Предлагаем читателям серию отдельных законченных рассказов о похождениях знаменитого русского сыщика, а позднее — начальника санкт-петербургской сыскной полиции И. Д. Путилина, написанных талантливым русским писателем, пожелавшим остаться известным читающей публике под псевдонимом Роман Добрый. Эти рассказы написаны со слов друга покойного Путилина, доктора Z., принимавшего непосредственное участие в расследованиях, проводимых королем русского сыска. Мы полагаем, что русскому обществу пора узнать, что и у нас были, а может быть, и сейчас еще есть настоящие, а не выдуманные Шерлоки Холмсы и Пинкертоны, не только не уступающие им в находчивости и неустрашимости, но порой и превосходящие все их фантастические подвиги. Деятельность И. Д. Путилина очень мало известна русскому обществу, и мы постараемся по возможности восполнить этот пробел и познакомить наших читателей с обаятельной личностью этого истинного гения сыска.

— Милостивые государи! — взволнованно обратился к нам старый-престарый доктор Z. — Известно ли вам, что я был в самых дружеских отношениях с покойным Иваном Дмитриевичем Путилиным, этим замечательнейшим русским сыщиком и впоследствии — начальником петербургской сыскной полиции?

— Нет, доктор, мы этого не знали…

— А-а! Должен сказать вам следующее: на мою долю выпала великая честь принимать личное участие во многих необычайно интересных похождениях этого гения сыска, и признаюсь, что я даже оказал некоторые услуги русскому судебному ведомству, сопутствуя моему великому другу в его приключениях. Мы, русское общество, набрасываемся с какой-то лихорадочной страстью на истории о похождениях всевозможных иноземных сыщиков, нередко существовавших и существующих лишь в воображении господ романистов. А вот свое родное забываем, игнорируем. Между тем это родное будет позанимательнее иностранных чудес.

Мы пристали к доктору Z. с горячей просьбой рассказать нам все, что ему известно о подвигах и приключениях его друга, И. Д. Путилина. Почтенный доктор любезно согласился. Теперь мы можем предложить и нашим читателям блестящую серию захватывающих повествований о необычайных похождениях русского Лекока.

Было около десяти часов утра. Я в шлафроке сидел за кофе, как вдруг раздался звонок в дверь, и в переднюю торопливо вошел любимый сторож-курьер Путилина.

— От Ивана Дмитриевича срочное письмецо! — подал он мне знакомый синий конвертик.

Я быстро распечатал его и пробежал глазами записку. Она гласила:

Нечего и говорить, что спустя всего несколько минут я уже мчался на своей гнедой лошадке к моему гениальному другу.

— Что такое? — ураганом ворвался я в кабинет Путилина.

Мой друг был уже готов к отъезду.

— Едем. Некогда объяснять. Все распоряжения сделаны?

— Все, ваше превосходительство! — ответил дежурный агент.

— На Сенную! — отрывисто бросил Путилин кучеру.

По пути, который, правда, был недальним, Путилин не проронил ни слова. Он все о чем-то сосредоточенно думал. Лишь только мы выехали на Сенную, мне бросилась в глаза огромная черная толпа, запрудившая всю площадь. Особенно многочисленна она была у церкви Спаса.

— К церкви! — отрывисто приказал Путилин.

Проехать сквозь эту живую массу, однако, было не так-то легко, того и гляди кого-нибудь задавишь. Но полицейские, заметив Путилина, принялись энергично расчищать путь нашей коляске.

— Осади назад! Назад подайся! Что вы, черти, прямо под лошадей прете? А ну расходитесь!

«Что случилось?» — этот вопрос не давал мне покоя.

Экипаж остановился, мы вылезли из коляски. Толпа расступилась, образовав тесный проход. Путилин быстро прошел и остановился около темной массы, лежащей почти у самых ступенек паперти. Тут уже находилось несколько должностных лиц: судебный следователь, прокурор, судебный врач и прочие.

— Не задержал? — здороваясь с ними, поинтересовался Путилин.

— Нисколько. Мы сами только что приехали, — поспешили заверить его присутствующие.

Я подошел поближе, взглянул, и неприятный холодок, вызванный внезапно охватившим меня ужасом, пробежал по моей спине. На мостовой, лицом кверху, лежала красивая девушка, одетая чрезвычайно просто: длинное черное пальто, черная, пропитанная кровью косынка. Откуда сочилась кровь — понять сначала было трудно. Мое внимание привлекли и поразили ее руки и ноги, они были разбросаны в стороны.

— Следственный осмотр трупа уже был произведен? — поинтересовался я у своего знакомого доктора.

— Поверхностный, конечно, коллега, — охотно сообщил он.

— И что вы обнаружили? — Путилин живо обернулся к полицейскому врачу.

— Девушка, очевидно, разбилась. Позвоночник, руки и ноги переломаны. Картина такая, будто несчастная упала на мостовую с большой высоты.

Путилин поднял глаза вверх. Это длилось всего мгновение.

— А разве вы не допускаете, доктор, что тут возможно не падение, а переезд пострадавшей каким-нибудь извозчиком, перевозившим груз огромной тяжести? — задал в свою очередь вопрос судебный следователь.

Мы вместе с моим приятелем-врачом попытались произвести осмотр трупа.

— Нет! — в один голос заявили мы. — Здесь, в этой обстановке, нам неудобно, господа, проводить подробную экспертизу. Увозите труп в судебный морг, там мы еще раз осмотрим его тщательно, произведем вскрытие, и тогда все встанет на свои места.

Толпа глухо роптала. Этот мощный рокот был сродни реву океана. Народ на площадь все прибывал и прибывал. Несмотря на увещевания полиции, нас страшно теснили со всех сторон. В то время пока труп еще лежал на мостовой, к нему протиснулся горбун. Это был урод — человечек крохотного роста с отталкивающей внешностью. Голова его была огромна, чуть ли не с полтуловища, на ней безобразным шатром вздымалась копна рыже-бурых волос. Лицо его, небольшое, размером с кулак, было лишено какой бы то ни было растительности. Один глаз был закрыт совершенно, другой представлял собою узкую щелку, сверкавшую нестерпимым блеском. Руки казались несуразно длинными, цепкими; одну ногу он волочил, другая была короткая. Огромный горб вздымался выше безобразной головы. Это жалкое подобие человека внушало страх, ужас, отвращение.

— Куда лезешь? — окрикнул его полицейский.

— Ваши превосходительства, дозвольте взглянуть на покойницу! — сильным голосом, столь мало подходящим к его уродливо-тщедушной фигурке, взволнованно произнес страшный горбун.

Никто из представителей властей не обратил на него внимания. Никто, за исключением Путилина. Сыщик сделал знак рукой, чтобы полицейские не трогали несчастного, и, впившись взглядом в его лицо, мягко спросил:

— А не знал ли ты покойной, почтенный?

— Нет, — торопливо ответил урод.

— Так отчего же тебе интересно поглядеть на жертву? — продолжал вежливо, но настойчиво расспрашивать Путилин.

— Так-с… любопытно… Шутка сказать: перед самой церковью — и вдруг эдакое происшествие.

Путилин отдернул покрывало-холст, которым уже накрыли покойницу.

— На, смотри!

— О господи!.. — каким-то всхлипом вырвалось из груди урода-горбуна.

— Темно… темно… — пробормотал Путилин.

Мы с врачом, моим приятелем, долго возились над телом. Когда его раздевали, из-за пазухи, из-под простенькой ситцевой кофточки выпала огромная пачка кредитных билетов и процентных бумаг.

— Ого! — невольно вырвалось у судебного следователя. — Да у бедняжки при себе целое состояние… Сколько здесь?

Деньги были все тут же пересчитаны. Их оказалось сорок девять тысяч семьсот рублей. Путилин во время осмотра нервно ходил по комнате.

— Ну, господа, что вы можете нам сказать? Кто она? Что с ней?

— Девушка. Вполне целомудренная девушка. Повреждения, полученные ею, не могли произойти ни от чего иного, кроме как от падения со страшной высоты, — с уверенностью сообщили мы.

— Но лицо-то ведь цело? — заметил сыщик.

— Что же из этого? При падении она грохнулась навзничь, на спину.

Путилин ничего не ответил на это замечание. Следствие закипело. Было установлено следующее: в семь часов утра (а по другим показаниям — в шесть) прохожие подбежали к стоявшему за углом полицейскому и взволнованно сказали ему: «Что ж ты, господин хороший, не видишь, что около тебя делается?» — «А что?» — строго спросил тот. «Да труп около паперти лежит!» Тот бросился к указанному месту и увидел там искалеченную мертвую девушку.

Дали знать властям, Путилин — мне, а что произошло дальше, вы уже знаете. Вот и все, что было установлено предварительным следствием. Не правда ли, не много? Те свидетели, которые первыми увидели несчастную жертву, были подробно допрошены, но их ясные краткие показания не смогли пролить ни единого луча света на это загадочное, страшное происшествие. Правда, один добровольно и случайно объявившийся свидетель показал, что, проходя после затянувшейся вечеринки по Сенной, он слышал женский крик, который был преисполнен ужаса.

— Но, — тут же добавил он, — мало ли кто жалобно кричит страшными темными петербургскими ночами? Я думал, так, какая-нибудь гулящая ночная бабенка. Их ведь тут много по ночам шляется. Сами знаете, место это такое… Вяземская лавра… Притоны всякие.

— А в котором часу это было?

— Примерно часов в пять утра, может — позже.

Весть о страшном происшествии быстро облетела Петербург. Толпы народа целый день ходили на площадь осматривать место жуткой трагедии. Целая рать самых опытных, искусных агентов, замешавшись в толпу, зорко вглядывалась в лица окружающих и внимательно прислушивалась к доносившимся речам.

Устали мы за этот день адски! С девяти часов утра и до восьми вечера мы с моим другом были на ногах. В девять часов мы с Путилиным сидели за ужином. Лицо у него было угрюмое, сосредоточенное. Иван Дмитриевич даже не притронулся к еде.

— Что ты думаешь об этом случае? — внезапно спросил он меня.

— А я, признаюсь, собирался задать этот вопрос тебе, — произнес я.

— Скажи, ты очень внимательно осматривал труп? Неужели нет никаких признаков насилия, следов борьбы? — с надеждой, как мне показалось, продолжил он.

— Никаких.

— Должен тебе сказать, дружище, — задумчиво произнес Путилин, — что этот случай я считаю одним из самых выдающихся в моей практике. Признаюсь, ни одно предварительное следствие не давало в мои руки так мало данных, как это.

— Э, Иван Дмитриевич, ты всегда начинаешь с «заупокоя», а кончаешь «заздравием»! — улыбнулся я.

— Так ты веришь, что мне удастся раскрыть это темное дело? — немного воодушевившись, поинтересовался он.

— Безусловно!

— Спасибо тебе. Это придает мне энергии.

Мой друг опять погрузился в раздумья.

— Темно… темно… — тихо бормотал он про себя.

Он что-то начал чертить указательным пальцем на столе, а затем вдруг его лицо — на еле уловимый миг — осветилось довольной улыбкой.

— Кто знает, может быть… да-да-да…

Я знал привычку моего талантливого друга обмениваться мыслями с самим собой и поэтому нарочно не обращал на него ни малейшего внимания.

— Да, может быть… Попытаемся! — громко произнес Путилин.

Он поднялся и, приблизившись ко мне, спросил:

— Ты хочешь наблюдать за всеми перипетиями моего расследования?

— Что за вопрос?! — воскликнул я.

— Так вот, сегодня ночью тебе придется довольно рано встать. Ты не посетуешь на меня за это? И потом ничему не удивляйся… Я, кажется, привезу тебе маленький узелок…

Я заснул как убитый, без всяких сновидений, тем сном, которым спят люди измученные, утомленные. Сколько времени я проспал — не знаю. Разбудили меня громкие голоса лакея и Путилина.

— Вставай, вот и я!

Я протер глаза и быстро вскочил с постели. Передо мной стоял оборванный бродяга. Худые продранные штаны, какая-то бабья кацавейка…[1] Вокруг шеи обмотан грязный гарусный[2] шарф. Дико всклокоченные волосы космами спускались на сине-багровое лицо, все в синяках. Я догадался, что передо мной — мой гениальный друг.

— Ступай! — отдал я приказ лакею, на лице которого застыло выражение сильнейшего недоумения.

— Постой, постой, — улыбаясь, начал Путилин, — не одевайся в свое платье… Не угодно ли тебе надеть то, что я привез в этом узле?

И передо мной появилось какое-то грязное отрепье вроде того, в которое был облачен и сам Путилин.

— Что это?..

— А теперь садись! — кратко изрек мой друг. — Позволь мне заняться твоей физиономией. Она слишком прилична для тех мест, куда мы отправляемся…

— Бум! Бум! Бу-у-ум! — глухо раздавался в раннем утреннем воздухе звон большого колокола Спаса на Сенной.

Это звонили к ранней обедне. В то время ранняя обедня начиналась чуть ли не тогда, когда еще кричали вторые петухи. Сквозь неясный, еле колеблющийся просвет раннего утра с трудом можно было разобрать очертания черных фигур, направлявшихся к паперти церкви. То были нищие и богомольцы. Ворча, ругаясь, толкая друг друга, изрыгая отвратительную брань, нищие и нищенки спешили поскорее занять свои места, боясь, как бы кто другой, более нахальный и сильный, не перехватил «теплого» уголка.

— О господи! — тихо неслись шамкающие звуки беззубых ртов старцев-богомольцев, размашисто осенявших себя широким крестом.

Когда Путилин и я приблизились к паперти и, миновав ее, вошли в церковь, нас обступила озлобленная рать нищих.

— Это что еще за молодчики объявились? — раздались негодующие голоса.

— Ты, рвань полосатая, как смеешь сюда лезть? — наступала на Путилина отвратительная старая мегера.

— А ты что же, откупила тут все места, ведьма? — сиплым голосом дал отпор Путилин.

Теперь взбеленились уже все:

— А ты думаешь, мы тут просто так стоим?! А? Да мы все себе местечко покупаем, ирод окоянный!..

— Что с ними долго разговаривать! Взашей их, братцы!

— Выталкивай их!

Особенно неистовствовал страшный горбун. Все его безобразное тело, точно туловище чудовища-спрута, колыхалось от совершаемых им порывистых движений. Его длинные цепкие руки-щупальца готовы были, казалось, схватить нас и задавить в своих отвратительных объятиях. Единственный его глаз, налившись кровью, полыхал бешеным огнем. Я не мог удержать дрожи отвращения.

— Вон! Вон отсюда! — злобно рычал он, наступая на нас.

— Что вы, безобразники, в храме Божьем шум да свару поднимаете? — говорили с укоризной некоторые богомольцы, проходя притвором церкви.

— Эх, вижу, братцы, народ вы больно уж алчный!.. — начал Путилин, вынимая горсть медяков и несколько серебряных монет. — Без откупа, видно, к вам не влезешь. Что с вами делать? Нате, держите!

Картина вмиг изменилась.

— Давно бы так… — проворчала старая мегера.

— А кому деньги-то отдать? — спросил Путилин.

— Горбуну Евсеичу! Он у нас старшой. Он — староста.

Безобразная лапа чудовища-горбуна уже протянулась к сыщику. Ужасающая, бесконечно алчная улыбка зазмеилась на его страшном лице.

— За себя и за товарища? Только помните: две недели третью часть выручки — нам на дележ. А то все равно сживем!..

Ранняя обедня подходила к концу. Путилин с неподражаемой ловкостью завязывал разговор с нищими и нищенками о вчерашнем трагическом случае у паперти Спаса.

— Что вы, почтенный, насчет этого думаете? — с глупым лицом обращался он несколько раз к горбуну.

— Отстань, обормот!.. Надоел! — злобно сверкал тот глазом-щелкой.

— У-у, богатый черт, надо полагать! — тихо шептал новоявленный побирушка соседу-нищему.

— Да он нас с тобой, брат, тысячу раз может купить и перекупить! — ухмылялся тот. — А только бабник, да и заливает здорово!..

По окончании обедни оделенная копейками, грошиками и пятаками нищая братия стала расходиться.

— Мы пойдем за горбуном… — едва слышно бросил мне мой знаменитый друг.

Горбун шел быстро, волоча по земле искривленную уродливую ногу. Стараясь оставаться незамеченными, мы следовали за ним, не выпуская его из виду ни на секунду. Раз он свернул налево, потом — направо, и вскоре мы очутились перед знаменитой Вяземской лаврой. Горбун юркнул в ворота этой страшной клоаки, истории о которой приводили в содрогание людей с самыми крепкими нервами.

Это был период расцвета славы Вяземки — притона всего столичного сброда, безжалостно обрушивавшегося на петербургских обывателей. Отъявленные воры, пьяницы-золоторотцы[3], проститутки — все это отребье свило здесь прочное гнездо, разрушить которое было не так-то легко. Подобно московскому Ржанову дому Хитрова рынка, здесь находились и ночлежки — общежития для этого почтенного общества негодяев и мегер, и отдельные комнатки — конуры, сдаваемые за мизерную плату аристократам столичного сброда.

Притаившись за грудой пустых бочек, мы увидели, как страшный горбун, быстро и цепко поднявшись по обледенелой лестнице, погребенной под человеческими экскрементами, ступил в черную галерею грязного, ветхого надворного флигеля и скрылся, отперев огромный замок, за дверью какого-то логовища.

— Ну, теперь мы можем возвращаться, — задумчиво произнес Путилин, не сводя глаз с таинственной двери, скрывшей чудовище-горбуна.

— Ты что-нибудь наметил? — спросил я его.

— Темно… темно… — как и предыдущей ночью, ответил он.

В сыскном управлении Путилина ожидал сюрприз. Лишь только мы вошли, предварительно переодевшись в свое платье, в кабинет, как дверь распахнулась и в сопровождении дежурного агента вошла, вернее, вбежала небольшого роста худощавая пожилая женщина. Одета она была так, как обыкновенно одеваются мещанки или бедные, но благородные чиновницы: на голове ее громоздилось некое поношенное подобие черной шляпы, прикрытое черной же косынкой, сама она была облачена в длинное черное пальто. Лишь только она вошла, как сейчас же заплакала, вернее, заголосила.

— Ах-ах-ах… ваше… ваше превосходительство…

— Что такое? Кто эта женщина? — спросил Путилин агента.

— Мать вчерашней девушки, найденной мертвой у паперти церкви Спаса на Сенной… — доложил служака.

Лицо Путилина хранило бесстрастность.

— Садитесь, сударыня… Да вы бросьте плакать, давайте лучше побеседуем… — пригласил несчастную знаменитый сыщик.

— Да как же не плакать-то?! Дочь единственная… Леночка моя ненагля-а-адная… Видела ее, голубушку…

Из расспросов женщины выяснилось следующее. Она была вдовой скромного канцелярского служителя, умершего от запоя. После смерти кормильца в доме наступила страшная нужда. Она шила, гадала на кофейной гуще, даже обмывала покойников — словом, прилагала все усилия, чтобы «держаться на линии» со своей Леночкой.

— А она раскрасавица у меня была! Характер был гордый, замечательный, можно сказать. И-и! Никто к ней не подступайся! Королева прямо! В последнее время тоже работать начала. Для лавок белье шили мы… Шьет, бывало, голубушка, а сама вдруг усмехнется да и скажет: «А что вы думаете, мамаша, будем мы с вами богатые, помяните мое слово!» Да откуда, говоришь ей, богатство-то к нам слетит, Леночка? А она только бровью соболиной поведет. «Так, — говорит, — верю я в счастье свое…»

Безутешные рыдания продолжали сотрясать вдову-чиновницу.

— А вот какое счастье на поверку вышло! А-а-ах!..

— Скажите, сударыня, ваша дочь часто отлучалась из дома?

— Да не особенно… Когда работу относить надо было…

— Когда в последний раз до трагического случая ваша дочь ушла из дома?

— Часов около семи вечера. Жду ее, жду — нет. Уж и ночь настала. Тоскует сердце. Ну, думаю, может, к подруге какой зашла, ночевать осталась. Ан — и утро! А тут вдруг услышала: девушку нашли мертвой у церкви Спаса. Бросилась туда. Говорят, отвезли уж куда-то. Разыскала. Взглянула — и с ног долой… Моя Леночка ненаглядная…

— Скажите, известно ли вам, что за лифом у вашей дочери были найдены сорок девять тысяч семьсот рублей?

Вдова застыла в оцепенении.

— К… как? Сколько? — обомлела она.

Путилин повторил.

— А… где же деньги? — загорелись глаза у чиновницы.

— У нас, конечно, сударыня.

— А вы… куда их денете? Я ведь мать ее, я — наследница.

Мы невольно улыбнулись.

— Нет уж, сударыня, этих денег вы не наследуете… — ответил Путилин. — Лучше вы скажите: откуда, по вашему мнению, у вашей дочери могла взяться такая сумма?

Вдова захныкала:

— А я откуда знаю, господин начальник!

Путилин сдал вдову на руки своему опытному помощнику. У нее следовало выяснить подробные сведения обо всех знакомых семьи, о тех магазинах, куда «Леночка» сдавала работу. В соответствии с этим целая рать агентов должна была отправиться на розыски по горячим следам. Но я ясно видел, что Путилин распоряжался как бы нехотя, словно не видел целесообразности в тех мерах розыска, которые сам же предпринимал. Я хорошо изучил моего гениального друга. Я чувствовал, что делает он все это скорее ради соблюдения пустых формальностей, для очистки совести.

— Позовите ко мне Х.! — отдал он приказ.

Х. был любимым агентом Путилина — силач, бесстрашный и находчивый.

— Слушайте, голубчик, сейчас мы с вами побеседуем кое о чем, — начал сыщик, затем обратился ко мне: — Поезжай, дружище, домой и жди меня ровно в восемь часов вечера. Сегодня ночью мы продолжим наши похождения. Только отпусти лакея.

Стрелка часов показывала ровно восемь, когда я услышал звонок в прихожей. Я поспешно открыл дверь и попятился, удивленный: первой вошла в мою переднюю… девушка, которую я вчера видел убитой на Сенной площади. Крик ужаса готов был сорваться с моих уст, как вдруг раздался веселый смех Путилина, вошедшего вслед за девушкой.

— Не бойся, дружище, это не привидение, а всего лишь моя талантливая помощница в трудном и опасном ремесле.

— Черт возьми, Иван Дмитриевич, каждый раз ты устраиваешь какую-нибудь необыкновенную шутку! — вырвалось у меня. — Но, боже мой, какой великолепный маскарад! Точь-в-точь она! Одно лицо!

Я, детально осматривавший труп, заметил даже большую черную родинку на левой щеке девушки. Путилин был искусно загримирован, но одет в обыкновенную, сильно поношенную и подранную триковую «тройку».

— А мне в чем ехать? — спросил я.

— Да и так хорошо будет, как есть… Только помни воротник и обсыпь себя мукой или пудрой…

Я исполнил распоряжения моего друга, и через несколько минут мы вышли из квартиры. У ворот нас ждал любимый агент Путилина.

— Все?

— Все, Иван Дмитриевич.

«Малинник», знаменитый вертеп пьянства и разврата, гремел массой нестройных голосов. Если ужасы Вяземки днем были отвратительны, то неописуемые оргии, происходившие по ночам в «Малиннике», казались поистине поразительными. Все то, что днем было собрано, наворовано, награблено, — все вечером и ночью пропивалось, прогуливалось в этом месте. Тут словно бог совершенно отступился от людей, и люди, опившиеся, одурманенные зверскими животными инстинктами, находились во власти сатаны.

Когда мы подошли, стараясь идти не группой, а поодиночке, к этой клоаке, Путилин сказал:

— Барынька, вы оставайтесь здесь, с Х. Мы с доктором войдем сюда и, наверно, скоро вернемся…

Мы зашли в ужасный притон. Первое, что бросилось нам в глаза, была фигура страшного горбуна. Он сидел на стуле, свесив свои страшные изуродованные ноги. Создавалось такое впечатление, будто за столом возвышаются только огромный горб и огромная голова. Лицо горбуна было ужасно. Сине-багровое, налившееся кровью, оно было искажено пьяно-сладострастной улыбкой. На коленях его, если только можно было эти искривленные выпуклости назвать коленями, сидела пьяная девочка лет пятнадцати. Размахивая стаканом с водкой, она что-то кри— чала тоненьким сиплым голоском, но что она кричала — за общим гвалтом разобрать было невозможно.

— Горбун! Дьявол! — доносились возгласы обезумевших от пьянства и разврата людей.

Кто-то где-то хохотал животным хохотом, кто-то рыдал пьяным плачем.

— Назад! — шепнул мне Путилин.

Мы быстро, не успев обратить на себя ничьего внимания, выскочили из этого смрадного вертепа. Я был поражен. Для чего же мы отправились сюда? Какой гениальный шаг рассчитывает сделать мой друг?

— Скорее! — отдал приказ Путилин агенту и агентше, поджидавшим нас.

Нас толкали, отпуская в наш адрес непечатную брань. Кто-то схватил в охапку агентшу, но, получив могучий удар от агента Х., с проклятием выпустил ее из рук.

— Дьявол! Здорово дерется!..

Минуты через две мы очутились перед той лестницей, ведущей на «галдарейку» флигеля, по которой сегодня утром поднимался горбун. Путилин стал взбираться первым. За ним — агент Х., потом — я, последней — агентша-сыщица.

— Может быть, вам что-нибудь известно? — терзаемый любопытством, негромко спросил я девушку.

— Да разве вы его не знаете? Разве он скажет что-нибудь наперед? — ответила она загадочно.

Вот и эта галерея, вонючая, зловонная. В ней было почти темно. Только в самом ее конце из крошечного оконца лился тусклый свет сквозь мутное разбитое стекло, заклеенное бумагой. Перед нами была небольшая дверь, обитая старой-престарой клеенкой. На ней выделялся длинный засов, на нем — огромный висячий замок.

— Начинайте, голубчик! — обратился Путилин к агенту.

Послышался чуть слышный металлический лязг инструментов в руках агента Х.

— А теперь, господа, вот что… — великий сыщик обратился уже к нам. — Если замок открыть не удастся, тогда я немедленно возвращаюсь в «Малинник», а вы… вы караульте здесь. Смотрите, какое тут чудесное помещение.

С этими словами Путилин подвел нас к какой-то конуре, напоминавшей нечто вроде сарая-кладовой. Я приходил во все большее замешательство.

— Иван Дмитриевич, да объясни ты хоть что-нибудь!..

— Тсс! Ни звука! Ну как? — спросил он агента.

— Великолепно! Кажется, сейчас удастся, — ответил Х.

— Ну?

— Готово!

— Браво, голубчик, замечательно сработано! — довольным голосом произнес сыщик.

— Пожалуйте! — раздался шепот агента Х.

— Прошу! — пригласил нас Путилин, показывая на открывшуюся дверь.

Первой вошла агентша, за ней — я. Наш наставник остановился в дверях и обратился к Х.:

— Ну а теперь, голубчик, закройте, вернее, заприте нас на замок тем же образом.

— Как?! — в сильнейшем недоумении и даже с некоторым страхом воскликнул я. — Как?! Вы хотите, чтобы мы оказались заперты в логове того страшного урода?

— Совершенно верно, мы должны быть заперты, дружище… — невозмутимо ответил мой друг. — Постойте, господа, пропустите меня вперед, я немного освещу вам путь.

Путилин полез в карман за потайным фонарем. В эту секунду я услышал звук запираемого снаружи замка. Много, господа, лет прошло с тех пор, но уверяю вас, что этот звук и сейчас стоит у меня в ушах, точно я его снова слышу.

Ледяной ужас охватил все мое существо. Такое чувство испытывает, наверно, человек, которого хоронят в состоянии летаргического сна, когда он слышит, что над ним заколачивают крышку гроба, или осужденный, брошенный в темницу-подземелье, при звуке навеки захлопываемой за ним двери каземата.

— Ну, вот и свет! — проговорил Путилин.

Он держал перед собой небольшой фонарь. Узкая, но яркая полоса света прорезала тьму. Мы очутились в жилище страшного горбуна. Первое, что поражало, был холодный, пронизывающе сырой воздух, пропитанный отвратительным запахом плесени.

— Брр! Настоящий склеп! — произнес Путилин.

— Да, неважное помещение, — согласился я.

Небольшая комната — если только это логово, грязное и смрадное, можно было назвать комнатой — была почти вся заставлена всевозможными предметами, начиная от разбитых ваз и заканчивая пустыми жестяными банками, пустыми бутылками, колченогими табуретами, кусками материи. В углу стояло подобие стола. На всем этом скоплении «богатств» толстым слоем лежали пыль и грязно-бурая паутина. Видно было, что страшная лапа безобразного чудовища-горбуна не притрагивалась ко всему этому в течение многих лет. У стены было устроено нечто вроде кровати — настил из нескольких досок на толстых поленьях, на этих досках — куча отвратительного тряпья, служившего, очевидно, подстилкой и прикрытием уроду.

— Не теряя ни минуты, я должен вас спрятать, господа! — проговорил Путилин.

Он зорко осмотрелся.

— Нам с тобой, дружище, следует быть поближе к дверям, поэтому ты лезь под кровать с этой стороны, а я в последний момент займу вот эту позицию.

И Путилин указал на выступ в этой убогой конуре, образующий как бы нишу.

— Теперь — и это главное — мне надо вас, барынька, устроить. О, от этого зависит многое, очень многое! — загадочно прошептал гениальный сыщик.

Он еще раз оглядел логовище горбуна:

— Гм… скверно… Но делать нечего! Придется вам поглотать пыли и покушать паутинки, барынька. Потрудитесь спрятаться вот за эту пирамидку из всевозможной дряни, — указал Путилин на груду различных предметов. — Кстати, снимайте скорее ваше пальто. Давайте его мне! Его можно бросить куда угодно, лишь бы оно не попадалось на глаза. Отлично… вот так. Ну-ка, доктор, извольте взглянуть на сие зрелище!

Я, уже залезший под кровать, выглянул и испустил сдавленный крик изумления. Передо мной стояла… нет, я не так выразился: не стояла, а стоял… труп Леночки, убитой девушки. С помощью удивительного трико телесного цвета создавалась — благодаря скудному освещению — полная иллюзия обнаженного тела. Руки и ноги казались кровавыми обрубками, вернее — раздробленной кровавой массой. Длинные волосы, смоченные кровью, падали на плечи беспорядочными прядями.

— Правильно? — спросил Путилин.

— Но… это… — заплетающимся языком пролепетал я. — Это черт знает что такое!

На меня, съежившегося под кроватью, нашел, положительно, столбняк. Мне казалось, что это какой-то страшный, тяжелый кошмар, что все происходящее не действительность, а сон. Но увы! Все это происходило наяву и было одной из гениальных задумок И. Д. Путилина, моего друга.

— Ну, по местам! — тихо скомандовал гениальный сыщик, гася фонарь. — Да, кстати, барынька: зажимайте крепко нос, дышите только ртом. Здесь слишком много пыли, а пыль в делах уголовного сыска иногда преопасная вещь… Тсс! Теперь ни звука.

Наступили тьма и могильная тишина. Я слышал, как бьется мое сердце — тревожными, неровными толчками.

Время тянулось страшно медленно. Секунды казались минутами, минуты — часами. Вдруг до моего слуха донеслись шаги человека, приближающегося к двери. Послышалось хриплое бормотание, точно ворчание дикого зверя вперемешку со злобными выкриками, проклятиями. Загремел замок.

— Проклятая!.. Дьявол!.. — совершенно явственно долетали до нас слова.

Лязгнул засов, скрипнула как-то жалобно дверь, и в конуру ввалился человек. Кто он, я, конечно, не мог видеть, но сразу понял, что это страшный горбун. Чудовище было, очевидно, сильно пьяно. Извергая отвратительную ругань, горбун натолкнулся на край своей лежанки, потом отлетел в противоположную стену и направился пошатывающейся походкой в глубь логова.

— Что? Сладко пришлось, ведьма? Кувырк, кувырк… Ха-ха-ха! — вдруг разразился исступленно-бешеным, безумным хохотом страшный горбун.

Признаюсь, я похолодел от ужаса. Вдруг конура осветилась слабым, трепещущим синеватым светом. Горбун чиркнул спичкой и, должно быть, зажег сальную свечу, потому что комната озарилась тускло-красным пламенем.

— Только ошиблась, проклятая, не то взяла! — продолжал рычать горбун.

Он вдруг быстро наклонился, заглянул под кровать и потащил к себе небольшой черный сундук. При мысли, что он меня увидит, кровь заледенела в моих жилах. Я даже забыл, что у меня есть револьвер, которым я могу размозжить голову этому чудовищу. Горбун, выдвинув сундук, дрожащей лапой поставил около него свечку в оловянном подсвечнике и, все так же изрыгая проклятия и ругательства, отпер его и поднял крышку. Свет слабого пламени свечки падал на его лицо. Великий Боже, что это было за ужасное лицо! Клянусь вам, это было лицо самого дьявола!.. Медленно, весь дрожа, он стал вынимать мешочки, в которых сверкало золото, а потом — целая кипа процентных бумаг и ассигнаций. С тихим, захлебывающимся смехом он прижимал их к своим безобразным губам.

— Голубушки мои… Родненькие мои… Ах-хо-хо-хо! Сколько вас здесь… Все мое, мое!..

Человек-чудовище беззвучно хохотал. Его единственный глаз, казалось, готов был выскочить из орбиты. Страшные цепкие щупальца-руки судорожно сжимали мешочки и пачки. Но почти сейчас же из его груди вырвался озлобленный вопль-рычание:

— А этих нет! Целой пачки нет!.. Погубила, осиротила меня!

— Я верну их тебе! — вдруг раздался резкий голос.

Прежде чем я успел опомниться, я увидел, как горбун в ужасе запрокинулся назад. Его лицо из сине-багрового стало белее полотна. Нижняя челюсть отвисла и стала дрожать непрекращающейся дрожью. К нему медленно приближалась, тихо, плавно, словно привидение, девушка-покойница. Ее руки были простерты вперед.

— Ты убил меня, чудовище, но я… я не хочу брать с собой в могилу твоих постылых денег. Они будут жечь меня, не давая покоя моей душе.

Неистовый дикий крик, крик, полный смертельного ужаса, огласил мрачное логовище.

— Скорее! Ползи к двери. Сейчас же вон отсюда, — услышал я сдавленный шепот Путилина.

Я пополз из-под кровати к двери.

— Не подходи, не подходи, исчадие ада!.. — охваченный ужасом, лепетал горбун.

Девушка-покойница все приближалась к горбуну-чудовищу.

— Слушай же, убийца! — загробным голосом говорила девушка. — Там, на колокольне, под большим колоколом, прикрытые тряпкой, лежат твои деньги. Я пришла к тебе с того света, чтобы сказать: поторопись туда скорее, ты свободно пройдешь на колокольню и заберешь эти проклятые деньги, за которые порешил меня такой страшной смертью.

Обезумевший от ужаса, горбун, сидевший к нам спиной, замер. Путилин быстро и тихо, толкнув меня вперед, открыл ногой дверь.

— Беги немедленно что есть силы! Спускайся по лестнице! К воротам!

Я несся что было духу. Оглянувшись, я увидел, что за мной следом летят Путилин и Х. Вдруг из логова горбуна вырвалась белая фигура и с ловкостью акробатки сбежала с лестницы.

— Поздравляю вас, барынька, с блестяще удачным дебютом! — услышал я голос Путилина.

Мы поднимались по узкой винтообразной лестнице Спасской колокольни. Я, еще не успевший прийти в себя после всего пережитого, заметил кое-где фигуры людей. Очевидно, мой гениальный друг заранее отдал известные распоряжения. Фигуры почтительно уступали нам дорогу, затем, после того как Путилин им что-то отрывисто шептал, быстро исчезали. Когда мы вошли на колокольню, было ровно два часа ночи.

— Ради бога, друг, зачем же мы оставили на свободе этого страшного горбуна? — обратился я, пораженный, к Путилину.

Путилин усмехнулся:

— Положим, дружище, он не на свободе. Он кончен, то есть пойман — за ним установлен надзор. А затем… Я хочу довести дело до конца. Знаешь, это моя страсть и моя лучшая награда. Позволь мне насладиться одним маленьким эффектом. Ну, блестящая дебютантка, пожалуйте сюда, за этот выступ! Я — здесь, вы — там!

Мы разместились. В первый раз в своей жизни я был на колокольне. Колокола висели большой темной массой. Вскоре выплыла луна и озарила все вокруг своим трепетным сиянием. Лунный свет заиграл на колоколах, и что-то таинственно-чудное было в этой картине, полной мистического настроения. На лестнице послышались шаги. Кто-то тяжело и хрипло дышал. Миг — и наверху появилась страшная, безобразная фигура горбуна. Озаренная лунным блеском, она, эта чудовищная фигура, казалась плодом больной, кошмарной фантазии. Боязливо озираясь по сторонам, страшный спрут-человек быстро направился к большому колоколу. Тихо ворча, он нагнулся и стал шарить своей лапой…

— Нету… нету… Вот так!.. Неужели ведьма проклятая надула?..

Огромный горб продолжал ползать под колоколом.

— Тряпка… где тряпка? А под ней мои денежки!.. — бормотал человек-зверь.

— Я помогу тебе, мой убийца!

С этими словами из места своего укрытия выступила девушка-труп, помощница Путилина. Горбун испустил жалобный крик. Его опять, как и там, в конуре, затрясло от ужаса. Но это продолжалось одну секунду. С бешеным воплем злобы страшное чудовище одним гигантским прыжком бросилось на мнимую Леночку и сжало ее в своих страшных объятиях.

— Проклятая дочь Вельзевула! Я отделаюсь от тебя! Я сброшу тебя во второй раз!..

Крик, полный страха и мольбы, прорезал тишину ночи.

— Спасите! Спасите!

— Доктор, скорее! — крикнул мне Путилин, бросаясь сам, как молния, к чудовищному горбуну.

Наша агентша трепетала в руках горбуна. Он высоко поднял ее в воздух и ринулся к перилам колокольни. Путилин первый с недюжинной силой схватил горбуна за шею, стараясь оттащить его от перил колокольни. Вот в это-то время некоторые случайно проезжавшие и проходившие в сей поздний час мимо церкви Спаса на Сенной и видели эту страшную картину: озаренный луной безобразный горбун стоял на колокольне, высоко держа в своих руках белую фигуру девушки, которую собирался сбросить со страшной высоты.

Я ударил по ногам горбуна. Он грохнулся навзничь, не выпуская, однако, из своих цепких объятий бедную агентшу, которая была уже в состоянии глубокого обморока.

— Сдавайся, мерзавец! — приставил Путилин блестящее дуло револьвера ко лбу урода. — Если сию секунду ты не выпустишь женщину, я раскрою твой безобразный череп.

Около лица горбуна появилось дуло и моего револьвера. Страшные лапы чудовища разжались и выпустили полузадушенное тело отважной агентши-дебютантки.

Урод горбун до суда и до допроса разбил себе голову в месте заключения в ту же ночь. При обыске его страшного логова в сундуке было найдено… триста сорок тысяч двести двадцать рублей и несколько копеек.

— Скажи, Иван Дмитриевич, — спросил я позже моего друга, — как тебе удалось напасть на верный след этого чудовищного преступления?..

— По нескольким волосам… — усмехнувшись, ответил Путилин.

— Как так?! — поразился я.

— А вот слушай. Ты помнишь, когда незнакомый мне горбун протиснулся к трупу девушки, прося дать ему возможность взглянуть на покойницу? Вид этого необычайного урода невольно привлек мое внимание. Я по привычке быстро-быстро оглядел его с ног до головы, и тут мой взор случайно упал на пуговицу его полурваной куртки. На пуговице, зацепившись, висела целая прядка длинных волос. Волосы эти были точно такого же цвета, что и волосы покойной.

В то время, когда я поднимал холст с лица покойницы, то незаметным и ловким движением сорвал локон с пуговицы. При вскрытии я сличил эти волосы. Они оказались тождественными. Если ты примешь во внимание, что я, узнав, что девушка разбилась со страшной высоты, поглядел на колокольню, а затем выяснил, что горбун — постоянный обитатель церковной паперти, то… то ты несколько оправдаешь мою смелую уголовно-сыскную гипотезу. Но это еще не все. Я выяснил, что горбун богат, кроме того, он пьяница и развратник. Тогда, мой друг, мне все стало ясно. Я выработал свою особенную линию, которую я называю мертвой хваткой.

— Что же тебе стало ясно? Как ты провел нить между горбуном и Леночкой?

— Чрезвычайно легко. Показания ее матери пролили свет на характер Леночки. Она безумно хотела разбогатеть. Ей грезились наряды, бриллианты, парадные выезды. Я узнал, что она работала на лавку, расположенную близ церкви Спаса. Разве удивительно, что она, прослышав про богатство и женолюбие горбуна, решила его пощипать? Сначала, пользуясь своей красотой, она вскружила безобразную голову чудовища. Это было время флирта. Овладев всецело умом и сердцем горбуна, она безбоязненно рискнула прийти в его логово. Там она отыскала и похитила эти сорок девять тысяч рублей. Горбун узнал об этом, и… любовь к золоту победила любовь к женской красоте. Он решил жестоко отомстить, что и сделал.

Я сидел с моим другом Путилиным в его кабинете, и мы вели задушевную беседу о последних чудесных событиях в жизни криминального Петербурга. В дверь постучались, и на приглашение Путилина войти перед нами выросла фигура дежурного агента.

— Вас хочет видеть по не терпящему отлагательства делу купец Вахрушинский, ваше превосходительство… — доложил агент.

— Вахрушинский?.. — удивленно поднял бровь Путилин. — Это кто же, не тот ли миллионер?

— Должно быть, он.

— Просите его войти.

Через секунду в кабинете появился высокий, тучный, кряжистый, как дуб, старик. Если бы густая шевелюра и длинная роскошная борода не были белы как лунь, его нельзя было бы назвать стариком — так свеж был румянец на его полных щеках, еще не тронутых морщинами, таким молодым блеском сверкали его красивые глаза. Одет посетитель был в очень длинный, из дорогого сукна сюртук и в лакированные высокие сапоги гармошкой. На шее его и на груди красовались регалии — несколько медалей и два креста-ордена.

«Какой великолепный образчик именитого, честного торгового человека!» — подумал я.

— Я к вам, ваше превосходительство… — взволнованно начал наш гость.

— Господин Вахрушинский?

— Так точно. Сила Федорович Вахрушинский, потомственный почетный гражданин, купец первой гильдии и кавалер…

— И очень щедрый благотворитель. Я много слышал о ваших крупных пожертвованиях на богоугодные дела, господин Вахрушинский. Прошу вас, садитесь. Чем могу служить?

Вахрушинский сел, при этом бросив на меня косой взгляд.

— Не беспокойтесь, господин Вахрушинский, — поймав этот взгляд, проговорил Путилин. — Это мой ближайший друг, доктор Z., прошу познакомиться. Он — мой верный спутник во многих темных и запутанных расследованиях. В его присутствии вы можете говорить совершенно спокойно и откровенно. Но если почему-либо вам нежелательно…

— Ах, нет, в таком случае очень рад, мне очень приятно! — пожал мне руку купец-миллионер.

Путилин выжидательно посмотрел на него.

— Такое дело у меня, ваше превосходительство, что и ума не приложу, как сказать. Горе на меня свалилось непосильное: сын мой единственный, наследник мой пропал!

Голос старика-красавца задрожал. Он судорожно схватился за красную ленту с медалью, словно она сдавливала его горло.

— Я вижу, — проговорил знаменитый сыщик, — что вы очень взволнованы. Очевидно, вам будет трудно связно рассказать мне о постигшем вас несчастье. Поэтому будьте добры, отвечайте подробно на мои вопросы.

— И верно… я сам не свой… — с болью в голосе проговорил именитый купец.

— Сколько лет вашему сыну? — начал допрос мой друг.

— Двадцать четыре.

— Холост или женат?

— Холост… хотя одно время был как бы на положении жениха.

— Когда исчез ваш сын? — продолжил свои расспросы знаменитый сыщик.

— Дней пять тому назад. Я сначала думал, что он вернется, мало ли, думаю, куда отлучился, а вчера старший приказчик вдруг передал мне письмо. Прочел — от него!

— Письмо с вами?

— Так точно. Вот оно. — И миллионер протянул Путилину листок и конверт из дешевой сероватой бумаги.

Вот что содержалось в послании:

Путилин задумчиво повертел записку в руках.

— Скажите, пожалуйста, вы не замечали каких-нибудь странностей в характере вашего сына?

— Как сказать? Особенного ничего. Тихий, скромный, вином не баловался, насчет женского пола до удивительности воздержан был. Любил книжки читать духовного, божественного содержания.

— В вашем доме появлялись странники и странницы?

— Когда жена-покойница была жива, она их принимала. С Афона, от разных монастырей. А после ее кончины я положил этому конец, потому что, скажу откровенно, не люблю я этих ханжей. Лукавые они праведники.

Купец-миллионер вдруг поднялся и чуть ли не в ноги поклонился Путилину.

— Ваше превосходительство! Господин Путилин! Явите божескую милость, разыщите моего сына! Подумайте, ведь он единственный у меня, ему, помирая, все дело передать хотел. Радовал он меня нравом своим примерным, денно и нощно благодарил я Создателя за него! Ничего не пожалею: озолочу агентов ваших, миллион пожертвую на богадельни, разыщите только его! Образумлю его, может, и переменится парень. Вы вон ведь орел какой! Каких только дел не раскрыли! Помогите же бедному отцу!.. К вам обращаюсь, не хочу дело предавать полицейской огласке… — И Вахрушинский нудно зарыдал тяжелым мужским рыданием.

— Голубчик… бросьте… не надо так отчаиваться… может быть, и отыщем вашего сына! — в чрезвычайном волнении проговорил Путилин. — Я сам, лично, приму участие в вашем деле. Вот что: сейчас я должен поехать к вам домой и тщательно осмотреть комнату вашего сына.

Лицо старика-красавца осветилось радостной, почти детской улыбкой.

— Лошадки мои меня тут дожидаются. Живо доставлю вас, благодетель, в мой домишко!..

Домишко Силы Федоровича Вахрушинского оказался настоящим дворцом. Мы прошли анфиладой роскошно убранных комнат, сверкающих позолотой. Миновав несколько коридоров и спустившись по маленькой лестнице, мы очутились в совсем ином царстве. Тут обстановка царила серенькая, мещанско-купеческая. Пахло постным маслом, щами.

— Это у вас черная половина? — спросил Путилин.

— Точно так, ваше превосходительство. А вот и комната сына моего.

В ту минуту, когда мы собирались войти в нее, дверь ее быстро распахнулась, и на пороге появилась фигура седого старичка.

— Ты что здесь делал, Прокл Онуфриевич? — спросил его Вахрушинский.

— Да горенку Дмитрия Силыча прибирал… — слегка дребезжащим высоким голосом ответил старик, бросив на нас удивленный взгляд голубоватых выцветших глаз, и быстро скрылся в темных закоулках коридора.

Комната молодого Вахрушинского отличалась поразительно скромным убранством. Простой дере— вянный стол, на котором аккуратной стопочкой, в порядке, лежали синие тетради. Над столом — такая же простенькая полочка, на ней — книги в темных переплетах. В углу — кровать, накрытая дешевым шерстяным одеялом. Иконы в углу, стул с продранной клеенкой — вот и вся обстановка.

— Ого, ваш сын — настоящий отшельник! — произнес Путилин, зорко оглядывая комнату-келью молодого миллионера.

— Господи, я ведь предлагал ему золото и всяческую роскошь. Не захотел! Ничего лишнего мне, говорит, не надо, папаша. От прихотей грех заводится.

Путилин принялся разглядывать книги, тетради. Вдруг, рассматривая одну из тетрадей, он быстро повернулся к почтенному купцу и спросил его:

— Скажите, пожалуйста, у вас по средам и пятницам подают постное?

— Да-с! — ответил удивленный Вахрушинский.

— Ну, а могу я узнать, что у вас, например, сегодня варили на горячее слугам и приказчикам?

Лицо негоцианта приняло чрезвычайно глупое выражение: оно попросту окаменело от удивления.

— Сейчас узнаю, ваше превосходительство! — только и смог пролепетать он, быстро выходя из комнаты.

— Прости меня, Иван Дмитриевич, — начал я, подходя к своему другу, который быстро вырвал половину страницы из тетради, — что я в самом начале вмешиваюсь в твое расследование. Но скажи, ради бога, неужели горячее может играть какую-нибудь роль в деле поиска пропавшего единственного наследника и любимого сына миллионера?..

— Как всё — нет, а как частность — да… — усмехнулся мой гениальный друг.

— Сегодня варили щи, ваше-ство… — проговорил купец-миллионер, входя в комнату своего сына, исчезнувшего необъяснимым, таинственным образом.

— С грибами? — спросил Путилин.

— А… а откуда вы это знаете? — удивленно спросил Вахрушинский.

— Не о том речь, голубчик. Скажите, кто это сейчас, при нас, вышел из комнаты вашего сына? Это ваш старший приказчик?

— Вы воистину кудесник, ваше превосходительство! — вырвалось у старика купца восторженное восклицание. — Правду изволили сказать: это мой старший приказчик.

— Пригласите его сюда!

Путилин зажег свою лампу-фонарь, свой знаменитый потайной фонарь, и спрятал его в кармане. По дому уже растекались темные сумерки короткого зимнего дня.

— Скажите, пожалуйста, любезный Прокл Онуфриевич, — обратился Путилин к вошедшему старичку, — кто доставил вам письмо от исчезнувшего молодого хозяина Дмитрия Силыча?

