По казарме в дикой панике носились ротный писарь и старшина, в то время как командир роты отдувался в штабе «на ковре» у комбрига. Шутка ли! С поста сбежал солдат, да не просто так, а с оружием и боекомплектом. До этого «на ковре» уже побывали начальник караула, дежурный по части и весь состав срочников, дежуривших вместе с рядовым Лыткиным.

Особисты, надзиравшие за обыском в казарме, мрачно рассматривали, едва ли не обнюхивали, каждую вещь дезертира, заглянув даже в футляр с зубной щеткой. Наконец старший, затянутый в камуфляж без знаков отличия, вошел в канцелярию и спросил у перепуганного писаря:

— Лыткин ваш давно письма из дома получал?

Звали старшего Андреем Волиным, но представляться он не стал. Во-первых, чести много, чай не начальство, а во-вторых, проштрафившиеся в таких случаях начинали суетиться, выбалтывая много лишнего.

Писарь, худой, бледный, с запавшими глазами, пожал плечами.

— Да какие сейчас письма? По журналу, конечно, можно глянуть, но… СМС мы не отмечаем, это же нереально…

Вытащив из ящика расшатанного стола тощую тетрадку, писарь быстро пролистал несколько разлинованных страниц, а потом, ведя грязным пальцем по строке, ответил:

— Давно. Последнее письмо датируется сентябрем. А, вот еще… Но это не письмо, а посылка. Да, точно, я помню, как включал его в список выходящих за пределы части. Но это тоже давно было, в октябре.

— Посылка? — заинтересовался Волин. — А где ее вскрывали? Здесь или на почте?

— Здесь, конечно. Они с дежурным ходили, тем еще жучарой… В смысле, при нем лучше было не вскрывать, как пить дать, переполовинил бы. Тем более что Лыткин тогда еще «душара» был…

— Список полученного есть?

— Не, — помотал головой парень. — Мы это не фиксируем.

— А посылки вскрывают в присутствии офицера?

— Да когда как, — ответил солдатик. — Если офицер на месте, то при нем, ну а если нету, значит, сами по себе.

— Тогда как было?

Писарь наморщил лоб, сдвинул на лоб форменную шапку и, почесав от усердия затылок, закатил глаза кверху.

— Вообще, если я правильно помню, посылку тогда тут вскрывали, на моих глазах. Да, точно, старшина проверял… Позвать?

— Зови, — хмуро приказал Волин и поглядел в окно.

Поясницу ломило, и спать хотелось невыносимо, верный признак повысившегося давления. Значит, скоро погода испортится. Организм всегда так реагировал на резкие перепады температуры или снегопад, что в феврале было делом привычным. Не сбеги из части этот урод Лыткин, Волин сейчас заперся бы в своем кабинете и продремал до обеда, а потом с чистой совестью пошел бы в служебную квартиру, наказав дежурному отвечать «Товарищ майор где-то на территории», завалился бы на диван и остаток дня пялился бы в телевизор.

До сегодняшнего происшествия делать особо было нечего, разве что план выполнять по поимке «расхитителей социалистической собственности», как говаривал незабвенный комик. А когда план выполнялся плохо, на склады отправлялись провокаторы с вкрадчивыми голосами, упрашивающие кладовщиков продать им камуфляж, топливо и продукты. Кладовщики, наученные опытом, на крючок ловились редко, разве что молодые и необстрелянные желторотики, и провокаторам приходилось идти дальше, выискивая продавцов стройматериалов и цветного металла. Рано или поздно нарушители находились. Что делать? Солдат всегда голоден и за бутерброд с удовольствием продаст все, что плохо лежит, включая Родину.

В канцелярию в сопровождении писаря вошел старшина, кряжистый мужик с красным лицом алкоголика, явно с похмелья, бросающий на своего подчиненного злобные взгляды, но Волин не обратил на это никакого внимания.

— Вы посылку Лыткина вскрывали? — спросил он.

Старшина скривился, точно у него болел зуб.

— Вроде бы…

— Так вроде бы или вскрывали?

— Ну, вскрывал. Так это когда было!

— Что ему прислали?

