ДОРОГА, каменистая и крутая, прочерченная, как геодезическая линия, вдоль извилистого берега океана, не только ведет, но, я уверена, по-прежнему приводит к тем невидимым отсюда воротам — единственным в длинной многокилометровой каменной стене. Я знаю, что дойду до них примерно за час и поставлю чемодан на землю, чтобы открыть створки обеими руками, точно так же, как когда-то моя мать: «Ух какие тяжелые». Потом я войду в так называемый «парк», который в сущности всегда был просто изрезанным оврагами нагорьем, и пройду еще по меньшей мере десять минут по единственной проложенной через него аллее, пока не окажусь перед Домом, ничуть не изменившимся, как и все остальное, находящееся между стеной и грядой прибрежных скал. Я уверена в этом. И только для меня он будет другим, потому что я увижу его уже не глазами маленькой девочки, которой была семнадцать лет назад: «Ой, мама, посмотри. Они живут в доме с тремя лицами!»

И, увы, этот Дом уже не удивит меня и не пленит мое воображение своим мрачным, овеянным прошедшими временами очарованием. Сегодня мой взгляд женщины отметит бегло лишь его облупившиеся стены и совсем не романтическую старость, а его три лица сменятся в моем сознании тем, что он есть в действительности — тремя отдельными строениями, тесно прилепленными друг к другу, воплощающими в своем безобразном сочетании весьма противоречивые представления о доме трех представителей рода Ридли, трех давно сгнивших без всякого соперничества, один за другим, в семейном склепе среди так и оставшегося диким, хоть и огороженного потомками, принадлежащего им парка.

Я постою немного у ворот, чересчур крепко сжимая ручку потертого чемодана — того самого, который тащила тогда моя мать! — и после того, как чувство унижения, что я вообще здесь, что я пришла, чтобы получить обещанный, или точнее, вымоленный «временный приют», утихнет в моей груди, несмелой рукой дерну шнур механического звонка, такого же старого, как и сам Первый дом. И кто бы мне ни открыл, он будет мне незнаком, или покажется мне незнакомым так же, как я буду для него незнакомой, или покажусь незнакомой. Семнадцать лет — долгое время… для людей. Особенно, если их не связывает ничего, кроме одной-единственной недели, проведенной под одной крышей, и каких-то далеких, почти иллюзорных кровных уз.

Но все же будет там, в заставленной пыльной мебелью гостиной один человек, который, может быть, и не существовал, но, несмотря на это, и по сей день мне страшно знаком. По моим кошмарам. Сто раз он заставлял меня вздрагивать во сне, и всегда оставался неизменным, неизменным, неизменным. Образ его клеймом врезался мне в память, он не бледнеет, а черты его не мутнеют. Он не меняется. Он и впрямь кошмарен. Он отвратительный, он жуткий. Я знаю, что он будет таким же, неподвластным времени, и когда я этим вечером или завтра утром снова остановлюсь перед ним. Я уверена!.. Так же, как я уверена, что хочу снова прийти к нему… потому что он по-прежнему влечет меня. Так же сильно, как привлекал ту десятилетнюю девочку, которая теперь тоже кажется мне незнакомой. Семнадцать лет — долгое время… для нас обеих. Но я помню, помню, как каждое утро в ту канувшую в прошлое неделю она тихонько прокрадывалась в гостиную, чтобы встретиться с этим человеком, с ЙОНО. Она смотрела на него долго, смотрела прямо ему в глаза, загипнотизированная и ужасом, и восторгом.

И тогда она уже знала, верила всей своей детской душой, что он действительно существовал. Что он будет существовать. Всегда!

Говорят, утро вечера мудренее. Из чего нетрудно прийти к выводу, что для глупца никогда не рассветает. Но и никогда не темнеет. Словом, в голове у него вечные сумерки. А эти два близнеца суток так похожи, что при определенных обстоятельствах каждый может спросить и соответственно ошибиться, рассвет ли приближается, закат ли погас? Да, каждый, но не глупец. Поскольку, как я уже заметила, перед ним эта дилемма не стоит вообще. Следовательно, он не спрашивает себя… и потому не ошибается!

И я пришла к выводу, что есть такие обстоятельства, при которых благоразумнее последовать примеру глупца.

Именно поэтому я, проснувшись, решила ни о чем себя не спрашивать. Так что спокойно смогу сказать: я избежала опасности ошибиться, и оставалась надежда, что утро для меня действительно будет вечера мудренее…

Или по крайней мере менее безумным. Что, как никак, тоже большое достижение.

Я накинула на себя старый халат, надела новые тапочки, собрала все необходимое для умывания и, пожелав себе не встретить никого в коридоре, открыла нескрипучую дверь. К моему удивлению, в коридоре было так же темно, как и ночью. Я включила свет. Вчера вечером я не заметила, — но сейчас это не могло не произвести впечатления, притом неприятного впечатления, — что стекла всех четырех окон по прихоти кого-то очень не любящего свет были заклеены черной бумагой. Ну и что, большое дело!

Я тихонько прошла мимо комнаты госпожи Ридли, постояла перед дверью в ванную и, не услышав внутри никакого шума, вошла. Включила и тут свет: оконца против ванны были не оклеены черной бумагой, а уже просто закрашены черной краской. Иллюзия, что на дворе снова ночь, безлунная и беззвездная, была полнейшей — и если это было целью, то она была достигнута, но я не стала задавать себе вопрос… зачем это нужно. Умылась над старым умывальником как можно быстрее, точно воровала у них воду и боялась, как бы меня не поймали, потом почистила зубы с таким остервенением, что чуть не поранила до крови десны, и тотчас заторопилась обратно в свою комнату. Где сразу же смерила температуру.

Нормальная. Да, если и было что-то нормальное в этом доме, то лишь моя температура!.. Но с другой стороны, именно то, что она нормальная, в данной ситуации было ненормально. Ну, хорошо, хорошо…

Я надела джинсовую юбку и майку, все остальное помялось в чемодане. Причесалась «по-молодежному», сделав конский хвост, а потом — хотя из чисто материальных соображений я никогда не следила особо за своей внешностью, укрепила на краю жалкого неполированного стола зеркальце и довольно долго разглядывала себя. Я не осталась разочарованной, по крайней мере, не настолько, насколько можно было. Верно, усталость наложила отпечаток на мое лицо, зато придала ему больше благородства. Если бы у меня были темные волосы, то я стала бы похожей на святую с иконы. С бледной до прозрачности кожей, с тонкими, хотя и заострившимися от худобы и от душевного напряжения чертами лица, с глазами из-под густых, но, к сожалению, русых ресниц — большими, большими, глубокими и печальными, как озера в облачный день. Я попыталась взглянуть веселее, кокетливей — грусть, как известно, не привлекает людей, — но результат, прямо скажем, был плачевный. Кокетливых святых не бывает.

Я опять вышла в коридор. Дошла благополучно, в том смысле, что никого не встретила, до первого этажа и с забившимся от волнения сердцем направилась прямо в гостиную. На «свиданье» с Йоно после семнадцатилетней разлуки!

— Как вам спалось? — прошептал кто-то у меня за спиной.

Я обернулась, с трудом подавляя стон, — глухому Арнольду опять удалось меня испугать. Я резко свернула направо и приблизилась к двери столовой. Я не собиралась выдавать свое «пристрастие» к Утопленнику этому, скорее всего недоброжелательному, слуге.

— Поздно, поздно, — продолжал он шептать, шмыгнув между мной и дверью. — Вы опоздали на завтрак. Здесь подают до восьми. — Он поднес к моим глазам свои грушеобразные карманные часы и постучал пальцем по циферблату. Стрелки показывали пятнадцать минут девятого, а на моих было только пять минут девятого. — Поздно! — повторил он, торжествующе качая своей седой, по крайней мере год не стриженной головой.

— Ах, ты проклятый! — обругала его стоявшая на лестнице… Юла.

Она подошла, вернее, подбежала к нам, эта женщина, похоже, и днем, и ночью была в хорошей спортивной форме, схватила Арнольда за локоть, а меня под руку, потащила нас в столовую и хлопнула ладонью по столу. После чего обратила к нему строгий вопросительный взгляд. Он с достоинством кивнул: «Понимаю», значит, и, гордо выпятив свою хилую грудь под белым халатом, отправился куда-то, надеюсь, на кухню. Мы с Юлой сидели друг против друга по разным сторонам стола.

— Приехала, — установила она очевидный факт и таким образом полностью подтвердила мою догадку, что ночью ее сознание тоже было во власти «белой слепоты». — Когда?

— Что «когда»? — спросила я, вся во власти недоумения.

— Когда ты приехала?

— Вчера вечером.

— Ага! А зачем ты только что ходила на верхний этаж? К моей матери?

— Нет. Там моя комната.

— Ага!

Я не поняла к чему относилось это восклицание, к моим словам или к появлению Арнольда с огромным, но не перегруженным едой подносом.

Во всяком случае взгляд Юлы обратился к нему, притом с такой яростью, что я удивилась, как это он не оцепенел или не споткнулся, подходя к столу. Но этот слуга был явно не только глух, но и совершенно нечувствителен. Или просто привык к подобным взглядам. Он без особых церемоний поставил на стол завтрак и вышел, не упустив возможности хлопнуть дверью.

— Как тебе спалось? — неожиданно поинтересовалась Юла. — Я имею в виду… после долгой дороги… и перемены климата.

— Я была смертельно усталой. — Я уклонилась от ответа на вопрос не только из желания быть тактичной и принялась пить кофе, чтобы намекнуть, что не плохо было бы оставить меня в покое.

Она проявила понимание — мы молча начали есть. Сначала я немного смущалась того, что так проголодалась, но постепенно превозмогла это чувство. Как-никак за питание я буду платить, такая была договоренность. А что касается «ночевки», то если все будет, как в первую ночь, то, пожалуй, они должны были бы мне заплатить. За нанесение морального ущерба. Кстати, Юла тоже не страдала отсутствием аппетита. Наоборот, на некоторое время не слишком привлекательного вида булочки полностью поглотили ее внимание, так что я наконец смогла ее рассмотреть исподтишка, но достаточно внимательно. Я помнила ее в двадцать четыре года, а теперь ей уже было за сорок… но в общем она не изменилась. Только особой пользы это не принесло.

Если бы надо было описать Юлиану Ридли одним словом, то самым точным, бесспорно, было бы «угловатая». У нее был прямоугольный, словно высеченный из куска мрамора лоб, который с успехом уравновешивала массивная нижняя челюсть, квадратная и тяжелая, как пресс-папье. Нос у нее тоже был прямой, до отталкивающего совершенства, без каких-либо неровностей в костях и хрящевых тканях. Скулы выпуклые ровно настолько, насколько и мускулы по обеим сторонам подбородка, пропорции, которые и придавали четырехугольную форму ее лицу. Шея у нее не была короткой, но казалась таковой, потому что была гораздо толще обычного. Плечи — широкие, расположенные почти под прямым углом по отношению к голове, руки — с почти квадратными ладонями, но с красивыми длинными пальцами, ногти на которых были, однако, коротко подстрижены и, конечно, опять же квадратной формы. Даже ее груди выступали как-то угловато под мужской рубашкой в клеточку…

— Ну что? — грубо прервала она молчание. — Все рассмотрела? Или мне встать, чтобы попозировать?

Вместо ответа, который я была не в состоянии ей дать, я только пожала плечами и продолжала есть. Интересно, если бы вчера вечером она обратилась ко мне таким грубым образом, я бы обиделась до слез, а сегодня ее поведение казалось почти естественным. В полном соответствии с нездоровой гнилой атмосферой, царившей во всем их почти двухсотлетием доме. Или которую они, теперешние его обитатели, создали и распространяли… Но не начала ли я слишком быстро подлаживаться под нее?

Юла снова заговорила:

— Ты очень изменилась, Эмилия. Я бы тебя не узнала, — отметила она глубокомысленно, словно я могла не измениться, притом, что в то время я была еще девочкой.

— А ты, Юла, нисколько не изменилась. Я бы тебя везде узнала… У тебя очень примечательная внешность.

— Как поживает твоя мать? Я слышала, что…

— О, да, — небрежно махнула я рукой. — Она давно бросила нас. Надеюсь, в сущности, уверена, что она живет хорошо. Такая красивая женщина, как она…

— Но она уже не молода…

— Она примерно твоего возраста, Юла. Она рано вышла замуж.

— Знаешь, она привезла тебя сюда, чтобы…

— Да, да, знаю.

— Чтобы оставить тебя у нас и…

— Я же сказала тебе, что знаю!

— И провести месяц со своим любовником! — закончила она.

Я посмотрела на нее с удивлением и неприязнью. Как бы невероятно это ни звучало, выходило, что она все семнадцать лет сгорала от нетерпения встретиться со мной. И для чего? Только для того, чтобы тут же рассказать об отвратительной тайне давнишнего нашего пребывания тут. Тайне, которую я разгадала еще тогда, но Юла никак не хотела смириться с этим фактом. Она решила, что она, именно она должна мне раскрыть глаза. Она продолжала скороговоркой:

— Представляешь? Пусть отец твой думает, что вы обе гостите у «дорогих» родственников, а в действительности… И что ты потом ему не расскажешь? Она твердо верила в деликатность своей маленькой, но умной дочери.

— Да… нет. По-другому было, Юла. Она хотела обмануть меня, что будет проходить какие-то обследования в клинике неподалеку от вашего городка. Только втайне от папы, чтобы его не беспокоить.

— Ясно… Ты подслушивала… Что касается нас, то она не пожелала дать себе труда обманывать. Но: «Нет, Диана, мы ширмой для твоих любовных интрижек не станем! — так ответила ей мама. — Напрасно ты притащила сюда ребенка. И неплохо будет, если ты завтра же увезешь его обратно». Однако «завтра, завтра», а прошла целая неделя. Увещевания, просьбы, мы ее едва вытерпели. Боже мой, бедный твой отец! Он и не подозревал, что пока он стучит по клавишам…

Я со смехом прервала ее:

— Ну и память у тебя, Юла! Словно ты только этими чужими в конечном счете воспоминаниями и жила. Расскажи что-нибудь про себя или с тобой совсем ничего не случалось за столько лет?

— О! — протянула она. И задумалась, вероятно, о себе и о том, чего не случилось за прошедшие годы.

Задумалась и я. Я не могла найти абсолютно никакой причины для такого сильного неприязненного чувства, которое она поспешила мне продемонстрировать. Когда-то я ей была совершенно безразлична — обыкновенная девочка, а сейчас… Ведь она меня с тех пор не видела, и ничего не слышала обо мне… Да и не было это ненавистью с первого взгляда. Она налетела на меня, как давно натравливаемая гарпия!

— Раз уж я тебе до такой степени противна, — заговорила я спокойно, — что ты не желаешь проявить хотя бы элементарную вежливость или, по крайней мере, сдержанность, даже «доброе утро» тебе трудно сказать, то почему ты не настояла на том, чтобы твоя мать просто не приняла меня в своем пансионе? Вряд ли бы ты встретила особое сопротивление с ее стороны.

— О! — Лицо ее покрылось румянцем человека, у которого гемоглобин в норме, и стало, пожалуй, еще более угловатым… или нет: еще более резким, каким, к сожалению, оказался и ее характер. — Извини, — добавила она неожиданно для меня, а может, и для себя. — Иногда я не сознаю, что говорю. Так вот и этим утром. Я перегнула палку. Понимаю. Я бываю нечуткой. Грубой. Вздорной. Признаю. Нервной. Извини!

И вот это, словно нарубленное топором заявление, перевернуло мое отношение к ней на сто восемьдесят градусов. Ну, конечно, нервная. Я вспомнила, как душераздирающе она плакала, и почти пожалела ее. Только она одна знала, что с ней произошло этой ночью. Мы одновременно протянули руки к кофейнику. Я отняла свою, а Юла налила нам обеим, сначала — мне, потом — себе. Взгляды наши стыдливо встретились над старинным столом и — не удивительно ли, как избирательно мы воспринимаем чужой образ иногда? — в тот момент я, например, заметила, что глаза у нее были бы красивыми, если бы не отливали холодным ярко-голубым блеском бриллианта; и что ее волосы — темно-каштановые, гладкие, как шелк, тоже были бы красивыми, если бы она не затянула их так беспощадно самое маленькое десятком старомодных шпилек. Но по-настоящему красивыми, без всяких «если» и «были бы» можно было назвать ее брови. Густые, блестящие, плавно утончающиеся к вискам, изящно изогнутые к переносице, они удивительно напоминали бархатно-темные птичьи крылья. Кроме того, хотя у нее была, как говорится, широкая кость, нельзя было заметить в ней ни грамма лишнего жира. Крепко сбитая женщина, от которой веяло здоровьем и энергией, приятно посмотреть, особенно таким анемичным особам, как я.

— Доброе утро, Эми, — улыбнулась она, наверное, уловив зачатки моей симпатии к ней. — С приездом… И еще раз: извини!

— О! — произнесла и я в свою очередь, чувствуя, что и мои щеки заливает краска, предполагаю, бледно-розовая. — Если посмотреть объективно, тебе не за что извиняться. Ведь… Ведь все, что ты сказала, было правдой. Моя мать…

— Брось, — покачала она головой. — Брось! Ладно, признаюсь, что в душе я никогда ее не упрекала. Такую женщину — я признаю, что она была очень красива — ни в чем нельзя упрекать. И меньше всего за ее решение убежать… Слово «нищета» повисло невысказанным. Было видно, что Юла лихорадочно ищет другое, более тактичное слово, которым можно было бы его заменить. — От будничного! — выдохнула она с облегчением. — Именно так, Эми, от будничного! Она была рождена для другой, беззаботной и, как бы это сказать… яркой жизни.

Она вскочила со стула, чашки на столе издали не очень мелодичный звон дешевого фарфора, и заходила взад-вперед по просторной, но неуютной столовой. Моя мать, такая далекая от нее по времени и пространству, с ее давно решенными проблемами интимной жизни, и до сегодняшнего дня продолжала волновать ее, по-моему, гораздо больше, чем мать заслуживала…

— Нет! — Ее возглас, удивленный и удивительно громкий, заставил меня вздрогнуть. — Нет, не «яркой» жизни! Тут главное слово «природа» — соответствующей ей природе! Подумай только… — Юла подошла и нарочно наклонилась ко мне, чтобы размахивать пальцем прямо перед моим лицом. — Подумай, Эмилия, кого только и за что мы не оправдываем, говоря «такова его природа». Даже садиста, зарезавшего невесть сколько детей, мы не позволяем себе осудить. «Он ненормальный», констатируем мы, что означает «такой он от природы», и кормим его и поим в одной из психиатрических больниц. А таких женщин, как твоя мать, мы сразу осуждаем. Как она может изменять своему мужу? Как она может бросить своего ребенка? Как может проявлять такой эгоизм? А вот может, может… или, вернее, не может быть другой. Такова она по природе!

— Ну, Юла, все-таки существуют некоторые общепринятые нормы…

— Да, это ты правильно сказала: общепринятые! А где формируются эти нормы? В умах посредственных людей, естественно. Именно поэтому они становятся общепринятыми. Потому что девяносто девять из ста людей — посредственные личности. И посмотри, что получается: они ограничивают определенными рамками свою соответствующую их природе жизнь, такую, какую они могут и хотят вести, и… Только так хорошо. Хорошо, живите своей жизнью, но почему вы навязываете ее и тем, кто не принадлежит к посредственности, притом, что для них она не будет соответствующей их природе. А? Разве не это настоящий эгоизм? Ответь же!

— Как сказать… Если ты имеешь в виду мою мать, то твои рассуждения не совсем правильны.

— Наоборот! Она не была посредственностью! Ну, как тебе объяснить? Слушай… красивые женщины… вроде садистов! Общепринятая мораль не для них, они ее не понимают, значит, их мы тоже не можем осуждать. Улавливаешь?..

Пораженная своими умозаключениями, Юла застыла, приложив руку ко лбу. Она нахмурила брови, и между ними пролегла глубокая морщина, как у мыслителей. И как у безумцев.

Да, эта женщина не только не сознавала, что говорит, но наверняка не понимала, и почему она это говорит. Она просто была не в себе… Но вот она откинула голову назад и расхохоталась почти так же громогласно, как звучала среди ночи колыбельная. И все-таки у меня появилась надежда — она махнет рукой и принизит значение того, что наболтала только что.

— Да, да, как садисты! — воскликнула она, шумно проглатывая смех, словно это был кусок сыра. — Поэтому мы их так сильно ненавидим. К сожалению, однако, они никого не убивают, не всаживают собственноручно нож, в результате у нас нет оснований изолировать их в психиатрической больнице. Остается нам в утешение только порицать их и, насколько сможем, причинять им вред… Но ты подожди, я еще кое в чем тебе признаюсь! Тогда я была на стороне твоей матери! Только не смела сказать об этом открыто. Я молчала, хотя тайком плакала, жалея ее… Подло, да? Откуда я знаю, какое зло мы ей причинили? Я и моя мать! Чему мы помешали? Навсегда! И представь себе, представь себе, что именно мы толкнули ее на то, чтобы она сбежала, бросила ребенка…

— Я думаю, что ты слишком преувеличиваешь свое «соучастие», Юла, — устало возразила я. — Да и не хочу что-то себе представлять. Не хочу вообще ничего себе представлять!

Мои слова явно ее разочаровали, лишили, так сказать, части горючего, и она постепенно снизила темп своего кружения по столовой. Наконец она остановилась, бессильно опустив руки, у одного из окон, и темные, слегка раздвинутые занавеси взяли ее фигуру как бы в траурную рамку, точно в огромном некрологе на пожелтевшей бумаге.

— Ты права, — пробормотала она, глядя сквозь толстые старинные стекла… те самые, сквозь которые до нее смотрели пять или шесть поколений из рода Ридли. — Ты права, Эми. Это, наверное, для тебя больная тема.

Ну да, больная, хотелось мне ответить. Но с другой стороны, мне было приятно узнать, что тебя, Юла, эта тема просто свела с ума! Мне было приятно потому… что я поняла: та самая неделя была и осталась единственным ярким отрезком времени и в твоей, не менее тягостной и серой, чем моя, жизни. Жизни, в которой моя мать пронеслась, как удивительно яркая комета. И исчезла навсегда, но и сегодня, если ты возвращаешься назад, ты возвращаешься к ее «романтической» истории о безумных страстях и измене… Точно так же, как я, если возвращаюсь, то возвращаюсь к вашему «романтическому» дому с его тремя загадочными старинными лицами. Но со вчерашнего дня преимущество на моей стороне, потому что ты вряд ли снова встретишь мою мать, чтобы убедиться, какая она в сущности неромантическая и жаждущая благополучия особа, в то время, как я… Я на самом деле вернулась в ваш дом и увидела: ничего, абсолютно ничего романтического в нем нет!

Но преимущество ли это — вернуться куда-то, чтобы омрачить воспоминание о единственном ярком отрезке жизни?..

