы испуганно расступились. Заместитель начальника вжался в стену, дыша так, словно пробежал не один десяток километров с полной выкладкой. Капитан приблизился к нему вплотную и молча сверлил взмокшее от страха лицо.

— Я ведь не знал, то-това-арищ кап-питан… Я все по инструкции… Мы думали… — Он застучал зубами. — Бойцы просто перестарались. Простите, я… мы все искупим. Я…

Договорить он не успел. Короткий рубленый хук в челюсть опрокинул его на пол. Бойцы уже не держали шеренгу, а просто сбились в кучу.

— А ну, быстро привести в чувство обоих! — приказал капитан. — Или вы разучились выполнять команды?!

Бойцы засуетились над пострадавшими. Первым пришел в себя Капелькин.

— Построить людей! — приказал ему капитан.

Повторять дважды ему не пришлось.

— Слушай мою команду: немедленно сдать коменданту оружие, дождаться приезда сотрудников СМЕРШ и каждому лично доложить им о происшествии. В дальнейшем обо всем, что вы здесь видели и слышали, забыть! А кому и как искупать, в СМЕРШ вам подробно объяснят. Приказ ясен, младший лейтенант?

— Т-так т-точно, т-товарищ ка-ка. апитан, — почти прошептал Капелькин. — Д-д-дождаться приезда к-контрразведки СМЕРШ и каждому ли-ично до-оложить о п-происшествии.

— Исполнять! — жестко бросил капитан.

— С-слушаюсь. — Младший лейтенант обреченно поднял трясующуюся ладонь к козырьку фуражки.

Бойцы уныло потупили головы. Старшина-хохол выругался одними губами и первым вышел за порог.

После ухода Капелькина с его группой пришедший в себя начальник станции суетливо захлопотал. Тут же на столе как по волшебству появились пузатый самовар, горка сахара-рафинада, краюха ржаного хлеба и пара печеных картофелин. Но на этом чудеса не закончились. Из шкафа торжественно выплыла бутыль самогона, а к нему — традиционная фронтовая тушенка и сало.

Ядреный, не меньше шестидесяти градусов, первач быстро ударил в голову, и разведчиков потянуло в сон. Усмиряя неприязнь, растущую в груди, начальник станции перевел непрошеных гостей в соседнюю комнату и уложил на топчаны.

Мало кому известная станция Хорлово в последние дни июня сорок третьего года превратилась в важнейший железнодорожный узел. До начала танкового сражения под Курском оставались считанные дни, и через нее шли сотни военных эшелонов с боевыми машинами, оснащенными новейшим оружием: Т-34, КВ и САУ. Подчиняясь совершенно секретным предписаниям Генерального штаба Красной Армии и наркома путей сообщений, они совершали замысловатые маневры по густой железнодорожной паутине, чтобы запутать гитлеровскую разведку и сосредоточиться в нужный час для ответного удара по бронированной армаде гитлеровцев.

Но Виктор с Николаем не подозревали об этом. Спали они крепко и безмятежно, не слыша грохота колес и матюганий начальника станции за стеной. Но, как это и бывает на войне, разбудили их всего два коротких слова: «Ребята, подъем!», а ведро ледяной воды из колодца быстро прогнало похмелье. Привкус крови во рту живо напомнил о недавнем инциденте, но это сейчас было не главным — теперь уже с ними ничего такого произойти не должно.

Во дворе разведчиков поджидал трудяга армейский «козлик». Поодаль стояла крытая полуторка с бойцами комендантской роты, рядом с ней прохаживался старлей-смершевец. Участники неудачной поимки «диверсантов» обреченно ждали своей участи, держа неровную шеренгу в дальней части двора.

— Старший лейтенант, подержите-ка этих героев у нас до особого распоряжения, — приказал приехавший за разведчиками капитан.

Старлей молча кивнул и отправился выполнять не самое приятное, но необходимое в условиях войны поручение. Он подал знак своим бойцам, те выскочили из кузова, окружили задержанных, обыскали каждого из них и подтолкнули к грузовику. Чихнув сизоватым дымком, полуторка покатила со двора.

Разбитной водитель «козлика» между тем подхватил вещмешки гостей, уложил в «собачник» и вопросительно посмотрел на капитана.

— В Москву, Толя, и побыстрее! — распорядился тот.

— Тогда держитесь, товарищ капитан, чтоб не сдуло! — рассмеялся сержант, и машина, лихо развернувшись, отъехала от станции.

Поселок был забит повозками и машинами, но сержанту, где глоткой, а где нахальством, удалось пробиться к московскому шоссе, и там он показал, на что способен. Хлеставший в разгоряченные лица ветер не спасал от полуденной жары. Солнце палило немилосердно. Клубы раскаленной пыли поднимались столбом. Пыль набивалась за ворот гимнастерок, прилипала к коже, скрипела на зубах, грязными солеными ручьями стекала по лицам, но война и не предполагала других дорог. Виктор жил ожиданием встречи в Москве. Ему было чем гордиться: он не только выполнил поставленную перед ним задачу, но и сумел сделать гораздо больше — рядом с ним сидел перевербованный кадровый сотрудник «Цеппелина».

А Николай Дуайт-Юрьев, похоже, до сих пор не мог поверить в то, что его не арестовали. Обычно говорливый, он за последние два часа произнес не больше пары фраз и теперь насупленно смотрел по сторонам. Перед ним разворачивалась чудовищная панорама. Гитлеровцы давно уже отступили от Москвы, но все вокруг живо напоминало о тяжелых боях. Глубокие, словно незаживающие раны, противотанковые рвы терялись в знойном мареве. На обочине ржавели искореженные огнем остовы танков и артиллерийских орудий. На месте деревень в небо сиротливо смотрели иссеченные осколками колодезные журавли и кирпичные трубы печей.

Вскоре дорога стала ровнее, а глаза уже не так резала разруха — до Москвы оставались совсем немного.

К этому времени на Лубянке в тесноватом кабинете полковника Утехина уже сидели начальник второго отделения капитан Андрей Окунев и старший оперуполномоченный Сергей Сафронов. Новость о возвращении с задания Северова взбудоражила всех. После потери связи с ним они жили надеждой на то, что руководство «Цеппелина» не разгадает игры Москвы. Теперь их опасения за судьбу разведчика остались позади. Северов вернулся, и не один. Кого он приведет с собой, на Лубянке могли лишь догадываться, но не это сейчас было главным, гораздо важнее было то, что противник, похоже, принял за чистую монету разработанную ими рискованную оперативную комбинацию.

Офицеры ерзали на стульях, сверля Утехина вопросительными взглядами. Тот не стал испытывать их терпения и, не считая нужным скрывать радости, просто сказал:

— Ребята, потерпите, я еще сам мало что знаю! Одно могу только сказать — совсем скоро Северов будет здесь!

— Здесь?! Вот молодчина! Из такой ситуации выбрался! — зазвучали голоса.

— Тише! Тише, товарищи, а то удачу спугнете! — пытался успокоить подчиненных Утехин.

Скупые на эмоции, на этот раз они дали им волю. Груз колоссальной ответственности за операцию наконец спал с их плеч, и даже Сафронов, не замеченный в особой сентиментальности, признался:

— Георгий Валентинович, честно могу сказать, что, когда фрицы развели Северова и Гальченко, я, грешным делом, подумал, что на операции, да и на нем самом можно ставить крест.

Рапорт В. С. Абакумову с предложением о начале радиоигры «Загадка»

— У меня тоже были такие сомнения, но чего об этом вспоминать, теперь наша очередь за дело браться, — заметил Окунев.

— Совершенно верно, Андрей, последнее слово должно быть за нами, и тут никак нельзя подкачать, — согласился Утехин.

— Не подкачаем, Георгий Валентинович, мы ведь не лыком шиты! — заверил Сафронов.

— К тому же сейчас не сорок первый, — поддержал его Окунев. — Война за два года нас тоже кой-чему научила. Работа того же Гальченко подтверждает, что и Абвер нам по зубам. Операция…

— По зубам, говоришь? — перебил Утехин, и на его лицо набежала тень. — Ты, Андрей, не спеши, а то кабы потом челюсть вместе с головой не потерять. Не забывай, что игру нам предстоит вести не с момент-агентами, которых при концлагерях на скорую руку клепают, а с настоящими мастерами, имеющими еще довоенный опыт работы.

— А я и не обольщаюсь, Георгий Валентинович, — не стал обижаться тот. — Думаете, забыл, как зимой обожглись с подставой Ильченко? Трех таких парней из-за этого гада потеряли!

— Это хорошо, что не забыл, потому что второго прокола, тем более в такой операции, мы допустить не имеем права.

— Не допустим! Тут они в наших руках!

— Тут еще голова нужна! — сухо заметил Утехин. — Я не меньше вас радуюсь, что Северов живой, да еще и с подарком вернулся, но не стоит забывать — вернулся он из Берлина, а там не хуже нас дело знают. Не мне вам объяснять, как в СД и в гестапо людей обрабатывают.

— Значит, будем проверять, и в первую очередь этого гитлеровского засланца! — заключил Сафронов.

— Правильно мыслишь! — одобрил Утехин. — А для начала определимся, откуда плясать начнем. Малаховка или городская квартира? Как думаете, ребята, где они скорее всего выйдут на связь, ежели что?

Контрразведчики призадумались. У каждого варианта были свои преимущества и недостатки. В поселке, где находилась служебная дача СМЕРШ, людей почти не было. Каждый человек был здесь на виду, и в таких условиях искать связи с резидентом не представлялось возможным. И если вернувшиеся из Берлина намерены вести двойную игру, скорее всего, они на время затаятся, дожидаясь подходящего момента. Но как раз этого самого времени ни у Утехина, ни у его подчиненных не оставалось: логика развития операции, а еще больше ход последних событий на фронте диктовали свои условия. Надо было идти на риск: селить Северова с его подопечным прямо в городе, на одной из конспиративных квартир в Тихвинском переулке, и предоставить им полную свободу действий, в расчете на то что опытные разведчики наружного наблюдения смогут засечь любой подозрительный контакт.

Решив вопрос с размещением, они засели за разработку плана проверки. Работа над ним уже подходила к концу, когда в кабинете раздался звонок телефона — дежурный по главку по всей форме сообщал, что в управление СМЕРШ Московского военного округа доставили двух задержанных на железнодорожной станции Хорлово гитлеровских агентов-парашютистов. Заперев документы в сейф, группа в полном составе выехала на встречу с Северовым.

Дорога в управление заняла не больше двадцати минут, и все это время их мучила мысль — не сломался ли Северов, пока находился в стане противника? За время войны они десятки, сотни раз беседовали с выполнившими задание в тылу врага советскими разведчиками, десятки, сотни раз они допрашивали взятых в плен либо добровольно перешедших на нашу сторону гитлеровских агентов, и каждый раз вопрос о том, насколько можно доверять этим людям и той информации, что они предоставили, оставался актуальным. Жестокое, но справедливое правило разведки «не проверил — значит, проиграл» сурово действовало как для своих, так и для чужих. Для всех одинаково строго и по-военному жестко.

По-человечески Утехин готов был задушить в объятиях чудом уцелевшего Северова, но, как профессионал, он обязан был ставить под сомнение каждое его слово. Тем не менее, когда навстречу ему из кресла поднялся осунувшийся, заросший густой щетиной Виктор, да еще со следами «горячего» приема бойцов Капелькина, в нем что-то дрогнуло. Шагнув друг к другу, они крепко обнялись. Настороженный Дуайт молча наблюдал за их встречей. Пожав ему руку, Утехин ощутил легкую дрожь, и это напомнило ему, что впереди предстояла трудная работа.

Подождав, когда схлынут первые эмоции, он поручил офицерам заняться Дуайтом, а сам вместе с Виктором перешел в соседнюю комнату, чтобы побеседовать с разведчиком наедине.

За окном уже сгустились ночные сумерки, когда Виктор и Николай закончили писать последние строчки в своих рапортах. Завершился их первый день в Москве ужином в столовой управления, после него они вместе с Сафроновым отправились на конспиративную квартиру, а Утехин и Окунев возвратились на Лубянку. Не заглядывая к себе, контрразведчики поднялись в приемную Абакумова. Здесь уже находился начальник Третьего отдела подполковник Барышников. С недавнего времени ему приходилось не только заниматься разработкой заброшенных в тыл советских войск гитлеровских агентов, но и держать в своих руках нити всех радиоигр, что вели органы СМЕРШ.

Все вместе они вошли в кабинет. Абакумов задумчиво стоял у окна, обернувшись на стук двери, он вяло поздоровался. На лице его лежал отпечаток смертельной усталости. Перед решающей схваткой под Курском Абакумов практически не спал. При такой нагрузке не выдерживало даже его богатырское здоровье. Глаза от хронического недосыпания воспалились, щеки глубоко запали, кожа напоминала пергаментную маску.

Обложка дела радиоигры «Загадка» Главного управления контрразведки СМЕРШ

Абакумов прошел к столу, предложил офицерам сесть и, не дожидаясь, когда они займут места, поторопил Утехина:

— Времени у меня мало, Георгий Валентинович, поэтому докладывай по существу и начинай с хороших новостей.

— С этим как раз и прибыли, Виктор Семенович! — бодро ответил тот, раскрыл папку и достал из нее рапорты своих подопечных.

— Оставь, потом прочту, а то уже глаза не смотрят! — Абакумов болезненно поморщился, показал на толстую стопу документов и распорядился: — Давай лучше на словах!

— Есть! — Утехин закрыл папку и приступил к докладу. — Если коротко, то наш план сработал! Похоже, в «Цеппелине» всерьез рассчитывают на дядю. Перед Северовым поставлена задача в кратчайший срок подготовить и провести вербовку Леонова.

— Ишь, чего захотели! Леонова им сразу подавай! Чувствуют мерзавцы, что жареным пахнет, потому и спешат! — с сарказмом произнес Абакумов.

— Северов это тоже подтверждает. Перед отправкой Грефе и Курек сулили ему любые деньги, лишь бы поскорее Леонов начал давать информацию.

— Ладно, тут все более-менее ясно, а что второй из себя представляет? Кстати, кого они прислали?

— Дуайта-Юрьева.

— А! Прибалтийского немца, — оживился Абакумов. — Выходит, мы не ошиблись в своем прогнозе. Интересно, и на чем его Северов взял?

— Да на том же, на чем и остальных. Понимают ведь, чем закончится война, вот и трясутся за свою шкуру.

— Ясно! А как разведчик что из себя представляет?

— Профессионал. Дело свое отлично знает, а как человек — хитрый и скользкий. — Переглянувшись с Окуневым, Утехин осторожно высказал предположение: — Есть подозрение, что его могли на хвост Северову подсадить.

— Да? И что, имеются конкретные факты? — насторожился Абакумов.

— Фактов нет, но ряд моментов заставляет задуматься.

— Например?

— Из Пскова в Берлин с Виктором отправили не кого-нибудь, а Дуайта.

— Ну, не вижу в этом ничего особенного. Вполне логично понаблюдать за Северовым через Дуайта и в самом Берлине, — рассудил Абакумов.

— Согласен! — не стал спорить с его доводом Утехин. — Но есть другой, более серьезный факт — беседа с Кальтенбруннером.

— Кальтенбруннером? И в чем тут загвоздка?

— А в том, что на встречу их вызвали обоих, а разговор вели только с одним Дуайтом.

— М-да… Тут действительно что-то такое может скрываться.

— Но это еще не все. — И Утехин выложил самый весомый аргумент: — Не знаю, как у вас, Виктор Семенович, но в моей практике также впервые, чтобы кадрового разведчика назначили радистом, и к кому — к русскому агенту! Что это? Знак признания профессионального превосходства Северова над Дуайтом или ловкий ход, чтобы держать в своих руках самое главное — связь с «Цеппелином»?

— А вот это уже по-настоящему серьезно! — В голосе Абакумова зазвучал металл. Он строго посмотрел на Утехина с Окуневым и с ожесточением произнес: — Выходит, не все так гладко с нашей операцией?

Офицеры замялись, но он, не дожидаясь ответа, потребовал:

— Дайте рапорт Северова!

Утехин торопливо достал из папки полтора десятка густо исписанных Северовым листов бумаги. В них содержалась ценнейшая на первый взгляд информация: фамилии девяноста восьми кадровых сотрудников и ста тридцати трех агентов «Цеппелина», места расположения и система охраны разведшкол и многое другое. Вместе с тем все это могло оказаться лишь разменной картой в стратегической игре гитлеровского руководства, где на кону стояли не жизни второсортных агентов, а решающий успех в летней военной кампании сорок третьего года на Восточном фронте. Поэтому Абакумов внимательно вчитывался в каждое слово, подчеркивал красным карандашом наиболее значимые места и напряженно думал, пытаясь разгадать головоломку, которую, возможно, подсунул им «Цеппелин».

Несколько месяцев назад здесь, в управлении, была задумана рискованная и многообещающая оперативная игра. Не исключено, что немцы уже сделали ответный ход, но какой? Решили использовать Северова втемную, прицепив к нему Дуайта, на которого возложили функцию радиста, чтобы навязать СМЕРШ свою волю и в дальнейшем диктовать ход операции? А что, если это действительно так? Ответ на все возникающие вопросы могли дать только время и… сама радиоигра — одна из самых сложных по исполнению, но зато наиболее эффективная по прогнозируемым результатам контрразведывательная операция.

По замыслу Абакумова вместо классической оперативной двух- или трехходовки предстояло сыграть крупную многоходовую гроссмейстерскую партию, задействовав в ней многие десятки разведчиков и контрразведчиков, агентов-радистов, агентов-связников и специалистов по дезинформации из армейских штабов. В этом поистине смертельном спектакле каждому из них отводилась своя строго определенная роль, и любой просчет мог привести к тяжелейшему глобальному провалу. Но, несмотря на огромный риск, игра стоила свеч, а для настоящего профессионала-разведчика нет и не было более высокой цели, чем вынудить опытного и сильного противника поступать под свою диктовку и при этом создавать у него иллюзию превосходства, которое в последний момент обернется иллюзорным мифом.

В ведомстве Абакумова к середине 1943 года уже провели несколько десятков успешных радиоигр, но все на тактическом уровне в полосе армии, максимум фронта. Этой же предстояло стать первой стратегической радиоигрой, и ее цена, в том числе для него самого, уже была определена Верховым Главнокомандующим. Сталин в последнее время благоволил к начальнику Главного управления контрразведки и даже прощал ему отдельные ошибки, например, когда на сторону немцев перешел генерал Власов, но рассчитывать на снисхождение вождя на этот раз уже не придется.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Абакумова и болезненной гримасой отразились на его лице. Рапорт Северова содержал больше вопросов, чем ответов. Так и не дочитав его до конца, Абакумов какое-то время перебирал листы, затем остановил взгляд на Утехине и озадаченно произнес:

— Да! Слишком уж все круто замешано. Грефе! Кальтенбруннер! Только Гитлера и Гиммлера к ним в компанию не хватает. Фантастика просто! То ли удача сама прет к Северову, то ли черт с нами решил поиграть.

— Это еще не все, Виктор Семенович! — напомнил о себе все это время молчавший Окунев.

— Куда уж больше! — тяжело вздохнув, заметил тот.

— Вторая часть задания Северова напрямую касается товарища Кагановича! — пояснил Утехин.

— Кагановича?! — Брови Абакумова поползли вверх. — Они что, и его решили завербовать?

— Нет! Тут поставлена другая задача — подготовить и провести в отношении него террористический акт.

