Издательство «Ломоносовъ» Москва 2016

УДК 94(415).06 ББК 63.3(0)4-5

И25

Составитель серии Владислав Петров

Иллюстрации Ирины Тибиловой

©Людмила Ивонина, 2016

© 000 «Издательство „Ломоносовъ“», 2016

ISBN 978-5-91678-284-4

Мир с Англией был условием выживания Шотландии, и большинство это понимало. И когда король, чья мать сидела в узилище, получил предложение от дальновидной Елизаветы заключить с ней договор, он почти не колебался — ведь английская королева предложила ему ежегодную субсидию в размере 4000 фунтов стерлингов в год и фактически согласилась с тем, что он наследует ее престол. Англо-шотландские переговоры завершились 5 июля 1586 года подписанием договора о союзе и взаимопомощи в случае агрессии других государств.

Первой проверкой этого союза на прочность, да и стойкости и политической мудрости самого шотландского корона, была казнь его матери 8 февраля 1587 года. В отношении к этому акту мораль и политика — полярные понятия. С государственно-политических позиций устранение Марии Стюарт, не успокоившейся и в заточении, было для Англии необходимой мерой. Критерием в политике всегда служил успех, и в данном случае — успех для Англии и, как ни печально, для Якова, законного претендента на ее трон.

В современных исследованиях отмечается, что до 1595 года вопрос о наследовании английского престола находился для Якова на втором плане. Ведь Елизавета не назвала официально его наследником, а лишь обещала, что не будет препятствовать его праву. После казни Марии Стюарт английская королева собственноручно написала Якову, что жестоко огорчена «трагической ошибкой», происшедшей без ее ведома и согласия. Она призывала Бога в свидетели, что «невиновна в этом деле» и что у нее и в мыслях не было предать Марию смерти, хотя ее советники настаивали на этом. Яков не жаждал знать правду — в любом случае казнь матери задевала его честь и честь его страны, хотя он и купил у Елизаветы безопасность своей южной границы, смертельно опасной для Шотландии. А она, как оказывается, «купила» право распорядиться жизнью Марии и не вызвать бурного всплеска эмоций со стороны Шотландии и шотландцев. Яков выразил протест против казни матери, как год назад против заключения, и торжественно заявил, что столь великое беззаконие не останется без отмщения. Послу Елизаветы было запрещено ступать на шотландскую землю, а за ее письмом в пограничный город Берик был отправлен гонец. Друзья шотландского короля в Англии предупреждали, что демонстрация враждебности может нарушить его отношения с Елизаветой и лишить его трона.[12] Но Елизавета повторила свое обещание и после устранения Марии Стюарт, призывая Якова учесть, что у него в Англии есть соперники — Арабелла Стюарт и два сына леди Екатерины Грей — Эдвард и Томас Бохэмы. И Яков смирился, выразив свою печаль и сожаление, но воевать не стал.

Следующей проверкой англо-шотландского союза стала мобилизация Яковом вооруженных сил Шотландии и готовность оказать военную поддержку Англии во время похода Великой армады — крупной морской флотилии (около 130 кораблей), собранной Испанией для атаки Альбиона во время англо-испанской войны (1587–1604). Поход Армады состоялся в мае-сентябре 1588 года под командованием герцога Медина-Сидонии и закончился неудачей. Армада была потрепана английским флотом из легких и маневренных кораблей под командованием Чарльза Говарда, а затем дело довершили сильные шторма, в результате которых многие суда были выброшены на северное и западное побережье Ирландии. Испанцы потеряли более 60 кораблей, и только семь в бою.

В 1589 году шотландский король сочетался браком с Анной Датской из Ольденбургской династии, дочерью короля Дании и Норвегии Фредерика II. Добрачная переписка между Яковом и Анной, где они оба использовали французский язык, дышала страстью, что вполне было в куртуазных обычаях того времени. По доверенности свадьба состоялась в Копенгагене, а затем невеста отплыла в Шотландию. Но штормы в Северном море заставили корабль стать на якорь в Норвегии, в Осло. Яков еще не познал таинства брака, не знал женщины, он очень волновался и становился все нетерпеливее. Молодой жених сказал своему окружению: «Я должен сделать все возможное с моей стороны, что невозможно для нее», снарядил шотландский флот и сам прибыл к Анне. Там же в Осло 23 ноября состоялась свадьба. Молодожены оставались во владениях датского короля до весны следующего года. 17 мая 1590 года в Холирудском аббатстве Анна была коронована королевой Шотландии. Брак Якова VI с представительницей датского королевского дома, одной из лидирующих протестантских династий Европы, значительно укрепил его позиции как у себя в стране, так и в Англии.

Анна Датская была жизнерадостной очаровательной девушкой и ожидала от жениха, письма которого она читала с удовольствием, большего. Шотландский король ее не впечатлил: датчане описывали его как «высокого худого джентльмена с кругами под глазами, одетого в красное вельветовое платье, вышитое золотом… Еще он одевал черное вельветовое платье с саблей на боку».[13] Анна стала единственной женщиной в жизни Якова. Однако по интеллектуальному уровню она не могла ему соответствовать. Судя по отзывам слывшей интеллектуалкой леди Арабеллы Стюарт, королева была просто скучна и предпочитала проводить время в детских играх с придворными дамами. Да и сексуальные вкусы короля женитьба не изменила. Отношения между супругами, первоначально сердечные, стали постепенно охлаждаться, и в конце концов они сократили свои встречи, не мешая друг другу жить. Резиденцией Анны стал построенный для нее стоявшим у истоков британской архитектурной традиции архитектором, дизайнером и художником Иниго Джонсом дворец Квинс Хаус и Гринвиче. Тем не менее в период между 1594 и 1604 годом Анна произвела на свет семерых детей, из которых, правда, смерти в младенчестве избежали лишь трое — Генри (19 феврали 1594 — 6 ноября 1612), Чарльз (19 ноября 1600 — 30 января 1649) и Елизавета (19 августа 1596 — 13 февраля 1662). Престолонаследие было обеспечено, а Яков и Анна старались быть хорошими родителями.

О судьбах Чарльза и Елизаветы, проживших насыщенную делами и событиями жизнь, читатель еще узнает, а о Генри следует рассказать сейчас. Его рождение с энтузиазмом было воспринято в Шотландии, ибо до этого момента Яков являлся последним представителем королевского дома Стюартов и его смерть могла привести к новой гражданской войне. При рождении Генри получил традиционные для наследников шотландской короны титулы герцога Ротсея и графа Каррика. После вступления Якова VI на английский престол он был возведен в достоинство герцога Корнуоллского и принца Уэльского, впервые в истории соединив английские и шотландские титулы наследников трона. На этого юношу возлагались большие надежды — с ранних лет он выказывал недюжинную решительность и задатки лидера.

Хотя изданный в 1641 году панегирик принцу Генри, написанный его наставником Чарльзом Корнуоллисом, грешит преувеличениями, он во многом подтверждается другими источниками, прежде всего донесениями венецианского посла. Корнуоллис пишет, что Генри был не по годам серьезен и сдержан. При нем состояло на службе множество юношей, которых он наставлял в доблести, дисциплине и военных искусствах. Он всегда вел себя подобающе, был любезен с окружающими и чрезвычайно грациозен в движениях. По-настоящему набожный, ревностный протестант, он, по словам венецианского посла, никому не позволял в своем присутствии называть Папу Римского Антихристом. При этом посол косвенно намекал, что принц вынашивал далеко идущие и крупномасштабные планы, что он верил в возможность найти путь к окончанию религиозных распрей. Генри уделял большое внимание состоянию армии и флота и вместе с приближенными участвовал в военных учениях. Он интересовался военным искусством, математикой, фортификацией, а особенно кораблестроением.[14]

Некоторые историки полагают, что принц, поддерживая контакты с протестантскими государями, готовился к роли лидера протестантской Европы в конфликте с испанскими и австрийскими Габсбургами, угроза которого нависла над континентом в начале XVII века. Но его ранняя смерть и уничтоженные им перед смертью бумаги не позволяют определенно утверждать это. Поэтому принц Генри представляет собой большой знак вопроса для исследователей, как и его тезка — король Франции Генрих IV, убийство которого 14 мая 1610 года накануне военного выступления в германские земли оставляет открытыми проблемы, какие именно действия он собирался предпринять и как бы изменился ход истории, добейся он успеха. На миниатюрном портрете, приписываемом Исааку Оливеру, принц Генри напоминает романтического рыцаря, проникнутого сознанием собственного предназначения.[15] Этот человек печальной судьбы, средоточие сильных чаяний и упований, ушел из жизни, так и не выполнив своей миссии. Может быть, история Стюартов сложилась бы иначе, стань он королем? В восемнадцать лет, в 1612 году, наследник двух престолов скончался от тифа и был погребен в Вестминстерском аббатстве. Королем предстояло стать Чарльзу (Карлу) Стюарту, почти полной его противоположности.