Старшина, как недавно писарь, почесал затылок, а потом раздраженно пожал плечами:

— Да не помню я. Наверное, ничего такого. Водки точно не было, иначе я бы отобрал и запомнил это… Вадька, что в посылке лежало?

— Жратва какая-то точно, — ответил писарь. — Кажется, еще носки шерстяные, сигареты… Но, действительно, ничего такого… А, мобильник был.

— Точно?

— Так точно, был. У него в учебке старый мобильник тиснули, ну, мать новый и прислала.

— Номер знаешь?

— Нет, но могу спросить. Кто-то из пацанов звонил по его сотовому, так что наверняка помнят.

— Давай, пулей! — гаркнул особист, и писаря тут же вымело за дверь.

Старшина недоверчиво посмотрел на Волина, а потом, нервно кашлянув, спросил:

— Что, пока никаких следов?

— Да где там… В поселке вашего бегуна не видели, на станции тоже. Может, прячется где-то на дачах или добрался до трассы и уехал на попутке.

— Кто бы его подобрал среди ночи?

— Кто угодно. У него четыре рожка с патронами. Остановил любую машину и укатил. А потом еще водителя грохнул. У него права были?

— Не знаю, — нервно ответил старшина. — Надо у Вадьки спросить. У него все записано.

— Ты, блин, старшина или хрен с горы, а? — не сдержался Волин. — Что ты вообще знаешь? У тебя солдат сбежал с полным боекомплектом, и, похоже, вся рота на писаре держится, а ты стоишь тут, яйца чешешь… Какого хрена этот Лыткин деру дал вообще? Что он представлял из себя? Ты хоть это знаешь?

— Да ничего он из себя не представлял! — заорал старшина. — Обычный парень. Такой же, как все! У меня их вон, сто пятьдесят человек, и каждые полгода новые. Мне всем в душу заглянуть?

— Хорошо бы. Потому что завтра этот обычный парень в прохожих начнет палить, а послезавтра ты без погон останешься, а то и под суд пойдешь.

— Ты меня не пугай! Поду-умаешь, сбежал один… Я-то при чем?

— Ни при чем… Где там твой писарь бродит? Время идет, надо торопиться, пока этот Лыткин дел не натворил… И хорошо бы найти его сегодня, потому как если он пошел через лес, то, скорее всего, живым мы его уже не увидим.

— Почему?

— Потому. Штормовое объявили.

Нянька Ольге не понравилась, однако не согласиться с тем, что та знает свое дело, она не могла.

Звали няньку Ларисой Константиновной. После каждой попытки Ольги фамильярно сократить ее до Ларисы без всякого отчества она холодно говорила:

— Меня зовут Лариса Константиновна, прошу обращаться ко мне именно так.

Взгляд ее водянистых и каких-то змеиных глаз был настолько холоден, что у Ольги не хватило мужества спорить. Даже Алексей, привыкший орать на подчиненных, при няньке стихал, старался говорить вполголоса и таким вежливым тоном, которого не удостаивалась даже теща. Ольга похохатывала, замечая, что эта баба, несокрушимая, как Железный Феликс, сумела нагнать на него оторопь. Алексей вяло отбивался, утверждая, что она похожа на его классную руководительницу, а та была настоящей моральной садисткой. Тем не менее, просмотрев «верительные грамоты», представленные кандидаткой, Тарасовы убедились, что перед ними настоящий специалист.

Ларисе было хорошо за пятьдесят, на них она и выглядела, невзирая даже на все ухищрения казаться моложе. Эта высокая, худая женщина с неулыбчивым лицом в два счета приучила расхлябанного Ваньку к дисциплине, направляя его железной рукой и волей.

— Немудрено, что ее прозвали Фрекен Бок, — как-то пожаловалась Ольга мужу, ворочаясь в постели. — Странно, что не Мюллером. Так и вижу, как она гитлеровским движением руки отправляет ребенка в газовую камеру. Иногда мне страшно оставлять Ваньку с ней.

— Думаешь, она его бьет? — поинтересовался Алексей. — Брось. Она, конечно, не подарок, и вообще… иногда я хочу дать ей пендаля со всей дури, но дело свое Лариса знает. Неужели ты не замечаешь результатов? И все за каких-то два месяца.