— Да какой-то неизвестный не то мужик, не то парень. Сунул мне в руку — и давай деру!..

— Так-с… А вы лицо этого таинственного посланца не разглядели?

— А именно-с? — насторожившись, почтительно спросил тот.

— Он был с бородой или без бороды?

— Не приметил-с… — сказал старший приказчик.

Путилин быстро вытащил из кармана фонарь и направил луч света на лицо старого приказчика.

— И ни одного гнуса не заползало в дом в то время, когда вам, любезный, передавали письмо? — прогремел вдруг Путилин громовым голосом.

От неожиданности и я, и хозяин-миллионер вздрогнули и даже привстали со своих мест. Старший приказчик, седенький старичок, отпрянул от знаменитого сыщика.

— Виноват-с… Невдомек мне, о чем изволите спрашивать…

— Больше ничего… Ступайте, голубчик… — мягко ответил Путилин.

После этого Иван Дмитриевич долго сидел, задумавшись.

— Скажите, пожалуйста, господин Вахрушинский, вы вот давеча говорили мне, что сын ваш какое-то время считался почти женихом. Что это за история с его сватовством? Кто была его невеста?

— А вот, извольте видеть, как дело обстояло. Около года назад отправился сын мой по торговым делам на Волгу. Пробыл он там порядочно времени. Познакомился в Сызрани со вдовой купчихой-миллионершей Обольяниновой и с ее единственной дочерью красавицей Аглаей Тимофеевной. Вернулся. Сияет весь от радости. Поведал о знакомстве. Я сразу смекнул, в чем дело. Вскоре прибыли в Питер и Обольянинова с дочкой. Поехал я к ним, стал в доме бывать. Однажды сын меня и спрашивает: «Отец, дашь свое родительское согласие на мой брак с Аглаей Тимофеевной?» Дам, отвечаю, с радостью. Однако вдруг все дело круто изменилось: перестал сын бывать у волжской купчихи, стал темнее тучи. Вижу, тоска его так и терзает, душу не отпускает. Стал я допытываться о причине происходящего. Отмалчивается или на пустяки разговор переводит. А ночи почти все напролет ходит по комнатке этой, охает, вздыхает, то молиться начинает, то плачет. А теперь, как уже известно вашему превосходительству, и вовсе исчез…

— Скажите, с момента исчезновения вашего сына вы не бывали больше у волжской купчихи и ее дочки?

— Нет-с. Что мне у них делать?..

— У них есть какое-нибудь торговое дело?

— И не одно. И мануфактурное, и железное, и рыбное.

— Отлично. Поскольку мне хотелось бы увидеть бывшую невесту вашего сына, то мы сейчас устроим вот что: вы меня отвезете к Обольяниновым и представите им как крупного петербургского промышленника. Доктора мы можем выдать за моего доверенного управляющего.

— Слушаю-с, ваше превосходительство! — живо ответил Вахрушинский.

— Это их собственный дом? — спросил Путилин, когда мы остановились перед великолепным каменным особняком близ церкви Иоанна Предтечи.

— Нет-с, это дом их тетки, петербургской богатейки.

Дверь нам открыла пожилая женщина с понурым видом, одетая во все черное.

— Здравствуйте, Анфисушка, дома ваши-то?

— Дома-с… — ответила женщина в черном. — Пожалуйте.

— Так вы скажите самой-то, что приехал, дескать, Сила Федорович с двумя промышленниками о деле поговорить.

Мы быстро разделись и вошли в залу. Тут не было той кричащей роскоши, что царила в доме у Вахрушинского, но, однако, обстановка казалась богатой. Не успели мы присесть, как дверь из какой-то соседней комнаты распахнулась, и вошла девушка. Очевидно, она не ожидала нас здесь увидеть, потому что громко вскрикнула от удивления и испуга.

Одета она была довольно необыкновенно. Длинный, светло-лилового цвета бархатный сарафан облегал ее роскошную, пышную фигуру. На груди сверкали ожерелья из всевозможных драгоценных камней. Руки были все в кольцах. На голове — простой коленкоровой белый платок, низко опущенный на лоб. Из-под него выглядывало красивое, удивительно красивое лицо. Особенно замечательны были глаза: огромные, черные, дерзко-властные.

— Простите, Аглая Тимофеевна, мы, кажется, вас напугали? — направился к ней Вахрушинский. — Неужели Анфисушка не предупредила? Мы к мамаше, по торговому делу. Позвольте представить вам незваных гостей.

Путилин, назвав меня и себя вымышленными купеческими фамилиями, низко и почтительно поклонился красавице в сарафане.

— Очень приятно… — раздался ее певучий голос.

Она все еще пребывала в сильном замешательстве. Путилин, удивительно ловко подражая купеческому говору и даже упирая на «о», стал сыпать кудреватые фразы. Я видел, что он не спускает пристального взора с лица красавицы, но главное — с белого коленкорового платка, покрывавшего ее голову.

— Эх, Аглая Тимофеевна, сразу видно-с, что вы с Волги-матушки, с нашей великой поилицы-кормилицы!

— Почему же это видно? — усмехнулась молодая Обольянинова.

— Да как же-с? Я и сам на Волге жил. Где в ином месте можно сыскать такую расчудесную красоту? Вы извините меня, я человек уж немолодой, комплиментом обидеть не могу. А потом и наряды-с: у нас теперь в Питере все норовят по-модному, а вы-с вот в боярском сарафане. Эх, да ежели бы к нему кокошничек вместо белого платочка…

Быстрым, как молния, движением девушка сорвала с головы коленкоровый платок. Я заметил, как сильно дрожат ее руки.

— Извините… я совсем забыла, что в утреннем наряде щеголяю…

Глаза ее сверкнули. Губы тронула тревожная усмешка. Женщина в черном, Анфисушка, явилась и доложила, что «сама» извиняется, что из-за недомогания не может нас принять.

— Ничего-с, в следующий раз заглянем! — проговорил Путилин.

Когда мы вышли, он обратился к Вахрушинскому:

— Вот что я вам скажу: дело ваше далеко не легкое. Однако надежды не теряйте. Помните только одно: вашего сына нужно как можно скорее отыскать. Он в серьезной опасности.

Возвращаясь к себе, Путилин был хмур и задумчив.

— Белый или черный… Черный или белый… Гм… — бормотал он себе под нос.

Я не проронил ни слова, потому что хорошо знал привычку моего гениального друга говорить с самим собой.

— Скажи, пожалуйста, — вдруг громко обратился он ко мне, — тебе никогда не приходила мысль, что черный ворон может обратиться в белого голубя?

Я уставился на Путилина во все глаза:

— Бог с тобой, Иван Дмитриевич: ты задаешь такие диковинные вопросы…

На другой день, часов около четырех, ко мне приехал Путилин. В руках он держал чемодан, под шубой я заметил перекинутый через плечо ремень дорожной сумки.

— Я не мог предупредить тебя раньше, потому что был по горло занят. Если тебе улыбается мысль совершить со мной одно путешествие…

— Куда?

— В Москву. Но поторопись. До отхода поезда остается совсем немного времени.

Я наскоро уложил чемодан, и через час мы уже сидели в купе первого класса. Утомительно долгой дорогой (тогда поезда ходили куда медленнее, чем теперь) Путилин не сомкнул глаз. Просыпаясь, я заставал его за просматриванием каких-то бумаг-донесений. Откинувшись на спинку дивана, он что-то бормотал себе под нос, словно заучивая необходимое наизусть.

— Ты бы отдохнул, Иван Дмитриевич… — несколько раз обращался я к нему.

— Некогда, голубчик! Надо зубрить особую тарабарщину.

— Скажи, мы едем по тому таинственному делу об исчезновении сына купца?

— Да. Ах, кстати, я забыл тебе сказать, что сегодня по этой же дороге, но несколько раньше нас, проследовали знакомые тебе лица.

— Кто именно? — удивился я.

— Старший приказчик Вахрушинского и красавица в бархатном сарафане с белым платочком на голове.

— Как? Откуда ты это узнал?

Путилин расхохотался:

— Прости, но ты говоришь глупости! Ты вот называешь меня русским Лекоком. Какой же я был бы Лекок, если бы не знал того, что мне следует знать?

— И какова же причина их столь внезапного отъезда?

— У первого — желание как можно скорее спасти от опасности своего молодого хозяина, у второй… как бы тебе получше объяснить?.. Ну, загладить свой промах с белым коленкоровым платочком, что ли…

— Стало быть, этот приказчик будет помогать тебе в деле розыска молодого Вахрушинского?

— О да! И очень… — серьезно проговорил мой гениальный друг, этот великий русский сыщик. — А теперь не мешай мне, спи.

Сквозь полудрему, овладевшую мной из-за мерного покачивания поезда, до меня доносилось бормотание Путилина:

— По пиво духовное… По источника нетления…

«Что за чертовщину несет мой знаменитый друг?!» — неотвязно преследовала меня докучливая мысль.

Подъезжая к самой Москве, Путилин мне сказал:

— Из многих дел, свидетелем которых ты был, это — одно из наиболее опасных. Если меня не разорвут в клочья, я окончательно уверую в свою счастливую звезду.

К моему удивлению, лишь только поезд подошел к платформе, как мы увидели направлявшегося нам навстречу Х., любимого агента знаменитого сыщика. Путилин о чем-то отрывисто его спросил, и мы все вместе тронулись в гостиницу для приезжих, оказавшуюся чрезвычайно грязным заведением и находившуюся на одной из окраин тогдашней патриархальной Москвы.

— Почему тебе пришла фантазия остановиться в этом вертепе? — спросил я Путилина.

— Так надо… — ответил он.

Несмотря на то что уже наступил вечер, мой друг отправился куда-то в сопровождении агента Х. и вернулся далеко за полночь. Поздним вечером второго дня нашего пребывания в Москве (в течение всего этого времени Путилин почти не бывал дома) он вытащил чемодан и, порывшись в нем, достал из него какое-то странное облачение.

— Необходимо, доктор, немного преобразиться. Сегодня мне предстоит нанести весьма важный визит.

— Мне? — спросил я с легким укором. — Но отчего же не нам?

— Увы, мой друг, на этот раз я никого не могу взять с собой туда, куда собираюсь. Дай бог, чтобы хотя бы мне одному удалось туда проникнуть!

— Стоило мне тогда понапрасну тащиться в Москву… — недовольно проворчал я.

— Не говори так. Ты и мой милый Х. — вы можете мне оказать существенную помощь. Слушайте. Пока я окончательно не убедился в правильности своего предположения, я по многим соображениям не хочу обращаться за содействием к моим московским коллегам. Вдруг знаменитый гастролер оскандалится! Конфуз выйдет… Я оставлю вас неподалеку от того места, куда постараюсь проникнуть. У меня есть сигнальный свисток с очень резким звуком. Если вы его услышите, можете с револьверами наизготовку немедленно бросаться ко мне на помощь. Кстати, голубчик Х., вот вам приблизительный план.

И Путилин подал агенту листок бумаги, на котором было что-то начертано.

Перед тем как надеть пальто, в каких обыкновенно ходят мещане, Путилин облачился… в белый плащ-хитон с изображением красных чертей.

— Это что такое? — попятился я от него.

— Мантия Антихриста, любезный доктор! — тихо рассмеялся Путилин. — Кто знает! Быть может, она избавит меня от необходимости прибегать к револьверу. Последнее было бы весьма нежелательно. Ну, а теперь в путь!

Была половина двенадцатого, когда мы покинули нашу затрапезную гостиницу и углубились в глухие улицы и переулки этой удаленной от центра московской слободы. Темень стояла страшная. Не было видно ни зги. Улицы были совершенно безлюдны. Только время от времени откуда-то из-за заборов доносились злобный неистовый лай и вой цепных собак. Вскоре мой отважный друг замедлил шаг.

— С минуты на минуту мы подойдем к нужному месту.

Перед нами, на левой стороне улицы, черной массой высился дом, за ним тянулся ряд построек. Все это скопление сооружений было обнесено высоким дощатым забором.

— Ну-с, господа, я встану здесь, у ворот. Вы переходите на другую сторону. Вы помните, Х., тот забор, окружающий пустырь, который мы с вами вчера осматривали?

— Еще бы, Иван Дмитриевич! — с готовностью ответил агент.

— Ну, так вы с доктором за ним и притаитесь.

Время тянулось медленно. Где-то послышался крик первых петухов. Почти одновременно с их криком на пустынной улице стали вырисовываться темные силуэты людей. Они крадучись, боязливо подходили к воротам таинственного дома, в котором не светилось ни малейшего огонька.

Поскольку, господа, я люблю рассказывать связно и последовательно, то позвольте мне теперь продолжить историю со слов самого великого сыщика — Ивана Дмитриевича Путилина. Вот что он поведал мне о своем смертельно опасном посещении этого таинственного дома.

Я, рассказывал он, зорко вглядывался в ночную тьму. Лишь только я увидел приближающихся людей, как сейчас же трижды постучал в ворота.

— Кто там? — раздался тихий голос.

— Человек божий… — так же тихо ответил я.

— А куда путь держишь?

— К самому батюшке Христу.

— А почто?

— По пиво духовное, по источник нетления.

— А сердце раскрыто?

— Любовь в нем живет.

— Милость и покров. Входи, миленький!

Ворота, или, вернее, калитка в воротах распахнулась, и я быстро направился внутрь, пробираясь по узким переходам в особую пристройку к нижнему этажу, выдвинувшуюся своими тремя стенами во двор и представлявшую из себя нечто вроде жилого летнего помещения. Тут, занимая почти все пространство пристройки, был навален всевозможный домашний скарб.

Услышав за собой шаги, я спрятался за ткацким станком. Мимо меня прошел высокий детина. Подойдя к углу, он быстро поднял крышку люка и скрылся в нем. Через минуту молодец вылез оттуда.

— Еще никого из деток там нет… — довольно громко пробормотал он, выходя из пристройки.

Быстрее молнии бросился я к этому люку. Дверца его теперь была открыта. Я спустился по узкой лесенке и попал в довольно обширную подземную комнату, слабо освещенную и разделенную дощатой перегородкой на две части. Там не было ни души.

Я быстро вошел в смежную, еще более просторную и ярко освещенную паникадилом подземную комнату. Тут тоже никого не было. В переднем углу, перед божницей, с завешенными пеленой иконами стоял большой, накрытый белоснежной скатертью стол с крестом и Евангелием посередине.

Я стремительно забрался под него. К моему счастью, он был на простых ножках, без перекладины, так что я спокойно уместился под ним. Но из-за спадавшей почти до пола скатерти я не мог ничего увидеть! Тогда я осторожно прорезал в скатерти маленькую дырочку, в которую и устремил лихорадочно-жадный взор. Не прошло и нескольких минут, как в странную, таинственную комнату стали входить люди обоего пола в необычных облачениях. Эти люди были одеты в длинные белые коленкоровые рубахи до пят.

— Христос воскресе!

— Свет истинный воскресе!

— Сударь-батюшка воскресе!

— Царь царям воскресе! — посыпались странные взаимные приветствия.

Я не буду тебе сейчас за недостатком времени рассказывать подробно все, что делали эти субъекты. Скажу только, что вдруг я побледнел и задрожал от радости. Я увидел среди собравшихся изуверов старшего приказчика и Аглаю Тимофеевну. И один, и другая были одеты в такие же белые рубахи. Красавицу Обольянинову все величали, помимо «сестрицы», еще и титулом «Богородица».

Затаив дыхание, я смотрел на старшего приказчика. Лицо его было ужасно! Глаза, в которых полыхало пламя бешенства, казалось, готовы были испепелить всю собравшуюся здесь обезумевшую братию.

— И тако реку: бых среди вас, но ушед аз есмь, во новый Сион тайного белого царя путь продержал, яко восхотев плодов райских вкусить в кипарисовом саду… — загремел вдруг старый изувер.

Он быстро уселся на пол и, точно одержимый бесами, стал бить себя в грудь кулаками. Страшная комната и страшные люди в белых рубахах содрогнулись, замерли, затаив дыхание. Сотни воспаленных глаз, в которых бушевало сектантское безумие, устремились на того пророка, который, по его словам, был когда-то среди них, но теперь ушел в какой-то таинственный кипарисовый сад.

— И паки реку: проклятию, треклятию и четвероклятию подлежит всяк женолюбец! Ужли не читали вы: «Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли, не от сластей ли ваших, воюющих во удех ваших?» Рази не сказано: «Да упразднится тело греховное» и паки: «Умертвите уды ваша, якоже блуд, нечистоту, страсть и похоть злую; оне блуд и есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну огненную». «Погубится душа от рода своего у того, кто не обрежет плоти крайней своей в день осмый!» А вспомните, детки, что вещает пророк Исайя: «Каженникам лучшее место сынов и дщерей дается». Апостолы вещают: «Неоженившийся печется о господних, как угодить Господеве, а оженившийся печется о мирских, как угодить жене». Вникните и рассудите, детки, куда ведет вас ваше жало греховное, ваш змий-похотник? На погибель вечную, на погибель! Зане глаголено: «Блудники и прелюбодеи и осквернители телесем своих отыдут во огнь негасимый навеки. И горе им будет, яко никто же им не подаст воды, когда ни ороси глава их, ниже остудит перст един рук их, ни паки угаснет или переменит течение свое река, или утишатся быстрины реце огненней, но вовеки не угаснет никогда же».

Старший приказчик-изувер вскочил. Его всего трясло, лицо стало багровым.

— Гляньте, как живете вы, что вы делаете?! Вожделение содомское, плотское похотение, лобзание и осязание, скверное услаждение и запаление — вот ваши утехи, ваши боги. Аще реку вам: не заглядывайтесь, братья, на сестер, а сестры — на братьев! Плоть ибо взыскует плоть, вы же духовное есте и, яко сыны света, вослед батюшки Искупителя тецыте, истрясая в прах все бесовские ополчения. Бойтесь, страшитесь! Трепещите! Накроет вас земля и прочие каменья за ваше к вере нераденье!

Несколько минут после этой странной сектантско-бесовской проповеди в ритуальной комнате царило гробовое молчание. Все были подавлены, поражены, словно пригнулись. Но… прошли эти минуты, и при пении «Дай к нам, Господи, дай к нам Иисуса Христа» все словно чудом преобразились. Куда подевались страх на лицах, понурость, смирение! В глазах этих чудовищ в человеческом обличье засверкали прежние безумные огоньки. Мужчины стали приближаться к женщинам.

Клубы кадильного дыма стали обволакивать комнату, фигуры сектантов. Вся комната наполнилась как бы одним общим порывистым горячим дыханием. Чувствовалось, что то безумие, которое властно держит в своих цепких объятиях эту массу людей, вот сейчас, сию минуту должно прорваться и вылиться во что-нибудь отвратительное, гадкое, страшное. И действительно, так и случилось.

Я увидел, как около красавицы-волжанки — купеческой дочери — завертелся на одной ноге рыжий детина. Вдруг вся масса сумасшедших закружилась, завизжала, затопала и, подобно урагану, понеслась друг за дружкой вкруг, слева направо. Страшная комната задрожала. Отрывочные слова песни, ужасный топот босых ног о пол, шелестение взвивающихся вокруг разгоряченных тел, подолов, рубах, свист мелькавших в воздухе платков и полотенец — все это образовало один нестройный, страшный, адский гул. Казалось, в одном из кругов ада дьяволы и дьяволицы справляют свой бесовский праздник.

— Ай, Дух, ай, Дух! Царь Дух! Бог Дух! — гремели они.

— О, Ега! О, Ега! Гоп-та! — исступленно кричали другие.

— Накати! Накати! Благодать накати! — захлебывались третьи.

— Отсеките уды раздирающая и услаждающая, да беспечалие примите! Струями кровей своих умойтесь, и тако с Христом блаженны будете! Храните девство и чистоту! Неженимые — не женитесь, а женимые — разженитесь! — высоким и тонким, бабьим голосом до ужаса страшно кричал старший приказчик. — Отсеку! Отсеку! Печать царскую наложу! В чин архангельский произведу! Божьим знаменем благословлю! Огненным крестом окрещу! Кровь жидовскую спущу!

Но старика приказчика теперь плохо слушали. За общим гвалтом, за этим диким ужасным воем его слова терялись. Едва ли не один я был тем, кто их слышал. Огни вдруг стали притухать. Я увидел, как бесновато скачущий перед Аглаей Обольяниновой рыжий парень в белой рубахе исступленно схватил ее в свои объятия и повалил на пол.

Времени терять было нельзя. Я решил уйти, воспользовавшись всеобщим безумием, ибо началась отвратительная по своему бесстыдству оргия. Я тихонько выбрался из-под стола и пополз по направлению к входной двери, в комнату, откуда можно было выбраться через люк. Благополучно миновав — благодаря полутьме — это пространство, я бросился к лестнице люка и быстро поднялся по ней. Но, как только я попал в верхнюю пристройку, передо мной выросла огромная фигура.

— Стой! Откуда? Почему до пролития благодати? — раздался свистящий шепот.

Я почувствовал, как железная по силе рука схватила меня за шиворот.

— Сатана бо есмь![4] Сатана бо есмь! — дико вскрикнул я и, быстро выхватив свой фонарь, направил свет его на лицо державшего меня.

Я забыл сказать, что пальто свое я снял и спрятал за ткацким станком, так что стоял теперь перед ним в своей мантии Антихриста. Страшный крик ужаса вырвался из груди могучего детины. Он отпрянул от меня и застыл.

— Свят, свят, свят!.. Сатана, дьявол… Чур меня!..

— Погибнешь! — грянул я и быстрее молнии бросился бежать к воротам.

Стражник, прислуживающий около них, при виде развевающейся белой фигуры с изображением красных чертей, мчащейся с фонарем, бросился лицом на землю. А остальное вы знаете.

Да, остальное мы знали, я и агент Х., чуть ли не три часа стоявшие и мерзнувшие под прикрытием забора. Мы видели, как около трех часов ночи из ворот таинственного дома выскочила белая фигура.

— Это он! — шепнул мне агент Х.

Мы бросились к белой фигуре, которая действительно оказалась Путилиным. Агент накрыл его своим пальто. Мы не шли, а бежали и вскоре очутились в нашей гостинице.

Таков был рассказ Путилина о его приключениях. Стрелка часов показывала около шести утра. Путилин был спокоен, хотя немного бледен. Мы с агентом Х. слушали все это, затаив дыхание.

— Вот что, голубчик, сию минуту летите на телеграф и сдайте эти депеши! — распорядился Путилин, обращаясь к агенту.

Он быстро набросал несколько слов на двух листках бумаги, вырванных из записной книжки. Когда мы остались одни, Путилин подошел ко мне и сказал:

— Запомни на всю свою жизнь, что я никогда не испытывал такого леденящего кровь ужаса, какой испытал несколько часов тому назад. Я, закаленный в сыскных боях, был близок к обмороку.

— Скажи, есть ли смысл в таком безумном риске?

— Как посмотреть на этот вопрос… — загадочно ответил он.

— Но ты ведь разыскиваешь сына миллионера?

— Да.

— Какое это имеет отношение к нему?

— Никакого. И, представь, в то же время — огромное. Ты знаешь мою кривую? Если она вывезет меня завтра, я буду триумфатором. Я упрям. Я, если хочешь знать, скорее упущу дело, чем разрушу эту кривую. Но мне кажется, что я не ошибаюсь в данном случае.

— Стало быть, завтра предстоит похождение…

— Решительнее сегодняшнего… — усмехнулся Путилин. — Честное слово, или завтра в одиннадцать часов вечера твой друг совершит подвиг, или московские сыщики будут смеяться над знаменитым Путилиным, богом русского сыска. Дай мне рюмку коньяка. Я чувствую себя прескверно… Сейчас засну.

Действительно, минут через десять послышалось мерное похрапывание Путилина, не спавшего почти трое суток.

На другой день Путилин исчез еще утром. Уходя, он бросил нам:

— Я вернусь ровно в семь часов вечера.

Признаюсь, я провел отвратительный день. Мысль о том, что сегодня ночью должен разыграться финал таинственной истории, не давала мне покоя. «А если вместо успеха — полное фиаско?» — проносилось в моей голове.

Мы с милейшим Х. передумали и переговорили немало. Ровно в семь часов вернулся Путилин.

— Телеграммы нет?

— Есть, — ответил я, подавая ему полученную около трех часов дня депешу.

Путилин быстро проглядел ее и протянул мне. Вот что значилось в ней:

— Сию же минуту, голубчик, летите на вокзал и встретьте его! — отдал Путилин приказание агенту. — Везите его сюда.

Когда мы остались одни, я спросил его:

— Мы его будем ожидать?

— Да. Но только до девяти часов. Если поезд задержится, Х. доставит Вахрушинского вот туда. — И Путилин наскоро набросал несколько слов агенту.

— Ну что, доктор, сегодня ты хочешь сопровождать меня в моем походе?

— Ну разумеется! — ответил я, ликуя.

— Отлично, отлично! — потер руки великий сыщик.

— Ты сегодня без переодеваний? Без своей страшной мантии?

— Да. Сегодня это не потребуется… — усмехнулся он.

В половине девятого дверь нашего номера распахнулась, и в нее ураганом влетел старик миллионер. Он так и бросился к Путилину.

— Господи! Ваше превосходительство, неужели нашли?

— Пока еще нет. Но, кажется, напал на след… — уклончиво ответил мой гениальный друг. — Я вызвал вас так спешно потому, что, может быть, вы мне понадобитесь… Слушайте, Х., вы помните тот трактир, где мы были?

— Конечно.

— Так вот, вы отправитесь туда вместе с господином Вахрушинским. Там находится переодетая полиция. Пароль — «белый голубь». Как только явитесь туда, сейчас же возьмите с собой пять человек и оцепите с соблюдением самых строгих предосторожностей ту часть сада, которую я вам показывал. Ждите моего сигнального свистка и тогда бросайтесь немедленно. Пора, господа, двигаться! Мы поедем с доктором.

Нас ожидали сани, быстро помчавшие нас по столь же безлюдным, пустынным улицам. Мы очутились на окраине одной из подмосковных слобод, но не той, где были вчера. Путилин слез и велел кучеру (впоследствии я узнал, что это был переодетый полицейский) ждать нас тут.

Перед нами расстилался огромный огород с бесчисленными рядами гряд, опушенных снегом. Рядом возвышался каменный двухэтажный дом. Окна старинного типа, как верхнего, так и нижнего этажей, были наглухо закрыты железными ставнями с железными болтами. Ворота были с дубовыми засовами. Высокий бревенчатый забор с большими гвоздями вверху окружал сад, примыкавший к дому.

— Нам надо пробраться туда, в самую середину сада… — шепнул мне Путилин.

— Но как нам это удастся? Смотри какой забор! И гвозди…

— Иди за мной! Мы поползем по грядам и проникнем с той стороны огорода. Я высмотрел там отверстие.

И мы поползли. Не скажу, господа, что это было особенно приятное путешествие. Мы ползли на животе по крайней мере минут восемь, пока не уперлись в забор. Путилин приподнял плохо закрепленную доску забора и первый пролез в образовавшееся отверстие. Я — за ним. Мы очутились в саду. Он был тих, безмолвен, безлюден. В глубине его виднелась постройка — хибарка типа бани.

— Скорее сюда! — шепнул мне Путилин.

Через секунду мы были около нее. Путилин прильнул глазами к маленькому оконцу.

— Слава богу, мы не опоздали! Скорее, скорее!

Он открыл дверь, и мы вошли в домик. Это действительно оказалась баня. В ней было жарко и душно. Топилась большая печь. Яркое пламя бросало кровавый отблеск на стены, потолок, лавки. Путилин зорко оглядел мрачное помещение, напоминавшие собой мрачные застенки инквизиции.

— Скорее, доктор, лезь под полок! Там тебя не увидят. Я спрячусь тут, за этим выступом. Торопись, торопись, каждую секунду могут войти!

Действительно, едва мы разместились, как дверь бани открылась, и послышалось пение старческого голоса на протяжно-заунывный мотив:

Признаюсь, меня мороз продрал по коже. Эта необычайная обстановка, этот заунывный напев, эти непонятные мне, какие-то кабалистические слова…

— Иди, иди, миленький!.. — раздался уже в самой бане тот же высокий, тонкий старческий голос. — Иди, не бойся! Ко Христу идешь, к убелению, к чистоте ангельской.

Вспыхнул огонек. Теперь мне стало все видно. Старичок, худенький, небольшого роста, вел за руку высокого стройного молодого человека. Он зажег тонкую восковую свечу и поставил ее на стол, на котором лежали на белом полотенце крест и Евангелие. Старик был в длинной холщовой рубахе до пят, молодой человек — тоже в белой рубахе, поверх которой было накинуто пальто.

— А ты теперь, миленький, пальто-то скинь. Жарко тут, хорошо, ишь как духовито! Благодать! Пока я крест раскалять буду, ты, ангелочек, почитай Евангелие. От евангелиста Матфея. Почитай-ка: «И суть скопцы, иже исказиша сами себе Царствия ради Небесного».

Страшный старикашка подошел к ярко пылавшей печке, вынул острый нож с длинной деревянной ручкой и всунул его в огонь, медленно поворачивая. Нож, накаляясь, стал быстро краснеть. Я не спускал глаз с молодого человека. Лицо его было искажено ужасом. Широко раскрытые глаза были устремлены на скорчившуюся фигуру старика, сидевшего на корточках перед печкой и все поворачивавшего в огне свой нож. Время от времени в глазах его вспыхивало бешенство. Казалось, он готов был броситься на проклятого гнома и задавить его. Губы его, совсем побелевшие, что-то тихо, беззвучно шептали…

— Страшно… страшно… не хочу… — пролепетал он.

— Страшно, говоришь? И-и, полно, милушка! Сладка, а не страшна архангелова печать… И вот поверь, вот ни столечко не больно… — утешал молодого человека страшный палач. — Ну, пора! — поднялся на ноги старик. — Пора, милушка, пора! А то и так вчера дьявол явился в страшной пелене. Не к добру это!.. — И он с раскаленным добела ножом стал приближаться к молодому человеку.

— Встань, Митенька, встань, милушка! Дело божеское, благодатное… Одно слово: «Духом святым и огнем»… Не робей, не робей, не больно будет.

Молодой человек вскочил как безумный. Он весь трясся. Пот капал с его лица.

— Не хочу, не хочу! Не подходи!

— Поздно, миленький, поздно теперь! — сверкнул глазами старик. — Ты уже причастие наше принял…

— Не дам… убегу… вырвусь… — лепетал в ужасе молодой человек.

— Не дашь? Хе-хе-хе! Как ты не дашь, когда я около тебя с огненным крестом стою? Убежишь? Хе-хе-хе, а куда ты убежишь? Нет, милушка, от нас не убежишь! Сторожат святые, чистые, белые голуби час вступления твоего в их чистую, святую стаю. Поздно, Митенька, поздно!.. Никто еще отсюда не уходил без убеления, без приятия чистоты… Брось, милушка, брось, не робей! Ты закрой глазки да «Христос воскресе» затяни.

— Спасите меня! Спасите! — жалобно закричал молодой человек голосом, в котором зазвенели ужас, мольба, смертельная тоска.

— Никто не спасет… никто не спасет, Христос тебя спасет, когда ты убелишься! Слышишь? — прошептал «мастер» с перекошенным от злобы лицом.

И он решительно шагнул к молодому человеку, одной рукой хватая его за холщевую рубаху, другой — выставляя вперед нож.

— Я спасу! — раздался в эту страшную минуту голос Путилина.

Быстрее молнии он выскочил из засады и бросился на отвратительного старика. Одновременно два страшных крика пронеслись в адской бане — крик скопческого «мастера»-пророка и крик молодого человека.

— А-ах!..

— Доктор, скорее к молодому Вахрушинскому! — крикнул мне сыщик.

Я бросился к несчастному молодому человеку и едва успел подхватить его на руки. Он упал в глубоком обмороке. Страшные пережитые волнения да еще испуг при внезапном появлении Путилина дали сильнейший нервный шок. Путилин боролся с проклятым стариком.

— Стой, негодяй, я покажу тебе, как убелять людей! Что, узнал меня, Прокл Онуфриевич, гнусный скопец?

— Узнал, проклятый дьявол! — хрипел тот в бессильной ярости, стараясь всадить нож в Путилина.

Но под дулом револьвера, который мой друг успел выхватить, изувер затрясся, побелел и выронил из рук нож. Быстрым движением Путилин надел на негодяя железные наручники и, выйдя из бани, дал громкий сигнальный свисток.

В саду бродили какие-то тени людей. Это «чистые, белые голуби» ожидали с каким-то мучительным наслаждением крика оскопляемого. Для них не было, как оказалось, более светлого, радостного праздника, как страшная ночь, в которую неслись мучительные вопли жертв проклятых изуверов.

Крики ужаса старшего приказчика и несчастного Вахрушинского были поняты «белыми голубями» именно как крики «убеления». И вот они, дожидавшиеся этого сладостного мгновения, выскочили из горенок своего флигеля и приблизились к зловещей бане. Не прошло нескольких секунд, как в сад нагрянула полиция, руководимая агентом Х. Начался повальный осмотр-облава этого страшного изуверского гнезда, оказавшегося знаменитым скопческим кораблем.

— Оцепляйте все выходы и входы! — гремел Путилин. — Никого не выпускайте!

К нему, пошатываясь от волнения, подошел старик миллионер.

— Господин Путилин… Ради бога, жив сын? Нашли его?

— Нашел, нашел, голубчик! Жив он, идемте к нему! — радостно ответил гениальный сыщик.

С большим трудом мне удалось привести в чувство несчастного молодого Вахрушинского, едва не ставшего жертвой подлых изуверов. В ту секунду, когда он открыл глаза, в страшную баню входили Путилин и потрясенный отец-миллионер.

— Митенька! Сынок мой! Желанный! — увидев сына, закричал, бросаясь к нему, Вахрушинский.

Молодой человек, не ожидавший, конечно, в этом месте мрачного «обеления» увидеть отца, вскочил, точно под действием электрического тока.

— Батюшка, дорогой батюшка! — вырвался из его измученной груди крик безумной радости.

И он бессильно опустился на грудь старика. Слезы, благодатные слезы, хлынули у него из глаз. Они спасли его от нервной горячки или, быть может, даже от помешательства.

— Господи… — сквозь рыдания вырывалось у старика Вахрушинского. — Да где мы? Куда ты попал? Что это, почему ты в этой длинной рубахе?.. Митенька мой, сынок мой любимый…

Путилин стоял в сторонке. Я увидел, что в глазах его, этого дивного человека, сверкали слезы.

— Вы спрашиваете, господин Вахрушинский, где вы находитесь? — начал я, выступая вперед. — Знайте, что вы и ваш сын находитесь в мрачном гнезде отвратительного скопческого корабля. На вашем сыне белая рубаха потому, что вот сейчас, вернее, с полчаса тому назад, ваш сын должен был быть оскопленным, если бы… если бы не гений моего дорогого друга, который явился в последнюю минуту и вырвал вашего сына из рук палача.

— Боже Всемогущий! — хрипло вырвалось у миллионера.

Он пошатнулся.

— Как?! Его, моего сына, единственного, моего наследника, опору моих старых лет, хотели оскопить? Сынок мой, Митенька, неужели правда?

— Правда, батюшка… — еле слышно слетело с побелевших губ несчастного молодого человека.

Старик-миллионер осенил себя широким крестом, сделал шаг вперед и вдруг грузно опустился на колени перед великим сыщиком и поклонился ему в ноги, до земли.

— Спасибо тебе, Иван Дмитриевич, огромное спасибо! Буду признателен тебе по гроб жизни моей! За то, что ты сделал — сына мне спас, — никакими деньгами не отблагодаришь… В ноги тебе поклониться надо, и это я делаю!

Растроганный Путилин поднял старика миллионера. Через несколько минут мы выходили вчетвером из бани, в которой «ангелы» и «пророки тайного белого царя» изуродовали не одну молодую жизнь. Во флигеле мелькали огни, слышались испуганные крики, возня…

К великому сыщику подскочил видный полицейский.

— Идите, ваше превосходительство, повальный обыск… Мы ожидаем вас.

— Меня? — иронически произнес Путилин. — С какой стати меня? Я, любезный полковник, свое дело сделал. Я ведь гастролер у вас и, кажется, роль свою выполнил успешно. Теперь дело за вами. Я предоставляю вам, как местным властям, знакомиться с тем гнусным притоном изуверов, который столь пышно расцветал… у вас под носом, под вашим бдительным надзором. Имею честь кланяться! Моим московским коллегам передайте, что я не особенно высокого мнения об их способностях.

Остаток ночи мы провели впятером в грязной гостинице, где остановились. Мы были все настолько взволнованы, что о сне, об отдыхе никто и не помышлял, за исключением молодого Вахрушинского, которого я чуть ли не насильно уложил в кровать.

— Дорогой Иван Дмитриевич, как вы дошли до всего этого? — приставал старик миллионер к моему гениальному другу.

— С первого взгляда на комнату-келью вашего сына, господин Вахрушинский, я сразу понял, что сын ваш страдает известной долей того религиозного фанатизма, которым так выгодно и плодотворно умеют пользоваться представители всевозможных изуверских сект, орденов, братств. В проклятом старике, вашем старшем приказчике, которого мы застали в комнатке вашего сына, я распознал не особенно старого скопца. По-видимому, он перешел в скопчество года три-четыре назад, потому что еще не вполне преобразился в «белого голубя». Но уже голос его стал бабьим, щеки его стали похожи на пузыри, словно налитые растопленным салом. Когда же я увидел на одной из тетрадей вашего сына свежее жирное пятно, для меня стало ясно, что по каким-то тайным причинам почтенный изувер залезал в тетрадь молодого человека. У Обольяниновых бывшая невеста вашего сына допустила непростительный промах, сразу раскрыв, что она хлыстовка[5].

— Хлыстовка?! О господи… — содрогнулся Вахрушинский.

— Волжская красавица забыла снять с головы белый коленкоровый платочек, надетый на особенный хлыстовский манер. Что исчезновение вашего сына тесно связано с приказчиком-скопцом и с бывшей невестой-хлыстовкой, я уже не сомневался, но был вопрос, куда он попал — в хлыстовский или же в скопческий корабль. Узнав о внезапном отъезде в Москву скопца и хлыстовки, я бросился за ними, послав предварительно в том же поезде господина Х., который сидит перед вами. Он проследил, куда направились с вокзала и волжская купеческая дочь, и ваш приказчик. На другой день я был на радении хлыстов. Среди них я не увидел вашего сына. Тогда я бросился к скопцам — «белым голубям». Остальное вы знаете.

Молодой человек, оказывается, не спал. Раздался его дрожащий голос:

— Совершенно верно. А попал я к скопцам потому, что не понимал, в чем заключается та «чистота», о которой они говорили и пророчествовали. Проклятый Прокл якобы от имени Аглаи мне передавал, что она решила только тогда выйти за меня замуж, если я «убелюсь», восприму «христову печать — огненное крещение», если сделаюсь «белым голубем». Об ужасе, который меня ожидал, я сообразил только в последнюю минуту, там, в страшной бане. Но было поздно, и не явись господин Путилин — я бы погиб.

— Скромный служитель алтаря приветствует вас, сын мой. Исповедь — великое дело, — ласково проговорил упитанный, но подвижный ксендз[6], настоятель N-ского варшавского костела, когда перед ним за исповедальными ширмами предстала высокая стройная фигура молодого красавца графа Болеслава Ржевусского, сына местного магната. — Облегчите свою душу чистосердечным покаянием.

— Я прихожу к вам в последний раз, отец мой, в последний раз… — несколько неуверенно начал молодой граф.

— Почему в последний раз?

— Потому что я люблю и собираюсь вскоре жениться.

— Но разве женатые не исповедуются, сын мой? — вырвалось удивленное восклицание у служителя католической церкви.

— Вы не дали мне докончить. Я люблю русскую, я собираюсь жениться на православной.

Лицо ксендза как-то сразу потемнело и сделалось угрюмо-суровым.

— Что ж… — усмехнулся он. — Таких случаев, как ни прискорбно это признавать, немало. Это дело вкуса и известного влечения. Но вы сами, конечно, останетесь добрым преданным сыном великой матери нашей, святой католической церкви?

Молодой граф с печалью отрицательно покачал головой.

— Нет… — твердо произнес он.

— Как?! Вы…

Ксендз-исповедник даже отшатнулся, отпрянул от молодого человека.

— Я перехожу в православие. Родители невесты ставят непременным условием нашего брака такой непростой для меня шаг, как смену вероисповедания, а именно переход из католичества в православие.

— И вы?.. — гневно, с металлом в голосе спросил один из верных слуг ордена Игнатия Лойолы.

— И я принял это условие, — ответ не заставил себя ждать.

Какие-то хриплые звуки вырвались из груди духовника-иезуита.

— Я… я не верю своим ушам… Я не хочу, не могу этому верить, вы шутите…

— На исповеди не шутят, отец мой… — серьезно ответил молодой граф.

— Вы, вы — единственный отпрыск высокочтимого рода Ржевусских, самых пламенных и верных католиков, переходите в иную, чужую веру?!

— Чужая вера? Что это за странное определение, отец мой? Разве Бог не един для всех своих чад? Разве существуют по отдельности Христос специально для православных и Христос — покровитель добрых католиков?

— Не смешивайте Господа с церковью! — в гневе прошептал исповедник.

— Вот именно я-то и не смешиваю, это делаете вы, растащившие Христа по разным алтарям разных церквей… — в тон ему ответил граф взволнованно.

— Берегитесь! Вы богохульствуете…

В глазах ксендза-фанатика разгорелось пламя безумия.

— Я? Вы ошибаетесь. Если бы я переходил в магометанство, в иудейство, я мог бы понять взрыв вашего негодования, вашей духовной скорби. Но я перехожу в ту же веру, которая высоко почитает Бога-Христа. Чем же вас так устрашает мое решение, отец мой?

— Вы переходите в веру тех, которые являются врагами нашего народа, наших отцов, матерей, сестер и братьев.

— Позвольте, отец мой, вы затрагиваете уже ту область, которая менее всего касается вопросов души, веры, религии: вы говорите о политике. Но разве это уместно здесь, в храме, на исповеди, перед святым распятием? Или католическое духовенство отлично совмещает в себе служение политическим интригам со служением Богу?

Лицо ксендза сделалось багрово-красным.

— Еще раз вас предупреждаю: берегитесь! Вы начинаете издеваться над священнослужителями католической церкви. Вы с ума сошли! О, я узнаю в этом проклятое влияние православных фанатиков… Сколько наставлений вы выслушали от их попов?..

— Мне стыдно за вас, отец мой, — отчеканил молодой граф, — вы, слуга Господа милосердного, позволяете себе в святом месте предавать проклятию православных, наших братьев по вере, таких же христиан, таких же христианских священнослужителей, как и вы сами. О, подлый орден Игнатия Лойолы живуч! Вы оптом и в розницу торгу— ете Богом, вы остаетесь верны проклятому, вовсе не христианскому завету «цель оправдывает средства». И вы, собрат и сподвижник тех, кто посылал на костер сотни ни в чем не повинных христиан «для вящей славы Бога», действительно не брезгуете никакими средствами. Я не ребенок, отец мой… Мне отлично известны проделки католического духовенства, менее всего думающего о догмах христианского Евангелия. Прощайте. Я ухожу отсюда, примиренный с Богом, но не с вами. — И, поклонившись, граф повернулся, чтобы выйти из исповедальни.

Секунду ксендз-исповедник стоял пораженный, словно оглушенный… Потом он вздрогнул и резко крикнул:

— Стойте, граф! Я вас предупреждаю, что сегодня же сообщу об этом вашему отцу. Посмотрим, как он отнесется к вашему ренегатству.

— Вы сообщите? Но разве духовник имеет право рассказывать кому бы то ни было о том, что ему сообщил на исповеди прихожанин?

— Ради спасения погибающей души… для торжества церкви… — залепетал ксендз-иезуит.

Молодой граф рассмеялся:

— Ну разве я был не прав, когда только что сказал, что у вас цель оправдывает средства? Вы готовы стать клятвопреступником, дабы выслужиться перед вашим орденом, а заодно… и перед знатным, богатым магнатом. Salve te, padre![7]

— Погодите… стойте! — исступленно схватил графа за руку верный прислужник католической церкви. — Я заклинаю вас именем Господа Бога нашего отказаться от своего безумного решения!

— Нет! — коротко и решительно ответил Ржевусский.

— Но вы об одном забыли, ведь наш милосердный Бог иногда очень сурово карает вероотступников. Знаете ли вы это, безумец? — пронесся по исповедальне угрожающий шепот ксендза-фанатика.

Глаза его зловеще сверкали. За этим безумным блеском, за этим почти змеиным шипением таилась молчаливая угроза.

— А-а… — отшатнулся от священника молодой граф. — Я вас понимаю, святой отец: вы угрожаете мне местью не Бога, но его служителей? Что ж, и этого я не боюсь… Работайте, старайтесь, но не забывайте, что теперь иное время — не Средние века, что ужасы, творившиеся святой инквизицией, отошли в область мрачных, отвратительных преданий. Прощайте!..

Перед Путилиным в его служебном кабинете сидел посетитель с дорожной сумкой через плечо. Это был красивый моложавый старик с манерами старого барина былых годов.

— Сколько же прошло уже дней со времени исчезновения молодого графа, господин Ракитин? — спросил посетителя Путилин.

— Около недели.

— А почему вы полагаете, что он исчез?

— Потому что никогда еще не бывало, чтобы он так долго не появлялся у нас в доме. Последнее время, когда он попросил руки моей единственной дочери и сделался ее женихом, он приезжал к нам каждый день.

— Скажите, пожалуйста, господин Ракитин, вы не узнавали о молодом человеке в замке графа Ржевусского, его отца?

— Нет, господин Путилин. Прошло вот уже несколько месяцев с тех пор, как мы прекратили знакомство домами.

— Для пользы дела мне необходимо знать причину этого разрыва.

— О, это не составляет никакой тайны… Причиной окончательного разрыва послужил резкий спор о России и «Крулевстве Польскием». Граф Сигизмунд Ржевусский, гордый, даже надменный магнат, высказал такую непримиримую ненависть ко всему русскому, что я не мог сдержаться и взорвался. Мы расстались врагами.

— Предполагаемый брак его сына с вашей дочерью, конечно, не мог вызвать сочувствия и согласия у старого графа?

— Безусловно. Я говорил об этом Болеславу, на что он ответил, что личное счастье ему дороже вздорных прихотей его отца.

— Не знаете ли вы, состоялось ли у него все-таки объяснение по этому поводу с отцом?

— Не знаю. До самого прощания при последнем нашем свидании он ничего об этом не говорил.

— Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь о своей последней встрече с молодым графом?

— Он приехал к нам к обеду. Как и всегда, был нежен с моей девочкой, но я заметил, что он пребывает в несколько взволнованном состоянии духа.

— Ого, он был взволнован? Вы не спрашивали его о причинах?

— Он сам со смехом бросил вскользь, что его страшно разозлил духовник.

— По какому случаю господин Ржевусский с ним встречался?

— Он отправился на исповедь. Затем, уезжая, Болеслав сказал мне, что ему хотелось бы ускорить свадьбу, обещал приехать на другой день, но — увы! — с тех пор мы его больше не видели. Мы все в отчаянии, господин Путилин. Горе моей дочурки не поддается описанию. Она все время твердит, что с женихом, наверно, случилось какое-нибудь несчастье. Откровенно говоря, у меня самого появляются тревожные мысли.

— Скажите, старый граф любит своего сына?

— Безусловно. Но, как однажды с горечью вырвалось у молодого человека, старый надменный магнат любит не его душу, не его сердце, а в нем — самого себя. Он, Болеслав, в глазах отца — единственный продолжатель знаменитого рода Ржевусских, он — блестящий представитель старинной польской фамилии, он тот, кем можно кичиться и бесконечно тешить этим свой шляхетский гонор. Если вам знакома поразительная спесь польских магнатов, их фанатизм, вам будет совершенно понятна любовь старого графа к своему сыну. И вот я решил обратиться к вам. Вы, только вы один, господин Путилин, можете пролить свет на загадочное исчезновение этого бедного молодого человека, которого я люблю как родного сына. Спасите его!

Путилин сидел, казалось, целиком погрузившись в свои мысли. Какая-то тревога читалась на его симпатичном и решительном лице.

— Не правда ли, ваше превосходительство, ведь вы не откажете нам с дочерью в нашей просьбе?

Путилин поднял голову:

— Я нахожусь в очень щекотливом положении, господин Ракитин: вмешиваться официально в это дело мне не просто неудобно — я на это даже не имею права. У меня нет никаких оснований для подобного вмешательства: во-первых, заявление об исчезновении молодого графа должно исходить от его отца, а не от постороннего, третьего лица, каким в данном случае являетесь вы, а во-вторых… в Варшаве имеется своя сыскная полиция.

— Значит, вы отказываетесь? — с отчаянием в голосе воскликнул старик.

Путилин опять задумался.

— Ну, ладно, хорошо. Я попытаюсь. Ваше дело меня очень заинтересовало.

— Слава богу! Как мне благодарить вас? — рванулся Ракитин к Путилину.

Всю дорогу до Варшавы — мы ехали в отдельном купе первого класса — Иван Дмитриевич не спал. Он обложился со всех сторон целой библиотекой толстых фолиантов.

— Pater noster! Qui es in Coelum… Credo in aeternam vitam…[8] — бормотал великий благороднейший сыщик.

— Что это, мой друг, никак ты на старости лет за изучение латыни принялся? — изумленно поинтересовался я у своего старинного приятеля поздним вечером.

— Спи, спи, милый доктор! — невозмутимо ответил он.