Теперь опять ненадолго вернемся к королеве Анне. Несмотря на равнодушие супругов друг к другу, влияние королевы на шотландский, а затем и английский двор было немалым. Становились нормой куртуазные порядки, часто организовывались балы, театральные постановки, поощрялись поэты и музыканты, двор приобрел блеск и пышность. Как и во времена Леннокса, это вызывало недовольство пресвитерианского духовенства, не пренебрегавшего случаем покритиковать королеву сначала за пренебрежение к молитвам и слову Божию, а затем — и за переход в католичество. Анна скончалась в возрасте 44 лет в 1619 году и была погребена в Вестминстерском аббатстве. Вплоть до самого ее конца супруг называл ее «мое сердце», хотя преждевременный уход принца Генри, замужество принцессы Елизаветы и болезнь самой Анны углубили к последние годы разрыв между ними.[16]

Визит Якова в Данию, помимо женитьбы, имел и другой результат. Страна, знакомая с охотой на ведьм, возможно, возбудила его интерес к изучению колдовства. После его возвращения в Шотландии состоялось первое крупное преследование ведьм по Закону о колдовстве 1563 года. Ряд женщин (среди них выделялась Агнес Сэмпсон) были признаны виновными в применении черной магии для вызова бури, из-за которой невеста короля не смогла вовремя прибыть в Шотландию. Яков стал одержимым угрозой, исходящей от ведьм, и в 1597 году написал «Демонологию» — трактат, который послужил справочным материалом для трагедии Шекспира «Макбет». Король лично руководил пытками женщин, обвиненных в колдовстве. Но после 1599 года его взгляды стали более скептическими. Будучи уже английским королем, Яков наставлял принца Генри: «Большинство чудес теперь… иллюзии, и вы можете видеть, как… осторожно судьи должны доверять обвинениям».[17]

Интеллектуальное любопытство шотландского короля во время датского путешествия выразилось не только в интересе к колдовству, что было бы весьма заурядно, но и прежде всего к изысканиям великого датского астронома Тихо Браге. Яков навестил астронома в его обсерватории на маленьком островке Вен в проливе Эресунн между Копенгагеном и Эльсинором. Ему было очень интересно то, чем Браге занимается, — может, и это стимулировало его вояж за невестой? Ученому, который первым в Европе начал проводить систематические и высокоточные астрономические наблюдения (на их основании Иоганн Кеплер вывел законы движения планет), Яков посвятил три восторженных сонета.

Хотя после смерти матери Яков установил контакт с английскими политиками, почти до середины 90-х годов его шотландская политика не зависела от вопроса об английском наследстве. В 1590–1593 годах он отказался выполнить приказ Елизаветы подвергнуть секвестру земли Джорджа Гордона, первого маркиза Хантли, и его соратников — графов Графорда, Эррола и Ангуса, которые, как не сомневались при шотландском и английском дворах, шпионят в пользу Испании. В 1589 году стала явной переписка склонявшего к католицизму графа Хантли, стоявшего во главе землевладельцев Хайленда (горной Шотландии); в письмах он выражал сожаление по поводу провала экспедиции Великой армады. Королевская армия выступила против графа и быстро добилась его подчинения. Но в сущности, король ни с кем не хотел ссориться; разлад с шотландскими северными графами мог обострить ситуацию при объединении королевств Шотландии и Англии.

Более всего Яков хотел сохранить свою независимость, одновременно испытывая опасения, что Елизавета не сдержит слово. Он был соткан из противоречий. Но великая королева уже видела в будущем объединение корон Англии и Шотландии, могущее обеспечить спокойствие Британии. Правда, она не учла двух факторов — фактора личности короля и фактора времени, в которое это объединение должно было произойти.

Союз с Англией и брак Якова с дочерью одного из значимых протестантских домов Европы лишили радикальных пресвитериан важного рычага давления на короля. Кроме того, у ультрапротестантов не было харизматического лидера, что сильно ослабляло их позиции. Яков весьма жестко поступал с мятежниками из протестантского лагеря, хотя сам был протестантом. Это неудивительно, поскольку их авантюры могли иметь немалую поддержку в шотландском обществе, особенно среди пресвитерианского духовенства, недовольного мягкостью обращения короля с католическими графами. Кроме того, своевольным протестантам симпатизировала английская королева. Среди них был, например, Фрэнсис Стюарт, сын лорда Джона Стюарта, незаконнорожденного отпрыска Якова V и сестры уже известного нам графа Босуэлла. Во время кампании против ведьм в 1591 году он был обвинен в ворожбе против короля и арестован, однако бежал из заключения. 27 декабря того же года Фрэнсис Стюарт неожиданно ворвался в Холируд, где находился Яков, и только чудом королю удалось избежать пленения. Владения графа были конфискованы, но это не помешало ему в 1592 году еще раз попытаться захватить короля, на этот раз в Фолкленде. А в 1593 году, вновь проникнув в Холирудский дворец, он вырвал у Якова обещание помилования, которое последний, впрочем, не собирался держать. Последним актом борьбы Фрэнсиса Стюарта с королем стало нападение, предпринятое его вооруженными людьми в Лейте, в результате чего Якову пришлось укрыться в Эдинбургском замке. Скучать королю, как видно, не приходилось! Лишь в 1595 году Фрэнсис Стюарт был все-таки вынужден эмигрировать во Францию.

С другой стороны, король не препятствовал росту влияния пресвитеров и постепенному отстранению епископов от церковной власти. В 1592 году он утвердил акт парламента Шотландии о пресвитерианской реформе церкви. Кульминацией пропресвитерианской политики Якова стал его поход в 1594 году в сопровождении богослова и реформатора Эндрю Мел вилла и лидеров ультрапротестантов против не сдержавших клятву северных графов, завершившийся их изгнанием из с граны и конфискацией владений. Правда, Хантли скоро вернулся и, после его формального перехода в пресвитерианство, был восстановлен в правах. Эти действия отчасти устранили католическую угрозу в Шотландии.

Подчинение свободолюбивого Хайленда шло с переменным успехом. В 1598 году Яков уполномочил группу представителей равнинной Шотландии (Лоуленда), называвшуюся «Пять авантюристов», колонизовать и цивилизовать «наиболее варварский остров Льюис». Искореняя «варварство», они могли действовать не «по договоренности» с местными жителями. Начало акции было успешным, но затем колонисты были изгнаны обитателями острова под командованием Мердока и Нейла Маклеода. Вторая попытка, в 1605 году, покорить клан Маклеодов закончилась с тем же результатом, и лишь третья, в 1607 году, в какой-то мере удалась. В 1609 году был принят так называемый «Устав Ионы», согласно которому протестантские священники получали права в приходах Хайленда, а вожди северных кланов должны были посылать своих наследников для изучения английского языка в протестантские школы равнинной Шотландии. Так начался процесс, направленный на искоренение гэльского языка и разрушение, обернувшееся на деле приспособлением, традиционной культуры. Как видно, Яков не терпел любого проявления независимости, что вызывало сопротивление даже среди родственников — кузен короля Патрик Стюарт, граф Оркни, выступил против «Устава Ионы» и был заключен в тюрьму. Его побочный сын Роберт возглавил восстание против Якова, но потерпел поражение. Граф и его сын были повешены, а острова Оркни и Шетланд были присоединены к короне.[18]

Ободренные королевской поддержкой пресвитерианской церкви, активизировались и ультрапротестанты. Они выступали за запрет торговли с католической Испанией, проведения ярмарок по выходным и театральных постановок, открыто критиковали короля и его министров за пренебрежение божественными установлениями, организовывали заговоры. Но так ли они были опасны? В 1600 году Джон Рутвен, 3-й граф Гоури, убежденный пресвитерианин, встал во главе заговора, названного впоследствии его именем. Однако заговорщиков опередили: 5 августа Джон и его брат Александр Рутвен были убиты в собственном доме охраной короля. В Шотландии тогда сомневались, а существовал ли заговор вообще, да и до сих пор историки не имеют однозначного ответа на этот вопрос. Описанные Яковом VI и его приближенными события могли быть просто выдуманным поводом к устранению опасного и популярного лидера крайних протестантов. После «чудесного спасения» король тут же конфисковал графский титул и владения Рутвенов; младшие братья убитых Патрик и Уильям Рутвены бежали в Англию.

Так шли годы правления Якова в Шотландии, когда закон сталкивался с традиционной анархией знати, выглядевшей в глазах уже зрелого короля просто беззаконием. Годы существования в постоянном беспокойстве и опасности, годы, когда у Якова сформировалось четкое представление об идеальной монархии. На это представление влияли заграничные «образцы» и «антиобразцы»: первым была могущественная тогда Испания при Филиппе II (1556–1598) с ее обширными колониями, вторым — Франция времен религиозных войн, когда серия затяжных гражданских конфликтов раздирала королевство при последних королях династии Валуа (1562–1598). Да и Англия, что было ошибкой не только Якова, но и всей его династии, являла в его глазах антипример.

Идеальная монархия шотландского короля была абсолютной — необходимость именно такого государственного устройства он видел и у себя в стране, и на континенте. Итогом его размышлений стало появление в 1584 году первой его работы «Эссе подмастерья», где король идентифицировал себя с шотландским государством, а в 1597–1598 годах двух сочинений о богословских основах монархии — «Истинный закон свободных монархий» и «Базиликон Дорон», или «Царский Дар». Возможно, Яков Стюарт, как ни один монарх, уникален в ясном и мощном выражении идей о королевской власти в своих речах и письме. Он отдавал себе отчет в том, какую роль может играть слово в восприятии людьми верховной власти.

В «Истинном законе…» Яков соединил политическую теорию абсолютизма с божественным правом королей. Согласно его концепции, король может вводить новые законы, иметь королевские прерогативы, но должен при этом учитывать традиции и не забывать Бога, который «может довести до бедствий… для наказания нечестивых правителей». Король владеет своим королевством подобно тому, как «лорд владеет своим леном, потому что короли появились раньше, чем владения и ранги людей, раньше, чем парламенты и законы… Государи были авторами и создателями законов, а не законы — государей». Как теоретик Яков не был оригинален, но он с предельной ясностью высказал свое убеждение в том, что короли обладают абсолютным правовым суверенитетом в пределах своего государства, имеют абсолютную свободу действий, а ответственность несут только перед Богом.[19]

«Базиликон Дорон» представлял собой инструкцию принцу Генри, как править государством. Эта работа считается, лучшим примером прозы Якова. Предвещая трудности сына в отношениях с английским парламентом, который он рассматривал не иначе как королевский «Верховный суд», король писал: «Не идите на поводу у парламента, а при необходимости вводите новые законы, но только редко».[20]

Примерно в это же время шотландский король выразил свои мысли о правлении и поэтическим образом — в стихотворении «Энигма о сне»:

Старая королева Елизавета I цепко держалась за жизнь, хотя ее уже одолевали недуги: ревматизм, язва желудка, мигрень. В конце своего правления она даже обзавелась новым фаворитом Робертом Девере, графом Эссексом, о котором отзывались как лучшем для нее средстве от бессонницы.