— Теракт?! Вот сволочи! Ну, это мы еще посмотрим! Геббельс нас каждый день пугает пеньковой веревкой, и ничего — по сию пору живы.

— Виктор Семенович, на этот раз мы имеем дело не с пустой болтовней! В «Цеппелине» на Лазаря Моисеевича нацелились серьезно, — заговорил Утехин. — У нас есть тому конкретные доказательства: специальный пистолет и еще одна штуковина, похожа на ручку, я первый раз такую вижу. По словам Северова, очень опасное оружие: стреляет бесшумно какими-то смертельными газами, убивая все живое в округе.

— И где сейчас эта гадость?

— Передали специалистам в лабораторию на исследование.

— Так! Так! — Палец Абакумова нервно забарабанил по крышке стола.

Это была уже не первая информация, поступившая в СМЕРШ о подготовке терактов против высшего командного состава Красной Армии и руководителей государства. В большинстве случаев дело, однако, доходило лишь до нападения на командиров среднего звена, и то в прифронтовой полосе. Сейчас, судя по докладу Утехина, поражения на фронтах решили компенсировать удачно проведенной акцией по устранению знаковой фигуры. Лазарь Моисеевич Каганович, заместитель председателя СНК, один из любимцев Сталина, именем которого была названа гордость Москвы и всей страны — Московский метрополитен, для этого подходил, как никто другой.

Абакумов напряженно обдумывал последнюю, по-настоящему убойную информацию. То, что смертоносное оружие, которым снабдили Северова и Дуайта, теперь находилось в руках СМЕРШ и уже не представляло никакой опасности для Кагановича, вовсе не означало, что опасность не могла грозить ему с другой стороны. В подобных операциях — и это особенно касалось немцев — всегда старались многократно подстраховаться, и поэтому придерживать такого рода информацию было не только рискованно, но и смертельно опасно. Ее утечка в Наркомат внутренних дел могла означать для него только одно — обвинение в сговоре с врагом и расстрел. Но с другой стороны — не хотелось раньше времени поднимать лишнего шума вокруг Северова. В этот момент в душе Абакумова боролись два противоречивых чувства: интересы дела и опасение за собственную жизнь. В конце концов он остановился, как ему казалось, на самом оптимальном варианте.

— Георгий Валентинович, — приказал он, — в отношении теракта на Кагановича подготовь отдельную докладную на имя товарища Сталина, но в общих чертах, без привязки к Северову, ты понял?

— Так точно. Чтобы раньше времени не засветить операцию! — догадался Утехин.

— Совершенно верно! Полагаю, что для «Цеппелина» на сегодняшний день важнее Леонов с его секретами, но нельзя исключить, что теракт могут осуществить другие группы. Поэтому с докладной не затягивай, а заодно дай ориентировку ведомствам товарищей Берия и Кузнецова, пусть там заранее примут необходимые меры.

— Завтра утром все будет лежать у вас на столе, — заверил Утехин.

— Хорошо, — кивнул Абакумов. — Теперь вернемся к нашим подопечным. Когда у них очередной сеанс радиосвязи?

— Как только легализуются в Москве, — не заглядывая в папку, ответил Окунев.

— Значит, в нашем распоряжении не больше пяти-шести дней, и за это время мы должны определить, с кем имеем дело. С нашим разведчиком или перевербованным агентом.

— Мы с Андреем Николаевичем уже спланировали такую проверку, — заверил Утехин.

— Что конкретно?

— «Наружка», прослушка, подвод надежной агентуры, ресторан, женщины…

— Все понятно! — остановил Абакумов. — Вино, кино и домино! Так не пойдет! Идете по накатанной дорожке, а тут нужна острая комбинация с неожиданной провокацией. Упор при проверке надо сделать на Дуайта. Если это ответная операция немцев, он наверняка не радист, а скрытый руководитель группы.

Утехин в ответ только пожал плечами. Окунев, помявшись, осторожно заметил:

— Виктор Семенович, так быстро подходящих исполнителей мы не найдем! Дуайт — стреляный воробей, его на мякине не проведешь.

— Воробей не воробей, а нервы у него не железные. Тут важно в самую точку попасть! Этого Дуайта просто перевернуть должно. Нам нужна его мгновенная реакция — то, что из него попрет на фоне нервного напряжения, удивления, страха. Короче, то, что его наизнанку вывернет!

— Я понимаю, но где…

— Понимать мало, Андрей! — Абакумов движением руки остановил Окунева. — Скажи, кто есть под рукой из Псковской разведшколы? — спросил он.

— Из Псковской? — удивился Утехин, а через мгновение его лицо просветлело. — Виктор Семенович, я все понял! Найдем!

— Вот и отлично! Действуйте! — поднимаясь, сказал Абакумов и в заключение напомнил: — Не забывайте держать под контролем все сеансы радиосвязи с «Цеппелином». Каждую радиограмму проверяйте хоть под микроскопом до точки, до запятой, но не просмотрите контрольного сигнала.

— Есть! — хором ответили офицеры и повернулись к выходу.

— Погодите! — остановил их Абакумов, перевел взгляд на Барышникова и спросил: — Владимир Яковлевич, а ты что молчишь?

— Жду, когда придет мое время, — невозмутимо ответил Барышников.

— Считай, что пришло — ты ведь у нас главный специалист по гитлеровским «пианистам»?

— Ну, насчет специалиста это слишком громко сказано, мы пока только потихонечку учимся.

— Будет тебе прибедняться!

— Виктор Семенович, а может, Четвертый отдел и дальше поведет операцию? — замялся Барышников. — А то как-то не очень получается — я на все готовое приду.

— Стоп! Давайте не будем делиться! — пресек возможные споры Абакумов. — Здесь всем работы хватит. Как только завершится проверка, ты, Владимир Яковлевич, подключаешься к операции. В полном объеме — ты понял? И больше никаких возражений!

На этом совещание закончилось.

Возвратившись к себе, Утехин и Окунев сели перерабатывать план проверки, который теперь перекраивался под предложение Абакумова. Время уже приближалось к полуночи, но они, захваченные остроумной идеей, продолжали разрабатывать мероприятия. А Виктор и Николай спали мертвецким сном в другой части Москвы.

Дезинформация, использованная в радиоигре «Загадка»

Утро следующего дня началось для них не с рыка инструктора, как обычно, а с шумного трезвона будильника и аппетитных запахов, доносившихся из кухни. Они с трудом оторвали головы от подушек, но, не в силах побороть сладкое искушение сна, снова зарылись в постели. Разбудил их только приход Сафронова. Тот ровно в девять с пухлым портфелем в руках появился на пороге квартиры, и блаженству разведчиков пришел конец.

Сразу после завтрака Сафронов рассадил их по разным комнатам, положил перед ними листы с вопросами, и они принялись отвечать. Лишь после ужина у них появилось совсем немного времени, чтобы до начала комендантского часа побродить по вечерней Москве. На следующий день все повторилось, и так продолжалось почти всю неделю.

Утро двадцать шестого июня ничем не отличалось от других. Как обычно в девять, в квартиру пришел Сафронов, с неизменным портфелем, но на этот раз не стал долго утомлять их. Бегло просмотрев ответы и оставшись довольным, он поспешил на Лубянку. Поскольку никаких распоряжений не последовало, Виктор с Николаем, несмотря на то что за окном сгущались тучи, решили пообедать в городе. Прихватив с собой зонты, они спустились вниз, подошли к остановке и едва успели запрыгнуть на подножку автобуса, как хлынул проливной дождь.

Казалось, что само небо обрушилось на землю. От чудовищных раскатов грома закладывало уши, яркие вспышки молний слепили глаза. Асфальт почернел и вспучился, как свинец во время плавки. Улицы превратились в бурлящие потоки. Автобус ехал медленно, с трудом пробивая себе дорогу. Пассажиры прильнули к окнам, кажется, кое-кто из них даже пропустил свою остановку, чтобы не попасть под потоки дождя. Но ливень продолжался недолго — где-то над Воробьевыми горами еще продолжало погромыхивать, а в центре Москвы уже пробивалось солнце. О разгуле стихии напоминали лишь быстро исчезающее влажное марево да лужи на асфальте. Небо, умытое коротким грозовым дождем, снова ожило и после изнурительной жары заиграло нежными красками. В воздухе появилась та удивительная прозрачность, какая бывает в Москве только в это время года.

Разведчики, доехав до площади Пушкина, выбрались из душного автобуса и не спеша побрели на бульвар. Виктор пристроился в хвост длинной очереди, тянувшейся к газетному киоску, а Николай, стоя чуть в стороне, любовался грандиозной радугой, повисшей над Кремлем.

— Что, Коля, в Пскове такое не часто увидишь? — За его спиной неожиданно прозвучал чей-то голос.

Дуайт резко оглянулся, и его с головы до ног обдало жаром. Из-под низко надвинутого на лоб козырька летней кепки на него смотрел агент Псковской разведшколы Валерий Герасимов. В том, что это был именно он, не было никаких сомнений. Николай прекрасно помнил его характерный московский, на «а», говорок. Четыре месяца назад он готовил Герасимова и еще двух агентов для заброски на длительное оседание в Иваново. И теперь эта ошеломляющая встреча в самом центре столицы.

— Ты, что ли, Герасимов?! — первое, что нашелся сказать Николай.

Тот настороженно оглянулся по сторонам и, понизив голос, с удивлением спросил:

— Не узнаешь, что ли?

— Да нет, узнал!

— Вот это встреча! Уж кого-кого, но тебя, Коля, тут никак не ожидал встретить, — продолжал удивляться Герасимов.

— Работа наша такая, — пробормотал Дуайт.

— И давно здесь?

— Недавно.

— Ну и как оно?

— Да так.

— Понимаю — несладко. Я сам недавно из Иванова еле ноги унес, теперь здесь осел.

— Один?

— Нет, вдвоем, третьего там потеряли. Но, слава богу, «пианист» живой остался.

Голова Николая шла кругом. Еще совсем недавно он изо дня в день трудился над тем, чтобы такие, как Герасимов, вредили русским. И вот эта встреча в центре Москвы… Инстинкт самосохранения подсказывал ему: чтобы спасти себя, надо предать бывшего ученика, но профессиональная честь противилась тому. Он мучительно разрывался, не зная, что предпринять. А Герасимов, сгорая от любопытства, продолжал теребить вопросами:

— У тебя есть связь с нашими?

— Угу, — буркнул Николай.

— А у меня на прошлой неделе подсела.

— Питание кончилось?

— Не, похоже, мне просто с «пианистом» не повезло. Я с ним…

В этот момент от очереди с газетами в руках отделился Виктор.

— Коля! Ты где там застрял? — крикнул он.

Герасимов задергался и уже на ходу бросил:

— Ну и горластый у тебя напарник. Смотри, чтобы беду не накликал! — И шмыгнул в толпу.

— Ты что, лом проглотил? — Виктор подергал Николая за рукав.

Тот оторопело смотрел на него.

— Да что с тобой, Коля?!

— Там Герасимов из Псковской школы! — с трудом выдавил он из себя.

— Герасимов?! Ты хочешь сказать…

— Да! Ошибки быть не может! Я его сам готовил!

— Где он?!

— Да вон тот белобрысый в синей кепке, — мотнул головой Дуайт в сторону толпы.

— Чего стоим?! Я за ним! Ты звони Сереге! — первым опомнился Виктор.

Засунув газеты в карман, он бросился вдогонку за Герасимовым. Тот несколько раз нырял в проходные дворы и переулки, и Виктору пришлось немало потрудиться, чтобы не потерять его из виду.

Больше часа они кружили по центру Москвы. Наконец Герасимов, так и не почувствовавший за собой слежки — по крайней мере, Виктор был уверен в этом, — осторожно оглянувшись, вошел в подъезд какого-то дома. Виктор немного подождал и отправился звонить Утехину, пришлось воспользоваться телефоном, установленным в булочной по соседству. Полковник оказался на месте и немедленно выслал группу захвата. На глазах у Виктора она блокировала дом.

На следующий день Утехин получил подробный рапорт бывшего агента «Цеппелина», а теперь агента-опознавателя СМЕРШ Валерия Герасимова, а также сводки разведчиков наружного наблюдения и технических служб, шесть дней и ночей не спускавших глаз с прибывших из Берлина. Все материалы говорили в их пользу, снимая последние подозрения. Прочитав итоговую справку, подписанную Окуневым, и не найдя в ней «подводных камней», Утехин вызвал капитана к себе и позвонил Барышникову.

В приемную к Абакумову они пришли все вместе. Руководитель СМЕРШ принял их без промедления и, бросив взгляд на внушительную стопу документов в руках Утехина, с легкой иронией заметил:

— Да, Георгий Валентинович, голыми руками тебя не возьмешь! Крепко бумагами обложился!

— Старались, Виктор Семенович, чтобы «белых пятен» не осталось, — не смутившись, ответил Утехин.

— Это прекрасно. Ну, что хорошего можешь сказать?

— Если по основному пункту — абверовской подставе, — то здесь ни Северов, ни Дуайт не дали никакого повода для подозрений.

— Не дали? — усомнился Абакумов. — А может, они просто разгадали наш ход?

— Не похоже, Виктор Семенович! — возразил Окунев. — Я ведь все своими глазами видел — вместе с «наружкой» следил. Они приняли Герасимова за действующего агента «Цеппелина» и вцепились в него как клещи.

— Так-так! Выходит, с прежним хозяином Дуайт не желает иметь дела! А что дала проработка других контактов?

— По Бутырину все чисто, — продолжил Утехин, — что касается Дуайта, то к нему тоже нет больших вопросов. Было два контакта с его стороны, но и те быстро отпали.

— Какие же? — заинтересовался Абакумов.

— Носили сугубо интимный характер.

— Вот кобелина! И когда только успел?!

— Соседей по квартирам, где Дуайт амурил, также проработали, но ничего подозрительного не нашли, — дополнил Окунев.

— Значит, фашистского «хвоста» за ними нет! — заключил Абакумов и после небольшой паузы спросил: — А чем они дышат?

— Бутырин — тут сомнений нет — наш до конца, — заверил Утехин. — А Дуайт хоть и русский наполовину и на сотрудничество пошел сознательно, но фашистское нутро из него временами здорово прет.

— Как тот волк, что все время в сторону леса поглядывает, — согласился Окунев. — Хотя… Сам по себе человек негнилой и перековке поддается. Я думаю, если организовать ему добрую встречу с сестрой, покрутить наши фильмы и правильную дивчину подвести…

— Все правильно, Андрей, но только одним этим его до конца не проймешь! — возразил Абакумов. — В фашистской овчарне мозги промывают так, чтобы они на нас как бешеные псы кидались. Нет, здесь требуется что-то другое.

— А если сожженные деревни или бывший концлагерь показать? Такое точно за душу зацепит! — предложил Барышников.

— А вот это будет как раз в самую точку, а еще лучше отвести в детский дом с сиротами-инвалидами — пусть он им в глаза посмотрит. Там до него точно дойдет, какой он с фашистами собирался устанавливать порядок.

— Организуем все как надо, Виктор Семенович! — заверил Утехин.

— Вот и договорились! Будем считать, что вопрос с первичной проверкой закрыт. Какие есть предложения? — Абакумов внимательно посмотрел на офицеров.

— Пора начинать операцию — время работает против нас! — заявил Утехин.

— Я тоже так считаю, — поддержал его Окунев.

— Наш отдел готов подключиться. Предложения подготовили, — подтвердил Барышников.

— Ну, раз так, приступаем! — подвел итог Абакумов. — А название для операции придумали? — вдруг спросил он.

Офицеры переглянулись. Утехиным ответил первым:

— Есть несколько вариантов.

— И какие?

— Например, «Бумеранг»!

— «Бумеранг»… — повторил Абакумов. — Звучит красиво, да слово какое-то не наше.

— Австралийское! — напомнил Окунев.

Абакумов усмехнулся:

— Андрей, я хоть, в отличие от тебя, в академиях не учился, но тоже кое-что знаю.

— Извините, Виктор Семенович! — смутился тот.

— Значит, говоришь, «Бумеранг»? Нет! Не пойдет! Еще неизвестно, с чем он к нам вернется.

— Может, «Капкан»? — сделал новую попытку Утехин.

Но Абакумов, прищурив глаза, отрицательно покачал головой. Немного помедлив, он предложил сам:

— А если просто — «Загадка»? Пусть фрицы голову над ней поломают!

— Хорошее название, да и по смыслу операции подходит, — поддержал Барышников.

Утехин и Окунев дружно закивали.

— Значит, решили — «Загадка»! — подвел итог Абакумов и, повернувшись к Барышникову, спросил: — Документы к началу радиоигры готовы, Владимир Яковлевич?

— Так точно! — ответил тот и положил на стол рапорт.

Абакумов пододвинул его к себе, взял в руки красный карандаш и, секунду помедлив, произнес:

— Будем надеяться, что нашу «Загадку» в Берлине не разгадают! — После чего поставил на первом листе размашистую резолюцию «Согласен» и расписался.

В тот же день в двадцать три сорок пять по берлинскому времени в эфире зазвучали позывные радиста «PR 7». Группа «Иосиф» приступила к выполнению задания.

«Легализация прошла успешно. «Л» в служебной командировке до 25 июля. Ищем других знакомых и постоянную квартиру.

PR 7»

Эта радиограмма поступила в Берлин поздней ночью 28 июня 1943 года, и первым о ней в отделе «ЦЕТ-1А» узнал Курмис. За спиной штурмбанфюрера были десятки успешных забросок в тыл к русским, но с таким нетерпением, как сейчас, он никогда еще не ждал сообщений. В течение восьми последних дней все его мысли вольно или невольно крутились вокруг Бутырина и Дуайта. Карьера в Берлине начиналась удачно, но теперь многое, если не все, зависело от того, как сложится судьба его подопечных в далекой Москве. Однако после первого обнадеживающего сообщения об успешном приземлении позывные “PR 7” в эфире не появлялись, и Курмис, теряясь в догадках, не находил себе места. Он приходил в кабинет задолго до начала службы и первым делом начинал названивать в радиоцентр. Но дежурный каждый раз говорил ему одно и то же: «PR 7» на связь не выходит, вызовы радиоцентра также остаются без ответа». Поэтому утренние совещания у штурмбанфюрера Курека для Курмиса превращались в настоящую пытку. Тот начинал и заканчивал их одним и тем же вопросом: «Почему молчит «Иосиф?»»

И вот наконец все сомнения, а вместе с тем и наихудшие предположения отпали. Этот девятый после упорного молчания «PR 7» день воистину оказался счастливым! Не успел Курмис войти в кабинет, как на столе требовательно зазвонил телефон. Забыв снять фуражку, он сорвал трубку и услышал хорошо знакомый голос дежурного. Бодрые интонации заставили радостно встрепенуться его сердце. Предчувствия не обманули — это действительно была долгожданная радиограмма от группы «Иосиф», — и, пренебрегая конспирацией, он попросил зачитать ее. Дежурный замялся, чуть кашлянув, но после паузы, показавшейся Курмису длиной в вечность, все же выполнил его просьбу. Три скупых предложения прозвучали для Курмиса самой сладкой музыкой, и даже отсутствие на месте Леонова нисколько не омрачило настроения. Возвращение в Москву главного фигуранта будущей операции было всего лишь делом времени.

Образцы шифров

Образцы шифров

Теперь ему не сиделось на месте, и как только Курек появился в управлении, он тут же поспешил к нему, чтобы порадовать этой новостью.