Вот и величавая пышная столица бывшего Крулевства Польска. Мы приехали в Варшаву в те достопамятные дни, когда она была охвачена глухими волнениями горожан. В роскошном номере отеля «Европейский», где мы остановились, Путилин принялся спешно переодеваться. Он облачился в безукоризненный длинный черный сюртук, надел орден на ленте.

— Что означает этот парад, Иван Дмитриевич? — спросил я не без удивления.

— Я отправляюсь с визитом, — последовал ответ.

Это был настоящий дворец — замок графа Сигизмунда Ржевусского. Немудрено, что в таких стенах аристократы Речи Посполитой чувствовали себя маленькими царьками.

Путилин очень долго ждал графа Ржевусского в великолепной, украшенной белыми колоннами приемной зале. Наконец в просторных переходах дворца гулко отозвался шум шагов, и в зал вошел старый магнат. Не подавая руки посетителю, лишь горделиво, слегка кивнув своей полуседой головой, он холодно спросил:

— Чему обязан вашим посещением, пан… пан… Путилин? — Он поднес визитную карточку знаменитого русского сыщика к самому своему носу, обидно-небрежно вчитываясь в текст, который был на ней напечатан.

— Полагаю, сейчас я буду иметь удовольствие объяснить пану… пану Ржевусскому цель моего визита, — ответил ему в тон «пан» Путилин.

Это простое «пан Ржевусский» вместо «пан граф», по-видимому, было равносильно для старого магната удару хлыста. Огоньки гнева вспыхнули в его глазах. Он надменно откинул голову назад.

— Я не знаю пана Ржевусского, я знаю графа Ржевусского! — резко проговорил он с сильным акцентом.

— Равно как и я не знаю пана Путилина, а знаю его превосходительство господина Путилина, начальника петербургской сыскной полиции… — насмешливо ответил ему Иван Дмитриевич.

— Попрошу вас ближе к делу. Что вам угодно?

— Прежде всего сесть. Не знаю, как принято в Варшаве, но у нас в Петербурге я это любезно предлагаю каждому из моих гостей.

Магнат побагровел от неловкости и гнева.

— Прошу вас… — сделал он величественный жест рукой, точно феодальный герцог, принимающий своего ленивого вассала.

— Изволите видеть, граф, возвращаясь из-за границы и очутившись в Варшаве, я случайно узнал об исчезновении вашего сына, молодого графа Болеслава Ржевусского… — начал Путилин, не сводя пристального взгляда с лица старого магната.

— Случайно? Должен признать, что случайность играет большую роль в вашей профессии, — саркастически прервал его граф.

— Вы правы, в деле раскрытия массы преступлений и поимки негодяев случай — могущественный пособник правосудия.

— Ну-с?

— Узнав об этом, я решил проверить справедливость слухов и с этой целью явился к вам.

— Прошу извинить меня, но… для чего?

— Для того чтобы предложить вам свои услуги, в случае если эти слухи окажутся справедливыми.

Путилин почувствовал на себе острый, пронизывающий взгляд надменного поляка.

— Могу я узнать, ваше превосходительство, откуда до вас донесся слух об исчезновении моего сына, Болеслава Ржевусского?

— В зале первого класса вокзала до меня долетели обрывки разговора компании молодых людей, принадлежащих, по-видимому, к лучшему обществу Варшавы.

— Прошу извинить пана… пардон, генерала, но мне было бы любопытно узнать, отчего вы так заинтересовались участью пропавшего, как вы говорите, графа — моего сына.

— Если вам угодно, я скажу совершенно откровенно. Совсем недавно мне удалось спасти от смертельной опасности исчезнувшего таинственным образом сына петербургского купца-миллионера Вахрушинского.

— Я знаю об этом вашем блестящем розыске… — почему-то очень взволнованно проговорил старый граф.

— Тем лучше. Так вот, услышав об исчезновении вашего сына, я было подумал: а что, если и в данном случае мы имеем дело с каким-нибудь страшным тайным преступлением? Я поспешил приехать к вам, граф, и, признаюсь, ожидал с вашей стороны более любезного и сердечного приема. Прошу вас не забывать, что я действую совершенно бескорыстно.

Старый магнат взволнованно поднялся с золоченого кресла и принялся нервно ходить по залу. Видимо, какая-то упорная борьба происходила в душе этого гордого, даже надменного человека. Время от времени он останавливался, словно хотел подойти и что-то сказать своему непрошеному гостю, но нечто, какое-то нехорошее чувство, охватившее его душу, противилось этому.

Путилин сидел бесстрастно-спокойный, скрестив руки на груди. Вдруг старый граф круто остановился перед своим незваным гостем и хрипло произнес:

— Да, мой сын, мой единственный сын действительно бесследно исчез вот уже девять дней назад…

— И вы не тревожитесь из-за этого исчезновения, граф?

Горький смех, в котором зазвенели сарказм, гнев, обида, тревога, пронесся по роскошной зале замка старого графа.

— А, будь вы кто хотите — пан генерал, черт или святой, а я вам скажу, что я не тревожусь, потому как знаю, где находится мой сын!

Граф хрустнул пальцами.

— Вы… вы знаете, где находится ваш сын?! — В сильнейшем изумлении Путилин даже привстал со своего места.

— Да, лучше, чем кто-либо, лучше, чем сыскная полиция всего мира.

— Вы простите меня, граф, но, ради бога, почему же вы не пытаетесь отыскать его, вызволить из плена, куда он попал по неосторожности или же по неосмотрительности? Еще раз повторяю: мои, может быть, нескромные вопросы продиктованы только чувством искреннего желания помочь вашей беде.

— Ха! — вырвалось у старого Ржевусского. — Вы спрашиваете, почему я не предпринимаю попыток спасти моего сына, мою гордость, мою единственную отраду в жизни? Извольте, я вам скажу откровенно: потому что это бесполезно, потому что этого плена мой сын сам желал и добивался.

— Я вас не понимаю, граф… — вырвалось у Путилина недоуменное признание.

Жилы напряглись на шее и висках старого магната.

— Его сгубила проклятая любовь! — с исступлением выпалил он. — Исчезновение Болеслава — дело рук негодяев Ракитиных. Это они, папаша с дочкой, спрятали моего сына, чтобы поскорее состряпать свадьбу!

— Что?! — переспросил изумленный сыщик.

Он провел рукой по лбу, словно стараясь привести мысли в порядок. Граф Ржевусский с удивлением поглядел на гостя.

— Что с вами? — почти с сочувствием произнес он.

— Вы… вы даете мне честное благородное слово графа Ржевусского, что все сказанное вами сейчас — святая правда?..

— Я никогда не лгал! — гордо ответил один из столпов варшавского высшего общества.

— В таком случае… я боюсь, что ваш сын или уже погиб, или на краю гибели.

— Во имя Пречистой Девы, что означают ваши слова?! Вы что-нибудь знаете?

Как изменилось это холодное, надменное лицо! Сколько истинной отцовской любви и страха за свое чадо вспыхнуло в глазах, которые совсем недавно метали молнии гнева!..

— Знаю. Слушайте, граф.

И Путилин, шаг за шагом, начал рассказывать ошеломленному графу о неожиданном визите к нему Ракитина, о том, как этот почтенный пожилой человек умолял его спасти молодого графа. Граф Сигизмунд Ржевусский смертельно побледнел. Пот выступил на его лбу.

— Это… это правда? — с трудом пробормотал он, дослушав рассказ великого русского сыщика, бескорыстно предложившего свою помощь.

— Истинная правда, граф.

Маленький золоченый столик, на который опирался магнат, упал на блестящий паркет зала.

— Так… так где же тогда мой сын, ваше превосходительство? — охваченный ужасом, прошептал он.

— Именно для того, чтобы узнать это, я и приехал к вам в Варшаву. Как видите, ваше сиятельство, моя профессия не всегда заслуживает такого обидно-пренебрежительного отношения, каким вы ее одарили.

Взволнованный граф подошел к начальнику петербургской сыскной полиции.

— Простите меня великодушно, ваше превосходительство. Вы, как умный человек, поймете те чувства, которые меня обуревали. Я категорически против этого брака. Кто может осудить меня за это? Разве не каждый отец относится любовно-ревниво к своему ребенку?

— Простите, граф, теперь нам некогда говорить об этом. Надо спасать вашего сына.

— Да-да! — рванулся польский магнат к своему необычному гостю и нечаянному спасителю. — Теперь я вас умоляю: спасите Болеслава! Я весь к вашим услугам. Не соблаговолите ли вы, милостивый государь, переехать из гостиницы в мой замок? Распоряжайтесь, генерал, как вам будет угодно.

— Благодарю вас, но как раз этого нам делать и не надо. Раз вам угодно, чтобы я спас вашего сына — если еще не поздно, — я попрошу вас держать мой приезд в Варшаву в полной тайне. Я буду являться к вам, когда мне потребуется. Наш пароль — «Pro Christo morior» — «умираю за Христа».

Путилин, сопровождаемый графом, направился к двери. В ту секунду, когда он взялся за дверную ручку, послышался голос:

— Libertas, serenissime?[9]

— Amen! — ответил граф. — Аминь!

Быстрее молнии Путилин прикрыл рукой свой орден и, когда отворилась дверь и на ее пороге показалась фигура упитанного патера-ксендза, громко по-польски обратился к магнату:

— Имею высокое счастье откланяться вашему ясновельможному сиятельству…

Мрачная сырая комната с низким сводчатым потолком тонула в полумраке. Эта тьма хорошо скрывала очертания каких-то странных, непонятных предметов: высокой лестницы, жерновов, жаровен, колодок. Чем-то бесконечно унылым, страшным веяло от обстановки этого помещения. Колеблющийся свет толстых свечей, вставленных в высокие подсвечники-канделябры, бросал багровые блики на каменные стены, на сводчатый потолок, с которого порой срывались капли воды и падали со стуком на каменные плиты пола.

За длинным столом, на котором и стояли канделябры со свечами, сидели семь человек в обычных сутанах. Все они были разного возраста, разного телосложения и роста, но всех их объединяло нечто характерное для членов одного из самых закрытых орденов католической церкви, иезуитов, — выражение на лицах.

— Итак, — начал сидевший в центре стола высокий худощавый человек в фиолетовой сутане с резко очерченным лицом, к которому остальные относились с особенным почтением, — сегодня нам предстоит, святые отцы, вынести окончательный приговор по делу молодого безумца. Вы, конечно, все осведомлены о причине нашего собрания в этом печальном, но необходимом для пользы святой церкви месте? Вам известно из тайного донесения, сделанного устно достопочтенным духовником графов Ржевусских о преступлении молодого графа? Да? Хорошо. Теперь, стало быть, мы можем перейти к совещанию. Я ставлю два вопроса: виновен ли этот помешанный в преступлении ad ferendam, то есть в таком, которое он собирается совершить, и если виновен, то к какому наказанию он за это должен быть приговорен? Ваши аргументы, святые отцы?

— Виновен!.. Виновен!.. Виновен!.. — послышались голоса.

— Более мотивированно! — отдал приказ его эминенция[10].

— Переход в лоно проклятой православной церкви… Поношение святой католической, издевательства и насмешки над нами, скромными ее служителями. Это — maxima culpa [11], это — измена Христу.

— И, взвесив все это, какое наказание вы предлагаете?..

С минуту в комнате со сводчатым потолком царило молчание.

— Mors… Смерть! — погребальным звоном пронеслось по помещению, где заседал тайный трибунал святых отцов.

— Так. Но все это пока было contra… против обвиняемого. Не найдется ли голос и pro, за него?

— Прошу благословения святых отцов во главе с вами, ваша эминенция, но я все же склонен думать, что это наказание не соответствует преступлению, которое юноша собирается совершить, — сказал один престарелый служитель католического Христа.

— Как?! — в один голос воскликнули заседающие.

— Виноват, я неточно сформулировал свою мысль… — смутился старик. — Я хотел сказать, что тут молодость… любовь… легкомыслие… Кроме того, ради высокочтимого графа Сигизмунда Ржевусского нам бы следовало пощадить жизнь его единственного сына… Он оказывал столько услуг нашей святой церкви…

— Ваш ответ? — обратился к остальным святым отцам, членам совета, его эминенция.

— Отдавая должное любвеобильному сердцу моего собрата во Христе, я считаю, однако, необходимым резко разойтись с ним во мнениях, и вот по каким причинам… — послышался елейно-сладкий голос доносчика-предателя, исповедника N-ского костела. — Во-первых, в то политически смутное время, которое мы переживаем, нам нужны верные католики, а не перебежчики-ренегаты. Если сегодня ради прекрасных глаз женщины обвиняемый готов переменить веру религиозную, то… можете ли вы поручиться, святые отцы, что назавтра ради еще более прекрасной наружности какой-нибудь еретички он не променяет и свою политическую веру, свои мировоззрения? Где же наш политический патриотизм?

— Верно… верно… — прокатилось под мрачными сводами.

— Во-вторых, допустим, юноша раскается, будет просить о помиловании. Но… Откуда мы его выпустим? Это вы приняли в соображение? Разве это наше прибежище под Вислой, где мы тайно собираемся для укрепления веры и принятия важнейших решений, уже само по себе не должно составлять величайшего секрета для наших врагов? А если выпущенный безумец граф нас предаст?.. В таком случае для чего же было принимать лозунг «Unum est hoc iter ad mortem»?[12]

— Верно… верно! Смерть, смерть! — послышались теперь уже возбужденные голоса.

— Но какая?

— Я полагал бы… нам думается… Поцелуй Бронзовой Девы!

Тот, который заступился за обвиняемого, в ужасе закрыл лицо руками.

— Это чересчур жестоко… — еле слышно вылетело из-под капюшона.

— Приведите сюда обвиняемого! — бесстрастно отдал приказ старший из судей-священников.

Прошло несколько минут. Где-то послышался скрип двери, по каменным плитам коридора гулко разнесся звук приближающихся шагов, дверь в судилище распахнулась, и на пороге вырисовалась высокая стройная фигура молодого человека.

— Потрудитесь приблизиться к столу, граф Болеслав Ржевусский! — сурово проговорил иезуит в фиолетовой рясе.

Молодой человек гордо откинул голову назад. Глаза его сверкали бешеным огнем. Он сделал несколько шагов по направлению к своим судьям и резко спросил:

— Кто вы? На каком основании и по какому праву вы смеете мне приказывать? Честное слово, я начинаю думать, что имею дело с бандой каких-то негодяев.

— Вы слышите? — прошептал настоятель N-ского костела.

— Меня обманным образом — по подложной записке — заставляют явиться в пустынное место, хватают, везут и, точно преступника, заключают в каземат какого-то проклятого подземелья. Что вам от меня надо? Что означает вся эта подлая комедия? Если вам угодно денег, выкупа — извольте. Я вам их дам, подавитесь проклятым золотом, но потрудитесь немедленно выпустить меня на свободу!

— Вы спрашиваете, кто мы? Мы — тайный трибунал, блюдущий высшие интересы святой церкви… — еще более сурово проговорил его эминенция.

— Это что же такое — нечто вроде совета десяти великой святой инквизиции? — насмешливо спросил молодой граф.

Но, помимо воли, смертельная бледность покрыла его лицо.

— Вы можете богохульствовать: перед смертью у вас еще хватит времени раскаяться в ваших страшных грехах.

— Перед… смертью? — вздрогнул Ржевусский. — Вы шутите, святой отец?

— Увы, бедный безумец, мои уста еще никогда не произносили шуток. Мы обсудили ваше преступление. Оно ужасно: вы изрекли величайшую хулу на церковь. Нашим совместным решением вы приговариваетесь к смертной казни через поцелуй Бронзовой Девы. Вы обручитесь с ней на вечную жизнь.

— Что?! — воскликнул молодой человек и пошатнулся.

Я провел первую ночь в Варшаве отвратительно. Вы поймете причину, если я вам скажу, что Путилин, уехав вечером к графу Ржевусскому, вернулся только… в шесть часов утра! При виде его у меня вырвался вздох радости и облегчения. Мой гениальный друг скрупулезно посвятил меня во все детали своего визита к старому магнату, так что к концу его рассказа у меня возникло ощущение, что я лично при всем этом присутствовал.

— Милый мой доктор, скажу тебе откровенно, что случившееся явилось для меня полной неожиданностью — у меня ведь было нешуточное подозрение, что сам отец принимал участие в организации исчезновения молодого графа.

Лицо Путилина было угрюмо-сосредоточенным.

— И если прежде я только тревожился за жизнь молодого Ржевусского, то теперь совершенно уверен, что она висит на волоске. Это дело куда серьезнее дела об исчезновении сына миллионера Вахрушинского, даже с учетом «белых голубей» и «сизых горлиц».

— Как? Еще серьезнее? — забеспокоился я.

— Безусловно. Там, несмотря на весь ужас, который мог произойти с молодым человеком, он все-таки остался бы жив. А тут — смерть, и, наверно, мучительная.

— Прости, Иван Дмитриевич, но я не вполне тебя понимаю. Ты говоришь об опасности, угрожающей молодому графу, с такой уверенностью, будто знаешь, где он находится.

— Да, я это знаю.

— Как?! Ты это знаешь?!

— Еще раз повторяю: знаю. Знаю так же, как уже на второй день розысков знал, где находился молодой Вахрушинский.

— Так, ради бога, объясни, в чем же дело?

— В том, чтобы найти способ проникнуть туда, где он находится.

— Разве это так трудно?

— Необычайно трудно. Не забывай, что не всегда приходится иметь дело с наивными сектантами-изуверами из простонародья или же из мещан или мелких купцов. Случается нарываться и на дьяволов в шелковых одеяниях.

Я, каюсь, только хлопал глазами в изумлении.

— Всю эту ночь я их выслеживал.

— Кого — этих дьяволов?

— Да. Я заметил, что эту компанию охватило необычайное волнение: они, кажется, приготовляются к какому-то кровавому каннибальскому пиру. В поисках путеводных нитей, ведущих к этой банде, я чуть было не утонул в этой проклятой Висле… Однако я еле держусь на ногах. Пойду посплю часа два, а затем мне придется прибегнуть к радикальному, но чрезвычайно опасному средству.

— Ты думаешь обратиться к содействию властей? — осторожно поинтересовался я.

Мой друг усмехнулся, отрицательно покачав головой.

— Нет, доктор, это было бы самое нежелательное. Этим воспользуешься ты, если… если со мной случится несчастье.

И Путилин поехал во дворец Сигизмунда Ржевусского с условленным паролем «Pro Christo morior».

— Ну что? — взволнованно спросил граф. — Но, боже мой, что с вами, ваше превосходительство? Вас не узнать… вы ли это?

Перед магнатом стоял человек с круглым одутловатым лицом без бакенбард.

— Мои бакенбарды до времени спрятаны, граф… — усмехнулся гениальный русский сыщик. — Дело, однако, не в них, а в вашем сыне.

— Вы узнали что-нибудь? — Граф побледнел. — Но где же он? Что с ним?..

— Да, кое-что мне узнать удалось. Ваш сын находится в смертельной опасности. Но время не терпит. Сейчас вы должны кое-что предпринять.

— Я?! — настороженно спросил несчастный отец.

— Да. Садитесь и пишите письмо.

— Кому? — пролепетал совершенно сбитый с толку, а еще недавно такой надменный магнат.

— Сейчас вы это узнаете. Прошу написать, ваше сиятельство, следующее:

— Боже мой, я ничего не понимаю! Зачем мне приглашать настоятеля N-ского костела?

— Вы желаете спасти своего сына? — резко проговорил Путилин, глядя графу в глаза.

— О! — только и вырвалось у охваченного смятением Сигизмунда Ржевусского.

— В таком случае я попрошу вас беспрекословно выполнять мои распоряжения, — жестко и требовательно сказал начальник петербургской сыскной полиции.

— Но что я буду с ним делать?!

— Вы, разыгрывая из себя больного, настойчиво попросите его остаться во дворце и провести с вами всю эту ночь… во всяком случае до тех пор, пока я не приеду к вам с визитом.

— А… а если он не согласится, ссылаясь на свою чрезвычайную занятость?

— Тогда вы употребите насилие, то есть попросту не выпустите его из здания, даже если для этого вам потребуется вмешательство всех ваших слуг.

— Помилуйте, господин Путилин, вы требуете невозможного! — воскликнул испуганно граф. — Ведь это скандал, преступление, разбой. Какое я имею право творить насилие над человеком, да к тому же еще над духовным лицом?

— В случае чего ответственность я беру на себя. Впрочем, если вам не угодно прибегнуть к моей помощи, мне остается только покинуть вас.

— Хорошо! — в крайнем отчаянии махнул рукой старый граф.

…Через час перед дворцом Ржевусских остановилась карета, из которой вышел католический священник. Прошло минут сорок — и он снова покинул здание.

Очевидно, старый магнат не исполнил приказания Путилина.

Два факела, пылавших высоким багровым пламенем, и несколько зажженных свечей в церковных канделябрах тускло освещали странную процессию, двигавшуюся по мрачным длинным коридорам. Под этими страшными сводами царил такой зловещий, густой мрак, что имевшегося света хватало только на то, чтобы не споткнуться и не удариться о стены коридора. Вслед за двумя фигурами, облаченными в черные рясы, шел высокий худощавый человек, за ним попарно следовали шесть персон духовного звания.

— Не думал я, что мне придется совершать это печальное путешествие… — раздался под мрачными сводами резкий властный голос.

— Что делать, ваша эминенция. Sic Deus vult. Так хочет Бог.

— Осужденный предупрежден, что казнь произойдет сегодняшней ночью?

— Пока еще нет. Misericordias causa… Из сострадания к юному безумцу-святотатцу подробности грядущей искупительной церемонии ему не торопились сообщать заранее.

И опять наступило жуткое безмолвие, сопровождавшее молчаливое шествие таинственной процессии. Но вот пол коридора будто бы стал покатым, словно он начал спускаться под уклон.

— Осторожнее, ваша эминенция, здесь так скользко… — послышались вкрадчиво-льстивые голоса.

Воздух в подземелье сразу изменился, повеяло невероятной сыростью. Под ногами стало влажно, откуда-то сверху, видимо со сводов, падали крупные капли холодной воды. Свет факелов и свечей заколыхался вздрагивающими языками, словно под порывом ворвавшегося откуда-то снаружи воздуха. Лязгнули замок и железный засов на двери, еще сильнее пахнуло отвратительной сыростью, и процессия стала осторожно спускаться вниз. Казалось, будто неведомые существа-призраки, побродив некоторое время по земле, вновь устремляются в таинственные ее недра.

— Однако с последнего нашего визита сколько воды здесь прибавилось! — прозвучал опять тот же резкий голос.

Страх и тревога послышались в нем.

— Вода безостановочно ведет свою проклятую работу. Она просачивается сквозь своды. Но не беспокойтесь, ваша эминенция: они еще достаточно крепки и вполне надежны, опасности нет никакой.

— Да, это было бы большим несчастьем, большой потерей для нас.

Каждое движение в воде вызывало плеск и хлюпанье. Багровый свет факелов, отражаясь в ней, делал ее необычайно похожей на кровь. Летучие мыши с протяжным свистом проносились над движущейся процессией.

— Что с вами, отец Бенедикт? — тихо спросил шедший рядом с настоятелем N-ского костела иезуит.

Отец Бенедикт что-то глухо пробормотал, указывая на щеку, завязанную черным шелковым платком.

— О, это неприятная вещь! — послышался сочувственный шепот. — А вы бы монастырского ликеру?..

Тот сокрушенно покачал головой, полностью скрытой капюшоном сутаны. Наконец стало суше, светлее.

— Мы подходим. Amen.

В маленькой камере с низким сводчатым потолком было полутемно. Какой-то ночник странной формы робко мигал, распространяя неприятный запах прогорклого масла. В этой клетушке метался, как зверь в клетке, высокий стройный молодой человек. Это был сын графа, Болеслав Ржевусский. Правильные, точеные черты его бледного лица были искажены невыразимой мукой… Порой он в отчаянии заламывал руки, и из его груди вырывались крики, которые были преисполнены невыносимой тоски, почти животного страха и праведного гнева.

— Как они смеют?! Как они смеют?!

Временами казалось, что бешенство овладевало им. Тогда юноша бросался к железной двери и принимался что есть силы колотить в нее руками и ногами.

— Выпустите меня! Вы — преступники, палачи! Слышите ли вы меня?

В ответ — ни звука, ни шороха. Вокруг царила тишина, точно в могиле. Отчаявшись достучаться до своих палачей, молодой граф бросался к окну и каждый раз в ужасе отшатывался от него. Через толстые прутья железной решетки, везде, куда только мог проникнуть его ищущий взгляд, было видно колыхание страшной массы мутной воды.

— Господи, да где же я?! Что со мной?..

И вдруг Болеславу вспомнились казавшиеся тогда фантастическими рассказы о существовании потайных ходов из многих варшавских костелов, о ходах-коридорах, пролегавших даже под Вислой. Значит, это правда? Значит, он действительно попал в страшные лапы иезуитов? Значит, грядущая смерть, к которой они приговорили его, вовсе не шутка, а жуткая, зловещая правда? Смерть… Но почему? За что?! Смерть в его годы, когда весь мир разворачивается перед ним во всех своих самых прекрасных проявлениях… Когда он любит, любим, молод, силен, красив, знатен…

— О нет, нет! Этого не может быть. Я не хочу умирать, я не могу умереть! Неужели всемогущий Бог позволит совершиться такой вопиющей несправедливости?!..

И тут вспомнились слова высказанной ему угрозы: «Смотрите! Бог иногда мстит вероотступникам…» Но ведь он не отступился от Христа. А какой же еще есть Бог?

«Вы приговариваетесь к смерти через поцелуй Бронзовой Девы!» — гулом погребальных колоколов отдается в его душе приговор правоверных католических судей-палачей. Болеслав Ржевусский страдальчески зарыдал. Вдруг он вскочил и, отирая со лба холодный пот, стал прислушиваться. Что это: голоса, шаги? Да-да, все яснее, ближе… Вот они слышны уже у самых дверей его каземата. Молодой граф задрожал всем телом и выпрямился. С протяжным скрипом дверь раскрылась. На пороге, со свечами в руках, столпились несколько фигур, облаченных в рясы.

— Поскольку вам трудно говорить, отец Бенедикт, то позвольте мне вместо вас напутствовать на смерть и поддержать дух преступника… — донеслось точно откуда-то издалека до несчастного молодого графа.

Два монаха-иезуита торжественно внесли в каморку какое-то белое одеяние.

— Что это… что все это значит? Что вам надо? — в ужасе попятился Болеслав Ржевусский от вошедших.

— Сын мой! — начал торжественным голосом старый монах-иезуит. — Вы уже выслушали смертный приговор, вынесенный вам тайным трибуналом святых отцов. Соберитесь с духом, призовите на помощь Господа. Этот приговор будет приведен в исполнение сейчас.

— Что?! — дико закричал граф.

— Сейчас вы искупите свои страшные грехи перед Отцом нашим Небесным и перед матерью нашей — святой католической церковью.

— Вы лжете! Слышите? Вы лжете! Я не хочу умирать, вы палачи, убийцы! Вы не посмеете меня умертвить!

— Сын мой, не стоит, все это напрасно: еще ни один приговор нашего трибунала не оставался без исполнения.

Двое монахов приблизились к осужденному.

— Снимите свое платье и облачитесь вот в это одеяние. Это — последний покров приговоренных к смерти. — И они протянули обезумевшему от ужаса молодому человеку белый балахон с широкими разрезными рукавами, веревку и белый остроконечный колпак.

— Прочь! — в исступлении заревел граф, отталкивая от себя прислужников палачей. — Спасите меня! Спасите!

Безумный крик вырвался из камеры и прокатился по коридору.

— Я должен предупредить вас, сын мой, что, если вы не облачитесь добровольно, нам придется прибегнуть к силе. Возьмите же себя в руки: вы сумели бесстрашно поносить святую церковь, умейте же храбро умереть за причиненные ей оскорбления. Я буду читать, а вы повторяйте за мной: «Pater noster, qui es in coelum…»

— Помогите! — опять вырвался, казалось, из глубины души несчастного безумный крик ужаса, страха.

Но на руки осужденного уже ловко накинули веревку. Граф рванулся, но руки оказались крепко связаны. Все те же двое монахов повалили его на соломенную подстилку и силой принялись облачать в страшный предсмертный наряд.

— Свяжите ноги! — отдал приказ иезуит, оглашавший решение трибунала. — Готово? Поддерживайте его с обеих сторон и ведите!..

И скоро из камеры люди в черном вывели облаченного в белое погребальное одеяние молодого страдальца со связанными руками и спутанными ногами.

Шествие открывал престарелый патер-иезуит с распятием в руках. За ним, поддерживаемый двумя молодцами в черных сутанах, шел осужденный граф. Теперь он уже больше не кричал, не сопротивлялся. Смертельный ужас охватил все его существо, отнял силы, лишил голоса. Сознание, казалось, совсем его покинуло.

Когда процессия поравнялась с той таинственной комнатой — местом судилища, где обвиняемому был вынесен и объявлен смертельный приговор, из нее вышла новая процессия, во главе которой шествовал его эминенция. У всех в руках были зажженные свечи. При виде новых лиц граф Ржевусский словно пришел в себя. С раздирающим душу криком он рванулся из рук державших его иезуитов и чуть не упал благодаря спутанным ногам.

— Во имя Бога, спасите меня! Пощадите!

— Вы призываете Бога?.. С каких пор вы, поносивший Христа и святую церковь, уверовали в него? — раздался резкий суровый голос.

— Неправда!.. Неправда! Клянусь крестом, я не поносил ни Бога, ни святую церковь.

— Вы лжете! Вы говорили, что служители католической церкви, отцы-иезуиты, торгуют Христом оптом и в розницу.

— Но разве иезуиты приравнены ко Христу? — с отчаянием в голосе прокричал граф.

— Вот видите, вы поносите тех, которые служат его величию… Довольно. В этом мире уста ваши не будут больше произносить хулы. Сейчас вы предстанете на суд перед высшим престолом.

По знаку, поданному старшим по чину духовным лицом, мрачные своды страшного коридора огласились протяжным пением, которое начала процессия.

— Moriturus laudare debet Deum…[13] — послышались торжественно-заунывные звуки реквиема.

Одновременно с этим монахи медленно продвигались по коридору. Теперь, окончательно поняв, что все кончено, что спасения нет и ждать его неоткуда, граф повел себя точно охваченный безумием. Громовым голосом он старался заглушить страшное заунывно-погребальное пение.

— Негодяи! Убийцы! Палачи! Вы оскверняете алтари, ваши руки, которыми вы держите распятие, обагрены кровью! Я умру, но за мою смерть вам жестоко отомстят! Ваши проклятые логовища будут разрушены…

— …Ad misericordiam Christi ac santissimae Virginis Mariae…[14] — все громче выводила процессия.

— И они еще произносят имя Христа! О, подлые изуверы-богохульники!..

Лицо осужденного сделалось страшным. Колпак еретика слетел с его головы.

— Будьте вы прокляты! — в исступлении исторг он крик, казалось, из самых сокровенных глубин своей истерзанной души.

Процессия стала замедлять шаги. Осужденный взглянул вперед, и к выражению смертельной тоски на его лице примешалось изумление. В конце коридора, в нише, виднелась бронзовая статуя Богоматери. Покойно скрещенные на груди руки, печать святой благости и всепоглощающей любви на умиротворенном челе.

— Что это… что это такое? — громко обратился осужденный к предводителю процессии, видимо главному по сану духовному лицу.

— Статуя святой Девы.

— Но вы… вы приговорили меня к смерти через поцелуй Бронзовой Девы?

— Так.

— Так… как же я могу умереть через поцелуй святых бронзовых уст? Да не мучьте меня! Говорите! Я с ума схожу, палачи!

— Вы это скоро узнаете… — загадочно ответил палач. — Где отец Бенедикт? Он должен дать последнее напутствие осужденному.

Произошло некоторое движение среди участников этого жуткого действа. Все с недоумением бросились отыскивать среди присутствующих отца Бенедикта. Его не было, он исчез, словно в воду канул.

— Что это значит? Где же он? — строго спросил его эминенция.

— Не знаем… может, отлучился… Он, кажется, болен…

— Тогда исполните эту обязанность вы, отец Казимир.

Молодой граф пошатнулся. Красные, синие, желтые, фиолетовые круги и звезды замелькали, закружились перед его глазами. «Все кончено… Смерть… идет… вот сейчас… Господи, спаси меня… Страшно… Что со мной собираются делать?!» Его глаза с ужасом, тоской и мольбой были устремлены на кроткий лик бронзовой Богоматери.

— Спаси меня! Спаси меня! — жалобно простонал он.

— Вы должны покаяться в своих грехах, сын мой… Скоро вы предстанете перед Вечным Судьей, отцом нашим небесным…

— Не хочу! Пустите меня, пустите! — забился в истерике несчастный.

Но, к ужасу своему, он почувствовал, что его уже крепко держат руки палачей в сутанах и все ближе и ближе подводят, подталкивают к бронзовой статуе. Сердце словно льдом сковало. Волосы зашевелились на голове… Перед глазами стремительно промелькнуло прошлое, вся его жизнь — молодая, кипучая, радостная, с песнями, с любовью, с цветами, с воздухом, с солнцем.

— Говорите, повторяйте за мной, сын мой: «Обручаюсь я с тобою на жизнь вечную, пресвятая Дева Мария».

— Salve, o, Santissima…[15] — разом грянули иезуиты, но в эту секунду громовой голос перекрыл голоса певших.

— Стойте! Ни с места, проклятые злодеи!

Быстрее молнии из-за колонны выскочил Путилин и одним прыжком очутился около осужденного.

— Вы спасены, бедный граф! Мужайтесь!

Крик ужаса огласил своды инквизиционного логовища иезуитов. Они отшатнулись, замерли, застыли. Подсвечники со звоном выпали из рук палачей. Лица… нет, это были не лица, а маски, искаженные невероятным ужасом. Путилин быстро разрезал веревки на руках и ногах несчастного. Граф чуть не рухнул на ледяные каменные плиты, теряя сознание от переполнивших его эмоций.

— Ну-с, святые отцы, что вы на это скажете?

Оцепенение, охватившее иезуитов, еще не прошло. Они стояли на месте словно живые статуи. Путилин выхватил два револьвера и направил их на обезумевших от страха тайных палачей святого ордена.

— Итак, во славу Божью вы хотели замарать себя новой кровью невинного мученика? Браво, негодяи, это недурно!..

Первым пришел в себя его эминенция.

— Кто вы? Как вы сюда попали?.. — пролепетал он дрожащим голосом.

— Кто я? Я — Путилин, если вы о таком слышали.

— А-а-ах! — прокатилось среди монахов.

— А попал я сюда вместе с вами, участвуя в вашей процессии.

— К… как?!

— Так. Я ведь не только Путилин, но и отец Бенедикт! — злобно расхохотался великий сыщик.

— Негодяй… предатель!.. — раздались яростные восклицания монахов.

— Вы ошибаетесь. Отец Бенедикт и не подозревает о моем существовании. Он благополучно беседует с графом Сигизмундом Ржевусским.

Спасенный молодой человек в это время почти с религиозным трепетом целовал руки своему неожиданному спасителю.

— Что вы? Что вы? — отшатнулся Путилин.

— Вы спасли меня от смерти. Но от какой? Я ничего так и не смог понять.

— Вы… вы ошибаетесь, граф! — вдруг ласково обратился его эминенция к графу. — Все это была лишь шутка, святая ложь, целью которой было запугать вас… Мы и в мыслях не имели убивать вас… Вас решили наказать за многочисленные дерзости, которые вы отпускали в адрес духовных лиц.

— Шутка? Вы говорите — шутка?! Ха-ха-ха! Хороша шутка! Я сейчас покажу, что же это за шутка. Не угодно ли вам самому поцеловать Бронзовую Деву? — с наигранной любезностью проговорил великий русский сыщик.

— Зачем… к чему… — побледнел главный иезуит, невольно отшатнувшись от статуи. — Не смейте трогать! — вдруг закричал его эминенция, бросаясь к своему противнику.

— Ни с места! Или, даю вам слово, я всажу в вас пулю! — не допускавшим сомнений голосом заявил Путилин.

Он ткнул факелом в бронзовые губы статуи, и в ту же секунду произошло нечто страшное. Руки Бронзовой Девы стали расходиться в стороны, и из них стали медленно выдвигаться блестящие обоюдоострые клинки. Но не только блестящая сталь появилась из рук святой Девы. И уста ее, и глаза, и шея — казалось, вся она исторгала сверкающий смертоносный металл. Объятия ее наконец полностью раскрылись, словно готовые принять несчастную жертву, и затем стремительно сомкнулись.

— Великий Боже! — зашатавшись, схватился за голову молодой граф.

— Вот какой поцелуй готовили вам ваши палачи! В ту секунду, когда вы коснулись бы уст Бронзовой Девы, вы попали бы в эти чудовищные смертоносные объятия. В ваши глаза, рот, грудь, руки вонзились бы эти острые клинки, и вы медленно, в ужасных мучениях испустили бы дух.

Под угрозой имевшегося при нем оружия Путилин выбрался со спасенным графом из мрачного логовища иезуитов. Проведенное несколько позднее негласное секретное расследование уже не обнаружило в ужасном подземелье статуи Бронзовой Девы. Очевидно, ее немедленно куда-нибудь убрали или совсем уничтожили.

Шел двенадцатый час ночи. Москва, жившая в то время несравненно более тихой, мирной буколической жизнью, чем теперь, уже погружалась в первый сон. Тем более странным и непонятным могло показаться человеку, незнакомому с Первопрестольной, то обстоятельство, что в этот поздний час на тротуарах кое-где виднелись фигуры людей, спешно идущих в одном направлении — очевидно, в одно и то же место.

Эти припозднившиеся пешеходы, составляя порой небольшие группы, выплывали из сумрака ночи с Моховой улицы, с Тверской, с Театральной площади. Внимательно вглядываясь в фигуры спешивших куда-то людей, можно было немало подивиться разношерстности этой толпы. Рядом с дряхлой, ветхой старушкой, одетой почти в рубище, шел господин в блестящем цилиндре; там — бок о бок с бедно одетой девушкой в продранном жакетике и стоптанных башмаках выступала-плыла утиной походкой тучная, упитанная купчиха из Замоскворечья или с Таганки с чудовищно огромными бриллиантами в ушах; рядом с нищим калекой виднелся в поношенной шинели отставной военный. Какая поразительная смесь одеяний и лиц! Только огромный город-столица мог умудриться составить такой причудливый и прихотливый калейдоскоп.

Куда же направлялась вся эта толпа? Какая притягательная сила влекла ее, оторвав от отдыха и сна? Для не знающих Москвы это могло показаться мудреной загадкой, а для обывателей Первопрестольной было обычным, знакомым явлением. В одних из кремлевских ворот, Иверских, скромно приютилась знаменитая часовня с высокочтимой чудотворной иконой Иверской Божьей Матери. Вот на поклонение-то ей и стекаются со всех концов Москвы, днем и ночью, богомольцы-паломники. Над этой часовней будто вечно сияет незримый призыв: «Приидите ко мне все труждающие и обремененные, и Аз упокою вы…» Это своего рода московская христианская Мекка, православный Лурд.

Раздавленные жизнью, все те, кто изнемогает под непосильным бременем страданий и ударов судьбы, спешат в эту часовню, где в жарких молитвах перед любимой иконой жаждут найти облегчение и исцеление. Но не всегда чудотворная икона находится в часовне. Большей частью икона в разъездах, поскольку москвичи — в разных случаях и обстоятельствах — любят принимать икону на дому.

В особой большой карете, сопровождаемая священником и монахом, переезжает икона со двора во двор по заранее составленному маршруту, основанному на предварительной записи, совершаемой в конторе часовни. Во время отсутствия чудотворной иконы в часовне красуется, так сказать, ее копия. В таких случаях, когда самой чудотворной иконы нет в храме, религиозные москвичи-богомольцы терпеливо, целыми часами ожидают ее прибытия. И вот подъезжает знаменитая карета. Нужно видеть, с каким священным трепетом, высоким порывом бросаются паломники к своей святыне! Икону вносят, устанавливают на обычное место, перед ней совершаются краткие молебны, богомольцы прикладываются к ней, а потом икона вновь отправляется в свое бесконечное святое путешествие.

Так было и в эту памятную ночь, принесшую столько волнений духовенству и богомольцам Белокаменной. Около часовни виднелась уже порядочная толпа. Часть ее сидела на паперти храма, часть стояла, часть прогуливалась взад-вперед.

— А что, миленькие, Царица-то Небесная еще не прибыла? — шамкала ветхая старушка, охая и крестясь.

— Нет, бабушка, видишь, сколько народу ее дожидается.

И тут в ночном весеннем воздухе послышался тихий говор. Богомольцы, в особенности женщины, тихими понурыми голосами рассказывали друг другу о своих горестях, страданиях, заботах. Они облегчали — это была истинно русская, отличительно характерная черта — душу во взаимных излияниях.

— И ничего, милушка, не помогает?

— Ничего, родимая… Ко всем докторам обращалась: помирать, говорят они, придется тебе. Вот я удумала к Царице Небесной за помощью обратиться.

— И хорошо, матушка, истинно мудро придумала. Давно бы так…

Кто-то плакал нудными, тяжелыми слезами… Кто-то кричал страшным истеричным криком.

— Что это? Кто это? — спрашивали друг у друга ночные паломники.

— Девушку-кликушу привезли.

Время тянулось в нетерпеливом ожидании особенно медленно. Но вдруг толпа заволновалась.

— Едет! Едет! — раздался чей-то голос.

Все вскочили, насторожились. Действительно, с Тверской быстрым аллюром мчалась большая синяя с позолотой карета, знакомая каждому москвичу. Все ближе, ближе… И вот она уже перед часовней. Толпа бросилась к ней.

— Господа, господа, попрошу вас, не толпитесь, не торопитесь… Позвольте внести икону… — мягко обращался монах к богомольцам.

Милая, чуткая религиозная толпа послушно отстранилась.

— Царица Небесная! Матушка! — раздавался восторженный шепот.

Икону внесли в часовню. Вслед за ней в маленький храм хлынула толпа ночных паломников. Небольшой, весь залитый светом восковых свечей, храм не мог вместить сразу всех, жаждавших как можно скорее приложиться к святыне. Одни покупали свечи. Другие, опустившись на колени, уже погрузились в сладостный трепет жаркой молитвы.

— Радуйся, Пречистая… — начал молебен престарелый симпатичный священник, и вдруг голос его задрожал, пресекся.

Молебен остановился.

— Что с вами, отец Валентин? — испуганно прошептал монах, склоняясь к священнику.

Лицо того было белее полотна. Широко раскрытые глаза в ужасе были устремлены на высокочтимую чудотворную икону.

— Смотрите… смотрите… — лепетал старый иерей заплетающимся языком, простирая по направлению к иконе дрожащую руку.

— Что такое? В чем дело? О чем вы говорите, батюшка?

— Святотатство… святотатство…

В той молитвенно-религиозной тишине, какая царила в часовне, слова священника и монаха — несмотря на то что они были произнесены шепотом — были ясно расслышаны молящимися.

— Что случилось? О чем говорят батюшка и монах? Господи, что такое? — послышались испуганные возгласы.

Всем бросилась в глаза смертельная бледность, покрывшая лицо священника, всех поразило внезапное прекращение исполнения им акафиста ко Пресвятой Богородице. Толпа ближе придвинулась к духовным лицам. Какая-то взволнованная дама выскочила из часовни и истеричным голосом бросила тем, кто толпился на паперти:

— Чудо! Чудо!

Это слово, будто электрическим током, пронизало толпу. Она опять заколыхалась, заволновалась.

— Чудо! Чудо! Новое чудо! — прокатилось по ней.

А между тем это «чудо» было очень печального свойства… Монах, проследив направление дрожащей руки остолбеневшего священника, бросился к иконе, и в ту же секунду часовня огласилась испуганным криком:

— Икону ограбили! Ризу ограбили!..

Это было до такой степени неожиданно и невозможно, что все замерли. На несколько минут в храме воцарилась удивительная тишина.

— О ужас! О горе! — бросилось духовенство к святыне.

Часть стекла, прикрывавшего икону, была разбита. Венчик-корона ризы, усыпанный огромными бриллиантами, рубинами, изумрудами и другими драгоценными камнями, исчез. Теперь это страшное известие о возмутительном святотатстве быстрее молнии разнеслось по толпе богомольцев.

— Да быть не может… Как же так? Кто этот изверг?

Толпа, оскорбленная в своем лучшем религиозном чувстве, скорбя за поношение святыни, стала страшной. Гнев засверкал в ее глазах. Раздался плач, послышались истеричные выкрики:

— Злодей! Тать дьявольский!..

— Поймать бы злодея! Мы показали бы ему, что значит надругаться над драгоценной святыней!

А перед иконой, в ужасе глядя друг на друга, стояли престарелый священник и монах.

— Как же это?.. Где?.. Когда?.. — лепетал иерей.

— Может, здесь, сейчас?..

— Да как же это быть может, когда мы только что поставили Царицу Небесную?..

— Так где же? Я… я еще недавно видел ризу в полном благолепии.

Воцарилась тягостная тишина. Ее нарушил пришедший в себя священник:

— Мои возлюбленные во Христе братия! Мы присутствуем при событии огромной и печальной важности: на наших глазах произведено неизвестными злоумышленниками дерзновеннейшее святотатство: украден венчик-корона нашей величайшей московской святыни. О, горе нам! О, горе проклятому иуде-серебренику! О сем важном происшествии обязаны мы немедленно оповестить высшее духовное начальство. А посему, прекращая молебен, прошу вас, христолюбивая братия, с печалью и со скорбью в сердцах разойтись.

И толпа, охваченная паникой, ужасом, безмолвно разошлась… Наутро по всей Москве уже разнеслась весть о совершенном кощунстве — святотатственном грабеже, и всех столичных обывателей охватило небывалое прежде волнение. Паника среди духовенства, на попечении которого находилась высокочтимая икона, была колоссальна. Духовные отцы непрерывно устраивали заседания, на которых обсуждали на все лады страшное происшествие.

Абсолютно бесспорно было установлено лишь одно: в момент, когда икона выехала из своего постоянного обиталища — знаменитой на все государство часовни, драгоценная риза на ней была в полном порядке. Это клятвенно подтвердили лица, сопровождавшие икону, — священник и монах.

Светские власти с кипучей энергией вмешались — по просьбе духовенства — в раскрытие неслыханного злодеяния. Прошло около двух недель. Ни один луч света не пролился на это темное дело.

— Тебе, доктор, известно о московском происшествии с ограблением драгоценной ризы чудотворной иконы Иверской Божьей Матери? — обратился ко мне Путилин.

— Как же, как же, Иван Дмитриевич. Что ж, нашли московские ищейки святотатца?

Мой талантливый друг усмехнулся той улыбкой, которой он порой умел придавать характер особой загадочности.

— Прочти! — протянул он мне телеграмму.

Вот что она гласила:

Под телеграммой стояли подписи двух крупных иерархов московской епархии.

— И что ты ответил? — живо поинтересовался я.

— Я еду. Ты, конечно, поедешь со мной?

— Что за вопрос, Иван Дмитриевич? Однако браво, это твоя вторая московская гастроль!

— Но будет ли она столь же успешна, как и первая?.. — задумчиво произнес Путилин.

— Ты считаешь это дело сложным?

— И весьма. Раз мои московские коллеги потратили две недели на расследование совершенно бесплодно, безрезультатно, означает, что оно — не из обычных.

На этот раз Путилин не занимался в вагоне никакой диковинной зубрежкой, а отлично спал всю дорогу до Москвы. Когда мы приехали в Белокаменную, он был бодр и полон сил и энергии. С вокзала проехав в Н-скую гостиницу, мы сняли там номера. Сразу по приезде, переодевшись у себя в комнате, Иван Дмитриевич отправился к своим московским собратьям — служащим московской сыскной полиции.

Коллегами знаменитый петербургский сыщик был встречен с самой горячей предупредительностью и отменным почтением, хотя… хотя на лицах многих прочел выражение завистливого недовольства, глухого раздражения. Очевидно, его блестящая гастроль по делу «белых голубей и сизых горлиц», когда он одним ударом отыскал пропавшего сына миллионера и открыл хлыстовский и скопческий корабли, больно задела самолюбие московских сыскных дел мастеров. Увы, как и во всякой профессии, и здесь существует профессиональная ревность…

— Ну как, коллега, продвигается у вас дело с ограблением ризы высокочтимой иконы? — спросил Путилин шефа городской сыскной полиции.

— Не скрою, пока еще определенных нитей у меня в руках не имеется, но есть надежда уже скоро напасть на верный след, — последовал ответ.

— Ну, вот видите, я так и думал. Откровенно говоря, я не считаю это дело сверхзагадочным. Я вовсе и не собирался впутываться в него, будучи уверен, что вы обойдетесь без всякого стороннего участия… хотя бы и моего. Но эта вот телеграмма принудила меня приехать к вам… Как-то неловко было отказывать… — И Путилин показал своему московскому коллеге полученную депешу.

Краска не то смущения, не то досады и обиды бросилась тому в лицо.

— Помилуйте, Иван Дмитриевич, я… мы все так рады, польщены, что вы согласились помочь нам… Хотя меня несколько удивляет фраза: «несмотря на все усилия московской сыскной полиции». Почему они полагают, что мы употребили все усилия?

Путилин улыбнулся:

— Знаете, голубчик, их горячку? Они полагают, что все это так просто. Вынь да положь им преступника или преступников. Психология известная. Ну-с, а теперь давайте перейдем к делу. Что вы уже успели предпринять? Я спрашиваю это для того, чтобы нам, то есть мне, не идти по пути, уже пройденному вами.