Тем временем молодой Яков все решал, как ему преодолеть религиозное разделение, усложнявшее управление Шотландией и будущее восшествие на английский трон. Ему нужно было не только относительное спокойствие в Англии, но и поддержка за границей. Он готовил дипломатическую почву для объединения корон, и не только традиционным способом. Его эпическая поэма «Лепанто», опубликованная в 1591 году, была примирительным шагом к католической Европе. Правда, празднование «католической» победы возбудило подозрения насчет истинного вероисповедания Якова, несмотря на то что его протестантизм в поэме проступает ясно. Он отправлял послов равно как в католические, так и в протестантские государства. В 1598 году шотландские представители прибыли ко дворам Кристиана IV Датского, германских князей, Филиппа III Испанского, а в 1599 году Яков вступил в диалог с Папой Римским Климентом VIII.[21] Нельзя сказать, что дипломатия Якова была продуктивной — перспективы занятия им английского трона по-прежнему зависели в первую очередь от Елизаветы.

Многое решил 1601 год, когда шотландский король достаточно мудро повел себя во время заговора Эссекса. Отношения своенравного и самолюбивого Эссекса с Елизаветой складывались непросто, а его политические противники не упускали случая, чтобы ослабить положение фаворита. Министр королевы, член Тайного совета и кавалер ордена Подвязки Роберт Сесил, 1-й граф Солсбери (1563–1612), занимавший посты лорда-хранителя малой печати и лорда-казначея, еще в 1597 году обвинял Эссекса в намерении низложить Елизавету. Но Эссекс был популярен и казался неприкосновенным. Этому способствовало и то, что в 1596 году он отличился при захвате испанского Кадиса. «Слава Англии, ты, чье имя пронеслось, как гром, по всей Испании и внушило ужас. Прекрасная ветвь на дереве чести. Цвет рыцарства. Возрадуйся своей благородной победе» — так воспевал Эссекса английский поэт Эдмунд Спенсер.

Случай убрать Эссекса, однако, скоро представился. Еще в 1595 году вспыхнуло антианглийское восстание в Ирландии, поддержать которое с благословения Папы Римского готовились испанцы. Лондон снарядил армию для отправки в Ирландию, во главе которой весной 1599 года был поставлен фаворит королевы. 7 марта 1599 года Эссекс выехал из Лондона.

Окруженный блестящей свитой, он продвигался по улицам столицы, а рядом с ним гарцевал на коне его родственник и друг молодой граф Саутгемптон. Люди, заполнившие улицы, приветствовали победителя испанцев словами: «Да благословит вас Бог!» Предположительно, среди них находился и Уильям Шекспир, сочинявший в том году патриотическую пьесу о победителе французов английском короле Генрихе V (1387–1422). В прологе к ее последнему действию Шекспир упомянул о торжественном отъезде Эссекса, которого провожали не только лорд-мэр и городские советники Лондона, но и «кишащие толпы простого народа». Он пожелал графу вернуться в Лондон, держа пронзенный им мятеж «на острие меча».

Не получилось. Эссекс не добился успехов, а только понес ощутимые потери. Заключив с восставшими перемирие, он поспешил в Лондон и в конце сентября 1599 года ворвался в апартаменты королевы, которая, увидев его, едва сдержала гнев. Граф был отстранен от всех должностей и посажен под домашний арест в своей резиденции Йорк-хаус. Елизавета долго не могла решить, как поступить дальше со строптивым фаворитом, который засыпал ее покаянными письмами.

Вместо Эссекса лордом-наместником Ирландии королева назначила его друга Чарльза Блаунта, барона Маунтжоя. Перед отъездом в Ирландию тот договорился с Эссексом возобновить начатую несколько лет назад переписку с шотландским королем. Целью переписки было убедить Якова, что Сесил настроен против возведения его на английский престол после смерти Елизаветы и что он, объединив свои силы с войсками Маунтжоя, должен идти на Лондон и заставить королеву вручить Эссексу бразды правления. Однако Яков не спешил поддержать столь отчаянный проект. Закаленный в борьбе кланов, он умел отличать авантюру от политики. Напротив, он отправил посольство в Англию, которое прибыло к Сесилу, впоследствии также вступившему в секретную корреспонденцию с шотландским королем. Дальновидный министр Елизаветы хотел обеспечить бесконфликтную передачу власти в случае смерти королевы, да и прежде всего позаботиться о себе самом.

Весной 1600 года Саутгемптон отправился в Ирландию с письмом от Эссекса, предлагавшего высадить армию Маунтжоя в Англии, даже если Яков останется в стороне. Но Маунтжой заявил Саутгемптону: «Для удовлетворения личного честолюбия Эссекса я не намерен вступать в подобное предприятие». Теперь, добившись военных успехов, он думал только о своей карьере.

В июне 1600 года Звездная палата (чрезвычайный суд при короле) обвинила Эссекса в невыполнении приказа, оскорблении короны и нанесении ущерба власти. Граф был приговорен к заключению в Тауэре и выплате огромного штрафа. Но Елизавета помиловала его и приказала освободить из-под домашнего ареста. Тем не менее он был лишен права появляться при дворе и выгодного откупа на налог на сладкие вина. Вокруг донельзя обиженного Эссекса стали группироваться недовольные правлением Елизаветы честолюбцы и искатели приключений. Его программа предполагала возведение на трон Якова Шотландского, изменение состава Тайного совета, реформу англиканской церкви в пресвитерианском духе и вместе с тем некоторую терпимость в отношении католиков.

В начале февраля 1601 года трое друзей Эссекса — сэр Чарльз Перси, сэр Джостлин Перси и лорд Монтигль попросили актеров театра «Глобус» поставить 7 февраля пьесу Шекспира «Ричард II». Те неохотно согласились лишь после обещания выплатить им десять фунтов стерлингов — написанная Шекспиром еще в 1595 году, пьеса давно не шла, и сборов не предполагалось. Заговорщики хотели использовать «Ричарда II» для агитации: в их глазах Эссекс походил на героя пьесы Болингброка, низложившего тирана-короля. В два часа дня 7 февраля несколько джентльменов явились на представление в «Глобус», заняли ложу и, когда актеры подошли к моменту свержения Ричарда с престола, стали криками и аплодисментами выражать свое одобрение. Зрители в партере театра недоуменно оглядывались на них. По Лондону поползли слухи о заговоре, и вечером того же дня Тайный совет вызвал Эссекса на заседание. Сославшись на плохое самочувствие, граф прийти отказался.

Рано утром 8 февраля в резиденцию Эссекса явились четверо высших сановников, посланных Тайным советом, и именем королевы попросили его воздержаться от необдуманных поступков. Граф увел гостей в библиотеку и предложил им оставаться там до тех пор, пока он не поговорит с лондонскими властями. В 11 утра Эссекс, Саутгемптон, графы Ретленд и Бедфорд и с ними «до шестидесяти человек рыцарей и других джентльменов знатной крови», большинство из которых были вооружены лишь шпагами, вышли на улицу. Со знаменем, где был изображен герб графов Эссекс, они напнулись в направлении Сити, выкрикивая: «…Нация предана! Корона капитулирует перед испанцами! Смерть изменнику Сесилу!»

Лондонцы остались глухи к мятежному призыву. Заговорщики шли по пустым улицам, и скоро многие из них разбежались, поняв, что дело провалилось. Когда появились королевские гвардейцы, оставшиеся укрылись за тяжелыми дубовыми дверями в доме Эссекса. Граф не сдавался, пока лорд-адмирал Чарльз Говард, граф Ноттингем, не пригрозил взорвать дом.[22]

19 февраля 1601 года Эссекс предстал перед судом и был обвинен в измене. Английский философ, историк, эмпирик и политический деятель, начинавший свою карьеру как юрист, Фрэнсис Бэкон для доказательства вины графа Эссекса сравнил его с афинским тираном Писистратом и герцогом Гизом, который поднял парижан против короля Генриха III. То была по достоинству оцененная Елизаветой и Сесилом убийственная для Эссекса параллель, поскольку он уверял, будто собирался лишь свести счеты с личными врагами, — ему ведь нетрудно было бы собрать и большие силы. Напрасно обвиняемый ссылался на то, что по его просьбе сам Бэкон от его имени писал письма королеве. «Письма были совершенно невинного содержания», — возражал Бэкон. И Эссекс во всем сознался, признав себя «самым подлым и самым неблагодарным предателем из всех, когда-либо живших на земле». 25 февраля он был обезглавлен во дворе Тауэра. Саутгемптон тоже был приговорен к смертной казни, которую позже заменили заключением в Тауэре, где он просидел до восшествия на престол Якова I. В связи с происшедшим допросили актеров «Глобуса» и, возможно, Шекспира. Но выяснилось, что они не ведали об истинных намерениях знатных джентльменов, заказавших спектакль. Через шесть месяцев на сцене «Глобуса» будет поставлен «Гамлет».

После казни Эссекса Бэкон был награжден 1200 фунтами стерлингов. По поручению королевы он написал «Декларацию о преступлениях Эссекса». Прочитав ее, Елизавета заметила: «Что это за „милорд“ на каждой странице?! Вы не в состоянии забыть былого почтения к преступнику? Вычеркните все это. Пусть будет просто „Эссекс“ или „бывший граф Эссекс“».

Яков же долгое время будет ощущать себя причастным к заговору 1601 года. И чем иным объяснить, как не тайными угрызениями совести перед Эссексом и другими участниками заговора, его готовность, став английским королем, реабилитировать некоторых заговорщиков. Первым из них станет сын Эссекса Роберт Деверо, которому в 1604 году вернут все титулы, утраченные его семьей, а сам он будет назначен ближайшим компаньоном принца Уэльского. А Саутгемптон станет кавалером ордена Подвязки и получит должность коменданта гарнизонов Уайта и Карисбрука.[23]

В сущности, все время правления Карла Стюарта можно разделить на три этапа: первый (1625–1629) — влияние герцога Бекингема и активная внешняя политика; второй (1629–1640) — персональное правление; третий (1641–1649) — борьба с парламентом в условиях начавшихся политических потрясений и гражданских войн.