— Ну, ладно, Эми, не расстраивайся, — сказала Юла более мягким, ласково успокаивающим тоном. — Может, ты ничего и не потеряла от того, что твоя мать тебя бросила. Моей матери никогда в голову не приходило нас бросить, она только ради нас и жила, всю себя нам посвятила, всю душу нам отдала. И что же? Что она сумела нам дать при всей своей самоотверженности? Реально ничего! Вот возьми меня, Эми… Да, ты права, в моей жизни действительно нет никаких событий, о которых стоило бы рассказать, кроме… — Она попыталась шутливо улыбнуться, но получилась какая-то саркастическая гримаса. — Кроме того, что лет шесть назад я завела себе кошку. Так что, была польза от того, что мать отдала нам душу? Уверена, что нет! Может, даже был вред, потому что если бы она не была точно такой, какая она есть, я… Как знать, может, я сейчас была бы далеко отсюда с мужем и детьми. А то… к этим годам только и «достижений» в жизни, что забочусь о кошке. Ну скажи, разве это жизнь, соответствующая природе?

Я ничего не сказала, явно было видно, что она и не ждала ответа. Она замолчала, но скорее всего не надолго. У нее набралось много хорошего, но не происшедшего в ее жизни, о чем она испытывала потребность поговорить. Сердце мое наполнилось жалостью… к нам обеим. И надеждой. О, как мы в сущности друг на друга похожи! Может, мы даже станем подругами. Подругами! И тогда я ей расскажу о Стиве, и воспалении легких, обо всем. Я расскажу ей, а она должна меня выслушать, потому что я ее выслушала.

— Хочешь погуляем, Юла? — спросила я дружелюбно. — Просто так, поболтаем, познакомимся поближе… Согласна? — Но поскольку она продолжала молчать, только как-то бдительно наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц, то от смущения я добавила с наигранным… фамильярным хихиканием: — Ладно, пойдем, мне тебе надо многое рассказать. И о моей матери…

Я осознала всю гадость своих слов и своего поведения, осознала, что таким образом я заставила ее увидеть себя моими глазами, притом совсем не… или не совсем такой, какой я видела ее в действительности. Но было уже поздно. Увы, тем, что ты подлаживаешься и хихикаешь, дружбы не завоюешь.

Она отошла от окна и приблизилась ко мне.

— Погуляй одна, Эмилия, — сказала она. — У меня… есть дела.

Она не торопилась отойти от меня. Дала возможность и мне увидеть себя ее глазами. А то, что я увидела, никак, ну никак не понравилось.

Я предпочла не мерить температуру — так как подозревала, что она не повышенная, а это, как ни парадоксально звучит, меня угнетало. Словно только резкое ухудшение здоровья вплоть до поступления в больницу было моим спасением…

Спасением, но от чего? Или от кого?

От всего и от всех здесь, наверное.

Так или иначе до 12.50 по моим часам я лежала с холодным компрессом на лбу в комнате — все в той же, на втором этаже, и прислушивалась больше к своему дыханию, чем к своим мыслям, если явно некачественные продукты, которые мой мозг производил в последнее время, можно было назвать «мыслями». Потом я снова надела джинсовую юбку, только с другой майкой, слегка подкрасилась и спустилась в столовую. Где мне тотчас стало ясно, что сегодня в этом доме обедать не будут. Я отправилась в кухню, где сделала себе два бутерброда с ветчиной, которую достала из на удивление полного холодильника, и быстро пошла обратно в свою комнату. Не знаю, почему, но мне не хотелось, чтобы кто-то заметил, что я брала еду. Хотя с точки зрения логики было бы гораздо унизительней, если бы они посчитали, что я не ела… Господи, что за чушь! Они и не вспоминают обо мне, а я: «посчитали бы».

Однако нет, вспомнили. На лестнице я столкнулась с Арнольдом, который шел, перекинув мою сумку через плечо и неся в одной руке мой чемодан, а в другой — тапочки и ночную рубашку. А выражение на его физиономии было такое решительно-презрительное, как будто он собирался выбросить их прямо в мусорный бак. Спрятать бутерброды было некуда!

— Ваша новая комната готова, — сообщил он мне вскользь, не останавливаясь.

Я повернулась кругом и пошла за ним. Когда мы проходили мимо столовой, он замедлил шаги, чтобы обратиться ко мне со словами:

— По-моему, вам будет удобнее питаться тут. Или в кухне. — И снова двинулся вперед с уверенностью, что я последую за ним.

Хотя и на первом этаже — а я люблю жить повыше — эта комната была гораздо приятнее, чем та, в которой я поселилась сначала. Меньше, уютней, не так скудно обставлена и с ширмой, отгораживающей недавно вделанный в стену умывальник. Да, она была куда более приятной… но все же вряд ли нашлась бы во всем доме, во всех трех домах, да и на всем белом свете комната, в которой мне было бы так же тяжело находиться. Потому что именно в ней мы жили в ту неделю. Моя мать и я…

Арнольд опустил мой чемодан и тапочки на пол, бросил ночную рубашку и сумку на кровать и захлопнул за собой дверь. «Здесь вам придется жить в основном прошлым», — так он сказал мне утром. «Не копи воспоминания, Эми. Всегда может наступить день, когда даже самые прекрасные из них начинают тяготить», — так сказала мне когда-то мать. И, пожалуй, она тоже права. Но как… как не хранить воспоминаний, мама? Я не ты, у меня нет способности «ловить момент», настоящее все время ускользает от меня — убегает прежде, чем я успеваю его осознать. И оно остается во мне только как воспоминание, когда тяготит меня…

— Помогите! Помогите, помогите! — Арнольд кричал, барабанил в дверь. — Скорее, выходите!

Я услышала, как он побежал по коридору, забарабанил уже в соседнюю дверь:

— Помогите! Скорее, господин Халдеман! — И снова побежал… Помогите, помогите… — Крики его постепенно затихли где-то, видимо, на лестнице.

Дони, конечно, проснулся, он лежал неподвижно, впившись руками в одеяло, с широко открытыми глазами и испуганным выражением лица.

— Успокойся, миленький… все в порядке, — прошептала я весьма неубедительно, дрожащим голосом.

Посмотрела на часы — было всего шесть. Вытащила из чемодана джинсы и мятую кофточку, натянула их на себя за ширмой, плеснула водой на лицо и бросилась к двери — делать нечего, надо выяснить, что случилось. Но все же…

— Дони, как только я выйду, поставь стул так, как он стоял. Видишь спинкой к двери точно под ручкой?

— Хорошо.

— Откроешь только мне. А так молчи, словно дверь заперта и тебя здесь нет. Понял?

— Да.

Я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Халдеман тоже выглядывает из своей комнаты, тараща глаза от недоумения и страха. Он подождал, когда я подойду к нему, и, не произнеся ни слова, — нам просто не о чем было говорить в этой ситуации — мы пошли дальше к лестнице, не так торопливо, как, пожалуй, следовало бы. Валентин и Арнольд уже спускались вниз.

— Я чуть свет отправился на рыбалку, знаешь, в это время рыба особенно хорошо клюет, — объяснял очень громко Арнольд, — и случайно… увидел его! Внизу, под скалой! Он там, там еще…

— Кто? — крикнул ему в ухо Валентин. — Кто?

— Не знаю, я увидел его издалека… Но он не труп. Он шевелился!

— Мужчина или женщина? Мужчина или жен-щи-на?

— Да, может быть.

— О, черт! — Валентин отказался от попыток что-то выяснить у глухого и пронесся мимо нас с Халдеманом, свернул по коридору туда, где были комнаты Тины и Клифа. — Клиф, Клиф! Проснись, эй, Клиф…

Он повернулся к нам:

— Его нет в комнате!

— Ты думаешь, он… — Я не закончила свой вопрос. — А Тина? Она что, еще не вернулась?

— Не знаю.

— Оставьте хоть ее в покое, — пробормотал Халдеман. — Она всегда очень крепко спит.

Госпожа Ридли и Юла тоже спускались с лестницы, обе в халатах, волосы их были прикрыты чепчиками.

— Пойду позову Алекса, — бросил Валентин.

Я двинулась за ним, но «звать» нам его не пришлось — Алекс уже был на улице. Аккуратно причесанный, одетый в легкий спортивный костюм. Только что побрившийся! Во сколько же он лег? Или он вообще не ложился?

— Что-то случилось? — поинтересовался он. Нет, он совсем не выглядел невыспавшимся. Он указал на «лендровер» стоявший в аллее. — Я слышал, как Арнольд затормозил… и как кричал…

— Быстрее, быстрее! — Арнольд уже подталкивал к двери Юлу и госпожу Ридли, вслед за которыми появился и Халдеман. — Садитесь все в джип, я отвезу вас туда, я покажу вам это… Кем бы он ни был, он не труп. Он шевелился! Надо ему помочь! Давайте же!

Мы набились в «лендровер», как сельди в бочку. Арнольд уселся за руль и резко дал газ. Метров через пятьсот-шестьсот так же резко затормозил. Достал из-под сиденья веревку, выскочил из машины, свернул направо по аллее и побежал по дорожке, ведущей к восточному краю плато. Мы потащились за ним гуськом, кусты по обеим сторонам дорожки цеплялись за одежду, царапались, мешали идти…

— Ему показалось, — заявила вдруг госпожа Ридли, оборачиваясь назад, к Юле. — Ему просто показалось.

— Что? — крикнул Халдеман, который тащился за мной. — Что ему показалось, Рона? Что внизу человек? Или что он жив?

Она не ответила, может, потому что споткнулась. Приподняла еще выше полы халата, из-за спины Юлы я на секунду увидела ее ноги — две кривые синевато-белые палки — и не знаю, почему, именно это зрелище изгнало из меня страх, превратив его в настоящий ужас.

— Клифа не было в комнате, — выдохнула я. — Он… упал… Разбился!

— Чепуха. — Юла неожиданно замедлила шаг, и я едва не столкнулась с ней. — Пошел, наверное, в Святилище. Он там работает, пишет, сочиняет… иногда с раннего утра. Правда, мама?

— Ох, Юла, Юла, — с трудом переводя дыхание, проговорила госпожа Ридли.

Один за другим мы вышли из туннеля кустов, и только что взошедшее солнце ослепило нас, заставило остановиться, собравшись маленькой группой. Арнольд стремительно кинулся к брошенным немного поодаль рыболовным снастям, обежал их и осторожно приблизился к краю одной из огромных, отвесно спускавшихся к океану скал… Упал на живот и прополз так несколько метров вперед.

— Идите сюда! — позвал он нас. — Он внизу, он еще внизу…

Валентин быстро подошел к самому краю скалы и наклонился, ужасно неосторожно!

— Осторожно, Вал! — воскликнула я.

Он глянул на меня через плечо с каким-то особым радостным удивлением, несомненно, вызванным моим беспокойством за него, и снова уставился в пропасть.

— Точно! — отрывисто кивнул он. — Внизу кто-то лежит… но не могу разглядеть… кто.

— Может, это кто-то чужой, — заметил Алекс, наклоняясь к нему и хватая его за руку. — Отойди немного, скала тут осыпается.

— Что ж вы не торопитесь? — захлебываясь от возмущения, выкрикнул Арнольд, бросая им веревку. — Вы мужчины молодые, здоровые… Спасите его! До прилива осталось всего полчаса!

Алекс взял веревку и направился прямо к той части гранитного склона, откуда — я это хорошо помнила — можно было сравнительно легко спуститься вниз. Он явно изучил и этот конец имения, ведь «он роется, роется, ищет везде…» Валентин последовал за ним, они стали спускаться по склону, удаляясь, и скоро совсем исчезли из глаз. Шумно вздыхая, госпожа Ридли подошла к Арнольду и, охая, опустилась на колени, а потом постепенно легла на живот и свесила голову вниз. Она выглядела ужасно неестественно в пестром халате, в мягких тапочках и сбившемся на бок чепчике, из-под которого торчали пряди длинных седоватых волос. Я ждала, что она что-то скажет, но она только качала головой, видно, ей трудно было находиться в таком положении, и молчала.

Вскоре и Юла с Халдеманом последовали ее примеру — легли, чтобы тоже увидеть, что происходит внизу. И тоже молчали. Я тупо смотрела на них: четверо людей солидного возраста… в таких комических позах. Смех, пожалуй, почти безумный подступал к горлу, я едва сдерживалась, только этого не хватало — чтобы я расхохоталась! Я зябко передернула плечами, было прохладно, и, несмотря на боязнь высоты, подошла к краю скалы, с которой — наверное, совсем недавно, этой ночью — упал человек… Или его кто-то столкнул?! Я села, да, я в отличие от других села и, крепко опершись на ладони, затаив дыхание, заглянула в пропасть.

Сначала я не увидела ничего, кроме хаоса прибрежных рифов, о которые бились пенистые волны океана, кроме выщербленных камней вдоль берега и куч выброшенных водорослей и мидий. Но потом… Да, вот там, под самой выступающей частью скалы бледное пятно — лицо того человека. Повернутое словно прямо ко мне, какое-то статичное среди игры отблесков воды, слюды и перламутра ракушек, совсем мутное — напрасно я старалась различить его черты. Напрасно. Я наклонилась еще ниже, еще… Оно как будто привлекало меня, манило к себе, это бледное человеческое лицо! Или меня манила сама пропасть своим могучим глубинным дыханием… Я закрыла глаза и потихоньку отодвинулась назад. Я вся дрожала. А когда-то… когда-то мы с Валом спокойненько сидели тут, болтали, свесив ноги над этим же обрывом! Я снова глянула вниз — жалкая попытка соперничать со своим детством. Тогда, однако, на дне не было упавшего человека.

Камни закрывали почти все его тело, отсюда была видна только правая оголенная до локтя рука, выше — черная, и плечо, тоже черное. Он одет в черное…

— Клиф! Это он!

— Отстань ты со своим Клифом, — зло прошипела Юла.

— А кто?.. Тина! Да, да… это не одежда! Это ее волосы!

— Эми, успокойся. — Халдеман отполз от края скалы и встал.

Сделал несколько шагов, остановился позади меня. Я слышала его хриплое дыхание. «Прыгай, прыгай!» — внезапно пронзил мое сознание его крик сорок лет назад. Прыгай…

— Вот они! — прокаркала госпожа Ридли. И, может, в каком-то отношении помогла мне.

Алекс и Валентин уже спустились на берег и теперь шли между камней, медленно приближаясь к подножью скалы, где лежал… некто. Лежал и, пока я смотрела на него, ни разу не пошевелился. А с момента своего падения, наверное, вообще не шевелился, потому что был мертв, мертв! Предполагать обратное — абсурд… Значит, Арнольд лгал. И почему он выбрал самый извилистый путь до залива? И как он «случайно увидел» тело отсюда? Притом на рассвете, до того, как взошло солнце… Мне стало еще хуже, но уже не от высоты и не от мыслей об этом человеке внизу, и не от воспоминаний своих и чужих, а от всех этих вопросов. Я обернулась и инстинктивно ухватилась за первое, что попалось — протянутую руку Халдемана. Я поднялась с его помощью, отошла от края скалы и снова села в полном изнеможении, как будто не только мой разум, но и ноги уже были не в состоянии выдерживать тяжесть охвативших меня подозрений.

Я попыталась хотя бы мысленно отдалиться от этого кошмарного места, от этих незнакомых, непонятных мне людей. Я устремила взгляд на небо, где светило, хотя и не грело, яркое солнце, и на океан, который лишь казался безбрежным. А когда спустя немного или много времени, не знаю точно, Арнольд и Юла встали, мне почудилось, что их силуэты постепенно заслонили весь горизонт, скрыли и солнце, и океан, так как они шли плечом к плечу… Они сели по обеим сторонам от меня.

— Будем ждать, — крикнул мне в лицо Арнольд. — Будем ждать и гадать, кто это. Ну и будем молиться, чтобы он был жив!

Подлец! Ну почему, почему никто не догадывается задать ему сами собой напрашивающиеся вопросы? А может, не хотят задавать ему эти вопросы? Как, впрочем, не хочу и я… Или же все, кроме меня, знают ответы?

Итак, одна госпожа Ридли упорно продолжала наблюдать за тем, что происходило внизу, своими дальнозоркими старческими глазами.

— Дошли! — через некоторое время возбужденно сообщила она, продолжительность этого времени от меня ускользнула. — Они уже… у тела! — Она снова наклонилась и издала серию пронзительных воплей: — Он дышит? Вал, Вааал, Алеекс! Он дышит?.. Ох, проклятый, коварный прибой…

— Что? — Юла вскочила и бросилась к ней. — Уж не утопленник ли это, мама? Просто утопленник, выброшенный волнами?

— Нет, не знаю. Но они меня не слышат! Ну как они не догадываются хоть посмотреть вверх?

— Кто это… Чей труп? — Я нарочно подчеркнула тоном слово «труп», но никто не пожелал мне возразить.

— Пока не могу понять, — пробормотала госпожа Ридли.

— Ну хорошо, но хоть мужчина или женщина? — Я настаивала, потому что мне казалось, что она лжет. Что она тоже лжет. — В платье или…

— Раз ты так интересуешься, пойди сама посмотри! — зло вставила Юла.

— Нет! Я ничего больше не хочу видеть!

— Ну тогда не спрашивай, Эмилия.

— А ты? Ты, Юла, не спрашиваешь, не смотришь… Видимо, ты уже знаешь, кто этот мертвец? Или знала с самого начала?

Она неумело притворилась, что я ей надоела, и повернулась ко мне спиной. Начала помогать матери наконец подняться, что было нелегко — у той все тело одеревенело, да и у кого б оно не одеревенело, если ему за шестьдесят и он пролежал так долго в такой неестественной позе? Но как бы то ни было, мы снова собрались вместе и стали ждать, то есть каждый ждал не того, что ждал другой. А может, там и вправду утопленник. «Чужак!» — с надеждой подумала я и тут же удивилась сама себе: «с надеждой». Да какое значение имело для меня, если это были Клиф или Тина? Ведь они для меня тоже почти незнакомые. Ну да, почти.

Я была не в силах больше томиться в неведении, другие тоже не выдерживали, хотя, наверное, по совсем другим причинам, чем я, так что мы как бы молча сговорившись вместе двинулись навстречу Алексу и Валентину с их страшным грузом. Мы дошли до самой пологой части склона как раз тогда, когда они уже преодолели половину пути вверх. Они не воспользовались веревкой и несли человека, грубо схватив его: Алекс — за ноги, а Валентин — под мышки, поэтому он шел задом и закрывал спиной его голову и плечи.

Мы продолжали наблюдать за ними сверху в полном молчании. Слышалось только приглушенное прибоем постукивание камешков под их ногами и грохот больших камней, которые срывались при каждом их неосторожном шаге и катились, подпрыгивая, как живые, вниз по обрыву. Алекс и Валентин невыносимо медленно поднимались к гребню скалы, иногда мне даже казалось, что они вообще не двигаются, а топчутся на месте, имитируют движение, что они похожи на огромных жуков под стеклянным колпаком… Но почему я все еще молчу, спохватилась я, словно внезапно проснувшись от долгого тягостного сна. Сейчас я уже могу их спросить, просто спросить, кого они несут. Я открыла рот, вдохнула… но именно в этот момент они начали обходить один из многочисленных выступов скалы, и мой вопрос стал ненужным. Наконец… я увидела! Женщина. Незнакомая. В черной блузке и черных брюках, худая, с черными короткими волосами.

— Вы знаете ее? — Повернулась я к Халдеману.

— Ну… да… естественно… да, — забормотал он.

— Откуда? — Я толкнула его локтем, потому что он медлил с ответом:

— Откуда вы ее знаете?

— Ну, знаешь…

— Знаю? Как я могла…

— Тише, Эми, тише! — прошептал он, хотя мы и без того говорили достаточно тихо. — Не надо, чтобы и другие поняли, что ты лгала.

И поспешил отойти, прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду. Странно, сказала я себе, но не слишком удивилась его поведению. После пережитого с ним вчера вряд ли он чем-то мог меня удивить. Кроме того, сейчас, когда я успокоилась — да, слава Богу, женщина мне незнакома! — время перестало тянуться так мучительно медленно, как раньше. Наоборот, оно резко ускорило свой ход, а вместе с ним ускорились и события, поглотившие все мое внимание.

— Она жива? — неожиданно закричала госпожа Ридли, протягивая руки к Алексу и Валентину, словно желая обнять их на расстоянии.

Они только покачали головами. Из последних сил дотащили женщину и положили ее на землю.

— Мертва, — только теперь ответил Алекс, так тяжело дыша, что мы с трудом разобрали его слова.

— Да, — подтвердил Валентин, вытирая рукавом пот со лба. — Давно мертва.

Несмотря на их слова, Халдеман опустился на колени рядом с несчастной и принялся щупать у нее пульс, очевидно, без всякого результата. Потом приподнял ее голову, потрогал сзади и со страдальческим видом снова опустил на землю. Вздохнул:

— Увы, это так. Затылок у нее превратился… — Он недокончил, заставляя таким образом воображать самую страшную картину. — И шея у нее сломана, — продолжал он, глядя на руки, на которых не было никаких следов крови… засохшей уже на ее волосах и одежде, запекшейся на камнях внизу… — Но по крайней мере она не мучилась, умерла мгновенно… бедняжка. Самое меньшее четыре-пять часов назад. Ну, я, конечно, не могу определить с точностью…

— Боже! — Госпожа Ридли сумела исторгнуть из своей груди душераздирающий стон. — Я привела ее в дом, хотела ей помочь, приютить, позаботиться о ней, — протяжно запричитала она, — а вот… вот что получилось! Господи…

До этого момента я стояла в стороне, не хотела видеть вблизи мертвую. Однако сейчас… какая-то бесформенная догадка, смешанная с новым, еще непонятным ужасом, заставила меня подойти… Она упала, разбила затылок о камни, переломала, наверное, все кости от падения с такой высоты. Но лицо ее осталось нетронутым, оно было лишь слегка поцарапано, да под правым глазом проступала бледная, видимо, из-за потери крови опухоль. Но я… Господи! Все же я знаю ее… Низкий лоб, клин волос посередине, брови тонкие, явно выщипанные… Да! Я встречала ее, мы даже разговаривали с ней. Совсем недавно. Потому что женщина…

Была Тина.

Перед Первым домом капитана Ридли остановилась, накренясь, обшарпанная полицейская машина. Я прошла мимо нее, обгоняя Валентина, с которым мы не обмолвились ни единым словом с тех пор, как отправились сюда, прошла через широко открытые въездные ворота и поспешила в свою комнату. Стоило спешить, даже бежать: было уже половина одиннадцатого, а Дони…

Дони в комнате не оказалось. Стул, которым я велела ему подпереть дверь, был сломан, его отшвырнули аж к окну; чемодан наполовину торчал из-под кровати; одеяла скомканы; тапочки отфутболены в два противоположных угла… Я развернулась и на сей раз действительно побежала по коридору. Возле гостиной столкнулась с Клифом. Попыталась пройти мимо, но он схватил меня за локоть.

— Инспектор здесь, — прошептал он. — Я только что говорил с ним…

— Это меня не интересует. Я ищу Дони!

— Его здесь нет. Алекс забрал его в Старое крыло.

— Ты уверен? С ним все нормально?

— Уверен, что все нормально. Но ты…

— Что я?.. О, ясно. Конечно же! — Я подала ему знак, что наша договоренность остается в силе. — Гарантия сто процентов, — добавила я как можно более категоричным тоном. Мне хотелось, чтобы он был спокоен… хотя бы для того, чтобы оставил в покое меня.

