Люди едут — поезда идут, а не наоборот. Но и это не самое главное. Главное — чтобы человеку было куда ехать.

Федора Чамина еще вчера любезно доставил сюда, на вокзал прямо, знакомый шофер лесовоза, а Чамин до сих пор ломает голову, в какую сторону лучше податься.

— Сторон — четыре, — правильно сказали ему в отделе кадров леспромхоза, — поездов и дорог много, да пути может не быть.

Как в воду смотрели. Вот тебе и вольному воля, ходящему путь. Дорыскался за длинным рублем — родную мать потерял. С конца войны ни слуху ни духу от нее. Подыскала, поди, какого-нибудь вдового фронтовика и живет себе поживает.

Всякое перебрал, передумал Федька, ворочаясь на скрипучей вокзальной скамье, а того в толк не возьмет, что не ахти сколько вдовых фронтовиков и вернулось домой. И потом: Фекле в сорок пятом шестой десяток шел уж, если шел. Шестой десяток! Хороша невеста. Да Фекла смолоду не могла замуж выйти, никто не брал по причине комплекции и натуры. Парни не то что ущипнуть или прижать в темном углу — соломинкой за ухом пощекотать боялись. Не девка — кузница, полная огня, дыму и железа. А Феденьку, сыночка, родила. Нашелся кузнец. Родила — и вовсе раздобрела. Но дети растут чаще без отцов, чем без матерей, и, может быть, потому нет для них женщины лучше и красивее мамки.

Где она, мамка эта? Запрашивал сельский Совет, сельсовет ответил, таковая здесь больше не проживает, выбыла в неизвестном направлении. От одного берега оттолкнулась и к другому не пристала. Так тоже могло получиться. Жизнь — река быстрая и порожистая.

«И куда мне, крестьянскому сыну, податься теперь?» — в который уж раз спрашивал себя Федька.

Верно, Федька — крестьянский сын, и дед его был природный пахарь, но вот отец кто? Кто — Фекла скрывала от ребенка и от деревни, но что смельчак — мужичок местный — это точно: через Кладбинку тогда и мухи чужие не летали.

Родила Фекла весной, когда уже вытаяли и просохли завалины, и началась самая что ни на есть распутица: ни на санях, ни на телеге. В больницу тащиться за круглые версты нечего было и думать, кладбинским роженицам во все времена и в любую погоду больницу повитухи заменяли, но Фекла даже и бабку-повитуху не позвала. Натопила избенку потеплее, нагрела чугун талой воды, закрылась на крючок, чтобы не вошел кто, и солнышко еще за полдень не перевалило, пошлепала по грязи с куском холстины в тот край улицы к деревенскому шорнику деду Ипату заказывать зыбку.

Шорник полдничал сидел, не сняв ни сапог, ни фартука, с исполосованными дратвой пегими руками, с конопляной царгой и мелкой стружкой в бороде, потому как работушки-матушки у него было по маковку — весна. От земли, как от дородной девахи после хорошей бани, валил пар, — мужички, что муравьи, ожили и зашевелились: несли и волокли, кто гуж, кто тяж, и каждый Христом-богом просил «изладить поскоряя», а уж за ним, за пахарем, не пропадет. И дед Ипат, прозванный Хомутом, пластался с темна до темна, гнул дуги, вил вожжи, латал сбрую, мял кожу. Не до порядка и разносолов. На голом столе — хлеб, луковка, соль, молоко и картовница.

Фекла кормилась поденщиной, ни скотинки, ни животинки сроду не держала, снастей никаких, кроме больших рук, не имела, и дед Ипат степенно выжидал, пока она сама не скажет, зачем пожаловала к нему со своей дерюжкой, но дождавшись, не поверил, почел за шутку и шуткой же и ответил:

— Я бы тебе, деваха, не только люльку — и ляльку бы ишшо сообразил бы, да вишь каких два препятствия у меня, — показал он ложкой сперва на ворох рвани под порогом, потом на бабку Хомутиху.

Не поверила и Хомутиха:

— Не собирай-ка ты, не собирай всякую ахинею. Зыбка ей понадобилась. С какого ветру?

С какого ветру — Фекла не сказала, да деревня-то теперь ведала бы уж с какого. А вот и не ведала. Выносила девка за зиму дите под полушубком, и не заподозрил никто. И только когда Фекла, сделавшись белее стены, опустилась на сундучишко и застонала, поняли старики: не до шуток ей.

Вылизал дед Ипат щербатую ложку изнутри, обиходил снаружи, положил черепашкой и затаился, глаз не сводя с нее, будто ложка его уползти могла.

— Ладно, мать, не стони. Будет вам к вечеру зыбка. И зря ноги не дергай по грязи. Изла́жу — принесу. Либо сам, либо старуху турну. Кого хоть произвела-то на свет божий?

— Сына. Федю.

Ох уж и поахали же, посудачили мужние бабенки, поелозили задами по теплым завалинам, поисходили слюной.

— Ну Фекла, ну Фекла. Огудала кого-то. Не твоего, Секлетинья?

— Твой тоже хлюст добрый.

— Дознаемся, бабоньки, не велик город наша Кладбинка.

— По ребеночку определим. Не от духа святого, должен же он смахивать личиком на кого-нито.

Отыскивали заделье и одна по одной стекались мутными ручьями к Феклиной избе, но мальчишечка был весь вылитая мать, и сколько ни увивались они около зыбки, тайна оставалась тайной. Не мытьем, так катаньем решили взять.

— Ты чем это, девонька, думала? Кто вас кормить будет?

— Сами прокормимся. Вода есть, хлеба найдем.

— Хлеб — не назем, на задах не валяется. Его заработать надо.

— Заработаю.

— С ребеночком у сиськи? Не-е-ет. Подавай-ка ты, Феклуша, на алименты. Пусть поплатит.

— Кто?

— Тебе лучше известно…

— Ах, вон вы куда гнете. А ну, пых отсюда все! Нюхаете ходите!

Выгребла Фекла сплетниц из избы, смела подолом с крыльца и кукиш о кукиш стукнула.

— Вот у меня где ваши алименты! Алименты я сама готова платить тому-этому за то, что и у Феклы, — слышите вы, подшкурницы, — и у Феклы Чамихи теперь тоже есть семя, которое пустит корни и продолжит наш род.

Но семя это оказалось легким, и как улетело по ветру недозрелым, так с тех пор и нет его. И не было для Феклы позора хуже. Без мужа родить не посчитала за позор, а это позор. Свилась и умотала с глаз людских долой. С нового места жительства Фекла, переборов себя, написала-таки сыночку, и письмо то стало последним, так как оттуда отпечатали ей, что Ваш сын Федор Чамин уволен по статье и в адресном столе не значится. На том все и кончилось.

Федька никаких таких тонкостей своей биографии не знал. Федька не знал даже толком, в каком краю искать свою Кладбинку: в Сибири или в Северном Казахстане. Но если родную деревню забыл, где она, то уж наверняка знал и помнил Федька, что все указательные пальцы, сколько ни есть их в деревне, все в его спине будут:

— Сыскался шатун.

Надают имен. Имен, и прозвищ, и таких ли ярлыков наклеят, что и до смерти не отскрести. Мир — судья строгий, тоской по родине его не разжалобишь.

— Родину специально для того не покидают, чтобы тосковать по ней, — скажут.

Нет, в Кладбинку ему теперь дорога заказана. Жила бы там мать — можно еще вернуться, а под одни косые взгляды ехать — радости мало. Косой взгляд опасней ножа, от него ничем не спасешься.

Федор и не заметил за думами, что зал ожидания почти опустел, а там, за открытой дверью, пробовал медные голоса духовой оркестр и гомонил народ.

Откуда его набралось столько, недавно никого не было. Пионеры при полном параде, военных строй, гражданские, музыканты, музыка, цветы, флаги, воздушные шары, ленты, плакаты. У Федьки с непривычки зарябило в глазах и навернулись слезы. Промокнул их рукавом, поозирался, не заметил ли кто, а то еще подумают черт-те что. Слабонервный, подумают. Или псих.

А из-за водоразборной башни вывернулся уже и отпыхивался паровоз, замельтешили передние вагоны, дзинькнули тарелки барабана, бухнул сам барабан, и хлынул марш, заглушив станционный громкоговоритель. Федька только и успел расслышать: «…прибывает поезд…» Какой? С кем? Откуда?

— Кого встречают?! Встречают кого, спрашиваю! — придержал Федька парнишку с рюкзаком на спине.

— Нас!

Парнишка побоксовал воздух над головой, повернулся, чмокнул, куда пришлось, какую-то женщину и стал пробираться через народ. И потому, как женщина поднесла к дрогнувшим губам скомканный платочек, понял Федька: мать это парнишкина.

— Не скажешь, гражданочка, не на комсомольскую стройку эшелон?

— Почти что. Читайте вон, — кивнула женщина.

По вагону от угла до угла золотились огромные буквищи:

И читались они в такт музыке.

— А, целинники едут.

Чамин направился от чужой матери к гудящему составу, поглядеть поближе на этих энтузиастов, которые добровольцы, а когда протиснулся, то очутился чуть ли не у последнего вагона, на котором выделялись слова с тремя восклицательными знаками:

В окнах и на подножках теснились парни и девчата в тельняшках и с пионерскими галстуками на шеях.

— Привет, полосатики! Куда путь держим? — подергал Федька за подол тельняшки веснушчатого, развеселого парня с неимоверно длинными и цепкими руками. Парень висел на них, как летучая мышь на крыльях, почти не касаясь ногами нижней ступеньки, и вертел головой чуть ли не вкруговую. — Ты! Вертоголовый! Куда едешь, спрашивают.

— На целину, дядя!

— Это понятно. А точней?

— Поехали, узнаешь.

— Правильно, Вася! Ну-ка, сагитируй его.

— Н-не, ребята, — рассмеялся Федька. — Я на агитацию не поддаюсь. Я такое кино видел уже, — и показал на «Мы из Кронштадта!!!»

— А то, может, поплывем?

— Х-хэ, водоплавающий. Вон с теми моря́чками я поплыл бы, — подмигнул Чамин девчатам в окне, девчата перешепнулись и прыснули. — Вы чего?

— Мы — ничего, а ты полундру не закричишь?

— Да уж как-нибудь стерплю.

— Тогда — садись. Слабо?

— Кому? Мне?

— Смелей, дядя! Прогула не будет, по почте уволишься.

— Это нам не впервой.

— Тем более, значит. Или жену молодую не хочешь бросить одну?

— Да она, похоже, его самого бросила, такого труса…

Не успел Федька ответить.

Колокол дал отправление, паровоз выдохнул «слыш-шу», лязгнула сцепка, закрутились колеса; а щербатый Вася упрямо висел на подножке и тянул руку:

— Держи! С нами не пропадешь! Ну… Одумайся, пожалеешь!

Поезд уходил, думать было некогда, да, казалось, и не о чем. Федька за эти последние сутки всякое передумал, но, видимо, и вправду нет ничего беспредельней, неистощимей и быстрее человеческой мысли, если способна она в один миг перетряхнуть заново все прошлое, оценить настоящее и представить будущее.

Прошлое Федькино — мать, Кладбинка, большие заработки. Настоящее — пока только этот поезд. И он же — будущее.

И Федька побежал за ним, за этим будущим. Как мальчишка побежал. Слетела сорванная встречным ветром кепка — черт с ней, бежит. Закололо в боку, дышать нечем — бежит. Такая уж натура. Он мог только упасть и сдохнуть, но не остановиться. И, может, упал или остановился бы, если бы не людские руки совсем близко. Много рук. И длиннее всех — Васина. Вот она. Ну, вот она. Ну, дотянуться бы только…

И дотянулся ведь!

— Взяли, взяли, взяли его!

— Раз, два — р-разом!

И в тамбур. Как воробей впорхнул.

Федор стоял, пошатываясь и тяжело дыша, а его уж похлопывали по спине — «Ничего ты бегаешь, дядя», пощелкивали портсигарами — «угощайся» — и снова сгрудились в дверях. И только Вася вертелся около, поджидая.

— Федей зовут? — покосился он на руку нового знакомого. — А меня Васей. Фамилия — Тятин. Н-ну, пошли определяться.

— В какое место?

— В штат, в какое.

— Х-хе, шустрый-быстрый.

— А чего мешкать? По-моему, если сел — то сел. Пойдем! Подъемные получишь и так далее.

Шел Чамин по узкому и шаткому вагонному коридору следом за каким-то Васей Тятиным и силился понять, почему он очутился здесь, что это за течение такое — целина, которое даже его подхватило и понесло.

Кто-то вдогонку повесил Федору фуражку на затылок. Посмотрел — вполне приличная фуражка. Новая почти. И спасибо сказать не знает кому.

— Айн секунд, — неожиданно повернул Вася обратно. — Шахматишки заодно прихвачу, сдам. Постой тут.

Айн секунд Васин затянулся. Федька стоял тут и слушал незнакомую жизнь. За купейной перегородкой говорили. Говорили о нем.

— Видела спортсмена, Алена Ивановна?

— Какого?

— Да спринтера этого.

— Видела. А что?

— Ровня твоя. Похоже, уговорил его Тятин.

— Да Тятин кого хочешь с ума сведет.

И по короткому смешку определил Чамин, что Васька этот балагур, каких свет не рожал, что заманил он его, как последнюю дуру на сеновал, и похохатывает теперь над ним где-нибудь: соблазнил.

— Федор! Ты здесь еще? Не сошел? — едва не пролетел Вася мимо. — А я, понимаешь ли, партию в «козла» забил. Высадили. Мне бы хорошего напарника… Ты не играешь в козла?

— В козу играю. Ты куда это меня тащишь?

— Оформляться. В контору.

— Подумать надо, — снова остановился Федька.

— Думай, голова, картуз куплю. Нечего тут думать. Назад у нас даже раки не пятятся. Пошли, пошли. Контору нашу посмотришь.

У Васи свое представление о конторе, у Федора — свое. Контора есть контора, в леспромхозе она два барака занимала и здесь самое малое вагон где-нибудь в середине состава должна занимать. Но экскурсия закончилась около двери служебного помещения с табличкой «Проводник», в котором мог разместиться кондуктор да разве милиционер еще. Документы у Федьки в порядке, но приятного мало, когда тебя не за того принимают.

— Ка-а-ак шваркнул бы, — не прошептал даже, а только губами пошевелил Федька да кулак подержал на замахе.

— Можно? — Вася приоткрыл дверь, просунул голову. — Анатолий Карпович, можно? — махнул Федьке рукой: идем, дескать, можно.

В служебном купе ни проводников, ни кондукторов, ни проводниц. Во всем поезде не было их. Здесь у каждого пассажира была персональная проводница — комсомольская путевка и общий пункт назначения — крестик на карте где-нибудь в Кулундинской или Кустанайской степи. Едут!

Федькам этого не понять сразу.

Федька вошел следом за Васей в его контору и едва не споткнулся о книги. Не книги — целые энциклопедии. Новые, толстые, в блестящих черных и зеленых корках с оттиснутыми на них плугами, комбайнами, тракторами. Книги, видимо, стояли рядком, да на крутом повороте вагон качнуло, и они легли к Федькиным ногам, как свежие пласты первой борозды. И ни перешагнуть через эти пласты, ни обойти их.

Из одного такого пласта, — книга на коленях, блокнот на столике, — старательно выписывал что-то белобрысый парень в очках, которого и принял Чамин за студента сельхозинститута, подрабатывающего в каникулы на вербовке.

— За ликсельхозбез принялись, Анатолий Карпович? — по-куриному одним глазом заглянул Вася в блокнот.

Студент округлил на Васю очки и долго моргал сквозь них, но разгадать Васин ребус не смог и нехотя сдался:

— Не понял, объясни, пожалуйста.

— Лик — ликвидация, без — безграмотности, сельхоз — сельхоз, — расшифровал Тятин и подмигнул.

— А-а. Ага. У тебя какое, говоришь, дело ко мне?

Вася повернулся к Федору и замахал длинными руками:

— Да вот… Товарищ просится на целину. И я ходатайству…юю.

Анатолий Карпович блокнот — в книгу, авторучку — в блокнот, чтобы снова не перелистывать, не искать после, положил все это рядом с собой, поднял стеклышки на Васю, перевел на Федьку, снова на Васю.

— Что ж, раз ходатайствуешь — оформим. Давайте ваши документы. Паспорт, трудовую книжку.

Паспорт Федор подал быстро, трудовую книжку медленно доставал, потому как в ней на исходе был уже третий вкладыш, и вполне можно предположить, что ему на это скажут. Скажут: «Все ясно. Таких целинников нам не нужно».

— Что ж, нам все ясно, — полистав, вернул Анатолий Чамину его документы. — Я полагаю, вы не совсем в курсе событий: кто мы и куда едем.

— А для меня сейчас ваш эшелон самый попутный.

— Это не вы за поездом бежали?

— Допустим я. И что?

— Ничего. Натренированы.

Анатолий встал, перегнулся через столик к полке напротив, отыскал папку с этикеткой «Личный состав», тут же, стоя, добавил в список Федькину фамилию, в аккурат почти по алфавиту она пришлась.

— Все, товарищ Чамин. Можете идти, располагаться, как дома.

— А-а… А некоторые гражданские лица, не будем пальцем показывать, говорили про подъемные что-то.

— Вам не положено. Из общественной кассы могу одолжить, если нуждаетесь.

Деньги у Федьки есть. Пусть и на хапок заработанные, да на них это не написано. Деньги и деньги, и никто еще от такого добра не отказывался и лишним оно никогда не было. Не даст ладно, и даст — хорошо. Вот сейчас и увидим.

Анатолий Карпович достал из сейфа пачку новеньких троек, бумажную крестовину сорвал, не считая, отделил половину.

— Берите, не стесняйтесь. Обживетесь — вернете. Вася, подыщи, пожалуйста, Федору Ивановичу местечко потише, поспокойнее. Будь добр.

— А расписку, — затоптался Федор перед столиком, — не надо разве писать.

— Нет, нет! Зачем она мне, ваша расписка. У нас другая вера.

— Благодарю, товарищ начальник.

— Слышь, что это за Нобель! — кивнул Чамин на дверь, едва они с Васей вытолкались из тесной каморки.

— Директор совхоза, Нобель. Белопашинцев.

— Директор совхоза? А ты не это… не врешь? Сколько же ему лет?

— Не знаю. Мне двадцать три, так он вроде еще на год моложе меня.

Вася полетел вдоль вагона искать незанятую плацкарту, а Федор стоял и смотрел то на пачку денег, то на дверь с табличкой «Проводник», которая вот-вот откроется, и беловолосый парень в очках позовет его обратно, но дверь не открывалась и никто не кричал «вернись-ка!». Похоже, директор этот не обжигался еще на молоке, швыряет валюту первому попавшему.

«А интересно, сколько ж он не пожалел мне?» Чамин притулился к стенке, развернул трешки веером и, загибая хрустящие уголки, заперебирал пальцами.

— Федор! Сюда! Нашел! — шумел Вася в проходе. — Вот эта вот будет твоя!

Подержался за торец полки и сгинул.

В купе тихо и уютно. Как по заказу. Колбасой пахнет от свертка на столике. У столика какой-то чернявый с голым затылком. Подпер заиндевелую голову жилистым кулаком и поглядывает в окошечко. А так никого больше.

— Ты что, друг, тоже летун, вроде меня? — хлопнул его по-свойски Федька и плюхнулся напротив.

Чернявый нехотя повернул от окна загорелое бородатое лицо и пожал плечами:

— Почему летун?! Я в авиации никогда не служил.

И по бороде этой, по галстуку и по часам на руке понял Федька, что он ошибся.

— Извини, обознался.

— Ничего, бывает.

«Отец чей-нибудь или дед вовсе», — решил Чамин. И, не сказав ни «здравствуйте», ни «будем знакомы», в сапогах прямо — полез на полку. Ночь не спал почти человек. Залез, кулак — под ухо, даренной неизвестно кем фуражкой прикрылся, лежит. Но сон не шел, и в голову лезли дурацкие мысли. Зачем он согласился? Какой из него целинник? Целину пахать — упираться надо, а он забыл уж, как плуг выглядит.

И Федька в который раз порывался встать, пойти вернуть деньги этому парнишке-директору, извиниться и тихо исчезнуть из вагона на первой же станции, но не вставал и не исчезал. И лишь удивлялся, почему упавшие книги в каморке показались ему пластами первой борозды. Да все потому, наверное, что родился он в деревенской избе, дед его был природный пахарь и мать крестьянка. И отец, конечно, тоже сельский, не из городских.

Вагон скрипел, Федор ворочался, а черный, как негр, паровоз, кряхтя по-стариковски на подъемах, тянул и тянул себе на восток без передыху и остановок. И даже когда изошли на нет пологие Уральские горы, отмельтешил обочь дороги жидкий кустарник и вспенилась степь, не оробел паровоз, не сбавил ход. А уж оробеть было перед чем. Вот земли где! От неба до неба.

Но поезд шел. Поезд шел мимо полустанков, мимо домиков с колодцами у кюветов, со скворечниками над крышами; шел мимо едва видимых у горизонта деревушек и деревень. И мимо Лежачего Камня тоже.

Вот пройди сейчас по дворам из края в край, спрашивай у каждого, почему ваша деревня называется Лежачий Камень, убей — никто не скажет почему.

— Слышь, а действительно почему? — тебе же и зададут вопрос.

До ближайших гор отсюда было как до заморозков в июле, и не то чтобы каменной глыбы — половинки кирпича нигде не увидишь валяющейся, потому как земли тут выдались на редкость черные, глину печи класть возили чуть ли не из-за границы, и каждый черепок знал свою цену и место в хозяйстве. Тут и полы и столы терли кирпичной крошкой не каждую субботу.

Но бессмысленных названий нет, другое дело — не всегда удается объяснить, откуда что пошло и что обозначает. Да Лежачий Камень не велика и столица, чтобы заниматься его топонимикой. Деревня и деревня, коих на Урале тысячи тысяч да по-за Урал не меньше. Эвон она махина какая — Россия! На карту взглянешь — оторопь берет, а уж чтобы отважиться пуститься вдоль нее искать, где лучше, — ни-ни, от добра добра не ищут, и в мирные времена дальше своего района не бывал никто добровольно. На фронты лежачинские мужики уходили добровольно. Разве можно такую землю отдать кому-то?

И даже потом, когда вышпалилась близ деревни железная дорога и зааукали шалые паровозы по весенним ночам, темным и до того тихим, что слышно, как потрескивает, сгорая, падающая звезда, Лежачий Камень остался Лежачим Камнем, под который вода не течет.

Поговорка эта, — да и паровозы тоже, — тамошних жителей не касалась и не трогала, все они от мала до велика и испокон веку холили землю, считали лучшим удобрением соль на рубахах, никакой другой работы знать не знали и знать не хотели, а потому и хлеба у них росли отменные. Настолько отменные, что импортную мельницу построили здесь, чтобы муку на экспорт молоть, чтобы зерно из колоса и в жернов, а не сорить золото по дорогам.

Шли и менялись времена, Лежачий Камень все глубже врастал в землю, и, казалось, уже ничто не сшевелит его, не стронет с места. Умная голова была у какого-то основателя, если сумел он определить в двух словах вековую суть здешних поселенцев. До сих пор тут полевые дорожки глаже дорог, соединяющих Лежачий Камень с другими мирами, до сих пор плутают заезжие люди меж высоких хлебов вокруг да около небольшой деревеньки в сто дворов и с огромной вальцевой мельницей, работающей исключительно на экспорт.

От добра добра не ищут. Богаче здешних полей нет, вера эта передавалась от поколения к поколению, и навсегда отлучались от нее только те, кого прибирали к рукам войны. Поэтому-то и все население Лежачего Камня состояло в основном из четырех фамилий до того схожих и связанных между собой родством, что Наум Широкоступов, направленный сюда председателем еще в тридцатом году, до самой пенсии путал при начислении по трудодням Галагановых с Балабановыми и Балагановых с Шатровыми, и редко какой молодой жене требовалось менять паспорт.

Шурке Балабановой выпадала такая возможность — не захотела, и как была Шуркой Балабановой, так Шуркой Балабановой и осталась и по натуре и по паспорту, даром что и замуж вышла не за однофамильца, за Сеню Галаганова. Жених ей достался путный, первый парень, можно сказать, несмотря на то, что был он лет на десять старше ее. А если учесть, что вернулся Семен с войны целым и невредимым, в погонах офицера бронетанковых войск и с полной грудью наград, то лучшего бы и желать не надо, не одна мамаша мечтала о таком зяте. Но Семен выбрал Шурку с ее славой и репутацией.

— Уж кому-кому, а ей бы с ручками, с ножками кинуться на шею этакому королю, так нет ведь, чего-то еще и завыламывалась в самый последний момент, — судачили люди потом.

Свадьбу сыграть договорились после уборочной сразу, по теплу еще, чтобы с фатой, белым платьем, цветами, бубенчиками и тройкой. И все это было. Шелку на платье жених подарил, цветов у Шурки своих целый палисад цвел, на фату кисеи не нашлось ни у кого — марли в районной больнице расстарались, а тройку лучших коней к сельсовету сам председатель колхоза подал — первая свадьба после войны. И все ж невеста каприз устроила в самый последний момент.

Секретарь сельского Совета уже по фиолетовому штемпелю им обоим в особых отметках тиснул — столешница заскрипела: и принялся свидетельство о браке заполнять:

— Присвоены фамилии… Мужу?

— Галаганов, — чуть-чуть склонил голову Семен.

— Жене?

— Балабанова пиши, — учудила номер Шурка.

У секретаря запершило в горле, закашлялся, Семен вовсе растерялся и покраснел: вот это натюрморт! В сельсовете народу битком, эдакое событие — свадьба: вся деревня здесь — от стара до мала. Это ж какой конфуз жениху, свахе и родителям.

— Ну метафору выдала невестушка! — опомнился кто-то первым.

— Не не… Не не-веста — жена, считай, уж. А-а?

— То есть как Балабанова? — растерялся Семен. Семен на Курской дуге не растерялся, когда на его танк три немецких выскочили лоб в лоб. — Ты теперь Галаганова.

— Нет, я хочу на своей фамилии остаться.

— Ты мне эти западноевропейские шуточки брось тут, понимаешь ли, шутить, — шепотом пытался урезонить невесту Семен.

Семен за четыре года войны всякую повидал Европу: битую и грабленую, и не Семены бы да не Иваны — сколько бы государств недосчиталась она. Шурка понятия не имела, на что это Семен намекает, но перейти на мужеву фамилию отказалась-таки наотрез:

— Сеня, ну ты сам посуди: из-за одной буковки — целый паспорт менять!

У Семена свой резон, у Шурки — свой. Семен считал, что муж — голова. Ну и что? Шурка считала, что жена — шея и куда хочет, туда и повернет эту голову. И повернула ведь!

— Граждане! Товарищи! — замахал председатель рукой, прося тишины. — Все правильно, все по закону, и я поддерживаю Александру. Фамилий в нашем Лежачем Камне и без того не густо, а потому… — Подал по стакану портвейна молодым, поднял свой. — Ну! Любовь вам да совет.

Гуляли по всем правилам. Сперва в доме жениха отвели застолье, потом — невесты, и на третьи сутки свадебного разлива, когда песни не пели — через колено гнули, выдал-таки Ефим Кутыгин частушку, как тухлое яичко снес:

Семен понял, на кого и на что намекал Ефим, все гости поняли. Утром, после первой брачной ночи, по обычаю встретила сваха женишка на пороге спальни со стопкой водки, пластиком малосольного огурца и с вилкой на подносе.

— Ну-ка скажи нам, добрый молодец, какая тебе корчажка досталась? Новая или подержанная?

По обычаю, жених должен был выпить, разбить рюмку и закусить с вилки, если новая, или поставить пустую стопку на место и взять огурец рукой, если невеста оказывалась с изъяном. Все ожидали, что так оно и произойдет, вон какая честь да слава за Шурочкой Балабановой велась. Но Семен двумя пальчиками граненый стакашек с подноса снял, поднял под потолок, подержал, запрокинул голову, открыл алый рот, наклонил рюмку и стоял, глазом не моргнув, пока не вытекла до последней капельки тонкая серебристая струйка. Крякнул, поцеловал донышко, и брызнуло мелкими дребезгами стекло у ног свахи. Хрустнул под вилкой пластик малосольного огурца, скрежетнула по меди сталь, качнулся поднос. Семену жить с Александрой, Так люди и расценили его выходку. Семен частушку стерпел и виду не показал, что она его за живое задела, и жене шепнул: «Не обращай внимания, Шура, собака лает — ветер носит, хоть он мне и троюродный дядя». Но едва дядюшка вышел проветриться, вышел и племянничек. И когда они в обнимку возвращались уже с речки по огороду и поравнялись с баней, сбросил Ефим с плеча Семенову руку и опять дорогу загородил:

— А хочешь, я тебе и-ишо про баню песню спою?

— Вот в бане и пой, — сказал дяде племянник, согнул его пополам, втолкнул туда и низенькую дверь поленом припер. — Теперь ты как в танке с задраенным люком.

— Сенька-змей, выпусти!

— После свадьбы, дядя Ефим, может, и выпущу.

Женился Семен скоро. Месяца не гулял. Погулять, полюбить, похолостяжить ему вовсе не довелось, можно сказать. До службы то недосуг, то некогда, то:

— Молод еще, подрасти, — шибко не давал воли отец. На службу прямо с поля ушел, с трактора. Уходил на три года, вернулся через семь, в сентябре сорок пятого. Всякого нанюхался за это время Галаганов: и дыму, и ладану, и земли сырой, и сухого железа, только не знал он, лейтенант бронетанковых войск, чем пахнут девичьи волосы у твоего плеча, и напрасно уверял друзей-товарищей, провожавших его домой:

— Да нет, ребята, что вы. С годик, не меньше, погуляю, понаверстываю упущенное, а там видно будет, жениться или еще помешкать.

С годик?! Через год у Семена Вовка родился.

Вернулся Галаганов в Лежачий Камень, когда уже смолкли, отперекликались перепела и тихо жировали ночами на жнивах, прячась в стерне от сполохов. Жили Галагановы почти на краю, Балабановы — на другом, а вечеринка по такому радостному случаю собралась у Шатровых, соседей Шуркиных. У Шатровых тоже все четверо сынов с обеих войн пришли. Простреленные в атаках, простуженные на снегах, раненые, контуженые, на костылях — но пришли. Многие никаких не дождались.

Дом у Шатровых — крестовик, хоромы огромные, хоть еще столько молодежи наприглашай, всем хватило бы места, но тетка Шатриха ютилась на табуретке между стеной и горничной печкой, выглядывая оттуда, как из конуры, и сколько ни просили, ни звали хозяйку девчата и парни выйти поплясать с ними, не могли дозваться.

— Ладно, ладно, веселитесь. Я отплясала свое. Без меня пошевелиться негде.

Шатриха давненько не видела такого многолюдья в своем доме, живя вдвоем с младшим сыночком в четырех комнатах, и теперь ворохнуться боялась, чтобы не задеть кого и не помешать. Она только не переставала улыбаться, качать головой, крепко сжимать веки, размазывая по ресницам навернувшуюся слезу, и шептать:

— Жизнь, жизнь-то! Возвращается. Вот бы Кузьму из могилы поднять, поглядел бы он на радость эту.

На вечеринку Семен заявился в военной форме, весь начищенный, при орденах и медалях, вымытый в бане. Он стоял у притолоки в дверях, высокий, русый, свежий, березовый, а девчонки в переднем углу в открытую пялили на него подведенные глаза, и каждая ждала, что вот он сейчас оттолкнется от косяка, пройдется через всю горницу, скрипя хромовыми сапогами, и наклонит голову, приглашая танцевать, но товарищ лейтенант лишний раз с ноги на ногу переступить не смел, потому что под ногами были какие-то скрипучие деревянные половицы, а не привычная броня. Да хоть лобовая будь она, Семен все равно стоял бы у порога — не танцор, уж так не танцор, и, пожалуй, впервые жалел об этом: столько девчат! Любую да лучшую выбирай. Но он выбрал бы не любую, только вон ту. А вот чья такая — не мог вспомнить. Быстро меняются и взрослеют они. В тринадцать — девчушка еще, в семнадцать невеста совсем.

А Шурке в ту пору двадцать минуло. В самом что ни на есть разгаре.

Девятилетний Ванька Шатренок, из-за гармошки одни уши видать, сидел под портретами отца, матери и старших братьев, как под иконостасом, шустро пиликал на отцовской трехрядке вальсы по заказу, кружились пары, и в Сенькин огород уже летели острые камушки, а Галаганов никак не мог оторваться от косяка, чтобы подойти к этой хохотушке хоть в перерыве между танцами.

«Да фронтовик я или кто?» — стыдил себя танкист, но с места не двигался.

— Николай! Можно тебя на минуточку? — позвал он из кухни старшего брата Шатровых на помощь.

— Давай лучше ты иди сюда, тяпни для храбрости, а то, я гляжу, присох мой вояка к притвору.

— Погоди. Не знаешь, что за краля?

— Которая? Та-то вон? Фу-у-у… Да соседка наша. Шурка Тимофея Балабанова. А что?

— Ничего, так я. Поинтересовался.

— Э-э-э, — поводил Николай пальцем. — Поинтересовался. Если по-серьезному — не советую. Мы тебе другую невесту подыщем.

А если другую Семену не надо было, тогда как?

Около полуночи гости начали расходиться. Гармонисту — в школу завтра, плясунам — в поле чуть свет. Семен ждал ее за воротами, а чего ждал? Не ночь — бочка дегтя. Корова пройдет рядом — и не различишь, белая она или черная. Не будешь же перед каждым носом чиркать спичкой. К голосам прислушиваться — тоже бесполезно, незнакомые голоса. И потом: выходят из ворот не по одному, не по двое даже, а компаниями, группируясь, кому в какой край. Говорят все разом, мешая грешное с праведным, разом все и хохочут.

Шурка вышла одна и, наверно, последняя. И может быть потому, что одна и последняя, запела, жалуясь и упрекая. Запела на весь Лежачий Камень:

— Это кто ж вас обворовал, интересно? — шагнул навстречу ей Семен.

— А кому не лень было. Так что на твой пай не осталось, лейтенант, — сразу догадалась Шурка, кто перед ней.

— Да мне, собственно, не много и требуется для начала — всего пару ласковых. До дому можно вас проводить, Александра Тимофеевна?

— О-о-ой, я не могу, — запрокинула голову Шурка. — Дом-то вот он. А больше вы ничего не запросите?

— Ну зачем вы так, товарищ Балабанова?

— Грубо? А хочешь — караул закричу? Отец, мать выскочат. Спросят, ты что к нашей дочери пристал? Думаешь, хромовые сапоги надел, так и король? А макаку видел? И не увидишь, не обломится.

Чего-чего, только не этого ожидал Семен. Нет, он не король, но… и не хуже. Ему казалось, Шурка чаще других поглядывала в его сторону и один раз даже подмигнула. Откуда было знать Семену, чего стоила Шурочка Балабанова? Шурочка — это такого полета птица была, что никогда не угадаешь, где она вспорхнет, и не уследишь, куда сядет. Днем Галаганов со стыда сгорел бы, но стыд как раз то пламя, которое ночью не видно, и человек становится смелее, раскованней, что ли. Стоит, например, в комнате погаснуть свету, и люди начинают говорить откровенней почему-то.

