Указательный палец пронзила боль, Рома зашатался на табуретке, цепляясь за коробку, и та вдруг резко поехала на него. Рома пошатнулся, табуретка выскользнула из-под ног, он изогнул спину, замахал руками и шлепнулся на пол. Перед глазами взорвались звезды, а в следующий момент коробка полетела на него.
Что-то затрещало, загрохотало, перекатываясь по полу. Под потолок взвилось облако пыли, и Рома закашлялся, растирая поясницу.
Потом он чихнул и громко выругался. Он, кряхтя, встал на четвереньки и застонал. В соседней комнате радостно орал попугай:
- Р-раз, р-ра-аз! Начинаем зз-зар-рядку!
Тишка вновь заглянул в комнату и мяукнул с укоризной, несколько раз дернул хвостом.
- Да пошли вы оба, - пробормотал Рома. Это Лена учила попугая говорить, а про зарядку он услышал по телевизору, и сразу подхватил. Рома его никогда не любил, и попугай платил взаимностью, понося руганью, подхваченной из ссор.
Иногда Рома хотел придушить его голыми руками. Раздавить между ладоней, выжать из тушки кровь.
Ожила батарея, и звук степлерными скобами прошивал мозг. Запрещенная барабанщица проснулась - так они с Леной прозвали старуху с нижнего этажа. Из-за неё приходилось заниматься сексом едва шевелясь.
Чепуха из коробки раскатилась по всей комнате. Тут и тетрадки старые, еще школьные, тут и дневник в твердой обложке, с отломанным кодовым замочком, здесь и старые ручки - неизвестно почему не выброшенные, - игрушки и другая мелочёвка. Вот кисточка, которую он так долго искал. Правда, теперь она уже без надобности. Вряд ли он теперь встанет за холст. Слишком много времени потерял, равно как и желание, ту самую страсть и одержимость, присущую всем творческим натурам.
Если год назад он все еще лелеял мечты, что когда-нибудь за его картины станут платить НАСТОЯЩИЕ деньги, то теперь иллюзии растаяли. За всю карьеру художника он продал лишь один холст - тот самый. По словам жены «пугающий, и как будто вообще кто-то другой рисовал».
Это если не брать в расчет интернет-халтурки, вроде обоев и обложек.
Разбирать хлам в квартире Роме было неохота не только потому, что голова гудела как котел, а тело не слушалось. Нет, ему казалось, что если ничего не предпринимать, то квартиру и не надо будет продавать, и тогда, может быть, все будет по-прежнему. Он опять станет к холсту, и нарисует что-нибудь эдакое, а потом продаст на выставке, один раз ведь получилось?
Рома подтянул к себе дневник, пролистнул - часть страниц неровно выдернута, кое-где убористый аккуратный почерк, а на чистых листах пятна крови. Рома поморщился, и до него вдруг дошло, что дневник вымазал он сам. Укололся, что ли, чем-то. Ага, булавкой же.
Он пососал палец. Это дневник сестренки, и тетрадки тоже ее. Видно у мамы не хватило духу выбросить их тогда. Рома встал и осторожно распрямил спину, как старик. Болит, болит…На выцветшей зеленоватой обложке двенадцатилистовой тетради потускневшие чернила: «Учени (цы) 3-го класса “Б”, Самсоновой Анны…». Она сама и подписывала, такой красивый почерк, гораздо лучше, чем у Ромы сейчас. Маленькая Анечка подписывала эту тетрадь, но не знала еще, что перейти в следующий класс ей не суждено.
Грустная улыбка тронула его губы, в груди ожил болезненный комок. Он появился с того дня, и вот до сих пор не исчез. Рома сомневался, что его удастся продать вместе с квартирой и совместно нажитыми с женой скандалами.
Он тогда слишком расслабился, и ведь чего было почивать на лаврах? Сто тысяч за один холст сгубили его, как художника. Или все дело в литрах спиртного?
Или в том странном типе, коллекционере, как он себя назвал.
Или дело было в том, что Рома не помнил, как рисовал ту картину.
«Как будто бы и не ты рисовал… ужас»
А это что?
Он нахмурился и взял небольшую пластмассовую штуку в форме сердечка в бледно-розовом корпусе. Повертел в руках, оставляя отпечатки крови. Экранчик, три кнопки. В памяти мигом зашевелились воспоминания. Рома опять сунул палец в рот, и вспомнил, как сестра хвасталась перед ним игрушкой.
- Ты еще маленький! Он у тебя умрет, ты забудешь его покормить!
- Но я тоже хочу тамагочикаа-а! - канючил Ромка, и тянул руки вверх, подпрыгивал.
Сестра, естественно, не давала ему играть с электронным «питомцем», хранила и берегла его как зеницу ока.
Кормила она его сначала букашками, и пятилетний Рома верил, что тамагочик их ест. Кузнечики, мухи…
Свет упал иначе, корпус игрушки потемнел, и полустертые буквы «Gotosh» забликовали. Рома покачал головой. Почему родители не выбросили эту дрянь?