Новый Стюарт желал и править, и получать удовольствие от власти даже раньше, чем сел на трон. Но по-своему. Известно его высказывание «Короли не обязаны давать отчет о своих действиях никому, кроме Бога». Здесь он перекликается с отцом, но идет еще дальше. В литературе нередко можно встретить мнение о сотрудничестве между Карлом и парламентом в первой половине 1620-х годов: мол, трения между ними, когда он стал королем, были вызваны проблемами второй половины этого десятилетия, особенно неудачным финансированием военных действий. На самом деле позиция Карла в отношении парламента была постоянной. Еще принцем, в 1621 году, он считал, что палата общин должна быть проводником «национального единства», и выражал надежду в письме Бекингему, что «король соберет комиссию для расследования поведения дурных членов парламента».[90] Тенденция его будущего правления была видна уже тогда.

Первое, что он сделал еще до созыва своего первого парламента, — вступил в брак. 11 мая 1625 года король женился по доверенности (будучи представленным своим французским родственником герцогом де Шеврезом) на Генриетте-Марии; церемония состоялась на специальном помосте перед дверями собора Нотр-Дам в Париже. Этот помост был сооружен еще в 1572 году, когда гугенот Генрих Наваррский вступал в свой первый брак с католичкой Марией Валуа. Несмотря на разрешение папы, различие вероисповеданий супругов не позволяло совершить ритуал под сводами древнего собора. Очень скоро статьи брачного договора нарушили кажущееся партнерство между Карлом I и палатой общин, ибо у сторонников официальной англиканской церкви появились подозрения, что правительство в соответствии с заключенными соглашениями облегчит положение рекузантов.

Сразу после пышной церемонии в соборе Парижской Богоматери начались торжества, на которых присутствовал и герцог Бекингем. Он был призван доставить своему королю спутницу жизни и, главное, попытаться привлечь Ришелье к заключению военного союза против Испании. Поначалу красивый «милорд Букинкан» привел французский двор в восхищение, но скоро его поведение вызвало негодование первого министра Франции и Людовика XIII. Мало того что дипломатический диалог между Ришелье и Бекингемом оказался невозможным, поскольку кардинал не был готов к полному разрыву с Мадридом, но к тому же случился самый романтический эпизод в карьере блистательного фаворита, отразившийся на отношениях между двумя государствами.

Бекингем с первого взгляда пришел в восторг от 24-летней жены Людовика Анны Австрийской и, игнорируя этикет, шокировал французский двор откровенными и настойчивыми ухаживаниями за королевой, ответившей ему взаимностью. Обмены взглядами, платками, записочками, постоянные приглашения на танец — это разворачивалось на глазах у всего двора. Казалось, влюбленные совсем потеряли остатки бдительности и разума. Их сближению способствовала подруга королевы герцогиня де Шеврез, в роскошном дворце супруга которой неподалеку от Лувра остановился англичанин. Французский историк Г. Аното посвятил перипетиям романа Бекингема и французской королевы целую главу своего многотомного труда о Ришелье. Но более всего эта история известна широкому читателю в описании А. Дюма-отца.

Тайное всегда становится явным. Любовь Анны больше раздражала даже не самого короля, а вездесущего кардинала Ришелье, шпионская сеть которого превосходила подобные во многих странах Европы. Сам влюбленный в королеву, первый министр раньше всех узнал о ее связи с английским герцогом и представил королю необходимые доказательства. Супружеские отношения между Людовиком и Анной оказались на грани разрыва. А Бекингем с Генриеттой-Марией благополучно взошел на борт корабля, отплывающего в Англию. Была ли то всепоглощающая страсть или политическая месть со стороны английского министра, гордыня которого была попрана дипломатической неудачей? Скорее, и то, и другое. В любом случае уже 20–30 лет спустя любовь английского герцога и Анны Австрийской превратилась в легенду.[91]

Юная королева прибыла в Дувр 12 июня. Следующим утром, 13 июня, там же состоялась ее встреча с мужем. Забыв о протоколе, Генриетта-Мария бросилась к его ногам, произнесла приветственные слова и разрыдалась. Когда Карл поднял ее и заключил в объятия, французская принцесса с облегчением вздохнула: она достигала ему плеча, хотя в нем было всего пять футов четыре дюйма (162 сантиметра). Рост принцессы всегда доставлял ей неудобства в общении с другими мужчинами. В тот же день в Кентербери пара провела брачную ночь. Утром Карл был весел, а Генриетта-Мария казалась нездоровой и печальной. Как видно, брак осуществился без особой страсти.

Как и многие другие невесты, французская принцесса приехала в Англию с надеждами на любовь и счастье. Пышная свадьба, дворцовые интриги, политические распри, семейные раздоры и сладкие примирения… Мог ли кто-нибудь предвидеть, какие испытания обрушатся на Карла и его жену-француженку? И не сама ли она вызвала многие невзгоды, выпавшие на долю королевской семьи?

По сути, духовно и физически пятнадцатилетняя Генриетта-Мария, младшая из детей Генриха IV Бурбона и его второй супруги Марии Медичи (1609–1669), получившая прозвище «маленькая королева», не была подготовлена к браку. Миловидная, но худенькая, небольшого роста, неразвитая, она не была полностью готова к интимной жизни. Английская королева еще нередко брала в руки куклы, хотя имела сильный характер и стремилась настаивать на своем. Ее нельзя было назвать красавицей, но, судя по выражению ее лица на портретах Ван Дейка, она была умна и решительна. Это подтверждают и современники. Первые три года жизни на Альбионе стали для нее сущим мучением: то Бекингем раздражал ее своим влиянием на Карла и зачастую дерзким обращением со своенравной девчонкой, ставшей с некоторых пор его госпожой; то французская свита подчеркивала грубость и безвкусие англичан по сравнению с ее соотечественниками, напоминая тем самым о родине. На первых порах, привезя с собой целый штат прислуги и священников, Генриетта-Мария игнорировала английские законы и обычаи. Королеве понадобилось прожить на Альбионе 25 лет, прежде чем она написала свое первое письмо на английском языке. Вместе с тем она была в достаточной мере интеллектуально развита, любила искусство, танцы, писала стихи. Неутомимая в развлечениях, она была вспыльчивым, но добрым и отзывчивым ребенком. Впрочем, Генриетта-Мария и ее брат Гастон легкомысленно относились к урокам своего наставника, одного из образованнейших людей Франции Франсуа Савари де Брева, некогда бывшего посланником при дворе турецкого султана. Позднее королева неоднократно высказывала сожаление, что ее знакомство с историей Англии оставляло желать лучшего. В Англии ее не любили, ибо считали, что ее пристрастие к католицизму настраивает подданных против короля. 5 февраля 1626 года Карл был коронован в Вестминстерском аббатстве, но один, без жены, поскольку Генриетта-Мария отказалась участвовать в ритуале коронации, проводимой англиканским священником, чтобы это не расценили как принятие ею религии, к какой она не принадлежит. И на хоры Вестминстерского аббатства Карл взошел в сопровождении Бекингема.[92]

Любил ли король свою королеву? Определенно можно дать положительный ответ. Поначалу он был к ней не столько равнодушен, сколько раздражен ее подростковым поведением, но со временем, после смерти Бекингема, их союз стал одним из самых образцовых в истории европейских династий. 9 января 1631 года Бен Джонсон представил королю маску «Торжество любви в Каллиполисе» (Love’s Triumph through Callipolis), написанную в неоплатоническом духе. Это был настоящий миф о королевской верности и «героическом эротизме», единстве и любви коронованных супругов, где Карл предстает как активный и способный любовник, сексуальное удовлетворение которого связано с государственным интересом.[93] Правда, Джонсону, в жизни которого со смертью короля Якова начался долгий период лишений, эта маска не помогла. Его осаждали кредиторы (только между 1626 и 1634 годом на него было подано по крайней мере шесть жалоб), и к тому же разбил паралич. Карл остался к его творчеству равнодушным, а его новые пьесы проваливались на сцене и подвергались жестоким насмешкам литературных противников. В августе 1637 года Джонсон скончался в возрасте 65 лет. Надпись на его могиле на Вестминстерском кладбище гласит: «О, несравненный Бен Джонсон».

Главной причиной разногласий между супругами в первые годы их совместной жизни, получившей резонанс во всей Англии, был религиозно-политический вопрос. Молодая королева прибыла в Англию в расположении духа, более подходящем для миссионерки, нежели новобрачной. Дав Генриетте-Марии разрешение на брак с еретиком, Папа Римский убедил ее, что она должна стать второй Бертой, французской принцессой, чей брак с королем Кента Изельбертом тысячелетием раньше открыл путь для обращения Англии в католичество. То же самое говорила дочери и Мария Медичи. Но цель французской дипломатии отнюдь не состояла в распространении католицизма в Англии: Ришелье понимал, что это невозможно, и намеревался с помощью брака заставить Англию идти в фарватере своей политики и облегчить участь рекузантов. Не зря перед отъездом на Альбион кардинал заметил Генриетте-Марии: «Теперь вы английская королева и должны служить интересам Англии, но не забывайте, что мы заключили этот союз во благо обеих корон».