— Я не пристаю, я просто…

— Да уж куда проще. Ты что про меня выспрашивал у Николая, хихикали оба.

— Да ничего. Спросил — чья. Ну удивился еще: в куклы играла, когда я в армию уходил…

— В тряпичные.

— Что: в тряпичные?

— В куклы. Теперь в живые играю. Так сказали тебе? Не зря ж вам пару ласковых с первого вечера захотелось?

— Послушай, Александра…

— А-а… нечего мне слушать, все вы одинаковы. Не согласный? Приходи на ток завтра, докажу. Я в пятой бригаде работаю.

Шурка звякнула щеколдой воротец, скрипнула засовом в сенях — как не было ее сроду, Семена тоже проглотила темная улица, и пока шел он по ней — собака не тявкнула.

В кухонном окошке галагановского дома теплилась увернутым фитилем лампа-пятилинейка. Мать не спит. Ей все еще не верилось, что их Сеня тут, в Лежачем Камне, жив-здоров и ушел на вечерку к Шатровым, что все это наяву, а не привиделось, и она ждала сына, чтобы еще раз убедиться, что дома он. Приподняла голову с подушки:

— Сеня, ты?

— Я, я, мама. Спи, чего не спишь? Батя-то спит уж?

— Нету, на мельнице. Ходила я к нему. Вальцы ли, пальцы какие-то полетели там. Пока не изладим, говорит, не ждите. Шутишь, говорит, уборка началась, а мельница стоит. Се-ень! А Сень… Невесту-то не подсмотрел там себе?

— Подсмотрел, спи.

Семен чуток прибавил огня, пошарил под лавками, заглянул на полати, сходил со спичками в кладовку. Вернулся, постоял посреди избы, руки в бока.

— Куда ж я его сунул? — Подошел к горничным дверям. — Мам! Ты рюкзак мой не знаешь где?

— Зачем он тебе ночью-то?

— Да комбинезонишко там был засунут.

— Выстирала все, на улке висит. Да зачем тебе?

— Надо. Ты спи. Я отца схожу попроведаю.

Семен дунул в ламповое стекло — и как в угольную шахту провалился. Подождал, может, глаза привыкнут к темноте, но светлее не становилось. Вытянул руки перед собой, вышел во двор, нащупал на бельевой веревке влажный еще комбинезон, как попало свернул его в комок, сунул под мышку и на ощупь же пошагал по проулку за огороды, где должна была быть вальцевая мельница, работающая исключительно на экспорт.

— Порода галагановская. И вечно-то им больше других надо, — проворчала мать вслед ему. Проворчала и с тем успокоилась: с возвращением сына для нее все возвратилось на свои места, как было до войны.

Мелькали столбы, пошатывало вагон, маялся бессонницей Федор Чамин на полке, наверстывал время паровоз.

— Ид-ду в Уфу, ид-ду в Уфу, — твердил он одно и то же, забыв, что Уфу давно проехали. Челябинск давно проехали.

— Петропавловск скоро, Евлантий Антоныч! — влетел в купе Вася Тятин, взбудоражив пылинки в луче солнца.

— До Петропавловска, Василий, еще потянешь нос.

— А сколько? Кэмэ пятьсот?!

— А ты что ж в домино свое не играешь?

— Мне хорошего напарника — я никогда не проиграю. А мое протеже спит уже?

Вася заглянул Федору под фуражку, присоседился к столику, растребушил между делом сверток, докопался до колбасы, откусил, жевнул и сморщился:

— Жирная очень. Случаем, не ваша, Евлантий Антонович, колбаска?

Колбаска была его, но произошло все до того неожиданно, что Евлантий Антонович не находил более или менее соответствующих слов и моргал глазами, раскрыв рот и выставив огромный кадык, будто яйцо вместе со скорлупой хотел проглотить, а оно застряло посреди горла.

— Интересно бы узнать, Вася, — собрался наконец с мыслями Евлантий Антонович, — кто тебя пустил на целину?

— Меня? Все не пускали. Стреноженный ушел. А что?

— А то, что умок у тебя с дыркой и попикивает.

— Это вы верно заметили, папаша! Знал бы, что за романтикой такую даль ехать, не поехал бы. Евлантий Антоныч, — Вася оглянулся на Федора и заерзал по лавке, придвигаясь ближе. — Я, допустим, за романтикой погнался, а вы за чем? Дома небось старушка, хозяйство осталось.

— Нам, Вася, вовсе нельзя на целину не ехать. Вот меня, например, земля родила и вырастила. Кто бы мы без нее? Русский от сотворения мира пахарь. Я тебе сейчас притчу расскажу. Хочешь?

— Давайте. Сказки я люблю.

— Это не сказка, это быль. Слушай. Жил на Руси один… Как бы тебе поточнее выразиться…

— Богатырь! И не один жил, а много, — помог поточнее выразиться Вася.

— Верно, не один, но и не богатырь — обыкновенный мужик. В общем, жил-был русский.

Когда Вася Тятин ел духмяную колбасу, Федька и признаков жизни не показал, он увлекся размышлениями на тему, какая польза себе и людям от его пребывания в поезде с целинниками. Дурак думкой богатеет. Чамин дураком себя не считал, никто не считает, но думками такими сколько раз богател. Вот и сейчас пришла в голову неглупая на его взгляд идейка: а не пересесть ли на встречный и не податься ли в Башкирию на нефтепромыслы. Вот где, сказывают, ребятки деньгу качают. В Ишимбае в каком-то.

«Точно, я им в такого «козла» сыграю», — пообещал он и, свесив голову, стал вникать, что там за притчу рассказывает Васе жуковатый дед Евлантий.

Притча и в самом деле смахивала на сказку с обычным началом и в то же время с каким-то новым смыслом: жил да был русский. И до того явственно напахнуло степью, Кладбинкой, широкими полатями, деревенскими сумерками, большебородым и большеруким дедушкой Афанасием, который тоже когда-то жил да был русским природным пахарем, и до того явственно Федька вспомнил все это, что прикусил губу и зажмурился.

— Так вот, значит, жил да был русский.

Евлантий Антонович рассказывал, слушателей прибавлялось. Какой-то верткий парнишка проскользнул и бесцеремонно улегся за Федьку, кто-то, карабкаясь на самую верхотуру, больно наступил ему на ногу — тоже стерпел, шума не поднял. И вообще, пока речь шла о тяге земной, о суме переметной, о ратае-ратаюшке, его соловой кобылке, кленовой сошке и шелковых гужиках, об идолище поганом в вольном изложении с изменениями и дополнениями, рассказчика никто и вздохом не перебил, но когда у него явно подразумеваемый Микула Селянинович начал сил набираться от прикосновения к матери-земле, наверху хмыкнули:

— Так это уже Антей, Евлантий Антонович. Обыкновенный греческий эпос.

— Сами вы греческий эпос! — вскочил Вася. — Кто там шибко грамотный? Ты? Наш это был товарищ! Что есть Греция? Глушь. Горы да боги на горах. Да грецкие орехи еще.

— Господи, а ты-то откуда знаешь?

— Знаю. По географии в четвертом классе проходили.

— И не в четвертом, а в пятом, и не по географии, а по истории.

— Много ты понимаешь!

Завязался спор, и каждый старался перекричать не только друг друга, но и встречные поезда. Едут люди.

Костя Широкоступов прямо-таки продирался домой, потому что это была его третья пересадка за дорогу. Третья и самая томительная.

— Не везет. Несчастная сотня километров до дому осталась — и шестнадцать часов поезда ждать.

Возле расписания торчали еще люди, и хотя Костя конкретно ни к кому и не лез со своей досадой, сочувствующие нашлись.

— Да-а, движение. За шестнадцать часов пешком можно дойти.

— Со средней скоростью шесть целых, двадцать пять сотых километра в час.

— Вычислил? Не иначе, в институте учишься.

— Нет, окончил уже.

— Ну, развели антимонию. Тебе, матросик, в какую сторону?

— В ту, на Тюмень.

— Тогда беги скорей, сынок! По-моему, туда носом порожняк стоит. Ты военный, посадят!

Порожняк стоял, но куда носом, определить было трудно, потому что над всеми путями отсвечивали закатом красные светофоры, журчала вода, из-под огромного крана, похожего на букву «Г», кряхтя и отдуваясь, пил паровоз, и лоб в лоб с ним ожидал своей очереди другой. Во всем составе два вагона по концам, остальные цистерны, тележки, думпкары. Всего два вагона, и на тормозных площадках обоих горело по стоп-сигналу и маячило по фигуре.

Окликнул ближнюю:

— Товарищ кондуктор! Вы меня до разъезда Черешки не подбросите?

— Лезь, морячок, плацкарта свободная, — сразу же согласился посадить его добрый дядька. — На побывку или совсем?

— Все, батя, отплавал свое, землю пахать еду. А скоро тронемся?

— Сиди спокойно, тронемся когда-нибудь. Ага! Паровозик подцепили. Так, говоришь, на целину изъявил желание? Чей ты деревенский-то будешь?

— Из Лежачего Камня. Слыхали, может?

— Э-эвон откудова! Земляк почти. Ага! Зеленый дали. Сейчас помчим, только держись!

Но товарняк полз еле-еле. Ветка новая, дорога незнакомая, кругом сплошная тайга началась, поворотов уйма, а уж темень такая — колеса вязнут.

Кое-как двигались.

Паровоз часто останавливался, аукал и, затаив дыхание, ловил, где ему отзовутся его товарищи паровозы, будто и впрямь боялся сбиться с пути. Разговаривать не видно, не то что шпал.

— Не в курсе, земляк, далеко, нет до Черешков? — спросил Костя в темноту. — Служить на быках уезжал, возвращаюсь поездом.

— Да-а, ерунда. Вот сколько мы… версты две, однако, отмахали уже? Еще двести проедем — в аккурат две тыщи останется.

— Сколько, вы сказали? Две тысячи? — переспросил Костя и, поняв шутку, захохотал. — Да у нас в Сибири так.

Оказывается, разговорились когда, кондуктор этот и не кондуктор вовсе, сам зайцем катит. Тоже на целину якобы порхал мотылек — не понравилось.

— Быстро ты оглобли повернул.

— Да-а-а, понимаешь… Везде хорошо, где нас нет. А коли по правде тебе сказать ежели — климат не тот. Веришь, все шары выдуло. Как в Сахаре.

— А вы уже и в Сахаре успели побывать?

Попутчик смолчал.

— Вам, похоже, нигде не климатит.

— Зато уж ты, я гляжу, больно шустрый вокруг бани на коленках.

На том их беседа кончилась, пока поезд не выкарабкался-таки на крохотный, со спичечный коробок, полустанок, не вытянулся во всю длину и не замер. Дядька повисел на поручне слева, повисел справа, скребнул меж лопаток, побарабанил носком сапога по тугому боку Костиного чемодана.

— Добра шкура. На подметки бы. Гостинчики везешь?

— Везу-у.

— Так ты из самого Лежачего, говоришь? Выпуливайся. С Солидарного до Камня ближе.

— С какого Солидарного?

— Ну полустанок этот так называется.

— А-а. А если в Черешках сойти?

— В Черешках попадется какой транспорт или нет, а отсюда, в крайнем случае, пешком можно добраться.

— Да отсюда, поди, и дороги нет никуда.

— Есть. Теперь наверняка есть.

— Ну, счастливо тогда вам.

— Тебе счастливо.

— Пришвартуюсь как-нибудь.

Костя спрыгнул на полотно, стащил с площадки чемодан и круто зашагал вдоль состава.

А составу ни конца ни краю. Порожняк. В здешнем полумраке он здорово походил на конский обоз у переправы, и казалось, не щебенка хрустит под ногами, а усталые лошади хрумкают в торбах овес.

И нигде никого. Лишь долговязая тень исправно топает след в след, боясь отстать и заблудиться. На весь полустанок одна-единственная лампочка, и та около дежурки, зато уж звезд над Сибирью дополна.

— Ух ты, сколько их повысыпало! Хоть лопатой греби. Да новые все!

А как же иначе, если теперь здесь все новое и вечное: и рельсы, и шпалы, и разгрузочная платформа из векового лесу, и даже свежая щепа кругом, похожая на лещей, топорщилась и шевелилась еще.

Напротив платформы искрилось капельками смолы продолговатое сооружение, то ли барак, то ли склад — не разглядеть, потому что кряжистая сосна играючи протянула мохнатую лапищу и упрятала времянку от глаз людских.

Но по тот бок сосны посиживал, оказывается, на самом свету человек в шапке, полушубке и валенках, сунув руки в рукава и зажав между колен берданку. И по ружьишку этому Костя определил, что продолговатое сооружение — склад все-таки, а человек — сторож при нем, который мирно посапывал, если прислушаться.

— Эй! На вахте! Затвор украли.

— Чего ну… фулиганишь? Идешь своей дорогой — иди, не блажи. Вот встану… так… не погляжу что флотский.

— Да ладно, дедушка, сидите уж, не вставайте. Не подскажете, на Лежачий Камень как попасть?

— На Лежачий? На Камень? А-а-а. Тутошный! А я ведь было за чужого тебя признал. Чей ты там?

— Широкоступов.

— Наума? Председателя? А-а-а. Я ведь Наума хорошо знавал. Я ведь сам тоже… селезневский, да вот под старость… М-м-м… В служащие переметнулся, в общем, сглуповал. Сейчас такие привилеги нашему брату-хлеборобу. И ведь судили мне умные люди: Евсей, спохватишься.

— Ничего, все поправимо, — улучил момент Костя, чтобы вклиниться. Деду что, дед дома. — Так вы все же подскажите, куда мне править в домашнюю сторону.

— Подсказать не штука, клин, точка, тире, опасно ведь на ночь глядя.

— А не все равно, что ночью глушь, что днем глушь.

— Но, не скажи-и, парень. Ты поглядел бы днем, что у нас делается. Бульдозеры, МАЗы, КрАЗы. Отдремала Сибирь! — Старик отогнул воротник, говорить мешает, прислонил к сосне берданку.

— Привести, к примеру, тутошние трущобы. Давно ли через наши места и волк не пробегал, а ныне эвон какие оказии скрозь-наскрозь носятся. Было жути сперва. Он ведь, дьявол чумазый, и молча-а-ком-то несется — земля трясется, да еще как взревет — н-ну! Старушня моя молоньей на полати. Вот те крест, не вру. Тебе, ясное дело, смешно, ты всего повидал, а если мы тут с Евлампией громче коровьего реву и сигналов не слыхивали — хоть кого оторопь возьмет, верно? К паровозам как след не привыкли — нефтепромыслы зачали, навезли добра, караулю сижу.

— Нефтепромыслы? — не поверил Костя. — Нефтебазу, может быть. Откуда здесь нефть?

— Где? У нас? У нас тут ее, сказывают, о-е-ей сколько. А с чего началось? Один геолог будто бы в болотвину провалился. Выскребся, а у него, веришь ли, полные голенища того мазута. Вот те крест, не вру. Ну и пластается теперь наше кержачье, рукава по плечи закатало, сверлят землю. И ведь не корысти ради. Энтузиазм! И все ради-для.

Костя усмехнулся: дед с берданкой нацелился рассказывать — до утра не переслушаешь.

— Ну, хорошо, дедушка, лекцию об энтузиазме вы бабке Евлампии своей прочитаете, а мне «ради-для» махнули бы, каким курсом держаться.

— А тут у нас теперь один курс — прогресс. Так что позамимо не свернешь. Вон через переезд и по тракту до Селезней, клин, точка, тире.

— А далеко до них?

— До кого? До Селезней наших, что ли? А не-е. Сущий пустяк. Часа два либо три ходу. Как шагать будешь.

— Круто буду шагать.

— Смотри, флотский, время ночное, темное. Амнистия пошаливает по дорогам, — подпустил страху сторож, но Костя даже не оглянулся.

На переезде пестрел закрытый шлагбаум, отдохнувший паровоз легко набирал ход, мелькали колеса. Теплый ветер, будто проспавший пассажир, спохватился и кинулся догонять уходящий поезд. Дует по шпалам. Затрепыхались ленты бескозырки. Запахло багульником, углем, сосной, асфальтом, который лоснился сразу же за брусчатым настилом переезда. Наверещался и смолк электрический звонок на углу будки, аукнул на прощание паровоз, укатился в тишину красный шарик стоп-сигнала на тормозной площадке заднего вагона.

У всякого времени свои звуки и запахи. Костя маленького себя помнил по кадушке из-под квашеной капусты, по домотканому пологу, которым она была накрыта, по истошному сестричкину крику «Ма-а-ама, там Коська, наверно!», по ведерному чугуну, растоптанному в черепки обезумевшим отцом. Чуть-чуть его тогда родная мать заживо не сварила. Сколько ему? Года четыре было.

Сразу и насовсем пала зима. Утром встают — бело. Коська с Манькой запрыгали.

— Снег! Снег! Снег!

Мать зароптала:

— Ты что думаешь, хозяин! Колхозники соленую капусту давным-давно поедают, у председателя она еще на корню.

— Слаще будет. Верно, ребятишки?

Отец шапку — в охапку, мешки — под мышку, за топор — и в огород капусту рубить; мать закатила кадку в куть, набросила сверху полог-дерюгу, приставила к огню чугун с водой и тоже из избы вон; Коська с Манькой остались одни. Сами себе большие, сами маленькие.

— Давай в прятушки играть, чур не я!

Манька постарше, похитрей. Не ищет, а встанет посреди избы и слушает, где Коська завозится. Да и как ты спрячешься в избе, чтобы не нашли тебя? А вот спрятался, додумался человек, в кадушку забрался. Поправил дерюгу над головой, как было, и посиживает, а Манька все углы и зауголки обшарила — нету Коськи.

Устинья пока коровенку подоила, пока напоила, сенца ей кинула, пригон вычистила — Наум уже капусту несет, нарубил.

— Ой, у меня ведь кадушка не заварена!

Подхватила Устинья подойник да бегом в избу, к печке, а вода клокочет-бурлит. Выдернула чугунок на шесток, ухват в сторону, за тряпицу, прихватила лоснящиеся бока и наклоняет лить. Пар повалил.

— Ма-а-ама, там Коська, наверно!

Искрошил тогда в горячах отец и капусту и кадку и чугун растоптал в черепки, и время то навсегда ушло, а запах квашеной капусты и сестренкин истошный крик остались. И уж наверняка останется чьим-то детством этот крохотный, со спичечный коробок, новый весь полустаночек Солидарный с его запахами, гудками поездов и названием.

Кончился бор, поредела ночь. Костя всматривался в очертания березовых колков на увалах, в белесые от росы круговины пустошей, в лощины, затянутые предрассветным туманом и похожие на озерки, узнавал и не узнавал местность, покуда не вывернулась у самого шоссе сторожевая вышка, на которой дежурили по очереди лежачинские колхозники, оберегая хлеб от пожаров. Каланча эта, на которую всего три года назад Костя влезал, не глядя вниз, теперь по сравнению с корабельными мачтами казалась этажеркой, вышедшей из моды и выброшенной посреди дороги хозяином, который решил переменить не только место жительства, но и обстановку. А хозяин был тут кто-то другой, если проложили-таки между полей асфальт.

Расстояние от каланчи что до Селезней, что до Лежачего Камня считалось одинаковым, а крюк хоть по какой дороге есть крюк, и Костя склонился, чтобы аккуратно подвернуть до колен штанины: роса.

Щекотала щиколотки мокрая трава, чавкало в ботинках, покряхтывал за спиной чемодан, поддетый за ручку на палку. Костя оглядывался на чернеющую вышку, верно ли взял он направление, но сбиться с пути ему, выросшему на этой земле, просто невозможно было, правильно дед с берданкой сказал, что «позамимо не свернешь». Он, считай, дома уже и даже представил, как сбежится, сгрудится в тесной избе молодежь, как потянутся потом одна за одной под разными предлогами любопытствующие старушки поглядеть, что за подарков понавез Устинье Широкоступихе ейный сынок, а вечером прискачет верхом отец с поля и сойдется и съедется вся родня. Не мог только предположить Костя, что ему скажет та родня, узнав о его намерении уехать из Лежачего Камня, и, может быть, навсегда. Скажет:

— От добра добра не ищут.

И еще могут сказать:

— Одумайся, Константин. Родина у человека одна.

— Правильно, — ответит Костя, — Родина у человека одна. Вот поэтому я и поеду на целину.

И уедет. Все равно уедет, что бы там ни говорили.

Анатолий Белопашинцев шел по вагону и, как заправский проводник, объявлял остановку, на которой должны были сойти все.

— Конечная! Ребята, конечная. Готовимся, ребята. Кто там все еще спит? Разбудите. Вася! Подними товарища.

Все еще спал Федор Чамин, но Вася тоже как следует не проснулся и не знал, за что браться сперва: то ли умыться бежать, то ли будить товарища, то ли укладывать вещи. Вагон зашевелился. Хлопали поднимаемые и опускаемые полки, гремели пепельницы, щелкали замки чемоданов, шелестела бумага, шуршали плащи, шипели шнуры вещевых мешков. Вася как попало совал в рюкзак пожитки, которых оказалось больше, чем он считал, и между делом тормошил Федора:

— Земляк, вставай! Чамин! Приехали!

Но Чамин только шлепал губами, мычал и всхрапывал того сильней.

— От упражняется, хлебороб.

В девичьем купе стукнула и выкатилась на проход бельевая прищепка. Тятин поднял ее, повертел, удивляясь такой сугубо домашней вещи здесь, сунул в карман, пригодится, но тут же вынул обратно, давнул на концы и ловко защипнул Чамину длинный нос. Чамин закатался затылком по голой полке, вскочил, бухнулся головой о верхнюю, снова упал и, прищурив один глаз, другим пытался разглядеть, что за кикимора у него на носу сидит и откуда она взялась. Разглядел, сдернул, зажал в кулак, дотянулся тем кулаком до Васиной шеи, но достал худо и едва сам не свалился.

— Ты-ы! Полосатик! Твоя работа?

— А-а, проснулся! Ну и храпишь… Чище лошади.

— Я спрашиваю, твоя работа? — щелкнул Федор прищепкой.

— Ты, слышь, ноздри не раздувай, а слазь. Приехали.

— К-куда?

— В Целиноград, куда.

Вася закинул рюкзак за спину и был — да нет. Откуда мог знать и подозревать Вася Тятин, что появится впоследствии такой город на карте советского Казахстана. И не просто город, а центр хлебного края, что Целиноград этот назывался пока Акмолинском и акмола в переводе с казахского — белая могила.

— Ну, доиграешься ты у меня, — пообещал Федька исчезнувшему Васе и прижался лбом к влажному оконному стеклу, пытаясь увидеть, что там за город Целиноград впереди, но, кроме белого ковыля до синего горизонта, ничего не увидел. Засвистели по рельсам прихваченные намертво колеса, Чамина потащило с полки, и, чтобы не упасть и не ушибиться, Федор спрыгнул на пол сам, потянул книзу оконную раму и высунул голову, что там могло случиться.

Ничего не случилось. Это была просто остановка, вагон шумно безлюдел, с обеих подножек спрыгивали парни покрепче, принимали багаж, спускались по глинистой насыпи в заросший иван-чаем и пыреем кювет, мокрые от росы выбирались на ту сторону, складывали все в одну кучу и возвращались обратно, чтобы помочь перейти девчатам.

— Ну, такой ланшаф не по мне.

Осваивать целину Федьке окончательно расхотелось. Сел в уголок, чтобы его не заметили и не позвали, надвинул на глаза фуражку и стал ждать, когда поезд тронется дальше до более подходящей местности.

— А вы почему не сходите, Федор Иванович?

Федор Иванович приподнял козырек, смерил рост Анатолия Карповича, стоящего перед ним с двумя связками книг, и усмехнулся:

— Не вижу совхоза, товарищ директор.

— Увидите, какие ваши годы.

— Нет. Не по мне ланшаф, — повторил Чамин.

— Сходите, я говорю. Не понравится ландшафт — никто вас за фалды держать не будет.

Белопашинцев уходил, и Федька, циркнув слюной, тоже поплелся к выходу. На землю ему пришлось уже прыгать, потому что состав, не дожидаясь, когда его милость соизволит сойти, тронулся, и изо всех окон от паровоза до опустевшего вагона оставшимся посреди степи людям махали, кто чем, люди, едущие дальше.

— С благополучным приземлением вас, Федор Иванович, — поздравил его Белопашинцев. — Как сел, так и слез.

— Не понял.

— Понимать нечего: на ходу все делается у вас.

— А-а… у вас?

— Помоги, пожалуйста, — подал Анатолий связку книг Чамину, чтобы не затевать дурацкой перебранки, но Федька заложил руки за спину и сбежал с насыпи, будто не видел и не слышал ничего.

Анатолий тоже сделал вид, что его ничуть не задела эта бестактность, а в душе все же неприятно было. Неприятно, когда от тебя прячут руки за спину и отворачиваются. Пусть даже такие, как Чамин. А если без «пусть»? В каких-нибудь десяти шагах от него рвали ковыль, грелись на солнышке, тренькала гитара, дымились сигареты, начиналась своя дорога.

Обещанного транспорта к месту высадки никто не подал, да, может, и не подадут, зря они дожидаются, и Анатолий подумывал о выходе из положения, прикидывая вес имущества в тоннах и по скольку достанется на каждого в килограммах. Получилось в среднем по пятнадцати, но если учесть, что на девчонку более, чем весят ее вещи, мужское самолюбие не позволит нагрузить, то на мужчину уже приходилось по двадцати.

— Ну, ты чего крылья опустил, директор? — подошел к нему Евлантий Антонович.

— Не крылья — голову только. Подсчитываю, унесем ли мы все это имущество, если пешком идти.

— Не зна-аю. Должны унести. А далеко?

— Да километров около двадцати с небольшим.

— Унесем. С отдыхом, с подменой.

— Едет! Идет! — неистово закричал Вася Тятин, вытягиваясь на цыпочках и показывая сразу обеими руками туда, где из травы будто выкатился автобус, похожий на жужелицу, и прямехонько, хоть линейкой проверяй, правил к ним. Анатолий коснулся очков, коснулся галстука, потому что там мог ехать кто-нибудь из местных руководителей, но вышел только шофер с караваем, вышитым полотенцем и солонкой на деревянном подносе. Шофер, видимо, такие полномочия имел впервые и держал тот поднос — будто не каравай хлеба на нем, а чаша с живой водой, которую велено было донести, не расплескав ни капли. Он шел как из огня в огонь и не по земле — по стеклу, и надо смотреть не только под ноги, но еще и на хлеб, и на соль, и на приезжих, и угадать не ошибиться, кто из них главный, чтобы вручить ему хлеб-соль. Главного определил в Федоре Чамине, потому что Евлантий Антонович показался со своей бородой слишком пожилым для такого дела, как освоение целинных и залежных земель, все остальные — гольная городская молодежь, он бы никому из них кнута не доверил, а этот — средних лет, с мужицким лицом, в яловых сапогах, со вставными зубами и важный в самую меру.

— Милости просим.

Шофер поклонился Федьке в пояс, сунул скорее подношение, вытер пот и вздохнул, якобы сто пудов с него сняли.

Казуса такого никто не предвидел и не ожидал. Белопашинцев считал, что хлеб-соль должны были преподнести ему, как директору, или Евлантию Антоновичу, как самому старшему по возрасту, или тому хотя бы, кто мог сказать ответное слово. А что мог сказать Федор Чамин? У Чамина элементарного «спасиба» в запасе не нашлось. Ну, да аллах с ним, с Чаминым, не отбирать же хлеб-соль теперь у человека.

— Извините, вы кто? — подошел Белопашинцев к посланцу.

— Я? Колхозный шофер из Железного. Краев Иван Филимонович фамилия моя. А что?

— Да я хотел бы знать, Иван Филимонович, еще транспорт пришлют? Видите, сколько нас? Да вещи.

— Ви-ижу. Но… вряд ли. Сенокос у всех. И силос. А вы, тоже, кто будете?

— Белопашинцев, вот кто. Директор совхоза! — не вынес Вася Тятин вопиющей несправедливости с подношением.

— Ди-и-рек-тор? Сов-хо-за?

Краев виновато развел руками, дескать, промашка вышла с хлебом-солью, но все поправимо и переиграть недолго.

— Ну-кось, дядя, подносик-то.

— Не трожь, — буркнул на Краева Чамин и попятился.

От каравая несло избой, жнивой, крестьянской работой, сытой жизнью. Он сидел в русской печи, был вынут перед самым отъездом, завернут в полотенце и уложен между подушками. Он был здешним и теплым еще. Он был родиной Федькиной. Все от земли, все от хлеба. И Чамин ухватился за него — силой не вырвать, если сам не отдаст. А сам он не отдал.

— Оставьте его, Иван Филимонович. Пусть подержит. Ему полезно. Не скажете, до района сколько километров?

Чамин исподтишка ущипнул каравай, макнул крошку в соль, спрятал в рот, задвигал желваками. Евлантий Антонович боднул его локтем, потерпи, дескать, Федор перестал жевать и уставился на солонку, но его кто-то сзади похлопал по плечу, и пока Федька разглядывал через плечо, кому там и зачем еще он понадобился, поднос полегчал, и каравай вместе с солонкой поплыл из рук в руки, катастрофически убывая в размерах.

— Эх ты, ворона, — захохотал Краев, но тут же посерьезнел. — Что вы спросили, товарищ директор? А-а! Сколько до района? Сто… шестьдесят примерно.

— Значит, триста двадцать в оба конца. А по времени сколько это займет?

— По времени? Смотря какой шофер. Часов пять… шесть. Если дождь не брызнет. У нас ведь тут какие почвы? Кобыла, скажем… напрудит — и собственную телегу по этому месту еле протащит, грязь. Да мне и рассказывать некогда, сенокос, — заранее предупредил Краев, поняв, куда клонит приезжий директор. — Ах ты, чуть не забыл. Подарок ведь вам прислан!

Иван Филимонович бегом вернулся к автобусу, достал знамя, развернул его на ходу.

— Вот, пожалуйста. От пионеров нашей школы, просили передать. Вот видите? Вышито. Пи-о-не-е-рам от… пионеров.

— Спасибо. Спасибо, Иван Филимонович, — разволновался до заикания Анатолий. — Скажите вашим ребятам, что мы это знамя знаменем совхоза сделаем. Обязательно скажите.

— За то не сомневайтесь.

Знамя обступили, и оно, как хлеб и соль только что, пошло по кругу. Каждый был пионером когда-то и не раз видел и держал в руках такое знамя, но теперь они считали себя вполне взрослыми, и знамя это казалось особенным. Трогали осторожно шелковые кисти, расправляли полотнище и читали вслух и про себя вышитый детскими пальцами ученический угловатый почерк «Пионерам от пионеров». И была это встреча с детством и мужеством одновременно.

Узлы, кошели, чемоданы, палатки порешили отправить автобусом, сами — пешком, потому что несколько рейсов делать — у Краева горючего в обрез. И сенокос к тому же, погода вон какая стоит. И хотя шофер и согласился взять сверх багажа с десяток пассажиров и Белопашинцев поспрашивал у девчат, может, кто не надеется дойти, но таких не оказалось: или всем ехать, если ехать, или никому.

— Я тогда передом трону, наверное, Анатолий Карпович, помаленьку. А вы следом. Все легче. Колеса траву попримнут малость. А там, пока вы шагаете, разгружусь — и домой, — убеждал Краев Анатолия согласиться.

— Я, собственно, не против, но как вы найдете? Может, карту и компас вам дать?

— Не-е-е. Я тут свой человек. Я без компасов вам любую сурчиную нору найду. Я ж на ваш участок этих возил, с колышками. Топографов с геодеодезистами… — Краев рассмеялся, но тут же поправился: — С гео-дезистами, вот. Так что за маршрут не сомневайтесь.

— Признаться, что-то не верится. Ни тропинки, ни вешек. Когда вы землемеров возили туда?

— Да когда… Прошлой весной вот только.

— Прошлой весной? А сегодня нынешнее лето. Так что держитесь-ка лучше на виду.

— Не верите? Человек без веры — пень, товарищ директор.

Правильно, человек без веры — пень, думал Анатолий, шагая с пионерским знаменем на плече по мягкой травяной колее. Но коли чересчур религиозный он — тоже нехорошо. Кому только не поклонялись люди на веку, историю переворошить если, да толку-то от тех богов. Гнет один. Неплохо сказал по этому поводу какой-то не очень известный поэт:

Не очень известный — не то слово. Совсем неизвестный, ни имени, ни звания после себя не оставил, а родись бы он лет на тысячу раньше — мог стать великим. Теперь, конечно, это каждый знает, что бога нет. И не было. Его изобретали. Зачем? Чтобы человек не остался пнем? Абсурд какой.

Автобус уже едва угадывался вдали, и не будь двух стрел, которые тянулись за ним, ни за что не найти бы, где он есть.

— Ах, Иван, Иван, сын Филимонович. Доказать решил. Сейчас глянем, куда ты уедешь.

Анатолий избоченился, поймал под коленкой планшет, дал компасной стрелке успокоиться, сверил азимут и поразился: если Краев и дальше будет держать то же направление, его автобус упрется в крестик на карте.

— Класс, ничего не скажешь. — Подождал Евлантия Антоновича, который догонял его. — Не шофер — локатор, говорю.

— Да, здешний водитель народ ученый, никакому штурману не уступит, хоть морскому, хоть воздушному. Только зря вы его вперед отпустили, наполощет наших ребятишек.

— То есть как наполощет? Дождь будет, что ли?

— Не дождь — ливень. Посмотри-ка вон туда, — показал Евлантий Антонович на облачинку с казахский малахай. — Аральское море дохнуло.

— Да вы-то почем знаете, кто где дохнул и куда чего несет?

— Жил в этих краях.

— И в какое же это время вы жили?

— После войны, в самый разгар коллективизации.

— Коллективизация в первой половине тридцатых годов закончилась, Евлантий Антонович.

— Как сказать. И да и нет. Объединили разрозненные хозяйства — да. Обобществили землю — тоже да, хотя обобществить ее ой как трудно, ее миллион лет разделяли. Даже фонетика этого слова трудная: об-об-щест-вить. Чувствуете, ломка какая? Две приставки об-об понадобилось, чтобы глагол выражал действие. В языке вон какая ломка, а что уж говорить о ломке бытовой и хозяйственной. Старый государственный строй поломали за десять дней. Коллективизация — это не только объединение и обобществление, это еще и взгляды, отношение к труду, умение и своя, новая наука пахать, сеять и урожай собирать на огромных массивах, переосмыслив понятия твое, мое, наше. В прошлом году иду полем — сушь, тишь, а комбайн стоит посреди полосы, и комбайнер спит на куче соломы. Что ж ты, мужик, делаешь, спрашиваю. Отдыхаю. Зерно осыпается — он отдыхает. Понимаешь? Так ты ж, говорю, с такой работой булки хлеба не заработаешь. В магазине все равно будет, баба купит. Видел? Не зря Ленин писал, что для полного завершения коллективизации нам потребуется как минимум пятьдесят лет. Так по его и выходит. Нет, сынок, Анатолий Карпович, товарищ директор, коллективизация продолжается. Освоение целинных и залежных земель что, по-вашему? Тоже коллективизация.

— Ну-у, Евлантий Антонович, целый курс вы мне прочитали. У вас образование, прошу извинения, какое?