Он уже подошел к окну, и поглядел вниз, прикидывая, куда лучше швырнуть игрушку. А потом решил, что какой-нибудь ребенок может ее найти, и… хотя вряд ли тамагочи способен заинтересовать современных детей, сплошь подсаженных на интернетные иглы. Ванечка, например, и глядеть не захочет в сторону этого поцарапанного, побитого временем «гаджета».
Кровь из пальца идти перестала, и Рома повертел тамагочи в руках. Потыкал кнопки, позажимал - непонятно, как он включается. Да и вообще, если он больше десяти лет лежал вот так, на антресолях, то батарейка, скорее всего, разряжена.
Тамагочи пискнул, и Рома чуть не выронил его. На черно-белом экранчике возникли невнятные точки заставки, потом на дисплее появилась клякса. Она подпрыгнула и задрожала, а корпус слегка завибрировал. Рома потыкал в кнопки, но зверек (клякса??), по-видимому, был не голоден.
Точно. У других девчонок были динозаврики, пингвинчики, котята, а у сестры был какой-то головастик, существо вроде этой кляксы, с подобием ножек.
Тогда был бум этих тамагочиков, и многие дети приносили их в школу. Учителя запрещали доставать игрушки на уроке, отбирали их.
Анин портфель на уроке непрерывно пищал. Учительница потребовала отключить игрушку, а тамагочи пищал, пищал, и учительница выхватила игрушку из детских рук, стала тыкать кнопки, писк перешел в ультразвук, дети закрывали уши ладошками и морщились, а Анечка замерла и глядела перед собой, всхлипывая.
Все это Рома знал со слов мамы. Она рассказывала ему это только один раз, и без особых подробностей, но он без труда их вообразил.
А сколько кошмаров приснилось на эту тему?..
Учительница выкинула игрушку в окно, а сестра вдруг схватила ножницы, которыми резала цветную бумагу, и воткнула их в шею своему соседу по парте. Соседний ряд обдало мощным напором венозной крови, дети завизжали, повскакивали со стульев и бросились к выходу, одна девочка упала в обморок и стекла прямо под ноги толпы одноклассников.
Из-за тамагочиков дети спрыгивали с высоток, один мальчик даже придушил собственную сестру в порыве ярости, когда она нарочно убила его питомца.
Особенно всякими страстями отличались японские дети. Но такое…
Потом сестру положили в психушку. Родители его туда, слава богу, не брали. Анечка продолжала бредить тамагочиком и переставала кричать, чтоб ей принесли его только лишь после укола.
Через пару недель лечения она подловила момент, когда за ней никто не следил, и выпрыгнула из окна третьего этажа вниз головой.
Рома поморщился. Ему показалось, что игрушка ожила и слабенько пульсирует. Но нет, это он так сильно сжал кулак.
В комнату вновь заглянул Тишка.
- Сейчас, сейчас покормлю… - вздохнул Рома.
Почему за все годы он ни разу не навещал могилу Ани?..
Может, боялся, что вернутся кошмары?
Рома бросил тамагочи обратно в коробку, сложил туда тетради, заколки и прочие пожитки. Немного поколебался и оставил-таки дневник. Какая-никакая память о сестре. Остальной хлам нужно выбросить сегодня же.
В том числе и этот тамагочи.
***
- Ну и что? Это называется убрал? - поморщилась Лена. Рома сидел на диване, растирая лицо, в голове звенело. Подбежал Ванечка:
- Папа-папа! А мы голубей ловили! И пирожные ели, мама купила!
- Хорошо… - виски поддавливала боль, и Рома почувствовал раздражение. Ему хотелось тишины и спать-спать-спать. Лена подошла к балкону, выглянула, поправила занавеску:
- И на балконе ничего не разобрал. Ну блин, Ром! Уже звонили так-то сегодня. Приедут, сказали, на днях, квартиру смотреть.
- Я несколько коробок мусора отнес на свалку. Я ж не думал, что так быстро, - пробурчал он, продолжая выковыривать из уголков глаз кисляки. Надо же, заспался как, стемнело на улице. - Сколько времени уже?
- Время перестать вести себя как ребенок, - бросила Лена. - Ваня! Идем руки мыть. Ром, ты Тишку покормил хоть?
- Да! - не выдержал Рома. - И попугаю насыпал корма!
- Молодец.
Малыш вприпрыжку затопал по коридору, а Рома откинулся назад на подушки. Почему люди из года в год повторяют одни и те же ошибки?
Когда он зашел на кухню, жена возилась с пакетами. Вот и сервиз ушел, и всякие приятные глазу мелочи, в отсутствие которых кухня выглядит голой и нежилой. Микроволновка вот, грязноватая и залапанная.
- Уже почти все собрала? - сказал Рома чуть ли не заискивающим голосом.
- Да. В отличие от тебя. Чем это пахнет, ты мне скажи лучше?
- Ну чем - как обычно, - Рома пожал плечами, подергал носом. Но пахло чем-то вроде протухших раков. Он вдруг припомнил, что снилось что-то странное, а отголоски дурацкого писка тамагочика и сейчас звенели в ушах.