Именно это он и сделал — коснулся рукой моих волос, словно хотел погладить по головке, повернулся и оставил меня созерцать его стройную удаляющуюся спину. А может, он культурист, спросила я себя, восхитившись в очередной раз его физическими данными. Культурист-каратист? Я машинально растирала локоть, за который он меня только что держал, и случайно обнаружила разорванный рукав. И это навело меня на мысль, что не мешало бы привести себя в порядок. Иначе в каком виде я предстану перед инспектором — видок, надо сказать, был не только неприглядный, но даже сомнительный.

Клиф пошел на кухню, и я подумала, что и мне неплохо бы «привести в порядок» мозги глоточком кофе. Направилась было туда, но навстречу выскочила госпожа Ридли. Она махнула рукой и направилась ко мне. Я подождала ее, предполагая, что она хочет мне что-то сказать… Но она прошла мимо в полном молчании. Открыла дверь гостиной и скрылась за дверью.

— Инспектор Станер, совсем забыла вам сказать… — донеслось до моих ушей прежде, чем она закрыла за собой дверь.

Я передумала пить кофе. Вернулась в свою комнату, наспех прибралась, умылась, переоделась, подкрасилась, причесалась. Потом села у окна и, успокоившись, что хотя бы внешне готова к допросу, приготовилась ждать, когда меня позовут. Я полностью осознавала свою ответственность — ведь я была единственным непредубежденным свидетелем, и по этой причине мои факты могут стать особенно важными, даже решающими в ходе расследования. Да, могут, но значительную часть фактов придется скрыть. Хотя, в общих чертах, мне было ясно, чего я не должна говорить; к сожалению, таких фактов было довольно много и, прежде всего, те странности, которые могут показаться домыслами и легко могут быть опровергнуты другими людьми. Гораздо трудней было решить, что же следует сказать. И как рассказывать? С подробностями? Нет! Так я неминуемо запутаюсь в своих собственных догадках, мнениях, предположениях, подозрениях…

Будет более убедительно, если говорить кратко и деловито. Или просто перечислить известные мне факты.

Первое — доска, которой обычно заколочена дверь, ведущая в Новое крыло, была отодрана совсем недавно. Второе — позавчера вечером тапочки Тины была испачканы угольной пылью, то есть в тот же день, когда под окном ее комнаты появилась груда угля. Третье — вчера утром ее комната была заперта, а в обед открыта. Четвертое — провисший край одной из штор на окне. Тина цеплялась за нее — снизу. Потому что она ползла к окну по полу…

Да, я знаю, знаю уже и это.

Она хотела подать мне знак, что находится в комнате, что заперта. Нуждается в помощи… Но могла ли я действительно ей помочь? Или, если бы попыталась сделать это, они убили бы и меня? Может быть, она была связана… Я представила ее себе такой, какой увидела сегодня — труп с переломанными костями, и у меня внезапно перехватило дух. Та подпухлость возле ее глаза: она не могла появиться от падения! Она от удара. И на теле, скорее всего, есть подобные, и вчера утром, наверняка, она ползла потому… Ее избили! Она надеялась только на меня, а я… «Прячется за своими некрасивыми занавесками и посмеивается, как сумасшедшая» — вот как предпочла я объяснить себе мелькнувшую перед моими глазами картину — те побелевшие, вцепившиеся в ткань пальцы.

Меня снова одолели угрызения совести. О, на сей раз, пусть с непоправимым опозданием, я должна быть на высоте! Отставить «кратко и деловито». Расскажу инспектору все, абсолютно все, не скрывая и своего собственного пассивного участия… Я прислушалась на секунду к самой себе: ни колебаний, ни особого страха. Даже атмосфера в доме мне уже не казалась столь зловещей. Будто люди, которые влияли на эту атмосферу с помощью разных там биотоков, как-то попритихли… Утолили жажду убийством? Или мне придало смелости присутствие полиции?

Я открыла окно и облокотилась на подоконник. Так мне было видно полицейскую машину внизу. Обшарпанная, нереспектабельная. Примчалась сюда из бедного провинциального городка… Но почему же до сих пор никто не вызвал меня на допрос?

Пришлось снова задуматься над своими показаниями. Царапины на лице мертвой тоже никак не могли быть от падения. Они от чьих-то ногтей. Или от кустов вдоль той тропинки — если ночью ее волокли связанную или усыпленную… А может быть, загипнотизированную? И не «волокли», а подвели к скале, она двигалась из последних сил, лишенная воли и элементарной осторожности. Иначе, даже в темноте, просто в силу инстинкта, она бы постаралась уберечь лицо…

Я подалась вперед, не веря собственным глазам: госпожа Ридли направлялась к машине с каким-то человеком — с инспектором?

Он уезжает! Но как же так? Ведь надо же допросить всех, ведь расследуется убийство… Я добежала до парадных дверей примерно с такой же скоростью, с какой эти мысли-вопросы промелькнули у меня в голове. На секунду остановилась, чтобы перевести дух, собралась и подчеркнуто уверенными шагами вышла на улицу. Направилась к беседующим. Стоя у открытой передней дверцы машины, они продолжали разговор.

— …вряд ли это продлиться долго, — говорил он. — Я выдам вам тело сразу после заключения судебного врача.

— Ох, я не то чтобы тороплю вас, инспектор, — отвечала ему она, — но вы же знаете, сколько проблем с похоронами. Все надо успеть сделать вовремя. Да и… мне хотелось бы отдать ей должное хотя бы после смерти. Я уже говорила, что чувствую себя такой виноватой перед ней…

Я остановилась перед ними.

— Барышня Орловски? — вежливо обратился ко мне инспектор.

— Орловска, с «а» на конце, — поправила его я.

И замолчала. Сейчас, увидев его вблизи, я была неприятно разочарована — инспектор Станер просто поражал своим чересчур низким ростом. «Ему не хватало» всего нескольких сантиметров, чтобы стать вылитым лилипутом. А голова довольно большая. Сама по себе она, может, и обычная, но не при таком росте. Ну, не знаю, такие пропорции вообще оценивать трудно. Да и момент не совсем подходящий для подобного рода оценок.

Госпожа Ридли наблюдала за мной с кроткой улыбкой:

— Тебе получше, Эмилия?

— Мне очень хорошо, спасибо, — отозвалась я.

Они продолжили беседу.

— Инспектор, вы думаете, что убийца может вернуться сюда? Или он все еще скрывается где-то в имении?

— Нет, госпожа. Вряд ли, раз она его у себя прятала…

— Прятала вынужденно, — скорбно вставила госпожа Ридли. — Тина была исключительно порядочной женщиной.

— Вот именно. И, похоже, из-за этого он ее и убил: догадался каким-то образом, что она решила выдать его властям. Я не удивлюсь, если окажется, что сбежавший — заключенный или объявленный в розыск преступник… Проверим. Но кем бы он ни был, сейчас он наверняка далеко отсюда…

Я не смогла удержаться и перебила его:

— Почему вы думаете, что Тина вообще прятала… кого-то?

Его глаза, бледно-коричневые, почти бежевые, круглые и плоские, как у мелководной рыбы, заглянули в мои, не знаю, но почему-то с сожалением. Боже, что ему обо мне наговорили?

— Вас все утро здесь не было, барышня. А мы, я и мои подчиненные, немало потрудились за это время. В том числе установили факт, что дверь в Новое крыло, которая находится, между прочим, в непосредственной близости от комнаты убитой, была открыта, а потом опять заколочена. Естественно мы произвели досмотр и там…

— Да, Эмилия, в одной из комнат Нового крыла кто-то бывал в последние дни. И потом Тину заперли, связали там. Но кто? Это же ясно… — Госпожа Ридли неожиданно попыталась обнять меня за плечи; я невольно отшатнулась. Они со Станером переглянулись. — Эх, я так и знала, что ты опять… расстроишься, дорогая! Но для этого нет причин, кошмар окончен, ты же слышала, что сказал инспектор? Сейчас этот злодей, наверное, уже далеко отсюда. Но на всякий случай мы должны быть осторожными, пока его не поймают, да и Алекс… господин Травис, инспектор… он обещал, что если этого не произойдет в течение двух-трех дней, он поставит и на свой, и на наш дом сигнализацию.

— Господин Травис, — с почтением повторил инспектор. — И объявил почти без связи с темой разговора: — Он исключительный человек! Чрезвычайно благородный. — Он взглянул на меня пристально, словно хотел, чтобы я непременно запомнила его слова… Да, хотел, чтобы запомнила и передала их «господину Травису».

— Я тоже должна поговорить с вами, — объявила я холодно.

— Конечно, конечно! — Он облокотился о машину. — Слушаю вас, барышня.

Я повернулась к госпоже Ридли — было яснее ясного, что она не оставит нас вдвоем.

— Говори, дорогая, — закивала она мне одобрительно. — Инспектор только поэтому еще здесь. Хотел увидеться с тобой и выслушать. Хотя у него очень много дел в управлении.

— Да? — любезным голосом пригласил меня и инспектор к дальнейшему разговору.

Я была в страшном смятении. Ситуация, в которую меня поставили эти двое, выходила за рамки даже самых смутных представлений о расследовании, тем более убийства! Меня одолели мучительные сомнения. Может, лучше так прямо и сказать этой наглой старухе, чтобы она проваливала куда-нибудь? Или отвести инспектора-лилипута в сторонку? Или нет! При ней, именно при ней, я должна все ему рассказать. А она потом расскажет остальным заговорщикам, что я дала показания по поводу всего того, о чем знаю… В том числе и о своих подозрениях в отношении их! И тогда у них не хватит смелости, да и мотивы убивать меня отпадут сами собой: с их точки зрения, все, что я могла бы рассказать о них нелицеприятного, я уже сказала.

— Инспектор, — начала я. И именно в эту секунду он сел в машину. — Инспектор?

— Не переживайте, барышня. — Он с сочувствием посмотрел на меня своими по-рыбьи плоскими глазами. — Ничего страшного, с каждым может случиться… Но если все-таки вы вспомните что-то важное, позвоните мне, почему бы и нет? Госпожа даст вам мой номер телефона. — Он одной рукой взялся за руль, другой собрался закрывать дверцу.

— Подождите! В чем дело?!.. Видите ли, мне кажется, что вас сбили с толку…

Он чуть заметно пожал плечами, бросив нам «до свидания», и уехал. Ведь у него было так много дел, но не здесь, а «в управлении».

Мрак, царивший вокруг, был не менее плотным, чем тот, что владел мною до того, как я открыла глаза. Нащупав ночник, я зажгла свет и, дав глазам возможность привыкнуть к свету, взглянула на часы — без десяти девять. И так как я абсолютно четко вспомнила, что заснула около четырех дня, значит, «произошедшее между часом и двумя ночи» было всего лишь нелепым сном!.. Если, конечно, сейчас не вечер, а утро. Увы, достаточно было повернуть голову к окну, чтобы убедиться, что, скорей всего, так оно и есть — просто шторы спущены. Я встала и отдернула их: да, утро, хмурое, дождливое. Это, однако, вовсе не означало, что я автоматически должна расстаться с надеждой на нелепость приснившегося. Я вернулась к кровати, чувствуя себя до смерти усталой, борясь с трудно преодолимым искушением снова лечь и заснуть, заснуть, на этот раз пусть даже навсегда… без каких бы то ни было сновидений. Потянулась по инерции за градусником на тумбочке, но в следующий миг лишь обреченно махнула рукой — даже если температура и повысилась, что я могу поделать? Уже ничего.

Ничего для себя. Но ведь вчера я решила во что бы то ни стало еще до рассвета увезти Дони отсюда… Меня взяло зло на самое себя. Я не должна была просыпаться так поздно! Сбросив наспех ночную рубашку, я быстро умылась, натянула джинсы, блузку и свитер, а для Дони взяла куртку. Сунула под мышку свой непрезентабельный зонтик, перекинула через плечо ремешок сумки и… не смогла выйти из комнаты. Комната была заперта снаружи. Я оторопела, но не надолго; ключ лежал на полу. Я впилась в него глазами, и затянувшийся на целых семь часов приступ ужаса вполз, отсосал до последней капли кровь с моего лица: конец, вот оно, конкретное доказательство, что все было наяву — ночью Валентин действительно провожал меня сюда. Я даже начала припоминать… он посидел со мной, кажется, я пыталась объяснять ему… что-то, но заснула. А он спустил шторы, запер меня и сунул ключ под дверь. Какая забота — после тех противоестественных картин и переживаний в комнате его матери…

Но хватит об этом! Сейчас у меня абсолютно не было времени на «приступы» и воспоминания. Я открыла дверь и поспешила на верхний этаж, как мне казалось, не без оснований надеясь, что уж сегодня-то остальные тоже встанут не слишком рано. Но я ошиблась. Госпожа Ридли окликнула меня именно в тот момент, когда я на цыпочках проходила мимо ее комнаты.

— Ты куда? — спросила она.

— Взять с собой Дони… на завтрак.

Ее давно увядшие губы сморщились в злой, сухой, как пергамент, насмешке:

— Уж не на лужайке ли вы решили позавтракать? Под этим вот зонтиком?

Она схватила меня за рукав и втолкнула в свою комнату. Притворила дверь. Прошедшая ночь умножила морщины на ее лице настолько, что все оно казалось затянутым густой сероватой паутиной. Однако в ее взгляде, позе, не было ни намека на усталость или переутомление. Наоборот, было видно, что она заряжена энергией, настроена весьма решительно.

— Присядь, Эмилия! Нам пора поговорить.

— Не хочу… Нет смысла, нет, нет… — Но когда она властно указала мне на один из стульев, я подчинилась, безвольно опустившись на сиденье.

— Прошлой ночью ты была здесь. Знаю, я почувствовала тебя, даже ждала тебя. Потому что еще вчера тебя разгадала: ты наша! — Паутинисто-серое лицо нависло над моим, извиваясь складками, которые скользили к ее, тянущейся в мою сторону, шее. — Да, да, наша! Я хорошо сделала, что приютила тебя в нашем доме, наверное, интуиция мне подсказала, что так надо. Я уже старая, и ты нужна будешь моим детям, особенно, когда я покину этот мир. Я их тебе завещаю, — хохотнула она как-то зловеще. — А может быть, мне удастся завещать тебе и самое себя?!

Она смотрела на меня пристально и в то же время с жалкой, чуть ли не нищенской мольбой, словно ожидая в ответ на свой вопрос получить от меня некое обещание.

— Не понимаю, — промолвила я неуверенно. — Чего ты от меня хочешь?

— Поймешь, — ответила мне она. — По тебе видно, что скоро поймешь. Но пока я лишь готовлю тебя, пока хочу лишь, чтобы ты расслабилась. Не сопротивляйся тому, что происходит, Эмилия. Ты должна отдаться этому всецело и безропотно, иначе оно тебя погубит. Уничтожит! А если примешь… О, если примешь, никогда ничего не потеряешь. Наоборот, выиграешь намного больше жизни, чем тебе полагается. И иногда… часто будешь счастлива!

В ее глазах появился дикий, ликующий блеск, который напугал меня гораздо сильнее ее слов — непонятных, но, несмотря на это, оказывающих безотчетный, грубый натиск на мою психику, — и от недвусмысленной угрозы, исходящей от них. Я привстала, зонтик упал, грохнулся на пол, как мне показалось, с таким оглушительным стуком, словно был свинцовым. Я подняла его, зажала в правой руке и попятилась к двери.

— Подожди, подожди! — прошипела мне вслед «тетя Рона». — Все забываю тебе передать… привет от твоего отца. Он звонил вчера. А может, позавчера?

Я застыла на месте, ее беспардонность привела меня в состояние шока.

— А почему ты меня не подозвала? — воскликнула я. — Почему не дала мне с ним поговорить? Я уже переживала, что он и думать обо мне забыл, корила его, проклинала, и все из-за тебя!

— Не знаю, где ты была в тот момент, может, спала, когда я с ним разговаривала…

— Когда он еще будет звонить?

— Не будет в ближайшие месяцы. — На этот раз ее ликование было каким-то более нормальным, чем прежде, но и более жестоким. — Он съехал с квартиры, распродал то, что у вас было, и уезжает. Куда-то далеко, за границу, «в турне», как он выразился. Его взяли в какую-то группу, или труппу, в качестве пианиста, «наконец-то», говорит. Да, «может быть, буду писать ей, потому что телефонные разговоры стали слишком дороги». И мы договорились, пока он не вернется, если вообще вернется, чтобы я позаботилась о тебе. Так что не будем ссориться…

Я выскочила из комнаты, чтобы не слышать, по крайней мере, ее следующих слов, но не тут-то было, она даже опередила меня, прошелестев развевающимися полами своего ядовито-зеленого халата, и остановилась точно посередине коридора, без сомнения, чтобы помешать мне пройти к Дони. Черт бы ее побрал!

— Ну прошу тебя, мне бы только взглянуть на него, — я сделала неуверенный шаг в ее сторону.

— На кого? На ребенка?

— Да!

— Ах, я такая рассеянная, — с театральным преувеличением упрекнула она себя. — Надо было сказать тебе сразу… Я с утра пораньше отвезла его в приют. Не надо ему было оставаться тут после смерти бедняжки Тины, дети такие впечатлительные…

Я испытала облегчение, но это было лишь переходное, промежуточное чувство, а потом меня словно бросило в состояние безнадежного и головокружительного падения в бездну. Будто бы с отъездом Дони эта демоническая старуха перерезала последнюю нить, удерживающую меня на поверхности… Я с трудом сдерживала слезы, ни в коем случае не хотела, чтобы она видела меня плачущей. Мы постояли друг против друга, сцепились взглядами в молчаливой схватке, потом я… сдалась, медленно повернулась и с понурой головой направилась к комнате Вала. Кроме него мне не к кому было идти, во всем мире не было никого… уже.

— Сына там нет, Эмилия! — услышала я за спиной ее грубый окрик. — Его вообще нет дома. Он тоже ушел с утра пораньше, куда — не знаю. А ты запомни, запомни, — ее голос зазвучал с напевными, глубоко впивающимися в мой мозг интонациями, запомни: смирись, расслабься, не ропщи, у тебя нет другого выхода, наша ты. Моя!

Я шла по коридору, не оглядываясь назад. «Папа, папа… ты действительно предал меня!» Теперь безудержные слезы лились из моих глаз, но они все еще не были слезами горя, отчаяния или нестерпимой обиды, а скорее слезами гнева. Умопомрачительного, в основном, из-за полного бессилия, ярости. И вместо того, чтобы спуститься вниз по лестнице, я свернула в северную часть этажа, туда, где, во всяком случае когда-то, была комната Юлы. Вела меня туда и смутная мысль, что, может быть, там я найду новую ниточку, за которую смогу уцепиться: да, та малышка из абсурда, бегающий младенец, нуждается в помощи. В моей помощи!

Я дошла до двери и без стука нажала дверную ручку, не заперто. Вошла. Юла спокойно лежала на постели, а возле нее, свернувшись калачиком, дремала толстая, просто опухшая от обжорства кошка — ага, «А то… к этим годам только и «достижений» в жизни, что забочусь о кошке», кажется, так она тогда выразилась, в порыве уничижительного откровения. Однако прошлой ночью я видела, что, между прочим, в числе ее «достижений» есть и еще одно живое существо.

— Воровка, — процедила я. — Воровка… материнства!

Она приподнялась, оперлась на локоть, лежащий на подушке, и посмотрела на меня с потрясающим равнодушием. Я огляделась… да нет! Вот хитрюги, осторожные. Это было не здесь. Лихорадочно обошла всю комнату, сопровождаемая все тем же удивительно равнодушным взглядом, открывая по очереди одну за другой, все три створки ее огромного, но полупустого гардероба, даже под кровать заглянула. Ничего. Ни детской колыбельки, ни коляски, хоть бы какая-нибудь забытая игрушка, одежка или бутылочка… Абсолютно ничего.

— Где вы ее прячете, где, где… — Я продолжала метаться туда-сюда по комнате, понимая, что это бессмысленно, и не имея сил остановиться.

— Что прячем? — Юла с заботливым вниманием отодвинула кошку, встала и шагнула мне навстречу.

Я тоже двинулась к ней. Я должна, непременно должна вырвать из ее уст хоть что-то правдивое, иначе можно просто свихнуться, окончательно сойти с ума! Но когда я вгляделась в каменную неподвижность ее лица, в ее сжатые губы, образовавшие бледную прямую черту, и особенно в ее глаза, такие холодные, алмазно-голубые глаза, то мгновенно поняла — совершенно бесполезно лезть со своими вопросами, взывать с мольбами. Она мне не ответит.

Да и было ли на что отвечать?

Я знаю, вижу абсолютно ясно, даже говорю вслух:

— Я нахожусь в своей комнате.

И несмотря на это, не могу освободиться от чувства, что я все еще в склепе. С Валом?.. О нет, нет, я оставила его там, и пещера поглотила его — еще живого. Я его предала… Она поглотила и меня!

— Но ведь я же здесь, еще живая…

В собственной комнате. Которая не моя. Которая мой гроб… А в дверь кто-то стучит, ага, наверное, заколачивают ее досками — это проще, чем замуровывать.

— Эми?

Клиф. Опять в черном.

Вошел.

— Ты бы лучше другую замуровал, — сказала я.

— Какую? — Он подошел к моей кровати.

— Чердачную, — объяснила я. — Что-то страшное может проникнуть через нее, я еще утром это почувствовала. Через ту дверь, которая ведет оттуда в Старое крыло.

Губы его под бархатно-черными густыми усами расплылись… Он улыбнулся, сначала немного смущенно, но потом шутливо, обнажая два ряда зубов, белых и крепких.

— Договорились, милая. Для меня твое желание — закон! Раз ты хочешь, чтобы я ее замуровал, значит, замурую, хотя это дело Валентина.

— Только он, он сам-то где?

— В данный момент, Эми, не знаю. Но недавно, как всегда, просто убивал время. Блуждал по темным коридорам, как слепой.

— Ладно. А ты зачем пришел?

— Решил пригласить тебя поужинать.

— Поужинать? — Меня объяла смутная подозрительность, но не столько по отношению к нему, сколько к себе самой. — Да ведь мы только что обедали.

— Ну, если для тебя пять-шесть часов назад только что, не будем спорить. — Он сел рядом со мной на кровать, подхватил мою руку и, сверля меня секунду-другую прищуренными глазами, воскликнул с каким-то даже облегчением: — Эге, а ты, похоже, все это время проспала. Признайся!

— Не могу признаться. В том смысле, что я не уверена, что проспала.

— А, встряхнись! И знаешь, что я тебе скажу, если погода разгуляется, завтра утром я возьму тебя с собой на пляж. Там немного развеешься. Плавать умеешь?

— Как Утопленник?.. Нет, к сожалению.

Я пригляделась к его легкомысленной, прямо сказать, безмятежной физиономии, и даже испытала облегчение. Да, сегодня только он, Клиф, не выглядел изменившимся.

— Слушай, — подхватила я осторожно, — ты все еще так ничего и не почувствовал? Особенно прошлой… — я прикрыла глаза, — «белой и волшебной», «свободной и быстрой», «уродливой» ночью.

— А что я должен был почувствовать? Ночь дается для того, чтобы спать, Эми, а не для разных там чувств.

— Хорошо, но… Просто ответь, как тебе спалось?

— Спасибо, прекрасно. Я вообще сплю крепко. И все-таки… — Он сделал многозначительную паузу. — Правда, уже перед тем, как заснуть, я почувствовал, да и сейчас продолжаю чувствовать… — Он умолк, еще более многозначительно.

