Уже восемь? Нет, без пяти. Сколько же он недоспал? Триста секунд. И каких! Самых последних, самых дорогих. Ведь до рассвета он сидел над физикой. Игорь сбросил с себя одеяло. Опустил ноги на крашеный пол, холодный даже летом. И сонными глазами снова взглянул на ходики. Всё шагают и шагают… Он распахнул маленькое чердачное оконце и увидел, как всегда, лес за рекой. Далекий, ровный, похожий на огромный зеленый гребень. Еще несколько недель экзаменов — и прощай школа, прощай Большие Пустоши. А там институт, новая жизнь.

Вдалеке, возле рюмахинского дома, показался человек. Он шел посреди дороги. В сером пропыленном пиджаке, на боку солдатская сумка из-под противогаза. Из сумки торчит топорище, за спиной обмотанная мешковиной пила. Идет тяжело, покачиваясь. Да ведь это отец. Он всегда такой, когда возвращается после долгого отсутствия.

Ну что за человек? Ни в городе, ни в деревне. Бродячий мастер! Где избу ладит, где печь кладет, где изгородь чинит. Всюду, всем, только не дома. Хорошо, если раз в месяц наведается. Бывает, все лето нет его и еще зимы прихватит. А мать терпит, даже оправдывает. Слово против не скажи.

Отец ввалился в калитку. Из сеней донесся хрипловатый тягучий голос.

— Не ждали? А вот взял и явился! В свой дом. Чего, Наталья, нахмурилась? Муж я тебе или не муж?

Отец придирался, искал повода поскандалить. Еще рукам волю даст. Ну нет, не те времена. Знает: есть кому заступиться за мать. И она это тоже знает. Отвечает спокойно, не заискивая, как бывало…

— Голоден — садись за стол, а нет — ступай проспись.

Молодец, мама! Игорь спустился в сени, не спеша умылся. Только после вошел в кухню. Отец сидел у стола. Одну ногу спрятал под лавку, другую выставил чуть ли не к самому порогу.

— А, старшой! Выгодный подрядец есть. Нужен подручный.

— С понедельника начинаются экзамены.

— Вот беда какая!

— А кончу школу, поеду в институт сдавать.

— Совсем забыл…

— Ты, отец, другое забыл…

— И то верно, надо бы на опохмелку маленькую припасти. Не раздобудешь? Башка трещит.

— Магазин еще закрыт.

— Ну, матери скажи, пусть поищет.

— Коль не спрятано, так и искать мне нечего, — ответила мать.

— Чуешь, Игорь, какое понимание? У мужа голова болит, а у жены никакого сочувствия. — И взглянул на него с усмешкой. — Так, говоришь, забыл я чего-то там?

— Маме трудно одной. Оленька с Верушкой на руках.

— А чем Антонина не помощница? Двадцать лет девке!

— Тоня в город на «Трикотажку» уходит.

— Стало быть, ты — в институт, Тонька — на «трикотажку», а я из-за вас должен свое дело бросить? Не выйдет! Плотнику на месте сидеть — все равно что у моря погоды ждать.

— Плотники и в Больших Пустошах нужны.

— Много ты знаешь.

— Скотный двор новый строят, птичник.

— Кто строит? — уставился отец на сына.

— Колхоз.

— А может, завтра его в совхоз переведут? Может так быть? Ничего не слыхал?

— Совхозу тоже нужен скотный двор.

— А вдруг вместо совхоза какое-нибудь подсобное хозяйство сделают иль плиту начнут добывать? И так поговаривают. — Он явно издевался над сыном. — Возьмут и переведут. И никого не спросят. — И рассмеялся, раскрыв, наконец, перед Игорем свои потаенные мысли. — Ничего ты не знаешь… Колхоз, совхоз, плиторазработки… Да тому, кто по свету походил, своя деревня хуже тюрьмы. — И вышел, хлопнув дверью.

Завтракали без отца. С края стола Верушка и Оленька, не понимающие, что случилось с отцом, мать, суровая и спокойная. Старшая сестра Антонина, хмуро поглядывающая на Игоря. Неожиданно она резко откинула ногой табуретку.

— Что делать будем? Отвечай, что?

— Ешь кашу, — прикрикнула мать на Антонину.

— В глотку не лезет твоя каша.

— Ну не ешь, только помолчи.

— Хорошо, я помолчу. Только ты мне скажи, как же теперь со мной будет? Отец опять уйдет, Игорь уедет учиться, а я должна тут торчать? Загубить свой молодые годы?

— Все? — перебила мать.

— Все!

— Так вот слушай! От отца все равно один толк. Не помогал и не будет помогать. А я как-нибудь Оленьку с Верушкой и без него прокормлю. Ясно? — И тут же обеспокоенно спросила Игоря: — Опять ночью занимался?

— Экзамены послезавтра, мама. — Он еще что-то хотел сказать ей, но, взглянув на нее, только сейчас понял, что у нее на душе. Скоро опять уйдет отец, уедет Антонина и он покинет ее. А она останется с двумя маленькими девчонками. Но даже в эту минуту своей тяжелой беды она беспокоится о нем. И в смятении он мысленно спрашивал себя: что же делать, неужели ничего нельзя придумать? А она смотрит на него так, словно нет у нее другой заботы, как его экзамены.

— В школу опоздаешь. Опять, наверное, книжки не собраны.

Конечно, не собраны. И вообще зачем выпускникам брать в школу книги? Ничего уже не задают, только повторяют старое. Все готовятся к экзаменам. И, подхватив портфель, выбежал на улицу. Неистребимая привычка с первого класса — в школу обязательно на рысях.

Дорога в школу — через всю деревню. А деревня тянулась краем порожистой, извилистой реки и была если не больше, то, во всяком случае, длиннее иного города. Чтобы добраться от Глухого переулка, где жил Игорь, до набережной, где высилось трехэтажное школьное здание, надо было выйти на главную улицу, миновать сельмаг, сельпо, сельбольницу, сельветамбулаторию, сельсовет, потом пересечь базарную площадь и, наконец, сократив путь за счет огородов с проломленными изгородями, выйти к школьному подъезду по кратчайшей косой, прозванной ребятами гипотенузой.

Как часто, проходя через базарную площадь, Игорь мечтал: эх, вот бы вместо базара — стадион! Футбольное поле, баскетбольная площадка, корты. А зимой — каток! Впрочем, зачем ему это все, когда он скоро уедет.

Впереди, широко шагая, шел Юрка Игнашов. Юрка тоже уедет учиться. На филологический. Все разъедутся. Андрюшка Кочергин — в пединститут. Давнишняя его мечта. Жалко Володьку Рюмахина. В школе нет лучшего механика, электротехника, радиста. А вот с математикой не в ладах, еле-еле тянет на тройку. Без производственного стажа ему в институт не попасть. Ну, а Димку Толмачова ждет консерватория. Здорово играет на рояле. И сочиняет, как настоящий композитор. Но что выберет Илька Поляков? Вот чудак так чудак! Давно ли мечтал быть геологом? Золото, нефть, железная руда — ну что может быть интереснее профессии искателя земных богатств! И вдруг решил стать историком. Но и это увлечение было недолгим. Что значит историк рядом с врачом! Он будет бороться за жизнь человека. Разве есть еще более благородная профессия? И никто не удивится, если Илька подастся вместе с Нинкой Богдановой на зоотехника. Нинка прирожденный зоотехник. Даже умеет разговаривать на птичьем языке. Она курам: «цып, цып, цып», — а они ей: «ко-ко-ко!» Интересно, а что будет делать Димка Тесов? Не хочет ни работать, ни учиться, ни уезжать, ни оставаться.

— Шеломов! Игорь!

— А, Игнашов!

Они не дружат, хотя и учатся в одном классе. Враждуют? Нет, но всегда настороженны. И внешне друг к другу безразличны. Но зачем он потребовался длинноногому? Игнашов — он просто так не будет ждать, лишь бы вместе идти в школу.

— Странные иногда отношения бывают, — заговорил, как бы рассуждая сам с собой, Игнашов. — Вот учатся в одном классе два ученика. Оба способные, у обоих общие интересы, а вот не дружат. Ты, Игорь, не находишь это странным? Тем более, что мы с тобой наверняка попадем в вуз, будем жить в одном городе.

— Это еще ничего не значит.

— Но что нас с тобой разделяет?

— А что нас с тобой объединяет?

Игорь мысленно чертыхнулся. Чего пристает со своей дружбой? Не до нее. Кому-кому, а Игнашову меньше всего надо думать о том, с кем оставить мать, как ей помочь. И вообще не нужна ему игнашовская дружба!

Он хорошо помнил, как Игнашов три года назад пришел в школу. Высокий, он на первом же занятии по физкультуре встал на правый фланг и, хочешь не хочешь, а заставил равняться на себя весь класс. Равняться на новенького? Обидно и даже оскорбительно. Требовалось отмщение. Во-первых, в большую перемену Володька Рюмахин кладет Игнашова на обе лопатки, а, во-вторых, разыграть новичка на уроке литературы, предварительно намекнув Анне Михайловне, что Игнашов великий знаток Блока, которого сама Анна Михайловна любила без ума и, как считали в классе, даже без меры. Но отмщение не состоялось. Новичок сам положил Рюмахина на обе лопатки да и, как оказалось, неплохо знал Блока.

Такая победа могла бы сдружить Игоря с Игнашовым, но что бы ни делал новичок, он как бы говорил другим: «Ну что вы против меня, куда уж вам»… И это раздражало и вызывало отчужденность.

Они едва успели к звонку.

В класс пришел директор школы Егор Васильевич. Ну что ж, послезавтра начинаются выпускные экзамены. Да, первый по литературе. Нужно мобилизовать все свои силы, все свое внимание.

Володька Рюмахин толкнул Игоря в бок. Чепуха! Чтобы подготовиться к экзамену по литературе, надо заранее написать сочинение на три темы: «Комсомол в гражданскую войну» («Как закалялась сталь»), «Молодежь в Отечественную войну» («Молодая гвардия»). И что-нибудь классическое — «Наш Чехов» или «Народ в «Войне и мире». Согласен? Уж одна тема обязательно будет.

Ох, дока этот Володька! И не лишен наблюдательности. Действительно, одна из этих тем вот уж третий год дается на выпускных экзаменах. Не очень-то велика фантазия у тех, кто придумывает темы. Вот, говорят, на экзаменах в вуз — держись! Нет, не по литературе. По литературе там те же темы. Но по математике, физике, химии… Отвечаешь правильно, а на тебя смотрят так, словно ты порешь глупость. Долго ли смутиться, сбиться? А тебе говорят: значит, нет уверенности в собственных знаниях. И снова чувствует, как Володька Рюмахин толкает его в бок.

— Слыхал, что Егор Васильевич сказал? Важна еще эмоциональность сочинения. Вот чудак! В прошлом году Семка Епифанов на двадцать пять страниц сочинение написал. Здорово написал. Да беда: восемь ошибок сделал. Еще бы, столько накатал! А надо не больше шести страниц. И ошибок мало, и вроде как тема развернута. Верная четверка!

— Отстань, Володька!

— Тебе-то что! Тебе пятерка гарантирована!

— Не мешай, говорят.

Но и Шеломов плохо слушал Егора Васильевича. Подумаешь, проблема — хорошо написать сочинение! Пятерки, четверки, тройки. Разве в них дело? Они ничем не помогут его матери, младшим сестрам, ему самому. Да, экзамены впереди. Но у него такое чувство, будто он уже закончил школу. И внутри какая-то пустота. А может быть, посоветоваться с Егором Васильевичем? Зачем? Он уже сказал ему: «Физик, математик — поступай в институт!» Все говорят, что воспитатель он преотличный. У кого нет детей, тому не знакомы чрезмерные родительские чувства. Это и позволяет ему направлять по верному пути большепустошских чад.

Дома все было обычным. Летнее тепло русской печи — не жаркое, как зимой, и едва ощутимое после зноя улицы, — сонная тишина прибранной горницы, запах зацветающей под окнами сирени. И все-таки чего-то в доме недоставало. Игорь сначала это почувствовал, а уж потом увидел. На платяном шкафу не было большого с металлическими застежками чемодана, исчезли с комода мраморный слоник и фарфоровый мопс, снята с окна тюлевая занавеска. Антонина уехала. Уехала, прихватив с собой все свои пустяковые вещицы. Только по ним и чувствовалось ее присутствие в доме. Жила, как квартирантка. Отдавала со своего жалования на молокопункте двадцать рублей за стол и крой и больше ничего не знала.

Игорь хотел подняться к себе на чердак, но раздумал. Вышел из дома и остановился посреди улицы. Утренняя почта в пути. Где сейчас может быть мать? Прошла в сельсовет или задержалась в сельпо? Да она уже к больнице подходит. Он побежал ей навстречу.

— Подожди, помогу!

Он снял с ее плеч сумку. Теперь куда? Больница, раймаг… Он не хуже ее знал маршрут письмоносца. А эту сумку он помнит чуть ли не с той поры, как отец стал на все руки бродячим мастером.

Почту они разнесли быстрее обычного и к двум часам были уже дома. Мать крикнула с соседского двора Верушку и Оленьку и стала накрывать к столу.

— Зови отца, Игорь. Пусть идет обедать.

Игорь нехотя пошел к бане. Если спит — будить не будет. Но отец сидел на каменном порожке предбанника, не спеша набивал самосадом свернутую из газеты козью ножку. Игорь спросил нехотя:

— Обедать будешь?

— Приглашаешь?

— Мать зовет.

— Мне в столовую ходить привычней.

— Как хочешь, — отвернулся Игорь и пошел к калитке.

— Постой, мне с тобой поговорить надо.

— О чем говорить-то? — спросил Игорь, но все-таки вернулся и присел на порожек рядом с отцом. — Утром обо всем переговорили…

— Тонька уехала?

— Уехала…

— А ты когда лыжи навостришь?

— Не все ли тебе равно?

— Интересно, так сказать, для собственного понимания. Чем, к примеру, я отец плох, а вы, мои дети, хороши?

— Я пойду, — поднялся Игорь.

— Успеешь, давненько мы с тобой не говорили… Да и не могли по-настоящему говорить… Пацаном ты был, мальчишкой. Теперь послушай. Может быть, больше и не придется встретиться… Мне в Больших Пустошах делать нечего, а тебе при твоем образовании будут они не с руки… Ну, в общем, не хочу я, чтобы ты думал об отце хуже, чем он есть. А помнишь, когда я трактористом в колхозе был, то и тебя, мальчонка, к трактору приучал? Как залом на Кривой протоке разбирали, помнишь? Это уже после было… Как в отход подался.

— А ты брось эту жизнь, — сказал Игорь.

— Не могу. Мне без артели скучно жить будет. Да и как бросить ее? Бригадир я, людям обязан. Они тоже вроде меня — неприкаянные… И к свободе привыкли, и чтобы без заботушки жить, ну и к водочке… А матери за приглашение спасибо передай. Скажи, мол, отвык от домашнего питания. Перчику в нем мало. И ужинать пусть не ждет… Ужинать я буду далече отсюда… Ты не подумай, что я частник. Я и на государство тоже… Пойдем наниматься новую столовую для детдома строить. Не как-нибудь, а по проекту. Ну, прощай, сынок…

Вечером Игорь перекочевал из своего чердачного закутка в горницу. Сказал, что так ему удобней, а на самом деле — чтобы не оставлять мать одну. Вот она уложила спать девчонок, села за стол и что-то шьет, потом отложила шитье…

Он знал каждую черточку ее лица. Ничто она не могла скрыть от него. Даже когда она укоряла его, ее лицо не было суровым. Суровая она была при подсчете недельных расходов. Все в доме уже спали, и ей казалось, что никто за ней не наблюдает. И тогда ее лицо многое говорило ему. Он знал, что до получки не хватит денег — и мать будет стирать чужое белье, шить сорочки, вязать шапочки. Еще она собирала травы. Донник, иван-чай, дикий клевер, ромашку. Сушила и продавала в аптеку. Но чем он мог ей помочь? Летом подтаскивал к пилораме доски, работал на школьном участке. Ну, а зимой? С утра в школе, потом уроки до позднего вечера. Когда же работать? Помогал, как мог: рубил дрова, носил воду, доставлял телеграммы. Он не был кормильцем, но с тех нор как отец стал работать где-то на стороне, он остался единственным в семье мужчиной.

Ему хотелось подойти к ней и сказать: «Ну не надо, мама, хмуриться, все будет хорошо!» И не мог подняться со своего места. Разве ей слова нужны? Отец, в сущности, прав: чем он хуже тебя? Он сбежал, и ты бежишь. Будь честен хотя бы перед собой. Ты искал выход? Он перед тобой: ты должен остаться! Так как, остаться? Уехать? Решай!

Он готов был сказать напрямик: «Слушай, мама, я не имею права оставлять тебя одну. Не отговаривай меня. Неужели я еще пять лет, вместо того чтобы тебе помогать, буду тянуть с тебя? Ну нет, я не подлец, не последний эгоист. На это я не согласен. И как только кончу школу, на следующий день пойду работать. И трактористом могу, и слесарем, и к станку встать. Да мало ли в районе работы. Больницу строят, водопровод ведут, асфальтируют дороги».

— Мама, а ты знаешь, ведь для поступления в институт важен стаж.

— По конкурсу и без стажа примут.

— А еще, мама, можно учиться заочно.

— Ишь выдумал! Не по твоим годам, не по нашим харчам. И вообще — спать, спать, спать.

Игорь не стал спорить. Мать ничего не подозревает — и хорошо! Значит, можно отложить откровенный разговор до завтра, до следующей недели и даже до конца выпускных экзаменов. И хоть он понимал, что это будет для нее новым горем, иначе он поступить не мог. Он мужчина. Да, работать. И прежде всего работать. А она с ним как с первоклассником: спать, спать, спать!

Игорь шел на экзамен в школу, как всегда, через базарную площадь и по привычке задержался у щита, где вывешивалась местная районная газета. Обычно, чтобы прочитать ее, ему требовалось не более двух минут. Все относящееся к сельскому хозяйству — как там сеют, пропалывают или убирают — его не интересовало. Все новости из-за рубежа, по стране и области печатались в газете с опозданием и уже были ему известны. А что там идет в кино? Какие предстоят передачи по телевизору? Для этого достаточно одного взгляда. Но в это утро его заинтересовало нечто такое, на что раньше он не обратил бы внимания. Это было объявление Мостостроя. На сдельную работу требуются трактористы: заработок не меньше восьмидесяти рублей. Шутка сказать, какие деньги!

С мыслью об этом он пришел в школу и сел за отдельную парту. Анна Михайловна объявила темы сочинений. Среди них тему «Комсомольцы в годы гражданской войны». Игорь переглянулся с Рюмахиным. Тот подмигнул: угадал? Игорь знал, что к этой теме бросится весь класс. Конечно, кроме Игнашова, возможно, еще и Нины Богдановой, ну и Андрея Кочергина. А он что выберет? И подумал о газетном объявлении. Пока он тут пишет сочинение, все места займут. Значит, надо и сочинение написать, и в город успеть. Это решило все. Взять тему полегче. За два часа напишет. Как раз к автобусу.

Он первый положил на стол стопку исписанных листов и поспешил к автобусной остановке. Скорее, скорее, чтобы не опоздать. У навеса, выкрашенного в голубой цвет, люди. Значит, автобуса еще не было. Пять-десять минут можно подождать. И хорошо, что мало пассажиров. Не тот час, когда автобусы битком набиты. Да и пора не та. Перегрузка всегда в конце лета. Отъезд дачников, да и своих. Кто на учебу, кто устраиваться в город. Легко сняться из деревни в город. Уложил чемодан и поехал. Долго ли собиралась Антонина? Многое ли взяла с собой? Вот из города в деревню — другое дело. Грузовой машины мало. В деревне ни тебе общежития, ни бани, в иной и столовой не найдешь. На пустом месте да с пустыми руками жить не начнешь.

На повороте улицы у базарной площади показался автобус. Очередь зашевелилась, сбилась в кучу, словно свилась в клубок. Ой, никак полна машина — глядите, не просвечивает! Совсем пустая — в окнах пассажиров не видно. Автобус был не пустой и не полный. Игорю даже удалось занять место у приподнятой оконной створки. Он сел, откинулся на спинку и только после того, как ему в лицо подул пахнущий бензином сквознячок, почувствовал усталость. Не шутка — за два часа написать десять страниц! Но думать о сочинении не хотелось. Написал как будто без ошибок — и ладно. А как — на четверку или пятерку — не все ли равно, если он решил идти работать. Автобус шел по шоссе. Асфальт, дорожные указатели, каменные побеленные столбики, похожие на выбежавших к обочине дороги зайцев. Еще недавно весной и осенью здесь вязли в грязи грузовые и легковые автомашины, а зимой даже председательский вездеход не мог пробиться сквозь снежные сугробы. Шоферы поминали шутливым, но недобрым словом: будь ей пусто, этой дороге на Пустоши. А теперь навстречу громыхали тяжелые самосвалы, неслись трехтонки, сверкающие легковушки и в тот момент, когда они равнялись с автобусом, казалось, их подхватывал вихрь, и они исчезали в зеленом сумраке леса. А ведь, в сущности, это всего лишь сельская дорога… Где ее пешеходы и скрипящие переваливающиеся телеги? И страшные ухабы? Она словно очнулась после долгого тяжелого сна, сама устремилась вперед вместе с мчащимися по ней машинами и перестала быть дорогой бесконечных и грустных верст.

Строительство моста раскинулось на полдороге между Пустошами и городом — там, где проселок, идущий на Большие Пустоши, соединялся с автотрассой, берущей свое начало где-то у самого Новгорода. Игорь вышел из автобуса и направился в контору прораба, разместившуюся у ворот строительной площадки в большом фургоне с порванными автопокрышками. Прораб — маленький, лысый, но весьма подвижной человек — успел взглянуть на Игоря изучающим недоверчивым взглядом, сказать по телефону, что никакой арматуры он не получал, и погрозить пальцем в окно шоферу, который, въезжая во двор, задел ворота.

— Так, значит, хочешь, парень, в трактористы? Конечно, трактористы стройке нужны, но какие трактористы? Думаешь, те, что ищут стаж для вуза? Ну да ладно, а трактор-то хорошо знаешь?

— Мальчишкой с отцом пахал, потом в школе три года изучали.

— Скажи пожалуйста, какой специалист!

— А это верно в объявлении, что восемьдесят рублей заработок?

— Ежели аварий не будет, и сто заработаешь.

— Только сразу я не могу приступить к работе. Экзамены у меня. Но я наверстаю Честное слово, наверстаю.

— Наверстаешь, не наверстаешь, там видно будет. А как сможешь — приходи. Эх, беда с вами, помощниками. Я-то что, как-нибудь до первого июля потерплю. А государству каково! Два года на производстве стажа ради, потом три года в армии, а там еще пять лет в вузе. Раньше тридцати лет от вас отдачи не жди. Вот так получается! Плохо получается!

Игорь вернулся в Большие Пустоши после полудня.

Что сказать матери? Ездил… ездил… Ездил в Малые Пустоши к одному парню. А сочинение, конечно, написал. Первый сдал. Все будет в порядке, мама. Теперь, когда растерянность прошла, он врал вдохновенно и не боясь быть разоблаченным. На такую тему и чтобы не написать хорошо! Вот увидишь, мама, даже Володька Рюмахин пятерку получит. А четверку наверняка. И очень хотелось сказать ей: «Если бы ты знала, что я придумал. Скоро мы с тобой заживем — лучше не надо. Что ни месяц — восемьдесят целковых буду получать».

Вечером Игорь готовился к экзамену по физике. В сенях стукнула щеколда. Подумал: не иначе — кто-нибудь из ребят. Но дверь распахнулась, и на пороге он увидел директора школы.

— Наталья Захаровна дома? — Егор Васильевич не поздоровался с ним, не взглянул на него.

Вошла мать, держа в руках полные ведра.

— Проходите в горницу, Егор Васильевич!

Он словно не расслышал. Остался на кухне и даже не присел. Это уже немилость. Игорь ждал, затаившись.

— Так вот, Наталья Захаровна, разговор будет не с Игорем, а с вами. Ваш Игорь показал себя человеком безответственным и легкомысленным. Такой дал сбой на экзаменационном старте. И это кандидат на золотую медаль! Нет, он обычный середнячок. Тему-то выбрал самую легкую. И написал не намного лучше Рюмахина. Конечно, свою пятерку он получил. Но с натяжкой. Неужели на физике и математике он не покажет себя? Что с ним? А это, Наталья Захаровна, вам лучше знать!

Игорь больше всего боялся, что вот сейчас мать заплачет, начнет рассказывать об отце, своем сиротстве жены и матери. Но она молчала. Спокойная, невозмутимая, она стояла, держа в руках ведра. Она забыла о них, и лишь вода, изредка выплескивавшаяся на пол через край ведра, выдавала ее волнение.

— Вы уж извините, Егор Васильевич, что обеспокоили вас.

И больше ни слова не сказала. И молча проводила его на крыльцо. Только после того, как Егор Васильевич скрылся за воротами и миновал переулок, она проговорила тихо:

— Ну, говори, что надумал?

Он все рассказал. Она слушала его и не верила.

— Так, значит, не поедешь учиться? Мне хочешь помочь? На стройку пойти? Так, так. — И, не сдержавшись, крикнула: — Да знай я раньше, что ты трактористом станешь, иль тянула бы тебя до последнего класса? Выходит, дерюгу шелком вышивала. Вот уж спасибо так спасибо. Не велика твоя должность! — Мать горестно замолчала. — Одно дело замесуха — раз, раз и готово тесто, а другое — хлеб печь, с вечера квашню готовь. На все свое время требуется. А десять лет тракториста готовить — тратить время зря. Э, да, видно, то, что простой женщине понятно, то вам, ученым да образованным, колом не втемяшить.

— Мама, ты пойми меня.

— А ты сам себя понимаешь? Ну, хорошо, не хочешь дальше учиться. Ну, хочешь мне помочь, на работу идти. Согласна. Пусть будет так. Но только скажи теперь, как же ты думаешь мне помочь? С каких рублей? Ну, отвечай, что молчишь?

Игорь подошел к матери, сказал, боясь взглянуть ей в глаза:

— Ты меня прости, что я с тобой не посоветовался.

— Ладно, спросил, не спросил, как уразумел. Только я тебя не об этом спрашиваю. Как думаешь помочь мне? И на какие шиши сам будешь жить?

— Трактористом буду на стройке, я же сказал.

— И что же ты заработаешь?

— Восемьдесят рублей, мама! Я точно узнал.

— Ну, пусть восемьдесят. Себя прокормишь, а нам что останется? Выходит, все равно — работать ты будешь или учиться в институте.

— Я все до копейки буду приносить. Простая математика.

— Математика! — Это он учит ее, как деньги в хозяйстве считать. Да против нее никакая математика не выстоит. На четверых в одной семье четырех рублей хватит, а в отдельности — две на две — все пять изведешь.

Игорь с трудом сдержал улыбку. А ведь мама действительно математик. Да еще какой.

— Ты послушай меня…

— А я и слушать тебя не хочу.

Он долго не мог заснуть. Как она решит? А может быть, уже решила? Испытывает. Сегодня отказываешься, а завтра пожалеешь. Пожалеет ли он? Сколько лет мечтал о большом городе, институте, новой, неведомой жизни. Конечно, жалко и обидно расстаться со всем этим, особенно сейчас.

Поднявшись рано утром, он вышел в сени и, умываясь, тайком взглянул на мать. Она пронесла мимо охапку дров и ничего ему не сказала. Только после завтрака, когда собрался к себе на чердак, она остановила его:

— Так вот, Игорь, если уж хочешь помочь мне, надо в Больших Пустошах оставаться, в колхозе работать.

— За трудодни?

— С этих трудодней вся Россия кормится.

— Думаешь, там тебе и корову и поросенка сразу дадут? Не так все просто, мама.

— Просто не просто, а на своей почтовой службе я одна работница, а в колхозе Верушка с Оленькой и те найдут для себя дело. Да и усадьба не семь соток будет. Разница, сынок. И картошка своя, и дрова не покупные. И не буду, что ни день, подсчитывать, сколько на обед, ужин, завтрак. Разве не видишь? Все считаем. И картошку, и ломоть хлеба, и каждую копейку. — И, словно разговаривая сама с собой, тихо сказала: — Думала ли ты, Наталья, что придется тебе посылать сына в колхоз? А может быть, и не надо было самой из колхоза уходить?

— Мама, если ты считаешь, что надо в колхозе работать, я согласен. Только не расстраивайся.

— А ты меня не утешай! — Она, взглянув на часы, засуетилась. — Ранняя доставка, а она тары-бары развела. — И крикнула уже из кухни: — Смотри, чтобы Егор Васильевич больше на тебя не жаловался!

После экзамена по физике Егор Васильевич встретил его в коридоре, обнял за плечи, сказал шутливо:

— Есть реванш! Так держать!

Игорь понимающе кивнул. Есть так держать! Но про себя подумал: «Слова, одни слова. Бесполезные слова». В сущности, он сдает экзамены потому, что надо сдавать. А Егору Васильевичу это невдомек. И естественно. Директор школы не провидец, на картах не гадает, судьбу не предсказывает. А ведь предсказывал: «Ваш Игорь поступит в институт». Вот и поступил — после обеда пойдет наниматься в колхоз трактористом. К самому председателю Ивану Трофимовичу Русакову.

За столом была вся семья. Кроме отца. Даже приехала из города Антонина. Довольная, веселая. Показала фабричный пропуск. Из сумки выпали два надорванных билета в кино. Мать сказала сердито:

— Уже успела? — Для ясности добавила: — В городе небось молодой человек покупает билеты?

— Не то, что у вас в деревне. Ждет, когда девчонка раскошелится. Вот Игорь уедет учиться, тоже будет водить барышень в кино. Полстипендии на них изведет.

— Дура ты, Антонина, — сказала мать.

— А ты спроси его.

— Дура, как есть, — повторила мать.

— Заладила.

— И еще раз скажу — дура! Никуда Игорь не поедет. Будем вместе в колхозе работать. Нужны деньги на этих вот барышень. — И показала на Оленьку и Верушку.

Антонина ничего не ответила. Молча поднялась и вышла на крыльцо. Вернулась уже к концу обеда, заплаканная. Сказала, как старшая:

— Игорь, ты должен поехать учиться.

— Сама решила? — Он не оценил ее добрых намерений.

— Я буду давать маме с получки двадцать рублей.

— А у нее брать картошку, сало, грибы. Так? Мама, объясни моей старшей сестре свою математику. Как мне объяснила. Тогда она со спокойной совестью устроит свою жизнь.

— Как хочешь, — поспешила сказать Антонина. — Мое дело предложить.

— А мое отказаться. — И поднялся из-за стола. — Так, мама, я пойду к Русакову. Думается, какой ни на есть тракторишка у него для меня найдется.

Игорь вышел из дому и, к собственному удивлению, направился в колхозную контору не прямо по главной улице, а в обход, краем огородов, мимо уцелевших кое-где старых риг и гумен — они еще поддерживались колхозом, чтобы сушить и молотить вручную сжатую рожь, мало ли на что требуется хозяйству неломаная солома. Хотя было начало лета, здесь, у огородных изгородей, обочинами полевой дороги стояла высокая, выросшая на усадебном плодородье трава, и она-то вдруг напомнила Игорю о детстве, о той поре, когда, прячась в зеленых зарослях, он вместе с Андреем Кочергиным наблюдал, как пашут трактора. В десять лет они знали их, как заправские трактористы. И еще как знали! Правда, частенько им за это попадало, и крепко попадало. Но ничто не могло удержать их от соблазна залезть в кабинку, включить зажигание и дать трактору ход.

И вдруг его увлечение прошло. Все перестало интересовать: трактор, земля, все, что на ней росло. А почему, он и сам не мог сказать.

Теперь, когда ему предстояло вернуться на землю, надо как-то заново осмыслить то новое, что отныне войдет в его жизнь.

Игорь открыл дверь председательского кабинета и, увидев Русакова разговаривающим по телефону и какую-то незнакомую молодую женщину, в нерешительности остановился у порога. Иван Трофимович словно не замечал его.

— Нет, не будем больше у вас ремонтировать трактора, — кричал он возмущенно в трубку. — Ваша капиталка дороже новой машины! Не дадите запчасти? А это мы еще посмотрим! — И, отодвинув в сторону телефон, продолжал, видимо прерванный звонком, разговор: — Так вот, Вера Викентьевна, колхоз поможет школе. И парты отремонтируем, и крышу починим. Раз надо, так надо. Но вот что скажите мне: а когда школа придет на помощь колхозу?

— Мы разъясняем ребятам значение сельского хозяйства. Могу сказать, что с нового учебного года всюду проведем собрания: о месте молодежи в деревне.

— Мест сколько угодно, да замещать их некем… Вы молодежь нам дайте… Где она? Увы! Школу кончит — и нет ее. Вот оно, горе-то от ума…

— Вы это всерьез, Иван Трофимович?

— И с грустью, Вера Викентьевна. С превеликой грустью. Вы подумайте только, в прошлом году у нас тридцать колхозников ушли на пенсию. А сколько влилось молодой силы? Две девахи да Емельян из Загорья. Но и тот работать работает, а в колхоз не идет.

— Если он комсомолец, мы его обяжем…

— Ни-ни-ни! И не вздумайте. Все дело мне испортите… А в этом году еще столько же прибавится пенсионеров, а сколько молодой смены будет — не знаю. Не видать что-то… Так вот, Вера Викентьевна, я не против школы, но, не таясь, скажу: как подумаю о ней, на душе кошки скребут: кто же на земле будет работать? — И, словно только сейчас увидев Игоря, спросил устало: — Ты ко мне, Шеломов? Давай поближе. А батька все халтурку сшибает?

«Не вовремя пришел, — подумал Игорь. — И вообще надо было раньше уйти. Чего доброго, спросит: «А мать все сумку таскает?»

Но про мать Русаков ничего не спросил, — гадая про себя: ну какое у Шеломовых дело до него? Огороды вспаханы и посажены, на дрова порубочный билет с зимы был дан, может быть, нужны цыплята? Наталье Захаровне всегда пойдем навстречу. Хоть и не в колхозе, а на колхоз работает. Колхозникам письма и газеты доставляет.

— Так ты насчет цыплят? Нет?

— Работать хочу.

— А экзамены? — спросил Русаков.

— Я после экзаменов.

— Подработать на студенческую жизнь?

— Нет, вообще работать в колхозе.

— Постой, Игорь, как это вообще? А институт? Тебя очень хвалит Егор Васильевич.

— Я учиться не поеду.

— Это почему же?

Игорь отвернулся. Не будет же он жаловаться на отца! И вообще, какое дело Русакову, почему он не хочет дальше учиться? Не хочет, и все тут! Не ответил иначе, как бы желая обезоружить Русакова:

— Кому-то надо и на земле работать.

— Как ты сказал? — переспросил Русаков. — Давненько не приходилось слышать такое. Особенно от вашего брата — молодых. Занятно, очень занятно. — Он смотрел на Игоря с недоверием и не скрывая своего удивления. Да что это случилось с парнем?

— Садись!

— Спасибо, я постою…

— Нет, брат, садись! И расскажи, как думаешь работать в колхозе? Какая работа по сердцу?

— На тракторе.

— Очень хорошо. А из выпускников никто еще не думает остаться?

— Не знаю. Разве что Рюмахин.

— Стаж требуется для вуза? Только это уже не то. Надо, чтобы человека земля к себе тянула. Я на днях встретил твою одноклассницу Лушу Кабанову. «Как, Луша, — спрашиваю, — пойдешь к нам работать?» Ни в какую! «Ведь, — говорю, — ты учиться дальше не думаешь, и уже женишок вроде как наклевывается. Из города, говорят. Хотя и здешний». Где там, ничем ее не соблазнишь. И на молокопункт не хочет, и счетоводом в контору, и в детсад. Так, говоришь, трактористом хочешь быть? Могу предложить возку кормов. Пойдешь?

— Возить на тракторе?

— Ясно. И неплохие заработки. Не меньше доярки. Сто рублей верных. Получать будешь с удоя. Но учти, работа ответственная. Чтобы доставка кормов без перебоев. По часам!

Русаков хотел сказать что-то еще, но его перебила не знакомая Игорю молодая женщина — Вера Викентьевна. Она поднялась и сказала, протягивая руку Ивану Трофимовичу:

— Так, значит, договорились? Парты и крыша. В порядке шефства.

— Что с вас взять…

— А это как сказать, — улыбнулась Вера Викентьевна. — Взять с нас хоть и нечего, а дать кое-что сможем.

— И что именно?

— Там будет видно.

И, кивнув Игорю, скрылась за дверью.

Игорь вышел из правления колхоза в самом отличном настроении. Сто рублей! Шутка сказать, — это больше, чем на стройке моста. Вот уж не думал. И все решилось так быстро. В его руках бумажка на ферму: с первого июля направляется на работу трактористом-кормовозом. Он несколько раз перечитал: кормовозом, кормовозом, кормовозом! И вдруг почувствовал в этом слове что-то обидное, даже оскорбительное. Чепуха! Подумаешь, кормовоз. Ну и что ж с того? Он старался себя убедить, что быть трактористом-кормовозом — все равно что трактористом-пахарем, сеяльщиком, возчиком леса. Но чем больше он убеждал себя, тем сильнее его охватывал стыд. Это он-то, Игорь Шеломов, кормовоз?! Он готов был вернуться к Русакову, бросить на стол бумажку. Ему казалось, что однажды, очень давно, он уже пережил нечто подобное. Вот только когда? В пионерском лагере! Его послали туда, как отличника. И там какой-то дурак стал дразнить его навозником. Было глупо обижаться. А может быть, это чувство стыда и неловкости пришло совсем не в пионерском лагере? Не все ли равно. Вот и сейчас ему тоже стыдно. Он закончит среднюю школу, наверное, получит медаль, и — на тебе! — идет в колхоз кормовозом. Не отсюда ли его стыд? Только бы не узнали в школе. Но это невозможно. Узнают не сейчас, так потом. Не во время экзаменов, так после, когда он выйдет на работу. Он шел, не думая о дороге, и вновь оказался на задах Больших Пустошей, около гумен и риг, мимо которых шел в правление. Так, значит, еще направляясь за работой в колхоз, он стыдился ее, боялся встретиться с кем-нибудь из ребят…

На доске мелом было написано крупно, каллиграфически, словно на уроке чистописания: «Физик-комик!» Игорь увидел эту надпись, едва войдя в класс, и сразу все понял: это его новое прозвище! Значит, кто-то узнал, что он будет работать на ферме, и дал ему кличку. Физик-комик! И пусть как угодно называют. Ему наплевать. На всех наплевать! Тем не менее он думал: а кто это написал? И сжал кулаки.

За несколько минут до экзаменов в класс вошел Егор Васильевич. Удивленно остановился перед доской.

— Есть физики-лирики, это я слыхал. А что такое физики-комики?

— Бульшепустошское изобретение! — ответил Юрка Игнашов.

Класс рассмеялся. Игорь до боли в пальцах стиснул крышку парты. Значит, будет розыгрыш. И рывком поднялся. Егор Васильевич взглянул на него.

— Шеломов хочет что-то сказать?

— Позвольте мне отвечать первым. — И, не ожидая разрешения, шагнул к столу, где должны быть разложены билеты по математике.

Но директор вернул его на место и вызвал Рюмахина. Так уже было заведено у Егора Васильевича. Начинают отвечать троечники. И тогда класс производит весьма выгодное впечатление. А что было бы, если сначала сдавали экзамены отличники?

По традиции, никто не уходил домой, пока не выходил последний. Его ждали в школьном сквере.

И последним на ступеньках школьного подъезда показался Игорь. Навстречу шагнул Игнашов. Молитвенно, по-восточному сложив руки, Юрий протяжно проговорил:

— О достопочтенный Игорь ибн Шеломов, дошла до нас печальная весть, что ты, сойдя с дороги, указанной тебе великим аллахом физики Эйнштейном, предпочел всем наукам скотный двор в колхозе. Но ты не будешь одинок. С тобой заодно останется Луша Кабанова, которая никогда и нигде не сможет учиться, будь у нее даже двадцать лет производственного стажа. Поистине аллах сделал так, что от великого до смешного нет даже шага.

Он был неплохим артистом, этот Юрка Игнашов. Даже Игорь не мог не отдать ему должное. Но внутри у него все кипело, и он готов был взорваться. Богданова схватила его за руку.

— Юрий шутит. Выдумал какую-то ерунду и ломается.

— О прекраснейшая из прекраснейших, добрейшая из добрейших, пусть покарает меня аллах, если в моих речах есть хоть одно слово неправды.

— Тогда и подавно нечего паясничать, — сказала Нина. — Игорь стал кормовозом? Ну и что же? Чему же тут смеяться? Я не понимаю, тебя, Юрий.

— Ого, не думаешь ли ты остаться в Больших Пустошах?

— Ну, а если? — спросил Андрей Кочергин и, подхватив костыль, поднялся со скамьи.

— Для меня ровным счетом ничего, — сказал Игнашов. Но спектакль пришлось прекратить. С Андреем шутки плохи.

Игорь шел домой с Кочергиным.

— Это правда, что ты остаешься в Больших Пустошах?

— Ты удивлен?

— Честно говоря, да. Ведь ты же хотел в институт на физмех.

— Передумал.

И больше ни слова.

Навстречу, держась за руки, бежали Верушка и Оленька.

— Вы куда, девчонки?

— В школу, за тобой.

— А что случилось?

— Иван Трофимович ищет тебя, — сказала Верушка.

— Русаков, — добавила Оленька. — Велел прийти в контору.

Но идти в контору не пришлось. Рядом скрипнули тормоза грузовой автомашины, и из кабины высунулся сам Русаков.

— Игорь, тебя срочно в райком комсомола вызывают.

Игорь сел в кабину.

— Так не раздумал в колхозе работать? — Русаков умело вел машину по асфальтному большаку.

— Нет.

— Вот и хорошо. — Русаков улыбнулся ему в маленьком шоферском зеркальце.

Игорь смотрел на дорогу и думал, зачем он понадобился в райкоме? Но спросить было как-то неудобно. Раз везут, значит, надо. Не говорят, значит, не хотят. Председатель явно темнит. И ради этого затеял разговор о нехватке молодежи в колхозах. Притворяется, вроде как не понимает, отчего уходят ребята. Не нравится, вот и уходят. У каждого свое. И он бы уехал, да надо матери помогать. Ну, вот и город показался. Так и летит на них из-за холма. Все ближе и ближе! А дома все больше и больше. И уже видны улицы, машины на них, люди. Вот и Дом Советов, а там, во втором этаже, райком комсомола. Русаков остановил машину.

— Давай иди, а я в банк. Через час заеду.

В небольшой комнате Игоря встретила молодая женщина в светлом платье, с высокой, похожей на стог сена прической. Он сразу узнал в ней недавнюю гостью Русакова. Как явствовало из таблички, прибитой к двери, это была инструктор по школам Вера Викентьевна Яблочкина. Но зачем он потребовался ей? А Яблочкина усадила его рядом и спросила, разглядывая внимательно и удивленно:

— Узнаешь? Мы ведь с тобой встречались уже. — И, не ожидая ответа, продолжала: — Насколько я помню, ты сам пришел к Русакову.

— С матерью советовался.

— С матерью надо советоваться. А как ты считаешь, другие ребята могут помочь колхозу?

Он ответил не задумываясь: ну конечно, могут. Одни знают трактор, другие работали слесарями, есть даже птичница Нина Богданова. Три года производственной практики в школе что-нибудь да значат.

— Подожди меня, я скоро вернусь, — сказала Яблочкина и вышла из комнаты.

Она вернулась не одна. С ней был секретарь райкома комсомола Баканов. Его Игорь видел не раз в Больших Пустошах. Да и много слыхал о нем. Шахматист, футболист, окончил сельхозтехникум. Еще рассказывали, что выжимает он из своего мотоцикла сто, километров в час. Так это или не так, Игорь сам не видел, но Рюмахин клялся, что после того, как однажды Баканов вез его из города, он дал зарок никогда больше на мотоциклах вообще не ездить.

Баканов протянул Игорю руку.

— Так, значит, будешь работать в колхозе? Вот и прекрасно. Желаю тебе успеха. И, кстати, держи с нами связь.

Русаков уже ждал его на улице. С ним рядом в кабинке сидел тракторист Игнат Романов.

— Зачем вызывали? — спросил Русаков.

— Да ни за чем. Спросили, верно ли, что я остался в колхозе.

— И все?

— Похвалили еще.

— Это правильно, — согласился Русаков. Но потому, как он это сказал, Игорь почувствовал, что думал председатель о чем-то своем, а о чем — поди угадай.

В кузове было несколько ящиков с запчастями, комбикорма, рулоны толя. Игорь перемахнул через борт. За городом, у развилки дорог, где обычно опоздавшие на автобус пассажиры ищут попутку, какой-то парень в выцветшей гимнастерке и таких же брюках-галифе поднял руку. Русаков остановил машину. Толкая перед собой новенький чемодан, парень забрался в кузов.

— А, Шеломов! Что, не узнаешь?

— Васька Про́цент?

— Он самый. Значит, не забыл, как учительница говаривала: «Вася, из-за тебя у меня высокий процент неуспеваемости». Ну, а ты, Игорь, как живешь?

— Кончаю школу, буду работать.

— Где работать-то?

— В колхозе.

— Да ну тебя! Тоже скажешь, — присвистнул Васька Про́цент. — Это какие же такие заработки у вас объявились? Э, да не все ли равно. Мне хоть тысячу дай — в деревне жить не буду. Культура не та. В городе хочешь — в саду гуляй, а нет — на главную улицу выходи. Два раза обернешься — всех увидишь сам, и тебя все увидят. А в деревне что? Потопают под гармонь на току — и парочками кто куда. Ну, летом еще сухо и светло. А осенью? Темень! Шагу не шагнешь, а шагнешь — ног из грязи не вытянешь.

— У нас асфальт в Пустошах.

— Да, в городе культура.

Игорь хотел спросить, откуда же тогда берутся дураки вроде этого Про́цента, но смолчал. И спросил о другом:

— Ты, Вася, после пятого класса учился где?

— И с пятым хлопот было не обобраться. Из завкома пристают, мастер надоедает: «Ты, — говорит, — подучись и поступай в техникум». А зачем мне этот техникум? Восемьдесят рублей получать? Мне и ста не надо, этих самых, заводских, станочных. Я в мясники пошел. На разрубке мяса знаешь сколько заработать можно? Тут главное — сумей к мякоти подбить косточку, в первый сорт подложить второй. — И посмотрел на Игоря, словно хотел сказать: «Эх, ты, несмышленыш».

Машина взяла на пригорок, вдалеке показались Большие Пустоши. Парень сказал:

— Скоро приедем, и мне в таком поношенном виде пред людьми предстать невозможно. — Он положил перед собой чемодан, открыл его и вытащил новый черный костюм. — Подержи-ка, Игорь, пока я с себя лохмоты сниму.

Через пять минут Ваську Про́цента словно сдуло за борт. В машине ехал его двойник в новеньком черном костюме, лакированных ботинках и велюровой шляпе, которую он носил словно кепку, низко надвинув на глаза. Эту шляпу он, наверное, приобрел раньше всех прочих вещей своего гардероба. Разве она не подтверждала, что он уже стал настоящим городским человеком? Ну-ка смотрите, кто приехал! Гость! Знатный гость из города. То-то! Это вам не Петька с Федькой — деревенские растяпы. Не скрывая своего пренебрежения, Игорь сказал:

— Какой красавец! Какой костюмчик!