На кухню забежал Ванечка:
- Мама, папа! Там Кеша не разговаривает и не чирикает. А в клетке только перья. - Глаза мальчика показались Роме огромными и чистыми, как два озера, наполненных слезами. Лена глянула на Рому, и вышла из кухни. Тот поспешил за ней, и на пороге спальни его застал приглушенный крик. Рома машинально потянул руку выключателю, Лена вскрикнула «Нет!», но свет уже вспыхнул.
- Мам, ну я хочу посмотреть… что там с Кешей, мама? Он заболел? Папа?..
Лена вывела малыша из комнаты, а Рома так и стоял, не в силах отвести взгляда от прутиков, на которых успела подсохнуть кровь.
На мгновение ему показалось, что он спит. Сейчас надо уже просыпаться, потому что придет Лена и Ваня, а он до сих пор не убрал квартиру, не разобрал вещи на балконе. Может, в том числе и потому, что в комнате пахло… не кровью, а будто бы кальмарами.
Да, Рома недолюбливал попугая, но чтобы такое… Нет, этого он не делал!
Рома вышел из спальни в прихожую. И там Лена уже обувала Ванечку, который держался ладошкой за стенку и канючил:
- Я не хочу никуда идти… я хочу с папой, с папой хочу! Я устал, мама!
Лена не обращала на его слова никакого внимания и, закусив губу, запихивала неподатливые ножки в ботиночки. Переноска с Тишкой стояла тут же, возле «калошницы».
- Лен, может он открыл клетку и… Я не трогал его, клянусь!
- Угу. Или не хотел. Так же, как тогда - меня, Ваню.
- Лен, ну что ты все передергиваешь… - он провел ладонью по волосам. Опять этот тон юристки. - Куда вы, на ночь глядя?
- У подруги переночуем. Я уже договорилась с Машкой, - не глядя на Рому, бросила Лена.
- Что? - нахмурился Рома. - Ты думаешь… Блин, Лен, я не трогал его! Я спать лег, а потом ты пришла. Блин, может, его Тишка задрал?
- Ты хоть сам себе веришь? - не глядя на него, сказала Лена, а Тишка возмущенно мяукнул в переноске.
Ей удалось, наконец, обуть Ванечку, а тот вихлялся и тянул одну ручку к папе. Рома улыбнулся ему, и только сейчас увидел, что именно протягивает ему сын. Рисунок на потертых зеленых обоях, позади «калошницы», растекся, пол под ногами стал мягким, как расплавленный воск.
- Откуда он у тебя?!
- Ром, не кричи на него!
Рома моргнул, а Ванечка прижал тамагочи к груди.
- Откуда у него эта хрень? - дрожащим голосом сказал Рома. - Лен? Ты… ты купила ему… это?!
Коробка с пожитками сестренки, вместе с этим треклятыми тамагочиком отправилась на дно полупустого мусорного бака. Значит, это другая игрушка, но… точно такая же на вид.
- Что? - Лена нахмурилась, и шагнула вперед, отводя Ванечку за себя. Рома только сейчас заметил у нее под глазами темные круги. Заметил, что волосы тусклые, и откуда-то вдруг появились носогубные морщины. Рома почувствовал раздражение, оттого что жена прикрывает собой Ванечку - как будто он может причинить вред своему любимому сыну. Тот случай не считается. Он работал над картиной три месяца, и…
- Откуда. У него. Тамагочи.
- Он лежал здесь, когда мы вошли, - ответила Лена. - На «калошнице». Ром, пожалуйста, прекрати. Ты ведь пугаешь его. Мы с тобой уже сто раз говорили о твоем поведении, и мне кажется, что тебе на самом деле надо обратиться…
- К наркологу, да? Или к психиатру? Ваня, давай его сюда.
- Нет, папочка, ну можно я им поиграю? Ты же мне его хотел подарить?
- Отдавай.
- Ванюш… Отдай папе игрушку.
- Но я хочу-у-у… - заплакал Ванечка, а Рома рванулся к сыну, и стал отлеплять цепкие пальчики от тамагочика, весь дрожа и от омерзения, и от злости, и от обиды за несправедливые обвинения. Лена вскрикнула, оттолкнула мужа, Ваня зарыдал, а Рома стоял, заполучив игрушку, грудь его вздымалась и опадала.
- Думаешь… думаешь я идиот совсем?
Лена казалось, целую вечность смотрела на него. И если сегодня утром он еще думал о том, что все можно повернуть вспять, изменить, то сейчас он напрямую прочел мысли в ее голове: «Все кончено».
- Ничего я не думаю. Мы пойдем, а тебе надо отдохнуть.
Она вытолкнула плачущего Ванечку на лестничную клетку, а Рома выглянул за порог и заорал:
- Я НЕ ТРОГАЛ КЕШУ! НЕ ТРОГАЛ! Я НЕ ТРОГАЛ ЕГО!
Он постоял, слушая, как гудит сердце, слушая отдаляющийся стук каблуков и голос сына, а потом с силой шваркнул дверью об косяк.