В середине июня 1625 года королева попросила супруга вступиться за английских католиков. Карл опасался римского влияния на Англию, но особенно не притеснял католиков у себя в стране, чтобы уравновесить ими крайних протестантов-пуритан. В соответствии со своей религиозной политикой он выпустил прокламацию об уничтожении законов против рекузантов, но в то же время приказал преследовать их, если они не будут себя вести согласно общему закону. Из тюрьмы были освобождены католики, осужденные за религиозную деятельность, но чуть позже, в конце 1625 года, король разрешил размещать войска на постой в домах рекузантов и, более того, конфисковать у них оружие. «Я желаю мира с женой, но буду действовать в соответствии с моими интересами», — писал он Бекингему в ноябре 1625 года. Эти интересы противоречили интересам Франции, и французский посол неоднократно выражал неудовольствие по поводу невыполнения условий брачного договора.[94]

Что же касается англичан, то они не доверяли в религиозных вопросах не только юной королеве, но и королю. Это недоверие усилилось из-за поддержки Карлом священника антикальвинистской направленности Ричарда Монтегю, который имел дурную славу среди пуритан. В своих памфлетах 1624 года Монтегю выступал против кальвинистского предопределения — учения, что спасение и проклятье предопределены Богом. Антикальвинисты, известные как арминиане, считали, что человеческие существа могут повлиять на свою судьбу путем осуществления свободной воли. После того как член палаты общин пуританин Джон Пим напал на памфлет Монтегю в ходе дебатов, последний обратился за помощью к Якову I. Карл сделал этого священнослужителя одним из своих капелланов, усилив подозрения пуритан, что его благоприятствование арминианству не что иное, как тайная попытка помочь возрождению католицизма.[95] Как покажет будущее, пуритане ошибались. Свою абсолютную власть их король идеологически связывал отнюдь не с католицизмом, а с англиканством.

Со второй половины XVII века Европа становится системой централизованных абсолютных монархий и территориальных княжеств, а жизнь европейского общества проходит в удивительном и многоликом барочном мире «дворов и альянсов». В этом мире понятия ранга и репутации приобрели новое качество и формировали, во многом благодаря Королю-Солнцу Людовику XIV, общность европейского дворянства и дворянской придворной культуры. И Англия, недавно пережившая политические потрясения, но опережавшая другие страны в своем экономическом развитии, отнюдь не выпадала из этого круга. Она была органической частью европейской цивилизации, в рамках которой формула «Европа» с 1700 года заменит понятие «христианский мир».[179]

Двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало бесспорное первенство в политике и моде, тогда как республиканская форма представлялась старомодной. Понятия «монархия» и «двор» переплетались, и со стороны казалось, что сотни созданных в Европе дворов развивались вовсе без цели, каким-то странным, произвольным, критикуемым многими подданными и особенно деятелями Просвещения путем. Тем не менее именно двор, олицетворяя государство, «навел мосты» из средневековой Европы в современность. Во всей Европе монархия как институт была нормой. Большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагали, что монархия является наилучшей формой правления, и именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной.

Двор Людовика XIV, считавшийся образцовым для всей Европы, являл собой как бы своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «на местах». Он представлял собой как королевское окружение и местопребывание короля, так и эффективный государственный аппарат. В это время — время перехода от средневековой к буржуазной цивилизации — двором ограничивалась представительская сфера публичной власти. Наконец, двор исполнял роль «цивилизатора» дворянства, что было актуально для Франции и значительной части континента. Своей политикой французский монарх привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. Конечно, в подражании Версалю Европа проявляла различную степень энтузиазма, и по сравнению с двором Людовика XIV многие иностранные дворы казались провинциальными. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и превратило французский язык в средство международного общения, которым пользовались дипломаты и носители культуры.[180]

Хотели того или нет ощущавшие свою «исключительность» британцы, но в своем поведении они во многом следовали европейской моде и европейским образцам. Они дышали одним воздухом со всей Европой и получили двор, внешне похожий на другие, но он, однако, не олицетворял государство. Английский двор эпохи Реставрации Стюартов весьма походил на двор Короля-Солнца, которым не мог не восхищаться Карл. Возникновение французского придворного общества в определенном смысле было реакцией на разгул гражданской смуты во время Фронды, все ужасы которой испытал малолетний Людовик XIV и потом сделал для себя выводы о необходимости централизации и монополизации власти. А придворная жизнь при Карле II с ее часто смакуемой в литературе распущенностью в немалой степени была «сладко-горькой» компенсацией за политическую нестабильность и гражданские войны середины XVII века. В моральном плане ее также можно считать реакцией на пуританские перегибы времен Оливера Кромвеля, а также следствием тяжелых лет эмиграции вернувшегося на трон своих предков короля.

Однозначно оценивать придворную жизнь в Англии при Карле II нельзя. Частная жизнь короля, приближенных и фавориток — это одна ее ипостась, но существовала еще и духовная сфера, которую Карл отнюдь не игнорировал и в которую внес свой заметный вклад. Многие черты Реставрации Стюартов определялись личностью человека, вернувшего себе трон, и условиями, с которыми он столкнулся.

Обладая рядом ценных для любого правителя человеческих качеств — целеустремленностью, мужеством и неиссякаемым оптимизмом, Карл II Стюарт тем не менее не осознавал особенностей развития Англии по сравнению с другими европейскими государствами, где он вынужденно пребывал столь долгое время. Образ абсолютного монарха, олицетворенный Людовиком XIV, стал путеводной звездой в политике английского короля. Шатания Карла между притязаниями «наследственного» монарха и фактическим положением «договорного» короля, приводившие к почти непрерывным дискуссиям между ним и парламентом, составляли специфическую черту политической истории его правления. Однажды французский посол в Лондоне довольно точно охарактеризовал Королю-Солнцу государство Карла II: «Это правление выглядит монархическим, потому что есть король, но глубоко внизу оно далеко от того, чтобы быть монархией».[181]

Первоначально взаимоотношения короля и парламента были вполне благополучными. Конвенционный парламент, заседавший с 25 апреля по 24 декабря 1660 года, проголосовал выделять ежегодно на нужды монарха 1200 000 фунтов. Но, как показало будущее, этих денег было недостаточно, что привело Карла к долгам и к усилению налогообложения.

Осенью 1660 года радостное и оптимистическое настроение реставрированного монарха было омрачено личной трагедией — смертями младшего брата, Генри, герцога Глостерского, и сестры Марии, прибывшей в Лондон из Нидерландов, от незначительной, как поначалу казалось, вспышки эпидемии оспы. Ко всему этому брат Яков тайно женился на дочери Хайда Анне, которая носила его ребенка. В последний момент Яков пожалел о содеянном и попросил Карла заставить парламент аннулировать брак. Король, не желая с самого начала вступать в дискуссии с палатой общин, поступил благоразумно, не разрешив брату развестись, а Хайда сделав графом Кларендоном. Проблемы возникали одна за другой. При этом получилось так, что одни пункты Бредской декларации, принятой, казалось, всем английским обществом, нарушались королем, а другие — церковью или парламентом.

Самым сложным было примирить конфессии. Отнюдь не будучи истово верующим, король относился к тем европейским государям, которые рассматривали религию сквозь призму либо государственного интереса, либо сохранения и приумножения своей власти и влияния у себя в стране и за границей.[182] Карл при всем желании не мог настоять на введении религиозной терпимости — ведь по Бредской декларации это входило в компетенцию парламента. Англиканская церковь восстановила свой привилегированный статус в Англии, а пуританские конфессии подвергались разного рода ограничениям. После реставрации церковная власть перешла к Уильяму Джаксону, своего рода «вечному министру по делам церкви», пережившему «Великий мятеж». Именно из его рук Карл I получил свое последнее причастие. Однако Джаксону было уже 78 лет, и он страдал от болезни, не дающей надежды на выздоровление. В итоге его обязанности в октябре 1660 года с готовностью возложил на себя епископ Лондона, а с 1663 года архиепископ Кентерберийский Гилберт Шелдон. Целеустремленный и честолюбивый Шелдон, вышедший из гражданских потрясений 1640–1660 годов полным жажды мщения к пуританам, терпеливо ждал своего назначения на архиепископство.

В первые годы правления Карла II он был самым доверенным после лорд-канцлера советником короля, особенно в церковных вопросах. В 1661 году он председательствовал на конференции пресвитериан и сторонников епископального управления церковью, завершившейся безрезультатно. Шелдон с пренебрежением отнесся к идее о взаимных уступках и требовал единообразия в принудительном порядке. Игнорируя ожидания пресвитериан, порожденные речами Карла и Хайда в Бреде, Шелдон заявил от имени своего и других епископов, что они считают Книгу общей молитвы лучшей из когда-либо существовавших церковных книг в истории. Во время подготовки «Акта о единообразии», принятого в 1662 году, он был полон решимости вынудить пресвитериан освободить позиции, занимаемые ими в церкви, любой ценой. В итоге пресвитериане в Шотландии подверглись жестоким преследованиям. И все же, несмотря на то что на публике, в речах и действиях Шелдон был человеком властным и непримиримым, в частном общении он оставался необыкновенно вежлив, приветлив и доступен для всех. Он умел быть благородным и щедрым. Оксфорд обязан ему своим Шелдонским театром и многими другими историческими памятниками.

Карл II и Кларендон неохотно, но все же соглашались с предлагаемыми Шелдоном одиозными мерами, поскольку главенство англиканской церкви было чрезвычайно важно для восстановления прежнего статуса монархии. Как умный политик, граф Кларендон стремился примирить разнородные социальные силы и тем самым упрочить королевскую власть. В начале Реставрации он видел свою главную задачу в создании атмосферы веротерпимости, однако инициированное Шелдоном и парламентом преследование инакомыслящих поставило крест на этих усилиях. Вышло так, что имя этого человека связалось с целым рядом законов, именуемых «Кодексом Кларендона», за принятие которых он не был прямо ответственен.[183] Эти законы восстановили доминирующее положение англиканской церкви и надолго поставили пуритан, анабаптистов, квакеров и представителей других религиозных течений — так называемых диссентеров — в оппозицию.