— Образование? Тимирязевка. Плюс университет марксизма-ленинизма.

Анатолий ждал, что Евлантий Антонович в свою очередь спросит «А у вас?» и, может быть, потому долго не решался полюбопытствовать, что за агронома назначили ему в главные. Анатолию вовсе нечего было бы ответить. Выпускник Института механизации. И все. На этом его опыт и заслуги перед сельским хозяйством заканчивались, если не принимать во внимание сезонных работ во время каникул в должности командира механизированного студенческого отряда. Но Хасай не спросил. Хасай Евлантий Антонович тоже был молод и с этого же почти начинал в тридцатые годы.

Сыпанул дождь. Частый, крупный, холодный, с ветром. Завизжали девчонки. Анатолий натянул на голову башлык штормовки и начал сматывать полотнище знамени.

— Зачем? Пусть развернуто. Оглянись-ка.

Парни в тельняшках, гоняясь за сусликами, разбрелись по степи и лезли теперь напролом по высокой, в пояс, и мокрой траве, как матросы через Сиваш, видел он такую картину в Эрмитаже. Вся и разница, что по ним не стреляли из пулеметов и не было ни Перекопа, ни Врангеля впереди, впереди был только крестик на карте. Вот она, их вера.

— Головотяп, — обругал себя Белопашинцев. — Свою куртку небось не бросил в автобус, почему другим не подсказал, чтобы оставили при себе верхнюю одежду. Евлантий Антонович! Нескромный вопрос можно? Вам лет сколько?

— Ну, скажем — за сорок, чтобы не говорить под пятьдесят. Зачем вам мои лета? А-а! Понял. Академики едут по комсомольским путевкам, так что я по сравнению с ними — октябренок.

— Маху мы дали с автобусом, — переменил тему Анатолий.

— Да я тоже вначале так считал, а автобус умней нас оказался. Видели, какие у него колеса?

— Круглые, — не сдержал шутку Анатолий.

— Вот именно — круглые. В смысле — лысые. И мудрые, как четыре Сократа. Укатили — и ваших нет. А иначе на себе тащить пришлось бы этого одра.

Говорить стало совсем невозможно. Ветер метался по степи, и дождь полоскал то слева, то справа, просекая насквозь, заливая глаза, уши, нос, рот, и слова, казалось, лопались возле губ, как пузыри на лужах.

Их догнал Вася Тятин, вылинявший настолько, что разобрать трудно, где синяя полоска на его тельняшке, где белая, и вообще была ли она тельняшкой.

— Василе-е-ек… Что с тобой?

— З-заду-ду… з-задубел.

— Я спрашиваю, что с тельняшкой?

— С-спеку… ллянка, проходимка, барахло подсунула. «Настоящ-щая», — передразнил Вася торговку.

— Ты ж хвастался, тебе дядя-капитан подарил ее. Или то другая?

— Слышь, Анатолий Карпович, девчата просили узнать, деревня скоро? — ушел от ответа Тятин.

— Какая деревня?

— Наша.

— Там нет никакой деревни, Вася.

— Нету? Во парадокс! Анатолий Карпович, а этого нашего крыжовника не видать ведь нигде.

— Крыже… — хотел поправить Васю Анатолий, но тоже забыл, как называется эта специальность на лесозаготовках: сучкорез или сучкоруб, и оглянулся, надеясь увидеть Федора среди своих ребят.

— Да не ищите, уехал он на автобусе.

Вася уверен был, что Чамин уехал с концами, теперь его Митькой звали, до первого перекрестка только, а там на любую машину — и прощай новенькие трешки, которые дал ему Белопашинцев. Выбросил, можно сказать. Об этом же думал и Анатолий.

— Не деньги делают человеком, Вася.

— Бывает, делают.

— Если ты их честно заработал.

— А если выиграл или нашел, например?

— Нет.

— Ну уж, ну уж. Вот у нас в водоканалстрое Аркашка был. Аркашка, Арканька, Аркан. Посади вечером у дороги — никто не подумает, что человек сидит. Скажут — пень. И нате вам — фото его в газете, и под фото — статья: «Честный поступок строителя». Читаем. А он, оказывается, траншею после экскаватора подчищал и кувшин с золотом выковырнул. И сдал. И верите, с тех пор не то что прогулять или опоздать — с запахом ни разу не являлся на работу человек. Теперь что скажете?

— Все правильно, скажу. Не кувшин с золотом нашел ваш Аркадий Петрович, а себя. И это ему куда дороже было.

Выдохся ветер, перебесился дождь, и только простоволосая мокрая степь все еще хлюпала от обиды, что вся красота ее дикая сникла за какие-нибудь полчаса. Евлантий Антонович намеревался сказать что-то очень важное, и сказать надо было именно сейчас, к случаю, потом и забыть можно, да Вася, видимо, был натренирован говорить при любых погодных условиях, без передыху начал новую историю и трещал, как пусковой двигатель гусеничного трактора, пока зажигание не выключишь.

— Да помолчи ты, Тятин, немного. Вот обрати внимание, Анатолий, что здесь делают ливни с ветром. Полынь стелют.

— Вы к чему это, Евлантий Антонович?

— К тому, что будешь брать семена — бери сорта пшеницы стойкие к полеганию. Сегодня первый урок тебе природа дала. Вступительную лекцию прочла. И ты их не ленись, конспектируй. Пригодится. Природа профессор строгий.

— Настасья-я-я. А Настасья! Вставай, милая дочь. Вставай, моя полуношница.

— М-м… в-встаю.

Так она каждое утро встает: перевернулась на другой бок и подушку обняла. Покосилась на ходики — чакают, окаянные, не могут остановиться. Легла на спину, закинула руки за изголовье, пошарила, юбка где-то должна быть, не нашла. А глазоньки закрываются. Увидела себя. Взрослая уж. Рубашка груди обтянула. Коленки округлые, с ямочками. Прикройся, бессовестная — устыдила себя Настя, но вспомнила, что совеститься некого, мужиков в доме не осталось: отец — на халтуре, шабашит по деревням, брат — тоже в бегах, от суда скрывается, нахулиганил. И все это не вовремя, она заявление в комсомол подала. Могут и не принять. Как взглянут. А хоть как гляди — ни единого родственничка без ярлыка. Отец — бывший кулак, братец — опасный элемент, мать — несознательная масса, из колхоза вышла. Крутится себе вон возле своей печки, садит да вытаскивает хлеб. В этом хлебушке вся ее политика. И внешняя, и внутренняя.

— Анастасия! Ты что, сшалела, гулена, лежишь, утро уж на дворе.

Утро.

Чирикали воробьи, в распахнутом настежь кухонном окне стояло солнце, медное, пузатое и медленное, как начищенный двухведерный самовар, на том краю Лежачего Камня распарывал тишину пастушечий хлыст.

Настя поднялась с голбца, скатала и сунула на полати постель, сдернула с припечка юбку, на ходу натянула ее, выскочила к носастому чугунному рукомойнику над крыльцом.

Утро.

Возле колодезной колоды рылись в сырой земле чумазые подсвинки, под амбаром тосковал по хозяину пестрый пес, хорохорился перед курами петух, просилась в табун корова.

— Успеешь, размычалась ты.

Настя нацедила холодной воды полные пригоршни, ткнулась в нее горячим лицом, стряхнула с пальцев радугу, сняла луженый подойник со щелеватой рогулины, влезла в отцовские унавоженные калоши, поплыла в сарайку.

В сараюшке тесно, душно и сыро. Оттеснила корову, где чуть посуше, присела, подставила под вымя подойник, давнула тугой и теплый сосок. Брызнуло молоко, струйка звонко ударилась о дно подойника. Красуля махнула хвостом, защелкала клешнями, того и гляди ведро уронит.

— Ну-ну-ну. Да ну-ка ты, стой, не балуй! У, противная какая скотина, все глаза выхлестала.

Красуля коровенка была молочная, но скотина с норовом, потому от нее и колхоз отрекся, не принял, когда Марфа Кутыжиха, плюнув однажды на все хозяйство, повела сдавать ее.

— На мясо губить — жалко, — сказал ей тогда зоотехник, — и доить наши доярки замучаются. Я слышал, чужой кто даже близко не подходи к вашей корове, не подпускает.

Чужой — ладно, свои, заупрямится, кошке лакнуть не надаивают. Спасибо бабке-покойнице, научила приговору. Смешно вроде бы, а помогает.

Настя раздвоила репьистую метелку хвоста, привязала его к ноге Красули и, едва касаясь пальцами вымени, запричитала:

— Как батюшка-царь Давид во сырой земле смирно и кротко лежит, так бы и наша Красуля-басуля на тугих ногах смирно и кротко стояла и все бы молочко отдавала.

Красуля перестала жевать жвачку, разлопушила уши и слушает, не моргнет, как циркают белые струйки в подойник, оставляя крохотные воронки в духовитой парной пене.

— Как батюшка-царь Давид…

— Х-ха! Х-хараша-а комсомолка.

Настя взвизгнула и оглянулась — в кормушке, будто из гроба поднялся, сидел Данька.

— Данька?! Ф-фу. До полусмерти ведь ты меня напугал, пугало огородное.

— Чш-ш. Разоралась. Иди сюда. Не были тут по мою душу?

— Да кому нужна она, такая душа? Тараканья шкурка, а не душа. Я вот сейчас пойду скажу мамке, она те всыпет, драчун несчастный.

— Не ори, сказал. Ну-ка дай молока попить.

— Иди в избу, там и попьешь. Да на, на, только не выбуривай зенки свои, никто их не боится.

Данька пил долго, без отрыву, словно опасаясь, что если оторвется, то все, отнимут и больше не дадут.

— Ни-и-ич-чо ты промялся! — удивилась Настя ополовиненному удою. — Мамке-то сказывать, что ты сыскался, беглец?

Данька кивнул и вытер губы.

— Пусть она сюда придет. Я повинюсь, наверно.

— Давно бы так.

Настя выпустила Красулю и заторопилась в избу сказать матери, но возле прясла-междворка стояла соседка, и по деревенскому обычаю никак нельзя было пройти мимо, чтобы хоть на минуточку, да не остановиться.

— Здорово ли ночевала, Настасья. С кем это ты беседовала?

— Когда? — притворилась, что не поняла, Настя.

— Да в коровнике сейчас.

— А! С Красулей.

— Надо же! — тоже притворно хлопнула руками тетка Дарья. — Ай да Красуля. По-руськи выучилась. И храпела она же?

— Где?

— Да все там же, в коровнике.

— Суседушка, наверно, завелся, — отшутилась Настя и взбежала на крыльцо.

Она собиралась сразу сказать матери о Даньке, но та перебила ее.

— Ну ты, Настасья, совсем уж с ума сходишь, обленилась, — приняв от дочери подойник, заворчала Марфа. — Меньше не могла? Да ведь оно кабы не делить эту каплю — черт бы с ней, не жалко, а то: кошке — плесни, поросятам — плесни, Настеньке тоже только дай, дуешь, как воду…

— Фу, да обожди ты! Черт и выпил твое молоко. Сыночек ваш любимый сыскался, в хлеву прячется от людей.

— О-о-ой ли, — простонала мать, — не горе ли с вами? Что делать-то?

— Чеглачиха, похоже, видела его. Кто это, намекает, храпел у вас в скотнике?

— О-ёё-ёё, дурья башка. Ну-у-у, так теперь уж в районе известно, облаву жди.

Марфа сняла с гвоздя волосяное ситечко, прищуривая то левый, то правый глаз, осмотрела его на свет, понюхала, провела пальцами по сетке, стукнула берестяным ободком о лавку, вставила в горловину крынки краешком, цедит не по-летнему легкий надой. Настя достала из шкафа чашку, отломила кус душистого калача, крынку — на стол: вы как хотите, а мне на работу скоро.

Звякнуло горничное окно, дрогнул подойник, вспенились и потекли через край остатки молока. Стучали по верхней крестовине рамы, рукоятью плетки, с коня.

— Облава, — задохнулась Кутыжиха.

— Прямо. Облава тарабанила бы тебе. Бригадир наш.

— Анастасия Ефимовна! Сено грести. Кутыгина.

— Слышу, слышу, — убежала в горницу Настя. — А где?

— У Мокрых Кустов. Так что заедем за тобой.

«Уже Анастасия Ефимовна», — позавидовала дочери мать. Она всю жизнь Марфа. Борозденкина по отцу, Кутыжиха по мужу.

Марфа принесла из казенки туесок квасу, слазила в подпол за горшком сметаны, прихватила малосольных огурчиков.

— Вот как потащишь? День.

— В лукошко склади. Будто за яичками.

— За яичками от шести куриц с лукошком не ходят, с пригоршней. Народ не глупый, доченька. Ох вы, детушки, детушки Добро, у кого их нет, а тут вечная тревога, ро́стишь — не убейся, вырастила — не убей.

— Никто вам не виноват, сами виноваты. Вот и таскайся теперь с передачками.

Из пригона Марфа вернулась сутулая, с красными веками. Постояла посреди избы, как на развилке дорог, взяла с лавки теплый калач, сунула в Настину кошелку с едой.

— Куда мне два? Одного хватит.

— Я с тобой пойду.

— Вы ж с отцом не признаете колхоза!

— С вами, чертями, признаешь. Ну, чухайся, едут уже.

Смеялись у избной стены желтозубые грабли, пылили по улице подводы, увивалась за телегами колготная ребятня, провожая в поле матерей.

Утро.

Никто не спросил, куда и зачем ты, Марфа, просто потеснились, чтобы еще двоих посадить, и всё. Куда может ехать баба с граблями? Сено грести. А чье сено — никому дела нет. Свое ли, колхозное ли, помочь ли кому. На этих помочах дома стоят, а Марфе Кутыжихе они теперь и вовсе опора. Что она одна без мужика сделает? Какое-никакое — хозяйство, и оно целиком на ее плечах. На дочь рассчитывать нечего, дочери — ломоть чужой. Взяли замуж — и нет ее.

Люди думали о Марфе, Марфа — о сыне с мужем. Горько думала.

Нет уж, видно, думала Марфа, что в кровь пущено человеку, то ни через какое сито не процедишь. Как был Ефим кулаком, как невзлюбил он эту коллективизацию, так и сыночку то же самое внушил. Да и черт их бей, кружайтесь они по белу свету, а почему она, Марфа, должна за ними гнаться, не за Настей? Почему? Свой своему поневоле друг — поэтому?

Лошади везли тихо, вытянув шеи и помахивая мордами: тяжело. На телеги насело битком, да еда, да вода, да инструмент, да Марфина беда. Тяжело. Марфа силилась понять эту новую оплату труда теперь в колхозах и в чем разница с прежней. Как же они теперь сумеют определить с точностью, кто чего, кто ничего? Что изменилось?

«Поглядим», — устала от раздумий Марфа.

Бригадир настиг бригаду почти у самого покоса. Попридержал взмокшего гнедка, пересчитал людей на задней подводе — все, пересчитал на передней — даже лишний один кто-то. Поискал глазами, кто бы это мог быть, нашел.

— А-а, Марфа Евстигнеевна! Далеко ли едете?

— Нужда гонит, не сама едет, — влезла в беседу Дарья Чеглакова. Дарья думала, что станут выспрашивать про Марфину нужду, и вот тут-то она и расскажет всей телеге, где прячется Кутыжонок, но Димка Ромашкин тоже нужды хлебнул и чужую без толку ворошить никогда не старался. Родителей не помнит ни которого, на втором году осиротел. Перенянчился с ним весь Лежачий Камень, и чуть ли не каждая мать побывала его матерью. Общий и ничей.

— Готовый коммунист растет, — говаривали о двенадцатилетнем еще старики.

И не ошиблись. На тринадцатом году приняли Диму Ромашкина в комсомол, четырнадцати, — в войну в самую, — назначили его бригадиром, а в восемнадцать вступил в партию.

— Ты что ж это, бригадир, опаздываешь? — добивалась своего Дарья.

— Не опаздываю — задержался. Дружба со службы пришла!

— А кто же?

— Костя Широкоступов!

— Знает, с кем дружбу водить, подхалим.

— Ты, тетка Дарья, сиди, не порти воздух, а то спихну, — пообещал Ванька Шатров.

Дарья замолчала, потому что Ванька Шатров звался по-за глаз только Ванькой Шатровым, тем самым Ванькой Шатровым, который задергал до устали отцовскую гармонь на первой послевоенной вечеринке. Тогда его из-за мехов было не видно, теперь конем не стопчешь, вымахал. В глаза теперь навеличивали Ивана чуть ли не по отчеству, потому что имел он в свои неполные восемнадцать сто девять килограммов весу, работу кузнеца и прозвище Ваня Центнер. Но это опять же таки по-за глаз.

Покос у Мокрых Кустов. Лог, сырость держится до самых петровок, и в любой год трава здесь дурит — литовку не протащишь. Рядки лежали часто, валок высокий, и сухие зонтики соцветий гранатника, как пена.

— Добро сенцо, — похвалила Марфа. — Копешек двести наскребется, если не больше. На-ка, дочь, снеси в холодок.

Подала Насте кошелку, подвернула подол юбки до колен, чтобы не путался в ногах, зашла по ветру.

— Ну! Благословясь.

Марфа гнала сразу два рядка, поворачиваясь с граблями слева направо, справа налево, и вороха будто сами катились по бокам ее. Катятся, катятся — сгрудились. И копна. Настя старалась не отставать от матери, считала исподтишка, кто из них больше поставил куч, и каждый раз убеждалась в том, что мамкиных все больше и больше.

— Стигнеевна! Запалишь мне девку! — издали погрозился Ромашкин.

— Ни холера ей не доспеется. Это вам не шаньги мазать!

Считала кучи и Марфа.

«Погляжу, как их учтут по новой системе, когда смечут да соскирдуют».

А скирдовать начали с обеда. Ветерок повернул с гнилого угла, и на северо-востоке затабунились тучи. Дай-ка, так и дождишко соберется. Дни на убыль — лето на осень. Лето в Сибири, что детская распашонка: коротко и прохладно.

Наверху — бригадир, внизу — Ваня Центнер с вилами-тройчатками. Ваня — кузнец и никакую другую работу за работу не признавал, но его попросил помочь косарям председатель, а сам Наум просит редко, и уж коли просит — значит, надо.

Сено подвозили четырьмя волокушами и не поспевали подвозить. Прошьет воз Ваня Центнер до земли, крутнет черен через колено, поставит навильник на попа, присядет и… у-у-ух! полетела целая копна. Аж у бедной лошаденки ноги подсекутся. В копне центнер с гаком, и в метальщике сто девять килограммов. Поровну.

— Э-э-эй! Ну-ка лезь еще кто-нибудь двое сюда! — взмолился Ромашкин, еле выбравшись из-под навильника.

— Что, Димка-невидимка? Вятский народ хватский, да? Один внизу, семеро на возу и кричат — не заваливай!

— А что, Ваня, если бы ты и во время войны хлеба досыта ел, что тогда из тебя выросло бы?

— Не знаю. Амбар какой-нибудь.

Сено и сгребли, и сметали все, и скирда наметалась с вальцевую мельницу, так что, которые наверху были, по вожжам с нее спускались. Ромашкин обошел скирду, не набок ли наметали, все потянулись на стан, считая, что они свое дело сделали, а там хоть два трудодня пиши ему бригадир, хоть ничего не пиши, вот до чего люди устали. Одна Марфа Кутыжиха крутилась возле скирды, очесывая клочки и подтыкая их грабловищем под низ, и ждала, когда бригадир начнет проставлять выработку. А бригадиру тоже не до учета, натоптался — коленка о коленку стучит.

Но должность есть должность, другой за него никто делать не будет, и Ромашкин вытащил из кармана синих кавалерийских галифе самодельный блокнот. Отлистнул до июля, вывел против фамилии Вани Шатрова цифру два — Марфа Кутыгина вот она.

— Вашу работу Насте приплюсовать, Марфа Евстигнеевна?

— Чего? С-с-с чего ради? Ишь, распростался. У Насти свой рот, у Марфы свой.

— Так Марфа, коли уж на то пошло, из колхоза выписалась.

— Впиши. Что тебе стоит.

— Х-ха! Впиши. Подумать надо.

— Думай, голова, картуз куплю. Давай, давай, заноси меня обратно в колхоз, не выламывайся.

— Как эта просто все у вас, у Кутыгиных, получается. Мозолей еще не натерли, елозите туда-сюда по жизни?

— В последний раз, Дементий. Вот те истинный Христос. Ну-у… Рисуй меня в свою бумагу.

Ромашкин подержал карандаш над пустой строчкой, начал писать. Вывел «Кутыгина М. Е.», прочеркнул пять клеточек с начала месяца, воткнул в шестой единицу, скребнул запятую, пошевелил губами, подсчитывая что-то в уме, вывел пятерку.

Марфа вытянула шею, следит за карандашом.

— Ага! И сколько ж ты начислил мне?

— Полтора трудодня.

— С хвостиком.

— С каким?

— А во, — приставила Марфа ноготь к запятой.

— Это не хвостик, а знак десятичной дроби. Одна целая, пять десятых или полтора — одинаково.

— Не-ет, Дементий, ты уж лучше полтора целых сделай, без десятых. Чего там дробить-то! Ладно? Куда нам завтра с Настюхой? Видишь, какие мы сразу сознательные стали.

— Ви-ижу. До завтра дожить надо, Марфа Евстигнеевна.

Собрание в библиотеке, и потому, что оно открытое, к нему готовились, видать. Пол как восковой, с толченым кирпичом вымыт, на столах скатерти, на передней стене новый портрет Ленина, и под портретом между окон

Суриком, прямо по известке, ярко.

Костю Широкоступова избрали в президиум. Шумно, единогласно, с аплодисментами. И вчерашний матрос, положив черную бескозырку поверх алого сукна, сидел теперь вместе с Ваней Шатровым и Димой Ромашкиным у всей молодежи на виду, смущенный и счастливый, разглядывая украдкой новый читальный зал.

Напротив портрета — плакатище во всю стену. Склеили несколько газет «Правда» — «Правда» — «Правда» и ниже заголовков полуметровыми буквами:

— Сила! — понравилось Косте. Наклонился к Ване. — Кто придумал?

— Ромашкин Красной материи не погодилось, так…

— Это и есть красная материя.

— Итак, товарищи комсомольцы, — поднялся Ромашкин, — собрание считаю продолженным. Поступило предложение ввести дополнительно в состав президиума члена райкома партии товарища…

— Кизерова!! — опередило Димку сразу несколько голосов и захлопали ладоши.

— Единогласно. Пожалуйста, Александр Лукич.

Возле стола, будто сам приковылял, появился косолапый стул, и Костя только придвинул его плотнее к своему. Кизеров осторожно, чтобы не толкнуть кого, пробрался по узкому коридорчику между столов, положил шляпу на книжный шкаф, наклонился к Широкоступову, шепнул «с возвращением» и еще тише — «с вашего позволения» — перенес Костину бескозырку со стола на шкаф и сел рядом с ним.

— На повестке дня два вопроса, — продолжил Ромашкин, переждав. — Прием в комсомол и запись добровольцев на целину. Изменений, дополнений… Нет. Тогда разрешите по первому вопросу мне, — повернулся комсорг к президиуму. — Так. В нашу комсомольскую организацию поступило заявление Кутыгиной Анастасии Ефимовны. Я прочту его. «В год освоения целинных и залежных земель прошу принять меня в ряды Коммунистического Союза Молодежи. Все. Подпись, дата. Поручились: Ромашкин и Шатров». У кого какие вопросы будут?

— Пусть о своей семье расскажет! — выкрикнули.

Этого-то и боялась Настя: отец — шабашник, брат — дурак: на человека с клюкой кинулся, мать тоже за полтора года полтора трудодня заработала, и то сегодня только.

— Встань, — подтолкнули ее сзади.

— Встань, Кутыгина, расскажи свою биографию.

Встала.

— Ну, родилась я здесь. В Лежачем Ка… Камне в тридцатом году. В семье зажиточного крестьянина.

— Выражайся точнее! — опять выкрикнули в заднем ряду.

— И выражусь! — оглянулась туда Настя. — В семье бывшего кулака…

— И ныне единоличника!

— Не принимать ее!

— Ребята, ребята, — застучал Ромашкин карандашом. — При чем здесь родители? А вы знаете о том, что она против отцовской воли заявление подала?

— Может, и против братовой воли?

— Дай-ка мне слово, Дима, — вскочил Кизеров и по привычке ткнул большим пальцем под ремень складки расправить, забыв, что он в гражданском костюме. — Ты, Настя, сядь пока. Во-первых, дело Кутыгина Даниила прекращено за отсутствием состава преступления. Так что зря он прячется под коровой. Это раз. Два: Кутыгина родилась в тридцатом, а теперь пятьдесят четвертый. И все-таки она вступает в комсомол! В двадцать четыре года! Это о чем-нибудь говорит? Говорит. И три: Ромашкин тут мимоходом сообщил собранию, что Кутыгина пошла против отцовской воли. А вы подумали о том, каково ей сейчас пойти против отца?

Кизеров провел ладонью по коротким, черным и жестким, как сапожная щетка, волосам, и Костя услышал потрескивание электрических искорок в них.

— Не надо бы и рассказывать, — заговорил совсем тихо Кизеров, — но если уж встал ребром вопрос, принимать или не принимать в комсомол Настю Кутыгину, расскажу. Был у нас в деревне Паша Типикин. Сын середняка, не кулака даже. Так вот этого Пашу родной отец топором зарубил.

— М-м, — застонал кто-то.

— За что?

— За то, что он комсомолец. Нет зверя страшнее богатенького мужика, когда он уцепится за уплывающее из его рук. Он слепнет тогда.

— Это что… тоже в протокол заносить? — перестал писать Ваня.

— Это уже занесено в протокол. Читали про кулацкое восстание зимой двадцать первого года? Читали. А я своими глазами видел это восстание, помню и век буду помнить, как убивали бандиты коммунистов и комсомольцев. Убивали чем попало: прикладами, вилами, палками, гирьками. Я и посейчас вижу на белом снегу их красные трупы. Их не убирали, не оттаскивали в сторону. Бандиты через них даже не перешагивали. Они шли по ним.

У начальника милиции у самого голос начал подозрительно хрипеть, полный стакан воды налил, пьет. И пока Кизеров наливал да пил, зажгли подвешенную к потолку лампу-молнию, и тень на стенах от дырчатой головки ее будто крепостная башня с бойницами.

— Паша отлежался и приполз домой. Весь в кровище, лицо — во, — поднес Кизеров скрюченные пальцы к щекам. — Отмывает мать над корытом Пашу, раздела его догола, и сама слезами умывается, на парнишке места живого нет, и вот он отец является со сходки, старосту выбирали. Под керосином маленько.

— Семе-ен, погляди-ка, сыночек ведь это наш.

— Воскрес, комиссар?

А комиссару пятнадцати нет.

— А… скресс, тя-тя, — не может он рта раскрыть, губенки спеклись.

— Вот и порви свой дурацкий билет, где он у тебя, дай сюда.

— Р-рвать… н… дам.

— Да-а-ашь.

— Н-не дам.

— Добью, смотри…

— Д-да-би-ай.

— Ах добивай?! Н-на!!

И как выхватил из-под лавки топор, как, враг, наотмашь и саданул парнишке по голове.

— Будь у меня талант, я бы этого мальчишечку Пашу Типикина как живого из самого твердого камня высек бы и подписал: комсомол. Суть не в том, кто родил — кто воспитал, а воспитали вы и вы же кричите «не принимать, у нее отец единоличник». А ты, Кутыгина, с каких лет в колхозе?

Настя все это время сидела потупясь, потому что спор шел за нее, хоть Кизеров и рассказывал о своем друге, и, может быть, лучшем друге. Она уже успокоилась, думала про Даньку, у которого все обошлось, и радовалась за него и за себя, вопроса не слышала и не поняла, к кому он относится.

— Я тебя спрашиваю, Кутыгина. С какого времени ты в колхозе состоишь?

— С войны.

— Вот так вот: с войны. Голосуй, председательствующий.

Кизеров сел и, не дожидаясь, когда Ромашкин скажет, кто за то, чтобы принять Кутыгину Анастасию Ефимовну в комсомол, прошу поднять руки, поставил локоть на стол и по-ученически растопырил пальцы.

Настя тоже не могла дождаться конца этой неимоверно длинной фразы, да еще начавшейся с «итак», и когда дождалась все же «прошу поднять руки», отчаянно выпрямилась — будь что будет. Она не видела и не могла видеть, сколько поднялось их, тех рук, потому что сидела в первом ряду и не смела головы повернуть. Она видела только руку Димы Ромашкина, которая считала те, что сзади. А от того, сколько их поднимется, зависела Настина судьба, и Ромашкин, привстав на цыпочки и вытягивая шею, скрупулезно подсчитывал голоса. Руки теперь все решают.

— Ну, кажется, можно поздравить тебя, Кутыгина. Большинство — «за». Александру Лукичу спасибо говори. По первому вопросу повестки дня все? Переходим ко второму. Или перерыв сделаем?

— Не надо!

— Перерыв!!

— Да ну вас, мальчишки, ночь уже.

За окном не ночь еще, но сумерки глубокие, и в раскрытых створках помигивают, как звездочки, ребячьи глаза. Порядком набралось ребятишек. А кто побойчее, и в читальный зал. Вначале на них шикнули: куда л-лезете, пацаны, но Вовка Галаганов привел довод, против которого нечего было возразить:

— А в объявлении написано, собрание открытое.

Вовка Галаганов этот, начав ходить, ни в жару, ни в холод не снимал отцовской парадной фуражки офицера бронетанковых войск. Он и сейчас без зависти смотрел на новенькую бескозырку на книжном шкафу, хотя фуражка его и выгорела настолько, что больше походила на головной убор морского офицера.

Вовка верховодил мальчишками от дошкольного возраста до учеников четвертого класса не потому, наверное, что носил перешитый папкин китель и фуражку, а потому скорей всего, что отец его, дядя Сеня, знал все моторы и машины, откопал на складе «динаму», забытую, но числившуюся в комплекте оборудования вальцевой мельницы, и за зиму, когда приема-выдачи горючего почти никакого, перебрал, прочистил и приладил ее к двигателю, а по весне уже вспыхнуло в Лежачем Камне электричество, как в настоящем городе. С электричеством пришло и настоящее кино «сподряд», в два аппарата. Правда, сперва мальчишки опасались, кончатся их привилегии крутить по очереди ручную динамку и смотреть картину за это, но киномехаником по совместительству остался все тот же дядя Сеня и ребячьи привилегии бесплатного входа остались.

Они и на собрании сидели как в кино, заполнив свободные места и проходы, ступить некуда, и Наум Широкоступов, только-только вернувшись из поездки по сенокосам и узнав, что Костя дома, прилетел сюда и топтался за порогом, не представляя, как пролезть и поближе взглянуть на сына. Костю и от порога хорошо было видно, лампа-молния висела посреди зала на электрических проводах, библиотеку не сегодня-завтра должны были подключить к напряжению, а все равно хотелось поближе. Сын.

Косте тоже маячили «отец, отец», но он только пожимал плечами. Шло собрание, и по второму вопросу выступал Кизеров, а Александр Лукич смолк вдруг на полуфразе и шаркнул ладонью по волосам.

— Проходите, Наум Сергеевич. Ребятишки, вам спать не пора? Ну-ка пропустите человека, пусть Широкоступовы посидят рядом. Я полагаю, у собрания возражений не будет?

— Не-е-е-ет!!!

И зааплодировали.

Наум пробирался боком вперед, в одной руке картуз, в другой плетка. И плетку и картуз он догадался в самый последний момент сунуть Семену Галаганову подержать и, не совладав с собой, обнял Костю.

— Я заканчиваю, товарищи. На целину надо ехать. Это великое дело, и делать его должны великие энтузиасты. А потому предупреждаю: каждая кандидатура будет обсуждаться в райкомах. Комсомола или партии. А теперь прошу желающих записываться.

Кизеров посмотрел, куда ему сесть, президиум потеснился, разделив четыре стула на пятерых, и наступила тишина. Зал молчал.

Ромашкин нагнулся к Кизерову и, чтобы всем было слышно, спросил:

— Александр Лукич… А вы нас не напугали?

— Не-ет.

— Прошу записать меня, — поднялся Костя.

Отец незаметно дернул его за рукав матроски, но сын не подал виду и стоял, пока Ромашкин не закончил писать отчество.

— Ладно, дома поговорим, — шепнул Наум.

— И меня, — заворочался Ваня Центнер.

— Да сиди уж, малютка, — усмехнулся Ромашкин.

— Пиши, пиши, — понял Ваня усмешку по-своему.

— А я против, — положил Наум пятерню на лист.

— Нау-ум Сергеевич. Надо соблюдать демократию.

— Я соблюдаю, но Шатрова из колхоза не отпущу. Он кузнец. И один!

— Да я вам, дядя Наум, и смену подготовлю, и накую на пять лет вперед, вы только скажите, чего сколько надо наковать.

— Пиши, пиши его, Ромашкин, — захохотал Кизеров. — Ишь, понимаете ли, удельный князек какой выискался ваш председатель.

— Ваньку я не-е от-дам. До ЦК дойду.

— А не слишком ты разошелся, Наум Сергеевич? Записывайтесь, товарищи. Кто еще желает?

Настя подняла руку.

Наум Широкоступов до обкома партии дошел-таки, и всех записавшихся оставили до конца уборочной. Все постепенно улеглось, утихло, кое-кто вычислил, что он здесь нужнее, и если бы не Шурка Балабанова, Лежачий Камень, наверно, и думать забыл бы и про целину, и про залежь, которые надо поднимать и осваивать и заставлять хлеб родить. Первым на целину глубокой осенью уж уехал Семен Галаганов со всем своим танковым экипажем, но инициатива, все понимали, была Шуркина.

— О-о, это такая ли птица, что только фыр-р-р — и полетела, — долго еще потом судили-рядили о ней.

— Да, коли Шурочка затеет что — хоть камни с неба вались. Мурцовки хлебнет с ней Семен.

— Ай, бросьте вы! Дай-ка, так она еще в люди выведет его.

Но первое время после свадьбы каялась Анна Галаганиха, что погорячилась она тогда у колодца.

— Около святых черти водятся, сынок, — сожгла тогда Анна все мосты и свои и сыновы и заслала сватов.

Заслала, а потом и жалела:

— Ой, отец-отец. Охомутали мы, знать, Сеньку и супонь затянули.

— Да ну, ёшкина мать! — возражал ей и себе Григорий. — Сенька наш с Германией справился, с Японией, а то с какой-то Шуркой Балабановой не совладает. Да из них такая ли еще пара выйдет!

— Не-е-ет, старик, не получится, я гляжу, из этой Шурочки ни жены, ни хозяйки, ни снохи, ни матери.

— А никто ему не виноват. Знал, кого брал.

Семен знал, кого брал, да и люди тоже считали, что знали.

— Ну, как, подруженька? — спрашивали у нее бабенки побойчее при Семене прямо. — Замужем-то слаще?

— Чаще! — укорачивала длинные языки Шурка. А то и вовсе отрубала. Она это умела.