— Бить не бьет, но детей явно не любит, — возразила Ольга. — Ты видел, как она смотрит? Чистое гестапо.

— Ну, может, это от недотраха? У нее лицо такое, как будто про секс она не слышала никогда, и, вообще, ее родили почкованием. Я ее давеча назвал Надеждой Константиновной, так она то ли не расслышала, то ли обрадовалась этому. Будет у нас в доме своя сподвижница вождя мирового пролетариата. К тому же любить объект заработка она и не обязана, согласись. Кто из нас любит свою работу?

— Ты. И я, например.

— Ну, мы ж ненормальные, — глубокомысленно заметил Алексей, сунул руку ей под голову и притянул к себе, чмокнув в висок. — Зато сын у нас растет здоровым.

— Это да, — согласилась Ольга. — И уже почти научился плавать, я сама видела.

Лариса Константиновна действительно учила Ваньку плавать, проводя с ним в бассейне по паре часов в день. Как-то, зайдя туда, Ольга увидела, как сын в надувном жилетике остервенело долбит руками и ногами воду, взбивая ее в пену, а няня, стоя в воде по шею, поддерживает его и сурово говорит:

— Не так, Иван. Ножки выше. Больше брызг, больше. И ручки держи перед собой…

Ванька повернулся, увидел Ольгу и ощерился в беззубой улыбке.

— Ма, я пииву!

— Плыви, плыви, головастик, — рассмеялась она.

Лариса Константиновна недовольно сморщилась, и Ольгу тут же выдуло за дверь.

«Может, она и правда старая дева? — думала Ольга. — Потому и характер такой категоричный, если не сказать, мерзкий. И детей не любит, Ваньку вон все время Иваном называет и хоть бы раз улыбнулась… Ирка, кстати, тоже сколько лет ходила отмороженной, а сейчас, рядом со своим музыкантом, оттаяла, расцвела… Может, и эту если бы в свое время кто приголубил, она не ходила бы с таким лицом, словно у нее зубы сводит».

Весна плавно перекатилась в лето, а затем и в осень. И Ольга, освобожденная от домашних забот, смогла вновь вернуться к любимому делу, читая лекции по маркетингу сперва дважды, а затем и трижды в неделю. Ванька стал реже простужаться, проявил интерес к книжкам-раскраскам и как-то незаметно освоил половину алфавита и научился считать до десяти. Глядя, как он сопит, старательно загибая свои коротенькие пальцы, Ольга умилялась, но настоящим шоком для нее оказалось то, что теперь, садясь за стол, сын требовал салфетку и сам раскладывал ее на коленях. И одежду перед сном аккуратно развешивал на спинке детского стульчика, хотя раньше разбрасывал все, где придется: на полу, кровати, однажды даже закинул штаны на шкаф и заливисто хохотал, когда Ольга стянула их прямо себе на голову вместе с недоделанным макетом из пластилина.

— Блин! — воскликнула тогда Ольга, зажмуриваясь и прикрывая голову от летящих на нее пластилиновых башен.

— Биин, биин! — завопил Ванька и снова расхохотался. — Мама сказала биин.

Мало-помалу жизнь налаживалась именно так, как хотелось. Никто и не заметил, как наступила зима.

Новый год Ольга и Алексей встречали без шумной компании. Оба накануне проводили старый на работе, а до того ударно трудились, причем настолько ударно, что домой приходили только ночевать. Лариса Константиновна к тому времени уже укладывала Ваньку в постель, да и сама частенько засыпала на диванчике в гостиной, а потом, уходя от Тарасовых с отчаянной зевотой, бросала на хозяев недовольные взгляды.

— У меня тоже есть своя жизнь, — говорила она. Приходилось униженно извиняться и выплачивать сверхурочные. Хорошо хоть Ванька не устраивал истерик.

Звать гостей не хотелось, да и некого было, по большому счету. Старая компания давно отпочковалась, как ненужная ступень у ракеты. Менее успешные друзья перестали быть интересными, а ловить завистливые взгляды на себе не хотелось. Алла и Виктор уехали на праздники в Египет, Ирина со своим музыкантом встречали Новый год в Праге. В кои-то веки Тарасовы остались одни. Для праздничного стола разленившаяся Ольга лишь запекла гуся, заказав остальное в ресторане. Какой смысл в традициях, если друзей не будет? А без своих нет смысла затевать привычное барбекю с неспешными беседами под саундтреки, ностальгируя по временам, когда все были довольно бедны и мечтали о счастливой жизни.