23 апреля 1661 года Карл II был коронован в Вестминстерском аббатстве. Это торжественное, пышное событие должно было подчеркнуть триумф монархии, и на расходы казна не поскупилась. Вновь из фонтанов били струи вина, по заново вымощенным улицам маршировали украшенные красными, белыми и черными перьями солдаты, поэты и проповедники славили возвращение Стюартов на трон. Никто даже не предполагал, что этот суверен последним совершил традиционное коронационное шествие от лондонского Тауэра до Вестминстерского аббатства.

8 мая 1661 года был созван второй, самый долгий его парламент (ему предстояло функционировать до 24 января 1679 года), названный Кавалерским. В него вошли половина депутатов Конвенционного и 100 членов Долгого парламента Карла I. Этот парламент год за годом предоставлял Карлу II властные полномочия, исполняемые в свое время его отцом. Хотя Звездная палата, Высокая комиссия и корабельные деньги не стали опять прерогативами двора или короля, последний получил контроль над военными силами, а в 1664 году — право собирать и распускать парламент, когда пожелает. Три года спустя Карл уже мог по своему усмотрению назначать и увольнять судей. Но прежде всего он получил в свое ведение доходы с трех принципиальных налогов, которые составляли основу республиканского правления, — таможенный сбор, акцизы и налог на имущество; поскольку английская экономика развивалась, доход от первых двух постоянно рос, делая корону относительно независимой от парламента в мирное время. Между 1679 и 1684 годом парламентские выплаты составили только 7 процентов дохода короля, а в 1684–1688 годах — и вовсе 1 процент.[184] Таким образом, возвращение «личного правления» представлялось вполне возможным.

В 1661 году в Англии при покровительстве лорд-канцлера была предпринята попытка создания Государственного банка, имевшая целью достижение выгод для купечества, удешевление кредита, а также финансирование правительства. Удачным в денежном отношении был и брак в том же году короля с португальской инфантой, принесший приданое 2 млн. крон, а также города Танжер и Бомбей. Последний стал основой будущего колониального владычества Британии в Индии.

Португальская инфанта Изабелла-Екатерина Браганца не выделялась ни особой красотой, ни умом — в выборе Карла II главную роль играла политика, как внутренняя, так и внешняя. В первую очередь, разумеется, целью этого брака было появление на свет официального наследника. Переговоры были завершены к лету 1661 года, сама же королева прибыла в Англию весной 1662 года. По слухам, впервые увидев супругу, Карл воскликнул: «Джентльмены, вы привезли мне летучую мышь!»[185] Одетая по испанской моде и с замысловатой прической, Екатерина действительно очертаниями напоминала этого зверька. Но за ней давали полновесными дублонами (в придачу с Танжером и Бомбеем) отличное приданое. Впрочем, женитьба никак не помешала увлечениям Карла другими дамами.

К этому браку в Англии отнеслись неоднозначно. С одной стороны, он был выгоден в торговом и колониальном отношении, и не только в отношении расширения империи, но и с точки зрения соперничества с Голландией, противником Португалии. С другой стороны, английское общество смущало то обстоятельство, что католическая королева стала в Англии нормой. Проблему сняла сама королева, пообещав, что воспитает детей протестантами; обещание это, как выяснилось позже, не имело смысла — Екатерина оказалась бездетной. Но более всего вызвал опасения тот факт, что инициатива брака исходила не только от Португалии, но и от Франции, традиционного союзника Португалии в борьбе против Испании.[186]

Определенно одобряла брак сына королева-мать Генриетта-Мария, вернувшаяся в Англию и проведшая там 1662–1665 годы. Скромная католичка, чье благочестие сильно контрастировало с беспутной жизнью Карла II, имевшего многочисленных любовниц и прижившего от них с дюжину отпрысков, ей была по душе. Остальное на Альбионе ее только раздражало. Поначалу она отказалась принять брак Якова с дочерью лорд-канцлера Анной Хайд, считая такой мезальянс позором для Стюартов, однако под давлением старшего сына была вынуждена признать герцогиню Йоркскую. Образ жизни самого Карла ее просто пугал. Последние четыре года жизни вдовствующая королева провела во Франции, много времени уделяя некогда основанному ей монастырю в Шайо и заботе об отправленной во Францию для поправки здоровья внучке Анне, дочери Якова. Рано постаревшая, с ослабленным зрением и, как говорили, с психикой, сильно потрепанной после смерти мужа, Генриетта-Мария страдала от сердечной недостаточности. В последние дни жизни ее мучила бессонница, и один из французских докторов предписал ей в качестве снотворного настойку опия, приняв которую вечером наутро — 10 сентября 1669 года — королева не проснулась. Она была похоронена среди своих предков, в Сен-Дени.

Для укрепления королевской власти была жизненно необходима стабилизация экономики страны и расширение влияния за ее пределами, чему в первую очередь мешала торговая политика Нидерландов, поднявших голову после смерти Кромвеля. В начале своего правления Карл II имел неплохие возможности для хорошего старта во внешней политике. Во-первых, он наследовал государство, чей престиж на континенте был высок, во-вторых, не обязан был продолжать политику Кромвеля, если считал ее неприемлемой для себя, в-третьих, был свободен от обязательств перед иностранными государями, поскольку они не принимали участия в его восшествии на трон. В 1660–1662 годах Англия заключила договора о союзе и торговых связях с Данией, Бранденбургом, Гамбургом, Любеком, Швецией, Голландией и даже пашой Алжира.[187] Однако играть серьезную роль в европейской политике стоило денег — для содержания приличного дипломатического корпуса требовались немалые суммы.

Достижения республики и протектората обуславливались активной политикой торговой и колониальной экспансии. От реставрированной монархии ожидали тех же, если не лучших, результатов. Но Кромвель имел большую и дисциплинированную армию, в которой он пользовался неоспоримым авторитетом и неограниченной властью, а у Карла ее не было. К тому же в начале правления налоговые поступления оказались меньше запланированных, ибо механизм сбора еще не был отработан. В итоге король сразу залез в долги — расходы-то были немалые!

Неудивительно, что заключение брака происходило почти параллельно с событием, положившим начало определенной зависимости английской короны при Карле II от Франции. Посоветовавшись с Кларендоном (на которого потом и пала вся тяжесть содеянного), Карл, чтобы получить свободные средства, решил продать французам порт Дюнкерк, закрепленный за англичанами после заключения мирного договора с Испанией. Содержание этого города обходилось дорого, а Людовик XIV располагал огромными денежными средствами — Мазарини после своей смерти в марте 1661 года оставил ему 50 млн. ливров. Желая укрепить свои стратегические позиции на западных границах королевства, а также влияние на Англию, французский король несказанно обрадовался этому подарку. В октябре 1662 года был подписан англо-французский договор о продаже Франции Дюнкерка и Мардика с укреплениями за 5 млн. ливров.[188] В Англии, как и ожидалось, этот акт вызвал бурю негодования.

Эйфория первых месяцев пребывания на родной земле сменилась разочарованием. Неужели он, Карл Стюарт, не способен справиться со своими же собственными государственными структурами и церковью? Неужели он недостаточно старается для страны?

Король действительно старался. Вторая половина XVII века была эпохой раннего Просвещения, и Англия находилась в его фарватере. Карл II имел широкие взгляды, был свободен от религиозных предрассудков, интересовался естествознанием, механикой и мореплаванием. Европейски образованный человек, он поощрял науки. Король сам мог поддержать беседу об астрономии, архитектуре, садоводстве, антиквариате и пчеловодстве, а при дворе между удовольствиями стало модным вести околонаучные беседы. Интерес к науке проявился у Карла в первую очередь в коллекционировании старинных часов и маятников — король испытывал особое влечение к предметам, отмечающим течение времени. В Англии при нем был расцвет часового производства.

Первая Академия наук в Европе — Английское Королевское общество — появилась в 1662 году по специальной королевской хартии и при поддержке большой группы ученых, в которую входили Роберт Гук, Роберт Бойль и, конечно, сэр Исаак Ньютон. Карл оказывал покровительство Королевскому обществу, регулярно публиковавшему результаты своих исследований и развивавшему новую экспериментальную науку. И не только — он поощрял фундаментальные сдвиги во всем мировидении верхушки английского общества. Примечательна в этой связи позиция деятелей англиканской церкви. Епископ Бернет писал: «Истина заключается в том, что вместе с Реставрацией восторжествовал дух знания, и миряне, точно также, как и священство, бескорыстно соревнуются в различных его областях. В особом почете математика и новейшая философия».[189]

Истина, однако, заключалась еще и в том, что вместе с реставрацией монархии необходимым ее элементом стала придворная жизнь. Она — вторая ипостась правления Карла II — подчеркивала его индивидуальные человеческие черты, которые, будь его политика во всем успешной, не обратили бы на себя столь пристального внимания.

В литературе есть мнение, что в характере Карла имелись слабости, которые осложняли его правление. Это не совсем так. В повседневной придворной жизни он просто позволял себе «отдыхать», тогда как его идеал Людовик XIV, будучи королем-профессионалом и олицетворяя высшую государственную власть, при своем дворе постоянно «работал». «Отдых» короля был разнообразен. Во время Реставрации при дворе и в аристократических кругах Англии стало популярным так называемое «остроумие», трансформировавшееся из философского течения «либертинаж». Изначально это течение воплощало мечту человека о свободе как желанной и недостижимой силе, способной преодолеть чувство потерянности и разочарования в окружающем мире. В условиях кризиса XVII столетия это было актуально. Либертинаж во многом основывался на учении античных мыслителей Лукреция и Эпикура и прижился при английском дворе благодаря Томасу Гоббсу, учение которого по-своему преобразовалось в голове английского короля и английских вольнодумцев. Гоббс рассматривал человека как существо, бунтующее против внешних условий, конечная цель которого иллюзорна, а повседневные желания — зыбки и ненадежны. Этот человек живет в условиях постоянного экономического, сексуального, военного и интеллектуального соперничества и поэтому является пленником заведомо неудовлетворенных желаний. По мнению современников, английские «остроумцы» — это те, кто «стремится выделиться и отличиться, кому претит практическая деятельность, они всегда одержимы тщеславием, нетерпимы к порицанию и жадны до славы». Распространенным типом джентльмена-либертина при дворе являлся кутила, проводящий беззаботную жизнь в пирушках, забавах и развлечениях. Он вел себя манерно, а выражался вычурно, с обилием иностранных фраз, изысканных метафор и сравнений. Порой в речь такого придворного могли грубо врываться циничные выражения, соответствовавшие его поведению в тот или иной момент. Атмосфера двора короля Карла хорошо отражена в поэзии Джона Драйдена и Эдварда Уорда. Драйден писал:

Еще четче выразился Уорд в стихотворении «Выбор остроумца»:

Дух придворной жизни при Карле II ярко иллюстрирует жизнь одного из либертинов английского двора, Джона Уилмота, 2-го графа Рочестера. Он входил в плеяду наиболее значительных английских поэтов эпохи Реставрации, покровительствовал таким драматургам, как Томас Отуэй, Джон Драйден, Чарльз Сидлей, и первой женщине драматургу Афре Бенн. Рочестер прославился в Англии и Европе как автор едких сатир, любовной лирики и стихов непристойного содержания. Темы своего интеллектуального творчества он черпал из жизни, являясь неизменным участником кутежей, веселых проделок и множества любовных историй.