По-прежнему и у Шурки не лежала душа к свекровке, к ее дому, порядкам и рачительности. Галаганиха ворчала на невестку, когда она полный чугун наливала воды греть и неполный. Неполный — края обгорают и крошатся, полный — вода через край, подина трескается и выкрашивается потом. Но когда они с Сеней своим докупили еще машину лесу, срубили на отшибе не малуху — настоящий пятистенник под шифером, с наличниками, ставнями, сенями, с кладовкой и крыльцом и зажили сами по себе, обнаружилась в Шурке Балабановой женщина хоть куда: хоть хлеб жать, хоть детей рожать.

Особенно детей рожать. Хлеб жать научилась она на восьмом году замужества, а это сразу. Тютелька в тютельку через девять месяцев после свадьбы принесла она Вовочку, через год — Толечку, еще через полтора — сдвоила Витеньку с Митенькой и за три года в рассрочку — Коленьку с Женечкой.

— Опять Галаганов!! — закричал на весь родильный дом и Лежачий Камень Семен, узнав, кто родился.

Шурка Балабанова так и осталась по паспорту Балабановой, Семен спорить не стал, но когда ехали они из сельского Совета в дом жениха, не утерпел, шепнул Семен на ухо невесте:

— А детей на чью фамилию писать будем?

— Сын — на твою, дочь — на мою, — быстро решила Шурка.

И не один раз каялась впоследствии.

— Ну, спасибо, мать, — от души благодарил жену Галаганов. — Полный экипаж КВ народила ты мне танкистов.

В чем, в чем, а в танках Шурка не разбиралась совершенно и только усмехнулась наугад, да наугад ли? Танкистов к тому времени, как заговорили о целине, было уже шестеро, и все шестеро умещались поперек двухспальной железной койки.

Рожала Шурка исправно, грех жаловаться, но это нисколько не мешало ей давать женские консультации подругам, как спать с мужиком, чтобы не забеременеть. Посоветует и захохочет, голову запрокинув, аж коса до подколенок отвиснет. И чем дольше жила Шурка замужем, тем чаще смеялась.

— Везет дурам, — начали завидовать ей. — Замуж не путем вышла — выскочила, а живет веселее радио: не поет, так хохочет. И ребятишки у ней вон какие чистые да умные.

В детях своих они сами особого ума не замечали, но оба души в них не чаяли, иначе как ласкательным именем не звали никоторого, ни при людях, ни по-за людей. Вовочка, Женечка. Особенно мягко получалось у Семена, у Семена «ч» звучала как «ш» и «щ» сразу. Прапрадед его рязанский ли, вятский ли ухарь был, если решился махнуть на Урал и пустить корни в Лежачем Камне. Прапрадед давно помер, а говорок его остался, и диву давались люди, как мог Сенька Галаганов выйти в офицеры и командовать целой танковой ротой. Про то, какие команды Семен подавал и как воевал он, про то грудь его говорит, а вот какие слова шептал он жене по ночам — не знает никто.

Была зима, был февраль, и которые уже сутки подряд метель и мороз писали на окнах белыми стихами поэму о Сибири, произошел между мужем и женой ночной разговор.

— Се-ень… А Сень.

— Ну?

Крутнулась, кроватные доски скрипнули, обвила мужа за шею, прижалась и дышит в ухо.

— Сенька…

— Ну, обожди. Старшие ребятишки не спят еще.

— Ой, дурачок. Я хочу спросить, ты на чем воевал?

— Вспомнила. На танках.

— А еще?

— Еще? На самоходном орудии немного. А что?

— А самоходное орудие — что? Машина?

— Само собой, раз с мотором.

— А самоходный комбайн?

— Что самоходный комбайн?

— Тоже знаешь?

— В принципе разберусь, конечно. Зачем тебе?

— Да так просто.

— Сказывай. Курица с утра до вечера не так просто землю гребет: сколько выкопает — столько и съест.

Муж о ночном разговоре назавтра забыл, а жена вместо сковороды с яичницей на ужин — хлоп книжку на стол.

— Са-мо-ход-ный ком-байн СК-3, — нарочно по складам прочитал Семен и рассмеялся. — Такую технику я не знаю.

— Не придуряйся. Танк — знаешь, самоходное орудие — знаешь, а комбайн — нет. Так я тебе и поверила. Ничего, поможешь. На курсы ходить — хвост длинный.

— Ты серьезно?

— А то нет. Надоело мне, Сеня, бегать, куда бригадир рукой махнет. Я не с каждым вопросом буду досаждать тебе, который не пойму…

Не понимала Шурка многое с четырьмя классами образования, но отступать было не в ее характере, хоть камни с неба вались, и ночь ли, за полночь — светился огонек на краю Лежачего Камня, накалялся, не дотронуться, отражатель автомобильной фары, приспособленный под настольную лампу, по другую сторону которой дежурил Семен, потому что в любую минуту могли дрогнуть и вспорхнуть Шуркины ресницы:

— Сень. А тут совсем непонятно.

— Что тебе непонятно?

— Шнек. Как это по нему зерно поднимается? Совсем непонятно.

— Очень просто. Ты что, никогда не видела, как бункер разгружается?

— Бункер — видела, так в трубу-то я ни разу не заглядывала.

— Шнек — это тот же болт, только резьба на нем ленточная. Поняла?

— Болт — поняла.

— Во-от, — радовался Семен. — Болт, вал то есть, этот крутится… вращается, лента захватывает зерно и по нарези гонит вверх.

— С чего ради его вверх-то погонит? Оно вниз осыпаться будет. Если бы его ковшичками какими зачерпывало — другое дело. Тут что-то не то нарисовано. Ошибка тут.

— В книгах, мать, ошибок не бывает — опечатки. И те редко. А в учебных пособиях и подавно. Знаешь, через какое сито они проходят?

— Сенёк, ты мне не про сито, ты про комбайн.

Семен повернул книгу к себе лицом, заглянул в нее, поднял глаза к потолку и начал вспоминать весь инструмент и утварь, какие только имелись в хозяйстве, чтобы на примере показать ученице принцип работы шнека.

— Есть!

— Ти-и-ише. Ребятишек разбудишь.

Семен на цыпочках подкрался к шкафу, выкопал из-под кружек и ложек мясорубку, несет.

— Вот это — мясорубка, — торжественно поднял ее Семен.

— Да что ты говоришь? А я и не знала.

— Обожди, смотри вот. — Раз, раз — развинтил машинку. — А это — винт. Тот же самый шнек. Поняла теперь, кандидат сельхознаук?

— Нет.

— Почему?

— Да потому что мясорубка приворачивается прямо… ровно… Вот так вот, — показала Шурка.

— Ну, горизонтально. Ну и что?

— А то, что здесь мясо, а там зерно, да еще и кверху.

— Фу-ты, что ты будешь делать с ней?

Семен привернул наглядное пособие к табуретке, сбегал в кладовку, притащил горсть пшеницы, высыпал ее в раструб, накренил табуретку.

— Иди, крути!

Шурка опустилась на колени, несмело, как будто впервые в жизни видит эдакую диковину, повернула раз, другой, третий рукоятку. Захрустело зерно, из дырочек решетки посыпалось пшеничное крошево.

— Послушай, Сенька! — хлопнула в ладоши. — Вот бы такую штуку на комбайн пристроить, чтобы он сразу манную крупу ребятишкам на кашу молол. А?!

— Ну? Дошло теперь?

— Дошло, Сеня, и аж дальше прошло. Теперь и поспать не грех. Ух ты, учитель мой золотой!

Название совхоза, предложенное Федором Чаминим, понравилось больше, чем кому-либо, Васе Тятину. Вася жалел, почему такая идея не пришла ему, и не жалел патронов, испытывая заодно новую бескурковку, купленную в день отъезда сюда. Тятин прослышал от кого-то, что в Казахстане бегающей, летающей и плавающей дичи видимо-невидимо, мигом вступил в члены охотничьего Общества и усердствовал теперь, пока в подсумке последний патрон не остался.

— Уже? — удивился. — Быстро я их расфуговал. А-а… Тыщи пропивали, девятьсот — не деньги.

Зарядил последний, поджидает, когда крестного отца качать перестанут. Отпустили наконец.

— Дядя Федя, на, бабахни разок по такому случаю!

— Я семнадцать лет назад бабахнул, Вася, так до сих пор звон в ушах, — отстранил стволы Чамин.

Вася уже совсем раскрыл было рот заакать «а почему, а как», но его опередили, крикнув:

— Эй, товарищи горожане! Кто палатку ставил когда-нибудь?

Только крикнули — он уже там. Вася, если поспрашивать и записать, то окажется, что Тятин все знает, все умеет и знаком чуть ли не с любой из десяти тысяч профессий, существующих на земном шаре. Он и комсомольскую путевку заполучил, убедив сперва производственное собрание, а потом и райком, что сельское хозяйство — его стихия, мечта, призвание, долг и еще какой-то синоним с омонимом.

Но как ставят палатки, Вася действительно видел однажды в пионерском возрасте, а теперь вспомнил и давал руководящие указания, что, где, куда.

Палатки семь раз разбивали, шесть — сворачивали, перетаскивая их с места на место: то бугорок, то ямка, то к середине покато, то к бокам. А уж сколько того шуму, гаму и споров было, как лучше палатки поставить. Кто кричит — в один ряд, кто — в два, кто — четырехугольником, кто — три по углам, четвертая по центру: штабная. Кое-как замирились на последнем варианте, воткнули в землю древко пионерского знамени с прибитой к нему на один гвоздик картонкой «совхоз Антей», пригодился последний патрон, и одиночный ружейный выстрел прозвучал здесь салютом началу жизни сильнее, чем орудийный залп, потому что кругом только степь, да ветер, да гулкая синева над головой.

Палаток — четыре, и все четыре двадцатиместные, и человек восемьдесят, да вся загвоздка в том, что мужчин — пятьдесят, женщин — тридцать. Хочешь не хочешь, а пришлось одну общую делать.

Анатолий Белопашинцев, директор Белопашинцев, теперь можно уже называть его, лежал в штабной палатке и загибал пальцы, сколько он совершил ошибок и недочетов, не совершив пока еще ничего, относящегося к освоению целинных и залежных земель.

Первая и, пожалуй, самая большая моя ошибка, думал Анатолий, это несоответствие полов. Вопрос, несмотря на всю его пикантность, очень серьезный. Концентрация промышленности, вычитал он недавно, приводит к огромной текучести кадров, потому что в легкой работают женщины, в тяжелой — мужчины, а на молодых предприятиях молодые и трудятся. Молодые. На том мир стоит, и государства и нации появились потому, что молодые паруются. Вот и вынуждена пара пару ездить искать. И некоторые ученые уже высказываются за то, чтобы планировать пропорцию полов как фактор развития экономики страны. Почему он ждал, когда за него ученые спланируют? Сам не мог сообразить? Мог. А вот все надеется на кого-то.

— Ты о чем вздыхаешь лежишь, Толя?

— Это кто? Вы, что ли, спрашиваете, Евлантий Антонович? Да о чем… Никого, кроме нас, нет в палатке? Не получится из меня директора.

— Ну-у-у, скорей уж и не получится.

— Конечно, не получится. Целый совхоз… совхоз! Советское хозяйство вести. А вот вызвали и сказали: назначаетесь директором, Белопашинцев. А директор элементарных десятиместных палаток, две вместо одной двадцатиместной, не догадался взять.

— Из-за этого и переживаешь? Брось. Первый блин комом, говорят.

— Если бы один. А то знаете сколько их уже набралось первых? Вот, считайте: палатки — раз, автобус отпустил, не проверил, все ли здоровы, а трое, оказывается, затемпературили — два, дров или ведро угля не догадался попросить у машиниста, чтобы у костра ребята посидели в первый вечер, — три…

— А костер, кажется, есть.

— Где?

— Вон, смотри, — показал Евлантий Антонович на отсвечивающее органическое оконце палатки.

Костер был. Люди были возле него. Была гитара. А почему он, директор, здесь, а не там, где все?

— Пойдем посидим у дымка, — поднялся Евлантий Антонович.

Анатолию тоже до невозможности хотелось к костру, глотнуть дыму, зажмурить глаза и отвернуться, протягивая на ощупь руки к пламени до тех пор, пока оно не куснет за кончики пальцев, а потом ахнуть и потереть ладонь о ладонь.

Но ведь его сейчас спрашивать начнут, почему не было обещанной горячей пищи, почему нет вагончика, почему нет походной кухни и дров к ней? Дров они, допустим, нашли где-то в степи.

— Ну что ж, Евлантий Антонович, идемте посмотрим, чем наши ребята дышат.

Около костра, будто на групповой фотографии: откуда ни глянь — лица в три яруса. Лежат, сидят, стоят. Ни с какого боку не подступишься. И гитара, бедная, гуляет по кругу, дергают ее, кто может и кто не может. Перепробовали запеть с десяток песен, но общей не нашлось: то мотив трудный, то новая слишком, слов не знает большинство, то эту уже не поют, из моды вышла. Вечных песен нет. Александра Македонского все знают. И что он сказал когда-то, знают, и что сделал, знают, а вот какие песни он пел — неизвестно. И пел ли он вообще. Вечных песен нет, и общих песен нет, как не было и нет одинаковых судеб. Схожих — много. Но люди все равно разные все, и обычаи, законы то есть, по которым жили они до этого, были разные. И причины, по которым что-то, где-то и когда-то совершалось, тоже у всякого времени свои, но какую же постоянную власть и силу над характерами и натурами человеческими имеют земля и хлеб, если сумеют они впоследствии объединить их, организовать и привести к новому, отличному ото всех частных и общих, укладу жизни.

— А вы, дядя Федя, не мастер, случаем? — протянули гитару Федору. Протянули над костром, и пришлось взять.

Неделю еще какую-нибудь назад Чамин его и за костер не почел бы. Так. Мигалка. Фитиль. Ни пламени, ни дыму, ни искорок. На лесоповале костры, так костры жгут — дыра в небе прогорает, телогрейкой не заткнешь, и все-таки возле этого маленького экономного костерика ему сейчас было теплей и спокойней.

Федька принял гитару, чуть подался от огня, перебрал большим пальцем струны сверху донизу и обратно, проверяя настрой, ударил по всем сразу и тут же прикрыл ладонью отверстие, как рот зажал.

— Играет человек, видать, — прошептали сзади.

В шепоте какое-то таинство, предчувствие музыки, надежда услышать ее здесь и ожидание. Ожидание. А Федька сидел, зажав рот гитаре, и перебирал в памяти, что он может сыграть и спеть этим парням и девчатам хоть мало-мальски понятное. Перебрал в памяти, перебрал струны, не нашел ничего и все тупее смотрел на потухающий костерок.

— Играйте, чего ж вы гитару зря держите.

— А что вам сыграть?

— Что умеете.

— Боюсь, не подпоетесь.

— Подпоемся! Только попроще что-нибудь.

— Попроще? Тогда, может, «Метелки»?

— Да пожалуйста, хоть веники.

И про веники есть такая песня «Висят веники на бане», но этот, кто сказал «хоть веники», конечно, и не подозревал даже, что есть она, иначе бы не сказал.

А «Метелки»? «Метелки» вполне приличная бесхитростная песенка, пела ее Федькина мать когда-то, и не для кого-нибудь — для себя, потому что голос у Феклы был не ахти, никакой другой песни она не знала, другие у нее совсем не получались, а эту мурлыкала чуть ли не постоянно, временами надоедливо, а гляди-ка ты — вспомнилась тут вся до слова, и Федька с минуту всего, не больше, подбирал ее мотив. Да и какой там мотив? Лады перебирать не надо — бей по струнам всей пятерней потихоньку и пой.

начал Чамин несмело, но вторую строчку уже подхватили все, потому как со второй строчки шел припев. Сам шел.

А когда выяснилось, что припев и есть начало следующего куплета, песенка стала общей.

Анатолия заметили, кивнули, дескать, в круг с нами, потеснились, выкраивая место у огонька, в который бережливо подгребал Вася Тятин колышком огарки таких же колышков.

«Это они не планировку ли жгут», — похолодел у костра Белопашинцев.

А вокруг него пели, дирижируя сами себе.

— Пойте, во песня, — уложился Вася Тятин во время паузы между куплетами, чтобы подтолкнуть, сказать и большой палец еще показать Анатолию.

«Обожди, я вот узнаю, что колышки твоя работа, я тебе спою», — посулил Белопашинцев.

— Всё! В Москву отправляли, — перестал тренькать Федор и посмотрел по сторонам, кому отдать гитару, но хозяин не находился.

— Сыграйте еще что-нибудь…

— Федор Иванович… Масса просит.

— Та… Я не умею ничего больше… лучше.

просил аккомпанемента девичий голос, и напрасно просил: такой лирики уж вовсе не водилось в репертуаре Чамина.

Федор насильно заставил рядом сидящего парня взять у него гитару, поднялся, выждал, когда перед ним расступятся, и ушел в темноту, в пустоту, в степь. Костер кончился, вечер тоже, настала ночь. Первая ночь совхоза «Антей», состоящего пока из четырех палаток.

— Вася, можно тебя на минуточку?--отозвал его Анатолий в сторонку. Кивнул на кучку угольков. — Твоя затея?

— Костер? Д-а-а.

— Где топливо взял?

— А колышки повыдергали.

— А ты представляешь, что полсовхоза вы сожгли? Это же планировка усадьбы сделана была!

— Я не дергал, Анатолий Карпович! Они дергали.

— Кто?

— Все помаленьку. И этот… Метелки вязал который. Да откуда могли мы знать, что они — усадьба. Колышки старые уж, не свежие. Мало их понатыкано по степи? Мы не все, мы оставили…

— Ясно, Тятин. Завтра, с утра, без напоминаний, берите нивелир, берите рейку, шнур — и чтобы к вечеру колышки были.

— И где мы их возьмем?

— Не знаю.

— Я не дергал! Анатолий Карпович! Инициатива только моя. Я нивелир сроду…

— Все, Вася, разговор окончен. Забирай завтра своего Чамина, третьего я найду кого-нибудь. Спокойной ночи.

— Хау ду ю ду! Иду, иду, Анатолий Карпович. А я старшим буду?

— Заместителем моим. Наделал ты мне мороки со своей инициативой.

Возле палатки Анатолия поджидал Евлантий Антонович и тихо, чтобы не все слышали, спросил:

— Расстроился?

— Да ну его. Деятель.

— Ладно, не сердись на него. Такой уж он человечек, этот Вася Тятин: старается доброе что-то сделать, а получается наоборот.

Анатолий хотел возразить, такого не бывает и не может быть, каждый должен думать вперед, что принесет сделанное тобой: вред или пользу, но спорить сейчас об этом не имело смысла — ночь, все устали, все спать хотят.

— Какой день длинный сегодня, Евлантий Антонович. Вам не показалось?

— Показалось. Это потому, что столько перемен произошло сегодня. И в пространстве, и во времени. Обожди, Белопашинцев, скоро короткие дни настанут. И дни и ночи. Времени, Толя, всегда не хватало человеку. Что-нибудь да не успевал он сделать сегодня и не успеет никогда.

— А если успеет?

— Тогда ему завтрашний день не понадобится. Наступит библейский конец света, прекратится всякое развитие и, стало быть, сама жизнь. Но этого не произойдет, не бойся. Всех дел не переделать.

— Но стремиться к этому надо.

— Согласен. А потому — пойдем набираться сил.

В палатку вошел Вася Тятин и стоял, привыкая к полумраку. Спросонок он и при белом свете худо что видел. Исправлять грешки, которые он натворил вчера, Васю подняли рано, а кто — не разобрал по голосу. Поднять — подняли, но как следует не разбудили. Стоит, один глаз откроет, другой закроется. Голова, что атом, который на плакатах «Химия — народу» рисуют: кольца, кольца, кольца. Только без ядра и частицы. Проснулся наконец.

— О-о-о где рай! И почему меня сюда не поселили?

Разглядел среди спящих Чамина, нагнулся и щекотнул пятку ему.

— Б-ба-ха-ха-ха, — захохотал во сне Федор и сел, бестолково уставясь на Васю.

— Доброе утро, крестный отец. Выспался?

— Выспишься здесь. Чего надо?

— Вставай, Федор Иванович. Ответственное поручение нам с тобой.

— Какое еще поручение?

— Да разбивку геодезисты, оказывается, поленились, не довели до конца, так Анатолий Карпович просил закончить. Поговори, говорит, с Чаминым, он мужик бывалый, толковый и хороший знакомый твой. Мой то есть.

— Вдвоем, что ли?

— А нет. Этот с нами. Солдат. Он в артиллерии служил, так вся арифметика ему знакома. Вставай. Управимся по холодку и — досыпать.

Федор часу не спал, показалось ему, и — вставай. Ничего, встал.

Саша Балабанов, — гимнастерка на спине рыбьим пузырем, — горбился уже над привинченным к треноге нивелиром, крутил винтики, крутил черную трубку, крутился сам.

— На тебе инструмент, — Вася задрал тельняшку, выдернул из-за опушки брюк топорик, сунул Федору, тот взял, тут же хотел отдать обратно, да Вася уже и руки за спину спрятал.

— А твой где инструмент?

— Мой? Я старший, зачем он мне. Моя квалификация — колышки подтаскивать, твоя — забивать.

— А колышки где?

— Колышки? — пошел Тятин на цыпочках, дотягиваясь Федору до уха. Дотянулся. — Сожгли мы их вчера, — прошептал и язык высунул.

— Теперь понятно. Ах ты хмырь! — тюкнул Васе тихонько ребром ладони по загривку. — Ну и где ты собираешься брать их?

— Пополам колоть, которые остались.

— Д-да? Вот и коли сам. Бери, бери свою секиру. Привет, солдат! — поздоровался Федор за руку с Александром. Кивнул на прибор: — И что ты видишь в него?

— На, посмотри.

Федор пригнулся, потыкался в окуляр одним глазом, потыкался другим, покрутил лимб, подгоняя фокус по себе.

— Казахская юрта.

— Ну-ка, — отталкивал Вася головой Федькину голову. — Верно, колпак какой-то! Пошли посмотрим.

— Вы что, ребята? До нее километров пять-шесть, коли не больше, — предупредил сразу обоих Балабанов.

— Й-ерунда! Как ты на это смотришь, Федор Иванович?

— Да вообще-то можно бы. Казахи — народ уважительный. Он тебя и накормит и напоит, приди к нему подобру.

— Ну! — заблестели глаза у Васи. — Федор Иванович, я слышал, из здешних мест, он-то наверное знает. Пошли, Сашок.

— А вешки?

— Время вешки расставит, — выдал нечаянно Вася народную мудрость.

Балабанов с минуту поколебался, посмотрел на штабную палатку и… тоже махнул рукой.

— А! Вернемся — сделаем. Прибор куда? В траву спрячем?

— С собой возьмем. Пригодится, — подмигнул Чамин.

— Зачем? Кто его потащит в такую даль? Вы?

— По переменке. Дорогой объясню зачем. Пошли, пока нас не засекли.

Пошли. Не пошли — потянулись сперва: гуськом, пригнувшись, с оглядкой — вдруг вернут. Но с каждым шагом палатки становились все ниже и ниже и скоро совсем сровнялись со степью.

А степь так уж степь — земля с небом сливается и душа с телом расстается. Так потом и напишет Сашка Балабанов сестре в Лежачий Камень: «…а простор тут, сестричка, — душа с телом расстается».

По дороге Федор поучал Сашку с Васей, как держаться и вести себя должны они в гостях, власть постепенно перешла к нему и ответственность тоже, и когда он сказал, что нивелир с треногой сойдет за фотоаппарат, никто не опротестовал такую шутку и не усомнился, что им поверят.

Пришельцев с Марса встречать не высыпало бы столько ребятишек из одной юрты, сколько выбежало встречать этих троих.

— …десять, одиннадцать, двенадцать! — все громче и громче выкрикивал Вася числительные, заканчивая подсчет. — Во, футбольная команда! И один запасной еще.

— Да ты ошибся. Всего-то восемь, — опозорил его Сашка.

— Где? Двенадцать.

— Пересчитай.

— Раз, два, три, четы… пять… семь. Точно, восемь. А мельтешат, как восемнадцать. Ох, шустрые. А что им не шустрить? Степь! Тут уж ни обо что не стукнешься, носись да носись.

Последней из юрты вышла мамаша, что-то сказала ребятишкам, и те разом смолкли и угомонились. Федька морщил лоб, стараясь вспомнить казахское приветствие, которое вертелось на кончике языка и никак не могло слететь. Сказать просто «салем» — неуважительно, что-то вроде русского «але! салют». И поздороваться сначала они должны. Вот задача. Такой пустяк все дело может испортить. Конечно, размышлял Федор, наше «здорово живете» не хуже ихнего «ассалаума-алей…» Вспомнил!

— Ассалаума-алейкум! — почти прокричал на радостях Федька и чуточку наклонил голову.

— Уагалай-кумуссалем, — поклонилась им казашка. — Здрапстуй, здрапстуй.

И все. По одному виду хозяйки можно было догадаться, что к пришельцам у нее совершенно пропал интерес. У нее, но ни у ее детей, которые давно окружили Сашку Балабанова вместе с нивелиром и норовили уже покрутить хоть какое-нибудь колесико или винтик, вытягиваясь на пальчиках.

— Эй, кочевнятки, вы мне тут не нарушите ниве…

— Фотоаппарат, — досказал за Сашку Вася и похлопал его по плечу: — Фотограф.

— Э-э, — насторожилась сразу мамаша. — Патограп?

— Не топограф, а фотограф, тетенька. Понимаешь? Чик — и карточка.

Вася для наглядности поставил два пальца на ладонь и соорудил фигу.

Женщина понимающе закивала и поглядела на ребятишек. Вася перехватил ее взгляд и засуетился.

— О чем разговор? Сделаем. Чикни их, Сашок.

Сашка втянул нижнюю губу в рот и прикусил, чтобы не расхохотаться. Вася вошел в роль, которую по договоренности должен был играть Федор, но Чамин на главную роль в этом водевиле и не претендовал, лишь бы действие шло, а действие шло отлично.

— Давай, мамаша, принаряди свою мелюзгу, а то что это за память получится? Хозяин дома?

Хозяина дома не оказалось. Он погнал отару на дальнее пастбище.

Мать сказала детям по-своему, ребятишки с шумом и криком, как молодые грачата в гнездо, улетучились в юрту.

Из юрты вышла, можно было подумать, совсем другая казашка. В шелковом цветастом платье, в бархатном зеленом жилете, по спине и плечам струился длинными кистями кашемировый белый платок, на груди тремя полукружьями искрились на солнце стеклянные бусы, тяжелые серьги оттягивали маленькие розовые мочки ушей, тускнели старинным серебром браслеты на руках. Она несла самовар с чайником на конфорке, а следом за ней ее ребятишки тащили, кому что велено было: пиалы, сахарницу, блюдца, сливочник, лепешки, сыр, чашки, кувшин.

— С кумысом, — шепнул Федор.

— А ничего пастух живет, да?

Мальчишки, держась каждый за свой угол, выволокли толстую кошму, к ним присоседился Вася, и впятером уже расстелили ее на утрамбованной ровной как стол площадке. Старшая из дочерей, в шароварах и жакете с нашитыми в два ряда десяти-, пятнадцати- и двадцатикопеечными монетами, постелила поверх кошмы узорчатую скатерть, мать поставила на середину самовар, рассадила помощников по возрасту, будто луковиц в грядку натыкала: самого маленького около себя, а там побольше, побольше и старшего с краю.

Сашка показывал знаками то Федору, то Ваське, что надо признаться, обратить в шутку, но оба поджимали губы и уводили глаза под лоб: поздно, брат, раньше надо было или совсем не надо.

— Пойми, дурень, нельзя этого делать сейчас, — зашипел Федор на фотографа, застегивающего ремешок на треноге. — А ну-ка бы до тебя доведись? Или до меня. Я бы за такое морду набил. Выручай, слушай, некрасиво получится.

— Санька! Идея. — У Васи таких идей всегда полная голова. — Ты фотографируй, а мы потом сбросимся на троих и купим настоящий аппарат.

— И потом что?

— Потом опять придем, скажем — не получилось, и тогда уж по-настоящему сфотаем. Дошло?

Совещание у них действительно затянулось до неловкого положения, и Сашке ничего не оставалось, как устанавливать прибор. Установил, сиял с объектива колпачок, надел трубку, похлопал в ладоши.

— Так. Приготовились. Минуточку внимания. Всем смотреть вот сюда, в стеклышко. Замерли! Готово. — Сашка давнул кнопку фиксатора и вытер пот со лба.

— А теперь всех нас вместе, — подсел Вася к кошме и показал Федору, куда кому сесть. — Целинники в гостях у казахской семьи.

— Хоб аст, бисияр хоб аст[1], — заулыбалась женщина.

— Что она сказала? — наклонился Вася к Федору.

— Не знаю. Не помню.

— Как ее звать, спроси.

— На что тебе?

— Надо.

— Назови апа, мама по-нашему.

— Ясно. Что вы сказали, апа?

— Нет, нет, — закрутила головой она, — не апа.

— Аже-е-е! — хором ответили за нее ребятишки и засмеялись.

— Бабушка? Не может быть, — не поверил Федор.

— Такая молодая и уже аже? — не поверил и Вася. — А сколько вам лет?

— Лет? — переспросила казашка и показала сначала пять пальцев, потом десять.

— Пятьдесят? А я больше тридцати или сорока не дал бы. — И к Чамину: — А чего им стариться? Живут, как в туберкулезном санатории: кумыс, воздух, возд-ух, кумыс.

— Чай, — вежливо поправила бабушка Васю, решив, что гость просит сначала кумысу.

— Саня, ну ты чего стоишь, не садишься, особого приглашения ждешь? Садись. Чай пить будем сейчас.

Бабушка лила в чашки густую заварку, ставила под кран самовара, добавляла в чай ложку сливок и подавала гостю.

Пили запашистый фамильный чай чашка за чашкой, ели рассыпчатый розоватый творог иримшик, хрустели баурсаками, напоминающими хворост, разламывали на троих пышные, в ямочках лепешки, облизывали пальцы.

— Хоб, хоб, — приговаривала бабушка-аже, довольная невесть откуда взявшимися гостями, которым, по всему видать, нравилась ее стряпня. Она то и дело посылала старшую внучку за новыми кушаньями, не подозревая, что одного из троих, Федора Чамина, возвращает на родину, к жизни, к земле.

— Карлыгаш! Курт[2].

— Карлыгаш — айран[3].

Федору захотелось самому вспомнить, что такое курт или айран, но думать мешал Вася Тятин. Вася Тятин — это такой друг, который, похоже, начал говорить, только-только родившись, и годам к трем уже божий дар перешел в страшеннейший недуг недержания речи. Особенно на сытый желудок.

— Ты умолкнуть можешь, друг ситцевый? — не вынес Чамин.

— А что? А-а! Обычай. Могу. Когда я ем, я глух и нем.

— Вот бы совсем онемел.

Федор когда-то хорошо знал казахские обычаи, учил в школе казахский язык наравне с русским — и вот перезабыл все с этими большими заработками ни в честь, ни в славу.

— Карлыгаш. Карлыгаш, — твердил он про себя. — Это же, наверно, ласточка. Наверно, ласточка. Конечно, ласточка! Потому что по обычаю казахских племен новорожденный нарекался тем именем, что первое увидит отец, выйдя из юрты. Ласточка. Карлыгаш. Значит, родилась она днем и весной.

Федька рос без отца, и кладбинские ребятишки изводили его до соплей нарочитым аканьем: что ни дурно — то потешно.

— А почто у тебя тятьки нет?

— А где он?

— А с кем он живет?

— А почему не с вами?

— А ты его видел хоть раз?

— А как звать?

— А кто он?

Был кто-то, а кто — Фекла скрывала от людей и мальчонки.

— Мам! А кто мой папка?

Мать или отмалчивалась, сжав губы, чтобы не зареветь в голос с сыном, или, захохотав вдруг, притискивала его к упругой груди, неистраченной, сильной, готовой выкормить с десяток таких сынков и столько же дочек, целовала Федю в макушку и приговаривала:

— Глупышка-торопышка ты мой. Да я ж тебя в баньке на полочке нашла. Маленького-маленького. А ты вон уж какой вырос. Зачем нам папка теперь? Мы без папки проживем не хуже.

А Федьке нужен был отец. У всех есть, и у него должен быть. И тогда он выдумал отца, сделав его, вспомнить смешно, кем: моряком. Потому моряком, что ни моря, ни флотских Кладбинка, сколько она стоит на земле, в глаза не видела, кинофильм «Мы из Кронштадта» привезли потом, и Федька мог сочинять что угодно, не боясь разоблачения.

— Врешь, это не так, никакой не моряк твой отец.

«Врешь» не говорили, но верить плохо верили по той же самой причине, что никто из кладбинских за всю историю не видал ни морей, ни кораблей, ни капитанов. Его россказни слушали как сказку.

Кино «Мы из Кронштадта» приехало потом, сперва приехали в Кладбинку казахи. Понаехали на верблюдах, на лошадях, в кибитках, с барахлом и ребятишками, целым аулом. Приехали, чтобы помочь колхозникам убрать урожай. Хлеба уродились невпроворот, особенно овсы стояли, что камыш, на подводе заедешь между полей — дуги не видать. Рвались полотна, выкрашивались зубья шестеренок, изматывались лошаденки, осыпалось переспелое зерно. И повадились дождички. На корню оставить — пропадет хлеб, и свали — пропадет. Как хромого не ворочай — одна нога короче. Хлеб в овины надо было свозить и сушить. Иначе он прорастет или сгниет. А возить не на чем. И поскакали верхами председатели колхозов с бригадирами по аулам — выручайте, братья-казахи.

Казахи обосновались было на площади возле глинобитной церквушки без крестов, развернув огромный белый зонт, но зонт этот оказался невидалью не только для ребятни, а и для взрослых, каждый считал своим долгом постоять под ним, и скоро их налезло туда полдеревни, так что к вечеру уже пришлось кочевникам отказаться от обычаев и привычек и переселиться в бывший поповский дом, не занятый никем из принципа.

И зачастил Федька Феклы Чамихи бегать в поповский дом к казашатам, потому что сочинять каждый раз разное про несуществующего отца-моряка он уже не мог ничего, выдохся, а эти не расспрашивали ни о чем. Они просто играли в аул-аул; мастеря юрты из щепочек и газет, из газет же выстригая лошадей и верблюдов. Лошадок им рисовал русский дед, верблюдов — казахский, похожий на русского сердцем и руками. И Федька пил, не брезгуя, кислое кобылье молоко, тут же получив за это прозвище Тель-туяк[4], ел вареную конину — махан и дрался на стороне казахских мальчишек, когда кто-нибудь из русских мальчишек срывал с жакета казахской девчонки монетку. И стали тогда свои деревенские дразнить его Федька-киргиз. Ну и пусть.

Перед отъездом и по случаю завершения уборки казахи устроили той и наравне со взрослыми на торжество пригласили русского Петьку, то есть его, Федьку. Петькой он стал потому, что в казахском языке звуков «эф» и «вэ» нет. Да и какая разница: Петька, Федька. Главное — почет. И кому? Такое не забывается. На что уж не словоохотливой была Федькина мать, и то каждую тетку останавливала:

— Слыхала? Федюшку-то моего… Во-во. Как большого.

Правда, сидел Федька не за большим тоем и не возле юрты, как сейчас, а в детской комнате бывшего поповского дома, но все остальное было так же: и кошма, и скатерть, и пиалки, и «самаур» с чайником на конфорке, и дедушка-казах подарил ему тогда под одобрительный гвалт ребятишек сшитые по мерке настоящие казахские сапожки с высокими и широкими голенищами.