Приготовив премиальный конверт для няни, Ольга из вежливости предложила ей встретить Новый год с ними.

— Спасибо огромное, — вежливо сказала Лариса Константиновна, убирая конверт в сумку. — Но у меня уже есть планы на этот вечер. И потом, Новый год — праздник семейный.

— Ну, тогда вот, еще скромный подарок, — сказала Ольга и протянула пакет, в котором приятно звякнуло стекло. — Это коньяк, настоящий, французский. По-моему, он отлично украсит любой стол.

Лариса Константиновна потопталась на месте, слегка покраснела и нерешительно протянула руку, забирая подношение.

— Спасибо, — торопливо сказала она. — И за премию, и за коньяк… Поеду, поздно уже, а на дороге наверняка пробки. Суета, суета… Все спешат… Спасибо еще раз. Ивана я уложила. Конечно, вы можете его разбудить посмотреть салют, от одного дня режим не нарушится… Но он и без того был невероятно возбужден.

— Да ничего, — улыбнулась Ольга. — Пусть спит, а завтра под ёлкой найдет подарок. Вы точно не хотите остаться? Еды хватит, а погода вон какая ужасная…

— Нет, поеду, пока дорогу окончательно не замело… Счастливых праздников. Встретимся, как договаривались, после Рождества.

Лариса Константиновна выдавила улыбку, удивительно не шедшую ее лицу, и бросилась к дверям, едва не сбив с ног выходившего из кухни Алексея. Тот неинтеллигентно ковырял в зубах пальцем и суетливо вытащил его изо рта, словно ожидая упреков в недостатке приличных манер. Но нянька почти не обратила на него внимания, буркнула «до свидания» и выскользнула за порог.

— Чего это она так торопится? — удивился Алексей. Ольга, пожав плечами, направилась в гостиную, и тогда он гаркнул ей в спину:

— Мы жрать сегодня будем?

— Конечно. Помоги мне стол оттащить к дивану. Лично я хочу сегодня сесть перед телевизором и больше не вставать.

— А подарки дарить? — капризно спросил он, входя следом за ней. — Когда ты будешь дарить мне подарки?

— А ты мне?

Он встал рядом со столом, сунул руки в карманы серых спортивных штанов и, надувшись, принялся раскачиваться на носках.

— А разве я тебе не подарок? Вот сама подумай, где ты найдешь такого гарного хлопца? Мы, гарные хлопцы, просто так на дороге не валяемся. Ведь я умный, красивый, в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил…

— Угу. Если вы валяетесь, явно что-то случилось. Тащи стол к дивану, Карлсон, не то точно без сладкого останешься.

— Нет, ты скажи, я тебе разве не подарок?

— Подарок, подарок, — успокоила его Ольга. — Лотерейный билет, самородок, просто хватай и беги. Ты будешь мне помогать или продолжишь выпендриваться?

— Продолжу. А вообще, зачем нам нужен тут стол? Для кого стараться?

— На кухне, что ли, сядем?

— Ну а чего? Там поедим, а потом пойдем в постельку с легким джентльменским набором: коньячок, фрукты, шоколадки.

— И не думай даже, — пригрозила Ольга. — Никакой еды в спальне. Но вообще… ты прав. Чего-то мне лень стол накрывать.