Про́цент как будто ничего не слышал. Только когда они остановились у правления колхоза, он задержал Игоря и сказал ему предостерегающе:

— А между прочим, советую жить со мною в мире.

— А ты не пугай. Чего доброго, еще спросят гостя, не надоели ли ему хозяева. — И Игорь перемахнул через борт.

Игорь уже стал забывать свою поездку в город.

А для чего, собственно говоря, его вызывали? Подтвердить, что решил работать в колхозе? Чепуха какая-то! А экзамены шли своим чередом. Обществоведение, английский, химия. Как волна за волной.

Но вот позади последний экзамен. Все сидят в классе. Ждут директора. Его куда-то срочно вызвали.

В классе тихо и чуть-чуть тревожно. В чем дело? Куда вызвали Егора Васильевича? Хорошее или плохое их ждет? И первым не выдержал этого напряжения Игнашов. Стараясь казаться веселым и остроумным, он многозначительно оглядел класс.

— А что, если вот сейчас войдет Егор Васильевич и скажет — производственный стаж отменен, и все поступают в вузы на равных правах.

Игнашова перебил Рюмахин. Он даже вскочил на парту.

— Хотите знать, в чем дело? Никакие мы не выпускники. Школярами были, школярами останемся. Несчастные лоботрясы, переростки, родительские иждивенцы! Вузы вам подай! Ишь чего захотели. А вот возьмут и еще год прибавят! Какой же это будет уже класс?

Молчание и растерянность. И вдруг по классу прокатился хохот.

— Ну и Рюмахин!

— Вот башка!

— И надо же такое придумать.

Неожиданно в дверях появилась Яблочкина. За ней вошли Егор Васильевич и Анна Михайловна. Если судить по красным глазам Анны Михайловны, то случилась какая-то беда. Их встретила тишина, и в тишине послышался неуверенный голос Анны Михайловны:

— Егор Васильевич, может быть, лучше сначала поговорить с родителями?

— Мы сами родители! — в одну глотку заревел класс.

— Не надо преувеличивать, — спокойно восстановил порядок Егор Васильевич. — Но вы достаточно взрослые, чтобы самим решать, как жить дальше, после школы.

— Правильно! Сами! Говорите, Егор Васильевич.

Послушаем, послушаем. Ну, что там скажет им Егор Васильевич? Как жить дальше? Игорь добродушно улыбнулся директору. Опоздали, Егор Васильевич, опоздали. Я уже все обдумал, а вы только собираетесь меня наставлять. Да и то как-то нерешительно. Что с вами, Егор Васильевич? Похоже, что вам надо поднять какую-то огромную тяжесть и вы боитесь ее, не рассчитываете на свои силы. Ну, правильно! Надо только начать! Вы просите разрешения говорить с нами, как со взрослыми? А как же иначе? Мы и есть взрослые. Правильно. И мы уже понимаем, что у каждого есть не только свои стремления и желания, но и свои обязанности. Это тоже правильно! Ну, а дальше что? Что из этого следует? Ага, вот где начинается. Не всегда личные желания и обязанности совпадают. Ох, что-то долго, Егор Васильевич, вы ходите вокруг да около.

И вдруг Игорь услышал свое имя и почувствовал, как встрепенулся и насторожился весь класс. Шеломов! Игорь Шеломов! Патриотический поступок Игоря Шеломова! Егор Васильевич так и сказал. И добавил: высокого сознания своего долга, преданности и личного примера для всего класса. Ого! А в чем этот пример? По классу прошел шум. Он заглушил голос Егора Васильевича. Было только видно, как беззвучно двигается рот директора. И еще стало шумнее. Да тише вы! И вдруг, словно заговорило радио, все перекрыл директорский бас. Шеломов после школы остается в колхозе. Там, где нужны рабочие руки. И райком комсомола надеется, что такую же сознательность проявят все выпускники. Это дело чести класса! Всей школы! Если хотите — района!

Игорь видел: ребята недоуменно переглядываются. Деревня, долг, честь? Ах, вот в чем дело! И надо же было такое придумать! Вроде нового класса. А может быть, это и есть новый класс? Дополнительный класс жизни, как любят сейчас говорить. Игорь взглянул на Игнашова. Тот сидел растерянный, беспомощный. Вот тебе, Юрка, и физик-комик. Но тут же подумал о другом. Но почему его, Игоря Шеломова, сделали героем? Патриотический поступок, сознание долга, дело чести. Откуда они это взяли? Никакой он не герой. Игорь готов был подняться. Но что-то удержало его на месте. Сказать правду, значит сказать об отце, семейных неурядицах, стать смешным… Нет, ни за что. И вдруг услышал:

— Шеломов, твое слово.

Игорь вышел к столу, встал рядом с Егором Васильевичем.

— Да, я остаюсь в Больших Пустошах. Буду работать на земле. — И проговорил громко, словно бросил всем вызов: — Куда поставят, там и буду работать!

— Кормовозом… — иронически перебил Игнашов.

— Кормовозом, — ожесточенно подтвердил Игорь. — И землю пахать, и комбайн водить.

И молча сел на место.

— Ну, а что ты скажешь, Игнашов? — спросил Егор Васильевич.

— Если Шеломов, то, конечно, и я… — А в глазах страх: неужели придется остаться в Пустошах?

Игорь торжествовал. Получай, филолог. Слышишь, что говорит Володька Рюмахин? Он согласен. И Нина Богданова тоже. А твой дружок Данька Тесов известно о чем думает. О легкой жизни. Не выйдет! Давай, Данька, выходи! Но Тесова опередил Илька Поляков. Как, он уже не хочет быть врачом? А кем же тогда?

— Я согласен работать в колхозе, чтобы стать потом инженером сельхозтехники. Скажите, ребята, разве я плохо придумал? Ведь деревне больше всего не хватает рабочей силы…

Класс смеялся. Даже Анна Михайловна.

— Ох, ты и фантазер, Поляков!

А больше всех доволен сам Илька. Он подходит к Игорю и от полноты чувств жмет его руку.

— Ведь если бы не ты, я бы никогда не догадался о своем настоящем призвании.

А вот и Димка Толмачов поднялся с задней парты. Развел руками.

— Ребята, я прямо не знаю, что сказать. Понимаете, мечтал поступить в консерваторию.

Его прервала Яблочкина.

— Нам сомневающиеся не нужны. Можешь не объяснять.

Димка послушно смолк.

А Яблочкина уже взяла в свои руки собрание.

— Поговорили? Все ясно? Голосуем! Так кто за Большие Пустоши? Единогласно!

— Вот здорово!

— Оставаться — так всем классом!

Да, да, именно всем классом. И меньше всего думали о серьезности решения, принятого, в сущности, без особых размышлений. Конечно, если все это было бы не столь неожиданным, происходило бы не в классе, да еще в присутствии директора школы, воспитательницы и Яблочкиной, и каждый из них наедине с собой мог бы спокойно и не спеша обдумать, стоит ли ему оставаться в деревне, то вряд ли весь класс пришел к столь единому решению.

Все были взволнованы и взбудоражены. Хорошо это или плохо? Ну конечно, хорошо. А если чуть-чуть тревожно, то будь веселей!

— Юрка, ты кем будешь? Трактористом? Да какой ты тракторист, когда производственную практику сдал на фу-фу?

— А девчат на скотный двор! Не нравится? Так там же механизация!

— Ребята, а может быть, заделаться лаборантом? Ведь я химик!

— Давайте свою, молодежную бригаду организуем. Предлагаю комсоргом Шеломова. Возражений нет?

Громкоголосый шум. Никто не хочет уходить домой. Анна Михайловна вытирает платочком глаза.

— Какие милые, хорошие дети.

Егор Васильевич против сантиментов.

— Во-первых, уже не дети, а во-вторых, хорошо, что не лишены чувства ответственности. Что ни говори о школе, а школа есть школа!

Но что это там, в углу, на задней парте? Девчонки обступили Лукерью Кабанову.

— Что, Лушенька, придется в колхозе поработать? Ничего, это тебе на пользу.

Луша злится, вскидывая головой, словно желая поддеть кого-то, бросает девчонкам:

— А вот и не придется! Не захочу и не останусь! Что, съели?

Девчонки хохочут. Вот погоди, тебя какой-нибудь тракторист в прицепщицы потребует — ох, и прокатит!

Но что с Андреем? Почему он ушел из класса? Игорь бросился за Кочергиным. Но догнать помешала Яблочкина. Она остановила его у дверей:

— Ты мне нужен. Подожди у подъезда.

Игорь шел не спеша по широкому школьному коридору и видел через раскрытые окна, как гурьбой, всей классной ватагой ребята спускались по ступенькам школьного подъезда. Не так ли и в жизнь они войдут вместе, а после, как за школьной оградой, рассыплются по площади и пойдут уже в одиночку. Он пытался и не мог разобраться в собственных ощущениях. Повлиял на него неожиданный уход Андрея? А может быть, ему просто скучно быть одному и неизвестно чего ради ждать Яблочкину? Черт побери тебя, Шеломов! Тебе должно быть веселее всех. Твоя взяла! Теперь уж вряд ли у кого повернется язык назвать тебя физиком-комиком. Да, да, будь доволен. Думал остаться в Больших Пустошах один, а остаются все ребята. Но чем настойчивей он старался доказать себе, что все обстоит хорошо, тем больше его охватывало беспокойство. Что-то угнетало и вызывало тревогу. Ну что они там говорили? Идейность, высокое сознание, принципиальность. Это о нем они так говорили. Но разве он хоть слово сказал об идейности, высоком долге? Нет, нет и нет. Он просто не хотел рассказывать о том, что ему волей-неволей пришлось отказаться от своей мечты, чтобы помочь матери. Да, конечно, он сказал Русакову, что кому-то и на земле надо работать. Ну, сказал… Так при чем тут идейность?! Сам, конечно, не говорил о своей идейности, но когда это говорили о тебе другие — помалкивал, не возражал. А разве это честно? И тут мелькнула догадка: а не узнала ли обо всем Яблочкина, не об этом ли она хочет поговорить с ним? Он готов был бежать из школы. И, может быть, ушел бы, не столкнись он в подъезде с Игнашовым, Тесовым и Татьянкой. Значит, они поджидали его? Игорь остановился. Неужели Игнашов опять начнет паясничать? Ну черт с ним! Но нет. Лицо недоброе, угрожающее.

— Нам надо с тобой поговорить, Шеломов. Зачем тебе понадобилась вся эта история с отказом от института? Ради чего?

— А это мое личное дело.

— Играл простачка, а себе на уме. Славу задумал стяжать?

— Допустим, — зло ответил Игорь.

— За наш счет? Но почему ты решил, что мы обязаны следовать за тобой? Кто тебе дал право распоряжаться нашими судьбами?

— А я и не распоряжался.

— Ах, верно, это Яблочкина.

— И она не заставляла. Ты мог отказаться, не голосовать.

— Да ты и впрямь комик! — воскликнул Игнашов. — Только мы еще посмотрим, кто будет смеяться, а кто плакать…

Но воинственный пыл пришлось смирить. В дверях появилась Яблочкина. Ссориться при инструкторе райкома комсомола? Ну нет!

— Вы, ребята, о чем-то спорили? — спросила Вера Викентьевна, внимательно разглядывая притихших ребят.

— Это вам показалось, — ответил Игнашов. — Какой может быть спор, когда мы только что продемонстрировали полное единомыслие. Разве не так, Татьянка?

— И так и не так, — сказала Татьянка, хорошо поняв иронию Игнашова. — Скажи, почему ты поддержал Шеломова?

— Важно, что поддержал.

— Нет, важно почему поддержал.

— Ну, а почему ты поддержала? — спросила Яблочкина.

— Да потому, что на большее, чем работать в колхозе, я считаю себя не годной. Не удивляйтесь! Вот именно не годной. Спросите у ребят — знаем мы как следует химию? Нет. Ведь у нас целый год не было химика, и его заменял биолог. А кто преподавал язык? Добрая наша Анна Михайловна. Но ведь она только литератор… Да и если говорить о литературе… Нет, лучше не говорить… Вот Игнашов у нас считается лучшим по литературе… Ты, Юра, не обижайся на меня, но скажи по-честному, разве ты любишь литературу так, что не можешь жить без нее?

— Но к чему все это? — перебила Яблочкина.

— А к тому, что было бы сегодняшнее собрание или не было — все равно большинство из нас в вуз не поступит. Разве мы можем выдержать конкурс рядом с ребятами из города? Так уж лучше кем-то быть в колхозе, чем сознавать свою никчемность на экзаменах в институте… Вот только зря вы обидели Димку Толмачова… И еще напрасно Шеломов остается. Он физику знает. По-настоящему знает. Но я это так, к слову. А вообще хорошо, что мы остались. Вот теперь, наконец, мне ясно, на что я годна. Игорь, ты будешь корм возить, а я коров доить…

И, подхватив под руку Игнашова, сбежала с ним по ступенькам школьного подъезда. Яблочкина проводила Татьянку пристальным взглядом и спросила сурово:

— Комсомолка?

— Да!..

— А философия у нее не комсомольская. Ты, как комсорг, пригляди за ней.

Они прошли в школьный сквер. Присели на скамейку. Яблочкина медлила, потом проговорила, слегка оправляя с боков свою высокую прическу:

— Ну вот, начало сделано, Шеломов. Но только начало. Выступил хорошо. Коротко и энергично. Может быть, надо было побольше раскрыть свои мысли о колхозе.

Он плохо слушал ее. Ну что же она тянет? Бить — так наповал. А Яблочкина продолжала:

— Дело, однако, не в этом. Я бы хотела, чтобы ты понял, какую взял на себя ответственность…

Игорь весь сжался. Ну, держись! Но она сказала совсем не то, что со страхом он ждал:

— Шеломовское движение! Ты прежде всего отвечаешь за все. Своим именем. И как инициатор и как комсорг.

Игорь с трудом сдержал вздох облегчения. Пронесло! И уж совсем не слушал ее, хотя кивал головой в знак согласия.

— Требуй дисциплины, сознательности, строгого исполнения обязательств. Держи с нами связь. Будешь в городе — заходи в райком. А теперь идем к Русакову.

Так вот зачем она попросила подождать ее. Но что ему делать у председателя колхоза? А впрочем, чего гадать! К Русакову так к Русакову.

Они застали его в колхозной конторе. Подсаживаясь к столу, Яблочкина весело взглянула на Ивана Трофимовича.

— Помните наш разговор…

— Как не помнить. Уже договорился с одним столяром — будет ремонтировать парты, и в одном месте приглядел кровельное железо.

— Ну, и я не забыла свое обещание. Вы дали райкому согласие принять молодых рабочих — так вот принимайте. Я только что с собрания выпускников… Весь класс единогласно принял решение — остаться в колхозе…

— Спасибо, — не проявив особой радости, поблагодарил Русаков.

— Вы недовольны?

— Нет, нет… Отчего же?

— Не ждали?

— Очень даже ждал… И все эти дни много думал…

— А мы без канители разом все решили, — с гордостью сказала Яблочкина. — Принимайте ребят, а заодно знакомьтесь — Игорь Шеломов! Вы знакомы? Нет, Игоря Шеломова, инициатора движения вы не знали.

Они вышли от Русакова и направились к автобусной остановке. Не дойдя до остановки, Яблочкина протянула руку и произнесла тихо и даже с некоторой таинственностью:

— Игорь, я хочу предупредить тебя: мне что-то не нравится ваш Русаков. Я даже сама не знаю чем… Но он, кажется, деляга. Во всяком случае, если будет мешать, сообщи мне… Ну, будь здоров! Ты молодец! И, наверное, еще сам не отдаешь себе отчета, какое ты сделал большое дело.

И только после того, как Игорь попрощался с Яблочкиной, он вспомнил Андрея Кочергина. Где Андрюшка? Почему он ушел из класса? Игорь миновал базарную площадь, вышел к реке и свернул к небольшому дому, стоящему у самого берегового откоса. Не заходя в дом, направился в сарай, к летнему Андрюшкиному обиталищу.

Они были друзьями с детства, с того дня, когда Андрей подорвался на мине в лесу. Игорь тогда дотащил его до дороги и с первой попуткой привез в больницу. С того дня Андрей вошел в его жизнь. А потом стал другом в школе. И все эти годы словно не замечал Андрей своей инвалидности. Веселый, бойкий, он не только отбивался от ребят в случайных драках, но и наступал. Особенно когда пускал в ход свой костыль. Порой даже не Игорь защищал Андрея, а Андрей Игоря.

Андрей лежал на топчане, заложив руки за голову. Увидев Игоря, он вскочил со своего ложа, подхватил костыль и крикнул ожесточенно:

— Обузой посчитали? Обузой?

— Ты о чем? — непонимающе спросил Шеломов.

— Не понимаешь? Ну, ничего, сейчас поймешь.

Андрей присел на топчан и проговорил уже спокойней, но с обидой:

— Ты мне ответь — почему Игнашова Юрку спросили, согласен он оставаться в колхозе? Почему спросили Полякова, Рюмахина? Даже Лушку Кабанову не забыли… А меня почему не спросили?

— Ты напрасно обижаешься… Ну, не спросили, подумаешь. Многих не спросили.

— Многих — это одно. А меня — другое. Со счетов сбросили. Не нужен, значит! Да и то верно: зачем безногий колхозу? Так понимать надо?

— Брось, Андрей, случайно все это получилось. Я, конечно, виноват, но ни о какой обузе и в мыслях у ребят не было…

В сарай вошла мать Андрея. Она, видимо, все уже знала и, присев рядом с сыном, обняла его за плечи.

— Ну, а что я тебе говорила? Все выдумал ты! Но для самого себя ты должен решить, что будешь делать в колхозе. А решишь, — значит, не будешь обузой.

— И не буду. Слышишь, мама, никогда не буду!

Игоря встретили Верушка и Оленька. В одинаковых платьях, на один манер под горшочек подстриженные, близнецы были так похожи друг на друга, большеглазые, светловолосые и непоседливые, что часто даже сам Игорь не мог сказать, кто там вдалеке прыгает через веревку — Оленька или Верушка? Девочки были одинаковы даже в своей любви к старшему брату, и стоило одной как-нибудь по-особенному проявить ее, как другая делала все, чтобы доказать, что и она любит его не меньше. Поэтому, встретив Игоря, они в два голоса, весело подпрыгивая, наперебой заговорили:

— А мы все знаем, все знаем. Весь ваш класс тоже остается.

— Откуда вы знаете? Подслушивали?

— Совсем нет! Окна были открыты.

— Но как вы попали в школу?

— Мама послала узнать, почему тебя долго нет.

— И вы ей все рассказали?

— Ты же сам говорил, что от мамы ничего нельзя скрывать.

— А мама что?

— Как схватит веник! Да как закричит: «А вот я вам, будете мне глупости болтать!» Мы и убежали на улицу.

Они вошли в дом все вместе. Мать сидела за столом задумчивая, хмурая. Увидев дочерей и сына, сказала:

— Вы, девчонки, ступайте на улицу, а с тобой, Игорь, мне поговорить надо.

— Вот видишь, Игорь, — пожаловалась Оленька. — Она на нас сердится.

— А ну, кому сказано! — прикрикнула Наталья Захаровна. Когда девчонки скрылись за дверью, приказала: — Говори, что там учудил еще? Сам не едешь учиться и других за собой в колхоз потянул?

Но прежде чем Игорь успел сказать слово, в дом ворвалась мать Игнашова, зубной врач сельской поликлиники, женщина нрава решительного и горячего.

— Что наделал ваш Игорь! А из-за него должен страдать мой Юрочка! Нет, и вы, и я — все мы должны пойти к директору, должны протестовать. Почему нас не спросили, почему с нами не посоветовались? Что будет делать в колхозе Игорь, я не знаю, но Юрию там делать нечего. И вообще — какая связь между филологией и навозом, между ученой кафедрой и коровьим стойлом?

— Что же вы хотите от меня? — спросила Наталья Захаровна.

— Чтобы вы пошли в школу.

— Зачем?

— Скажите, что Игорь раздумал и поедет учиться. Ведь это же в ваших интересах.

— Мама, ты этого не сделаешь, — вскочил Игорь.

— Постой, постой, сынок.

— Действительно, Игорь, ты уже сделал глупость, так не мешай другим ее исправить, — оборвала его Игнашова.

— А я прошу вас не лезть в чужие дела, — так же резко ответил Игорь. — Идите сами в школу и скажите, что не пустите Юрия в колхоз. А моя мать этого не сделает.

— И вы позволяете мальчишке командовать собой?

— Зачем командовать? — улыбнулась Наталья Захаровна. — Мы живем дружно. Захотел работать в колхозе — иди! Весь класс с тобой — еще лучше!

— Значит, отказываетесь? Все равно я не пущу своего Юрия! — и голос Игнашовой сорвался на визг. — Слышите, никогда!

Когда Игнашова захлопнула за собой дверь, Игорь благодарно взглянул на мать.

— Спасибо, мама…

— Ладно, спасибо не спасибо, а раз свободен — помоги мне газеты разнести.

Они зашли на почту и оттуда вместе направились в разноску. Игорь — с тяжелой сумкой, мать — держа в руке пачку писем. Они шли рядом, видели перед собой одну деревню, но видели ее по-разному, перед их глазами возникали две разные деревни, хотя и с одним названием: Большие Пустоши.

Большие Пустоши начинались у паромной переправы, поднимались широкой деревенской улицей на мощенный булыжником ввоз и уходили вдоль берега далеко к лесу. Это была совсем не та деревня, куда двадцать лет назад приехала из Загорья Наталья Захаровна. Та была поменьше и дальше от реки. Собственно, деревни даже не было: одни печные стояки спаленных немцами изб да землянки и всего лишь несколько домов, заново отстроенных после войны. И все же для нее те прошлые Большие Пустоши были близки. Есть одно общее у всех здешних деревень — высокое небо, зеленые поля, поросшая лесами даль…

Все, чем так гордились в Больших Пустошах — асфальтной дорогой, домами под шиферными крышами, телевизионными антеннами на крышах — всего этого Наталья Захаровна просто не замечала, бессознательно выискивая то, что возвращало ее в молодость, когда ничто не говорило ей о том, что впереди ее ждут лишь заботы о большой семье. Вон скамейка у ворот дома — она такая же, как была и тогда, выстроганная из березовой плахи… И мостки, где полощут белье, с перилами, а из воды торчат булыги. И, увидев колышущуюся в открытом окне занавеску, ощутила терпкий запах герани.

Так видеть Большие Пустоши Игорь не мог, потому что он смотрел на них через будущее, стараясь представить себе, как он будет жить в этой деревне, работать трактористом — неважно, пахать поле, возить корма или доски вон с той лесопилки, что расположена между гаражом и мастерскими. И еще имело для него значение, что речка близко от деревни, и клуб есть, и большие, хорошо оборудованные мастерские, а следовательно, много машин — в общем, жить и работать можно.

На обратном пути они шли мимо правления. Русаков из окна окликнул Игоря:

— Заходи, комсорг!

Наталья Захаровна пошла домой, а Игорь свернул в контору. Иван Трофимович взглянул испытующе.

— Вот уж верно: не было ни гроша, да вдруг алтын. Так сколько вас?

— Класс небольшой…

— А что делать умеют?

— Есть трактористы, слесаря, плотники… А девочки на ферме проходили практику…

— Коров и я могу доить, да доярка из меня плохая.

— Еще птичница есть. Нина Богданова… И воспитательница детского сада.

— Не пришлось бы мне для вас детский сад открывать… Только, чур, не обижаться. А трактористы ваши завести рукояткой трактор смогут? А ну, покажи свою руку. У всех такие? Игнашов ваш тоже тракторист?

— Нет.

— Плотник? Тоже нет? А слесарить может?

— Он литератор.

— Литератор? — Иван Трофимович помрачнел: — Эх, ребята, чую, возни мне будет с вами… Ходи за вами. Ну да ничего. Занесло вас ко мне — так тому и быть. — И спросил: — Значит, единогласно? Так ведь сказала Яблочкина?

— Единогласно, всем классом, — подтвердил Игорь.

— Ладно, ладно, поживем — увидим. А сейчас я хочу, чтобы ты, как комсорг, понял одну истину. Вот говорят: добрый человек, злой, умный или глупый. А ведь у всякого коллектива тоже есть свой характер. Как он образуется — толком мы еще не ведаем. Но вот про характер Больших Пустошей скажу. Люди кормятся наполовину усадьбой да приработками, а о колхозе думают: «Нам, видать, жить и жить в деревне, а у молодежи нашей прямая дорога в город». Так вот, есть у меня тайная мысль: а что, если с вашим приходом начнет переделываться характер нашего колхоза? А почему бы и нет? Вы начали, а вас поддержат другие. Да и те, кто ушел, назад потянутся. Вот и новый характер у коллектива появится. Только, избави бог, если спугнем мы молодежь. Смотри, Игорь, пуще огня этого бойся.

Всю дорогу до дома Шеломов мысленно перебирал свой разговор с Русаковым. Непонятно, почему Яблочкина предупреждала быть с ним начеку. Русаков ему определенно нравился.

Каждый школьный выпуск был большим событием для Больших Пустошей. Для тех, у кого сыновья и дочери кончали школу, чьим детям это предстояло в будущем, и даже у кого не было детей. Эти «болели» за своих знакомых и тем самым ощущали в себе некое подобие родительских чувств. Но переживали это событие большепустошцы по-разному. Родители троечников старались как можно реже встречаться со знакомыми, чтобы освободить себя от необходимости отвечать на такой щепетильный вопрос: «Ну, как там сдает ваш?» Наоборот, родители, чьи отпрыски сдавали на пятерки, возмущались, если их не спрашивали об отметках. Это воспринималось, как равнодушие к их чаду и неуважение к ним самим. Наиболее шумную деятельность развивали отцы и матери четверочников. Четверка — это почти пятерка. Такая близкая и, конечно, случайно ускользнувшая. И тут есть о чем поговорить: во-первых, об учителе — известно, у каждого есть свои любимчики; во-вторых, о папашах, занимающих некую должность, — знаем, как он тянет своего сынка на пятерку; и, наконец, о самом безвинно пострадавшем — подумать только, растерялся ребенок!

Обычно вслед за экзаменационными волнениями следовали мучительные размышления над тем, а куда податься дальше с аттестатом зрелости. В какой институт? А может быть, в техникум? А не плюнуть ли на все эти институты, техникумы — поехать в город и там за год-другой приобрести высокую квалификацию — гляди, и сразу жалованье под стать инженеру. Эта, уже после-экзаменационная, пора не проявляла себя столь шумно, и была полна тайн, потому что часто выбор дальнейшего жизненного пути определялся не склонностями выпускника школы и даже не его возможностями, а обстоятельствами, не имеющими никакого отношения к школе, институту или будущей профессии.

Издавна существовала традиция прибиваться в городе к земляку, своему человеку. Она живуча и часто решает выбор пути после школы. И тут, понятно, надо поменьше болтать и побольше поглядывать на других: кто куда пришвартоваться думает? Покойной Авдотьи внук — в профессорах, а свекор Нюшки вроде генерала, и Ефимов сынок — тоже полезный человек — инженер на большущем заводе, корабли строит. Даже Васька Про́цент имел свою цену в глазах таких, как Лукерья Кабанова… Он мог по-своему устроить ее жизнь.

Однако этот выпуск вызвал иные волнения и толки. Все сразу потеряло свое значение: пятерки, четверки, медали, характеристики. А заодно свояки и знакомцы в городе, независимо от их должности и звания. Теперь борение чувств вошло в новое русло и приобрело совершенно неожиданный характер. Мать Рюмахина, женщина практичная, в душе была довольна, что весь класс остается в Больших Пустошах. Это все-таки лучше, чем если бы Игнашов, Шеломов, Поляков уехали в институты, а ее Вовка встал рядом с ней за прилавок торговать трикотажем или натягивать на метр ситец. Лучше пусть все остаются в деревне — никому никаких привилегий. Чем ее сын хуже других? Но надо глядеть в оба. А вдруг кто-нибудь захочет вызволить своего сынка или дочку из колхоза? И, перегнувшись через прилавок, Рюмахина доверительно сообщила знакомому покупателю: чуть что, она до Москвы дойдет. Мамаша Юрки — Евгения Георгиевна Игнашова — никого ни в чем не подозревала, но сама готова была использовать все свои связи. И рвала ли Игнашова зуб у больного, пришедшего в поликлинику, или ставила ему пломбу, она не могла говорить ни о чем другом, как о своем Юрике. Талантливый мальчик! Любовь к поэзии, способность к языкам, понимание искусства. И вдруг колхоз! Нет, нет. Юрий не должен был давать согласия. Разве она не права? Работая, она без умолку болтала, а так как большинство пациентов, сидящих у нее в зубоврачебном кресле, пребывали с раскрытым ртом, то говорила она одна, а больному ничего не оставалось, как молча соглашаться.

Так было в каждой семье по-своему. Нине Богдановой ее тетка говорила: «Смотри, решай сама!» Ильку Полякова напутствовали: «Поработаешь в колхозе, может быть, станешь серьезней». А на Даньку Тесова махнули рукой: «Никто тебя не исправит. В колхозе хоть на глазах будешь». Только в доме Толмачовых царила растерянность. Отец Димки — зоотехник колхоза — не знал, что посоветовать сыну. Здравый рассудок подсказывал ему, что Димке надо ехать в консерваторию. Не для будущего пианиста работа на земле. На то требуется сноровка для рук, пальцев, да и беречь их надо. Но, с другой стороны, все остаются, а чем Димка лучше других?

Русаков ошибся: не ребята, а родители принесли ему на первых порах больше всего хлопот. Они шли к нему со своими опасениями, сомнениями, просто за советом. Ведь как думалось: вот была прямая дорожка у каждого из деревни в город, и вдруг такой поворот, да еще на всем скаку. Кого не выбросит из коляски. Русаков терпеливо разъяснял, как мог, успокаивал родительские сердца и однажды, не выдержав, пожаловался Игорю: ох, уж эти родители с их безрассудной любовью.

Наконец наступил последний школьный день. День выпускного вечера и самой короткой июньской ночи. В эту ночь выпускники школ ходят до утра по улицам. Провожают одну жизнь, встречают другую. Но Большие Пустоши можно обойти за час, а потому после традиционного прохода от реки до колхозных мастерских все собрались в школьном сквере. Было весело и немного грустно. И хоть, в сущности говоря, ничего особенного не произошло, — ну, было собрание, где вручали аттестаты, ну, потанцевали немного, все же что-то значительное было в этом последнем школьном прощании.

Словно издалека, до Игоря донесся голос Игнашова:

— Ребята, а почему Шеломов прячет медаль? Пусть покажет.

Игорь насторожился. Игнашов ищет примирения? А может быть, подвох?

Все окружили Игоря. Он достал из кармана коробку и раскрыл ее. Блеснуло маленькое круглое солнце.

— А она из настоящего золота? — спросила Нина Богданова, просунув голову между Игнашовым и Игорем.

— Позолоченная, — уверенно ответил Игнашов.

— Откуда ты знаешь? — спросил Илька. — На ней нет пробы?

Игнашов вынул из коробки медаль, подкинул на руке и, положив обратно, сказал:

— Золотая она или позолоченная, разве это важно? Что она дает? Имеет ли полноценное вузовское хождение?

— Чем философствовать, лучше покажи свою серебряную, — перебил Рюмахин.

Игнашов достал из кармана маленькую коробочку. Однако коробка была пуста. Куда же запропастилась медаль? Все-таки серебряная! Он пошарил в одном кармане, потом в другом и поднес ее на ладони Рюмахину.

— Прошу лицезреть и восторгаться!

Но вместо восторга на лице Рюмахина изобразилось удивление:

— Это медаль? Это — рубль!

— Не может быть! — воскликнул Игнашов. — Неужели я заплатил буфетчику медалью? Он, видно, знает ей настоящую цепу. — Но тут же Юрий снова полез в карман и, не дав своим одноклассникам выразить ни сочувствия, ни возмущения, достал настоящую медаль. — Спокойствие, все в порядке, паника была напрасная! — И всем стало ясно, что всю эту историю с рублем он подстроил сам, чтобы наглядно продемонстрировать, что медаль стоит не больше того, что есть в ней серебра или золота.

— Как тебе не стыдно! — возмутилась Богданова. — Если тебе плевать на медаль, то почему ты не отказался от нее?

— А вдруг Шеломов не возьмет меня в колхоз?

— Можешь отказаться.

— Представляю, как бы ты взыграл! И из комсомола потребовал бы исключить, и лишил бы права поступить в вуз. А я добровольно иду, и ничего ты со мной не сделаешь! — И, встав в позу актера, выступающего перед зрителями, Игнашов продекламировал: — Ночь романтики и сказочных далей! Скажи нам, какие великие свершения нас ожидают? Где? В Больших Пустошах! Втулки точить, баранку крутить, коров доить?

— Пустозвонство и подлость!

Нина Богданова отвела Игоря в сторону.

— Не обращай внимания на Юрку.

— Надоело слушать его трепотню. Ты была у Андрея? Почему его нет?

— Учится ходить на протезе. А это очень больно. Ему не до веселья. Но все равно он своего добьется. Он не то, что я. Я ведь трусиха, Игорь.

— Скажешь тоже.

— Нет, я серьезно. Мы, интернатки, все такие. Привыкли, чтобы нас одевали, обували, кормили.

— О вас интернат заботится, о нас — отцы и матери. Какая разница?

— И очень даже большая. Ты знаешь, с каким страхом я ждала окончания школы? Куда денусь, что буду делать, с какими людьми придется жить? Места себе не находила. Представляешь себе, как я обрадовалась, когда было решено остаться всем классом в колхозе! Я просто счастливая! Мне бывает страшно, когда я сама с собой и подумаю, что моя судьба может зависеть от отдельного человека. И я тебе скажу: интернат, школа, колхоз не могут быть злыми, а отдельный человек может быть. Нет, я не ошибаюсь. Это точно.

Богданова остановилась.

— Пойдем домой… Пора уже…

По дороге к интернату она сказала задумчиво:

— И Димка Толмачов на вечере тоже не был. Ты, как комсорг, должен знать, почему не пришел Димка. Ты его видел? Говорил с ним? Ведь не так просто рассказать о себе. А бывает — и некому рассказать.

— Да, некому, — подтвердил Игорь. Он думал о себе. И тихо, словно боясь, что их могут услышать, добавил: — Димка вчера уехал.

Сбор был назначен у правления колхоза в семь утра. Игорь так и не спал эту ночь. Изредка впадал в короткую дрему. Но и в эти минуты забытья все считал и считал. Сколько в бригаде человек, сколько мальчишек, сколько девчонок. Да, восемнадцать. Но когда представлял их себе, собравшихся у крыльца колхозной конторы, обязательно кого-то не хватало. То Игнашова, то Кочергина, то Богдановой. И все ругали его. Он первый в шесть пришел к месту сбора. Никого! Испугался даже. Надо бежать, будить, подымать. Только после подумал: еще рано, ведь сбор в семь. И увидел идущую с автобусной остановки Яблочкину.

— Ну как, Шеломов, не подведут ребята?

— Не должны.

— Посмотрим, какой ты организатор. Как с дисциплиной у вас, с сознательностью.

Подошел Рюмахин, за ним Илька Поляков. И Кабанова пришла. А где Игнашов? Да вот идет! Даже Данька Тесов здесь. Ну, тогда все в порядке. Пятнадцать, шестнадцать. Но где Нина Богданова?

— Богданова комсомолка? — спросила Яблочкина.

— Да.

— Тем хуже для нее. Проверишь, Шеломов, почему она не пришла. Надо с первого же дня пресечь всякую недисциплинированность и разболтанность.

Подъехала грузовая машина. Из кабинки вышел Русаков. Поздоровался.

— Как будто все в сборе. Тогда приступим к делу. — Он достал из кармана записную книжку и громко сказал: — Лукерья Кабанова — в мастерские на склад запасных деталей, те, кто из Посада, — в распоряжение дорожного мастера — поможете закончить мост через Посадку, остальные на машину. Вера Викентьевна, вы не с нами?

— Мне надо в школу, к Егору Васильевичу.

— Тогда по коням!

И когда все уже были в кузове машины, показался Андрей Кочергин. Бежал, припадая на левую ногу, опираясь на палку, и Игорю казалось, что он слышит скрип протеза.

— Подождите, ребята!

Игорь забарабанил по крыше кабинки.

Русаков откинул дверцу. Потом сошел и сказал нарочито сурово подбежавшему Андрею:

— Опаздывать нельзя. — И подтолкнул к кабинке. — Садись на мое место!

— А вы к нам, Иван. Трофимович! — и десяток рук потянулись через борт машины.

Тут же рядом с ним стояла Яблочкина. Она смотрела на него улыбаясь, даже с некоторым превосходством и проговорила тихо:

— Теперь видите, какие наши ребята!

— Вы о Кочергине? — спросил Русаков и, не ожидая, что ему ответит Яблочкина, перемахнул через борт.

Машина тронулась в путь. И сразу за Большими Пустошами — боры, чернолесье, поля. Совсем рядом с дорогой, в низине, сверкнула река, багряно засветились сосны, забелела вдалеке березовая роща. А вокруг — деревни. Одни на холмах, другие на речных спусках, третьи притулились к лесу. Конечно, ребята бывали здесь: ходили по грибы, ездили за дровами, иные рабатывали в поле. Вот озимое поле. Самое большое озимое поле. Сто гектаров. Гордость колхоза. И даже его будущее. Оно раскинулось от края реки, чуть ли не до горизонта. Степь среди лесов. И ребята не могут оторвать глаз от этого поля. Но смотрят они на него словно пассажиры из окна поезда, их приковал к себе необычный пейзаж — эта, словно бесконечная, даль хлебов. Но задумываются ли они, что значит для колхоза это поле? Вряд ли…

Русаков остановил машину, взглянул на удивленных ребят — какое на озимых может быть дело в такую пору — и спросил Рюмахина:

— Нравится рожь?

— Рожь как рожь, — ответил тот. — Подходящая рожь.

— А что скажете о темно-зеленой окраске стеблей? — снова спросил Русаков и улыбнулся Игорю.

— Поле удобрено, — сказал Игорь. — По чистым парам посеяна рожь.

— Ну, а кроме ржи, вы ничего не видите? — рассмеялся Русаков.

— Кое-где есть сорняки! — сказал Игнашов, рассчитывая смутить председателя.

— Это не трудно заметить…

— Я вижу будущий год… Тут подсеян клевер, — сказал Илька Поляков. — Еще я вижу лен по клеверищу.

— Ну, ну, смелее, — подбодрил ребят Русаков.

— Картошка…

— Овес…

— А главное, главное в чем? — Русаков ждал. — Обратите внимание, в этом поле сто гектаров! Не знаете? Ладно, скажу. Эти сто гектаров говорят о том, что мы наводим настоящий порядок на земле… Когда в севообороте порядок, то культура культуре помогает расти. И всегда боритесь за этот порядок.

— А вам, Иван Трофимович, уже попадало за это поле?

— Все было…

— Кукурузу заставляли сеять?

— О кукурузе мы еще поговорим, а теперь поехали дальше… Тут у нас по дороге еще кое-что интересное будет… И, кстати, не так уж далеко…

Машина перевалила через отлогий пригорок и понеслась к лесу. Это было известное Дятлово урочище, прозванное так много лет назад. Они остановились посреди широкой просеки.

— Нравится лес? — спросил Русаков. — Такой не может не нравится. Самая лучшая сосна здесь…

— И всякой птицы тут много.

— Грибов тоже не обобрать…

— Только грибы собирать можно, а охотиться запрещено.

— На птицу. А зайцев гонять можно.

Русаков молчал. Ну, что еще знают ребята о Дятловом урочище? Потом спросил:

— Ну, а почему все-таки это Дятлово урочище?

— Наверное, дятлов тут много было…

— Может быть, лес принадлежал какому-нибудь помещику Дятлову.

— Да, этот лес принадлежал помещику. Только не Дятлову, а фон Дитриху. И еще при нем напал на лес вредитель. Тут были и короед, и какая-то гусеница, в общем, эти подробности мне установить не удалось, но точно известно, что Дитрих хотел свести весь лес на нет. Но не успел. Революция. Дитрих бежал. Мужики не долго раздумывали, как быть с дитриховским имением, — и растащили, и пожгли. Известно, под горячую руку чего не сделаешь. А вот как быть с лесом — задумались. Под корень рубить — куда его девать? Вроде как сегодня с лесом, а ведь завтра и без леса останешься. Поехали в уезд: «Посоветуйте, что делать?» — «А что, — говорят, — надо ядохимикатами действовать. Беда — мало их. Разве что на гектар, другой». Взяли, что было, и, как советовали, обработали делянку. Вроде как не стало вредителей… Те, что поглупей, обрадовались. Спасем лес. А которые поумней, задумались: что-то лес скучный стал. Ни тебе пения зяблика, ни дятлова стука, белки не видать, муравьи и те куда-то подевались. Вернутся еще… Вернулись, только не они, а всякие гусеницы-вредители. И тогда стало ясно: что-то нужно придумать другое. И вот один мужик, и не из хозяев, а так, безлошадным кузнецом работал, посоветовал: «Вот что, мужики, возьмите отрубей да посыпьте осенью у деревьев… И на зиму в кормушках всякой еды оставьте. Не забудьте — и весна любит подкорм». И что же вы думаете, с этого все началось. Одной природе помогли, она другую выручила. И пошло, и пошло. Вся лесная живность обрушилась на лесных вредителей. А пуще всех старались дятлы. Не счесть, сколько их появилось. И все тук да тук — за версту слышно… С той поры и прозвали этот лес Дятлово урочище. А теперь, пожалуй, можно ехать дальше…

Они миновали лес и выехали боковой просекой к пашне. Володька Рюмахин крикнул, чтобы его услышал председатель колхоза:

— Иван Трофимович, а это поле никак кукурузное?!

— Точно! Пятой бригады!

— Выходит, опять кукуруза?

— Выходит не выходит, а скажи, кукуруза плохая? — спросил Русаков.

— Хорошая кукуруза, — согласился Рюмахин. — Но если говорить по правде…

— А если говорить по правде — людей заставлять, то и рожь не уродится, а ежели доверять их разумению, и кукуруза вырастет.

Бесконечная череда угодий перемежалась с деревнями. Деревни были невелики и казались еще меньше оттого, что в голове у них высились, как бы ведя за собой, то силосные башни, то животноводческие фермы, то механизированные тока. И теперь уже молча, наедине со своими мыслями, Русаков продолжал свой разговор с ребятами. «Все, что вы видите, — все это ваше! Да, да, ваше! Поймите, какие вы стали богатые. И всего-то за один день. Ну вот представьте себе: перед нами дорога, и вдруг на дороге сто рублей! Вот бы обрадовались. Шутка сказать — сто рублей! Но ведь то, что вы видите сейчас, стоит знаете сколько? Миллионы. И никто не просит: «Стой, машина! Надо сойти, пощупать этот миллион». Ну хотя бы вон ту маленькую травинку — клеверный трехлистник. Она тоже их богатство. Копейка, без которой нет миллиона».

Они въехали в чащу орешника. Русаков снова достал свою записную книжечку.

— Таня Орешина, найдешь отсюда болотный выгон? Иди этой тропкой и сразу же за канавой увидишь отгонный лагерь. Встанешь на приемку молока. Подучишься — перейдешь на центральный пункт.

Таня спрыгнула на землю и, помахав рукой, исчезла в зарослях ивняка. Надо было ехать дальше. Но от реки потянуло дымом, и, вместо того, чтобы ехать прямо, Русаков приказал шоферу свернуть с дороги и взять налево — к пологому песчаному берегу.

На берегу у костра сидели рыбаки. Увидев в машине председателя, они засуетились и наперебой стали приглашать его откушать уху. Васька Про́цент услужливо освободил местечко у костра.

— Через минуточек пятнадцать уха готова будет, товарищ председатель. А погляди, как варится. Рыбка к рыбке — и вся стоймя на хвосте. Ни одна не разварится, и каждая пропитается. Не побрезгуй! Как-никак, мы свои, родня, как-никак…

— Родня, только какая?

— Чужая? — переспросил другой рыбак, в соломенной шляпе. — Думаешь, эти выручат? — и он повел плечом в сторону машины. — Не выручат.

— Там видно будет. Только ежели вы родня не чужая, так почему же в такую пору не в поле, а рыбку ловите?

— Мы рабочий класс.

— Да на ногах еще позем у вас.

— Иль нам отдохнуть нельзя?

— Отдыхайте. Ныне в деревне дачников приезжих да местного рабочего класса больше, чем мужиков. Каждый норовит отдохнуть и у колхоза чем-нибудь попользоваться. — И, обращаясь к Ваське Про́центу, спросил: — Ты вчера меня искал?

— Заявление приносил. Обидели вы мою мамашу. Сдворок пятнадцать соток оставили.

— Значит, колхоз обязан?

— Как же!

— А ты матери не обязан? Так почему же колхоз должен ей все тридцать соток дать, а от тебя она не видит и копейки? Еще сам с ее огорода тянешь. Вот как, Василий!

— Ну, раз не хотите откушать, тогда счастливого пути.

— Ловить — не переловить! — ответил Русаков. — Но только удочками. — И, неожиданно для рыбаков, вытащил спрятанный в кустах невод.

— Все-таки рыбка государственная. Ловить — лови, а всю не вылавливай. Придется невод отобрать у вас.

Васька Про́цент рванулся к Русакову, но вовремя и благоразумно учел, что председатель, пожалуй, его сильнее, и крикнул своим дружкам:

— Да что же мы смотрим?

Но рыбаков опередили ребята. Они единым махом спрыгнули на землю и встали между председателем и браконьерами. Мальчишки — мальчишками, а мускулистые, натренированные лыжами, гантелями, боксом. С ними лучше не связываться. А Русаков, передав невод ребятам, повернулся к Про́центу и сказал на прощание:

— Теперь видишь, где тут свои, а где чужие?

Всю дорогу от Больших Пустошей и до речной отмели, где едва не произошло столкновение между Русаковым и браконьерами, Игорь даже не вспомнил о том, что его мучило и наполняло тревогой все эти последние дни. И все-таки где-то внутри его продолжало жить чувство какой-то вины перед ребятами. «Не сказал им, почему пошел работать в колхоз? Не сказал. Обманул? Обманул! Они тебя считают инициатором, выбрали вожаком, а какой ты инициатор и вожак?»

Его отвлекла от невеселых мыслей очередная остановка. Теперь покинули машину Рюмахин и Игнашов. Они пошли к ремонтной летучке. Скоро и его очередь. Но нет, у первого трактора Русаков вызвал Тесова. Игорю пришлось спасать Даньку.

— Иван Трофимович, Тесов, когда проходили практику, болел. Нельзя ли его на другую работу?

— Тогда придется возить зеленку, — сказал Русаков. — Ступай на скотный, спроси возчика Емельяна, будешь ему помогать…

Вместо Даньки в помощники тракториста пошел Илька Поляков. И тут вдруг председатель колхоза обнаружил, что в машине остались лишь Игорь и Андрей Кочергин.

— Постойте, ребята, а где же Богданова? Неужели я ее отправил с другими девчатами?