— Давай, Клиф, — подбодрила его я. — Сколь невероятным ни оказалось бы то, что ты собираешься мне сказать, я тебя пойму.

— Да ничего невероятного. Совсем наоборот. Но тебе скажу. Я почувствовал, что ты мне нравишься, Эми. — Он засмеялся, достаточно самодовольно. — Я люблю именно таких женщин. Светленьких, хрупких, нежных, а внутри… огонь! Как ты вчера в Святилище чуть меня головы не лишила, запустив графином! Хотя, если выражаться образно, писательским языком, именно лишила! С той минуты я постоянно думаю о тебе.

Он нагнулся ко мне, пытаясь обнять. Я рассерженно оттолкнула его:

— Хочешь сократить себе дорожку к публичному дому, да?

Клиф неожиданно посерьезнел:

— Не надо так, Эми. Думаешь, мне доставляет великое удовольствие ходить туда? Ерунда! Но я же мужчина, что делать? Одинокий, преследуемый полицией, а может быть, и целой толпой частных сыщиков… Жизнь моя пошла наперекосяк. И все из-за чего? Из-за тех подлецов, которые заставили меня украсть свои собственные деньги! Поставь себя на мое место. Скрываться месяцами в этом Богом забытом имении…

— Но не Дьяволом, — вставила я уверенно. — Он-то его не забывает!

— Ну да, да, естественно, — поспешил согласиться Клиф, хотя было видно, что для него эти слова не более, чем плоская шутка. Шутка, которую он развил в не менее банальном направлении: — Однако, как известно, перед любовью и Дьявол пасует, так что…

Мне пришлось снова отвести его руку. Потом я встала и предпочла сесть на одну из табуреток, подальше от него. Какой он примитивный, одноклеточный, твердолобый, подумала я, однако, утверждение, что я ему нравлюсь, его психическая устойчивость, которая чаще всего свойственна именно твердолобым, придала мне решимости обратиться к нему с известной долей надежды:

— Если я действительно нравлюсь тебе, Клиф…

— Я просто влюблен в тебя.

— Помоги мне уехать отсюда!

— А кто тебе мешает это сделать?

— Имение меня держит… чем-то. Я, как в капкане… или под наркозом. Не хватает воли взять и уехать.

«Да и ехать мне некуда», — грустно добавила я про себя.

Явно озадаченный Клиф наморщил свой гладкий, не отягощенный усердной мыслительной работой лоб.

— Хм, держит, видите ли, — пробормотал он наконец. — Я лично ничего привлекательного здесь не нахожу… Но хорошо, хорошо, я увезу тебя куда захочешь, только пусть закончится расследование. Если мы уедем сейчас, меня могут заподозрить в убийстве Тины, а ты знаешь, что мое положение и без того отнюдь не розовое.

— Да, но потом будет поздно!

— Поздно для чего?

И я уже открыла было рот, чтобы ответить ему, но тотчас поняла, что в моей голове нет пока готового ответа. Оставалось или замолчать, и тем самым потерять последний шанс на поддержку, или начать импровизировать, рискуя… все равно проиграть. Я выбрала второе.

— Некоторым людям здесь мой приезд пришелся очень кстати, Клиф. Они сразу унюхали, что с моей помощью могут достичь… своих собственных целей. Таких целей, которые, я в этом уверена, не имеют ничего общего с человечностью. Сначала они решили мною завладеть. Даже совсем откровенно тебе скажу: они решили постепенно превратить меня в самих себя! То есть в таких, какими были раньше… много лет назад. Поэтому они начали загружать меня своими воспоминаниями, мыслями, чувствами. Они принуждают меня переживать эти их чувства сегодня!

— Что это за люди?

— Все, за исключением, пожалуй, тебя и в какой-то степени Арнольда, который, однако, совсем не глухой, а может быть, даже и не человек. Увы, даже Валентин меня не щадит, хотя когда-то был моим другом. Ну, он был когда-то чемпионом по боксу…

— В легчайшем весе, наверное.

— Ох, какая разница. Важно то, что когда я только сюда приехала, то слышала, телепатически, конечно, как ему кричали «победа, потрясающий удар» и так далее, а прошлой ночью… Их внедрение в мою психику настолько усилилось, что я начала идентифицировать себя с ним, с Валентином; я становилась как бы им в эти моменты. Но самым противным было то, что я была не только им, но и Юлой, причем испытывала почти одновременно и его, те, прежние чувства чемпиона, и ее нынешнюю материнскую тягу к ребенку…

— Подожди, подожди, — Клиф сделал нетерпеливый жест, словно стремясь закрыть мне рот на расстоянии. — Материнскую тягу, говоришь? У этой неприступной девственницы?

— Не перебивай! — взорвалась я. — Я тебе о том и толкую, что они меня подвергают ужасной, неслыханной агрессии, подменяют все чаще мою личность своими, а ты — девственница, видите ли! Как будто это имеет значение…

— О, конечно, имеет, так как доказывает, что даже если ты и испытывала ту тягу, о которых говорила, то она была не их, а твоя собственная. Приснился тебе чей-то ребенок, вот тебе и захотелось, чтобы он был твоим. Теперь мне ясно, голубушка, чего тебе не хватает!

Я устало покачала головой — мой гнев на него моментально испарился. Он просто меня не понимал, как, впрочем, я и сама себя не слишком понимала. А кроме того, даже если ему все было бы ясно, разве мне от этого стало бы легче? Нет. Нет, потому что тогда стало бы ясно, что он знает гораздо больше того, о чем я пыталась ему поведать в процессе своего невнятного бормотания. Зато теперь мои сомнения по поводу того, стоит ли ему доверять, практически исчезли.

Я сосредоточилась на новом усилии выразить как можно более понятным языком то Непонятное, что свалилось на мои плечи:

— Хорошо, Клиф, к черту и материнскую тягу, и боксерский дух! Но в отношении ребенка я хочу, чтобы ты мне поверил. Все, о чем я говорила, не только мне не приснилось, а, наоборот, разбудило меня. Его плач разбудил. Поэтому я и поднялась наверх, в комнату госпожи Ридли, однако ни она, ни Вал, ни Юла никак не отреагировали на мой приход, словно я вообще туда не входила. Они находились в состоянии, подобном трансу. Трансу, позволявшему им воскрешать какие-то события из прошлого, в которые они вовлекли и меня… «Если примешь безропотно происходящее в нашем доме, — сказала мне сегодня госпожа Ридли, — выиграешь намного больше жизни, чем тебе полагается». Да, но чужой жизни, Клиф! Вот чего она не сказала. Потому что той проклятой ночью… я была и Юлой, и Валом, но теряла самое себя. Теряла, и никак не могу понять, что они-то выиграют от того, что я себя потеряю, что они… меня погубят!

— Эми, — прервал меня сконфужено Клиф, — я не хочу тебя обидеть, намекая, что ты говоришь… хм, бессмыслицу, только для меня это именно так. Я ровно ничего не понял. Да, наверное, то, о чем ты говорила, имеет какое-то отношение к телепатии…

— Да, но той ночью телепатия присутствовала лишь на начальном этапе, когда в моем мозгу вдруг возник детский плач, и, может быть, в самом конце, перед тем как выйти из транса, когда я начала «слышать» разные обрывки мыслей госпожи Ридли и еще чьи-то… Юлы или Вала, понятия не имею, так как в те моменты эти мысли казались мне моими собственными, понимаешь?.. — Он не ответил. — И все это, Клиф, — продолжила я, — вся эта дикая история развивалась, пока ребенок, девочка, бегала туда-сюда перед нами, хотя ей было два дня отроду, а выглядела она как двухмесячная, хотя и в таком возрасте нормальные дети не бегают!

Клиф и на сей раз проигнорировал мои откровения о ребенке.

— Вчера Халдеман что-то говорил, что ты вроде недавно болела, — задумчиво произнес он.

— Было дело, — кивнула я. — Воспалением легких. Но Халдеман… О, Клиф, воспоминания Вала и Юлы были совсем обыденными: как мама испекла торт на его День рождения; как сшила ей новую юбочку… А сам этот тип, Халдеман, заставил меня переживать его чувства, те, которые он испытывал, когда искал труп своей сестренки! И я нашла ее… Или нет, нет! Я имею в виду его сестренку Джесси. Когда-то он заставлял ее прыгать через расщелину в скалах, и в тот раз она действительно сорвалась вниз, а он ее так и бросил, подумал, что она мертвая, а она всего лишь потеряла сознание. Можешь себе представить?

— Значит, он и нас обманывал? — проявил неожиданный интерес Клиф. — Значит то, что она пропала, а через две недели он случайно обнаружил ее…

— Чистая выдумка!

— Но почему? Он же мог просто молчать, никто бы из нас ничего не узнал…

— Есть такие люди, Клиф. В некоторые моменты даже мы все такие. Знаешь, повторяя много раз одну и ту же ложь, человек начинает верить в нее. Халдеман почти уверовал в свою выдумку, однако правда состоит в том, что именно из-за него его несчастная сестренка умирала там внизу несколько дней… что делает его уже убийцей!

— Ты права: убийцей! — словно обрадовавшись, повторил Клиф. — Эх, гнусный подлец!

— Подлец, бесспорно, — повторила в свою очередь и я. — Но я так и не поняла, со мной он поступил так нарочно или нечаянно. В то время, как господин Ридли… тот действовал с умыслом, и передал мне отнюдь не свои мысли, а свой паралич! После чего тоже начал бегать! Помолодел минимум на одиннадцать лет!!!

— Эми…

— И раз уж мы заговорили о подлецах, то скажу: с сегодняшнего дня я считаю, что несмотря на сильную конкуренцию, первенство среди них принадлежит Алексу. Он прячется за кулисами и тайком дергает за ниточки, подводя «представление» к выгодному для него самого финалу. Ну рассуди, по какой еще причине он бы жил здесь?

— Он потерял голову из-за Юлы, вот в чем причина. Круглый дурак!

— Ха! Два с половиной года с «потерянной головой»? При этом ради этой закомплексованной… старой девы? Нет, Клиф, его намерения неизмеримо более сложные. Он ведет расследование…

— Знаю, знаю. Он слегка не в себе, не отрицаю. Но и ты, Эми… — Клиф поднялся с кровати, медленно приблизился ко мне. Протянул руку и, не дожидаясь моей реакции, приложил ладонь к моему лбу. — Да. У тебя лихорадка, ты вся горишь. Давай-ка ложись, а я принесу тебе поесть. И лекарство поищу… может, лучше успокоительное?

Я подняла глаза и с благодарностью увидела, что в его взгляде нет и тени иронии. Наоборот, он показался мне сердечным, заботливым.

— Не надо мне ни еды, ни лекарств. Я хочу одного, чтобы ты выслушал меня до конца, — промолвила я умоляюще. — И ничем другим ты мне помочь не сможешь, мне нужно… нужна… ну хоть какое-то понимание! Я больше этого не вынесу, мое одиночество кошмарней всего происходящего здесь. А эти люди, Клиф, они… ополчились против меня. Ведут себя словно цепные псы, охотящиеся за раненой добычей. Я в смертельной опасности, и она совсем рядом, поверь!

Не поверил. Он молчал, переступая с ноги на ногу, явно пытаясь справиться с трудным положением, в которое попал.

— Хорошо, — вздохнула я, — это для меня опасно. Но, Клиф, ты ведь знаешь о том, что в имении происходят очень странные вещи? Не может же быть, чтобы ты не видел света… того ослепительного Белого сияния. Слышал, наверное, и о бабочках…

— Ого, и не только слышал, как-то вечером еле от них отбился. Оставил открытым окно…

— Чудесно! В том смысле, что ведь ты должен был сделать из этого какие-то выводы?

— Ну и какие, по-твоему, я должен был сделать выводы, Эми? Что этот выдуманный кем-то выродок Утопленник разводит их здесь? Или, что Святой дух приходит к нам сюда светить и сиять по ночам?.. Понятно! Ты дала каким-то двум-трем природным явлениям заморочить себе голову. А ведь в других местах мира происходят и гораздо более странные вещи.

— Но здешние явления не только странные, Клиф. Они, похоже, порождают и другие, ужасные. Ужасные!.. Сегодня в склепе одна девочка, которая умерла полтора века назад, начала разговаривать со мной… и даже заставила меня почувствовать, что это не она, а я, Я!.. лежу в ее гробу.

— Хватит, остановись! — Я поняла, что терпение у него кончилось, озабоченность в его взгляде сменилась досадой. — Я еще раз тебе повторяю, у тебя лихорадка и вообще… тебе лучше прилечь, Эми. Расслабься, не думай о… вообще ни о чем не думай. Просто постарайся снова уснуть, а я…

И писатель Клифорд Крейн, который не был ни писателем, ни Клифордом Крейном, без всяких колебаний направился к двери. И поспешил закрыть ее за собой. Я посидела, всматриваясь в пустое пространство, которое он занимал несколько секунд назад… которое, по сути дела, было пустым и тогда, когда он был здесь, только по-другому пустым, не столь явно. Потом легла с намерением действительно уснуть. У меня не было ни малейшего представления о том, что и когда меня разбудит; я даже допускала мысль, что могу вообще не проснуться — никогда. Но даже это сейчас мне было безразлично. Совершенно, пустынно безразлично.

Вверх, вверх, по крутой дороге, вдоль вечного океана, к тяжелым старым воротам, единственным в длинной многокилометровой каменной стене. Без отдыха, прилагая все усилия, чтобы двигаться как можно быстрее. Но несмотря на все старания, я добралась до нее, когда солнце уже зашло, сумерки сгущались.

С востока наступал мрак.

Я остановилась, заглядевшись. Мне было приятно от мысли, что завтра утром оттуда придет восход. Мне было приятно и от мысли, что выбор все еще остается за мной. Стоит только захотеть, я разворачиваюсь и опять иду вниз. А нет, так иду дальше и… Я пошла дальше. Перебросила сумку через плечо, навалилась на ворота всей тяжестью, нажала ручку обеими руками, и та медленно подалась, со скрипом и неохотно, словно кто-то подпирал ее изнутри… Вошла в так называемый «парк», который в сущности был просто изрезанным оврагами нагорьем, и пошла по единственной проложенной через него аллее.

Я услышала, как ворота сами захлопнулись за мной.

Я удалялась, хрустя щебнем, от монотонной песни прибоя, от его дыхания, доносящего запах водорослей и переменчивых водных просторов. Погружалась в атмосферу вековой затхлости, и она окутывала меня все плотнее, не оставляя ни единого просвета, в густотой липкой болотной грязи… Нет. Йоно никогда не вышел бы добровольно из океана. Тем более для того, чтобы прийти сюда. И уж тем более, чтобы бродить по собственному желанию вокруг болота! Что-то его вынудило, вынуждает постоянно приходить, приходить сюда. Быть тем, Который приходит…

Я спотыкалась едва ли не на каждом шагу, словно кто-то периодически подставлял мне ножку. Мне казалось, что ледяные пальцы ощупывают мое лицо, цепляются за одежду. Мне мерещилось чье-то дыхание… я даже ощущала, как кто-то дышит мне в затылок. Но боялась обернуться. А откуда-то из стелющейся передо мной темноты долетал шепот множества голосов: «Иди, Эми, давай, иди, иди!», — кричали мне. И я шла, шла дальше… та, Которая приходит за ними.

Да, ни одно истинное возвращение в прошлое не вселило бы в меня такого панического чувства повторения прошедших действий, мыслей, ощущений, представлений. Повторения прошедших мгновений, одних и тех же, одних и тех же, напластовывающихся в моем сознании, заставляющих и само сознание повторяться, пробуксовывать на каком-то отрезке своего внутреннего времени, которое даже еще не стало прошлым. Оно и не настоящее. Но оно могло бы стать моим будущим, и именно от этого так страшно, потому что какой смысл жить, если и оно будет одним и тем же, одним и тем же: повторением.

И я шагаю, иду, прихожу за кем-то… Нечто… какая-то таинственная сила принуждает меня, но она вовсе не в имении. Никакого капкана там нет; ведь я же ушла сегодня, и никто меня не задержал. Значит, и теперь могу уйти. Могла бы… если бы не было капкана внутри меня самой. Он, однако, существовал, видимо, с тех пор, как существую я сама. Я носила его в себе всегда, этот широко раззинутый, поджидающий капкан, и вот тебе раз — когда? — всего час тому назад, там, в машине какой-то воспитательницы-невесты, в его пасть неожиданно попалась моя судьба. Он зажал ее «таинственной силой» своих неиспорченных, невещественных зубцов, и уже ничто не заставит их разжаться. Он так и будет держать меня, будет принуждать приходить, приходить за кем-то — пока не найду. Или до конца…

Но это, хотя тоже страшно, все же не есть повторение, этого никогда еще не было в моем прошлом. Это — Новое, рожденное наслоениями многих, многих прошлых повторений, моих и чужих. Это и Надежда, может быть, иллюзорная, что вечный, и потому банальный вопрос о смысле жизни не потащится за мной в будущее… пока оно у меня будет.

Интересно, а с Йоно так же? Если он все еще человек, если его дух все еще человеческий, то и он, наверное, носит в себе какой-нибудь капкан… который, впрочем, может оказаться совсем не таким, как мой. И даже совершенно для меня непонятным. Но за кем, в конце концов, или за чем вынуждает он его приходить — сейчас?

Я резко обернулась. Напрасно. Не видно ничего кроме темноты. Взглянула вверх, но низко, слишком низко над моей головой сплелись неподвижные ветки короткоствольных деревьев, лишая меня возможности видеть даже блеск бледных, безучастно далеких звезд… И все-таки что-то угадывалось там, что-то тонкое и длинное спускалось с ветки прямо надо мной… Змея?! Нет… Обмотали вокруг его шеи тяжелый кусок свинца и бросили в океан. Он утонул, но его собственный Дух вывел его на берег. Только петля вокруг его шеи… Боже! Он не утонул, его задушили, потому и язык у него такой распухший и сине-черный, торчащий изо рта, как кусок гнилого мяса…

Я бросила сумку и побежала вперед… или назад?.. Никуда. Я только представила себе, что бегу, и когда снова взглянула вверх она — петля — продолжала висеть все там же, прямо надо мной. Покачивалась при полном безветрии, зазывая. Кто-то шепотом подталкивал меня:

— Давай, давай!

И я…

ПРОВАЛЫ в памяти были налицо. Я поняла это только после того, как выключила душ и встала перед зеркалом с расческой в руке. Именно тогда я вспомнила все, что произошло со мной прошлой ночью, и не вспомнила, как вернулась домой, как оказалась в ванной. Но в остальном я чувствовала себя достаточно хорошо, словно очищенной, причем не только телесно. Рассмотрела заботливо свое лицо: оно слегка порозовело от горячей воды, лишь на лбу и висках были едва заметные царапинки. Затуманенное, но это от запотевшего зеркала. Я смело улыбнулась ему, и оно мне ответило тем же — светлое, несомненно мое собственное лицо. Да, я должна оберегать его более тщательно. Оказалось, что его так легко затенить, омрачить, как посредством чужих образов, так и тех, которые во мне самой… Бедный, подумала я с некоторой натяжкой о Халдемане и почувствовала даже некоторую вину за то, что опоздала — ему уже не нужно сочувствие, а просто могила. Подожду пару часов, и если к тому времени его никто не обнаружит, притворюсь, что гуляла возле скалы и случайно набрела на него. Я не хочу, чтобы он слишком долго там оставался. Бедный, бедный.

Я наспех причесалась и, как была, в махровом халате, побежала в свою комнату. Моя пляжная сумка валялась на полу. Даже будучи, мягко говоря, не совсем в себе, я не забыла ее прихватить, как-никак, она была частью моего скудного имущества. Увы, бедность явно окопалась не только в моем быту и душе, но и в крови — я была заражена ею словно вирусом.

На часах десять минут первого, а на улице светло; значит, время обедать. Значит, я не могу вспомнить, что происходило со мной в течение последних шести-семи часов, из которых большую часть я проспала — это было видно по мятому постельному белью и по моему состоянию отдохнувшего и готового к борьбе человека. С рискованными, но ясными целями: похоронить мертвеца, разоблачить убийцу. И, самое важное, спасти ребенка… если он еще жив.

Я оделась, положила в карман джинсов упаковочку витамина C — на потом, потому что вредно принимать таблетки на голодный желудок, и отправилась на кухню. Не потому что у меня вдруг разыгрался аппетит, но мне было нужно набираться сил, энергии. И вообще, я дала себе зарок, насколько это зависит от меня, не злоупотреблять больше ни своим физическим, ни психическим здоровьем. Потому что такого рода злоупотребления перешли все границы, в том числе и растяжимые, входящие в понятие «нормальности».

Арнольд сидел у окна, опершись локтями на старый кухонный стол, и сейчас выглядел так, словно был его ровесником.

— Арнольд?

Он не обернулся в мою сторону, даже не пошевельнулся.

— Ладно, хватит притворяться, — я повысила голос. — Я же знаю, что ты не глухой.

— Глухой, — возразил он, так и не взглянув на меня. Потом помолчал, то ли для большего эффекта, то ли колеблясь, и, наконец, выпалил: — Да, я глухой. Только вот уж год, как надеваю иногда слуховой аппарат.

— Уф, вот, значит, как? — я вздохнула с облегчением: вот, наконец, совершенно простое объяснение! — Отлично, это просто замечательно…

— Ничего хорошего, — вновь возразил он. — Здесь вообще редко услышишь что-нибудь хорошее. Слишком редко, чтобы не сказать никогда. Вот и сейчас, барышня, деваться некуда… нам надо поговорить.

Я отрывисто кивнула, я тоже считала, что надо. Села на стул против него и уставилась на его руки. Однако, покидая меня, «тень» висельника унесла с собой и те, свои, недошедшие до моего сознания воспоминания, среди которых рука убийцы, держащая стакан… с червяками, обладала более ясными контурами, и среди которых — кроме шепота, долетающего сквозь серую пелену страшных, гораздо более давних воспоминаний о мертвой Джесси — фигурировал и его облик. Вот так, я упустила шанс «увидеть» его… но вряд ли стоит удивляться тому, что у меня не было ни малейшего желания воспользоваться этим шансом вторично. Я предпочитала дойти до истины, не прибегая к теням, независимо от их естества или сверхъестества.

— Утром, — тихо продолжал Арнольд, — я убрал комнату господина Халдемана. Застелил кровать, вытер везде пыль, протер даже выключатель. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я не ответила, хотя прекрасно понимала.

— Я сделал это тайком, — добавил он, — так как уборка его комнаты никогда не входила в мои обязанности.

— Когда ты меня видел? — спросила я.

— Вечером, когда вы туда заходили. Промелькнули вдалеке и быстро, но… Но, честно говоря, и ваш вид, и ваше поведение были довольно странными. К тому же, я точно знал, что господин Халдеман еще не возвращался. А вы?

Я и на сей раз предпочла промолчать. Потом Арнольд снова заговорил:

— Впрочем, он вообще не вернулся. А часов в восемь утра инспектор Станер со своими людьми заехали сюда, но в дом они даже не зашли. Забрав Валентина и господина Трависа, поехали к той скале. Какие-то рыбаки сказали, что там кого-то убили; я только это и расслышал. Честно говоря, у меня сразу же мелькнула мысль, кто бы это мог быть, но я почему-то подумал, что его, как и Тину, тоже сбросили со скалы. Поэтому я пробрался в его комнату, чтобы замести ваши следы.