— О, ваше превосходительство любит, насколько мне известно, выводить особые кривые… — вскользь заметил «московский Путилин». — Извольте видеть, прежде всего важно было установить, хотя бы приблизительно, когда и где могло произойти это святотатственное преступление.

Чуть заметная ироническая усмешка шевельнула краешки губ петербургского сыщика.

— Совершенно верно.

— Икону увезли с целым венчиком, а привезли без него, — сообщил начальник московской сыскной полиции.

— Стало быть, произойти это могло только или в самой карете, или в тех местах, где пребывала икона, — заключил Иван Дмитриевич.

— Ничего не может быть вернее. Относительно первого предположения, то есть кареты, сомнения и подозрения отпадают. Ибо лица, сопровождавшие святую чудотворную икону, — лица известные, пользующиеся всеобщим уважением. Горе и отчаяние их не поддается никакому описанию, — продолжал свои пояснения глава московских сыщиков.

— Стало быть, остается второе предположение: святой венчик ризы сорван в каком-нибудь частном доме, куда прибыла Царица Небесная, — заметил в свою очередь Путилин.

— Да.

— Великолепно. Вы, конечно, дорогой коллега, ознакомились со списком тех мест, куда в эти злополучные часы приезжала святая икона?..

— Ну разумеется, Иван Дмитриевич!

В голосе начальника московского сыска послышались даже нотки обиды. Неужели прославленный петербургский гастролер намерен учить его азбуке сыскного дела?

— Вот он, этот список.

Путилин углубился в его изучение.

Путилин бормотал очень долго.

— И что дал вам этот список? — вопросительно посмотрел он на собрата по профессии.

— За многими из этих мест установлен тайный надзор, — пояснил московский коллега.

— Это принесло какие-нибудь положительные результаты?

— Предпоследним местом остановки была убогая квартира ремесленника Иванова с женой. На другой день они, не отметившись в участке, выбыли в неизвестном направлении. Что вы на это скажете? — поинтересовался докладчик.

— Гм… подозрительно… — неопределенным тоном ответил Путилин.

— Так вот, мы энергично разыскиваем эту пропавшую супружескую чету. О таких мелочах, как о надзоре за ссудными кассами, я вам говорить не буду, ибо это основа розыскных действий.

— Конечно, конечно. Но скажите, а как вы представляете себе возможность похищения драгоценных камней с ризы иконы, которая находится под стеклом, во время краткого молебна, в присутствии священника и монаха? — вдруг Путилин внезапно озадачил коллегу вопросом.

Тот смутился, замялся и после недолгого раздумья развел руками:

— Это, признаюсь вам, Иван Дмитриевич, является для меня необъяснимой загадкой.

— Которую, однако, нам следует разрешить. Ну, пока — до свидания, коллега. Чуть что — или я к вам, или вы ко мне.

— А… а вы наметили какой-нибудь ход своих изысканий? — внешне безразлично, а на деле — с ревнивой тревогой спросил тот петербургского гостя.

— Пока еще ничего конкретного нет. Скажу вам только одно, что вы — на верном пути…

— Добро пожаловать, многоуважаемый господин Путилин! Большая, глубочайшая вам благодарность, что поспешили на помощь нашей беде.

Таким радушным, сердечным приветствием был встречен Путилин духовными лицами, собравшимися для обсуждения необычайного происшествия. Тут находилось несколько почтенных иерархов церкви, в числе их и престарелый настоятель Н-ского монастыря, в ведении которого находилась высокочтимая московская святыня.

— Это мой священный долг и скромный вклад простого христианина… — ответил Путилин.

На это необычное собрание мой друг взял с собой и меня по моей настойчивой просьбе. Ко мне также отнеслись ласково, приветливо. После целого ряда охов и ахов, исторгнутых растроганными святыми отцами, Путилин со своей мягкой улыбкой приступил к расспросам:

— Скажите, пожалуйста, в ту достопамятную ночь, когда было совершено кощунственное преступление, не произошло ли каких-либо приношений-даров чудотворной иконе?

На лицах священнослужителей отразилось недоумение.

— Простите, Иван Дмитриевич, мы не совсем ясно понимаем ваш вопрос. О каких дарах-приношениях вы изволите говорить?

— Я говорю не о деньгах, которые платят за посещение частных домов, я имею в виду следующее: насколько мне известно, особо религиозные богомольцы имеют обыкновение благоговейно возлагать на икону — по обету или просто в душевном порыве — различные предметы, большинство из которых — плоды трудов их рук: воздухи[16], пелена, полотенца и т. п. Ведь это так?

— Совершенно верно. Многие жертвуют. Случалось, кольца, серьги приносили в дар, дабы камни с них пошли на украшение ризы или на благолепие часовни.

Путилин наклонил голову:

— Об этом я и говорю. Так вот, я спрашиваю, не было ли какого-нибудь подношения святой иконе в ту ночь, когда произошло исчезновение драгоценностей с ее ризы?

Ответить сразу на этот вопрос никто не смог. Было решено обратиться к тем лицам, которые сопровождали икону и которые по их личной просьбе вплоть до выяснения загадочного случая были отстранены от этих почетных обязанностей. Когда они, смущенные, понурые, предстали перед Путилиным, тот мягко обратился к ним с тем же вопросом.

— Как же, как же… полотенце, вышитое шелком, на икону надели, — уверенно произнес старый священник.

— А кто надел, батюшка? Где? Помните?

Старый иерей сокрушенно посмотрел на всех:

— А так что… не помню. От такого происшествия память всю отшибло.

— Э-эх! Как же это вы так, отец Валентин? — укоризненно покачали головами старшие священнослужители.

— А вы не помните? — обратился Путилин к монаху.

— Я помню, что это полотенце было возложено на киот иконы или в предпоследнем, или в последнем месте, — уверенно проговорил монах.

— Почему вы упираете на эти два последних места?

— Потому что до их посещения на иконе ничего не было.

— Скажите теперь: молебны везде проходили быстро, без всяких инцидентов?

— А именно?

— Не было ли где-либо в домах больных, которых подводили бы или подносили к иконе?..

— Как сказать? Плакали… жарко молились… Прикладывались многие… Особенного ничего не происходило.

— А могу я осмотреть последние приношения чудотворной иконе? — вдруг быстро задал вопрос Путилин.

— О, конечно, конечно, многоуважаемый Иван Дмитриевич! — хором проговорили все представители московского духовенства.

Но я ясно видел, что почтенные священнослужители немало удивлены расспросами и особенно желанием моего талантливого друга. Им ли, впрочем, было не удивляться, когда Путилин ставил порой в тупик даже деятелей, весьма искушенных в преступлениях или сыске?

…И вот перед ним высится целая гора всевозможных доброхотных даров святой иконе. Чего тут только не было! Тут рядом с бархатными, шитыми золотом пеленами находились скромные дешевенькие полотенца из грубого холста; там — жемчугом усыпанная сумочка для святой ваты лежала бок о бок с дешевеньким ситцевым платочком.

Путилин продолжал внимательно разглядывать приношения. «Что может найти он здесь, среди этих предметов? Какое они могут иметь отношение к возмутительному злодеянию?» — копошилась в голове мысль-догадка. Вдруг я заметил, что мой гениальный друг взял в руки широкое белое шелковое полотенце, расшитое цветными же шелками и стал особенно пристально его рассматривать. Все, в том числе и я, выжидательно и недоумевающе уставились на великого сыщика.

— Помилуй Бог, какое странное полотенце! — наконец громко произнес он.

— Чем же оно странное? — быстро спросил я.

— В самом деле, что такое? — ближе придвинулись к Путилину духовные лица.

Тот повернулся к духовным властям города.

— Вы позволите мне оставить его у себя на некоторое время? Заинтересовался я им: очень уж небрежно и спешно заканчивали на нем вышивание. Смотрите, какие несуразно-большие, неправильно-кривые крестики выводили на нем по канве!

— Сделайте милость… хотя это чужое приношение, но ради пользы дела…

— Да-да… Я вам верну его скоро, если оно…

И, распрощавшись, мы вместе с Путилиным уехали в гостиницу.

— Как хорошо было начато. Удивительно тонкая, искусная работа! И вдруг — такие скачки, прыжки… — бормотал он вполголоса.

— Скажи, пожалуйста, Иван Дмитриевич, что ты так пристал к этой вещи?

— Пристал? Браво, доктор, первый раз в своей жизни ты угадал, изрек истину! К этому полотенцу я действительно пристал. Как муха к клею. И, для того чтобы отстать, мне надо даже вымыть руки.

И, к моему изумлению, мой оригинальный друг стал мыть руки у мраморного умывальника.

Проснувшись в два часа ночи, я обнаружил, что номер пуст. Путилина в нем не было.

— Началось! — непроизвольно вырвалось у меня.

Если еще и теперь в Замоскворечье сохранился почти повсеместно самобытный уклад жизни, делая этот островок в огромном городе-столице как бы отдельным, самостоятельным городком, то в те, сравнительно отдаленные годы оно было поистине особым царством. И имя этому царству было — заповедное, золотое, темно-купеческое. Здесь все, начиная от высоких богатых домов еще старинной, теремной архитектуры, окруженных высокими-превысокими заборами, с садами, с голубятнями, с дубовыми амбарами, и кончая запахом постного масла, чудовищно толстыми рысаками, длиннополыми сюртуками «самих», несуразно огромными бриллиантами и соболиными ротондами-шубами купеческих жен и дочерей, — все здесь говорило о совершенно своеобразном жизненном укладе.

Это было гнездо величайшего благочестия и величайшего самодурства, суровой скромности и дикого разгула, когда ничем не сдерживаемая широкая душа-натура именитого купца прорывалась во всей своей порой неприглядной дикости.

Здесь жизнь начиналась и заканчивалась рано. Когда еще другая Москва сладко почивала на белых пуховых перинах, Москва замоскворецкая уже шумела скрипом высоких дубовых ворот, говором приказчиков-молодцов, покрикиванием «самих», торопившихся на открытие своих складов и торговых заведений. Но зато и вечер наступал рано. Еще та Москва была полна движения, суеты, а тут уже вступало в свои права царство сна. Лишь порой из-за высоких заборов доносился злобный лай-вой цепных собак да раздавался сдавленный шепот, вперемешку с поцелуями, у ворот, куда тайком удирали от хозяев молодцы и молодицы, горячая кровь которых бурлила, тосковала в суровых купеческих домах-монастырях.

Среди них особенно выделялся обширностью и богатством дом, принадлежавший богатейшему купцу-суконщику Охромееву. Это было целое поместье, где все говорило о могуществе заколдованной золотой кубышки. Сам хозяин был далеко не молод: ему шел уже шестой десяток. Крутой «ндравом» до лютого самодурства, то скупой до гарпагонства, то — показно-щедрый, как Крез, он был несчастлив в семейной жизни. Первая жена, о красоте которой говорила вся Москва, умерла; вторая же попалась хилая, болезненная, рано состарилась и ударилась в чрезмерную религиозность; единственная дочь замуж была выдана неудачно; один сын спился, другой с трудом осваивал их старинное фамильное дело — торговлю. И только «сам» не сдавался, безумно любя это свое дело, топя порой тоску, злобу, недовольство в целых потоках зелена вина в заведениях, где машина так чудесно играет, хватая за сердце, «Лучину-лучинушку» и «Не белы снега».

Как и всегда, Охромеев в семь часов утра был уже на выезде из дома. Сегодня он был особенно понур, угрюм и зол: вчера его «прорвало». Он рвал и метал, наводя ужас и трепет на молодцов и на всю дворню, и только что собрался выехать со двора, как увидал направлявшегося к нему почтенного господина, степенно-благообразного, одетого солидно-скромно.

— Имею честь говорить с господином Охромеевым? — приблизившись к нему, проговорил незнакомец.

— Я самый. Что угодно? — далеко не приветливо рявкнул его степенство.

— Мне необходимо поговорить с вами по важному делу, — последовал ответ.

— По какому такому делу? Некогда мне. Коли что надо — прошу на склад ко мне пожаловать… Да вы кто таков будете?

— Я прошу вас немедленно уделить мне время, — властно проговорил прибывший. — Я не привык беседовать о делах на дворе.

— А ежели я не желаю? — вскипел задетый за живое купец-самодур.

— Так я вас заставлю.

— Что?! Что ты сказал? Ты меня заставишь? — ярился купчина.

— Да, я тебя заставлю, — и тихо добавил: — Я начальник санкт-петербургской сыскной полиции Путилин. Так что вы, господин Охромеев, погодите мне тыкать. Если у вас, в Москве, это расчудесная любезность, то у нас, по-петербургски, это называется свинством. Поняли?

— Прошу извинить, ваше превосходительство. По какому случаю?.. — спустя всего пару минут смущенно и хмуро усаживал нежданного гостя миллионер в своей парадной гостиной.

— Скажите, господин Охромеев, вы принимали у себя недавно икону Иверской Божьей Матери?

На лице хозяина дома, с которого уже сошел последний угар тяжелого похмелья, выразилось сильное недоумение.

— Как будто принимали.

— Что это значит: как будто?

— А то-с, что чудотворная икона частенько у нас бывает. При этих посещениях я не всегда присутствую. Занят бываю, как сами можете полагать, по торговым делам.

— Кто же принимает икону в вашем доме?

— Супружница моя… Женщина она сырая, болезненная, молиться любит очень.

— А вы не помните, какого числа была у вас чудотворная икона?

— Это я помню, потому как на другой день о дерзостном случае ее ограбления по городу весть разнеслась.

— Вы присутствовали при прибытии иконы?

— Нет-с, не мог-с. По торговому обсуждению был занят. А вы, извините меня, ваше превосходительство, по какому случаю… по какой причине вы меня о сем случае допытываете?

— Сейчас я вам объясню, а пока… Вам знакомо это полотенце?

И Путилин, вынув полотенце, расшитое шелком, развернул его перед удивленным купцом.

— Нет-с… Понятия не имею о сем предмете.

— Кто в вашем доме может заниматься рукоделием? Ваша супруга, конечно, нет?

— Нет-с. А девушка у нее есть, Глаша. Та, кажись, затейница по этой части.

— Кто эта девушка, господин Охромеев?

— Сиротка она. Супруга моя — женщина сердобольная, приютила ее, она у нас пятый год живет… Лицом хоть не вышла, а девушка умная.

— Поведения она безупречного? Баловством не занимается?..

Замоскворецкий воротила даже руками развел.

— Слыхать ничего не слыхал, а поручиться как могу? Теперь, ваше превосходительство, народ баловаться начал. Примерно сказать, за дочь свою и то не ответишь по совести. А все же в чем же дело-то у вас именно до меня?

Путилин, помолчав, вдруг встал и пожал руку толстосуму:

— Вот что… Молчать вы умеете?

— Умею-с, когда требуется. Какие же мы были бы купцы, ежели языком звонили бы?..

— Верно. Ну так вот что я вам скажу: у меня мелькнуло подозрение, что ограбление ризы иконы могло произойти в вашем доме.

— Что-с?! — даже отшатнулся от важного гостя Охромеев. Нет слов, чтобы описать его изумление, граничившее со страхом, ужасом.

— К… как-с? Что-с? В моем доме… в моем доме ограбили икону?! Да вы как это, примерно, шутите или правду говорите?

— Боюсь, что правду, хотя поручиться тоже не могу, — твердо произнес благороднейший сыщик.

Лицо купца-суконника стало страшно. Оно побагровело, вены вздулись на лбу.

— Что ж это такое?.. Такое поношение… такая поганая мерзость на мой дом… Да я к митрополиту пойду! Да я всех властей на ноги поставлю! Да как же это вы так мой дом грабительским называете?

Охромеев хватался за косой ворот рубашки, словно ему перестало хватать воздуха.

— Успокойтесь, голубчик. Придите в себя и выслушайте меня внимательно. Я пришел к вам не как враг, а как друг, чтобы избавить ваш дом от гласного позора. Вы ни при чем, кто же в этом может сомневаться?! Но вы сами сказали, что за других ручаться нельзя. А что, если эта самая девица-сиротка устроила эту штуку?

— Кто? Она? Эта девчонка — Глашка?

— Именно, если она? Вот мне и необходимо тайком, без шуму и огласки, понаблюдать, разнюхать, проследить. Я предлагаю вам следующее: я останусь у вас в доме на некоторое время. Вы представите меня вашей супруге как своего старинного друга-приятеля, купца. Долго я вас своим присутствием не утружу, будьте покойны. Если я ошибся — тем лучше для вашего дома; если окажусь прав, то это тоже будет лучше, чем если бы я начал действовать строго официально. Будет гораздо меньше шуму, огласки. Ну-с, вы согласны?

— Что ж… спасибо вам, коли так… Вижу, человек вы чувствительный, с сердцем… Ах, шут тебя возьми, вот не было печали!

У купца даже руки дрожали, и на этот раз не от перепоя.

— Так вы, стало быть, ближайший друг Поликарпа Силыча? Очень приятно.

Рыхлая, словно водой налитая, еще не очень старая, но рано состарившаяся купчиха безразлично глядела на Путилина своими круглыми, навыкате глазами.

— А это вот сиротка, девушка Глаша. Глашка! Да что это ты, мать моя, словно чурбан стоишь, гостя не приветствуешь? Необразованность, уж не взыщите! — извиняющимся голосом проговорила «сама», заколыхавшись в широком кресле.

— Простите, Феона Степановна… Здравствуйте… — раздался неприятный скрипучий голос.

Путилин впился глазами в произнесшую эти слова. Перед ним стояла некрасивая угловатая девушка со впалой грудью, с угреватым лицом. Волосы неопределенного, какого-то пегого цвета были гладко прилизаны на пробор. Скромненькая ситцевая кофточка, темненькая… Но разительный контраст со всей этой убогой, некрасивой внешностью составляли глаза — большие, черные, в которых светились ум, хитрость, огоньки какой-то непоколебимо твердой воли.

— Мое почтение, Аглая… Аглая… А вот как по батюшке? — ласково улыбаясь, проговорил Путилин.

— И-и, гостюшка, на что вам это знать — много чести ей будет. Глаша она — и все тут!

Путилин увидел, как из-под опушенных ресниц вырвался неуловимо быстрый взгляд, полный злобы, ненависти. «Ого! Девица умеет, кажется, кусаться…» — пронеслось у него в голове. А приживалка поспешно села за столик и принялась за вышивание.

— Да-с, ну и чудеса творятся у вас, многоуважаемая Феона Степановна, в Белокаменной! — вступил он в разговор с «самой», быстро охватывая глазами эту комнату с образами в киотах, перед которыми теплилось чуть не двадцать лампад.

— А что такое? — заколыхалась купчиха.

— Да как же, икону-то высокочтимую ограбили. Шутка сказать — эдакое злодеяние!

— Ах, уж и правда! И кто это изверг такой отыскался? А знаете ли вы, что мы как раз в тот самый вечер Царицу Небесную принимали?

— Да неужто?

— А ей-богу! Правда, Глаша?

— Правда… — послышался глухой, еле внятный ответ.

— Прикладывались? — круто повернулся к некрасивой девушке Путилин.

Тотчас послышался звук упавших на пол ножниц.

— Да-с…

— А позвольте полюбопытствовать, что это вы рукодельничаете?

С этими словами Путилин подошел и низко склонился к работе Глаши.

— Хорошо-с! Искусная вы мастерица, барышня! Ишь как ровно вышиваете. А вот некоторые небрежно к сему относятся.

— Бывает-с…

— Видел я вот на чудотворной иконе Иверской полотенце одно. Шелковое, цветным шелком расшитое… Поглядел на него, аж диву дался: начато хорошо, а кончено плохо. Крестики эти самые ровно как танцуют, хе-хе-хе, вкривь да вкось идут… Видно, торопилась рукодельница дар иконе принести. Что это, барышня, ручки у вас дрожат? Ась? Ишь как прыгают, хе-хе-хе.

— Заторопилась! — недовольно дала окрик «сама».

— Рука… устала… — еле слышно слетело с бескровных губ девушки. — А вы… вы нешто видели это полотенце?

— А ежели бы не видел, так как бы про то знал? — тихо рассмеялся Путилин. — А что же оно вас так заинтересовало?

Путилин поймал на себе взгляд девушки, полный ужаса, страха.

— Я… я так спросила… — пролепетала она.

— Глаша, а ты бы позвала Васю киот для образа исправить. Вы не обессудите, гостюшка, коли при вас явится молодец? Такое дело вышло: плинтус от божницы отвалился… Приклеить надо.

— Что вы, матушка Феона Степановна, пожалуйста, пожалуйста…

Когда Глаша скрылась, Путилин быстро спросил купчиху:

— А кто таков этот Вася?

— Молодец у нас. Ловкий паренек, на все руки. И столярит, и слесарничает… Золотые руки, да только ветрогон сам.

— А чем же? В чем именно?

— Головы девчонкам кружит… Жаловались уж на него многие. А я этого не люблю. Известное дело, молод… Жениться бы ему пора. Прогнать — жалко, пропадет парень. Хитрый, красивый…

И когда в этой комнате, пропахнувшей показной набожностью, ладаном и хворями водянистой купчихи, появился Вася, Путилин должен был признать, что это действительно хитрый, а главное, изумительно красивый парень. Хоть и невысокого роста, но стройный, с могучей грудью, с красиво посаженной головой на стройной, могучей шее, переходящей в широкие, развернутые плечи. Темные вьющиеся волосы. Иссиня-черные глаза, плутовские, вороватые такие глаза, по которым с ума сходят девушки и женщины. Хищный оскал грубо чувственного, красного рта со сверкающими белизной зубами. Небольшие усы и вьющаяся бородка обрамляли это дерзкое, вызывающе красивое лицо.

— Здравствуйте, Феона Степановна! — низко поклонился он каким-то фамильярно-плутоватым поклоном.

— Ну, ты… ветрогон… лясы все точишь… — как-то всхлипнула старая купчиха. — Гостя что же не приветствуешь?

Странное дело: в ее голосе вместо ожидаемой строгости послышались как бы ласковость, приторно-противная нежность опасного периода заката бабьей второй молодости.

«Ого! Однако этому молодчику живется здесь, очевидно, тепло…» — усмехнулся про себя Путилин. Вася вежливо, низко поклонился незнакомому господину, скользнув по его фигуре подозрительным взглядом своих воровских глаз.

— Киот-с поправить-с, Феона Степановна? Можно-с! Сей минутой… Это мы можем, это мы живо устроим-с.

Вынув из принесенного мешка целый набор инструментов, он ловко и решительно приступил к работе. Великий сыщик не спускал глаз ни с него, ни с угреватой, некрасивой Глаши. Несколько раз он подмечал взгляды девушки, посылаемые красавцу парню, взгляды, в которых светились восторг и немое, рабское обожание-преклонение.

— Ну ты, матушка, зенки-то не пяль, а работу делай! — сердито одернула Глашу «сырая» купеческая жена.

Путилин приблизился к Васе.

— Однако, паренек, работаешь ты ловко! Ишь, в руках у тебя все так и кипит.

— Ничего-с, ваше степенство, по малости справляемся… — усмехнулся тот.

— Ловко! Прямо первому мастеру за тобой не угнаться. Где это ты так, паренек, навострился?

— Помаленечку, с лету, ваше степенство, набил руку.

— Доходчив же ты! А ко мне на окончательную выучку поступить не хочешь?

— А куды это к вам? — в упор посмотрел на Путилина красавец парень.

— Дело у меня большое есть, слесарное… Стекла давить… Золото перепиливать, щипцами отрывать…

— Нет, батюшка, вы его от нас не переманивайте, он в дому нам нужен… — недовольно проговорила «сама».

— Чудное ваше дело, ваше степенство! — сверкнул глазами Вася. — Не слыхивал я о таком слесарном ремесле…

Тихая весенняя ночь спустилась над заповедным замоскворецким царством и над домом миллионера-суконника. Но не всем эта благодатная ночь принесла на своих крыльях желанный отдых, покой. В небольшой горенке, убранной более чем скромно-незатейливо, кроткий свет лампады бросал отблеск на некрасивую, угловатую фигуру девушки. Она, словно пойманная и запертая в клетку птица, рвалась и металась в этой комнатушке-конуре. Несколько раз она бросалась на колени перед иконой и, заломив в отчаянии руки, тихо шептала слова жаркой, искренней молитвы:

— Прости… Смилуйся, Владычица…

Потом, словно не в силах молиться, она порывисто вскакивала и, бесшумно подкравшись к двери, прислушивалась к чему-то с болезненной страстью. Каким испепеляющим огнем жгучего ожидания горели ее большие глаза, как бурно вздымалась ее некрасивая грудь!

— Господи, кажется, идет?!. Да-да, скрип…

Кто-то действительно тихо, крадучись пробирался по закоулкам охромеевского дома к горенке сиротки Глаши, и вскоре мужская фигура предстала перед ней на пороге. Девушка так и рванулась к пришельцу.

— Ты?! Вася, милый мой…

И вот в воздухе уже взметнулись белые худые руки и обвились вокруг мужской шеи.

— Пусти, надоедливая. Эк ведь тебя схватывает!.. — раздался злобно-насмешливый голос.

— Вася! Васенька мой… — забилась на груди вошедшего девушка.

— «Вася! Вася!» — передразнил ее красавец парень. — И где только стыд-то твой бабий?.. Говорил же тебе: обождать теперь надо свиданьица устраивать, потому что опасно теперь, аккуратность всяческую соблюдать требуется. Ну, говори, зачем звала, что важное передать хотела?..

— Не сердись, голубь ты мой! Ты видел этого противного старика, что у нас загостил?

— Сама знаешь, видел… — угрюмо ответил Вася. — Дальше что?

— А то, что страшен он мне очень… подозрительный какой-то… Сегодня о полотенце говорил.

— О каком? — привстал с края кровати разудалый купеческий молодец.

— Ну, о том… знаешь…

Вася схватил девушку за руку:

— И ты… молчала до сей поры? Ты не предупредила? И ты еще сюда, к себе меня заманила?!

Злоба и страх заплескались в голосе парня.

— Затем зазвала, чтобы сказать тебе: бежим! Васенька, бежим!

Тихий смех, полный бешенства, прозвучал в горенке сиротки.

— Бежим, говоришь? Так… умно придумала… И с тобой, конечно, вместе?

— А то как же? Или меня оставить хочешь? Так ты… того, Вася, не забывай все же, что вместе дела делали, вместе и ответ, участь разделять. Понял ты?

— Как не понять? Понял! — злобно усмехнулся тот.

— Тебя ради, ради любви моей к тебе пошла я на это страшное дело. Неужто ты думаешь, что зазря я душу свою загубила? Великий грех связал нас теперь на всю, всю жизнь, Васенька… Ну, не гляди на меня так страшно. Бежим, Вася! Повенчаемся, а там, опосля, камни-то сбудем, лихо заживем.

— А ты… ты подумала, постылая, что бегством сами себя выдадим?

— Постылая?! — вырвалось стоном из груди Глаши.

— Да, да, постылая! — исступленно ответил ей в тон парень. — Побаловался с тобой, а ты как пиявка присосалась ко мне… Слышь, не люблю я тебя, противна ты мне! Освободи ты меня от себя!

— Никогда! Лучше убью тебя, лучше руки наложу на себя…

— Ру-ки на-ло-жишь на себя? — вдруг задумчиво, с расстановкой произнес Вася.

Какая-то глубокая борьба происходила в нем. Он опять встал и подошел к Глаше. Обняв ее сильной рукой, низко склонившись к ней своим вызывающе красивым лицом, он глухо зашептал:

— Слушай. Последнее предлагаю тебе: я уеду на побывку в деревню, ты останешься здесь… Я месяца через два выпишу тебя… тогда мы окрутимся. Идет, Глаша?

— Нет, нипочем на это не согласна. Ты — знаю я тебя! — вор-парень. Сам говоришь, постыла я тебе. Обманешь! Убежишь, а там ищи ветра в поле. Ловкий ты, Васенька! Ха-ха-ха!.. Прости меня! Либо сейчас бежим вместе, либо…

— Либо что? — свистящим шепотом спросил охромеевский молодчик.

— Либо хоть на каторгу, хоть в петлю — все едино!

— На каторгу? Ну нет, змея постылая, на каторгу я не хочу… А вот в петлю… тебя можно!

— Что ты?! Пус… пусти! Пом… помо… помогите!.. — тотчас вырвался жалобный крик некрасивой девушки. Вырвался — и замер, потонул в горенке.

Одной рукой зажимая рот Глаше, другой парень схватил полотенце и стал обматывать его вокруг ее шеи.

— Стой… стой… Шалишь, не вывернешься, змея! Да не кусайся, дьявол, не выпущу! Руки на себя наложить захотела? Ну, вот и наложишь, на этом вот крюке покачаешься… Добром не хотела — околевай, постылая… — хрипел он, затягивая полотенце мертвым узлом.

— Не тем полотенцем, негодяй, душишь, этим вот надо! — раздался в горенке сиротки громовой голос Путилина.

Он выскочил из-под кровати и, зная лихость преступного молодчика, с револьвером в руке бросился на него. Тот в ужасе и панике выпустил девушку из своих крепких объятий, отшатнулся, застыл, замер.

— Попался! — бешеным воплем вырвалось у него.

Одной рукой Путилин угрожал «Васеньке» револьвером, другой — распустил полотенце на шее несчастной соучастницы преступления.

— Да, ты попался, Васенька, — невозмутимо-спокойно подтвердил великий сыщик. — Понял теперь, куда я приглашал тебя давеча, когда ты киот купчихе подправлял?

— Как не понять… Понял! — с перекошенным от злобы лицом проговорил он с поразительным самообладанием. — Почуял ваш проклятый дух.

— Что же этот дух — лучше или хуже ладана пахнет?

Красавец парень молчал. Путилин подошел к нему вплотную.

— Слушай меня, Василий, теперь внимательно: хочешь ты впутывать в историю эту девушку или не хочешь?

— А то как же?! — нагло сверкнул тот глазами. — Вместе, чай, икону ограбили.

— Ты лжешь: она была только твоей покорной, безвольной соучастницей. Она, действительно, вышила полотенце, но ведь это ты намазал его патокой, и в ту минуту, когда она вешала его на икону, ты, прикладываясь, под его прикрытием быстро выдавил стекло и железными острыми зубцами сорвал, срезал венчик с драгоценными камнями. Потом она этим широким полотенцем прикрыла икону… Ничего не было видно, все было скрыто, незаметно. Ведь так дело было?

— Так.

— Так зачем же тебе ее впутывать? Ведь ты ее натолкнул на это святотатственное дело? Ведь ради любви к тебе она пошла на него?!

— Нет уж, вместе, господин сыщик… — злобно тряхнул кудрями «Васенька».

— Хорошо. Но помни, что в таком случае тебя будут судить и за покушение на убийство. Ты ведь удавить ее сейчас хотел. Так вот, решай: забирать ее с собой или нет. Неужто она мало наказана? Ведь ты ее обесчестил.

— Сама отдалась… — понуро ответил красавец парень.

— Ну, Василий?.. Я жду. Камни при тебе?

— Зарыты.

— Укажешь?

— Э-эх! — в исступлении взревел неудачливый грабитель, точно бык, ведомый на заклание, и вдруг грохнулся перед иконой на колени.

— Грех попутал… Дьявол соблазнил! От Бога уйти захотел. Вяжите меня, господин начальник, тяжко мне, тяжко…

— Что ж, брать и ее, твою горемычную полюбовницу Глашу?

— Нет, бог с ней… сама, знать, судьба развязала нас. Эх, жисть-то свою ни за что погубил!..

Только один «сам» — Охромеев — присутствовал при том, как из ямки в саду вытаскивали зарытые драгоценные камни.

— О господи! — шептал он. — В моем доме — и этакое грабительство…

Два преступника!

В большом волнении бросился начальник московского сыска к Путилину, только что приехавшему к нему.

— Где вы пропадали, достопочтенный Иван Дмитриевич?!

— А что, разве появилось что-то важное? — спокойно ответил Путилин.

— Да как же — преступника выследили! Иванов арестован в деревне. Я бросился вчера к вам. Ваш чудак доктор ровно ничего не мог мне объяснить, куда вы запропали и где вы находитесь. Он страшно взволнован…

— Досадно! — усмехнулся мой гениальный друг.

— Что именно? — насторожился «московский Путилин».

— Досадно, что я, выходит, арестовал и привез вам лже преступника. Я попался. Вы посрамили меня, коллега… Хотя камни…

— Что?! Вы привезли преступника? Камни? Какие камни?!

— Вот эти.

И лучший петербургский сыщик положил на стол венчик, усыпанный крупными драгоценными камнями.

— Господи, да как же это?! Откуда?

— Ай-ай! Стало быть, налицо два преступника? Дело усложняется.

Шеф московского сыска побагровел от бешенства и гнева.

— На… нашли?

— Как видите…

В кабинет под конвоем вводили «Васеньку». Триумф Путилина был полный. Почтенное духовенство захлебывалось в выражениях глубокой признательности. Когда я, этот «чудак доктор» (так меня окрестил московский обер-сыщик!), спросил своего талантливого друга о том, как он дошел до путеводной нити этого криминального клубка, он рассмеялся и ответил:

— Видишь ли, доктор… Я почти не сомневался, что ограбление могло произойти только в одном из тех домов, где чудотворная икона побывала в этот вечер. Мне было совершенно ясно, что ограбить икону могли только с отводом глаз, то есть пользуясь тем временем, когда на нее возлагали какие-либо приношения. Я и обратил на эти приношения особое внимание. Случайно мне бросилось в глаза белое шелковое полотенце. Когда я взял его в руки, оно прилипало к ним. Это было клейкое вещество наподобие клея, патоки, меда. Как тебе известно, с помощью этих веществ можно бесшумно выдавить стекло, часть его. Вышивание показывало руку, работу хорошей мастерицы.

Где было ее разыскивать? Уж во всяком случае не в квартире ремесленника Иванова с его женой — грубой деревенской бабой. Я повел свою кривую смелее, чем мой московский коллега, и остановился на доме купца Охромеева, одно имя которого внушало тому почтение: «Как это, дескать, можно заподозрить такой богатый дом?»

Часть вечера и ночи я следил за охромеевским домом, а наутро уже вошел в него. Остальное ты знаешь.

Подобно знаменитому русскому авантюристу экс-корнету Николаю Герасимовичу Савину (одно из гениальных похождений которого — попытка явиться претендентом на болгарский престол — уже известно нашим читателям), Золотая Ручка — еврейка Сонька Блювштейн — является одной из самых ярких, блестящих фигур судебно-криминального мира.

По массе совершенных преступлений, по дерзости и смелости, с какими она их творила, она не имела равных себе соперниц. Между Савиным и Золотой Ручкой есть, конечно, большая разница в том отношении, что первый нечаянно свихнулся и покатился по наклонной плоскости преступной жизни, тогда как вторая была, так сказать, прирожденной преступницей. Первый был барином до кончиков ногтей, вторая — юркая дочь той накипи гонимого племени, где контрабанда, эксплуатация проституции и всевозможные гешефты на земле гоев не вменялись в особое преступление (нравственно-моральное). Савин избегал пролития крови, Сонька Блювштейн была обагрена ею. И такова была слава и популярность Соньки, что ее псевдоним-прозвище Золотая Ручка впоследствии стал нарицательным.

— Работает чисто, как Золотая Ручка.

— Эх ты, Золотая Ручка…

Имя ее присваивалось и присваивается многими особами из темного преступного мира, но… слабые, жалкие копии бледнели и бледнеют перед блеском оригинала. Главной сферой деятельности знаменитой преступницы-воровки были пассажирские поезда. Здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Для нее купе, запертые самым крепким образом, были открытыми дверями, самый быстрый, бешеный ход поезда — пустячной преградой к исчезновению. В кровавой летописи железнодорожных краж и убийств она занимала совершенно обособленное, исключительное место.

В курьерском поезде Варшавской железной дороги, следовавшем из Варшавы в Петербург, уже почти все пассажиры готовились к прибытию: упаковывали вещи, умывались, чистили одежду. После Гатчины прошел контроль — кондуктор и обер.

— Ваши билеты, господа! Сейчас Петербург.

У дверей купе первого класса остановился обер-кондуктор. Он потрогал дверцу — заперта.

— Ведь здесь располагается этот богатый помещик? — спросил тихо кондуктора обер.

— Так точно, Иван Васильевич, — с готовностью ответил тот.

— Спит, наверно. Разбудить, что ли?

— Да стоит ли? Багажа с ним мало… Чемоданчик только ручной.

— Ну, так успеет… А признайся, на чай хорошо получал?

— Перепало малость… Дозвольте вас по прибытии чайком угостить, Иван Васильевич… — хихикнул в ответ кондуктор.

— Ладно… что ж… это можно! — довольно улыбнулся упитанный обер-кондуктор.

Вот уж и Петербург. Гремя, хрипло дыша, вошел под навес перрона поезд. Началось то бешеное движение, та глупая, противная суета, какая всегда бывает при прибытии дальнего поезда.

— Ваше сиятельство! — уже громко, решительно постучался кондуктор в запертое купе — ни звука оттуда, ни шороха.

— Что же такое могло бы это означать?

Какой-то непонятный страх заполз в душу кондуктора, и он бросился вон из вагона, с трудом протискиваясь через массу выходивших пассажиров.

— Ну? — спросил его обер.

— Молчит, не отвечает…

Окно купе было плотно задернуто синей шелковой занавеской.

— Отпереть своим ключом! — решил кондуктор.

«А что, если случай какой необыкновенный?..» — вдруг обожгла мысль бравого обера.

— Постой, Харченко, я на всякий случай жандарма приглашу. Все лучше при нем.

Вагон опустел. Зато теперь в него стали стекаться иные пассажиры: дежурный по станции, жандармский наряд во главе с ротмистром, начальник станции, многие из кондукторской бригады.

— Отворяйте! — отдал приказ ротмистр обер-кондуктору.

Тот всунул свой прямой железнодорожный ключ в отверстие замка, но, как он ни старался, дверь не открывалась.

— Что это — замок испорчен?

— Не должно быть, господин ротмистр, все замки в исправности были.

— Тогда… тогда ломайте дверь!

Появился вокзальный мастер-слесарь. Все были взволнованы, сами не зная отчего. На их лицах читались растерянность, недоумение и затаенный страх.

— Да, может быть, купе свободно, в нем никого нет? — высказал свое предположение начальник станции.

— Пассажир был заметный… Не видели, чтобы он выходил. А билет у него был куплен до Петербурга.

Дверь наконец открылась. Первым устремился в купе жандармский ротмистр, и в ту же секунду раздался его взволнованный, испуганный голос:

— Преступление! Убийство! Пассажир убит!..

Тяжелое, мрачное зрелище открылось глазам присутствующих. В купе, где сильно пахло сигарами и духами, на бархатном диване, запрокинувшись головой на его спинку, полусидел-полулежал молодой, прекрасно одетый господин. Он был, без сомнений, мертв.

— Что же это, как же вы недосмотрели?! — напустился ротмистр на поездную бригаду. — У вас под носом человека убивают, а вы ничего не видите и не слышите?

Те были белее полотна.

— Ничего-с не было заметно подозрительного… Ничего не было слышно.

— Вагон отцепить!.. Сейчас же на запасной путь! Два жандарма останутся караулить входы в вагон, а я тем временем дам знать властям! — распоряжался взволнованный жандармский ротмистр.

Вот уже полчаса прошло, как в купе со страшным пассажиром проследовали представители судебных и полицейских властей. Тут и товарищ прокурора, и судебный следователь по особо важным делам, и врачи (в том числе и я). Тут и Путилин, прибывший, по обыкновению, первым. Судебный следователь ведет допрос кондукторской бригады:

— Откуда следовал убитый пассажир?

— Они-с сели на станции Вильно.

— В то время, когда убитый занял место в этом купе, оно, купе, было пусто или в нем уже находились прежде вошедшие пассажиры?

— Оно было пусто, Геннадий Николаевич… — ответил за кондуктора Путилин.

Следователь удивился:

— А вы откуда же это знаете, дорогой Иван Дмитриевич?

Начальник сыскной полиции усмехнулся:

— Так ведь я уже осмотрел помещение.

— Ну и что же из этого? — скривился недовольно следователь.

— А то, что отделение это — для курящих. Следует предположить, что если бы здесь находился еще какой-нибудь курящий пассажир, то налицо были бы и окурки. А между тем в стенной пепельнице находятся только похожие окурки одного сорта сигар.

— А разве вы убедились, ваше превосходительство, что окурки сигар одинаковые?

— Да. В кармане убитого лежат такие же сигары.

Прокурор и жандармский — уже не ротмистр, а полковник — с любопытством следили за словесным поединком следователя и Путилина. Ни для кого не было тайной, что знаменитый начальник сыскной полиции любил «резать» судебных следователей.

— Позвольте, но разве нельзя предположить, что в купе для курящих мог сесть пассажир некурящий? А если в вагоне для некурящих не было места?

Следователь самодовольно поглядел на Путилина.

— Это могло бы случиться, но не случилось, потому что, как я уже узнал, в вагоне первого класса для некурящих было много свободных мест.

Следователь продолжал скучный, неинтересный допрос. Путилин зорким орлиным взором осматривал каждую мелочь. Он тщательно оглядел все вещи убитого, затем его самого.

— Когда, по-вашему, господа, был убит этот несчастный?

Мой коллега, обменявшись со мной соображениями, ответил моему великому другу:

— Часа три тому назад.

— Гм… значит, это было часов в пять-шесть утра? Время выбрано удачное… Все спят.

Путилин вынул свою записную книжку, что-то проглядел в ней и отметил.

— Не находите ли вы странной позу убитого? — продолжал он. — Удар был нанесен внезапно, неожиданно?

— Да, действительно… Да.

— А скажите, в каком состоянии находился в это время убитый — в состоянии бодрствования или сна?

— Это трудно определить.

— А может быть, и под наркозом?.. — быстро бросил он нам и повернулся к следователю: — Простите великодушно, что я прервал ваш допрос.

— Помилуйте, Иван Дмитриевич! Мы все можем только радоваться этому.

Путилин опять погрузился в свои изыскания. По обыкновению, он все время что-то тихо бормотал себе под нос. Вдруг он громко вскрикнул. Мы все вздрогнули и как один обернулись к гениальному сыщику. Лицо его было бледно, но какое-то радостное оживление сверкало в умных выразительных глазах.

— Что с вами? Что случилось? — тревожно спросили все присутствующие.

— Я вижу убийцу! — ответил Путилин.

Это было так странно, неожиданно, жутко, что все невольно попятились.

— Как вы видите убийцу? — спросил ошеломленный прокурор.

— Где? — захлопал глазами следователь.

Кондуктора и нижние жандармские чины даже побледнели. Путилин, любивший порой эффектные сцены, продолжал:

— Дух убийцы витает здесь и оставляет на многом таинственные незримые знаки…

— Позвольте… — вдруг вспыхнул оправившийся от испуга следователь. — Раз знаки незримы, так как же вы, ваше превосходительство, можете их видеть?

Знаменитый сыщик усмехнулся:

— Это уж мое дело. Можно и не видеть, но чувствовать, провидеть.

— И вы напали на мысль, дорогой Иван Дмитриевич… — начал прокурор.

— Я не напал на мысль, а знаю, кто убил этого господина, — твердо и уверенно отчеканил Путилин.

— Что?! — даже привскочил следователь. — Вы уже знаете это? Но… как так? Каким образом?

— Знаю. На это я вам отвечу несколько позже.

— Так кто же убийца?

— И на это я не считаю нужным отвечать сию секунду. Когда я разыщу и представлю вам убийцу, вы узнаете о его имени сами. А пока, господа, до свидания, мне нужно спешить.

Путилин снял цилиндр, поклонился и вышел из страшного вагона, оставив в сильнейшем изумлении всех находящихся в нем.

— Удивительный человек! — задумчиво проговорил прокурор.

Тем временем от вокзала Варшавской железной дороги отъезжала карета. В ней находилось двое пассажиров: молодой человек, щегольски одетый, и молодая красивая дама.

— Ты безумно рискуешь, Соня… — взволнованно обратился к спутнице молодой человек.

— А именно?

Красивая дама с лицом семитского типа насмешливо посмотрела на своего спутника.

— Ты мало того что доехала этим же поездом до Петербурга, не выйдя на одной из ближайших станций, но и оставалась все время на вокзале. Ах, Соня, Соня!..

Соня рассмеялась:

— «Слушай, Израиль!» Слушай, мой милый Осип: ты глуп, ты труслив, как египетский фараон!

— Благодарю покорно!

— Не за что! Неужели ты не понимаешь, что мне было гораздо безопаснее выйти здесь, чем где-нибудь там? Ведь я с кем ехала?

— С кем?

— Ну, с этим милым, веселым пассажиром, которого потащили на запасной путь, ха-ха-ха!.. Я отлично знала, что прибытие его в Петербург вызовет страшное волнение и сумятицу. А все это — только мне на руку. Тут, мой глупый Осип, все внимание должно быть отвлечено на него. Так и случилось.

— Допустим. Но к чему было оставаться так долго на вокзале?

— А разве не любопытно было посмотреть на весь этот переполох?

— Это ребячество, Соня. Ты, великая еврейка, как мы все называем тебя, ты поступаешь опрометчиво.

— Ты думаешь?

— Да!.. За тобой давно уже следят…

— Не следят, а следит.

— Разве это не все равно?

Великая еврейка тихо рассмеялась.

— Огромная разница. Я не боюсь тех, которые следят за мной, но страшно боюсь того, который следит. Этот который — ужасный человек, Осип.

— Кто же это? — дрогнувшим голосом спросил свою спутницу еврей-аферист.

— Путилин.

Осипа, вернее Иозеля Котултовского, даже передернуло.

— Ты думаешь, он следит?

— Не думаю, а знаю, мой трусливый мальчишка. Я только что его видела.

— Что?! Ты его сейчас видела?!

— Ну да. Я нарочно для этого осталась на вокзале. Мне важно было понаблюдать, кто приедет на расследование. И первое лицо, которое я увидела, был Путилин. Мне доносили, что он поклялся поймать меня.

— И ты говоришь это таким спокойным тоном? Ты улыбаешься? Ты подвергала сейчас меня… нас такой опасности?

Сонька, а это была знаменитая Золотая Ручка, насмешливо посмотрела на своего растерявшегося любовника.

— Вот чего ты боишься! Ты боишься, что я подвергала тебя такой опасности? Браво, мой храбрец! Ты настоящий Израиль — думаешь только о себе.

Иозель Котултовский покраснел.

— Милая Соня… как тебе не стыдно? Неужели ты можешь думать, что мне моя жизнь дороже твоей?

Соня Блювштейн, гениальная мастерица, громко расхохоталась.

— О, не уверяй меня в любви своей, мой пылкий возлюбленный. Ты с такой жадностью смотришь на мои… карманы, что я вполне уверовала в твою любовь… к золоту.

И, быстро обернувшись к нему, она с силой ударила его по щеке.

— Сонька! — заскрипел он зубами. — Ты с ума сошла?

— Мне все известно, дорогой мой, — и твоя подлая трусость, и твоя ненасытная алчность. И твоя неверность мне. Да-да, не лги! Молчи! Не отпирайся! О, я знаю все, недаром я — великая еврейка, недаром я — Сонька Блювштейн — Золотая Ручка. Но помни: тебе это даром не пройдет! В то время, когда, рискуя жизнью и свободой, я совершаю свои блестящие дела, ты изменяешь мне с первой попавшейся смазливой мордашкой? Так-так… Стой!

Кучер осадил лошадей.

— Что ты? Где мы останавливаемся? Ведь до нашего дома еще далеко… — испуганно воскликнул франт-еврей.

— Дурак! — злобно прохрипела Золотая Ручка. — Если вы, получив мою телеграмму, не додумались прислать за мной своей кареты, так надо же исправлять вашу ошибку. Вылезай!

Они оба вышли из кареты.

— Получи, голубчик! — протянула знаменитая мошенница-убийца кучеру щедрую плату и вошла в подъезд шикарного дома.

Оттуда, когда карета отъехала, она быстро вышла и наняла извозчика. На Екатерингофском проспекте, неподалеку от одной из Подьяческих улиц, извозчик остановился. Вот и эта короткая улица, одна из артерий старого еврейского гетто. «Золотых дел мастер Л. Финкельзон» — гласила скромная вывеска. Этаж, еще этаж, третий, четвертый… Звонок, переливчатый, дребезжащий, внутреннего колокольчика. И вслед за ним почти сейчас же открылась дверь.

— Вы?! Великая Соня! — раздался радостный возглас.

Толстая женщина с прической на прямой пробор так и бросилась с распростертыми объятиями к прибывшей звезде преступного мира.

— Ладно, оставьте ваши нежности, Розалия Абрамовна! — резко произнесла Сонька Блювштейн, отстраняя хозяйку квартиры. — Великолепная Азра у вас?

— Да… — смутилась Розалия Абрамовна.

— Мою комнату! — гневно вырвалось у Золотой Ручки.

Она вошла в нее, в эту знаменитую комнату, в которой столько раз подводила блестящие результаты действий своего мошеннического гения, своих изумительных побед.

— Можно к тебе, Сонечка? — вкрадчиво спросил Иозель Котултовский.

— Вон! — прозвучал гневный окрик.

…Лихорадочно-поспешно переодевается Сонечка. Свой изысканный дорожный наряд она сменяет на новый и сейчас же устремляется к потайным карманам.

— Господи! Сколько тут?..

Руками, бестрепетно спокойными, она выбрасывает пачку за пачкой кредитные билеты.