— Она не ездила с нами, — сказал Андрей.

— Дома осталась? И это в первый же день?

— Чуть свет на птицеферму побежала. Сама себе наряд дала.

Русаков что-то пробурчал себе под нос и крикнул шоферу:

— Давай на птицеферму! — Но еще издали он увидел, что во дворе птицефермы творится что-то неладное. У сетки куриного загона, там, где горою высилась яичная тара, на опрокинутом ящике сидел заведующий птицефермой Еремеев, а около, словно наскакивая на него, кружилась Нина Богданова.

Когда Русаков зашел на птичий выгон, Еремеев вскочил с ящика и запричитал умоляюще:

— Пощади, Иван Трофимович! Умучила девка, ей-ей, умучила. Знаешь что говорит? Много кур держим! А как не держать? План-то по яйцу надо выполнять.

— Вот плохие несушки и объедают хороших, — запальчиво ответила Богданова. — И хорошие становятся плохими. У нас в школе плохих кур не держали.

— Слыхал, Иван Трофимович? — снова запричитал Еремеев. — Сколько лет работал — и все было хорошо. А тут, на тебе, какая-то девчонка учит. Ну что ж, раз так, то прощайте.

— Постой, Еремей Еремеевич. Богданова тебе в помощь.

— Нет, увольте! — категорически отказался Еремеев. — Она меня за одночасье умучила, а ежели так каждый день будет, то что ж от меня останется — кожа да кости.

— Пусть будет по-твоему. Ты сам по себе, а она сама по себе. Твое дело куры, а ее — цыплята. Под твоим контролем, конечно.

— Разве что так.

— Вот и хорошо, — поспешил сказать Русаков. — А теперь, Нина, пройдем в цыплятник, есть разговор. — И, отойдя от Еремеева, рассмеялся: — Ну и напугала ты его.

— Иван Трофимович, так я же правильно говорю.

— Значит, много кур у нас? И те, что мало несутся, объедают несушек?

— Конечно. Пока несушки в гнезде, дармоедки у кормушек.

Цыплятник ничем не отличался от обычного сарая, с отгороженным сеткой выгоном. Когда они вошли туда, цыплята вдруг умолкли и в наступившей тишине с любопытством и удивлением рассматривали неожиданных пришельцев. Казалось, они спрашивали: а кто это пожаловал в неурочное время, когда кормежка кончилась и людям тут делать нечего? Потом тишину сорвало многоголосое «ко-ко-ко», что, наверное, означало: да стоит ли на пришельцев обращать внимание — постоят, постоят и уйдут. Нина Богданова улыбнулась чему-то своему и едва заметно покачала головой. Но Русаков все же заметил это и спросил:

— Не нравятся цыплята? Настоящей русской белой породы.

— Цыплята очень хорошие.

— А чем же ты, вроде, недовольна?

— Как они вас встретили.

— Тихо было, молчание, — рассмеялся Рудаков. — Как и полагается встречать начальство.

— Которое в цыплятнике ни разу не было.

— И это они тебе сказали? — с неподдельным удивлением спросил Русаков. — Ну, знаешь ли, Нина, теперь я понимаю Еремеева. Ты опасный человек. Сегодня цыплята на меня нажалуются, потом коровы, овцы. Ты, может быть, их тоже понимаешь?

— А как же: только больше цыплят и кур.

Когда Русаков вернулся к машине, Кочергин спросил:

— Нашли Богданову?

— В цыплятнике будет работать. Понимающая девка. — Русаков громко рассмеялся… — Да я таких храбрых еще не видел. Сама, правда, невеличка, но дела не боится. Она, погодите, всем вам нос утрет.

— А меня куда пошлете? — спросил Андрей.

— Для тебя, брат, у меня много должностей. Выбирай любую. Счетоводом в бухгалтерию хочешь? Вижу по лицу — не хочешь. Ну, а если весовщиком на молотилку? Тоже не хочешь? Слушай, Андрей, может, пойдешь сменщиком Ферапонта на паром? Он ведь какой, Ферапонт? Выпьет — не дозовешься, заснет — не добудишься. Согласен? Там сила должна быть в руках, а ходить много не надо. Но зато как приобретем к парому моторку, место машиниста твое.

— Бери, Андрюшка, — посоветовал Игорь.

— Летом у мотора на пароме, а зимой на току, — добавил Русаков. — Очень хорошо.

Они отвезли Кочергина к переправе, а оттуда взяли напрямик в поле.

Вышли из машины, присели на край дороги. Русаков вздохнул облегченно.

— Как будто всех распределил. Остался ты, Игорь. Жди тут. Будешь работать пахарем с Игнатом Романовым. Конечно, лучше бы с весны. Припоздали вы немного. Ну да ничего. Все лето впереди. Первое лето без каникул.

Да, без каникул. И видно было — Русаков доволен этим утром, ребятами, поездкой по бригадам. И сказал, подмигнув Игорю:

— А здорово вы меня защитили. Спасибо, конечно… Но не посмели бы браконьеры. Вот ежели бы их было человек сто, да кругом потемки — тогда растоптали бы… Браконьер — он труслив.

— А Васька Про́цент особенно, — добавил Игорь.

— Взошел на деревенской закваске в городской теткиной квартире. — Русаков прищурился, посмотрел вдаль и неожиданно проговорил: — А знаешь, Игорь, о чем я часто думаю? Когда же, наконец, настанет время тяги к земле? Чтобы каждый про себя думал: ничто так не накормит, как земля. Будет хлеб — будет все! Эх, разучились люди ценить то, что имеет самую большую цену в жизни. И так скажу: все, кто ушел из деревни, наши должники. А как же иначе? Ушел-то из колхоза ушел, а ведь хлеб есть не перестал. А сколько ты за хлеб платишь? По твоим заработкам ты два пуда хлеба в день потребляешь. Вот и поплачивай! Время пришло такое. Пора платежей!

Русаков поднялся. Всякая околесица в голову лезет. Хватит, отдохнул, пора в правление. Он хотел сказать Игорю, что Игнат, видно, задержался, но ничего не сказал, увидев, что Игорь дремлет. Сморился мальчонка.

Игорь проснулся и никак не мог понять, где он. Дорога, поле, и он один под голубым небом. Ах да, он ждет Игната Романова. И тут же услышал рокот мотора. А потом увидел на повороте дороги игнатовский трактор.

Игнат Романов молча кивнул Игорю и, отвернувшись, чтобы поднять капот, сказал как бы самому себе, между прочим:

— Водички бы в радиатор подлить.

Игорь схватил брезентовое ведро и побежал к реке. Когда он вернулся, Игнат спросил:

— На гусеничных приходилось рабатывать?

— Был у нас КД. Я на нем школьный участок пахал.

— А с этим, шестидесятисильным, совладаешь?

— Попробую.

Игорь хотел было сесть в кабинку, но Игнат остановил его.

— Нет, брат, сначала покажи себя на прицепе — каков ты пахарь. Пахать — не по полю кататься, а землю под хлеб готовить!

Игорь послушно сел на пятикорпусный плуг.

Быть прицепщиком для Игоря наука не мудреная. Он трясся на прицепе еще в девятом классе. И как регулировать глубину пахоты, знал хорошо. Но одно дело школьный участок — легкий, песчаный, другое — незнакомое, глинистое паровое поле. Тут поглядывай! И мелко нельзя пахать, да и глубоко тоже. И впервые он почувствовал какое-то ранее не известное ему теплое благодарное чувство к школе за то, что она научила его разбираться в земле, регулировать плуг, управлять трактором. Правда, вести машину так, как Игнат Романов, он не сможет. Ох, и здорово переключает скорости. И на спине глаза. Не глядя, чует, где какая глубина пахоты. А как разворачивается! Что циркулем прочерчивает.

Они прошли пять-шесть загонов большого поля. Игнат остановил машину, вышел, оглядел перевернутые пласты и, вернувшись, сказал, что-де пахота вроде как ничего, хотя, конечно, могла быть и лучше.

— Ну, а теперь покажи, каков ты есть тракторист.

Игорь сел в кабину, привычно хотел включить скорость, но Игнат предупредил:

— Не спеши, осмотрись, прикинь — что к чему в машине. Ты руками прощупай все, поздоровайся, как с человеком, с ней. Вот так! Ну вот теперь — ходу!

И Игорь двинул с места трактор. Тихо, без рывков, ощутив, как плуг вошел в землю. Теперь бы плавно взять вторую скорость. А что, как будто получилось. Хороша машина! Это не школьный КД. Шестьдесят сил, а как легко идет. И уж очень послушна. Здорово отрегулировал ее Игнат Романович. Идет, словно по асфальту. Не трактор — автомашина.

— Ничего, Игорь, — ободряюще сказал Игнат. — Думается, выйдет из тебя механизатор. И на первый день хочу тебе один секрет поведать. Чтобы стать настоящим трактористом, надо понимать, что значит наша с тобой работа. Вот земля! Под колеса стелется, сзади ремнем оборачивается. А ведь это пашня, поле, пар. И пашем, чтобы жизнь на ней взошла!

«Воспитывает, — думал Игорь, наблюдая за трактором и боясь выскочить из борозды. — Воспитывает! Сознательность повышает!»

Игнат попросил остановить машину, сел на прицеп и махнул Игорю рукой — давай, поезжай. И вот теперь, когда Игорь остался в кабине один, он увидел землю совсем иной. В школе, на учебном поле, он пахал ее производственной практики ради. Земля была лишь участком, на котором он осваивал трактор. Включение, торможение, повороты, развороты. Но такой вот, как сейчас, когда ее надо было пахать, чтобы вырастить на ней хлеб — хлеб для себя, она возникла перед ним, как нечто живое, одаренное мудрым разумом и добрым сердцем. Она — опора всего и кормилица всему, что обитает на ней. И он пашет маленький кусочек этой земли. Под пары. Возвращает ей ее силу, ее плодородие. Он, Игорь Шеломов. Ведь это очень здорово!

Чего только не пережила земля. Она горела, опустошалась, заплывала болотом, покрывалась лесом и вновь воскресала, становилась пашней, лугом. Кажется, все воюет между собой. Лес наступает на пашню, болота затопляют ее окрайки. Но в действительности они помогают друг другу. Лес защищает землю от вихрей, вода песет ей влагу. В этом мудрость земли, и эту мудрость надо постичь.

Может быть, именно потому он часто поглядывал, как позади него ложатся борозды, не вывернул ли где-нибудь подзол, не поставил ли на гребень дерновый пласт. И оттого, что Игнат не останавливал машину, по его одобрительному взгляду, Игорь понимал, что им довольны; он готов был сидеть за рулем и смену, и две, и день, и два, чтобы только не потерять это необыкновенно волнующее чувство пахаря земли. Правда, вспахал он не так уж много. Всего два гектара. Меньше нормы. Наполовину меньше. Но лиха беда начало. Он еще попашет, он еще развернется!

Но что это? Откуда в ровный гул трактора ворвался посторонний побрякивающий стук? Игорь прислушался. Не иначе как ослабла где-то гусеница. Он пригляделся — ну, конечно! И, не выключая мотора, затормозил. Подошел Игнат. На всякий случай Игорь потрогал рукой радиатор, взглянул на сцеп трактора и плуга. Как будто все в порядке.

— Так как, Игнат Романович, будем пахать дальше?

Было условлено, что после работы все соберутся в правлении колхоза. Надо же обменяться впечатлениями, поговорить и просто так поглядеть друг на друга: какова колхозная работенка, — это вам не за партой сидеть. Правда, из Малых Пустошей никто не придет. И так к ночи дело, а туда и обратно еще десять километров отмахай. Не ждали и посадских. Оттуда еще дальше. Но большепустошские один за другим подходили к правленческому крыльцу и, судя по веселому настроению ребят, первый день в общем прошел хорошо. К сбору подоспела и Яблочкина.

— Как дела, комсорг?

— Порядок!

— А Кочергин не утопил паром? — спросил Илька Поляков.

— Ждет, когда тебя перевозить будет.

— Слыхали, Юрка сегодня две втулки запорол!

— Это ему не литература!

— Девчонки, а в парниках уже есть огурцы? Пробовали?

— Ребята, кто норму выполнил?

— Это в первый-то день!

В белом халате, прямо с молокопункта, пришла Татьянка. Кабанова, смеясь, сказала:

— Не горюй, ты и без института за доктора сойдешь.

— А ты доктором не будешь, даже если и кончишь институт.

— Не обижайся, Лушенька, — обнял ее за плечи Володька Рюмахин. — Нам мало надо, с нас мало и взыщется. В общем, как говорится, где уж нам уж выйти замуж…

— А это мы посмотрим, кто в девках засидится, — оттолкнула Володьку Кабанова. — Во всяком случае не я.

Яблочкина подозвала Игоря.

— Проверил, почему Богданова не явилась утром?

— Она прямо на работу пошла. На птицеферму.

— Все равно это недисциплинированность. И об этом надо ей сказать. Теперь вот какой вопрос, — продолжала Яблочкина. — Ни в коем случае нельзя допустить распыления сил. Вас Русаков разбросал по всему колхозу. Это недопустимо. Из выпускников надо организовать комсомольскую бригаду. В монолите и пылинка сила, а истолченный гранит — пыль.

Наконец пришли все, кроме Тесова. Но где Данька? Даже начали беспокоиться. Не случилось ли что? Но вот и он явился. Привалился к перилам крыльца и произнес умоляюще:

— Ребята, не могу я больше так.

— Что с тобой? — испуганно спросила Нина Богданова.

— Не спрашивай, никому из вас не пришлось столько пережить. — И опустился на ступеньку.

— Послушай, — перебил его Игорь. — Ты расскажи толком, что случилось?

— Вы слышали, товарищи? Черствое сердце комсорга рвет нежные струны моей души.

— Выкладывай живей.

— Вам что. Вам бы только послушать. — И Тесов громко потянул носом. — Ладно, черт с вами, слушайте, расскажу. Так вот, послал меня Иван Трофимович на ферму возить зеленку. Прихожу я туда и сразу же нашел Емельяна. Он из другой бригады, не наш, большепустошский, раньше не видел его Ну, как лошадь запрягать, я уразумел быстро, и вилами на телегу зеленку бросать — тоже не великая премудрость. Тут надо действовать так: если уж нельзя не работать, то лучше два раза бросить по охапке на воз и без особых усилий, чем один раз и надорваться. Но технология технологией, а у всякой работы есть психология. Вот она меня и подвела. Еще с самого утра, как только пришел я к Емельяну, то обратил внимание на его неразговорчивость. Я у него прошу лошадь, а он махнул мне на конюшню и уехал. Я запряг буланую, а он возвращается с поля. «Где брать зеленку?» — спрашиваю. И опять он мне ни слова, только махнул куда-то в сторону. Ох, черт тебя бери, думаю, не хочешь говорить, отмахиваешься, только от меня не уйдешь. Куда ты, туда и я! Он в поле, я за ним. Он за вилы, и я их в руки. И все молчком. Так съездили мы два раза, а мне уж невмоготу. Рядом с тобой человек, как не наладить взаимоотношения. Во-первых, он обидеться может, во-вторых, скучно. Дай, думаю, развернусь перед ним. Подвязал своего коня к его телеге, сам догоняю Емельяна, протягиваю руку и вдруг вижу — улыбается он мне. Ну, начало есть. И делаю, как в таких случаях полагается, словесный разворот. О жизни. И вижу — мой Емельян слушал, слушал меня и вдруг схватил вожжи, хлестнул свою конягу кнутом — и прыг в телегу. Я едва успел вскочить на свою… А то бы пришлось пешком догонять. Думаю, что за тип такой? То молчит, то улыбается, то вдруг скок и поехал. Нагрузили зеленки. Едем обратно. Он впереди, я сзади. Не торопимся, все шажком, шажком. Скажу вам, нет лучше, чем корм возить. Пока едешь, и подремлешь, и поспишь на возу. Но вы скажите, человек я или автомат по развозке зеленки? Ну вот, сгрузили корм и обратно порожняком. Я к нему в телегу. «Послушай, — говорю, — Емельян, ты слыхал, что скоро ученые будут корма из воздуха делать? Чуешь, чего наука добилась?» И вдруг он как взглянет на меня, что я аж с телеги скатился. Если бы вы видели его глазищи. Может, обидел чем его? Дай, думаю, извинюсь. А он как зарычит на меня — да за вилы. Куда деваться? Я в сторону, он за мной. Еле отбился.

— Да что он, сумасшедший, твой Емельян?

— Может, глухонемой? Они злые.

— Как же он тебя слышал?

— А может, он немой, да не глухой.

— Скажешь! Раз немой, то и глухой.

— Они, глухие, по губам понимают…

— Так ты, Данька, его просто умучил своей болтов ней. Вот он и бросился на тебя с вилами.

Крыльцо заходило от топота ног и хохота. А Данька, стараясь перекричать всеобщий шум, поднял руку.

— Нет, так жить я больше не могу! Я требую иной судьбы.

В ответ неслось:

— Отставить! Приговорить за болтовню!

— Товарищи, прошу помиловать.

— К Емельяну на исправление.

— Товарищи, я осознал, честное слово, осознал…

И вдруг Тесов умолк, перегнулся через перила и, показывая рукой на дорогу, произнес среди неожиданно наступившей тишины:

— Он сюда идет. Тот самый глухонемой.

Емельян остановился, прикованный любопытными взглядами. Смущенно снял кепку и вдруг произнес, словно выстрелил в тишине:

— Могу я Таню видеть… Орешину.

Он хотел что-то еще сказать, но хохот заглушил его голос. Колыхался беззвучно от смеха Рюмахин, грохотал басовито Игорь, девчонки буквально визжали. Даже Яблочкина, которая считала, что серьезность никогда в ущерб не бывает, даже она улыбалась.

Только Данька Тесов стоял обескураженный. Наконец, он не выдержал и бросился к Емельяну:

— Так ты притворялся?

— В роль входил. Понимаешь, мы ставим в клубе пьесу «Чекисты», и я там должен играть глухонемого.

Татьяна подбежала к Емельяну.

— И здорово, наверно, вошли в роль. Молодчина!

Емельян был взволнован.

— Вы Таня Орешина? Я из Загорья…

— А зачем я вам нужна?

— Мне Игнат Романович сказал — вы рисуете. Может, посмотрите наши декорации. Я их привез в ваш клуб.

Татьянка хотела пойти с Емельяном в клуб, но ее остановила Яблочкина:

— Ребята, нам надо посоветоваться, как дальше работать. Разобщенно, как сегодня, или в едином коллективе? Как в школе, классе, интернате. Давайте подумаем, что делать? Может быть, стоит поставить вопрос перед Иваном Трофимовичем?

— Какой вопрос?

— Нужно создать комсомольскую бригаду. Все вместе, коллектив, одна бригада.

— Действуйте, Вера Викентьевна!

— Поддержим!

— Да и почему бы Русакову быть против? Значит, договорились!

Игорь оглянулся. В дверях стоял Русаков. Председатель колхоза, конечно, все слышал. Тем лучше. Пусть скажет свое мнение.

Русаков спустился с крыльца.

— Не помешал? Нет? Тогда пусть ребята идут домой — ведь они с работы, не ужинали и, наверное, еще в клуб пойдут. Но вот вас, Вера Викентьевна, и тебя, Игорь, попрошу на минуту зайти ко мне.

В правлении Русаков сказал:

— Прежде чем ставить вопрос о бригаде, Вера Викентьевна, я бы на вашем месте сначала поговорил с председателем колхоза.

— Мы что-то нарушили, вторглись в ваши права? — Яблочкина хотела отшутиться.

— Вторгайтесь, нарушайте, но чтобы с пользой для дела, да и для авторитета комсомола.

— Иван Трофимович, об авторитете комсомола мы как-нибудь сами позаботимся, — уже серьезно сказала Яблочкина. — К тому же почему мы не можем высказать свое мнение, особенно если оно имеет прямое отношение к молодежи?

— Все это так, — задумчиво произнес Русаков. — Все это так, — повторил он. — Но ведь колхоз не матрешка.

— Матрешка?

— Вот именно. Раскройте одну, в ней другая. Есть большепустошская бригада, так вы предполагаете внутри создать другую?

— Ваша позиция по меньшей мере странная, Иван Трофимович.

— А по-моему, так весьма ясная, — спокойно возразил Русаков. — Но сначала решим вопрос о бригаде. Насчет матрешки — я это сказал сравнения ради, а дело-то гораздо сложнее, Вера Викентьевна. Прежде всего — где должна быть эта бригада? В Больших Пустошах? А как быть с теми, кто живет в Малых Пустошах, в Посаде? Десять километров туда и обратно. Значит, надо создать общежитие, столовую, держать уборщицу, повариху. Ну хорошо, пойдем на все расходы. Но смотрите, что дальше получается. Бригада — это севооборот, это фермы, амбары, конюшни, трактора. Хватит ребят на все это хозяйство? Зато каждый из них очень нужен на своем месте. А потом учтите, что у ребят и дома дела: надо матери помочь, младших уму-разуму учить.

Игорь был согласен с Русаковым. Одна канитель с этой комсомольской бригадой получится. И в то же время он видел по лицу Яблочкиной, что все доводы Ивана Трофимовича отскакивают от нее, как дождевые капли от пересохшей земли. Она слушала его с тем равнодушным вниманием, за которым скрывалось снисходительное отношение человека и видящего дальше, и понимающего лучше, и уверенного, что бы там ни говорил собеседник, в своем превосходстве. И, видимо, это почувствовал Русаков, а потому сгреб со стола какие-то бумаги и сказал, словно не желая больше разговаривать о бригаде:

— Так вот, мне бригада не нужна, и ее не будет.

— А нас райком партии рассудит.

— Не надейтесь.

— Понимаю — демократия, невмешательство.

— Вы живете представлениями, которые уже вчера изжили себя.

— А вы живете представлениями, которые изживут себя завтра. Да, да, завтра, Иван Трофимович. Пора кончать с разгильдяйством, нельзя потрафлять всякой разноголосице, индивидуализму и черт знает чему; что заносит в головы молодежи неведомо откуда дующий ветер. Вот вы тут толковали и о столовой, и про общежитие, севооборот и все прочее притянули, а самое важное ускользнуло от вас. Как вы полагаете, Иван Трофимович, все ребята вот так же охотно остались в деревне, как Игорь Шеломов? Не будьте наивным человеком. Надо держать всех в одном коллективе. И чтобы все на глазах были. Иначе завтра из восемнадцати человек мы кое-кого недосчитаемся.

— Возможно, — подтвердил Русаков.

— Так делайте отсюда вывод.

— И делаю. Но никаких особых мер принимать не буду… Будет ли молодежь в своей бригаде или в общей, поверьте мне, все это не существенно.

— А что же, по-вашему, существенно?

— Существенны личные желания ребят.

— И вы еще считаете себя не наивным человеком?

— Представьте себе! И даже весьма практическим. А эта практичность знаете в чем заключается? В надежде, что каждый найдет себя в работе на земле… Чтобы это было личным желанием… А что касается наивности, то нет больше наивности, чем думать, что все можно организовать и подвергнуть воздействию свыше. И можете мне не отвечать. Тем более, что идет ваш автобус. Последний, кстати.

Яблочкина ничего не ответила Русакову и выбежала на улицу. А когда автобус исчез, оставив позади себя дымок, Игорю показалось, что Веру Викентьевну унес пахнущий бензиновой гарью ветер.

Они вышли на улицу, сумеречно золотистую от вечернего заката. Иван Трофимович обнял за плечи Игоря.

— Нет, брат, нельзя сказать человеку — иди работать в колхоз, если он с детства видел себя рабочим на заводе. Тому, кто мечтал быть инженером, разве можно приказать учиться на агронома или зоотехника? Сила коллектива не в обуздании одного, а в том, чтобы личное сливалось с коллективным. И если мы хотим, чтобы ребятам полюбилась земля, чтобы они не бежали из деревни, то надо добиваться этого совсем не так, как думает Яблочкина. Сегодня она для закрепления твоих товарищей хочет создать отдельную бригаду. Конечно, на какое-то время кое-кого подтянет. Ну а дальше? Разве можно то, что вы затеяли, начинать с недоверия?

Русаков умолк, он шел задумчивый, а когда они поравнялись с улицей, круто спускающейся к переправе, громко рассмеялся:

— Удивляюсь я, Игорь, как это у нас получается. Из головы спор с Яблочкиной не выходит. Вот вроде все думают о колхозе. Все о нем заботятся. Предлагают, внедряют, организовывают. Только один председатель недопонимает, не проявляет заинтересованности, недооценивает. Ох, уж эти председатели! И зачем только выдумали эту, всем мешающую должность?!

Много ли прошло времени с тех пор, как ребята решили остаться в Больших Пустошах? Но они уже другими глазами смотрели на окружающее. И прежде всего перестали чувствовать себя некими существами, опекаемыми папами и мамами. Исчезла необходимость перед кем-то отчитываться, боязнь вызвать родительское неудовольствие. На смену пришло сознание своей взрослости и трудовой независимости. Все это делало значимой собственную личность. И, конечно, собираясь в клуб, они считали, что никто не вправе их поучать, как танцевать, с кем танцевать и когда вернуться домой после танцев. Они были самостоятельны и ничем не ограничены. Будущее? Зачем о нем думать? А настоящее, да еще когда впереди все лето, их устраивало. А чем плохо? Отработали, а после веселись, танцуй, гуляй.

По традиции шли в клуб, как на гулянку. Шумной компанией, посреди улицы, с песнями. Так повелось с давних единоличных времен, когда Большие Пустоши делились на три конца: церковный, болотный, паромный. И каждый конец враждовал друг с другом. Не приведи, господи, тому, кто с болота, появиться в одиночку на гулянке у церкви, или с паромного — вдруг на болотном конце. И хоть давно нет былой вражды между разными концами деревни, и не на гулянках веселится молодежь, а на клубных вечерах, все же, прежде чем пойти в клуб, собираются одни у парома, другие у пожарной команды — и по-прежнему идут в клуб компанией девчонки и парни. Идут посреди улицы и поют громко, и шутят весело, а бывает и зло.

— Данька! А где твоя стиляжная рубашка? В обезьянах…

Это Игнашов задирает Тесова. Тесов в ответ корчит рожу, и оттого его подвижное лицо становится и впрямь похожим на обезьянье.

— Ого, Данька! Правда, до настоящей обезьяны тебе далеко, но ты молод — и у тебя все впереди.

— Но ты уже настоящая обезьяна, — ржет в ответ Тесов и в доказательство тычет кулаком в волосатую грудь Игнашова. — Ну чем не обезьяна?

— Не отрицаю, — соглашается Игнашов и сам еще больше распахивает рубашку. — Только не забудь, Данька, одного. Чтобы человек не вздумал отрицать свое прошлое, одним природа дала обезьяньи волосы, а другим обезьяньи мозги.

Они шли к клубу через всю деревню. Мимо окон, в которых шевелились занавески, мимо скамеек, на которых восседали большепустошцы. Ох уже эти шевелящиеся в окнах занавески! Сколько за ними скрывается любопытства, тайных взглядов, иронических усмешек. А скамейка у калитки? Нет лучшего места для деревенских пересудов. Тут можно не спеша всласть поговорить! О чем угодно и о ком угодно. И перекурить, и семечки погрызть. Летом — в холодке, весной — на солнышке. Так вот они какие, школяры! Скажи пожалуйста, остались в колхозе. Не ждали и не гадали. И даже первые кланялись.

— Здравствуй, Игорь. Поработал ныне?

— Маленько попахал.

Они представлялись всем новоселами, хотя и жили здесь от рождения. И многие пришли в клуб, чтобы поглядеть на них, словно никогда раньше не видели. Даже какие-то старухи полюбопытствовали. И, прежде чем войти в клуб, остановились на бывшей церковной паперти, истово перекрестились. Паперть есть паперть, независимо от того, что там дальше за воротами, клуб или церковь.

Большепустошцы разглядывали своих новых работников и говорили о них громко, не стесняясь:

— Нет, ты скажи мне, Иван Трофимович, разве это порядок? Деревенские ребята, которые без образования, кто куда разбрелись, а которым в ученье идти — они землю будут пахать?

— Нам такие тоже нужны. Иль не крестьянские ребята?

— В плечах не те.

— Это их жизнь обузила. А по отцам да по матерям они самые настоящие, деревенские. Разве что бледности побольше. Да это с экзаменов у них.

И снова разговор, уже между собой:

— А здорово знают машину ребята?

— Коль хорошо работают на ней, значит, знают.

— Все равно толку мало будет. Поживут немного и разбегутся. Одна цена — что им, что Ваське Про́центу. Гости!

— Наперед не говори.

— Зацепки нет. Не наследники они земле.

И вот уж зароились вокруг Русакова молодухи. Они весело поглядывали на ребят и громко смеялись.

— Обманул ты нас, Иван Трофимович, посулил — мужиков прибавится.

— И то верно, какие это мужики.

— Были бы годков на десять постарше.

— И опять же половина девчат.

— Последних женихов отнимут.

— Так и отнимут? Им еще в девках ходить да ходить.

Все ждали музыку. Ведь нигде нет такого обилия музыки, как в деревне. Симфонической, и оперной, и эстрадной. В общем, всей той музыки, которая передается по радио. Ведь радио в деревне, как правило, не выключается. И гремят оркестры, хоры и солисты с раннего утра и до поздней ночи. Одна беда: никто ее не слушает. Другое дело — гармонь. Как заиграет, как затянет какую-нибудь «Реченьку быструю» или что-нибудь душещипательное про любовь в семнадцать лет — ничего не надо, дай только послушать. И еще балалайка. «Ах вы сени…» Под балалайку даже старики пляшут. Ходи, ноженьки, в сапоженьках! А вот что касается танцев, то тут деревня не хочет отставать от века. В сельском клубе танцуют то же самое, что во Дворце культуры большого города.

Из-за кулис на сцену вышел баянист. Он присел перед микрофоном, пощелкал его — и вот из репродукторов, прикрепленных в разных притворях, загремел вальс.

Именно в эту минуту Игорь увидел Татьянку. К ней подошел Юрка Игнашов. Игорь прислонился к стене. Извечное место для всех нетанцующих и не нашедших себе пару. А посреди зала, на каменном щербатом полу церкви закружились пары, и каждая на свой манер. Володька Рюмахин похож на индюка. Танцует неуклюже, растопырив пальцы на спине у своей дамы. Игнашов Юрка — свободно, весело, о чем-то разговаривая с Татьянкой, и в то же время со сдержанностью, свидетельствующей о некоторой танцевальной школе. А Васька Про́цент облапил Кабанову и ведет ее с деревянным выражением лица, вихляя всем телом и выписывая задом восьмерку — смотрите, мол, вот она где, культура, не зря же я уехал из Больших Пустошей. Еще вальс не кончился, когда Игорь почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча.

— Татьянка? А где твой кавалер?

Она словно не расслышала.

— Пойдем, Игорек, еще успеем пройти несколько кругов.

— Что-то не хочется. Да и Юрка обидится: отнял у него даму посреди вальса!

— Как хочешь, Игорек, — и закружилась с Емельяном.

Игорю надоело наблюдать за мелькающими перед глазами парочками, и он вышел из клуба. Прямо от клуба начиналась каменная ограда. Эту ограду пытались как-то разобрать на кирпичи. Но они были связаны каким-то неизвестным, замешанным на яичном белке раствором, удалось лишь развалить ограду на большие каменные глыбы, и эти глыбы, уже поросшие травою, окружали клуб холмистой грядой. Игорь присел на глыбу около старой часовни. В воздухе стоял запах не то ладана, не то лампадного масла, хотя часовня была заколочена много лет назад.

И тут Игорь увидел Юрку и Татьянку.

Игнашов сказал:

— А ты молодец, Татьянка. Здорово этой Яблочкиной ответила. Пусть не заставляют людей оставаться в колхозе. И сразу оба они, и Яблочкина и Шеломов, язык прикусили. А что им было ответить?

Татьянка шла опустив голову и внимательно слушала Игнашова. А тот продолжал:

— Но одного я не могу понять. Как ты отказалась от института, уступила кому-то свое место… Ты же не Лушка Кабанова…

— Я химии не знаю… А химия на экзаменах в медицинский…

— Чепуха! Экзамены сдаются и забываются. Моя мать окончила зубоврачебный — спроси ее, что она помнит из химии? Да ничего. И если сегодня заставить всех врачей больницы и амбулатории держать экзамен по химии, то, уверяю тебя, больше тройки они не получат…

— Обидно, Юрий, что мы в сельской школе получаем куда меньше знаний, чем в городе…

— Обижайся — это твое право. Но зачем же делать глупости себе во вред?

— Без химии на медицинский нельзя попасть.

— А зачем медицинский? Поступай в любой вуз, где химия не является профилирующей. Да ты сдай в любой… Торговый, поварской, какие там еще есть — где конкурса нет да и знаний особых не требуется… А потом переводись на свой медицинский.

— Не болтай глупости. Во-первых, из торгового на медицинский не переведут, а во-вторых, к чему весь этот разговор? Мы остались в колхозе, и даже поварской институт нам не нужен.

Игнашов громко рассмеялся.

— Ты, Татьянка, смелая, но и наивная. Неужели ты принимаешь всерьез всю эту шеломовскую затею? Не пройдет и недели, как все начнет шататься и рассыпаться. Да и началось уже. Димка Толмачов в консерваторию уехал? Кабанова уже ходила в райпотребсоюз договариваться о работе? И Данька скоро заляжет в своей домашней берлоге и начнет сосать лапу. Поверь мне, я его хорошо знаю, он недаром начал куролесить… И еще один кандидат — Андрей Кочергин. Не веришь? А я точно знаю. Один день поработал на пароме — и уже кровоточит культя.

— Но я его видела вечером на пароме.

— Не захотел взять бюллетень. И дурак.

— Ты так думаешь?

— Уверен! Я бы на его месте…

— Ты — конечно, — сказала Татьянка и быстро пошла вперед.

— Куда ты? — крикнул Игнашов, догоняя ее.

— Домой.

— Но ты же сама позвала… Погулять хотела…

— Поговорить хотела. Только вижу, не о чем нам с тобой говорить. Прощай!

— А я тебя не пущу, — Игнашов схватил ее за руку и притянул к себе. — Хочешь, я тебя поцелую, как на том вечере, под Новый год?..

— Это не ты меня, а я тебя поцеловала… Захотела и поцеловала.

— Тогда я верну свой должок.

— Стоит ли возвращать всякую мелочь?

И Татьянка резко оттолкнула Игнашова.

— Подумаешь, какая недотрога!

В клубе еще танцевали, когда Игорь возвращался домой. Он шел один и мысленно то возмущался наглостью Игнашова, то старался понять Татьянку, откуда в ней вдруг взялась злая обида на жизнь. И только у базарной площади, где его нагнал возвращавшийся из клуба Русаков, Игорь подумал о том, что на самое важное он не обратил внимания. Как это сказал Игнашов? Шеломовская затея шатается и рассыпается. Так вот на что рассчитывает Юрка! Не успел проголосовать, чтобы остаться в колхозе, а уже прикидывает, что поможет ему бежать. Смотри не просчитайся. Но мысль о том, что надо бы обо всем рассказать Русакову, он отверг, даже не задумываясь. По старой школьной традиции в своих делах они разбирались сами и туда нечего было соваться ни учителям, ни родителям и вообще посторонним, в том числе и председателю колхоза.

Они шли не спеша по тихой ночной улице.

— Иван Трофимович, — сказал Игорь, — я думаю, что ребята согласятся с вами: не надо нам отдельной бригады.

— Я уже говорил кое с кем. Действительно, где взять Богдановой в Посаде цыплятник? И там нечего делать Кочергину… И мастерских там нет. В общем, напрасно Яблочкина не посоветовалась с колхозом. А теперь надо отступать. Не хочется, конечно. Но придется. Да, кстати, Игорь, а что, если нам собрать всех ребят и объяснить: кто хочет — оставайся, а нет — может уходить.

Это было сказано так неожиданно, что Шеломов невольно остановился. Спросил растерянно: «Как это — уходить?» Да понимает ли Иван Трофимович, что предлагает? Ведь это на руку Игнашову. Не только все зашатается — рухнет все. И уже возмущенно проговорил:

— Вы хотите, чтобы все разбежались?

— Почему все? Ты не уйдешь, Андрей тоже. Еще Нина Богданова… А кто уйдет?

— Игнашов, Тесов, Кабанова.

— Не велика беда.

— Лиха беда начало. Они других за собой потянут.

— Боишься, комсорг?

— А что ж, страшновато.

— А мне так совсем не боязно, — весело сказал Русаков. — Кто захочет, и без разрешения уйдет. Да и, к слову сказать, Игорь, иной никогда бы и не подумал уходить, если бы знал, что может в любое время уйти.

Совсем близко послышался громкий смех. Игорь оглянулся. В сумерках летней ночи он узнал Ильку Полякова, Рюмахина, Богданову.

Русаков попрощался. Игорь остался один. Над ним была деревенская ночь с высоким деревенским небом. Невдалеке кто-то сказал:

— Еще вчера мы праздновали окончание школы…

И кто-то ответил:

— Ох, как давно это было.

За рекой брезжил рассвет. Тихо ступая, чтобы не разбудить мать, Игорь вышел на улицу. И сразу увидел Игната Романовича.

— Смотри, пожалуйста, да ты раньше меня встал, а я думал, будить придется.

В поле Игорь помог Игнату заправить трактор, потом они погрузили на тележку все свое имущество и тронулись в объезд на другое поле. И все время по дороге к новому месту стоянки и после, когда снова начали пахать, Игорь возвращался к ночному разговору с Русаковым. Нет, не прав Иван Трофимович. Разбегутся ребята. И впервые он подумал о себе: «Ведь ты, Игорь, комсорг, ты обязан бороться. Именно бороться, потому что отвечаешь за своих товарищей. И отвечаешь больше, чем Русаков».

В обед, когда Игорь и Игнат Романович сидели на обочине и запивали молоком прихваченные из дому сдобные пышки, на дороге, то подскакивая на ухабах, то стремглав вырываясь на пригорки, в серой пыли показался председательский вездеход. Игорь заслонился рукой от солнца. К ним Русаков или свернет в Крошево? А может, мимо, в Заполье? Русаков остановил машину.

— Ну, как участок? Хорош? — спросил он, здороваясь с Романовым.

— Редкий по нашим местам, — ответил Игнат.

— Это второй стогектарный контур. С этой земли много можно взять. И возьмем, Игнат Романович!

— Да так ли, Иван Трофимович?

— Я серьезно. И большой у меня на тебя расчет.

— А какой именно?

— Самый большой. Кто сюда всю зиму возил навоз и запахал его? Ты! А кто пар пашет? Опять же ты. Вот и составляй свое звено. Ну, к примеру, будет вас три тракториста. Ты, Игорь, еще кого-нибудь из ребят дадим. И пропашник подкинем. Чем не звено? И не просто звено, а на шесть лет звено!

Игнат закурил.

— Так, так! Вот какие времена! Хозяйствуй на колхозной земле. Звено на шесть лет! Заманчиво. Шутка сказать — стать хозяином. Тогда верно, можно все наперед рассчитывать: и работу, и урожай, и заработки. — Он поднялся, поставил на платформу валявшееся в канаве брезентовое ведро, словно этот беспорядок отвлекал, мешал думать, и, вернувшись к обочине поля, сказал Русакову: — Звено — оно, конечно, вещь хорошая. Только, Иван Трофимович, вдруг да на рожон налетим?

— Это на какой рожон?

— Известно какой, — ответил Игнат, — начальственный! Иль впервые тебе. Ведь вот, к примеру, возьми меня и начальника управления. Я ему свое — про звено, а он мне свое — насчет плана; начнется со спору, а чем кончится? Подомнет он меня. Прав не прав, а он, так сказать, государственные интересы по своей должности справляет, и на то поставлен, чтобы я эти интересы не нарушал. Кому больше веры? Да ему прежде всего! И как начнется у нас с ним заваруха, и как начнет он на меня со всей своей государственной силой давить, разом и сомнет.

— Надо бороться, Игнат Романович. Правду свою отстаивать. И повыше начальники, чем наши из управления, со своих мест слетали.

— Знаю. Это верно! Только бороться с несправедливым начальством мы не мастаки. Так сказать, не в привычке это. Не то робеем, не то себе дороже выходит. С давних пор у нас эдакое представление: жила — она на правду выйдет, а ты эту жилу не тронь — всему свое время. Оно придет, и начальнику скажут: «Э, братец, да ты дурак, ты не на своем месте, давай-ка вылетай на низшую должность!» Иль не так? Так! В точности!

— Так как, звено берешь?

— А то как же! В лес ходить — неча волков бояться.

— Тогда, Игнат Романович, заходи вечером после работы в правление — и там мы оформим звено. Ты как, Шеломов, согласен быть в звене?

Игорь был сердит на Русакова и нехотя пробурчал:

— Мне все равно.

— Понятно. Не одобряешь? А ты найди в себе силы посмотреть правде в глаза. Боязно? А прикрываться высокими идеями и неволить людей не боязно?

Игорь стоял ошеломленный, не в силах возразить Русакову. Неужели Иван Трофимович намекает на его обман? Надо что-то делать. Прав Русаков… Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы Игнат вдруг не спросил:

— Послушай, Игорь, ты не болен ли?

— Голову ломит.

— И молчал. Иван Трофимович, прихвати парня. На нем лица нет.

— Только придется, Игорь, сначала заехать в Посад. А все из-за Яблочкиной. Написала заявление в райком, теперь вот надо доказывать, что белое есть белое и Посад не годится для молодежной бригады… Других дел у председателя ведь нет.

Игорь забрался в машину и с облегчением подумал: «Скорей бы домой! Забраться на чердак, остаться одному». А впрочем, Русаков ему не мешал. Он не приставал с расспросами, а в Посаде, где пришлось задержаться, разыскал фельдшерицу, та принесла Игорю каких-то таблеток от головной боли и даже устроила на отдых в чьем-то доме.

В Большие Пустоши возвращались уже под вечер. И вдруг у околицы Русаков дал тормоз и, остановив вездеход, направился к изгороди. Что он там заметил на огороде? Из любопытства Игорь тоже вышел из машины.

В огороде на пегой кобыле Володька Рюмахин окучивал картошку.

— На кого батрачишь, Володька? — возмущенно крикнул Игорь.

— Старушенция одна попросила.

— И трешницу посулила? — спросил Русаков.

— Угадали! Трешница на земле не валяется, а батя мой, бывало, мне говорил: «Ты, Владимир, на себя да на руки свои больше надейся, думай загодя, а промышляй сегодня». Ну, я и промышляю. Дровец привезти — пожалуйста, пусть только бригадир разрешит взять коня или трактор. Огород вскопать тоже могу. Хочешь лопатой, хочешь конной тягой. А работа, естественно, должна быть оплачена. Соответственно труду и по тарифу индивидуального хозяйства. Не бесплатно же обслуживать частный сектор.

— Трепло ты, Володька, — сказал Игорь.

— Ничуть. Мне деньги нужны для учебы. Ты пятерочник, тебе стипендия обеспечена, а что мне дадут за мои тройки? Значит, мне надо накопить. И я за два года накоплю. На все пять лет.

— Дровишками?

— Это чепуха! Ежели вы, Иван Трофимович, согласны со мной, я скоро перейду из мастеровых на обслуживание колхоза. Радио чинить требуется колхозу? Электромонтер нужен? Опять же телефонизация, водоснабжение и мелкий ремонт доильных аппаратов. Ну, и сверх того — частное обслуживание. За вызов плата и за ремонт тоже. По прейскуранту. Как в ателье! Семь часов общественному производству. Десять — обслуживанию на дому. В любой час дня и ночи. Сервис. И все законно. Батька правду мне сказал. Надейся на себя и на свои руки.

— А если мы твой сервис национализируем? — спросил Иван Трофимович. — Придется от колхоза обслуживать людей.

— Ничего не выйдет.

— А почему?

— Да потому, что мне в колхозе работы и так на смену хватит, а сверх того заставить ходить меня по домам вы, Иван Трофимович, не можете. Да и надо учесть опыт Америки, Иван Трофимович. Тоже не зазорно. Уж на что там всякий монополистический, непревзойденный финансовый капитал, а сервис этот самый на кустарной основе, на мелочишке живет, мелочишкой себя погоняет. Ну, а если вы против, я могу прекратить. Только прошу учесть: мне стипендии не будет, так что другого выхода нет. — И, тряхнув вожжами, тронул пегую кобылу вдоль борозды. — А ну, милая! Еще два загона, и шабаш.

Русаков посмотрел вслед Рюмахину и покачал головой.

— Предприимчивый парень.

— Халтурщик.

— А ему и верно другого выхода нет. Ведь за тройки стипендию не платят, а учиться охота. Вот он на свои медные и рассчитывает. Да к тому же, смотри, как добросовестно работает: и в колхозе и здесь, на частном поприще!

— Вы, значит, поощряете его?

— Поощрять не поощряю, но и ломать не буду.

— Но все-таки, Иван Трофимович, неудобно получается. Комсомолец он. Что о нас говорить будут? Да та же самая старушка, которой он будет примус чинить.

— Как раз старушка-то ничего плохого не скажет. А вот для молодежи не ахти какой пример.

— А вы его не назначайте монтером.

— Придется все-таки назначить. Лучше не найти, — рассмеялся Русаков. — Да и не требуется мне лучший. Я его по-своему заинтересую. Восемьдесят зарплата да плюс премии. С уговором: где что сделал, счет подай, но смотри, с людей ни копейки. Как узнаю, что оплату взял, — премию долой!

На улице их настиг дождь. Частый, мелкий, неслышный. Русаков оглядел вечернее небо. Хороший дождичек! Без грома, тяжелых туч и потоков воды. Игорь недоверчиво взглянул на Русакова. Не подсмеивается ли над ним председатель? Ну что это за дождь! Ни луж настоящих, ни грозового шума, даже ручейков не видно. Не дождь, а мокрая пыль сквозь сито. Иван Трофимович улыбнулся. Молодо — зелено. Да это и есть самый хороший дождь. Капли от земли не отскакивают, каждая в землю впивается — вон ее как буравят. Не то что ветреный, буйный дождь. Налетит, нашумит, только его и видели. А этот, тихий, знай землю поит. И каждая капля на пользу земле, и хлебам, и людям. Работящий дождичек.

— Сынок, что с тобой? Не занемог ли?

Как все матери, Наталия Захаровна готова была предположить самое худшее. Перегрелся на солнце, спал на сырой земле, вспотевший, выпил холодной воды.

Игорь ничего не ответил матери и поднялся на чердак. Хотелось заснуть, все забыть. Он прилег на топчан, закрыл глаза, но сон не шел. Как он был глуп, наивно полагая, что можно забыть свой обман. Даже если о нем никто ничего не знает. Но что делать? Пойти к Русакову и признаться во всем? А может быть, сказать ребятам? Андрею, Рюмахину, Богдановой. А что, если пойти… Пойти и все рассказать ей… Мама — она поймет…

Игорь вскочил с топчана и спустился в сени.

— Мама. Мне надо с тобой поговорить.

Но больше ничего сказать не успел. В сени вбежали Верушка и Оленька и, увидев старшего брата, закричали наперебой в два голоса:

— Игорь, Игорь!

— Скорей.

— Бьют…

— У парома ваших бьют.

Игорь бросился к реке.