— Услуга, за которую надо платить?

— Нет, нет! Ничего подобного. — Его смущение, похоже, было искренним. — Я уверен, что на вас нет прямой вины за эти убийства, но все же… оба они произошли после того, как вы сюда приехали. И если оба убийства похожи, ваши отпечатки могут повести расследование по ложному пути.

— Прямой вины нет? А косвенной?

Арнольд уныло пожал плечами:

— Ох, даже не знаю. Уже не знаю… А что касается расследования, оно и так пошло не в том направлении. И фактически уже завершилось. Они нашли у него в кармане записку: «Я убил ее», и его подпись внизу. Им сразу все стало ясно: он убил Тину, и его совесть не выдержала. Он написал признание и повесился на том же самом месте, то есть, убийца возвращается на место преступления, в данном случае навсегда. Даже то, что я прибрал у него в комнате, только подтвердило их версию, потому что самоубийцы, дескать, предпочитают оставлять после себя чистоту и порядок.

— Хорошо, но раз он даже записку оставил, почему же ты сомневаешься в том, что они правы?

— Именно из-за записки, барышня. Если бы не она, может быть, и я тоже так подумал бы, потому что у господина Халдемана действительно были некоторые душевные проблемы. Но теперь я думаю, что эти проблемы сделали его самого жертвой искупления.

— Или, другими словами, ты не сомневаешься, что записка фальшивая, и ты знаешь, кто убил Тину?

— Фальшивая по содержанию, — уточнил он, обходя существенную часть моего вопроса. — В том смысле, что написал ее он сам и повесился тоже сам. Но под влиянием страшных мистических сил!

Я попыталась было что-то сказать, но не успела.

— Выслушайте меня, барышня! Я говорю не без оснований. На Тину тоже так влияли. Как-то вечером, месяца два-три назад, я застал ее на улице, она стояла на лестнице, приставленной к окну ее комнаты, и заглядывала внутрь. Стояла довольно долго. Ну, я, конечно, ушел, и она меня не заметила, но я все же решил рассказать ей об этом. А она призналась, что недавно заметила у меня слуховой аппарат, и… С того момента мы начали делиться друг с другом. Оказалось, что нас обоих одолевают похожие сомнения. Только ее положение здесь было гораздо хуже, чем мое. Почти каждую ночь ей было плохо. «Словно меня охватывают невидимые огни», — рассказывала она. Сначала думала, что ее пытаются отравить, но потом, предприняв соответствующие меры, призналась, что это не помогло, что ночные «поджоги» продолжаются, может быть, ей подсовывают что-то в постель? Поэтому порой она специально появлялась на людях, якобы шла погулять, а потом следила, не заходит ли кто-нибудь чужой в ее комнату и что он там делает.

— Ну и что? Заметила кого-нибудь?

— Нет, конечно. Такие мощные силы влияют на большом расстоянии, это не какие-то там мелочи, которые подсовывают, например, вам под матрас или зашивают в одежду. Поэтому я и посоветовал ей больше этого не делать, только навредит себе, если ее заметят. Она послушалась… Она очень меня уважала, барышня. Как дочь мне была!

Его голос как-то внезапно смолк, и я с удивлением заметила слезы на его на глазах. До сих пор я слушала его, как радио, только чтобы узнать информацию. Не думая о нем вообще, а ведь и у него были свои боли, тревоги, страхи…

— Я хочу, чтобы ее убийцу нашли! — воскликнул он, вытирая грубым жестом слезы. — Хочу, чтобы он получил по заслугам! Тина была хорошая и… очень измученная. Здесь ее измучили! До того, как приехать сюда, у нее был такой здоровый вид, стройная, красивая, энергичная. А всего через месяц разболелась так, что была прикована к постели почти полгода… Но в то время мы еще с ней не сошлись так близко, она меня не интересовала… и, может быть, это моя самая тяжкая вина. Потому что они уже тогда начали ее… ее околдовывать, а помочь ей было некому. Потом она вроде бы поправилась, но начала резко худеть, да и с нервами у нее было не все в порядке. Даже разумом… повредилась, то впадала в детство, то начинала плакать. Отрезала волосы, «Хочу, чтобы их тоже похоронили», — все повторяла мне, словно чувствовала себя уже похороненной… А вам кто сказал, что у нее были длинные волосы? Она сама?

— Да, Арнольд, сама.

— А то, что была беременна… Боже! Неужели в то время она ждала ребенка? Но они и его погубили, пока я… я… — Он со злобой ударил себя в грудь. — Боже милостивый! Эта мысль раз сто приходила мне в голову. Только я никак не решался спросить. Скажите мне, прошу вас, она сама вам сказала?

— Нет. Я выдумала. А она… болела, действительно болела. И ты не мог ей помочь.

— Ох, не знаю, не знаю…

Я прервала его муки раскаяния:

— А вот Дони ты еще можешь спасти.

— Как?

— Если скажешь мне, где он сейчас.

— О, он в детском доме, еще со вчерашнего утра. Я видел, как госпожа отвезла его… туда, предполагаю, потому что спустя час или два вернулась одна. Да, смерть Тины пошла… помогла ему. Иначе они наверняка оставили бы его здесь, пока…

— Пока что, Арнольд? Что они делают с детьми, кто делает и что?

— Ничего они с ними не делают, — был его ответ, после чего сразу же последовало дополнение: — Совершенно ничего в физическом плане. Я следил за ними, наблюдал, целыми ночами прятался, не выпуская из виду их комнаты, да и днем был все время начеку. Но ничего, ровным счетом ничего… кроме мистики на расстоянии. А если это мистика, то как их вывести на чистую воду, барышня?!

— Ну хорошо, — вздохнула я, — мне ясно, что эти твои впечатления не могут служить доводом для полиции. Только удивляюсь, почему ты мне обо всем этом рассказываешь? Что, по-твоему, я-то могу сделать?

— То же, что я уже не раз вам это предлагал: уехать отсюда. Я уже не раз вам это предлагал.

Он оглядел меня пронизывающим взглядом, тряхнул два-три раза головой, с выражением какого-то странного, ядовитого сочувствия, и его седые волосы слегка растрепались, в точности, как птичьи перышки от дуновенья ветра. Я едва не прыснула со смеху, теперь-то я знала, зачем он их отрастил — чтобы прикрыть свой драгоценный аппарат. Старик с контрабандным слухом! Однако, если взглянуть объективно, как в моем, так и в его положении вряд ли можно было найти даже самый смутный повод для смеха.

— Приготовлю-ка я вам что-нибудь поесть, — неожиданно заявил он, пыхтя поднимаясь из-за стола. — Только вы посматривайте в окно. Все уехали в город, у них там много дел накопилось: полиция, морг, похоронное бюро… И с минуты на минуту могут вернуться, а для нас обоих будет лучше, если они не узнают, что мы тут с вами разговаривали.

«Разговаривали», подумала я скептически. Верно, ты говорил, но о скольком умолчал?

— Было бы неплохо, если бы сегодня утром кто-нибудь догадался меня разбудить, — сказала я. — Или сам инспектор снова решил меня не допрашивать?

— Это госпожа не позволила вас беспокоить. «Она и без того плохо себя чувствует, господин Станер. С таким трудом восстанавливает силы после болезни». Только, правда, не уточнила, что это была за болезнь. А вы… можете сейчас мне сказать, что с вами было?

— Ну, душевной болезнью это не назовешь, — зажмурилась я, но он уже повернулся ко мне спиной, резал бекон не слишком подходящим для этого ножом. — Я тебе не верю, Арнольд! — вспылила я. — Для тебя не так важно, чтобы я уехала, здесь кроется что-то другое.

— Я сам себе не слишком верю, — его голос прозвучал как-то задушевно. — Но то, что я хочу хотеть, чтобы вы уехали, в этом у меня сомнений нет, потому что, знаю, в глубине души я неплохой человек. В той степени, в которой это можно сказать о семидесятилетием старике.

Он наклонился, схватил одну из висящих на стене сковородок и швырнул ее на конфорку. Высыпал туда кусочки бекона и принялся разбивать яйца в какую-то миску, но тут же измазал скатерть. Да, было видно, что он не родился слугой — для этого он был слишком неловким. И в его строптивом характере все еще чувствовалось неутраченное чувство собственного достоинства, которое, наверняка, не раз и не два попирали за его долгую жизнь.

— Зови меня Эмилией. — Он не услышал. — Зови меня Эмилией, или просто Эми, — повысила я голос. — И обращайся ко мне на «ты». Не стоит держатся так официально… со мной.

Он взглянул на меня через плечо, изобразил притворную озабоченность, вроде бы раздумывал, стоит или нет принимать «столь» важное предложение — и, наконец, театрально развел руками, в каждой их которых было по половинке яичной скорлупы..

— Нет, барышня, — отрезал он. — Сначала надо стать друзьями. Тогда мне будет легче переключиться.

Он улыбнулся, а мне вдруг захотелось заплакать: нет, мы не станем друзьями, для этого у нас просто нет времени. Я прогнала с возмущением это роковое предчувствие и тоже улыбнулась:

— Дружба предполагает прежде всего откровенность, Арнольд.

— Ну нет! Это не всегда. — Он решительно поставил передо мной пустую тарелку. — Бывают случаи, что откровенность может только навредить; а иногда она просто невозможна. Вот вы, например, можете мне объяснить, зачем вы «выдумали», что Тина была беременна? Ну, а вчера вечером, что действительно заставило вас войти и провести несколько часов в комнате Халдемана? А тогда утром, как получилось, что Джонатан в вашем присутствии очутился на полу среди мебели на чердаке, далеко от своей кровати? Или, если вернуться к первому вечеру, когда я приложил столько усилий, чтобы поселить вас в комнате рядом с вашей тетей: вы поняли что-нибудь из того, что там увидели и услышали?..

— Хватит, хватит! — Я почувствовала, что меня разбирает зло: не он, а я должна была задавать вопросы. — Более логично, если ты, вместо того, чтобы спрашивать меня, сам расскажешь, что слышал и видел в комнате тети.

— Ну да, только в том-то и проблема, что кроме отрывочных и совершенно непонятных мне реплик, я ничего другого не слышал. Да поймите вы, наконец, что не мог же я просто взять и ввалиться туда, чтобы посмотреть, что там происходит. — Последовала пауза, во время которой он с гневом разбил яйца, плеснул их на сковороду и начал перемешивать. — Но дело в том, барышня, что ваша тетя и ее сын с дочерью собираются там почти каждую ночь, начиная с позапрошлогоднего Рождества, когда она взяла сюда первого ребенка из детского дома. И с тех самых пор начало появляться Сияние! Белое, белое, как молоко… но дьявольское. Именно поэтому я и поселил вас в соседнюю с вашей тетушкой комнату. Я надеялся, что если оно снова появится, вас это озадачит настолько, что вы ринетесь в ее комнату, а я… вслед за вами, чтобы наконец понять, в чем же там дело… Эх, как вам объяснить? Я и сам толком не знал, что мне надо. А потом и сами события стали какими-то непонятными. Все происходило более шумно, чем обычно, быстрее, а потом как-то резко все оборвалось. Мне даже показалось, что именно ваше присутствие на них повлияло.

— В каком смысле?

— Понятия не имею, в каком точно, барышня, но уж точно не в положительном. То, что Тину буквально через несколько часов заперли в Новом крыле, вряд ли было случайностью.

— Ясно! Вы опять намекаете на мою «косвенную» вину.

— Нет! На свою собственную, — Арнольд печально наклонил голову. — Из-за меня вы в первую же ночь попали под влияние всей этой мистики. Я должен был это предусмотреть… Очень сожалею! И очень боюсь, что с вами теперь может произойти то же самое, что постепенно убивало Тину. Вот гляжу я, вы стали какая-то нервная, делаете не пойми что, худеете…

Он снял сковородку, быстро подошел к столу и выложил мне в тарелку ее содержимое, принес несколько кусочков хлеба, налил кофе в слишком большую для этого напитка чашку, засуетился возле, меня… Вообще, вел себя так, словно я худела с такой скоростью, что каждая минута была смерти подобна. Издевался надо мной? Или пусть неловко, но действительно заботился?

— В тот день после убийства… после первого убийства, ты оставил ключ у меня под дверью? — спросила я. Он кивнул как соучастник, и мои симпатиии к нему заметно возросли. — Нет, Арнольд, — произнесла я мягким, дружеским тоном, — я не уеду. Просто я пока не могу этого сделать. Так что если у тебя действительно есть желание помочь мне, расскажи без всяких утаек все, что знаешь. Я не понимаю, что тебе мешает, раз ты тоже хочешь, чтоб убийцу нашли. Или это ты для красного словца?

Его глаза, покрасневшие и слегка помутневшие от усталости, выразили безмолвный упрек, как-будто он только сейчас понял, что, несмотря на все его усилия, я так ничего и не поняла. Потом он поджал губы, опять же с упреком, сел на прежнее место у окна и, нахмурив брови, уставился в окно. К черту! Мне уже изрядно надоела таинственная, но, похоже, третьестепенная роль этого старика в нашей истории. Я взяла вилку и какое-то время ела в полном молчании: по крайней мере, для здоровья полезней. Даже увлеклась процессом еды — яичница с беконом, хоть и немного пригоревшая, оказалась приятной на вкус; кофе тоже был неплохой…

— Я знаю, кто убил Тину, — едва слышно промолвил Арнольд.

Я отложила вилку и уставилась на него. Подождала. Ждала довольно долго, если точнее.

— Знаю, — наконец повторил он. — Будь я проклят! Мотаюсь туда-сюда ночами, сон меня не берет, особенно после вашего приезда. Я видел их. Тину и… убийцу. Но тогда мне и в голову не приходило, что… всего через несколько минут он станет убийцей. Они шли вместе по аллее, я так и не понял, из этого дома они вышли или из Нового крыла. Кроме того, Тина шла совершенно спокойно… только потом я сообразил, что походка у нее была не столько спокойной, сколько одеревеневшей, наверное, даже бессознательной, словно… Словно ее заколдовали! Я бросился на улицу, последил за ними некоторое время, но когда они завернули и пошли вверх по тропинке… я ушел. Боялся, что подниму сильный шум, если, следя за ними, мне придется пробираться через кусты. Будь я проклят! Я вернулся сюда и прилип к окну. А примерно через час… появился и убийца. Один.

Арнольд сжал растопыренными пальцами виски. Его лицо, гораздо более морщинистое, чем тогда, когда я приехала — всего пять дней назад! — покрылось нездоровым румянцем, на котором кустами торчала щетина, видимо, он плохо побрился с утра. Неестественно заостренный нос торчал меж впалых, как у мумии, щек; подбородок, выдвинутый вперед, что обычно придает лицу волевое выражение, казался обычной костью, обтянутой истончавшей, износившейся кожей… Вообще, вид у него был трогательно жалок; в том смысле, что он должен был бы меня растрогать и вызвать у меня жалость. Однако, вместо этого, я почувствовала к нему неприязнь. А самым неприятным в этой неадекватной реакции было то, что мне стало совершенно ясно, на чем она основана: сейчас, когда настал момент услышать от этого жалкого человечка имя убийцы, я… Не хотела его слышать!

Он продолжал:

— Я едва дождался, когда рассветет. Взял бинокль, пошел к скалам и… мне не трудно было заметить труп внизу среди камней. Но если бы я запоздал буквально на час, барышня, прилив мог бы отнести его бог знает как далеко от имения. Да, по крайней мере, эту часть замысла мне удалось предотвратить! А дальше, как вам известно, я пришел, всех разбудил, заставил вас поторопиться, помните? И, конечно же, я специально обманул, сказав, что тело шевелится. Надеялся, что убийца запаникует и выдаст себя.

— А почему ты сам на него не указал? Почему не сделал этого сегодня, после того, как он совершил новое убийство?

— У меня нет доказательств, подтверждающих мои слова. — Арнольд бросил на меня взгляд и тяжело отвел глаза. — Но если бы и были… я все-равно сомневался бы. У меня нет другого жилья, кроме этого, барышня. Я живу здесь уже около семнадцати лет. У меня нет друзей, кроме Джонатана. Да и кто еще о нем позаботится? Он привык ко мне. Но если я выдам убийцу, то мне конец, мне навсегда придется уехать отсюда! Сам Джонатан, даже если поймет меня, даже если согласится, что я поступил правильно, все равно будет вынужден… отказать мне. И возникает вопрос, где мне жить или, точнее, где мне умирать после этого? В каком-нибудь приюте для бедняков, ведь у меня нет никаких сбережений. У Джонатана тоже нет, так что на помощь с его стороны мне рассчитывать не приходится. Мы вдвоем… с трудом скопили нужную сумму даже на слуховой аппарат, поэтому и решили никому об этом не говорить. Он, бедняга, даже не подозревает, что я настаивал на его покупке для того, чтобы подслушивать… его семейку. Вы ведь не скажете ему об этом, правда?

— Нет, не скажу, — пообещала я рассеянно.

— Пожалуйста, поймите меня правильно, барышня! Я никогда не думал, что могу пасть так низко, но что мне оставалось? Человек, который попадает на дьявольский шабаш, и сам начинает вести себя подобным образом, иначе как ему уцелеть? С помощью святой воды, креста и молитв, что ли? Ну да, как же!

Он замолчал, опустил совсем низко свою седовласую голову. Господи, ну почему он должен передо мной оправдываться? Я протянула руку через стол и осторожно положила ее поверх его руки, она была холодной… почти, как у висельника.

— Не надо оправдываться передо мной, Арнольд, — сказала я. — На твоем месте я бы совершила гораздо больше неверных поступков.

Он тут же оживился.

— Честно вам скажу, я делаю это… даже если и шпионю за ними, то совсем не потому, что боюсь за себя, — начал он объяснять, стремительно наклоняясь ко мне с желанием быть более убедительным. — Я чувствую свою ответственность! Беспомощный, парализованный человек целиком зависит от меня. А они вредят и ему. Он успокоился, состояние его нормализовалось, но с тех пор, как начало появляться это Сияние… «утопленник» снова засел у него в мозгах. Он вбил себе в голову, что одно связано с другим, и его уже не разубедить. «Он приходит! Йоно приходит за мной… в меня», — только от него и слышу. А в последнее время вообще решил, что по ночам ему лучше оставаться одному, я ему, видите ли, мешаю… Йоно мешаю! Трагедия!

— Да, да, трагедия, — повторила я сговорчиво. — И теперь ты хочешь сказать мне, кто этот убийца, чтобы я выдала его вместо тебя, так?

— Увы, не совсем так. Если вы просто сообщите полиции его имя, этого будет недостаточно для его ареста. Вот почему я пока не могу вам сказать, кто это, ведь вы понимаете, ваше состояние здесь не всегда… вы не всегда сами можете его контролировать. На вас оказывают воздействие. А в такие моменты, если вы будете знать, кто он, вы неминуемо себя выдадите и тогда… станете его следующей жертвой! Я не могу рисковать, барышня. Мне и так не дают покоя угрызения совести из-за Тины, да и… Я понимаю, вы вряд ли поверите, но я действительно желаю вам только добра.

— Я тоже, — вставила я.

— И все же не хочу отрицать, что для меня крайне важно, чтобы… чтобы, в конечном счете не я, а вы его выдали, — признался он с виноватым видом. — Только надо подождать. Мне сейчас пришла в голову одна мысль; думаю, я догадываюсь, где надо искать необходимые доказательства. А как только найду, немедленно сообщу вам, но при одном условии: вы тут же, в тот же миг идете в полицию. И больше сюда не возвращаетесь. Уезжаете и из городка, и из имения. Навсегда! Если же вы несогласны… я сам его разоблачу. Мне легче уйти в дом престарелых, но с чистой совестью, чем жить так.

— Не переживай. Я согласна. Только будь осторожен…

— О, они же почти меня не замечают. Для вас все гораздо опасней, я понимаю… Впрочем, я до сих пор говорил об убийце «он», но не думайте, что это непременно мужчина. Берегитесь всех!

«Ладно, — подумала я. — И тебя буду беречься, пусть даже то, что ты мне желаешь добра, правда».

— Арнольд, вспомни, пожалуйста, в ту субботу, когда я приехала, в котором часу они уехали на прием?

— В семь, было еще светло.

— А Алекс, Халдеман и Клиф? Они уехали вместе с ними?

— Нет. Господин Травис и господин Крейн уехали часом раньше, а господин Халдеман около девяти. Помню, он жаловался Тине, что его никто не пригласил, что о нем вечно забывают, что, к сожалению, было правдой.

— Ну да, к сожалению… Ну а Тина? Она не отлучалась в тот день, хотя бы ненадолго, после обеда или вечером?

— Нет. У нее было много дел по хозяйству. Только после того, как уехал господин Халдеман, она вышла посидеть немного на скамейке, воздухом подышать, она что-то неважно себя чувствовала. Я остался помочь ей закончить работу, я часто это делал, помогал ей… Но если вы сомневаетесь… хотя в чем бы вы ни сомневались, наверняка ошибаетесь. Ничего особенного она не могла сделать за это время. Ничего такого, что могло бы стать поводом для ее убийства. Она была на улице не больше получаса; посидела, посидела, замерзла, на ней был только легкий халатик… И вернулась в дом.

Она вышла в легком халатике и тапочках, добавила я про себя, а когда вернулась в дом, у нее на тапочках были следы угольной пыли. Но если исключить паралитика, вы тогда были с ней вдвоем, гнусный старикашка. И несмотря на это или, может быть, именно поэтому она взобралась на груду угля и заглядывала в собственную комнату, поджидая, не войдет ли туда кто-нибудь. Кто-нибудь? Да кто же это мог быть кроме тебя?

Но ему я, естественно, ничего не сказала. А он продолжал:

— Она пришла и сразу же легла. Поэтому на другой день я страшно удивился, когда вы сказали, что накануне вечером, буквально через считанные минуты после того, как приехали, встретили ее, причем в ванной на верхнем этаже, куда она никогда не ходила. Даже теперь… я все задаюсь вопросом: действительно ли все было так, как вы говорите?

Его взгляд стал тяжелым, полным, наверное, как и мой, мрачной мнительности. «А если вы, барышня, и есть главная колдунья? «Гастролирующая» служанка Сатаны, приехавшая удовлетворить жажду чужой смерти через своих родных-колдунов!» — может быть, нечто в таком духе думал он в этот момент. Или же нарочно пытался мне внушить, что так думает… потому что угадал, о чем думаю я?

Я вздохнула примирительно. Отхлебнула еще несколько глотков уже остывшего кофе, отодвинула в сторону тарелку с недоеденным и… просто вышла из кухни. Вот так, в этом доме, даже при большом желании, даже в случае крайней необходимости, никто никому не может верить.

Я не могла найти фонарь, не могла воспользоваться и фонарем Халдемана, потому что его комната была закрыта и опечатана полицией. В конце концов, я сунула в карман куртки тонкую матерчатую сумку, две-три свечи и коробок спичек, которые нашла в одном из чуланов, и вышла на улицу. Солнце уже клонилось к закату, надо было торопиться. Я обошла Новое крыло с надеждой проникнуть внутрь через одно из окон погреба, но вскоре убедилась, что все они, как и окна первого этажа, наглухо закрыты деревянными ставнями. Потом попробовала открыть отмычкой навесной замок двери, ведущей прямо в подземелье, но не смогла. Столь же напрасными могли оказаться попытки проделать это и с центральной входной дверью, во-первых, я была почти уверена, что это вряд ли получится, а во-вторых, она располагалась точно напротив аллеи, откуда меня могли заметить.