— Тысяча… три… шесть… десять… двадцать… Ого!.. Удар! Это удар… бриллиантовый перстень… Какая вода, какая игра! Сколько каратов в этом бриллианте?

И алчность профессиональной воровки заглушает на время такую роскошь сердца, как ревность. Одного только не может заглушить алчность — острого беспокойства, тревоги. Он, он, проклятый Путилин, приехал. Она его вот сейчас видела, этого страшного для нее человека.

«Но как он возьмет меня, когда дело так чисто сработано? Для этого надо быть дьяволом…» — успокаивает себя гениальная мошенница. Успо— каивает, а сама все-таки волнуется. Следов нет… А разве мало раскрыл дел великий сыщик, таких, в которых тоже не было следов?.. Холодный ужас все усиливается. Перед ее внутренним взором предстает страшная картина: поимка, тюрьма, суд, конвойные и далекая зловещая каторга там, в ледяной Сибири, в каких-нибудь мрачных рудниках.

— Брр… — содрогается всем своим существом изнеженная Сонька Блювштейн. — Бежать надо… скрыться… на время след замести… — шепчет великая Золотая Ручка. — Устала я. Отдохнуть… — И, успокоенная этим решением, она вышла из комнаты в квартиру.

Это было одно из самых примечательных мошеннических пристанищ Петербурга. Здесь, под вывеской скромной лавочки золотых дел мастера, дела обделывались в такую оправу, которая могла бы привести в восхищение целую рать сыщиков. Подделка векселей, изготовление фальшивых паспортов, экспорт живого товара — все совершалось здесь, в жилище достопочтенного господина Финкельзона.

Весть о преступлении в вагоне поезда Варшавской железной дороги облетела весь Петербург и породила, как это всегда бывает в подобных случаях, всевозможные толки, догадки. Но и этого, казалось, кому-то было мало. Каким-то непонятным образом фраза Путилина о том, что он знает, кто убийца, сделалась достоянием ходких газет. Они, конечно, обрадовались сенсации и затрубили на все лады:

Когда я приехал на квартиру к моему великому другу, я застал его взбешенным до последней степени.

— Какие остолопы, господи помилуй! — с гневом воскликнул он.

— Ты о репортерах, Иван Дмитриевич? — осторожно поинтересовался я.

— А то о ком же? И как они пронюхали о моей злосчастной фразе?! Дернула меня нелегкая выпалить ее!

— Личность убитого установлена?

— Да. Сейчас я получил из Вильно телеграмму. Убитый — очень богатый помещик, Киршевский.

— И ты, Иван Дмитриевич, действительно знаешь, кто убил несчастного?

— Да, да, да! Знаю, знаю. Как вы все мне с этим надоели!..

Путилину подали конверт. Он наскоро прочел письмо и с веселым смехом передал его мне.

— На, полюбуйся!

Я захлопал глазами.

— Что, недурно? Нет, каков стиль послания! Положительно, это пахнет не то Купером, не то Майн Ридом: «Соколиное Око приветствует Красную Пантеру». Ха-ха-ха! Вот это мне нравится!

Путилин вмиг переменился. Куда девались его раздраженность, ворчливость! Он выпрямился, огонь кипучей энергии засверкал в его глазах — точно полководец перед битвой, услышавший грохот первых орудий.

— Она?! Знаменитая Золотая Ручка? — воскликнул я.

— Она.

— Но как ты сразу, а главное, так уверенно мог установить, что ограбление и убийство совершено именно ею?

— Друг мой… Индейцы, как тебе известно, узнают друг друга за версту по запаху, по следам, по массе еле уловимых признаков, неопытному взгляду совершенно непонятных. Так вот и я учуял мою талантливую противницу. Она хочет меня оскальпировать… Гм… операция не из приятных, но… но посмотрим, кто кого победит. Ты знаешь, я страшно люблю иметь дело с людьми равными мне по силам…

Путилин позвал помощника и начал диктовать ему целый ряд распоряжений.

— Вы собираетесь куда-нибудь уезжать, Иван Дмитриевич? — спросил помощник, пытливо глядя в глаза своему шефу.

— Возможно, голубчик, что и придется прокатиться…

Потом он обратился ко мне:

— Скажи, доктор, что установлено вскрытием?

— Смерть последовала не столько от самой раны, нанесенной в левый висок каким-то тупым орудием, сколько от кровоизлияния в мозг. Рана сама по себе пустячная.

— Яснее, яснее!

— Видишь ли, убитый Киршевский был, по-видимому, в очень возбужденном состоянии. Это могло произойти по многим причинам, главным образом — от излишне выпитого коньяка, присутствие которого в желудке покойного было обнаружено. Достаточно было сравнительно несильного удара, удара по голове, чтобы переполненные кровью сосуды лопнули. Моментальное кровоизлияние — и смерть.

Путилин не сводил с моего лица пристального взора.

— Так, так… А отравления не было?

— Нет.

— Ты твердо в этом уверен?

— Да.

— А скажи, доктор, тебе, конечно, хорошо известно действие всех ядов?

— Известно.

— Ты не допускаешь мысли, что можно отравить человека так, что и следов почти не будет?

— Я не понимаю тебя: как это почти не будет?

Мой гениальный друг ничего не ответил. Он пошел в музей сыска, что-то долго там разыскивал, а потом вернулся и подал мне маленький предмет.

— Осторожнее, доктор.

— Что это, шприц?

— Как видишь. Тебе, как врачу, должна быть известна эта штука. Это шприц для подкожного впрыскивания.

— Праваца.

— Совершенно верно. А что в нем находится?

В нем находилась какая-то темно-бурая жидкость, всего несколько капель ее.

— Не знаю, Иван Дмитриевич, — честно проговорил я.

— А я знаю, потому что этот шприц фигурировал в деле о Клубе анархистов. Тут находится ужаснейший яд кураре, одна капля которого, как тебе известно, может убить быка.

— И ты думаешь…

— Почти уверен, что Киршевский получил подобный укол. Эх вы, доктора-ученые… Нужно тебе сказать, что почтеннейшая Золотая Ручка имеет обыкновение носить с собой многие игрушки, довольно смертельные для взрослых ребят.

Не успел Путилин произнести это, как дверь кабинета рывком распахнулась, и в него вбежала красивая девушка. За нею, еле поспевая, неслись агенты и помощник Путилина.

— Куда вы? Постойте! Кто вы? — слышались испуганные возгласы.

— Мне надо Путилина! Мне надо начальника! — взволнованно кричала девушка.

Несомненно, еврейка, поразительной красоты. Пряди черных волос выбивались из-под белого шелкового шарфа, наброшенного на голову. Глаза горели нестерпимым блеском, грудь высоко вздымалась.

— Что вам угодно? — быстро подошел к девушке Путилин.

— Вы… вы Путилин?

— Да. Ступайте, господа! — отдал он приказ дежурным агентам.

Странная посетительница без сил опустилась в кресло.

— Я… я пришла вам сказать: берегитесь, на вас готовится покушение…

— Кто вы? — спокойно спросил Путилин, взяв девушку за руку.

— Я — Азра.

— Азра? Какое красивое имя… Вы еврейка?

— Да.

— Что же вам надо от меня, мое милое дитя?

Девушка истерично заплакала:

— Вас хотят убить! Примите меры предосторожности!

— И убить меня хочет Сонька Блювштейн?

Эффект этих слов был поразительный. Девушка задрожала.

— Вы… вы это знаете? Откуда?

— Это уж мое дело, милое дитя. А вы вот лучше скажите, что привело вас ко мне? Вы ведь предательство совершаете, свою единокровную соплеменницу выдаете…

Азра молчала.

— Ревность? — тихо спросил девушку великий сердцевед-сыщик.

Азра вся задрожала, вскочив, как разъяренная молодая тигрица.

— Да, да! Ревность, безумная ревность! Я ненавижу ее, проклинаю ее, потому что она отняла и отнимает у меня моего жениха.

— Он любит вас, ваш жених?

— О да!

— Так под страхом чего же Золотая Ручка воздействует на него?

— Под страхом смерти. Сегодня она сказала ему: «Выбирай: или смерть, или Азра». О, господин Путилин, она убьет его, вы не знаете, какая это ужасная женщина! Мы, евреи, многие ее проклинаем.

— Я знаю ее, дитя мое. Дважды она выскальзывала из моих рук. Надеюсь, на этот раз попадется. Как же она хотела убить меня?

— Не знаю, не знаю… Слушайте, милый генерал, я вам все открою: и где она, и как ее взять, только вы дайте мне обещание, что не тронете ни меня, ни моего жениха, ни дядю моего, Финкельзона.

— Хорошо… — улыбнулся одними уголками губ Путилин.

— Так слушайте…

И Азра начала свою предательскую исповедь. Как искренне звучал ее голос, какая неподдельная скорбь слышалась в нем! Она рассказала все о приезде Соньки Блювштейн, о том, где она остановилась, что она намерена делать.

— Вы должны приехать сейчас же, пока она не удрала. О, спасите нас от этой страшной женщины!

Я с радостью внимал словам Азры, ликуя в душе от радости за моего великого друга. Слава богу, ему легче будет распутать это темное, мрачное дело. Шутка сказать: сама Золотая Ручка сейчас окажется в его руках!

Лицо Путилина было бесстрастно.

— Мы поедем вместе? — быстро спросил он Азру.

— Н… нет, нет, что вы! — замахала та руками. — Она тогда сразу догадается, кто ее выдал, а я боюсь ее… месть ее может быть ужасна… Я поеду туда сейчас одна, вы приезжайте за мной следом, чуть погодя.

— Хорошо. До свидания, милое дитя. Поезжайте. Я скоро прибуду.

И, когда молодая еврейка неровной походкой вышла из кабинета, я захлопал в ладоши.

— Поздравляю тебя! Дело кончено. Ты блестяще утрешь нос и судебному следователю, и этим надоедливым репортерам.

— Ты полагаешь, что дело уже кончено? — Путилин насмешливо поглядел на меня.

— Ну разумеется! Раз преступница окажется в твоих руках, о чем же толковать?

— Гм… А по-моему, дело только начинается.

— Как так?

— Очень просто. Погоди, мне надо немного заняться собою.

То, что в соседней комнате-гардеробной Путилин начал проделывать с собой, привело меня в изумление. Он надел на себя, под платье, какое-то особенное, толстое просмоленное трико.

— Это для чего же? — не сумел сдержать я своего изумления.

— Чтоб… комары не кусали… — тихо рассмеялся он. — Слушай, доктор, сейчас я отправляюсь в место, где буду подвергаться смертельной опасности. Если мне удастся избежать ее — ты сможешь порадоваться за своего друга. О, эти Азры, эти Азры!

Путилин позвонил.

— Наряд из пяти агентов! Живо, живо! — Он стал тихо отдавать приказания.

— Итак, доктор, не правда ли, какая милая девушка эта Азра?

— О да!

— Ты ей сочувствуешь?

— Разумеется… Она попала в подло-преступные руки.

— Браво! Ты удивительно чувствительный и проницательный человек… — усмехнулся мой гениальный друг, кладя в карман револьвер. — Ну, пожелай мне поймать… Золотую Ручку!

Путилин подошел к трехэтажному дому на одной из Подьяческих улиц. Витрины часовой лавочки Финкельзона были закрыты ставнями. Великий сыщик вошел во двор и поднялся по лестнице. «Финкельзон, золотых дел мастер» — гласила медная дощечка на двери. Путилин нажал кнопку звонка. Почти в ту же секунду дверь отворилась. На пороге стояла Азра.

— Приехали?! — вырвался у нее полуподавленный крик радости. — Одни?

— Как видите, один.

— А не боитесь?

— Я ничего не боюсь, дитя мое. Я — Путилин, видевший смерть сотни раз. Она тут?

— Кто там, Азра? — послышался женский голос.

— Водопроводчик пришел, Соня… — громко ответила еврейка-предательница.

— Где она?

— Направо, в комнате… Там полутемно… идите туда, берите ее.

— А больше никого нет?

— Никого.

И лишь только Азра успела произнести это слово, как Путилин железной рукой схватил ее за горло, набросив на рот резиновую повязку. Эту повязку Путилин часто применял, она сдавливала горло и рот, не давая возможности кричать. Вытащив Азру за дверь, он передал ее в руки двум подоспевшим агентам.

— Держите змею! Она хотела ловко предать меня, но… но я разгадал тебя, милая Азра.

Дверь осталась незапертой. Путилин решительно вошел в указанную ему комнату. Там у стола сидела молодая женщина в голубом капоте.

— Что вам угодно? — повернулась она к Путилину.

— Арестовать тебя, Котултовский! — крикнул Путилин, направляя на «нее» дуло револьвера.

В эту секунду Путилина схватили сзади чьи-то сильные цепкие руки.

— А-а! Попался наконец-то! — загремели голоса.

— Кто вам сказал, негодяи, что я попался?! — грянул Путилин, напрягая все свои силы, чтобы вырваться из рук негодяев, державших его.

Началась борьба. Два агента старались повалить Путилина на пол. Почти старик, гениальный сыщик защищался отчаянно. «Дама» в голубом капоте, переодетый любовник Азры, бросилась на подмогу своим товарищам.

— Что, любезный Путилин, ловко тебя Азра провела? Иди погляди, как мы будем убивать этого проклятого сыщика. Да валите же его, черт вас возьми!

Путилин упал, но почти сейчас же вновь поднялся, успев схватить Иозеля Котултовского за горло.

— Сдавайтесь, негодяи! — бешеным ревом вырвалось у Путилина.

— Ха-ха-ха! — захлебывались злобно-сладострастным хохотом преступники. — Он приказывает нам сдаваться! Он, который в наших руках!

И вот в эту секунду из-за портьеры соседней комнаты выглянуло лицо торжествующей великой еврейки — Золотой Ручки, послышался ее совершенно демонический смех.

— Постойте!.. Погодите! — властно приказала она. — О, дайте мне упиться торжеством этой победы! Здравствуйте, Иван Дмитриевич! Здравствуйте, великий Путилин! Попались?

— Ничуть не бывало, великая Блювштейн! Правда, эти негодяи довольно крепко держат меня, но я сейчас освобожусь от их нежных объятий.

— Попробуй! — прохрипели те, точно бульдоги, впившиеся в тело живого человека.

— Слушайте, Путилин, не устраивайте высокой трагедии, на которые вы великий мастер. Сознайтесь, что вы… опростоволосились! А?

— Ничуть не бывало. Я отлично знал, что Азра вами подослана. Только вот как вы это чучело между собой поделите? Котултовский, я давно его ищу, ваш любовник и вместе с тем жених Азры. Смотрите не раздеритесь! Хотя драться как раз вам и не придется: вы пойдете на каторгу, Азра — в тюрьму.

— А ты?! — затряслась от бешенства знаменитая мошенница-убийца, задетая за самое живое — за чувство ревности. — Ты куда пойдешь, проклятый Путилин?

— Я? Домой поеду. Мне чертовски хочется обедать, Сонечка Блювштейн!

— Сейчас… сейчас я тебя угощу.

Золотая Ручка стала вынимать что-то из кармана.

— Шприц с ядом, Блювштейн? Вы какой употребляете? Акву тофану или кураре? У меня, например, есть отличная доза кураре. Давайте меняться, Сонечка?

Тут произошло нечто поразительное: великая еврейка, женщина, никогда не знавшая, что такое страх, замешательство, вдруг побледнела как смерть и широко раскрытыми глазами уставилась на Путилина.

— Как?! Вы и это знаете?!

— И это знаю, Сонечка…

— Слушайте, Путилин, кто вы — черт или обыкновенный человек?

Великий сыщик рассмеялся:

— Вот это я понимаю, это разговор начистоту. Я, Софья Блювштейн, ваш карающий меч.

— Что ты с ним время теряешь? — вырвалось у Котултовского. — Кончай его скорее, или мы сами перегрызем ему шею.

Шесть крепких рук держат Путилина. Он чувствует горячее дыхание озверелых людей. Оно жжет его.

— Молчать! — крикнула Золотая Ручка, сверкнув глазами. — Вы чертовски умный человек, Путилин. Я знаю, что из ваших лап не так-то легко вывернуться. Но неужели вы думаете, что вы меня возьмете?

— Возьму.

— Да ведь вы сейчас умрете? С вами покончено, Путилин!

— Повинуюсь… ваше счастье. Но слушайте, Сонечка: когда через несколько дней вы будете в моих руках, я вам отплачу сторицей.

— С того света, великий Путилин? — злобно расхохоталась Блювштейн и стала медленно подвигаться к своему гениальному противнику.

В руке она держала шприц.

— Ну-ну, Сонечка, не трусьте. Один укол — и Путилина не будет!

— Верно, верно… Я отомщу тебе за массу наших собратьев…

— Постой, Сонечка, а разве ты забыла, как я спас от каторги еврея Губермана? Ведь он обвинялся в возмутительном убийстве девочки.

Рука Золотой Ручки дрогнула, но ее замешательство длилось недолго. Все ближе и ближе подвигается она к своему заклятому врагу. Путилин уже слышит аромат ее крепких, пряных духов.

— Сюда! — громовым голосом закричал он.

Миг — и Сонечки Блювштейн не стало. Она будто куда-то испарилась или провалилась.

— Берите их! — приказал Путилин вбежавшим агентам.

Разжались руки обезумевших от страха негодяев, и они выпустили Путилина. Три обитателя тайной квартиры были арестованы.

— Ваше превосходительство! Главную-то мы и упустили! — с досадой произнесли агенты.

— Я редко кого выпускал! — спокойно ответил Путилин. — Или вы разуверились во мне?

Он стоял улыбающийся, с горящим взором.

На вокзале Варшавской железной дороги царило несколько необычное для того времени оживление. Причиной его явилось событие необычайной важности: в одном и том же поезде должны были отправиться двое высокопоставленных пассажиров — ее светлость княгиня Имеретинская и барон Альфонс Ротшильд, всемирно известный миллионер. Три выездных лакея в ливреях с княжескими гербами суетливо метались по внутренним помещениям вокзала.

— Приготовить место в зале ее светлости!

— Сколько осталось времени до отхода поезда?

— Филиппов, сдай багаж!.. Ее светлость приказала осторожнее обращаться с этим сундуком.

С ними суетились и носильщики первоклассной петербургской гостиницы «Hotel de France».

— Барон сейчас уже приедет. Заказан ли кофе-гляссе? — безбожно врали по-французски русские комиссионеры отеля. — Монсир ле барон… господин Ротшильд так любит этот освежающий напиток.

Сотни взглядов, в которых светились любопытство и острое чувство зависти, провожали выездную свиту могущественных владык земного счастья. С перрона донесся первый звонок.

— Где же Ротшильд? Хоть бы глазком на него поглядеть! — неслись сдавленные возгласы.

У входа произошло какое-то движение. Выездная свита ее светлости бросилась туда стремглав. В общий зал входила великолепная дама в строгом, но стильном аристократическом туалете.

— Я не опоздала? — послышался мелодичный голос.

— О, ваша светлость, еще только первый звонок! Места для вашей светлости уже готовы.

Она шла как царица среди безмолвно и почтительно расступившихся перед ней людей.

— Барон! Барон идет!

Светлость померкла перед мешком с золотом. И такова была власть имени Ротшильда, что все, как бараны, столпились в кучу и не спускали жадных взглядов с дверей. Оттуда появился несколько сутуловатый человек, одетый в скромное серое пальто, в мягкой шляпе. Через плечо у него болталась небольшая кожаная сумка.

— Это-то и есть Ротшильд?! — пронесся общий вздох глубокого разочарования. — Батюшки! Да пальто на нем и сорока рублей не стоит…

— Дура, молчи! Аристократы всегда так, на наряды внимание мало обращают.

Хвост провожатых следовал за знаменитым банкиром, в прихожей которого, случалось, и принцы почитали за честь сидеть.

— Э-э-э… Обед был превосходный. В особенности вина … — с хрипом вырывались из его впалой груди слова.

— Ротшильд! Ротшильд!

— Смотрите, смотрите! Вот он, владыка европейской биржи!..

Он продолжал медленно продвигаться вперед, с трудом переставляя ноги. В дверях он столкнулся с ее светлостью княгиней Имеретинской.

— Простите, сударыня… — приподнял свою шляпу великий миллионер.

— Простите, сударь… — ответила ему в тон ее светлость.

Миг, один еле уловимый миг. И разошлись.

…Темно в роскошном купе Альфонса Ротшильда. Сквозь синие шелковые занавески проникает тусклый свет горящей свечи. Миллионер, парижский еврей, «золотое солнце» Европы, мирно почивает. Он, собственно, не спит, а дремлет, откинувшись на спинку бархатного дивана, смакуя дорогую гавану.

— Позвольте прикурить, милостивый государь!

Смотрит с недоумением барон Ротшильд. Перед ним ослепительная красавица, рыжеволосая, с сигаретой у рта.

— О, пожалуйста! — привстал Ротшильд, вынимая дорогие восковые спички.

— Вы Ротшильд? — очаровательно улыбнулась красавица.

Разговор шел все время на французском языке.

— Да.

— А я княгиня Имеретинская, светлейшая…

— О, я польщен знакомством с вами…

Мешок с золотом преклонился перед высоким титулом.

— Вы позволите, барон, побеседовать с вами, пока я докурю свою сигаретку? Моя бедная компаньонка не выносит табачного дыма. А я, признаться, люблю затянуться после обеда.

— Ваша светлость, — склонился с глубочайшим почтением Ротшильд, — не нахожу слов, чтобы выразить вам свою несказанную радость… Я так польщен… Я так безмерно счастлив… Когда богиня спускается к простому смертному…

— А вы большой льстец, любезный барон! Ну-с, побеседуем… Вы… вы любите женщин?

Ротшильд захохотал противным смехом:

— О-ла-ла! Конечно, я так полагаю!..

Светлейшая сверкнула глазами:

— Слушайте, барон, вы безмерно богаты. У вас четверть Франции в руках. Скажите, если бы вам понравилась женщина, девушка… вы были бы способны положить к ее ногам миллиона два?

Тихий гортанный смех был ей ответом:

— Ваша светлость, та женщина, которая мне понравится, может располагать ключом от моей домашней кассы.

— А… а в ней много?

Рыжеволосая красавица Нина Имеретинская все ближе и ближе придвигалась к миллионеру.

— Я Ротшильд, мадам… простите… ваша светлость.

Наступила пауза.

— А вы способны любить? — вдруг резко, разгорячившись, с пылающим взором спросила она.

— Я… я полагаю.

И опять последовала пауза. Светлейшая заплакала.

— Ради бога, что с вами, ваша светлость?! — в недоумении и испуге воскликнул Ротшильд.

— Барон, я гибну! Я погибла…

— Вы?! Вы, ваша светлость?

— Я… Я проиграла все состояние. Я проиграла деньги моего мужа. Мне остается убить себя!

Ротшильд вынул бумажник:

— Извините, я осмотрюсь немного…

Рядом свободное купе. Другое тоже. Только в дальнем конце вагона спит какая-то дама.

— Это ваша спутница? — поинтересовался Ротшильд.

— Да.

— Сколько вы проиграли?

— Пятьсот тысяч рублей…

Сквозь газовый тюль просвечивают прелестные руки. Такие полные, атласные, с соблазнительными ямочками на локтях. Аромат чудных нежных духов бьет прямо в лицо барону Ротшильду.

— Вы… вы говорите, пятьсот тысяч? О, это такие пустяки!

— Спасите меня! — вдруг ринулась ее светлость к банкиру. — Вы так богаты, вы так царски щедры! Что вам стоит дать мне эти деньги?

Молчание.

— Если… если вы не желаете дать так просто, то… я готова… Я, русская светлейшая княгиня, готова заплатить вам с процентами за эту скромную ссуду…

Упругая грудь уже совсем у лица несчастного миллионера. И сразу как-то ее светлость охватывает шею Ротшильда.

— Милый мой… спаси меня… ах, дорогой мой!

Быстрым как молния движением Ротшильд вырвался из объятий ее светлости и загремел:

— Ваша светлость, Сонечка Блювштейн, здравствуйте!

Ее светлость отшатнулась. Маленький предмет, зажатый в правой руке, беззвучно упал.

— Что это?.. Что вы говорите, барон?

— То, что вы слышите, ваша светлость! Ну-с, довольно маскарада, Сонечка, я — Путилин. Давай мне свои золотые лапки. Помнишь, я обещал сторицей тебе отплатить? Я слово свое сдержу.

Поезд приближался к станции. Путилин крепко держал великую еврейку за обе руки.

— Пусти! Поймал меня, дьявол!..

— Может быть, ты и теперь будешь сомневаться, Сонечка?

Шприц, который Сонька Блювштейн держала в руке, во время борьбы выскользнул и острием иглы впился в руку Путилина.

— Умрешь! — закричала Золотая Ручка.

— Ты ошибаешься, шприц не действует…

Пассажиры, как тихо ни велась борьба, услышали нечто странное и гурьбой устремились к купе великого банкира.

— Что, что такое? Что случилось?

И услышали ровный спокойный голос Путилина:

— Я, господа, ее светлость, светлейшую княгиню Нину Имеретинскую, арестовал.

Мертвая тишина. Ни звука, ни шороха. Толпа глядит недоуменно.

— Спасите меня! — прокатился по вагону бешено-злобный крик «ее светлости».

— И арестовал я ее светлость потому, что она величайшая мошенница и убийца Сонька Блювштейн, Золотая Ручка.

— Он лжет, он сумасшедший! Спасите меня от него!

Поезд подошел к станции. Золотая Ручка впилась зубами в руку Путилина.

— Золотая Змейка, ты больно кусаешься! — прохрипел от боли Путилин и рукояткой револьвера вышиб стекло вагона.

— Сюда! Жандарм!

Многие из пассажиров все еще не понимали, что происходит. Одни стояли за Путилина — барона Ротшильда, другие за Соньку Блювштейн, Золотую Ручку.

— Как вы смеете?! Разбой! Освободите ее светлость!

Дзинь-дзинь-дзинь — резко позвякивают жандармские шпоры.

— Ну?

— Проклятый! — прокатился по вагону истеричный хохот. — Ты победил меня, Путилин!

— Нас с тобой Бог рассудит, Сонечка Блювштейн: нашла коса на камень…

— Что такое? Барон Ротшильд… светлейшая… Что случилось? — слышались испуганные возгласы.

Лязг ручных кандалов… Команда: «Пропусти! Сторонись!»

— Что это?

Это под конвоем жандармов, гремя ручными кандалами, шла светлейшая княгиня… Сонька Блювштейн.

— Помнишь, Сонечка, слова-то мои: сочтемся, милочка.

— Помню, Путилин. Велик ты: поймал меня, а только я… я убегу!

Процесс Золотой Ручки был одним из самых сенсационных. Уголовные дамы жадно всматривались в лицо знаменитой воровки-убийцы. Сонька Блювштейн угодила на каторгу.

— Как, Иван Дмитриевич, ты тогда сразу узнал, что Киршевского убила Золотая Ручка? — спрашивал я позже своего великого друга.

— По уколу на шее. Она, притворно обняв несчастного, уколола его отравленной иглой шприца с ядом.

— Но ведь это мог сделать и кто-нибудь другой.

— На этот раз Сонечка попалась: она запуталась волосами за пуговицу сюртука убитого и оставила на ней целую прядь. А ее волосы я хорошо знал, так как она дважды была почти в моих руках.

— А как ты разгадал, что Азра подослана?

— Во-первых, потому, что среди евреев почти не бывает предательства по отношению друг к другу, а во-вторых, слишком уж горячо она просила арестовать Соньку Блювштейн.

Стояли жаркие июньские дни. Духота в Петербурге, несмотря на обилие воды, царила невыносимая. Мы с Путилиным сидели и, по обыкновению, оживленно беседовали.

— А хорошо бы, на самом деле, доктор, удрать куда-нибудь из этого пекла! — обратился ко мне мой гениальный друг.

— Безусловно. За чем же дело стало? Возьми отпуск на двадцать восемь дней, и поедем.

Не успел я окончить фразы, как в кабинет вошел прокурор окружного суда.

— Ба! Какими судьбами? — шутливо воскликнул Путилин.

— Неисповедимыми, дорогой Иван Дмитриевич! — рассмеялся грозный жрец храма Фемиды. — Здравствуйте, доктор!

Мы обменялись рукопожатием.

— Держу пари, господа, что вы или обмозговываете какое-нибудь новое блестящее следствие-розыск, или…

— Или что? — улыбнулся Путилин.

— Или адски скучаете… — докончил прокурор.

— Благодарю покорно! Это отчего же нам скучать?

— А оттого, что разве может Иван Дмитриевич Путилин пребывать вне сферы своей блестящей кипучей сыскной деятельности?

— Помилуй бог, вы здорово промахнулись, Алексей Николаевич! Представьте, как раз наоборот: мы мечтаем с доктором куда-нибудь удрать из Петербурга, в глушь… — ответил Путилин.

— Ой, что-то не верится! А знаете ли вы, по какому случаю я приехал к вам, Иван Дмитриевич?

— Понятия не имею.

— Передать вам горячую просьбу одного осужденного, приговоренного судом к каторге и плетям.

Удивление промелькнуло на лице Путилина.

— Уже приговоренного? И просьба ко мне?

— Да.

— В чем же дело?

Видно было, что гениальный шеф сыскной полиции сильно заинтересовался этим обращением.

— Вчера, делая обход в тюрьме, — начал прокурор, — я зашел в одиночную камеру преступника-убийцы Александровского, заключенного временно, до отправки на каторгу, в этой тюрьме.

— Александровский? Позвольте, это по делу об убийстве старухи-ростовщицы Охлопковой? — уточнил Путилин.

— Да. Вам знакомо это дело?

— Как же, как же. Хотя я не вникал в его детали, занятый массой других важных расследований.

— Ну-с, так вот, когда я вошел в камеру убийцы, он вдруг бросился ко мне и с мольбой протянул руки. «Ваше превосходительство, — сказал он, — окажите мне одну милость!» Я его спросил, в чем дело, чего он страстно просит. И тут он удивил меня донельзя: «Знаете ли вы господина Путилина?» — «Знаю, — ответил я. — Это начальник сыскной полиции. А ты почему же спрашиваешь меня об этом?» — «А потому, что хотелось бы мне повидаться с ним». — «Зачем?» — «А затем, что он, может быть, спас бы меня от несправедливого приговора суда. Клянусь вам, господин прокурор, что не виновен я в убийстве этой старухи. Не я ее убил, а кто-то другой». Я пожал плечами и заявил ему, что теперь поздно рассуждать об этом, что он уже осужден и что никто теперь не может спасти его. Спросил я его также, откуда он про вас знает. На это несчастный ответил: «Когда мне вынесли обвинительный приговор, защитник мой пожал мне руку и сказал: „Бедный вы, бедный! Дело повернулось так, что все улики против вас. Единственный человек, который мог бы пролить луч света на это темное дело, — господин Путилин. Я очень сожалею, что не обратился к его помощи. Я верю в вашу невиновность, но суд взглянул на дело иначе“. И вот-с, ваше превосходительство, очутившись здесь, я все время не переставал днем и ночью думать об этом Путилине». Тут он, Иван Дмитриевич, вдруг упал передо мной на колени и зарыдал: «Умоляю вас, привезите ко мне Путилина! Может, он еще спасет меня, вырвет из рук палачей, избавит от каторги!» Он ползал у моих ног, норовя поймать и поцеловать мою руку. Я поднял его, стараясь утешить, и обещал исполнить его просьбу, что, как видите, и сделал.

С глубоким вниманием слушал Путилин рассказ прокурора.

— Обвиняли его, конечно, не вы, Алексей Николаевич? — спросил великий сыщик.

— Да, не я. Но почему, Иван Дмитриевич, вы добавили слово «конечно»?

Путилин усмехнулся:

— Потому, что если бы обвинителем были вы, то, по всей вероятности, вы не приехали бы ко мне со странной просьбой осужденного. А вдруг налицо действительно роковая судебная ошибка? Разве вам, как прокурору, приятно удостовериться, что вы закатали невинного человека? Скажите, каково ваше мнение: справедлив приговор или есть хоть какие-нибудь сомнения, которые можно трактовать в пользу осужденного?

Прокурор пожал плечами:

— Я лично безусловно убежден в его виновности.

— Что же в таком случае должно означать это непостижимое обращение преступника ко мне?

— Утопающий хватается за соломинку. Так и в данном случае. Фраза, вырвавшаяся у защитника обвиненного о всемогущем Путилине, запала в душу убийце. Очутившись в остроге, находясь все время в нервно-возбужденном состоянии духа, он не переставал думать о том, что спасение для него было возможно, а кончил тем, что решил, будто оно возможно еще и теперь.

— Объяснение вполне правдоподобное… — пробормотал Путилин, погружаясь в раздумья.

— Что же, Иван Дмитриевич, вы намерены повидаться с осужденным? — спросил прокурор.

— Да! — решительно ответил начальник петербургской сыскной полиции. — Для успокоения своей совести я должен сделать это.

— Так едемте. Я вас проведу к преступнику.

— Хорошо, сейчас. Скажите, Александровский — выходец из податного сословия?

— Да, иначе он не был бы приговорен к наказанию кнутом на Конной площади.

— Сколько ему лет?

— Тридцать один.

— Теперь вкратце восстановим суть того преступления, совершение которого было поставлено ему в вину. Если я в чем ошибусь, будьте добры поправить меня, Алексей Николаевич. Итак, пять месяцев тому назад в восемь с половиной часов утра вспыхнул пожар в доме купеческой вдовы пятидесяти восьми лет Дарьи Феофилактовны Охлопковой. Огонь заметил дворник. Он бросился в квартиру своей хозяйки, живущей в полном одиночестве, и тут в дверях квартиры столкнулся с выбегавшим оттуда человеком. Так?

— Так.

— Он, дворник, схватил незнакомца. «Стой, кто ты?» — крикнул он ему. Тот, с перекошенным от страха лицом, сделал попытку вырваться. «Стой, шалишь, не уйдешь!» — продолжал дворник, не выпуская из своих медвежьих объятий незнакомца. Дворник стал звать на помощь. Сбежались соседи. Незнакомца скрутили. Дым продолжал валить из квартиры. Немедленно дали знать пожарным и полиции. Извещен был и я, но, будучи сильно больным, не мог явиться на место происшествия, да и посчитал это дело пустячным. Когда полиция и пожарные проникли в квартиру престарелой вдовы Охлопковой, то увидели такую картину: на полу в одном нижнем белье лежала мертвая хозяйка дома, около нее валялась разбитая лампа. Разлитый и воспламенившийся керосин залил часть ее белья, и оно горело, обжигая ноги трупа. Пылали также кровать и ночной столик. Пожар быстро потушили. Началось следствие. В кармане пальто незнакомца нашли пачку денег, около трехсот рублей, и остро заточенный нож. Когда его спросили, как он очутился в квартире Охлопковой, он заявил, что пришел к ней как к ростовщице, но когда вошел в переднюю (ибо дверь оказалась незапертой) и увидел клубы дыма, то испугался, бросился обратно и тут был схвачен дворником. Исследование трупа пострадавшей показало, что она была задушена, а затем сброшена на пол. Так?

— Совершенно верно, Иван Дмитриевич… — подтвердил прокурор. — Однако вы хорошо знакомы с делом, хотя и заявили, что не знакомы с его деталями.

— А разве это детали? Это глупые, ничего не говорящие факты обычного следствия, лишенные тонкости какого бы то ни было анализа — и психологического, и просто сыскного. Ну-с, я продолжаю. На вопрос незнакомцу — это был Александровский, — для чего у него в кармане был нож и откуда у него, бедно одетого, появилась в кармане такая сравнительно крупная сумма денег, он показал, что присутствие в его кармане как ножа, так и денег для него является полной загадкой, ибо ни ножа, ни денег, идя к ростовщице, он при себе не имел.

— Совершенно верно. Это явилось одной из главных грозных улик против него… — вставил прокурор.

— Далее. На вопрос, зачем он явился к Охлопковой, Александровский заявил, что шел к ней с целью заложить ей два золотых кольца. Он-де слышал, что вдова принимает заклады… Увы, при обыске его и всей квартиры убитой эти кольца не были найдены. Так?

— Так.

— И тогда следствие нарисовало себе такую картину. Прослышав о богатстве старой купчихи-ростовщицы, Александровский, по профессии серебряных дел мастер (которому, кстати, отказали от последнего места за пьянство), замыслил ограбить Охлопкову. Под предлогом заклада он явился к той рано утром и, не замеченный дворником, позвонил и был впущен ростовщицей в дом. Что встает она рано, чуть не с петухами, ему могло стать известно от каких-либо клиентов жадной старухи, ибо целым рядом свидетельских показаний было действительно установлено, что Охлопкова вставала чуть свет и обходилась без услуг дворника. Итак, преступник вошел и, объяснив цель своего прихода, был впущен ростовщицей в комнату. Тут он бросился на старуху, и между ними началась неравная борьба. Ему, атлетически сложенному, не много надо было употребить усилий, чтобы задушить Охлопкову. Расправившись с ней, злоумышленник бросился грабить. Но все сундуки, где, по его расчетам, хранились деньги старухи, были заперты на большие железные замки. Ломать их было трудно: под рукой не было подходящих для этого орудий. Преступник бросился тогда к комоду и там, очевидно, схватил все, что нашел, — триста рублей. Страх, что его могут обнаружить, овладел им с победной силой. Александровский бросился бежать, но тут у него появилась мысль скрыть следы содеянного преступления путем устройства пожара. Если труп сгорит — следов не останется. Разве старуха не могла опрокинуть на себя горевшую лампу? Конечно, конечно. И вот он раздевает труп, укладывает его около кровати, разбивает лампу, обливает часть кровати, комода и белье керосином, зажигает и тихо, крадучись направляется к выходу. Но клубы дыма и язычки пламени опережают его: в ту минуту, когда он собирается выскользнуть из квартиры, он попадается в лапы дворника. Так?

Путилин говорил невозмутимо-спокойно, уверенно, словно он видел эту страшную картину собственными глазами.

— Кажется, — добавил он, — это именно то, о чем говорил в своей обвинительной речи ваш коллега, Александр Николаевич?

— Да-да… Честное слово, вы поразительно точно и тонко передали базис его обвинения! — воскликнул прокурор.

Путилин поглядел на часы:

— Мы можем ехать, господа.

Шаги гулко раздавались в унылом, мрачном, темном и вонючем острожном коридоре. Впереди шел старик надзиратель с ключами в руках, за ним следом Путилин, прокурор и я. Конвойные солдаты замыкали шествие, почтительно отдавая честь представителям прокуратуры и сыска.

— Вот здесь, Иван Дмитриевич… — проговорил прокурор.

— Вы желаете присутствовать при моем разговоре с осужденным? — спросил Путилин.

— Это зависит от вас. Если вы ничего не имеете против этого, то я был бы рад поприсутствовать.

— Пожалуйста.

Надзиратель огромным ключом открыл дверь каземата. Солдаты выстроились у двери. Отвратительный, удушливо-спертый воздух ударил нам в лицо. Пахло знаменитой русской парашей, сыростью… Когда мы вошли, сидевший у стола арестант в испуге вскочил.

— Господи, неужели за мной?.. Уже?.. — вырвался у него испуганный возглас.

Это был высокого роста, хорошо сложенный, почти еще молодой человек. Пятимесячное пребывание в остроге успело наложить свою печать на его нервные, выразительные черты. Страх отразился на его лице.

— Ну вот, Александровский, я исполнил вашу просьбу: я привез к вам господина Путилина. Он стоит перед вами, — проговорил прокурор и, сказав это, указал осужденному на моего гениального друга.

— Поблагодарите его превосходительство за согласие приехать сюда… — добавил прокурор.

На несколько секунд арестант словно замер. Он отступил назад. В его глазах, полных муки, страдания, засветились огоньки и безумной радости, и вместе с тем испуга. Путилин приблизился к нему, впиваясь в его лицо удивленным взглядом.

— Здравствуйте, бедняга Александровский! Вы выразили желание видеть меня. Я приехал к вам.

Какой-то судорожный вопль вырвался из груди приговоренного к плетям и каторге.

— Ваше… ваше превосходительство! — захлебнулся он в волнении. — Благодарю вас… Спасите меня!

Путилин снял с правой руки перчатку.

— Вы видите эту руку, Александровский? Это — правая рука Путилина, которую он никогда не подавал мерзавцам, посягавшим на чужую собственность, чужую жизнь. Но вам я ее протяну, если… если…

— Что если, ваше превосходительство? — пролепетал заключенный.

— Если вы прямо, честно и откровенно скажете мне, виновны вы или нет. Решайте.

Я с восторгом глядел на моего гениального друга. Как он был высок, красив в этот момент!

— Пожмете мою честную старую руку? — снова прозвучал голос Путилина. — Вы, ремесленник, а теперь каторжник?

Миг — и с рыданиями бросился к ногам Путилина осужденный.

— Не пожать, а поцеловать я ее хочу, ваше превосходительство! Клянусь памятью своей матери, я не виновен!

Лицо Путилина просветлело. Он ласково поднял арестанта с колен и кратко бросил ему:

— Садитесь. Давайте говорить, Александровский.

Послушно, как автомат, сел осужденный на табурет, привинченный к полу.

— Господин судебный следователь допрашивал вас немало. Я поведу с вами допрос несколько иначе… — проговорил Путилин.

Он весь преобразился: голос его звучал резко, повелительно, передо мной стоял мой друг, каким я его знал в моменты его знаменитых, особенных путилинских допросов.

— Вы ясно помните все случившееся в роковое для вас утро?

— Да, — твердо ответил осужденный.

— Подходя двором к подъезду дома, вы видели дворника?

— Нет.

— Войдя в подъезд, вы позвонили?

— Да, но ответа не последовало. Я позвонил еще раз, и тут вдруг мне бросилось в глаза, что дверь полуоткрыта. Я вошел в темную переднюю. Удушливые клубы дыма, пахнувшего керосином, обволокли меня. Я сразу чуть не задохнулся. В испуге выхватил я спички, зажег одну. Дым валил из внутренних помещений квартиры. Тогда я бросился вон, чтобы поднять тревогу, и вот тут-то был схвачен дворником.

— Это я знаю. Скажите, что это были у вас за кольца, которые вы несли закладывать ростовщице?

— Одно толстое, золотое, с аметистом, другое гладкое обручальное. Эти вещи я берег как память о покойной матери. Но нужда заставила меня решиться на их заклад.

— Нужда? Отчего вы стали нуждаться? Вы ведь мастер-серебряник!

Александровский понуро опустил голову:

— Пить я стал в последнее время. Не стали держать на местах.

— А почему вы стали загуливать?

— Горе со мной случилось: с невестой не поладил…

Начальник сыскной полиции пытливо глядел на арестанта.

— Где находились два ваших кольца?

— В кармане.

— В каком, в каком именно кармане?

— В кармане пальто.

— А-а… — тихо пробормотал Путилин. — Скажите, как вас схватил и держал дворник? За руки? За полы пальто? А лучше всего покажите на примере. Вообразите, что я — вы, а вы — дворник. Ну-с!

Осужденный схватил руку Путилина, завел ее назад, за спину, боком навалился всем корпусом на него таким образом, что другая рука Путилина тоже оказалась в плену.

— Он прижал меня к стене подъезда, крича «Стой! Попался!», а потом «Караул! Погром! Воры!»

— Хорошо… — проговорил Путилин. — Ну, до свидания, Александровский! Я уезжаю и постараюсь сделать для вас все что смогу.

Страх и надежда засверкали в глазах приговоренного.

— О, спасите меня, ваше превосходительство!

— Постараюсь, голубчик, постараюсь!

Прямо из острога Путилин проехал к тому следователю, который вел это дело. Когда Иван Дмитриевич объяснил ему цель приезда (подробное изучение всего следственного материала), тот наотрез отказал ему в этом.

— Простите, я не намерен исповедоваться перед вами… — желчно проговорил следователь.

Путилин усмехнулся и отпарировал удар:

— Из-за боязни лишиться удовольствия от своей блестящей следственной победы?

Следователя передернуло.

— Я не имею права сомневаться в правильности решения суда… — отчеканил он. — Весь добытый материал сделался его достоянием, и если суд вынес свой приговор, то, значит, дело кончено.

— И все-таки вы покажете мне и материал, и будете отвечать на мои вопросы! — уверенно проговорил Путилин.

— Не вы ли меня заставите? Не забывайте, ваше превосходительство, что я — не ваш подчиненный. Я судебный следователь, а не агент сыскной полиции.

— Увидим!.. — бросил ему Путилин.

От следователя Путилин поехал к министру юстиции. Принятый весьма милостиво и радушно, начальник петербургской сыскной полиции рассказал, в чем состоит его дело.

— Позвольте, но приговор суда оглашен в окончательной форме… — поднял брови сановник.

— Совершенно верно, ваше сиятельство. Но я убежден, что мы имеем дело с судебной ошибкой, — спокойно ответил Путилин.

Сановник развел руками:

— Я знаю вашу проницательность, милостивый государь, но что же мы можем теперь поделать? Я бессилен перед решением суда. Чего же вы добиваетесь?

— Только одного — чтобы приведение приговора в исполнение было отсрочено.

— На какое время?

— На неделю.

Сановник удивленно поглядел на Путилина:

— И в такой короткий срок вы надеетесь сделать для торжества правосудия больше, чем сделали следственные структуры в течение почти полугода?

— Я постараюсь. Если мне удастся, я спасу человека, ибо предъявлю другого убийцу, настоящего, если не удастся — пусть свершится то, что предопределено.

— Хорошо. Это я имею право сделать — отсрочить исполнение приговора.

— Затем я прошу вас, ваше сиятельство, разрешить мне пользоваться всем добытым следственным и судебным материалом.

…Через час Путилин подъехал к дому убитой ростовщицы. Он позвонил в железный звонок, и хриплые, лающие звуки пронеслись за воротами по двору. На воротах была прибита бумажка:

Прошло несколько минут. Никто не являлся. Путилин позвонил еще раз, и вскоре калитка открылась. Перед Путилиным стоял сильный, стройный, коренастый мужик с красивым лицом.

— Что вам угодно? — спросил он Путилина.

— Ты дворник?

— Да-с.

— Так вот я хотел бы осмотреть этот дом.

— Купить желаете?

— Нет, внаем взять.

Путилин пристально смотрел на дворника. Он заметил какую-то тень, промелькнувшую на его лице.

— Пожалуйте… Только навряд ли, господин, он вам понравится.

— Почему это?

— Мрачная она, квартира-то, скучная.

— Скажи, любезный, в ней-то и убили твою хозяйку, старуху? Или, может быть, ты не тот дворник, при котором это случилось, а новый?

— Нет, я тот самый. При мне это случилось… — ответил нехотя мужик.

— Кто же продает дом? Разве после старухи остались наследники?

— Дальние какие-то сродственники объявились, вот дом и продают.

— А ты что же тут делаешь?

— Доживаю пока. Упросили сродственники до продажи дома не уходить с места.

— Страшно поди тебе одному тут жить?

Дворник как-то криво усмехнулся:

— А чего страшно-то?

— Да как же — жить в месте, где совершено такое преступление!

— Ничего… — мотнул он головой и как-то странно поглядел на Путилина: — А вы, господин, видно, случаем этим шибко интересуетесь, что про него все вспоминаете…

Путилин улыбнулся:

— Ты прав, голубчик, интересуюсь. Ты холостой или женатый?

— Женатый.

— А где же жена? С тобой живет?

— Нет, в деревне.

— Чай, на побывку приезжает?

— Случается…

— А тогда, когда это случилось, была она здесь или нет? — задал быстро-быстро вопрос Путилин.

— Была… — ответил дворник, но сейчас же добавил: — А впрочем, не помню… Может, и не было.

— Ну, покажи мне теперь дом. Идем.

Небольшой двухэтажный домик убитой ростовщицы, занимающий половину двора, производил неприятное впечатление. Уныло глядели на двор грязные запыленные окна. Местами штукатурка отвалилась, образуя впадины.

— Старый дом… — проговорил Путилин.

— Я говорю, не понравится он вам, господин.

— Все же осмотрим его внутри.

Какой-то противный кислый, затхлый воздух стоял в комнатах с низкими потолками, заставленных старинной мебелью.

— Что же родственники мебель-то не вывезли? — поинтересовался Путилин.

— А они так решили: когда продадут дом или сдадут, тогда и вывезут. А пока, мол, пусть стоит здесь.

Известный сыщик занялся подробным осмотром комнат.

— Здесь, вот в этой комнате, и была убита твоя хозяйка?

— Так точно.

Иван Дмитриевич нагнулся над одним местом на полу.

— Здесь вот она и горела, задушенная… — продолжал Путилин. — Так?

— Так. А вы-то откуда это знаете, господин?

Путилин сделал паузу, пристально поглядел на дворника и таинственным голосом тихо прошептал:

— А ты разве не знаешь, что то место, где совершается убийство, злодеяние, где лежит труп убитого, всегда хранит особые следы? Кровь убиенного взывает об отмщении. Знаешь это?

Лицо дворника побледнело, какая-то судорога пробежала по лицу.

— Откуда ж я могу это знать… — пробормотал он в сильном волнении. — А вот вы-с насчет крови говорите, так крови-то не было, потому как хозяйку мою задушили, а не зарезали.

— Твоя правда… — пробормотал Путилин. — Ишь как мебель-то попортилась от огня!

И, проговорив это, он внимательно стал ее рассматривать.

— А ты молодец, что пыль-то с мебели стираешь. Радеешь о хозяйском добре. Стирай, стирай, мебель хорошая, красного дерева.

— Какая-с пыль? Никакой пыли я не стираю… — быстро ответил дворник.

— Да неужто? А как же на всем этакая толща пыли понасела, а на стульях, на шкафу, на рамах картин ее не имеется?..