Начальник отдела «ЦЕТ-1» центрального аппарата «Цеппелин» с самого утра был на взводе, и для того имелись причины: с фронта под Курском сообщения приходили одно хуже другого, кроме того, накануне две последние разведывательно-диверсионные группы из одиннадцати заброшенных в мае — июне, попав под колпак советской контрразведки, перестали существовать. Поэтому сияющий вид Курмиса, а еще больше сообщение об «ожившем Иосифе» смягчили тяжелый осадок от последних неудач и несколько прибавили настроения. Первый шаг в операции был сделан, и сделан успешно! Чтобы доложить об этом успехе Грефе, они поднялись к нему в кабинет.

Тот внимательно выслушал доклад штурмбанфюрера и потребовал еще раз прочитать радиограмму. Она вызывала у него двоякое чувство. С одной стороны, развеялись сомнения в успешной легализации агентов в Москве, а с другой — отсутствие на месте Леонова отодвигало пока главную цель операции — получить доступ к стратегическим секретам русских.

Грефе покосился на календарь. До начала операции «Цитадель», призванной нанести сокрушительный удар по русским в районе Орла и Курска, оставалась всего неделя, а ему до сих пор нечего было доложить шефу РСХА Эрнсту Кальтенбруннеру. «Цеппелину» пока не удалось проникнуть в тайные планы красных генералов, касающиеся контрнаступления. Все оставалось на том же уровне, что и полмесяца назад, когда затевалась эта многообещающая комбинация с высокопоставленным родственником агента Бутырина. СМЕРШ и НКВД, казалось, не имели слабых мест, и сплетенная ими густая защитная сеть не позволяла разведывательным группам пробиться к главным секретам.

В сложившейся ситуации возможная информация Леонова о воинских перевозках в масштабах России нужна была штабам вермахта как воздух. Откладывать было смерти подобно, поэтому Грефе распорядился направить в адрес группы срочную радиограмму с требованием немедленно провести вербовку дяди. Курмис и Курек в душе были против, так как прекрасно понимали всю опасность выезда на место для еще не успевших легализоваться как следует агентов, но промолчали, хорошо зная положение самого Грефе, которому приходилось едва ли не каждый день отдуваться на «ковре» у Кальтенбруннера за провалы последних недель. Там, наверху, требовали действий, а не пустых обещаний, и им ничего другого не оставалось, как форсировать операцию.

Спустя несколько часов после совещания у Грефе фельдъегерь доставил в радиоцентр заверенный текст с указаниями «Иосифу», а 30 июня во время очередного сеанса радиосвязи его приняли в Москве. Для Курмиса вновь потянулось томительное ожидание. Почему-то он был уверен, что поездка агентов к Леонову не состоится либо закончится провалом.

Спустя три дня в эфире зазвучали позывные «PR 7». Расшифровка радиограммы подтвердила его предположения, к счастью, не самые худшие. Агенты сообщали, что Леонов до конца командировки будет находиться в Тбилиси, а предпринятая ими попытка выехать навстречу едва не привела к провалу. После этого Грефе отменил свой приказ, согласившись с тем, что вербовку надо отложить до возвращения дяди в Москву. Но вскоре трагический для вермахта ход событий на Восточном фронте отодвинул на второй план эту проблему.

Через двое суток сжатая до предела гигантская пружина войны выстрелила с чудовищной силой. На исходе ночи 5 июля 1943 года, всего за два-три часа до планируемого Гитлером наступления, в ноль два двадцать пять, советские войска нанесли мощный контрудар по основным местам дислокации немецких частей. Предрассветную тишину расколол душераздирающий рев десятков тысяч орудий, земля встала дыбом от разрывов тяжелых авиабомб и артиллерийских снарядов, казалось, ничто живое не могло уцелеть в этом огненном смерче. Но, тем не менее, армия противника устояла и, постепенно придя в себя, всей своей мощью обрушилась на Центральный и Воронежский фронты. Ее мощные танковые клинья медленно и упорно, несмотря на огромные потери, вгрызались в оборону советских войск. Но уже к 10 июля наступательные возможности гитлеровцев иссякли, а 12 июля в бой пошли части Брянского и Западного фронтов. Все это создало благоприятную обстановку для перехода в контрнаступление войск Центрального фронта.

Напрасно Гитлер взывал к беспощадной борьбе с большевиками и чести воинов-арийцев, победный грохот советских орудий заглушал его истошные вопли, а деморализованные, донельзя измотанные в кровопролитных боях войска все дальше и дальше откатывались на запад.

Грозное эхо Орловско-Курского сражения докатилось и до Берлина. В последние июльские дни сорок третьего года в высших воинских кругах царили растерянность и уныние. Поэтому сообщение группы «Иосиф» о возвращении в Москву Леонова и даже встрече с ним было встречено в «Цеппелине» без особого энтузиазма. Грефе вяло, скорей автоматически, подтвердил свой приказ о скорейшей вербовке «ответственного товарища» и вскоре после этого слег с сердечным приступом.

Дальнейшие заботы об операции свалились на плечи его подчиненных, и Курек с Курмисом принялись наседать на Бутырина. Но тот, «несмотря на все старания», оставался далек от конечной цели — вербовки дяди. В своих радиограммах он признавал, что после провала операции «Цитадель» к родственнику с подобным предложением не так-то просто подступиться, что же касается секретной информации по Наркомату путей сообщения — он делал «все, что мог», добывая ее любыми окольными путями. В августе Бутырину удалось передать важные материалы о крупных перемещениях советских войск в полосе наступления Западного и Юго-Западного фронтов. Они практически полностью подтвердились, что укрепило веру в надежность агента, но так и не отразили полной картины русского наступления. Обстановка на фронтах развивалась настолько стремительно, что разведданные из-за нерасторопности армейских штабистов устаревали прямо на глазах. Правда, это позволяло разведчикам списывать на них же все свои неудачи и уходить от мощных разносов, а кое-кому и от неминуемой отправки на Восточный фронт.

Так продолжалось до конца ноября. Вышедший к тому времени на службу Грефе особого интереса к сообщениям группы не проявлял, гораздо больше его занимала подтачивающая организм изнутри застарелая сердечная болезнь. В конце концов все это надоело Кальтенбруннеру, и 26 ноября он устроил оберштурмбанфюреру настоящий разнос, после которого к Грефе пришлось вызывать врача.

К вечеру, немного оправившись от потрясения, он встал на ноги и потребовал к себе Курмиса, Курека и лучшего аналитика подотдела «ЦЕТ 1А» гауптштурмфюрера Альфреда Бакхауза. Они немедленно поднялись к нему в кабинет и теперь с сочувствием посматривали на пожелтевшее, словно лимон, лицо шефа. На столе Грефе лежала радиограмма от группы «Иосиф», поверх которой была начертана резолюция Кальтенбруннера. Радиограмма поступила накануне, и ее содержание им было известно. В ней, со ссылкой на Леонова, сообщалось о прибытии 23 ноября 1943 года на станцию Москва-Сортировочная танкового корпуса (четыре эшелона) и переброске в район Могилева живой силы и техники противника для подготовки зимнего наступления на этом участке фронта.

Дезинформация по Могилеву, использованная в радиоигре «Загадка»

Резолюция Кальтенбруннера не оставляла сомнений в том, что радиограмма будет направлена самому рейхсфюреру Гиммлеру и начальнику Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковнику Цейтцлеру. Два восклицательных знака, поставленные им, красноречиво свидетельствовали о важности разведданных «Иосифа», но Кальтенбруннер требовал большего — полной информации о плане наступления русских. При всем желании ни Грефе, ни его подчиненные выполнить это указание пока не могли. Бутырин, ссылаясь на «закрытость» Леонова и предвидя последствия от преждевременной расшифровки перед ним, полагал маловероятной прямую вербовку и настаивал на привлечении к сотрудничеству путем постепенного втягивания. Насколько быстро, а главное, с каким результатом могла завершиться эта новая комбинация, здесь, в Берлине, трудно было предугадать. Ситуация снова зависала на неопределенное время, но Кальтенбруннер не хотел больше ждать и требовал от Грефе активных и решительных действий.

Оберштурмбанфюрер болезненно поморщился при одном только воспоминании об унижении, которое сегодня утром ему пришлось пережить в кабинете у Кальтенбруннера, и сердце снова напомнило о себе тупой болью под левой лопаткой. Грефе рефлекторно прижал руку к груди и тяжело вздохнул. Поборов минутную слабость, он выплеснул душивший его гнев на Курека, Курмиса и попавшего под горячую руку Бакхауза. Офицеры понуро смотрели в пол, не решаясь поднять глаза на разбушевавшегося начальника. Его еле слышный вначале голос, с каждым новым словом набирая силу, звучал все громче.

— Господа! Мы с вами проявляем непозволительную медлительность! Операция слишком затянулась! Та отрывочная информация, которую наш агент получает втемную через Леонова, никуда не годится! Мы уже несколько месяцев топчемся на месте, а результата нет! Так дальше продолжаться не может! Опергруппенфюрер крайне недоволен нашей медлительностью! Господа! Сейчас от нас требуются не просто дежурные доклады, а стратегическая информация о планах большевиков. Я повторяю информа…

В этот момент голос Грефе сорвался, горло перехватил нервный спазм. Он дернулся к графину, дрожащей рукой налил воды в стакан и, судорожно глотая, выпил до дна. Офицеры вежливо прятали глаза, стараясь не замечать его слабости, и когда Грефе пришел в себя, Курек, пытаясь смягчить гнев шефа, начал с дежурной фразы:

— Господин оберштурмбанфюрер, мы делаем все, что в наших силах! Я уверен, в ближайшее время группа «Иосиф» заработает в полную силу. Ее последняя информация о подготовке русских к наступлению под Могилевом лишний раз подтверждает, что мы близки к цели.

— Сомнений нет, что Леонов все больше и больше раскрывается перед своим племянником, — поддержал Курмис.

— Господа, я это уже слышу не первый месяц, — с раздражением ответил Грефе.

— Осталось совсем немного, и интуиция подсказывает мне, что мы почти у цели, — гнул свое Курек. — Я рассчитываю…

— Нет у нас этого «немного», Вальтер! Понимаешь, его просто нет! — перебил его Грефе и возвел палец к потолку. — Кальтенбруннеру надоело слушать пустые обещания, он требует решительных действий! Надо искать выход из ситуации, или он, а возможно, и сам рейхсфюрер сделают это за нас.

Его слова были не пустым звуком. Всем, кто сейчас сидел в кабинете, была хорошо известна цена слов «железного Эрнста». Он жил только работой, никогда не жалел себя и того же требовал от подчиненных. Для него, казалось, не существовало недостижимых целей. С упорством фанатика он упрямо шел напролом, и ничто не могло помешать ему в этом. После гибели Гейдриха в сорок втором году в Праге он не позволил РСХА распуститься и собрал всех в один мощный кулак. Со временем Главное управление имперской безопасности превратилось в настоящее государство в государстве. Густая сеть агентов опутала не только саму Германию, но и всю Европу. Одновременно десятки разведывательных операций проводились на громадной территории от Швейцарии до Ирана, Египта и Норвегии, Китая и Латинской Америки. Единственным «белым пятном» на этом шпионском поле оставалась Россия. На Востоке, за «железным занавесом», долго продержаться пока не удалось ни одному серьезному агенту. Поэтому группе «Иосиф», сумевшей на целых полгода закрепиться в Москве, отводилась такая важная роль в задуманной им операции, которая должна была убедительно доказать превосходство РСХА над Абвером. Это прекрасно понимали все присутствующие в кабинете Грефе и мучительно искали выход из создавшегося положения.

— Господин оберштурмбанфюрер, — первым нарушил молчание Бакхауз, — на мой взгляд, задержка в вербовке Леонова связана не столько с нашими неудачами на Восточном фронте, сколько с психологическим барьером, через который Бутырин боится или просто не желает перешагнуть.

— Что ты имеешь в виду, Альфред?! — заинтересовался Грефе.

— Господа! Давайте поставим себя на место Бутырина и Дуайта, — продолжил Бакхауз свои рассуждения. — Они отлично знают, что большинство наших агентов «сыпятся» едва ли не в первый месяц работы. Им удалось продержаться гораздо дольше, и в первую очередь за счет родственных отношений Бутырина с Леоновым: именно они позволяют ему получать — и получать без особого риска — ценную для нас информацию. А не кажется ли вам, что подобное положение как его, так и Дуайта вполне устраивает? Посудите сами — зачем им форсировать вербовку Леонова, если это может нарушить их спокойную жизнь, до предела обострить ситуацию и привести к непредсказуемым последствиям?

— Вполне логично, — согласился Курек. — Как это говорится у русских? Своя рубашка ближе к телу.

— Вы хотите сказать, они специально затягивают вербовку?! — возмутился Курмис. — Я прекрасно знаю Дуайта, это не в его интересах. Зачем ему сидеть на пороховой бочке и испытывать судьбу, если…

— Мартин, не спорь! Ты не хуже меня знаешь, чего на самом деле стоит этот самый Дуайт, — возразил Бакхауз.

— Господа! Это беспредметный разговор, из Берлина всего не увидишь, надо посылать в Москву опытного курьера, — заключил Курек.

Грефе оживился — предложение Курека показалось ему интересным. По крайней мере, оно расширяло ему поле для маневра перед Кальтенбруннером. Теперь тот уже вряд ли сможет упрекнуть его в отсутствии инициативы и бездеятельности. Операция обрела второе дыхание, и Грефе, захваченный новым предложением, распорядился:

— Все, господа, заканчиваем дискуссию! Вальтер прав: ситуацию необходимо изучить на месте, в Москве, и, возможно, уже там принять решение об ускорении вербовки Леонова.

— А ничего другого и не остается, — подтвердил свое предложение Курек.

Бакхауз тоже согласился с ним, а Курмис промолчал.

— В таком случае перейдем к кандидатуре курьера! — взял быка за рога Грефе.

— Штурмшарфюрер Штинацер, — после некоторых колебаний Курек назвал фамилию недавно вернувшегося из командировки курьера.

— Я полагаю, с этой задачей справится оберштурмфюрер Делле, — на этот раз не стал отмалчиваться Курмис.

— Делле? Делле! Бывший ваш подчиненный! — вспомнил Грефе.

— Да, господин оберштурмбанфюрер!

— И чем же он хорош?

— Прекрасно знает Россию, бывал в столице большевиков. До войны в течение полутора лет работал в составе нашей резидентуры под «крышей» технического специалиста. Лично знает Бутырина и Дуайта.

— И первоклассный вербовщик — если надо, самого черта завербует! Я его отлично знаю по совместной работе в Польше, Прибалтике и Словакии, — подержал кандидатуру Делле и Бакхауз.

— С курьером определимся позднее, — не спешил принимать окончательное решение Грефе. — Давайте-ка подумаем, где лучше разместить оперативную базу для нашего курьера. В Москве, под боком у «Иосифа», или все же в Подмосковье?

— В Москве сложно зацепиться, надо искать где-то рядом. — Лысая голова Курека закачалась из стороны в сторону, как у китайского болванчика.

— А если под Калугой, в Малоярославце? Там законсервирован надежный агент, да и удавка НКВД не такая жесткая, как в столице, — вспомнил Бакхауз.

— Малоярославец? — Грефе задумался. Через мгновение в его потухших глазах блеснул слабый огонек, и он оживился: — Господа, а если на эту проблему взглянуть шире! Сводя роль курьера только к вербовке Леонова, мы тем самым ограничиваем свои оперативные возможности.

— Вы имеете в виду организацию резидентуры? — первым сообразил Бакхауз.

— И не просто резидентуры, а создание на базе разрозненных групп, включая группу «Иосиф», мощной, широко разветвленной агентурной сети в самом сердце большевизма!

— Блестящая идея! — загорелся Курек. — Я не сомневаюсь, что она найдет полную поддержку у обергруппенфюрера!

— Это будет настоящий прорыв! — воскликнул Бакхауз.

— Вальтер! Альфред! Давайте не будем опережать события, — оттаял под лестными оценками подчиненных Грефе и, заканчивая совещание, предложил: — Господа, попрошу вас еще раз тщательно взвесить все здесь сказанное и к концу дня внести конкретные предложения.

Через день после совещания у Грефе инструктор-вербовщик Псковской разведывательно-диверсионной школы оберштурмфюрер Петр Делле оказался в Берлине. Изматывающую проверку в кабинетах «Цеппелина» на Потсдамерштрассе, 29 он прошел всего за сутки. Наци до мозга костей, Делле ни у кого не вызвал сомнений в своей надежности, а солидный послужной список (в нем значилась вербовка даже министров) говорил сам за себя.

Курмис снова воспрянул духом — ведь его выбор одобрил сам шеф РСХА — и поэтому всю неделю, пока шла подготовка, не отходил от Делле ни на шаг. Ранним утром шестого декабря вместе с Бакхаузом он отправился провожать его на аэродром.

«Юнкерс» с Делле, его заместителем Кемпке и радистом на борту поднялся над Берлином и взял курс на Смоленск. Там уже поджидал готовый к вылету «Хейнкель-3», но переброску агентов в Малоярославец пришлось отложить — подвела погода: на безоблачном небе засияла россыпь ярких звезд, столбик термометра резко пошел вниз, и после переговоров с начальством решили не рисковать.

На вторые сутки южный ветер принес с собой оттепель. Небо затянуло серыми тучами, и пока не разыгралась метель, летчики побежали прогревать моторы.

Вздымая снежную пыль, самолет легко взмыл в воздух и, набрав высоту, взял курс на восток. Через сорок минут под его крылом еле заметным, пульсирующим пунктиром промелькнула линия фронта. Опытный экипаж уверенно вел самолет к цели. Прошло около получаса, и из кабины пилотов показался штурман. Агенты поняли его без слов, поднялись с лавки и прошли к люку. Штурман ободряюще похлопал по плечу Делле и распахнул дверцу. Тот, едва устояв под напором колючего ветра, ворвавшегося в кабину, собрался в комок и первым шагнул в мрачную бездну.

Спустя сутки служба радиоперехвата НКВД засекла в районе Калуги работу нового передатчика. Через три дня его позывные опять зазвучали в эфире, но теперь уже на сто километров севернее, недалеко от поселка Детчино. В калужском управлении Наркомата госбезопасности сбились с ног, пытаясь разыскать неведомого радиста, но передатчик больше не подавал признаков жизни. За это время агенты «Цеппелина» успели обжиться в доме завербованного еще в годы прошлой мировой войны агента по кличке Кайзер и занялись подготовкой к выходу на связь с московской группой. Опытный, не один раз прочувствовавший на собственной шкуре мертвую хватку советской контрразведки, Делле первую явку намеренно сорвал.

Рапорт Г. В. Утехина В. С. Абакумову о ходе радиоигры

В тот день он отправился в Москву вместе с Кемпке, и там, на Казанском вокзале, смешавшись с толпой, оба по очереди вели наблюдение за третьей платформой. Ровно в час дня там появился Бутырин и, как положено, «засветился» у номерного столба. Постояв немного, он продефилировал по перрону и снова возвратился к столбу. «Хвоста» за ним Делле не заметил, но на связь выходить не спешил, решив на всякий случай перестраховаться и внимательно присмотреться к тому, что происходило вокруг.