Я вернулась домой, достала из того же чулана длинную ножовку, ее можно будет использовать в качестве рычага, и направилась к двери между домом и Новым крылом. Оказалось, что доски, которую я собиралась отдирать, вообще не было — наверное, сразу после убийства Тины полицейские забрали ее в качестве вещественного доказательства. Я начала медленно-медленно открывать дверь, которая, как и следовало ожидать, оглушительно скрипела. Но, с другой стороны, поблизости не было никого, кто бы мог услышать этот скрип; эта часть этажа стала уже необитаемой: комната Тины тоже опечатана, а по-соседству с ней: комната Клифа, который уехал полчаса назад.

Я перешагнула через высокий порог, оставила ножовку на полу, зажгла свечу и только тогда закрыла дверь. Пошла по пахнущему плесенью коридору, но, подумав, вернулась обратно. Взяла на всякий случай ножовку, прочно зажала ее в правой руке и снова пошла по коридору. Здесь было не менее темно, чем в подземелье, и почти так же влажно, холодно, тревожно. Я решила не обращать внимания на эти мелочи и, самое главное: не поддваваться воображению. В конце концов, это всего лишь старый запустелый дом, и ничего больше. Дошла до лестницы и пошла прямо на второй этаж — окна там были без ставень, даже без занавесок, так что я могла воспользоваться и дневным освещением. И действительно, по мере того как я поднималась, в глазах у меня светлело. На верхней площадке я задула свечу. Огляделась — знакомая обстановка. Однако все выглядело совсем иначе, не было тех таинственных нюансов, которыми наделяло ее наше воображение тогда… Я поставила перед собой цель не поддаваться и воспоминаниям. Вообще говоря, в них не было ничего особенного, за исключением одного: в то время мы с Валом были детьми.

Я пошла дальше — просто, чтобы начать обследование сверху вниз — по узкой винтовой лестнице, которая раньше вела к мансарде. Теперь, однако, она была частью владений господина Ридли; изолирована дополнительно построенной стеной и с дверью наподобие той, что в Старом крыле. Я бесшумно нажала дверную ручку, да, она была закрыта. Вернулась на второй этаж, свернула сначала к северному коридору и по видневшимся световым прямоугольникам поняла, что двери всех помещений здесь оставлены, видимо, полицией, открытыми; это несколько разочаровало меня, потому что исключало вероятность того, что Дони может быть где-то здесь. И все же я проверила каждую, это не заняло много времени — комнаты были большие и поэтому их было немного, кроме того, они были совершенно пустые. Наверняка поломанная мебель и вообще все те вещи семнадцатилетней давности, которые я помнила, были перенесены в мансарду и пошли на оборудование того идиотского ретролабиринта. Аналогичная ситуация и с чуланами, ванной, подсобкой для хранения одежды.

Я направилась к южному крылу «Крыла» и только сейчас сообразила, что было бы логичней начать именно оттуда, потому что оно не соседствовало с домом. Впрочем, и здесь все двери были нараспашку… За исключением последней! Я заторопилась, чуть ли ни бегом побежала туда, но, увы, опять наткнулась на пресловутые перекрещенные полоски бумаги с печатью полиции. Значит, в тот день накануне убийства Тина была именно в этой, наиболее удаленной от дома комнате. Я внимательно осмотрела бумажные полоски, даже свечу зажгла, чтобы лучше было видно, но никаких признаков того, что к ним кто-то прикасался, не заметила. Плюс к этому, со стороны госпожи Ридли было бы абсурдом запирать Дони в той же самой комнате…

Я совершенно бесцеремонно сорвала ленты, не имея ни малейшего желания потом их наклеивать снова, только воспользовалась ножовкой, чтобы не оставлять следов. Нажала локтем на ручку, но, конечно же, эта дверь была закрыта. Я задула свечу, сунула ее в карман и вытащила, в который уж раз за сегодняшний день, отмычку. Если я умудрялась управляться с ней, когда мне было десять лет, то уж в двадцать-то семь было бы просто стыдно не справиться. Кроме того, в этот момент я была совершенно спокойна: видеть меня никто не мог, да, похоже, и особой нужды заходить туда не было. Я просто не могла пройти мимо.

Я возилась с замком довольно долго, но не настолько, как можно было бы предположить. Под конец расстегнула куртку, пот лил с меня градом, толкнула дверь плечом пару раз, пошевелила опять отмычкой и, то ли в силу ловкости, то ли потому что отмычка попала в нужное положение, когда я толкала дверь, та открылась. Я схватила ножовку, сама не зная зачем, и вошла.

Неожидания мои полностью сбылись: я ничего здесь не обнаружила, ну, кроме разве что старого грязного матраса, брошенного на пол. И все же мои старания проникнуть сюда не были напрасными — сама атмосфера комнаты, где Тина провела последний день своей жизни, связав в голове разрозненные факты, помогла мне прийти к выводу, что теперь я знаю как и почему она была убита. А также то, что убийца был не один…

Убийство ее было начато — мною! — еще тем субботним вечером, спустя несколько минут после моего приезда, когда мои разбуженные или приобретенные здесь, в Этом месте, паранормальные способности спонтанно отозвались на ее самое сокровенное желание: заменить ее тягостное настоящее тем прежним образом, когда она еще носила живого ребенка в утробе. Да, я преподнесла ей, сама того не осознавая, этот ценный подарок, но она, принимая его тоже неосознанно, заплатила за него слишком высокую цену. Сначала «будто невидимые огни» охватили ее, и ей пришлось «гасить» их в ванной, а потом, покидая ее, этот столь желанный образ отнял у нее неимоверно много жизненных сил. Сделал ее немощной, «околдованной», и, может быть, именно поэтому тот сеанс, который был начат спустя несколько часов, не удалось довести до конца…

А убийство ее продолжалось — Юлой. Ведь именно она выскочила тогда из комнаты матери, столкнулась со мной и… нет, мне это не показалось: она действительно уронила что-то. Что действительно напоминало бесформенный узел — «ее ребенок»! Меняющийся на глазах ужасающим образом. Недооформившийся. Побежавший сразу же по почти темному коридору, вот почему я его потом не видела. И вот почему Юла побежала за ним, как безумная… Она знала, не в состоянии объяснить, просто в силу интуиции, где его искать. У Тины. Увы, так оно и было, в те моменты они обе дергали друг друга и дрались из-за туманного — уродливого — образа, словно облаченной в лохмотья, ничего из себя не представляющей, обычной кошки. Потому что каждая из них видела в этом образе того своего ребенка, которого другая пыталась у нее отнять. Но Юла очень скоро справилась с ней, подпухлости на лице Тины были от нанесенных ею ударов. Она нанесла их изнуренной, почти полностью обессилившей женщине. А наутро, когда мы завтракали, стало ясно, что она ничего этого не помнит.

Между тем, в свою очередь, уже госпожа Ридли решает заняться убийством Тины, неосознанно начатым мной и в беспамятстве продолженным ее дочерью, но, в отличие от нас, совершенно сознательно. Сначала озадаченная тем, что Тина не выполнила своих утренних обязанностей, она идет разбираться в ее комнату. Находит ее там, по всей вероятности, в полуобморочном состоянии, полумертвой, и сразу же соображает, что же, по сути дела, произошло ночью, после чего, разумеется, решает замести следы. Запирает ее в комнате, но вовсе не потому, что Тина может собраться с силами и выйти из комнаты, а чтобы не позволить кому-то другому, например Арнольду, войти к ней. Потом идет и отдает ключ Юле, и они договариваются как действовать дальше. Впрочем, о том, что Юла действительно ничего не помнила и узнала обо всем от матери, было заметно по ее резко изменившемуся поведению где-то спустя час после завтрака, когда она сидела на ступеньках дома и выглядела оцепеневшей от страха. А реплики, которыми они обменялись с госпожой Ридли, без всякого сомнения относились к Тине, только я, дурочка, тогда об этом не подумала, несмотря на то, что слышала тот ее сдавленный возглас, когда стучала в ее дверь, и несмотря на то, что видела с кучи угля, как те — ее — пальцы цепляются за низ занавески…

Я с опущенной головой подошла к ее последнему ложу — все тому же матрасу, провалявшемуся, должно быть, десятилетия в каком-нибудь из чуланов необитаемого дома и настолько ветхому, что его вряд ли бросили бы даже собаке. Однако Юла, после того, как ее мать постаралась подготовить для нее почву, забрав меня и Арнольда с собой в город, притащила сюда этот матрас, но вовсе не потому, что ей было жалко бросить жертву на голый пол, а просто потому, что надо же было ее к чему-то привязать — следы от веревок все еще были заметны на влажной ветхой ткани.

Итак, в ночь с воскресенья на понедельник убийство Тины было, наконец, завершено. Или Юлой, или госпожой Ридли. Именно поэтому Арнольд уверен, что если он выдаст убийцу, то должен будет покинуть имение. Да, одна из двух. Но которая?

Я села на пол, опершись ладонями на грязный матрас, всматриваясь в него упрямо, даже вопросительно, словно это было нечто живое — с памятью, которая может мне рассказать, показать свои воспоминания. О, давай же, все-таки они еще совсем свежие, к тому же такие яркие, их трудно забыть, не прячь их от меня, передай их мне, ну давай же… Медленно отняла руки от матраса, глаза постепенно начали затуманиваться от напряженного взгляда. И от жалости. Мне казалось, что я вижу здесь Тину, стянутую какой-то веревкой, как животное перед закланием, а день, так же как сейчас, меркнет, гаснет за толстыми пыльными стеклами окон, и ночь, прелюдия смерти, начинает подступать, заливая ее все более густыми темными волнами… Потом открывается эта дверь, убийца приближается, чтобы посветить ей в лицо фонарем: «Ага, она пришла в себя, — говорит, — и, слава Богу, потому что так мне будет гораздо легче». Наклоняется, развязывает ее. «Вставай, пошли, я отведу тебя к твоему ребенку, он действительно жив…» И бедняжка поднимается, загипнотизированная собственными грезами, идет с ней… с кем? С кем?!

Нет. Мне не удалось проникнуть в чью-либо память. Это были всего лишь мои собственные представления — нормальные, человеческие, порожденные единственно состраданием, и лику убийцы вовсе не обязательно было появляться среди них. Пока он оставался в тени неизвестности. Но в тени оставались и сами воспроизводящие прошлое сеансы, провал одного из которых и стал в конечном счете мотивом для убийства. Я все еще не понимала механизма их осуществления, не понимала и того, посредством чего именно — или как? — Тина спровоцировала этот провал. Да, скорей всего это случилось потому, что она потеряла много энергии во время того быстротечного спонтанного сеанса со мной в ванной, только это тоже мало что объясняет. Например, почему Юла и Вал после того, как расстаются со своими прежними образами, не теряют так много сил? В чем разница между ними и Тиной? Может быть, в наших паранормальных способностях, моих и госпожи Ридли, которая явно научилась использовать свои совершенно сознательно и в течение многих лет? Или в способе применения своих способностей, при помощи которых она подчиняла себе, «использовала» Тину? Хорошо, но тогда встает вопрос о том, что же это за способ? Ведь Тина вообще не присутствовала на их сеансах и даже понятия о них не имела. Она думала, что кто-то пытается ее отравить; что используют против нее какую-то магию другими словами она была очень далека от истины… Или не так уж далека?

Я встала, еще раз осмотрела комнату, которую инспектор Станер охарактеризовал, как ту, «в которой в последние дни жил посторонний человек». Версия-небылица, сфабрикованная в угоду покупателю господину Травису — Спектакль должен продолжаться! — и замененная сегодня еще более удобной: о самоубийце убийцы.

Я взяла ножовку, вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Направилась на первый этаж и спускаясь по лестнице, зажгла одну из свечей…

Внизу кто-то включил свет!

Я моментально загасила свечу и застыла на краю площадки между этажами. Прислушивалась где-то с минуту — ни звука. В подобной ситуации, однако, такая тишина была несравнимо более тревожной, чем любой шум. С трудом я все же заставила себя сдвинуться с места. На цыпочках спустилась на несколько ступенек вниз, взялась за перила справа и свесилась над угловой нишей, образуемой нижней площадкой лестницы и западной стеной «Крыла». Я помнила, что там находится единственная дверь в погреб, через который можно пройти в подземелье, но отсюда мне не было видно, открыта она или нет. Я пошла дальше, дошла до последней ступеньки, не без основания полагая, что, как говорится, сейчас любой бери меня и стреляй — тот, кто зажег свет, мог следить за мной, спрятавшись за какой-нибудь из опорных колонн обширного преддверия. Я постояла немного, озираясь по сторонам, присматриваясь, не замечу ли кого-нибудь, кто случайно выглянет из-за колонны, но так никого и не заметив, набралась смелости и двинулась дальше. Резко свернула вправо и очутилась возле той самой двери. Да, она была лишь прикрыта, а сквозь щель пробивался электрический свет. Картина, которая насколько успокаивала — он или в погребе или, что более вероятно, еще ниже, в подземелье — настолько и злила меня. Я догадывалась, с чем он оттуда вернется. Он меня опередил!

Но, с другой стороны, может быть, это было для меня и к лучшему. Все-таки лучше уж так, чем если бы мы столкнулись нос к носу, скажем, в самом убежище или в коридоре-спирали. И еще: сейчас я оказывалась в более выгодной позиции, чем он, потому что я знала о его присутствии здесь, в то время как он явно даже не подозревал о моем, иначе не стал бы зажигать свет или, по крайней мере, закрыл бы за собой дверь, чтобы не выдавать своих намерений.

Я колебалась. Проще всего и сравнительно безопасно было бы дождаться его, спрятавшись за одной из вышеупомянутых колонн. Так я бы увидела кто это, когда он поднимется сюда. Но если их двое, то есть две, Юла и ее мать, искушение спуститься вслед за ними и послушать, о чем они говорят, было очень большим. Да и действительно ли они пошли туда только для того, чтобы покопаться в убежище? Мне нетрудно было предположить, что они, с их представлениями, могли бы счесть, что погреб вполне подходящее место для «содержания» восьмилетнего ребенка. И пока я здесь раздумываю, они могут его вывести — или вынести — через другую дверь в подземелье!

Я приоткрыла дверь еще чуть-чуть и так осторожно, что скрипа почти не было слышно. Проскользнула внутрь, прислушалась — ни звука. Спустилась вниз по узкой винтовой лестнице, точной копии той, что в мансарде, и не сворачивая к коридору, который вел когда-то к подсобным помещениям и складам, двинулась прямо к той двери, которая вела от погреба в подземелье. Открыто. А дальше постепенный переход от света к мраку; ведь электричество было проведено совсем недалеко. Прислушалась: снова — ничего, потом, готовая к быстрому и своевременному отступлению, бесшумно пошла вниз. Но недалеко ушла…

Дверь за моей спиной с треском захлопнулась, а спустя секунду-другую, послышалось и отчетливое пощелкивание замка.

В моем сознании мгновенно пронесся проклятый коридор, в который я решила не сворачивать. Он был там, ждал, когда я войду в подземелье и вот… Я слышала его неторопливые удаляющиеся шаги, слышала, как хлопнула другая дверь наверху. И все. Кто-то хотел меня убить, но не собственноручно, а вот так, жаждой, голодом и мраком, а я активно поддержала его замысел собственной глупостью. И вообще, он правильно рассчитал: не только эта, но и уличная дверь, ведущая в подземелье и запертая на висячий замок, находится в таком месте, что ни крики и стук не услышат ни в комнатах, ни на аллее. Да и насколько мне хватит сил, чтобы кричать и стучать? Самое большее на два-три дня, а потом останется только поскуливать да царапать стены…

А вдруг мои предположения ошибочны? Да, может быть. Я вернулась вслепую к только что закрывшейся двери, положила на пол ножовку, зажгла свечу и прилепила ее к ножовке так, чтобы была освещена замочная скважина. Сняла куртку, бросила ее на пол, потом распрямилась, отводя плечи назад, задышала глубоко, равномерно, одновременно шевеля пальцами как делают хирурги перед операцией. Потом нагнулась и медленно, как можно более спокойными движениями вытащила отмычку из кармана куртки. Встала перед замочной скважиной в такую позу, чтобы не заслонять свечи, посмотрела на руки, они не дрожали, и начала процедуру, исходя из уже имеющегося положительного опыта.

Я открыла ее так легко и быстро, что даже не успела испытать крайне уместного в данном случае облегчения. В моей душе сразу же затеплилась надежда, что еще не поздно застать того, кто это был, и выяснить кто именно. Я задрожала от нетерпения. Схватила с пола вещи и с закачавшейся, чуть не погасшей от моего порыва свечкой, бросилась к темной лестнице. Взлетела по ней за считанные секунды, остановилась перед дверью — хорошо бы ее не догадались запереть!..

Она была не заперта — и я ее открыла. Свет на этаже был погашен, может быть, с минуту назад или чуть больше, но, может быть, и буквально за миг до того, как я вышла из погреба. Я побежала к промежуточной двери; вероятнее всего, тот, кто был внизу, воспользовался ею. Свеча погасла, я отбросила ее в сторону, дальше пошла вслепую, вошла в коридор другого дома и вот… Вот она!

Госпожа Ридли. Моя тетя Рона только что прошла мимо бывшей комнаты Клифа. Она несла большую сумку, с которой ходят на рынок, и испуганная моим шумным появлением, обернулась через плечо в мою сторону. Неприятная неожиданность сильно портила ее побледневшее лицо. Но несмотря на это, она не останавливалась, даже наоборот, ускоряла шаг. Я со скоростью спринтера настигла ее, бросив по дороге куртку и ножовку. Вцепилась в ручку ее сумки.

— Давай я тебе помогу, «тетя».

— Не надо, — процедила она. — Знаешь ведь, что не тяжело.

Я попыталась выдернуть у нее из рук сумку, старуха, однако, оказалось очень цепкой, держала сумку очень крепко и даже умудрялась продвигаться вперед. Желание ударить ее быстро перерастало в решение — она покачнется и расцепит свои ястребиные пальцы… Я подняла правую руку, продолжая левой рукой дергать и трясти сумку — Господи, как же там растряслось зловещее содержание той миски! — и было замахнулась, но в последний момент меня осенило: мы как раз дошли до кухни, где наша перепалка могла бы протекать более изолированно. Я потянулась и открыла дверь кухни… жаль, Арнольд был там, стоя возле умывальника, он наблюдал за нами с живым интересом.

— Ну давай, — приказала я госпоже, которую мне все же удалось втащить на кухню, — разве ты не собираешься разгрузить сумку здесь, где стоит и другая посуда?

— Ты сошла с ума! — воскликнула она. — Оставь меня в покое или я закричу!

Арнольд застыл перед нами, расставив руки.

— Да, да, конечно, все готово и все… остальные ждут только вас, — запричитал он очень громким голосом, вытолкал нас обратно в коридор и достаточно энергичными толчками направил в столовую, — на куриные окорочка с рисом. Все остывает! Быстро, быстренько, уважаемые дамы! Я начал их готовить сразу после обеда, а вы…

Мы обе были до такой степени ошарашены его поведением, что не оказали почти никакого сопротивления. Позволили ему втолкнуть нас в столовую, где остальные — Алекс, Вал и Юла действительно ждали нас, усевшись за столом. Хотя и с некоторым опозданием, я попыталась отойти от стола, увлекая за собой и госпожу Ридли вместе с ее сумкой, но она, почувствовав себя среди своих, не дала мне осуществить задуманное.

— Спасибо, спасибо, дорогая, — закивала она, — но теперь я и сама справлюсь. Слышишь? Отпусти меня, говорю!

Я посмотрела на Вала и мне сразу стало ясно, что на его поддержку рассчитывать нечего. Он, очевидно, опять погрузился в привычную для него апатию — клевал носом, подперев рукой подбородок, и, похоже, вообще не обращал внимания на происходящее между мной и его матерью. В отличие от Юлы и Алекса… Я отпустила сумку. Госпожа Ридли быстро зашагала с ней к столу, поставила под стул рядом с дочерью и сама уселась на этот стул.

— Садитесь и вы, барышня, устраивайтесь поудобней! — крикнул мне на ухо Арнольд, повернулся кругом и проворными шагами вышел из столовой, видимо, в направлении кухни.

Ну, что мне оставалось делать? Я устроилась поудобней, то есть как можно ближе к насколько желанной, настолько же и противной сумке. Я не оставляла надежды как-нибудь до нее добраться, хотя не представляла, как мне с ней убежать, где спрятать — Алекс и Юла вряд ли это допустят. А тот миниатюрный скелетик, по-видимому, оставался чуть ли не единственной разменной «монетой», чтобы сохранить жизнь мальчика по имени Дони…

Мало найдется женщин, которые хорошо выглядят после долгих слез, и Юла к ним не относилась. Ее лицо напоминало ожившую трагическую маску: одутловатое, с красноватыми пятнами, опущенными вниз уголками губ и едва заметными за припухшими веками щелочками глаз. О, мне ничуть не было ее жалко! Я знала, что плакала она не из-за Халдемана или Тины, даже не из-за убитой лично ею кошки, а только потому, что ей открылась голая правда о ней самой и о «ее» ребеночке.

— Жалкая история! — сама того не желая, произнесла я вслух.

— «Жалкая» — не то слово, — пробормотал Вал.

— Ну это как посмотреть, — заявила госпожа Ридли, — все зависит от того, чья история имеется в виду. Уж не твоя ли, Эмилия?

— Нет, — гнусаво отрезала Юла. — У нее вообще нет истории. Никакой. Потому-то она и сует нос в чужие дела.

— В ваши, — уточнила я. — Не очень-то хотелось. Я и без того учуяла, что они дурно пахнут.

— Извините, — учтиво вмешался Алекс, — но я не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы говорим о разных вещах, — ответила я. — А ты, Алекс, понимаешь и это.

Мы замолчали, прислушиваясь в нарастающие дребезжание и скрип, раздающиеся со стороны коридора. Вошел Арнольд, толкая перед собой сервировочный столик. Он остановился точно за спинкой стула госпожи Ридли и с этой, очень неудобной позиции, начал подавать тарелки с ранее упомянутыми куриными окорочками. Таким же образом он «сервировал» хлеб, салаты и напитки, потом бросил столик там же, где тот стоял, и пошел. Сделал буквально шаг-другой, потом вдруг внезапно вернулся. Оттолкнул столик в сторону, наклонился и… ловко вытащил из-под стула сумку.

— Отнесу ее в вашу комнату, госпожа.

Она ошарашено повернула голову.

— Арнольд! Подожди! — крикнула ему вслед, но он ее «не услышал», потому что уже был к ней спиной, торопливо покидая столовую.

Госпожа Ридли встала, встала и я. Мы мрачно переглянулись, услышав как за Арнольдом захлопнулась дверь, потом она вцепилась своими пальцами в мою руку и опять села, принуждая сесть и меня. Мы продолжали смотреть друг на друга, исполненные самых разных, но уж никак не дружеских чувств, среди которых, впрочем, наиболее яркой была ее глубокая, как пропасть, ненависть.

— А что там в сумке, мама? — наконец поинтересовался Вал.

— Да… грязная обувь. Кроссовки твоей любимой… подруги детства. Эмилии.