Дворник пробормотал что-то невнятное.

— Ты бы уж заодно и от мышей ее берег, от крыс. Может, я куплю у наследников мебель-то эту.

— От каких таких мышей? — уже злобно выкрикнул дворник. — Ни мышей, ни крыс не водится здесь.

— Да ну? — удивился Путилин. — Кто ж это в таком случае рамы подгрызает, ножки, спинки диванов и стульев?

И, не ожидая ответа, вдруг огорошил дворника вопросом:

— А правду ли говорят, что после убитой мало денег нашли? А она ведь страшная богачка была…

Путилин близко-близко подошел к дворнику и, опять понизив голос до таинственного шепота, бросил:

— А что, если она, убитая, скаредная старуха, хранила их где-нибудь в потайном месте? А? Может, запрятала их куда-нибудь?

Дворник отшатнулся от странного посетителя.

— Вы… вы, извините, господин, что это вы все меня убийством шпыняете? — проговорил он дрожащим голосом. — Чудное, право, дело: пришли насчет найма дома, а сами все о другом речь ведете.

Послышался смех Путилина.

— А тебе что, трудно поболтать со мною? Я тебе на чаек дам. Очень уж я любопытен. На, держи пару целковых.

Дворник не взял денег, сумрачно отстранив руку чудного посетителя.

— Благодарствуйте… не надо… А только сделайте милость, не задерживайте меня. Если что о цене или насчет окончательной сделки, так к хозяевам пожалуйте. Живут они на Васильевском острове.

Еще несколько минут — и Путилин покинул дом убитой Охлопковой.

Я находился в кабинете моего гениального друга, когда тот вернулся после осмотра охлопковского дома. Лицо его, по обыкновению, было непроницаемо.

— Помощника попросите ко мне! — отдал он приказ дежурному агенту.

Тот не замедлил явиться.

— Садитесь, голубчик, и выслушайте мои инструкции.

— Вы уезжаете куда-нибудь, Иван Дмитриевич?

— Да. Я должен торопиться, ибо в моих руках участь невинно осужденного.

Я сразу догадался, что речь идет об Александровском, убийце старухи ростовщицы.

— Ты возьмешь меня с собой, Иван Дмитриевич? — живо спросил я.

— Нет, доктор, ты стал бы для меня лишней обузой. Может быть, при финале дела ты и будешь присутствовать. Ну-с, голубчик, слушайте…

И Путилин начал со своим помощником таинственную беседу.

— Понимаете?..

— Так, хорошо…

— Надо следить так тонко, чтобы ни малейшее подозрение не запало в его душу. Имейте в виду, он начеку.

— Будьте покойны, Иван Дмитриевич!

— Дело поручите Х. Он молодчина.

И через час начальник сыскной полиции уже выходил из своей знаменитой костюмерной совершенно преображенным: перед нами стоял мелкий купец, торговец из породы деревенских кулаков-мироедов.

— Ну, господа, до свидания! Вы скоро увидите меня «иль на щите, иль со щитом».

— А как скоро, Иван Дмитриевич?

— Дня через четыре, может быть, через пять.

— Ого! — воскликнул я. — Ничего себе скоро!

Кипит, бурлит довольно богатое село Хрущево. Справляет оно свой храмовый праздник, совпадающий с ежегодной ярмаркой. Справляет так, как подобает русскому обычаю — пьяно, с гульбой до драк, до состояния полного зверства. В кабаке Евстигнея Бесчастного, рыжего целовальника, дым стоит коромыслом.

— Еще штоф! Эй, миляга, тащи живей!

— Мигом!

Гремят песни — то жалостливые, пьяные, то бесшабашно-разудалые весьма неприличного содержания. Около одного стола, покрытого мокрой красной скатертью, особенно суетился подручный целовальника. Гости уж больно важные потчуются: полицейский, лавочник, известный кулак-мироед, откупщик и еще один новый торговец, приезжий. Широко угощает новый первых людей села Хрущева.

— Пожалуйста-с… Очень рад свести знакомство со столь почтенными лицами. Угощайтесь!..

— А вы-с по какому случаю пожаловали сюда? — любопытствовал местный кулак-мироед.

— А так-с, знаете, поразнюхать хотел, нельзя ли дельце какое завести здесь…

— А какое примерно? — тревожно спросил кулак, опасаясь встретить в новом человеке конкурента.

— Не решил еще… А вы не опасайтесь, вам помехой не стану. Разными дорожками пойдем. Ах, я и запамятовал, есть здесь у вас Варвара Ермолаева?

— Есть, есть. А что?

— Да я ей поклон от мужа из Питера привез. Он в дворниках служит у одной богатой старухи купчихи, которую недавно убили.

И новый человек принялся рассказывать об убийстве Охлопковой.

— Ишь ты, дело какое! — изумлялись те. — Страсти какие!..

— А каково она живет, Варвара-то Ермолаева? — спросил новый человек.

— Хорошо. Теперь, видно, муж-то ейный разжился в столице, первой щеголихой в селе стала. Наряд не наряд, сарафан не сарафан. Краси-и-ивая баба, ловкая! По дому все честь честью… лошадей трех купили и всякой иной животины…

…Окончилась пирушка, вышли все из кабака. Новый по тем местам человек отозвал в сторону полицейского и что-то долго-долго ему говорил. По мере того как он говорил, физиономия и поза полицейского волшебно видоизменялись: лицо стало испуганно-почтительным, а поза — раболепно-подобострастной.

— Так поняли?..

— Ваше… ваше…

— И если кому хоть одно слово — понесете строгое наказание! Держите наготове понятых.

— Здравствуйте, Варвара Ермолаева! — громко произнес новый человек, входя в просторную избу, в которой чувствовался большой достаток.

Он снял картуз, истово перекрестился на образа и протянул руку высокой красивой женщине в нарядном сарафане. Та удивленно воззрилась на вошедшего.

— Кто вы такие будете? — спросила она.

— Человек божий, покрыт не рогожей, а гость дорогой: привез вам поклон от супружника вашего, Кузьмы Терентьича. Встречайте гостя ласково!

Красавица почему-то вздрогнула, побледнела.

— От мужа моего?.. — слетело с ее бледных губ. — А вы… что, знаете его?

Гость засмеялся:

— Если бы не знал, так и поклона не привез бы! А уж и красавица же вы… Эх, чудесная! Дозвольте ручку пожать!

Та протянула гостю руку, пухлую, но рабочую. Задержал на секунду гость в своей руке руку Варвары, пристально смотря на нее.

— Эх, и щеголиха вы к тому же, лебедушка! Ишь какое колечко на пальце красуется!

Резким, быстрым движением выдернула руку хозяйка.

— А почто вам кольцо мое в глаза так бросилось? — спросила она.

А гость смеется, а сам глазами так и пронизывает ее. И вдруг близко-близко склоняется к ней и шепчет:

— Дверь закрой, слышишь?.. По делу важному от мужа твоего я приехал. Поняла? Да ну шевелись, что на меня глаза вылупила? Сомлела? Говорю — по важному делу, по тому самому.

Женщина схватилась за сердце.

— Ох, тошнехонько, родимые! — как-то всхлипнула она.

Страшный, нежданный гость сам запер дверь на деревянную защелку и вплотную подошел к красавице молодухе.

— Садись. Слушай. Все, слышь, все я знаю… — шепотом, боязливо оглядываясь по сторонам, начал чудной питерский гость.

— Это ты про что же? — тоже перешла на «ты» деревенская щеголиха.

— Да про что ж, как не про убийство старухи этой. Муж твой все поведал мне, потому как ближний я ему приятель. Вот он и велел мне: «Поезжай в деревню, скажи жене моей, чтобы она сей же минутой с тобой вместе в Питер ехала. Писать я ей не могу, потому что боюсь, как бы письмо не перехватили. И пусть она везет все, что отдал я ей после убийства. Боязно в деревне держать это. А чтоб она поверила тебе, так ты ей скажи: кланяется тебе, Варвара, муж твой кольцом с аметистом».

Бурно вздымалась грудь красавицы бабы. Глаза хмуро, боязливо остановились на лице нежданного посланца.

— А для чего ехать? Нешто там спокойнее, надежнее будет? — глухо спросила она.

— Эх, дура баба, знамо дело — сподручнее. В Питере народу тьма-тьмущая. Кто на разбогатение внимание обратит? А тут, в селе, сразу в подозрение войдешь. Ты вот, Варварушка, и так сдурила: ишь, кольцо-то убивца на пальчик надела. Снимай его скорей, давай сюда! Неравно кто увидит…

И быстрым движением посланец сорвал кольцо с пальца ошеломленной диковинной новостью женщины.

— Ну, живо собирайся! Где у тебя добро-то схоронено?

— Здесь… Вот, в подвале.

— Идем. Я возьму все, а ты живо одевайся, лошади ждут нас у околицы. Вещей никаких не бери, потому как Кузьма сам скоро в деревню приедет. Все, говорит, тогда сам заберу, так ты ей и скажи.

— Ох, головушка ты моя! — нараспев, сокрушенно протянула Варвара и повела гостя в подвал.

Там, прикрытый грязным тряпьем, стоял большой сундук, старый, ветхий.

— Здесь вот. Обожди, выну все. — И жена дворника убитой ростовщицы, нагнувшись, стала вынимать золотые вещи и пачки денег.

Путилин быстро поднялся по лесенке и громко, пронзительно свистнул. Как ужаленная отскочила от сундука красавица баба и замерла, охваченная неописуемым ужасом.

— Что это… что это ты делаешь?! — пролепетала она с перекошенным от страха лицом.

— Свищу. Слышишь, чай?

— А почто свистишь?

— Полицейского и понятых зову, красавица-разлапушка! — спокойно ответил Путилин.

В избу вошли полицейский и понятые. Охнула высунувшаяся из подполья Варвара Ермолаева и замерла, окаменела.

— Сюда, братцы, живо! — загремел голос Путилина. — Живо, живо составляйте протокол! Всем вам награду выхлопочу, потому что накрыли мы настоящего убийцу.

Спустились в подполье. Варвара оказала некоторое сопротивление. Она никак не хотела расставаться с заветным сундуком. Ее оттащили от него силой.

— Так вот ты кто! — подступила она в бешенстве к Путилину. — Вот ты за каким делом приехал сюда!

— Свяжите ее и выносите в тройку! Вы поедете в Петербург со мной! — отдавал распоряжения Путилин.

Когда была составлена опись найденного, Путилин, захватив все сокровища с собой, повез жену преступника в Петербург. Его сопровождал полицейский. Дорогой у него состоялось длинное объяснение с Варварой Ермолаевой.

— Слушай, Варвара, ты понимаешь сама, что муж твой попался. Это ведь он убил старуху-ростовщицу.

Баба упорно отнекивалась:

— Знать не знаю, ведать не ведаю.

— Да ведь он и ты пойманы с поличным: у вас в доме найдены деньги убитой, кольцо того человека, который невинно страдает, которого присудили к плетям и каторге. Сознайся откровенно.

— Знать не знаю, ведать не ведаю! — упорно стояла на своем красавица молодуха.

— Слушай, дура ты этакая: если ты сознаешься откровенно, тебе по суду большое облегчение выйдет. Тебя совсем оправдать могут, потому что не ты убивала, а он, твой муж. Ты только взяла то, что он тебе дал. А если ты будешь запираться, тебя сочтут за сообщницу, и ты вместе с извергом своим пойдешь по Владимирке.

Только под самым Петербургом сдалась Варвара на увещевания страшного гостя — Путилина. Обливаясь слезами, она обещала все-все рассказать-поведать «судьям милостивым» и исполнить все то, что ей приказывает «добрый барин».

— Приехал Путилин? — спросил я у даровитого помощника.

— Увы, дорогой доктор, Ивана Дмитриевича все еще нет, — ответил тот. — Я боюсь…

— Чего?

— Да мало ли что может с ним случиться? Хоть и орел он, да разве и орлы не погибают? Бог его знает, в какую он попал переделку. При его безумной храбрости он иногда рискует головой…

Помощник прошелся нервной походкой по кабинету своего знаменитого шефа.

— И знаете, доктор, что самое печальное? — спросил он меня.

Я отрицательно покачал головой.

— Это то, что он рискует опоздать, даже если выиграет дело.

— Как так?!

— Очень просто. Слушайте. Врагов-завистников у Ивана Дмитриевича, как вам известно, очень много. Ему не прощают его непрошеные вмешательства, его блестящие победы в розысках. В данном случае дело обстоит так же. Он вмешался в уже оконченное дело, доставившее лавры и следователю, и прокурору. И вот сегодня я получил грустное известие: враги Путилина одержали над ним победу.

— Как так?! — привскочил я.

— Очень просто. Иван Дмитриевич перед своим таинственным отъездом посвятил меня, преподав некоторые инструкции, в суть дела. Он выхлопотал отсрочку приведения в исполнение приговора над Александровским на семь суток.

— Ну да, я это знаю. И, честное слово, он, очевидно, не зря хлопотал об этом!

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, доктор, но… но…

— Да говорите же, не томите!

— Но случилось нечто для него удивительное: отсрочка сокращена по просьбе его врагов. Короче говоря, битье Александровского кнутом назначено на восемь часов утра завтрашнего дня.

— Как?!

— Так. Ровно на двое суток раньше обещанного. Как им удалось достичь этого, не ведаю. Знаю и повторяю только одно: если Иван Дмитриевич сейчас не появится, для него все будет потеряно — в смысле полной победы. Быть может, он спасет Александровского от каторги, но от плетей он его не спасет. В восемь часов утра его выпорют на Конной.

Меня при этом сообщении словно обухом по голове ударило. Поражение! Первое поражение моего гениального друга, благороднейшего человека! И тогда, когда победа, очевидно, уже у него в руках!

— Что же делать? Этого не должно произойти! — воскликнул я.

Помощник Путилина печально пожал плечами.

— Мы бессильны, доктор. Разве мы знаем, где он, разве мы можем его предупредить?

Так, в тревоге и волнении, просидели мы в кабинете исчезнувшего Путилина до одиннадцати часов вечера.

— Все потеряно. Блестящая ставка Ивана Дмитриевича бита! — уныло проговорил его верный помощник.

Я готов был рвать волосы на своей голове. «Бита! Путилинская ставка бита!» — молнией пронеслось в моем мозгу.

В эту минуту в кабинет поспешно вошел агент:

— Пожар охлопковского дома! Дом горит, как свеча!

— Где?! Где пожар?! — бросился к агенту помощник Путилина.

— В доме той старухи-ростовщицы, которую, помните, убили… — пролепетал испуганный агент.

— Доктор, скорее, скорее! Едем! Вы слышали, где горит? Пальто, лошадей, скорее, черт возьми! — кричал помощник.

Агент хлопал глазами:

— Сейчас… сию секунду!

— Доктор, доктор, сердце мне говорит, что там наш дорогой Иван Дмитриевич!

Мы беспощадно гнали лошадей. Прохожие в ужасе шарахались в стороны. Все ближе, ближе… Уже стали видны зарево, клубы черного дыма. Уже слышен был запах гари. Вот и дом убитой ростовщицы Охлопковой. Густая толпа народа преграждала нам путь.

— В сторону! Дорогу! — ревел как исступленный помощник Путилина. — Боже мой, тут ли Х.? А что, если…

Мы вбежали во двор, заполненный пожарным обозом. Дом действительно пылал, как свеча, ярко, с треском. И в ту секунду, когда мы подбежали к горящим дверям, на фоне пламени ярко обрисовались две фигуры. Два человека боролись, зверски, озлобленно, стараясь вырваться из объятий друг друга.

— Смотрите, это Иван Дмитриевич! — закричал мне помощник и бросился в огонь.

Но его опередил сам Путилин. Резким движением он повалил высокого мужчину на пол и поволок к выходу. Через секунду, опаленный, он прорвался сквозь бушующее пламя.

— Помогите мне, тащите его! У меня рука обожжена… — раздался знакомый властный голос.

Все бросились к нему на помощь.

— Иван Дмитриевич! Вы? Дорогой!.. — захлебнулся помощник.

Я поспешно стал осматривать ранения моего великого друга.

— Ничего… Особенно серьезного ничего нет… — спокойно ответил он. — Чуть-чуть подпалился.

Человека, которого вытащил Путилин, подняли на ноги.

— Ну как, любезный, вопиет или не вопиет кровь убиенного об отмщении?

Поставленный на ноги — это был дворник охлопковского дома — злобно озирался по сторонам.

— Проклятый!.. — хрипел он.

— Попался, голубчик! Господа! — обратился к нам Путилин. — Там, в доме, жена этого молодчика и полицейский. Они заперты. Выпустите полицейского и держите жену дворника! Я еду. Х. еще работает в доме, спасайте его!

— Иван Дмитриевич, побойся бога, куда ты?! Ты сам нуждаешься в медицинской помощи. Смотри, ты страшно обжег руки! — взмолился я.

— Ах, оставь! — последовала бурная реакция у Путилина. — Только бы не опоздать!

Миг — и он исчез за воротами горевшего дома. Двор наполнился полицейскими. Помощник Путилина стал спешно отдавать приказания. Вскоре из горевшего дома выскочил агент Х.

— Ура! Пачки денег найдены! Ура Путилину! — кричал он в восторге.

Никто ничего не понимал. Пожарные работали как львы. Дом оцепили кордоном полицейских. Когда открыли дверь, первым выскочил полицейский, за ним — красавица Варвара.

— Держите ее! Его превосходительство приказал мне караулить ее.

Женщину связали. Она кричала, кусалась, рвала на себе сарафан. Дом сгорел дотла. Не получив распоряжений Путилина, мы не знали, что делать дальше.

Начинал уже брезжить рассвет. Я взглянул на часы: было двадцать минут восьмого. Сдав на руки полицейским чинам дворника и его жену, мы бросились на Конную площадь.

— Держите их крепко, братцы! — распорядился помощник Путилина.

— Будьте спокойны, не выпустим! — лихо ответили те.

Несмотря на ранний утренний час, Конная площадь была заполнена народом. Толпа, всегда жадная до разных зрелищ, поспешила сюда, на это печальное место публичных позорных телесных наказаний, чая полюбоваться жестоким «учением». Она стояла густой, тесной массой, весело хохоча, зубоскаля, пересмеиваясь.

— А ловко ему всыплют!

— Да, гляди, у палачей ручищи какие! С одного раза шкуру со спины спустят!..

На помосте, самодельном эшафоте, грустно, грозно и печально возвышался позорный столб. Вдруг толпа заколыхалась, как море, потревоженное порывом шквала:

— Везут! Везут!..

Все взоры, горевшие лихорадочным блеском животного любопытства, устремились туда, откуда везли осужденного к телесному наказанию преступника.

— Молодой какой еще…

— Да, молодой, да из ранних. Шутка сказать: старуху убил, да еще к тому же поджег ее!

— Так ему, проклятому, и надо. А ежели бы да с его пожарища вся улица выгорела? Нет, братцы, таких молодчиков учить жестоко надо!

Шумит толпа, волнуется… А на помост уже вводят преступника, убийцу Александровского. Белее полотна он. Взор дико блуждает, губы что-то шепчут. Руки сзади связаны — не вывернешься!

— Братцы! — вдруг закричал он громким, дико испуганным голосом. — Вот как перед истинным говорю вам: не повинен я в убийстве старухи-ростовщицы! Не я ее убил!

Эти слова донеслись до близстоящих.

— Ишь задувает как ловко! Не повинен! А что ж тебя, мерзавец, плетьми будут бить?

Началась позорная операция совершения туалета приговоренного: палач сдернул с него рубаху, обнажив спину, а другой палач привязывал его веревкой к столбу. Приступили к чтению указа. С содроганием прислушивались мы с помощником Путилина к роковым словам. Но вот кончилось чтение. В эту секунду послышался топот бешено мчавшихся лошадей.

— Он, Путилин! Смотрите! — крикнул я помощнику.

В коляске стоял Путилин.

— Стойте! Погодите! — загремел его могучий голос.

Он держал высоко над головой бумагу, размахивая ею. Толпа замерла. Палачи остановились, в недоумении глядя на взбегающего на помост Путилина.

— Слава богу, успел! — крикнул знаменитый сыщик. — Вот приказ министра об освобождении Александровского. Отвяжите несчастного: он оказался невиновным, настоящий убийца арестован и находится в руках властей.

Это была потрясающая картина! По толпе прокатился какой-то гул. Многие головы обнажились, руки стали творить крестное знамение. Путилин подошел к Александровскому, которого поспешно отвязывали.

— Ну, поздравляю вас, голубчик, вы спасены! — с чувством произнес мой удивительный друг.

Миг — и отвязанный мнимый преступник с громким рыданием упал перед Путилиным на колени:

— Спаситель мой!

Через час мы, взволнованные, засыпали Путилина вопросами:

— Отчего ты, Иван Дмитриевич, так замешкался?

— Замешкался! Я и так силой ворвался в спальню министра и чуть не за ноги стащил его с кровати!

— Каким образом, для чего ты очутился в горящем доме Охлопковой?

— Не зная о перемене срока отсрочки и, стало быть, располагая временем, я решил устроить эффектную сцену — нашу встречу с преступником-дворником в доме убитой, на самом месте преступления. Я был убежден, что он опять явится туда в поисках спрятанных старухой денег. Осмотр мебели показал мне, что он всюду ищет клады. Спрятав его жену и полицейского, я принялся его дожидаться. И действительно, он явился, но с гигантской бутылью керосина. Очевидно, учуял во мне врага при нашей первой встрече и решил, в случае последней неудачной попытки разыскать деньги, спалить дом, дабы скрыть все следы, на которые, как он заметил, я напал. Тут я схватил его, и между нами началась отчаянная борьба, во время которой он успел ногой разбить бутыль и бросить в керосин зажженную спичку. Остальное вы видели.

— Но почему ты, Иван Дмитриевич, заподозрил дворника?

— Потому что он слишком уж вовремя заметил и задержал Александровского. Очевидно, у него уже все было совершено, и он ожидал первого посетителя к старухе-ростовщице, чтобы на него свалить свое преступление. Допрос мой убедил меня в его виновности.

— А зачем ты отправился в Хрущево?

— Я сразу подумал, что награбленные вещи и деньги, боясь держать их здесь, он отправил в деревню. Жена его как раз выехала в деревню на второй день после пожара.

Прежде чем приговор суда покарал настоящего убийцу, суд Божий поразил его: он удавился в камере предварительного заключения.

Путилин ходил из угла в угол по своему кабинету, что бывало всегда, когда его одолевала какая-нибудь неотвязная мысль. Вдруг он круто остановился передо мной.

— А ведь я его все-таки должен поймать, доктор!

— Ты о ком говоришь? — спросил я моего гениального друга.

— Да о ком же еще, как не о Домбровском! — с досадой вырвалось у Путилина. — Как известно, вот уже целый год он играет со мной, как кошка с мышкой. Много на своем веку видел я отъявленных и умных плутов высокой марки, но признаюсь тебе, что подобного обер-плута еще не встречал. Гений, ей-богу, настоящий гений! Знаешь, я искренне им восхищаюсь.

— Что же, Иван Дмитриевич, тебе должна быть особенно приятна борьба с этим господином, поскольку вы — противники равные по силе.

— Ты ведь только вообрази, — продолжал Путилин, — сколько до сих пор нераскрытых преступлений этого короля воров и убийц отягощают мою совесть! В течение одиннадцати месяцев — три кражи на огромную сумму, два убийства, несколько крупных мошенничеств — подлогов. И все это совершено одним господином Домбровским! Он прямо неуловимый какой-то! Знаешь ли ты, сколько раз он меня оставлял в дураках? Я до сих пор не могу без досады вспоминать, как он провел меня в деле о похищении бриллиантов у ювелира Г. Как-то обратился ко мне этот известный ювелир с заявлением, что из его магазина начали часто исчезать драгоценные украшения: перстни, булавки, запонки с большими бриллиантами огромной ценности. «Кого же вы подозреваете, господин Г.?» — спросил я ювелира. «Не знаю, прямо не знаю, на кого и подумать. Приказчики мои — люди испытанные, кристальной честности, и, кроме того, ввиду пропаж я учредил за всеми самый бдительный надзор. Я не выходил и не выхожу из магазина, сам занимаюсь продажей драгоценностей и… тем не менее не далее как вчера у меня на глазах, из-под носа, исчез рубин редчайшей красоты. Ради бога, помогите, господин Путилин!»

Ювелир чуть не плакал. Я решил взяться за расследование этого загадочного дела об исчезновении бриллиантов. «Вот что, любезный господин Г., не хотите ли вы взять меня на несколько дней к себе приказчиком?» — спросил я его. Он страшно, бедняга, изумился. «Как?!» — сразу не сообразил он. «Очень просто: мне необходимо постоянно находиться в магазине, чтобы следить за покупателями. В роли приказчика мне это будет чрезвычайно удобно делать».

На другой день, великолепно загримированный, я стоял рядом с ювелиром за зеркальными витринами, в которых всеми цветами радуги переливались драгоценные камни. Я не спускал глаз ни с одного покупателя, следя за каждым движением. Вечером я услышал сдавленный крик отчаяния злополучного ювелира.

«Опять, опять! Новая пропажа!» — «Да быть не может! Что же теперь исчезло?» — «Булавка с черной жемчужиной!»

Я стал вспоминать, кто побывал в этот день в магазине. О, это была пестрая вереница лиц! И генералы, и офицеры-моряки, и штатские денди, и великосветские барыни, и ливрейные лакеи, явившиеся с поручениями от своих знатных господ. Стало быть, среди этих лиц и сегодня находился страшный, поразительно ловкий мошенник. Но в каком облике он явился? Признаюсь, это была совсем непростая загадка…

На другой день я получил по почте письмо. Я помню его содержание наизусть. Вот оно:

Когда я показал это письмо ювелиру, тот схватился за голову: «Домбровский?!.. О, если вы не спасете меня от него, я погиб. Это не человек, а сущий дьявол! Он разворует у меня постепенно весь магазин!..»

Этот день прошел без кражи. Я был убежден, что гениальный мошенник, узнав меня, не рискнет больше являться в магазин и что его письмо — не более как бравада, дерзкая выходка. На следующий день, часов около пяти, к магазину подкатила роскошная коляска с ливрейным лакеем на козлах. Из коляски вышел, слегка прихрамывая и опираясь на толстую трость с золотым набалдашником, полуседой джентльмен, барин чистой воды. Лицо его дышало истым благородством и доброжелательностью. Лишь только он вошел в магазин, как ювелир с почтительной поспешностью направился навстречу знатному посетителю. «Счастлив вас видеть, ваше сиятельство…» — залепетал он. «Здравствуйте, здравствуйте, любезный господин Г., — снисходительно-приветливо бросил важный клиент. — Есть ли что-нибудь новенькое, интересное?» — «Все что угодно, ваше сиятельство». — «А, кстати, я хочу избавиться от этого перстня. Надоел он мне что-то. Сколько вы мне за него дадите?»

Ювелир взял перстень. В оправе сиял огромный бриллиант дивной воды. Г. долго его разглядывал.

«Три тысячи рублей могу вам предложить за него…» — после долгого раздумья проговорил он. «Что? — расхохотался старый барин. — За простое стекло — три тысячи рублей?» — «То есть как за стекло? — удивился ювелир. — Не за стекло, а за бриллиант». — «Да бросьте, это лондонская работа. Поддельный бриллиант. Мне подарил его мой дядюшка, князь В., как образец заграничного искусства подделывания камней».

Злополучный ювелир покраснел как рак. Его, величайшего знатока, специалиста, пробуют дурачить! «Позвольте я его еще раз хорошенько осмотрю». Он стал проделывать над бриллиантом всевозможные манипуляции, смысл и значение которых мне, профану, были совершенно непонятны.

«Ну что, убедились?» — мягко рассмеялся князь. «Убедился… что это — бриллиант самый настоящий и очень редкой воды».

Выражение искреннего изумления отразилось на лице князя. «Вы не шутите?» — «Нисколько. Неужели вы полагаете, что я не сумею отличить поддельный камень от настоящего?» — «И вы… вы согласны дать мне за него три тысячи рублей?» — «И в придачу даже вот эту ценную по работе безделушку», — проговорил Г., подавая князю булавку с головкой-камеей тонкой работы. «Ах какая прелесть!.. — в восхищении воскликнул князь. — Ну-с, месье Г., я согласен продать вам этот перстень, но только с одним условием». — «С каким, ваше сиятельство?» — «Во избежание всяческих недоразумений вы потрудитесь дать мне расписку, что купили у меня, князя В., перстень с поддельным бриллиантом за три тысячи рублей». — «О, с удовольствием! — рассмеялся ювелир. — Вы извините меня, ваше сиятельство, но вы большой шутник!»

Расписка была написана и вручена князю. Тот протянул Г. драгоценный перстень.

«Сейчас я тороплюсь по делу. Через час я заеду к вам. Вы подберите мне что-нибудь интересное». — «Слушаюсь, ваше сиятельство!»

Вскоре коляска отъехала от ювелирного магазина. Прошло минут пять. Я заинтересовался фигурой какого-то господина, очень внимательно разглядывавшего окно-витрину. Вдруг яростный вопль огласил магазин. Я обернулся. Злосчастный ювелир стоял передо мной белее полотна.

«Господин Путилин… Господин Путилин…» — бессвязно лепетал он. «Что такое? Что с вами? Что случилось?» — спросил я, недоумевая. «Фальшивый… фальшивый!» — с отчаянием восклицал бедняга Г. «Как фальшивый?! Но вы же утверждали, что это настоящий бриллиант?..»

Ювелир хватался руками за голову: «Ничего не понимаю… ничего не понимаю… Я видел бриллиант, который вдруг сразу превратился в простое стекло».

Зато я все понял. Этот князь В. был не кто иной, как Домбровский. У гениального мошенника было два кольца, похожие друг на друга как две капли воды. В последнюю минуту он всучил ювелиру перстень не с настоящим бриллиантом, а с поддельным.

Путилин опять прошелся по кабинету.

— А знаешь ли ты, что три дня назад опять случилась грандиозная кража? У графини Одинцовой похищено бриллиантов и других драгоценностей на сумму около четырехсот тысяч рублей! Недурно?

— Гм… Действительно, недурно, — ответил я. — И ты подозреваешь…

— Ну разумеется, его. Кто же, кроме Домбровского, может с таким совершенством и блеском произвести столь необычайное хищение! Кража драгоценностей произошла во время бала. Нет ни малейшего сомнения, что гениальный вор находился в числе гостей, ловко, самым незаметным образом проник в будуар графини и там похитил эту уйму драгоценностей.

— И никаких верных следов, друг?

— Пока что никаких. Общественное мнение страшно взбудоражено. В высших инстанциях на меня несколько косятся. Мне было в вежливой форме поставлено на вид, что от меня ожидали и ожидают большего, что нельзя так долго оставлять на свободе, ненайденным такого опасного злодея. Откровенно говоря, все это меня страшно волнует. Но зато я устроил ему везде, где только возможно, страшную засаду.

— Попробовали бы они сами разыскать подобного дьявола… — недовольно проворчал я, искренне любивший моего друга.

— Но клянусь, что я еще не ослаб! Я во что бы то ни стало поймаю этого господина! — слегка ударив ладонью по столу, с жаром проговорил Путилин.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул шеф питерской сыскной полиции.

В комнату вошел дежурный агент и с почтительным поклоном подал начальнику элегантный конверт.

— Просили передать немедленно в собственные руки вашему превосходительству.

— Кто принес, Жеребцов? — быстро спросил Путилин.

— Ливрейный выездной лакей.

— Хорошо, ступайте.

Иван Дмитриевич порывисто разорвал конверт и стал читать. Я не сводил с него глаз и вдруг заметил, как краска гнева бросилась в лицо моему другу.

— Ого! Это, кажется, уже чересчур! — вырвалось у него гневное восклицание.

— В чем дело, друг? — осторожно поинтересовался я.

— А вот, прочти сам.

С этими словами Путилин подал мне конверт с двойной золотой монограммой. Вот что содержало это письмо:

Письмо выпало у меня из рук. Я был поражен, как еще никогда прежде в своей жизни.

— Что это, шутка, мистификация?

— Отнюдь нет. Это правда.

— Как?!

— Я отлично знаю почерк гениального мошенника. Это один из его необычайно смелых трюков. Домбровский любит устраивать неожиданные выпады.

— А ты не предполагаешь, что это сделано с целью отвести твои глаза? В то время, когда мы будем его караулить на Николаевском вокзале, он благополучно удерет другим путем.

Путилин усмехнулся:

— Представь себе, что нет. Он действительно, если только мне не удастся его узнать, непременно уедет этим поездом и непременно по Николаевской дороге. О, ты не знаешь Домбровского! Неужели ты думаешь, что, если бы это был обыкновенный мошенник, я не изловил бы его в течение года? В том-то и дело, что он равен мне по силе, находчивости, дерзкой отваге. Он делает такие ходы, какие не выполнял ни один шахматный игрок мира.

Путилин взглянул на часы. Стрелка показывала половину второго.

— Я принимаю вызов. Браво, Домбровский! Честное слово, это красивая игра! — возбужденно проговорил мой друг. — Итак, до отхода поезда остается полтора часа… Гм… не много…

На Николаевском вокзале не царило в то время при отходе поездов того сумасшедшего движения, какое мы наблюдаем теперь. Пассажиров было куда меньше, поезда ходили значительно реже. Было двадцать минут третьего, когда я спешно подъехал к Николаевскому вокзалу. Почти тотчас же приехал и Путилин. Железнодорожное вокзальное начальство, предупрежденное, очевидно, им о приезде, встретило его.

— Вы предупредили, чтобы несколько задержали посадку пассажиров в поезд? — спросил он начальника станции.

— Как же, как же! Все двери заперты. Могу поручиться, что ни один человек незаметным образом не проникнет в вагоны.

Путилин, сделав мне знак, пошел к выходу на перрон вокзала. Поезд, уже готовый к отправлению, только еще без паров, был подан к платформе. Он состоял из пяти вагонов третьего класса, двух вагонов второго и одного — первого класса, не считая двух товарных вагонов.

— Надо осмотреть на всякий случай весь состав… — задумчиво произнес знаменитый сыщик.

Мы обошли все вагоны по очереди. Вскоре в них уже не оставалось ни одного уголка, который не был бы нами осмотрен. Увы, поезд был пуст, совершенно пуст! Мы прошли по всему перрону. Всюду стояли жандармы, оберегая все входы и выходы. У каждого вагона стояли опытные агенты, мимо которых должны были проходить пассажиры.

— У дверей зала третьего класса в момент выхода публики будет стоять Х. О, он молодчина! Он не пропустит ни одного подозрительного лица… — возбужденно проговорил Путилин.

Мы вернулись в зал первого класса. Тут было не особенно много пассажиров. Мой друг зорко всматривался в лица мужчин и женщин, одетых по-дорожному, с традиционными сумками через плечо. Особенное внимание привлекал высокий рыжий господин с огромными бакенбардами, с чемоданом в руках. Это был тип англичанина-туриста.

— Пора выпускать публику для посадки в вагоны! — незаметно шепнул начальник станции.

— Выпускайте! — так же тихо ответил Путилин.

Начальник сыскной полиции встал у дверей на выход, не спуская пристального взора с проходящих мимо него пассажиров. Вот прошел один, другой, третья…

— Скажите, пожалуйста, который час? — по-английски обратился Путилин к высокому рыжему джентльмену.

Тот вскинул на него удивленный и непонимающий взгляд.

— Виноват, я не понимаю, что вы говорите! — холодно бросил он.

Пассажиров больше не оставалось. Дверь была моментально заперта на замок, и отдан был приказ выпускать «с осмотрительностью». Публика почти вся уже расселась по вагонам.

— Его нет! — на ходу бросил Путилину Х., дождавшийся выхода последнего пассажира из залы третьего класса.

— Садитесь при последнем звонке в вагон первого класса, там находится рыжий господин с большим черным чемоданом. Не спускайте с него глаз. Следуйте по пятам. Мы будем обмениваться телеграммами, — тихо проговорил Путилин.

Поезд был заполнен. Под предлогом, что кто-то из пассажиров обронил чемодан с ценными вещами, агенты, кондукторы и жандармы вновь самым тщательным образом обшарили весь поезд. Путилин, якобы муж потерявшей чемодан дамы, их сопровождал. Результат был тот же: Домбровского в поезде не было, если только рыжий… До отхода поезда оставалось около девяти минут.

Когда Иван Дмитриевич с довольной усмешкой, тщательно обследовав все вагоны, выходил из последнего, своды перрона огласились звуками стройного похоронного пения. Четыре здоровенных факельщика несли большой гроб, обитый лиловым бархатом. Он в их руках тихо и мирно покачивался. За гробом шла женщина в трауре, горько, безутешно рыдавшая. Ее истеричный плач, полный тоски и ужаса, глухо раздавался под сводами вокзала. За гробом шли певчие в кафтанах с золоченой тесьмой.

— Куда, в какой вагон вносить? — спросили начальника станции двое факельщиков в черном, несших гроб.

— Да вот прямо, в траурный. Не видите разве? — недовольно буркнул начальник станции. — Точно в первый раз…

Скорбную ношу внесли в вагон. Вновь раздалось заунывное пение. Путилин, человек в высокой степени религиозный, стоял у особого вагона с обнаженной головой, почтительно сняв шляпу. Чувствительный и добрый, как все талантливые, благородные люди, он с искренним соболезнованием обратился к даме в трауре.

— Простите, сударыня… Вы так убиваетесь… Кого вы потеряли?

И Путилин указал на гроб, вносимый в этот момент в траурный вагон. Прелестная заплаканная молодая женщина посмотрела сквозь черный креп на почтенного незнакомца.

— Мужа… Я потеряла мужа, моего дорогого мужа…

Она заломила в отчаянии руки и, поддерживаемая каким-то солидным седым господином, вошла в вагон первого класса.

— Третий звонок! — отдал приказ начальник станции.

— «Со святыми упоко-о-ой…» — грянули певчие под звуки станционного дребезжащего колокола.

Поезд медленно стал отходить от платформы.

Я еще никогда не видел моего друга в таком странном состоянии духа, как тогда, когда мы возвращались в карете с вокзала. Моментами он казался темнее тучи, моментами лицо его озарялось довольной улыбкой. За все время пути он не проронил ни слова. Только когда карета свернула в какой-то переулок неподалеку от управления сыскной полиции, он обратился ко мне:

— Сегодняшний вечер и сегодняшняя ночь должны кое-что прояснить. Если ты хочешь присутствовать при всех перипетиях моей решительной схватки с этим дьяволом, то приезжай часов в семь ко мне в управление. Я ожидаю поступления важных донесений.

Сделав несколько визитов к больным, наскоро переодевшись и закусив, я ровно в семь часов входил в служебный кабинет моего друга.

— Ну что?

— Пока ничего… — сумрачно ответил Путилин.

Мы стали беседовать о некоторых случаях из криминальной хроники Парижа.

— Телеграмма! — вытянулся курьер перед начальником полиции.

Путилин нервно вскрыл ее.

— Проклятие! — вырвалось у него.

Вот что сообщалось в телеграмме.

Путилин черкнул на листе бумаги:

Беседа о некоторых чудесах антропологии прервалась. Иван Дмитриевич сидел в глубокой задумчивости. Вдруг он вскочил с места и, словно в исступлении, забегал по кабинету.

— Дурак! Болван! Старый осел! Прозевал, прозевал! — вырвалось у него.

Он, казалось, готов был вырвать все свои волосы. Он, мой дорогой уравновешенный друг, был просто страшен в эти минуты. Я невольно вскочил и бросился к нему, желая хоть как-то успокоить.

— Ради бога, что с тобой? Что случилось?

— Случилось то, что мы с тобой действительно проводили Домбровского. Я даже с ним, представь, раскланялся.

— Так почему же ты его не арестовал?

Путилин не слушал меня. Быстрее молнии он написал несколько слов на бумаге.

— Телеграмму скорее отправлять! Постойте, вот вторая! Да стойте, черт вас возьми, вот третья!

Я ровно ничего не понимал. У меня, каюсь, даже мелькнула мысль, не сошел ли с ума мой гениальный друг.

— Скорее ко мне Юзефовича.

Через несколько секунд в кабинет вошел маленький юркий человечек. Путилин что-то шепнул ему на ухо.

— Через сколько времени?

— Да так, часа через два-три.

Мы снова остались с ним вдвоем. Путилин подошел ко мне и, опустив руку на плечо, проговорил:

— Я посрамлен. Гениальный мошенник сыграл со мною поразительную штуку. Он надел мне на голову дурацкий колпак. Но помни, что за это я дам ему настоящий реванш. А теперь вот что я тебе скажу: содержание тех телеграмм, которые я сейчас получу, мне уже известно.

Прошло несколько минут. Я, заинтересованный донельзя, весь обратился во внимание.

— Телеграмма! — опять вытянулся перед Путилиным курьер.

— Им подай! — приказал Путилин. — Ну, докториус, вскрывай и читай!

Телеграмма была отправлена со станции Боровенки. Время получения — десять часов тридцать восемь минут вечера.

— Что это значит? — обратился я, удивленный, к моему гениальному другу.

Путилин от бешенства был бледен до удивительности.

— Это означает только то, что ты вскроешь очень скоро новую телеграмму.

Действительно, через полчаса, а может и чуть позже, нам подали новую телеграмму.

Я захлопал глазами. Признаюсь откровенно, у меня даже волосы встали дыбом на голове.

— Как покойник исчез? — пролепетал я. — Куда и как мог исчезнуть покойник?!

— Бывает… — усмехнулся Путилин, быстро набрасывая слова на бумаге.

— Телеграмма! — опять выросла перед нами фигура курьера.

— Что ж, читай уж до конца мою сегодняшнюю страшную корреспонденцию! — с досадой бросил мой друг.

— Понял ты теперь или нет? — в бешенстве взревел Путилин, комкая в руках депешу.

От всей этой абракадабры у меня стоял туман в голове.

— Ровно ничего не понимаю… — искренне проговорил я, пребывая в полной растерянности.

Секретный шкаф открылся. Перед нами стоял Юзефович.

— Ну?!

— Он здесь. Я привел его.

— Молодец! Впусти его.

Дверь отворилась, и в кабинет робко, боязливо вошел невысокий человек в барашковом пальто — бекеше.

— Вы содержатель похоронной конторы Панкратьев? — быстро спросил Путилин.

— Я-с, ваше превосходительство! — почтительно ответил тот.

— Расскажите, как было дело!

— Было-с это четыре дня тому назад, — начал гробовщик. — Час уже был поздний, мастерская не работала. Мы спешно кончали гроб. Вдруг через черный ход входит господин, отлично одетый.

«Вы хозяин?» — обратился он ко мне. «Я-с. Чем могу служить?» — «Я приехал заказать вам гроб». — «Хорошо-с. А к какому сроку вам требуется его изготовить?» — «Да как успеете… — ответил поздний посетитель. — Я хорошо заплачу». — «А вам для кого гроб требуется, господин?» — обрадованный посулом щедрой платы, спросил я. «Для меня!» — резко ответил он.

Я вздрогнул, а потом быстро сообразил: ну, конечно, шутит господин. «Шутить изволите, хе-хе-хе, ваше сиятельство!» А он-с так и вонзился в меня своими глазами: «Я, любезный, нисколько с вами не шучу! Вам нужна мерка? Так потрудитесь снять ее с меня. Не забудьте припустить длину гроба, потому что когда я умру, то, конечно, немного вытянусь».

Я-с, признаюсь, ваше превосходительство, нехорошо себя почувствовал, даже побелел весь, как потом мне рассказывали жена и подмастерье. Оторопь, жуть меня взяла. Первый раз в жизни своей приходилось мне снимать мерку для гроба с живого человека. Однако делать нечего, взял я трясущимися руками мерку и стал измерять важного господина.

Когда покончил я с этим, он и говорит: «Сейчас я вам объясню, какой я желаю гроб, а пока… нет ли у вас какого-нибудь готового гроба, чтобы я мог кое-что сообразить?..»

Я указал ему на гроб, который мы уже обтягивали глазетом[17]. Посетитель подошел к нему и полез в него.

«Дайте подушку!» — строго скомандовал он. «Агаша! Давай подушку свою!» — приказал я жене. Та-с со страхом, тихонько крестясь, подала мне подушку. Через секунду посетитель лежал, вытянувшись в гробу.

«Дайте крышку! — приказал он. — Прикройте меня ею!..»

Поверите ли, когда я стал закрывать гроб крышкой, аж зубы у меня защелкали. Что, думаю, за диво такое? Уж не хватанул ли я, грешным делом, лишнего сегодня с приятелем-гробовщиком в погребке, уж не снится ли мне страшный сон? Даже за нос свой, ваше превосходительство, себя ущипнул.

«Отлично!» — громко воскликнул важный господин, вылезая из гроба. «Про… прочная работа…» — заикнулся я. «Ну-с, теперь, любезный хозяин, я вам объясню, какой гроб вы должны мне сделать. Прежде всего, вы должны мне сделать гроб с двойным дном». — «Как-с с двойным дном?!» — попятился я. «Очень просто, именно с двойным дном. Разве вы не знаете, что такое двойное дно? На первом дне буду лежать я, а подо мной должно находиться пустое пространство, то бишь второе дно. Ширина между ними не должна быть большой… Так, примерно вершка[18] в три-четыре. Поняли?» — «П… понял-с…» — пролепетал я. «Затем в крышке гроба, в уровень с лицом моим, вы вырежете три дырочки — отверстия: два для глаз, одно для рта. Сверху вы прикроете их кусочками обивки, кружочками из бархата. Вы примерьте-ка лучше, любезный!»

Господин вновь влез в гроб. Я-с, накрыв его крышкой, мелом начертил на ней, где должны быть дырочки для глаз и для рта.

«Затем, и это весьма важно, вы должны поставить в углах крышки такие винтики, чтобы покойник, в случае если бы он захотел, мог совершенно спокойно отомкнуть завинченную крышку. Поняли? Гроб обейте лиловым бархатом. Ну-с, сколько вы возьмете с меня за этот гроб?»

Я замялся. Сколько с него заломить при такой оказии? Барин чудной, богатый, видно.

«Не знаю, право, ваше сиятельство…» — пробормотал я. «Пятисот рублей довольно будет?» — улыбнулся он, вынимая из толстого бумажника пять радужных.

Я-с, обрадованный, спросил, куда они прикажут доставить гроб.

«Я сам за ним заеду, любезный. Если все хорошо сделаете, я прибавлю вам еще пару таких же билетов. До свидания».

Когда он ушел, мы еще долго с женой и подмастерьем обсуждали это необычайное, можно сказать, посещение и этот диковинный заказ. Жена-с моя, женщина нрава решительного, выхватила у меня деньги и прикрикнула на меня: «Ну, и чего ты рассусоливаешь? Тебе-то что? Мало ли какие затеи приходят в голову сытым господам? Пшел стругать гроб!»

— Ну, а дальше что, Панкратьев? — спросил Путилин.

— Через сутки, к вечеру, приехал этот господин, гробом остался доволен, дал, как и обещался, еще две радужных и увез гроб с собой.

— Ступайте! Вы свободны! — отрывисто бросил Путилин.

— Покорнейше благодарим, ваше превосходительство! — кланяясь чуть не до земли, радостно проговорил гробовщик, пятясь к дверям.

Когда мы остались одни, Путилин искренне проговорил:

— Помилуй бог, какой молодец! Тот день, когда я его поймаю, будет днем моего наивысшего торжества!..

Прошло несколько дней. Необыкновенное приключение с таинственным гробом, из которого во время движения поезда исчез покойник, стало известно петербургской, а вернее, всей русской публике и породило самые разноречивые и нелепые толки.

— Вы слышали страшную историю с гробом? Покойник убежал!

— Ну, уж это вы извините, покойники не бегают.

— Но позвольте, это же факт, что гроб оказался пустым!

— Из этого следует, что покойника выкрали.

— Но с какой целью?

— Весьма возможно, что покойник имел на себе драгоценности… Мошенники пронюхали об этом, проникли в вагон и…

— Обокрали его? Прекрасно. Но зачем же им, мошенникам, мог понадобиться сам покойник? Ведь это лишняя и страшная обуза.

Такие и в подобном роде разговоры можно было услышать повсюду. Стоустая молва, по обыкновению, все преувеличивая, перевирая и сдабривая своей досужей фантазией, создала целую чудовищную легенду о появлении какой-то страшной, таинственной шайки мистических злодеев, выкрадывающих для ритуальных целей покойников из гробов. Дело дошло до того, что во время похорон родственники, прежде чем гроб с телом их близкого опускали в могилу, требовали, чтобы предварительно, перед самым опусканием гроба, крышка его была вновь снята, дабы убедиться, что гроб не пуст!

Путилин был в подавленном состоянии духа. Раскрыть истинный смысл чудесного происшествия с гробом он в интересах дела не мог.

— Хорошенькую кутерьму поднял этот негодяй! — ворчал он. — Воображаю, как он теперь хохочет!..

Доставленный немедленно в сыскную полицию (в строжайшей тайне!), виновник всей кутерьмы — гроб с двойным дном — был тщательно исследован. В то время как мой друг обшаривал пространство, находящееся между первым дном и вторым — потайным, я услышал его сдавленно-радостный крик:

— Ага! Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь найдено…

— В чем дело? — спросил я, удивленный.

— Смотри!

Путилин держал в руках огромный изумруд. Этот драгоценный камень был необычайной величины и красоты и принадлежал к группе редчайших изумрудов-кабошонов[19]. Внутри его по странной прихоти природы совершенно ясно виднелся крест. Не успели мы как следует рассмотреть драгоценность, как вошел курьер и подал Путилину телеграмму:

— Это уж чересчур! — вырвалось у меня.