Поначалу Бутырин держался уверенно, строго следуя инструкции из последней радиограммы. На груди его топорщился приметный красный шарф, а в правой руке, как и положено, была зажата газета. Все пятнадцать минут, отведенные на явку, он упорно прохаживался вдоль третьей платформы, а когда они истекли, похоже, занервничал. Голова его как на шарнирах завертелась по сторонам, походка стала несколько суетливой. Какое-то время он еще покрутился на вокзале, а затем, смешавшись с волной пассажиров, стремительно метнулся к темному зеву подземного перехода. Едва не упустившие его агенты больше часа мотались за ним по всей Москве, и Делле даже не раз пожалел, что его «коллега» оказался таким докой. В конце концов он привел их к старому купеческому особняку в Тихвинском переулке, где поднялся в квартиру на третьем этаже…

В пятницу все повторилось. Бутырин без опозданий, в тринадцать часов, опять подошел к третьей платформе, но и на этот раз курьера из «Цеппелина» он не дождался. Перед глазами разведчика прошли сотни человек, но ни один из них не подал условного сигнала. Полный сомнений и тревог, с тяжелым сердцем он возвратился в квартиру. На вопросительные взгляды Сафронова и Дуайта он лишь пожал плечами, отрицательно покачал головой, сбросил давивший на плечи полушубок, молча прошел в кухню и устало опустился на стул. Николай, чтобы как-то разрядить обстановку, выставил на стол чугунную сковороду с остывшей яичницей и принялся нарезать хлеб, но Сафронов отказался есть и поспешил на Лубянку.

Оставшись одни, разведчики уныло ковырялись вилками в яичнице, вылавливая куски поджаренного сала. Обед уже подходил к концу, когда в прихожей раздался звонок. Николай, удивленно пожав плечами, прошел в коридор, заглянул в глазок и, увидев расплывчатый мужской силуэт, спросил:

— Кто там?

— Свои! — прозвучало в ответ. — Открывай, а то тут такой колотун, что яйца уже звенят, — раздался незнакомый голос.

Нащупав в потемках ключ, Николай провернул его в замке и приоткрыл дверь. Затянутая паутиной электрическая лампочка едва рассеивала стылый полумрак, что-либо разглядеть в ее свете было трудно. Когда глаза наконец освоились, он увидел низко надвинутую на самые глаза шапку из кролика; нижнюю часть лица звонившего скрывал поднятый воротник. Николай собрался было послать его куда подальше, но слова в последний момент присохли к губам, а сердце ухнуло вниз. Перед ним стоял, нахально перекатываясь с пяток на носки, не кто иной, как инструктор-вербовщик Псковской разведшколы оберштурмфюрер Делле.

— Что, не узнаешь старого приятеля? — Тот с кривой усмешкой шагнул вперед.

— Ланге?! — машинально выпалил Николай, вспомнив кличку одного из самых свирепых преподавателей.

— Тише! Ты еще на весь подъезд заори! — цыкнул тот и предупредил: — Забудь про Ланге — это было там, а здесь я Петр Петрович Смирнов!

— Понял, — с трудом выдавил из себя Николай и отступил в глубь коридора.

Вошедший вслед за ним Делле колючим взглядом скользнул по двери в гостиную и, не вынимая правой руки из кармана пальто, спросил:

— Есть кто чужой?

— Нет, только свои, — успокоил его Николай.

— И много тут вас, своих?

— Я и Бутырин.

— А… — протянул Делле, расслабившись.

— Ну что, так и будем стоять, давай проходи, раздевайся! — Николай суетливо полез в шкаф за плечиками.

Делле, похоже, окончательно успокоился. Стащив с головы шапку, он швырнул ее на полку, не раздеваясь дальше, подошел к зеркалу и принялся нарочито тщательно расчесывать редкие пряди волос на голове. Побывавший не в одной переделке, он не доверял никому и ничему, кроме собственной интуиции, и она обычно не подводила. На этот раз его не оставляло едва уловимое ощущение опасности, но оно было каким-то неопределенным — так, размытые и разрозненные противоречивые мелочи, которым он пока не находил объяснений.

Появление в прихожей Бутырина оттеснило их на второй план. Он, как и Дуайт, с изумлением воскликнул:

— Ланге?!

— Да что вы все заладили — Ланге, Ланге! Петр Петрович я! — с раздражением ответил агент.

— Так это тебя я должен был встретить на Казанском?! — догадался Виктор.

— Да.

— Но как?! Почему ты здесь?

— Какая разница! Главное, что мы встретились!

— Но это же нарушение всех правил конспирации! Из-за тебя я на долбаном Казанском глаза патрулям успел намозолить! — продолжал возмущаться Виктор.

— Ну и что. Зато теперь я уверен, что вы энкавэдэшникам не продались, — отрезал Делле и по-хозяйски принялся осматривать квартиру, не поленился даже заглянуть в темный чулан.

— Ничего не скажешь, шикарно живете, как у Христа за пазухой! — похвалил он. — С такой «крышей» всю войну можно спокойно пересидеть.

— Грех жаловаться, — буркнул Николай.

— А кто хозяин? — продолжал напирать Делле.

— Одна старуха.

— И еще жива? — Рот агента расплылся в улыбке.

— Да она и нас с тобой переживет! — в сердцах ответил Виктор.

— Что-то я ее не заметил…

— У сестры она, в деревне, — услужливо пояснил Николай.

— Отлично! При случае можно будет у вас отлежаться. Как, хозяин, не возражаешь? — обратился Делле к Виктору.

А в нем уже снова заговорил разведчик. Важнее всего сейчас перехватить инициативу у Делле, решил он. Наглого и напористого курьера можно поставить на место только одним — еще большей наглостью и напористостью.

— А ты что, под кустом живешь? — с усмешкой спросил Виктор, бесцеремонно захлопнув перед его носом дверь в спальню.

— Под кустом не под кустом, зато лес рядом, — нескладно огрызнулся Делле.

— Так где ж ты якорь бросил? — Вопрос Николая прозвучал как нельзя кстати.

— В хорошем местечке, ребята: и Москва под боком, и до Калуги рукой подать, — уклончиво ответил агент.

Виктор попробовал зайти с другой стороны:

— А в Калуге ты что забыл?

— Много будешь знать — скоро состаришься. Времени у меня в обрез, поэтому давайте поговорим о деле.

— Может, за встречу по сто грамм пропустим? — предложил Николай.

— Не пью — завязал. — Делле прошел на кухню, взял нож, вспорол подкладку пальто и вынул два туго перетянутых шпагатом свертка. В одном оказались деньги, красно-зеленой горкой они рассыпались по столу. Виктора больше интересовал другой сверток. Упакован он был основательно, в толстую пергаментную бумагу, значит, содержал в себе что-то более ценное, чем деньги.

Но Делле не спешил вскрывать его. Поворошив рукой купюры, он надменно произнес:

— Пересчитывать будете? Здесь ровно шесть тысяч!

— Если что, потом сочтемся, — в тон ему ответил Бутырин и поторопил: — Давай открывай второй!

Делле неторопливо разрезал шпагат. В свертке оказались запасные батареи питания для рации и узкий металлический пенал. Агент взял его в руки, открутил крышку, энергично встряхнул, и на стол вылетел скрученный в трубочку листок бумаги. Николай с Виктором сообразили, что это была шифровка из «Цеппелина». Делле подтвердил их догадку.

— Это вам привет из Берлина от самого Грефе.

— Лучше бы денег побольше прислал, — недовольно пробурчал Николай и развернул шифровку. Вместо привычных столбцов цифр на ней оказался рабочий чертеж здания.

— Это для отвода глаз, — пояснил Делле и, пошарив в кармане пиджака, вытащил крохотный пузырек, заполненный мутной жидкостью.

— Проявитель для тайнописи? — догадался Виктор.

— Что, в первый раз видишь? — усмехнулся Делле.

— Нет! Но таким пользоваться не приходилось.

— А ты с этой химией знаком? — спросил агент Николая.

— Обижаешь, я хоть и не Менделеев, но с ней еще в сороковом в Латвии работал, — с вызовом ответил тот.

— Ну, раз ты такой большой ученый, то тогда сам и разбирайся, — не стал вдаваться в подробности Делле и предупредил: — Только имей в виду, там есть одна особенность — после проявки текст держится не более десяти минут. Потому не проспи!

Вполуха слушая разговор Дуайта и Делле, Виктор пытался понять, что же произошло. Почему курьер «Цеппелина» не вышел сразу на связь, а проследил его? Поведению Делле находилось лишь одно объяснение: в «Цеппелине» решили еще раз проверить своих московских агентов и убедиться в том, что они не работают на советскую разведку. Был и еще один момент, подтверждение которому Виктор видел в последних радиограммах Грефе: в Берлине устали ждать вербовки Леонова. Та «важная» информация, что они регулярно «сливали» немцам, все-таки была далека от того, на что рассчитывали в «Цеппелине», и опытному вербовщику Делле предписывалось реально сдвинуть дело с мертвой точки.

Чтобы утвердиться в своих мыслях, он заговорил энергично и напористо:

— Ладно, Петр! С твоей химией нам понятно, а дальше как будем работать?

— Это вопрос не ко мне, а к хозяевам, — уклончиво ответил Делле.

— Но Берлин по этому поводу нам ничего не сообщал.

— Я за них не отвечаю! Мне поставлена задача передать вам шифровку и обеспечить резервный канал связи.

— Резервный канал… А зачем? — удивился Николай.

— Все вопросы к Куреку.

— Хорошо, с этим мы разберемся, а как будет действовать этот резервный канал? — допытывался Виктор.

— Так же, как и сегодня, — я сам на вас буду выходить. Первая контрольная встреча ровно через неделю, но теперь на Курском вокзале, платформа та же.

— А если что случится?

— Тогда через тайник.

— Больше нам делать нечего, как на кладбищах и помойках копаться! — возмутился Дуайт. Самоуверенность Делле начала выводить его из себя.

Тот лишь снисходительно хмыкнул:

— Ну, на кладбище тебе еще рано.

— Рано не рано, не тебе судить, а то, понимаешь, нашелся тут….

— Перестань, Коля! — остановил его Виктор и спросил у Делле: — Где тайник будет?

— Здесь рядом, в сквере. И если квартиру надумаете поменять, все равно им пользуйтесь. Там под постаментом памятника щель есть, а на фонарном столбе, что стоит напротив, когда сообщение заложите, поставите метку — два белых треугольника.

— Понятно! Что еще?

— Пока все. — Делле поднялся и, не прощаясь, покинул квартиру.

Едва за ним захлопнулась дверь, Виктор сорвался с места и схватился за пальто.

— Стой! — вцепился в него Николай.

— Ты что?! Он же уйдет!

— Конечно, уйдет.

— Да ты что мелешь?!

— Я знаю, что говорю! Два года с ним работал! Такого голыми руками не возьмешь, он тебя через пять минут расколет, и тогда смело ставь крест на всей операции.

— Но надо же что-то делать! — в сердцах воскликнул Виктор.

— А куда он денется, если явка через неделю.

— А вдруг он что-то заподозрил?

— Вряд ли, — усомнился Николай. — Шифровка у нас? У нас! Явка назначена? Назначена! Единственное, что от нас требуется, — это сообщить Утехину, а у того под рукой целая орава топтунов, вот пусть они и ищут. Нет, Вить, нам с тобой никак нельзя рыпаться: и себя спалим, и операцию поломаем.

Дуайт был прав, Виктор не мог не согласиться с этим. Скорее всего, к дому агент пришел не один, а с подстраховкой, и нарваться на его напарников ничего не стоило. Поэтому, повесив пальто на место, он засел за телефон. Окунева на месте не оказалось, зато его сразу соединили с Утехиным.

Сообщение о появлении Делле на конспиративной квартире в Тихвинском переулке вызвало у него секундное замешательство. Конечно, он читал радиограмму «Цеппелина», но курьер оказался первоклассным специалистом: мало того что дважды обвел вокруг пальца «наружку» на Казанском, так еще ухитрился проследить за Бутыриным и вычислить квартиру! Его агрессивно непредсказуемые действия путали все расчеты, поэтому необходимо было что-то предпринимать.

Утехин не мешкая назначил Виктору встречу, но не в квартире — ехать туда становилось опасно, — а в городе, подальше от любопытных глаз.

Через сорок минут Бутырин оделся и спустился на улицу. В лицо стегануло колючей поземкой, и он повыше поднял воротник. Чтобы убедиться в отсутствии «хвоста», он долго кружил по безлюдным переулкам. Урок, преподнесенный берлинским гостем, пошел ему впрок.

Утвержденный текст радиограммы в «Цеппелин» разведчика Бутырина

Виктор в досаде передернул плечами и ускорил шаг. Тридцатиградусный мороз немилосердно жег щеки. «Еще немного, и я тут точно околею», — подумал Виктор, приближаясь к Сущевскому Валу. Метров за сто до него из снежной круговерти вынырнула черная «эмка». Узнав знакомые номера, разведчик «проголосовал» и шагнул к обочине.

«Эмка» притормозила, задняя дверца распахнулась, и из кабины выглянуло озабоченное лицо Утехина. Виктор согнулся, проскользнул внутрь и сел рядом с ним. Опытный водитель, постоянно меняя направление, закружил по улицам Москвы. Все это время Утехин подробно, по нескольку раз уточняя детали, расспрашивал о Делле. Расстались они за два переулка от квартиры. На всякий случай из кармана Виктора торчала «белая головка», так как Делле мог оставить наблюдателей где угодно.

А на Лубянке Утехина уже поджидали Барышников с Окуневым. Сгорая от нетерпения, они набросились на него с вопросами, но тот прежде всего вызвал к себе дешифровальщиков и передал им сообщение «Цеппелина». Пока они работали над ним, контрразведчики ломали себе голову над тем, как нейтрализовать Делле, чье появление в Москве в любой момент могло сорвать так удачно развивающуюся операцию. О том, чтобы перевербовать его, не было и речи, оставался один-единственный выход — нейтрализовать курьера, но так, чтобы это не вызвало подозрений в Берлине.

Совещание было в самом разгаре, когда у Утехина появился расшифрованный текст. Задание оказалось коротким. Грефе требовал, чтобы «Иосиф» с помощью Делле в ближайшее время провел вербовку Леонова. Этот ход «Цеппелина» по сути превращал Делле в ключевую фигуру операции. Разумеется, в Москве этого допустить не могли. До встречи Делле с Бутыриным оставалась целая неделя, и этого времени вполне должно было хватить, чтобы нейтрализовать курьера. Но как, как? — этот вопрос мучил собравшихся. Захват Делле не решал главной проблемы, так как он не исключал утечки информации через его радиста и, возможно, других агентов, работавших с ним. Здесь требовались неординарное решение и немалые силы, которых, увы, не хватало в подчиненных им отделах. Без поддержки Абакумова явно было не обойтись.

После недолгого колебания Барышников решительно снял трубку и позвонил наверх. Абакумов немедленно вызвал всех троих к себе.

Утехину снова пришлось повторить все услышанное от Бутырина, а Барышников вытащил из папки фотокопию задания (оригинал превратился в ничто через десять минут после обработки специальным составом) и расшифровку текста.

Абакумов внимательно перечитал его, поигрывая желваками, и с ожесточением произнес:

— Да… Хреновое положение! Как будем выходить?

— Ввести в игру Делле считаю невозможным — это убежденный фашист. Его надо скорее нейтрализовать! — решительно заявил Утехин.

— Владимир Яковлевич, Андрей Николаевич, и вы тоже так думаете? Или все-таки попытаемся поиграть с этим господином? — спросил Абакумов и пытливо посмотрел на них.

— Польза сомнительна, а вред очевиден, — скептически заметил Барышников.

— Упертый фанатик, такие начинают что-то понимать, только если пистолет к затылку приставишь, — категорично заявил Окунев.

— Горяч ты, Андрей, пистолет к затылку — последний и не лучший аргумент в разведке. Где гарантия, что после захвата Делле информация не уйдет в «Цеппелин»? — остудил его пыл Абакумов. — Я вот не сомневаюсь, что на явку с Бутыриным он наверняка придет с прикрытием.

— То, что он работает в компании, нет даже сомнений! — согласился Барышников. — Не засветиться перед «наружкой» и проследить Бутырина — одному такое вряд ли под силу.

— А помните рацию, что недавно заработала под Калугой? Наверняка она его. И сколько с ним прилетело агентов — одному Богу известно, — вздохнул Утехин.

Абакумов неожиданно улыбнулся:

— Георгий Валентинович, нам, коммунистам, полагаться на Бога — последнее дело, а вот то, что Делле прилетел не один, наводит, знаете ли, на мысли.

— Думали, и еще как! Как бы его на роль резидента не отрядили…

— Вот и я о том же говорю! — оживился Абакумов. — Делле — фигура крупная в гиммлеровском ведомстве, и разменивать его на роль курьера, даже имея в виду вербовку Леонова, — это слишком мелко. Наверняка перед ним поставлена более масштабная задача.

— Судя по тому, как он уверенно ведет себя в Москве, напрашивается вывод, что этот засланец здесь не в первый раз, — предположил Барышников.

— Точно, не в первый. Я тут уточнил кое-что. Он до войны почти полтора года техническим специалистом числился. Так что город прекрасно знает, раз сумел не попасть под засветку нашего наблюдения, — отрапортовал Окунев.

— Молодец, Андрей, оперативно сработал, — похвалил его Абакумов. — Но это только усложняет задачу, а решить мы ее обязаны во что бы то ни стало.

— Виктор Семенович, — вдруг оживился Утехин. — А если спалить Делле на связи с другими агентами?

— На связи, говоришь?.. — Абакумов призадумался. — Что ж, это дельное предложение. Вопрос только в том, где их искать, других агентов, — времени-то у нас почти не осталось.

— По крайней мере направление нам известно — Москва — Калуга! — предположил Барышников. — Оба раза рация работала на этом участке.

— Причем ближе к Калуге, — поддержал Окунев. — Об этом говорит одна маленькая деталь. В беседе Делле проговорился, что остановился рядом с Калугой.

— Получается задача с одним неизвестным, — заключил Абакумов. — Если решим ее — найдем лежку Делле, а там уже и шпионские связи можно будет поворошить.

— Но силами наших двух отделов с такой масштабной задачей не справиться, — посетовал Утехин.

— Насчет сил, Георгий Валентинович, не переживай, поможем, тут важнее, чтобы с умом сработали и в нужный момент не подкачали.

— Не подкачаем, Виктор Семенович! — дружно заверили его офицеры.

— Я надеюсь! — улыбнулся Абакумов и отдал распоряжение: — Владимир Яковлевич, пусть наши разведчики в очередной радиограмме пожалуются на Делле. За нарушение конспирации его наверняка по головке не погладят, а потом, когда мы уберем его, это поможет отвести подозрения от Бутырина и соответственно от нашей операции.

На следующий день на имя Грефе ушло очередное донесение. В нем сообщалось о внезапном появлении Делле в незапланированном месте, что было чревато провалом. В ответной радиограмме было обещано повлиять на него.

Тем временем десятки оперативных групп СМЕРШ вели кропотливый поиск логова гитлеровского резидента. Удача пришла к ним двадцать четвертого декабря. После встречи агента с Бутыриным на Курском вокзале одна из оперативных групп, разбросанных на участке Москва — Калуга, засекла Делле, сходящего с поезда с каким-то здоровяком в Малоярославце, и уже дальше не выпускала эту пару из виду. Как выяснилось, агент жил в небольшом частном домике, и с этого дня все его обитатели оказались под колпаком военной контрразведки. Оставшееся до Нового года время Делле и Кемпке продолжали мотаться по Подмосковью и встречаться с агентами, даже не подозревая, что вокруг них и вокруг активируемой ими шпионской сети неумолимо сжималась петля, сплетенная на Лубянке.