Там, у распахнутых дверей дощатого сарая, где хранились весла колхозных лодок, запасной паромный трос и прочий инвентарь, полагающийся всякой переправе, Васька Про́цент отнимал у Ильки Полякова невод, тот самый невод, который был отобран у него Русаковым. Правда, девчонки преувеличили. Драки еще не было, и никто никого не бил. Но один держал и не отдавал сеть, другой тянул ее на себя, причем Илька сулил Ваське все смертные кары за взлом сарая, а Васька сопел, кряхтел и твердил одно: чей невод был, того и будет. Однако, пока Игорь бежал с горы, на помощь Про́центу пришло подкрепление — те самые рыбаки, что ловили рыбу. Они потащили Ильку по берегу вместе с неводом. Тут же рядом, с другой стороны невода, у мотни, откуда-то взялся Игнашов. Он уговаривал Полякова отцепиться от невода — «Пусть берут, пусть берут, потом ответят», — а с другой стороны уже семенил паромщик Ферапонт и уговаривал нападающую сторону: «Ох, смотрите, мужики, попадет вам!» А Илька каким-то образом попал в мотню и, влекомый по песчаному берегу, был похож на пойманную рыбу.

Но вот в бой за невод вступил Игорь, пришел на помощь Рюмахин. Ребятам удалось вырвать сеть и бросить ее в сарай. В дверях встали Игорь и Илька. Откуда-то появился и Емельян. Их было пять мальчишек против пятерых здоровенных дядек, но они готовы были продолжать неравную битву. А вокруг собралась чуть ли не половина Больших Пустошей. Местные жители не знали, чью принять сторону. Ребята защищают колхозное, полагалось бы, конечно, взять их под защиту. Но Васька Про́цент с дружками, хоть и не колхозники, но свои, земляки, и многим родня.

Силы были равные, но Ваське Про́центу вдруг так стало жалко невода, что, пренебрегая всякой разумной осторожностью, он схватил весло и бросился в атаку. Но в тот самый момент, когда Про́цент готов был запустить веслом в Шеломова, откуда-то сбоку выскочил с паромным багром Кочергин и сбил Ваську с ног. Подняться для новой атаки браконьеру уже не пришлось. С крутобережья к реке бежали Игнат Романов и Русаков, а сзади — участковый милиционер.

Пока участковый писал протокол, Русаков наблюдал за ребятами, толпившимися у сходен парома. Они были возбуждены и воинственно настроены.

— А здорово ты, Игорь, хватил левой Ваську Про́цента. Так и шмякнулся оземь.

— И Андрюха тоже здорово сбил его багром.

— Наша взяла! В следующий раз не сунутся.

Русаков улыбнулся. Да, взяла. Выходит, не безразличны они к колхозу. Даже неравный бой приняли. Значит, что-то затеплилось в душе…

— А что, хлопцы, может, сядем за весла — да вдоль по речке, да по широкой!

— А у порогов высадимся и разведем костер.

— Играть сбор!

Русаков крикнул Ферапонту, чтобы тот снял замки с лодок, и в это время увидел Шеломова, быстро поднимающегося по взвозу.

— Игорь, ты куда? Давай с нами. Голова еще болит? А дрался как здоровый. Молодцом дрался. — И, взяв за руку, Русаков повел Игоря к парому. — Да и сам понимаешь, в такой вечер ты, комсорг, должен быть вместе с ребятами.

Игорь нехотя вернулся к переправе. Он стоял неподалеку от лодочных мостков и безучастно наблюдал, как ребята несли весла, снимали замки, вычерпывали с днищ дождевую воду. И, чтобы не оказаться рядом с Русаковым, он последним прыгнул в лодку.

А над рекой уже слышалась команда Русакова:

— Построиться в кильватерную колонну… Через пороги идти правым берегом.

И лодки тронулись в путь. Конечно, с песнями. Как не петь на воде!

Они миновали пороги и за речным коленом причалили к пологому, поросшему ивой берегу. Вскоре близ зарослей вспыхнул костер. Пламя вспыхнуло в воде, словно поджигая берег, и еще более сгустило ночь за отсветами огня.

— А здорово все-таки этим браконьерам попало, — сказал Илька. — Больше не сунутся.

— Иван Трофимович, что же теперь всей этой компании будет? — спросил Игнашов.

— Вы желаете мести, ребята?

— Не мести, но по закону.

— Ах, закон! — Иван Трофимович понимающе переглянулся с Игнатом Романовым, прикурил от уголька. — А ведь у Васьки Про́цента в колхозе мать. И еще в соседях три сестры, два брата, восемь племяшей. А еще Егор Недовесов, Никодим Васильев, Еремей Антонович… Правда, они не колхозники, но и у них родня. Дядюшки да тетушки, братовья да кумовья. Подумать надо. Одного под суд отдашь, десятерых заденешь.

— Так, может, не надо было с ними связываться? — спросил Илька. — Отдать бы невод тихо и спокойно.

— И незачем было нам под весло лезть, — сказал Игорь.

— Ну нет, — ответил Русаков, — Ваську Про́цента надо было проучить.

— А родня?

— Тебе спасибо скажет. Пусть знает Васька, каково по дачам разъезжать да чужой рыбой пользоваться. А суд — другое дело! Суд и родню позорит. Как, Игнат Романович, согласен ты со мной?

— Ежели за все всех судить, и судить будет некому.

И переглянулись, хорошо поняв друг друга. Мальчишки! Все они еще мальчишки. Ликвидировать, уничтожить, подрезать под корень. А из ничего ничего не выжмешь. Когда колупаешь болячку, она лишь разрастается. А она должна отпасть, отсохнуть, потому что здоровое тело перестало ее питать. Собственниками нас делает бедность. А будет обилие — собственность станет бременем.

Русаков поднялся, взял охапку хвороста и бросил в костер. Искры вместе с дымом взлетели вверх и рассыпались по сторонам, и чем-то все это напомнило Русакову его беспокойные думы. Как сделать, чтобы ребята полюбили свою землю! Мысли простые, но кто ответит на них?

Они сидели у костра, и от дыма, стелющегося над берегом, от искр, взлетающих к небу, от всей этой летней ночи, когда все вокруг далеко-далеко видно, каждому представлялось то, что ему хотелось видеть, и у каждого возникало что-то свое, близкое, охватывающее сердце и радостью и грустью.

И вдруг Игорь, повинуясь каким-то смутным своим ощущениям, спросил:

— Ребята, а что, если нас вызовут завтра в правление и скажут: кто хочет — оставайтесь в колхозе, а нет — поезжайте учиться, работать на заводе? — Он взглянул на Русакова. Ребята молчали. Словно ничего не слышали. — Что же вы молчите, ребята?

Игорь не заметил, как рядом с ним поднялся Игнашов. Юрка испытующе взглянул на Русакова.

— Иван Трофимович, можно говорить начистоту?

Русаков кивнул. Но Игнашов медлил.

— Тогда прощайте, Большие Пустоши! — И рассмеялся негромко. — Эх, если бы все было именно так! Но Шеломов просто неумно острит.

— Ты прав, Юрка, — проговорил устало Игорь. — Пришла в голову мысль, вот я и спросил. — И сказал Русакову: — Вы меня извините, Иван Трофимович…

Было уже поздно, когда они вернулись в Большие Пустоши. У причала Русаков задержал Шеломова.

— Я тебя не узнаю, Игорь.

— А может быть, плохо знаете?

— Я хочу, чтобы ты знал одно: колхоз не будет неволить вас. И не потому, что забочусь о тех, кто хочет уйти из Больших Пустошей. Я думаю о тех, кто хочет остаться, работать в колхозе…

— Что-то неясно, Иван Трофимович.

— Придет время — поймешь.

Наталья Захаровна ждала сына на крыльце. Весь вечер она только и думала о том, что же случилось такое у него? Больше всего она боялась скрытности сына. И не заметила, как он открыл калитку, вошел во двор и остановился у крыльца. Она словно очнулась от ночной дремы…

— А, это ты, Игорь? Садись.

Он присел.

— Рассказывай.

Он молчал.

— Думаешь, я ничего не вижу? Плохо, когда беда приходит к человеку. Но когда он ее таит в себе, все равно что две беды в нем! Что у тебя стряслось?

Он по-прежнему молчал. С чего начать? А если просто без предисловия? Он герой, который всех обманул.

— Не веришь, мама! А ты подумай! Как нехорошо получилось… Ведь почему я пошел работать в колхоз?.. — Он не договорил.

— Да ты что, плохо работаешь?

— Не в том дело.

— А в чем же еще?! — выкрикнула мать. — Ты мне голову не дури. Она и так кругом идет. Ступай лучше спать. — И сама поднялась. Но от порога вернулась к Игорю, постояла, словно что-то обдумывая, и ее лицо смягчилось, стало озабоченным, и именно поэтому Игорь понял, что в эту минуту до нее дошли его слова. Опустив руки, она тихо спросила:

— Что же делать теперь, Игорь? А может, мне к Ивану Трофимовичу сходить, объяснить все ему?

— А что объяснять? Отец сколько лет не помогает, сиротами стали… Чтобы потом все указывали на нас — вот они, брошенные!

— Но ты же ничего худого не думал.

— Не думал, да получилось. Да и Русаков тут ни при чем.

— Тогда ступай в комсомол. Там о тебе раструбили — перед комсомолом и отвечай.

— Могут исключить, мама.

— Твое дело правду сказать.

Да, права мать, надо идти в райком. И он даже поднялся с крыльца. А что ж, вот возьмет и пойдет. Прямо сейчас. Но в райкоме никого нет, подумал он. И почта закрыта, не позвонишь. А Яблочкина спит, и нет ей никакого дела до переживаний Игоря Шеломова.

Рано утром Игорь уже был в городе. Яблочкина обрадовалась ему:

— Очень хорошо, что приехал. А я уже хотела тебя вызвать…

— Я к вам, Вера Викентьевна, по личному делу…

Но она словно не слышала и продолжала о том, что больше всего ее волновало:

— Ну и тип ваш Русаков! Как будто не плохой председатель колхоза, во всяком случае, так о нем думают в райкоме — и вдруг на тебе… Нет, если бы знать заранее, что он попытается сделать, мы бы направили ваш класс в другой колхоз.

— Вера Викентьевна, я должен вам сказать…

— Нет, ты даже не предполагаешь, что он хотел сделать. Представь себе, приехал в райком партии и там заявил, что настоящей добровольности у ребят не было и потому он объявит, что каждый может самостоятельно решить: оставаться в колхозе или нет… Ну, как тебе это нравится?

— Я больше не могу быть комсоргом…

— И неудивительно, — воскликнула Яблочкина. — С таким, как Русаков, разве можно сработаться? Но мы не пойдем у него на поводу. Нет, мы еще посмотрим, кто кого! Вот что, Игорь…

— Вера Викентьевна, все равно я не могу быть комсоргом, — упрямо сказал Игорь, решив все-таки заставить Яблочкину выслушать себя. — Не могу…

— Испугался трудностей? Русакова боишься?

— Вы меня не так понимаете. У меня к вам личное дело.

— У тебя ко мне личное, а у меня к тебе общественное. Так вот что ты должен сделать. Надо организовать коллективное заявление о вступлении всех выпускников в колхоз. Сначала остались работать в деревне, а теперь желаем быть колхозниками. Ясно, Игорь? И сразу обезоружим Русакова. А для начала собери подписи у тех, в ком ты уверен… Соберешь, дай мне знать. Общее собрание в поддержку инициаторов я проведу сама.

Яблочкина считала, что все необходимое она Шеломову сказала, и только после этого позволила себе вернуться к его личному делу. Ну что там у парня? Не подрался ли с кем? Выпил на гулянке? Она что-то слыхала, отец не помогает семье. Не об отце ли будет разговор? Ну конечно, угадала. С отца начал… Ну скорей, скорей, Игорек. Отец отцом. Но чего ты хочешь? И вдруг насторожилась.

— Что ты говоришь? Никакой идейности, никакого желания помочь колхозу у тебя не было?

— Хотел помочь семье.

— Да ты понимаешь, что говоришь?

— Я правду говорю.

— И думаешь, что достоин быть комсомольцем?

— Я не хотел обманывать… Так уж получилось.

— Плохо, Шеломов, получилось!

Яблочкина вышла из-за стола и взволнованно заходила по комнате.

— Что же мне делать? — тихо спросил Игорь.

— Опять ты о себе! Думаешь, единственное, о чем должен думать райком комсомола, как тебя наказать? А как твой обман отразится на авторитете комсомола, на движении школьников в колхозы, на закрепление ребят в Больших Пустошах? Об этом ты, конечно, не подумал… Ты же пришел с личным делом. А дело не личное. Ты не просто обманул, ты поставил под удар движение молодежи на селе.

Игорь не хотел, да и не мог защищаться. Им владело чувство обреченности, и он не сомневался, что после разговора с Яблочкиной его, конечно, исключат из комсомола. И чем реальней Игорь представлял грозящую ему опасность, тем все меньше и меньше отдавал себе отчет, а в чем, собственно говоря, его вина. А что он совершил такого, чтобы быть исключенным из комсомола? Разве он сам себя выдумал? Ведь его выдумали другие. И Русаков, и Яблочкина, и вообще все, кто решил, что он идейно остался в Больших Пустошах. А Яблочкина еще его обвиняет. Это было несправедливо и особенно возмущало.

Яблочкина вдруг умолкла, внимательно посмотрела на Шеломова и спросила примиряюще:

— Ты кому-нибудь рассказывал, о чем говорил сейчас мне?

— Только маме.

— А ребятам?

— Нет.

— И Русакову, надеюсь, тоже ничего не говорил. Смотри, Игорь, с Русаковым больше всего будь осторожен. Ну, а на меня не обижайся. Я погорячилась, всякое тут наговорила тебе. Ты, конечно, совершил ошибку… Надо было все сказать прямо. Но ведь ничего не произошло. Прежде всего — что значит быть идейным? Ты остался в Больших Пустошах, как тебе казалось, чтобы помочь матери, а за этим была идейность комсомольца. Ведь иначе сейчас ты бы не пришел в райком, тебя бы не мучила твоя ошибка… Это и есть настоящая идейность! Но она требует доказательств. И если хочешь знать, то свою идейность ты должен подтвердить в настоящем большом деле. О нем я уже тебе говорила: все выпускники, оставшиеся в деревне, должны стать колхозниками. Задание понятно?

— Понятно.

— Кто может войти в инициативную группу?

— Думаю, Андрей Кочергин…

— Еще кто?

— Нина Богданова…

— Не очень-то дисциплинированная она. Ну ничего… А как Юрий Игнашов?

— Сомневаюсь… И Тесов тоже вряд ли…

— Ничего. Потом согласятся! Еще вот есть у вас Емельян, я его фамилию забыла. Он, кажется, из Загорья. Осенью демобилизовался… Знаешь его?

— Так он не выпускник, Вера Викентьевна.

— Он больше чем выпускник. Он из армии. И не колхозник. А почему? Все выдумки вашего Русакова… Видишь ли, когда Емельян был еще в армии, Русаков написал ему, мол-де, приезжай, в колхоз звать не будем, живи, работай, а захочешь уехать — пожалуйста! Вот и приехал, вот и работает. И в колхозе и не в колхозе… Не то колхозник, не то рабочий. Чепуха какая-то! А Русакову хоть бы что. Живет Емельян — и хорошо! Это русаковская линия от Емельяна началась и на вас перешла.

— Значит, и Емельяна агитировать? — спросил Игорь.

— Агитировать можно, но в инициативную группу пока не берите. Там еще есть у вас Татьяна Орешина. Ее можно, но чтобы признала свою ошибку, — помнишь, что она говорила у школы? И еще прихвати Володю Рюмахина. Инициативная шестерка! А это уже сила! Так давай, Шеломов, действуй! Докажи свою идейность!

Игорь вышел от Яблочкиной с таким чувством, что там в райкоме с него сняли непосильный груз. На душе вдруг стало легко и беззаботно. Отныне он мог считать свое решение остаться в Больших Пустошах пусть не осознанным, но все же глубоко идейным поступком. Теперь он знает, за что биться. За то, чтобы все ребята вступили в колхоз. Идейно? Да! Сознательно? Безусловно!

Наталия Захаровна встретила сына настороженно. Ох, что-то веселый вернулся из города Игорь. Иная веселость от удали, а удаль от большого горя. Смотри, мать, как бы это не обернулось еще какой-нибудь бедой. Но спросила спокойно:

— Был у Яблочкиной?

— Все в порядке.

— Простила?

— А я и виноватым не был.

После обеда Игорь пошел к парому. С утра и днем, когда он переправлялся через реку, там был старик Ферапонт, значит, теперь вот-вот должен заступить Андрей. Пожалуй, с Кочергина и начнет. А может, лучше с Нинки Богдановой? Подпишет заявление о вступлении в колхоз она, подпишет за ней и Андрей. Но он слишком уважал друга да и верил в него, чтобы пойти на эту маленькую хитрость. Старый друг не подведет! А вот после можно будет и на птицеферму к Богдановой.

Игорь встретил Андрея на улице.

— Ты что не в поле? — удивился Кочергин.

— Был по срочному делу в райкоме комсомола. — Но зная, что Андрюшка не любит недомолвок, прибавил: — Смотри… — и достал из кармана заявление в правление колхоза. — Согласен?

Андрей прочитал и не раздумывая ответил:

— А что ж, правильно! Раз остались в Больших Пустошах, надо в колхоз вступать. — И поставил размашистую подпись. — А теперь к кому?

— К Нине! Как, думаешь, она?

— Сомневаешься?

— Да нет, а все-таки, может, пойдешь со мной?

Андрей взглянул на часы.

— А что же, пожалуй, успею. До смены еще полчаса. — И повернул к птицеферме.

Они шли задами Больших Пустошей, напрямик к птицеферме, и еще издали увидели за проволочной сеткой на птичьем выгоне Богданову. На выгоне, казалось, выпал снег — все было белым-бело от кипенных цыплят. Но зайти за проволочную сетку Игорь и Андрей не решались… Боялись петушков. Больно крупные.

— Ни-на! Ни-на! — крикнули в один голос.

Она обернулась, увидела их и рассмеялась.

— Проходите, ребята.

— Нет, уж ты лучше выйди…

— Боитесь?

— Петухи-то инкубаторные.

— При мне не тронут.

— Нет, уж лучше выйди, — сказал Игорь. — Так вернее.

Нина Богданова вышла из цыплячьего выгона, и втроем они присели у обочины дороги. Она не спеша и обстоятельно прочитала заявление.

— Согласна? — спросил Андрей.

— И ты еще спрашиваешь! Да ведь это очень здорово! Ты сам подумай. Хотя я только цыплятница, но не могу же я спокойно смотреть, как на птицеферме нарушают режим кормления. А мне говорят — не лезь, не твое дело. А теперь я скажу: как не мое, раз я такая же, как и все, колхозница.

Все шло как нельзя лучше. Если так же быстро дадут свое согласие Володька Рюмахин и Илька Поляков, то к завтрашнему дню, Игорь не сомневался, инициативная группа будет создана. О, тогда он докажет, на что способен. Тогда он позвонит Яблочкиной — приезжайте, Вера Викентьевна, все в порядке! Он даже мог бы позвонить ей в этот вечер. Рюмахин и Поляков дали свое согласие. Но сначала он зайдет в правление и скажет Русакову. Вот удивится, когда узнает. Разбушуется? Ну и пусть! А не принять в колхоз не сможет.

Совсем близко от колхозной конторы его нагнала Татьянка, и уже у самого крыльца они встретили Даньку Тесова. Так, втроем, и вошли в председательский кабинет. Данька с порога сказал:

— Иван Трофимович, вы как хотите, а возить зеленку не буду — не под силу мне это дело…

— А что тебе под силу, за столом сидеть?

— Тоже не буду…

— А если подпаском? Только на отгонном пастбище.

— На отгонное не пойду, оттуда до клуба — километров десять. Выходит, что ни вечер — двадцать километров. И танцевать не захочется…

— Ну, а если овец пасти? Совсем близко от Пустошей.

— Это другое дело. Не то что отгонное. А у меня культурные запросы…

Когда Данька Тесов ушел, Татьянка спросила:

— Вы меня вызывали, Иван Трофимович?

— Хочу поговорить с тобой, Орешина. И комсорг тут, кстати. Как осваиваешь работу? Трудно, наверное, бидоны ворочать?

— А я их не ворочаю. Кто привозит — ставит, кто отвозит — грузит…

— Ну, а сама работа по душе?

— Работа как работа: принял, выдал — вот и вся работа.

— Не говори, ты знаешь, в какие тысячи нам влетает повышенная кислотность молока? Знаешь, сколько ученых работают над тем, чтобы снизить кислотность?

— А меня это не интересует, — сказала Татьянка, не понимая, зачем ее вызвал Русаков.

— Это другое дело, а думать, что работать на приемном пункте — принять да выдать — неверно. Так вот, Орешина, хочу тебе предложить работать в звене Игната Романова. Ты ведь в школе изучала трактор. И даже права получила. Так вот, попрактикуешься вместе с Игорем — и пожалуйста, работай механизатором.

— Давай, Татьянка, соглашайся, — поддержал Русакова Игорь. — Переходи к нам. Ведь звеном будем работать.

— Звеном не звеном — что это изменит?

— Ну как же — сами хозяева! И еще трактор дадут!

— И пусть дают!

— Да ты пойми, работать на тракторе — это не молоко принимать, — пытался Игорь уговорить Татьянку. — Когда ведешь машину, у тебя такое чувство, словно нет никого сильнее тебя. Ну, давай соглашайся!

Татьянка, упрямо сдвинув брови, отвернулась.

— Хорошо, Орешина, не будем больше говорить о тракторе, — сказал Русаков, поняв, что продолжать уговоры бесполезно. — А что бы ты сама хотела?

— А ничего я не хочу! — резко ответила Татьянка и порывисто поднялась со стула. — Работаю и работаю! Кому какое дело, нравится это мне или нет. Я пойду, Иван Трофимович.

Русаков хотел уже кивнуть ей головой — мол-де, ступай, но, что-то вспомнив, встал из-за стола и подошел к Татьянке.

— Мне говорили, что в школе ты мечтала поступить в медицинский институт.

— Вот именно — мечтала, — иронически сказала Татьянка.

— А если тебе предложат работать в больнице, согласишься?

— Мне в больнице? — удивленно переспросила Татьянка. — А что я там буду делать? Я не доктор.

— И не фельдшер.

— И даже сестрой не могу быть.

— А санитаркой? Тяжело, конечно, и грязная работенка… Но очень нужная. И для тебя, да и для больных. Вот и начни санитаркой. Так как, Орешина?

— Не знаю.

— Нелегко будет — учти. Это тебе не на тракторе работать или молоко принимать.

— Знаю.

— Тогда иди в больницу — я договорюсь с главврачом.

Только после того, как Татьянка ушла, Игорь понял, что произошло. Если Татьянка перейдет в больницу, значит, ее надо считать выбывшей из группы выпускников, оставшихся работать в колхозе. Вот оно, как началось бегство. По инициативе и с благословения самого председателя колхоза. Ну, нет, этот номер Русакову не пройдет. И, едва сдерживая свое возмущение, Игорь сказал мрачно:

— Иван Трофимович, я бы на вашем месте, прежде чем направлять Орешину санитаркой в больницу, спросил мнение ее товарищей — согласны они с этим?

— На всякое перемещение для меня нужно лишь согласие перемещаемого.

— В колхозе — да! Но ведь больница не колхоз!

— Больница — это деревня. И если в деревне есть хорошая больница, то ничего, кроме пользы, для колхоза от нее нет.

— Мало ли от чего колхозу польза. Если даже ищут нефть на Дальнем Востоке… А мы же вот остались в Больших Пустошах.

— Ты против того, чтобы Орешина работала в больнице?

— Орешина пойдет в больницу. Кабанова — в сельпо или райпотребсоюз…

— Все рассыплется? Это ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что мы не допустим Этого.

— А я не допущу, чтобы молодежь смотрела на колхоз, как на неволю! Запомни это, Игорь!

— Неволя — это одно, а комсомольская организованность — другое…

И, забыв, зачем пришел в правление колхоза, Игорь выбежал на улицу.

Было около пяти утра. Низкое солнце на горизонте, холодный свет в облаках и у самой земли, на стволах деревьев, и под стрехами домов еще ночные тени. Пройдет пять, десять минут, и в заулке покажется Игнат Романович. В тишине утра совсем близко послышался легкий побрякивающий металлический звук. Не иначе как в сумке Игната перекатываются какие-нибудь гайки. Так и есть. Вот и сам Игнат. Значит, до вечера в поле. Игорь зашагал рядом.

— Много вчера вспахали?

— С края болота — все кончил, — зевнув, сказал Игнат.

— На середину перебираться будем?

— Профилактикой займемся… Видно, дотемна придется проканителиться.

Игорь подумал: а как же он позвонит Яблочкиной? Не успеть. А завтра воскресенье. Придется отложить до понедельника. Обидно. Ну да ничего. Сроков ему не давали, днем раньше или позже — значения не имеет. Да и за это время он найдет кого-нибудь вместо Татьянки. Раз есть уговор, что будет инициативная шестерка, значит, должно быть шесть подписей. А что, если Емельяна уговорить? Нет, лучше кого-нибудь другого. И спросил:

— А завтра работаем иль выходной?

— Как полагается — выходной. Это только раньше бывало воскресенье не воскресенье, май не май — трактористы без выходного, — никакого тебе порядка. В праздник — работа, а по будням — то опоздает, то прогуляет. И на все оправдание: мол, круглый год вкалываю. А завтра у меня особый выходной. Завтра я новорожденный. Сорок лет стукнет Жинка решила устроить праздник… Приходи и ты, Игорь! Придешь?

— Обязательно, — с готовностью сказал Игорь.

— И Наталье Захаровне передай мое приглашение. Только приходите под вечер. — Он хотел еще что-то добавить, но вспомнив, что надо еще в кладовой мастерских получить запасные детали для ремонта трактора, достал на ходу из сумки требование с резолюцией Русакова и протянул Игорю. — А знаешь что? Получи-ка все, что полагается, а я, пока ты там проканителишься, успею почистить машину.

Игорь взял требование и в первом же проулке свернул к мастерским. Несмотря на ранний час, около кладовой было людно. Видно, не ему одному предстояло мытариться с кладовой добрый час. Сначала Кабанова выпишет наряд, потом иди с ним к кладовщику, а тот пока найдет на своих полках что надо, много времени пройдет. Он подошел к дверям кладовой, поздоровался с Рюмахиным и Игнашовым, которые тоже были тут, и заглянул в окошко конторки. Ого, Луша на месте. И кладовщик уже пришел…

— А ты не спеши, — сказал Володька. — Их величество не принимает.

— Какое еще величество… А ну пусти-ка!

— И не вздумай соваться… Еще обозлишь нашу Лушеньку.

Игорь подошел к раскрытому окну конторки. У окна какой-то тракторист, видимо, из другой, не Пустошской бригады, умолял Лукерью Кабанову:

— Выпиши мне наряд… Долго ли? И кладовщик сразу выдаст. Только и надо — два поршневых кольца.

Лукерья словно не замечала тракториста. Но когда он снова стал ее упрашивать, она негодующе проговорила, смотря куда-то в сторону:

— Можно подумать, что все вы читать разучились.

— Да ведь время.

— И у меня время… С шести до шести. С двенадцати до двух перерыв.

— Да что тебя, убавит иль прибавит, — совсем разъярился тракторист. — И черт вас, ученых, нагнал в колхоз. Комсомольцами еще называетесь.

И тут Игорь не выдержал. Он оттеснил незнакомого тракториста и крикнул в окно:

— Кабанова, ты долго тут будешь безобразничать?!

— А, это ты, Шеломов? — протянула она нараспев. — Очень прошу не кричать на меня…

— Сегодня же Русаков будет знать, как ты издеваешься над людьми.

— Я над людьми? — пренебрежительно выпятила нижнюю губу Кабанова. — Это они надо мной издеваются. Заставляют работать с пяти, когда я должна приходить к шести.

— Но ты же пришла…

— Может, я забыла в столе интересную книжку. А может, у меня бессонница… Мало ль что пришла… И вообще не грози! Ну что мне твой Русаков! Прогонит? Ах, как страшно! Да я ему еще спасибо скажу. И тебе тоже. Сделай так, чтобы меня прогнали. Сделай, Игорек!

Все было одно к одному; сначала Татьянка, теперь вот столкновение с Лушкой Кабановой. А впереди его ждала встреча с Данькой Тесовым. Получив на складе детали, Игорь шел в поле и на излучине у самой воды увидел овечью отару. Но Даньки, новоявленного пастуха, ни у ручья, ни на пастбище не было. Может быть, он в тех кустах? Обошел кусты — и там нет. Тогда внимание комсорга привлек к себе стожок сена. А не там ли нерадивый пастух? И действительно, Данька лежал под стогом и самозабвенно обрабатывал маленьким узким напильничком непомерно длинный ноготь мизинца. И не смутился. Нет. Наоборот, обрадовался Игорю.

— Никакого общества, если, конечно, не считать овец.

Игорь свирепо сжал кулаки.

— Тебе мало морду набить!

И замахнулся.

Данька протянул плаксиво:

— Ну вот, Емельян с вилами на меня, а ты с кулаками. Тоже роль разыгрываешь?

— Да если люди узнают, что ты на пастбище маникюришь свои когти, засмеют всех нас. Закрывай парикмахерскую.

— Изволь, — подчинился Данька. — Но ты на меня не кричи, комсорг. Что я, сам напросился в пастухи? При тебе Иван Трофимович мне предложил. Пасти — так пасти. А овца, она лучше знает, где какая ей требуется трава. Травку поела, водицы попила — и сыта-сытешенька. А ты думал как? Чтобы каждую упрашивать, за каждой ходить? Ну нет. Это не пастьба, а вредное домашнее воспитание.

Вот так работнички. Если так обстоят дела в первые дни, то что же будет дальше? А Русаков еще хочет объявить: хочешь работать — работай, а нет — иди на все четыре стороны. И уже сказал, сказал это Татьянке Орешиной. А завтра кому скажет? Игнашову? Рюмахину? Нине Богдановой?

Когда вечером Игорь вернулся в Большие Пустоши, его беспокойство еще больше усилилось.

Да, воскресенье было в Больших Пустошах всеобщим праздничным днем. Но начиналось оно еще с субботы, когда засветло кончалась работа, прибирались горницы, топились бани, одним словом, с предвкушением предстоящего отдыха, сна без забот и позднего пробуждения, когда не надо никуда торопиться, разве что за стол к утреннему самовару, к горячим, вкусно пахнущим пирогам. Так было для всех, но не для Игоря. Дело в том, что в субботу вечером многие ребята уехали в город. Игнашов — на концерт областной оперетты, Володька Рюмахин — к приехавшему на побывку из Архангельска старшему брату, Нина Богданова — навестить старую тетку. В общем, каждый по своим делам, и в этом не было ничего необычного, если бы не одно, весьма важное для Игоря обстоятельство: ведь он создал инициативную группу будущих колхозников, со дня на день будет решаться вопрос о вступлении в колхоз всех ребят. И вот первое испытание: а вдруг ребята опоздают в понедельник на работу? Пусть Игнашов. Пусть Кабанова и Тесов. А если Рюмахин? Если и Нина Богданова? Нечего сказать — хороши инициаторы в роли прогульщиков!

С этой не очень-то веселой мыслью Игорь проснулся в воскресенье. Утро было тихое, без обычного лязга тракторных гусениц и людской суеты. Но день обещал быть шумным. Во всяком случае, в том краю деревни, где жил Игнат Романов.

Празднование дня рождения тракториста началось близко к полудню. Первыми явились к праздничному столу самые близкие родичи Игната и его жены Авдотьи. Братья и сестры, племянницы и племянники, кумовья и сваты. Одним словом, свои. Большепустошские и приезжие из соседних деревень и теперь ставшие, ко всему прочему, и одноколхозниками, так как все окружающие деревни вошли в одну хозяйственную артель. Семейный праздник Игната придал некоторую особенность этому воскресному дню. Несмотря на сравнительно ранний час, на улице можно было встретить празднично одетых людей, из окна игнатовского дома уже доносились песни и, в подтверждение, что Игнат не скупится на угощение, среди дороги, с трудом волоча ноги и поднимая пыль, брели первые, уже отгостевавшие родственники новорожденного. Но сам Игнат должен был быть как стеклышко. Ему предстоял трудный день. И особенно после полудня, когда к столу, сменив родню, пожаловали его друзья. Тут заново был накрыт стол, опустошенная батарея бутылок сменилась новой, с еще нетронутыми, запечатанными головками, и река веселья, притихшая было на какой-то час, вновь зашумела и забурлила. В сущности, больше всего доставалось не Игнату, а его жене Авдотье. Игнат принимал гостей, Авдотья же действовала на кухне и металась как угорелая из горницы в кухню, от печи к столу, забыв о еде. Но всему есть предел. Уже часов в пять Авдотья, уставшая от шума гостей, ушла отдохнуть в летнюю горницу, а Игнат, зная, что ему еще предстоит встретить Русакова, отправился переспать часок-другой на сеновал. Гости продолжали праздновать без хозяев и обнаружили их исчезновение по иссякшим резервам вина и закуски. Это, однако, не остановило веселья. Оно было перенесено к паромщику Ферапонту, куда, захватив с собой остатки пирога, перекочевали игнатовские гости, уже забывшие, по какому поводу начали они свое дневное веселье.

Игорь не знал, куда себя деть в это первое воскресенье после того, как они начали работать в колхозе. Андрей стоял на пароме — транспорт не знает выходных дней, Богданова была в городе, и даже не с кем было поругаться, потому что Игнашов и Данька Тесов тоже отсутствовали. Именно в состоянии воскресной скуки и беспокойных мыслей, а не опоздают ли ребята на работу, Игорь забрел к Ивану Трофимовичу. Никогда раньше он не бывал у председателя колхоза, и его поразило, что квартира Русакова оказалась похожей на председательский кабинет в колхозной конторе, и, если бы не шкаф с книгами да диван, покрытый серым одеялом, он бы и впрямь усомнился, да туда ли он попал? Не было ни обычного для деревенского жилья буфета, на окнах не стояли цветы, и хотя в комнате было очень чисто, все-таки она выглядела неуютной, какой-то пустой, словно тут никто не жил.

— Ну-ну, заходи, будешь гостем. Чаю хочешь? Мы это сразу сообразим. И рассказывай. По каким таким делам ездил в райком комсомола?

— Да так, насчет собрания вызывали… — уклончиво ответил Игорь. — Интересовались, как работается.

— А про звенья не спрашивали? Бригады отдельной комсомольской не будет, а вот шесть звеньев, куда войдут почти все ваши ребята, оформим. Получите план. План урожайности, затраты труда, себестоимости. Да, кстати, Игорь, пришло письмо: двое парней из Посада спрашивают, что это за шеломовцы объявились в Больших Пустошах? Кем работают, как работают, а что, если и им после службы вернуться в колхоз? Это они батьку с маткой запрашивают. Парни, говорят, неплохие. Чувствуешь, как начинает оборачиваться дело?

Русаков подвел Игоря к шкафу, распахнул стеклянные, завешенные изнутри ситцевыми занавесками дверцы. Книги, книги, книги. И оттого, что в окно неожиданно ударил луч солнца, они вдруг вспыхнули своими корешками, и шкаф показался Игорю полным золота.

— Можешь брать домой… Времени, конечно, маловато летом. Зато зимой!

Иван Трофимович вышел в кухню поставить чай. Но воды не оказалось, пришлось идти к колодцу. Игорь стоял перед раскрытым книжным шкафом. Толстой, Бальзак, Горький, Чехов, Диккенс, Джек Лондон, Фадеев, Эренбург… Да, потом он будет брать из этого шкафа книги. Иван Трофимович разрешил. Потом. А сейчас…

В сенях хлопнула дверь. Игорь поставил книгу на место. Вошел Русаков, включил чайник, открыл ящик письменного стола.

— А ну, что тут у нас к чаю? Соевые батончики? Прекрасные конфеты. При известной фантазии кажется, что ешь шоколад. Еще в сое есть калий. А калий укрепляет сердечные мышцы. Преполезная вещь нашему брату, председателям колхоза. В моем возрасте. Ну, а в райкоме комсомола не было разговора о вашей учебе? Надо спросить ребят, кто где думает учиться.

— Может, подождать?

— Это почему?

— Привыкнем немного.

— Да ты, никак, от учебы своих комсомольцев оберегаешь? Обязательно опроси!

— Я и так знаю, без опроса…

— Знаешь? — Русаков улыбнулся. — Боюсь, не все знаешь, Игорь. Сложная вещь — учеба. Тут мало спросить, кто куда хочет поступить. Надо еще посоветовать, куда поступить. Какой жизненный путь избрать. И тут еще большой вопрос — откуда ближе дорога в науку — из города или деревни. Возьмем твоего друга, Андрея Кочергина. Всегда вы вместе — говорили мне о вас. Так вот, наверное, знаешь, что мечта Андрея поступить на педагогический, стать учителем…

Русаков неожиданно умолк, взглянул в окно.

— Гость ко мне…

Игорь увидел на пороге Емельяна. Тот поздоровался, прошел в комнату и сказал, присаживаясь к столу:

— Вы, Иван Трофимович, меня извините, что я к вам в воскресенье, да еще в дом ввалился. Только мне никак в другое время к вам не попасть. С утра до вечера все в поле да на ферме. И вы тоже в разгоне…

— Ясно. Выкладывай свое дело.

— Сами знаете, какое мое дело, с зимы до лета корма вожу. Надо бы мне переменку дать.

— И кем же ты хочешь работать?

— Может, фуражиром поставите?

— На повышение метишь?

— Не то что на повышение, а есть у меня интерес к кормам. Если, к примеру. Иван Трофимович, зеленку скормить в тот день, как она скошена, от нее одна польза, а на следующий день — куда как меньше. И есть у меня такое желание стать специалистом по кормам… Можно ведь?

— И даже могу помочь. Сейчас ты кормовоз, потом станешь фуражиром, ну, а зимой пойдешь на кормокухню — новую построим — на все большепустошские фермы. Но об этом разговор после. А сейчас, если правление утвердит, я не против — переходи на фуражира.

— За это спасибо, Иван Трофимович. Только вдруг меня правление неволить станет? Тогда лучше в кормовозах оставаться мне…

— Опять ты, Емельян, за свое. Я тебе сказал, никто тебя неволить не будет и больше об этом ни слова…

— Есть ни слова, — поспешил сказать Емельян. — Так, значит, могу рассчитывать?

— Через неделю правление, а там считай себя фуражиром.

— Как раз к развороту сенокоса! И то сказать, Иван Трофимович, я уже приглядел, куда лучше свозить пойменное сено. Не через речку тащить, а в бору у бережка застоговать. А зимой на тракторе по льду зараз можно хоть пять стогов перевезти… Долго ли? Да и рядом.

— Вот и хорошо, — сказал Русаков. — А теперь садись чай пить.

— Не могу…

— С конфетами.

— Нет, увольте, Иван Трофимович. Мне Игнат Романович дальней родней приходится, я к нему приглашен.

— Тогда другое дело, — рассмеялся Русаков. — Нашему чаю далеко до романовского угощения.

Когда Емельян ушел, Русаков сказал, пододвигая Игорю свои излюбленные соевые батончики:

— Хороший парень.

— А колхоза боится.

— И ты боялся, разве нет? Да и сейчас побаиваешься. Если не за себя, то за своих товарищей. Разве это ваша вина? Нет. Беда? Может быть. Но ведь с бедой надо как-то бороться. А как? Вот в этом вся загвоздка. Только не так, как это кажется некоторым нетерпеливым товарищам.

— А вы знаете? — спросил Игорь.

— Как вообще, может быть, и не знаю, а вот как было с Емельяном, могу рассказать. Кто знает, может, и тебе моя наука пригодится. Ты комсорг. Так вот, сидел я как-то осенью в правлении и увидел в окне — идет солдат по деревне. Кто такой, откуда? А бухгалтер мне отвечает: «Это Емельян из Загорья, наверное, в отпуск приехал». На следующий день пришлось мне заехать в ту бригаду; разыскал Емельяна — он из лесу матери дрова привез. Ну, поздоровались, поговорили насчет нынешней армейской службы, а потом я ему говорю: «А куда после службы думаешь податься?» — «Куда подамся, еще не знаю, но сюда не приеду». — «И даже на побывку? Хоть месяц в родном доме пожить, мать проведать». — «Нет, — говорит. — Сначала устроюсь в городе, по всем правилам городским стану, ну, а потом, может, на недельку в очередной отпуск приеду». Слушаю его и вижу насквозь. Ему ой как хочется после армии в родном доме пожить, испеченных матерью пышек поесть, в своей деревне погулять, да где там — напуган он колхозом, боится: а вдруг оставят? И напрямик ему говорю: «Послушай, Емельян, если ты мне веришь, то вот тебе мое верное слово: после армии приедешь — в колхоз тянуть не стану, захочешь уехать — пожалуйста, будет интерес поработать — возьмем, и опять же хочешь — вступишь в колхоз, а нет — твое дело». И что же ты думаешь, Игорь, приехал, недельку погулял — и ко мне: «Иван Трофимович, нельзя ли к какой-нибудь работенке пристроиться?» Видно, понравились ему домашние пышки. «Только, — говорит, — вы своего слова не нарушите?» — «Пожалуйста, хоть завтра езжай куда хочешь». И начал он на бригадной ферме воду возить. Скажу прямо, работа не очень прибыльная. Но ничего, работает. Поработал месяц, я его — грузчиком на машину. Тут уж не тридцать-сорок рублей, а все семьдесят пять. А Емельян и доволен, и косится на деньги. И опять мне: «Смотри, председатель, не обмани меня». А я ему не ответил, а на следующий день письмо, да по почте, да еще заказное: «Не думай, Емельян, что я слову своему не хозяин, сказал — в любое время можешь уехать. И давай порешим: больше об этом у нас разговора не будет». И вот тогда он сам запросился в кормовозы. Интерес появился к хозяйству. А теперь вот фуражиром хочет быть. Слыхал, что задумал? И правильно задумал. Удивительно, как это раньше мне в голову не пришло — застоговать часть сена в бору.

— Но в колхоз все-таки не идет.

— А нам не к спеху, подождем.

— И долго ждать еще?

— Думаю, нет…

— А все-таки, Иван Трофимович?

— Жду, когда придет лес просить, дом строить.

— Ему в доме отца и матери неплохо.

— А в своем лучше. А свой обязательно потребуется. Приглянулась ему тут одна деваха. Так что, думаю, к зиме придет Емельян и положит на стол заявление: «Прошу принять меня в колхоз…»

Игорь весело взглянул на Русакова. Ему хотелось спросить: «А не долго ли вы возитесь, Иван Трофимович, с Емельяном? А вдруг ваш Емельян да не женится, что тогда будет? Не потребуется дом, не потребуется лес, глядишь, поживет-поживет и сбежит». С трудом сдерживая ироническую улыбку, Игорь спросил:

— А к нам, выпускникам, какой у вас подход?

— К каждому свой.

— Ну, а ко мне?

— К тебе, Игорь? — Русаков налил себе второй стакан чая и только после этого проговорил в раздумье: — Как тебе сказать? Ладно, скажу! Только уговор, не обижаться. Ведь ты правду хочешь знать… Так вот, Игорь. Когда ты пришел ко мне проситься в трактористы, очень я удивился. Особенно когда сказал мне, что кому-то надо работать в колхозе. Но, прикинув что к чему, решил: батька твой, видно, не очень-то помогает матери, Антонина в городе поступила в трикотажницы, а семья, что ни говори, большая — пришло твое время матери помочь. И подумал я тогда: а в колхозе будет прибыль. Шутка сказать, какой парень пришел — отличник, со средним образованием, слыхал, физик! Да из такого парня кого хочешь сделаешь: своего главного агронома, своего главного инженера и, кто знает, может, в будущем председателя колхоза. Да такое хозяйство, как у нас, дали бы в старое время Тимирязеву иль Прянишникову — они бы счастливцами себя посчитали. Но это к слову. А однажды утром мне звонок. Есть у вас такой Шеломов, сам пришел в колхоз? Хороший парень? Надежный? Что я мог ответить. Конечно, хороший и надежный. И сам пришел… Мне же предложили свезти тебя в райком комсомола. И вдруг узнаю, что ты не только остаешься в Больших Пустошах, но и других призываешь.

— А разве это плохо? — не удержался Игорь. — Призывают молодежь ехать на целину — едут, города строят, заводы…

— Видишь ли, Игорь, я не против призыва. Если хочешь знать, я тоже пошел в председатели колхоза по призыву… Но все это должно подкрепляться личным желанием и жизненной необходимостью. Ты вот школу кончил как — идейно или просто по своему желанию? А в город на завод идут как, идейно? Так почему же люди в деревне, да еще деревенские, должны оставаться идейно? Так, пожалуй, договоримся до того, что будем идейно пахать, идейно сеять, идейно жать. Нет, благодарю. А я хочу, чтобы люди оставались в деревне потому, что жить хорошо им в деревне, что из всех жизненных обстоятельств человек выбрал для себя работу в колхозе — выгодней она, интерес к ней самый большой, чтобы, если его тянет к науке, думал так: а ведь через колхоз я легче поступлю в институт и вернее стану ученым. Надо, чтобы люди знали цену колхозу. Все предпочли ему. Я за такую идейность!

— Это не идейность, а расчет, — резко сказал Игорь.

— А между прочим, рабочие шли на баррикады, лучшей жизни добивались.

Игорь не нашелся, что возразить Русакову. Но и согласиться с ним не мог. Пусть Иван Трофимович говорит все, что угодно, пусть его доводы он, Игорь Шеломов, не сможет опровергнуть, — есть нечто, что сильнее всех его доводов и самых, казалось бы, весьма убедительных председательских слов: заявление инициативной группы комсомольцев. Они вступают в колхоз без всякого расчета. Идейно! По-комсомольски! А не потому, что понравилась какая-то там деваха — и вот уже пришла пора строить свой дом, обзаводиться семьей, с такой ношей, хочешь не хочешь, никуда не тронешься. И, забыв предупреждения Яблочкиной, пренебрегая всякой осторожностью, Игорь решил нанести Русакову прямой удар:

— А я вот без всякого расчета возьму и подам заявление в колхоз. И Кочергин подаст, и Нина Богданова…

Русаков с любопытством посмотрел на Шеломова. Ишь, парень разошелся. Видно, не понравилось слово «расчет». Такое земное, приниженное.

— А ты уверен, что у Кочергина и Богдановой нет расчета? А по-моему, есть, и немалый расчет. Кем думает стать Андрей Кочергин? Остаться паромщиком? Техником по электромоторам? Да нет. Он поступит в педагогический институт, будет учителем. Но скажи, где ему легче добиться своей цели? В родной деревне! Тут все к его услугам. И дом, и время для занятий, и сама жизнь деревни. Скажи, что мы знаем о воспитании деревенских ребят? Очень мало. И я уверен, что здесь Андрея ожидают большие открытия. Свое заочное обучение он как-нибудь возместит книгами, но ничто не смогло бы возместить ему наблюдения жизни… Так есть расчет твоему другу быть в колхозе? Ну, а о Нине Богдановой и говорить нечего. Ее счастье, что обстоятельства позволили ей работать у нас на птицеферме. У нее к этому не только призвание, но и редкий талант. Выходит, и у нее есть расчет. И еще какой расчет! Уверяю тебя, к ней очень скоро начнут ездить за опытом. А пройдет несколько лет, она кончит зоотехнический, и имя Богдановой появится в научных журналах… — И уже спокойнее Русаков добавил: — Жаль, не знаю я твоего расчета… А по-человечески было бы обидно, если бы тебе колхоз не принес пользу. Ты к нему идейно, а он? Ищи, Игорь, свой расчет!