— Начинается вторая стадия сражения… — усмехнулся мой упрямый друг. — Ты свободен? — после десятиминутного раздумья спросил он меня.

— Совершенно.

— Поедем, если хочешь, вместе.

Наша карета остановилась около роскошного дворянского особняка на аристократической С-ой улице. Путилин скрылся в подъезде. Теперь, для большей полноты рассказа о похождениях моего знаменитого друга, я для вас воспроизведу ту сцену, о которой позже рассказал мне он. Путилин поднялся по дивной лестнице в бельэтаж. Дверь подъезда распахнул ливрейный швейцар, а дверь квартиры — лакей в безукоризненном фраке.

— Графиня дома? — спросил Путилин.

— Их сиятельство дома-с…

Через минуту начальник сыскной полиции был принят хозяйкой дома.

— Скажите, графиня, это ваш изумруд? — показывая ей замечательный кабошон, спросил он.

Крик радости вырвался из груди благородной дамы.

— Мой, мой! Боже, месье Путилин, стало быть, вы нашли мои драгоценности?!

— Увы, графиня, пока еще я не нашел ни драгоценностей, ни их похитителя. Но, кто знает, может быть, скоро мне это удастся. Я к вам с просьбой.

— В чем дело?

— Разрешите мне от вашего имени сделать газетные публикации приблизительно такого рода:

— Как?! — в сильном недоумении воскликнула почтенная хозяйка дома. — Но ведь изумруд найден. Вот он, в моих руках. К чему же тогда объявление? И потом… это огромная награда… Я ровно ничего не понимаю.

— Успокойтесь, графиня… — усмехнулся Путилин. — Спешу вас успокоить, что на самом деле вам никому не придется платить ни копейки. Это объявление нужно мне для особых целей, мотивы которых я не буду сейчас вам приводить.

— О, в таком случае пожалуйста, пожалуйста…

Путилин вышел от графини и сел в карету, в которой поджидал его я.

— Гм… — несколько раз вырвалось у него в раздумье.

Карета остановилась около лавки, на вывеске которой был изображен гроб и стояла надпись:

— Сюда мы можем войти вместе! — обратился ко мне мой друг.

В мастерской гробовщика заказчиков не было. Из находящейся рядом комнаты выскочил на звонок гробовщик Панкратьев и при виде Путилина побледнел как полотно.

— Ну, любезнейший, я к тебе в гости! — тихо проговорил Путилин.

— Ваше… превосходительство… — пролепетал злосчастный гробовщик.

— Придется тебе расплачиваться, голубчик!

— Ваше превосходительство, не погубите! Видит бог, я тут ни при чем! Польстился на деньги, сделал этот проклятый гроб с двойным дном, а для какой надобности — и сам не знаю. Грех, за него теперь и отвечай…

Путилин рассмеялся:

— Ну так вот слушай теперь, Панкратьев. В наказание за этот грех я назначаю тебе такую кару: к завтрашнему дню ты должен мне изготовить новый гроб и тоже с двойным дном.

У гробовщика зашевелились волосы на голове. Он даже попятился от Путилина:

— К-как-с? Опять гроб с двойным дном?!

Признаюсь, и я был удивлен не менее гробовых дел мастера. Что за странная фантазия пришла в голову моему гениальному другу?

— Опять. И опять с двойным дном, — продолжал Путилин. — Только на этот раз второе дно должно быть несколько иное. Слушай теперь мой заказ. Покойник должен лежать не на виду, а в пространстве между первым дном и вторым. Поэтому, чтобы гроб не казался уродливо большим, а обыкновенным и — запомни это! — точь-в-точь таким же, как и тот, который ты сработал щедрому заказчику, ты сделай вот как: первое дно подыми как можно выше, тогда пространство между обоими днищами будет настолько широким, что туда можно будет вполне спокойно уместить покойника. Понял?

— Так… точно-с… — обезумев от страха, севшим голосом пролепетал гробовщик.

— Затем, первое дно почти совсем не закрепляй. Сделай так, чтобы покойник, если ему придет фантазия, мог совершенно спокойно выскочить из гроба. В этом фальшивом первом дне просверли такие же отверстия, которые ты сделал в гробовой крышке первого гроба. И запомни, Панкратьев: если хоть одна собака узнает, какой гроб ты мастеришь, я тебя упеку туда, куда Макар телят не гонял! Все делай сам, подмастерьев не допускай к работе, жене своей — ни гу-гу! За гробом я пришлю завтра сам, и, конечно, — со смехом добавил Путилин, — за него ровно ничего тебе не заплачу, ибо ты за первый гроб довольно уж содрал.

На другой день утром, просматривая газеты, я натолкнулся на объявление графини Одинцовой, которое вы уже знаете, но которого я в то время еще не знал. Я немало ему подивился.

«Как? — думал я. — Но ведь этот разыскиваемый изумруд — тот самый, который мой друг нашел вчера в потайном отделении таинственного гроба. Вот так штука! Воображаю, как обрадует Путилин несчастную потерпевшую, графиню!»

Вдруг мой взор упал на статью с крупным жирным заголовком

С живейшим любопытством я погрузился в чтение этой статейки. Я приведу вам ее содержание:

Когда я прочел это, то даже вскочил и долго не мог прийти в себя от изумления.

— Что это такое?! Как могли господа газетчики пронюхать об этом деле, которое держалось в безусловной тайне, строжайшем секрете? И потом, главное, откуда они взяли, что с Путилиным сделался нервный удар?

«А что, если действительно с ним сделалось вечером нехорошо? — мелькнула у меня тревожная мысль. — Ведь мы расстались с ним около четырех часов дня, после совместного визита к гробовщику».

Я немедленно велел закладывать мою гнедую лошадку и через несколько минут уже мчался к своему бедному другу.

— Что с Иваном Дмитриевичем? — быстро спросил я с порога у курьера.

— Ничего-с… — удивленно глядя на меня, ответил сторож.

Я влетел в кабинет гениального сыщика. Путилин сидел за письменным столом, просматривая какие-то бумаги. Он взглянул на меня и с улыбкой бросил:

— Я знал, что ты сейчас приедешь. Я ожидал тебя.

— Что с тобой? Ты заболел?

— Я? Наоборот, чувствую себя превосходно.

— Так что же это значит? — протянул я ему номер газеты.

Путилин усмехнулся:

— Ах, ты про эту глупую заметку? Мало ли что врут репортеры.

— Но откуда, скажи, они могли пронюхать об истории с гробом?

— А черт их знает…

Я подивился в душе тому безразличию и спокойствию, с какими мой друг отнесся к появлению в газете сенсационного разоблачения.

— Если ты свободен, приезжай, дружище, ко мне часа в три, — сказал Иван Дмитриевич.

Тот, кто никогда не бывал в сыскных музеях, не может себе представить, какое это мрачное и вместе с тем замечательное место! Мрачное потому, что все здесь напоминает, вернее, кричит о крови, ужасах преступлений самых чудовищных; замечательное потому, что тут вы наглядно знакомитесь со всевозможными орудиями преступлений. Какая в них собрана страшная коллекция криминально-уголовных «документов»! Чего тут только нет! Начиная от простой фомки и кончая самыми замысловатыми инструментами. На некоторых из них виднеются зловещие темно-бурые, почти черные пятна старой, запекшейся крови. Ножи, револьверы, кинжалы, топоры, веревки, мертвые петли, «ошейники», пузырьки с сильнейшими ядами, шприцы, с помощью которых негодяи отравляли своих жертв, маски, фонари с потайным светом… О, всего, что здесь находилось, немыслимо перечислить!

Тут воочию вставала пред устрашенным взором вся неизмеримая по глубине и ужасу бездна человеческого падения, человеческой зверской жестокости, жажды крови. Страшное, нехорошее это было место. Посередине комнаты стоял знаменитый гроб, обитый лиловым бархатом. Путилин бросил на него быстрый взгляд и, подойдя к нему, поправил подушку.

— Вот он, виновник моих злоключений!.. — задумчиво произнес он. — Правда, он выглядит все таким же, дружище?

— Ну разумеется. Что с ним могло сделаться? — ответил я, несколько удивленный.

— Ну, а теперь мне надо с тобой поговорить…

— Великолепно. Ты только скажи мне, для чего ты заказал вчера несчастному гробовщику второй гроб с двойным дном?

Путилин рассмеялся:

— Да так, просто фантазия пришла. Наказать его захотел.

Конечно, это объяснение меня не удовлетворило. Я чувствовал, что сделано это моим другом неспроста. Но для чего? Я, однако, решил об этом у него не допытываться.

— Так в чем дело?

— А вот видишь ли, не улыбается ли тебе мысль сделаться на сегодня, а может быть, и на завтра, сторожем нашего музея?

Я от удивления не смог выговорить ни слова.

— Если да, то позволь мне облачить тебя вот в этот костюм.

С этими словами Путилин указал на форменное платье сторожа-курьера, приготовленное им, очевидно, заранее.

— Тебе это надо? — спросил я моего друга.

— Лично мне — нет. Я хочу доставить тебе возможность насладиться одним забавным водевилем, если… если только, впрочем, он состоится. Говорю тебе откровенно, я накануне генерального сражения.

Я ясно видел, что Путилин был действительно в нервно-приподнятом настроении.

— Но ты, конечно, дашь мне инструкции соответственно моей новой профессии, вернее роли? Что я должен делать?

— Ты останешься здесь. Лишь только ты услышишь первый звонок, придешь ко мне в кабинет. А там я тебе все быстро объясню.

Я начал переодеваться и вскоре превратился в заправского курьера-сторожа. Мой друг напялил мне на голову парик, прошелся рукой искусного гримера по моему лицу, а затем внимательно оглядел меня с ног до головы.

— Честное слово, доктор, ты делаешь громадные успехи!

И покинул меня. Прошло около часа. Я чувствовал себя, откровенно говоря, чрезвычайно глупо. В сотый раз осматривал я знакомые мне до мелочей страшные экспонаты музея. Послышался звонок. Я быстро вошел в кабинет моего друга, миновав ряд комнат. Я видел, с каким изумлением глядели на меня обычные сторожа сыскного управления.

— Откуда этот новенький появился? — доносился до меня их удивленный шепот.

В кабинете перед Путилиным стоял его помощник, что-то ему объясняя. В руках начальника полиции была большая визитная карточка, которую он рассматривал, казалось, с большим вниманием. При моем появлении помощник Путилина взглянул на меня с недоумением.

— Вы разве не знаете нашего дорогого доктора, — воскликнул тот, — постоянного участника наших похождений?

Помощник расхохотался:

— Да не может быть! Вы?!

— Я.

— Ну и чудеса начинают у нас твориться!

— Скажи, пожалуйста, ты никогда не слыхал о таком господине? — спросил меня Путилин, подавая визитную карточку, которую держал в руке.

Я взял карточку и прочел:

— Не знаю… — ответил я.

— Скажите, голубчик, чего домогается этот господин? — обратился к помощнику Путилин.

— Он на плохом французском языке обратился ко мне с просьбой осмотреть — научных целей ради — наш криминальный музей. Наговорив кучу любезностей в адрес нашего блестящего уголовного сыска, он заметил, что в осмотре подобных музеев ему не было отказано ни в Англии, ни в Германии, ни во Франции.

— Вы сказали ему, что разрешение на осмотр музея посторонним лицам зависит от начальника, а что начальник, то есть я, в настоящее время болен?

— Сказал. На это он ответил, что обращается с этой просьбой ко мне как к вашему заместителю.

Путилин забарабанил пальцами по столу и выдержал довольно продолжительную паузу.

— Как вы думаете, разрешить ему осмотр?

— Почему бы нет? Неловко… Нас и так дикарями за границей считают.

— Хорошо. Теперь слушайте меня внимательно, голубчик: в середине осмотра вы должны выйти из комнаты под предлогом того, что возникла необходимость дать экстренные распоряжения. Идите! Вы впустите этого чудака профессора не ранее, чем я подам вам свой обычный условный звонок.

Помощник удалился.

— Слушай же и ты, докториус: сию минуту ступай туда, и лишь только во время осмотра мой помощник удалится, ты немедленно выйди за ним следом. Понял? Профессор на секунду останется один. Следи за часами. Ровно через две минуты иди в музей.

Я следил за часовой стрелкой. Минута… вторая… Я быстро направился в «Музей преступной деятельности». Он был пуст. Я встал у дверей. Где-то послышался звонок. Почти в ту же секунду дверь антропометрического музея распахнулась, и в сопровождении идущего впереди помощника Путилина появилась фигура итальянского ученого-профессора. Это был тип настоящего ученого: высокий, сутуловатый, с длинными седыми волосами, в огромных темных очках на носу.

— О, какая прелесть у вас тут! — картавил на ломаном французском языке Этторе Люизано. — Какая блестящая коллекция! В Лондоне… А… скажите, пожалуйста, это что же? — И он указал на гроб, мрачно вырисовывающийся на фоне этой преступно-страшной обстановки.

— Это последнее орудие преступления, профессор! — любезно объяснил помощник Путилина.

— Гроб?!

— Да.

— О, какие у вас случаются необычайные преступления! — удивленно всплеснул руками итальянский ученый.

Начался подробный осмотр. Профессор, живо всем интересуясь, поражал блестящим знанием многих орудий преступлений.

— Боже мой! — удивился он. — У нас в Италии есть точь-в-точь такая же карманная гильотина!

— Простите, профессор, я вас покину на одну секунду. Мне надо сделать одно важное распоряжение относительно допроса только что доставленного преступника… — обратился помощник Путилина к профессору.

— О, пожалуйста, пожалуйста! — любезно ответил тот.

Я направился следом за помощником.

— Так что, ваше высокородие… — проговорил я, скрываясь за дверью соседней комнаты.

Прошло секунд пять, а может быть, и минута. Теперь это изгладилось из моей памяти. Вдруг страшный, нечеловеческий крик, полный животного, смертельного ужаса, прокатился по кабинету-музею. Я похолодел.

— Скорее! — шепнул мне помощник Путилина, бросаясь туда.

Мы оба рванулись обратно и, распахнув дверь, остановились на пороге пораженные. Гроб стоял, приподнявшись! Из него по пояс высовывалась фигура Путилина, который держал в правой руке револьвер. Около гроба, отшатнувшись в смертельном страхе, стоял с поднявшимися дыбом волосами ученый-профессор. Его руки были вытянуты вперед, словно он защищался от страшного привидения.

— Ну, господин Домбровский, мой гениальный друг, здравствуйте! Сегодня мы квиты с вами, не правда ли? Если в этом гробу я проводил вас, то вы встретили меня в нем же самом.

— Дьявол! — прохрипел Домбровский. — Ты победил меня!..

На Домбровского надели железные наручники. Перед этим он просил, как милости, разрешения пожать руку Путилину.

— Знаете, друг, если бы вы не были таким гениальным сыщиком, какой бы гениальный мошенник мог из вас получиться!

— Спасибо! — расхохотался Путилин. — Но я предпочитаю первое.

— Как ты все это сделал? — расспрашивал я вечером Путилина.

Триумф его был полным.

— Как?.. Видишь ли… И объявление, и статья — дело моих рук. Это я их написал и напечатал. Гроб, который ты видел, был второй гроб, между днищами которого я и спрятался. Я был убежден, что Домбровский, случайно оставивший изумруд в гробу, при таком щедром обещании явится за ним. Когда мне подали карточку профессора, я знал уже, что это Домбровский. Когда покинули кабинет-музей, негодяй быстро подошел к потайной части гроба, чтобы отыскать драгоценный кабошон. В эту секунду я, приподняв фальшивое дно, предстал перед ним. Остальное тебе известно.

Грязный вагон третьего класса поезда, подъезжавшего к губернскому городу Минску, был битком набит обычной публикой. Большинство в ней составляли евреи, поскольку Минск в то время был густо, почти сплошь, ими заселен. Евреи здесь были преимущественно бедняки — не принадлежавшие к золотой еврейской буржуазии, а мелкие торговцы, факторы; одеты они были грязно, неряшливо, в свои тогдашние традиционные засаленные лапсердаки, в характерные суконные, а большей частью бархатные картузы, из-под которых длинными завитушками-локонами свисали пейсы. Некоторые из них дремали, другие, наоборот, вели оживленную беседу на своем быстром гортанном наречии, третьи, закусывая селедкой с булкой, апатично глядели в закопченные вагонные окна, за которыми мелькали поля, почти уже свободные от снега, так как стояла ранняя весна.

Среди еврейских пассажиров в этом вагоне третьего класса находились и трое русских — женщина, мужчина и девочка лет шести-семи. Женщина средних лет, понурого вида, одетая чисто, но бедно, сидела на одной лавке, по-видимому, полностью погрузившись в свои тоскливые думы; мужчина — высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе с широкими полями — на другой. Девочка, прелестный ребенок с вьющимися белокурыми волосами, все время вертелась около женщины, лепеча тоненьким нежным голоском:

— Мама, мы скоро приедем?

— Скоро, скоро, детка, — отрываясь от дум, отвечала мать, с невыразимой нежностью поглядывая на девочку.

— А мы поедем на лошадке? — не унималась малышка.

— Да-да… — рассеянно отвечала ей женщина.

Прошел кондуктор.

— Сейчас Минск. Ваши билеты! — громко провозгласил он.

Теперь в вагоне началось то суетливое движение, которое всегда возникает при приближении поезда к крупной станции. Одна лишь женщина оставалась спокойно-равнодушной, не трогаясь с места и глядя тоскливым взором в окно. Укладываться ей, очевидно, было не нужно, поскольку при ней не было никаких вещей.

Поезд подошел к станции. Почти в ту же секунду испуганный женский крик прорезал гул суматохи:

— Женя! Женечка, где же ты?

Некоторые из пассажиров остановились. Слишком уж большая тревога прозвенела в надтреснутом голосе женщины. Несчастная мать в панике металась по вагону, не переставая кричать одно и то же:

— Женя, дитя мое, где ты? Господи…

Лицо ее было искажено безумным страхом, ужасом. Она, расталкивая всех как безумная, бросалась в разные стороны, заглядывала под лавки, выбегала на площадку, и ее крик становился все более и более отчаянно-испуганным.

— Что такое? Что случилось? — слышались возгласы пассажиров. — Кого ищет эта женщина?

— А кто ее знает… — недовольно бурчали некоторые, не имевшие возможности из-за возникших давки и суматохи выбраться из вагона.

А женщина уже выбежала на платформу, которую тотчас огласила своими безумными воплями:

— Спасите! Помогите! У меня пропала дочь!

Она, точно тигрица, заступила дорогу выходящим, простирая руки к вагону. К месту происшествия стали сбегаться досужая публика и пассажиры. Вскоре огромная толпа образовала тесный круг, в центре которого стояла несчастная, ломая в отчаянии руки, с побелевшим, перекошенным страшной мукой лицом. Толпа глухо шумела и волновалась.

— Что? Что такое?

— Да вот у женщины что-то украли… Вещи какие-то.

— Неправда, не вещи, а дочь у нее пропала.

— С поезда упала.

Нестройный гул толпы все усиливался.

— Господа, позвольте, позвольте… дайте пройти! — раздался громкий голос жандарма.

Появилось в полном составе все железнодорожное начальство станции. Страшное, протяжное женское рыдание, переходящее в истерику, оглашало перрон.

— Ай-ай-ай… Ох-ох-ох!.. Дочка моя… Женечка!..

— Сударыня, ради бога, успокойтесь! — говорил женщине тучный жандарм. — Вы объясните спокойно, что случилось. У вас, вы говорите, пропала дочь? Когда?..

— Сейчас… подъезжая… она была около меня… Я с ней только что говорила… Вдруг хватилась — ее нет… В несколько минут… Ради всего святого, найдите мне дочь!

И женщина, давясь слезами, умоляюще протянула к жандарму дрожащие руки.

— Сколько лет вашей дочери?

— Семь… Семь лет моей ненаглядной Женечке.

— Она выходила куда-нибудь? Вы не заметили этого?

— Не знаю… Я смотрела в окно.

К группе начальства протиснулся высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе.

— Да, я видел сам, что у этой женщины был ребенок. Прелестная белокурая девочка… — послышался его резкий голос. — Бедная женщина! Я видел, как любовно она относилась к своему ребенку, как она целовала его головку. Это ужасно!

В толпе раздались сочувственные возгласы.

— Бедная мать!

— Но как же можно так невнимательно следить за ребенком! — укоризненно шептала какая-то разодетая барынька.

С некоторыми наиболее нервными и чувствительными пассажирами началась истерика.

— Пригласите врача! — отдал приказ жандармский офицер. — Вы не заметили, за какое время до прибытия поезда на эту станцию исчезла девочка?

— Нет, ротмистр, не заметил.

— Осмотреть весь поезд! — отдал тот приказ младшим жандармам. — Сударыня, успокойтесь… Доктор, окажите даме помощь!

Женщина, вовремя подхваченная под руки, погрузилась в глубокий обморок. Толпа все прибывала.

— Если ребенка в поезде не окажется, — обратился жандармский ротмистр к начальнику стан— ции, — придется сделать заключение, что он, выйдя на площадку вагона, упал с перехода между вагонами на пути. Отдайте распоряжение о немедленном осмотре путей, дорогой У.!

— У вас мелькает лишь такая догадка? — обратился к офицеру пассажир в фетровой шляпе. — А вы не думаете, что несчастную девочку могли похитить?

— Похитить? С какой стати? — строго поглядел на непрошеного собеседника жандарм.

— С какой именно, я, конечно, не знаю и не смею утверждать, но… Разве мало у нас пропадает детей чрезвычайно таинственным и бесследным образом? Вы простите, что я позволяю себе вмешиваться в это дело, но горе матери меня слишком глубоко тронуло. Не находите ли вы, ротмистр, странным, что исчезновение христианских детей всегда наблюдается перед наступлением еврейской Пасхи?

Высокий мужчина проговорил это громким голосом, резко, ясно, спокойно. При этих словах толпа замерла. Воцарилась удивительная тишина. В толпе находилось много евреев, и лица их вдруг побледнели.

— Позвольте, милостивый государь… — смешался от неожиданности этого странного заявления жандармский ротмистр. — Я попрошу вас взвешивать свои слова. Вы, не имея данных, бросаете чересчур резкое и тяжкое обвинение. По какому праву? На каком основании?

— По праву наблюдений, которые я делал после исчезновений многих христианских младенцев и на основании изысканий многих авторитетов, доказывающих, что у евреев существуют страшные ритуальные убийства… Странное дело, вернее, совпадение… Вы посмотрите, до еврейской Пасхи осталось несколько дней, и… вот сейчас, в поезде, в котором ехала такая масса евреев, непостижимым образом у матери-христианки пропадает ее дитя…

Теперь толпа заколыхалась словно море, над которым пронеслось первое дуновение шквала.

— Это подлость… Он врет… Как он смеет… — послышались голоса.

— Правда! Это подозрительно… Что за странные совпадения… — раздались другие голоса.

— Господа, прошу немедленно разойтись! — резко приказал начальник станции. — Власти проведут полное расследование. А вас я попрошу на минутку в жандармское отделение… — тихо обратился к пассажиру в фетровой шляпе жандармский офицер.

— Что ты скажешь на это, доктор? — спросил меня мой гениальный друг Путилин, показывая телеграммы о таинственном исчезновении близ Минска из вагона поезда семилетней девочки Сенюшкиной.

— Что я могу ответить тебе на это, Иван Дмитриевич? — пожал я плечами. — Мы с тобой придерживаемся одинаковых взглядов на ритуальные убийства: их нет, их не может быть, ибо это в корне противоречит известному отвращению иудеев к христианам. Величайшая глупость — допускать мысль об употреблении евреями христианской крови в качестве пасхального причастия. На мой взгляд, это одно из самых абсурдных убеждений страшного наследия пережитков Средних веков, когда ликующее христианство в бешеных гонениях на «избранный народ» возвело на него такой безумно ужасный навет. Это порождение изуверского фанатизма. Слова «кровь моя на вас и на детях ваших» извращены в смысле: «кровь моя, великого пророка Нового учения, будет в вас и в детях ваших». Отсюда — страшная легенда об употреблении иудеями христианской крови.

— Я очень заинтересовался этим делом, — задумчиво произнес великий сыщик. — Как тебе известно, мне ни разу не приходилось принимать участие в разрешении и проверке этой проклятой загадки человеческой жизни. Я послал запрос минским властям. С минуты на минуту я ожидаю от них ответа.

Прошло несколько минут, и Путилину подали телеграмму. Я следил за выражением его лица и заметил, как он вдруг побледнел.

— На, прочти! — подал он мне поступившую депешу.

Когда я прочел этот текст, ледяной холод пробежал у меня по спине. Я молча поглядел на великого сыщика, но сказать ему ничего не успел, поскольку в эту секунду дежурный агент доложил:

— По экстренному делу, ваше превосходительство, вас добиваются видеть трое…

— Евреев? — быстро докончил за него Путилин.

— Да-с… — удивленно ответил тот.

— Впустите их, — отдал он приказ.

В кабинет вошли три господина, без сомнения евреи, что сразу можно было определить по их характерной наружности. Особенное внимание обращал на себя один из них — высокий приятного вида старик с длинной седой бородой, обрамляющей открытое умное лицо. Это был мужчина, имевший облик настоящего библейского пророка. Он низко поклонился Путилину, равно как и два его спутника, и проговорил дрожащим голосом:

— Простите, ваше превосходительство, господин Путилин, что мы дерзаем…

— Прошу покорно садиться, господа! — любезно пригласил великий сыщик. — Что привело вас ко мне?

— Страшное, необыкновенное дело… — взволнованно начал старик, по виду старший из троицы. — Мы явились к вам по поручению, которое получили телеграммой от барона Г., господина П. и господина В-го.

Старик еврей назвал три громких фамилии еврейских крезов-воротил.

— Изволили ли вы читать о таинственном исчезновении христианской девочки из поезда?

— Читал.

— Так вот, с быстротой молнии по городу Минску разнеслась весть, неизвестно кем пущенный слух, что это исчезновение — дело рук евреев, будто бы укравших ребенка. Весь город пребывает в панике. Озлобление христиан против нас ужасное. Того и гляди, может разразиться погром. А ведь вам должно быть известно, какой это ужас — погром. Ни для кого из нас не тайна, какой вы великий человек, господин Путилин. Мы получили предписание обратиться к вам с горячей мольбой взяться за расследование этого дела. Только вы один, с вашей проницательностью, с вашей гениальной прозорливостью, можете снять с нас мрачное и гнусное обвинение, которое преследует нас столько лет, столько веков. О, господин Путилин, страшная туча собирается над несчастным племенем, и когда? В то время когда мы собираемся встречать великий праздник! Сжальтесь над нами, возьмитесь за это дело, и наша благодарность будет безгранична. Оцените ее размеры сами…

— Я вас прошу, — резко отчеканил гениальный сыщик, — не говорить мне ни о какой цене. Я не принимаю никаких вещественных знаков благодарности.

Он погрузился в продолжительное раздумье.

— Я должен вам заявить, господа, — громко начал Путилин, не спуская глаз с лиц евреев-делегатов, — что, к сожалению, моя помощь уже бесполезна. Вы явились слишком поздно.

— Как поздно? Почему поздно? — заволновался, вскакивая, старик еврей. — О, господин Путилин, для вас ничто и никогда не может быть поздно!

— Поздно, потому что похититель и убийца…

— Убийца? Разве девочку уже убили?

— …И убийца уже найден.

Старик еврей высоко простер руки.

— Благодарю тебя, Боже! — вдохновенно воскликнул он. — Не за то, что погиб бедный ребенок, а за то, что твоя десница указала на похитителя и убийцу малютки! О, скажите нам, кто этот злодей?

— Гу-бер-ман, — невозмутимо, с расстановкой, по слогам произнес гениальный сыщик.

Если бы здесь в эту секунду разорвалась бомба, она не смогла бы произвести более потрясающего эффекта, чем одно это слово. Старик еврей в ужасе попятился от Путилина, двое других, вскочив со своих мест, замерли, окаменели.

— К… как?! Губерман?! Вы говорите, ребенка похитил и убил Губерман, уважаемый минский житель Иосиф Соломонович Губерман?

— Да.

Старик заметался.

— Это жестокая шутка, ваше превосходительство… — с трудом слетели слова с его трясущихся губ. — О, это ужасная выдумка!

— Вот то донесение, которое я, сильно заинтересовавшись этим делом, только что получил. Потрудитесь выслушать.

И Путилин громко, внятно прочел содержание телеграммы.

— Этого быть не может… Это ловушка со стороны какого-нибудь нашего заклятого врага! — исступленно взревел библейский старец и вдруг грохнулся перед Путилиным на колени.

— Ваше превосходительство! Господин Путилин! Теперь, более чем когда-нибудь, мы умоляем вас взяться за расследование этого страшного дела! Клянемся вам именем Бога и святой Торы, клянемся нашими детьми и потомками: у нас не существует ритуальных убийств! Спасите нас, пролейте свет на это мрачное происшествие!

Старик судорожно пытался поймать и поцеловать руку великого сыщика. Путилин, человек чрезвычайно мягкий, доброжелательный и сердечный, был растроган и поражен этим страшным взрывом отчаяния.

— Что вы… что вы… встаньте… Ну хорошо, хорошо… — мягко забормотал он. — Я возьмусь за ваше таинственное дело и постараюсь сделать все, что смогу. Теперь слушайте: там, у вас, в Минске, знают, что вы обратились ко мне?

— О нет!.. Хотя, если… А впрочем, может быть…

— Тогда вы вот что сделайте: немедленно дайте знать, пусть ваши посланцы повсюду раззвонят, что Путилин наотрез отказался вмешиваться в это дело. Поняли? Ну, а теперь прощайте, господа.

Когда обрадованные евреи вышли, великий сыщик написал шифрованную телеграмму следующего содержания:

Мы приехали в Минск ранним утром, примчавшись из Петербурга с максимально допустимой быстротой. На вокзале нас встретил симпатичный толстяк, который при виде моего гениального друга, выходящего из вагона, поспешно направился к нему:

— На гастроли к нам, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич? Ваше превосходительство никогда еще не баловали нас своим посещением.

Путилин улыбнулся и представил меня толстяку.

— О, я не отниму ни одного лавра у вас, дорогой коллега! — шутливо проговорил великий сыщик. — Да и, собственно говоря, к чему вам теперь моя консультация, раз вы столь блестяще повели дело, что труп и убийца уже найдены?

По дороге с вокзала до Европейской гостиницы (мы ехали в карете втроем) Путилин молчал и смотрел в окно. Несмотря на ранний час и на то, что шел первый день еврейской Пасхи, на улицах тихого губернского города царило необычное оживление. Особенно бросалось в глаза большое число евреев. Они — не в праздничных, а в затрапезно-будничных одеяниях — ходили кучками по тротуарам, порой собираясь в группы. Лица их были угрюмы, бледны, взволнованны. Видимо, какой-то общий страх, какая-то общая паника властно захватили еврейскую общину и цепко держали ее в своих объятиях.

Евреи о чем-то оживленно говорили, качали головами, так что их длинные бороды и пейсы развевались на свежем весеннем воздухе. Некоторые из них отчаянно жестикулировали. Когда мы высаживались из кареты у подъезда гостиницы, до нас совершенно явственно из стоявшей вблизи группы евреев донеслось имя великого сыщика.

— Ай-ай-ай, Путилин… — сокрушенно покачивал некто седой головой.

— Что это? — удивленно прошептал местный Лекок. — Никак они уже пронюхали о вашем приезде, узнали вас?

— Нет, этого они не знают, уверяю вас! — твердо, с чуть заметной иронической усмешкой проговорил мой талантливый друг.

В номере гостиницы он, даже не переодевшись, прямо приступил к расспросам своего коллеги.

— Скажите, голубчик, как это вам посчастливилось столь быстро напасть на след, приведший к такому успешному раскрытию этого страшного преступления?

— Видите ли, Иван Дмитриевич, сразу после пропажи девочки по городу стали усиленно циркулировать слухи о возможном похищении ребенка евреями. Сегодня ведь началась их Пасха, а, как известно вашему превосходительству, в Западном районе у нас особенно живуча легенда о еврейских ритуальных убийствах. Естественно, я усилил надзор за еврейскими кварталами, за их гетто. Все агенты были подняты на ноги. И вдруг, совершенно неожиданно, девочка, вернее ее труп, был найдена — на второй же день розысков.

— Кто же отыскал его? — бесстрастно задал вопрос Путилин.

Толстяк улыбнулся:

— Ни за что не догадаетесь, высокочтимый Иван Дмитриевич! Представьте, огромную услугу правосудию оказала… собака! Дело обстояло так. Один из моих агентов, проходя N-ой улицей, вдруг услышал заунывный громкий протяжный вой собаки. Собака выла не переставая. Он случайно посмотрел на дом, откуда доносились эти душераздирающие звуки, и увидел на табличке надпись:

— Простите, коллега, один вопрос: кто этот самый Губерман?

— Местный воротила, занимающийся дисконтом векселей и не скажу чтобы ростовщичеством, но предоставлением денег в рост под залог имений, домов и т. д.

— Благодарю вас. Продолжайте.

— Этот агент немедленно явился ко мне: «Собака подозрительно воет». А что, если… Этого было довольно. Я ухватился за вздорное, быть может, на первый взгляд предположение и в сопровождении двух загримированных агентов явился во двор дома Губермана под каким-то благовидным предлогом. Большая цепная собака, породы овчарка, в глубине двора с неистовым воем и лаем рвалась на цепи. Я попросил Губермана спустить собаку с цепи. Он побледнел как полотно. «Ни за что! — воскликнул он в испуге. — Она может разорвать всех нас». — «Неужели она и вас не знает? Пожалуйста, спустите! Я настаиваю!»

И с этими словами я подошел к животному, держа на всякий случай револьвер наизготовку. К моему удивлению, овчарка совершенно спокойно позволила мне снять с ее шеи ошейник и, лишь только освободилась, стремглав бросилась к выгребной яме, прикрытой деревянной крышкой. Урча и воя, она принялась ожесточенно скрести когтями доски крышки. Я немедленно велел открыть выгребную яму и…

— Там лежал труп бедной девочки? Так?

— Да.

— И на основании этого вы немедленно арестовали Губермана?

— Ну разумеется! Простите, мой знаменитый коллега, или вы находите эту страшную улику недостаточной для ареста преступника?

В голосе губернского Лекока послышалась легкая насмешка.

— Кто вам это сказал? Наоборот, я удивляюсь вашей необычайной прозорливости. Вы поступили — для торжества правосудия — великолепно, арестовав страшного преступника. Скажите мне теперь, девочка действительно была обескровлена?

— О да! Таково заключение врачей. Вы можете увидеть ее сейчас же. Ваш друг, известный доктор Z., — указал он на меня, — подтвердит вам это. Все ее тело — в колотых ранах.

— Скажите, мать ее ни на кого не заявляла своих подозрений?

— Ни на кого. Она — бедная вдова, у нее нет ни врагов, ни завистников.

— Губерман, конечно, упорно отрицает свое участие в этом деле?

— Ну разумеется…

— Вы не узнавали, откуда вдруг разнесся слух о похищении девочки евреями, о ритуальном убийстве? — быстро задал вопрос Путилин.

Великий сыщик встал и окинул минского коллегу своим особым, свойственным только ему одному, глубоким проницательным взглядом.

— Вы спрашиваете, откуда взялся слух? Конечно, со стороны русских. На вокзале разыгрался почти скандал. Многие пассажиры были страшно возбуждены и негативно настроены против евреев.

— Ну, вот и все, коллега. Спасибо. Не будете ли вы так добры и, надеюсь, не откажетесь сопроводить нас с доктором по тем местам, куда мы сейчас поедем?

— Что за вопрос, ваше превосходительство? Я так польщен… Так горжусь вашим приездом, вашей гениальной помощью… Вы ведь не чета нам, простым смертным.

Путилина передернуло. Этот редкий человек не выносил открытой, грубой лести.

…Через час мы ехали по улицам Минска. Теперь уже в воздухе совершенно ясно чувствовалось приближение грозы — увы! — не благодатной весенней природной грозы, а мрачной братоубийственной. Что-то страшное, зловещее пеленой нависло над городом. Большие толпы народа виднелись на Соборной площади, на улицах, но в этой толпе теперь мало, поразительно мало было видно евреев. Все магазины были наглухо закрыты ставнями. Доносился гул возбужденных голосов, слышались пьяные песни, звуки гармоник. Путилин был мрачен как никогда.

— А этого вы не видели? — сухо обратился он к губернскому Лекоку и указал на закрытые ставни одного из домов, на которых мелом были начерчены кресты.

— А что это такое?

— Это грозный предвестник погрома. Держу пари, этот дом с крестами — еврейский. Вы простите меня, но… по-моему, вы поступили очень неосторожно.

— А именно? — обиженно повернулся к великому сыщику толстяк.

— Вы чересчур уж открыто, явно обнаружили убийство… с ритуальной подоплекой. Тут, принимая во внимание тяжесть обвинения… пардон, я хотел сказать — преступления, следовало соблюдать особую осторожность. В горючий материал легковоспламеняющиеся вещества надо вносить осторожно. Стой!

Путилин резко осадил кучера. Перед большой толпой простолюдинов стоял высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе. Он, сильно размахивая руками, что-то возбужденно объяснял толпе. Путилин быстро выскочил из кареты и подошел к человеку в черном.

— Да, ужасное преступление! — вслух произнес он.

— Не правда ли? — живо повернулась к нему черная шинель.

Секунда… И Путилин, слегка поклонившись, быстро сел в карету. Вся сцена прошла мимолетно.

Путилин заехал к влиятельнейшему в городе лицу и пробыл у него недолго. Когда он садился в карету, я увидел, как довольная улыбка трогает краешки его губ.

— На вокзал! — отдал он приказ кучеру. — Скажите, коллега, ведь там, на вокзале, и был составлен первый протокол?

— Да-да, уважаемый Иван Дмитриевич, — с готовностью ответил глава минского сыска.

— Состав жандармского наряда сейчас там тот же?

— Да. Сменяются по часам, но состав тот же.

Я никогда еще не видел моего знаменитого друга в таком возбужденно-приподнятом состоянии духа. Глаза его сверкали, он весь был единый порыв.

В жандармском отделении нас встретил упитанный штабс-ротмистр. Услышав фамилию Путилина, он рассыпался в комплиментах.

— Скажите, ротмистр, это дело памятно вам все, до мелочей?

— Помилуйте, ваше превосходительство, конечно! Всего ведь трое суток прошло…

— На одну минутку, в сторонку… Всего два вопроса…

Мы с местным Лекоком остались в центре комнаты и видели, как Путилин о чем-то спрашивал офицера:

— Вы хорошо помните?

— Как нельзя лучше.

— Ну, вот и все! Спасибо! — И, пожав руку ротмистру, великий сыщик подошел к нам: — В путь-дорогу, господа! Ну, помилуй бог, какой горячий свидетель!

Эти последние слова он произнес для себя, как бы мурлыча.

— О каком горячем свидетеле вы говорите, ваше превосходительство? — ревниво спросил моего друга его провинциальный коллега.

— Да вот… о милейшем ротмистре… — ответил Путилин, садясь в карету.

…Через пять минут мы уже были в особом помещении участка, где находился труп несчастной жертвы гнусного, страшного злодеяния. Путилин откинул кисею, которой была прикрыта бедная девочка, и обратился ко мне:

— Твое мнение, доктор?

Бедный ребенок! Я как сейчас его вижу: головка херувима с длинными белокурыми локонами, лицо ужасно — выражения такого страшного физического страдания мне никогда еще не приходилось наблюдать. Я взял труп на руки и поднес его к окну, из которого лился яркий дневной свет. Страшные колотые раны были видны удивительно отчетливо, и весь труп, обескровленный до капли, казался восковым, прозрачным.

— Мне остается только присоединиться к мнению моих коллег… — с дрожью в голосе ответил я. — Какое подлое изуверство!

— Эти страшные раны наносились живой девочке или она к тому времени была уже мертва?

— Судя по следам невыносимых физических мук на ее лице, мы должны прийти к заключению, что ее истязали живую.

— Чем были сделаны эти раны-проколы?

— Каким-нибудь орудием вроде круглого острого стилета, шила…

С невыразимо тяжелым чувством покинули мы эту комнату, где лежал трупик несчастной невинной мученицы. Всю дорогу до тюрьмы, куда мы сразу же отправились, перед моими глазами стояло искаженное страшной гримасой невыразимого страдания лицо девочки. Подойдя к одиночной камере заключенного преступника Губермана, провинциальный коллега великого сыщика сказал ему:

— Вы, высокочтимый Иван Дмитриевич, поболтайте с ним без меня, мне надо навести кое-какие справки в канцелярии.

С протяжным скрипом открылась перед нами дверь камеры.

— Вы стойте в коридоре, у дверей, — обратился Путилин к надзирателю и двум конвойным солдатам.

При нашем появлении человек, сидевший в позе глубокого отчаяния на табурете перед привинченным к стене столом, испуганно вздрогнул и быстро встал. Это был Губерман, тот страшный истязатель естества, которому молва и судебное следствие приписали такое жестокое преступление. Невысокого роста, коренастый, уже преклонных лет, он обладал далеко не симпатичным лицом. Некая алчность посверкивала в его глазах, в которых теперь застыл и сильный испуг.

— Здравствуйте, Губерман! — произнес великий сыщик, подходя к нему и не спуская с его лица пристального взгляда.

Еврей-дисконтер молча поклонился, с недоумением глядя на Путилина.

— Я Путилин.

Лишь только мой друг назвал себя, как ростовщик вздрогнул. Его словно качнуло.

— Вы Путилин?! Знаменитый Путилин? — пролепетал он.

Я заметил, как краска бросилась ему в лицо, но вместе с тем какая-то радость сверкнула в глазах. Начальник петербургской сыскной полиции усмехнулся:

— Оставив в стороне эпитет «знаменитый», остановимся просто на Путилине. Ну-с, а теперь давайте с вами поговорим по душам. Вы догадываетесь или, быть может, знаете о цели моего приезда сюда?

Обвиняемый ростовщик отрицательно покачал головой.

— Нет? Тем лучше. Изволите видеть, ваши сородичи упросили меня взяться за частное расследование вашего дела.

— О, господин Путилин! — рванулся к нему Губерман. — Спасите меня! Клянусь вам, я не повинен в этом страшном убийстве.

— Я постараюсь сделать для вас все, что смогу, но при условии, что вы будете со мной полностью откровенны.

— Спрашивайте все что угодно, я ничего от вас не утаю!

— Вы клянетесь, что не совершали этого преступления. Допустим, я хочу вам верить. Но… можете ли вы искренне, вашей святой Торой поклясться, что никто другой из ваших сородичей не мог совершить этого?

— Могу! Могу поклясться чем хотите! У нас нет, не существует ритуальных убийств. Это страшная клевета на еврейство.

— Скажите, у вас много врагов?

— Больше, чем друзей, господин Путилин.

— Эти враги — из-за вашей профессии ростовщика?

Губермана передернуло.

— Я, видит бог, никого не грабил…

— Позвольте, вы уже забыли и нарушаете свое обещание говорить мне одну лишь правду. Предупреждаю вас: еще одна ложь — и я бросаю ваше дело. Итак, отвечайте: ваши враги стали ими на почве ваших ростовщических операций?

— Да… — не поднимая головы, прошептал ростовщик.

— Вы многих разорили?..

— Я их не разорял. Они, должники, сами себя разоряли… Они брали деньги… Векселя… Неустойки… Опись… продажа с молотка…

— И много, я спрашиваю, таких, которые «сами себя разорили» благодаря знакомству с вами?

— Много.

— Не из евреев?

— Нет.

— Вы всех своих русских клиентов помните хорошо?

— Нет… Где же упомнить, господин Путилин…

— Но особенно лютых врагов знаете? С кем за последнее время вы имели столкновения из-за сведения денежных счетов?

Губерман начал медленно, обдумывая, перечислять фамилии.

— Скажите, а кто-нибудь из них грозил вам местью?

— Ах, господин Путилин, это были обычные фразы о том, что я захлебнусь проклятым золотом, что мне отольются их слезы…

Ростовщик схватился за голову и вдруг как-то завыл, зарыдал.

— Ай-ай-ай… — вырвалось у него с рыданием. — И это правда! Сбылось их проклятие… Золото, кажется, действительно сгубило меня. Все бы теперь отдал за свободу, за то, чтобы снять с себя страшное обвинение.

Путилин с сожалением поглядел на еврея.

— А такого-то вы не знаете? — тихо спросил он у него.

— Нет, что-то не помню…

— Я вам опишу его приметы.

Но когда сыщик указал эти приметы, то получил все тот же отрицательный ответ.

— В ночь накануне обнаружения трупа в вашей выгребной яме не слышали ли вы подозрительного шума, лая собаки во дворе?

— Может, и лаяла собака, не знаю. Мало ли когда она лает. Я специально приобрел ее, чтобы она охраняла двор.

Путилин погрузился в раздумья.

— Неутешительно… — пробормотал он, вставая. — Ну, прощайте, Губерман, а лучше — до свидания.

Когда мы подъехали к дому Губермана и вошли во двор, лицо Путилина было мрачно и темно, как и наступающая ранняя ночь.

— Дело темное… дело темное… — бормотал он.

Дом был опечатан. Собаки на цепи уже не было. Великий сыщик принялся за детальный осмотр двора. Он тщательно оглядел выгребную яму и собачью будку.

— Смотри, доктор, — обратился он ко мне, — кто бы мог подумать, что евреи кормят собак костями от свиного окорока!

Путилин, улыбаясь, держал большую обглоданную кость. Потом, подняв глаза, посмотрел на забор.

— Однако здоровый забор! Чуть не полторы сажени в вышину. И с гвоздями наверху. Да, через такой не перескочишь!..

Медленно, шаг за шагом, он стал обходить его, пробуя каждую доску.

— Крепко… крепко… — шептал он.

Вдруг его рука, которой он с силой надавливал на забор, провалилась, и мой друг слегка покачнулся, подавшись вперед.

— Что с тобой? — бросился я к нему.

— Ничего особенного. Одна доска в заборе оказалась оторванной. Смотри. — Путилин нажал на доску рукой, и она совершенно свободно вылезла вперед, держась на верхних гвоздях.

— А ну-ка, не пролезу ли я в это отверстие? — усмехнулся Иван Дмитриевич. — Попробуй и ты.

Хотя и с трудом, но мы оба протиснулись в дыру и вскоре очутились по ту сторону забора.

Перед нами было пустынное место, не то поле, не то огород. Липкая густая грязь — почва, очевидно, была глинистая — покрывала все это унылое место. Мой гениальный друг низко склонился над землей, словно стараясь разглядеть, отыскать что-то.

— Так… так…

— Ты что-нибудь нашел, Иван Дмитриевич? — тихо спросил я его.

— Кое-что… Ступай за мной.

Мы прошли несколько десятков саженей. Вдруг он остановился и показал мне рукой на небольшой домик в два окна.

— Скажи пожалуйста, домик! Я думал, на этом пустыре нет никакого жилья… Окна темные. Интересно знать, обитаем он или нет…

Великий сыщик еще ниже склонился над землей, внимательно во что-то вглядываясь.

— Стой там, где стоишь! — бросил он мне и утонул во мраке темной ночи.

Дважды я заметил мелькание света от его фонаря. Прошло минут пять-десять. Тревожно-тоскливое чувство овладело мною. Незнакомый город… Это мрачное место… Это загадочно-отвратительное убийство несчастного ребенка…

— Ну, вот и я! — снова раздался голос Путилина. — Таинственный домик сейчас пуст, но обитаем. Мне пришла в голову странная фантазия, доктор, проникнуть внутрь этого жилища. Что скажешь?

— Как? В чужой дом?

— Именно.

— Но для чего?

— А это другой вопрос, на который я не сумею ответить тебе определенно, ибо… ибо еще только зондирую почву.

— Но подумай, ведь тебя могут счесть за разбойника?

— Очень может быть. Но я ведь ничего у них не украду. Однако довольно шутить. Дело в следующем. Мы должны составить маленький план. Слушай: сейчас же поезжай с моей карточкой к моему почтенному коллеге и скажи, что я прошу его отрядить с тобой двоих его агентов, для того чтобы они продежурили часть ночи во дворе губермановского дома. На его вопрос, где я нахожусь, ответь, что ничего не знаешь. Вы втроем будете стоять близ забора. Им о проходе ни звука. Лишь только ты услышишь мой сигнальный свисток, немедленно веди их через отверстие и бегите к этому домику. До свидания, доктор!

— А если свистка не будет?

— Тогда дожидайтесь моего появления.

— Ах, Иван Дмитриевич, не сносить тебе буйной головушки! — в тревоге за своего великого друга воскликнул я.

— Ну уж во всяком случае не в Минске мне ее сложить! — тихо рассмеялся он.

Прежде чем рассказать вам о том, как я с двумя агентами принимал участие в событиях этой памятной мне страшной ночи, приведу вам рассказ моего гениального друга с его слов.

Я, рассказывал Путилин, внимательно обошел крохотный домик, стараясь изыскать способ незаметнее и легче в него проникнуть. Непреодолимая сила влекла меня туда. Какой-то таинственный голос властно шептал мне: «Иди туда, иди туда!»

Дверь была закрыта на засов, на нем болтался большой висячий замок. При мне не было инструментов, с помощью которых я мог бы открыть дверь. Мне ничего больше не оставалось, как влезть в таинственный домик через окно. Так я и поступил. Тихо разбив окно, я через секунду очутился в темной комнате. При свете своего фонаря я огляделся. Это была большая грязная комната, в которой, кроме стола, трех стульев и постели, не было больше совсем ничего. Рядом с этой комнатой находилась другая, поменьше, совершенно пустая.