Такие дни, как 10 января 1944 года, редко выпадают в Подмосковье. Бушевавшая почти всю ночь метель к рассвету стихла, небо быстро прояснилось, и сквозь морозную дымку проглянуло блеклое зимнее солнце. Заснеженный лес ожил. О войне напоминал лишь комариный писк морзянки, раздававшийся на поляне. Агентурная группа Делле выходила на связь с Берлином.

Лютый мороз щипал радиста за пальцы, и тот спешил и с такой скоростью нажимал на ключ передачи, что в глазах начинало рябить. Сам Делле прятался неподалеку. Крепко сжимая в побелевшей руке пистолет, он следил за тропинкой, ведущей к железнодорожной станции Детчино. На противоположной стороне поляны радиста караулил Кемпке. Поеживаясь от холода, он на чем свет стоит клял в душе Делле за типично прусское упрямство. Ведь предлагал же ему Дериглаз выйти на связь с «Цеппелином» с окраины Малоярославца, но тот настоял на своем и погнал их в этот дурацкий лес! От собачьего холода Кемпке уже не чувствовал под собой ног и, чтобы окончательно не околеть, все чаще и чаще прикладывался к фляжке с водкой. Хуже всего приходилось Дериглазу — он не мог оторваться от радиопередатчика ни на секунду. Когда последний знак ушел в эфир, радист, следуя примеру Кемпке, тоже выпил. Сорокаградусная водка забулькала в его промерзшем горле, как обыкновенная вода в водопроводной трубе, но Делле, выхватив фляжку у него из рук, прикрикнул:

— Хватит! Нам что, тебя потом на своем горбу тащить?

— От тебя дождешься! — огрызнулся Дериглаз.

— Заткнись! Прячь рацию — и уносим ноги! — Делле натренированным движением сдернул с ветки антенну и сунул в руки радисту.

Дериглаз непослушными пальцами принялся скручивать шнур, но тот не держался в руках и валился в снег. На помощь пришел Кемпке, вдвоем они быстро запихнули рацию в вещмешок, а потом все трое, построившись цепочкой, рысью побежали к станции.

Однако передвигаться по глубокому снегу оказалось не так-то просто. Через полкилометра тщедушный радист плашмя рухнул на снег и, несмотря на яростный рев Делле, не смог подняться. Чтобы немного передохнуть, группе пришлось искать укрытие. Кемпке первым увидел засыпанный снегом стог сена и зарылся в него с головой, рядом с ним пристроились остальные. Передышка длилась недолго, пронзительный гудок паровоза напомнил, что время не ждет, и им пришлось снова выбираться на трескучий мороз. Стряхнув с себя солому и проверив оружие, они побрели в поселок, но по пути к нему сделали небольшой крюк, чтобы появиться с противоположной от леса стороны.

На станции в зале ожидания они столкнулись с комендантским патрулем, но патрульные, скользнув усталым взглядом по «бывалым фронтовикам», молча отступили в сторону и отдали честь.

Делле, небрежно козырнув в ответ, прошел в холодное, неотапливаемое помещение и по-хозяйски осмотрелся. Ничего подозрительного он не заметил, но старая выучка сказалась. Места были выбраны так, чтобы хорошо просматривались все окна и двери, включая выход на перрон.

После изматывающего броска по глубокому снегу неподвижность подействовала на них как снотворное. Первым сморило Дериглаза, через пару минут он задремал. Кемпке тоже долго не продержался, один лишь Делле крепился из последних сил. Дежурная по станции принесла охапку дров и подбросила березовый чурбачок в печку-буржуйку. Слабо тлевший до того огонек разгорелся, и в зале стало теплее. Голова радиста безвольно упала на грудь, а Кемпке храпел уже вовсю. Чтобы скоротать время до прихода поезда, Делле начал считать почти беспрерывно мелькавшие за окном вагоны, но это занятие, как и монотонное гудение огня в печке, вскоре убаюкало его, чувство опасности притупилось, веки налились неимоверной тяжестью, и он не заметил, как заснул.

Однако сон его оказался недолгим. Сигналом к мгновенному пробуждению послужил стук входной двери. У порога топали, счищая снег с валенок, два кряжистых железнодорожника. Лениво переговариваясь между собой, они прошли к печке и со скучающим видом принялись разглядывать пассажиров. В какой-то момент Делле показалось, что один из них — рыжеусый молодой парень с уродливым шрамом на щеке — смотрит на него более внимательно, чем на остальных пассажиров, а когда их взгляды встретились, поспешил отвернуться. Смутное чувство тревоги, зародившееся еще утром, когда они втроем выходили из дома Кайзера, вновь засосало под ложечкой. Тогда ему вдруг показалось, что чья-то пара внимательных глаз следит за каждым его шагом. Он вовсе не считал себя провидцем, однако привык доверять интуиции. По дороге на вокзал возникшие было подозрения рассеялись, правда, потом, когда они ехали в поезде, неприятные ощущения снова дали знать о себе. Окончательно Делле успокоился, лишь когда в эфир ушла радиограмма в Берлин.

И вот теперь Делле отчетливо понял, что не ошибся. Ему не давал покоя цепкий взгляд рыжеусого. Сейчас он стоял спиной к нему и грел озябшие руки у печки, но это ничего не меняло. Звериное чувство опасности теперь работало на полную катушку. Тишина, царившая в зале ожидания, уже не казалась такой убаюкивающе мирной. Среди немногочисленных пассажиров явно происходило какое-то пока еще трудно уловимое, но кем-то спланированное движение. Боковым зрением Делле заметил, как в углу завозился мужик в черном овечьем тулупе, прощупывая колючим взглядом вещмешок с рацией. Два пехотинца — сержант и ефрейтор, — до этого о чем-то оживленно беседующие между собой, как по команде встали и пересели поближе к выходу на перрон. На привокзальной площади тоже засуетились, за окнами промелькнул комендантский патруль, а у водонапорной башни остановился грузовик, из которого как горох посыпались солдаты.

Это развеяло последние сомнения Делле. Каждая клеточка его тела кричала об опасности, призывая к активному действию — дальше медлить было нельзя. Агент сжался как пружина, нащупал под полушубком рукоять пистолета и зло пихнул в бок Дериглаза. Тот проснулся и осоловело захлопал глазами.

— Тихо! Не дергайся! — шепнул ему Делле. — Возьми на мушку того, в черном тулупе, видишь, сидит в углу напротив.

— Что?.. — растерянно пролепетал Дериглаз и судорожно зашарил по карманам.

— Идиот! Затихни и не суетись! — прошипел Делле и, наклонив голову к Кемпке, спросил: — Артур, ты их видишь?

В ответ прозвучал перелив храпа.

— Артур, протри глаза! — Делле повысил голос, за его спиной скрипнула лавка.

— Я слушаю! Что случилось? — очухался агент.

— Мы под колпаком! Уходим! Твои — сержант и ефрейтор! Мои — железнодорожники!

Дважды повторять свой приказ агенту не пришлось. Опытный Кемпке не запаниковал и только спросил:

— Как?!

— Похоже, тихо не получится. Прорываемся на станцию, а там в лес.

— Я готов! — Приглушенный щелчок курка в кармане Кемпке подтвердил ответ.

— А может, показалось? — робко возразил Дериглаз.

— Заткнись! Я сказал, уходим! — рыкнул на него Делле.

— А что делать с этим? — легким кивком указал на мешок с рацией Дериглаз.

— С собой! Если что, рви гранатой! — Делле толкнул радиста в спину и уже не таясь прошипел: — Пошел!

Дериглаз торопливо схватился за лямки вещмешка, и это его движение не осталось без внимания мужчины в черном овчинном тулупе — он тут же вскочил с лавки. Делле нервно сглотнул — самые худшие предположения подтверждались: они действительно оказались в капкане. Сердце, как перед боем, усиленно забилось в груди, разгоняя кровь. Зубы сжались, каждый мускул напрягся, все его существо сейчас подчинялось четко отработанным на войне инстинктам. За те несколько секунд, пока они готовились к броску, сержант успел наглухо перекрыть входную дверь, а ефрейтор занял позицию у окон, выходивших на привокзальную площадь. От былой вальяжности железнодорожников не осталось и следа, их движения стали кошачьими, крадущимися. Они неспешно отошли от печки, а в середине зала разошлись, чтобы взять агентов в классические клещи.

Все это, вместе взятое, свидетельствовало о том, что это не просто дежурная облава армейской комендатуры, а специально подготовленная ловушка, западня. За слаженными до автоматизма действиями «случайных лиц» чувствовалась железная хватка русской контрразведки. Но думать над этим сейчас уже не оставалось времени — надо было действовать, и действовать молниеносно.

Делле глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, схватил в охапку дремавшую в углу старуху, бросил ее под ноги рыжеусого железнодорожника и ринулся к выходу на перрон. Рыжеусый отскочил в сторону, а его напарник попытался поймать Делле за руку, но в ответ получил короткий встречный удар коленом в пах. Через секунду в правой руке Делле уже тускло блеснул вороненый ствол пистолета, и зал ожидания сотряс грохот выстрелов. Справа от него открыл стрельбу Кемпке. Пули с пронзительным визгом рикошетили о стену. В воздухе запахло кисловатым пороховым дымом. Стрелять на поражение в таких условиях было непрактично. Делле рассчитывал на другое — создать панику среди малочисленных гражданских пассажиров, заставить их метаться по залу и тем самым помешать русским контрразведчикам захлопнуть расставленный капкан. И это ему удалось. У дверей началась давка. Агенты воспользовались ею, чтобы вырваться из засады. Яростно работая кулаками, Делле прокладывал себе дорогу к окнам, выходящим на перрон. Вслед за ним пробивались Кемпке и Дериглаз.

— Стоять!

— Брать живьем! — звучали за спиной команды.

Кемпке первым подлетел к окну, мощным ударом ноги выбил раму, выпрыгнул на улицу и сломя голову, как на берлинской Олимпиаде, помчался к мелькавшим на дальнем пути вагонам. Грузовой поезд еще не успел набрать достаточную скорость, и ему удалось на бегу заскочить на подножку последнего вагона под прикрытие бортика тормозной площадки. Вдогонку прозвучали запоздалые выстрелы, но они уже не могли причинить ему никакого вреда. Сигнальный фонарь напоследок подмигнул отставшим контрразведчикам, и состав исчез за поворотом.

Дериглазу повезло меньше, но все-таки повезло. Когда он выскочил на перрон, подошел поезд и из вагонов высыпали пассажиры. Ошарашенные выстрелами, они растерянно заметались вдоль вагонов. Не долго думая, радист сбросил с себя тяжелый вещмешок, начисто проигнорировав приказ шефа о его уничтожении, прибился к небольшой группе перепуганных насмерть пассажиров, прорвался вместе с ней через комендантское оцепление и убежал в глубь поселка. Краем глаза он успел заметить, как Делле, схватившись за правое плечо, плашмя упал на землю.

Сумятица царила на вокзале недолго. Военным удалось навести мало-мальский порядок, и после проверки пассажиров оперативная группа СМЕРШ прошла в зал ожидания. Капитан Окунев, стараясь не наступать на разбросанные по полу вещи, наклонился над Делле и долго рассматривал его. Агент «Цеппелина» действительно оказался крепким орешком. Задуманный ими спектакль так до конца и не удался. Ранение Делле оказалось смертельным, он по сути вышел из игры, а Кемпке и радист каким-то чудом сумели выскользнуть из оцепления. Поиск по горячим следам на ближайших железнодорожных станциях и в поселке ничего не дал, они будто испарились в воздухе, а дальнейшие мероприятия по их поимке могли затянуться на неопределенное время.

Окунев от досады покусывал губы, так как хорошо понимал, что после всего произошедшего ни о какой «тонкой» нейтрализации группы не могло быть и речи, поэтому перспектива зашифровать Бутырина перед «Цеппелином» еще больше усложнилась. Брошенная сбежавшим агентом рация служила слабым утешением. Без радиста она была просто грудой бесполезного металла, так как в «Цеппелине» наверняка знали почерк Дериглаза и найти ему замену было невозможно. Выходит, им ничего другого не оставалось, как положиться на удачу и ждать реакции «Цеппелина» на гибель Делле. Какой она будет, Окунев старался не думать, сейчас его больше занимало другое — с чем явиться к Утехину? Тот недавно получил генерал-майора, и в душе он рассчитывал, что жесточайшего разноса удастся избежать.

Поднимаясь по лестнице к кабинету начальника, Окунев старался подыскать нужные слова, чтобы хоть как-то смягчить сообщение о провале операции, но перед дверью они вдруг куда-то улетучились. Порог он перешагнул на чугунных ногах, и проницательный Утехин сразу догадался, что в Детчино не все прошло так гладко, как планировалось. Окунев виновато потупился, не зная, с чего начать, и в кабинете повисла гнетущая тишина. Первым ее нарушил Утехин.

— Чего будто столб торчишь?! Садись! — с досадой произнес он, затем потянулся к телефону, позвонил Барышникову и пригласил к себе.

Тот не заставил себя ждать, но пришел не один, а с работником отдела старшим лейтенантом Тарасовым, который с недавнего времени подключился к радиоигре с «Цеппелином». Понурый вид капитана и сердитый — Утехина сказали им все. Барышников с сочувствием посмотрел на поникшего Окунева и предположил самое худшее.

— Неужели прохлопали?

— Не совсем, но дров наломали немало! Пальбу подняли такую, что, наверное, в Берлине потолки обваливались, — мрачно произнес Утехин и пригласил к столу. — Присаживайтесь, разговор предстоит непростой.

Окунев после таких слов начальника готов был сквозь землю провалиться.

Обычно спокойный и уравновешенный, Утехин на этот раз не находил себе места и с раздражением перекладывал на столе пухлые папки с документами. Барышников, стараясь смягчить горечь неудачи, примирительно сказал:

— Может, не все еще потеряно, Георгий Валентинович?

— Это ты, Владимир Яковлевич, лучше у него спроси! — Утехин, не поднимая головы, махнул рукой на Окунева.

— Так что там стряслось, Андрей? — обратился к нему Барышников.

Окунев тяжело вздохнул и, избегая смотреть на Утехина, начал доклад. К концу его лица контрразведчиков помрачнели, и Барышников подвел неутешительный итог:

— Выходит, вместо того чтобы убрать одно неизвестное, мы получили еще парочку.

— Ты хоть на нервы не капай, Владимир Яковлевич, и без твоей математики на душе тошно! — с горечью произнес Утехин.

Тот не стал обижаться и, не меняя тона, продолжил:

— Математика не математика, но спорить, наверное, никто не станет, что выведенный из игры Делле — это все-таки плюс. Такого гада по-любому один конец ожидает. А допросы тут мало что дадут, если дадут вообще что-то. Ты ведь, Георгий Валентинович, не хуже моего эту породу знаешь.

— И что, с этим плюсом идти к Абакумову? Да он нас погонит в три шеи, даже слушать не станет.

— По крайней мере опасный противник больше под ногами путаться не будет.

— Слабое утешение. Без радиста мы как без рук. Кто теперь доложит в «Цеппелин»?

— Есть кому — целых два зайца бегают.

— Не сомневаюсь, доложат, только вот что? И то если живыми выберутся.

— К сожалению, тут и вправду не угадаешь! — Барышников развел руками. — Мы в кабинете можем фантазировать что угодно, а как оно на самом деле получится, так это одному Богу известно, да и то вряд ли.

— На него, как говорится, надейся, а сам не плошай. Просто так сидеть сложа руки и ждать у моря погоды — не лучший выход, надо же что-то делать! — с ожесточением произнес Утехин и хлопнул рукой по столу.

Готовых решений ни у кого не было, а идти с неразрешенными проблемами к Абакумову было опрометчиво — у него и без того их хватало по самое горло. Поэтому они вместе ломали голову над тем, как не загубить столь удачно развивавшуюся радиоигру. Все прекрасно понимали: требуется предпринять что-то неординарное, иначе в Берлине могут заподозрить неладное. А основания для таких подозрений явно были, ведь разгром группы Делле произошел спустя сутки после его встречи с Виктором в Москве. Невольно напрашивался и вывод о том, что Делле, находясь под «колпаком», вольно или невольно мог засветить перед контрразведкой своих агентов. Выскользнувшая из кольца облавы парочка завязала такой узел проблем, от которых голова шла кругом.

Утехин без прежнего ожесточения взглянул на Окунева и сказал:

— Да, Андрей, заварил ты кашу! И как только ее будем расхлебывать?

— Может, не все еще потеряно, Георгий Валентинович? — неуверенно ответил тот.

— Как-нибудь вместе расхлебаем, — поддержал его Тарасов.

— Конечно, хреново, что радиста упустили, но давайте рассуждать без эмоций, — с напором заговорил Барышников. — Делле нейтрализовали? Нейтрализовали! Двое на свободе? На свободе! Хорошо это или плохо — время покажет. Шум при облаве подняли? Подняли, и еще какой! Но с другой стороны, это может убедить господ из «Цеппелина», что на группу мы вышли не через Виктора. Ведь не идиоты же мы, чтобы так топорно брать Делле и светить своих агентов. Сейчас для нас самое слабое место — радист, хотя, может, оно и к лучшему, что он дал деру.

— Погоди, погоди, Владимир Яковлевич! Я что-то тебя не совсем пойму, — удивился Утехин. — Ты куда это клонишь?

— А я и сам пока не знаю, но, кажется, кой-какую мысль зацепил, — оживился Барышников и продолжил размышления вслух: — Что мы знаем про радиста? Да ничего! А если он такой же упертый, как Делле? И что с ним прикажешь делать? Играть за него на «пианино» я бы не рискнул — можно сфальшивить. Так что, братцы, нечего раньше времени голову пеплом посыпать, не все так плохо, главное, нам дальше дурака не свалять и обыграть в нашу пользу последнюю встречу Делле с Бутыриным.

Уверенный тон Барышникова разрядил обстановку в кабинете. Утехин окончательно остыл, и его пытливый ум уже искал пути, как вписать случившееся в контекст операции. Подсказка пришла неожиданно, и ее невольно дал Окунев. Остро переживая свою неудачу, он предлагал самые фантастические варианты. Один из них — вспугнуть в Малоярославце Кайзера, пусть он уйдет к немцам и там расскажет о провале группы. Но Барышников с ходу забраковал его идею.

— Больно ты добрым стал, Андрей! Если еще и этого старого хрыча отпустить, фрицы нас точно уважать перестанут.

— Добрый он только сегодня, — заступился за своего подчиненного Утехин, и тут его лицо внезапно просветлело. — А ну, Андрей, быстро вспоминай: где и с кем Делле проводил явки?

Окунев принялся скороговоркой перечислять:

— Установлено шесть агентов. Двоих можно не считать — Виктора и Николая, остальные четыре…. — Но он так и не закончил.

— Знаю, что шесть! — перебил его Утехин. — Меня интересует только… Железнодорожник.

— Это тот, что из Калуги?

— Он самый!

— Работает в депо. Живет в своем доме. Семьи не имеет…

Похоже, эти данные не очень интересовали Утехина — прервав подчиненного на полуслове, он обратился с вопросом к Барышникову:

— Владимир Яковлевич, ты помнишь, где осенью прошлого года работала рация, которую нам так и не удалось накрыть?

— Кажется, под Калугой! — неуверенно ответил тот.

— Совершенно верно! Но в ноябре радист неожиданно замолчал, и в это же самое время объявился Делле.