— А помнишь свадьбу? — вкрадчиво произнес Алексей и невесело усмехнулся. — Тогда все тоже по-сиротски было…

Свадьбу Ольга помнила хорошо. Денег и в самом деле не было ни на ресторан, ни на дорогие подарки, даже свадебный торт заменили купленным второпях в ближайшем супермаркете шоколадным «поленцем». Гостей решили не звать, а торжественный обед и вовсе похерить. Вместо этого на последние деньги заказали лимузин, в который втиснулись молодые, Ирка с ее тогдашним мужем Сергеем, выступавшие в роли свидетелей, еще один друг и подружка. Застолье заменил большой пакет с пирожками, несколько бутылок шампанского и то самое шоколадное «поленце», на которое свидетель едва не сел. Чтобы продлить аренду лимузина, не было денег, и Алексей долго уговаривал водителя покатать их еще немного, но тот, битый жизнью жучара с выколотыми на пальцах перстнями, все мотал головой. Хорошо хоть не выкинул где-то на объездной, а довез до центра города, откуда до квартиры пришлось добираться пешком. Дома молодые и их немногочисленные гости доели пирожки и допили шампанское, а потом были танцы почти до утра и безудержный секс по разным углам: молодожены на скрипучей кровати в спальне, свидетели на продавленном диване в крохотной гостиной, а о том, чем занималась еще одна парочка в ванной, старались не вспоминать, хотя свернутый кран потом пришлось чинить.

Возвращаясь мыслями в прошлое, Ольга почувствовала легкую грусть и ностальгию.

Подумать только, ведь тогда они были бедны как церковные мыши, ютились в настоящем клоповнике, пропахшем селедкой, и при этом жили веселее. Неужели они настолько постарели за эти десять лет?

Еще Ольга подумала, что, если бы оба так не боялись нищеты, Ваньке было бы девять и, вполне возможно, сын родился бы куда здоровее. Чего, собственно, они опасались? Тогда все жили еле-еле, в замерзающем городе, разграбленном тогдашним мэром. Десять лет назад — подумать только, какая пропасть времени! — квартиры стоили пятьсот долларов. А сколько квартир бросали, уезжая за длинным рублем поближе к столице? И ничего, выжили же, научились зарабатывать, и даже в той отчаянной нищете, с острым запахом соленой рыбы, было что-то притягательное и бесшабашное.

— У меня ведь и свадебного платья не было, — сказала Ольга. — А на кухне не было стола. Мы ставили еду на коробку от телевизора, которая заменяла шкаф. Помнишь, мы все мечтали потом нашу свадьбу переиграть?

— А ты все еще хочешь? — спросил Алексей, и в его голосе слышалось нечто большее, чем просто интерес. — Чтобы все было по-людски, с рестораном, фатой, и чтоб рисом в нас кидали и выпускали голубей? А у дверей родители с караваем, от которого мы должны откусывать?

— Я не знаю, Леш. Наверное. Просто всегда, стоит подумать об этом, меня останавливает мысль: какое это расточительство. Глупо, да? Но я как вспомню ту гору селедки, что надо было посолить, а потом продать, дурно становится.

— Совсем не глупо. Просто я подумал, что мы ведь, по сути, толком годовщину никогда не отмечали. Всегда один сценарий: кабак, гости, ну и поцелуи под счет и хохот. А ты же девочка, должна романтики хотеть, да?

— Какой из тебя романтик? — усмехнулась Ольга. — Ты меня даже замуж позвал между делом.

Алексей еще немного покачался на носках, потом почесал живот и жалобно сказал:

— Давай уже поедим, а? Нет, ну правда, гусь стынет. Я вокруг него уже три круга сделал.

Вообще Ольга знала, что не права, подтрунивая над мужем. Уж если и разбираться, романтичной как раз не была она, полностью лишенная воображения и фантазии. А вот Алексей, не умея ухаживать и ясно выражать свои чувства, ухаживал за ней с неуклюжей трогательностью и даже из армии присылал письма, вкладывая в них подсушенные ромашки. Откроешь такой конверт, а оттуда цветы сыплются с сухим шелестом. С тех пор пришла к ней любовь к ромашкам и всяким ромашковым экстрактам. Порой слабый аромат этих цветов она могла учуять за километр, раздувая ноздри, как породистая гончая.

Гуся, отлично пропеченного со всех сторон, щедро порубили на куски и разложили по тарелкам. В телевизоре искрился мишурой и серпантином традиционный новогодний вечер, где давно приевшиеся артисты льстиво и неискренне поздравляли страну с праздником. Провожая старый год, Алексей плеснул в бокалы коньяку, но, отхлебнув, скривился, долго разглядывал этикетку бутылки, а потом, подозрительно понюхав горлышко, вылил содержимое в раковину.