Потом он посмотрел кино «Мы из Кронштадта», нажив себе мечту о матросской тельняшке. Она была ему прости необходима, чтобы доказать кладбинским пацанам — есть у Федьки отец! И не кто-нибудь — моряк: видите, рубашку свою в подарок послал. Вот она! Чужой дядя не пошлет.

Дружба с казахскими ребятами, дареные сапоги, кино и мечта о тельняшке были пусть маленькими, но заметными уже вешками, которые расставило время в Федькиной жизни, и по вешкам этим можно было прийти обратно к земле и людям. Надо было идти.

Идти прямо отсюда, от казахской гостеприимной юрты.

— Жай?[5]

Застыла бабушка с поднесенной к губам чашкой, умолкли, прислушиваясь, все восемь ее внучат. И даже Вася Тятин замер с открытым ртом, не насмелясь выпустить из него последнее слово начатой фразы. Но слышно ничего не было, только земля вроде бы чуть-чуть подрагивала.

— Нит, трахтар-га, — успокоилась казашка и отпила чаю.

— Что? — Сашка Балабанов вскочил на ноги, подбежал к нивелиру, забыв, что он «фотоаппарат», развернул трубку в ту сторону, откуда они явились. — Точно. Вагончик нам привезли.

— Э-э?

— Домой, говорю, бабуся, нам пора.

Уходить им действительно было пора, там могли хватиться, если не хватились уже, и пуститься в розыски.

— До свидания, бабушка!

— Хош аже.

— Хош, хош, агатай, — поклонилась Чамину казашка, но тот вместо ответного поклона нахмурился и, повернувшись, зашагал в степь.

Назвала Чамина старая женщина старшим братом — агатай, а он… обманул. Не оборачиваясь, плелись за ним и Вася Тятин, и Саша Балабанов. Им тоже было стыдно за этот глупый фокус с фотографированием, который наверняка разгадала добрая бабушка-аже. Против чего угодно может устоять человек, только не против доброты.

Никто из троих не оглянулся, а потому не мог видеть, как из-за юрты вышел Евлантий Антонович с фотоаппаратом на ремешке, как старшая внучка Карлыгаш — Ласточка — провожала их взглядом, бороздя перед собой носком башмачка черту, через которую она никак не решалась перешагнуть теперь, сразу же вслед за ребятами, но обязательно перешагнет потом.

Ни больших, ни малых одинаковых судеб нет. Схожих — много. Очень много. Но люди все равно разные все, потому что законы, писаные и неписаные, обычаи, нравы и климат даже создают условия, в которых жили, живут или хотят жить они, разные везде, а стало быть, и причины, заставляющие пересматривать эти условия, давать оценку и задумываться о перемене жизни, у всякого свои.

Иван да Марья из Железного своего в какой-то «Антей» переметнулись, как людям казалось, совсем безо всякой выгоды для себя.

— И какого лешего не жилось им тут? — судачили по селу. — Хозяйство не последнее, дом — новый.

— Не хотелось, стало быть, хоть и в новом доме, да по-старому жить.

— Ой, да хрен на редьку менять — только время терять. Не все равно, где землю пахать! Плуг везде плуг, не балалайка.

— Пахари разные.

— Да так-то оно так.

Краевы, Иван да Марья, можно сказать, с целины на целину переметнулись, потому что в их Железном такой ли целинный совхозище впоследствии разросся, что и не верилось: миллионами доходов ворочал. Но Краевы ждать последствий не стали, они вообще никогда ничего не выжидали, а делали, как обстановка и совесть подсказывали.

Вернулся Иван Краев из рейса поздно, поставил автобус в ограде, сели они ужинать с Марьей, Марья одна без Ивана за стол не сядет, зная, что он должен приехать.

— А что, Маша, если мы в «Антей» переберемся?

— Ку… — И закашляла, поперхнулась. — Куда, ты сказал?

— Совхоз так целинники назвали. Ну, которых я встречал-провожал сегодня.

— На вот. Предложили, что ли?

— Нет, сам дорогой надумал.

— Он надумал. Нужны мы им.

— Маша-а-а, нужны. Ты бы поглядела на них. Ребятишки и ребятишки. И все из городов. Я уверен, заставь любого лошадь запречь — он ее головой к телеге заведет.

— На вот. — «На вот» у нее заменяло все междометия и частицы.

— Ей-пра не вру, Маша, нисколько. Поедем. Можно, сперва я, потом тебя с хозяйством перевезу.

— Нет уж, Ваня: на печь вместе и в путь — оба.

И, навязав по узлу пожиток первой необходимости, оставили хлев, огород и домашность на попечение добрым людям и на диво всему селу. Не зря их звали иван-да-марья. Есть такая трава семейства фиалковых.

Село, где родились, гусят вместе пасли на задах за камышовыми изгородями, учились в одних классах за одной партой и поженились потом Иван да Марья, называлось Железное, круглое и мелкое, как сковородка, соленое озеро — Железное, колхоз — тоже так. Все железное, но железного там было мало. Деревянного было мало, пласты, камыш да саман. Саман — это чуть ли не химическое соединение глины, соломы и свежего конского помета, равное по прочности бетону марки «100», недостатка в реактивах не ощущалось ни в какие времена — лепи да лепи. Вот и лепили-мазали из того самана все подряд, начиная с церквей и кончая предбанниками. Степь. И земля вокруг Железного, грех жаловаться, родила не хуже, если не лучше, чем в Лежачем Камне, сей хоть пшеницу, хоть рожь, хоть рукавицу-шубенку вовремя под пласт положь — к осени нагольный тулуп вырастет, но колхоз был настолько далек от районного центра, насколько председатели колхоза от земли. На председателей Железному не везло, и хозяйство при последнем из них до такой степени захудало, что на весь гужевой транспорт один полный комплект сбруи остался, лично председательский. Снасть эта — дуга, хомут, уздечка, вожжи, седелко с подпругой, тяж и кнутик — висела каждая на своей спице, и не в конюшне, а тут же, в председательском кабинете, и если припадала нужда ехать куда-либо не самому председателю, то выдавал он порученцу упряжь под расписку. Тут жили, как песню пели: все кругом колхозное, все кругом мое. И невдомек никому, что сами у себя тащат.

Поженились Иван да Марья рано, едва по восемнадцати исполнилось им, и война шла еще. Война идет, а люди любятся, потому-то жизнь и сильнее смерти. Поженились, едва родители согласие дали на это. Заняли ничейную избу-самануху и стали жить, муж да жена.

Смирились и дали согласие на их супружескую жизнь дорогие родители только после того, как испробовали все средства отговорить Ваньку с Машкой до лучших времен. Война шла.

— Ты вот подумай только своей головой, сынок, — убеждал жениха отец. — Допустим, женился ты сегодня, завтра уж она дитя ждет, послезавтра тебя в армию взяли.

— Не возьмут. У меня бронь.

— Бронь твоя бумажная, Ванька. Не забывай. Смотри, какая жуть на фронтах творится. Так что вполне загреметь можешь. А там ведь стреляют.

— И я буду стрелять.

— Стрелок. Маму кричать ты будешь.

— Шиш я закричу. Я…

— Не огрызайся, слушай, что батька говорит. Заякал, Яков. Убьют тебя — куда она потом с дитем, кому нужна? Работников в семье убудет на одного, едоков на два прибудет. Не выгонишь: сноха, внук. Родная кровь.

— Вон чего боитесь вы.

— Боимся, сын. Время такое.

Этого же приблизительно опасались и Машины родители. Те вовсе старики уже. Марья у них самая младшая, заскребыш, говорят в таких случаях. Когда она родилась, Спиридон призыву на войну уже не подлежал, из возраста вышел. Из призывного возраста военного времени вышел, а детей строгал. И не только своей Лукерье. Дочь осуждал:

— Это ладно, Машка, — жужжал Спиридон, — коли у Ваньки любовь. А коли побалуется да оставит тебя и с пузом, и с носом? Что тогда запоешь? На-ка, мамка, покачай, получилось невзначай? Чтобы не видал вас больше вместе! И на лбу запиши.

Марья слушала отца одним ухом, другим свое вела.

— Спиридон! — начали доносить люди. — У тебя где глаза? И у тебя, Лукерья.

— А ш-што?

— А то, ш-што, — передразнили, — женихаются Ванька Филимона Краева с вашей Манькой почем зря. Не согрешили бы до времени, если не грешат уже. Ты вот послушай, какие речи они ведут. Покарауль.

Спиридону с Лукерьей караулить доченьку недосуг, в поле с утра до ночи, но коли уж посторонние люди начали пальцами в глаза тыкать — дело не просто. И, превозмогая сон и усталость, поковылял Спиридон задворками к ничейной саманухе, где собиралась на игрища сельская молодежь. Хватило терпения просидеть под камышовым плетешком, пока все парни и девчата не разошлись по домам. Все разошлись, парочка осталась. И целуются-целуются, слышно, возятся на завалинке. А время за полночь! Спиридон сидит, ждет, что из них дальше будет. Немного погодя зашептались:

— Вань… Не надо.

— Почему?

— Когда поженимся, тогда.

— Да ну-у. Скорей оженят.

— Не-ет, Ваня. Здесь нельзя. Увидят.

— Да кто увидит? Спят все. Ну пойдем тогда к мельнице.

— К мельнице? Ну пойдем…

— Ах ты, вертихвостка поганая! — выскочил Спиридон с камышиной из засады. — Я тебе, сучка, покажу «пойдем»!

А чего он покажет? Дочери — восемнадцать, отцу — шестьдесят восемь. Разбежались Иван да Марья, как пара зайцев, один в одну сторону, другая — в другую.

— Уфитилила, холера! И про мельницу забыла! Явишься!

Мария одна домой не пошла, дождалась брата с вечерок. Андрей догуливал последние деньки, отпущенные ему на поправку после госпиталя, и тоже просиживал на чьей-то завалине до третьих петухов. Легкое ему прострелили, а сердце-то целое.

— Машка? Ты чего, дуреха, не спишь?

— Тятьки боюсь.

— Попалась?

— А! Снаушничал кто-то. Сам бы он не догадался следить.

— Ладно, не тронет.

Андрей был в курсе всех любовных дел сестры и сразу догадался, что к чему, пообещал заступиться, чуть чего. Маша и в детстве частенько спасалась за братовой широкой спиной, как за китайской стеной, а теперь уж и вовсе в обиду не даст: одинаковой меткой мечены.

При сыне-фронтовике Спиридон дочери и слова не сказал, а утром, опрокинув ведро с удоем, вытащил ее за косы из-под коровы и отходил тут же в пригоне колхозно уздой — три дня ела стоя. А на четвертый убежала к Ване своему на полянку возле ничейной избы.

На полянке, вызванная в круг, сплясать как следует не сплясала, но частушку спеть — спела:

Частушка с переиначенной в похабную третьей строчкой доползла сначала до ушей Лукерьи, Лукерья, ужаснувшись, пересвистнула Спиридону:

— Ты послушай, отец-батюшка, какие песенки наша доченька попевает.

И пересвистнула, матерщины не постыдилась.

— Кто тебе сказал?

— Нашлись люди.

— То не люди — сволочи.

Но как ни отзывался Спиридон о заушниках, а нравы села Железного он соблюдал и, остервенев, так добавил на готовое, что девчонка полмесяца лежмя лежала книзу лицом. Будь Железное поближе к следствиям — не избежать бы Спиридону суда на старости лет. Заместо судьи вырос на пороге Иван и без всякого суда и следствия вынес условный приговор:

— Еще хоть раз пальцем тронешь — подожгу. Де-д Спи-ри-дон.

— Ох ты, поджигатель мировой войны еще один явился, — пошел на попятную Спиридон и на прозвище не обиделся. Дедом Спиридона начали звать с тридцати лет после того, как прихватила его Лукерья у вдовушки, а у дочери вдовушки этой дети были уж. — Подожгешь, значит. А где ты спичек возьмешь?

Иван задумываться не стал, где он, верно, спичек возьмет, — Иван скоро ответил:

— А спичек и не понадобится. Ударю крысалом — и тилим-бом, тилим-бом, загорелся кошкин дом.

И загорелся бы, С Ваньки сбудется, в Филимона удался. Спиридон без Ванькиных запуг перетрусил не на шутку: ну-ка напишет кто грамотный куда следует. Живо найдут. Ни распутица, ни даль не спасут. Найдут. И закон, и статью, и срок, и место. Россия вон какая большая.

— Поднимется Машка — сходитесь и живите. Хоть черти вас бейте тогда. Ваша взяла, — поднял руки вверх Спиридон.

— А скоро она поднимется?

— Картошку садить поднимется. Дело забывчиво, тело заплывчиво. Эй! Невеста! Довольно притворяться, сватать пришли. Не слышит. Встань, покажись, а то жених тут сомневается, все ли при тебе, не отбил ли чего отец.

Мария все слышала. И огороды еще не пахали, еще только-только заохальничали с курами петухи во дворах, сошлись, не сговариваясь, Иван да Марья в ничейной избушке да там и заночевали. Спали они или нет в ту ночь, одни саманные стены знают, но что стали Иван с Марьей мужем и женой — утром знало уже все Железное. И понесли молодым супругам ближние и дальние соседи, кто чашку, кто ложку, кто домотканую положинку. Миром сгинуть не дадут.

И зажили они — шагу один без другого не ступят. Иван — на трактор, Мария — на плуг.

— Вот это любовь! — завидовали им молодые и старые. А больше всех — вдовы. Потом привыкли. Люди ко всему привыкают.

Вспомнили и снова заговорили про них, когда Краевы с кузовками в руках прошли по Железному к перекрестию дорог за поскотиной, чтобы выпроситься на первую попавшуюся попутную машину или трактор, лишь бы в том направлении, где стоят посреди степи четыре палатки и воткнуто в землю знамя пионеров Железновской неполной средней школы.

— Вот это, бабоньки, любовь!

— Как в книгах.

— Одно слово — Иван-да-Марья.

Иван-да-Марья стало их общим именем, и по-за глаз их не разделяли, хотя имелся в виду который-нибудь один из них. В таких случаях на первое место ставился тот, о ком шла речь.

— Кума-а! Ты куда разогналась так, летишь?

— К Марье-да-Ивану. Соль кончилась.

Соль, когда случались какие перебои с ней, выпаривали из озерной воды в огромных жестяных противнях на умеренном огне, препарат этот имелся почти у каждого. Но перезанять соли к Краевым бегало все село, потому что Иван с Марьей никогда не ссорились, да что ссорились — голоса друг на друга не повысят, то, стало быть, и соль не рассыпали (по старому поверью, просыпанная соль к ссоре), и она у них всегда водилась.

Жили молодые дружно и спали тесно, а детей не было. В ком причина крылась — неизвестно. То ли в Иване, то ли в Марье. А скорее всего, в спиридоновой нравственной выучке. Зря тогда Мария вылежала лежкой две недели? Бесследно ничто не проходит. Но в первые годы жизни Иван да Марья до причин не доискивались, бездетность их особого беспокойства не вызывала. Наоборот, оба радовались втайне, что нет никого, пока на ноги не поднялись.

— Ребеночка бы нам теперь, Ваня, — нет-нет да и намекнет, краснея, Марья. — Уж всем, кажется, обзавелись.

— Рожай.

— Рожай. На вот. Я-то рожу, ты не хочешь.

— Успеем. Никуда наши дети от нас не уйдут.

Уходят. Время — это не та дорога, по которой можно вернуться назад.

И завздыхали, заворочались супруги длинными зимними ночами в новом деревянном пятистенном доме, заперешептывались, хотя и не подслушивал их никто, ни свекрови, ни тещи, одни сами себе хозяева живут.

— Ты что ж это, Маша, сыночка мне не несешь? — невольно заикался Иван на «мне не не…» — Съездила бы в районную больницу.

— Зачем? Я женщина здоровая. Тебя вот почему не то ли на фронт, даже на службу не призвали? Дефект имеешь?

— Я-я-я?!

— Не шуми.

— Я на брони был. Ты только посчитай, сколько у меня специальностей. Тракторист — раз, шофер — три…

— Два, — не дала приврать Мария.

— Пусть — два. Молотобоец… кузнец почти — три. Кузнец — три…

— Не шуми.

— Ш-шесть ремесел имею. Без меня колхоз вовсе бы закуковал.

— Колхоз не закуковал бы.

— Ну, председатель.

— Да председатель наш, кажется, откуковал уж свое.

Разговор свернул вбок, но, поблукав по кругу, как слепая лошадь, возвратился все к тому же: к детям.

— Может, из детдома ребеночка возьмем?

— Возьмем, а вдруг свои пойдут?

— Ну и хорошо. Всех прокормим, не волнуйся.

— Есть тут Белопашинцев?

Через поручень лесенки переломился высокий парень, заглянул в вагончик с одного боку, зашел с другого. На парне комбинезон, расстегнутый до пояса. Разгар лета.

— Есть, есть! Входите, — ответил за Белопашинцева Евлантий Антонович.

Парень шагнул чуть ли не сразу на верхнюю ступеньку — раз, склонился в дверях — два и перед агрономом уже — три.

— К нему, к нему, пожалуйста. Он Белопашинцев.

— Путевочку отметьте. Здесь вот распишитесь за «прибыл», здесь — за «убыл».

— Что привезли?

— Читайте. Рамы оконные. Оконные коробки. Косяки. Ша… пингалеты. Комплект, в общем и целом. Теперь регулярно повезем.

Белопашинцев расписался в накладных.

— И еще вот, — подал шофер конверт.

Шофер стряхнул с кончика острого носа капли пота, дернул плечом, попутно вытер о него подбородок, рассортировал, какие бумажки оставить, какие забрать. Пока сортировал — на носу и подбородке опять уже по капле пота висит.

— И духота ж у вас! Выньте стекла. И пауты[6] насквозь пролетать будут. Ишь ведь сколько их скопилось, паразитов.

— Я так и знал!

Анатолий, не дочитав до конца, подал письмо Евлантию Антоновичу.

— Что ты знал, Карпович?

— Да что придется отстаивать нашего «Антея». На исполком приглашают.

— А ты как думал? Само ничто не утверждается. Поедешь?

— Обязательно. Вы… товарищ шофер, — извините, фамилию вашу опять забыл, — машину под погрузку поставили?

— Та-а-а. Разгрузили уж. Как в морском порту. И ведь все в тельняшках. В глазах рябит, крутятся ребята. Никакой тебе проволочки.

— Тогда поехали, земляк. Еще рейсик успеем сделать?

— Сюда? — Шофер прищурил один глаз, растопырил пальцы обеих рук. — Значит, так: порожняком два по два с половиной — пять часов, — сжал левую в кулак. — И с грузом два по два с половиной — пять, — сжал правую, получилось два кулака. — Десять. И пусть час на погрузку — одиннадцать. Успею. Поместимся как-нибудь.

Фамилия у шофера была простая: Узлов. Но запомнить ее Анатолий никак не мог потому, наверное, что узловатого в этом простом высоком парне не было ничего. Он как обыкновенный складной деревянный метр состоял из шарнирных соединений, расположенных во всех плоскостях и под разными углами. Ему больше соответствовала бы фамилия Углов: сплошные зигзаги. И кабина, рассчитанная на троих, для одного его была узка, низка и коротка. Руль, казалось, лежал на коленях, локти торчали от дверки до дверки, и Анатолию, чтобы не мешать шоферу, пришлось как следует потесниться.

— Так вот почему вы сказали: поместимся как-нибудь, — начал разговор Анатолий, чтобы с чего-то начать.

— В армии двойную норму питания получал, — повернулся к пассажиру Узлов. И то на секундочку, на секундочку, потому что дорогу еще нельзя было назвать дорогой. Так. След. Видно, что проехали здесь, кому как вздумалось. Колея часто и неожиданно разбегалась на две, на три, на четыре развилки, и надо было решать задачу, который из них короче окажется по формуле — путь равен произведению скорости на время — почитаемой Узловым за главную формулу. Поэтому он как придавил педаль газа к полику кабины ботинком сорок последнего размера, так и держал ее. Но машина шла плавно, настолько плавно, что если закрыть глаза или смотреть не под колеса, а вдаль, на горизонт, то можно было подумать — вообще еле-еле ползут они. Изредка-изредка где прозевает ямку и сбрякает пустой кузов.

— Оп, — скажет шофер и почти ляжет грудью на руль, вытянув голову на тонкой шее к самому лобовому стеклу.

— Скорость любите.

— Так ведь век нынче скоростной. Нам бы дороги да новенький ЗИС, — продекламировал Роман строчку из шоферской песенки.

— Кстати, о дороге, — оживился Белопашинцев. — Вот бы шофер. Да?

— Ну.

— А вы можете объяснить, почему грунтовые дороги не прямые, а…

— Криуляют, — подсказал Роман.

— Да. Например, вот эта, по которой мы едем. Скажите, можно было ее проложить, как струну натянуть между районом и нами? Степь везде одинакова, что здесь, что десять, сто метров в стороны.

— Как сказать, товарищ директор. Для вас, может, степь и везде одинакова. Под плуг. А наш брат шофер под колеса смотрит: где тверже, суше и ровней. Вот и накриуляли. Прямо пусть самолеты летают. Им — воздух, нам — земля. А на земле прямых дорог нет и не будет. Чтобы вот как в физике на рис. номер такой-то по линейке от пункта А до пункта Б. Это еще терпимо. Осенью вот дожди пойдут — вот уж накриуляем. Без асфальта по здешней местности и почвам нам гибель, а Дорстрой пока не шевелится. Оп! Опять ямка. Не видать ни черта из-за травы.

Шофер умолк. Да Анатолий уже плохо и слушал его. Вдали заблестели стеклами дома райцентра, и надо было подумать, как лучше ответить на вопрос, который наверняка зададут ему.

— Вас куда доставить, товарищ директор?

— К исполкому. Вообще-то сначала в райком не мешало бы зайти…

— А это все в одном здании.

— Отлично. Вы, на всякий случай, заверните за мной потом. Я постараюсь к тому времени освободиться. А то вдруг…

— Завернем. Мы понимаем.

Роман выключил скорость, убрал с педалей ботинки. Машина докатилась до кирпичного дома с палисадником вокруг и остановилась сама против дверей с алыми досками-указателями по бокам.

— Все. Приехали. Райком — направо, исполком — налево. Не волнуйтесь! — крикнул уже вдогонку Узлов. — Мы обязательно заедем. И подождем.

— Забавный парень, — улыбнулся Анатолий, поднимаясь на широкое крыльцо со ступенями на три стороны. — Он это «мы» произносит, как Николай Второй, наверное, не произносил.

В коридорах — никого. Ни справа, ни слева. Прошелся вдоль райкомовского крыла — никого. Все кабинеты закрыты, и только в замочной скважине двери с табличкой «Грахов М. П.» торчал ключ.

— Вам кого, молодой человек?

Анатолий оглянулся. В том коридоре стояла женщина тоже в очках, а молодая или старая — не видать на свет.

— Вам кого? Все на исполкоме.

— И я на исполком приглашен.

— Опаздываете, товарищ. Фамилия?

— Белопашинцев.

— Скорей, скорей, спрашивали вас уже.

Анатолий на ходу поправил галстук, вытер платком лицо и лоб, слегка поклонился пожилой секретарше, извиняясь и здороваясь одновременно, тихонько приоткрыл дерматиновую дверь кабинета председателя исполкома и, почти не замеченный никем из собравшихся на заседание, опустился на крайний стул. Не обратили на вошедшего особого внимания еще и потому, что только что закончилось обсуждение чего-то важного, само собой наступил маленький перерыв, все переговаривались, некоторые доспаривали шепотом. Белопашинцев не знал никого, его никто.

— Прошу внимания, товарищи, — поднялся председатель. — Следующим вопросом повестки дня у нас — присвоение наименований новым улицам, поселкам, учреждениям, организациям. В алфавитном порядке первым идет «Антей». Представлены ходатайство и протокол собрания…

— Митинга, — несмело поправил Анатолий.

— Да, да, митинга, верно. У членов исполкома возникли некоторые возражения по этому поводу, и мы приглашали сюда директора данного совхоза, чтобы заслушать мотивировку выбранного наименования и согласиться или не согласиться потом с товарищами целинниками, но директора почему-то нет. Не явился.

— Здесь я, — встал Анатолий.

Сколько глаз — столько взглядов. Одобрительных, недоумевающих, снисходительных, насмешливых, просто любопытных.

— Товарищ Белопашинцев. Объясните нам, если можете, почему вы назвали так совхоз? Почему вы решили, что «Антей» самое подходящее, что ли.

— Не я решил — коллектив.

— Хорошо, пусть коллектив.

Анатолий достал платок, выигрывая время, выбрал уголок посуше, промокнул им под дужками очков, скомкал, спрятал в кулак и убрал руку за спину.

— Значит, так. Незадолго до высадки рассказал ребятам наш агроном… Евлантий Антонович. Может, кто знает, он когда-то работал в этих краях.

— Кто? Евлантий Антонович или Антей?

— Евлантий Антонович, — улыбнулся Белопашинцев. — Рассказал миф об античном герое Антее, который был сыном богини земли Геи и бога…

— Послушайте! Товарищ! Простите, что перебила, но зачем вам понадобилось называть именем Антея наш советский совхоз?

— Можно продолжать? Спасибо. Во-первых, ваш «советский совхоз» говорит о том, что мы, сложносокращая слова, упрощаем их значение и смысл. А то и вовсе забиваем, как вы, например. А значение и смысл нашего Антея в том, что он сын земли, — богиню отбросим, потому что Гея и есть по-гречески земля, — и никто не мог победить его, так как мать-земля придавала ему все новые и новые силы. Я прошу извинить меня, что не по тексту рассказываю… Волнуюсь. Но смысл тот же.

— Минуточку! А вот вы сказали: по-гречески. Опять же по-гречески, не по-русски.

— Да хватит вам, Матрена Васильевна, — начали переходить на сторону Белопашинцева.

— Нет, нет, я отвечу и на это. Скажите: Спартак — русский? А сколько его именем названо улиц, предприятий, спортивных обществ. Это символ. А символ многонационален. Да возьмите наших северных соседей — Челябинскую область. Там есть деревни с названием столиц и городов европейских государств: Варна, Лейпциг, Фершампенуаз, Варшава, Париж и даже Берлин. И в этих названиях наша, русская история. И я прошу исполком утвердить «Антей».

Анатолий оглянулся, чтобы не сесть мимо стула, и не видел, кто сказал: «Ай да молодец парнишка». И пока председатель подсчитывал голоса, шепнул соседу:

— Кто это сказал?

— Секретарь райкома. Грахов.

— Первый, — вспомнил он табличку на дверях кабинета «Грахов М. П.».

Сосед покачал головой, ага-ага, дескать, и даже привстал с поднятой рукой:

— Я еще «за»!

— Вижу, вижу. Я вас сосчитал уже. Ну что ж, товарищи. Будем считать, что земля родила еще одного Антея — казахстанского. Поздравляю вас, Белопашинцев. Можете идти, если торопитесь.

По справочному пособию у слова «работа» один-единственный синоним — «труд». До обидного мало. Подумать только, что сущность более чем десяти тысяч профессий, имеющихся на земном шаре, определяется всего-навсего двумя словами: работа и труд. Когда-то, может быть, когда человек работал, чтобы прожить или выжить, этого было достаточно. Теперь — нет. Теперь наш синонимический ряд должен быть продлен. Уже продлен. Работа, труд, дело, созидание, творчество, искусство, героизм. В этом — мы. В этом наше развитие, наше отличие, наша общественная формация, жизненные процессы, взаимоотношения, взгляды, понятия, смысл. В этом наше время и наша страна. Труд — величайшее из искусств.

Ваня Шатров простой сельский кузнец, а если надо, не только подкову — и кленовый листок откует. Чтобы работать, тоже призвание нужно иметь. А то и талант. У каждого человека есть талант, совершенно бездарным никто не родится, да не каждый находит, в каком деле его талант таится, потому как более десяти тысяч профессий на земле.

Десяти тысяч должностей в Лежачем Камне, пожалуй, не набралось бы, а с десяток это уж точно переменила Шурка Балабанова. И женских и мужских. И ни в какой из тех десяти должностей не то что премии к празднику — обычной благодарности не заслужила она за все время. Напрасно Шурка искала себя в списках отмеченных, перечитывая колонки фамилий на колхозной доске приказов и объявлений. Искала и на букву «Б», и на букву «Г». Ни там, ни там. И, не найдя себя, пошла Шурка ловить где-нибудь на узенькой дорожке Наума Широкоступова. Одного. Без свидетелей чтобы. Поймала за папку для бумаг:

— А ну-ка стой, председатель! Тут ты меня не обойдешь. Ты какого лешего опять Балабанову пропустил, в поминальник не записал? Или рученьки поотсыхали бы?

Огорошила вот так вот, хоть стой, хоть падай, и посмеивается. Председателю горох Шуркин недосуг собирать.

— Ты, Балабанова-Галаганова, говори яснее, что тебе нужно.

— Сейчас прояснится, тучка пройдет. Почему благодарность хотя бы не вынес мне к Женскому празднику?

— За что?

— Вот так хрен! Короче морковки. За красивые глазки, если уж на то пошло, если я, по-твоему, не работаю.

— Да как тебе сказать, Александра? — задумался Наум. — Работаешь, конечно. И работенку твою можно бы отметить, но… Сама посуди. Издал я, допустим, приказ: объявить благодарность. Или, допустим, того хуже, в смысле, лучше, занести на доску Почета. Кого?

— Ясно кого — меня, Александру Тимофеевну.

— Это-то ясно, что Александру Тимофеевну. По специальности кого? Р/Р? — Написал, как на воде вилами, председатель.

— А что это за эрэр?

— Ну, разнорабочая, значит.

— Нетушки уж, Наумешко Сергеевич, эрэр печатайте против своей фамилии.

— Во видишь! На разнорабочую ты не согласна. А техничка?

— Тогда уж лучше механизатор широкого профиля пиши. Эвон сколько агрегатов обслуживаю: голик, тряпка, совок, швабра, поганое ведро. Техничка!

— Но ты понимаешь, что нет у нас другого легкого труда! — начинает сердиться Широкоступов.

А Балабанова посмеивается да еще и подмигивает:

— Я не виновата, Наум Сергеевич, что мне рожается.

— Галаганов твой виноват. Придется ему выговор объявить с занесением в личное дело.

— Объяви. Ему — выговор, мне — благодарность. И все мои титулы перечисли.

— Э-э-э. Этак на вас бумаги не напасешься.

Шурка перехватила председателя на полпути между складом горючего и конторой. Бугорок. Ни кустика, ни деревца. Голо, как на умном лбу. Поземка тянет, течет. Того и гляди поплывешь. Балабанова на правах женщины держалась к ветру спиной, Широкоступов — лицом.

— З-заморозила ведь ты меня, Александра.

— Да ну? Не может быть. Вон какая грелка у тебя под пазухой, — чуть не выдернула она папку для бумаг, еле успел прижать. — Сейчас посмотрим, заморозила или нет. Сними-ка варежку.

Наум снял.

— А теперь сведи большой палец с мизинцем. Свел.

— О-о-о, живой еще, концы с концами сводишь. Тогда стой.

— Ты скажи толком, Александра, ты чего от меня добиваешься?

— Работу, которую бы заметили, а не подать, поднести, помыть, подмести.

— Мало ты их просеяла, работ? И хороших и плохих. Как худое решето, в котором ни зерно, ни охвостье не задерживается.

— Значит, не по нутру, вот и не задерживаются. Мелкие, значит.

— Я где тебе крупную возьму? Все вакансии заняты.

— Нетушки уж, не все. Моя осталась. Чтобы только минимум трудодней натянуть, я так работать больше не хочу.

— Так чего ж ты тогда с минимумами своими в передовые лезешь да еще и поощрения требуешь, морозишь… морочишь тут на морозе голову и мне и себе.

— А так.

— Вот мы и дотакались наконец, Александра Тимофеевна.

— Дотакались, слава богу, Наум Сергеевич. Спасибо вам.

— Не за что.

— Как это не за что? Есть. За керосинчиком вот пошла, — выпростала Шурка литровое горлышко из кармана мужева полушубка.

— К Семену, что ли?

— Нет, к деду Егору. Он покладистей.

— Б-баламутка ты, Балабанова. На кой тебе керосин?

— Пригодится. Электричество у нас до полночи только горит.

— А что тебе за полночь-то делать?

— Мало ли какая охота придет. Вы уж на всякий случай насчет работенки мне поморокуйте, Наум Сергеевич, будьте добры.

Широкоступов тогда отмахнулся от нее папкой для бумаг, не блажи, дескать, и побежал, чтобы согреться, своей дорогой, Шурка пошла своей.

А через полгода сдала все-таки Шурка экзамен на комбайнера и, передав другой легкотруднице метелку, швабру, тряпку, мусорный совок и поганое ведро, выехала в поле убирать хлеб раздельным способом.

Механик, как председатель приемной комиссии, посоветовал агроному поставить Балабанову пока на косовицу.

— А там посмотрим, Дмитрий Михайлович, что за хлебороб из этой тетеньки получится.

— А соломы она не накосит нам? Или колосков не настрегет? Уборка хлеба, сынок, дело потное, хлопотливое, щекотливое, тонкое. А где тонко — там и рвется. Пусть на жатке посидит.

— Нет, дядя Митя, надо поддержать женщину. Мужчина не любой может экстерном изучить комбайн. Жаткой мы ее знаешь куда можем отпугнуть? Ты… Вы ей поквадратистей участок выбери…те. За Мокрым Логом хорошая нивка. Ровненькая, туда можно.

— За Мокрыми Кустами, — поправил механика агроном и тут же согласился безо всякой обиды. — Можно и туда.

А почему агроном должен был обидеться на механика? Оба главные, оба с дипломами и получили их почти одновременно, с разницей в год какой-то. Вся разница в том, что главный агроном местный и с основания колхоза главный, он эти поля знает с детства, а главный механик нынешней весной только прибыл в Лежачий Камень по распределению, очень уж ему название понравилось — Ле-жа-чий Ка-мень, под который вода не течет. Агронома от мала до велика звали дядей Митей или Дмитрием Михайловичем и не как иначе, механика — просто Коля. Коля, иногда Николай, а по отчеству взвеличать чтобы — ни у кого духу не хватало: очень уж молод. И уже указывает. Кому? Дедушке почти своему. Но дедушка сам был молодым и потому не обиделся, молодежь во все времена торопилась повзрослеть, стать равной среди равных, и ничего в этом ни обидного, ни зазорного нет. Может быть, поэтому дети чуточку и умнее родителей, что стремятся повзрослеть, сказать свое слово, едва заучив услышанное. А иначе никакого развития и движения не было бы.

Участок Александре Балабановой отвели для первого разу ровный, пшеница чистая, перекрестного посева, а потому немного загущенная, и лопасти мотовила шлепали по ней будто по воде. Комбайн Шуркин оказался удивительно послушной железякой. Он, как старый мерин, хорошо чувствовал колею, не вихлял ни задом, ни передом, исправно держал марку и сам разворачивался на межах. Круто, с желанием. От новой работы пахло небом, хлебом и солью. Шурка никогда не видела и не чувствовала себя так высоко. Так высоко, что хотелось песни орать, но дух захватывало. Сперва. А когда освоилась, то песня, соответствующая картине, положению и текущему моменту, не нашлась. Стеной стоит пшеница золотая — не то, не та картина, пшеница не стеной стояла, она лежала перед комбайнершей, комбайном и ветром, да притом же еще виднелся и край и конец, и Балабанова, поозиравшись, — никто не видит, не слышит? — во всю моченьку выдавала «посадил дед репку» в обработке под барыню с авторскими примечаниями.