— Ай да, Георгий! Ну, молодец! — изумился Барышников. — Выходит, что Железнодорожник из Калуги и тот самый радист — одно и то же лицо? Может быть, может быть… Это очень интересно, но я пока не соображу, как его привязать к нашей операции…

— Сейчас поймешь, — не стал испытывать терпения Утехин и пояснил: — Надо развесить на всех станциях от Москвы до Калуги фотографию с сопутствующим текстом: разыскивается, мол, Делле, а дальше, я надеюсь, сработает цепочка: Железнодорожник — радист — «Цеппелин». Самого Железнодорожника до поры до времени трогать не будем, хватит нам одного Кайзера, да и того возьмем, когда ситуация немного прояснится.

— Толково придумано! — одобрил Барышников и в свою очередь предложил: — Не лишним будет, если Виктор сообщит в Берлин о несостоявшейся встрече с Делле. Как говорится, будем до конца вешать на него всех собак.

Против такого плана никто возражать не стал, с ним уже можно было смело идти к Абакумову, но того на месте не оказалось, дежурный по главку сообщил, что он выехал на совещание в Ставку Верховного Главнокомандующего, поэтому, не дожидаясь его возвращения, они начали действовать самостоятельно. Окунев отправился на квартиру в Тихвинском переулке, чтобы предупредить разведчиков о разгроме группы Делле и организовать засаду, так как нельзя было исключить, что Кемпке или радист, спасаясь от погони, придут именно туда. По указанию Утехина в техническом отделе изготовили и размножили фотопортрет Делле. Тарасов с оперативной группой выехал в Калугу, чтобы на месте организовать наблюдение за Железнодорожником.

К возвращению на Лубянку Абакумова маховик контрразведки уже заработал на полную мощь. В Тихвинском сидела засада, фотографиями Делле пестрели все щиты на железнодорожных станциях калужского направления, а ориентировки на розыск лежали на столах начальников управлений СМЕРШ фронтов и армий.

В первые сутки поиск не дал результатов — в сети попалась лишь мелкая рыбешка: дезертиры, уклонисты и просто похожие на Делле.

В Калуге пока тоже не происходило ничего примечательного, Железнодорожник не проявлял беспокойства. Утром он, как обычно, пришел на работу, недолго потолкался в конторе, равнодушно посмотрел на доску объявлений, где висел фотопортрет Делле, потом весь день провозился в мастерской депо и только вечером, изменив своей привычке, не отправился в привокзальную пивную, а поспешил домой, но и там долго не задержался.

Стук калитки на заднем дворе заставил группу Тарасова основательно поволноваться. Стараясь не привлекать к себе внимания, оперативники преследовали серую тень, на спине которой горбатился то ли мешок, то ли рюкзак. Гитлеровский агент долго петлял по узким улочкам, но в конце концов пробрался в район развалин. Там он на какое-то время исчез из виду, но вскоре вынырнул как из-под земли рядом с притаившимся в засаде Тарасовым. Чтобы не вспугнуть его, старший лейтенант поглубже забился в щель и затаил дыхание. Брать Железнодорожника пока было нельзя.

В тот же день в Калуге засекли работу радиопередатчика, а уже утром на Лубянке читали срочный отчет Тарасова и докладную службы перехвата. Задуманная уловка сработала, теперь оставалось запастись терпением и ждать реакции «Цеппелина». И она не задержалась, но, к удивлению контрразведчиков, поступившая радиограмма мало чем отличалась от предыдущих. Как всегда лаконично, Берлин требовал уточнить давнюю информацию, касавшуюся количества и типа танков, перебрасываемых через железнодорожную станцию Москва-Сортировочная для усиления Западного фронта. Утехин и Барышников голову сломали над этой загадкой, но на следующем сеансе радиосвязи все стало на свои места.

Поздно вечером в пятницу эфир взорвался тревожным писком морзянки. Сообщение берлинского радиоцентра принимал Дуайт, за его спиной томились от нетерпения Бутырин, Окунев и Тарасов. Содержание радиограммы не оставляло сомнений в том, что сообщение Железнодорожника все-таки дошло до «Цеппелина», хотя о провале группы Делле в ней не упоминалось.

«Немедленно сменить квартиру. В случае выхода на связь Делле, Кемпке или Дериглаза тихо ликвидировать их и уйти на нелегальное положение».

На Лубянке вздохнули с облегчением. В кабинете Барышникова, где собрались руководители операции, царило приподнятое настроение — с этого дня радиоигра «Загадка» обрела второе дыхание. Группа «Иосиф» по-прежнему рассматривалась в Берлине как ценнейший источник информации, а ради ее членов там были готовы пожертвовать кадровыми сотрудниками.

В Москве решили подыграть «Цеппелину» и вскоре произвели арест Кайзера, оставив на свободе Железнодорожника. Дуайт и Бутырин, «выполняя» приказание Курека, в тот же день перебрались на тихую дачу в Малаховке. Весь февраль они провели за тем, что изредка ходили на лыжах и читали книги, которые им привозили из Москвы то Тарасов, то Окунев. На связь с «Цеппелином» они выходили раз в неделю, как и требовала инструкция.

Восьмого марта они посетили детский дом для сирот-инвалидов. Эта короткая поездка внесла оживление в монотонное течение их жизни. Радостный щебет ребятни и добрые лица воспитательниц напомнили им, что рядом есть другой мир, в котором живут чьи-то жены и дети. Вернулись они приободренными, но к вечеру Николай захандрил, а затем несколько дней ходил сам не свой. Абакумов не ошибся в своих расчетах.

За все эти дни из Берлина не пришло ни одного серьезного задания, даже вопрос о вербовке Леонова завис в воздухе. «Цеппелин» выдерживал паузу, просчитывая, чем обернется провал группы Делле для остальных агентов. Лишь к концу марта там, похоже, окончательно успокоились. Временный карантин, установленный для группы «Иосиф» в мрачных и холодных кабинетах на Потсдамерштрассе, наконец закончился. Двадцать девятого числа Курек разразился длинной радиограммой. В ней он, не скупясь на слова, превозносил до небес мужество своих агентов, ведущих тайную борьбу с большевизмом, а чтобы еще больше поднять их боевой дух, намекал на скорый удар вермахта по Красной Армии, в который им предлагалось внести свой «неоценимый вклад». Под вкладом подразумевалась «вербовка Леонова с целью получить от него данные о военных планах верхушки большевиков».

Последние фразы расшифрованной радиограммы были дважды подчеркнуты красным карандашом. В своей резолюции Абакумов требовал от Барышникова и Утехина в течение дня внести конкретные предложения по подключению Леонова к оперативной игре с «Цеппелином».

Барышников еще раз перечитал резолюцию, размашисто расписался и протянул документ сидевшему напротив Утехину. Тот тоже поставил свою подпись, а затем заговорщицким тоном сказал:

— А что, Владимир Яковлевич, не пора ли нам как следует порадовать всю эту шпионскую компанию?

— Пожалуй, да! Хватит Леонову ломаться, ведь деньги-то предлагают немалые, — шутливо ответил Барышников, принявший его игру.

— Ну уж нет, только деньгами они не отделаются. Леонов — мужик с головой, на десять шагов вперед все просчитывает. На дворе у нас сорок четвертый год — пусть потребует еще и американский паспорт.

— Тогда чего мелочиться — если трясти «Цеппелин», так трясти по-настоящему. Не замахнуться ли нам на счет в солидном швейцарском банке?

— Согласен! Сколько запросим?

— Для начала тысяч пятнадцать долларов.

— А не многовато? — засомневался Утехин.

— В самый раз будет! Чем наш Леонов хуже какого-нибудь там Рокфеллера или Ротшильда?

— Да ничем!

— В таком случае с ценой определились. Самого Леонова будем предупреждать, что на него такое богатство свалится?

— А вот это надо обмозговать. — В голосе Утехина появилась деловая сухость.

Прогнав с лица добродушную улыбку, он взял чистый лист бумаги и крупно написал на нем заголовок: «Мероприятия», — потом поставил цифру один и задумался. Барышников подсел ближе, и они принялись набрасывать план ввода в операцию нового игрока. Первый пункт не вызвал никаких разногласий: Леонову отводилась роль «паровоза», который потащит за собой начавшую было затихать радиоигру. Постепенно следующий этап операции, разработанной почти год назад в кабинете у Абакумова, приобретал все более зримые очертания. Опытные, проработавшие не один месяц бок о бок контрразведчики с полуслова понимали друг друга, хотя говорили на языке, порой непонятном простому обывателю.

Утехин взял чистый лист бумаги, написал на нем два слова: «втемную» и «вполутемную», — пододвинул Барышникову и спросил:

— На каком варианте остановимся?

Тот наморщил лоб и после коротких раздумий ответил:

— Втемную вряд ли получится — слишком много вопросов придется на самом Леонове завязывать.

— Значит, будем работать с частичной расшифровкой перед ним Виктора, — согласился Утехин.

— Но только его, а вот Дуайта категорически светить не стоит.

— Конечно! Леонову достаточно знать, что Виктор работает на нас.

— А я так думаю, что разжевывать ему ничего не надо — он мужик башковитый, все на лету схватывает, к тому же в тридцать девятом мы его хорошо поучили, поэтому лишних вопросов он задавать не станет.

— Ладно, поживем — увидим, — не стал возражать Утехин и продолжил: — Меня больше беспокоит другое — его начальник, сам знаешь, во что это может вылиться.

— Да никуда он от нас не денется! Абакумов надавит как следует, и тот сделает все, что мы скажем, — отмахнулся Барышников. — Я вот думаю, что проблема может возникнуть в совершенно другом месте. Как только Виктор доложит в «Цеппелин» о вербовке Леонова, там сразу потребуют дать «убойную информацию».

— В этом я ни минуты не сомневаюсь, и потому, хочешь не хочешь, придется подыграть фрицам, а здесь нам без дезы Генштаба никак не обойтись.

— В том-то вся и загвоздка. Ты, Валентин, не хуже меня знаешь, что они стоят насмерть за каждую цифру, за каждое слово, иногда проще Берлин взять, чем выбить из них маломальски подходящую информацию.

— Ничего, что-нибудь да выцарапаем, у меня в оперативном управлении уже наладились с мужиками хорошие рабочие контакты, — заверил Утехин.

— Хотелось бы верить, но лучше начать работу с ними сейчас, чтобы потом, когда «Цеппелин» озадачит, нам с тобой не носиться в режиме ошпаренной кошки, — не успокаивался Барышников.

— Не переживай, Володя, сегодня же поручу Окуневу вплотную заняться этим вопросом.

— Вот и договорились, а я с моими ребятам подготовлю радиограмму в «Цеппелин», — кивнул Барышников. На том и разошлись.

Спустя два дня после этого Абакумов внес в план небольшие изменения и утвердил его вместе с текстом радиограммы от Бутырина.

Тем же вечером в Малаховке заработал радиопередатчик, и в Берлин полетело срочное донесение:

«Л. дал принципиальное согласие на сотрудничество, но при условии получения паспорта гражданина США, пятнадцати тысяч долларов наличными и открытия счета на его имя в одном из банков Швейцарии».

«Цеппелин» не замедлил с ответом. В своей радиограмме Курек рассыпался в благодарностях:

«Выражаем восхищение вашей блестящей работой, передаем личную благодарность обергруппенфюрера Кальтенбруннера. Для оказания помощи в вербовке Л. 30 марта к вам будет направлен курьер лагеря особого назначения Главного управления имперской безопасности А. Гальфе. Он доставит запасную радиостанцию, чистые бланки фиктивных советских документов, 5 тыс. долларов США и 500 тыс. рублей. Встречайте его на железнодорожной станции Егорьевск в 13.00. В случае срыва повторная явка на том же месте на следующий день. Да поможет вам Бог!»

Это сообщение всколыхнуло контрразведчиков, и накануне высадки курьера в отделах Барышникова и Утехина царило напряженное ожидание. Спало оно, когда радиолокаторы засекли в небе над Егорьевском немецкий самолет, а позже, примерно в час тридцать, над озером проплыл купол парашюта и исчез в глубине леса.

К этому времени Виктор уже находился в Егорьевске, в штабе батальона внутренних войск НКВД. По большому счету делать ему было нечего — только ждать. Проснулся он рано и после сытного армейского завтрака, чтобы как-то скоротать время до встречи с Гальфе, засел играть в подкидного дурака вместе с Окуневым и Тарасовым, но вскоре это занятие им наскучило, и он взялся за томик Пушкина, чудом оказавшийся на столе комбата.

Но даже стихи не смогли отвлечь его от мыслей о предстоящей встрече с курьером «Цеппелина». Отложив книгу в сторону и потирая заломивший затылок, он отправился на улицу. Разгоряченное лицо приятно обвевал свежий ветерок, яркое солнце слепило глаза, о недавней зиме напоминали только кучки серого снега, съежившегося в тени забора. Запах молодой, пробившейся у завалинки травы кружил голову. Виктор присел на ступеньку и постарался на время забыть о предстоящей операции. Память возвратила его в дни далекого детства. За калейдоскопом лиц и событий он не сразу услышал скрип прогибающихся досок за спиной.

На крыльце появился Окунев. Деловито постучав по часам на руке, он кивнул Виктору. Стрелки показывали двенадцать двадцать пять, пора было отправляться к вокзалу. Виктор поднялся, расправил складки шинели под ремнем, спустился во двор и вышел на улицу. Через пятнадцать минут он уже был на месте. До встречи с Гальфе он решил осмотреться, чтобы знать, как поступить в непредвиденной ситуации. В двух крохотных залах вокзала было немноголюдно. Среди пассажиров толкались Окунев и Тарасов, и Виктор окончательно успокоился: все находилось под контролем, и даже если Гальфе вдруг что-то заподозрит, у него практически нет шансов скрыться.

Время тянулось убийственно медленно. Стрелки ползли по циферблату с черепашьей скоростью. Проходила минута за минутой, контрольный срок явки истек, а курьер так и не появился. Виктор внутренне напрягся и поискал глазами Окунева. Тот стоял неподалеку и, перехватив его тревожный взгляд, еле заметно помотал головой. Бутырин снова принялся выхаживать по перрону. Внезапно сердце его екнуло. За сложенными в неровный штабель шпалами, как ему показалось, мелькнула смутно знакомая фигура.

По железнодорожным путям со стороны стрелки устало брел ладный старший лейтенант-летчик с вещмешком за спиной. Это был Гальфе! Форма советского офицера и по-другому зачесанные волосы не могли ввести в заблуждение Виктора, ему хорошо запомнилась нелепая, подпрыгивающая походка этого господина.

Справка по материалам о немецком агенте Гальфе Алоизе Иосифовиче

«PR 7

Гальфе поступает в ваше распоряжение. С его помощью активизируйте подготовку вербовки Л. Будем вам признательны, если в ближайшее время удастся привлечь его к сотрудничеству. В интересах вашей безопасности подыщите для Гальфе другую квартиру. Да поможет вам Бог».

После этой радиограммы на Лубянке не стали больше испытывать терпение руководителей «Цеппелина» и решили порадовать их долгожданным сообщением.

Приближался день рождения фюрера, и донесение от группы «Иосиф», направленное в Берлин накануне двадцатого апреля, оказалось, как никогда, кстати. Руководители операции передавали его друг другу, перечитывали по нескольку раз, и каждая строчка, подобно бальзаму, ложилась на их истомленные бесконечным ожиданием души. Курек радостно потер руки и не поленился в который уже раз зачитать радиограмму вслух:

«Вербовка Л. прошла успешно. В ближайшее время он пообещал предоставить подробные данные по американским и английским военным поставкам за январь, февраль и март 1944 г. Взамен он требует сообщить название банка, в котором открыт именной счет, точную сумму, перечисленную на него, и продолжает настаивать на предоставлении американского паспорта с открытой визой».

Курека нисколько не смутили столь беззастенчивая алчность и откровенный цинизм завербованного «товарища», которому большевистская власть, казалось, дала все — должность, открывающую прямую дорогу в Кремль, и вместе с ней привилегии, немыслимые для рядового коммуниста, а тем более для простого смертного. Старая как мир истина — деньги правят всем — еще раз подтвердилась на практике, ради них Леонов не побоялся ни Сталина, ни всесильного НКВД. Увязнув по самое горло в трясине предательства, он навсегда отрезал себе все пути назад. Курек, ликуя в душе и не стесняясь своих эмоций перед подчиненными, снова и снова повторял:

— Господа, я вас поздравляю! Это блестящая работа! Превосходно! Мы с вами сделали практически невозможное! Это только начало нашей грандиозной операции. Фюрер и рейх будут гордиться нами!

Ему вторили Курмис и Бакхауз:

— Вместе, господин штурмбанфюрер, мы сделаем еще и не такое!

— Это настоящий прорыв нашей разведки на Востоке!

— Наконец-то мы утерли нос всем этим скептикам! «Цеппелин» — это «Цеппелин», а не сборище интеллигентствующих армейских тупиц из Абвера!

Дежурный офицер, заглянувший в кабинет по неотложному делу, едва ли не впервые видел своих начальников улыбающимися. По праву это был час их торжества. Позади остались мучительные сомнения и опасения, изматывающе томительные дни и бессонные ночи, но работа стоила того — ведь в итоге произошло то, во что многие в «Цеппелине» уже перестали верить.

За девять месяцев, прошедших с начала операции, обстоятельства не однажды складывались так, что на грани провала оказывалась не только вербовка Леонова, но и сама группа «Иосиф». В начале года одно только упоминание о ней, как и о будущем агенте в Кремле, в кабинетах на Потсдамерштрассе, 29 вызывало издевательски-кривые ухмылки у руководителей других отделов управления, и даже сам Кальтенбруннер, до недавнего времени поддерживавший их, похоже, окончательно потерял интерес к этому делу. Один только штурмбанфюрер Вальтер Курек упорно продолжал надеяться на успех. И когда казалось, что операция окончательно зашла в тупик, а вербовка Леонова так никогда и не осуществится, успех все же пришел — ошеломляющий и невероятный в своей полноте. Этот успех заставил прикусить ядовитые языки многих завистников. За долгие годы службы в разведке ни самому Куреку, ни его подчиненным еще ни разу не приходилось слышать о столь удачной вербовке агента, да еще какого агента!

Под крылом немецкой разведки служили тысячи, десятки и даже сотни тысяч агентов — бывшие бойцы и командиры Красной Армии, бывшие белогвардейцы и их дети. Они шпионили, убивали большевиков, взрывали их фортификации и мосты, но все это — как комариные укусы слону. Красная Армия, подобно ужасному Молоху, пожирала одну за другой лучшие дивизии вермахта и как предвестник ужасного Армагеддона неотвратимо приближалась к границам рейха. Это неизбежно вызывало до поры скрытые чувства животного ужаса за содеянное. Час расплаты приближался, и душу охватывало смрадным холодом склепа. После разгрома на Курской дуге многие в рейхе стали трезветь, постепенно отказываясь от идей, которые в начале тридцатых годов задурманили им голову.

Что же касается добычи разведданных… Военные тайны России, хранившиеся в сейфах советских генералов, по-прежнему оставались недоступными для суперагентов Абвера, которыми накануне войны с большевиками не уставал похваляться перед фюрером тогда еще всесильный Канарис.