Еще не достигнув совершеннолетия, в 1667 году Джон был введен в палату лордов. Он входил в состав «развеселой шайки» двора, получившей свое прозвище от поэта Эндрю Марвелла. В эту компанию гуляк входили Генри Джермин, Чарльз Саквилл, граф Дорсет, Джон Шеффилд, граф Малгрейв, Генри Киллигрю, сэр Чарльз Седли, драматурги Уильям Уичерли и Джордж Этеридж, личный друг короля Джордж Вильерс, 2-й герцог Бекингем. Несмотря на свои похождения, Рочестер саркастически относился к нравам Реставрации и в 1674 году написал «Сатиру на Карла II», в которой критиковал короля, погрязшего в разврате в ущерб делам управления королевством. Поэт называл Карла «Старый Роули» по имени его любимого жеребца и сравнивал пенис своего сюзерена с державным скипетром.

После этого события Джон Уилмот был временно отлучен от двора. Через год король его простил, наградил новыми придворными должностями и даже пристроил к собственной лаборатории для химических опытов. После гибели одного из друзей Рочестера — капитана Даунса — во время пьяной драки графу пришлось некоторое время скрываться от властей. Он жил под именем врача Бендо, «лечившего» от многих болезней, в том числе и от бесплодия. Его практика пользовалась успехом, но даже и в этом образе граф Рочестер критиковал короля в «обращениях доктора Бендо к народу». Вот одна из его прижизненных эпитафий Карлу II:

Ответ Карла на эту эпитафию был также написан автором:

Но Карл любил Рочестера и все ему прощал. Возможно, поэтому в 1676 году лорд Рочестер поддержал короля своей знаменитой речью в палате лордов против принятия билля «Об исключении герцога Йоркского из права престолонаследия», запрещающего брату Карла II (будущему королю Якову II) наследовать английский трон. Образ Рочестера стал прототипом для образа остроумного поэта Дориманта — одного из главных героев пьесы Джорджа Этериджа «Модный человек, или Сэр Суетливый Фат», которая с 1676 года разыгрывалась на одной из сцен Лондона.

Джон Уилмот скончался в 1680 году в возрасте 33 лет, предположительно от сифилиса и других заболеваний, сопутствовавших его образу жизни. Перед смертью он обратился к религии и проводил время в беседах с Гилбертом Бернетом, будущим епископом Солсбери. После его смерти Бернет издал книгу «Несколько эпизодов из жизни Джона Уилмота, 2-го графа Рочестера», в которой пересказал свои беседы с графом, акцентируя внимание на его отказе от атеистических убеждений и возвращении в лоно англиканской церкви. На протяжении последующих столетий эта история о «возвращении блудного сына» активно использовалась церковью в проповеднической деятельности.[191]

Оказавшись на престоле предков, Карл II решительно боролся с интригами в своем ближайшем окружении и даже уволил многих слуг, которые были с ним в изгнании. Но вплоть до середины 70-х годов король продолжал по эмигрантской привычке игнорировать церемониал и использовать частные методы для решения государственных дел. Так, он часто принимал иностранных послов не в тронном зале, а, например, в постели или на прогулке; на приемах его часто можно было видеть без головного убора. Многие его придворные спали до обеда и вкушали пищу вместе с королем.

При этом Карл был исключительно подвижен. Сколь бы насыщенно ни протекали ночи короля, он вставал в пять утра и шел через парк поплавать или садился за весла. Нередко за ним увязывались его любимцы — маленькие спаниели. Еще Карл играл в крокет и кегли, а также азартно предавался всеобщему увлечению эпохи Реставрации — пэл-мэлу. В этой игре необходимо, ударяя по шару деревянной битой, попасть в подвешенный над землей обруч. Для этой игры специально разбили аллею, и эта часть города так и стала называться — Пэл-Мэл. Но больше всего король любил теннис, или королевский мяч, и велел не только привести в порядок старую теннисную площадку в Хэмптон-Корте, но и построить новые в Уайтхолле и Виндзоре. Приглашение на игру с королем означало положительное решение проблемы. Не гнушался Карл и рыбалки, и охоты. После возвращения из изгнания он приказал развести в королевских парках и лесах оленей, за убийство которых без разрешения грозила суровая кара. Не оставлял король без своего пристального внимания скачки, которые проводились в Ньюмаркете, куда он со своей свитой приезжал два-три раза в год. Построив Сент-Джеймский дворец, он сделал красивый королевский парк при нем общедоступным местом, где гулял и сам, развлекался различными играми; здесь с ним при удаче можно было поговорить. Большинству его подданных такой образ жизни короля и двора, в принципе, нравился. Он выглядел «демократичным». Карл обладал способностью располагать к себе людей, был умным и любезным человеком, с незаурядным личным обаянием. Довольно неправильные черты лица не лишали его внешней привлекательности, дополнявшейся изящными манерами и острым языком. Большую часть своего правления король не боялся общения с народом, часто появлялся в людных местах и непринужденно разговаривал с простолюдинами, прощавшими ему расточительность, веселые попойки и бесконечные любовные похождения. Королева Виктория считала его самым интересным из всех своих предшественников на английском троне.[192]

Но все же отличительной особенностью этого английского монарха как человека была его страсть к женщинам. Карл, совместив в себе от природы гордый шотландский дух и горячую франко-итальянскую кровь, был исключительно влюбчивым в детстве, ненасытно сладострастным в юности и в зрелых годах.

Фривольный дворец Уайтхолл при Карле поражал воображение современников. Вот какой эффект он произвел еще в 1661 году на такого трезвомыслящего джентльмена, как Сэмюэл Пипс: «Дела при дворе обстоят худо — подковерная борьба, зависть, нищета, сквернословие, пьянство, разврат. Не знаю, чем все это кончится». По всему королевству ходили сплетни, говорили, что при дворе свирепствует сифилис. Через несколько лет Пипс выразился уже более мягко: «Я следовал через Уайтхолл и видел, что в присутствии королевы леди прогуливались, разговаривали и поскрипывали своими перьями на шляпах, обменивались ими, пытаясь взгромоздить их на другие головы, и смеялись при этом. Но что более всего привлекло мой взор, так это красота… этих леди, которых я до того момента не видел за всю свою жизнь».[193]

Как и многие монархи, Карл II копировал черты двора Людовика XIV, самого изысканного и блестящего в Европе, но в имитации свободы нравов он, пожалуй, перестарался. Да и было ли это имитацией? Впоследствии лорд-канцлер Кларендон, отправленный Карлом в 1667 году в отставку и проведший остаток своих дней во Франции, так характеризовал его правление: «…Повсюду царит безумный разврат, народ ропщет, грязная низкая любовь к деньгам рассматривается как высшая мудрость; моральное разложение, как зараза, ползет по городу, многие забыли, что такое дружба, совесть, общественный долг…»[194] А в понимании пуритан народ Англии не пожелал быть «Божьим народом» и поэтому быстро скатился с оказавшихся для него непосильными нравственных высот. Они считали, что чума и Великий пожар в Лондоне не были случайными событиями — это Бог наказал греховный город.

Впрочем, в этих чрезвычайно сложных ситуациях король вел себя достойно — ему нельзя было отказать в решительности и личной храбрости. В мае 1665 года в Лондоне вспыхнула эпидемия чумы, в разгар которой — в сентябре — за неделю в городе умерло почти 7000 человек. Специальных лечебниц не было, и приходилось изолировать людей в домах. Пипс оставил такие впечатления: «Господи! Как печально видеть пустые улицы, где совсем нет людей… С подозрением посматриваешь на каждую дверь, лишь бы там не было чумы… все выглядят так, как будто прощаются с миром».[195] Умерших было столь много, что их складывали штабелями в неглубокие рвы, куда на нежданный пир стаями слетались вороны. Двор уехал в Солсбери, а затем в Оксфорд, оставив столицу на попечение генерала Джорджа Монка, никогда не терявшего самообладания.

Едва только эпидемия миновала, как обрушилась новая беда — в сентябре 1666 года Лондон стал жертвой Великого пожара. Огонь вспыхнул неподалеку от Лондонского моста, на узкой улочке, застроенной деревянными домами, и, подгоняемый сильным восточным ветром, с неудержимой силой распространялся в течение четырех дней. Карл II вел себя при этом мужественно и хладнокровно. Он убеждал людей сносить дома, чтобы остановить пламя, направил свою гвардию в помощь пожарным, лично участвовал в тушении огня. Когда огонь остановили у стен Сити, уже сгорели 13000 жилых домов, 89 церквей и собор Святого Павла, что составило 85 процентов территории Лондона. Без крова осталось более 100000 горожан. Представители протестантских сект, называемые в государственных бумагах «фанатиками», увидели в этом знамение Божье и подняли восстание. Посланная королем против них армия насчитывала 3000 солдат. Но имелась и положительная сторона медали — пожар покончил с последними очагами чумы.