Обеденный перерыв провисел за спиной неиспользованным. Она и про еду забыла. Есть не хотелось, часов не имелось, на солнышко смотреть некогда, оно где-то сбоку и ниже, чем обычно, висело. И когда замелькал между кустами агрономовский облупленный «бобик», никак не подумала Шурка, что это ведь сменщика ей везут уж. Шурка подумала: «Работу мою смотреть едут. И заодно сказать, куда комбайн перебросить».

Здесь она уже заканчивала косовицу, комбайн делал последнюю ходку и ту не на полный захват.

— А ведь и точно, знать, почти вся приемная комиссия вчерашняя нагрянула. Агроном. Главный. Главный механик, — вслух узнавала комбайнерша выходящих из машины. — Ба-а-а, и бригадир тут же! Работу мою смотреть приехали. Пусть посмотрят.

Шурке нравилась ее работа. А кому не нравится хорошая работа? Красивая работа кого не радует? И человек, сделав красивое что-то, обязательно должен показать его, дело ума и рук своих, хотя бы одному кому-то еще. И лиши творца этой возможности — он умереть может. Такой он уж есть — человек.

Балабанова срезала последний пшеничный стебель, добавила самоходке скоростей и поколотила между валков прямо на агрономовский драндулет. Остановилась в метре от машины, выключила зажигание, чихнула мотором — и голову набок и вниз.

— А почто муженька не привезли?

— А если бы у него тормоза отказали? — невпопад ответил вопросом на вопрос главный агроном.

— У кого? У Галаганова моего? У него покамест еще ничто не отказывает: ни тормоза, ни сцепление, ни рукоятка. И у меня тоже. Не, не, не. Соврала. У меня тормозишки частенько сдают, никак не можем отрегулировать. А у комбайна — будьте уверены. Зубы, не тормоза. Семена почему нет с вами? По пути ехали, прихватили бы.

— Соскучилась?

— И соскучилась и… У нас ведь только фамилии разные, все остальное общее. Пусть бы он на работу нашу поглядел. Вот залезь-ка. Дмитрий Михайлович, глянь, красотища какая. Что твое желтое море с волнами.

— Придумала, море с волнами. Жнива и жнива.

— Эх ты-ы. Сковородник.

Бригадир успел прикусить губу, а механик запоздал и прыснул: агроном и в самом деле походил на сковородник. На старый сковородник, воткнутый держаком в землю: прямой, черный, сухой. Железка на деревяшке. И ничего выдающегося, кроме крупного носа да широкого лба. А урожаи получал.

Поставила Шурка агроному этакую статую, глянула на солнышко, не рано ли она обедать собралась, сдернула косынку с головы на колени, расправила, выудила из-за спинки сиденья ситцевый мешочек с едой, щиплет ногтями затянутый узелок. За это время до Дмитрия Михайловича тоже дошла, видать, и понравилась Шуркина метафора. Хмыкнул, дернулся, пнул рыжим сапогом комок земли, залежавшейся с весны, и улыбнулся:

— Вот сковородка. Не раскошеливайся, не раскошеливайся. Дома покушаешь. Поехали, некогда прохлаждаться.

— Дайте пообедать. А куда переезжать?

— Я знаю куда. Слезай.

Ромашкин закинул ногу на нижнюю ступеньку, потупил глаза, забыв, что в комбинезоне его подменная, ждет, когда Балабанова соберет свои пожитки да спустится с неба на землю.

У Шурки хватило терпения переступать только до середины лестницы, с середины она махнула напрямую, в одной руке ситцевый мешочек с едой, в другой ситцевая косынка. Спружинила, вытянулась на цыпочках и ахнула:

— Ах, и поработала ж я, мужички! Невмочь как хорошо поработала. Норму-то дала хоть? Или нет?

— Дала, дала. Молодец.

— С первым полем тебя.

— Спасибо, Дымок. И вам, Дмитрий Михайлович. — Шурка кивнула Ромашкину, кивнула главному агроному, а главному механику поклонилась. — Тебе, Коленька, спасибо втройне. Поддержал ты меня вчера. Не председатель комиссии — не видать бы мне этого чуда. Еще раз спасибо.

Шурка ввела механика в краску, ушки порозовели, как маковые лепестки, и запросвечивали на солнце. Балабанову слушать, так можно было что угодно подумать. Можно было подумать, за «наше — вам» стала она механизатором уборки.

— Вы, тетенька, бросьте эти штучки. Я вас отругаю сейчас. Почему не вкруговую косили?

— Вкруговую? А из середки бы потом как выбираться? Вертолет вызывать?

— Зачем вертолет! Своим ходом.

— Хлеб топтать? Нетушки, товарищ главный механик. Я уж лучше челночком, челночком, потихоньку, туда, сюда, назад, обратно.

— Вот сама и подбирай свои туда, сюда, назад, обратно.

— И подберу. Застращал мужик бабу…

— Ладно, хватит вам! — не дал договорить Шурке агроном. — Зря ты, Коля. Для начала неплохо. Зря ты. Спросил бы лучше, как машина? В порядке?

— Стрекочет. Не машина — кузнечик.

— Ну и добро. Дима! На Косотурку езжай!

Ромашкин подставил палец к уху и помаячил головой — «слышу, понял», перекричал-таки Дмитрий Михайлович трескотливый мотор комбайна. Коля, опередив агронома, забрался за руль, пришлось хозяину рядом садиться. Шурка сбегала к полю, выдернула из рядка горсть собственной работы, вернулась бегом, положила колосья на заднее сиденье, рядом с колосьями упала сама, потормошила механика за плечо, пока тот не обратил на нее внимание.

— В чем дело?

— А ни в чем. Трогай, родимый, села я. Фу-у! Все на свете сопрело в вашей технике безопасности.

Шурка сверкнула замком-молнией и, как молодая бабочка из кокона, завыбиралась из комбинезона. Высвободив плечи, изогнулась и принялась стаскивать льнувшие к телу рукава. За рукавом полезла кофточка, хрустнула пополам единственная пуговка на вороте, брызнул белизной кружевной овал сорочки, под которую уходила глубокая темная теплая ложбинка. Агроном обернулся что-то сказать Шурке, да так и остался с приоткрытым ртом на эту ложбинку.

— Ну чего уставился? Ослепнешь.

— А ты не сверкай тут, как вольтова дуга, — отшутился дядя Митя. — Я о чем думаю, Александра… Ты не будешь возражать, если мы поручим твоему Семену кружок молодого механизатора вести? А то нашим ребятишкам, летом особенно, девать себя некуда, шастают по сараям да огородам.

— Не, не, не! У нас своих кружковцев шесть штук. Отвернись, сказала.

Дмитрий Михайлович крякнул сизым селезнем, сел прямо, вытер губы, помешкал, снова поворачивается.

— По-моему, он потянет. Если уж тебя обучил…

— Галаганов мой многому кой-чему обучил меня, детей тому рановато учить еще.

— Самое время, — не уловил подвоха агроном.

— Толкуйте с ним, я при чем? Это его дело.

Шурка, расправив подол юбки, положила поперек коленей пучок пшеницы и складывала в горсть стебелек к стебельку, колос к колосу, обкусывая длинные соломки. Выбрала, которые получше, обмотала последним, завязала — получился маленький снопик. Положила его на ладонь и любуется. А снопик такой упругий, усатый, желтый, манящий. До того манящий, что и агроном за ним потянулся подержать.

А Шурка, придерживая наготове свернутую спецовку и пучок колосьев, вытягивалась то через одно плечо водителя, то через другое, отыскивала просвет в запыленных стеклах, прищуривала поочередно глаза в надежде хоть что-то увидеть, не видела ничего и потихоньку вздыхала. И вдруг выпрямилась, застегнула ворот кофты на половину пуговки, перешпилила шишку косы на затылке, полупуговка снова расстегнулась, оторвала ее совсем и приоткрыла дверцу.

— Поджидает.

— Кто кого поджидает, Александра Тимофеевна?

— Меня. Педагог мой. Во-о-он у нефтебазы.

— Остановочку прикажете делать?

— Делай, делай, голубенок белый, — пропела Шурка и выпорхнула из кабины. — А подборочку своей косовицы я по кругу дам.

— Не получится.

— Еще как получится! Получится ведь, Дмитрий Михайлович?

— Н-не зна-а-ю, — не поддержал Шурку агроном.

— А и знать нечего. Ходка — вдоль, ходка поперек. Что так на эдак — квадрат, что эдак на так — все одно тот же квадрат. Ай, да ну вас! Ой, а гостинец-то. Чуть не оставила. Все!

Шурка захлопнула дверцу, «газик» уркнул и укатил навстречу Лежачему Камню, чтобы не мешать оставшимся. Деревенские люди застенчивы.

Присланный механик с улыбчивой для Лежачего Камня украинской фамилией Рябашапка только с приезду показался ручным, стеариновым, что ли. Подогрей маленько — и лепи из него любую свечку. Хоть копеечную, хоть рублевую. Но как раз в подогретом-то в нем и обнаруживалось все на свете: и твердость характера, и принципиальность, и настойчивость, и выдержка, и еще что-нибудь в этом роде, но покороче. Убедил-таки он агронома, старого агронома, продутого ветрами, прожженного солнцем, просвеченного рентгеном молний, клейменного горячим и холодным железом, до конторы не доехали, убедил назначить Балабанову в паре с Димой Ромашкиным на подборку и обмолот.

Высадив Шурку с колосками для Семена против галагановского склада горюче-смазочных материалов, против ГСМ сокращенно, Коля раскрепостился и заговорил на смешанном смешном языке, полслова по-русски, полслова по-украински. Он вроде бы и дурачился, но дурачился с умом: я, может, и шучу, а вы, Дмитрий Михайлович, как хотите воспринимайте.

— Хитришь. Ой, хитришь, — грозил ему пальцем агроном.

— Ни. Ни якой хытрости тут нема. Ставь Балабанову на обмолот, тай годи. Не прогадаемо. З двомя царями ца Гапка. Ей-бо з двомя. Одын — у голове, другий — ось туточки ось, — ткнул Коля кулаком себя под сердце.

— А… потянет? — начал потихоньку сдавать позиции главный агроном.

— Як ще потягне! Ось побачите. Ну? Дуемо до горы, Дмитрий Михайлович? Га?

— Га-га-га, Коленька. Дуть придется, вон какая сушь держится, вмиг хлеба вызреют.

И тем же следом поковылял обшарпанный «газик» обратно на Косотурку предупредить Ромашкина, чтобы гнал он после работы комбайн в мастерские, чтобы сняли дежурные слесаря за ночь жатку и поставили к утру подборщик и чтобы поторчал бригадир на мостике за спиной у Балабановой с полсмены или сколько, смотря по обстоятельствам. Она женщина толковая вроде.

А Балабанова утром никак не могла взять в толк, какая польза и выгода от ее работы.

— Ром! Да нагнись ты ближе, не съем. Ром, ты ведь механизатор широкого профиля? А?

— Ну, широкого.

— А я пока узкого. Вот и объясни мне, что это такое?

— Где?

— Там, — показала Шурка на желтеющее поле впереди. — Вчера я с корня валила, сегодня подбирать еду. Как такой трюк называется?

— Раздельная уборка! Новый метод! — прокричал Ромашкин, разгибаясь передохнуть, поясница онемела, от самой заправки согнувшись едет.

— А-а! Поняла. Дрова тоже таким методом заготавливают.

— Ну-у-у, в принципе — да-а.

— А прямо почему нельзя? Из колоса — в бункер, из бункера — на мельницу.

Ромашкин, выкраивая время на толковый ответ, выгнул спину, поломался с боку на бок, снова нагнулся.

— Почему нельзя? Можно и прямо. Но ты вот о чем забываешь: в такое ведро, как нынче, например, денек-два — и перезрела пшеничка, и посыпалась. Да если еще ветерок? Вовсе хана хлебу. Верно? Понимаешь?

— Наполовину.

— Тогда слушай дальше, разжую. Вот, предположим, стоит переспелый хлеб на корню. Ветер подул. Так? Колосок о колосок трется, стукается, зернышко вышелушивается — потери. Так? Так. А в валке, на земле, оно сохранится. В валке оно до снегу пролежит.

— А под снегом и до нового урожая может пролежать.

— Правильно, Шурка! Молодец. Вот это самый он и есть новый метод.

— Не согласна.

— С чем?

— С новым методом. Не новый он. Сколько человек ро́стит хлеб, столько и убирает раздельно.

— То есть как?

— Очень просто. Ты не застал уже, а я еще помню, как дедушка мой хлеб убирал. Сперва — в горсть, из горсти — в сноп, из снопа… Нет, снопы — в кучи составляли, кучи складывали в скирду, а уж из скирды — на ток, молотить. Вот это я понимаю, раздельный метод. Так дедов наших нужда заставляла разделять. Серп да цеп — вся и механизация. При нынешней технике за неделю можно управиться.

— Языком.

— Э-э?

— Молотишь, говорю, шустро. Языком. Отсталый ты все же элемент, Балабанова.

— Подтянусь, какие мои годы.

У Ромашкина заболела голова: мотор трещит, Шурка трещит, самому тоже кричать приходится. И не спавши почти. Где-то около двух часов ночи еле-еле доконал поле, клочок оставлять — ни два ни полтора получится, да пока пригнал в мастерские, да помог ребятам агрегат переставить — и рассвело, собираться ехать в поле пора. Страда началась.

— Тимофеевна! А начинать откуда, сказали тебе?

— С моего участка. У Мокрых Кустов.

— А чья это затея, не знаешь?

— Главного механика, чья еще. Молод, да удал. Сказал — и Вася не царапайся. Вот вам и Корявашапка.

— Рябашапка, — поправил Ромашкин. — Ты при нем когда-нибудь не ляпни, обидеться может парнишка. Кто-никто — инженер. Слышишь? Рябашапка.

— А по мне, Дымок ты мой дорогой, не важно, какая шапка, ряба, конопата, корява, кудрява, важно что под шапкой. — Шурка вдруг остановила комбайн посреди дороги и заглушила мотор.

— Что случилось? Вправо надо было принять. Водитель.

— Ничего, отвернут. Сейчас поедем. Машина передохнет, мы посовещаемся.

— О чем? Совещания на зиму перенесем.

— Да предложение у меня возникло, а память, сам знаешь, какая у нас, девушек.

— Х-хэ, девушка. Ну, говори, чего мнешься.

— Обожди, ладом подумаю.

— Добрые люди в такое время думают ночью, днем работают.

— Ночью, Ромашка, я о другом думаю. Вот пойдем-ка спустимся, что-то нарисую. На пальцах не объяснить.

— Нет, вы только полюбуйтесь на этого художника. Шурочка, лапочка, дурочка, как хочешь назову, поехали. Ты погляди-ка, матушка, солнышко уж в гудок уперлось, мы с тобой до полосы еще не добрались.

Ромашкин отмахнулся от нее, пошамкал по-стариковски губами, но сказать ничего не сказал, плюхнулся на Шуркино место и отвернулся. А Шурка сбежала вниз, подобрала прутик, разровняла пыль, начертила бороздок, соединила их полудужьями через одну, покрутилась, разыскивая бригадира поблизости, внизу не нашла, задрала голову — бригадир на комбайне все еще. Передвинулась, чтобы не застить спиной рисунка.

— Видишь? Схема.

— Вижу. Ты там не самогонный аппарат конструируешь, на змеевик похожа твоя схема.

— Сам змеевик. Это вот рядки, а это развороты комбайна. Видишь? Если не сподряд подбирать, а через раз, то — видишь? Не надо будет крутить петель. Петлю, — нарисовала с краю, — мы только напоследок сделаем. Пойдет? Выйдет?

— Ну если выйдет, то пойдет. Слушай, Шура, а ведь верно придумала ты. Молодец. И плавно и экономно. Да ты, я смотрю, рационализатор, тетка!

Это теперь, спустя много лет, кажется нам, что каждый целинник если не Цезарь, то Юлий, а уж Кай — обязательно, и все у них просто получалось: пришел, увидел и так далее. Не очень охотно ломала шапку целина. Плуги она ломала. Трактора ломала. Ломала характеры. А шапку — нет. Особенно перде теми, которые являлись на целину сразу Цезарями.

Палатка тогда хорошо, когда она двух- или четырехместная и не привязана к земле: хочешь — живи, надоело — смотал. Палаточная романтика тогда романтика, когда в отпуске ты вместе с товарищем или семьей. Когда ты ешь, пьешь, спишь, гуляешь сколько влезет, ловишь рыбку со своего бережка из живописного пресного водоема.

В «Антее» до снегу жили в двадцатиместных палатках, пили солоноватую привозную воду, спали под брезентом, ели под брезентом и лишь работали под открытым небом. Здесь не было бережков, здесь был берег. Один. Общий. Большой.

Иван в четыре утра упал, не раздеваясь, на дождевик, а в шесть утра был уже на ногах. Но если бы он и без пяти шесть уснул — все равно в шесть встал бы. Привычка. Мария никогда, сколько живут они вместе, не будила Ивана. Он ее поднимал, и не однажды. Походит, походит по двору — нет, будить надо, жалко не жалко. Встанет на пороге горницы, чтобы не наследить в ней, подержится за косяки и, растягивая слова, будто они резиновые у него, скажет негромко:

— Ма-а-ша-а, встава-а-ай пришел.

И уйдет, зная, что встанет Маша.

А сегодня еле растормошил. Тяжелый труд — перевозка.

Мария на скорую руку приготовила завтрак, накормила обоих шоферов, отозвала своего в сторонку:

— Ты дал хоть сколько-нибудь парню за работу?

— Я, может, и предложил бы с четвертную, да боюсь спасиб он мне наговорит — ни в какой мешок не уторкаешь.

— Это уж точно, Мария Спиридоновна, — понял, о чем речь там у них, Рома Узлов. — У дружбы цены нет, запомни. Ладно, погнал я за шифером. Домик-то вон к кровле подвигается уж. Ну, я не прощаюсь. Увидимся еще.

Узлов — к машине, Краев — пилу на плечо, топор на другое и тоже отправился на работу, а Марья, как век тут жила, курам дробленки бросила, корову подоила, по крестцу ее шлепнула — иди, пасись, милая, травы — море, и принялась создавать семейный привычный уют, раскладывая, развешивая, устанавливая, приколачивая, где чему быть положено во всяком жилье.

Посмотреть на домашнее хозяйство приворачивали мимоходом и парни и девчата. Но если молодежь заходила к Краевым из простого любопытства, некоторые живых кур впервые видели, не говоря уж о корове, то Алена Ивановна Черепанова, которую и здесь, в «Антее», тоже все звали Аленушкой, пришла специально, авось пригодится. Пора и о семье думать, тридцать лет — годы серьезные. Алена в городе родилась, в городе выросла и представления не имела, что за оно, сельское хозяйство это. И домашнее тоже. А ведь придется, все равно придется и обеды мужу варить, и хлеб стряпать, и детей нянчить. Своих детей.

— Здравствуйте, Мария Спиридоновна, можно к вам?

— Почему нельзя? Можно. Входи, входи. Разговор через порог — хуже ссоры. А ты откуда меня знаешь?

— Слышала. Как светло здесь у вас… И уютно.

— Это еще не прибрано ничего. Вот приберусь, погоди, тогда посмотришь. Садись, отдохнем маленько.

Мария вытащила из-под стола табурет, провела по нему влажной ладонью, поставила рядом с гостьей. Садись, мол.

— Да я, собственно, не очень устала.

— Устанешь, погоди. Садись, — и, переходя на шепот: — Посплетничаем маленько. А я ведь совсем было загоревала.

— О чем?

— Так ровни-то моей, думала, нет здесь. Тебя как звать?

— Алена Ивановна.

— Аленушка, значит. Из городских. Откуда?

— Из Ленинграда.

— Из самого Ленинграда? Батюшки, даль какую тащились. Что там у вас, ближе земли нет? А муж откуда сам родом?

— У меня мужа нет.

— И не было?

— Ну конечно, не было, что вы.

— Вот это патриотка. А мы с Ваней тоже все к черту бросили: огород, усадьбу, дом, провались он. Другой поставим. А детишки? Детишки, спрашиваю, есть у тебя?

Алена покраснела.

— Застеснялась. Ну есть и есть. Какой стыд?

— Да что вы такое говорите, Мария Спиридоновна! Да откуда у меня могут быть дети?

— Чай, живой человек ты. И не калека. Мы со своим Иваном до свадьбы вот жить начали, так что из того теперь. Тебе ж, голубушка, за тридцать, одногодка со мной. Угадала?

— Угадала, — незаметно перешла на «ты» и Алена. — А если бы Иван не женился?

— На ком? На мне? Другой Иван женился бы. Без пары на земле редко кто остается, Аленушка. На то она и жизнь. Да неуж у тебя ухажеров не было?

Был, как это не было, но Алене Ивановне почему-то не захотелось рассказывать о нем.

— Нет, — ответила она.

— Страшнее тебя есть бабы, да с мужьями живут.

Алена расхохоталась.

— Хорошенький комплиментик отпустила ты мне. Страшнее, да живут. Ну и ну.

— А что не правда, что ли? Живут. И тебе найдется человек.

— Не знаю.

— И знать нечего. Вон ты какая фигуристая. Ой, да хватит об них, об мужиках толковать.

— Давайте я помогу вам, — круто переменила Алена разговор.

— Помоги, коль охота и время есть, — просто согласилась Мария. — Вдвоем живей управимся. А потом чайку с молочком попьем.

И вот они, десять минут назад еще совсем чужие и разные, хлопочут по хозяйству, делясь прошлым и загадывая на будущее.

Женщины — общительный народ, и тема для разговора у них всегда найдется. Мода, ткани, туфли, цены, продукты, магазины, товары, кино, виды на урожай, прочитанный роман, слухи, своя жизнь, жизнь чужая, международная обстановка, обстановка квартиры от стульев до штор, мужья, дети, погода. Всего не перечтешь, о чем часами могут беседовать две женщины, если они сошлись натурами и понравились друг другу. Мария расспрашивала, что такое город, какие там дома, улицы, люди.

— Люди у нас в Ленинграде хорошие, Маша.

— Люди везде хорошие, если их лицом к хорошему повернуть, Лена, — перекрестила на свой лад Мария. — А помногу в городах народу живет?

— Всякие города есть. Есть большие, есть маленькие. У нас, например, свыше миллиона.

— Свыше миллиона? Вот где теснотища, поди, да толчея, не пройти, не проехать. Чугун на улицу выставь, это Иван его по ошибке занес. Ага, тут, тут пусть. А Железное наше, к примеру, может в город вырасти? — И сама же ответила: — Нет. На пашню далеко ездить придется.

— Почему нет? Может. По образу жизни — может. Газ, водопровод, паровое отопление, каменные дома, электричество.

— Какая ты ученая. Электричество, поговаривают, будет и здесь. А я недавно читала, в Америке аж стоэтажные дома есть. Верно это?

— Есть. Небоскребы называются.

— Что-нибудь да скребут. Не землю, так небо. Сто-о-о-этажные! Как же люди, которые в них живут, работают? Пока слезешь оттуда — угоришь, а обратно уж и не подняться.

Алена хохотала, как никогда до этого не хохотала. От души. Долго. До коликов. До изнеможения. Опустилась на табуретку, бессильно свесила руки, запрокинула голову к светлому потолку из оконных рам и ойкнула.

— Ну, закатилось за тучку красное солнышко. Что с тобой?

Мария играла, но не переигрывала. И если бы Алена заметила в ее игре фальшь, было бы уже не то.

— Артистка ты, Маша. — Вытерла слезы, выдохнула последнюю смешинку. — В высоких домах имеется специальное устройство для подъема и спуска. Лифт называется.

— Лиф? Ну, капиталисты-бизнесмены! Ничего другого сочинить не могли. Ха-ха! Лиф. Умора. А ты на транвае ездила?

— Ездила — не то слово. Надоело ездить.

— Сюда и прикатила?

Никто толком не знает, почему Алена Ивановна сюда прикатила, и сама она не скажет. Да и кому какое дело до ее причин?

— А у вас, Машенька, есть дети?

— То-то и оно, что нету. И живем дружно, и спим тесно, а не наспим никак. Я, знаешь, о чем уж подумываю? Не проболтайся, смотри. Возьмем мы с Ванюшей девчоночку из детского дома, а скажем — наша, у бабушки жила. Можно так?

— Вполне. Я бы тоже взя…ть посоветовала, — чуть не сказала «взяла» Алена Ивановна.

— Эх, Лена-Алена! Уж больно легкие мы на советы. Не знаю, как тебе, а на мой характер шибко тяжело обманывать. Не могу врать, не умею. И не научусь никогда.

— Ложь во спасение — не порок.

— Для кого — не порок, для кого — порог, — оттиснула Мария последние буквы похожих слов, — а для меня он вовсе высокий. Перешагну ли?

— Захочешь — перешагнешь. Думаешь, мой порог ниже твоего был? Перешагнула. Маша! А это что за вещь?

Алена докопалась до кухонной принадлежности, похожей на ополовник, но зачем-то в дырочках, и недоуменно вертела в руках эту снасть и так и так.

— На вот! Да это ж шабала.

— Ша-ба-ла? — по складам повторила незнакомое слово горожанка. — А дырки зачем?

— Ну, милка моя… Да как же ты в деревне жить собираешься? Зачем дырки в шабале, не знаешь. Зола высыпется, угольки останутся. Мы, если просто так, для тепла, то кизяком топим, а когда хлеб печь — дровами. Угольки сгребаем в загнетку…

Мария подробно объясняла весь производственный процесс получения угольков и принцип работы самовара, но Алена Ивановна слушала плохо и не все понимала. Сосредоточиться мешала шабала, которая спрашивала и отвечала. Спрашивала: «Да как же ты в деревне жить собираешься?» и отвечала: «Зола высыплется, угольки останутся». Хорошо бы, если так.

— Еще одна помощница бежит, — показала на окно Мария. — Ух ты! Аж спотыкается.

— Алена Ивановна Черепанова у вас? Алена Ивановна! Вас Анатолий Карпович требует.

— Некогда ей. Видишь, мы делом заняты.

Посыльная растерялась и переступала с ноги на ногу.

— Тетя Маша, директор ее вызывает. Срочно.

— Ой, верно ведь! Я ж должна присутствовать на обсуждении проекта. Некрасиво получится.

— Ну, тогда иди, Аленушка. — И, проводив за двери, шепнула: — Забегай почаще. Ладно? И тебе веселее, и мне подружка. Или нет?

— Подружка, подружка.

— Вот и познакомились. Ну, я жду на чай с молоком.

— Обязательно приду! Пока!

Алена скоро запыхалась и отстала от молоденькой посыльной. Возраст. А девчонка безо всякого намека на то оборачивалась на бегу, махала сдернутым с мальчишеской стрижки платком и поддразнивала:

— Не догнать, не догнать.

Не догнать. Никогда не догнать ей эту девчонку.

В вагончике — целое застолье: заседание штаба. На передней стенке — репродукции скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», а над серпом и молотом по голубому оранжевым «Даешь целину!» Всего два слова добавили от себя — плакат получился. Рядом с плакатом — лист ватмана. Прямоугольники, квадраты, кружочки, пунктирные линии, линии сплошные, стрелки, цифры, наименования. Проект усадьбы совхоза.

— Задерживаетесь, Алена Ивановна.

— Извините, Анатолий Карпович. Краевой помогала и забылась. Извините, товарищи.

— Хорошо. Садитесь.

Но садиться некуда, и Черепанова, заложив руки назад, прислонилась к обшарпанным доскам около двери.

— Садитесь, Алена Ивановна, — повторил Белопашинцев.

На скамейках затолкались, задвигались, выкраивая еще одно место. Выкроили.

— Итак, ребята, начнем.

— «Победа»!

— Анатолий Карпович! «Победа».

— Машина, — уточнил Евлантий Антонович, о какой «Победе» идет речь.

Анатолий глянул в окно и тут же отвернулся, все поняв.

— Хлопцы. Секретарь райкома.

— Он самый, товарищ директор. Если гора, не идет к Магомету и прочее. — Постучал тросточкой по дощатому гулкому боку вагончика. — «Антей» здесь живет?

— Здесь, здесь, Михаил Павлович! Входите.

— Далеконько вы залетели, соколы, насилу нашел.

Грахов, подтаскивая протез к здоровой ноге, останавливался на каждой ступеньке, и пока он их одолел, эти три ступеньки, за столом успели нашептаться:

— Фронтовик.

— Наверно.

— Не наверно, а точно. Мне шофер местный рассказывал, видел, как его ранило.

— Как?

— Чи. Потом.

— Ну! Здравствуй, племя. До чего ж вы все новые да юные. Прямо завидки берут.

— Предположим, не все новые и не все юные, — подал голос Евлантий Антонович.

— Ба-атюшки, да ведь это вы, Хасай! А я смотрю — личность вроде знакомая. За бороду спрятался, путешественник? Ладно, ладно, не оправдывайся. После поговорим, у вас, похоже, мероприятие какое-то. Не помешаю?

— Нет, нет, Михаил Павлович. Наоборот.

Женя Тамарзин вылез из-за стола и встал к листу ватмана.

— Сиди, сиди, молодой человек! Я найду себе место.

— А ему все равно там стоять.

— За какую провинность?

— Докладчик он сегодня у нас. Планировку поселка обсуждаем. По его проекту.

— А разве типовой разбивки не было на вашем участке? Должна быть, плохо смотрели.

Все переглядывались, улыбались, но никто ни слова.

— Ах, заговорщики! Натворили что-нибудь? Ну мне-то хотя вы могли сказать или нет? Анатолий Карпович…

— Разбивка была, но мы ее на костре сожгли.

— Умудрились.

— Умудрились, Михаил Павлович, — развел руками Белопашинцев.

— Ну-ну, интересно. Расскажите, как вы это сумели. А впрочем, не нужно. Может, оно и к лучшему? А?

Анатолий уже и очки снял, и приготовился отвечать, его спрашивать будут, не Васю Тятина и не Федора Чамина. Но секретарь, видимо, отложил собеседование на тот случай, когда они останутся тет-а-тет, то есть голова в голову, если дословно перевести с французского, а по-русски — просто один на один, чтобы по-русски же и поговорить. Щекотливое место у человека — авторитет.

— Слово для доклада… Нет! Для защиты проекта имеет Евгений Тамарзин, — объявил Анатолий и добавил полушутя, полусерьезно: — Наш главный архитектор.

Женя снял с гвоздика указку, посторонился, провел по замкнутой пунктирной линии.

— Граница территории, занятой под сооружения. Площадь прямоугольника…

— Да это не важно, Женя!

— Нет, важно. На производствах любой отрасли промышленности борются за экономию обтирочных концов, а мы почему должны пинать землю? Землю! Самый дорогостоящий изо всех материалов. Она кругла, но не бесконечна.

— Молодец парнишка. Ай, молодец, — чуть слышно прошептал Грахов. И не сдержался: — Верно мыслишь, молодежь! Прошу извинить. Продолжайте, пожалуйста.

Женя, как равный равного, наклоном головы поблагодарил первого секретаря за поддержку и снова повернулся к чертежу. Он называл объекты, доказывал целесообразность их расположения, отстаивал современность, говорил об эстетике. Он расписывал фасады зданий, сажал деревья, разбивал цветочные клумбы, подстригал кустарник, асфальтировал тротуары, лечил в новой больнице людей, лепил скульптуры, возводил дворцы, строил школу, кафе, баню, прачечную, котельную, прокладывал водопровод, зажигал электричество. Он жил уже в этом поселке.

И когда архитектор кончил говорить, Белопашинцеву не понадобилось искать внимательным взглядом, кто намеревается выступить или задать вопрос.

— У меня вопрос! — поднял руку Евлантий Антонович. — Вернее, предложение. Докладчик… о-очень много внимания уделил эстетике. Предположим, я тоже за нее.

— Предположим или за нее? — и Грахов лукаво подмигнул соседу.

— За эстетику, Михаил Павлович, вы меня на слове не ловите. Но было бы неплохо, если бы Женя сказал, что она даст кроме дополнительных расходов?

— Прибыль, Евлантий Антонович. Эстетика производства — фактор положительный, значит, и материальный, а наше жилье — наше производство.

— Попроще можно? С примером.

— Евлантий Антонович, — ответил за Женю Грахов, — вы сами пример. Скажите-ка, почему некто уехал из энского совхоза пять или семь лет тому назад? Да что говорить! Хороший землекоп лопату выбирает которая покрасивше, потому что он больше заработает такой лопатой. Женя, вам сколько лет?

— Десять классов закончил, — дипломатично ответил Тамарзин.

— Семнадцатый год, — уточнил Анатолий.

— Да! Я упустил немного. Строительство основано на использовании поступающих материалов и типовых конструкций.

— Ясно, ясно, Женя. Возражений, дополнений нет больше ни у кого? Тогда приступим ко второму вопросу: очередность застройки.

— Обождите вы, Анатолий Карпович, со своей очередностью, — перебил директора агроном. — Нам техника не та поступает, а Михаил Павлович вот-вот скажет до свидания, ребята.

— Да нет уж, досижу до конца. Нравится мне у вас.

— И вес же, пользуясь случаем, вначале нужно решить, что с техникой предпринять. Не та техника идет. Идут гусеничные тракторы, идут мощные плуги, культиваторы, сеялки даже.

— Позвольте, позвольте, товарищ Хасай, а вам что нужно?

— Нам? Нам косилки нужны, грабли, стогометатели, легкие трактора. Можно лошадей. Не запахивать же сено в землю, Михаил Павлович. Конец июля. Это же вре…

— Ну-ну-ну. Разошелся. Спокойней можешь? Кипишь, кипишь, а чаю нет. Сеноуборочная техника вся занята. Понимаете? А впрочем, что-нибудь придумаем. Так что же вы собираетесь в первую очередь строить?

— Коттеджи для молодоженов!

Сыпанул смех, словно самосвал семечек с горохом разгрузился.

Оказалось, что все надо строить в первую очередь, потому что один предлагал начать с общежитий, другой — с бани, третий — с кафе-столовой, четвертый — с клуба, девчатам промтоварный магазин срочно понадобился, и Михаил Павлович только сединой потряхивал: да, все надо строить в первую очередь, человек велик. И ничего не осталось, как решить спор неумолимым «кто за?».

Алена Ивановна была избрана членом целинного штаба — как человек в возрасте и с жизненным опытом, но разбиралась она во всей этой организации ничуть не больше восемнадцатилетних. Если не меньше. И помалкивала сидела. Помалкивала и думала: как же так? Или она пропустила или архитектор? Она никак не могла не заметить, упомяни Женя Тамарзин детский сад на своем генеральном плане. Не могла. Это ее жизнь: до восьми лет воспитывалась, с восемнадцати воспитывала сама.

— Анатолий Карпович. Можно мне сказать?

— Конечно, конечно.

— Я отсюда не вижу, но, по-моему, детский план… детский сад вообще не предусмотрен планом строительства, а начинать надо с него. Все у меня.