Игорь в ответ лишь пожал плечами. Не надо советов, Иван Трофимович. Впрочем, Русаков, кажется, не придал серьезного значения желанию ребят вступить в колхоз. Посчитал его недостаточно реальным. Ну что ж, это и лучше. Тем неожиданней и решительней мы опровергнем его теорию расчета.

Вечером к Игнату пришли Русаков, Наталья Захаровна и Игорь. Стол, в который уже раз, был заново накрыт. А Игнат был оживлен, свеж и бодр, как будто его день рождения только начинался.

Вошла Авдотья, неся на большой сковороде только что поджаренную яичницу, и празднование вступило в заключительную и самую Трезвую стадию, потому что из всех сидящих за столом выпить могли только двое — Игнат да Русаков. Но Игнат уже столько поглотил всякого вина, что и смотреть на него не мог, а Русаков лишь выпил рюмку за здоровье новорожденного, памятуя, что во всех случаях жизни председатель колхоза должен руководствоваться одним мудрым правилом: выпить можно всюду, но напиваться нельзя нигде. И как-то само собой забылось, что сегодня день рождения Игната. Казалось, просто собрались люди вместе, чтобы провести летний вечер, спокойно поговорить о своих делах, отдохнуть от дневной работы, ну, в общем, почувствовать всю красоту этого закатного часа, ощутить его тишину. Что ни говори, а все-таки, несмотря на все жизненные горести, жизнь куда как хороша!

И под задушевный разговор, который шел словно без конца и начала, Игнат вспомнил те далекие годы, когда он вернулся в Большие Пустоши после войны.

— Дом стоял заколоченный, отец погиб на фронте, мать умерла… Сорвал я с дверей доску, шагнул через порог и потрогал рукой шершавые избяные венцы. А они, ну не поверите, почудились мне теплые. Погладил печь — здравствуй, матушка, а давненько тебя не топили. И вроде как запахло свежим ржаным хлебом. И заскрипели половицы — где же ты, хозяин, был? А я брожу по дому из зимней горницы в сени, из сеней в летнюю и дому своему говорю: здорово, дружище, теперь мы с тобой заживем. Где надо, подправим, где надо — подкрасим, а вокруг тебя сад разведем.

— Э, да ты, Игнат Романович, настоящий приусадебщик! — рассмеялся Русаков. — Какую поэзию вокруг дома развел.

— Приусадебщики, они поэзией не занимаются. Им бы с дома да с огорода побольше денег взять. А для меня дом — жилище мое, зачем же его попирать? Думаешь, Иван Трофимович, от этого польза колхозу? Человек живет землей, а ведь без воздуха, какой он житель земли? Так вот и свой дом и колхоз для меня — одно единое. Отними дом — нет колхоза, отними колхоз — нет дома. И не обедняй ты меня. Через свой дом я вхожу в колхоз. А кому свой дом не мил, и колхоз тому не нужен. Ты ему покажи рубль — он свой дом спалит.

Игорь сидел насупленный, не принимал участия в разговоре. Совсем неинтересны ему рассуждения о доме, усадьбе и колхозном поле. А Игнат продолжал:

— За эти годы я, Иван Трофимович, всякого наслушался о колхозах. И землю-то они запустили, и от этих колхозов в мужицкой душе сорняк пошел, ну, в общем, и то плохо в колхозах, и это никуда не годится. Чего греха таить, и я, бывало, грешным делом, уши распускал, головой кивал, языком поддакивал: истинная правда, истинная правда! А истинной правды не видел, пока не попала мне в руки книжка — ни конца ни начала, истрепанная, чья, неизвестно. И, видать, писана в первые годы революции. И поди ж ты, через нее я сразу уразумел истинную правду. А в чем она, слушай. Кем была наша Россия до первой германской войны? Наипервейшим купцом по хлебной части чуть ни во всех странах мира. Недаром звалась — Россия хлебная! Одним словом, житница. Верно было напечатано?

— Да, житница… — подтвердил Русаков.

— Так вот, эта житница через два с половиной года войны с немцами без хлеба свои города оставила… Не спасли ни середняцкие, ни кулацкие, ни помещичьи хозяйства. И знаешь, Иван Трофимович, много ли под немцем к Февральской революции нашей земли оказалось? Да чепуха. И вот тогда я подумал о наших разруганных и кем только не клеванных колхозах. Кто индустрию нашу построил? Колхозы! Кто новые города поднял — опять же колхозы. А кто кормил хлебом и всю армию и весь народ во время войны с фашистами — те же колхозы! И хватило хлеба — у эдаких, таких-рассяких колхозов. Всю страну не то что на ноги поставили, но и намного превзошли то, что было до войны… Вот это и есть истинная правда о колхозах. Они, Иван Трофимович, всему начало в нашей жизни. И пока на этом корне стоим — никому нас не одолеть.

Игорь не заметил, как Игнат овладел всем его вниманием. Он сидел, слушал, пораженный словами тракториста. Собственно говоря, и раньше он знал, что перед Февральской революцией в Питере и других городах уже не хватало хлеба. Знал он и то, что через много лет колхозы помогли выиграть битву с фашизмом. Но рядом он никогда не ставил эти два факта, и они теперь прозвучали для него как великая правда нашей жизни. Так вот во имя чего он вступит в колхоз! Он был взволнован своим открытием и возбужденно поднялся из-за стола.

— Ты куда, Игорь? — спросил Игнат. — Посиди еще.

— Не могу, Игнат Романович… Обещал к Андрею на переправу. — А сам подумал: «Надо проверить, кто еще не вернулся из города». И посмотрел на часы. Скоро одиннадцать, прошел последний автобус.

Игорь направился к переправе. Кто на пароме — Ферапонт или Андрей? Ну конечно, Андрей! А Ферапонт, наверное, спит без задних ног, забыв обо всем на свете и предоставив своему сменщику работать на переправе с раннего утра до ночного отбоя. Паром стоял у причала. Андрей вглядывался в противоположный берег реки, словно ожидая кого-то.

— Многих нет? — спросил Игорь.

— Игнашова, Нины и Рюмахина.

— Еще могут приехать на какой-нибудь попутке.

Они присели на боковую перекладину. Паром слегка покачивало на легкой речной зыби, волны от борта накатывались на отмель, и в ночи побрякивали у мостков лодочные цепи, словно где-то в кустах переговаривались между собой ночные птицы. Над рекой поднимался туман, он затянул противоположный берег. Андрей, приставив к щеке ладонь, громко закричал:

— Эй, эй, кто ждет переправу?

Никто не ответил. Так они прождали до полуночи. Игорь поежился. Давал себя чувствовать ночной холодок. Ну что ж, пора домой. Посмотрим, что будет утром.

— Я останусь здесь, — сказал Андрей.

— Какой толк?

— А вдруг Нина приедет? Не ночевать же ей на улице.

— Теперь уж не приедет.

— Не приедет, так придет. А нет — пойду навстречу.

— Ты с ума сошел!

— А вдруг с ней что-нибудь случилось? Она идет пешком двадцать пять километров. Мало ли почему на автобус опоздала? Тетка вдруг заболела… — Кочергин умолк, прислушался к ночи и проговорил тихо и ожесточенно: — А ежели ее кто обидел, я тому глотку своими зубами перерву. Из-под земли достану. — И бросился к канату. Игорь за ним.

— Пешком?

— Нет, на той стороне колхозная машина. Сено возила. Может, шофер не откажет.

Шофер спал, зарывшись в стог сена, и долго не мог понять, зачем ему надо немедленно ехать в город. Наконец очухался, заправил рубаху в штаны и пошел заводить мотор. Через десять минут они уже неслись навстречу светлой полоске утра. Игорь и Андрей стояли в кузове. Андрей тревожно поглядывал на обочины.

— Ведь есть такие сволочи — встретят девчонку в ночи и обидят. Расстреливать надо таких!

Игорь успокаивал его.

— Никто не встретит, а встретит — не тронет. И вообще спит твоя Нина у тетки, видит во сне — ты едешь, и смеется: вот дурак, ищет ее на дороге, а она у тетки ночует. — И подумал: ну что Андрей нашел в Нинке? Маленькая, худенькая, некрасивая. Но, наверное, увидел что-то такое, чего ни у кого нет. И она, наверное, любит его. А не любит, так обязательно полюбит. Такого парня нельзя не полюбить. Без ноги? Подумаешь! А вот если не полюбит, да еще посмеется — нужен ты мне такой, — тогда беда. Нет, Богданова не такая. Должна понять Андрея.

— Ты хоть знаешь, где ее тетка живет?

— Главное, чтобы с Ниной ничего не случилось, а ее я и без адреса найду.

Старый, знакомый Игорю городок. Улицы, улочки, заулки. Они с трудом проступали сквозь утренний туман и казались узкими и тесными. И было что-то чужое и враждебное в этом старом городке. Разве не сюда уйдут многие ребята, если Русаков отпустит?

Андрей постучал в крышку кабинки, ловко перевалил через борт и спустился без посторонней помощи на землю.

— Ты, Игорь, ищи Игнашова и Рюмахина, а мы с Ниной будем здесь вас ждать.

Игорь сел в кабину, и машина покатила по главной улице. Около большого трехэтажного дома он велел шоферу остановиться и вбежал по парадной лестнице на третий этаж. Тут, как было ему известно, жили не то родственники, не то знакомые Игнашова. Игорь постучал в широкую одностворчатую дверь. Никто не ответил. Он снова постучал. Послышалось топанье шлепанцев.

— Кто здесь?

— Юра Игнашов не у вас?

К удивлению Игоря, ему открыла мать Юрия.

— Почему так поздно? Юрочка спит.

— Разбудите его.

— Но он совсем недавно пришел с концерта.

— Все равно. Лучше пусть недоспит, чем опоздает на работу.

Юрий появился заспанный, но быстро сообразил, почему здесь Игорь.

— Разве я виноват, что концерт кончился в двенадцать, а последний автобус идет в десять? Неужели специально пригнали машину? Какое чудное мгновенье…

Он и здесь пытался острить. Под недовольное причитание матери, приняв от нее какой-то сверток, он игриво помахал ей ручкой — де, мол, ауф видерзеен, муттер, до встречи дома, в Больших Пустошах — и первый вышел на улицу.

Теперь предстояло добыть Рюмахина. Это оказалось и проще и сложнее. Рюмахин после встречи с братом спал так крепко, что добудиться его не было никакой возможности. Он спал, даже когда его ставили на ноги, усаживали на стул. И единственное, что он помнил с вечера, когда еще был трезв, — что надо захватить с собой для ребят пирог. Это он помнил даже во сне. А потому, когда с помощью брата Игорь перенес Рюмахина в машину и рядом положил завернутый в бумагу пирог, на лице Рюмахина появилась улыбка: он, видимо, учуял запах пирога — значит, все в порядке.

Андрей Кочергин, как и было условлено, ждал их у базара. Но один, без Нинки.

— Не нашел, где живет тетка? — спросил Игорь, хотя хорошо понимал, что произошло нечто худшее.

— Нина пошла к последнему автобусу. — И, больше ничего не сказав, Андрей залез в кабинку, и, судя по тому, как Игоря бросило на спящего Рюмахина, можно было без труда догадаться, что сказал Кочергин шоферу.

Машина шла с той скоростью, когда даже ухабистая грунтовка похожа на асфальт. Больше газу — меньше ям! А по асфальту она неслась вихрем. Игорь знал, о чем думает Андрей, он сам думал об этом. Всех поднять на поиски Нинки. Мелькали перелески, обочины канав, поляны. Из утреннего тумана к солнцу прорезались вершины елей, небо голубело, вокруг было совсем светло. Надо лучше смотреть по сторонам. Лучше слушать. Да разве что услышишь, когда так шумит мотор. Наконец показались вдалеке за рекой Большие Пустоши. Скорей к переправе. Но кто это там сидит на берегу в светлой косынке? Нинка! Богданова! Она! Ну конечно, она! Повернулась на шум машины и смотрит, кто едет.

Скрипнули тормоза. Кочергин выскочил из кабинки. Он не верил своим глазам.

— Нина, ты?

От радости не знал, что делать. И, забыв, что он не один, что из-за борта выглядывает еще не совсем протрезвевший Рюмахин, шагнул к Нинке, обхватил руками ее голову и прижал к груди.

— Андрюша, а я тебя ждала вон с той стороны, где паром, а ты с этой появился. Вы куда ездили?

— За тобой, — нахмурился Кочергин. — Да вот за этими прогульщиками, — добавил он, показывая на Игнашова и Рюмахина.

— А я, Андрюша, не прогульщица, — виновато сказала Нина. — Ты понимаешь, я была первая в очереди на автобус, а меня оттолкнули, оттеснили, и я осталась. Сам знаешь, в воскресенье все автобусы битком набиты.

— Что ж на попутке не приехала? Три попутки было. Мимо парома ни одна не пройдет.

— Один шофер не остановился, другой остановился, но сказал, в машине какой-то опасный груз, и не взял, а третий, Андрюша, нехорошо посмотрел на меня. Ну, вот я и пошла пешком. А как стало темнеть, зашла в Иваньково к одной старушке, переждала темноту — и опять в дорогу.

Пока Игорь купал Рюмахина и смывал с него вчерашнюю дурь, Андрей перевез Нину в лодке на другую сторону, чтобы она успела к утренней раздаче кормов. Потом он пригнал паром и погрузил машину. И когда, наконец, Игорь, Рюмахин и Игнашов переправились на другую сторону, выяснилось, что времени на завтрак не осталось и что надо идти скорей на работу, благо можно было подкрепиться рюмахинским пирогом.

Игорь был доволен. Никто не опоздал на работу. А иначе хоть не звони Яблочкиной Все обошлось хорошо. Но об уходе Татьянки он сообщит. Надо вернуть ее. И обсудить Кабанову и Даньку тоже надо обязательно. В общем, в это летнее утро он был в хорошем настроении и, поднимаясь с реки, думал о том, почему летнее утро золотистое, а зимнее — темно-лиловое? И вообще, с чего начинается утро в деревне? С петухов? Нет. Петухи поют среди ночи. С мычания коров? Нет. Стадо идет в поле, когда совсем светло и уже давно наступило утро. Нет, нет, утро начинается не так. Во всяком случае — для него. Он пробуждается до солнца. И, пробуждаясь, не слышит ни всплеска весел на реке, ни рокота трактора. Утро — это и запах трав, и неуверенные голоса птиц за окном, и поеживающаяся дрожь последних мгновений сна, и какое-то ожидание близкой радости.

Игорь вспомнил вчерашнее поручение Русакова. Если нужно опросить каждого — кто где думает учиться, — пожалуйста, он это сделает. Но не сейчас же. А почему бы не сейчас? Многие ребята собираются перед работой у колхозной конторы. Там он и Игната не пропустит — в поле ему мимо правления идти.

Около правления его окружили. Тут и Нинка Богданова, и Рюмахин, и Поляков, и даже Андрей. Был на переправе — проверял, вышел ли с утра на паром Ферапонт. О, да тут еще Тесов, Игнашов.

— Богданова, какой институт? Зоотехнический?

— Есть сельскохозяйственный — зоотехнический факультет. Пиши.

— А ты, Андрей, еще не уподобился Полякову? По-прежнему педагогический?

— Давай и меня…

— Поляков! Ты куда?

— Биологический…

— Как так — биологический? Ты же хотел в институт механизации сельского хозяйства.

— Ребята, генетика призвана совершить революцию в сельском хозяйстве. А кадров генетиков — кот наплакал.

— Илька, в последний раз тебе разрешаем менять специальность, — говорит Игорь, записывая Полякова, и поворачивается к Игнашову. — А ты, Юрий?

— Отказываюсь.

— Почему?

— Считаю, что учиться заочно — все равно что пить чай не внакладку да и не вприкуску, а вприглядку.

— Смешно, конечно, даже остроумно, — сказал Андрей, — а в общем-то, бесполезная игра словами…

— Ему видней, — не стал спорить Игорь, и против фамилии Игнашова написал: «Отказался»…

На крыльцо вышел Русаков. Подозвал Игнашова.

— Поедешь в город за комбикормами. Только смотри, никаких кино. Разрешаю заглянуть на часок к тетке. Понятно?

— Есть заглянуть в кино на часок.

— Да не в кино, а к тетке.

— Иван Трофимович, ведь вам все равно.

— Твоей тетке не все равно.

— Ничего. Она достаточно осведомлена, что ее племянник жив и здоров. Я же у нее был вчера.

— Ладно, один сеанс разрешаю — дневной, конечно. Возвращение не позже шестнадцати ноль-ноль. А в помощь для погрузки возьмешь Рюмахина. Вот и доверенность. Собственно, это чистый бланк с подписью и печатью. Сам заполнишь.

— А почему я должен?

— Неизвестно, где комбикорма. В субботу они были на станции, но их могли переслать на склад заготконторы или в межрайонную базу. Понятно?

— Все будет сделано.

— Бери Рюмахина — и в гараж.

Когда Игнашов с Рюмахиным ушли, у крыльца правления появился заведующий птицефермой Еремей Еремеевич, или, как его в шутку звали в Больших Пустошах, Еремей Курицын.

— Где Богданова?

— Я здесь, — тихо ответила Нина.

— Ты зачем от цыплятника ключи унесла? Кто тебе разрешил?

— Я сама взяла.

— Сама? Ты что из себя понимаешь? И как я должен тебя понимать? — рассвирепел Еремей Еремеевич. — Положи ключи!

— Я ключи вам не отдам, — сказала Нина еще тише, но с таким упрямством в голосе, что Игорь даже удивился: да Нинка ли так разговаривает? А Богданова твердила свое: — Ключи не дам.

Еремей Еремеевич слыл в колхозе человеком солидным, хозяйственным и у многих даже пользовался уважением, тем более, что всей своей осанистой с брюшком фигурой, лысинкой на макушке, медлительной походкой он как бы подтверждал свое право на авторитет. И вдруг какая-то там девчонка отказывается выдать ему, заведующему фермой, ключи от цыплятника. Черт знает что! В другом месте, да с глазу на глаз, он бы эти ключи из нее мигом вытряхнул. Э, да тут и сам Иван Трофимович! И Еремей бросился к нему:

— Не буду больше работать! Снимайте! Ежели каждой девчонке позволено мной помыкать, так лучше при доме сидеть да на огороде копаться. Как-нибудь проживу…

— Постой, постой, Еремей Еремеевич! Мы сейчас все выясним. Нина, — позвал Русаков. — Ты почему не отдаешь заведующему ключи?

— Сказала не отдам — и не отдам.

— Но почему?

— Идемте в цыплятник, сами увидите.

— Будем так чикаться да уговаривать, толку мало будет! — снова крикнул Еремей. — И еще скажу, Иван Трофимович, ежели я сейчас ключей не получу, с себя всякую ответственность за цыплятник снимаю.

— Постой, — остановил его Русаков. — Не горячись, Еремей Еремеевич. Ключи от тебя никуда не уйдут. Только раз такое дело вышло, то надо бы от комсомола представителя взять. Пошли, Игорь!

Игорь совсем не был расположен разбирать конфликт между Ниной и Еремеевым, но все же пришлось подчиниться Русакову, и он пошел вместе с ним в цыплятник. По дороге Еремеев продолжал жаловаться:

— Взяла ключи! Ей, выходит, вера, а мне нет? И пусть! Пусть становится заместо меня.

У дверей цыплятника Нина подала Русакову ключи. Русаков открыл дверь и первый перешагнул за порог. За ним вошли Нина, Игорь, позади — Еремеев. Русаков оглядел молодок — кипенно-белых, с красными гребешками — и повернулся к Богдановой:

— Так что же все-таки случилось?

— Да она сама не ведает, — ответил за Нину Еремеев.

Нина спросила Русакова:

— Сколько Еремеев сдает яиц с фермы?

— А какое это имеет отношение к цыплятнику?

— Нет, вы скажите, сколько ферма сдала яиц вчера, позавчера?

— Хорошо, — согласился Иван Трофимович. — Две тысячи сто пятьдесят. И что из этого следует?

— То, что Еремеев недодавал по меньшей мере по четыреста штук ежедневно.

— Не иначе, как она их снесла, — сказал Еремеев. — В уме ты, девка?

— Действительно, Нина, почему ты так решила?

— Потому что из двух тысяч цыплят четыреста уже несутся.

— Постой, постой, — остановил ее Русаков. — Цыплята несутся? Да им всего четыре месяца.

— Это белая русская порода. У нас в школе такие были. И так же их кормили. И в четыре месяца многие уже начали нестись.

— Ты уверена в этом?

— Да что вы ее слушаете! Цыплята несутся! Кур не смеши. Не дай бог, в районе узнают — проходу не будет.

— Постой, Еремей Еремеевич, — сказал Русаков, — так ты уверена, Нина?

— А вы их спросите, — сказала Нина, показывая на своих молодок. — Вот прислушайтесь, Иван Трофимович. Слышите: ко-ко-ко! Одна, две, три, эта четвертая, это пятая. Неужели вы не слышите?

— Слышать-то слышу…

— Да это каждая с гордостью говорит, что она снесет яйцо. Конечно, это плохо, что так рано начали нестись. Но это факт. Ясно?

— Не совсем, — произнес, улыбнувшись, Русаков. — Но если они несутся, то где яйца?

— Я думала, что Еремей Еремеевич сдает всю продукцию, а он ее скрывает.

— Нина, ты ответь мне, где яйца.

— Я ответила.

— Но цыплятница ты, а не Еремеев.

— Молодки ходили нестись на общий птичник. Вон через ту дверь. А когда я просила Еремея Еремеевича сделать гнезда в цыплятнике, он только отмахнулся: «Некогда, не до гнезд, да и не мели чепуху, какие такие гнезда для цыплят?» А сам знал, что молодки уже несутся. Ну вот, я двери закрыла, а ключ взяла.

— Все выдумывает девка, — жалобно протянул Еремеев. — А вы, Иван Трофимович, слушаете ее. Значит, на ее стороне. Так вот, что хотите делайте, а такое слушать я не намерен, и больше моей ноги на ферме не будет. Прощевайте!

И быстро зашагал к дверям.

Русаков не остановил его. Он пристально посмотрел на Богданову и спросил:

— Раз двери закрыла, значит, где-то и гнезда для молодок устроила?

— Вон у той стены.

— Посмотрим.

У стены, прямо на земле, была разостлана солома, а на соломе в ряд уже сидели молодки.

— Сегодня, наверное, даже больше четырехсот яиц снесут.

— А ты и впрямь понимаешь птичий язык, — смеясь, сказал Русаков.

— Понимаю. Я даже знаю, когда Еремей Еремеевич недодает кормов у себя на птичнике. У цыплят брать боится, а своих кур обворовывает.

— И что же ты молчала?

— А что я могла сделать? Куры мне сказали, да ведь вы им не поверите. А как только Еремей Еремеевич рацион свой уменьшает, они стайками собираются и между собой беседуют, вроде как бы хотят сказать: «Что же это такое, опять есть нечего».

— Ну, это ты брось, Нинка, голову нам не морочь, — вмешался Игорь.

— Ты так думаешь? А знаешь, что петухи кричат по утрам? Когда они голодны? Не знаешь? «Дай закурить, дай закурить!» — кричит один, а другой ему отвечает: «Нет табаку, сам бы закурил!» — И сказала это так серьезно и так умело подражая петушиному кукареканью, что Русаков и Игорь громко рассмеялись. А Нина, даже не улыбнувшись, продолжала. — Честное комсомольское, Еремеев крадет комбикорма. Да еще как крадет! Ну вот, я все сказала.

— Нет, не все, — возразил Русаков. — Еремеев отказался от фермы?

— Ну и пусть. Лучше для фермы будет.

— Согласен. Но без завфермой тоже не обойтись.

— Только подыщите, чтобы честный человек был. Я ему все расскажу.

— И птичьему языку научишь?

— Научу, Иван Трофимович.

— Так вот, Нина, чем заведующего фермой искать да птичьему языку его учить, легче цыплятницу найти. А ферму тебе придется взять на себя.

Игорю казалось, что Нинка сейчас замашет руками. Да какая она заведующая? И вообще должна посоветоваться. Ну ясно, с Андреем. И он ждал, что она ответит Русакову. Он даже понимал, о чем думает в эту минуту Иван Трофимович: струсит Нинка или найдет в себе силу взять на свои плечи семнадцатилетней девчушки дело, за которое побоялся бы отвечать иной опытный взрослый человек? И по тому, как Нинка прямо и смело взглянула Русакову в глаза, он уже знал, что она ответит. Как всегда тихо, но без всякого колебания, Богданова сказала:

— Я согласна!

Задержавшись в птичнике, Игорь чуть ли не бегом спешил в поле. Второй раз он опаздывает на работу. То ездил в райком комсомола, то вот разбирался с этой цыплячьей историей. Выходит, с одной стороны, он, комсорг, должен быть примером, а с другой — попробуй быть примером, если всякие дела тебя отрывают от работы. И все же, несмотря на то, что Игорь очень спешил, он невольно задержался, увидев выходящую из ворот больницы Татьянку. Ого, и уже через плечо сумка с красным крестом! Ничего, сейчас он все скажет этой беглянке.

— В новой должности? — спросил он, даже не здороваясь с Орешиной.

— Какой должности?

— Известно какой. На которую променяла работу в колхозе…

— Нет еще, — ответила Татьянка. — Только обучаюсь на санитарку… Сначала вот послали проверить по бригадам аптечки, а когда подпустят к больным, не знаю.

— Думаю, что не придется тебе ухаживать за больными.

— А почему?

— Потому что мы опротестуем решение Русакова и вернем тебя на молокопункт. Ты прежде всего комсомолка!

— А если я не пойду?

— Придется выбирать между комсомолом и своими желаниями.

И считая, что все ясно и не требует каких-либо еще объяснений, Игорь оставил Татьянку посреди дороги. Но выйти за деревню оказалось не так-то просто. У правления колхоза его остановил Володька Рюмахин, потребовавший, чтобы комсорг посмотрел его книжку, где записываются все работы, которые он выполняет в порядке бытовых услуг. Едва он попрощался с Рюмахиным, его нагнал около мастерских Емельян.

— Послушай, комсорг, а мне, пожалуй, придется встать на учет у тебя. Уже получил назначение фуражиром…

— Но ты живешь в Загорье.

— И ваши ребята не все живут в Больших Пустошах, а на учете здесь.

— Они выпускники…

— И я выпускник. Только армейский… Так как, приносить билет?

— Пока не надо…

— А когда же?

— Как вступишь в колхоз.

— Вот оно в чем дело.

— Именно в этом самом.

— Тогда бывай здоров! Думал, может, помочь чем смогу… А раз не надо, навязываться не буду. — Емельян уже хотел уйти, но задержался и спросил: — Постой, комсорг, а вы-то сами колхозники?

— Нет, но будем…

— А может, я раньше вас буду?

— Как бы не так… Сколько времени тянешь.

— Это верно, — сознался Емельян. — Только тут не все от меня зависит…

— А от кого?

— От кого да от чего! Ишь какой — все тебе надо знать!

И, чертыхнувшись, Емельян пересек деревню, чтобы напрямик выйти к поемным лугам, где со дня на день должна начаться косьба… Он шел хмурый, досадуя на себя, что сам напросился на неприятный разговор с Шеломовым, и ему даже казалось, что теперь, после такой встречи, осмотр лугов тоже ничего хорошего не сулит: и подходы для тракторной сенокосилки будут неудобны, да и сами луга еще не просохли, придется косьбу вести выборочно. Но скоро от всей его хмури и мрачных предчувствий не осталось следа. Впереди Емельян увидел Орешину. Он не раз встречался с ней в молокопункте, куда заглядывал, разыскивая то скотника, то старшую доярку, чтобы узнать, куда сваливать привезенную зеленку. Но ему не нужны были ни старшая доярка, ни скотник — он и без них знал, как распорядиться зеленкой, — ему просто хотелось увидеть новую приемщицу, поговорить с ней. Но вот как раз разговора не получалось — и он садился у порога и молча смотрел на нее, думая: «Эх, неладно что-то в жизни у девахи, если она ни слова ни с кем не проронит и даже не замечает, что вот сидит у порога человек и все смотрит и смотрит на нее». Только однажды она улыбнулась, когда он сразу взял два бидона и поставил их в кузов грузовой машины. Улыбнулась и сказала:

— Какой вы сильный.

— Нет, я не сильный. Вот батька мой был сильный. Он лошадь с санями из полыньи вытащил…

Емельян догнал Орешину и, преодолевая собственную робость, сказал громко:

— Здравствуйте, Таня, вы куда? — И когда она оглянулась, он увидел, что ее глаза заплаканы. — Вас кто-нибудь обидел, Таня?

— Так просто. Мы ведь, девчонки, плаксы. Грустно стало… — Орешина попыталась улыбнуться.

— Вы ушли с приемного пункта в больницу. Это верно? — спросил Емельян, косясь на ее сумку с красным крестом.

— Думаю быть врачом — вот начала с санитарки…

— И правильно сделали. Я вам про себя скажу. Есть у меня мечта быть агрономом-кормовиком. Так я начал с кормовоза. Теперь вот буду фуражиром, а кончу десятилетку — поступлю в заочный…

— Завидую вам…

— Мне еще кончать школу, а вы ее уже кончили.

— Вы, Емельян, знаете, что хотите.

— А вы разве нет? Не говорите так, Таня. Врач — это очень хорошая профессия. Когда я был совсем мальчишкой, я ведь тоже мечтал людей лечить… И даже лечил. Не верите? Ей-ей, не вру.

— И у вас больные были? — спросила Татьянка, забыв свои недавние слезы.

— Еще сколько! — не без гордости подтвердил Емельян. — Вы куда, Таня?

— В Посадскую тракторную бригаду, аптечку пополнить надо.

— И мне в ту сторону. Идемте… А вы знаете, чем промышляло в давние времена наше Загорье? Сбором лекарственных трав. Вот мать Шеломова, она тоже из нашей деревни. Так она и сейчас всякие травы в аптеку носит. А у меня бабка этим делом занималась. И не только в аптеку продавала, а и сама лекарства готовила. Ныне слово «знахарка» ругательное. Но только я скажу вам, Таня, так: утеряли мы многое, что знали они; народ их недаром знахарями прозвал, — значит, знали они что-то. Помню, рассказала мне бабка сказку про травинку… Жила-была в поле травинка, пахла что клевер белый, цветом словно с ситцевого платья пересадили, сама невысокая, но на корень крепкая — двумя руками из земли не выдернешь. И вот однажды приходит к этой травинке мать и говорит ей: «Заболела у меня маленькая дочка, с тела спала, лицом почахла, говорят, от этой болезни одна ты вылечить ее сможешь». А травинка отвечает: «Что ж, сорви мой цвет, приготовь отвар и дай испить дочке, должно полегчать ей…» Ну, мать все как полагается сделала, дала отвар девочке, а через день приходит опять к этой травинке и говорит: «Совсем занемогла дочка — не помог твой цвет…» А травинка говорит ей: «Да ты небось цвет на печке высушила? То-то и оно. А надо на солнышке, чтобы в каждом лепесточке его живая сила осталась. Ступай высуши их на солнце, а потом скажешь, помогло ли лекарство из моего цвета». Ушла мать, а через несколько дней возвращается: «Не помог цвет, и на солнышке высушенный… Что делать, как мне дочку спасти?» Удивилась травинка и спрашивает: «А ты как отвар давала ей?» — «Известно как — натощак утром, после обеда днем и вечером перед ужином». — «Эх ты, душа сердобольная! Да разве так надо отвар принимать! Он не для питья, а чтобы дышать им. Ступай сделай, как я говорю, и все будет в порядке». Обнадежила мать травинка, да не получилось, как она говорила. Еще хуже стало девочке. И прибежала опять в то поле, где травинка росла. «Видно, мало моей силы, — отвечает ей травинка, — чтобы вылечить твое дитя». — «Значит, погибать ей — один конец?» — «Нет, зачем же так! Иль я одна в поле? Вон сколько нас, травинок! И все разные! Ты принеси в поле дочку свою, пусть дышит разнотравьем, обязательно вылечится…»

Я слушаю бабку. Мне скорей хочется знать, удалось ли вылечить девочку, и спрашиваю:

— А разнотравье помогло?

— Помогло. И стала девочка вскорости совсем здоровенькая.

Часто ходил я с бабкой по полям и собирал травы. Давно это было. Но сказку и сейчас помню.

— А все-таки что это за трава была?

— Не знаю.

— А Наталья Захаровна?

— Кто ее знает…

Они шли вдоль реки по узкой извилистой тропинке. Тропинка тянулась краем низкого берега, путалась в прибрежном кустарнике и, выбравшись из зарослей на открытый луг, исчезала в болоте у перелеска.

На болоте Татьянка сказала, взглянув на небо, где, словно вырвавшись из вулкана, клубились кучевые облака:

— Будет дождь. Только бы не гроза. На моих глазах молния ударила в девочку…

Они пробирались по болоту медленно, осторожно ступая и приглядываясь к каждой кочке. Долго ли оступиться и завязнуть.

Едва Емельян и Татьянка миновали болото, как прямо в лицо из-за перелеска ударил ветер. Он был упруг и с шумом продирался сквозь листву деревьев. Между болотом и перелеском тянулось поле озимой пшеницы. Клонясь по ветру, она словно упрямо бежала — волна за волной — против ветра, сопротивляясь ему и стойко выдерживая его напор. Где-то за тучами солнце поднималось все выше и выше, день разгорался, а вокруг становилось все темнее и темнее. Казалось, вместе с огромной черной тучей надвигаются ночные сумерки. И стих ветер, и все умолкло вокруг, а сквозь эту тишину, не веря ей и словно боясь ее, Емельян и Татьянка побежали к стоящей у перелеска старой ели. Скорей, скорей! И вот она, спасительная ель. Но когда сверкнула молния и полил дождь, то, стоя уже под елью, они очень скоро убедились, что зеленая хвоя, которая могла бы их укрыть от короткого дождя, оказалась совершенно ненадежной под обрушившимся на них ливнем. Через минуту они были мокрыми с головы до ног. Не спасла Татьянку даже брезентовая куртка Емельяна. Они промокли до нитки, но были довольны приключением.

— Боже мой, на кого ты похож, Емельян. На петуха, которого окунули в бочку с водой.

— Ох, смотри, Танюшка, попадет тебе!

Так они и стояли под елью и не заметили, как перестал дождь. Только когда солнечный луч пробился сквозь зеленую хвою, Татьянка схватила Емельяна за руку, весело крикнула:

— Бежим скорей!

В Посаде они столкнулись с Русаковым. Увидев рядом Емельяна и Орешину, он спросил:

— Под дождь попали? Ишь как дымит на Татьянке блузка, не просохла еще. А пережидали непогоду под елью?

Татьянка смело выдержала добродушно-насмешливый взгляд Русакова.

— А вы откуда знаете?

— Кому не приходилось. Ель-то вековуха. Она еще при дедах росла. — И предложил Татьянке: — Может, подвезти куда-нибудь?

— Нет, я в Посаде еще задержусь. А вот Емельяну наверняка по пути.

— Тогда поехали. — И Русаков распахнул перед Емельяном дверцу своего вездехода.

— Так, значит, не дожидаясь решения правления, приступил к исполнению обязанностей фуражира?

— Время такое, Иван Трофимович. Каждый день дорог, каждый час еще дороже. И так из-за высокой воды задержка вышла…

— Наверстаем! Тракторные косилки на круглосуточную работу заведем… В этом году это нам под силу. Вон сколько молодых трактористов прибавилось…

— Погодка может подвести…

— А мы целую баржу жердей в леспромхозе закупили. Днями будет здесь… Сделаем из жердей вешала — никакой дождь не страшен…

— А где сгружать будем?

— В Больших Пустошах.

— А стоит ли, Иван Трофимович? Лучше на берегу вдоль всей поймы… А надо будет куда перебросить — на телегу и тихонечко перевезем.

— От солнца к дождичку?

— Вот именно.

— Пожалуй, ты прав…

Они объехали поемные покосы, и на обратном пути по дороге к Большим Пустошам Русаков свернул на лесную делянку. Зимой тут заготавливали лес, и теперь сосновые хлысты лежали, сложенные в штабеля, поблескивая на солнце своими янтарными комлями. Русаков обошел делянку, чего-то молча подсчитал, потом спросил Емельяна:

— Ты какой дом будешь ставить? Наверное, пятистенный?

— Не знаю еще, Иван Трофимович.

— Ты не думал, так я за тебя подумал. И выходит, не сегодня завтра придешь просить лес. Правильно говорю?

— Ежели, Иван Трофимович, по-честному, — правильно.

— Ну вот, видишь… Советую — пятистенный, трехкомнатный. Тебе еще учиться, и жене будущей не миновать. Да нынче мало уже кто на одну горницу дом строит. Так что можешь подавать на лес заявление. От себя и от невесты тоже…

— Нет, я лучше от себя одного.

— А невеста?

— Она вроде как есть, и вроде как нет ее еще.

— Так не бывает, Емельян.

— Бывает, Иван Трофимович! Я за ней куда хочешь готов идти, а вот она — не знаю, согласна ли?

— Согласится! Будь спокоен. Присмотрел-то кого? — Таню Орешину, Иван Трофимович…

— Скажи пожалуйста, — удивился Русаков, хотя ничего неожиданного в признании Емельяна не было. Ему уже было известно, что кормовоз не раз заглядывал на молокоприемный пункт. — Высоко берешь.

— Так вышло… Это меня и смущает… Может, я ей не по крылу? Думает доктором быть…

— А ты агрономом-кормовиком — как раз пара!

Игорь и Игнат закончили техуход к обеду и, воспользовавшись свободным временем, Игорь переправился через реку в третью бригаду, где на квартире у бригадира — он знал — есть телефон. Самого хозяина дома не было, его встретила полуглухая старуха, и, узнав, зачем Игорь пришел, стала жаловаться:

— Ни сна ни покоя мне с этим телефоном нет… Все мерещится, звонит он, а никто, кроме меня, не слышит. Ночью вскакиваю, с огорода к нему бежишь, одна надёжа, может, сына моего к осени из бригадиров снимут…

Игорь быстро соединился с городом и, вызвав Яблочкину, сказал, на всякий случай посмотрев за окно:

— Вера Викентьевна, ваше задание выполнил. Заявление подписано, инициативная группа создана… Что? Приедете? Надо бы поскорей… Русаков уже отпустил Татьянку Орешину… Куда? В больницу… Конечно, подрывается дисциплина. Хорошо, ждем.

Но прошло несколько дней — заявление инициативной группы по-прежнему хранилось в одном из томов физики Фабриканта и Путилова, а Яблочкина все не приезжала. Андрей спросил как-то Игоря:

— Как там наше заявление?

— Звонил в райком. Ждите, сказали.

— А дело делать надо с Иваном Трофимовичем.

— Нет, уж ты его сюда не ввязывай… И вообще об этом пока никому ни слова.

А Нинке Богдановой отвечал небрежно:

— Ты подписала заявление, ну и все. А когда и что — будет сказано.

Он не понимал, почему не едет Яблочкина, почему молчит. Ну и пусть! В конце концов он выполнил все, что от него зависело. А что дальше будет, ему безразлично. Но это он говорил сам себе из чувства досады и нетерпения. А на самом деле с тревогой следил за Русаковым: кого еще он отпустит после Орешиной.

В этом состоянии Игорь пребывал до того дня, пока однажды не встретил около столовой сельпо Игнашова. Игнашов подошел к Игорю и сказал с иронией:

— Напрасно старались, товарищ Шеломов. Ничего у вас не выйдет. Не понимаете? Недопустимая неосведомленность. Выходит, ваши расчеты не оправдались. А я заранее все знал и был спокоен. Так-то!

Игорь, может быть, и не придал бы значения многозначительной Юркиной болтовне, если бы на следующий день не столкнулся у мастерской с Васькой Про́центом. После того вечера у паромного сарая неудачливый браконьер обозлился на Игоря и ждал случая насолить комсоргу. Остановившись, он спросил с наивной издевкой:

— Говорят, всей вашей шеломовской части ожидается расформирование.

— Не ты ли расформируешь?

— Я вас не нанимал и не мне вас гнать. Ваш хозяин Русаков, — видно, не нужны вы ему стали. Да и что я тебе тут толкую. Сходи в правление. Там девчата конторские справочки готовят. — И рассмеялся. — Ничего не скажешь, здорово опозорились.

Игорь почувствовал себя так, словно Васька Про́цент ударил его. А может быть, Про́цент все выдумал? Никаких справок Русаков не готовит… Взял и со злобы выдумал. Это была спасительная мысль, которая постепенно вернула ему спокойствие. Надо пойти к Русакову и все узнать. Ну, а если подтвердится — тогда что? Тогда он ему скажет, что комсомольцами может распоряжаться только комсомол. Тогда он ему напомнит, что есть райком комсомола. И еще положит перед ним заявление в колхоз! Вы хотите нас разогнать, Иван Трофимович, только вряд ли это вам удастся! Вот вам заявление пяти, и его поддержат все ребята.

Русаков, как всегда в этот утренний час, сидел в своей председательской комнате и подписывал чеки. Увидев Шеломова, спросил:

— Ко мне или ищешь кого?

— Надо поговорить, Иван Трофимович.

— Ну что ж, давай.

Игорь шел в правление с твердым намерением — потребовать у Русакова ответа, врет или не врет Васька Про́цент? Но в последнюю минуту раздумал: нет, надо начать издалека, выведать, что задумал председатель, а потом уже решить, что делать.

— Иван Трофимович, вот-вот сенокос начнется, а там и уборка. Я думаю, что на это время надо запретить ребятам без уважительной причины отлучаться в город.

— А если в городе концерт, новая интересная кинокартина? Это разве не уважительная причина? А если к брату, если к знакомой девушке?

— Но прогулы, Иван Трофимович.

— Прогулять можно и не выезжая из Больших Пустошей. И пусть лучше один-другой прогуляет, чем все будут чувствовать себя взаперти.

Игорь и сам понимал, что запретить поездки в город нельзя, но ему важно было проверить Русакова, а потому он продолжал настаивать:

— Но, Иван Трофимович, всякие разговоры идут по колхозу…

— Какие разговоры?

— Насчет того, что выпускники, мол, скоро разъедутся.

— Мало ли кому что взбредет в голову.

— И вы сами, помните, говорили мне? Кто из ребят хочет — может уехать…

— Я и сейчас говорю это. Пожалуйста!

— Вот видите, значит, не зря идет разговор.

— Хуже было, если бы говорили — никого никуда Русаков не отпустит. Не согласен? Вот видишь, у нас с тобой опять несогласие…

— А если мы вынесем постановление?

— Какое постановление? — насторожился Русаков. — Запомни, Игорь. Ни ты, ни я не можем быть хозяевами над людьми. Есть вещи, которые не вправе отнять у человека ни одно собрание, ни одно постановление. А теперь ступай. Из бригады звонил Игнат Романович. Беспокоился, почему тебя так долго нет.

Он проводил Игоря до двери, вернулся к столу и почувствовал себя выбитым из привычной колеи. Да, задали ему задачку ребята. За всю свою многотрудную председательскую службу Русакову не приходилось сталкиваться с такой. Что движет ребятами? А может быть, во всем виновата жизненная неопытность? Черт побери, не устарел ли ты, Иван Трофимович? Плохо стал понимать молодых, восемнадцатилетних.

Игорь вышел от Русакова, не узнав от него ничего нового. В сущности, и раньше председатель колхоза не скрывал, что никого из выпускников он насильно удерживать в Больших Пустошах не будет. Но сейчас, после намеков Игнашова и откровенной издевки Васьки Про́цента, Игорю стало ясно, что настроение Русакова известно всему колхозу. Надо скорей подавать заявление. Как только ребята решат вступить в колхоз, никто не пойдет к Ивану Трофимовичу за справкой. И в то же время у Игоря было такое чувство, что в разговоре с Русаковым он нашел для себя что-то большое, то, чего не хватало ему раньше. Ведь если честно говорить, то в их споре Иван Трофимович легко отбивал все атаки, в общем, вышел победителем, и все же ни в чем его не убедил и, наоборот, вызвал в нем чувство какой-то новой, не известной еще силы и внутренней решимости. И только когда Игорь уже был в поле, совсем близко от того места, где стоял их трактор и где его ожидал Игнат Романович, он понял то новое, что зародилось в нем. Шалишь, Про́цент! Шеломовцы никогда не струсят! Они останутся в колхозе — пусть даже вопреки своим личным интересам. Он был так уверен, что даже и мысли не допускал, а вдруг впереди его ждет поражение? Это его-то, на чьей стороне большая правда. Он не хочет походить на тех людей, у которых превыше всего свой расчет, личный интерес, завистливое «я». У таких нет чувства коллектива. Как это понять? Это надо ощутить. Это не я в тебе. Это вы во мне. Все! И в этом мое «я». Он сам путался и не мог понять, где «я» и «мы» переплетались своими корнями. Но теперь он знал, что важней всего в жизни носить в себе это «мы».

В субботний день пахали до обеда. В Больших Пустошах Игорь забежал на почту и вызвал к телефону райком комсомола — Яблочкину.

— Вера Викентьевна, мне нужно с вами поговорить. Да, очень важно. Мне приехать? Могу после работы.

Дома он приоделся и, не ожидая автобуса, уехал в город с первой колхозной попуткой. Наталия Захаровна лишь успела спросить:

— Надолго?

— Засветло вернусь.

Сын был весел, и его внезапный отъезд не мог обеспокоить мать. Поехал, — значит, надо. А оттого, что без обеда, ничего с ним не случится. И она стала собираться в поле за травами. В аптеке и то спрашивают: «Что-то вас, Наталия Захаровна, давно не видно?» Не видно, значит, не время еще. И вот оно пришло, это время сбора. Белой ромашки, полыни, льнянки, окопника… Игорь засветло обернется, и она к этому часу поспеет. И по дороге вспомнила: ее встретил поутру новый фуражир Емельян Половников, ее земляк по Загорью, и интересовался, где она будет собирать свои травы. Вот чудак — зачем фуражиру знать про лечебные травы?

Вера Викентьевна внимательно слушала Игоря. Слушала со сдержанным спокойствием. И, сама того не замечая, отбивала под столом высокими тоненькими каблучками частую дробь. «Так-так, значит, Русаков уже проводит свою линию? Так, значит, ему наплевать на мнение райкома комсомола? И вносит дезорганизацию в ряды молодежи? Ну, ну, рассказывай дальше. И он считает это нормальным? Так-так! Он с ума сошел, ваш Иван Трофимович! Это черт знает, что такое! Да он не только ставит под удар бригаду выпускников, он весь колхоз хочет разогнать!