Тамагочи запищал, и этот пронзительный звук шурупом ввинчивался в мозг. Рома тыкал кнопки, мельком отмечая, что на тамагочи нет царапин, и смотрится он как новенький. Звук не стихал, на экранчике ползала эта клякса с мелкими щупальцами, уже успевшая подрасти, пиктограммка в углу сообщала, что тварь голодна. Рома тыкал все кнопки одновременно, а писк продолжался, тогда Рома стал искать кнопку сброса на корпусе, но ее нигде не было.
- ДА ХВАТИТ УЖЕ!
Он с размаху ударил тамагочи об пол. Потом оскалился и принялся топтать корпус, прыгать на нем, до тех пор, пока игрушка не превратилась в осколки пластмассы, перепутанные разноцветными проводками. Рома топал по ним, прыгал, обливаясь потом и не чувствуя, как острое крошево врезается в подошвы ног сквозь носки и режет кожу до крови.
Потом послышался знакомый металлический стук, по батарее.
- Старая вешалка… - бормотнул Рома. А потом сел прямо тут же, в прихожей, и заплакал.
Рядом, в забытой женой переноске, коротко мякнул Тишка.
***
- Ты забыла кота, - Рома зевал, протирая глаза. За окном вставал непонятный серый день, Тучи - клочки грязной ваты - грозились выпустить иголки ливня. Рома проснулся оттого, что кто-то ходил за стеной, на кухне. Оказалось жена, открыла дверь своим ключом. Только какая-то она не такая.
- Какого кота? - улыбнулась Лена.
- Нашего кота, Тишку. Десять котов, что ли, - пробурчал Рома. Он одним махом осушил стакан воды, но жажда никуда не пропала, горло ссохлось еще сильнее. Не надо было вчера открывать бутылку коньяка.
- Ром, у нас нет никакого кота, - Лена сказала это мягко, но с легким оттенком озорства. - Я пришла тебе кое-что отдать.
- Как это - нет кота? - Рома поглядел на Лену внимательно, и понял, что она меньше ростом. Сантиметров на двадцать. - Кому из нас еще нужно к психиатру обратиться! - хмыкнул он. - Это весело конечно, но если ты хочешь, я могу о нем позаботиться. Про сына, смотри, не забудь. Что ты там принесла? Утащила мою бритву, вместе со своими вещами?
Лена улыбнулась и протянула к нему обе ладони. Рома попятился, и вновь услышал знакомый писк, на высокой ноте. Как комариный, только многократно усиленный, повторяющийся, резонирующий.
Он назойливо въедался в мозг, будто спица, вонзался все глубже и глубже.
И исчез, оставив пульсирующую тишину. Когда Рома взглянул на жену вновь, он увидел свою сестренку, Анечку. Она улыбалась, протягивая ему тамагочи. Зеленоватое лицо, рот, полный гнилых, искрошившихся зубов. Сквозь треснувшую на скулах кожу проглядывали белесые кости, нос провалился внутрь… а руки у сестры были зыбкими и походили на щупальца.
- Возьми его, - покойница дохнула смрадом, сверля Рому огромными желтыми глазами. - Он голодный.
Рома закричал, и замахал руками, глядя в серый потолок прямо над собой, задергался пребольно ушиб костяшку кулака, все еще слыша кошмарный писк, который превратился в песню, стоящую на звонке. Рома открыл глаза.
Он валялся на полу, в одежде. Рядом - опрокинутая бутылка коньяку. Телефон поиграл еще пару секунд, и затих. Рома перекатился по ковру, и на четвереньках пополз к тумбочке, охая и постанывая. В горле стоял отвратительный привкус, голова якорем тянула к полу.
Перед глазами стояла сестра, со щупальцами вместо рук и ног.
Лена звонила, так и есть. Он смахнул кистью пот со лба, и перенабрал ее.
- Привет. Тут опять звонили насчет квартиры. Завтра хотят посмотреть. Ты уж… приведи ее в порядок. Особенно балкон меня беспокоит, там столько хлама…
- И себя заодно привести в порядок надо, - прохрипел Рома, стараясь, чтоб голос звучал нормально. Вдруг он и сейчас спит? При мысли о том, что из трубки сейчас раздастся голос умершей сестренки, Рому пробила крупная дрожь.
- За Тишкой мы сегодня заехать не можем, так что извини, он пока остается на тебя, - Рома ненавидел этот отстраненный и сухой тон, ненавидел, когда жена включала юристку. - Справишься?
- Конечно, справлюсь. Как там Ваня?
- Отлично. Извини, я сейчас не могу долго говорить. Потом созвонимся.
Рома даже не успел попрощаться, как в ухо уже понеслись короткие гудки.
Рома подавил желание запульнуть мобильник в окно, и бросил его на диван. Люди приедут! Он даже извиниться не успел, за вчерашнее поведение, а эта дура вывела его снова и…
Надо успокоиться. Вдох-выдох. Ну и где там Тишка? Странно, что он до сих пор не мяукает, не клянчит еду.
Рома зашел в ванную, и глянул в зеркало. Опухшая рожа, мешки под глазами, чахлая щетина пробилась сквозь щеки. Он поднял взгляд выше и вздрогнул. Прищурился, моргнул. В зеркале отражалась ванна, не до конца задернутая пластиковой занавеской. Ванна до краев была наполнена зеленоватым желе, покрытым пленкой полупрозрачной слизи. Кафель покрывали мелкие капельки.