Вербовка Леонова могла в одночасье изменить все. Теперь в руках «Цеппелина», а точнее, именно в его, штурмбанфюрера Вальтера Курека, руках появилась та самая долгожданная козырная карта. С помощью Леонова германская разведка сумеет открыть дверцу, за которой скрываются самые сокровенные тайны верхушки большевиков. С таким суперагентом они, элита «Цеппелина» — офицеры отдела «ЦЕТ-6», теперь запросто смогут утереть нос этим надутым фанфаронам из «Абвера» и поставить на место многих скептиков из СД.

Неизвестно, сколько бы еще в кабинете Курека длилось это ликование, если бы не раздался требовательный телефонный звонок прямой связи с Кальтенбруннером. Шеф немедленно вызывал его к себе. По коротким репликам штурмбанфюрера Курмис с Бакхаузом догадались, что речь идет именно о Леонове и группе «Иосиф». Видимо, о ней уже стало известно самому Гиммлеру, и тот затребовал к себе все материалы дела.

Повесив трубку, Курек тут же выгреб из сейфа папки и принялся лихорадочно просматривать листы. Курмис и Бакхауз помогали ему. Время поджимало, и они практически на бегу совали ему неподшитые справки, сводки и донесения группы. Перед входом в приемную Курек на секунду остановился, привычным движением поправил растрепавшиеся волосы, одернул китель и исчез за массивными створками дверей всесильного шефа Главного управления имперской безопасности. Не покидая кабинета Курека, Курмис и Бакхауз с нетерпением дожидались возвращения шефа. Удивительно, но ждать долго не пришлось. Не успели они выпить по чашке кофе, как в дверях появился взъерошенный Курек. Его сияющий вид красноречивее всего говорил о том, что работа с Леоновым оценена по достоинству не только Кальтенбруннером, но и самим рейхсфюрером Гиммлером. Реакция последнего, как всегда, была быстра и решительна: он распорядился представить всех участников операции к наградам, а Волкова — под таким именем в сводках «Цеппелина» теперь проходил Дуайт — немедленно отозвать в Берлин для отчета, чтобы начать подготовку новой крупномасштабной операции. Не остался в долгу и Кальтенбруннер: он также пообещал Куреку похлопотать перед рейхсфюрером о самых высоких наградах, заверив в том, что Железный крест первой степени им с Курмисом уже обеспечен.

Все это вскружило им голову, и бутылка настоящего шотландского виски, которое пройдоха Бакхауз умудрялся доставать по каким-то свои каналам, оказалась весьма кстати.

Пили они почти что по-русски, закусывая постными бутербродами из столовой управления, чудом обнаружившимися у Курмиса лимоном и дежурной плиткой шоколада. Как и следовало ожидать, крепчайший шотландский градус победил железный немецкий желудок, после чего никто из них до самого вечера так и не взялся за работу. Уже в самом конце дня, когда кабинеты управления опустели, Курек титаническими усилиями вымучил из себя радиограмму, и в Москву полетело очередное сообщение:

«Мы гордимся вашей блестящей работой. В полном объеме подключайте к ней Гальфе. Поступающая от вас информация заслуживает самой высокой оценки. В связи с исключительной ценностью Л. в интересах максимального использования его возможностей необходимо в ближайшее время направить к нам Волкова. Вместе с ним переправьте фото Л. для оформления ему американского паспорта. На время отсутствия Волкова поручить Гальфе работу на рации. О дате отправки Волкова сообщите дополнительно. Да поможет вам Бог!»

Затея с Волковым особой радости в Москве не принесла. В который уже раз гитлеровская разведка подкладывала им жирную, истинно немецкую свинью. С одной стороны, невыполнение приказа об отправке Дуайта в Берлин, вне всякого сомнения, вызовет такие подозрения, после которых на радиоигре можно смело поставить большой крест. С другой стороны, подчиниться — это крайне рискованно. Несмотря на то что Дуайт давно отрезал себе все пути назад, угроза провала операции сохранялась. Там, в Берлине, он не будет чувствовать поддержки, и если костоломам из гестапо вдруг вздумается устроить ему серьезную проверку, то за ее результаты трудно поручиться. В мрачных подвалах Мюллера даже у самых несговорчивых порой развязывались языки, и рассчитывать на то, что Дуайт устоит, со стороны Барышникова и Утехина было бы верхом наивности.

Но главная для них проблема заключалась вовсе не в надежности Дуайта, а в фанатике Гальфе. Тот, несмотря на все усилия следователя, продолжал упорствовать, отказываясь идти на какой бы то ни было контакт, поэтому не могло быть и речи о его использовании в качестве радиста.

Получался замкнутый круг, из которого контрразведчики пока не могли найти выхода. Под Барышниковым жалобно скрипнул стул, он не выдержал, вскочил с места, нервным шагом прошелся по кабинету и в сердцах сказал:

— Вот сволочи! Просто загоняют нас в угол! Что будем делать, Георгий Валентинович?

— Думать, Владимир Яковлевич! Думать и еще раз думать! — с ожесточением произнес Утехин.

— Легко сказать. Думай не думай, а гонца в Берлин посылай.

— А может, без него обойдемся?

— Это как же?! «Похоронить», что ли?

— Хочешь пойти по варианту с Делле? — предположил Утехин.

— Черт его знает! В конце концов, не посылать же его в Берлин? Там и не такого, как Дуайт, расколоть могут. А что они из него вытащат? Представляешь!

— Но и «похоронить» тоже не лучший выход. Только с Делле еле-еле отбрыкались, а уж второй раз в Берлине нашу «лапшу» с гибелью Волкова вряд ли проглотят. Впрочем, если и проглотят, то на Гальфе мы однозначно провалимся.

— Вот так ситуация! Куда ни кинь — везде клин! — в сердцах сказал Барышников.

— Слушай, Владимир Яковлевич, а чего мы раньше времени дергаемся? Мало ли что им в «Цеппелине» хочется! Линию фронта перейти — это тебе не по улице Горького прогуляться, тут нужна серьезная подготовка.

— Предлагаешь на этом потянуть резину?

— Почему бы и нет?! Недели две, как минимум, выиграем, а за это время, глядишь, что-нибудь да придумаем, а пока поблагодарим Курека с компанией за «сердечную заботу», мать их в дышло…

— Ну уж нет! Теперь они благодарностями не отделаются, — повеселел Барышников. — Пусть лучше побольше денег готовят — Леонов просто так, за голое гитлеровское «спасибо» работать не будет.

— Само собой разумеется, — согласился Утехин, — а заодно сообщим, что отправку Волкова организуем, используя возможности Леонова.

— Командировка на фронт?!

— Да, на фронт, а там мало ли что может случиться! Как говорится, на войне как на войне — бомбежка, артобстрел.

— Но совсем Волкова «убивать» мы не станем, — предложил Барышников и широко улыбнулся.

— Конечно! Но поваляться в госпитале ему, возможно, придется, — кивнул Утехин.

На этом, возможно, не самом лучшем решении они и сошлись, доложив о нем Абакумову. Тот не высказал принципиальных возражений и утвердил текст радиограммы в «Цеппелин»:

«В ближайшее время, используя возможности Л., планируем отправить Волкова в командировку на фронт. Переход намечаем осуществить на северном участке Западного фронта. При нем будут фотография Л. и ряд материалов по железнодорожным перевозкам за апрель».

В Берлине немедленно откликнулись на это донесение:

«С нетерпением ждем Волкова и материалы. После перехода линии фронта для связи с нами пусть использует пароль “Псков”. Без лишней необходимости не злоупотребляйте возможностями Л.».

Затем в течение полумесяца между группой «Иосиф» и «Цеппелином» шел дежурный обмен радиограммами. Тон их был нейтральный — в Берлине решили не накручивать нервы своим агентам и терпеливо дожидались переброски Волкова. Май подходил к концу, а он, несмотря на то что радиограмма о его командировке на фронт ушла еще шестнадцатого числа, так и не дал о себе знать. В Берлине забили тревогу. Закончилась эта нервотрепка только в начале июня, после того как Бутырин сообщил о тяжелой контузии Волкова при бомбежке эшелона, в котором тот ехал на фронт. С этого дня Курек перестал напоминать о Берлине, и в операции снова наступила пауза, но долго, тем более после «выздоровления и выписки из госпиталя» Волкова, она продолжаться не могла.

Доклад зафронтового агента Северова о пребывании в тылу противника

Двенадцатого июля в кабинете Абакумова в очередной раз собрались руководители операции. Он внимательно прочитал последнюю докладную по радиоигре «Загадка», поднял голову, с хитроватым прищуром посмотрел на Барышникова с Утехиным и спросил:

— Не заскучали еще?

— С фрицами особо не заскучаешь, Виктор Семенович, но с операцией дальше тянуть не стоит, надо поиграть в активность, — первым ответил Барышников.

— Конечно, уже назрело время сделать пару активных ходов, — поддержал его Утехин.

— А что ты предлагаешь, Георгий Валентинович? — Абакумов подался к нему своим крупным телом.

— Вариантов у нас немного, пожалуй, всего два, — рассудил тот. — Первый — снова готовить серьезную дезу и второй — под какую-то приманку вытащить сюда зверя покрупнее, чем Гальфе.

— Зверя это хорошо! А если попробовать заманить, как ты говоришь, зверя вместе с самолетом и командой? — предложил Абакумов.

— Вряд ли в «Цеппелине» просто так рискнут целой спецгруппой, — усомнился Утехин.

— Да и ради чего, если они и так все исправно получают по рации? — недоуменно пожал плечами Барышников.

— А вот здесь, Владимир Яковлевич, ты попал в самую точку! Вот это самое «ради чего» мы и должны придумать, — наседал на своих подчиненных Абакумов.

— Ну, тогда остается только один выход — сообщить в Берлин «горящую» и «сверхважную» информацию, — заключил Утехин.

— Георгий, но для этого же есть эфир! — возразил ему Барышников.

— В принципе, да, — вынужден был согласиться тот.

— Значит, надо устроить так, чтобы они из кожи вон лезли, чтобы только добыть ее. Только в этом случае они пришлют все то, что мы затребуем, — стоял на своем Абакумов.

— Это что же? Предложить им все карты Генштаба?! — озадаченно спросил Барышников.

— Все не все, но в дезе должно быть столько фактуры, чтобы ее невозможно было передать по рации.

— В принципе, у Леонова под рукой есть куча всяких таблиц с данными, куда и какие танки, орудия, ГСМ, боеприпасы и всякое такое прочее направляется на фронт, — вспомнил Утехин.

— Мысль хорошая! — одобрил Абакумов. — Но это, пожалуй, мелковато будет, тут требуется нечто более существенное и масштабное.

— Виктор Семенович! — просиял вдруг Барышников. — А если подсунуть им план всех военных перевозок за квартал? Там такая «простыня» получится, что в нее весь «Цеппелин» можно будет завернуть!

— Молодчина, Володя! Это как раз то, что надо! — оживился Абакумов. Не задерживая больше у себя офицеров, он распорядился: — Детали проработаете уже без меня и готовьте радиограмму в Берлин. Я завизирую.

Через три дня, 15 июля 1944 года, от группы «Иосиф» в Берлин полетела следующая радиограмма:

«У Л. имеется план воинских перевозок август, сентябрь и октябрь. По его словам, пользуясь им, можно определить направление основных потоков военных грузов, их количество, характер, размеры и т. п. После долгих уговоров Л. согласился, чтобы мы в его присутствии произвели фотосъемку материалов, с условием вручения ему 15 тысяч долларов наличными и чека на 25 тысяч долларов в одном из швейцарских или американских банков. Открывшейся возможностью Л. будет располагать только до 19 июля. 20-го утром он возвратит план руководству, и больше такой возможности не представится».

Это действительно была убойная информация, она, как горячий блин, жгла руки Куреку, пока он летел с ней по лестницам к кабинету Эрнста Кальтенбруннера. Тот проводил совещание, но ради такого важного сообщения прервал его. Курек положил перед ним на стол расшифровку радиограммы, сделал шаг назад и, пожирая шефа глазами, остался стоять по стойке «смирно». Буквально сразу брови Кальтенбруннера взлетели вверх, и дрогнувшая рука провела жирную черту под первой строкой. Не дочитав радиограмму до конца, он лихорадочно схватил трубку прямой связи с Гиммлером и поднял ее. Через мгновение в кабинете ровно зазвучал лишенный интонаций голос рейхсфюрера. Курек вытянулся в струнку и превратился в слух.

— Гиммлер у аппарата.

— Прошу прощения, что беспокою вас, мой рейхсфюрер, — извиняющимся тоном заговорил Кальтенбруннер.

— Оставь эти телячьи нежности, Эрнст. Для тебя я всегда свободен, — по-свойски сказал тот.

— Мой рейхсфюрер, получена чрезвычайно важная информация от нашей агентурной группы «Иосиф», что работает в Москве…

— Я помню про нее! — перебил Гиммлер. — Есть что-то интересное?

— Да, и весьма! У Леонова появился полный план военных перевозок по Восточному фронту на август, сентябрь и октябрь.

— А это не блеф, Эрнст?

— Нет! Предыдущая проверенная информация подтверждала наличие у него таких оперативных возможностей.

— Значит, план военных перевозок…

— Да, мой рейхсфюрер.

— Отлично! Поздравляю, Эрнст, это по-настоящему большой успех.

— Пока рано, господин рейхсфюрер.

— В чем проблема? — Голос Гиммлера стал суше.

— У Леонова план будет находиться всего четыре дня — до двадцатого августа. Объем материала значительный, а подходящих технических средств для его копирования у группы нет.

— Я понимаю, что это проблемы организационного порядка.

— Совершенно верно, — поспешил согласиться Кальтенбруннер. — Вопрос о деньгах, фотоаппарате и прочих технических мелочах мы решим в ближайшие час-два. С курьером определимся к исходу дня, этим уже вплотную занимаются. Остается последний и главный вопрос — самолет.

— Я распоряжусь, чтобы тебе выделили машину из моей спецэскадрильи. Уже через час пилоты будут готовы к вылету по твоему приказу.

— Благодарю вас, рейхсфюрер.

— Удачи, Эрнст! Жду доклада, — закончил разговор Гиммлер и положил трубку.

В кабинете на какое-то время стало так тихо, что отчетливо послышалось урчание в желудке Курека. Бедняга пошел красными пятнами и, пряча глаза, силился справиться с некстати нагрянувшим «сосисочным бунтом». Кальтенбруннер холодным, немигающим взглядом уткнулся в его нервно дергающийся кадык и заговорил рублеными фразами:

— Ты все слышал, Вальтер?

— Так точно, мой обергруппенфюрер! — ответил тот и поспешно кивнул.

— Есть еще вопросы или проблемы?

— Никак нет, мой обергруппенфюрер! Остальное я решу сам.

— Прекрасно, Вальтер! Курьер надежный?

— Готовим двоих на всякий случай — для подстраховки. Оба кандидата проверены и не вызывают сомнений.

— Что ж, желаю успеха! Вы свободны.

Возвратившись к себе, Курек вместе с Бакхаузом принялся набрасывать ответ «Иосифу»:

«Все вами затребованное заказано в Берлине. Мы в высшей степени заинтересованы в успешном завершении планов».

После того как радиограмма была отправлена, они вплотную занялись подготовкой курьера. При такой мощной поддержке сверху все вопросы решались с молниеносной быстротой. На аэродроме Темпельхофф уже стоял заправленный под самую завязку «Хейнкель-3» из личной эскадрильи Гиммлера.

В сейфе Курека поблескивал новенький — последнее слово в шпионской технике — крохотный фотоаппарат с великолепной цейсовской оптикой, а к нему десяток пленок, уже заправленных в миниатюрные, хорошо защищенные кассеты. Подобные штучки позволяли даже новичку в шпионском деле в относительно неблагоприятных условиях получить приличные для дальнейшей работы снимки. Что же касается пленки, то она предполагала почти фантастическое качество печати на специальной фотобумаге в закрытой лаборатории РСХА. В общем, механики, оптики и химики рейха не зря потрудились, создавая свой шедевр.

На роль курьера подобрали выпускника Кенигсбергской школы разведчиков-диверсантов, а ранее младшего командира Красной Армии Ивана Бородавко. В отличие от большинства «восточных» агентов, этот оказался на редкость смышленым и особых забот у своих немецких хозяев не вызывал.

Рано утром шестнадцатого июля Курек смело доложил шефу о готовности к выполнению операции и получил от него «добро».

В Москву тут же была отправлена срочная радиограмма:

«В ночь с 16 на 17 июля в районе Егорьевска высадится наш курьер Иван Бородавко. На нем будет форма старшего лейтенанта-пехотинца. Он доставит вам фотоаппарат, чек на 25 тысяч долларов и 10 тысяч фунтов стерлингов наличными. Встречайте его так же, как и Гальфе, в 13.30 у киоска».

Как и следовало ожидать, 17 июля 1944 года стало последним днем на свободе предателя Ивана Бородавко. Ровно в тринадцать тридцать с пунктуальностью, которой мог бы позавидовать истинный ариец, он был арестован контрразведчиками СМЕРШ. Но ни Курмис, ни Курек, ни сам Кальтенбруннер об этом не догадывались. Лучшая агентурная группа «Цеппелина» — «Иосиф» — по-прежнему оставалась вне подозрений. Двадцать первого июля ее радист сообщил в Берлин:

«Друг прибыл к киоску в 13.30. Привез все! Материалы сфотографированы. Всего 97 листов в таблицах».

В ответной радиограмме Курек не скупился на благодарности:

«Ваши действия достойны наивысшей похвалы! Желаем успеха! Заберем вас как только возможно».

На этом связь временно прервалась, о сроках отправки спецсамолета с особой группой на борту «Цеппелин» ничего не сообщал.

Эти последние июльские дни сорок четвертого года стали самыми напряженными за все время ведения радиоигры. Время словно застыло для контрразведчиков. В томительном напряжении они ждали ответного хода противника. Расчет Абакумова, Барышникова и Утехина оправдался только двадцать восьмого июля. В Берлине наконец готовы были рискнуть ради тех сведений, что добыл московский агент.

Радиограмма гласила:

«Самолет наготове. В ближайшие дни заберем».

А потом — опять тишина. Подошел к концу горячий июль, наступил не менее жаркий август, а в Берлине по непонятным причинам все тянули с отправкой самолета. На Лубянке занервничали — чересчур долгая пауза не способствовала успеху операции; чтобы гитлеровцы зашевелились, надо было что-то предпринимать. Бомбардировать «Цеппелин» радиограммами не имело смысла: советские контрразведчики прекрасно понимали, что окончательное решение по отправке самолета будут принимать не Курек с Курмисом, а, как минимум, Кальтенбруннер или, скорее всего, сам Гиммлер. Требовался всего лишь один, безусловно, нестандартный и рискованный ход, который подтолкнул бы врага к решительному шагу. Но цена этого шага была настолько высока, что без решения Абакумова ни Утехин, ни Барышников не решались принять ответственность на себя, и поэтому, дождавшись, когда начальник освободится, они отправились к нему.

Абакумов сидел за столом, из-за горы наваленных папок его едва было видно. На стук двери он устало поднял голову и, увидев в руках у Барышникова пухлые тома материалов по операции, невесело произнес:

— Владимир Яковлевич, вы с Георгием сговорились меня в бумагах похоронить?

— Извините, Виктор Семенович, может, мы позже зайдем? — стушевался тот и сделал шаг назад.

— Ну, раз пришли, не выгонять же вас, — остановил его Абакумов и распорядился: — Присаживайтесь поближе.

Барышников и Утехин, заняв места за приставным столом, переглянулись, не зная, кому начинать доклад. Тогда Абакумов спросил сам:

— Что нового по «Загадке»?