Черт возьми, как все хорошо складывалось вначале, и как все пошло на перекос потом. Этот мальчишка, Игорь Шеломов, был буквально ее находкой. Никто его не заметил. Ни Русаков, ни Баканов, ни директор школы Егор Васильевич. Никто! Остался парень работать в колхозе и остался. А она за этим фактом увидела большую политику. Да, политику! И сделала так, что Шеломова поддержал весь класс. Но кто мог подумать, что Русаков так поведет себя? Не нужны ребята — откажись, нужны — не гони! Да, да, не гони! Сказать ребятам — уходи, кто куда хочет, все равно, что разогнать их. Но этот номер ему не пройдет. Не он организовал шеломовское движение, не ему решать его судьбу… Только надо осторожно. Как жаль, что уехал в отпуск Баканов. А без него предпринять что-либо против Русакова опрометчиво. Да и одного Баканова Русаков не послушается. Но Баканов пойдет в райком, его поддержит секретарь райкома, потом будет бюро, и упрямому председателю придется подчиниться.

Но что она скажет Шеломову? Ах, да, ведь она поручила ему организовать инициативную группу. И он задание выполнил. Ну что ж, молодец!»

— Так, значит, заявление у тебя?

— Подписано.

— Хорошо, держи его наготове. Не думаю, что те, кто хочет уехать, сделают это немедленно.

— Сенокос отработают.

— С собранием не спеши. Но будь настороже… И жди моего звонка.

На обратном пути в Большие Пустоши Игорь пытался объяснить себе совершенно не понятное ему поведение Яблочкиной. Негодовала, возмущалась, а к чему все свела? «Погоди, не спеши, будь настороже!» А он и так ждал и не спешил. Для этого не стоило ездить в город. А где ее помощь, на которую он так рассчитывал? Нет Баканова? Но она инструктор и как будто его замещает. Значит, побаивается Русакова. Ну и пусть! А он, Игорь Шеломов, не боится Русакова и начнет с ним борьбу. Не ожидая звонка из райкома. Честное слово, даже смешно звучит. «С вашего разрешения мы обсудили…» Вроде как у чеховских героев. А мы без разрешения. И обсудим, и решим, и добьемся своего.

Автобус в Больших Пустошах останавливался в трех местах: на обоих концах деревни и еще против правления колхоза. Недалеко от остановки, что у колхозной конторы, Игоря окликнул Емельян:

— Не знаешь, Таня Орешина приходила сегодня к твоей матери?

Игорь удивился: странно, зачем понадобилась Татьянке его мать? Да и к тому же мама собиралась в лес за травами. Все же поспешил домой. Может быть, Татьянка просто так сказала, что идет к маме, а на самом деле сидит на крыльце и ждет его. Зачем? Осознала свою ошибку и хочет вернуться в колхоз. На крыльце никого не было. И дверь на замке. Значит, мать в лесу с девчонками. А Татьянка посидела, подождала и ушла. А куда? Да мало ли куда. На ферму к Нинке Богдановой. В клуб — она давно обещала Емельяну написать какую-то декорацию… Еще, может быть, на паром к Андрею. А вдруг пошла с мамой собирать травы? Это было настолько непохоже на Татьянку, что Игорь невольно рассмеялся. Татьянка — сборщица трав? И все же пошел ее искать не на ферму и не в клуб, а в лес на знакомые поляны, куда он сам не раз ходил с матерью. Он даже не мог сказать, что им руководило. Наитие, подсознательная уверенность, что Татьянка поняла свою ошибку и он сейчас ей очень нужен? На опушке леса он увидел Оленьку и Верушку, а неподалеку от них — сидящих у обочины канавы мать и Татьянку. Мать держала в руках полынь, и Игорь услышал, как она сказала Татьянке:

— Горчей травы нет. Корова съест — молоко испортит, человек покривится. А ведь полезная трава. Немало жизней спасла. Останавливает кровь. И еще дают ее как лекарство слабым больным, чтобы аппетит был. Только требует осторожности.

Игорь весело крикнул:

— Сидят две знахарки, колдуют над травами.

— Много ты понимаешь, — сказала мать.

— И сейчас помню, как ты меня учила: ромашка — она и на полоскание идет, и голову ею моют, и от желудка помогает.

— Значит, больше знал, когда мальчишкой был, — вступилась за Наталью Захаровну Татьянка. — А теперь большой и все забыл. Скажи, для чего крапива идет? Знаешь?

— Наверное, знал, — нерешительно произнес Игорь.

— Да ты не стесняйся, — словно подбадривая сына, сказала Наталья Захаровна. — Расскажи, как однажды в чужой сад залез и попробовал это лекарство. На всю жизнь излечила тебя эта крапива от чужих яблок.

— А, это помню, — ничуть не смущаясь, рассмеялся Игорь. — Действительно, отличное лекарство. Но ведь, кроме лекарств, человеку требуется пища. А я сегодня ничего не ел.

— Так дома в печи щи, картошка. Ты дома-то был, непутевый? — рассердилась Наталья Захаровна, поднялась с земли и заторопилась домой. — Пойдем и ты, Танечка, к нам, небось тоже не обедала.

— Спасибо, я ела.

— Все равно идем, — шутливо сказал Игорь. — У нас ведь и еда особая — лечебная!

— Смеешься, а ведь ничего ты не понимаешь, — сказала Наталья Захаровна. — Скажи, отчего уха на берегу реки да на костре вкусней печной? Не знаешь? Так вот знай. Она воздухом обдутая, дымком приправленная, и травку в нее кладут…

— Сдаюсь, мама, — в том же шутливом тоне продолжал Игорь. — И в наказание готов донести до дому твой мешок со знахарскими снадобьями.

Он хотел поднять туго набитый мешок, но мать не дала…

— Ишь ты, думаешь мешочком, что Ольга с Верой унесут, отделаться. Нет, ты лучше мне сегодня дров напили.

— Пожалуйста! Я готов. Особенно если Татьянка будет напарником.

— Я не возражаю. Надо же обед отработать.

На обратном пути, когда мать с девчонками ушла вперед, Игорь спросил:

— Ты к нам приходила? Зря не дождалась меня.

— А зачем? Я приходила к Наталье Захаровне. Меня Емельян попросил сходить с ней на лесные поляны, узнать про травы. Ведь он фуражир.

— А я-то думал… — разочарованно проговорил Игорь.

— А что ты думал?

— Так, ничего!

На околице, едва они вошли в деревню, их окликнул Васька Про́цент.

— Эй, комсорг, в лесочек гулять ходил? Ужо скажу Емельяну.

— Смотри, Василий, один раз я тебя учил, как рыбу ловить, а сейчас обучу, как разговаривать.

— Это тебя надо учить разговаривать… Нет чтобы спасибо сказать — кулаком грозишь.

— Брось ты, Игорь, с ним препираться, — сказала Татьянка. — Пойдем!

— Нет, пусть он мне сначала объяснит, за что я ему должен спасибо сказать.

— За то, дорогой товарищ Шеломов, что вы в лесочке гуляли, а тем временем я вашего папашу в бесчувственном состоянии от самой церковной часовенки до дому на себе через всю деревню тащил. Другой бы бросил, а я тащил…

Игорь не ответил. Он стоял, низко опустив голову, боясь встретиться глазами с Татьянкой.

— Пойдем, Игорек, — Татьянка осторожно потеребила его за рукав.

— Ступай одна…

— Нет, мы пойдем вместе.

— Зачем он пришел? Что ему надо от нас?

Игорь шел молча. Он понимал, что никакие слова тут не помогут. Надо стиснуть зубы, сжать кулаки и молчать. Больше ничего. И не заметил, как посреди деревни из проулка им навстречу вышли по-субботнему, предпразднично разряженные Юрка Игнашов, Данька Тесов и Кабанова.

— Откуда, детишки? — крикнул Игнашов.

Игорь не ответил.

— Люди в клуб, а они наоборот, — сказал Тесов.

— Они не любят общества, — рассмеялась Кабанова.

Игорь спешил домой. Опять отец. Все видели, все, наверное, смеялись, когда Про́цент тащил его. А кое-кто злорадствовал: никак это Игоря батька — ну и ну! Один в начальстве, другой в пьянстве.

Когда Игорь увидел на кухне отца, тот сидел перед матерью и жалобно причитал, втянув в плечи встрепанную голову:

— Что же теперь делать, жена?

— А я тебе не жена.

— Все равно должна меня понять.

— И понимать не хочу.

— Значит, тюрьма! — произнес отец безнадежно. — Тюрьма.

Увидев сына, Наталья Захаровна сказала, презрительно отвернувшись от мужа:

— Вот, доходился, казенные деньги потерял.

— А я не потерял. Вытащили их у меня.

— Пьяный был. А вытащили или потерял — всё одно.

— А может быть, и растратил, — сказал Игорь, не здороваясь с отцом и проходя через кухню в горницу.

— Растратил? Еще скажешь — пропил.

— Может, и пропил.

— Да мне их утром только дали. Как же мог я их пропить? — И, видимо считая, что на это Игорю нечем ответить, назидательно изрек: — Коль не понимаешь, не говори. — И тут же признался: — Из этих денег всего десятку и взял. Да и то свою. Она мне вроде командировочных полагалась…

— На суде объяснишь…

Когда отец пошел в свою баньку, Игорь спросил у матери:

— Не выдумал он про деньги? Откуда они у него?

— В детдоме подрядились столовую строить. На лес дали. А лес детдому обещал Иван Трофимович.

— И пусть расплачивается.

— Нам тоже придется отвечать. Дом общий… Опишут дом.

— Не опишут, — не очень уверенно ответил Игорь.

Игорю не хотелось думать об отцовских делах. Поест и направится к Андрею на переправу. Не откладывать же свои комсомольские дела. И все же думал об отце. Да и все словно сговорились напоминать ему о нем. Когда он подошел к переправе, паром был на другой стороне. На берегу сидела Нинка. Теперь все свое свободное время она проводила около Андрея, и Игорь не удивился, что встретил ее здесь, у сходен. Игорь пошутил:

— Маленьких в плавание не берут?

— Не берут, — охотно подтвердила Богданова.

— Жди меня — и я вернусь?

— Боится, что я возьму баклушу.

Они стояли у самой воды, Нинка смотрела на паром, покачивающийся у другого берега, и по лицу ее блуждали солнечные блики вечерней реки.

— Твой отец вернулся?

— Он мне не отец.

— Я понимаю, тебе тяжело.

— Да перестаньте напоминать мне о нем! Надоело слушать.

Андрей подогнал к причалу паром, ловко закрепил свою посудину и, сбросив трап, сошел на берег.

— Ты где пропадал, Игорь? Тебя искал Игнат Романович. Должны вот-вот подтащить дисковую борону.

— Мне надо с тобой посоветоваться, — сказал Игорь. — И Нина здесь очень кстати. Я был в городе сегодня.

— Знаю, дед Ферапонт уже докладывал.

— У Яблочкиной.

— Я так и думал, — кивнул Андрей. — Чего она тянет с нашим заявлением?

— За этим и ездил.

— Разрешила? — иронически спросила Нинка.

— В том-то и дело, что опять советует подождать.

— А чего ждать? Не понимаю! — выкрикнул Кочергин.

— И я не понимаю, — поддержала Богданова.

— А я понимаю, — сказал Игорь. — Она боится.

— Да чего тут бояться? — снова спросил Андрей. — За нас боится?

— Не за нас, а за Русакова.

— Чепуха какая-то, — сказал Андрей. — Да я сам говорил с ним. Спросил: «Иван Трофимович, а примете меня в колхоз?»

— А он что?

— Пожалуйста, говорит…

— И со мной первый о колхозе заговорил, — сказала Нинка. — Пришел на птицеферму и спросил: «Как, Нина, думаешь в колхоз вступать?»

Игорь смутился. Он ничего не понимал. С одной стороны, Русаков… А вот с другой…

— Не в тебе дело, Нина. Ты, конечно, вступишь. А надо, чтобы все пошли за тобой. Неужели ты против? — И в эту минуту он совершенно ясно представил себе, что надо предпринять. — Знаете, что я предлагаю? Через несколько дней начнется сенокос. Предлагаю создать комсомольскую сенокосную бригаду. И показать, на что мы способны. А с последним стогом — дать наше заявление. И решение общего собрания. Все вступаем в колхоз. Вот так же, как остались в Больших Пустошах! Так как, поддержите?

— Ну конечно! Это ты здорово придумал, — с воодушевлением воскликнула Нинка.

С ней, хотя и с меньшим энтузиазмом, согласился Андрей.

— На сенокосе нам надо по-настоящему сработать. — И тут же спросил подошедшего к парому деда, своего сменщика: — Ферапонт Фадеич, ты утром сегодня работал, не замечал, что трос вроде как длиннее стал?

— Длиннее? — переспросил Ферапонт и с удивлением взглянул на Андрея. — А с чего бы ему стать длиннее?

— Он мне не докладывал, — ответил Кочергин, — а вот длиннее стал, это факт. Вот раньше ролик останавливался у самой спайки, а теперь на две четверти не доходит.

— Не иначе как река обмелела, — решил Ферапонт. — А мель — она, известно, узит берега.

— Но трап как стоял, так и стоит…

— Это тоже верно, — согласился Ферапонт. — А может, трос от жары растянулся? Рельс — что железное бревно, а летом тоже длиннее становится.

Так Ферапонт и Андрей препирались до тех пор, пока по булыжному взвозу не загромыхала дисковая борона. Ее дробный стук заглушал колесный трактор, которым управлял Игнат.

— А ну, отойди, ребята, еще задену.

Игнат втолкнул борону на паром. Игорь закрепил ее врастяжку длинной цепью.

— А на той стороне как, Игнат Романович?

— Вытянет другой трактор. Вон он идет. Счастливого плавания!

И укатил.

Когда отчалили от трапа, единственным пассажиром парома был сменщик Андрея дед Ферапонт, который, как бывал обычно на работе босой, в одних бязевых штанах и нижней рубахе, так в этом облачении и переправлялся на другую сторону в гости к какой-то своей родне.

Дед Ферапонт стоял у перекладины и философствовал по поводу того, что вот и он, наконец, пассажир.

— Любо-дорого вот так ехать и смотреть, как другие тянут трос, а ты стоишь, знай себе, покуриваешь и поглядываешь по сторонам, так сказать, любуешься природой. Хорошо быть пассажиром! Особенно если тебе проезд бесплатный. Эх, были бы Большие Пустоши поближе к городу, я бы заместо парома на железную дорогу пошел. Там, сказывают, дают в году бесплатный билет в любой конец — туда и обратно по всей стране. Ух, и закатился бы куда подальше! Ну, к примеру, верст за тысячу. Все-таки интересно, как там, за тысячу верст от Больших Пустошей, люди живут.

И вдруг Ферапонт увидел, словно трос отказался повиноваться ребятам, баклуши вырвались из рук, и тут же баржа круто повернула вдоль реки и медленно поплыла по течению. Он только и успел подумать: «Трос оборвался, паром несет на камни, ох, царица небесная, спаси и помилуй!» И закричал:

— Прыгай, ребята! Убьет на камнях. — Но так как ни Андрей, ни Игорь не прыгнули, он закричал еще громче: — Ну что ты, черт безногий, стоишь?.. На камни идем! В щепку разнесет! — И, уже не ожидая, когда прыгнет в воду Андрей, перекрестился и, как был — в бязевых портках и нижней рубахе, так и махнул за борт.

Через несколько минут Ферапонт уже был на берегу и весь мокрый бежал вдоль берега и кричал:

— Ой, спасите! Ой, ратуйте!

К нему со всех сторон спешили люди. Но как спасти плывущий к камням паром, никто не знал.

Едва баржу повернуло вдоль реки, Игорь сразу понял, что оборвался трос.

— Андрей, надо и нам прыгать. Бросит на камни — пропадем!

— Разворачивай цепь!

— Разнесет в щепу!

— Делай, что говорю. Крепи цепь на тумбу. — И, не ожидая, пока Игорь выполнит его приказ, намотал другой конец цепи на колеса дисковой бороны и стал толкать ее на край парома.

— Ну как, закрепил? А теперь сюда. Давай ее в воду!

— Ты с ума сошел.

— Толкай, говорят. Может, удержит вместо якоря.

И в следующее мгновение дисковая борона всей своей тяжестью сорвалась с парома и плюхнулась в речку, подняв в воздух брызги взбаламученной воды. Ребята замерли. Удержит этот якорь баржу или будет волочиться следом за ней?

— Надо было бросить ее боком, а не колесами, — сказал Игорь. — Может быть, скорей зацепилась бы.

— Да вся бы поверху шла. А тут — все диски на дне.

Хотя баржа явно замедлила ход, все же течение тянуло ее все дальше и дальше, и вот уже на повороте вдали показались пороги.

— Хоть бы зацепило ее, окаянную! — с отчаянием, чуть не плача, закричал Андрей.

— Сними протез!

— Успею.

— За меня в воде держись!

Неожиданный толчок сбил их с ног, они перекатились на другую сторону парома. И там лежали у самого бруса не двигаясь, прислушиваясь к поскрипывающей барже — движется она или только покачивается на речной быстрине.

— Андрюха, а вроде как заякорило.

И все же сразу подняться не решились. Черт ее знает, эту посудину. Еще качнется, поплывет, и начнет ее ломать. Но баржа стояла на самодельном якоре крепко.

Через полчаса на берегу показались два восьмидесятисильных трактора. На лодке Игнат Романов подвез к парому конец троса, и втроем они зачалили им паром. После этого Игнат скомандовал:

— А ну, на лодку пересаживайтесь, ребята!

— Я не могу, — сказал Андрей. — Не полагается мне уходить с парома. Не по закону.

— А как трос оборвется да по тебе ударит, это будет по закону? Ну, давай, время не веди.

Против этого трудно было что-либо возразить Один раз их трос миловал, второй раз рассчитывать на это было уже слишком опасно. Лодка прошла мимо парома, взяла немного в сторону, и в это время Игорь увидел, как баржа слегка подалась вперед, развернулась и, таща за собой затопленную борону, пошла все быстрее и быстрее вверх по реке.

На берегу их обступила толпа. Андрей сокрушенно сказал Русакову:

— Не знаю, Иван Трофимович, как все случилось. Пришлось заякорить бороной. Иначе бы от баржи щепки остались.

— Это было бы полбеды. От вас ничего бы не осталось.

— Не осталось бы, верное слово, не осталось бы, — запричитал откуда-то вынырнувший Ферапонт. — Уж я-то кричал им, Иван Трофимович, а они что глухие. Ну, думаю, один выход: надо прыгать, людей звать, может, помогут. Небось слыхали? Оно, конечно, я пассажиром был, так сказать, не обязанный, ну а все-таки сознательность есть у меня и опять же опыт, ну я и подмог.

— Вижу — помог, даже весь промок.

— В воде был — сухим не вылезти.

— Стараешься вылезти.

— Зря напраслину возводишь, Иван Трофимович. Чего мне стараться? Мою собственную личность должен был спасать паромщик, а я сам выплыл.

— Ладно, дед, будем считать, что оправдался. — И Русаков сказал ребятам: — Ступайте домой, тут и без вас справятся.

Когда поздно вечером Игорь пришел домой, то застал в горнице Русакова. Не его ли ждет председатель? Но тут же все понял: за столом сидела мать, напротив — понурый отец, а между ними Иван Трофимович. Все ясно, ведь деньги, что потерял отец, предназначались колхозу.

Отец говорил:

— В пиджаке деньги были. Хотя пьян был, а как вышел из автобуса, помню, еще пощупал карман — тут ли? Все в порядке было. А потом словно в омут провалился… Очнулся, когда Васька Про́цент меня тащил по деревне. Он взял, больше некому!

— Не о том ты говоришь, Егор, — перебила его мать. — Ну пусть Васька Про́цент. А ты его поймал? То-то и оно. Надо где-то деньги достать, Иван Трофимович, а может, рассрочку колхоз даст?

— И вы, Наталья Захаровна, не о том говорите, — сказал Русаков.

— Да мы с Игорем за год расплатимся.

— Так, значит, Егора вызволите из беды, а сами себя подведете!

— И вы, Иван Трофимович, не о том говорите, — вмешался Игорь. — Отцу я бы все до копейки отдал. Сам бы голодал. Только разве он мне отец?

— Не смей так говорить! — крикнула на сына Наталья Захаровна. — Не смей! — И умоляюще взглянула на Русакова. — Иван Трофимович, что же делать? Что же, так и пропадать человеку?

— Есть один выход, Наталья Захаровна. Думаю, что правление на это пойдет…

— Вы дайте ему только рассрочку. Он со своих заработков выплатит.

— Нет, на это мы не можем пойти… Под фу-фу мы лес отпустить не можем… А выход такой. Становись, Егор, на стройку нового птичника. И заработаешь, и с долгами расплатишься.

Отец порывисто поднялся.

— Дешево купить меня хочешь, Иван Трофимович.

— Мое дело такое — хозяйственное. Но не купить тебя я хочу, а сгубить не хочу! Подумай и завтра дай ответ. А то детдом и так телефон оборвал: деньги посланы, когда будет пиломатериал?

Русаков попрощался и пошел на улицу. Игорь догнал его у ворот.

— Иван Трофимович, когда на пойме сенокос начнем?

— С поймой задержка вышла. Вода чуть не до июня стояла. И получилось — на суходолах сено стогуем, а с поймы — ни травинки…

— Еще дня три-четыре ждать?

— Не больше.

— Вот я и хотел с вами, Иван Трофимович, поговорить о сенокосе на пойме. А что, если нам создать отдельную бригаду выпускников. Как вы думаете?

— Я, Игорь, понимаю тебя, но боюсь, выйдет ли?

— А почему нет, Иван Трофимович. Это Же не постоянная бригада… Будем жить где-нибудь в сарае… А за стряпуху и питание высчитаете.

— В стряпухе ли дело, Игорь?

— А выработку дадим — никому за нами будет не угнаться.

— Охотно верю.

— Так зачем же нас смешивать со всеми?

— Наоборот, я хочу выделить вас. Пусть весь колхоз видит, вот какая у нас молодежь! На тракторной косилке кто? Ребята! На подборщике и стогометателе кто? Они же! И ремонтируют всю технику на сенокосе они…

— Тогда тем более, — стоял на своем Игорь, — я не понимаю, почему вы не хотите, чтобы мы создали отдельную бригаду?

— Да потому что мало скосить траву, ее надо высушить, подвезти, сметать. А ежели я пущу за тобой только ваших ребят, так мы без сена останемся. Пойми, Игорь, простую вещь: за широкозахватной косилкой еле-еле управятся все Большие Пустоши. Вот ежели с ручными косами пойдете да будете рассчитывать скосить два гектарчика, тогда, конечно, можно организовать отдельную бригаду. Этого ты хочешь? Уверен, что нет. И вряд ли тебя поддержат твои товарищи. А если сомневаешься — давайте решим вместе.

Русаков махнул Игорю и зашагал по ночной деревенской улице. Неужели ребята предпочтут работать самостоятельно? Ведь, что ни говори, заманчиво было бы выйти на сенокос своим кружком. Косцы они слабые, что с них взять! А за такими косцами и сгребальщикам дела маловато. Главное — своя компания! Девчонки, мальчишки. Хватит времени повеселиться да подремать под стожком — ведь с танцев приходят поздно. Но нет, предпочтут косить не меньше тридцати гектаров в день, и всю технику соблюдать в порядке, и быть среди народа: людям норма, и им такая же!

Мысль о том, что представляют ребята как единое целое, не раз вызывала раздумья у Русакова. Как произошло, что они пошли за Игорем? Школьный коллектив, чувство единства? Нет, коллектив их был весьма нестоек, и как только кончили школу, они бы разбрелись по жизни. Но и в Больших Пустошах каждый из них живет какими-то своими особенными, не всегда ясными желаниями в настоящем и надеждами на будущее. Нет у ребят общих жизненных замыслов, разные их ждут судьбы, школа не закрепляет детскую дружбу на всю жизнь. Так почему же все-таки ребята пошли за Игорем?

В сумеречной темноте ночи Русаков заметил, что кто-то стоит у калитки его дома. Ночные приходы всегда не к добру. Жди беды. И тут же узнал Андрея Кочергина.

— Ты чего не спишь, Андрейка?

— На переправе был, смотрел трос. Подпилили его, Иван Трофимович, в самом конце.

— Знаю. А чтобы не заметно было, несколько жилок оставили да грязью закидали…

— Но зачем это сделали? Кто сделал?

— Кто — пойди найди! Вряд ли сыщется виноватый. А зачем — это для меня ясно. Расчет был. И немалый. Переправу в щепки — машины на ту сторону не перебросим, ну и придется колхозу на поклон идти: люди добрые, скосите. Хоть половину себе возьмите, а скосите. Счастье, дисковка на пароме оказалась, и ты догадался заякорить ею посудину.

— Надо бы к утру связать трос.

— Мастерским уже дано распоряжение, чтобы к шести часам — не позже.

— Надо бы к трем. К рассвету.

— Да ведь паром с шести начинает работать.

— А чтобы все видели: кто-то думал колхозную переправу нарушить, а она, чуть забрезжило, уже в ходу. Как вы? Не против? Тогда я пойду на свой крейсер. Передам ваше распоряжение и помогу срастить трос.

И, ничего больше не сказав, зашагал к реке, припадая на одну ногу. Русаков посмотрел ему вслед и подумал: великое дело коллектив, но чем он силен, не такими ли личностями, вроде этого парня, Андрея Кочергина? А иные требуют — не давай ей воли, под сомнение бери, не доверяй. Такая личность взяла бы да и сиганула в речку вроде деда Ферапонта, а паром о камни…

На поемные луга вышли все Большие Пустоши. Даже Васька Про́цент взял грабли. Он ворошил сено. И на том спасибо. А Игорь вел из края в край поймы тракторную сенокосилку. Изредка он поглядывал на небо. В небе кое-где растеклись прозрачные перистые облака — к дождю, говорят. Но это полприметы. Ежели перистые с запада, из гнилого угла — будет дождь, а с юга — на устойчивую погоду. Почему? Да потому, что на Большие Пустоши с юга редко тучи нагоняет, да к тому же вчера по радио передавали — на юго-востоке страны ясная, сухая погода продержится еще несколько дней. Значит, коси, Игорь! Пятнадцать — так пятнадцать, а сможешь, так и двадцать. Не бойся, не под дождь уложишь.

Игорь тянет косилку неоглядным загоном. На пойме есть где разгуляться! А солнце так греет, и сухой ветерок так сушит, что к полудню уже идут с граблями — сено ворошить. И нет лучше запаха разнотравья, особенно ежели в нем попадается белый клевер. Но его тоже надо понимать. Еще нет на небе ни облачка, еще, казалось бы, ничто не предвещает ненастья, а травы уже источают какой-то влажный дурман. Тогда медленно сохнет трава, каждый стебелек невидимо для человека томится в своем соку, и тяжело вдруг становится сердцу, и тревожно, словно задыхаясь, бьется оно: что же будет, столько травы в рядках, а не сохнет она, потому что пропитывается влагой еще не видимой, но близкой непогоды. Зато как хорошо дышится, когда запах травы легок, когда он проникает к тебе в кабинку с жадным дуновением ветра и просто на глазах у тебя темная чистая зелень скошенной травы светлеет, становится воздушной, словно поднимается над землей, и ты знаешь — будет солнце и будет ветерок, и к вечеру на пойме поднимутся стога сена. Коси, Игорь, не бойся!

В полдень привезли обед. Пойма большая, всех в кучу не соберешь, и, начиная с ближнего к Большим Пустошам конца, обед развозили в термосе по всей пойме. Сенокосильщики, подборщики, стоговальщики обедали в дальнем краю. Собрался почти весь класс: Шеломов, Игнашов, Рюмахин, Поляков… Девчонки… Даже Татьянка со своим медпунктом. Игорь после разговора с Русаковым о сенокосной бригаде был не очень общителен и не скрывал своей обиды на ребят. Они поддержали председателя. Вот так комсомольская солидарность! Но он больше делал вид, что недоволен. А сам был захвачен общим настроением и работал как зверь. Он был таким, как всегда: что бы ни случилось, свое дело он выполнял свято и, словно на зло своим противникам, еще лучше, чем обычно. Когда Игорь подсел к обедающим, Нинка Богданова сказала ему из самых лучших побуждений и желая примирить его с Русаковым:

— Ты, Игорек, не прав. Ну посмотри, сколько травы повалили, сколько уже высушено. А что бы сделали мы одной своей бригадой?

— А то же самое, если не больше.

— Все-таки упрямо держишься за ручную косьбу?

— Чепуха. Я всю ночь думал и пришел к выводу — надо было на косьбе создать две бригады. Одну нашу, механизированную, а другую из большепустошцев — на сушке, возке, сгребании. Вот тогда мы были бы действительно во главе и для примера.

Нинка улыбнулась. Внешне, конечно, новый проект Игоря выглядел заманчиво. Но она видела всю его бесполезность. На сенокосе труд механизаторов перемежается с ручным, и выделить в одну бригаду одних и в другую других просто невозможно. Так о чем тут снова спорить?

Игорь не ответил. Но совсем не потому, что его убедила Нинка, или не нашелся, что ей ответить. Просто он увидел, как совсем близко, на повороте, остановился председательский вездеход — и из машины вышел Русаков, а спорить при нем он не хотел.

Иван Трофимович подошел к ребятам и оглядел бескрайнюю даль поймы. Он был хмур, явно чем-то встревожен, и все невольно умолкли. Наверное, что-нибудь не так сделали — быть разносу! Но Русаков опустился на землю рядом с Татьянкой и весело спросил, заглядывая в термос:

— Рад бы поесть, и есть что поесть, да нечем… Вот уж верно: дорога ложка к обеду.

— Я пообедала, — Татьянка протянула ему свою ложку.

— А не объем?

— У Игоря сегодня плохой аппетит, — сказал Игнашов. — Так что можете не стесняться, Иван Трофимович.

— А если я твоего прихвачу?

— Опоздали. Я свое съел, — и Игнашов похлопал себя по животу.

Как всегда после обильной еды, Игнашов был склонен ко всякого рода меланхолическим размышлениям.

— Я, как ни странно, доволен своей работой. Честное слово! Она не требует затраты умственной энергии, а следовательно, не расходует большого количества нервных клеток. В сущности говоря, что такое долголетие? Игорь, тебя не занимал этот вопрос? Нет? Напрасно. Долголетие — это ограниченность впечатлений или, как я уже упоминал, экономное расходование нервных клеток. А значит, если хочешь сохранить здоровье и упругость мышц — живи прошлым, имеющимся картотечным запасом памяти. Обратите внимание на отрешенность индусских браминов…

— Откуда у комсомольца такая философия? — иронически спросил Игорь.

— А что, разве размышления над современными биологическими проблемами запрещены? — удивился Игнашов.

— Нечего болтать всякую чепуху.

— Я думаю, что это уж не такая чепуха, как кажется, — сказал Русаков. — Во всяком случае, она имеет своих последователей и свои весьма печальные последствия. Если хотите, могу это доказать на жизненном факте. Послал я вчера одного вашего товарища — скажу прямо: Даниила Тесова — вверх по реке на Кривую протоку и дал ему самое простое задание: сиди на берегу и поглядывай, чтобы в этом узком месте ни одно бревнышко не задерживалось. В общем, сиди с багром, поглядывай и отдыхай. Так поди же ты, мало ему показалось сидеть и отдыхать. Решил лучше спать. Наверное, как ты, Юрий, он берег нервные клетки. Во сне ведь они не только не расходуются, но и восстанавливаются. Так вот, заснул этот самый Даниил Тесов и не заметил, как залом образовался. Бревно на бревно — всю протоку забило. А Тесов проснулся со своими неизрасходованными нервными клетками и звонит: «Иван Трофимович, я, пожалуй, домой пойду, тут этих бревен нагнало — толкай не толкай — всех не перетолкаешь…» Так вот я и думаю, что этот ваш самый Тесов твою, Юрий, философию воплощает в жизнь. Бережет нервные клетки, не утруждает себя раздумьями. И в этом ты, Игнашов, видишь секрет долголетия?

— А в чем вы его видите, Иван Трофимович?

— Надо жить каждым часом, ощущать его в работе, в движении собственных мыслей. И тогда…

— Через год будешь стариком?

— Тогда практически жизнь удлинится в десятки раз. И во всяком случае, ты не будешь укорачивать жизнь других. Но все-таки мне думается, что вся твоя философия — обычный треп!

— Он просто паршивый индивидуалист, — сказал Игорь.

— Зачем же так? — остановил Игоря Русаков.

— Не люблю людей, которые слишком много носятся со своей личностью.

— Позвольте, — запротестовал Игнашов. — Разве я хоть словом обмолвился насчет личности? Да еще при Игоре? Никогда. С некоторых пор Игорь стал относиться к личности как испанский бык к красному цвету. А попасть ему на рога мало удовольствия.

— И остерегайся! О чем бы ты ни говорил, за этим всегда скрывается протест против коллектива, славословие индивидуализму и прочие бредни.

— Бредни могут быть и у защитников коллективизма, — сказал Игнашов. — Мы знаем твой коллективизм.

— Казарма, солдатчина — это ты хочешь сказать? — спросил Игорь. — И что с того? Может быть, и казарма. Все зависит от условий. Казарма, общежитие, само-дисциплина. Личность всегда и во всех случаях должна подчиняться общим интересам, воле коллектива. Так я считаю. И так считает партия.

— Постой, постой, парень, — остановил его Русаков. — Если каждый из нас будет ссылаться на партию, то, конечно, доводы приобретут убедительность. Но трудно будет потом сказать, а какова же в действительности точка зрения партии? Во всяком случае, запомни одну мудрость, которую знают все шахматисты: оттого, что ты во время ходов будешь стучать фигурами по доске, ходы твои не станут лучше.

— На некоторых надо стучать кулаком по столу. Тогда они скорее поймут, где их место.

— Ты серьезно, Игорь? — спросил Русаков.

— Вполне.

— Это хуже. Во всяком случае, запомни, что здесь тебе никто не позволит это делать. А вот вопрос о личности и коллективе действительно очень интересный и, я бы сказал, один из важнейших. Но не так, как это понимают некоторые. Все раскрывается иначе, чем представляется на первый взгляд.

— Например, на опыте сегодняшнего сенокоса, — перебил Игорь. — Вы, Иван Трофимович, конечно, из уважения к человеческой личности и из пренебрежения к интересам коллектива согнали сюда население всех Больших Пустошей? Всех своих конторщиков и весь административный состав. Стариков и ребятишек. Даже отпускников и рабочих лесопункта зацепили. Правда, без принуждения. Но что значит принуждение? Неизбежная необходимость. Покосы — на колхозных лугах, дрова — в колхозном лесу, лошади, на которых вспахивают усадьбы, — в колхозной конюшне. Выходит, Иван Трофимович, личность вы поприжали. В интересах колхоза, но поприжали. А теперь продолжайте. Раскрывайте так называемую проблему личности и коллектива, проблему, которой нет и которую, боюсь, вы выдумали. Нет такой проблемы и не может быть! Как нет проблемы ручья, реки, моря. Ручей впадает в реку, река в море.

Иван Трофимович, улыбаясь, смотрел на Игоря. «Ну, брат, и спорщик ты! Тебя не собьешь. А попытаешься, сам собьешься. Особенно здорово с сенокосом получилось. Всех, всех согнал! Вот тебе наглядный примерчик, как личность должна подчиняться общим интересам и воле коллектива. И все же, что там ни говори, а человек всегда личность, а не какая-то дробь в комбинации больших чисел. Так что же ответить парню?»

Русаков медлил. Он протянул руку к бидону с квасом, налил себе кружку, не спеша выпил и только после этого, словно еще раз проверяя свои мысли, сказал спокойно, без запальчивости и растягивая каждое слово, как бы испытывая его упругость:

— Видишь ли, Игорь, недавно в одном журнале я читал, что некоторые биологи рассуждали так: если для вида — польза, то для индивидуума удовольствие. На основании этой теории можно сделать такое заключение: если убийца приговорен к смерти, то ничего, кроме удовольствия от предвкушения смерти, убийца чувствовать не должен. Но так же неправы биологи, утверждающие, что в природе происходит борьба всех с каждым и каждого со всеми. Все это чепуха! И помни, Игорь, что при всей удачности примера с сенокосом он ничего не доказывает. И вообще, сравнение еще не доказательство. Ведь по-твоему выходит, что коллектив и личность находятся в вечной борьбе. В сущности, то, что ты утверждаешь, — это и есть индивидуализм, только навыворот. Но в наших условиях нет этой борьбы. Социалистическая революция была во имя личности. И коллектив — это не особое какое-то существо, а объединение личностей во имя личности. Так как же ты можешь говорить о том, что мы — это всё, а я — это ничто! Я и мы едино. И вместе — всё.

Русаков отмахнулся от слепня, и, по-прежнему не спеша, словно ему было неохота спорить в такую полуденную жару, сказал, откинувшись на землю и разглядывая безоблачное синее небо:

— Я бы не стал разводить всю эту философию вокруг «я» да «мы», если бы сегодня с ней не было связано слишком многое в нашей жизни. Все учитываем, а вот, поди же, о заинтересованности людей не просто материальной, а всей жизнью в деревне забываем. Личность — это то, что мы должны воспитать в каждом колхознике. Личность, полную самоуважения, честного отношения к труду и человеческого достоинства.

Я хочу, Игорь, чтобы ты понял, — продолжал Русаков, — почему я так рьяно защищаю личность человека. В начале коллективизации сводили в общие дворы лошадей, сваливали у кузниц плуги и бороны, ссыпали в общественные склады, или, как их у нас называли, гамазеи, семена. Мужики, что побогаче, посмеивались: двадцать лодок еще не пароход. Это верно. Но когда двадцать лодок в артели, то можно заработать и на пароход.

— Но разве коллективизация не была качественным изменением личности крестьянина? — возразил Игорь.

— Правильно. И эту личность мы развиваем. Личность в коллективе. Как же без этого дальше двигаться? В лучшем случае будем топтаться на месте. И, если говорить, ребята, откровенно, то когда решался вопрос — оставаться вам или нет в Больших Пустошах, то не во всем было соблюдено уважение к личности. Будем откровенны. Вот ты, Игнашов, хотел остаться? Нет. Кабанова Луша хотела работать в колхозе? Нет. Игорь, я чувствую, ты возмущен, в бой рвешься. Погоди, не спеши! Ты пойми, деревне не нужны ни временные работники, ни нахлебники. Ей нужны умные наследники.

— Так что же вы канителитесь с нами? — выкрикнул Игорь. — Гоните к черту, и весь разговор!

— Ошибаешься, этого никто не хочет. Но одни кричат об энтузиазме и жмут на все гайки, думая, что этим они помогают колхозу, а я, грешным делом, считаю, что не нужно кричать об энтузиазме и не надо жать на личность. Пусть человеку полюбится земля, полюбится пахать и хлеб выращивать.

Игорь не ответил. Пренебрежительно посмотрел на Игнашова. Де-мол, вот кто слушает вас, Иван Трофимович, разиня рот, а с меня хватит.

— Нет, ты подожди, — остановил его Русаков. — Разговор не закончен.

— Все ясно.

— Думаю, не все и не всем. А я к чему вел разговор? Раз личность не нуждается в колхозе, то скатертью ей дорога на все четыре стороны. А конкретно так: скажите, уважаете вы Тесова?

— Барахло стиляжное, — сказала Богданова.

— А что скажешь о Лукерье Кабановой? Даже на сенокос не вышла. Думаю, и она нам не нужна.

— Факт, не нужна, — поддержал Русакова Рюмахин.

— Но это мы так считаем. А Тесов и Кабанова считают, что мы без них не проживем, что они нам позарез нужны, и потому поплевывают на все. Так вот, если перейти от разговора к делу, мое мнение такое: Тесову и Кабановой сказать: прощайте, дорогие, устраивайтесь в жизни, как умеете, а нам вы тоже не нужны. Как по-твоему, Игорь?

Но что ответил Игорь, Русаков уже не слыхал. Он рванулся навстречу Емельяну, который вскачь перемахнул через неширокую осушительную канаву и, осадив чалую лошадь, легко выпрыгнул из седла.

— Залом, Иван Трофимович!

— А разобрать пробовал?

— Одному никак не управиться.

— А Тесов?

— Его и в помине нет. Да и без толку. Там нужна целая бригада. Уж больно все спуталось…

— Из леспромхоза никто не приезжал? Я им звонил. Ведь лес-то их. Да и время не терпит.

— А у них эти заломы разве в одном месте?

Емельян и Иван Трофимович присели на ворох сена, их обступили ребята. Было одно ясно: по вине Даньки произошел залом. Но почему так взволнованы председатель колхоза и фуражир, было непонятно. Лес-то не колхозный, а леспромхоза — чего же беспокоиться? И почему так все срочно? Не разберут залом сегодня, разберут завтра. Наконец Русаков поднялся, оглядел покос и сказал Емельяну:

— Косьбу прекратить! Всех на сушку сена и стогование. — И, уже обращаясь к ребятам: — Ну, кажется, на этот раз без бригады выпускников не обойтись… — Никто не перебивал, хотя каждому хотелось поскорей узнать, что произошло, почему прекращается косьба. — Ребята, подробно объяснять нет времени, а обстановка: изменился ветер, и завтра прогноз погоды сулит небольшие дожди. Не вас учить — пять минут дождь, потом за пять часов не высушить сена. Да и сколько его испортишь, если зачастит дождичек…

— А вешала где, Иван Трофимович?

— В них-то все и дело, продолжал Русаков. — Жерди для вешал должны были быть сегодня уже здесь. Жерди мы рубили на леспромхозной делянке, чтобы свой лес не портить, и погрузили в шаланду… А ей дорогу преградил залом. Так вот, ребята, сейчас Емельян пригонит автомашину, едем в Большие Пустоши. Там у переправы возьмем багры, захватим кое-какую одежонку, у кого есть — резиновые сапоги, и на Кривую протоку. Все ясно?

— Все, — ответил Игорь и побежал к трактору.

И вот Емельян заворачивает на пойму какой-то колхозный грузовик. А через полчаса бригада выпускников уже мчалась в машине к Большим Пустошам.

Игорь забежал домой, переобулся в резиновые сапоги и, натянув на плечи ватник, на ходу крикнул матери, что он едет на Кривую протоку разбирать залом. Едва успел он скрыться за воротами, как во дворе появился отец. Вот уже более недели он жил в Больших Пустошах, что за последние годы с ним редко случалось, и, как он говорил, отягощал себя колхозной работой. Но иного выхода у него не было: вместе с другими плотниками он ставил новый птичник, отрабатывал потерянные деньги.

— Это куда Игорь побежал? — спросил Егор, садясь за обеденный стол.

— Залом на Кривой протоке, — ответила Наталья Захаровна.

— Место знакомое. Помню, однова там древесины набило — полкилометра не меньше, два дня разбирали да проталкивали. Игорь даже мне помогал. А за сколько подрядились, не знаешь?

— Не спрашивала.

— Жалко, меня не позвали.

Егор ел неохотно. Он то и дело вставал с табуретки, потом вновь садился, — видимо, его что-то беспокоило. Наконец он решительно поднялся из-за стола.

— Молока хочешь? — спросила жена.

— Нет, — ответил он уже из сеней и направился в сарай. А через несколько минут он вышел оттуда с длинным багром и, ничего не сказав, зашагал к калитке.

— Ты далече собрался?

— На Кривую протоку.

— А на птичник?

— Упрежу, там найдется кому за меня топором потюкать. А на заломе я за полдня заработаю больше, чем за неделю.

— Туда полдня пешком идти.

— А на машине и за месяц не доберешься — кругом болото.

— Ты хоть наведайся к Русакову, чтобы зря туда не топать. Может быть, и без тебя управятся.

— Мальчишки управятся? А я погляжу, как они управятся. Тут дело хитрое, Наталья. Как приду, свою цену — полста рублей — спрошу. Не дадут? Не надо. Погожу. Зато, как ничего у них не выйдет, и семьдесят пять выложат да еще поклонятся.

Он все же зашел в правление. Спросил Русакова. Ему ответили: уехал на Кривую протоку. С ребятами уехал. Обидно, до болота можно бы на машине. А там, конечно, десять километров пешком. В нерешительности потоптался у крыльца колхозной конторы. Может, не стоит ходить? Как бы не так! Дурак он, чтобы отказаться от верной полсотни! Эх, бывало, только слушок о заломе — он тут как тут с багром. Стареешь, Егор, стареешь.

Еще было совсем светло, когда Егор добрался до Кривой протоки. Он был выносливый ходок и, выйдя после колхозной бригады на час позже, да и до болота пробираясь пешком, поспел к залому, едва ребята успели замочить в речной воде свои багры. Да, залом на Кривой протоке был хоть и не так велик, какой однажды в этих местах пришлось ему разбирать, но все-таки и не малый — так метров на сто, не меньше. Бревна, как и полагается при заломе, сплошь покрыли речку от берега до берега, они переплелись между собой, стояли торчком, словно вбитые в речное дно сваи, — и по тому, что сплошной настил уже наползал на песчаную отмель, Егор сразу понял: река забита бревнами почти до самого дна. Это уж не залом, а заломище!

Ребята суетились. Над рекой стоял многоголосый шум, каждый как мог старался протолкнуть на чистую воду свое бревно, и в этой сумятице никто не заметил стоящего на берегу и неодобрительно покачивающего головой Егора. Первым его увидел Русаков и удивленно спросил:

— Ты как сюда попал?

— Ногами, Иван Трофимович. Притопал ногами.

— Ты же на птичнике должен быть.

— А я свой урок выполнил и к вам пожаловал. Нельзя разве? Даже багор прихватил. Могу помочь. Только не знаю, кто у вас в артели за старшего.

— Я, — сказал Русаков.

— Ты старший по колхозу, а тут артель… За сколько ребята взялись растащить залом? Много леспромхоз денег посулил?

— Много. Сразу и не сосчитать, — улыбнулся Иван Трофимович.

— Рублей двести на артель?

— Мало кладешь.

— Ну, двести пятьдесят.

— Бери еще выше!

— Выше? — переспросил Егор и по глазам Русакова увидел, что председатель говорит с ним несерьезно и сразу разгадав, что он, Егор Шеломов, тоже не прочь подзаработать на заломе. Ну что же, если так, то можно и ему сказать напрямик. И спросил: — А сколько ты, Иван Трофимович, мне положишь? Из артельных выделишь полсотни?

— А ты артель спроси. Вон Игорь у них старший. Попробуй, может, по-родственному и столкуетесь. — И крикнул: — Игорь, иди-ка сюда! Вот батька твой хочет в пай вступить, просит полсотни. Как считаешь?

Игорь пробрался через завал бревен.

— А мы сами справимся, Иван Трофимович.

— Смотрите, вы хозяева. Только, как говорят на ярмарках, сегодня за так, а завтра — пятак.

И, положив перед собой багор, Егор присел на вытесненные из воды бревна, не спеша достал кисет и, щурясь на заходящее солнце, закурил: «Действуйте, действуйте, а я посмотрю на спектакль». Он сидел, вытянув ноги, и, глубоко затягиваясь табачным дымком, с любопытством наблюдал, как ребята мечутся по вздыбленному деревянному настилу Кривой протоки.

— А вы не бегайте, вы поспокойнее. Залом не футбол! — многозначительно усмехаясь, говорил он, но на его советы никто не обращал внимания. — Не то бревнышко держит, которое сверху, а которого не видать. Оно под водой, может, на самом дне лежит, а вы, огольцы-молодцы, того не соображаете.

Видимо, Русаков все же услышал Егора.

— Егор Трофимович, ты бы лучше шел домой. Сам не работаешь и другим мешаешь.