Масса пошевелилась, складки чуть сползли, обнажая желтоватый глаз, с продольной жилкой кошачьего зрачка.
Рома вздрогнул и оглянулся через плечо, не в силах выдохнуть или вскрикнуть. Сердце замерло, пропустило пару тактов, легкие конвульсивно сжались.
Он протер глаза пятерней, и облизнул пересохшие губы шершавым языком и вцепился в раковину. Ему опять, как никогда захотелось промочить горло добрым глотком коньяка, а лучше - ядреным виски.
Он всматривался в то место, на котором, по мнению зеркала, находилось ЧТО-ТО, с желтым глазом и склизкой плотью, и видел лишь блики на чугуне.
Однако чувствовал стойкий запах канализации, прямо болота, как будто бы из слива. Пахло и чем-то приторно сладковатым.
Сначала Рома хотел подойти к ванной, провести ладонью по бортику. А потом увидел в колене унитаза клочья шерсти и сизые веревки внутренностей. Он тут же выпал в коридор, прикрыл дверь и привалился к ней спиной.
Пульс выдалбливал виски изнутри, подступила тошнота.
Взгляд его сразу упал на тамагочи, лежащий на «калошнице». Рома шагнул к нему, теперь уже почти не удивляясь.
Из горла вырвался странный смех, который бы точно не понравился Лене, и напугал бы Ванечку.
Оплывшая клякса на сером дисплее, подпрыгивала и пульсировала в определенном порядке, ножки-щупальца подрагивали. Каждый пиксель вдруг показался Роме маленьким изучающим глазом, который глядел на него с неживым, механическим выражением. Рома вспомнил комки в унитазе, и желудке заворочалась тошнота. Пиктограммы сообщали, что существо обделалось и хотело гулять.
Эта долбанная каракатица хочет подышать воздухом.
На мгновение Роме показалось, что он переместился в иное измерение. Что если разбить ноутбук? Он тоже «регенерируется»?
Рома повертел тамагочи в руках, потом ущипнул себя. Корпус без трещин, без единой царапинки. Значит, это другой тамагочи (той же фирмы «Gotosh»), вот и все, а глаза… это воображение художника.
Он вспомнил того чудаковатого коллекционера. Сам Рома не знал, что именно нарисовал (и он ли вообще, рисовал?), а этот тип назвал слово…
Впервые за последние недели Рома захотел выплеснуть накопившуюся усталость и отчаяние на бумагу, грифельными штрихами. Раньше всегда помогало.
На кухне Рома открыл окно, и прохладный воздух чуть отрезвил его, хотя с тяжестью в висках не справился. Рома положил игрушку обратно. Если бы Лена не позвонила, и не упомянула Тишку…
Вчера, перед тем как напиться, он не поленился сходить на мусорку еще раз, чтоб выкинуть клетку Кеши, вместе с комьями перьев, и газеты, которыми вытирал тумбочку от крови.
Он просто не мог отложить это назавтра.
И даже специально прошел пару лишних кварталов до ДРУГОЙ мусорки.
Вот теперь переноска так и стоит в прихожей, а тамагочи
Сейчас в воздухе стоял странный запах, будто… потрошили рыбу. Или чистили крабов. Может, разделывали моллюсков. Был ли подобный вчера?
Внезапно ожила батарея. Старуха барабанила в нее с такой силой, и звук выходил таким пронзительно раздражающим, что Рома вновь почувствовал, как в нем закипает знакомая ярость.
Потом он вдруг понял, что вместе с соседкой снизу проснулся и тамагочи. Рома метнулся к нему, схватил и увидел на экране дрянное существо, которое с помощью пиктограммы и писка требовало пищи.
- Слишком уж ты прожорливый, парень, - пробормотал Рома. - Ну да сейчас я кой-чего сготовлю.
Он влетел на кухню, открыл дверцу микроволновки и зашвырнул внутрь гаджет, как будто тот был ручной гранатой. Потом Рома захлопнул дверцу и три раза нажал на кнопку «START» - полторы минуты этому ублюдку хватит.
Печка загудела, а батарея не успокаивалась - ведьма, барабанщица, совсем выжила из ума. Он не шумел, ничего не делал - так какого фига ей надо?
Микроволновка продолжала разогревать тамагочика. Из щелей потекли тоненькие завитки дыма.
Зуммер тренькнул, и Рома рванул дверцу, и тут же отпрянул, кашляя и морщась. Из глаз брызнули слезы, химический смрад заполнил кухню, во рту появился резиновый привкус.
Рома замахал руками, выгоняя гарь в открытое окно.
Батарея не успокаивалась.
***
- Ну как же, это вас течет! Все краны завернуты, говорите? Как бы не так! - бабка тащила Рому под локоть, размахивая палкой, и семеня достаточно бодро. - Вот, голубчик, полюбуйся! Пятно! - она потыкала палкой в потолок ванной.
Он задрал голову. Сердце заколотилось чуть быстрее.