— А! — ничего другого я сказать не смогла, приподняла скатерть и заглянула под стол: ее туфли были совершенно чистые…

— И еще кое-какие вещи, — невозмутимо добавила она. — Твои вещи, сынок, которые Дензел когда-то давно спрятал в подземелье.

— Ооо, так значит они были там, а не… — У какого-то адвоката, таким могло бы быть продолжение, но Вал все же догадался не произносить этого вслух. Потом с отчаянием на лице повернулся ко мне: — Ты знала! Сегодня, когда я… как последний дурак откровенничал с тобой, ты знала где они. Но ничего не сказала! А потом сама пошла туда, чтобы их взять…

— Нет, неправда! — воскликнула я.

Но он бросил на меня такой взгляд, что я сразу же отказалась от мысли объяснять ему что угодно. Какой смысл? Любая моя попытка разоблачить его мать только сильнее оттолкнет его от меня. Да и к чему делать это в присутствии других?

— А что же правда, Эми? — не сдержал любопытства Алекс. — Давай, рассказывай!

— Неужели ты рассчитываешь услышать от нее правду? — притворилась удивленной Юла. — Это от нее-то?

— Ну, нет, нет… — Теперь, в свою очередь, Алекс изобразил замешательство. — То есть, мне все равно от кого я ее услышу… если вообще услышу. Так о каких вещах идет речь? Дензел их прятал…

— Эх, дети, дети, — прервала их госпожа Ридли, одновременно сводя ладони лодочкой, словно собралась обратиться к Богу, — оказывается, мы одиннадцать лет жили рядом с психом! Это объясняет… все, в том числе и убийство несчастной Тины. Да, он сделал это просто так, просто из-за своей извращенной жестокости, без каких-либо причин… Знаете, она была такой безобидной, простодушной, наивной, как ребенок, мухи не обидит… Но прошу вас, умоляю, давайте не будем говорить об этих ужасах… хотя бы сейчас!

Ей не нужно было прилагать особых усилий, чтобы поставить в неловкое положение любого из нас, кто не прислушается к ее просьбе. Достаточно было обратить внимание на ее изможденный старческий вид, а именно такой она и прикинулась: опустила свои костлявые старушечьи плечи, опустила седовласую голову, коснулась дрожащей рукой морщинистого лба… А ведь какую демонстрировала энергию и выносливость всего несколько минут назад!

— Дочка, — промолвила она упавшим голосом, — поднимись наверх и принеси мне лекарство. Заодно проверь, отнес ли Арнольд сумку. Потом закрой дверь и возьми ключ себе.

Юла вздохнула, встала — минимум сантиметров на двадцать выше меня и килограммов на тридцать тяжелее… Я не последовала за ней. У меня все еще теплилась надежда, что Арнольд отнес сумку не туда.

— Между прочим, ты искала еще что-то в Новом крыле, — дернула меня за рукав госпожа Ридли. — Ну и как? Нашла?

Да, она не спросила, что именно я искала, а только нашла ли, при этом с такой насмешливой интонацией, что я сразу поняла: Дони там нет, а она прекрасно знала, что искала я именно его. Я сцепила зубы и упрямо посмотрела ей в глаза. «Где он, где, где?» — мысленно повторяла я, обращаясь к ней.

— Ого! Это вызов? — прошептала она угрожающим тоном, после чего добавила высоким приказным тоном: — Ешьте, мальчики. Не ждите Юлу.

Я с удивлением услышала позвякивание приборов — те двое немедленно подчинились. Я попыталась было повернуться к ним… и не смогла. Наши взгляды, мой и госпожи Ридли, схлестнулись как две петли, и петли, похоже, начинали затягиваться. Меня объяло такое чувство, будто какой-то невидимый паук снует между нами, оплетает нас прочными, неразрывными нитями… которые становятся все короче… И вот, ее затаившиеся грязно-голубые глаза придвигаются все ближе к моим, становясь все больше… Через них, через них моя дорога, вглубь через них, или вне их, в какое-то другое измерение — в измерение ее памяти, в сумрачных закоулках которой ответ на мой вопрос… Где он? И почему ты его прячешь? Зачем тебе этот ребенок…

«Как ты его используешь?»

— Шшш, — не сводя с меня глаз, госпожа Ридли коснулась пальцем своих синюшных губ. — Шшш… Ты все еще не поняла: я буду использовать и тебя.

Огромные, близкие глаза — непреодолимо таинственные. А их серость сейчас не только цвет, но и стена, толстая, мягкая, живая стена, которая мало-помалу всасывает… встраивает меня в себя, и я уже чувствую, что какие бы усилия мне ни пришлось приложить, она не пропустит меня туда, по другую ее сторону. Я останусь… что-то от меня останется в ней навсегда…

— Если только захочу…

«И когда захочу! — ее мысль вползла в мое сознание. — Но пока… МАРШ ОТСЮДА!»

Она меня выплюнула.

Я ударилась спиной о спинку стула, руки мои обвисли, закачались — обмякшие, я посмотрела на них — серые, открыла было рот, но язык забивал мне рот, чтобы я не могла закричать.

— Надо бы и тебе поесть, Эмилия! — громкий приказной тон.

Я тут же ожила, мой порыв подчиниться ей моментально вернул меня в нормальное телесное состояние. Для душевного же, похоже, времени требовалось больше.

— Эми, тебе плохо? — Вал подал мне бокал с вином.

Я взяла его, но не сделала ни глотка. Поставила рядом с собой на стол.

— Тебе нехорошо? — настаивал он.

Я не могла ответить: жевала, жевала и глотала, клала очередную порцию в рот и снова жевала, жевала…

— Разве ты не видишь, что ей совсем не плохо, — вмешалась госпожа Ридли. — Она просто голодна. Очень голодна!

Я сжала вилку в руке и начала класть ее рядом с полуопорожненной тарелкой, наблюдая за абсурдно медленным движением собственной руки, это было похоже на отдельные кадры из рисованного мультика… Конец.

— Вал… Вал…

Но что я могла ему сказать? Что его мать ведьма? Но он наверняка знает это — должен был бы знать. И что я тоже ведьма? Ну, я не хотела бы, чтобы он знал и это. Надеюсь, что никогда и не узнает!

«Где он, где он?..» — этот вопрос продолжал крутиться у меня в голове, но сейчас лишь по инерции, как припев наивной, бессмысленной песенки. «Тина была наивна, как ребенок». Фраза. «Даже разумом повредилась… впадала в детство». «Она была инфантильна, — подумала я, — инфантильна, а это страшно важно! Только для чего, для кого!.. Где он, где…»

— Хочешь еще? Еще окорочков. — Госпожа Ридли, сидевшая так, что ни Вал, ни Алекс не могли видеть ее лица, усмехалась.

Ведьма, да! Как и я. Хотя она меня победила, и будет побеждать, потому что гораздо опытней меня. Я чувствовала, как в мою кровь проникает тот вид усталости, который является, как правило, явным предвестником отчаяния. И все же…

— Не спеши ликовать, — произнесла я. — Я не откажусь. Ни от чего!

— Конечно, тебе и отказываться не от чего. У тебя нет ничего!

Довольная своим очередным ударом по моему самолюбию — если таковое у меня еще оставалось — госпожа Ридли потерла свои костлявые руки и принялась за еду. А когда Юла вернулась и подала ей ключ, утвердительно кивнув, совсем оживилась, и прекратила строить из себя бедную больную старуху.

— Ты, кажется, забыла принести ей лекарство, Юла, — заметила я с вялой иронией.

— Да нет. Я специально его не принесла. Сегодня, да и вообще с того момента, как ты, Эмилия, появилась здесь, она слишком часто перебирает необходимую дозу.

— Действительно, Эми, — иезуитски подхватил Алекс, — мы все не только встревожены, но и озадачены твоим поведением. Хорошо, что Дензел оставил записку, в которой признался, иначе… — Не надо было заканчивать фразу, жест, который он сделал, был более чем красноречив. После этого он элегантным движением поднес ко рту бокал с вином, сделал несколько глотков и снова обратился ко мне, на этот раз, однако, понижая тон до необъяснимо заговорщического: — Вчера после разговора с госпожой Райс я поехал в мэрию, Эми. Просмотрел архивные реестры. И теперь будь внимательна: я установил, что между Фионой Гетфильд, пастором Ардисом Берденом и теми сиделками существовала кровная связь! По материнской линии. Что скажешь, а?

Естественно, у меня не нашлось, что сказать, да я и желания не испытывала говорить о чем бы то ни было. Другие тоже молчали. Но уловили ли они смысл этого преднамеренно дурацкого поворота в его болтовне, а если нет, то удивило ли их это, или для них это было что-то необычное, я так и не смогла понять. Госпожа Ридли и Юла поспешили придать своим физиономиям почти одинаковое выражение, непроницаемости которых мог бы позавидовать даже сфинкс, а что касается Вала, он, похоже, присутствовал здесь только физически.

— Конечно, — продолжал Алекс, ничуть не смущаясь отсутствием ответной реакции, — ты, Эми, можешь возразить: «В таких маленьких закрытых городках кровные связи — абсолютно нормальное явление. Да и в нашем, по большому счету, мы все родные по какой-нибудь линии…»

— Достаточно! — встала я. — Вал, пойдем со мной. Слышишь, Вал? — Мне пришлось подойти к нему и похлопать его по плечу, чтобы обратить на себя внимание. Вот так, совсем унесся куда-то в мыслях. — Пошли со мной, — повторила я. — Нам надо поговорить. Наедине.

Он заколебался, посмотрел вопросительно и как-то виновато на свою мать.

— Иди, иди, сынок, — великодушно разрешила ему та, уверенная в непоколебимости собственных позиций. — Проводи ее, выслушай…

Вал с неохотой поднялся из-за стола и пошел за мной. Мы вышли в коридор, помолчали, стоя друг против друга.

— Ну, — равнодушно спросил он.

Я схватила его за руку и повела к телефону, который висел на стене возле лестницы.

— Стой здесь, — приказала я ему, — и когда услышишь, что я набрала номер с другого телефона, подними трубку. Слушай внимательно!

Я побежала в гостиную, схватила телефонный указатель и нашла там номер детского дома. Набрала его. После пятого или шестого звонка трубку сняли, и кто-то ответил недовольным женским голосом.

— Это детский дом? — спросила я, чтобы слышал Вал, дождалась ответа «Да» и дальше начала говорить обычным любезным тоном: — Извините за беспокойство. Я подруга госпожи Сантаны. Я только что приехала в городок, но оказалось, что забыла номер ее домашнего телефона. Вы не могли бы мне его подсказать?

— Сегодня вечером госпожа Сантана здесь, она дежурит, — ответила женщина. — Сейчас я ее позову.

Я услышала, как она отложила трубку. Последовала тишина, и я уловила дыхание Вала.

— Алло? Алло, кто говорит? — узнала я голос Кармен Сантаны.

— Это я, Эмилия…

— О, замечательно! Прекрасно, что вы позвонили!

Я ожидала всего чего угодно, даже что она может бросить трубку, только не такой радостной реакции.

— Почему… прекрасно? — пробормотала я.

— Да я целый день сегодня собиралась вам позвонить, но все время что-то отвлекало. Вы знаете, наши… точнее, ваши подозрения оказались совершенно напрасными! Ваша тетя действительно привозила Дони сюда, причем именно во вторник утром, привела его прямо в кабинет госпожи Шустер, поэтому я его и не видела, а потом… Потом госпожа Шустер пошла проводить вашу тетю, а в это время Дони сбежал! Ему не впервой…

Я перебила ее:

— А кроме нее кто-нибудь еще видел, как госпожа Ридли его привозила? Или только директор?

— Видите ли, Эмилия, — прервала меня, в свою очередь, Кармен, — она, наш директор, госпожа Шустер, тогда, во вторник, подумала, что Дони пошел в свою группу и не обратила внимания на то, что он исчез. Потом она уехала по делам, а вчера не была на работе, приболела… И фактически только сегодня утром, когда делала обход, обратила внимание, что Дони нигде нет. Конечно, она тут же вызвала полицию, и теперь его ищут. Еще раз подчеркиваю, что он убегает из приюта не в первый раз.

— А я вас спрашиваю: кто-нибудь, кроме директора, видел как госпожа Ридли привозила ребенка?

— Ну, это уже слишком, Эмилия. Даже полиция таких вопросов не задавала. Мне кажется, ваша мнительность переходит все допустимые границы…

Я положила трубку. Вышла в коридор, но Вала там уже не было — он поднимался вверх по лестнице. Уйдет сейчас в свою комнату и ляжет там, окруженный стерильно белыми стенами. Будет ждать и надеяться, что и этой ночью мать пригласит его на их очередной «волшебный» сеанс.

Я сидела на полу и придерживала голову Вала на своих коленях. Смотрела как проявляется его лицо, сначала, как туманное пятно в темном ореоле волос, потом две темных дуги бровей, затененные углубления возле глаз и едва угадываемые изгибы губ… Словно Белое сияние творило его сейчас, ваяло его черты в процессе собственного исчезновения. Именно в силу исчезновения. Но какое выражение лица оставит оно ему после того, как пропадет совсем? Его собственное? Или Йоно?

Оставило его без выражения.

А в комнате кто-то вздохнул.

— Сияние никогда прежде не было таким плотным, — сказал он.

…Было. Каждый раз, когда умирал мужчина из рода Ридли…

Высокая черная фигура, стоявшая на фоне черных занавесей окна, задвигалась. Пошла медленно к нам, сняла черные очки. Алекс — одетый в тот же черный дождевик. Прошел под лампой, потом его тень начала растягиваться на белом полу, дошла до меня, проползла по нам. Он наклонился и впился острым взглядом в лицо Вала.

— Он в коме, да? Или, может быть, побывал в состоянии клинической смерти?

Он протянул руку, начал ощупывать его оголенную шею, а я продолжала сидеть. Не могла преодолеть охватившее меня оцепенение.

— Пульс у него и сейчас очень слабый, — пробормотал Алекс. Выпрямился, все так же уставившись на Вала, и постучал по его плечу носком своего шикарного черного ботинка.

— Не трогай его! — вырвалось наконец из меня.

Алекс цинично скривил губы.

— Чего не трогать! Вот этого? — Он снова его пнул. — Да оно же ничего не чувствует, оно сейчас почти труп. Но ты, Эми… Пока я смотрел, как ты его целуешь… Уххх! Мне прямо противно стало. У меня было такое ощущение, что я присутствую на каком-то акте некрофилии! — засмеялся он.

Я стиснула зубы. Потянулась к кровати и стащила подушку на пол, возле лужиц с водой. Положила на нее голову Вала, отодвинулась в сторонку и потихоньку начала вставать. Скрестив руки на груди, Алекс наблюдал за мной свысока, будто я была каким-то насекомым или пресмыкающимся…

— Мдаа, нет твоего «Вала». Нет его здесь. И вряд ли он скоро вернется. Этой, первой, ночью, Эми, он, тот, который уже… не есть только он, долго-долго будет бродить. Однако мы с тобой знаем точно, где именно!

Он повернулся ко мне спиной и вышел из комнаты. Я потащилась за ним. Перешагнула через порог и пока, не без колебаний, закрывала дверь, мне казалось, что ее кромка как-то рассекает простертое на полу тело — располовинила его на моих глазах, потом дошла до груди… потом от него осталась одна голова, словно брошенная на помятую подушку…

Алекс зажег в коридоре свет. Подождал меня немного, а теперь поднимался по лестнице умышленно замедленными шагами. Я последовала за ним.

— Поздно, поздно для вас обоих, — заговорил он, поглядывая на меня из-за плеча. — Ты устала, тебе плохо, ты больна. Тебе давно пора было лечь в постель, заснуть…

Он отогнал ленивым жестом какую-то бабочку, она метнулась тяжело в сторону, сделала, снижаясь, круг-другой в воздухе и обессиленная упала на линолеум. Стены и потолок облепили, причем в довольно большом количестве, им подобные: большие, черные, широко распахнувшие свои зубчатые крылья, словно приколотые булавками в гербарии.

— Глубоко, беспробудно, без снов, аааж до утра…

Он подался к комнате Юлы и открыл дверь. Даже не пытался сохранить тишину, а когда я приблизилась к нему, обнял меня за плечи. Я вздрогнула от неприязни, но не попыталась отстраниться. Позволила ему ввести меня туда. Мы подошли к кровати. Освещенная ночником, Юла спала — «глубоко, беспробудно». Ее волосы стелились по наволочке, как блестящий коричневый шелк; обрамленное ими лицо выглядело почти красивым со спокойными, излучающими полное удовлетворение чертами.

— Ей жарко, — Алекс показал на мелкие капельки пота над ее верхней губой. Он наклонился и провел по ним кончиком языка, потом поцеловал ее во влажные полураскрытые губы. Когда распрямился, на его лице играла странная полуулыбка. — Ну, и эта ничего не чувствует, но она хотя бы не труп, правда?

Он взял двумя пальцами одеяло и откинул его в сторону. Тело спящей угадывалось под тонкой ночной рубашкой: стройное, с крепкими даже во сне мышцами; плоским животом и крупными овальными грудями, которые поднимались и опускались в такт с равномерным дыханием. Взгляд Алекса остановился на них. Он не в первый раз приходит сюда ночью — мелькнуло у меня в уме, и только тогда я осознала всю мерзость его поведения, да и своего собственного тоже. Я отступила назад… что-то путалось у меня в ногах, издав тоненький детский писк. Я застыла на месте. Опустила глаза — котенок, тощенький и паршивенький, непонятного желто-серого цвета. Алекс присел возле меня на корточки, поднял его и швырнул ей в ноги, а оттуда котенок прополз по кровати и свернулся клубочком под мышкой у Юлы.

— Она взяла его еще тогда, сразу после обеда, — пояснил он с абсолютной уверенностью, что я пойму гораздо больше того, о чем он говорит. — Хорошо, что сезон такой плодотворный: на подросших беспризорных котят. И теперь успокоилась, спит… Вот так же должна спать и ты. Точно, как она.

Он вывел меня из комнаты и нарочно хлопнул дверью. Однако, когда мы подошли к коридору, он начал ступать тише, прислушиваться, повернув голову к лестнице, ведущей на мансарду. Свет наверху тоже горел; бабочек, облепивших парапет или упавших прямо на ступеньки, было так много, что они образовывали в некоторых местах большие черные пятна. Противоположный коридор, где была комната госпожи Ридли, был темный, как и лестница на первый этаж. Мы продолжали спускаться, я покачнулась, Алекс подхватил меня за локоть и опять забормотал в мою сторону:

— Да, да, ты допустила большую ошибку, что осталась бодрствовать. Делать нечего, придется ее исправлять. Да и я… здесь, из-за этого перенасыщенного Сияния, не успел увидеть переселение… или «вселение»… Ничего не видел, но там, там…

Его голос постепенно переходил на шепот, под конец стал таким тихим, что я перестала различать отдельные слова. Они слились с шорохом его дождевика, с едва уловимым поскрипыванием его туфель при каждом последующем шаге вниз по лестнице… И при каждом следующем шаге вперед через темный холл… Мы остановились у входной двери, я услышала, как Алекс ее открыл и поднял щеколду. «А откуда же он вошел?» — спросила я себя и с каким-то анемичным ужасом поняла, что не знаю ответа. Как и много других ответов, связанных с ним.

Мы вышли на улицу.

— Интересно, Эми, как ты думаешь, из-за кого ты сейчас куда-то идешь?

Мы дошли до аллеи, наши шаги, мои и его, несинхронно царапали тишину под уже совсем чистым небом. Я посмотрела на то окно наверху — оно продолжало зиять черной прямоугольной дырой в фасаде дома. Но вскоре луна заглянет в нее.

— Думаешь из-за Валентина? О, нет! Ты поняла, что не можешь ему помочь. Ты даже не уверена, нужна ли ему помощь?

— Я иду не для того, чтобы ему помочь.

Алекс немного ускорил шаги, и я тут же начала отставать. Начала задыхаться в попытке его догнать:

— Я буду смотреть на тебя… пока ты будешь смотреть на него. Вот как это будет… Ты тоже станешь зрелищем.

Он остановился. Подождал, пока я поравняюсь с ним.

— Опять ошибаешься, — сказал он тихо, задумчиво. — На сей раз я не буду только смотреть.

Он схватил меня за руку, меня неприятно удивило, что рука у него какая-то слишком гладкая, скользкая, перепончатая… Он повел меня к Старому крылу. К Дони? Может быть хочет и его повести туда? Ведь он тоже «фактор»… Мы прошли мимо окна моей комнаты, между занавесками осталась щель, было видно, что в комнате горит свет; вырисовывались и очертания скамейки у окна, но Алекс старался ничего не замечать — шел размеренной походкой, глядя только вперед. Расслабился, только когда мы повернули к Крылу. Вынул из дождевика ключ и как только мы дошли до входной двери, быстро ее открыл.

Мы вошли. Каменные стены встретили нас знакомым духом влаги и холода, словно дышали через трещины в штукатурке. Алекс включил свет. Точно так же, как и в тот день, когда мы здесь обедали через несколько часов после того, как был обнаружен труп Тины, так и теперь у меня появилось чувство, что я попала прямо в подвал этого взятого в наем дома с его столь старательно охраняемой запущенностью. Я думала, что мы сразу же поднимемся на второй этаж, но очень скоро поняла, куда мы, по сути дела, направляемся.

Салон показался мне еще более большим, чем в детстве, наверное, оттого, что теперь он был почти пустым. Вся мебель, несколько картин и тот огромный престарелый ковер были вынесены отсюда — вероятно, тоже стали частью лабиринта в мансарде. Портрет Йоно — я не сомневалась, что это был он, несмотря на длинный пурпурный занавес, которым он был закрыт — занимал центральное место возле одной из стен, облицованной, явно для того, чтобы служить фоном портрету, особыми полупрозрачными панелями. Точно такие же панели были вмонтированы и на потолке над ним, а также с обеих сторон от него, а напротив стояло большое, обитое красной кожей кресло, возле которого, в свою очередь, стоял низенький мраморный столик с пультом дистанционного управления.

— Ты должна его посмотреть, — сказал мне Алекс. — Думаю, что это настроит тебя… еще более основательно.

Он подвел меня к креслу, заставил меня сесть в него. Взял дистанционку и, немного поколебавшись, начал нажимать в определенной последовательности какие-то кнопки. Салон наполнился квадрофоническим звучанием океанского прибоя, криками чаек. Лампы в центре погасли, но откуда-то из-за панелей засветили другие, сфокусированные под разными углами по отношению к портрету, занавес на котором начал подниматься. Я отвернулась точно перед тем, как он должен был появиться у меня перед глазами.

— Ну, даже если и не будешь на него смотреть, он все равно окажет на тебя воздействие, — заметил Алекс. — Даже сильнее, потому что в таком случае, будет воздействовать прямо на твое воображение. Ты просто посиди здесь, а я скоро вернусь. — Он прошел через салон и перед тем, как выйти, добавил небрежно: — Впрочем, если хочешь, можешь уйти прямо сейчас.

Он оставил дверь открытой, но из-за звукового фона я не могла слышать, удаляются ли его шаги, потому выждала, может быть, больше, чем это было необходимо. Потом поднялась, все также отвернувшись от портрета, и тоже вышла из салона. Прошла мимо соседнего помещения — в давние времена столовая того, первого, Валентина, — прошла и мимо бывшей кухни, и мимо малого, некогда служившего гостиной, салона… Из-под обшарпанных, пропитанных влагой дверей доносился тяжелый запах плесени, окончательной повсеместной разрухи. Я чувствовала, как он обволакивает меня, как проникает и в меня тоже: не имеет смысла, ничто никогда не имеет никакого смысла.