— Уйти я, конечно, могу, — ответил Егор, — но только по своей воле. Потому как Кривая протока государственная, и, может, я сюда пришел по своим делам, искупаться охота…

И не двинулся с места, продолжая глубокомысленно рассуждать о том, что всякое дело своего опыта требует, а залом особенно, потому как дело это путаное и сразу что к чему не понять.

Русаков махнул рукой и вернулся к ребятам, а Егор прилег на теплый песок. Он, конечно, не пропускал ни одного шага своих конкурентов, но и не мог не отдать им должное. Хватки маловато, но себя не жалеют. Багры так и ходят, так и ходят! Ему бы этих ребят! Но вдруг подумал: как же так — сенокос в разгаре, а колхоз с заломом связался? Тут что-то не так. И, только взглянув вверх по реке и увидев приткнувшуюся вплотную к залому груженную жердями шаланду, все понял. Так вон оно в чем дело! Надо сушить сено, а в шаланде жерди. Тут рубль пожалеешь, потом убытков не оберешься. Давно ли колхоз его прижал с детдомовскими деньгами, а теперь он прижмет колхоз. Хоть маленькое, но отмщение. Мелькнула мысль: а ведь колхоз его и выручил. Но Егор отмахнулся от этой мысли: нечего сказать, выручил — привязал его с топором к птичьей ферме да на свои расценки посадил — разве их сравнишь с частным уговором? В общем, ничем он колхозу не обязан. А жизнь его вот на этот залом похожа. Все перепуталось, и как ее распутать — неведомо.

Игоря раздражало присутствие отца, мешало работать… «Чего он ждет? Признаем свое бессилие? Ну нет. И день, и два, и три проторчим здесь, а залом разберем».

Ребята стояли цепью вдоль головы залома и по команде то Игоря, то Русакова каждый старался вытолкнуть на воду свое бревно. Пятнадцать человек, они отрывали от огромного деревянного тела пятнадцать бревен, но тут же откуда-то снизу всплывали новые, и тогда Игорю казалось, что он сражается с огромным распластавшимся по Кривой протоке драконом.

Летние сумерки уже давно окутали речную низину, а залом по-прежнему дыбился от берега до берега, и, пожалуй, он стал еще больше и, в чем боялся себе признаться Русаков, плотнее. Что-то надо было решать и делать. Он прикидывал: а что, если разгрузить шаланду и перевезти жерди до большой дороги? Но на чем? Машина не пройдет, да и на телегах не проехать. На себе? Сколько же потребуется дней и людей. Нет, нет, единственный выход — протолкнуть шаланду. И не позже утра. Он оглядел цепочку ребят. Они по-прежнему орудовали баграми, но их движения уже не были так быстры и энергичны, как час назад, они явно устали, и это нетрудно было заметить даже в сумерках белой ночи, которая делала их похожими на тени. Русаков подошел к Игорю, отозвал его и, немного помолчав, сказал:

— Давай посоветуемся. Дела наши не очень блестящи, скажем прямо, худые наши дела. И, честно говоря, это прежде всего моя вина. Знал ведь, что Тесов ненадежный парень, а все-таки послал его сюда. Жалко было отрывать хороших ребят от сенокоса, да и думалось — обойдется, никакого залома не будет. А на рейде прорвало запань. А вторая моя ошибка — думал, неужели с такими ребятами, как вы, не справимся с заломом? Но, оказывается, тут залом хитрый… Тут большое уменье нужно. Так вот, как быть — честно признаем свое бессилие и пойдем на поклон к твоему отцу или совершим третью ошибку — будем биться лбом о стенку?

— Но почему вы уверены, что он сможет распутать залом?

— Он тут, наверное, рабатывал… Ты не знаешь?

— Приходилось, конечно, раз даже меня с собой взял. Но все равно, нельзя поощрять рвачество, Иван Трофимович! Что ребята скажут? Нам не платят, а рвачу — пожалуйста! Нет, я против. Надо немного передохнуть — и снова за багры. Не отступать. А еще, если по-честному говорить, в какое положение вы поставите меня. Если мы пойдем на поклон к моему отцу, то ведь мне и слова нельзя будет сказать ребятам. «Ты сначала батьку своего агитируй! Не можешь? Ну и нас не тронь». Нет, я против.

— И все-таки придется согласиться. Гордость гордостью, но хозяйство требует: смири, комсорг, гордыню…

— Во всяком случае, я с ним говорить не буду.

— Я поговорю.

Когда Русаков подошел к Егору, тот с аппетитом уписывал хлеб с салом. Предложил откушать председателю.

— Вы небось еды не прихватили? Сразу видно, плохие сплавщики. Кто же идет на залом без багра и сала? Так как дела, Иван Трофимович, хоть маненько лесу поубавилось?

— Чего спрашиваешь — сам видишь.

— Мне было видно еще засветло.

— Ладно, твой верх! А теперь скажи, берешься протянуть вон ту шаланду — хоть краем берега.

— Ребята твои больно приморились…

— Отдохнут и опять будут в силе. А цену как сказал — принимаю.

— А как же завтра я буду работать? Мне на птичник к утру надо поспеть.

— Это моя забота.

— А кто оплатит прогул?

— Я оплачу.

— А часы, что я тут просидел?

— И их беру на себя.

— Тогда можно попробовать. — И, взяв багор, вышел на середину реки. Вышел и крикнул: — Эй, Игорь, сюда! Будешь у меня на подхвате с правой руки… А ты, Иван Трофимович, с левой. Ясно?

— Может, ребятам отдохнуть?

— Отдохнут, когда древесина уйдет. А сейчас какой отдых! Так вот, надо прежде всего прощупать берега. Не вода держит лес, а земля. Понятно? И все бревна с берега закатывайте к середине! Ну, начали. И с песней надо работать. — И затянул высоким голосом:

Хоть она не хочет, да сама пойдет!

И снова началась битва с заломом. Они старались оттеснить бревна от берега, освободить их от сцепления с землей и тем самым дать воде самой вынести лес вниз по течению Кривой протоки. Одно время казалось, что сплошной поток древесины тронулся, во всяком случае, внутри залома начали образовываться разводья, а бревна пошли по реке стайками, но через несколько минут все вдруг застопорилось снова, исчезли разводья и по-прежнему пришлось вырывать из перепутавшегося леса бревно за бревном. Егор Шеломов растерянно поглядел на Русакова и, чтобы как-то оправдать собственную беспомощность, сказал неуверенно:

— Ежели бы пораньше — оно, может, и пошло. А сейчас упирается. — И снова запел:

Хоть она не хочет, да сама пойдет!

Но само не шло. Бревна давили друг на друга, прижимались к дну протоки и вновь стали наползать на песчаную отмель… Перед рассветом, когда большинство ребят сошли на берег и там отдыхали, Егор сказал Русакову:

— Боюсь, Иван Трофимович, ничего у нас не выйдет. Видать, с той поры, как однажды я тут разобрал залом, протока обмелела… Ну никак не идет… Сам видел, как старался. Не ради твоих денег — можешь не давать мне их. Ради себя старался… И поди же ты…

Игорь стоял слева от отца. Ему вдвойне было стыдно за него. И то, что он затребовал у Русакова большие деньги, и то, что оказался беспомощным, хотя изрядно похвалялся своей сплавщицкой умудренностью. Именно в эту минуту, случайно взглянув на поворот Кривой протоки, он увидел едва заметное под невысокой береговой кручей что-то черное, просвечивающее сквозь узкую полоску воды. Еще не зная, что это такое, Игорю показалось, что в его голове словно сверкнуло зарницей какое-то далекое воспоминание и осветило что-то давно забытое, словно бы разветвленный корень какого-то дерева, похожий на спрута, вдруг вынырнувшего из воды. И прошло несколько минут, прежде чем это неясное ощущение приняло реальные формы. Он увидел в воде у берега реки черные коряги мореного дуба. И еще у этого места отца, который, орудуя багром, освободил из цепких черных щупальцев несколько бревен и следом хлынул вниз по протоке лес… То, что забыл Шеломов-старший, сохранил в памяти Шеломов-младший.

Словно боясь, что его может услышать отец, Игорь тихо подозвал сначала Рюмахина, потом Ильку Полякова и, кивнув им, направился к повороту протоки.

— А ну, расталкивай тут бревна! Тащи их отсюда! И не давай цепляться им за коряги снизу. Жми крепче! Вот так. Чуете — подвижка? Чуете?

И действительно, край залома зашевелился, дрогнул и, качнувшись, выпустил из своих клещей стаю бревен. За ней гуськом потянулась вереница всплывших со дна длинных хлыстов, и вдруг у залома словно переломился хребет, он изогнулся и целым косяком пошел вниз по течению. Игорь крикнул Русакову и отцу:

— Уходите на ту сторону…

Они оглянулись и побежали по бревнам, вслед за ними едва успели добраться до берега Игорь, Рюмахин и Илька Поляков. Шум всех разбудил: спросонья, еще не понимая, что произошло, кто-то закричал:

— Плывем, ребята, плывем!

Русаков спросил Игоря:

— Как это вам удалось?

Игорь не успел ответить. К нему бросился отец и, схватив за руку, крикнул:

— Знаю, вспомнил — коряги?

— Они…

— Ох, дурак старый, самое главное запамятовал. — Егор был в отчаянии. — На этих корягах лес зацепило. И как же это со мной такая оплошка случилась? Ну что ж, Игорь, твой верх!

— А с тобой как мне расплатиться? — спросил Русаков Егора.

— Спасибо! Я свое получил сполна. Все, что заработал…

Совсем близко простучал движок. Мимо по Кривой протоке шла на буксире шаланда с жердями для вешал…

Пойму косили всю неделю. Сушили на вешалах. Сено возили на пароме в Большие Пустоши, а часть его по предложению нового фуражира Емельяна укрыли от осеннего паводка в бору. Перепадавшие дожди-вспрыски уже никого не страшили.

Игорь и Емельян обходили покосы, обмеряли стога, подсчитывали копны — сколько еще надо сметать сена. Емельян это делал по обязанности фуражира, Игорь — как представитель общественности и с тайной мыслью козырнуть цифирью на комсомольском собрании. Ну что теперь вы скажете, Иван Трофимович, когда будет принято решение всем вступать в колхоз?

Вечером они вышли на край пойменного покоса. Был обмерян последний стог, на специальной карте покосов, нарисованной Емельяном, появился еще один крестик, и в это время вдали, на повороте дороги, появилась грузовая машина. Машина как машина, мало ли их тут ходит, — Игорь не обратил на нее внимания и продолжал заниматься собственными подсчетами, которые должны были сокрушить Ивана Трофимовича. Но Емельян весь подался вперед, насторожился и предостерегающе крикнул:

— Вага! Смотри, на машине вага! — и бросился наперерез грузовику.

Ничего не понимая, Игорь поспешил за ним. Теперь и он видел на машине длинную толстую жердь, которая была приподнята над кузовом. Вага как вага, и чего она всполошила Емельяна? А Емельян уже стоял посреди дороги и, подняв руку, преградил путь машине.

— В чем дело? — из кабины высунулся шофер.

— Куда едете? — спросил Емельян, подойдя к раскрытой дверце.

— За сеном.

— Вижу, что за сеном. А куда?

— В Загорье, — ответил сидящий рядом с шофером пассажир. — Вам-то что?

— У кого же там сено? — удивился Емельян. — Мы еще сено на трудодни не возили…

— Я в поле купил, — уточнил пассажир.

— И в поле не могли купить, — сказал Емельян. — Еще никто не знает, чье где сено.

— Да я двадцать пять рублей вперед дал.

— Тогда и подавно не могли купить.

— Ну нет, я это дело так не оставлю, — возмутился пассажир. — Вчера вечером сам хозяин меня подвел к стогу, а рядом еще пять копен, и продал мне все.

— Продать можно и чужое…

— Выходит, плакали мои денежки?

— А это от вас зависит. Кто продал, знаете?

— Постойте, как его фамилия? Вот запамятовал…

— Из себя каков?

— Обыкновенный такой. Известно, как нынче выглядят молодые: патлы — лба не видно. А вот рубаху его хорошо заприметил — вся в обезьянах, стиляжная такая.

— Данька Тесов, — не удержавшись, воскликнул Игорь.

— Вполне возможно, — сказал пассажир.

— Тогда поехали, — сказал Емельян. — Выясним, кто сено продавал и с кого четвертную требовать.

Емельян и Игорь забрались в кузов, и машина помчалась в Большие Пустоши. У дома Тесова Игорь постучал в крышу кабинки. Вчетвером обступили Даньку, который сидел у калитки и от нечего делать дразнил ивовым прутиком рыжую лохматую дворняжку.

— Узнаешь гражданина? — спросил Емельян, показывая на покупателя сена.

— Может, и видел, да запамятовал, — ответил неуверенно Тесов.

— А вы, гражданин, знаете его?

— Под вечер дело было… Вроде такой же косматый…

— Ну-ка, принеси твою рубаху с обезьянами, — сказал Игорь. — Где она?

— Хватился! Да я ее давно продал… Теперь такие не в моде.

— А кому продал?

— На барахолке не спрашивают, кто покупает.

— Ладно, — сказал Емельян, — продал так продал, а где ты вчера вечером был?

— В клубе.

— Точно? А в Загорье не был?

— Да кого хочешь спроси!

Следствие зашло в тупик, и оно бы так и закончилось ничем, если бы покупатель сена не внес ясность:

— Нет, этот парень не тот, который мне сено продал. Тот не иначе как в поле ждет, чтобы получить остальные деньги.

— Тогда поехали в поле! — согласился Емельян. — Посмотрим, что за Тесов-второй объявился у нас.

Они приехали на покос уже в сумерки. Остановились у стожка, огляделись — никого нет. Емельян обошел стог, потом — поочередно — несколько копен. Вернулся к машине:

— Так где же продавец?

— Не знаю, — сказал пассажир, — обещал быть…

— Покупатель без продавца?

— Не хотите ли вы этим сказать, что я просто хотел увезти ваше сено? — возмутился пассажир.

— А может быть, ваш продавец сбежал? Увидел и сбежал? Сочувствую и даже готов помочь. Но для этого придется заехать в милицию. — И, не ожидая согласия, Емельян откинул борт машины, подошел к самой большой копне и, сграбастав ее своими ручищами, положил целиком в кузов. — А теперь в дорогу.

Шоферу и пассажиру ничего не оставалось, как согласиться. И машина тронулась обратно в город.

В дороге Емельян спросил Игоря:

— Так кто, по-твоему, Тесов-второй у нас?

— Выдумали они его, — ответил Игорь, кивнув головой в сторону кабины. — Никто им сена не продавал.

— Нет, продавал… Только кто?

— Не знаю.

— И я не знаю, — признался Емельян. — Только видел кончик ботинка. А узнать охота!

— А ты можешь изъясняться понятней? — спросил Игорь. — При чем тут кончик ботинка? И какое он имеет отношение к сену?

— Самое прямое! Этот самый кончик из копны торчал, а я ее заграбастал — и в машину. Так как думаешь, сейчас посмотрим или до милиции потерпим?

Игорь ткнул пальцем в сено:

— Там?

— Там… Лежит, все слышит и притворяется, будто не о нем речь… Вот только кто — ума не приложу… Наш большепустошский или чужой? Если наш, то кто на такую подлость пошел? И что ему за это будет? Суда не избежать — это точно. А дадут сколько? Год верный! А если учесть, как хитро все было задумано, то, пожалуй, и два заработает.

Машина остановилась у подъезда милиции.

— Так пошли, — сказал недовольным голосом пассажир, выходя из кабины.

Емельян и Игорь перемахнули через борт.

— А копна? — спросил Емельян.

— Зачем копна? — удивился пассажир.

— Перетряхните — увидите… — И Емельян откинул борт.

И, прежде чем пассажир успел протянуть руку к сену, копна зашевелилась, поднялась и опала. А посреди машины вдруг оказался человек.

— Он! — крикнул пассажир.

— И впрямь он! — подтвердил Емельян.

— Так и думал, что он, — сказал Игорь, которому ничего другого сказать не оставалось.

Посреди машины, в сумерках июльской ночи стоял Васька Про́цент.

— Так как, ворюга, — спросил Емельян, — своими ногами в милицию пойдешь? А может, на руках тебя снести? Могу с копной. Не привыкать стать…

В Больших Пустошах только и было разговоров о Ваське Про́центе. Надо же, как умудрился воровать! Да и какое это воровство? Воруют тайно, а он открыто, средь бела дня. И не грабеж это. Что же тогда? Чистое мошенничество — вот что это такое. И уже поползли слухи-разговоры: не иначе, как Васька паромный трос подпилил, — говорят, кто-то видел его, как он тайком пробирался к переправе, и теперь ясно — он похитил деньги у пьяного Натальиного мужика — Егора. И никто не пожалел Про́цента, когда началось следствие по всем его делам, а самого его увезли из Больших Пустошей в город, где тюремные корпуса были переоборудованы под новую районную больницу, а старый каменный купеческий дом обнесли высоким забором и сделали тюрьмой. Но все эти события лишь на короткое время отвлекли Игоря. Как только он дал следователю свои показания, им вновь овладела мысль о комсомольском собрании. И принял решение: созвать собрание в понедельник. Без разрешения Яблочкиной? А почему бы и нет? И пусть она говорит, что хочет. Больше ждать нельзя. И так затянули из-за всей этой истории с Васькой Про́центом. Да и в конце концов, чего бояться, если Андрей, Нинка, Рюмахин, Поляков да еще он скажут «да!» Вряд ли кто-нибудь осмелится сказать «нет!» Все вступят! Наверняка вступят. Русаков? Игорь вспомнил приезд председателя на пойму. Неужели Иван Трофимович не понимает, что с его философией от него сбегут все выпускники. Даже Тесова нельзя выгнать после всего, что случилось на Кривой протоке. Иной еще позавидует ему. Все рухнет. Так в горах с осыпи маленьких камешков начинается обвал.

В понедельник, в день комсомольского собрания, уже после обеда Русаков остановил свой вездеход около птицефермы и, вызвав Богданову, открыл перед ней дверцу машины.

— Садись, Нина, поедем в город.

— А до завтра нельзя отложить?

— Срочное дело: в один из совхозов прислали оборудование для птицефермы, а совхоз из птицеводческого сделали свиноводческим. Куда ему куриная механизация. А мы наверняка что-нибудь найдем для себя подходящее. Кстати, захватим с собой и Андрея. Купим лодочный мотор. Ведь приходится часто гонять паром за одним-двумя пассажирами. А на моторной лодке туда и обратно долго ли?

Заехали за Андреем. Но странно — Андрей, хоть и не предложил отложить поездку до завтра, но все же осведомился:

— А к семи обратно поспеем?

— Вы не в гости ли вместе собрались? — спросил Русаков. — А может, в кино?

— Комсомольское собрание сегодня, — сказал Андрей. — Не хотелось бы опаздывать.

— Успеем!

Но так случилось, что склад «Сельхозтехники», куда они приехали, чтобы посмотреть оборудование и выбрать мотор, оказался закрытым, и в конторе им предложили подождать, пока вернется завскладом, который срочно выехал на вокзал для разгрузки вагона с запасными частями. Андрей заволновался. Если долго ждать, то на собрание они наверняка опоздают.

— Иван Трофимович, а может, отложить это дело до завтра?

— Собрание? — в свою очередь спросил Русаков.

— Очень важное, — сказала Нина.

— Да, очень важное, — подтвердил Андрей.

— А о чем?

— Будет обсуждаться заявление о вступлении в колхоз, — сказал Андрей.

— В колхоз? — удивился Русаков. — Но при чем здесь комсомол? Заявление в колхоз обсуждается на правлении. А кто подал?

— Нас пятеро. Инициативная группа.

— Какая разница! Все равно комсомол не может принять вас в колхоз.

И, не ожидая, что ответит ему на это Кочергин, быстро зашагал от склада в контору. Через несколько минут он вышел и весело сказал:

— Ну, ребята, вам повезло. Договорился, что мотор нам доставят, а на оборудование птицефермы мы первые кандидаты… Сколько сейчас времени? Четыре? Поехали.

И всю дорогу до Больших Пустошей говорили о всяких делах, только не о собрании. Русаков словно забыл о нем. Но думал он только о собрании. Опять Шеломов. Как понять этого парня? То вызывающего к себе симпатии, то вдруг настораживающего. Ведь как показал себя на заломе. А тут сбой! Нет, видно, чтобы понять по-настоящему человека, надо знать, что ему в душу запало с детства. Жалость к людям или жестокость? Уважение к ним или пренебрежение? Один затвердит: «Слабыми понукают, сильные берут свое — будь сильным!» А другой думает о силе, чтобы защищать слабого. Но что такое сила? Кто думает о собственных мускулах и ловкости, уме и знаниях, а кто улыбается: «Знаем мы, в чем сила, — найди себе местечко, и чем оно выше — тем большей будет твоя сила человечья». Тоже мудрость житейская. Ох, сложная штука человеческий характер. А у Игоря один — личный, другой — общественный; два характера? Нет, двух характеров не может быть. Есть характер один — человеческий! А вот проявление его бывает двоякое — личное и общественное. И в обоих случаях един человек! Един! Только личное проявление этого характера мы знаем, а общественное — все больше на ощупь пробуем. С чем его едят, этот характер общественный? Маслом мажут или, как сухарик, в чае размачивают? Он должен понять Шеломова, иначе как же он определит к нему свое отношение? От одного можно стерпеть любые неприятности, а другого не принять с его добром. Иное добро оборачивается злом. И дело тут не в одном Шеломове. Ведь характер есть и у коллектива. А он как возникает? Чем определяется? Не знаешь, председатель… А должен знать прежде всего. Какой же ты иначе руководитель колхоза… Так сказать, рулевой…

Они переправились через речку, и Русаков подвез Андрея к самому дому. И только когда Кочергин вышел из машины, Русаков спросил, как бы между прочим:

— А собрание где у вас будет?

— В клубе.

— Смотри не опоздай! Скоро семь!..

В деревне ничего нет тайного. Как ни хоронись, ни прячься — не скрыть ни любви, ни измены. И все очень скоро узнали в больших Пустошах, что Емельян Половников любит Татьянку. Вот повезло девчонке. Иная только и знает, что жениха себе высматривает, да так в старых девках и останется, а Татьянка давно ли школу кончила и — на тебе — невеста. И все, конечно, уже знали, что Игорь не ладит с председателем колхоза. Почему — не важно, в такие подробности не вдавались, не ладит, спорят — Игорь даже в район ездил жаловаться.

Игорь шел на комсомольское собрание, не сомневаясь в близкой победе. Она тем более была значима в его глазах, что он пренебрег советом Яблочкиной — не спешить, подождать, ничего не предпринимать без ее разрешения. Да, он идет один на один. И победит. А почему бы нет? С ним вместе Андрей, Нинка, Володька Рюмахин, Илька Поляков. Через час все будет решено. Окончательно решено. А завтра утром он положит Русакову на стол решение комсомольцев. И еще Татьянка подаст заявление об уходе из больницы. Прошу любить и жаловать, Иван Трофимович. Особенно его подбодрило то, что, придя в клуб за четверть часа до начала собрания, он увидел, что почти все ребята в сборе. Не было лишь Андрея да Богдановой. Кто-кто, а эти придут. Да вот и они! Ну что ж, начнем?

— Предлагаю избрать председателем собрания Андрея Кочергина, секретарем Илью Полякова. Возражений нет? Тогда веди, Андрей, собрание. Дай мне слово.

И Игорь начал с фразы, которую мысленно повторял все эти дни:

— Когда мы кончали школу, то все решили остаться в Больших Пустошах. Теперь пришло время, когда все мы должны вступить в колхоз…

В комнату, где проходило собрание, вошел Русаков. Игорь стоял спиной к дверям, не заметил его и был весьма удивлен, когда вдруг услышал знакомый председательский голос:

— Здесь правление колхоза или комсомольское собрание? Если правление, то не вижу его членов, а ежели комсомольское собрание, то вроде как не положено ему обсуждать прием в колхоз.

— А мы до правления между собой обсуждаем, — стараясь скрыть смущение, и потому вызывающе ответил Игорь. — Разве это запрещается?

— Да нет, пожалуйста, — сказал Русаков. — Я просто хотел выяснить. Продолжай.

— Так вот, товарищи, мы впятером создали инициативную группу и вступаем в колхоз. Кто, могу назвать: Кочергин, Богданова, Поляков, Рюмахин и я. Вот наше заявление…

— А что, разве без одобрения общего собрания комсомола в колхоз не принимают? — спросил Игнашов.

— Наше заявление не нуждается в одобрении, — ответил Игорь.

— Тогда зачем же собрание? — упорно домогался Игнашов, делая вид, что он не понимает, для чего созвано собрание.

— А для того, — резко ответил Игорь, — чтобы призвать всех комсомольцев, кто работает в колхозе, вступить в колхоз.

— Призвать или обязать? — спросил Емельян.

— Сейчас призываем, а примем решение — обяжем!

— Вот теперь все ясно, — сказал Игнашов. — С этого и надо было начинать… А раз хотите обязать, так нечего призывать, а стало быть, и созывать.

— Нет, постой, Игнашов, — возразил Емельян. — Тут есть о чем поговорить. И прежде всего — ежели будет принято решение, оно касается всех комсомольцев, к примеру и меня, или только вас? Но я предупреждаю, ребята. До меня не касайтесь. Когда захочу — вступлю в колхоз, а не захочу — меня туда и на аркане не затащишь…

— И так рассуждает комсомолец! — выкрикнул Игорь. — Сколько времени, как вернулся из армии? И все тянешь. Какой ты комсомолец?!

— Ты, Игорь, напрасно бросаешься словами, — остановил Шеломова Русаков.

— Пускай его, — отмахнулся Емельян. — А какой из меня комсомолец, я ему отвечу. Так вот, Игорь, знаешь ты меня как кормовоза да теперь вот — фуражира. А год назад была на мне защитная форма, зеленая фуражка и стоял я на той самой линии, что называется границей. Стоял и ни одного диверсанта, лазутчика, контрабандиста не пропустил… А были такие. Хотели пройти… И там вопрос решался не так, как здесь, — в колхоз идти иль так просто работать? Там комсомольство проверялось жизнью и смертью. И ничего, выдержал проверку. Теперь ясно, какой я комсомолец?

Собрание началось не так, как это представлял Игорь. Во-первых, приход Русакова. Во-вторых, это выступление Емельяна! Не надо было его приглашать И тем более вступать с ним в спор, давать ему слово. И, чтобы направить собрание, Игорь сказал требовательно:

— Не будем отвлекаться второстепенными делами. Емельян действительно не имеет к нам прямого отношения. Поэтому пусть каждый выскажется за он или против? По-комсомольски… Начнем с Рюмахина!

— А что, ребята, — сказал Володька Рюмахин, — ей-ей, в колхозе можно работать! Конечно, мне Иван Трофимович запретил заниматься личным сервисом… От колхоза оказываю услуги. Зато выработка сто двадцать рублей. Гарантирована!

Игорь поморщился. «Опять нехорошо… Сервис, деньги, разве так надо разговаривать сейчас? От всего сердца, с подъемом! Может быть, Андрей скажет? Но как ему дашь слово, председателю? А что, если Нинка? Пусть устыдит сомневающихся».

— Андрей, ты председатель, веди собрание. Может, Богданова выступит? И вообще те, кто подписывал заявление…

Но, прежде чем Нина Богданова попросила слова, поднялся Русаков и, встав рядом с Игорем, сказал, всматриваясь в лица ребят:

— Это очень хорошо, что нашлись среди вас ребята, которые решили вступить в колхоз. Я не знаю, как все началось… Была подсказка или нет, но для меня совершенно ясно, что это решение было добровольным. И не было бы ничего плохого в том, что зачинатели собрались вместе с другими и стали бы, как говорят в народе, судить да рядить: а что, может, и всем пойти в колхоз? Кто хочет, конечно. Без нажима: де-мол, какой ты комсомолец, если не идешь в колхоз. Ведь сказал ты, Игорь, такое Емельяну?! А другим хоть еще и не сказал, но намекнул. Не годится так! Дай-ка мне, Игорь, ваше заявление! Спасибо! Вот смотрю я на него, читаю — все как будто в порядке… Но о чем думал Шеломов, когда писал его? Ты писал, Игорь?

— Я! Ну и что с того?

— Не в том дело, что ты писал, а в том, что ты думал, когда писал. О том, что колхоз улучшит вашу жизнь и жизнь ваших семей, поможет поднять на ноги малых сестер и братьев, или о том, чтобы все ребята были в колхозе, а то, не дай бог, Русаков ненароком всех распустит — и все кто куда разбегутся. Так думал ведь?

— Так! И правильно думал, — смело подтвердил Игорь. — И все так думали.

— Андрей Кочергин так не думал, — сказал Русаков. — Скажи честно, Андрей, думал?

— Нет.

— А ты, Нина?

— Об этом кое-кто говорил, но я не верила этому. Да и как можно распустить ребят? Кто хочет работать в колхозе — тот останется, а кто не хочет, того ничем не удержишь.

— Ну, Игорь, кого еще спросить? Полякова? А надо ли? То, что ты задумал, если хочешь, страшная, опасная вещь для колхоза. Не подумай, что я обвиняю тебя в дурных намерениях. Нет, твои намерения самые лучшие. И оттого они еще более опасны. Я даже так вам скажу, ребята. Если хотите знать, то большинство наших бед начинаются с хороших намерений. Разве, когда внедрялась кукуруза, не думали о том, что мы с ее помощью разовьем животноводство, завалим мясом все магазины. Не вышло. Думали: «Зачем гулять земле под парами — больше посеем, больше будет хлеба». Опять просчитались. И на клевер обрушились. Да вместо травы — сей зерно, картошку, овощи! А что вышло? Вот что получается, когда намерения хорошие, а понимания дела не хватает… Так и у тебя получилось, Игорь. И хочешь ты или не хочешь, а я не допущу, чтобы в колхоз вступали по голосованию.

— А если каждый отдельно подаст заявление? — перебил Игорь.

— И даже если от каждого поступит заявление, — ответил Русаков. — Пока не примем. И поймите меня правильно, ребята. Вот Игорь хочет дать в колхоз молодежь числом поболее, а нам нужна, пусть числом поменьше, но такая, чтобы у нее на уме был не стаж для поступления в вуз, а чтобы был интерес жить в деревне и работать на земле. А уже если кто и уедет — захватит мечта о небе, или городом заболеет — никакая дорога человеку не заказана, — то пусть в сердце своем увезет любовь к колхозу, пусть добром вспоминает о нем и другим расскажет, как привольно жилось и работалось ему на земле. Понимаете, какая нам нужна молодежь? И потому говорю каждому из вас: если сердце к колхозу не лежит — никто вас не держит. Ехать учиться? Пожалуйста! Работать в городе? Счастливого пути! Ну а кто в колхоз — добро пожаловать! Но прежде чем принять — поговорим с тобой на правлении. Как ты представляешь себе жизнь в колхозе, чем думаешь быть ему полезным и вообще, серьезно твое решение, или товарищ Шеломов поговорил с тобой, намекнул на ответственность комсомольца — и готово! Бывает такое?

— Бывает, Иван Трофимович, — подтвердил Андрей.

— Но даже после того, как мы признаем, что ты достоин быть в колхозе, то и тогда скажем: войти в наш колхоз трудно, а выйти — пожалуйста, в любой день.

После собрания, не сговариваясь, Игорь, Андрей, Нина Богданова вышли вместе из клуба. Каждому надо было что-то сказать и объяснить другому, и они шли молча, ожидая, что кто-нибудь заговорит первым. Наконец Игорь сказал Андрею:

— Не ты ли пригласил Русакова на собрание?

— Приглашать не приглашал, а о собрании сказал.

— Не вытерпел, захотел похвастаться. Как же, вступаем в колхоз! А когда надо было драться с Русаковым, ты предпочел молчать. Как будто не ты подписывал заявление. И вообще — все вы хороши! Эх мы, да мы… А чуть дела коснулось — и нет вас.

Но даже этот поток возмущения не заставил заговорить Нину Богданову и Андрея. Игорь истолковал это по-своему:

— Что, совестно? Не знаете, куда глаза девать?

— Как тебе не стыдно, Игорь, — не выдержала Богданова. — Если хочешь знать, я не выступила потому, что считаю Ивана Трофимовича правым. А ты был не прав.

— Ну конечно, легче всего сказать, что я не прав, и тем себя оправдать. А вообще поете с чужого голоса.

— Русакова, ты хочешь сказать? — спросил Андрей.

— Игнашова! Кто-кто, а он вам благодарен! Помяните мое слово, через неделю смоется…

— И пусть! Тебе-то что? — сказала Нина.

— Мне-то что? — возмущенно переспросил Игорь и ощутил против Нинки раздражение. — А не понимаешь — не суй свой нос куда не надо. — Обида, желание хотя бы внешне быть правым толкали его на грубость. Это было мгновенное ожесточение, но когда он понял, что напрасно обидел Богданову и даже пытался как-то поправиться, ничего из этого не вышло.

Нинка остановилась, взглянула на него глазами, полными слез, и, ничего не сказав, побежала к реке. Девчонки — они всегда такие: сами могут наговорить черт те что, а им не скажи ни слова. Он готов был бежать за ней, остановить, вернуть… Но сделать это в присутствии Андрея посчитал унизительным и от досады на самого себя набросился на своего друга:

— И все мы скоро разбежимся! Вот увидите!

— А я никуда не побегу, — сказал Андрей. — Зачем?

— Сами не уйдете — так выживет Русаков.

— Какой смысл ему нас выживать?

— Это ты его спроси.

— Если не знаешь, так нечего говорить, — резко сказал Андрей. — И вообще, Игорь, почему уважение к людям надо понимать как желание их выжить?

— Не хочу больше спорить.

— Нет, я буду спорить с тобой, — сказал Андрей. — Весь твой хитроумный план просто оскорбителен. Понимаешь, оскорбителен! Я остался в Больших Пустошах сам, по своей воле. Так почему же ты не доверяешь мне?

— Не тебе.

— А другие разве не такие, как я?

— Не все, во всяком случае.

— И что же с того? Значит, их можно неволить? Но почему? Потому, что их желания не такие, как у нас? Хотят жить в городе, работать в лесу, строить дороги? Да ты их сам толкаешь на это. Ведь там никто не скажет им: стой, никуда не смей уходить. Сегодня ты не меня хочешь приневолить. А завтра? Может быть, завтра ты захочешь одно, а я другое. Опять проявишь инициативу, коллективное письмо напишешь?

Игорь не ответил и, прибавив шаг, оставил позади Андрея. Андрей с трудом догнал его.

— Пойди извинись перед Ниной.

— Больно мне нужно.

— Если хочешь, чтобы мы остались друзьями, извинись. Ты нехорошо поступил. Неужели ты этого не понимаешь?

— Ты много понимаешь. И вообще оставь свои назидания, не учи!

— А я не Яблочкина… Это она тебя всему научила. Что, я не вижу?

— Ах вот как! Яблочкина? А хоть бы и Яблочкина! Во всяком случае, она умней и тебя, и Богдановой, и всех вас, вместе взятых. Да, да, умней. Она предупреждала меня. Давно предупреждала… И если бы я ее послушался, то теперь вы все иначе бы пели. Иначе! Но мы еще посмотрим кто кого!

Стоял июль, и хотя дни стали короче, ночная темнота спускалась не надолго. Но даже в поздние часы летнее небо было светлым и улица проглядывалась чуть ли не до околицы. Игорь возвращался домой с тяжелым чувством человека, потерпевшего неудачу. Неподалеку от дома он свернул на речку и там неожиданно увидел Егора Васильевича. Директор стоял по колено в воде, высоко засучив штанины, и ловил на спиннинг рыбу, Игорь поздоровался, но тут же осекся. Когда человек ловит рыбу, не до разговоров ему. А что, если поговорить с Егором Васильевичем? Прийти в школу и поговорить. Директор школы, он должен что-то посоветовать, научить, как найти выход из трудного положения. К тому же ведь школа тоже заинтересована, чтобы шеломовское движение не провалилось.

Шла косьба клеверов совсем близко от Больших Пустошей, и Игорь в обеденный час направился к Егору Васильевичу. В школе было тихо, пустынно. Егор Васильевич оказался в своем кабинете. Давно на каникулах ученики; вслед за ними ушли в отпуск или поехали воспитателями в пионерские лагеря педагоги, а директор должен быть на месте. Ведь идет ремонт, идет подготовка к будущему учебному году, так что директору не до отпуска. Вот с общественной помощью школа будет отремонтирована, районо проведет очередную учительскую конференцию по вопросу очередных школьных реформ, педсовет по представлению завуча утвердит расписание уроков, часовые нагрузки, и тогда он, директор, пойдет в отпуск. Что из того, что вместо физики будут преподавать географию, а вместо математики заучивать наизусть первые строки «Слова о полку Игореве»: «Не лепо ли ны бяшеть, братие…» — когда-то директор тоже должен отдохнуть.

Егор Васильевич искренне обрадовался приходу своего бывшего ученика.

— Ну, здравствуй, Игорь. Слыхал, Русаков что-то затевает насчет заочной учебы? Это хорошо! Помогу сформировать библиотеку заочника, даже получить специальный абонемент в одной из крупнейших библиотек страны. Будь уверен. У нас ведь любят всяких инициаторов! А у вас, шутка сказать, библиотека сельского заочного вуза!

Но поговорить о Русакове, о своем конфликте с ним Игорю не удалось. Егора Васильевича рвали на части маляры, печники, водопроводчики и столяры, жестянщики и какие-то халтурщики-электрики, предлагающие сменить электропроводку со своим материалом. Директорская спина исчезла за дверьми кабинета, и Игорь, потеряв надежду на возвращение Егора Васильевича, покинул школу, даже не попрощавшись.

В подъезде он столкнулся с Анной Михайловной. Она очень обрадовалась, увидев бывшего ученика.

— Расскажи, расскажи, Игорь, ну как вам живется? Работаешь трактористом — о, молодец! А Юрочка кем? А литературу он не забросил? Читает, интересуется?

Игорь спустился со школьного крыльца и медленно побрел через сквер. Что же теперь ему делать? Идти к Яблочкиной? Но что он ей скажет? Провалил мероприятие райкома. Не послушался ее. Показал себя мальчишкой, зазнайкой. Поделом дураку!

Но кто это идет там, краем сквера? В лыжных штанах, безрукавке, с рюкзаком за плечами? Неужели Димка Толмачов? Сразу и не узнал. Отощавший, сутулый и какой-то незрячий. Идет — ничего не замечает.

— Димка! Здорово, Толмач! Ты не заболел ли? И вообще откуда и куда?

Димка, не снимая рюкзака, присел на скамейку, сказал устало:

— С автобуса.

— А как твои дела? Как с консерваторией?

— Еду с экзаменов.

— Сдал?

— Зачислен по классу рояля. Только учиться не буду, — проговорил безразлично Димка. — Не могу, понимаешь, не могу.

— Но почему?

— А чего говорить? Пока в школе учился, о чем-то мечтал, кем-то хотел быть. А теперь пустота. Ничего нет. Ничего. Словно душу вынули. И все к чертям: музыка, консерватория. — И поднявшись, Толмачов пошел через сквер к базару, рядом с которым на главной улице был его дом. Игорь догнал его.

— Димка, ты расскажи, что с тобой?

— Долго рассказывать. А в общем, совесть замучила. Беглый комсомолец. Не поверишь, передо мной ноты, а я их не вижу, слышу музыку — не понимаю ее. А в голове все одно: беглый, беглый, беглый!

— И что думаешь делать?

— А ты что делаешь?

— Я в колхозе работаю.

— Вот и я буду. Примете?

— Ну конечно! Ясно, примем. Ступай прямо к Русакову. А вечером приходи.

Вечером Димка Толмачов пришел к Игорю.

— Был у Русакова?

— Отказал.

— Не имел права.

— Имел не имел, а отказал.

— Да ты ему рассказал, почему вернулся?

— А нечего тебе, говорит, делать в колхозе, езжай обратно. У меня, говорит, для тебя консерватория не припасена.

— Это черт знает что такое! Пойдем. Вдвоем с ним поговорим.

— Он куда-то уехал.

— Тогда завтра поезжай в райком к Яблочкиной.

— Не поеду.

— Почему?

— Так ведь она сказала: «Нам сомневающиеся не нужны». Наверное, Русаков потому и не берет меня.

— Чепуха! Не в том дело. Он и от нас хочет отделаться. — И неожиданно сказал: — Хорошо. Никуда не ходи. Тут мы наши комсомольские дела будем утрясать, заодно решим и твое.

Когда Димка ушел, Игорь достал лист бумаги и, не задумываясь, написал:

«Товарищ Яблочкина! Русаков отказал комсомольцам. Может быть, я и поспешил, но больше ждать было нельзя. Теперь пойдет разговор. И еще сообщаю, что Русаков отказался принять на работу Толмачова. Помните, он уехал в консерваторию. А в парне заговорила комсомольская совесть. Сами понимаете, что если так будет и дальше, то придется из комсоргов уходить».

Мимо окна проплыла сутулая спина отца. Игорь встал и посмотрел ему вслед. Как ни бегал, а пришлось вернуться в Большие Пустоши. Строй, батя, птичник! Отрабатывай долги! И сказал вслух, словно рядом был Русаков:

— А личность не хотела возвращаться в Большие Пустоши. Да пришлось. Не посчитались вы, Иван Трофимович, с личностью.

Звонил телефон, спешили с записками, передавали с попутчиками. «Игорь, к секретарю комсомола Баканову! Толмачова — тоже. И вас, Игнат Романович… И вас, Иван Трофимович… Куда, зачем? Нет, нет, не в район. В правление колхоза».

Когда Игорь пришел в правление и в председательской комнате увидел Баканова, а рядом Веру Викентьевну, он все понял. Его записка всполошила Яблочкину.

Увидев Игоря, Яблочкина отвела его в сторону и сказала, не скрывая своего возмущения:

— Я думала, что ты более серьезный человек…

— Ребята не поддержали…

— Чего задним числом оправдываться.

Они вернулись к столу, когда в комнату вошел Русаков. Баканов сказал:

— Иван Трофимович, нет возражения решить один спорный молодежный вопрос на уровне райкома комсомола?

— Кто был когда-то комсомольцем, для того этот уровень высокий.

— Значит, как договоримся, так тому и быть?

— А как же иначе?

— Тогда приступим. Есть жалоба на вас, Иван Трофимович.

— Такая моя должность.

— Вернее, две жалобы.

— Вот видите — на председателя уж ежели валятся, то все шишки.

— Первая жалоба: вы якобы хотите разогнать школьников, которые остались работать в колхозе. Вторая жалоба — частного порядка: почему вы не хотите принять на работу вернувшегося Дмитрия Толмачова? Есть такой у вас?

— Есть! Сын нашего зоотехника.

— Тогда начнем.

— А с чего начнем? — спросил Русаков. — С разгона или с Толмачова?

— Я думаю, с Толмачова, — предложила Яблочкина.

— Так пусть он и расскажет, — сказал Русаков. — А мне что объяснять?

— Вот, вот! — с возмущением воскликнула Яблочкина.

— Постой, ты спокойней, — остановил ее Баканов.

— Не могу.

— Давай лучше послушаем парня. Ну, рассказывай!

Димка начал сбивчиво и неуверенно. Да то ли он говорит?

Взглянул на Игоря. Игорь кивнул.

— Заговорила все-таки совесть, — сказала Яблочкина. — А это самое главное.

— А может быть, неправильно сомневался? — спросил Русаков. — А если неправильно, то сказали ли мы ему, в чем он не прав?

— Я согласна с вами, — кивнула Яблочкина. — Но сейчас главное в другом. Толмачов все прочувствовал, и мы должны вернуть его в наш коллектив. И слово доброе сказать, и тяжесть с его души снять.

— А что мы дадим этой самой душе? — спросил Баканов. — Как, Иван Трофимович? Может быть, пошлем обратно в консерваторию? И уж если ругать, то за то, что ушел оттуда. Нет возражений? Тогда все ясно. Вопрос считать решенным. Тогда перейдем к разгону. Словечко-то крепкое! Особенно ежели этим словечком да по голове! Как, Игорь?

Игорь вскочил с места еще до того, как Баканов обратился к нему.

— А разве нет? Вы что, ничего не видите? Да ежели вам, товарищ Баканов, скажут: «Дуй куда хочешь», — то, пожалуй, и вы из райкома сбежите.

Все рассмеялись. Баканов, улыбаясь, посмотрел на Игоря.

— Угадал! И чур по секрету: два года добивался, чтобы освободили от секретарской работенки… Добился, сказали: «Дуй учиться…» Так, говоришь, Русаков разгоняет вас? — И, повернувшись к Русакову, спросил: — Иван Трофимович, а как твой демобилизованный парень Емельян?

— Ежели его не неволить, через полгода в колхозе будет. Золотой работник. Все корма в свои руки берег. Здорово заворачивает.

— Я так и думал… — И снова обратился к Шеломову: — Так, значит, разгон? Ты что же не отвечаешь? Тогда мы инструктора нашего спросим. Вера Викентьевна, вы знали, что ребята организовали инициативную группу?

— Игорь приезжал, рассказывал.

— А чтобы созвать собрание и вынести решение всем вступать в колхоз?

— Оно было преждевременно. И это поставило под удар все движение шеломовцев.

— Кстати, почему шеломовцев? — спросил Баканов. — Завтра Петров проявит инициативу, появятся петровцы, за ними васильевцы, семеновцы. Зачем все это? Мы — комсомольцы. Мы — ленинцы. Не почетней ли? Не ответственней ли? И помни, Игорь, когда дело идет о деревне, надо проявлять больше терпения, воспитывать людей, а не командовать ими, заинтересовывать их, а не взывать лишь к какой-то особой сознательности. Знаешь, в чем корень твоих ошибок? В отсутствии доверия! Ты хочешь простым голосованием заставить вступить в колхоз всех своих товарищей. Доверять надо людям. Учти это. Иначе ты не сможешь быть комсоргом.

Баканов поднялся, посмотрел на часы. Время позднее. Пора кончать. Поднялась и Яблочкина.

— Я больше не нужна? — спросила она Баканова.

— Подожди, вместе поедем. Мне надо с тобой поговорить.

Яблочкина исчезла за дверью, а Баканов сказал Русакову:

— Вы, Иван Трофимович, извините нас за беспокойство. Но что поделаешь? Ребята растут, по-своему хотят понять жизнь и, конечно, часто ошибаются… Думаю, что наши ребята кое-какой вывод сделают для себя. Только есть один вопрос. А все-таки кого из ребят, по-вашему, можно вот сейчас принять в колхоз?

— Пока никого!

— Ну конечно, мы по своему сознанию ниже рядовых колхозников, — иронически проговорил Игорь.

— Смотря, Игорь, что считать сознанием. У каждого сознания есть свое бытие. Ты ведь еще не знаешь, сколько заработал в колхозе, хватит ли тебе этих денег, чтобы прокормить и одеть себя. Ты ведь еще не пробовал хлеба, который вырастил своими руками. А вдруг он горек покажется тебе? Нет! Пока никого. Вот разве что Андрей Кочергин. Его, пожалуй, я бы в колхоз принял. Он всей душой в колхозе.

— И думает стать педагогом, — неожиданно, словно соскочив с невидимой пружины, выпалил Игорь.