— Правильно. Выстроим завтра же детский сад-ясли, назначим товарищ Черепанову заведующей, положим оклад, а пока появятся дети…

— Напишем на дверях — «Музей»…

— А пониже — «Без стука не входить»…

— Целуются!

Алена выждала, пока прекратятся голоса с мест.

— Успокоились? Тогда я еще скажу. Можно? Спасибо. Вы напрасно волнуетесь: детский сад пустовать не будет ни дня. Я одиннадцать лет проработала в детском саду и знаю, какой у людей спрос на него. Дело это очень важное.

— А потому бросьте все и стройте детские сады? Так? Придет его очередь — построим. Но сейчас-то зачем он нам?

— А вам, Анатолий Карпович, детский сад раньше чем кому-либо понадобится. Вы не смейтесь. На целину, газеты почитайте-ка, едут семьями, семействами. Да если узнают люди, что у нас детсад-ясли имеются, к весеннему севу в «Антее» не восемьдесят — восемьсот рабочих будет. У меня все.

— А что, ребята? Это идея, — заблестели глаза у секретаря райкома.

— Идея, но откуда кто узнает, что где-то в Казахстане, в целинном совхозе, за тридевять земель есть детский сад.

— Газета расскажет. Центральная газета. «Казахстанская правда», если хотите. Да, кстати. Кто такой Балаганов ли Балабанов у вас?

— Демобилизованный солдат. Ждал нас тут один на всем белом свете. А что?

— Нельзя его у вас забрать? Выездным фотографом. Снимок видели в районке? Отличный снимок.

— А это не Балабанов фотографировал — я. — Евлантий Антонович готов был рассмеяться. Удержался. И раскрыл наконец тайну фотографии.

— А что друзья эти, не видели вас? — усомнился Белопашинцев.

— Потому и удивился Балабанов, увидев газету.

— Так надо сказать ему. Мается человек.

— Можно и сказать. Разбивку мы с ним закончили уж почти.

Грахов поднялся, поискал тросточку по бокам от себя, повесил рукоятью на край щелеватого стола.

— Хорошо я у вас погостил. Столько проблем на моих глазах решилось!

— Сколько, Михаил Павлович? Ни одной.

— То есть как ни одной, товарищ директор? Вот так здравствуйте! А с колышками, которые вы сожгли на костре? А с кадрами? С фотографом.

— И сенокосом, — подсказал Хасай.

— И сенокосом. Верно. Ну и настырный же ты, Евлантий Антонович!

— Есть маленько. Так вы что, собрались уезжать уже?

— Надо.

— И хозяйство наше не желаете посмотреть?

— А хозяйство я видел. Ничего, Москва не сразу строилась. Коммунист один пока, Евлантий Антонович?

— Двое уж нас.

— Значит, Краев здесь. Ну, ладно. До свиданья, ребята.

«Уже и о Краеве знает», — удивился Анатолий и задумался: надо провожать секретаря до машины или не надо? На это инструкций нет.

Все слышали, как перестукиваются тросточка с протезом на редких ступеньках приставной лесенки, но никто не видел, как морщился Грахов. Никто и никогда.

— А детский сад стройте. Стройте!

И только поэтому уже не напрасно ехала Алена Ивановна сюда.

Рацпредложение вести подборку не подряд, а через валок комбайнер-самоучка Александра Тимофеевна Балабанова подала устно, чертеж только выполнила письменно прутиком прямо на дороге перед носом комбайна, но бригадир рационализацию тут же оценил, одобрил, принял и вынес решение:

— Попробуем.

— А не это самое? Не родим?

— Может, и родим, — не на то подумал Ромашкин, Ромашкин подумал на метод.

— Да мне-то что? Мне в привычку, у меня их шестеро уж, а ты — не знаю, сумеешь, нет.

— Ох, и воздуху ж в тебе, Александра!

— Легче — не утону.

Бригадир почел за самое лучшее отмолчаться, за штурвалом теперь сидел он и должен был семь дел делать одновременно: смотреть в оба, держать на коротком поводу машину, слушать, отвечать и думать, что отвечать, Шурка такая заноза — того и гляди под шкуру залезет. С Шуркой возьмись молоть — мука посыплется.

Самоходный комбайн был техникой новой сравнительно в Лежачем Камне, второй сезон всего, и Дима Ромашкин слишком уж долго, Шурке показалось, приноравливался к нему. С десяток шагов не проедет — стоп. Спрыгнет, забежит сзади и крадется, нагнувшись, по следу. Распрямится, фуражку на лоб сдвинет, скребнет макушку и снова на мостик. Ученица докучливо летала за ним, как вторая тень. И добро бы молчком.

— Опять неладно?

— Низко слишком. Молотим и пашем сразу.

— У, шарабан рыжий! — мимоходом пнула Шурка по колесу. — Еще ведь и не настроишь никак. Балалайка сватова.

После четвертой или пятой ли остановки комбайн пошел ровно, брал жатву дочиста. Шурка повисла на ограждении и смотрела вниз до тех пор, пока не почудилось, что они стоят на месте, а валок, будто живой, сам ползет на ленту транспортера. Наглядевшись досыта на такое чудо, перебралась к бункеру, зачерпнула пригоршню пшеницы, ткнулась в нее маленьким носиком, ахнула от избытка чувств, слизнула горячим языком несколько пузатых зернышек, остальное выпустила струйкой обратно.

— Дымок! Попридержи на минутку.

— Что там у тебя стряслось?

— Невмоготу больше. Слазь, кончилась ваша власть.

— Так невмоготу, говоришь?

— Невмоготу, бригадир.

— Тогда — садись.

Дима уступил место, придвинул ящик с песком, устроился поудобней.

— Ну-ка, трогай помаленьку. Та-а-ак. Вот. Так и держи.

Бригадир потакал еще немного и попросил:

— Останови.

— С чего ради? На ходу разгрузимся.

— Остановись. Делать мне возле тебя нечего, я смотрю, лучше поваляюсь на свежей соломке. Больше пользы будет.

— Валяй, валяйся.

Под рукав шнека подошла машина, выпрыгнул из кабины шофер.

— Кто это из вас додумался так убирать?

— Военная тайна, дядя.

— Да нет, племянница, я говорю, неплохо. Под погрузку становиться очень удобно, говорю. Держи валок промежду колес — и не промажешь. И вам потом по готовому следу ловчей.

— По готовому оно завсегда ловчей. Сыпать?

— Сыпь!

— Сыпь хуже коросты, дядя Кузя.

Дядя Кузя затоптался перед комбайном, как кот на горячем пепле, не зная, что и ответить Шурке. Спасибо, Ромашкин выручил.

— Не связывайся ты с ней, она сегодня с утра шальная. Да! Кузьма Перфильевич! Разгрузишься — доберись до моего особняка, прихвати перекусить. В шкафу там.

— Доберусь. Давай ключ.

— Ключ? Какой ключ? — не может сообразить Ромашкин. — Ах, от замка. Не держу замков.

— Он у нас, дядя Кузя, как та баба-яга живет: избушку на клюшку, метлу меж ног и — как реактивный, только дымок сзади. — Шурка заглянула в бункер, сколько еще в нем зерна. — У, совсем мало. Заводи! Да не заезжай никуда, сюда сразу. Вот! Полный мешок еды.

Бабу-ягу Шурка присочинила для образности, а все остальное верно сказала: избеночку свою Дима Ромашкин с самого заселения на замок не закрывал. Набрасывал на петлю пробой, втыкал щепочку, за щепочку бумажку, где искать его, если срочно понадобится. Искрашивались и ломались щепки, разрывало дождем или выдувало ветром записки, но содержание записок оставалось неизменным с весны до весны: «Я — в поле. Буду к ночи». Либо «к утру». Смотря по обстоятельствам. Посевная — в поле, сенокос — в поле, уборка — в поле, зябь — в поле, снегозадержание — в поле. И ржавела без пользы железная кровать, простаивала не тронутой иногда по нескольку суток заправленная по-армейски постель. Соломенная подушка, соломенный матрас, и не было, видимо, для Димы Ромашкина пуха, мягче этой соломы. Положи его на перину — ночь не уснет, проворочается.

Бригадир спокойно спал на куче свежей пшеничной соломы на одном краю поля, на другом на такой же куче загорала Шурка. Бункер давным давно полон с бугром, а транспорта нет и нет.

— Ни дяди Кузи, ни кузова. Поломался где-нибудь. Не сам, так машина.

Шурка лежала на спине, выставив небу напоказ голые коленки, кофта — под головой, платок — на лице. Август на исходе, а солнце июньское. Перевернулась на живот, увидела в стерне колосок. Пузатый, усатый, четырехгранный.

— Колосок, — прошептала Шурка. — На имя похоже. Был бы у меня Сеня не Сеня, а Коля, я бы его Колоском звала.

Дотянулась, поднесла к спелым губам.

Колосок. Колоски.

Сколько их в самом соку полегло на полях за войну, смешано с грязью, засыпано снегом, потеряно в спешке и собрано все-таки дочиста сотнями рук, женских, старушечьих, детских, натруженных, слабых, худых, исцарапанных жнивой, но теплых, но добрых, но честных и чистых и умных.

Колоски.

Шурка хорошо помнит, как приезжал на поле инспектор по качеству уборки с деревянной рамкой метр на метр, забрасывал ее наугад, куда упадет, подбирал в квадрате все до зернышка, обшелушивал в шершавых ладонях, провеивал в шапку, доставал из потрепанного клеенчатого портфелишка малюсенькие весы, взвешивал граммы, умножал на десять тысяч квадратных метров, полученное — на гектары, составлял акт — и тянулись из Лежачего Камня на север, восток, на юг и запад журавлиные вереницы женщин, подростков, школьников. Все классы и сословия без исключения.

Колоски.

— Да это что он, старый карбюратор, не едет!

Шурка перевернулась с живота на спину, села, сцепила пальцы в замок, занесла на затылок ладони, выгнулась, скрутилась в талии жгутом, ухнула, разом выдохнув и лень и зевоту, стерла с коленок частую розовую сетку отпечатков соломы, натянула парусиновые сапожки, сшитые Семеном из остатков офицерской плащ-палатки, накинула на плечи кофту, завязала на шее рукава.

У дальнего леска мельтешилась переливчатая марь, подрагивало студенистое приплюснутое солнце, будто яичный желток, вылитый на синее блюдце. Тишина. Комбайнерша хотела было снова развалиться на соломе, но почудился ей сухой деревянный дробный перестук бортов пустого кузова машины.

— Машина!

Вскочила, сдернула платок, насторожила ухо — машина. Но шла она почему-то не из деревни, а в деревню, и Александра Тимофеевна как нежилась на припеке полураздетая, так и ринулась бежать молодой напуганной лосихой напересек дороги, перемахивая наискось через высокие неслежавшиеся рядки, только кофта за спиной заполоскалась. Дорога огибала осиновый густой колок и возвращалась обратно к полю, и по Шуркиным расчетам она должна была успеть перехватить машину.

Должна успеть.

Успеет.

Успела!

Взвизгнули тормоза, лязгнула о запасное колесо на переднем грузовике дверка, сыграла от покрышки, захлопнулась, снова открылась, выдернув из кабины шофера с заводной рукояткой.

— Тебе что, заполошная, — а дальше мать, мать, мать и отец напоследок, — жить надоело, лезешь под колеса!!

— О-ё-ёй как мы умеем выражаться, — покачала растрепанной головой Шурка. — На женщин у нас в Лежачем Камне цепные собаки не лают, а ты с чего сорвался? Поди, городской еще.

Шофер оторопел и смолк, а Шурка попала в точку, развязала рукава на шее, пролезла в узкую шерстяную кофту собственной вязки, поправила ворот.

— Куда разлетелся?

— Да комбайн ищу, провались он. И что за местность у вас? Еду, еду, еду и все вдаль вроде, погляжу — опять в деревне. На третий круг пошел, провались он.

— Кого ищешь?

— Да… Балаганова какого-то.

— Может, Балабанову?

— Не знаю. Тут у вас две фамилии на три деревни. Сказали, езжай прямо, потом слева увидишь стога сена, справа — лес долгий…

— Долгий колок! Меня! Родненький мой, это ж меня ты ищешь. Поехали! Заблудящий.

Шурка распахнула настежь кабину, поставила парусиновый сапожок на рубчатую подножку и замешкалась: на цепочке ключа зажигания висела крупная гроздь костяники и, казалось, горела — не дотронуться, не то что скушать.

— Сибирский гранат, — предоставилась возможность городскому шоферу похвастать своей эрудицией. — Куда прикажете править?

— Вдоль Долгого колка. Он тебя и сбил с пути-то. А гранат — это что?

— Гранат? Фрукт. Снаружи на яблоко похож. Или на крупную луковицу.

— А на вкус?

— Обыкновенная костяника. С косточками так же. Только что ягодки в… оболочке, что ли. Как апельсин или мандаринка. Нет…

— Как у картошки?

Шурка-то спросила с подвохом, а шофер Шурку в первый раз видит, потому и не заметил припасенного камушка. С Шуркой надо много рядом ехать, чтобы маленько узнать ее.

— У картошки? — переспросил шофер задумчиво. — Нет… А когда разрежешь его пополам, то ягодки в таких… гнездышках! Пчелиные соты видели? Вот, наподобие.

— Ну, тень, выше города плетень, что-то твоя граната всему на свете уподобилась: и костянике, и апельсину с мандарином, и пчелиному улью. Брюхо не заболит?

— А по цвету — и рубину еще уподобился. Вы бывали в Москве?

— Я, товарищ командированный, кроме хлеба, никаких фруктов не ела и дальше этого поля нигде не бывала, но-о по-бы-ваю. Нале… Направо, направо! — вовремя подсказала Шурка еле заметный поворот в лес. — А ты коренной горожанин?

— Да как вам сказать? Родился и вырос в сельской местности, учился на металлурга, работаю шофером на фабрике. На трикотажной.

— У-у-у, какой ты трехэтажный. Тоже не у шубы рукав.

— Почему тоже?

— Мало вас таких мотыльков? Женатый?

— Не-ет, пока холостой.

— Сам-шестой, — срифмовала Шурка. — А я — восьмая. Грабли не забыл еще, как называются?

— Не забыл, — рассмеялся шофер: анекдот про грабли он тоже знал.

— Вот и айда на целину. Самое место твое. Инженер-шофер. Я замужняя да ребят кучу имею — и то подумываю туда. Вон он, мой верблюжоночек! — Шурка радостно махнула рукой.

Лес неожиданно кончился, будто подрезали его враз под комель, брызнуло в глаза желтизной поля, и комбайн, бурый такой же и длинношеий, издали походил на сытого, разомлевшего одногорбого верблюда. Видела их Шурка в детстве, казахи кочевали через хлебный Лежачий Камень.

Шурка на ходу выпорхнула из кабины, вбежала на мостик, запустила двигатель, подождала кузов, включила шнек, устройство и принцип работы которого хорошенько поняла она только теперь. И все детали шнека не переиначивала Шурка теперь в детали мясорубки, а называла их технически грамотно, с уважением. Кроме рукава на конце кожуха. Рукав она звала намордником.

— Эй! Мичуринец! А ты столько золота видел? Смотри! — И показала на струю пшеницы.

Машины в Лежачий Камень присылались каждую уборочную и сколько бы ни запросил Наум, потому как пшеница здесь испокон веку рождалась отменная ото всех, инстанции о том знали отлично и к заявкам Широкоступова относились серьезно: с хлебом не шутят. Но то ли раньше Александра Тимофеевна не имела касательства ни к своим, колхозным, машинам, ни к присланным, то ли не было среди шоферов таких слизких, как этот Сережа. Не было, значит. Один выискался, и тот ее. Вот уж воистину: бойкий — наскачет, смиренного — бог нанесет.

Шурочка Балабанова в смирных никогда не числилась, и плели про нее кому что на ум взбредет.

— Все это ложь, — заткнул рты Семен, выпустив троюродного дядю из бани почти через сутки после того, как спел Ефим Кутыгин частушку про кобылицу без узды.

Семену лучше знать, кого он взял.

И не было для Шурки человека дороже. Семен все ей вернул: и веру, и надежду, и любовь. Недаром понятия эти стали собственными женскими именами. Женскими. Вера, Надежда, Любовь. Раньше, когда надо было подчеркнуть прочность какой-нибудь тройственной основы, обычно говорили о трех китах или о трех слонах. Иметь три китовые спины под собой неплохо, да хватит ли тебя на такую опору? Одного кита вполне достаточно. Вера, надежда, любовь более всего, пожалуй, применительны к трем частицам из теории о кварках, из которых состоит якобы всякая материя, и если отнять любую из этих частиц, распадется все.

Но прошлое живуче. Если даже оно выдумано. Иначе откуда бы взял да и решился приезжий шофер приударить за комбайнершей? Конечно, языки грязь размазали. Есть и такие.

На другой день пребывания в Лежачем Камне закатился прикомандированный Сергей Титаев к председателю в кабинет.

— Наум Сергеевич! Прикрепляйте меня к агрегату Ромашкина. Дай постоянную команду.

— И почему я должен давать команду? Уборочными машинами главный агроном у нас распоряжается.

— В командировке у меня не главный агроном расписался, председатель, по-моему. Это — первое. Второе: за тысячу верст сюда ехал я не на солнышке греться, а подзаработать да приодеться. Сами понимаете: семья, дети. Так?

— Допустим. Гни третий палец.

— Третий палец — женщина там.

— Не вижу логики.

— Смотрите. Женщина-комбайнер одна у вас в колхозе?

— Одна пока.

— Надо поддержать инициативу? Надо. Надо обеспечить бесперебойным транспортом? Надо. Надо…

— Хватит, хватит, задавил уж, — заотмахивался от него Широкоступов. — В принципе я не против прикрепления, да как другие к этому отнесутся?

— Растоварищ распредседатель! Да кому какое дело до нас?

— Ну, что ж, растоварищ Титаев, поддержи инициативу. Если сумеешь.

— Будьте уверены, не подкачаем.

Широкоступова нельзя винить в том, что он тоже дал повод этому мотылю увиваться около Балабановой. Никто не дает повода, чтобы идти на нем. Даже лошади. Поводы отыскиваются, кому они нужны. Со стороны председателя просьба шофера Титаева выглядела вполне благонамеренно: человек ратовал за инициативу и авторитет женщины-механизатора, первой в Лежачем Камне освоившей самоуком такую технику. И неплохо освоила. Председатель не только воспротивился — обрадовался.

— Если Александра наша намолотит за сезон наравне с мужиками, — рассуждал Наум, — то глядя на нее и другие к штурвалам потянутся. Не в одном Лежачем Камне.

Радовался Титаев. А больше всех — Шурка. Все трое радовались в общем-то одному и тому же, но по-разному.

— Так, говоришь, председатель? Прикрепил тебя? К нашему комбайну? — дотошно выясняла Шурка. И когда убедилась, что не разыгрывают ее, воткнула кулаки в бока. — Ну, дадим мы шороху. Тебя чем зовут? Сергеем? Вот, полюбуйся-ка, серенький, какую делянку нам с бригадиром отвели. Как Желтое море. Четыреста га с гаком.

— А ты хоть знаешь, где оно?

— Знаю. В Китае. Я ведь училась, поди. Так что крутись, серенький, да не ломайся.

— Мы не из ломких, Сашенька. Вы не ломайтесь, И проценты будут, и премия, и прочее. Все будет.

— Будет, тень, выше города плетень!

Шурка ни сама никаких намеков не делала, ни чужих не поняла. Она всю эту ломку относила к технике. А шофер воспрянул. И закрутился. Не столько возле комбайна, сколько возле комбайнерши. В поле — увезет, с поля — привезет. То букетик ягоды-костянички преподнесет, то кулек конфет или бутылочку крем-соды. Повозил-повозил домой да из дому — одной рукой начал за руль держаться.

— Ну-ка убери лапу. Льнешь ты, как слепой к тесту.

Убирал, посмеивался, менял тему разговора и снова норовил дотронуться.

— Скажу мужу.

— Не скажешь. Не такая уж ты глупая. Струсишь.

— Я? Ни в одном месте не заржавеет.

Шофер уже немножко знал Шурку и не по разговорам, да не каждая жена, — это он тоже знал, — решится пожаловаться мужу, что ухаживают за ней. Такими успехами ни мужья, ни жены не хвалятся из соображений порядочности и равновесия в природе.

У Шурки свои понятия о порядочности, свои допуски, посадки и классы точности.

— Ты вот что, фрукт гранатовый: языком хоть под хвост себе доставай, а за руль двумя руками держись. Понял?

«Хорек душной. Х-хлюст. Сучок осиновый, — негодовала, не скупилась на характеристики Шурка. — Да ты погляди, кто ты есть против моего Галаганова? Мыша летучая. И ведь какую-то заразу гнет еще из себя. Нет, я скажу Семену. Вытряхнет он тебе душонку».

Важную перемену заметил Семен после того, как его Александра Тимофеевна пересела на комбайн — чисто стало у них. А когда она переходила на очередной легкий труд в качестве разнорабочего (технички), в коридорах и конторах наблюдался шик, блеск, красота и порядок, но дома, прежде чем пообедать зайти, надо было распинать дорожку среди всяких ведер, горшков, тазов, крынок, банок, кастрюль; всевозможных деревянных и железных лошадок на шарикоподшипниках, зато без хвостов и грив, автомашины, трактора всех марок и прочее, и прочее, и тому подобное по сторонам растолкать сперва в сенках, потом в избе то же самое, если не больше. Особенно в летнее время. Хозяйка в огороде и ребятишки возле нее, а куры в горнице роются. Подойдет Семен к пряслу, облокотится на жердь и вздыхает: сказать или сама догадается? Нет, не догадается.

— Мать! Будет тебе с огородом возиться. И так уж, иголку оброни — найдешь. В домишке подмела бы хоть, полы я сам вымою.

— Подмету, отец. Вот зачнешь об матицу маковкой задевать — и выгребу все разом. Ладно?

Семен кивал головой, понимаю, мол, все понимаю, опостылела уж тебе эта уборка, может быть, в том и смысл поговорки «Сапожник без сапог», поочередно перебрасывал ноги через верхнюю жердь из проулка в огород и присаживался около морковной грядки рядышком с женой, чтобы хоть пять минут, да помочь ей. Дети пока не помощники. Один Вовка различает, где сорняк, где культура, он постарше.

До уборочной Галагановы дежурили на складе горючего попеременке. День — Семен с шести до восемнадцати, день — дед Егор, тоже Галаганов и тоже с шести до восемнадцати. С общим выходным в воскресенье, с перерывами на обед. Очень удобный график по деревенской жизни. Где дровец порубишь, где сенца покосишь, где двор поправишь. А двинул хлеб с плеча — и полетел в тартарары весь этот удобный график. Хлеб никогда и ни к кому не приспосабливался. Он знал себе цену и сам указывал сроки. Он правил, он славил, он диктовал. И недаром папой звали хлеб на Руси. Он был всем папа. И детям, и папам, и дедам. И даже папе Римскому — папа. Римские папы тоже есть хотят.

Пошел с полей хлеб и переиначил все на свой лад. Семен дежурил теперь с восьми до двадцати, дед Егор — наоборот, с двадцати до восьми. Ежедневно. Без перерывов на обед. Хлебу не скажешь: постой.

Запросили третьего, но председатель и слушать их не захотел:

— Ни… Ни-ка-ких третьих. Третий лишний. Ну и что, что по двенадцати? Все так работают. День год кормит.

Широкоступову правильней было бы сказать — сутки год кормят. И, пожалуй, не случайно схожи они. Сутки — это утро, день, вечер, ночь; год — весна, лето, осень, зима. В природе всему есть подобие, нет ничего одинакового и все становится обычным.

Применились к новому графику и Галагановы оба, как будто они по нему всю жизнь работали. Не спеша расписывались в журнале, сдал Галаганов, принял Галаганов, Семен прятал гроссбух в стол, дед Егор доставал шахматную доску из тумбочки.

— Сгоняем разок? Покамест на заправку никого нет.

— А во что?

— В поддавки.

Егор шахматы не признавал за игру, что это за игра мозги сушить. Семен — поддавки. Поддавки вовсе не игра, а нелепость: кто остался без пешек, тот и выиграл. Но чтобы уважить старого, соглашался:

— В поддавки? Можно разок.

Первое время дед выигрывал запросто, потому что Семен никак не мог перебороть в себе мелкого собственника: брать — брал, а отдать — руки в локтях не гнулись. Егор этим безбожно пользовался и моментально скармливал все свои двенадцать штук, скушав у Семена одну, две, три, не больше.

— Глупая игра, — переворачивал Семен доску и начинал собирать шашки.

— Глупых игрушек нету, Сеня, — многозначительно возражал Галаганов-старший. — Всякую игру надо понять и во вкус войти. Может, контровую?

— Давай!

Потом, когда Семен понял и вошел во вкус, начались у них и настоящие контровые. Утрами, на свежую голову, выигрывал он, вечерами — Егор. И то не всегда. А проигрывая и контровую, принимался спорить до хрипоты, перехаживал, выдумывал каждый раз новые правила и положения о производстве пешек в дамки, не замечал явную подставку.

— Егор Савельевич. Вам капусту рубить.

— Просмотрел. Ей-ей, просмотрел. Бери, на. И ходи.

Но если «просматривал» Семен, Егор Савельевич сам рубил его пешкой свои, собирал в горсть и ссыпал перед противником:

— Не за сохой ходишь.

Сибирская осень-матушка барыня капризная и плаксивая, не часто и не долго балует она хлебороба добрым расположением духа, а нынче баловала. И крутились, успевали, колеса — погода.

Дед Егор до того убегался с электрическим фонариком от конторки — к бензоколонке, от бензоколонки — к бочке с автолом, от автола — к солярке, от солярки — к тавоту, что уже не хорохорился, показывая на ходики, когда явился Семен по обыкновению на полчасика пораньше сменить старика:

— Чего приперся ни свет ни заря? Александра спать не дает?

Сегодня Егор не спрашивал, почему рано пришел Семен, а стряхнул с бороды веское «спасибо» и показал на ящик стола, где лежал журнал:

— Распишешься тут за меня.

И заскрипел к выходу рассохшимися половицами.

— А в поддавки? Егор Савельевич! Может, сгоняем разок? Контровую.

— Я нагонялся уж.

Но постоял, подумал и вернулся. Семен опустился перед тумбочкой на одно колено, загремел шахматной доской.

— Нет, Сеня, я не за тем вернулся. Я что хотел тебе сказать… Поговаривают, Александра твоя в поддавки якобы играет. Не слыхал такой штуки, не дошло до тебя?

— Бросьте, Егор Савельевич. Недосуг ей в поддавки играть, негде и не с кем.

— Ту-у-у, не с кем, негде, недосуг. Женщина, она если задумает — хоть в туалет за руку води, а найдет и время, и место, и с кем. С шофером якобы тинтиль-винтиль у них. Из городу который. Ну, который на консервной банке ездит. С Сережкой, вот!

— Про то я знаю, — успокоил деда Семен.

Про Сережу этого Шурка сама рассказала мужу.

Утрами Семен менял деда Егора на полчаса раньше, вечерами — дед Егор Семена, Ромашкин — Шурку на час, Вовка к этому времени приводил домой от которой-нибудь из бабушек младших братьев, и получалось так, что к ужину были в сборе, как сговорившись, все семь Галагановых и одна Балабанова.

Отужинали, отец встретил из табуна Метелицу, мать подоила. Управились по хозяйству — и ночь. Дети — спать, и родители — спать. Спать, не спать — на постель.

— Сеня, — выбрала Шурка самый неподходящий момент.

— Ш-што, хлебороб мой золотой?

— Сказать по секрету? Да обожди ты… Соскучился, что ли? Сказать?

— Как ночь, так у тебя секреты.

— На то она и ночь придумана. Сказать? Садовод-любитель ведь груши околачивает возле меня.

— Кто, кто? Какой садовод?

— Да, Титаев этот.

— Ну?

— Клинки подбивает.

— Ай, перестань.

— А я тебе говорю — фрукт. Думает, если гранаты ел, так и лоб перед ним разлысят. Да ты у меня за войну, поди, не один танк железа съел, и то не хвалишься.

Зашелестел смех, зашелестело одеяло. Смеяться громко нельзя было, ребятишек разбудят, а чем строже «нельзя», тем пуще хочется и тем неудержимей хотение. Смех распирал, надувал щеки, выжимал слезы, смех рвался на свободу, просился. И не над тем ухажером смеялись они. Нет. Ну его. Им хотелось посмеяться, потому что все хорошо, все правильно и не стыдно друг перед другом. Ночь.

— Ой, Сеня, Сеня. Не нахохочем мы с тобой сегодня седьмого? Аркашку какого-нибудь.

— Ф-фу, дуреха…

Шурка зажала Семену рот ладонью, прыснула напоследок в подушку, Семен — в Шуркину ладонь, ощутив губами горячие твердые бугорки на ней.

— А этому растоварищу, муженек, ты скажи завтра же, чтобы не прилипал ко мне. Слышь?

— Не ерунди. Не позорь ни себя, ни меня. Так уж ты представляешь нас — просто ужас. Отличный он мужик. Веселый. Добрый. Ну, где и пошутит, позаигрывает — вот беда.

— Да? Защищаешь? Ладно. Тогда я на факте докажу.

— Но-но-но! Докажу. Я тебе докажу.

— А вот посмотришь.

Брат родной скажет «ладно» — может исполнить, может нет. Он брат. Одна кровь. Настоящий друг — вообще не скажет. Женское «ладно» — камушек. И если задумала она кинуть этот камушек — кинет. И докажет.

В Лежачем Камне заканчивалась уборка, в «Антее» готовилась первая борозда.

Еще в пути, когда вконец осточертела всем железная дорога под идеально круглыми железными колесами, железные гудки на поворотах и деревянный нудный скрип огромного состава, похожий на тележный скрип, когда страдал уже одышкой паровоз и дольше отдыхал на полустанках, заговорили пассажиры о земле, не очень круглой, не такой железной, но такой надежной под ногами.

А речь зашла сперва о бабушках и мамах, что вынесли они и что умели, с чем пирожки пекли, какие кисели с компотами варили им из клюквы, из дикой ягоды из клюквы, искристой, сочной и лукавой. Уж до того лукавой — раскусить не смеешь. А раскусил — и подмигнешь невольно, и улыбнешься, и скажешь: ах, ну и хороша.

Потом возникло «почему».

— Ну почему вот ты, скажи, решил сюда поехать? Должна причина быть?

— А просто захотеть — не причина? Вот захотелось мне — и все тут.

— Нет, не все. Кто твой отец?

Так слово за слово коснулось биографий, и оказалось, что у каждого почти в роду есть кто-то пахарь. Пусть не отец, но дед иль прадед — непременно.

— Генетика? Да ну, не может быть.

— Нет, может.

И рассказал тогда Хасай такую притчу, которую читал он или слышал от кого-то в детстве.

Давно-давно, не в прошлом даже веке, в позапрошлом, жил крепостной кузнец-мужик. Вхолодную, чтоб уголь зря не жечь, гнул оси к барским фаэтонам, железный ход им, вишь ли, подавай, ковал серпы, подковы, гвозди, сошники, лудил, паял, мороковал по жести и ладил ведра с прибауткой вроде этой: дужечка-копеечка, донышко-пятак, целое ведерочко стоит четвертак. Имел кузнец здоровье, силу, дух и веру в то, что купит вольную когда-нибудь у барина себе, скопив деньжат. Но так и не скопил, последнее истратил. Истратил силу, молодость, здоровье и потерял надежду на свободу. Остались дети лишь. Ни много и ни мало — двенадцать ртов! Двенадцать душ. Тринадцатая в зыбке.

— Зачем их столько вам? — допытывались люди у супругов.

Стряхнет кузнец окалину с бородки, поскоблит соль на фартуке прожженном и подмигнет жене:

— Еще скуем. Все больше вольных будет на Руси. Что, мать, молчишь? Скажи: скуем.

А мать и так краснее самовара и от смущенья слезы на ресницах, как росинки.

Но прогадал кузнец — и вот она нужда.

А барин все имел и не имел потомства. Не дал бог. И вот, прознав про кузнеца с его ордою и нуждою, катит на тройке к ним, сам кучер, сам седок, чтобы не знал никто о том, что он задумал. А он задумал что?

— Отдай, мужик, тринадцатого нам. Усыновим. Но с уговором: никто из вас ни тайно и ни явно никогда ногой не ступит на усадьбу нашу, не расскажет, кто вы ему, кто мы на самом деле. Лишь только так. Согласны или нет? За тайну — воля.

Поплакали, зубами поскрипели и согласились мать с отцом — нужда. Меньшому — год, одиннадцать — старшому.

— Прости, сынок.

И усмехнулся барин:

— Помни уговор! Сынок. Он вам не сын отныне — господин. В нем я теперь. Мой род, и титул, и фамилия. Ты понял это, раб? В нем будет все мое.

— Все, кроме плоти, барин, кроме крови, — сказал кузнец и вышел из избы.

А барин снова ухмыльнулся, брезгливо вытряхнул приемыша из рвани, закутал голого в лебяжье одеяло, рубли и грамоту в пустую люльку кинул и исчез.

Имение свое он продал вместе с дворней, купил другое на другом краю России и ро́стит сына. Ну, вырастил, кажись. Типичный дворянин.

А в том имении был сад. Огромные дубы, обхвата в три. Пусть даже в два — и то не мало. И сохнуть начали от старости они. Свалить бы — жалко, все-таки дубы. Дать умереть своею смертью? Дуб умирает дольше, чем ольха живет, а человек живет не дольше, чем ольха. Дождешься ли, когда засохнут ветви сверху донизу? А вид на усадьбу, издали взглянуть? И решено было — валить. Событие. Наехали соседи, помещики такие же, епископ из губернии, купец. И все советуют по части древесины, и все такие патриоты.

Купец:

— Я сплавил бы деревья за границу. А что? Знай наших!

Сосед, который самый ближний и дочка у которого росла:

— Купцу дай волю — он Россию сплавит за границу. Ты дерево на дом прибереги. Сынок-то вон какой уж взрослый. Год, два — и скажет: папа, я женюсь. Ну, ты сельцо благословишь молодоженам, я деревеньку выделю… — чуть-чуть не выдал замысла с князьями породниться… — я деревеньку выделю в подарок по-соседски, а жить им где? В мужицком хлеве? То-то и оно. А из дубов на десять комнат особняк отгрохать можно. Побереги для сына их, для молодого князя. В нем будущее наше. России нашей будущее в нем.

Епископ рёк, погладив крест на брюхе:

— Дуб — древо мудрое и мудрого подхода к делу требует. Аминь. У всякого свой крест, и всяк несет его от чрева до погоста. — На шее пастора висел тяжелый крест из кованого золота на золотой цепи. — Аминь. Крест всемогущ!

Не крест, скажите мне, перечеркнул языческую Русь и возвеличил веру? Крест. Он символ веры христианской. А вера — церковь и монастыри. Пожертвуем на веру, коль христиане мы. Аминь.

— Куда подвел, шельмец. Под монастырь, — заперешептывались гости.

А дворянин по очереди поклонился всем:

— Благодарю за умные советы. Вас, пресвятой отец. Тебя, купец. Сосед! Благодарю. Но сделаю, как скажет сын. И повернулся к сыну.

К сыну.