Сверху и впрямь капало. Густые, зеленоватые капли падали на раковину, часть из них попадала на полку, где стоял стаканчик с зубными щетками. Рома медленно шагнул вперед и переставил стаканчик на стиральную машину. От раковины к его донышку потянулась клейкая нить, а оттого, что вымазал пальцы, Рому передернуло. - У меня краны закрыты, - повторил он, проталкивая по горлу ком, и поднес палец к лицу, разглядывая слизь. - И ванная сухая, можете сами посмотреть.
Пятно в половину потолка. Не кровь и не вода, а густое желе, пахнущее кальмарами и чем-то терпким, мускусным. Дрянь звучно капала в чугунину, текла по персиковой плитке, покрытой склизким налетом.
- Да что мне смотреть! - воскликнула старуха. - Вызвала уже сантехников - пускай они смотрят! Если это по вашей вине, то вы уж извините, платить им я не собираюсь! Капает с потолка, понимаете?
- Там… могла прохудиться труба, - промямлил Рома. - Может… Я в любом случае оплачу. Вот сейчас деньги и оставлю.
- Я слышала, вы квартиру продавать собрались? - прищурилась бабка, размахивая концом трости, чуть ли не перед носом Ромы. - Вы глядите мне, того самого! Теперь ремонт делать, а откуда у пенсионерки деньги? Кто бы ни пришел квартиру смотреть, а я молчать не стану, пусть внимательнее все осматривают, а то вы жулье еще то! Шумите каждый день, прыгаете, житья от вас нет!
- Ну что вы такое говорите! - воскликнул Рома. - Я оплачу вам ремонт, пусть сантехник ваш придет и скажет, откуда течет! А если это… треснула труба, то пусть платит жилконтора! - Рома только сейчас понял, что орет в морщинистое, скривленное предсмертной судорогой лицо собственной сестры, сверлящее его желтыми, нечеловеческими глазами, огромными и жадными. Глазами, которые он видел в зеркале.
И в кошмарах.
- Отдай ему Лену и Ванечку, - прошипела она. - Он хочет есссссть!
Она разразилась каркающими звуками, и Рома понял, что это смех, и увидел перед собой не сестру (со щупальцами вместо рук и ног), а бабку, которая пихала его в грудь, покраснев от гнева, а потом он услышал пронзительный писк тамагочи.
- Пойдемте ко мне, наверх, - услышал он чужой голос. - Сами глянете.
***
- Лен, тут творится какая-то ерунда. Они сегодня хотят приехать? Нельзя ли перенести… встречу. Тут это, как бы сказать, странности.
- Ох, Самсонов, - вздохнула Лена в трубку, - странности эти твои… Я ведь и полюбила тебя из-за них. Из-за них же мы и расстаемся. Мы оба должны поставить точку, и я хочу это сделать как можно быстрей. Извини, конечно, что сбросила на тебя продажу квартиры, но поверь, у меня сейчас куча других хлопот.
Рома сидел в углу, слушал голос жены и подрагивал в ознобе. Конечно, ей нравились его картины, а некоторые пугали. Особенна та, где изображен… ОН.
Лена не видела, во что превращается квартира, во что превращается он сам. Или… ничего этого нет?
Рядом стояла початая бутылка «Джека Дэниэлса», но Рому все равно бил озноб. Кости выедала сырость, которой пропитались стены и потолок, и мебель. Болотный запах перебивал запах пота и перегара, исходящий от Ромы, впитывал и замещал собой кислород.
Вместо расплавленной лужицы в микроволновке, серо-бурого цвета, на «калошнице» появился новый тамагочи. Рома даже не удивился.
Та самая картина гипнотизировала и приводила трепет всех, кто ее видел, но порадоваться произведенному эффекту Роме мешало знание, что… это не его картина. Кто-то другой нарисовал ее, вот и все. Он так не умеет.
Коллекционер сказал, что она навевает мысли о подводных глубинах и потаенных уголках земли, в которых может скрываться что-то неподвластное пониманию человеческого разума, мысли о существах, один вид которых способен свести с ума. Он даже назвал изображенное на картине существо каким-то словом, но Рома почти сразу его забыл.
- П-послушай, Л-л-ен, - продолжил он говорить в мобильник. - Думаешь, я тяну время? Поверь мне, сейчас не самое лучше время. Для того чтоб показывать квартиру потенциальным покупателям. У нас тут… протечка была. Точнее, засор, труба лопнула. Нижнюю квартиру залило. Ну, соседку нашу. Может, повременить?..
- Запрещенную барабанщицу?
- Да, - сейчас это прозвище не вызвало у Ромы никакого веселья. - Только она сама… исчезла. Вроде как ищут ее.
- В смысле?
- Ну… - Рома облизал губы, вспоминая, что видел в зеркале ванны СЕГОДНЯ, вспоминая заодно и сантехника, - пропала. Может, засор как раз по ее вине случился. Я не знаю. Соседи судачат, родственников у нее нет, квартиру даже опечатали, полиция приезжала. Вдруг наши покупатели увидят, ну, ты понимаешь.
- Боже, - пробормотала Лена. - Да кому эта старушка могла помешать?