Я начала подниматься по лестнице, опираясь на парапет. Со второго этажа долетал шум текущей воды, который не походил на звук воды от душа, где купаются. Струи били слишком сильно, словно попадали на твердый материал. Когда я наконец добралась до верхнего этажа, то направилась прямо в ванную комнату, но засомневалась, увидев открытую дверь, стоит ли заглядывать туда. Меня вдруг охватило предчувствие, что я увижу там нечто отвратительное. И это было действительно так, хотя внешне выглядело всего лишь странным.

Алекс, с черным капюшоном на голове и голыми, сунутыми во вьетнамки ногами, старательно мылся под душем или, точнее, мыл свой дождевик, который сейчас был на нем застегнутый доверху, с вывернутыми карманами. Пока я наблюдала за ним, он даже поднял воротник, потер рукой его обратную сторону, и вода смыла несколько черных кусочков от бабочек. Они завертелись возле сливного отверстия и вода увлекла их за собой. На полке возле умывальника лежали темные очки, наверное, уже тщательно вымытые; пара тонких целлофановых перчаток и мобильный телефон, который в этом доме был, вероятно, единственным средством связи… скажем, с полицией.

Я ретировалась и пошла в спальню. Кровать была убрана, на ней в беспорядке валялись белье, футболка, носки, а внизу на ковре — туфли и брюки, которые были на Алексе недавно. Возле одного из кресел стояла спортивная сумка; а на подлокотниках лежала странная черная одежда похожая на комбинезон с длинными рукавами. Я подошла, пощупала ее, оказалось, что это водолазный костюм, явно очень дорогой, сделанный из удивительно тонкой водоотталкивающей ткани.

Я расстегнула молнию сумки: гарпун для крупной рыбы в кожаном чехле; пакет с еще одними перчатками внутри; два флакона со спреем без надписи, о содержании которых можно было только гадать, ласты, рыбацкая сеть и еще какие-то вещи под ней, которые я не успела рассмотреть, поскольку в душе выключили воду. Я застегнула молнию и вышла из спальни. Воспользовавшись тем, что было слышно, как Алекс довольно шумно стряхивает с дождевика воду, я прошла по коридору и спустилась вниз по лестнице.

Внизу я вначале решила проверить, открыта ли уличная дверь и действительно ли я могу выйти отсюда прямо сейчас, как утверждал Алекс. Она была заперта, а ключа в ней не было; факт, который заставил меня вспомнить, что окна на этом этаже были забраны в решетки. Я вернулась в салон, стараясь опять же не смотреть на портрет, вряд ли он мог на меня «подействовать» после всего, что я пережила здесь в последние дни, но… Мне не хотелось видеть его именно здесь и именно этой ночью.

Я села в кресло и принялась ждать. Или я задремала? Не знаю.

— Ого, ты все же не ушла! — голос Алекса заставил меня вздрогнуть, главное, из-за его фальшивой приветливости. — Ты предпочитаешь встретиться с Утопленником живьем, а? Теперь, когда он поглотил и дух последнего потомка из рода Ридли, он, наверное, влечет тебя к себе со страшной силой. Неудержимо. Сейчас де факто он просто твой любимый!

Вместо дождевика на нем была надета полотняная куртка; брюки и туфли были те же самые. Он уронил сумку рядом с собой на пол, а в руках держал термос и две чашки. Наклонился, поставил все это на столик, при этом из-под манжет куртки мелькнула черная полоска от рукавов водолазного костюма. Тем временем он открыл термос и разлил кофе в чашки. Подал одну из них мне с вдохновляющей улыбкой и поспешил отпить из своей, дабы я убедилась, что он не отравлен. Я одним махом выпила свой, Алекс налил мне еще, я выпила и вторую порцию.

— Между прочим, — продолжил он, — по-моему, ваша встреча будет гораздо более полноценной, если мы прихватим с собой и ребенка, туда, на место вашей встречи. А ты как думаешь, какое у тебя предчувствие? Более короткое расстояние будет иметь какое-нибудь значение?

— Будет, да. Большое значение… будет иметь.

Не следовало так торопиться с ответом. Он, правда, кажется, не уловил лжи — если сказанное мною действительно было ложью.

— Раз так, хорошо, — кивнул он сговорчиво. — Возьмем его с собой. Я знаю, где его прячет твоя тетя, это нам как раз по пути.

По пути? Может быть, после отъезда Клифа она посадила его в святилище… Я поднялась с кресла, и Алекс тут же поставил свою чашку с недопитым кофе на столик. Выключил с помощью дистанционного управления аудиоаппаратуру и лампы, которые до их пор освещали портрет Йоно; нажал еще на какую-то кнопку, и я услышала, как пурпурный занавес опускается вниз. Потом он взял с пола сумку.

Мы пошли.

Он не забыл открыть запертую на ключ уличную дверь до того, как вернулся в салон.

Грязь, грязь…

Уже и у меня на лице. Ядовитая, фосфоресцирующая, липкая грязь.

— Я принял решение, Эмилия. Напрасно ты сопротивляешься! — Он дернул меня за волосы, вынуждая поднять голову. Хотел, чтобы я смотрела на него снизу…

Высокая черная фигура. Я вижу, как она возвышается надо мной в двухмерном измерении, словно вырезанная из звездного неба. Вижу ее как дыру с человеческими очертаниями, открывающую окончательный, вечный Мрак запределья:

— Я приказываю тебе! Раскрой, наконец, свою полумертвую душу! Пусть он пройдет через нее. Придет сюда. Сейчас же. Йоно! Йоно! Йоно!

Я плевалась, захлебывалась, корчилась, обезумев в его руках, я — связанное слабое животное, вместилище всех первобытных страхов… Господи, а как же мое достоинство?! Но что, что общего имеет оно с грязью на твоем лице? Или с этими инстинктивными движениями? Ничего. И все же… мне послышалось, как я вою сквозь зубы, как молю о пощаде… О, это мне только послышалось… я уверена, потому что…

Я была, была совсем обычной. Всю свою жизнь. Но умирая, я перестану быть такой! Я буду самым совершенным медиумом — непоколебимой волей, которая этой ночью состыкует настоящее с прошлым; жизнь со смертью. И не беспристрастно вмешается в отношения между ними.

Да! Давай, поднимайся. Поднимись… и ты! Оттолкнись от этой выпачканной в грязи дрожащей плоти, вырвись из щупальцев ее примитивных инстинктов. Брось ее одну корчиться в своей собственной скулящей нейтральности.

Давай, разруби этот узел двойственности!

И вот, действительно, человекообразная «дыра» во Мраке вроде бы начала уменьшаться, мельчать. Превратилась просто в Алекса. В богача Александра Трависа, ставшего убийцей, чтобы купить себе Дух…

Я внизу, да, на самом дне, но какая-то невообразимая, опустошительная сила поднимается вихрем из ада через меня.

Ярость.

Укрощенная, целенаправленная.

А теперь давайте и вы! Все упокоенные здесь мертвецы!

Фырчит, появляется со стороны склепа. Ураганный ветер, пронизывающий мое сердце. И опять полный штиль вокруг. Но не на болоте. Его тоже пронзило — сердце. Оно начинает клокотать, покрывается пурпурной пеной, кипит… а становится все холоднее. Его энергия беспрепятственно входит в меня, объединившаяся и продолжающая объединяться с этим «ветром». Я тоже не разогреваюсь, а наоборот, чувствую, что моя внутренняя температура быстро падает… Потому что энергия прилива уже освобождена — клубится очищенно-белая над укрощающейся поверхностью грязи; насыщает воздух острым запахом озона. Ваяет из самой себя все более различимые белые фантомы… которые помнят. Вспоминают себя такими, какими они были:

Тина, Дензел, Джонатан, Арнольд…

Дони нет!.. Пока?

Я подала, насколько смогла, одно колено вперед, напрягла все свои человеческие силы и, несмотря на веревки, поднялась. Именно так! В этот момент обо мне никак нельзя было сказать, что я встала на колени. Раскрыла пошире глаза, не обращая внимания на боль, которую причиняла мне засохшая грязь, лопающаяся на веках. Посмотрела из-под бровей, нахмурившись, на Алекса, опустившего руки, застывшего, как каменное изваяние. А мертвецы, среди которых, в известной степени, находилась и я сама, возвышались, поджидая, немного в сторонке. Ступившие на поверхность болота, нетонущие. Фантомы, образованные концентрацией энергии, но с пробуждающимися прежними инстинктами — инстинктами плоти.

— Тина!

Она медленно повернулась ко мне. Она была точно такой же, как тогда, когда я в первый и последний раз видела ее живой. Ее лицо, все еще лишенное мимики, казалось абсолютно пустынным в овале черной рамы волос. Отяжелевшие от беременности груди слегка колыхались, словно дышали, а по молочно-белой коже ее огромного живота пробегала мелкая дрожь — ребенок шевелился. Она сложила руки на утробе, словно хотела защитить его там, и потом вдруг внезапно отступила к Алексу. Ошеломленный, он едва успел отскочить в сторону. Но она снова двинулась к нему, опять же задом, все так же глядя мне в глаза — она, по видимому, видела его через них. Алекс сделал еще один шаг в сторону, попытался сделать другой, но оступился, чуть не упал. И явно понял, что ему все равно от нее не скрыться. Что он или утонет в болоте, или Тина его настигнет.

Он обогнул ее, возвращаясь на прежнее место, и взялся за прут. Вытащил его из грязи, замахнулся на Тину. Заостренный конец прута глубоко вонзился в ее живот… но через миг, словно вытолкнутый оттуда пружиной, выскочил оттуда, чуть не угодив в него самого. Он, однако, очень быстро восстановил равновесие, потом схватил прут уже обеими руками и снова замахнулся — на сей раз на меня, прут был устремлен прямо мне в грудь… И тот опять отскочил. От тела Дензела Халдемана! Нетленный, неуязвимый, этот человек уже мог позволить себе быть человечным. Он неожиданно возник передо мной. Алекс начал обходить и его, но был встречен. Арнольдом! Стариком в белой одежде, которую, теперь и навсегда, невозможно запятнать никакой грязью. Только Джонатан Ридли продолжал стоять неподвижно, взирая вдаль перед собой. Ждал, теперь, по-видимому, совершенно конкретно того, кто до конца так и остался утопленником в своей лишенной простора жизни.

Ждала его, несмотря ни на что, и я.

Пыхтение и чавкающие шаги напомнили мне, что Алекс возобновил усилия отойти к берегу. Потом Арнольд и Дензел отошли от меня, и тогда я перехватила его взгляд. Его глаза, остекленевшие в прорезях маски, были похожи на янтарные шарики с впечатанными в них, словно застывшие в янтарной смоле насекомые, паникой и ужасом. Он беспорядочно размахивал прутом, его качало из стороны в сторону среди грязи, все еще доходившей ему до колен, а Тина с легкостью шла по поверхности, следила за ним, наклонив голову, и вовсе не спешила к нему приближаться. Она просто следила… пока он не выдержал, отшвырнул прут, стащил маску вместе с обслюнявленной марлей, отбросив и их, задышал жадно, широко открыв рот. Зашагал с заметной тяжестью, причем, почему-то, обратно ко мне.

Тогда Тина его настигла. Наступила на него… почти так же, как он переступал в болоте. Я услышала, как он приглушенно воскликнул, но скоро его голос совсем исчез. Тина топила его тело с кошмарной медлительностью, обволакивая его снаружи… да, она надевала поверх его водолазного костюма самое себя — абсурдная живая одежда! Ее кожа растягивалась, уже натянутая до прозрачности, и в какой-то ужасающий миг я увидела сквозь нее голову Алекса, там внутри, где-то между ее животом и грудью; его лицо с то сдувающимися, то раздувающимися щеками, сжимающееся и разжимающееся, как чудовищная диафрагма. Мне стало плохо, но… я увидела ребенка у нее в утробе! Миниатюрный, но неуязвимый человечек, заново сотворенный из чистейшего, сияюще-белого Света. И в этот миг я почувствовала… что улыбаюсь, грязь возле моего рта стала осыпаться в виде пыли и красноватых чешуек…

Потом Тина — по существу ее образ из прошлого, опять уплотнился, скрыв в себе ребенка. И Алекса. Вместо него, сейчас передо мной стояла она, утонувшая по колено в болоте. Она отняла у него его плоть. А я знала, что постепенно полностью отнимет и его жалкое, давно деградировавшее сознание… Эта женщина уже не фантом! — поняла я и вдруг задрожала. Она из плоти и крови, а Алекс… он почти не существует в данный момент, его нет как отдельно взятой личности. И значит… может быть…

— Тина! — воскликнула я, поперхнулась, закашлялась, даже в глазах у меня потемнело; иногда надежда тоже оказывается трудно выносимой. — Тина… Тина… Иди и освободи меня! Развяжи эти веревки… прошу тебя, Тина!

Она кивнула… но не мне, не старикам или Дензелу, которые время от времени двигались за ее спиной. Кивнула, словно в знак приветствия… пустому пространству сбоку от меня.

— Мое имя Тина, — произнесла она грудным голосом и шлепая тяжело-тяжело по грязи, пошла дальше. — Прошу тебя, скажи мне «Тебе больно, Тина?» Или нет! Лучше так: «Тебе очень больно, милая Тина?»

Она остановилась, наклонясь в ожидании, и я… поняла, что не существую для нее — сейчас. Что она видит меня и разговаривает со мной, но… тогда, во время нашей единственной встречи. Потому что, несмотря на «свое» живое тело, Тина была мертвой. И могла существовать в настоящем только как фантом…

— Нет! — «ответила она мне», и ее лицо вмиг озарилось, перестало быть пустынным. — Абсолютно не больно! Ну, ты вряд ли поверишь, но я хочу этого ребенка…

Я заметила, что оба старика опять придвигаются к ней… Фантомы, образы, призванные с того света — из Вечной им памяти, где хранится вся их законченная жизнь. Они пришли оттуда и принесли с собой мечты о безвозвратном прошлом. Которое для них уже не безвозвратно. Но непоправимо… только этого они сейчас еще не знают.

— …Только мне некуда с ним идти, — взволнованно повторяла свои старые реплики Тина. — Он родится самое позднее через неделю-две и конец; мне нельзя оставаться в этом доме…

Старики застыли по обеим сторонам от нее — два бесплотных, невесомых силуэта, облаченные в белые нерукотворные одежды.

А Дензел Халдеман встал передо мной. «Надеваю петлю на шею… И только в этот момент понимаю: это было неправдой! Я не хочу умирать, я лгал себе и в этом, и в том…»

— Назад! — крикнула я ему.

— Ни на одну ночь! — закончила Тина.

— Назад!! — хрипло проревел… Алекс.

— Назад, назад! — Я не сводила глаз с Халдемана. И он медленно начал отступать. Или отступала та частица меня, которая живет в его памяти!.. О, не все ли равно!

Очередной, уже животный крик Алекса заставил меня повернуть голову. Но в первые секунды я вообще не поняла, что увидела, хотя оно резко проступало на фоне красноватой фосфоресценции. Что-то облитое прозрачно-белым сиянием, которое струилось от него самого. Меняющееся с медлительной непоследовательностью, словно невидимый исполин рассеянно мял его в своей горсти. Бесформенность, состоящая из множества… человеческих деталей. Охающее, шепчущее, стонущее на все голоса:

— Ооох, бедный мой ребеночееек, бедный мой малыыыш…

— …я вызволю тебя, Джо…

— Нет, нет… оставьте меня, уйдите отсюда!

— Но когда он родится и вырастет…

— Эмиииии… останови иииих…

Перед моими глазами мелькнула часть лица Алекса с противно разинутыми ртом и ноздрями, над которыми открывался и закрывался другой рот. Потом я разглядела и его тело, темное, странно исхудавшее, извивающееся, словно червь, среди полупрозрачного столпотворения напирающих на него снаружи и изнутри рук, ног, голов… Старики, подвластные исключительно неистовому инстинкту самосохранения, чтобы воскреснуть — боролись с Тиной и друг с другом; домогались со свирепой остервенелостью его живой плоти. И его сознания. Чтобы через него вернуться в те последние мгновения своей жизни, с безвозвратной потерей которой они готовы были смириться, только пережив эти мгновения заново. До конца.

Мне стало жаль, но не Алекса, а их.

— Жаль, жаль, жаль… — словно в подтверждение моих мыслей раздался голос Тины.

И в это время руки Алекса высунулись… наружу, вцепились скрюченными, как грабли, пальцами, в грязь, загребли порцию и опять утонули в чьих-то других руках, которые, в свою очередь, мяли, дергали… ничто.

«Я вызволю тебя, Джо!»

Я сжалась, потрясенная и самой этой картиной, и собственными воспоминаниями.

— Я пережила смерть этих людей! — крикнула я Алексу, хотя в тот момент он вряд ли мог меня слышать. — А теперь переживи и ты! Ты, их убийца!

Я подождала еще немного, пока не убедилась, что Халдеман тоже начал вовлекаться в призрачный хаос. Потом поспешила направить всю свою волю на единственного покойника, который все еще мог вмешаться в настоящее. И изменить… хотя бы собственное будущее.

Валентин!

— В склепе, в склепе…

— Нет, нет, мы на берегу, Эми, успокойся…

— Мы должны идти туда немедленно! Поверь мне!!

Даже если бы у меня было время для объяснений, после всего пережитого я вряд ли смогла бы сделать это достаточно осмысленно, и Вал, слава Богу, понял это — не стал задавать лишних вопросов. Бросил гарпун, с помощью которого перерезал веревки, растер быстренько мои затекшие щиколотки и, все так же молча, помог мне встать. Я едва держалась на ногах, у меня кружилась голова, земля подо мной словно дрожала, пульсировала. Я ухватилась, насколько это было возможно дрожащими, словно чужими пальцами, за его плечо, мы подождали, пока мое равновесие хоть немного придет в норму, отряхнулись практически безрезультатно от грязи и пошли. Он крепко держал меня за талию; ему приходилось поддерживать меня все чаще при каждом новом шаге. Мы двигались досадно медленно, обувь издавала отвратительные чавкающие звуки, одежда была в струпьях болотной слизи, глаза болезненно слезились, я задыхалась, кашляла. Мои попытки ускорить шаг пока были совершенно безрезультатны — кошмар моего улиточного движения продолжался…

— Ты мертва! Я всегда буду тебя убивать!

Мы испуганно обернулись — Алекс добрался до гарпуна. Схватил его и, положив указательный палец на спуск, целился прямо в нас. Вал моментально заслонил меня собой.

— Ооо, защищаешь, значит… Ха-ха-ха… — страшно кривя рот, Алекс забился в конвульсиях, словно его тошнило от собственного смеха. Гарпун трясся в его руках, не слишком меняя свое направление.

— Ложись, — прошептал мне Вал.

Я отпустила его плечо и бессильно рухнула на землю. Он взглянул на меня, потом отскочил в сторону и бросился к Алексу, чей смех прекратился столь же внезапно, как и зазвучал. Я услышала щелчок, видела, как гарпун полетел в сторону Вала… просвистел мимо него!

— Йоно, Йоно в тебе! — заорал почти женским голосом Алекс. — Ты скрыл его в себе ради нее, но он снова появится, свободный… если она умрет!

Он отступал перед Валом, размахивая пустым древком от гарпуна, после чего внезапно нагнулся и бросил его ему под ноги. Вал пошатнулся, похоже, ремешок спутал ему ноги, а Алекс, воспользовавшись моментом, сделал несколько прыжков и оказался рядом со мной. Наклонился, я заглянула на секунду в его глаза — они сверкнули в предутренних сумерках. Глаза безумца! Потянулся к моему горлу, но в тот же миг завалился набок вместе с Валом, который вцепился в него руками. Они катались туда-сюда по траве, Алекс метался, как бешеный. Ему удалось вырваться из рук Вала — он был к тому же скользкий, изворотливый в своем тонком водолазном костюме — замахнуться и нанести ему удар по шее ребром руки. Вскочил на ноги и изо всей силы пнул Вала в грудь. Приглушенный звук был ужасающим. Алекс собирался ударить во второй раз, но Вал схватил его за ноги, резко дернул на себя и тот упал на спину. Они вставали одновременно, уставившись друг на друга, тяжело дыша.

За это время я тоже успела подняться. Начала лихорадочно оглядываться — в любую секунду они готовы были сцепиться опять, а Вал был настолько истощен, да и в отяжелевшей от грязи одежде… Тут я заметила неподалеку от них гарпун и поплелась туда. Не выпуская Вала из вида, Алекс снова попытался добраться до меня. Но на этот раз…

Вдруг замер на месте — вначале я даже не поняла почему. Но потом… тоже замерла. Того слабого, пошатывающегося мужчины, который с трудом переводил дух, больше не было. Вмиг он преобразился в какого-то другого, совсем незнакомого мне Валентина. Без малейшего намека на прежнее, несколько уязвимое изящество в лице. Со звериным оскалом, с леденящей кровожадностью в глазах… Йоно?! Он сделал выпад, и его повадка скорее напомнила повадку не человека, а хищника. Он замахнулся, его кулак казался огромным. Он направил его прямо в челюсть Алексу, я услышала хруст сломанной кости, потом последовал короткий стон, с которым тот рухнул к моим ногам. Он потерял сознание, но то особое выражение — внезапного бешенства — осталось как отпечаток на его окровавленной, до недавнего времени аристократичной физиономии. Я не могла удержаться и легонько пнула его ногой.

— Вставай! — прорычал Валентин… или фантом, или тень в нем? И снова подошел к Алексу.

Нагнулся, схватил его одной рукой за волосы, другой — за воротник водолазного костюма, приподнял его. Начал трясти. Я стояла и смотрела, как загипнотизированная, вспоминая… сама себя. Как я трясла повесившегося Халдемана. А потом — тот мучительный момент осознания… Похожий шок я испытала и сейчас — от ожесточенного, неизвестного существа в Валентине. Я уже понимала, что оно не имеет ничего общего ни с фантомами, ни с тенями. Что оно только внутри него. Другое — его темное Я… И все же кроме шока в этот момент я испытывала что-то еще. Может быть, нетерпение, дикое ликование: Валентин приводит Алекса в чувство, чтобы тот почувствовал и его следующий удар!

Алекс оклемался, поднял медленно веки, замямлил что-то невнятное. Мотал туда-сюда головой, словно кивая в знак согласия, при этом его нижняя челюсть то отвисала, то стучала о верхнюю… Он выглядел одновременно и сумасшедшим, и жалким. И окончательно поверженным. А Валентин грубо подпер коленом его все еще совершенно ватное тело, засунул руки ему под мышки — наделенный той чрезвычайной силой, которая, похоже, пробуждается в нас только вместе со злостью — одним-единственным усилием поставил его на ноги… Нет, у него не было намерения просто ударить. У него был взгляд убийцы!

— Остановись! — бросилась я к нему.

Обняла его. Он пошевелил плечами, чтобы сбросить мои руки, но… перехватил мой взгляд. Поколебался секунду-другую, потом криво улыбнулся мне и отпустил Алекса, который тотчас рухнул на землю.

— Пошли, — сказала я. — Нам надо идти.