— Ни нового, ни старого, — уныло произнес Барышников.

— Так-таки ничего? — допытывался Абакумов.

— Топчемся на месте. Фашисты вроде и не отказываются прислать самолет, но дальше слов дело не идет.

— А что, нам уже нечего предложить «Цеппелину», чтобы наконец вытащить сюда команду вредителей?

— Ох, даже и не знаем, Виктор Семенович, какой-то замкнутый круг получается, — откровенно признался Утехин.

— Да, это так, — мрачно констатировал Барышников. — Продолжать и дальше посылать радиограммы — занятие бесполезное.

— Не просто бесполезное, но и опасное, — согласился Абакумов. — Такая наша активность только насторожит гитлеровцев.

— Согласен. И какой тогда выход? Чем еще мы можем их расшевелить? — размышлял вслух Утехин.

— А может, подкинуть им новую сверхважную информацию, и тогда они точно зашевелятся? — предложил Барышников.

— Да куда уж больше! Дали план военных перевозок на квартал, теперь осталось только сообщить точную дату взятия Берлина, — с иронией произнес Утехин.

— Георгий, а ты зря от этого отмахиваешься. Берлин не Берлин, но вариант с новой информацией не стоит сбрасывать со счетов, — предостерег Абакумов, и лукавые морщинки разбежались от уголков его глаз. Повеселевшим голосом он предложил: — А может, пойдем от жизни?

— Это как же? — был озадачен Утехин.

— А вот так. Давайте поставим себя на место агентов «Цеппелина». Они почти год работают в пасти врага, провели отнюдь не рядовую, просто уникальную вербовку, добыли сверхважную информацию, а она уже полмесяца лежит бесполезным грузом и тает, как лед на солнце. Возникает вполне законный вопрос: как им вести себя в подобной ситуации?

Такими неожиданными ходами «от жизни» Абакумов не раз озадачивал своих подчиненных, наталкивая на, казалось бы, не совсем логичные, но в итоге простые и эффективные пути решения самых острых проблем. В ворохе замысловатых предложений, которыми порой грешили в своих докладных умствующие начальники, или в хитросплетении оперативных комбинаций, способных запутать молодых сотрудников, он каким-то непостижимым образом находил тот самый один-единственный ход, выводивший безнадежную ситуацию из тупика. И на этот раз одна его короткая фраза дала толчок новому направлению мыслей руководителей операции. Они приободрились, и Барышников заговорил уверенным тоном:

— Что касается меня, Виктор Семенович, я бы этим фрицам таких словечек наговорил, что они бы до гробовой доски точно не забыли.

— Ну а мне кажется, попадись Дуайту с его характером Курмис, так точно дело дошло бы до прямого мордобоя, — засмеялся Утехин.

— Ну ты, Георгий Валентинович, что-то уж совсем разошелся, давай до рукоприкладства доводить не будем, — добродушно заметил Абакумов и продолжил: — А вот как следует накрутить им хвосты совсем нелишне.

— Виктор Семенович, да мы с двадцать первого июля только этим и занимаемся, но с Курека как с гуся вода! — вспыхнул Барышников.

— Говоришь, Курека? А что, кроме него, там других начальников не осталось?

— Но не самому же Гиммлеру шуровать радиограммы?!

— Зачем же сразу Гиммлеру? Гиммлеру не надо, а вот Кальтенбруннеру в самый раз. Нам бы подставить Курека под горячую руку шефа, и пусть покрутится как уж на сковородке.

— А если Курек положит такую радиограмму под сукно? — высказал опасения Утехин.

— Это вряд ли, — усомнился Абакумов. — Работа с группой «Иосиф» находится на личном контроле у Гиммлера, поэтому Курек или кто там еще поостережется утаивать что-либо. Это может стоить подороже, чем просто отправка на Восточный фронт. Я в этом уверен.

— Значит, готовим матюгальное послание в Берлин на имя Кальтенбруннера, — заключил Барышников.

— Совершенно верно, Владимир Яковлевич, и попрошу поскорее. Главное, не скупитесь на эмоции, чем проще и категоричнее, тем будет доходчивее, — подтвердил свое решение Абакумов, но для подстраховки все-таки попросил Утехина провести работу с Генштабом по подготовке «важнейшей информации» для «Цеппелина».

Третьего августа через голову Курека Бутырин отправил радиограмму лично шефу Главного управления имперской безопасности обергруппенфюреру Эрнсту Кальтенбруннеру. Берлинский радиоцентр принял ее без помех, и уже спустя тридцать минут расшифровка легла на стол адресата, наделав в управлении невероятный шум. За всю историю этого ведомства агент впервые обратился напрямую к его руководителю. В своем обращении он не скупился на хлесткую оценку работы «бюрократов от разведки»:

«Обергруппенфюрер! В момент, когда рейх находится в опасности, нам удалось добыть весьма ценный материал. Но он не реализуется уже 14 дней! Мы в Мисцево, у площадки, уже четвертые сутки. Риск крайне высок! Когда мы приехали, нам предложили искать другую. Забрать контейнер с материалами крайне важно, и, несмотря на это, вот уже два дня мы не получаем никаких указаний! Поиск другой площадки еще более оттянет время, потребует дополнительного риска и может окончательно погубить жизненно важную для рейха информацию! Мы вынуждены обеспокоить лично вас своей просьбой о немедленном принятии решения».

Этот день для Курека, Курмиса и Бакхауза стал едва ли не самым черным за всю историю войны. Они не находили себе места в кабинете Кальтенбруннера. Взбешенный шеф не хотел слушать никаких объяснений. Попытки Курека свалить все на плохую погоду и летчиков, которые не успели подготовить самолет, еще больше распалили его. Рев Кальтенбруннера был слышен даже в коридоре. За те пять минут, что он бушевал, Курмис и Бакхауз успели дважды побывать на Восточном фронте и трижды быть разжалованными в рядовые. Курек уже не пытался возражать, предпочитая молча сносить оскорбления. На его счастье, зазвонил телефон прямой связи с Гиммлером. Кальтенбруннер поднял трубку, с трудом подавил вспышку гнева и заговорил коротко и отрывисто:

— Да, рейхсфюрер!.. Они сейчас у меня… Принимаем экстренные меры… В основном технического плана… В ближайшее время эта задача будет решена…

Офицеры переглянулись между собой, по обрывкам разговора догадываясь, что содержание радиограммы дошло до Гиммлера. Теперь они ловили каждое слово, пытаясь прочитать по лицу Кальтенбруннера, чем это могло грозить лично им. Судя по лаконичным ответам, Гиммлер, похоже, пока не собирался поднимать большого шума. Закончив разговор, Кальтенбруннер с грохотом швырнул трубку на рычаг, зло сверкнул глазами на вытянувшихся вдоль стены подчиненных и с раздражением сказал:

— Так работать нельзя! Еще одна такая радиограмма — и наше ведомство можно закрывать! Вы, Курек, вы лично отвечаете за успех операции, причем отвечаете головой. О ходе подготовки к ней докладывать мне два раза в день! Предельный срок — неделя! Документы от Леонова должны лежать у меня на столе не позже десятого августа. Вам ясен приказ?!

— Да, обергруппенфюрер! — выдохнули в один голос провинившиеся.

Наступая друг другу на пятки, офицеры выскользнули из кабинета. Напуганные перспективой отправки на Восточный фронт, они рьяно взялись за выполнение приказа. Бакхауз, не задерживаясь в управлении, сразу же поехал на аэродром, чтобы ускорить подготовку самолета. Оставшиеся занялись составлением радиограммы в Москву. В ней они пытались удержать своих агентов от опрометчивых шагов. Перо Курека, будто затупленный плуг в проросшей корнями земле, застревало на каждой букве. После разноса у Кальтенбруннера он буквально выдавливал из себя каждое слово.

«Ваша обеспокоенность понятна обергруппенфюреру. Он выражает восхищение вашим мужеством. Сохраняйте терпение. Мы делаем все возможное, чтобы забрать материалы и вас. В ближайшее время за вами будет направлена специальная группа сотрудников “Цеппелина”. Координаты площадки для посадки самолета остаются прежние. Да поможет вам Бог!»

Это сообщение от третьего августа, сразу же после расшифровки попавшее на стол Абакумова, рассеяло сомнения контрразведчиков. В Берлине отнюдь не отказывались от рискованной операции с вывозом агентов и материалов. Окончательную точку поставила еще одна радиограмма, принятая восьмого августа:

«Ждите самолет в ночь с десятого на одиннадцатое».

Однако Окунев, Тарасов и Бутырин вместе с бойцами из группы жгли костры на поляне неподалеку от деревни Михали совершенно напрасно — самолет над ней так и не появился.

На следующий день «Цеппелин» разъяснил ситуацию:

«Приносим свои извинения за ту опасность, которой подвергаем вас. Летчики ошиблись с районом. Сохраняйте терпение и выдержку. Мы до конца остаемся с вами. Операцию повторим в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое».

Два невыносимо долгих дня наконец прошло, наступило четырнадцатое августа. Ранним утром оперативная группа СМЕРШ, которой на этот раз руководил сам Барышников, выехала из Москвы в Егорьевск. В теперь уже хорошо знакомом батальоне внутренних войск НКВД им пришлось оставить машины и дальше до места добираться на подводах. В пяти километрах от деревни Михали, в глубине леса, на поросшей мелким кустарничком поляне, была оборудована, а точнее, просто выбрана посадочная площадка для самолета. Дорога к ней заняла около двух часов — густой подлесок, а местами и бурелом заставляли контрразведчиков ползти черепашьим шагом, — и до места они добрались только к обеду.

За прошедшие дни на поляне ничего не изменилось, лишь пожухлые листья на срубленных ветках выдавали канавы, вырытые в конце посадочной полосы. После короткого отдыха Барышников лично прошелся вдоль нее, придирчиво осмотрел все вокруг и распорядился сменить маскировку на ямах-ловушках, а от летчика-инженера потребовал еще и еще раз перепроверить все расчеты. Канавы казались ему слишком большими, а это было чревато тем, что самолет при посадке не сможет погасить скорость и разобьется. Потрепанный блокнот, испещренный расчетами, на него должного впечатления не произвел.

Пятеро бойцов, вооружившись лопатами, принялись засыпать старые и рыть новые ямы-ловушки. Но въедливый Барышников на этом не успокоился, поручив Тарасову, в помощь которому выделил четырех оперативников, нарубить свежих веток и полностью заменить маскировку. Окунев тоже не остался без работы. Вместе с бойцами из группы захвата он занялся строительством шалаша, где потом разместился штаб операции. Больше всего пришлось повозиться с кострами. Накануне днем прошел сильный дождь, и кучи валежника, наваленные в начале взлетной полосы, отсырели. Не надеясь на канистру с керосином, Барышников приказал бойцам искать где только можно хороший сушняк.

С приближением вечера движение на поляне прекратилось, только очень внимательный взгляд мог заметить на ней следы пребывания человека. После легкого ужина, который прошел «всухую» — Барышников не разрешил старшине выдать положенные сто «наркомовских» граммов, — офицеры собрались в штабном шалаше и коротали время за армейскими анекдотами. Рядом с ними, под навесом из зеленых веток, кучковались бойцы, оттуда нередко раздавались сдавленный смех и глухая возня. Молодые парни, у которых энергия порой перехлестывала через край, не могли долго высидеть без движения и время от времени разминали в борьбе затекшие тела.

Так продолжалось до часа ночи. Мирные звуки леса убаюкивали и навевали сон, но никто так и не сомкнул глаз. С приближением часа «Х» в каждом из них проснулся древний инстинкт охотника. Даже рядовые бойцы все чаще и чаще бросали вопрошающие взгляды на радиста, чей прибор ощетинился в небо острым штырем антенны. Барышников поднес часы к глазам — светящиеся слабым светом стрелки показали половину второго, — в этот миг его обостренный слух уловил тоненький писк морзянки. Опытный радист тут же начал переводить замысловатый язык точек и тире на обыкновенный человеческий:

«Зверолову от Наблюдателя. Гости появились в квадрате в час двадцать. Расчетное время выхода в ваш район в час сорок пять. Желаю теплой встречи!»

Барышников не стал ждать, когда закончится передача, на ходу бросив радисту:

— Сережа, давай подтверждение и внимательно слушай. На связи будь постоянно! — И его голос в полную силу зазвучал на поляне: — Ребята, подъем! Занять свои места! Действуем только по команде! «Языков» брать живьем.

Группа захвата без лишних слов разбежалась по поляне — каждый на заранее подготовленную позицию. Окунев, напрягая слух, пытался услышать ровный гул авиационных моторов, но минута шла за минутой, а самолет все не появлялся. Наконец летчик-инженер вскочил на ноги, задрал голову вверх и застыл будто статуя. Окунев тоже напрягся, в какой-то момент ему показалось, что со стороны Михалей доносится слабый звук.

— Кажется, летит… — неуверенно произнес он.

— Да, — подтвердил тот. — Через пару минут будет над нами.

— Ну, дождались! — с облегчением выдохнул офицер и крикнул: — Владимир Яковлевич, летит!

Через секунду ему ответил бас Барышникова:

— Зажигай!

— Всем приготовиться! Виктор, Андрей, вы на исходном?!

— Я готов! — доложил Окунев.

— Так точно, на исходном! — откликнулся Бутырин.

— Витя, действуй смелее! Я на тебя надеюсь! — подбодрил Барышников.

Не прошло и минуты, как в начале взлетной полосы ярко полыхнули три сигнальных костра, огненным треугольником прорезав темноту августовской ночи — его вершина указывала направление посадки экипажу гитлеровского самолета. Гул моторов звучал теперь уже отчетливо. Серая хищная тень, проскользнув над поляной, внезапно пропала за стеной леса. Треск разгорающегося пламени снова заглушил все звуки. Но относительная тишина длилась недолго. Самолет снова появился над поляной и, едва не зацепив макушки ближних деревьев, как ястреб на добычу, камнем начал пикировать на землю.

— Вот это ас! — воскликнул летчик-инженер.

— Ас не ас, а все равно будет у нас! — отрезал Окунев и крикнул бойцам: — Ребята! Вперед, за мной! Туда, где сядет эта стрекоза.

Вслед за ними рванулся и Виктор. Ветки кустарника больно хлестали его по лицу, но он, не обращая внимания, бежал изо всех сил, чтобы не отстать от Окунева, который несся не хуже заправского спринтера. Мощный рев двигателя резал уши. Внезапно рев оборвался. Группа как по команде остановилась. На их глазах с самолетом происходило что-то непонятное. Окутанная туманом серая машина медленно плыла над землей, разворачиваясь на запад.

— Эй, летун, что за чертовщина? Куда это он? — воскликнул пораженный увиденным Окунев.

Летчик-инженер, разинув рот, с изумлением наблюдал за происходящим, а затем выматерился.

— Что происходит, капитан? — осадил его контрразведчик.

— Какой я идиот! Он же в «тапочках»! — воскликнул тот.

— Какие тапочки?! Что ты несешь!

— У него специальные каучуковые шасси и укороченная посадка.

— Значит, капкан не сработает? — Страшная догадка обожгла сознание Окунева.

— Не сработает, — как эхо промямлил инженер.

Окунев замер, но только на мгновение, а затем крикнул Бутырину:

— Витя, бегом к самолету! Надо опередить наших, чтобы они не наломали дров.

Наступил самый острый момент операции. До Барышникова было уже не докричаться, и Окунев решил действовать на свой страх и риск. Он раскусил хитрый маневр экипажа — гитлеровцы решили принять агентов прямо на крыло. В этой ситуации только один Виктор мог хотя бы на время отвлечь их внимание и дать возможность бойцам группы захвата подобраться к самолету как можно ближе. До него оставалось не больше тридцати метров. Окунев успел разглядеть темные силуэты — два затаились под крылом, и еще один маячил в проеме люка, — в отблесках пламени костров четко угадывались пулемет и автоматы в их руках. На этот раз «Цеппелин» прислал команду истинных профессионалов, они действовали по всем правилам военной науки и даже на вражеской территории вели себя хладнокровно, не допуская ошибок. Поэтому оставалось надеяться только на находчивость Бутырина, а тот уже мелькал среди кустов рядом с самолетом.

Окунев выхватил из кобуры пистолет, передернул затвор и дал команду по цепи:

— Ребята, в кольцо! Берем гадов по сигналу Виктора. Володя, твои автома…

Но договорить ему так и не удалось — перед его лицом взметнулась коряжина, и справа послышался сдавленный вскрик. Летчик-инженер, запутавшись в корневищах сухостоя, плашмя рухнул на землю. Дальше произошло непредвиденное: его палец случайно надавил на спусковой крючок, и длиннющая очередь из ППШ продырявила металлический фюзеляж, частыми чавкающими звуками обозначая разрывы обшивки.

Это поломало весь ход операции. Серая тень в проеме люка судорожно дернулась.

— Ахтунг! Хинтерхальт![1] — раздался истошный вопль.

Из-под крыльев полыхнули снопы огня, подкрепленные лающим ревом пулемета. Рядом с Виктором вскрикнул и упал на землю раненый боец, его самого вскользь зацепила шальная пуля. Внезапного захвата не получилось, но Барышников почему-то медлил, не давая команды на штурм. За эти секунды самолет завершил разворот и стал медленно набирать скорость. Фашисты, выпустив еще по одной длинной очереди — пули веером разошлись по поляне, — на ходу запрыгнули в люк. И только тогда прозвучала команда открыть огонь. На самолет обрушился град пуль, но он как заговоренный продолжал катиться вперед. Плексигласовый фонарь кабины пилотов в отблесках пламени костров, словно глаз раненой птицы, наливался багровым цветом. Стрельбу заглушал нарастающий рев двигателей. Крупнокалиберные пули станкового пулемета с мягким всасывающим звуком входили в железное тело, злыми свистящими взвизгами взрывали плоскости крыльев, цокающими переливами били по лопастям винтов и корпусу двигателей, звонким бокальным звоном крошили плексиглас и стекла кабины. Крики… Стрельба… Стоны раненых…

И вот наконец один мотор заглох и задымился. Колпак кабины, изрешеченный пулями, перестал отблескивать в свете костров. Самолет потерял скорость и остановился у кромки посадочной полосы, чуть разворачиваясь на месте, озаряя поляну прощальным пожарным отблеском…

Так, под смертельный перестук автоматных и пулеметных очередей, заканчивался еще один, далеко не последний раунд жестокой схватки разведчиков и контрразведчиков в радиоигре «Загадка» между Главным управлением имперской безопасности гитлеровского рейха и Главным управлением контрразведки СМЕРШ Государственного Комитета Обороны СССР.

* * *

Война продолжала свой ход, подчиняясь воле вождей и питаясь людской кровью. Она не знала передышки, все было подчинено только одному. Множество малых побед и поражений растворялись в одном всепоглощающем стремлении — стремлении к общей большой победе. Эта победа несла в себе счастье и боль, она была тем невидимым, но мощным магнитом, который притягивал к себе все силы людей ради того, чтобы приблизить ее на месяц, на неделю, на день, на мгновение. Ради этого стоило жить…

…7 апреля сорок пятого года в эфире последний раз прозвучали позывные «PR 7». В тот день была поставлена окончательная точка в одной из самых крупных радиоигр контрразведки СМЕРШ — «Загадка». Но она оказалась не последней в судьбах тех, кто в той или иной степени соприкоснулся с ней. Суровое послевоенное время, сама история и человеческая память каждому из них воздали свое.