— Бодяжный какой-то, — пожаловался он и вынул из бара другую.

— Шампанское пей, — сказала Ольга.

— Меня от него пучит… Тьфу ты, и эта какая-то бодяжная… Хм… Смотри, тут в пробке дырка.

— Оставь пробку в покое, — приказала Ольга, быстро взглянув на часы. — Сейчас полночь пробьет. Налей мне шампанского.

Откинув шторы, они встали с бокалами у окна, слушая поздравительную речь президента. Забили куранты, возвещая о приходе Нового года. На улице раздался многоголосый гул, а в темном небе распустились огненные цветы фейерверка.

— С Новым годом! — сказала Ольга.

— С Новым годом! — ответил Алексей.

Тогда, освещаемые вспышками фейерверка, они думали, что впереди их ждут долгие счастливые годы жизни, не зная, что до самого страшного дня осталось меньше двух месяцев.

Мысли об убийстве не оставляли его очень долго. Ярость, боль и отчаяние клокотали в душе, словно вулкан, и если что-то Алексея и останавливало, то это сознание, что он виновен не меньше. Он думал об убийстве, когда комья земли сыпались на крохотный гробик, когда врач сообщил, что у Ольги случился выкидыш, и только один раз в этом мареве кошмарных дней ему хотелось не убить, а умереть.

Алексею не хватило духу сообщить жене, что в тот момент, когда Ванька захлебывался в бассейне, он трахал молоденькую бухгалтершу. Ольга об этом и не узнала, но ей хватило вестей, что сын погиб в тот момент, когда его отец развлекался на корпоративе, и это знание породило бурю.

— Выкидыш? — рассмеялась она ему в лицо перекошенным от ярости ртом. — Тарасов, да ты лох! Никакого выкидыша не было. Я сделала аборт.

Если бы Алексей не знал, что у Ольги нет привычки так шутить, он бы подумал, что это какой-то нелепый, жестокий розыгрыш. Но в тот момент он, уронив ненужные апельсины, которые приволок в дырявом пакете из супермаркета, едва не рухнул на пол, а жена, продолжая добивать, с садистской радостью продолжала вываливать на него дикие подробности, захлебываясь в истерике.

Когда она крикнула, что убила их нерожденного ребенка в отместку, он не выдержал и ударил ее по лицу, а потом убежал, пиная апельсины ногами.

Алексею было так же плохо, как и Ольге, бьющейся в истерике там, за дверьми больничной палаты. Ее, как могли, поддерживали друзья, родные. Алексея не поддерживал никто, хотя он точно так же нуждался в понимании и сочувствии. Оставшись в одиночестве в пустом доме, он пил и думал о единственном, что еще грело его душу.

Об убийстве.

Тогда, в самый страшный день его жизни, он стащил с дивана храпящую няньку, схватив за горло. Вытаращив глаза, Лариса Константиновна замахала руками и стала беззвучно разевать рот в отчаянной попытке вдохнуть воздух. Ее ногти впивались в его лицо, в кисти рук, но Алексей, ослепленный яростью, продолжал душить женщину, встряхивая, как тряпичную куклу. Он колотил няньку затылком об пол, пока та не захрипела, закатив глаза, а потом, отшвырнув прочь, снова бросился к Ваньке, рыдая и размазывая по лицу кровь и слезы.

Лариса Константиновна была пьяна.

Элитный алкоголь в баре хозяев манил ее, как огонь мотылька, и в очередной раз, оставшись в доме практически одна — не учитывать же ничего не понимающего Ваньку, — она не удержалась от соблазна. Сын домработницы стал отличным алиби. Обвинив в краже неразумное чадо Веры Васильевны, Лариса Константиновна чувствовала себя в безопасности. И если раньше она выкачивала спиртное при помощи шприца, доливая дешевую сивуху, а то и просто воду, то теперь, когда Алексей заметил раскуроченные пробки, Лариса Константиновна стала пить из початых, устраивая себе настоящие коктейльные вечеринки.