Куда дворянской чести до мужицкой. Кузнец был мужиком, был крепостным, последним смердом, но он родным отцом ребенку был, и все-таки осталась тайна тайной. Он честен был. И если говорить о чести, то уж куда дворянской чести до мужицкой. Мужик дал слово — и умрет, а сдержит. Дал барин грамоту о воле, воли не дал.

И повернулся к сыну дворянин. А сын и сам хотел просить, но не решался высказать желание свое, которое вдруг появилось. Появилось! А почему — не объяснит он, если захотят, чтоб объяснил. Неловко. Не солидно. Уж взрослый. Как-никак — семнадцать лет.

— Ну? Что же ты молчишь? Скажи, так и поступим. Кому отдать дубы?

— Отдайте кузнецу. Пусть он угля нажгет из них и топоры для мужиков кует. Им топоры необходимы скоро будут.

Захохотали и зааплодировали гости, посчитав за шутку. Дерзкую, но шутку. Не знали гости, чьим сыном был на самом деле этот парень. Хозяин знал. И ужаснулся. И розовыми пятнами покрылось барское холеное лицо. Все отнял он у кузнеца: здоровье, молодость, физическую силу. Все, кроме силы духа. Все, кроме веры в будущее. Он дух и веру с плотью, с кровью сыну передал. Тринадцатому сыну! И хватило. Великое наследство.

— Великое наследство — социальность. Недаром есть графа в анкетах: соцпроисхождение.

И замолчал Хасай, совхозный агроном, такую притчу или быль поведав молодежи к слову, когда возник вопрос в вагоне, что потянуло к плугу их, типичных горожан, не знающих, как лошадь заводить в оглобли, а запрягать — уж и подавно.

Хуже нет легкой жизни. Одна забота: как день скоротать. А они длинными тогда кажутся. И себе не рад человек, потому что несет и крутит его, как последнюю щепку, в каждом захудалом и мутном водовороте, сколько тому вздумается, и не может, боится такой человек прибиться к берегу.

Кутыгина Даньку никто не ловил, никто не искал, а он бегал и прятался по Сибири, чувствуя вину за собой. Вина — кнут хлесткий. Вон как стеганула его Настя тем кнутом, сказав:

— Говорят, Кизеров здесь, специально приехал якобы…

— Начальник милиции?

Данька сглотнул нежеваный кусок, бросил ложку, бросил хлеб, двинул стол от себя — и к порогу. Вышиб избяную дверь, вышиб сеночную, в три погибели пересек двор, из-под сарая — в огород, упал в борозду и пополз под картофельной ботвой, выворачивая из гнезд розовые молодые клубни. Выполз к заднему пряслу, за пряслом — крапива выше кольев. Натянул пиджачишко на голову, руки — в рукава, мешком перевалился через жердь, выкатился из крапивы и запетлял короткими перебежками по назьмам от кучи к куче, падая за них на сухие конские катыши, на глянцевые шляпки чернильного гриба, от которых разило могилой и пачкала руки противная черная слизь.

Данька пробирался к трухлявой ветряной мельнице с крестами вместо крыльев, не сообразив того, что на мельницу эту самые отчаянные мальчишки не рисковали лазить. А он полез. По трухлявой, издолбленной дятлами лестнице, на виду у всей деревни. И только на середине уже, когда хрустнули под ногами две ступеньки подряд, спохватился Данька: «Куда меня черти несут? Если голову не сверну, так заловят, как мышь».

Оглянулся на Лежачий Камень — люди в проулках и огородах. Смотрят из-под ладоней, пальцами показывают на мельницу, перекликаются по-соседски. Высоко, не высоко — спрыгнул. Ничего, удачно. Кончик языка немного прикусил — и все. Уполз на четвереньках за мельничный сруб, глянул через ряж — скачет кто-то верхом от сельсовета, мелькает между домов. Екнуло и покатилось сердце вниз куда-то, а самому куда? Бежать, куда больше. Под гору, к протоке бежать. За протокой — тальник, за тальником — ельник-саженец, за ельником — лес высокий, бор густой. Перемахнул протоку с берега на берег. Проточка метров семь шириной, а Данька разогнался под угор — Иртыш перемахнул бы и каблуков не замочил.

По-за кустами Данька пошел шагом вдоль протоки, путая след, но погони никакой не было, на елани одни телята паслись на привязях.

Лег в осоку, голову на кочку и задумался: а дальше этой кочки куда он теперь?

— На Дальний Восток или на Сахалин если завербоваться? Документов, опять, при себе никаких. Соврать: обокрали. Скажут: восстанови, потом и вербуйся. Нет, видно, без вести не пропадешь, не война. Ну, а куда тогда?

Застрекотала сорока. Она угораздилась на самую-то высокую сухостойную осину и вертелась на голой вершине, как на громоотводе, нещадно крича и дергая хвостом. Солнце садилось, и Данька его уже не видел, а сорока видела, и солнце сороку видело, и хвост ее вспыхивал в лучах то голубым, то зеленым факелом.

— У, лихорадка. Это ведь она на меня блажит, помело пестрое. Кыш, вражина! — дрыгнул Данька ногой.

Сорока зашлась того тошней, к ней, откуда ни возьмись, подсела вторая, третья.

— Да чтобы вас треснуло бы, зануды! — окончательно вывели они Даньку из терпения. — Как на падаль слетелись…

Даньке от такого сравнения стало не по себе. Приподнялся на коленках, вытянул шею, нет ли все-таки кого за протокой. Никого. Встал. Пересек напрямую лесопосадки и, держась краем полосы, пошел в сторону полустанка: другой дороги для него не было, кроме железной. У железной дороги всего много: и концов и средин. И ночь вот она, за лесом. Не за лесом — в лесу уже, рядом крадется. Ночь — друг надежный, не выдаст. Не выдаст, но и завести может, что до утра проплутаешь. Ветерок хоть и небольшой, но паровозные гудки относит, а по звездам ходить он не умеет. И умел бы, так знать надо, над чем какая звезда. Волей-неволей пришлось обогнуть луговинку с таратористой сенокосилкой и выйти к тракту.

«На полустанке меня, ясное дело, — рассуждал Данька, — в первую очередь будут искать, люди не дураки, да зато там и прятаться есть у кого, и переночевать, в крайнем случае».

У виноватого что ни шаг, то крайний случай или авось. Но Данька надеялся не совсем на авось, потому что служил на железной дороге в сторожах давнишний знакомый отца дедушка Евсей, который мог знать, в какую область, а то и в район подалась на шабаш плотницкая артель. Надеялся и каялся, почему он сразу не пошел с отцом-батюшкой. Помахивал бы да потюкивал топориком, зашибал шальную денежку.

Время не для всех одинаково. Для кого целый год промелькнет как один миг, для кого час годами длится. Даньке казалось, не дошагать ему за ночь до полустанка, Данька каждого встречного, попутного и поперечного пережидал за кустом на обочине. И все же как-то вдруг выкатился из-за поворота зеленый шар светофора на переезде.

Данька круто свернул в лес, миновал будку стрелочника, сполз в глубокий кювет, выкарабкался по сыпучей гальке на полотно, бежал, нагнувшись, через мазутные рельсы и, прошуршав щепой, затаился под разгрузочной платформой.

— Э! Кто там шебаршит? Посолю окорока те вот, допрыгаешь. Выползь! Опасная носит вас, полуночников безбилетных. На целину небось украдкой от батьки навострился? Аль оттуда?

Голос старческий, но не стариковский, а старушечий почему-то.

— Не его дежурство, — решил Данька и выбрался из-под наката. — А дедушка Евсей где? Дома?

— Дома пока, холера бы его задавила. Шлея под хвост попала, так он теперь гужи рвет, окаянный. Ты-то откуда взялся? Не из отряду?

— Я? — переспросил Данька, соображая, как лучше: правду сказать или соврать? — Да я… из Лежачего Камня.

— А! Тоже шабаш сшибаешь. Тут они, тут. У нас. Вся шушера собралась: шошка, да ерошка, да колупай с братом.

Сторожиха сидела под складским навесом, и разговор велся вслепую, но Данька и так догадался, что это бабка Евсеиха, а как звать ее — не мог вспомнить, чтобы порасспросить, что за люди тут собрались и чьи деревенские они.

— Иди, не вертись возле объекта. Иди к ним.

— А возьмут?

— Возьмут. Если уж мое помело горелое взяли, то молодца такого и подавно. Иди. Во-о-он огонек теплится. Куда уставился? Правей вокзалу смотри. Узрел? Вот, туда. Возьмут. Там из ваших, из лежачинских, есть уж один жох.

Чего-чего, а таких вестей Данька никак не ожидал.

Сдуру обрадовался, не совсем чужой он в артели будет, но, поразмыслив, сник и чуть обратно не повернул от избушки: если этот лежачинский мужичок недавно из дому, то он про Данькину выходку знает, может шепнуть артельщику, а какой артельщик за «спасибо, дяденька» пойдет на рисковое предприятие скрывать его, хулигана Даньку Кутыгина, которого милиция разыскивает.

— Но кто ж то может быть? — гадал Данька. — Кроме отца, халтурой на стороне никто вроде не промышляет из наших. Ай, да что я голову ломаю? Примут — примут, не примут — столько и слез. Поезда ходят, и мне будет путь.

В обеих окнах угловой комнаты казенного жилого барака в сто свечей полыхал свет, который только что еле-еле теплился сквозь хвою, масляно поблескивали распахнутые створки, ходуном ходили тени на шторах и гудело внутри, как в дупле, занятом нахальными шершнями. Теней Данька насчитал восемь, он — девятая, если примут, говорили тени все разом, и сколько ни прислушивался к голосам, кто же все-таки из Лежачего Камня здесь, так и не определил.

«Будь что будет». Данька вошел в сени. Комнатная дверь настежь, на полу вдоль сеней ящики с плотницким инструментом, на гвоздях поперечные и продольные пилы, обмотанные мешковиной и шпагатом. Собери все, унеси — и ни один до утра не хватится. На столе кавардак, за столом кавардак, и спиной к дверям — отец. Данька сразу его узнал. По ушам. Серые, круглые, оттопыренные, сморщенные. Как вареные пельмени. Отмораживал он их в молодости напрочь, вот и свело. Не гусиное сало — не видать бы ему ушей.

Данька прокрался на цыпочках и хотел зажать их ладонями, чтобы отец угадал, но не зажал, побрезговал и, опустив руки, остановился сзади ждать, когда он сам оглянется и ахнет: Данька! Но Ефим, не оглядываясь, отодвинул от себя в дымину пьянющего собрата и хлопнул по скамье загребистой ладонью:

— Садись, сын! Откуль ты выпал? Мужики! Мужики!! Сынок этой мой Да… От, рубанки, настрогались, а? — отчаялся Ефим привлечь хоть какое-нибудь внимание артели. — Евсей Авдеич! Сы-ы-ын. Приспичило — живо разыскал батьку. А? Вота разу… разубъ… ясни ты мне, коим образом? М?

Дед Евсей на правах хозяина сидел напротив, в переднем углу, и задумчиво глядел на ополовиненный графин, в котором отражалась вся компания, и Данька сообразил, что там его и увидел отец.

— Евсей Авдеич! — пристал Ефим к старику. — Как, по-твоему, почему Данька тут очутился? Можешь ты казус такой научно связать? Объяснить. Можешь?

— Клин, точка, тире, — мотнул дед бородой.

— Ну-кось.

— От черта черт и родится. В мету я попал?

— В самую тютельку. В самую тютельку. Слыхал, заяц? То-то. Вота и держись за батьку. Чужие вон держатся. За Кутыгина, сынок, держатся еще, — шаркнул Ефим ладонью по столу и описал пальцем дугу. — Ну-кось, хозяин, плесни по чепрашке. Всем! За встречу. За удачу.

— И… и… и ишо шоб Евлампии моей не дремалось на боевом посту, — захихикал дед Евсей, добираясь через стол до горлышка графина.

Артель разом смолкла, заговорили пододвигаемые поближе к тамаде алюминиевые кружки. Данькин сосед, который уже утюжил плоским лбом столешницу, и тот воспрянул и затопал сапогом:

Данька подносил кружку с теплой водкой к губам, воротил нос набок и смотрел на отца, что он скажет. Отец сказал:

— За благополучный исход. За какой — мне известно, остальным не обязательно знать. Понял? Глуши. Ну! Кутыгин ты или не Кутыгин? — и повернулся к артели: — Ну, мужички, давайте решать, куда двинем.

— Куда скажешь. Ты старшой.

— Я скажу — в Казахстан. На целину.

— Мы ж не… комсомол. Ты мал-мал ошибка давал.

— В том и казус, что не комсомольцы. Для кого она целина, для кого — золотая жила.

Кутыгин-сын долго соображал, при чем тут целина, и, так и не сообразив, задремал за столом.

Спал ли, нет ли сам Ефим, а через два часа, минута в минуту, он, уже умытый, собранный и туго подпоясанный, как хороший сноп хорошим жнецом завязан, под перевясло пальца не подсунешь, пробирался между храпящих и сопящих артельщиков к вывернутой лампочке. Ввернул, пощурился от яркого света, вспыхнувшего перед глазами.

— Кончай ночевать!

И с круга долой, чтобы не мешать людям одеваться.

Шабашники Ефимов норов знали и потому долго не чесались, а вскакивали, хватали кружки со стола, бежали к казенному бачку в сенках на табуретке, звонко черпали на ощупь настывшую за ночь воду. Кто пил, кто лил тут же с крылечка, кряхтя и передергивая плечами, откручивая в спешке никак не застегивающиеся пуговки, возвращались в сени и, что твои солдаты по боевой тревоге, разбирали всяк свой инструмент.

И когда все были в сборе, кроме Даньки, Данька спал, надеясь, что уж кого-кого, а его-то отец все равно поднимет, подошел к Ефиму дед Евсей:

— Ты что ж это сыночка не будишь, Трофимович?

— Пускай спит. Толку от него, коли ни встать, ни лечь, ни рубаху с плеч. Пошагали, мужики. Гришка! Выкрути там лампочку, электричество не нажигай старухе.

— Ах, Трофимыч, Трофимыч. Шершавый ты человек, — норовил дед Евсей встать поперек дороги Ефиму. — Сын ведь как-никак. Разбудить? Я вернусь.

— Не суй нос, куда собака хвост не совала. У меня перед обчеством все одинаковы. Усек? А коли так — не засти.

Проснулся Данька от паровозного рева. Мощного, с оконным дребезгом. И понял все сразу, и протрезвел, и не раздумывая, уходящий это гудок или прибывающий, распахнул створки и выскочил.

На полустанок прибывал порожняк, вдоль насыпи металась плотницкая артель, разноголосая, разномастная, бесшабашная, готовая под колеса лезть, лишь бы остановить поезд.

Тятин запалился, бегая по объектам из дома в дом: директор совхоза ему срочно понадобился.

На строительстве жилья работали все без исключения, и скидок на должность, на занятость, на неумение не было. Никаких оговорок, никаких отговорок не было. Нужда гвозди гнет, нужда их и правит.

— Девочки-девчоночки, задели за печеночки, здравствуйте! — вломился Вася к штукатурам-малярам. — Директора среди вас нет?

— Есть директорша!

Васе ответили сразу все, но вразнобой, и получилась какая-то ша-ша-ша.

— Шу-шу-шу, — передразнил их Тятин. — А которая?

— Угадай!

— Поугадывал бы я, Зиночка, да некогда, тороплюсь. Директора исчу-чу-чу-чу, — дразнил Вася девчонку, выглядывая из-за косяка.

— Ну, попадись ты мне, подосиновик!

— Директорша грибы любит? — появился Вася в раскрытом окне.

— Исчезни, — сказала Зиночка.

Штукатуры, как по команде, поддели на кельмы раствору, и Вася исчез.

Вася разыскал Белопашинцева на сдаточном объекте.

Домик стоял как новенькая деревянная игрушка, от которой пахло и клеем, и смолой, и красками. К вечеру его, должно быть, заселят, потому как изо всех работ, наружных и внутренних, осталась одна, завершающая: пол.

Директор учился забивать гвозди. Никогда бы не подумал Анатолий, что не суметь ему такой простой штуки, как настилать полы, поэтому и назвался он в напарники к Ивану Краеву. Но тот недолюбливал, если кто брался не за свое дело.

— Дак… Анатолий Карпович, — водил носом Иван из стороны в сторону. — Педагог из меня неважнецкий. Ежели не по-моему, могу и… того, с верхней полки словцо столкнуть нечаянно. Неудобно получится.

— Да что уж я, гвоздя не забью, Иван Филимонович?

— Посмотрим.

На этом разговор между ними и кончился вчера вечером, а сегодня утром сошлись они к назначенному часу возле дома, в который должны во что бы то ни стало сегодня же вечером вселиться.

Дома — стандарт, доски тоже. Иван принялся зарезать углы плинтусов, Анатолий положил доску к побеленной стенке, наставил гвоздь в середку, наживил его — и стук, стук, стук по шляпке.

— Стоп, стоп, стоп! — закричал под руку Иван. — Не ладно делаешь.

— Почему?

Краев молча сел напротив директора, зажал между колен топор и стал плющить на обухе шляпки.

— Это чтобы они в дерево лучше шли. И ставь чуточку вкось. Вот так вот. Гвоздик тогда притягивает плотнее. И только в край норови. Раз — в этот, раз — в этот. Понял теперь гвоздяную премудрость?

— Понял, кажется, Иван Филимонович.

— Тогда — за дело. Тятин вон зачем-то бежит.

— Анатолий Карпович! Заискался напрочь. Спрашивают там вас. Саранчи налетело… Тьма.

— Какой саранчи?

— Шабашники! Шараш-монтаж. Плотницкая бригада.

— Вот и превосходно! Сколько их?

— Много, да не радуйтесь очень-то, Анатолий Карпович. Это такие ли насекомоядные насекомые — подчистую колхозно-совхозные кассы заметают. Так что загремит ваш железный чемоданчик скоро, как пустая консервная банка. Вот помяните мое слово.

Шабашники и впрямь походили на саранчу после заморозков: выползла кое-как на солнышко и отогревается. Отогреется, она покажет себя.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Анатолий.

Никто не пошевелился. Все бородатые, все мудрые, все важные. С продольными и поперечными пилами на коленях.

— Кто из вас старший? Вы? — подошел Анатолий к деду Евсею.

— Старший — я, главный — он, — показал на Ефима Кутыгина. — Заправила наш.

«Какой неприятный тип», — подумал Анатолий, стараясь не смотреть на его уши.

— Ну, что ж, товарищ бригадир? Договор оформлять пойдем?

— Попробуем, — поднялся со своего ящика Ефим. — Основное в нашем деле — на берегу договориться. Сидеть, — придавил он обратно к фанерному чемодану оттаявшего деда Евсея.

В вагончике никого.

— Располагайтесь, как вас по имени-отчеству?

— Ефим… Трофимович.

— Ефим Трофимович, надеюсь, работа вам знакомая.

— От самого Петропавловска движемся. Делов тут непочатый край, всех прижимает: давай, давай. Мы понимаем.

— Вот и отлично! Сегодня ж и приступайте.

— Х-хо! Это по-нашему. Но… уговор дороже денег К слову: сколько вы нам платить мыслите?

— Там видно будет. Каждому по его труду.

— Не-ет, сынок. Наши так не пляшут. Мои условия такие: материал ваш, доставка ваша, отделка ваша, харч ваш, десять тысяч за четыре стены и крышу — наши.

— А… не многовато на восемь человек? Ефим Трофимович.

— В самый аккурат. И не на восемь — на десять.

— Если я верно понял, то вы один в трех лицах.

— Верно понял, хозяин. И еще: в распорядки мои не вмешиваться. Вот такой казус. Согласны? А нет — степь широкая.

Кутыгин расправил картуз и занес его над головой. Скажи «нет» — наденет и до свиданья.

— И не согласен, да согласишься, — вздохнул директор. — Пользуетесь моментом?

— А кто не пользуется? Составляй бумагу. Умеешь или подучить?

Анатолий усмехнулся, взял лист. Белый, чистый.

— Марать жалко и не марать нельзя.

— Марай, казна стерпит. И волки сыты будут, и сено целое.

— А овцы?

— Овцы пусть сами смекают. Распишись.

Кутыгин свернул договор вчетверо, проутюжил ногтем сгибы, кинул квадратик в картуз, картуз нахлобучил до увечных ушей.

— Теперь мы зачнем упираться. Всеми четырьмя. Где нам расположиться? И… подхарчиться бы. Черкните записочку поварихе.

Грахов не возил с собой «сопровождающих его лиц». Некого было возить. Работы хватало всему райкому, и если уж отправлялся кто по закрепленному участку, то выезжал затемно и возвращался ночью. Шофер, по совести признаться, устал уже изо дня в день мотаться от палаток к палаткам, от стана к стану, от трактора к трактору. Но обстановка требовала, и Василий Васильевич терпеливо спрашивал:

— Теперь куда?

— В «Антей», дядя Вася. К Белопашинцеву. Кажется, наломал-таки дров юноша. Поедем укладывать помогать.

— В «Антей», значит? — переспросил дядя Вася и тяжело вздохнул.

— Конечно. У нас, по-моему, сразу такая договоренность была. Вспомни-ка.

— Это я помню, да… потерял, в какой стороне он остался.

— Потерял? А говорил, от Москвы до Берлина и обратно рейс сделал и ни разу с пути не сбился.

— От Москвы до Берлина не блудил, а здесь… закружился.

— Доездились, называется. Правь на солнце. Вон оно какое крутое. Нынче все крутое: и дела, и время, и люди, и повороты крутые.

Была степь совсем недавно прямой дорогой в любом направлении, стала пашней. Править на солнце не получалось, и «Победе» то и дело приходилось возвращаться тем же следом обратно, чтобы начать сызнова, и не куда хочется, а куда плуг показал. И когда она выбралась-таки из головоломки первых борозд, межей и граней, когда замаячило впереди какое-то жилье, Грахов сказал шоферу:

— Стоп! Кажется, и впрямь заблудились мы, Василий Васильевич.

— Почему, Михаил Павлович? Вон их палатки стоят.

— То не палатки, то юрты.

Грахов редко ошибался в направлениях, это был «Антей», но юрты и его сбили с толку.

Стояли юрты, вольно паслись кони, нюхали землю снятые с передков сухоребрые арбы, дремали между колес собаки, лазила по штабелям досок и оконных рам черноголовая крикливая ребятня, играя в войну. Все дети одинаковы.

Из-под колес потянулась в кабину пыль, Михаил Павлович поднял боковое стекло и оглянулся на кибитки.

— Видать, надолго они присоседились.

— Кто? Казахи? Похоже, насовсем. К вагончику править?

— Если в нем есть еще кто.

— Е-е-есть. Доска приказов висит. А где приказы, там и контора.

Где контора, верно определил дядя Вася. Но вместо приказов на доске висела афиша. На бланке «Боевого листка» фиолетовыми чернилами: «Ура! Сегодня — кино!!»

Какое кино, видимо, не знали. Да это и не важно. Важно, что оно будет. И экран уже висел на противоположной стенке вагончика. И когда начнется кино, было известно. «Начало: сразу же после заката солнца».

— Вот это время!

Грахов постучал казанками по афише, из вагончика послышалось:

— Войдите! Кто там несмелый такой?

— Я, Анатолий Карпович, я. Не ждал?

— Ждал, — признался Белопашинцев, краснея.

— Ага! Ждал, значит. Тогда войду. Здравствуйте, товарищи.

Шагнул через порожек, прикрыл двери за собой, сдвинул рукоятью трости шляпу со лба и всматривается в лица, привыкая к полусумраку тесного вагончика. Два оконца с улицы занавешены самодельным экраном, людей много, папиросным дымком попахивает. За столом с одного конца — директор, с другого — главный агроном, вдоль стола — Женя Тамарзин, Алена Ивановна, Краев, Храмцов и… казах. Смуглый, легкий и подвижный, как перекати-поле. И просторный халат пузырился на его груди, будто под ним все еще гулял ветер.

«Степняк, — подумал о нем Грахов. — Ух, и степняк. Хорош. Он и на скамье-то сидит, как на коне».

— У вас совещание какое-нибудь или просто так вечеруете? — сел рядом с Краевым.

— Да как вам сказать, Михаил Павлович? — прикусил нижнюю губу Анатолий, подыскивая соответствующее определение. — Заседание штаба.

— Генерального штаба. — И повторил: — Генерального. И это не громкое слово, это слово точное. Представляй свой генералитет, директор.

— Женя — комсорг. Алена Ивановна — будущий председатель местного комитета, Храмцов — командир тракторного отряда. Иван Филимонович…

— Полномочный представитель Ее Величества Земли, — досказал за директора секретарь райкома. — Этого я знаю лучше, чем себя. Извини, пожалуйста, что перебил. Продолжай.

— Нагуманов Алдаберген. — Казах встал. — Сиди, сиди, Нагуманов. Член штаба. Титула пока не имеет, но думаем поручить ему животноводство.

— Опять кони? Опять овцы? — вскочил Алдаберген. — Нет! Алма-Ата сказал: молодой казах — на целину, молодой — на трактор, молодой — на плуг. Я молодой? Я казах?

— Успокойтесь, товарищ Нагуманов, — еле сдержал улыбку Михаил Павлович, этот кочевник ему все больше и больше нравился. — Вы откуда родом?

— Сары Арпа.

— Вон откуда! Аж из Центрального Казахстана. А здесь как очутились?

Нагуманов покосился на директора, покосился на главного агронома, нагнулся над столом, показал жестом, чтобы Грахов тоже нагнулся, и только тогда прошептал:

— Ветер дует — земля летит.

— Понятно, — кивнул головой Михаил Павлович. — А что в вашей Желтой Степи, целинных совхозов нет разве?

— Почему нет? «Антей» детский сад есть.

— Понятно, — повторил Грахов и повернулся к Белопашинцеву. — Значит, в первую очередь детский сад все-таки построили?

— Заканчиваем, Михаил Павлович. И уже четыре казахских семьи пришли в совхоз. Видели юрты?

— Видел. Этак вы мне весь район к себе переманите. И меня в том числе.

— Так у вас же нет маленьких детей.

— Внуки есть. Заместителем не возьмешь, Анатолий Карпович? — И, посерьезнев: — Заместителя я тебе завтра же подберу, чтобы ты совсем без зарплаты не остался.

У Анатолия запотели стеклышки очков. Снял. И белая полоска на переносице тут же залилась краской.

— С шабашниками промашка вышла, Михаил Павлович, — заступился за директора главный агроном. — Тут и моя вина есть, и Иван Филимонович мог предупредить.

— Ладно. Об этом после. А ты что там прячешь, Евлантий Антонович? — заметил Грахов, как агроном прикрыл один лист другим.

— Я не прячу. План подъема залежи обсуждали.

— Покажите! — оживился секретарь райкома.

— Да-а… Вы не поймете ничего.

— Слыхали? Хасай меня и за агронома уж не считает. А?

— Я не в том смысле, Михаил Павлович. Я в том смысле, что цифры не успел проставить. Площадь участков. Глубину. Расчетные усилия тяги. К утру будет готово. А пока — в принципе.

— Ну, и как же вы в принципе пахать собираетесь?

— Поперек ветра, — безо всякой иронии ответил агроном. — И не сплошь.

— Разреши глянуть.

Евлантий Антонович нехотя подал Грахову лист и, сложив ладони, подпер большими пальцами ямчатый подбородок.

На листе жирной линией обведена вся пахотная площадь, расчерченная на черно-белые квадратики. Внизу — стрелка и надпись: «Преобладающие ветры».

— Так вы что? Не сплошь решили пахать?

— Нет.

— Почему?

— Ветер дует — земля летит, — ответил за агронома Нагуманов.

Грахов посмотрел на Алдабергена, посмотрел на Евлантия Антоновича, на Краева, на Храмцова и, растопырив пальцы, положил их на лист:

— Я — с вами.

— Михаил Павлович! — вскочил Белопашинцев. — Но это ж не массив, а какая-то… ш-шахматная доска получится. Клетки, клетки, клетки.

— Природа — противник сильный, Анатолий Карпович. Мат в три хода ей не поставишь. Она тебе — может. Так что прав ваш главный агроном. Когда начнете, Евлантий Антонович?

— Завтра. Оставайтесь на первую борозду.

— Уже остался. Сказал: я с вами. Кстати, и кино посмотрю. Сто лет не был. Как там солнышко? Не село еще?

Распахнулась дверь, в вагончик вбежала Зиночка.

— Анатолий Карпович! Извините, товарищи, можно спросить?

— Спроси, спроси, — ответил за всех Грахов.

— Анатолий Карпович, что делать, киномеханик детских билетов не привез.

— Почему?

— Говорит, не знал, что в «Антее» уже дети есть.

— Пусть взрослые продает. Один билет на двоих. Сам не мог решить такой простой вопрос?

Киномеханик такой простой вопрос решил сам, и Зиночка свой тоже, найдя предлог напомнить о себе.

«Сейчас освобожусь», — пошевелил губами Анатолий, улучив момент, когда все смотрели на будущую директоршу.

Здесь пока все определялось будущим. Все, кроме детского сада.

Кино началось бы позже, чем было указано в афише. Экран висел на закатной стенке, и ждать, когда этот закат потухнет, пришлось бы долго: заря располыхалась во весь запад. Сперва кто-то предложил перевесить полотно на ту сторону, но верхняя рейка оказалась пришитой намертво четвертными гвоздями, оторвать ее голыми руками нечего и пытаться, и Вася Тятин выдал идею развернуть вагончик дышлом наоборот. Идея настолько понравилась всем, что ее тут же подхватили, и вагончик поехал. Поехал вместе с заседанием целинного штаба.

Он уже начал тяжелеть и врастать в землю, поняв смысл и значение свое на этой земле среди десятка тысяч других точно таких же вагончиков, и потому, наверно, с этакой неохотой, скрипя сердцем, стронулся с места, оставив четыре вмятины от колес.

— Как вам, а мне мерещится уже, — покрутил Евлантий Антонович пальцем перед коричневым лбом.

Грахов расхохотался:

— Ну и молодежь у вас! Моторная молодежь.

Раскрылась дверь, в косяк, одна выше другой, уперлось две руки, потом, еще выше, — третья, и в проеме замаячила ярко-оранжевая голова.

— Василий! Это опять твои выдумки? Что вы делаете?

— Свет… в кинозале… тушим… Анатолий… Карпович, — в такт шагам пояснил Вася Тятин, тыча свободной рукой в небо.

Анатолий хотел спрыгнуть и помочь, но прыгать через Васину голову было небезопасно: коснешься — и ожегся.

Вагончик дал петлю и тем же следом вернулся на прежнее место, осев в теплых вмятинах сразу всеми четырьмя колесами. И облегченно вздохнул. А когда к его порогу приставили лестницу-крыльцо, окончательно успокоился и затих, слушая оттопыренным ухом раскрытой двери знакомую суматоху усаживающихся на что придется ребят и девчат: сейчас кино начнется.

— Скачи, зайка серый, я прыгучих ой как люблю! — крикнула Шурка вдогон прикомандированной машине с зерном. С ее зерном.

Крикнула безо всякого подтекста в словах и ноток в голосе. Без намеков крикнула баба. И не шоферу даже — машине с полным кузовом пшеницы, а шофер все уловил: и интонацию, и заднюю мысль.

— Э-эта моя будет, — сказал себе Титаев и такую деятельность развил — со стороны тошно.

— Александра! Ты не любовь крутишь с ним? — спросил напрямик Ромашкин.

— А вам что за печаль, товарищ бригадир? Я, может, свою цель преследую.

— Ну, и кому ты назло сделаешь? Кому досадишь?

Сколько пакостей и глупостей совершено на земле и могил выкопано, сколько крови попорчено и жизней покалечено из-за этого «назло», сказанного по молодости, по глупости, с обиды, вгорячах. Сказанного и сделанного. У Шурки зла ни на кого не было, досадить она никому не хотела, она задумала доказать, что женщина-комбайнер ничуть не хуже комбайнера-мужчины. А коли уж задумала что Шурка — хоть камни с неба вались, сделает.

— Ладно, Сенечка, я тебе это на факте докажу. Мужу — ладно и ухажеру — ладно.

— Ладно, Титаев, давай начистоту. Не льни. Особенно на людях. Здесь не город, все на виду. Да и не променяю я своего Семена ни на кого. Хочешь помочь мне — помоги. По-человечески, по-товарищески.

— Понял вас, Александра Тимофеевна. Это можно.

— Вот и договорились.

И Александра Тимофеевна, управившись вечером по хозяйству, бежала к правлению колхоза, возле которого на доске показателей дважды в сутки проставлялась мелом против фамилий комбайнеров их выработка. Затаив дыхание, водила пальцем по графам сперва слева направо, затем сверху вниз, сравнивала гектары, центнеры и проценты за смену и с начала сезона, правильно ли ей вывели занимаемое место, не ошиблись ли. Оказывалось, что правильно.

— Ага! Кольку Шатрова обошла. — И защебечет, как ласточка: — Держись, мужички, за сошнички, бабочки — за сковороднички.

Или еще что-либо наподобие этого. Выдаст, зажмет рот ладошкой и только тогда оглянется, нет ли кого сзади, не подумают ли, рехнулась бабочка.

В Лежачем Камне отсеивались быстро, убирали еще быстрей. И когда появилась за день до конца уборочной в ее клетке крутошеяя цифра два, похожая на белую лебедь, погрустнела Шурка:

— Не видать мне первого места, зря старался Титаев.

— И этого хорошо, — успокаивал жену Семен. — Чего еще надо?

— Простору. Почитай, что Сашка пишет. — Шурка достала сложенный вчетверо конверт, расправила, выдернула письмо. — Вот. А земли и воли здесь — душа с телом расстается. Поехали?

— Ку-уда?

— К брату. На целину.

— Сиди, целинница. Здесь, плохо, хорошо ли, по две бабки у ребятишек, а там кто с нашей ордой водиться будет?

— Там? Там детский сад уже есть.

— Не-ет, Александра. И не выдумывай.

Александра, не надеясь быстро уговорить мужа, ночей пять худо спала, проектируя узкий и высокий коридор для Семена. Настолько узкий и высокий, чтобы он не смог ни назад повернуть, ни в сторону уйти.

И спроектировала. Отослала Сашке письмо, продала селезневским корову, продала сено, продала дрова, снесла в контору оба заявления, уговорила начислить по трудодням. И все в один день.

Вечером приходит Семен со своей нефтебазы домой.

— Снимайся с партийного учета, муженек. С производственного я уже сняла тебя.

— Ты не ошалела, подружка?

— Ошалела не ошалела, а пятиться теперь некуда нам. Только вперед.

Коротенькое письмецо отправила Шурка брату: «Приезжай за нами». Брат еще короче сверкнул телеграммой-молнией «Еду». И следом за «молнией» явился сам, забрав одним махом и семейство и пожитки.

И Лежачий Камень зашевелился. Тот самый лежачий камень, под который долго вода не текла. И напрасно черкал Наум Широкоступов на листках заявлений кособокое «Отказать!» Времени трудно отказать.

За Галагановым уехал Ваня Центнер, уехал председательский сын Костя и главный механик с чудной фамилией Рябашапка.

Хоб аст, бисияр хоб аст — хорошо, очень хорошо.

Курт — овечий сыр.

Айран — кислое молоко.

Тель-туяк — жеребенок-сосунок.

Жай — гром.

Паут — слепень.