- Вот-вот. Слушай… - он собрался с духом. - Происходит, в самом деле, какая-то ерунда. Помишь, тот тамагочи? Нет, Лен, послушай. Я его выбрасывал несколько раз, я спалил его в микроволновке…
- В НАШЕЙ МИКРОВОЛНОВКЕ?! РОМ, ТЫ…
- Он появляется снова. Снова и снова. И все время пищит. Я не знаю, что с ним делать. Лен, пожалуйста, не уходи от меня, - вырвалось у него. - Я люблю вас, и тебя и Ванечку. Пожа…
- Ром… Мы с тобой тысячу раз обсуждали, что тебе надо сделать. Перестать пить.
- Да я вообще… - он уставился на початую бутылку. - Лен… Ну это правда, я не могу уже.
Он еще некоторое время вслушивался в статическое потрескивание, а потом увидел, что экран потух. Рома не смог бы вспомнить, когда его заряжал. Потом он понял, что не горит подсветка, а вызов все еще активен, и секунды бегут.
- Алло, Лен? Ты меня слышишь? Я сейчас перенаберу…
- Ты должен его кормить, - прохрипел динамик. - Должен!
Рома отбросил от себя телефон, как отвратительное насекомое, а голос мертвой сестренки все еще эхом звенел в ушах.
Он читал ее дневник. Перерыл все странички, (в том числе и те, которые вымазал собственной кровью, пару дней назад) вглядывался во все строчки, в попытках найти ответ, как остановить это безумие. Но нашел только пару своих набросков - стиль не перепутаешь - выполненных легкими штрихами. Тот самый вид-в-зеркале, ванна, наполненная… бугристой массой, и щупальца-отростки, тянущиеся из нее, с присосками, желтые глаза.
И он не помнил, что происходило после того, как пищал тамагочи, прося пищу. Но догадывался.
То самое существо с картины, с дурацким именем.
Сам Рома вспомнил, что в то лето сестренка повадилась ходить в рощу, и его тоже брала с собой, чтоб не наябедничал. Он помнил, как она убила голубя, камнем, и что-то еще помнил, мутное и тягучее, вроде болотного запаха, насквозь пропитавшего их старенький частный дом.
Никто не поверит.
Мысль эта вновь сверлила мозг, жужжала дрелью. Никто не поверит, в то, что случилось, когда он привел эту старуху к себе, чтоб та убедилась, что у него все в порядке и захлопнула свой беззубый рот…
Рот она захлопнула навсегда, а ему никто не поверит.
К жужжанию дрели в голове добавился гул перфоратора: тамагочи должен вырасти, состариться и… что будет дальше?
Он смотрел на стены, покрытые зеленоватыми волосками плесени, вроде водорослей, вдыхал сырой воздух и дрожал.
Иногда ему казалось, что за стенами кто-то есть. Кто-то наблюдал за ним, находясь одновременно повсюду.
Может, сестра и не была сумасшедшей?
***
- Нас, в общем-то, все устраивает, - сказал блондин. Он был даже слишком белый, с пухлым красноватым лицом.
- Но нам еще надо посмотреть ванную, - добавила его жена. Представились они как Коля и Маша.
- Квартирка старая, - добавил блондин, вздыхая, - но нам подойдет такой вариант. Три комнаты, по такой цене… Овчинка стоит выделки, - Рома улыбался ему в ответ, чувствуя, что скоро щеки начнут трещать.
- Вас, видимо, хорошенько залили, - протянула девушка, морща веснушчатый нос. - Сыростью тянет…
- Я бы даже сказал, морской сыростью, - натянуто улыбнулся блондин.
Эти Маша и Коля уже все перерыли, заглянули везде, и Рома больше всего хотел вытолкать этих придурков прочь, таких счастливых, щебечущих о счастье, и о том, что у них мол скоро будет ребенок, и «если мальчик - то Женя, если девочка, то Рита». И так уже в душу как будто наплевали, все грязное белье перетряхнули в квартире, и в прямом и переносном смысле.
Плесень он соскоблил, но она выросла еще гуще, за какой-нибудь час. Пришлось завесить ее коврами, накидкой с дивана, и внимательно следить, чтоб блондин не сунул туда любопытный нос.
Ванную Рома хотел им показывать меньше всего. Потому что… вдруг это только он не может увидеть… ну то, что отражается в зеркале.
Менты и сюда заглядывали, но еще перед этим Рома завесил зеркало полотенцем. Вдруг они тоже могут ЕГО видеть?
- Ой, это тамагочи! - воскликнула Маша. - У меня такой же был в детстве!..
- Ага, - Рома выдавил очередную улыбочку. - Убирал в квартире, и нашел на антресолях. Это моей сестры. Она не давала мне им играть, и вот… вспомнил детство, - Рома улыбнулся еще шире, не обращая внимания на боль в уголках рта. - Он прожорливый, зараза. И требовательный. Как ребенок.
Парочка переглянулась.
- Я прямо тоже вспомнила, как мы маленькие были и плакали из-за этих тамагочиков, - проговорила Маша, и между делом заглянула в ванную. Отдернула занавеску, осмотрела чугунину, пустые полочки, натертые до блеска «Пемолюксом» эмаль и кафель на полу.