Русаков не смутился:

— Да, Кочергин хочет поступить в педагогический институт. Прекрасный будет педагог. Человечный, с большой выдержкой. И мы с ним уже договорились, что работать он будет в нашей большепустошской школе. Такого, как видишь, мы не только готовы принять в колхоз, но и доверим ему своих ребят.

Игорь понимал: и этот последний бой им проигран. Пожалуй, он может идти. Заспешил и Баканов, но его остановил Русаков.

— Давно у вас в райкоме Яблочкина?

— Скоро год… А до этого два года вела начальные классы.

— И как?

— В школе работала очень хорошо. Высокая успеваемость ребят, отличная дисциплина, общественница. Да и у нас показала себя энергичным работником. Ведь если откровенно говорить, это ее заслуга, что целый класс остался в Больших Пустошах… Я собирался в учебный отпуск — в голове экзамены, не до того было…

— Жалко.

— Что жалко?

— Жалко, что не до того было, — сказал Русаков.

— Но Яблочкиной нельзя отказать в политическом чутье… К сожалению, у нее маловато душевной чуткости. Проблему видит, а человека не замечает. Увлекается масштабами, а нет, чтобы поглубже в жизнь заглянуть.

Кто знает, откуда возникают, как распространяются и доходят до людей слухи в деревне. Один узнал, другой передал, третий услышал — и пошла земля слухом полниться. И вот поди ж ты, едва уехал Баканов, а уже в дверях показался Игнашов и прямо с ходу спросил Русакова:

— Иван Трофимович, а верно говорят насчет Баканова… Ну, в общем, и комсомол тоже не против — кто хочет, может уехать?

— Пожалуйста.

— Иван Трофимович, вы понимаете, обидно, столько лет учился и вдруг… А учиться охота. Тем более, что средства позволяют.

— Раз средства позволяют, отчего не учиться? Тебе от колхоза бумажка нужна?

— А какую дадите? — поинтересовался Игнашов.

— Работал столько-то недель… Все же стаж.

— Ладно уж, не надо бумажки.

— Тебе видней. Так куда же ты думаешь поступить?

— На филологический, Иван Трофимович. Главное, успеть заявление подать.

— Успеешь! Желаю счастливого пути.

В комнату шумно ворвалась Лукерья Кабанова. В широкой юбке и прическе, напоминающей конский хвост, она шагнула к столу и решительно спросила:

— Это вы, Иван Трофимович, всякие преграды мне чините?

— Какие преграды? — удивился Русаков.

— Известно, какие. Я вам уже сказала: больше в кладовой работать не буду. Так почему меня на работу в райпотребсоюз не принимают?

— Кто не принимает, того и спроси.

— Ты, говорят, шеломовка. А я никакая не шеломовка. Я сама по себе.

— Так что же ты хочешь от меня?

— Бумажки, что колхоз не возражает.

— И всего-то?

— Вам всего-то, а мне всё!

Получив справку, Лукерья Кабанова сбежала с крыльца и бросилась к своему дому, что стоял рядом с правлением. В открытое окно было слышно, как она закричала на всю деревню:

— Яблоки воровать, а вот я вас!

В саду Кабановых что-то зашумело, затрещало, — видимо, это ребятишки спасались от рассерженной Лукерьи. И с тем же неистовством, которое так напугало мальчишек, она набросилась на свою бабку, сидящую у заваленки:

— А ты чего, старая, смотришь? Мальчишки яблоки рвут, а тебе хоть бы что.

— На то они и мальчишки, чтобы яблоки рвать, — закряхтела бабка. — Вот помню, однова, когда я еще маленькой была, приехала к нам тетка Фрося, и пошли мы на ярманку…

— Не выдумывай, старая. Чего ты там болтаешь. Какая такая тетка Фрося! Какая такая ярманка! И ты не была маленькой.

Русаков покачал головой и вздохнул, сочувствуя горькой судьбе старой бабки. Ну что ж, не будем жалеть, что Лукерья Кабанова не будет работать в колхозе. Счастливого пути в райпотребсоюз.

Игорь пришел домой хмурый. Никто его не понимает. Ни Андрей, ни Богданова и даже мать. Узнала про спор с Русаковым и тоже накинулась: «Не лезь не в свои дела! Комсорг не комсорг, а материнское молоко еще не обсохло на губах». Во дворе мимо окон прошел Игнат. Вот еще один уговаривающий пожаловал.

Игнат с порога весело проговорил:

— А я тебя ищу, куда подевался? Так, брат, не годится. Вот-вот озимые сеять, а у нас сколько еще не пахано! Придется обоим в ночь идти. Давай собирайся!

И, не ожидая, что Игорь ему ответит, вышел.

На улице Игнат присел на скамейку. Вот он сейчас встал, расправил постель. Идет в сени, снимает свою спецовку. Заходит в горницу, открывает шкаф. Чего бы взять на ночь поесть? Ну ясно, ничего не берет. Он с матерью только-только поссорился. Так как же взять у нее еду? Не взял из принципа. Игнат оборачивается и смотрит во двор. Игорь уже на крыльце. Все точно. Тяжеловато будет мальчонке всю ночь на тракторе. Ну да ничего. Главное, его от самого себя увести. А ночью и подменить можно. Игнату что ночь, что день. Случается и день и ночь без смены.

Игорь жил мысленными непрекращающимися спорами с Русаковым. Он не желал смириться с поражением. И, в сущности, он и не жил, потому что той большой жизни, которая была вокруг него, он не замечал. Школа обещала помочь заочникам? А ему-то какое дело до всяких там институтов? Тихую комнату оборудовали для занятий? А она ему не нужна. И даже трактор наскучил. То в день, то в ночь — сутки прочь! Рассвет, стук в окно — это Игнат зовет его в поле. Он шел за Игнатом. А в поле вел разговор о том, с какого конца начать пахоту, не лучше ли поперек делянки, ну, одним словом, разговоры трактористов известны — где по делу, где со смешком, а надо — и помолчать можно.

Поле было совсем близко от Больших Пустошей, и обедать ходили домой. Игорь шел, словно бы нехотя, ел лениво и вялым возвращался в поле. В конце концов, если Игнат не захочет работать с ним, придется уйти из звена. Куда? В мастерские, на ферму кормовозом. Теперь это слово уже не звучало оскорбительно. Молоковоз, лесовоз, кормовоз. Не все ли равно, кем работать, где работать, только бы одному. Неожиданно из проулка выскочил Володька Рюмахин.

— А я за тобой в поле бегал. Срочно к Ивану Трофимовичу.

— Некогда мне по правлениям ходить.

— Дело важное. Ты как комсорг должен. Да вон и Нинка. Пусть тоже идет. Мне срочно на электролинию.

Игорь не стал спорить и пошел в правление, искоса поглядывая на идущую рядом Богданову.

Русаков был чем-то встревожен.

— Звонили из района. Когда Игнашов получал комбикорма, то не передал доверенности. На складе из-за этого неразбериха какая-то.

— А я-то тут при чем? — спросил Игорь. — Да и чего смотрели на складе, когда выдавали комбикорма. Пусть кладовщики и отвечают.

— Не в них дело. Доверенность я выслал. Но если Юрий получил без доверенности, то где же тогда колхозный бланк? Зачем он ему понадобился, для какой цели?

— Может быть, потерял? — сказала Нинка.

— Возможно. Кладовщики, может, сунули бумажку куда-нибудь и забыли. Надо выяснить. Так что пойдем к нему. Он еще не уехал?

— Не знаю. Может быть, и уехал.

— Тогда плохие наши дела.

Их встретила мать Юрия. Увидев Русакова, она проговорила обрадованно, но с затаенной тревогой:

— Иван Трофимович, если бы вы знали, как мы вам благодарны. Еще несколько дней — и Юрочка опоздал бы подать бумаги в университет. Но, может быть, Юра остался должен колхозу? Мы брали молоко, яйца, привозили дрова. А заработано так мало. Скажите, сколько? Деньги немедленно будут уплачены.

— Я могу видеть Юрия? — спросил Русаков.

— Ну конечно. Юра, Юрочка! Смотри, кто к нам пришел. Ну, что ты там возишься? Успеешь, поезд уходит поздно вечером. Тебя ждут Иван Трофимович, Игорь и Ниночка. — В крайней комнате что-то упало. Игнашова испуганно прислушалась. — Еще не хватало, чтобы Юрий разбил баккара. Боже мой, ну как можно быть таким неуклюжим!

Наконец Юрий показался в сенях, и удивительно: в эту минуту он был очень похож на мать. Эту схожесть ему придавали не черты лица, а такая же улыбка и встревоженность, которые заметил Игорь на лице матери.

— Юрий, нам надо с тобой поговорить.

— Иван Трофимович, если он должен, я немедленно уплачу…

— Ничего он не должен, — сказал Игорь.

— А поговорить мы бы хотели без свидетелей, — продолжал Русаков. — Пойдем на крыльцо.

— Пожалуйста, — сказал Юрий.

— Но почему я не могу присутствовать? — запротестовала Игнашова. — Я мать, а Юрочка пока еще мой ребенок.

— Мама, опять ты за свое! Ребенок, сыночек. Честное слово, надоело.

— К тому же у нас интимный разговор, — пояснил Русаков.

— Ах, интимный, — успокоилась Игнашова. — Тогда пожалуйста. Наверное, какая-нибудь девочка влюбилась. Сколько раз я тебе, Юрий, говорила: будь осторожен.

Юрий вышел в сени. За ним Русаков, Игорь, Нина. Иван Трофимович остановился в дверях и спросил:

— Юрий, помнишь, ты ездил за комбикормами. Ты получил их по доверенности?

— Наверное, хотя, честное слово, не помню.

— А ты вспомни!

— Помнить о всяких бумажках?

— Мне позвонили с базы. Там нет доверенности.

— Странно. Но я могу подтвердить, что именно мной получены комбикорма.

— Я уже подтвердил.

— Тогда, значит, все в порядке?

— Нет бланка.

— Постойте, верно, я получил без доверенности. Но потом выслал ее, — сказал, словно вспоминая, Игнашов и, видя по лицу Русакова, что тот ему не очень-то верит, развел руками. — А может быть, только хотел выслать, да забыл. Нет, нет, Иван Трофимович, вы меня не спрашивайте. Может, послал, может, забыл.

— Юрий, бланк должен быть найден.

— Боитесь, что кто-нибудь воспользуется им? Если колхоз пострадает хоть на копейку, я отвечаю. Беру заранее все убытки на себя.

— Есть убытки, Юрий, которые нельзя возместить. — Русаков внимательно посмотрел на Игнашова и положил руку ему на плечо. — Послушай, Юрий, единственно за что я боюсь — это за твою честь, за твое имя.

— Я не понимаю вас, Иван Трофимович. Потеря бланка, конечно, большая оплошность. Но при чем тут моя честь? Что вы хотите этим сказать?

— Верни бланк.

— У меня его нет.

— Нет, есть, — уверенно сказал Русаков. — Где твои документы для поступления в вуз, покажи.

Юрий вышел и через минуту вернулся.

— Вот, смотрите.

Русаков перелистал скрепленные бумаги. Заявление, аттестат об окончании школы, анкета.

— Тут не все документы. Ты изъял характеристику колхоза, которую сам написал для себя.

— Никакой характеристики я не писал! — закричал Игнашов.

— Юрий, — спокойно сказал Русаков, — эта характеристика у тебя в кармане.

— А я говорю, что никакой характеристики на себя я не писал.

— Но думал написать после подачи бумаг. Только решил сначала посмотреть, как написана характеристика у других поступающих в вуз. Верни бланк!

— Я ничего не писал, — повторил Юрий. И вдруг запальчиво бросил: — В конце концов, откуда вы все это взяли?

— Из твоего заявления. Смотри, что тут написано: «При сем прилагаю характеристику колхоза «Большие Пустоши». Теперь все тебе ясно?

— Возьмите, — устало проговорил Игнашов и, достав из кармана чистый бланк, протянул его Русакову.

— Не знал, как написать?

— Не мог, все откладывал, — ответил Юрий.

— Ну что ж, тогда придется мне, — сказал Русаков. И тут же на крыльце, подложив под бланк записную книжку, начал писать: «Дана характеристика Игнашову Юрию… — Как твое отчество? Вспомнил: — Петровичу в том, что он работал в течение всего сезона в колхозе «Большие Пустоши» в качестве слесаря-ремонтника. Свои обязанности выполнял добросовестно. Дана для поступления в университет на филологический факультет». — Пожалуй, и все. Подпись давно есть. Печать тоже. Еще надо, чтобы Шеломов как комсорг подписал. Давай, Игорь.

— Я не подпишу.

— А почему?

— Он хотел смошенничать.

— Видишь, Юрий, комсомол не хочет подписывать. А Игорь — твой товарищ. Так что делать будем? Возьми характеристику за одной моей подписью. Там все правильно. Работал? Работал! И все в порядке.

— Не надо мне характеристики, не возьму я ее.

— Твоя воля. Тогда что же делать с этой бумажкой? Доверенностью не стала, характеристикой не вышла. — И Русаков, прежде чем Игорь успел предупредить его, разорвал бланк.

— Что вы сделали? За подлог отдают по суд! — крикнул Игорь.

— Если под суд отдавать, то нам с тобой не надо было и приходить сюда. Дождались бы, когда в университет документы сдаст, а потом и накрыли его, что птичку в западне. Не для того мы Юрия из-под суда спасали, чтобы под суд отдавать. Понятно, комсорг? И без нас тут кое-кто насчет суда старался. В школе ему мозги набекрень сбивали: одна у тебя, Юрий, дорога — филологическая. Мамаша его в суд толкала — все сделать, только бы в университет попасть. Папаша видел, чем дело может кончиться, молчал. Ну вот, теперь мы можем спокойно уйти. Не дали человеку под суд попасть. Бывай здоров, Юрий. На нас не обижайся. Прощай!

Они были уже на улице, когда сзади послышались чьи-то быстрые шаги, и следом женский голос, по которому не трудно было узнать Игнашову, закричал истошно на всю деревню:

— Юрочка! Остановись!

— Ты куда? — спросил Юрия Русаков, когда тот догнал их.

— Я с вами. Пусть ребята судят. Комсомольским судом.

— Не понимаю, о чем ты? — Русаков повернулся к Игорю. — Доказательства есть? Нет. Игнашов просто был в кратковременном отпуске по причине болезни матери. Согласен?

— Он согласен, — сказала за Игоря Нинка.

— И я тоже.

— Вот и хорошо.

— И к черту филологический, — облегченно вздохнул Юрий.

— А при чем тут филологический? — спросил Русаков. — Он-то в чем виноват? Факультет очень хороший. — Русаков негромко рассмеялся. — И, между прочим, по секрету: Ломоносов, когда в ученье собрался, тоже что-то там такое скомбинировал. Но больше об этом ни слова.

В тот день после обеда Игорь не вышел в поле. Не только жизнь в деревне и работа на тракторе, но и борьба с председателем колхоза потеряли свой смысл. Ну, зачем ему все это? Как только увидит Русакова, подаст заявление и навсегда покинет колхоз. Не получилось так, как он хотел, и не надо. Но зато получится в других колхозах. Что ж, и так может быть. Как по весне цветут сады, так каждый год снова и снова выпускники школы будут отправляться работать в колхозы. В нынешнем его печальном положении эта мысль была для него превеликим утешением. Да, он сделал свое дело, он может спокойно уйти из Больших Пустошей.

Давно замечено, что все высокие драматические раздумья отвергнутых, страдающих и непонятых героев происходят почему-то в горизонтальном положении. Они валяются в сапогах и одежде на кровати, сорят окурками и хмуро отвергают всякую попытку окружающих как-то облегчить их горе, которое само по себе существует главным образом в их гордом воображении. В этой позе и застал Игоря Кочергин.

Андрей присел на кровать, взглянул на друга. Переживает! Естественно! Получил, что заслужил. Ведь сколько глупостей наделал.

— Что же теперь думаешь делать? — спросил Андрей.

— Уеду.

— Куда?

— Не все ли равно?

— Не хочешь сказать?

— Не обязан!

Шеломов поднялся, не спеша оправил помятую койку и, оставив Андрея одного, вышел решительно на улицу. Пусть Русаков его одолел, но он еще даст бой председателю колхоза. А чем все-таки Русаков сильнее его? Своим авторитетом, положением? Почему даже свои ребята комсомольцы встали на его сторону? Из зависти? Эгоизма? Полной неспособности понять свой долг? Выходит — все плохие, один ты хороший — так получается? Брось, Игорь, не утешай себя тем, во что сам не веришь. Впервые он пытался смотреть на себя со стороны. Ну вот, начал он работать в Больших Пустошах и сразу повздорил с Русаковым. Один раз, другой, третий… И в каждом столкновении побеждал Русаков и, что обиднее всего, ты оставался в одиночестве. Хорош вожак! Но почему так все случилось? Может быть, не надо было идти в колхоз всем классом? Может быть, надо было сделать отбор? Отбор лучших. Андрей, Илька Поляков, Богданова… Но ведь они-то и пошли против. Не Тесов, не Игнашов, не Лушка. А эти, лучшие. Все запуталось. Не понять что к чему. С чего он начнет разговор с Русаковым? Расскажет о своих раздумьях? Нет, ни в коем случае. Еще воспримет, как покаяние, как исповедь. А что такое исповедь? Слабость души.

Игорь шел не спеша, и чем ближе к правлению, тем медленнее. Вот удивится председатель, что он, Шеломов, уезжает. А может быть, обрадуется? Ясно, надоел со своими требованиями. То одно не по нему, то другое. Жил бы мирно, уютно, ни с кем не враждуя и ни от кого не страдая. Жизнь без зла, но и без добра и по мудрому правилу: не лезь на рожон. Но находил ли кто-нибудь в этом счастье?

А Русаков смотрел из окна на приближающегося Игоря и тоже думал о нем. Разве на характере Игоря не отразились те идеи, что мы годами прививали молодежи? Высмеивали личную доброту, противопоставляя ей общественное благо. Да, когда-то личная доброта приобретала характер благотворительности, вызывала у людей ложные иллюзии, отрывала их от борьбы за свои коренные интересы. Но те времена давно миновали. Как некогда отрицаемое нами самоусовершенствование человека является ныне основой нашего самовоспитания, так и личная доброта не должна противопоставляться общему благу, она должна помогать ему, потому что сама жизнь всем своим строем призвана творить эту доброту для человека. Иначе эгоист, творя зло, будет прикрываться общим благом и, твердя о благе людей, думать лишь о себе и во всем отказывать людям. Личная доброта без общественного блага — это еще не доброта. Но и общественное благо без личной доброты — тоже не полное благо.

Русаков поднялся навстречу:

— Заявление принес?

— Да. — И подал исписанный лист бумаги. — С завтрашнего дня прошу считать меня уволенным.

— А помнишь, когда я отпускал Игнашова, что ты кричал? Скоро все разбегутся! Разбежались? А Игнашов даже вернулся. И знаешь, о чем я часто думал? А не побежишь ли ты из колхоза первым? Чуял, что ты придешь вот с этим заявлением.

Игорь спокойно ответил:

— Раз вы, Иван Трофимович, знали об этом, то, видимо, сразу же решите мое дело.

— Не ошибся. И уже решил. Никуда я тебя не отпущу.

— Не отпустите? А ради чего я должен здесь остаться? Чтобы увидеть, как разбегаются в разные стороны мои товарищи? И кто я здесь? Разжалованный вожак, битый комсорг и, наверное, вскоре и бывший комсорг. Почему вы не хотите понять меня? — И уж если на то пошло, то где ваши слова о свободе личности?

— Никуда они не пропали. А ты лучше прочитай это письмо. Оно от наших деревенских ребят. Их восемь человек, служат они в одной части и скоро демобилизуются. Так вот спрашивают: «Ну, как там выпускники-колхозники? Передайте им, пусть ждут». Так что я им отвечу, когда они приедут и спросят меня: «Ну, покажи нам своего Шеломова. А, нет его? Сбежал? Тогда и мы подождем возвращаться в колхоз. Поищем, где лучше!» Так почему же ты не хочешь меня понять?

— Все равно я не могу.

— А где твоя воля, где твои слова о долге, об идейности? Чуть самого коснулось — и нет ничего. Нет, ты не такой, Шеломов. Мне бы надо было раньше за тебя приняться. Да вот все приглядывался. Хочешь, я скажу тебе такое, чего никому бы из ваших ребят не сказал? Вот смотрю я на тебя и думаю: да пойми, дурак, нужен ты мне. Весь, какой есть. С дурью твоей, с характерцем — ох, не завидую я твоей будущей жене, — с упрямством — волу под стать. Но есть у тебя воля, принципиальность, прямота, в общем, есть в тебе что-то такое сродни комсомольцам давних лет, и это в тебе мне дорого. Вот близок мне Андрей и люблю я его. Так вот что я о нем думаю: будет парень не иначе как педагогом, Юрий Игнашов — его колхоз научит, что жизнь прожить — не поле перейти, в деревне он не осядет, но человек из него выйдет. Нина Богданова — эта останется в деревне и в деревне станет ученой. Рюмахин — отличный из него выйдет мастер или бригадир. Только избави его бог от высшего образования. Кое-как кончит и кое-как будет отвечать своему назначению. А ты, Игорь… Дрались мы с тобой, воевали, но только тебя я вижу своим наследником. Да, председателем колхоза! Пусть через десять лет. Пусть! Но председателем! Только для этого ты должен понять всю свою дурь и свое глупое зазнайство. Да и многое ты уже понял. Чувствую, что понял. Жизнь стал замечать. Замечать, что люди рядом. Разве ты из-за меня уходишь? Со мной ты бы еще повоевал. Но тебя люди теснят, твои товарищи, и ты отступаешь. Значит, понял, какая есть настоящая сила. И это уже хорошо. А теперь ступай. Обдумай, что я тебе сказал.

— Нет, не останусь я, — сказал Игорь. — Все равно не останусь.

— Подумай, Игорь.

— Все обдумал.

— Ну, а куда думаешь податься?

— В город поеду.

— На строительство? Или, может быть, какую-нибудь службишку схлопочешь? Не ходи, Игорь. Не по тебе такая работенка. — И вдруг, поднявшись из-за стола, подошел к нему и обнял за плечи: — Ты же по убеждению в колхозе.

— Откуда вы знаете? А может быть, просто семье помочь. Матери, сестрам.

— Ты серьезно, Игорь?

— Таким не шутят.

— И молчал?

— Мне работа была нужна, а не чужая жалость.

Русаков снял руку с плеча Игоря, сделал несколько шагов по комнате, остановился в раздумье.

— Послушай, Игорь, даю слово, что не задержу тебя, но и ты обещай, что повременишь недельку. Договорились? Вот и хорошо.

За рекой готовились к севу озимых. На паром грузили мешки с зерном. Потом по трапу спускали сеялку. Наконец Игнат Романович вывел на середину парома свой похожий на танк гусеничный трактор. Можно отчаливать? Андрей еще раз проверил, нет ли крена, снял цепь с берегового причала, кивнул Игнату Романовичу и грузчикам — можно тянуть трос. И сразу противоположный берег поплыл навстречу парому. Так уж повелось: Кочергин тянет паром порожний, а груженый — его пассажиры. Это было проявление не только сочувствия к паромщику, но и благодарности за то, что впервые за все время существования переправы паром ходил не когда вздумается или когда наберется народ, а строго по расписанию.

Игнат стоял, прислонившись к гусенице трактора. Андрей спросил:

— А Игорь где?

— Мы в разные смены.

Он отвечал неохотно.

— Игнат Романович, вас вечером просил зайти Иван Трофимович. Сможете?

— Постараюсь.

— И ребята соберутся.

Вечером к Русакову пришли Андрей, Емельян, Татьянка, Илька Поляков, Игнат Романович, а за ними немного задержавшиеся в мастерских Рюмахин и Игнашов.

Не пришла только Нинка, Русаков сказал — у нее на ферме петушиный переполох. Молодых петушков отправляли на мясокомбинат. Тут, конечно, заведующей никак не отлучиться. И счет надо вести, и смотреть, чтобы не перегрузили ящики, да и самой, наверное, придется сопровождать машину. Ведь каждый петушок — доход колхозу. Зачем все-таки Иван Трофимович пригласил ребят? Чай пить — самовара не видно. Начало сева отметить? Тоже не похоже. Иван Трофимович начал без обиняков:

— Известно ли вам, что Игорь Шеломов хочет уехать из Больших Пустошей?

— Раз хочет — пусть едет, — сказал Рюмахин.

— Конечно, задерживать мы никого не будем, — подтвердил Русаков. — Но отъезд Игоря может вызвать самые неприятные последствия. Его был почин — и он же первый уходит. Нехорошо получается. Молва пойдет: провалились школяры, не сдали экзамена на зрелость, коль первым сбежал их вожак. Вот и решайте, как быть? Не отпустить нельзя и отпустить не можем.

— Надо обязать как комсомольца, — предложил Андрей. — Причина ухода неуважительная.

— Это как сказать, — возразил Русаков. — Парню нелегко. И будь я на его месте, тоже, наверное, подался бы куда-нибудь из Больших Пустошей.

— Но что-то ведь надо делать, Иван Трофимович, — сказал Поляков. — Мы не можем допустить, чтобы из-за одного человека пострадало наше общее дело.

— У меня есть такое предложение. Думаю, что оно нас больше всего устроит.

— А какое, Иван Трофимович? — спросил Поляков.

— Послать Игоря в институт.

— Но ведь поздно. Уже идут экзамены.

— Все же попытаться можно.

— А Игорь согласен ехать? — спросил Андрей.

— Вы должны его уговорить, ребята. Это в наших общих интересах. Я понимаю, будут всякие разговоры. Но это все-таки лучше, чем если он просто уедет в город.

И сразу же зашел разговор о том, кому быть теперь новым комсоргом. Все сошлись на Андрее. Но когда стали расходиться по домам, Рюмахин вдруг спохватился:

— Ребята, а быть одновременно комсоргом и паромщиком нельзя. — И, спускаясь с крыльца русаковского дома, он весело подмигнул будущему комсоргу: — Вот, к примеру, тебя вызывают в райком. Переправу не закроешь?

— Дед Ферапонт…

— Так добро, в его смену тебя вызвали. А вдруг в твою?

— Не поехал бы.

— Так тоже не выйдет. Может быть, дело такое важное, что нельзя не поехать. Конечно, подменить могут, а все-таки, Андрей, переходи на другую работу. Где, так сказать, что есть ты на ней, что нет тебя — людям да и делу без ущерба.

— Яйца считать на птицеферме?

— А что! Куры сводок не требуют, а кому они нужны, не к спеху.

— Одно плохо: там счетчик не требуется.

— Ну, тогда знаешь что, давай в киномеханики. Я и то подумываю, не стать ли мне киномехаником вместо монтера. Уж больно должность веселая. Включил мотор — и смотри кинокартину. И друзей у тебя много, что ни деревня — то друзья, и опять же, почет тебе, шутка сказать, еще никто картину не знает, а ты своим дружкам шепнуть можешь: «Не трать денежки, дрянь картина», — или зайти домой и сказать: «Тетя Даша, ты смотри, не прозевай, как только продажу билетов открою — будь тут как тут. Сама иди, мужика своего и ребятишек прихвати. Такая картина, тетя Даша, шедевр, фестиваль, гранд-при!»

— А мне-то зачем быть киномехаником? Паром не бросишь, а киносеансы не отменишь и подавно.

— Это верно. Так видишь ли, дело какое? Ежели ты паромщик — не постесняются, вызовут — подменят, мол. А ежели киномеханик — не вызовут. Скажут, никак нельзя его подменить. И тебе хорошо — знай крути пленку. И твоему начальству не хлопотно. На нет и спросу нет… — И вдруг, уже за воротами, воскликнул: — Смотрите, Нинка идет. Сразу видно — человек дела. Ну что ей всякие собрания! Опоздает — хорошо, придет к шапочному разбору — еще лучше.

Но никто не поддержал Рюмахина. С Богдановой что-то случилось. Идет понурая, никого не замечает. Да никак она плачет?

Нинка и впрямь была вся в слезах. Увидев Русакова, она бросилась к нему:

— Иван Трофимович, не могу я…

— Да что стряслось у тебя?

— Я понимаю, дура я, но ничего не могу с собой поделать.

— А ты можешь толком сказать, что там у тебя? — вмешался Андрей.

— Жалко, Андрюшенька. Понимаешь, жалко… Ведь я их растила, ведь они же мои — и я же их на мясокомбинат…

И заплакала навзрыд.

— Эх ты, слабохарактерная, — сказал Рюмахин. — А я так — пожалуйста, раз-раз — и куренок в супе.

Но и на этот раз никто не поддержал Володьку. Русаков сказал:

— Ты, Нина, ступай отдохни, а на мясокомбинат я поеду.

— Нет, нет, не надо, Иван Трофимович. Это моя обязанность. Володька прав: я слабохарактерная. — Она отерла слезы, глубоко вздохнула и уже более спокойно проговорила: — Машина подъедет к конторе, а я пока оформлю накладную. Триста петушков… — И, уткнувшись в грудь Русакова, опять заплакала: — Иван Трофимович, если бы вы знали, как жалко их… Особенно того голосистого. Никто лучше его по утрам не кричал: «Дай закурить, дай закурить!» — И сквозь слезы Нинка улыбнулась.

Игорь, конечно, удивился, когда узнал, что колхоз хочет послать его учиться. Еще более он был удивлен, когда ребята пришли его уговаривать. В сущности, ему было безразлично, уехать работать или учиться, лишь бы не оставаться в Больших Пустошах. Вечером с улицы он услышал голос Русакова:

— Наталья Захаровна дома? — И, не ожидая ответа, поднялся на крыльцо. В горнице приказал Игорю: — Возьми бумагу и пиши. Что писать — сейчас скажу. Помните, Наталья Захаровна, наш разговор о колхозе?

— Как новый год, так сумку с плеч долой!

— Насчет сумки мы еще поговорим, а сейчас пусть Игорь пишет. В правление. От Натальи Захаровны Шеломовой. Прошу принять в колхоз меня и моего сына.

Наталья Захаровна перебила:

— Иван Трофимович, у нас хозяин есть.

— Егор?

— Муж и отец. Он глава семейства.

— Ему еще долг надо отработать.

— Отработает.

— Вот тогда и поставит свою подпись. А пока для колхоза ты жена и мать — глава семейства. — И спросил Игоря: — Ты чего не пишешь? Да, брат, и себя тоже. Вот так! Подпишитесь. Хоть ругаем колхозы и так и сяк, а поди найди крепче опору. Нет ее! Одна она настоящая! Всему опора. Завтра правление, Игорь, твое присутствие обязательно.

Русаков вышел в сени и невольно остановился. В открытые двери доносился запах разнотравья. Пахло полынью и мятой, вереском, папоротником и полевым вьюнком, душицей и ромашкой.

Во дворе у длинного стола он увидел Татьянку, а на столе лежали ворохи трав, которые она аккуратно вязала в пучки и развешивала на стенку сарая.

— Ты никак знахаркой стала, — рассмеялся Русаков.

— Это меня попросила Наталья Захаровна помочь ей. Ну я, как свободная минута, и прихожу. И знаете, это очень интересно. Я теперь даже знаю, какой травой останавливать кровотечение, чем лечить ревматизм, головную боль. И что удивительно — одна и та же трава от многих болезней. Вы знаете льнянку? Видели ее?

— Наверное, видел, если ты ее в поле нашла.

— Растет при дорогах, на межах, по канавам — самая настоящая сорная трава. Но в аптеке вы ее не купите. Ее вообще медицина не использует. А чай из льнянки пьют при болезни печени. И мазь делают из нее. Лишаи и экземы лечит. И от золотушного нагноения глаз помогает. И вообще улучшает зрение… Вот видите.

— Так и есть, знахарка! Самая настоящая…

— Заболеете — приходите за лекарством. Лечим все болезни.

— Ну, не все… А если у меня мало денег? Ежели у меня из-за этого автомашины хромают на все четыре колеса или аванс иной раз задерживается? Какую траву дашь?

— Да ту же самую — полным набором, — сказал подошедший и не замеченный Русаковым Емельян.

— Что-то не пойму.

— А вы объявите о создании звена по сбору трав, пригласите в нее всех наших пенсионеров и ребятишек да поставьте во главе Наталью Захаровну — они заработают колхозу и на покрышки и на аванс. Ей-ей, заработают.

— Только мне не хватало еще этими лекарствами заниматься. — Отмахнулся Русаков, но про себя подумал: «А почему бы и нет?» И попрощался с Татьянкой: — Ну, прощай, знахарка!

Правленцы были в сборе. Игорь ждал начала заседания, а оно почему-то не начиналось. Да и непонятен был ему разговор, который шел в перекидку и напоминал игру в круговой волейбол. Один подбросит, другой подхватит, третий ударит.

— Купить все можно, а во сколько обойдется привоз?

— Главное, концентрация не та.

О чем это они? Как будто о фосфоритной муке. Он силится понять, при чем тут фосфоритная мука? Но для этого нужно сравнить ее с суперфосфатом, который в несколько раз эффективней и сразу же дает отдачу. Но сделать этого он не успевает, потому что разговор уже идет о ремонте каких-то машин:

— Дешевле новую купить.

Потом о какой-то капусте, которую три дня возили по городу и никто ее не брал.

Когда же все-таки начнется заседание? А оно уже шло, и было принято решение и насчет фосфоритной муки, и насчет закупки запчастей, и насчет капусты.

Наконец Русаков сказал, что вот у него есть заявление Натальи Захаровны Шеломовой о вступлении в колхоз и что есть такое мнение комсомольцев — послать ее сына Игоря учиться в институт. Сына Натальи Захаровны в институт? А чем он заслужил это? Ну нет, пусть поработает. Да и учиться может заочно. Как другие! Он готов был вскочить с места, крикнуть: «А я не просил, чтобы меня послали в институт». Его опередил Иван Трофимович:

— Вы, товарищи правленцы, знаете, что у парня золотая медаль. Ежели мы его не пошлем, так кто же его пошлет? Выходит, пусть пропадает такой физик и математик?!

Игорь слышал, как кто-то спросил:

— А это не та же фосфоритная мука для колхоза? За нее заплати, а польза когда-то будет. Да и будет ли?

— Без математиков и физиков космические корабли не запустишь, — сказал Русаков.

— Это понятно. Но, как ни говори, а колхозу урон. Другое дело: от нас — математика, а нам, скажем, химика-агронома.

— Позвольте, товарищи, — вмешался Игнат. — Ведь разговор о чем идет? Он и без нас может поехать учиться. А тут дело в колхозной стипендии. Можем мы ее дать или нет? Думаю, что можем.

— То-то и оно, что надо дать стипендию.

Но Игнат не сдавался:

— А кто знает, может, наш физик-математик по машиностроительной части пойдет? Выходит, эта физика с математикой и колхозной земле нужна.

Игорь брел по вечерней улице. Значит, послали, значит, стипендия, значит, Иван Трофимович поедет хлопотать за него. И хотя все трудности были еще впереди, Игорь не сомневался, что его и к экзаменам допустят и что он сдаст экзамены. Как неожиданно все повернулось. Еще несколько дней, а там — большой город, институт, новая жизнь. Он старался понять, разобраться в том, а что же, собственно говоря, произошло? И как теперь считать: Русаков был его врагом или другом? Воевал, воевал и — на тебе! — такое сделал для него. А может быть, есть в жизни какая-то особая доброта? Вот он, Игорь, хотел сделать так, чтобы ребята сжились с деревней. Но как хотел? Не было у него этой доброты. А у Русакова есть. Значит, Иван Трофимович добрый, а он злой? А может быть, просто глупый. Было одно утешение: глупец, который понимает, что сделал глупость, уже не глупец. Но утешение небольшое. И все же после всех переживаний этих последних дней на душе стало легче.

Русаков собрался в город с вечера. Но в последнюю минуту перед отъездом вдруг оказалось, что надо подписать чеки, доверенности и еще какие-то бумажки; потом прибежала заведующая фермой из Малых Пустошей — никак корова не растелится, — пришлось искать ветеринара и везти его на ферму; а когда, наконец, машина тронулась в путь, ей преградил дорогу Володька Рюмахин: «Иван Трофимович, привезите из города несколько мотков провода, побольше изоляционной ленты, еще, если удастся, парочку моторчиков, электроплиточек, побольше спиралей на двести двадцать — в общем, вот списочек! Поздно почему? А я в Посаде проводку делал. Денег не хватит? Моторы можно по безналичному, а на всякую мелочишку возьмите мою сотнягу».

Светало, когда русаковская машина пронеслась мимо Игоря, сидящего на скамейке у дома. Он смотрел ей вслед и подумал с грустью:

«Вот и я так уеду».

Русаков обещал вернуться на третий день. Ребята встречали его на переправе. Игорь волновался: а вдруг ничего не вышло у Ивана Трофимовича? Вот если бы на вечерний, тогда другое дело. Пожалуйста, держи экзамен. Но он не может учиться на вечернем. Хорош вечерник, который живет за триста километров от института. Игнашов, может быть, в душе и завидовал ему, но внешне проявлял полное равнодушие ко всяким вузовским разговорам. А ну их к черту, эти вузы, если они напоминают о каких-то неприятных подробностях из биографии человека. Но в общем-то в Игоре не видели какого-то особого счастливца. Ведь сами они тоже скоро будут студентами. Пусть заочных факультетов. Но студенты. И скоро, очень скоро. С нового года. И еще утешали Рюмахина:

— Да привезет тебе Русаков и провода, и моторы, и лампочки.

А Володька сокрушался:

— Нет, ребята, оплошка вышла. Надо бы — прыг в машину и самому в город. А я на председателя понадеялся, халатность непростительная.

Русаков показался на дороге засветло. Андрей, увидев машину, первый раз за все лето нарушил расписание и дал отправление парому на три минуты раньше срока. Скорей, скорей, жми, ребята, тяни дружней! С другого берега Иван Трофимович, высоко подняв руки, приветствовал ребят. В мегафон Андрей пробасил с середины реки:

— Как дела, Иван Трофимович?

В ответ от берега до берега пронеслось и эхом откликнулось:

— Наша взяла!

Чем раньше паром причалил, тем больше ему пришлось стоять. Целых двадцать минут. На повторное нарушение расписания Андрей не пошел. А Русаков, окруженный ребятами, уже рассказывал о своем посещении института, где будет учиться Игорь:

— Вы думаете, приехал, остановился в гостинице, переоделся — и к ректору? Тут не до приличного вида, когда каждый час дорог. С дороги — прямо к институтскому подъезду. Там машин много, низкосидящие, чистенькие. Одна моя — сразу видно, из деревни: посадка высокая, вся в пыли. Ну, хлопнул дверцей — и сразу в приемную ректора. Секретарша ко мне: «Как доложить? Ваша фамилия?» — «Русаков, Иван Трофимович», — отвечаю. «А, Русаков! Член-корреспондент? Посидите несколько минут, сейчас там декан физико-механического, как только выйдет — сразу доложу!» — «А он мне как раз и нужен. Так что доложите сейчас. Только не член-корреспондент Русаков Иван Трофимович, а председатель колхоза «Большие Пустоши». Ну, думаю, всплеснет руками — а она-то думала невесть кто. Не видать мне ректора. И не поверите, ребята, глазом не успел моргнуть, как она исчезла за ректорской дверью. Сижу, жду, думаю. Может, зря к ректору в обход декана или, скажем, приемной комиссии? Ну нет! По председательскому опыту знаю: если ты большое начальство, иди к маленькому чиновнику, а рядовой человек иди к большому начальству. Так вернее. Отказ — так отказ. Но без канители. И вижу — секретарша в дверях. Приглашает к ректору. Опыт, выходит, не подвел. Да и кто идет? Председатель! И чего председатель? Колхоза! Ректором оказался человек лет пятидесяти. Не старше. Высокого роста, физкультурной комплекции, а рядом с лысым седоусым деканом совсем молодой. И вижу, что вы думаете? Он по-мальчишески озорно улыбается мне.

— Так я вас слушаю, — говорит. — Садитесь, рассказывайте.

И рассказал: «Есть у нас один физик. Парню надо учиться. Помогите». А он мне:

— Позвольте, Иван Трофимович, так что же вы спохватились так поздно? Завтра последние экзамены.

Тут я, ребята, должен покаяться перед вами. Всю вину на вас свалил. Комсомольцы припоздали, известно, мальчишки, никакой ответственности. Обдумали, поговорили и решили: не дело, если физик-теоретик на тракторе ездит. Так сказать, и поругал и похвалил вас за чуткость. А ректор уже к декану:

— Аттестат весьма!

А декан ему:

— Но ведь таких у нас немало.

— Немало, — говорит и на меня метнул глазом. — А может, наш-то будущее светило?

А декан на своем стоит:

— Не слишком ли — светило?

Ректор уступил, не стал спорить. Ну, конечно, перехватил.

— Но зачем нам рисковать? Ну зачем? — и эдак подмигнул мне. — Подумаешь, опоздал! Приедет, сдаст экзамен — его счастье, не сдаст — пусть винит себя. Но зато мы спать будем спокойно. Душа не будет болеть. А вдруг верно — светило?

Как будто все решено, а декан упирается.

— То, что вы сделали, категорически запрещено министерством.

— Знаю, знаю, — отмахнулся ректор.

А декан свое:

— На этот счет имеется даже специальное предупреждение.

И это ректору известно.

— Давайте хоть раз в жизни перешагнем через инструкцию, если этого требует доброе дело.

— Просто невероятно, — всплеснул руками декан. — Никто не поверит! — И кивнул: — Ладно, везите, — говорит, — своего колхозного физика! Через пять дней у вечерников начинаются экзамены. С ними будет держать. А зачислен будет на дневной.

Все были так увлечены рассказом Ивана Трофимовича, что даже не заметили, откуда вдруг появился на пароме Игнат Романович. Но он все слыхал, и, подсев к Русакову в машину, спросил с лукавым недоверием:

— Неужто все так и было у ректора?

— Да нет, — откровенно признался Русаков. — Все проще было. Заехал и все рассказал. А нельзя ли сделать исключение для колхозного паренька? Ну ясно, ответили — можно!

— Так чего же ты, Иван Трофимович, целую историю выдумал?

— А для того, чтобы запомнили, чтобы оценили, что значит колхоз и какой у него авторитет. Когда все просто, в одно ухо вошло, а в другое — вышло.

Русаков попросил Игната Романовича поставить его машину в гараж, а сам пошел в деревню вместе с ребятами. Он всем привез хорошие вести. В Большие Пустоши приедет специальный консультант по математике и физике.

— А где Богданова? Ты тут? Так вот, хоть ты и не медалистка, а сдавать экзамены будешь только по одному предмету. По биологии. Выходит, производственный стаж ценится не меньше медали. — И улыбнулся. — Если, конечно, в аттестате хорошие отметки. А сколько у нас гуманитаров? Андрей, Игнашов, будем считать и Полякова, раз мечется, еще не знает, куда поступить. Временный гуманитар. Так после сдачи экзаменов…

Игорь не слыхал, что будет дальше. Он поднимался по речному взвозу и видел себя не в Больших Пустошах, а в городе. И все же всеми своими чувствами он был здесь, в Больших Пустошах, где живут отец, мать, сестры. И Андрей, и Нина. Товарищи. Разве не им он обязан всем тем, что дала ему жизнь? А город снова наплывал на него, врывался в его сознание своим шумом, суетой улиц, колеблющимся светом фонарей. Он чувствовал себя счастливым и вместе с тем очень одиноким. Как же он будет без родных и близких ему людей? А кем он станет? В конце концов, разве это важно? Кем бы он ни стал, где бы ни был, он будет всегда с Большими Пустошами.

— Игорь! — окликает его Иван Трофимович. — Зайдем на минутку к тебе. Хоть поздравлю Наталью Захаровну. — И первый вошел в калитку.

— Гости к вам, Наталья Захаровна!

Игорь крикнул в окно весело, громко:

— Мама, допустили к экзаменам! Завтра ехать. — И смолк.

Мать вышла на крыльцо строгая, суровая.

— Войдите, Иван Трофимович.

Русаков почувствовал неладное. Что с ней? Чем обижена, на кого сердита? И сказал сдержанно:

— По ходатайству колхоза Игорь допущен к экзаменам, а что касается вас, Наталья Захаровна, то думаю вас устроить работать в молокопункте.

Она стояла на крыльце, по-прежнему никак не проявляя своего отношения к тому, что ей сказал Русаков. Игорь с досадой отвернулся. Ну что она такая? И, почувствовав неловкость за мать, пригласил Русакова в дом:

— Проходите, Иван Трофимович.

Даже бросился ставить самовар. Ведь Русаков с дороги. Но мать остановила его.

— Подойди-ка, Игорь, сюда. И слушай, что я тебе хочу сказать. Вы, Иван Трофимович, сделали для Игоря много. Отец того не сделал. Вы думаете, я ничего не знаю, как он петухом на вас налетал? Все знаю. А вы терпеливо из него настоящего человека делали. Чтобы не заносился, не зазнавался, понимал, как с людьми жить. Все знаю, Иван Трофимович. И теперь бы мне вам низко поклониться за то, что его к экзаменам допустили. А вот не поклонюсь. И не встретила как гостя. Не до гостей мне сейчас, Иван Трофимович, не до гостей, потому как судьба сына решается, может быть, самый строгий час в его жизни наступил.

— Да о чем ты, мама? Все ведь хорошо.

— А, по-моему, так ничего хорошего, сынок! Сам ты не чуешь, какая беда ждет тебя. Ну, да ты мальчишка, что с тебя взять. А как же вы, Иван Трофимович, такое не видите? Может, вам ни к чему? Может, неважно, каким войдет в жизнь парень? Не верю. Не такой вы человек. Иначе бы давным-давно сбросили эту докуку с плеч, сказали бы ему: «Ступай, брат, на все четыре стороны».

— Мама, ну зачем ты об этом?

— А затем, что я мать и должна подумать о тебе. Ну хорошо, Игорь, сдашь ты в свой институт, будешь учиться, наперед скажу — хорошо будешь учиться. Только пройдет несколько лет, повзрослеешь и со стыдом оглянешься назад. Сбежал, оставил своих товарищей. Позор-то какой! Совесть тебя замучает так, что даже не захочешь приехать сюда. Все тут будет напоминать о бегстве, вот об этом самом нынешнем дне. Думается тебе: вот как повезло в жизни. А вся жизнь твоя из-за этого самого везения пойдет на перекос. Понимаешь ты меня, Игорь? А вы, Иван Трофимович, простите. Спасибо вам за добро. Только принять его не могу. Сын мне Игорь. Вы по-своему рассудили, а я по-своему. А теперь пусть Игорь скажет. Ему жить, ему решать.

Во двор вошел Игнат Романович.

— Игорь, где сумка с инструментами? Дай-ка ее сюда?

— Зачем?

— В ночь выйду.

— Но вы же днем работали.

— Мало ли что работал! Ты же ведь уезжаешь.

Он уезжает? Нет, подождите, Игнат Романович.

Через несколько минут Игорь вышел на крыльцо в своем обычном рабочем комбинезоне с сумкой через плечо. Игнат рассердился:

— Ночь в поле, потом день в дороге. Да ты провалишься на первом же экзамене.

Игорь ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Как раз первый экзамен ему уже не страшен. Он выдержал его. А сколько их впереди — покажет будущее. И через огород тяжелой походкой тракториста пошел в поле.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.