Как в этот вечер. Как накануне. Хозяев нет, ребенок предоставлен сам себе, дверь в бассейн приоткрыта, но разве это проблема? Ребенок почти умеет плавать, и он не настолько глуп, чтобы пойти туда в одиночку…

Скорая увезла ее в больницу вместе с телом Ваньки. Лежа на носилках с разбитой головой, Лариса Константиновна медленно трезвела, старательно охала, стараясь не смотреть вправо, на синий пластик с очертанием маленького тельца. Впервые в жизни ей стало страшно, стыдно, но она быстро подавила лишние чувства.

Что тут поделать? Ничего уже не исправишь. Ни-че-го.

Следствие по делу было формальным. Алексею сказали: несчастный случай. Что вы хотите? Да, нянька была пьяна, но вы сами легко отделались, когда избили ее. Если бы она написала заявление, пришлось бы отвечать по всей строгости закона…

Несколько недель Алексей поджидал няньку около дома, сидя в машине и вцепившись руками в руль. И каждый раз, стоило ей показаться поблизости, Алексей с трудом удерживал себя от желания нажать на педаль газа и впечатать эту тварь в стену дома. Представляя, как нянька будет биться в агонии, он растягивал губы в усмешке, чувствуя сладость под ложечкой.

А что вы хотели? Несчастный случай.

Лариса Константиновна заметила слежку ближе к лету, накануне возвращения Ольги домой. Долго провалявшись в больнице, жена уехала в соседний город, к двоюродной тетке, без всяких объяснений, и намеревалась приехать со дня на день. Алексею очень хотелось завершить все, что задумал, до ее возвращения. Ежедневно он уезжал с работы пораньше, наблюдая, как бывшая нянька сына прогуливается уже с другим малышом.

«Наверное, соблюдает свой гестаповский режим», — зло думал он, глядя, как Лариса Константиновна строго качает головой, оттаскивая ребенка — а это оказалась девочка в желтой кофточке с Винни Пухом, маленькая, смешно косолапившая, с яркими бантиками в жидких косичках, — от качелей. Ну как же, качели могут быть опасны!

Интересно, учит ли она эту малышку плавать? А если да, то где? Не в многоэтажке же, пусть даже элитной. Вряд ли здешние квартиры оборудованы бассейнами…

Алексей так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как нянька, боязливо поглядывая на него, вдруг решительно бросилась к машине и застучала в стекло. Алексей бросил на женщину деланно-равнодушный взгляд. Нянька была в бешенстве и, судя по всему, не понимала, зачем он тут.

— Послушайте, — свистящим от ярости шепотом сказала Лариса Константиновна, — прекратите меня преследовать, а иначе я обращусь куда следует.

— Обращайся, — равнодушно бросил Алексей.

— И обращусь! Вы что, думаете, на вас управы не найдется? Если вы сейчас же не уедете, я вызову милицию…

— Полицию, — поправил Алексей.

— А хоть и полицию. Знаете, как называется то, чем вы занимаетесь?

— Как?

— Это называется запугивание. И преследование. Без работы меня хотите оставить? Так вот: ничего у вас не выйдет, понятно? Вы… вы знаете кто?

— Кто?

— Вы — террорист. Да-да, точно. Вы самый настоящий террорист. Вот скажите, чего вы, собственно, добиваетесь? А? Чего вы хотите?

Где-то на краю сознания он поразился, что Лариса Константиновна явно не чувствует никакой вины, или, может быть, умело скрывает это. Распалившись, нянька повысила голос, уперла руки в бока и сжала свои бескровные губы так, что те превратились в тонкую линию.

— Я хочу, чтобы ты сдохла, — коротко сказал Алексей.

Только тут до нее дошло. Не сразу, после короткой паузы, во время которой бледность напудренных щек сделалась просто смертельной, с синеватым отливом. Она задохнулась и шагнула назад, схватившись рукой за горло.

— Что… что?

— Сдохла, — любезно повторил он. — Желательно в муках. Я хочу, чтобы ты страдала, как мой сын. Чтобы захлебнулась собственной кровью. Знаешь, зачем я здесь?

Она мотала головой, отступая назад и все еще держась за горло. Оставленная у песочницы девочка с любопытством смотрела на няньку, засунув грязный пальчик в рот. Алексей рывком открыл дверцу машины, вышел наружу и навис над Ларисой Константиновной.