К восстановлению города лондонцы приступили с энтузиазмом. Недюжинную энергию проявил и сам король. Уже в тот день, когда пожар был потушен, его уведомили о том, что «некоторые обитатели города Лондона принялись за постройку домов на старых фундаментах». Три дня спустя лондонцы ознакомились с королевской декларацией, в которой монарх обещал, что восстановление будет быстрым, и одновременно запрещал проведение всяких работ «без надлежащего плана и разрешения». Карл составил правила, главным из которых было требование строить новые дома только из кирпича или камня, и поручил разработать подробные планы реконструкции Лондона. Среди них особенно выделялись два, принадлежащие архитектору Кристоферу Рену и Джону Ивлину. Рен предложил комплекс пересекающихся проспектов по европейскому образцу, а новый город Ивлина напоминал гигантскую шахматную доску, на которой доминировали двенадцать больших площадей. Ни один из этих планов не был, да и не мог быть претворен в жизнь. Для этого требовались большие суммы, которые во время войны с Голландией Карл никак не мог себе позволить. Так что город возродился на основе древней топографии. Во главе восстановительных работ была поставлена городская комиссия из шести человек. Одним из членов этой комиссии стал Рен. Для рассмотрения исков, связанных с недвижимостью, был создан особый «Пожарный суд». Король проявил заботу о здоровье своих подданных, провозгласив, что «все заведения, выделяющие дым», в том числе красильни и пивоварни, «следует размещать по соседству друг с другом». Несмотря на тяжелую ситуацию, многих горожан охватило новое, пьянящее чувство свободы. Пожар уничтожил долги и собственность, закладные и сами здания. Но эти «благотворные» последствия лишь отчасти компенсировали потерю товаров, сгоревших вместе со складами, где они хранились. Впрочем, не прошло и года, как в Лондоне возобновилась активная торговая деятельность. За два года после пожара были построены 1200 домов, а в следующем году — еще 1600. На месте прежнего собора Святого Павла Кристофер Рен возвел новый чудесный собор, ставший одним из шедевров английской архитектуры.[196] Но еще в течение нескольких лет в Лондоне были заметны разрушения.

Значительное место в жизни Якова занимали личные пристрастия, которые принесли ему немало недоброжелателей и отразились в политической сфере. Как уже говорилось, в 1659 году он тайно обручился с Анной Хайд (1638–1671), дочерью Эдварда Хайда, графа Кларендона. Воспитанная в англиканской вере, она, возвратившись в Англию, по некоторым сведениям сразу перешла в католицизм (по другим данным — перед самой смертью, в 1671 году). 3 сентября 1660 года герцог Йоркский обвенчался с ней в Лондоне, хотя Карл II и многие при дворе и в парламенте не одобряли этот брак — и не только по причине нового вероисповедания невесты. Дело в том, что репутация Анны была подмочена. До Якова у не отличавшейся особой красотой, но исключительно притягательной и стильной фрейлины уже было двое возлюбленных, и к тому же к моменту венчания она находилась на восьмом месяце беременности. Яков и Анна не стеснялись своей любви и нередко целовались на публике, что тогда считалось неприличным. Рожденный вскоре после свадьбы их сын умер маленьким. Вообще же у герцога и герцогини Йоркских родилось восемь детей, шестеро из которых скончались в детстве. Выжили лишь две дочери — Мария (1662–1694), впоследствии ставшая женой Вильгельма III Оранского, и Анна (1665–1713), вышедшая замуж за датского принца Георга. Хотя позже герцог Йоркский официально перешел в католицизм, по настоянию короля Анна и Мария воспитывались в англиканской вере. Сэмюэл Пипс замечал, что Яков обожал своих детей настолько, что «играл с ними как обычный отец», забыв о печати, которую членство в королевской семье обычно накладывает на общение с детьми.[252] Анна посвятила свою жизнь супругу, который, прежде чем принять какое-либо решение, обычно советовался с ней. Тем не менее он, как и брат-король, был неравнодушен к женскому полу и имел фавориток.

Герцог Йоркский обожал свою первую жену и любил вторую, постоянно чувствовал вину за то, что не был верен обоим, и наказанием за это впоследствии объяснял свое изгнание из Англии. В молодости он имел приятную наружность, но красивым назвать его было нельзя. С годами его кожа приобрела болезненный желтоватый оттенок. В отличие от отца, Яков, как и Карл, был высок, около 180 сантиметров ростом, но — по мнению настроенных против него авторов-современников — не отличался изяществом и королевской статью. Карл II насмешливо утверждал, что фаворитки Якова больше являлись его исповедницами, что не помешало ему как-то сказать французскому послу: «Я не верю, что существует где-нибудь два таких человека, которые любят женщин больше, чем вы или я, но мой брат любит их больше».[253]

Чувствительный и кающийся, мрачный и отважный, Яков Стюарт представлял собой контраст по сравнению с Карлом, чья терпимость увеличивалась в соответствии с ростом его пороков. В том, что касается женщин, он обладал весьма неразборчивым вкусом. Как выразилась одна из его фавориток, Кетрин Седли (1657–1717), дочь баронета Чарльза Седли, «невозможно почувствовать, что он видит в любой из нас. Если бы мы были все уродливы и кто-нибудь из нас имел при этом ум, он не смог бы понять, кто это».

В 1668 году внимание Якова привлекла двадцатилетняя фрейлина герцогини Йоркской Арабелла Черчилль. Если художник Лели не очень покривил душой, она была яркой блондинкой, обладательницей голубых с поволокой глаз и чувственных губ. Ее родным братом был не кто иной, как Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо (1650–1722), которому она вольно или невольно помогла сделать карьеру. Поэтому биографы Мальборо дружно отмечают, что Черчилли, как и другие герцогские фамилии, обязаны своим первоначальным взлетом падению женщины. Романтическая история, попавшая на страницы книг о знаменитом английском полководце и политике, такова. Арабелла Черчилль была, на взгляд окружающих, девушкой бесцветной и не пользовалась успехом у кавалеров; она была высока и, если исходить из канонов того времени, слишком худа. Но однажды во время верховой прогулки ее лошадь понесла, и девушка упала, потеряв сознание. Она лежала в весьма небрежной позе, и прибывший первым ей на помощь герцог Йоркский растерялся, увидев формы изумительной красоты. Подоспевшая свита также была поражена этим открытием. Очнувшись, ничуть не пострадавшая Арабелла сумела воспользоваться произведенным впечатлением, и Яков не на шутку в нее влюбился.

В результате молодая фрейлина попала в постель будущего английского короля, и связь их имела весьма длительное продолжение. Арабелла родила Якову четырех детей — двух сыновей, Джеймса и Генри, и двух дочерей, Генриетту и Арабеллу. Все они носили фамилию Фитцджеймс, с приставкой «фитц», традиционной для внебрачных детей знати. Один из них — Джеймс Фитцджеймс, будущий герцог Бервик (1670–1734), после Славной революции 1688 года последовал за отцом в изгнание во Францию и впоследствии сделал блестящую карьеру при дворе Людовика XIV, став одним из выдающихся маршалов Франции в годы войны за Испанское наследство. По иронии истории племянник и его дядя — герцог Мальборо оказались в разных политических лагерях.[254]

В 1671 году Анна Хайд умерла, и Карл разрешил Якову жениться на католичке — дочери моденского герцога Альфонсо IV пятнадцатилетней Марии (1658–1718). 20 сентября 1673 года Яков и Мария заключили так называемый прокси-брак (процедура бракосочетания была проведена в отсутствие одного брачующихся) по католическому обряду, а 21 ноября, когда Мария прибыла в Англию, оксфордский епископ Натаниэль Грей повторил церемонию по англиканскому образцу. Многие в Англии тогда полагали, что новая жена герцога Йоркского — агент Папы Римского. Ситуация повторялась, что было недобрым знаком, — такие же настроения имели место при Карле I Стюарте, когда он женился на французской принцессе. Именно Мария в самый ответственный момент жизни Якова подарит ему долгожданного сына. Но хотя вторая жена была двадцатью годами моложе мужа, она тоже, несмотря на молодость и красоту, имела причину жаловаться на его непостоянство. Особенно сильную страсть Яков испытывал к Кетрин Седли, и только после восшествия на престол, когда королева стала устраивать ему постоянные сцены, он с огромным трудом разорвал эту связь.[255]

Должность лорд-адмирала плюс доходы от почтового ведомства и винных тарифов, отданные ему Карлом после утверждения на троне, давали Якову возможность содержать собственный двор. Кроме того, в 1664 году король подарил брату территорию в Северной Америке между реками Дэлавер и Коннектикут. Правда, часть колонии Яков отдал в собственность Джорджу Картерету и Джону Беркли. Последовавшее за этим завоевание англичанами территории Новых Нидерландов и ее главного порта Нового Амстердама привело к образованию нового штата и города, названных в честь Якова Нью-Йорком. Находившийся в 240 километрах к северу от реки Гудзон форт Оранж был также переименован в честь Якова — в Олбани. Колониальная политика герцога Йоркского была направлена на основание новых поселений, освоение природных богатств Новой Англии, усиление контроля метрополии и ликвидацию самоуправления колоний, но параллельно и на установление в колониях веротерпимости. В Нью-Йорке, где основную массу населения составляли пуритане, была издана его декларация, провозглашавшая свободу совести. Все эти меры словно предваряли его политическую линию в качестве будущего монарха Англии. Яков также возглавлял Королевскую Африканскую компанию и компанию по работорговле. В 1683 году он стал управляющим Компании Гудзонова залива, но на деле принимал мало участия в управлении ею.[256] Герцога Йоркского отвлекали дела и мысли, связанные с политикой, религией и его положением как наследника трона.