Маша и ее блондинистый муженек чересчур уж много переглядывались и шептались за его спиной. Рома не помнил, когда мылся в последний раз, а щеки его заросли щетиной.
- А почему зеркало завешано полотенцем? - промямлил блондин. - Кто-то умер?
- Да. То есть, нет, - быстро поправился Рома.
Он подыскивал наиболее подходящие варианты, и прямо чувствовал, как в голове шарят пальцы, в поисках папки с нужными словами.
Тамагочи пронзительно запищал. Рома медленно, задом, вышел из ванной, под пристальными взглядами парочки, прикрыл дверь и защелкнул щеколду. Он когда-то давно думал о том, на черта она нужна, снаружи, но руки так и не дошли ее снять. Пригодилась, вот.
Теперь он слышал писк, слышал, как парочка молотит в дверь руками и кричит, а тамагочи, разросшийся до внушительных размеров, радостно подпрыгивал на экране, размахивая щупальцами.
А потом за дверью стало тихо, и слышались лишь влажные шлепки.
***
Рома прихлебывал из бутылки коньяк, разглядывая очередной карандашный рисунок. Уже третья парочка. Ага, в среду был мужик. Он вообще не выглядел как человек, у которого есть деньги на трехкомнатную квартиру.
Вчера приезжала полиция, по поводу первой парочки. Они осмотрели квартиру, записали все данные. Рома сказал им, что от него люди ушли в добром здравии, а куда делись - он понятия не имеет.
Он убивает этих людей или кто-то другой? Иногда он чувствовал себя внутри КОГО-ТО, а иногда наблюдал за собой со стороны, и собственное тело казалось чужеродной неуправляемой массой, высасывающей соки из нутра, из самой души.
Предметы приобретали иной раз странные очертания, как будто он смотрел на мир сквозь миску желе.
- Уж не знаю, что у тебя там происходит, Ром. Сегодня приедем, поглядим, что с квартирой. Все-таки, этот вопрос надо решить.
- Конечно, приезжайте, - ответил кто-то и Рома закричал, забился в темнице, но в горло лезли мерзкие сгустки, а язык сделался чужим, чужими стали и мысли. - Буду ждать. Мы так и не попрощались нормально, Лен. Я вас очень люблю, правда. И мне жаль, что так получилось.
- Мне тоже, Самсонов, - вздохнула в трубку Лена. - Мне тоже.
***
Выход Рома видел только один. Сделав добрый глоток коньяка, он вытащил из коробки свою старую рубаху, оторвал от нее лоскут, и звук рвущейся материи показался слишком громким в тишине. Квартира (ОН) как будто что-то ждала, затаившись. Рома затолкал лоскут в бутылку, а потом чиркнул спичкой, и несколько мгновений глядел на пляску оранжевого огонька.
Если не получится, тогда и жена и Ванечка. А если выйдет…
Да, он был плохим отцом, никудышным мужем, и это уже не исправишь.
Писк в голове, на который Рома старался не обращать внимания, усилился. Стены задрожали, меняя очертания. Рома поджег лоскут, и вышел в коридор.
Зеленый коридор, состоящий из… протоплазмы? Из зеленоватого холодца, с прожилками?
Из стены потянулась студенистая дрянь, принимая очертания руки. Рома шваркнул бутылку об пол, и коридор охватили языки огня. Где-то в дальней комнате замяукал Тишка, а следом затрещал давно мертвый попугай.
Рома вытащил из кармана игрушку и поглядел на экран, и с удовольствием отметил, что каракатица беспокойно мечется по экрану. Снова эти пиксели-глаза, наблюдают.
Тусклые буквы «Gotosh».
Готош-тамагош. Как там сказал тот коллекционер? Он задал вопрос, но опередил Рому, и с уверенностью сказал: «Это шоггот, верно?».
Следом за рукой из стены вылезла половина туловища.
- Покорми егоооо, - прохрипела ведьма-барабанщица. Зеленая, полупрозрачная фигура, зыбкие меняющиеся очертания. Вот она превратилась в какого-то мальчика в круглых очках, в сантехника, потом в блондина, в его жену, потом в других людей, которые просматривали квартиру, а потом уже сестра, малютка Анечка тянула к нему ручонки, и умоляла спасти, и она вдруг превратилась в Ванечку.
- Папа, мне больно.
Личико малыша скривилось, и Рома глядел в его желтые глаза, лишенные век и с продольными зрачками. Их было много, глаз. А после, ее руки - щупальца - обвились вокруг него.
Писк усилился, переходя в неописуемый трубный звук, в многоголосый вой мертвецов, в котором сплелись ужас и ярость. Рома поморщился, а потом на его лицо вернулась улыбка.
Его пронзили взглядом сотни глаз, больших и маленьких, выпуклых. Как у осьминога. Они беспокойно ворочались в желеобразной дряни, рассматривая его с космической отстраненностью и Рома глядел в ответ, сцепив челюсти и сжав кулаки, глядел не отрываясь.
Даже тогда, когда огонь стал лизать его одежду, а следом и кожу.