— Знаешь? — почти ласково повторил он. Нянька не ответила, тараща на него наполненные ужасом и слезами глаза. Он усмехнулся и веско констатировал: — Знаешь, падаль. Я ведь тебя, суку, грохну прямо тут, у всех на глазах. Вколочу зубы в глотку, а потом сяду в машину и перееду, туда и сюда… И окна открою, чтобы слышать, как хрустят твои кости.

Она тихо пискнула и осела прямо на землю.

— И мне ничего за это не будет, — сообщил Алексей. — Моего сына в мерзлую землю положили, а тебя, суку, летом закопают. Хотя нет, не радуйся. Нечего будет закапывать, уж я постараюсь.

Впервые за несколько недель его ярость нашла выход. Руки ходили ходуном, и в глазах темнело. Нянька съежилась и даже руку подняла, ожидая первого удара.

— Вы не посмеете, — прошептала она. — Тут люди… Все смотрят…

— И что? — хохотнул он. — Кого это волнует? Скажи, а ты уже придумала, как умрет твоя новая воспитанница? Может быть, она с балкона упадет? Или пальцы в розетку сунет? Сколько ты получаешь за то, что убиваешь наших детей?..

Он уже орал, не сдерживаясь, не думая о том, что на них действительно смотрят. Алексей не замечал ничего, кроме кривившегося лица Ларисы Константиновны.

— Не на-а-а-адо!.. Не на-а-а-адо!.. Замолчи-и-ите-е-е!..

Она уже выла, отползая от него на четвереньках, как краб, размазывая по лицу грязь, и все тянула вперед руку, словно защищаясь или умоляя. Алексей с отстраненным любопытством, будто его это не касалось, посмотрел, не обмочилась ли женщина от страха, но так и не понял. Пятясь, нянька заползла в лужу и, миновав ее, уперлась спиной в дерево, оставляя за собой грязный след. Одна туфля соскочила с ее ноги. Люди во дворе наблюдали эту странную картину, но никто не отважился вмешаться. Потом из окна первого этажа высунулась какая-то старуха и пронзительно закричала:

— Эй! Ты чего это делаешь? А ну, иди отседова, пока я милицию не вызвала!

Напуганная окриком девочка в желтой кофточке вдруг заревела. Взгляд Ларисы Константиновны метнулся к ребенку, но она не отважилась подняться, трясясь от ужаса.

— Иди, — приказал Алексей. — Иди и бойся. Не планируй ничего на будущее. Нет его у тебя.

Лариса Константиновна поднялась, враскоряку, неуклюже, поглядывая на него исподлобья, взяла туфлю, сунула в нее ногу, а потом боязливо пошла прочь, ускоряя шаг, пока не побежала. И только у подъезда вдруг резко изменила траекторию, вспомнив об оставленном без присмотра ребенке. Подхватив девочку на руки, она влетела в подъезд, оглядываясь через плечо, все думая, что кто-то бежит следом. Но Алексей стоял на месте и курил, мрачно смотря на закрывшуюся дверь.

Надо же… Он думал, что ему станет легче. А вот не стало. Ярость сдулась, как воздушный шар, и в образовавшийся вакуум хлынули тоска и осознание собственной ненужности.

Никто тебя не любит теперь, дружок. Некому.

Больше Ларису Константиновну Алексей никогда не видел. Ему не составило труда узнать, что она продала квартиру и уехала из города. Возможно, Алексей попытался бы найти няньку, но в этот момент домой вернулась Ольга.

Несколько дней они прожили в слишком большом для обоих доме с пустым бассейном как чужие люди, не разговаривая и стараясь не попадаться друг другу на глаза. Его попытки поговорить разбивались о ледяную стену Ольгиной неприязни, словно не было лет, когда они так любили друг друга. Однажды утром, в выходной, Алексей услышал странный стук. Продирая глаза, он подошел к окну и увидел, как Ольга, неумело размахивая топором, с остервенением рубит косую ель во дворе. Дерево жалобно содрогалось, словно умоляя о пощаде.

А еще через месяц Ольга собрала вещи и уехала в соседний город, подписав доверенность на продажу дома.