Быстрым взглядом окинув все это, я поспешно опустил на разбитом окне жалкое подобие занавески — выцветший кусок ситца и вновь с удвоенной энергией принялся осматривать две жалкие конуры. Ничего, абсолютно ничего подозрительного. А между тем… между тем ведь мужские следы совершенно ясно были замечены мной от выломанной — специально — доски забора губермановского дома вплоть до дверей этого домика. Кому было надо совершать путешествие по этому пустырю? И почему обитатель таинственного жилища проник столь воровским образом во двор еврея-ростовщика?

Размышляя, выстраивая нить рассуждений, я вдруг запнулся ногой за какой-то неровный скользкий предмет. Мой фонарь осветил его. Это было железное кольцо, вделанное в люк подпола. Сердце радостно забилось у меня в груди. Победа, победа! Авось там найдется улик хоть на йоту. Я рванул за кольцо и приподнял люк. Вот и лесенка — маленькая, узенькая. Не раздумывая ни секунды, я стал спускаться по ней в подпол… Одна, две, три, четыре ступени. Я на земляном полу!

Но лишь только я осветил фонарем пространство подпола, как крик ужаса вырвался у меня. Одной ногой я впотьмах угодил в большой жестяной таз-чашу, полный крови. Я в ужасе выдернул ногу. С нее стекала, капля за каплей, кровь… Дрожь пронизала меня всего. Я низко склонился над страшной чашей, и тут мне бросились в глаза маленькие желтые туфельки, белое платьице, синяя жакетка, шляпка. У меня, старого опытного волка, видавшего всяческие виды и ужасы, горло перехватило спазмом. Я не мог отвести взгляда от этих вещей. Передо мной с какой-то поразительной наглядностью встал образ бедной белокурой девочки с ее страшными ранами.

Еще минута — и я разрыдался бы. Я, Путилин, не знающий, что такое нервы и слабость воли! Страшным усилием я взял себя в руки и стал искать еще что-нибудь «интересное» для храма богини Фемиды. Рядом с чашей, на дощечке, лежал блестящий предмет. Я взял его, и он задрожал в моих руках. Это было длинное круглое прямое шило, все темное от запекшейся крови.

И тут меня пронзила мысль: «Так какое же это убийство? Ритуальное, действительно ритуальное или же подделка под него?» Но я сразу же осудил себя за нелепость этой мысли. Легенда о ритуальных убийствах гласит, что выпускаемая кровь употребляется евреями. А тут… тут ее целая чаша. Стало быть, я был прав, прав!.. Огромная радость охватила меня. Я спасу бедного еврея, над которым тяготеет это страшное обвинение!

«Дзинь… трр… трр…» — донеслось до меня. Я услыхал, что дверь проклятого домика уже раскрывается. Быстрее молнии я бросился по лестнице и закрыл над собой дверцу люка.

Она была от ветхости вся в дырах. Потушив фонарь, я приложился к ней ухом.

— А-а, дьяволы, хорошую я вам заварил кашу! — донесся до меня резкий мужской голос. — Будете помнить меня вовеки. Не сегодня, так завтра я вам устрою горячую кровавую баню! Ха-ха-ха! Белый пух будет летать над городом, а мы будем вас крошить, резать… Резать вас будем, дьяволы!..

Никто ему не отвечал. Он, значит, был один, обитатель страшного домика.

— Ха-ха-ха!.. — вдруг опять послышался исступленно-безумный хохот. — Сидишь в остроге, проклятый жид? Что? Небось весь твой кагал тебя не спас? О-го-го-го! Ловко я тебе отомстил! Будешь помнить, как разорять людей… Совсем меня разорил… По миру пустил меня, благородного…

Я услышал шаги негодяя-изверга, приближающиеся к подполу. Только тут я понял, какой совершил промах, оставшись так надолго в подполе. Что мне с ним сделать, если он спустится сюда? Убить его? О, для меня это было бы крайне нежелательно… Мертвое тело не расскажет ничего о содеянном им преступлении, и тайна убийства девочки останется тайной. Кто сможет доказать, что Губерман не сам совершил здесь, в этом подполе, ритуальное убийство христианской девочки? Один я, но этого мало.

То, чего я так страшился, сбылось: изверг подошел к подполу и поднял люк. Я втиснулся в угол, затаив дыхание.

— Страшно… страшно… Кровь… целый таз.

В голосе его я уловил нотки неподдельного ужаса. Кровь убиенной, замученной девочки взывала об отмщении. Эта кровь, очевидно, душила его, заливала ему глаза багряным светом.

— Надо… надо покончить… сжечь… засыпать… закопать… Страшно мне, страшно.

Чиркнув дрожащей рукой спичкой, он стал медленно, осторожно спускаться в подпол.

— Я помогу вам, здесь темно! — загремел я, чувствуя, что больше мне ничего не остается делать, ибо скрыться в этом бункере было некуда.

Крик, полный безумного ужаса, вырвался из груди страшного злодея. Я направил в его лицо фонарь, хотел выхватить револьвер… но его не оказалось. Первый раз в своей жизни я остался без моего верного друга, столько раз спасавшего мою жизнь!

— Сдавайтесь, любезный, вы пойманы! — не теряя хладнокровия, продолжал я кричать.

— А будь ты хоть сам Сатана, я не сдамся тебе добровольно! — исступленно взревел убийца, бросаясь на меня.

Между нами началась отчаянная борьба. Спичка, брошенная им, упала на белое платьице… Рядом лежала груда сухого сена и соломы. Послышался сухой треск, забегали языки пламени. «Все погибло!» — мелькнула у меня мысль.

Я напрягал все свои силы, чтобы не поддаться злодею, но, увы, чувствовал, что он неизмеримо сильнее меня. Он сдавливал мою грудь в своих объятиях, словно в железных тисках, но, на мое счастье, моя правая рука была свободна. Я нажал кнопку фонаря и ударил им его по лицу. Удар пришелся по глазам. Мой противник завыл от боли и на секунду выпустил меня из своей ужасной хватки. Я бросился к лесенке, пробиваясь сквозь пламя. Я чувствовал, что горю. Дыхание перехватывало от дыма, языки пламени лизали мою одежду. Лишь только я выскочил из страшного подземелья, как он, тоже успевший оправиться от удара, набросился на меня сзади. Я потащил его к двери, но… но в эту минуту пришла помощь.

Опасаясь за участь своего дорогого друга, я немедленно полетел к минскому Лекоку.

— Скорее! Скорее! Двух агентов!

— Что такое? Что такое? — привскочил он. — Где наш гений Путилин?

В двух словах я передал ему приказ моего талантливого друга.

— Во дворе Губермана будем его дожидаться… Он так приказал.

— Черт возьми, в таком случае я еду сам! — засуетился толстяк.

И вот через полчаса мы уже находились во дворе дома ростовщика. Время до темноты тянулось медленно. Я с замиранием сердца все ожидал условного сигнала — свистка, но его не было. Губернский лев сыска не без иронии отнесся к «сему ночному похождению».

— Гм… Не понимаю… Абсолютно ничего не понимаю… — насмешливо бросал он своему помощнику. — Но, конечно, раз сам Иван Дмитриевич Путилин этого требует…

— Что это, дым? — вдруг воскликнул агент.

Я поднял глаза. Клубы черного дыма поднимались с пустыря. Одним ударом ноги я вышиб примеченную доску в заборе и крикнул:

— За мной, господа! Там несчастье!

Я пролез первым, за мной — помощник Лекока, а сам он… застрял в узком пространстве между досками.

— Черт возьми, я застрял! Пропихните меня! Ой-ой-ой! Я задыхаюсь!.. Что за чертова западня…

Но нам — мне и помощнику — некогда было высвобождать злополучного победителя «ритуального» дела. То, что открылось нашим взорам, заставило заледенеть кровь в наших жилах. На фоне темного ночного неба мы увидели два ярко горящих живых факела. Над домиком клубился дым. Несколько секунд — и мы были около них.

— Держите этого!.. — гремел Путилин, указывая на обезумевшего от боли и страха человека. — Доктор! Скорее! Помоги мне! Я горю… Направьте на него револьвер!

Я сорвал с моего героического друга пальто.

— Туда… туда!.. Будем тушить!..

Минский Лекок благополучно высвободился. Под дулом револьвера его помощника убийца замер, затих.

— Сюда, коллега, сюда! Скорее! — пригласил великий сыщик толстяка.

В домишке, куда они вбежали, из подпола валил дым.

— Несмотря на это, я вам достану кое-что! — резко бросил Путилин скороспелому триумфатору.

— Вы… вы с ума… ваше превосходительство, остановитесь, вы там задохнетесь! Там горит! — в испуге закричал «победитель».

Путилин стремительно спустился в подпол. В ту секунду, когда он, в дыму и искрах, быстро выскочил оттуда, мы вошли в страшный дом. Между нами — под дулами двух револьверов — шел преступник. В руках гениального сыщика находился таз-чаша с кровью и желтые туфельки.

— Вот вам результаты моих гастролей, вот вам ритуальное убийство! Арестуйте этого человека — убийцу Евгении Сенюшкиной.

— Проклятый! Как ты узнал меня?

— Я? Тебя? Так ведь я — Путилин, а ты — черная шинель с фетровой шляпой.

Минский Лекок хлопал глазами. Наутро Губерман был освобожден. Радость его и всех евреев не только Минска, но и всего юго-западного края была безгранична. Имя Путилина, этого гения русского сыска, сумевшего снять покров с тайны якобы ритуальных убийств, прогремело по всем городам и весям России и покрылось неувядающей славой. Путилина засыпали цветами, когда он выезжал из Минска. Евреи хотели выпрячь из коляски лошадей и везти его на себе, но этот редчайшего таланта и скромности человек воспротивился такому чрезмерному проявлению благодарности.

Убийцей оказался Яков Ридин, мещанин, запутавшийся в тройной бухгалтерии Губермана. Желая тому отомстить, он придумал дьявольски зверский способ: украл у бедной вдовы девочку и, убив ее в соответствии с легендой о ритуальных убийствах, то есть варварским способом выпустив из нее всю кровь, ночью подбросил ее труп в выгребную яму своего заклятого врага — Губермана.

Это было, начал доктор, в 187… году, вскоре после назначения моего друга начальником сыскной полиции. Надо вам сказать, что два последние перед этим событием года были особенно богатыми на зверские, кровавые происшествия. Путилин просто с ног сбился. Иногда ночью он посылал за мной:

— Друг мой, мне нужна твоя помощь. Определи, сколько времени, по-твоему, мог прожить этот человек после полученной им раны. Мне необходимо это знать.

Поскольку мой друг никогда не задавал мне праздных вопросов, я всегда старался дать ему как можно более точный ответ.

Шел февраль. В воздухе уже пахло весной. Я сидел у Путилина, в его служебном кабинете, и мы вели задушевную беседу. Вдруг послышался нервный стук в дверь.

— Войдите! — крикнул начальник сыскной полиции.

На пороге кабинета стоял старший дежурный агент, взволнованный, бледный.

— Ваше превосходительство, страшное преступление! — заикаясь, проговорил он.

— В чем дело? — озабоченно спросил Путилин.

— Сию минуту нам сообщили, что в трех различных районах города найдены три трупа!

— Что же в этом особенно страшного, голубчик? — слегка усмехнулся Путилин.

— Вы не дослушали меня, ваше превосходительство. Дело в том, что все три трупа без голов.

— Как без голов? — мой друг даже привскочил от удивления.

— Так-с. Головы у всех отрезаны совсем недавно, и, очевидно, не у трупов, а у живых еще людей.

Путилина передернуло. Каюсь, и я почувствовал себя не очень хорошо.

— Вот что, голубчик, сию минуту дайте знать прокурору, судебному следователю и врачу. Я сейчас туда выезжаю. Ты поедешь со мной, Иван Николаевич?

— Что за вопрос? Разумеется… — с готовностью ответил я.

— Где трупы? — отрывисто спросил Путилин.

— Один — за Нарвской заставой, другой — близ деревни Волково, третий — близ Новодевичьего монастыря.

— Все — окраины… — вырвалось у Путилина.

Только мы собирались выйти из кабинета, как снова раздался стук в дверь.

— Ну что там еще? Кто там? Войдите!

Два сторожа бережно внесли объемистый ящик, завернутый в черную клеенку.

— Что это? — удивленно спросил шеф сыска.

— Посылка на ваше имя, ваше превосходительство! — гаркнули сторожа.

— Кто принес?

— Час назад доставлена посыльным. Велено передать вам в собственные руки.

Путилин сделал досадливый жест рукой:

— Нельзя терять времени… А впрочем…

И Иван Дмитриевич выразительно посмотрел на меня.

— Надо вскрыть посылку! — ответил я ему.

— Живо! Живо! Вскрывайте! — отдал он приказание сторожам.

Ловкими привычными жестами те распутали бечевки и разрезали черную клеенку. Под ней оказался грубо отесанный белый деревянный ящик. Мы все поближе придвинулись к нему. Путилин стоял впереди.

— Подымайте крышку! — нетерпеливо бросил он сторожам.

— Ишь ты, как крепко гвоздями приколочена… — заметили оба сторожа, стараясь ножами поддеть крышку таинственного ящика.

Наконец доски отскочили с треском и характерным сухим лязгом сломанных гвоздей.

— С нами крестная сила! — раздался дикий испуганный крик отпрянувших от ящика сторожей. — Головы! Головы!

Путилина тоже словно отшвырнуло назад. Старший дежурный агент замер на месте. Лицо его было белее полотна. В ящике, на смоченном кровью грубом холсте, лежали рядом, одна к другой, три отрезанные головы. На что уж я, как доктор, привык ко всевозможным кровавым ужасам, а тут, поверите ли, при виде этих страшных мертвых мужских голов задрожал, как какая-нибудь нервная барынька.

— Ваше… ваше превосходительство… — первым нарушил оцепенение, охватившее всех, здоровенный детина сторож. — Тут бумага еще какая-то лежит! — И, бережно сняв с одной из голов лист в четвертинку плохонькой бумаги, смоченной по краям кровью, он протянул ее Путилину.

С дрожью в руках взял это страшное послание мой неробкого десятка друг.

— Вы… вы ступайте пока! — отдал он приказ сторожам.

Те, словно радуясь, что могут избежать дальнейшего лицезрения голов, быстро покинули кабинет.

Путилин начал громко читать:

Недурно! — вырвалось у Путилина.

— Ловко! — вырвалось у меня.

Я быстро подошел к ящику и, схватив одну голову, близко нагнулся к ее широко раскрытым глазам.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил меня талантливый сыщик.

Я усмехнулся:

— Разве тебе, Иван Дмитриевич, не известно, что порой в зрачках убитого запечатлевается образ убийцы? Зрачки глаз убиваемого воспринимают как негатив черты лица убийцы.

Увы! Сколько я ни бился, ровно ничего не мог узреть в мертвых, остекленевших глазах. В них застыли только ужас и невыразимое физическое страдание.

— Ну? — с надеждой в голосе спросил меня мой друг.

— Ничего! — с глубоким сожалением ответил я.

— В таком случае идем, не теряя времени… Я принимаю вызов этой страшной банды. Клянусь, что я или первый из восьми сложу свою голову, или раскрою этих чудовищ!

Петербург был охвачен паникой. Весть о том, что появилась какая-то страшная шайка злодеев, обезглавливающих обывателей, моментально облетела приневскую столицу. Стоустая молва преувеличивала, как обычно это бывает, число жертв, и петербуржцы в ужасе кричали:

— Не выходите на улицу! Сидите дома! По ночам бродят ужасные люди-звери. Они нуждаются в теплой человеческой крови. Отрезав голову, они собирают из тела всю кровь для каких-то целей.

Высшим начальством моему другу Путилину было вежливо, но категорически поставлено на вид, что он обязан как можно скорее раскрыть эти неслыханные злодеяния:

— Вы, Путилин, большой талант. Окажитесь на высоте вашего призвания и на этот раз. Население страшно взволновано. Необходимо успокоить общественное мнение.

— Я сделаю все, что в моих силах, — скромно, но твердо ответил Путилин.

Осмотр трупов и местности, где они были найдены, не дал никаких положительных результатов. Районы эти были глухие, кишащие отбросами столичного населения, а трупы — совершенно голые. Моргов тогда у нас не существовало, как не существует и до сих пор. Опознать личности убитых, таким образом, представлялось делом далеко не легким.

На ноги были поставлены все; устраивались внезапные осмотры всех подозрительных притонов, ночлежек; целая рать опытных сыщиков-агентов дневала и ночевала в разных местах. Так прошло восемь дней. А знаете ли вы, господа, что это были за дни? Каждый день неукоснительно в сыскное отделение доставлялось по одной свежеотрезанной мертвой голове. Как, каким таинственно-чудесным образом ухитрялись страшные злодеи посылать Путилину «в дар гостинец», эти зловещие предметы, до сих пор осталось нераскрытой тайной. Теперь Петербург уже не волновался, а прямо замер от ужаса. «Последние времена настали! Близко пришествие Антихриста! Скоро будет светопреставление!»

Я никогда не видел моего друга Путилина в таком состоянии духа, как в эти проклятые дни! Он не говорил ни слова, а, по своей привычке, все что-то чертил ногтем указательного пальца по бумаге.

— Ваше превосходительство, одиннадцатая голова прибыла! — трясясь от ужаса, доложили ему.

Путилин даже бровью не повел:

— Стало быть, осталось дело за двенадцатой, то есть за моей?

— Помилуйте, ваше превосходительство, вы что… храни Господь!

В течение этих страшных восьми дней, пока регулярно прибывали мертвые головы, я сопутствовал великому сыщику не в одном из его безумно-смелых похождений — иногда с переодеваниями, разумеется. Особенно любопытными и врезавшимися мне в память являются два: одно — посещение мертвецкой при N-й больнице, куда были свезены все обезглавленные трупы и все отрезанные головы, и другое — посещение страшного «Хрустального дворца», о котором я впервые получил представление.

Столичное население было широко оповещено, что все желающие могут в течение целого дня являться в покойницкую больницы для опознания трупов. Я приехал туда с моим гениальным другом утром. Он распорядился, чтобы у входа в мертвецкую были поставлены сторожа, которые впускали бы посетителей не более чем по одному человеку за раз.

Когда мы в первый раз вошли в мертвецкую, я невольно вздрогнул, и чувство неприятного холода пронизало все мое существо. На что уж, кажется, я благодаря своей профессии доктора должен был бы привыкнуть ко всевозможным картинам, а главное, к трупам, однако тут, поверите ли, пробрало и меня. Тяжелый, отвратительный запах мертвечины, вернее, смрадное зловоние разлагающихся тел, ударял в лицо. Казалось, этот страшный запах заползает повсюду: и в рот, и в нос, и в уши, и в глаза.

— Брр! — с отвращением воскликнул великий сыщик. — Не особенно приятное помещение. И если принять еще во внимание, что нам придется пробыть здесь несколько часов, а то и весь день…

— Как?! — в ужасе воскликнул я. — Здесь? В этом аду? Но для чего? Что мы тут будем делать?

— Смотреть… наблюдать… — невозмутимо ответил тот. — Видишь ли, несколько раз в моей практике мне приходилось убеждаться, что какая-то таинственная непреодолимая сила влечет убийц поглядеть на своих жертв. Вспомни хотя бы страшного горбуна, Квазимодо церкви Спаса на Сенной.

— Но где же мы будем наблюдать? Откуда?

— Для этого нам надо спрятаться, доктор, вот и все.

— Но куда же здесь прятаться?

— А вот из этих гробов мы устроим великолепное прикрытие, откуда нам будет все видно и слышно.

Я закурил сигарету и стал отчаянно ею дымить, Путилин же не отнимал от лица платка, смоченного крепкими пряными духами. Но разве это могло заглушить до ужаса резкий трупный запах? Пока мой друг сооружал нечто вроде высокой баррикады из гробов, я с содроганием глядел на покатые столы мертвецкой.

Какое страшное зрелище, какая леденящая душу картина! Рядком, близко друг к другу, лежали восемь голых трупов без голов. Все это были тела мужчин сильных, здоровых, но страшно обезображенных предсмертными страданиями — судорогами. Так, у одного трупа были скрючены руки и ноги чуть не в дугу, у другого пятки были прижаты почти к спине. Рядом лежало восемь же отрезанных голов. Эти головы были еще ужаснее трупов! Точно головы безумного царя Ииуя, в которые он играл как в бирюльки. У некоторых глаза были закрыты, но у некоторых открыты, и в них застыло выражение смертельного ужаса и невыразимых мук.

Тусклый хмурый свет падал на эту страшную гекатомбу мертвых тел из высокого окна покойницкой.

— Ну, доктор, пора! Пожалуйте сюда! — пригласил меня великий сыщик.

Поверите ли, я был рад спрятаться даже за такое мрачное прикрытие, лишь бы только не видеть этого зрелища. По условному знаку в мертвецкую стали впускать посетителей по одному. Кого тут только не было в этой пестрой, непрерывно тянущейся ленте публики! Это был живой, крайне разнообразный калейдоскоп столичных типов. Начиная от нищенки и кончая расфранченными барыньками — любительницами, очевидно, сильных ощущений; начиная от последних простолюдинов и кончая денди в блестящих цилиндрах. Все входили и, почти без исключений, отшатывались в ужасе назад, особенно в первый момент.

— О господи! — в страхе шептали-шамкали ветхие старушки, творя молитвы и крестясь дрожащей рукой.

Были и такие посетители обоего пола, которые с громким криком страха сию же минуту вылетали обратно, даже еще ничего хорошенько не разглядев. С двумя дамами сделалось дурно: с одной — истерика, с другой — обморок. Их обеих подхватил и вывел сторож.

— И чего, дуры, лезут… — недовольно ворчал талантливый сыщик.

Тут, кстати, не могу не упомянуть об одном курьезном эпизоде, столь мало подходящем к этому страшному и мрачному месту. В мертвецкую вошел какой-то хмурый, понурый мещанин. Он истово перекрестился и только собирался начать лицезрение этой «веселенькой» картины, как вдруг я, наступив на край гробовой крышки, потерял равновесие и… грохнулся вместе с ней на пол. Крик ужаса огласил покойницкую. Мещанин с перекошенным от ужаса лицом вылетел пулей из покойницкой, крича не своим голосом:

— Спасите! Спасите! Покойники летают!

Я быстро, еле сдерживая хохот, вскочил на ноги и пристроился, как и прежде.

— Это черт знает что, доктор! — мой друг начал строго распекать меня, хотя я отлично видел, что губы его подергиваются от едва сдерживаемого смеха. — Ты, батенька, не Бобчинский, который в «Ревизоре» влетает в комнату вместе с дверью. Этак ты мне все дело можешь испортить…

Продолжать шептаться стало невозможно, поскольку в это царство ужаса вошла новая посетительница. Меня несколько удивило то обстоятельство, что, войдя, она не перекрестилась, как делали это все, а без тени страха и какого-либо смущения решительно подошла к трупам и головам. Она стояла к нам вполоборота, так что мне прекрасно был виден ее профиль. Его абрис был поразительно красив, как красива была и вся ее роскошная фигура с высокой грудью. Среднего роста, одета она была в щегольское драповое полупальто с белым шелковым платком на голове.

Несколько секунд простояла она молча, не сводя взора с трупов и голов, потом вдруг быстрым движением схватила одну из голов и приставила к обезглавленному туловищу. Затем, спустя несколько секунд, она так же стремительно отдернула мертвую голову и, положив ее на прежнее место, пошла к выходу. Лишь только успела она перешагнуть порог, как Путилин быстрее молнии выскочил из своей мрачной засады, бросился к двери и закрыл ее на задвижку.

— Скорее, доктор, помоги мне расставить гробы на прежние места.

Я стал помогать ему.

— Ну а теперь — быстро в путь!

Он высоко поднял воротник шубы, так что лица его не стало видно, и, отдернув задвижку, вышел из покойницкой.

— А что же ты врешь, что поодиночке пускают? — напустилась на сторожа вереница посетителей. — А их вон там трое было!

Путилин быстро шел больничным двором, направляясь к воротам. Я еле за ним поспевал. Впереди мелькал белый платок.

— Чуть-чуть потише… — шепнул мне великий сыщик.

Когда платок скрылся в воротах, мы опять прибавили шагу и вскоре вышли на тротуар 3-го проспекта. Тут, на углу у больничного здания, на тротуаре, стояла женщина в белом платке рядом с высоким дюжим парнем в кожаной куртке и высокой барашковой шапке. Они о чем-то оживленно, но тихо говорили. Когда мы поравнялись с этой парочкой, женщина пристально и долго на нас глядела. Потом, быстро подозвав проезжавшего мимо свободного извозчика, они уселись в сани и вскоре скрылись из виду.

— Ну и мы отправимся восвояси, — спокойно проговорил Путилин.

В тот же день, под вечер, он приехал ко мне переодетый и загримированный под самого отпетого бродягу. Обрядив и меня в ужасные отрепья, он протянул мне серебряный портсигар.

— Эту вещь ты будешь продавать в Хрустальном дворце, если понадобится.

— Где? — удивился я.

— Увидишь… — лаконично бросил он.

И вскоре, действительно, я увидел этот великолепный дворец. В одном из флигелей большого дома в Тарасовом переулке, рядом с «Ершами», внизу, в подвальном этаже, висела крохотная грязная вывеска «Закусочная». Когда мы подошли к обледенелым ступенькам, ведущим в это логово, дорогу нам преградил какой-то негодяй с лицом настоящего каторжника.

— А как богу молитесь? — сиплым голосом изрек он, подозрительно впиваясь в нас щелками своих узких, заплывших от пьянства глаз.

— По Ермилу-ножичку, по Фомушке-Фоме да по отвертке-куме! — быстро ответил бесстрашный сыщик.

— А-а… — довольным тоном протянул негодяй. — Много охулили?

— Кисет с табаком да кошель с пятаком.

Путилин быстро спустился в подвал, я — за ним. Когда мы вошли внутрь этого диковинного логовища, я невольно попятился назад — таким отвратительным зловонием ударило в лицо. Несмотря на то что тут было очень много народу, холод стоял в помещении страшный. Ледяные сосульки висели на грязных окнах, иней искрился по углам этого воровского притона.

Только бесконечно меткий и злой юмор воров и мошенников мог придумать для этой страшной дыры такое название — Хрустальный дворец! В первой конуре виднелось нечто вроде стойки с какой-то омерзительной снедью. Во второй комнате, очень большой, занимающей все пространство подвального помещения, разворачивалась целая эпическая комедия из жизни преступного Петербурга. Столов и стульев не было почти ни одного. Посередине возвышалась бочка, опрокинутая вверх дном. Около нее стоял седой старик в продранной лисьей шубе, с лицом типичного скопца. Вокруг него, полукругом, теснилась толпа столичной сволочи, то и дело разражавшаяся громовым пьяным хохотом.

— Кто еще найдет, что продать? Принимаю все, кроме девичьего целомудрия как вещи, ровно ничего не стоящей… для меня по крайней мере, почтенные дамы и кавалеры! — высоким, пискляво бабьим голосом выкликал скопец — скупщик краденого.

— Ха-ха-ха! Ах, шут тебя дери! — заливалась сиплыми голосами воровская братия Хрустального дворца.

— А штаны примешь? — спросил кто-то.

— А в чем же ты к столбу пойдешь, миленький, когда кнутом стегать тебя будут? Что же ты тогда спустишь?

Новый взрыв хохота прокатился по подвалу. Но были и такие, которые с хмурыми лицами подходили и бросали на дно перевернутой бочки серебряные, золотые и иные ценные вещи. Высохшая рука страшного скопца быстро, цепко, с какой-то особой жадностью хватала вещи.

— Две канарейки, миленький…

— Обалдел, знать, старый мерин? — злобно сверкал глазами продающий. — За такую вещь — и две канарейки?

— Как хочешь… — апатично отвечал скопец.

Я не спускал глаз с лица моего друга. Я видел, что он словно кого-то высматривает. Вдруг еле заметная усмешка тронула уголки его губ. Я проследил за его взглядом и увидел высокого парня в кожаной куртке и барашковой шапке. «Где я видел этого молодчика? Что-то в нем знакомое…» — мелькнуло у меня в голове.

— А вы чего же стоите, миленькие? — вдруг повернулся к нам отвратительный старик-скопец. — Имеете что обменять на фальшивые государственные деньги, ибо настоящие-то фабрикуете только вы?

Присутствующие сразу же обратили на нас внимание. Не скажу, что я почувствовал себя особенно хорошо. Я знал, что, если разглядят нашу маскировку, нам несдобровать или, в лучшем случае, придется выдержать жаркую схватку.

— Ну ты, сударь-батюшка, Христос из Кипарисового сада, нас не учи, какие у нас деньги. У нас-то деньги кровью достаются, не то что у тебя, обкарналого жеребца!

Глазки скопца засверкали бешенством, но зато эта фраза имела успех среди «отверженных».

— Ловко ты его! Молодчага! Так его, старого пса!

Путилин швырнул на дно бочки серебряные часы.

— Не возьму! — резко взвизгнул скопец.

— А… а ежели я в таком случае сумочку твою да на шарап пущу? Ась?

— О-го-го-го! — загрохотал подвал — Хрустальный дворец.

Трясущимися от злобы руками старик схватил часы и вышвырнул Путилину пять рублей. Это была огромная сумма, попросту говоря — взятка. Старый негодяй испугался угрозы переодетого сыщика и хотел его задобрить. Когда мы выходили из страшного подвала, около дверей стоял парень в кожаной куртке. Он о чем-то тихо шептался с чернобородым оборванцем.

— Так, стало быть, сегодня придешь туда?

— Приду…

— Запомни: Расста…

В эту секунду он заметил нас и сразу смолк.

На девятый день после довольно длительной прогулки, навестив чуть ли не двадцать больных, я, уставший, сидел перед горящим камином. Мысль о моем друге неотступно преследовала меня. Я думал об этом таинственном усекновении одиннадцати голов. Все трупы вместе с полицейским врачом исследовал и я. Меня поразила одна особенность: все одиннадцать жертв были обезглавлены одним и тем же способом — сначала нож вонзали острием в сонную артерию, а затем сильным и ловким движением производили дьявольский «кружной пояс», вследствие чего голова отделялась от туловища.

Утомленный этими страшными бессонными ночами и дневной практикой, я, согретый огнем камина, задремал. Это был не сон, а так, какое-то кошмарное забытье. В моем воспаленном мозгу рисовались голые трупы, кровь, отрезанные головы. Резкий звонок вывел меня из состояния этого полубреда-полукошмара. Я вздрогнул и вскочил с кресла. Передо мной стоял лакей.

— Что такое?

— Да вот, барин, какая-то компания подъехала на тройке. Важный, но хмельной купчик молодой желает вас видеть, — доложил он мне.

— Пусть войдет.

Дверь моего кабинета распахнулась. На пороге в роскошной бобровой шубе, отороченной соболями, стоял красавец купчик. Позади него во фраках с розетками в петлицах вытянулись два лакея в летних пальто.

— Что вам угодно? — направился я к бобровой шубе.

Лицо красавца купчика осветилось веселой улыбкой.

— Помощь нам оказать, господин доктор!

— Позвольте, господа, в чем, собственно, дело? Кто из вас болен? Почему вы все трое ввалились в мой кабинет? Там есть приемная.

Какой-то леденящий ужас и страх под влиянием кошмарного забытья охватили меня.

— Не узнаешь? — подошел ко мне вплотную купчик в бобровой шубе.

— Позвольте… Кто вы? Я вас не знаю…

— Будто бы? Неужели ты, Иван Дмитриевич, не знаешь, что на свете иногда появляются материализовавшиеся духи?

Я обомлел:

— Кто такой, сударь, вы будете?

Саркастический хохот пронесся по кабинету.

— Я-то кто? А Ивана Дмитриевича Путилина знаешь?

— Как?! Ты?!

— Я. Собственной персоной, дружище! Довольно заниматься маскарадом. Идем! Ты, конечно, не откажешься присутствовать при том, как будут снимать двенадцатую голову, а именно голову с плеч твоего друга?

Затем, сменив шутливый тон на серьезный, он тихо мне проговорил:

— Захвати с собой хирургический набор и все, что требуется для оказания первой помощи. Я боюсь, что дело будет жаркое.

Через несколько секунд мы находились уже в санях тройки, крытых красным бархатом.

— Хорошо загримировался? — тихо смеясь, обратился ко мне Путилин.

— Чудесно! — не удержался я от искреннего восхищения. — Но, ради бога, скажи, куда же мы едем?

Наступила долгая пауза. Мой друг что-то сосредоточенно чертил пальцем по заиндевевшим крыльям саней.

— Прости, ты о чем-то меня спрашивал? — словно пробудившись от долгого сна, спросил он меня.

— Куда мы едем, Иван Дмитриевич?

— Ах, куда мы едем? Довольно далеко… может быть, на тот свет. Предупреждаю тебя: если ты боишься — сойди, пока есть время. Ты веришь в меня?

— Верю! — вырвался у меня восторженный возглас.

— Так о чем же ты спрашиваешь?

— Неужели ты напал на верный след? — спросил я моего друга.

— Тсс! И уши лошадиные имеют… уши! — тихо рассмеялся Путилин.

— Но-но-но-о, ми-лы-я-а! — лихо гаркнул ямщик, привстав с облучка.

Чем дальше, тем местность, которой мы ехали, становилась все глуше и глуше. Огромный гранитный город остался далеко позади нас. Потянулись какие-то пустыри, огороды. Изредка мелькали огоньки маленьких домиков.

— Это агенты? — указал я глазами на двух официантов во фраках.

— Ну конечно… — тихо рассмеялся Путилин. — Теперь слушай меня внимательно. Мы едем в кабачок-трактир «Расставание». Я — богатый загулявший купчик. Эти агенты — лакеи ресторана Бореля, сопровождающие меня как важного клиента их дома. Я не уплатил по крупному счету. Я кучу. У меня десятки тысяч в кармане. Лакеи знают об этом и хотят поживиться. Ты — шулер.

— Благодарю покорно! — расхохотался я.

— Тсс! Ты в этом грязном притоне будешь предлагать мне играть. Вынешь карты… Я выну деньги… А потом… а потом ты увидишь, что из этого выйдет. На, держи колоду карт.

— Но ведь это безумно смелая игра! — вырвалось у меня.

— Другого выхода нет. Ты знаешь меня: я никогда не отступаю ни перед какой опасностью. Я или выиграю, или проиграю это дело!

На пересечении двух дорог, от начала одной из которых виднелся проселок, стоял двухэтажный деревянный домик, ярко освещенный.

— Ну-ну-у, милые, тпрру-у! — дико взвизгнул, ухнул и гаркнул ямщик.

Сани тихо подкатили к трактиру, над подъездом которого вывеска гласила:

Громкий звон бубенчиков и лихой окрик ямщика, очевидно, были услышаны в мрачном притоне, о котором давно уже ходила недобрая слава. Дверь отворилась, и из нее вырвались клубы белого пара.

Я быстро оглянулся на Путилина и не узнал его. Моментально все лицо его преобразилось. Пьяная, глупая улыбка расплылась по физиономии, и он сильно качнулся всем телом в мою сторону.

— Ваше сиятельство, купец хороший, приехали! — отстегивая покрывало саней, громко возгласил ямщик.

В ту же минуту «лакеи» бросились высаживать «его сиятельство».

— Кто такой будет? — подозрительно поглядывая узкими щелками глаз, прохрипел высокий рыжий трактирщик, типичный целовальник былых времен.

— Ха-а-ароший гость! — чмокнул языком ямщик.

Один из официантов подлетел к рыжему трактирщику.

— От «Бореля» мы. Они-с — первейший миллионер. Захмелели они малость… ну и того, по счету забыли уплатить. Мы решили их прокатить, авось очухаются, денежки с лихвой нам заплатят. А только, скажите, хозяин, у вас насчет карманного баловства не практикуется? Потому как деньги большие при нем имеются… В случае чего нам в ответе придется быть.

— Не бойсь, не съедим… — усмехнулся рыжий трактирщик. — И тебе еще с лихвой останется…

— Хи-хи-хи! Сразу видать образованного человека! — восторженно хихикнул «лакей от Бореля».

— А это кто с ним рядышком сидит? — ткнул перстом в моем направлении негодяй.

— А так, примерно сказать, лизоблюд. Около их увивается. А коли говорить откровенно — так шулер. Он, шут его дери, ловко из семерки туза делает!

Путилин тихо шепнул мне:

— Да выводи же меня из саней!

— Mon bon! Ардальоша! Да очнись же! — начал я громко расталкивать Путилина.

— А? Что? — глупо моргал он глазами.

— Помоги ему! — важно процедил содержатель «Расставания», подталкивая лакея.

Но другой лакей уже спешил мне на помощь.

— Пшел прочь! — нагло заявил он мне. — Обобрали купца хорошего на сорок тысяч, а теперь сладко поете: Ардальоша, Ардальоша! Без вас высадим.

Путилина поволокли из саней. Он, качнувшись несколько раз, вдруг обратился к рыжему трактирщику:

— А… а шампанское есть у тебя, дурак?

— Так точно-с, ваше сиятельство, имеется для именитых гостей, — поспешно ответил мерзавец.

До сих пор, господа, не могу я забыть той страшной усмешки, которая искривила лицо рыжего трактирщика. Клянусь, это была улыбка самого дьявола!

«Что будет? Что будет? Ведь идем мы на верную смерть!» — пронеслось у меня в голове.

В первую минуту, когда мы только вошли в ужасный трактир, ровно ничего нельзя было разглядеть. Клубы удушливого табачного дыма и будто банного пара колыхались в отвратительном воздухе, наполненном ужасным запахом водочного и пивного перегара и острыми испарениями — потом — от массы давно не мытых человеческих тел.

Уверяю вас, господа, это был один из кругов ада! Какое-то дикое звериное рычание, дикий хохот, от которого, казалось, лопнут барабанные перепонки, визг бабьих голосов, самая циничная площадная ругань — все эти звуки, соединяясь в одно целое, давали поистине адскую смесь.

— Сюда пожалуйте, сюда, ваше сиятельство! — предупредительно позвал нас рыжий негодяй к большому угловому столу.

Мало-помалу я свыкся с туманом, колышущимся в этом вертепе. Огромная комната… Столы, крытые красными скатертями… лавки… табуреты… Посередине — длинная стойка-буфет, заставленная штофами с водкой, чайниками, пивными бутылками. Почти все столы были заняты. За ними сидели пьяные мерзкие негодяи, вся накипь, вся сволочь, все подонки столичного населения. Кого тут только не было! Беглые каторжники, воры-домушники, мазурики-карманники, коты тогдашней особенной формации, фальшивомонетчики. У многих на коленях сидели женщины. Что это были за женщины! Обитательницы «Малинника» из Вяземской лавры, молодые, средних лет и старые, они взвизгивали от чересчур откровенных ласк своих обожателей.

— Ва-ажно, Криворотый! — стоял в воздухе адский хохот. — Ну-ка, ну-ка, хорошенько ее!

А Криворотый, саженный парень с пропитым лицом, зверски стискивал в объятиях какую-то молодую женщину.

— Ах, ловко! Ах, ловко!

— Ой, пусти! Ой, бесстыдник… — вскрикивала женщина.

В другом месте делили награбленное.

— Я тебе… голову раскровяню бутылкой, коли ты со мной по-хорошему не поделишься!

— Молчи, проклятый! — хрипел другой голос. — Получай что следует, пока кишки тебе не выпустил!

Сначала за общим гвалтом и дымом наше странное появление многими не было замечено. Но вот мало-помалу мы сделались центром всеобщего изумленного внимания.

— Эй, мошенник, шампанского сюда! — громко кричал Путилин, раскачиваясь из стороны в сторону.

Его роскошная бобровая шуба распахнулась, на жилете виднелась чудовищно толстая золотая цепь. Я, с тревогой сжимая рукоять револьвера, следил за аборигенами этой вонючей ямы. Боже мой, каким алчным и страшным блеском горели их глаза! Я стал прислушиваться.

— Что это за птицы прилетели?

— Диковинно что-то…

— А что, братцы, не сыщики ли это к нам пожаловали?

— А и то, похоже что-то…

— Вынимай скорее карты! — тихо шепнул мне Путилин.

Я быстро вытащил колоду.

— Ардальоша! Сыграем партийку? — громко проговорил я на всю страшную комнату.

— Д… д… давай! — заплетающимся языком ответил Путилин и, выхватив из бокового кармана пачку крупных кредиток, бросил ее на стол.

— Ваше сиятельство, отпустите нас! Извольте рассчитаться… Мы свои заплатили… — в голос пристали к Путилину «лакеи от Бореля» — агенты сыскной полиции.

— Пошли вон, канальи! — пьяным жестом отмахнулся от них гениальный сыщик.

Теперь в зале воцарилась томительная тишина. Все повставали со своих мест и стали подходить к нашему столу. Вид денег — и таких крупных — совсем ошеломил местных обитателей. Только что я принялся сдавать карты, как Путилин пьяным голосом закричал:

— Н… не надо! Не хочу играть! Кралечку хочу, какую ни на есть самую красивую! Нате держите, честные господа-мазурики!

И он швырнул столпившимся ворам и преступникам несколько ассигнаций.

— Сию минуту, ваше сиятельство, прибудет расчудесная краля! — подобострастно доложил рыжий содержатель трактира-вертепа. — Останетесь премного довольны!

И минуты не прошло, как перед нами предстала красавица в буквальном смысле этого слова. Когда она появилась, все почему-то почтительно перед ней расступились. Это была она, героиня путилинского триумфа, — среднего роста роскошно сложенная женщина. Высокая упругая грудь. Широкие бедра. Роскошные синие — удивительно синие — глаза были опушены длинными черными ресницами. Красивый нос, ярко-красные губы, зубы ослепительной белизны. Из-под дорогого белого шелкового платка волосы прихотливыми прядками спускались на прелестный белый лоб. Это была настоящая русская красавица — здоровая, манящая, как-то невольно притягивающая к себе. Она, насмешливо улыбаясь, подошла к Путилину:

— Ну, здравствуй, добрый молодец!

— Ах! — притворно всхлипнул Путилин.

Пьяно-сладострастная улыбка, блаженно-счастливая, осветила его лицо. «Как гениально играет!» — невольно подумал я.

— Эй, рыжий пес, ну… ну, спасибо! Разодолжил! И вправду чудесную к… кралю предоставил. На, лови сей момент сотенную! Эх, за такую красотку и сто тысяч отдать не жалко!

— А есть ли у тебя эти сто тысяч? — кладя свои руки на плечи Путилина, спросила красавица.

— На! Смотри!

Путилин выхватил толстый бумажник и раскрыл его перед царицей «Расставания».

— Видишь? Ну все отдам за ласку твою!

Пьяный гикающий вопль огласил вертеп.

— А вам, брат… братцы, тысячу пожертвую, помните, дескать, о купце Силе Парфеныче, который кралечку в смрадном месте отыскал!

Я не спускал взора ни с Путилина, ни с этой красавицы. Я видел, как Путилин быстро-быстро скользнул взглядом по ее рукам, на пальцах которых еле виднелись зажившие порезы. Видел я также, каким быстрым как молния взглядом обменялась красавица с тремя огромными субъектами в куртках и барашковых шапках.

— В… вот что, хозяин! — чуть качнувшись, выкрикнул Путилин. — Держи еще сотенную и угощай всех твоих гостей! Я сейчас с раскрасавицей пойду… Эх, дорогая, как звать-то тебя?

— Аграфена! — сверкнула та плотоядно глазами.

— А я скоро вернусь. Часика этак через три, а может, и раньше. Поедешь со мной, Грунечка?

— Зачем ехать… Мы лучше пешком дойдем. Домишко мой убогий близко отсюда находится. Перины мягкие, пуховые… водочка сладкая есть… Эх да размолодчик-купец, сладко тебя пригрею! Заворожу тебя чарами своими, обовью руками белыми, на грудях моих пышных сладко уснешь ты…

— Га-га-га! Хо-хо-хо! — загремел страшный кабак-трактир.

— Ну что же, ехать так ехать! — воскликнул Путилин, грузно поднимаясь из-за стола.

Красавица Аграфена о чем-то тихо пошепталась с двумя рослыми парнями самой разбойничьей наружности. Обрадованный дармовым угощением, кабак-притон ликовал. Отовсюду неслись восторженные крики.

Путилин сильным голосом запел:

И между словами песни удивительно ловко шепнул мне:

— Если они опоздают хоть на минуту — мы погибли.

— Кто они? — еле слышно спросил я.

— Агенты и полицейские.

— Ну, в путь-дорожку! — пошла к выходу красавица Груня, пропуская впереди себя Путилина.

Меня словно осенило. Я подошел к ней и тихонько шепнул:

— Возьми и меня с собой. Если я его обыграю, а обыграю я его наверняка, — ты получишь от меня пять тысяч.

— Ладно! Идите с нами, господин хороший! — сверкнула она глазами.

— А вы здесь меня дожидайтесь! — отдал приказ сопровождавшим его лакеям подгулявший купчик — Путилин.

Этого маневра своего отчаянного друга я понять не смог. Но теперь уже стало поздно спрашивать каких бы то ни было объяснений: с нас двоих расстанная кралечка не спускала строгого наблюдательного взгляда.

Мы вышли на крыльцо разбойничьего вертепа. Взглянули и, должно быть, одновременно испытали одно и то же чувство леденящего ужаса. Тройки не было, тройка исчезла. Прежде чем я успел издать какой-либо звук, почувствовал, как Путилин незаметным движением сжал мне руку:

— А где же… где моя троечка, разлапушка?

Расстанная красотка расхохоталась:

— А я к дому моему ее направила. Тут ведь домик мой недалеко. Вот пройдем лесочком этим, свернем направо — там он и будет. Я так решила: лучше ты разгуляешься, коли пешочком пройдешься, хмель-то с тебя сойдет. А то на что же ты похож сейчас? Ха-ха-ха!

— Ах ты умница-разумница моя! — качнулся Путилин.

Мы свернули за угол. Очевидно, тройка здесь не проезжала: недавний пушистый снег был девственно нетронут. Следов полозьев не было и в помине! Путилин шел несколько впереди. За ним следом — красавица Аграфена, я позади нее.

Месяц светил вовсю, заливая дивный пейзаж своим мертвенно-бледным, таинственно чудным светом. Вдруг три огромные черные тени вырисовались на снегу. Я быстро обернулся. Позади нас, прикрываясь за ветвями придорожных елей, на расстоянии приблизительно саженей десяти тихо крались трое высоких мужчин.

Этого момента, господа, я не забуду никогда, до самой гробовой доски. Не хвастаясь, скажу: я не из трусливого десятка, но тут почувствовал какой-то непреодолимый ужас. Вы должны представить себе, где все это происходило. Глухая, удаленная пригородная местность. Вокруг — ни души. Только ели в снегу, только бесстрастный месяц. Позади — вертеп преступников, прямо за спиной — по пятам выслеживающие нас, словно хищные звери, злодеи. Впереди — неведомая даль темного перелеска, где смерть, неумолимая смерть, казалось, уже занесла над нами свою дьявольскую косу!

«Что он сделал, что он сделал? — молнией пронеслось у меня в голове. — Как мог он, гениальный Иван Дмитриевич Путилин, так попасться?»

Я еще раз оглянулся назад и удивился: трех фигур уже видно не было. Зато я ясно увидел нечто неизмеримо более страшное и диковинное: пушистая белая пелена снега как бы все время шевелилась. Очевидно, кто-то полз под снегом! Мне вдруг стало все совершенно ясно. Очевидно, негодяи, кравшиеся за нами, сообразили, что я их обнаружил, и придумали этот хитрый маневр — бросились в глубокую канаву, наполненную снегом, и поползли по ней.

Вдруг Путилин резко остановился. В ту же секунду, испустив короткий крик, красавица Аграфена одним прыжком бросилась на него. В руках ее сверкнул огромный нож, которым она взмахнула над шеей Путилина.

— Убирайте того! — громко крикнула она.

Из канавы, будто белые привидения, выскочили трое разбойников, двое из них бросились на меня, а третий — на помощь своей атаманше. Быстрее молнии выхватил я револьвер и выстрелил, не раздумывая, в негодяев. Один из них, воя и хрипя, точно раненый кабан, грохнулся на снег. Вслед за моим выстрелом, почти одновременно, гулко прокатился второй.

«Господи! Слава богу, стало быть, Путилин жив!» — пронзила меня радостная мысль.

На меня наседал один из негодяев с ножом. Отстреливаясь от него, я обернулся и увидел следующую картину: разбойник, бросившийся на помощь к своей страшной сообщнице, корчился на снегу, очевидно, раненный, а Путилин с Груней катались по снегу в упорной, ожесточенной схватке.

— Помоги… друг… Это не женщина, а дьявол! — хрипел Путилин.

— Отрежу! Сейчас отрежу твою поганую голову! — дико, неистово кричала страшная злодейка, это исчадие ада.

Я видел, как нож сверкал в воздухе и неуклонно приближался к Путилину. Не помня себя, я бросился на помощь, но вдруг страшным ударом ражего детины, по которому пытался ударить, все время промахиваясь, был сбит с ног.

— Попались, дьяволы! — захрипел он.

Я закрыл глаза, приготовившись принять мученическую смерть.

— Держитесь! Держитесь из последних сил! — вдруг загремели голоса.

Я раскрыл глаза, потрясенный, недоумевающий; я увидел, как разбойник, уже заносивший над моим горлом нож, задрожал, выпустил меня из своих железных объятий и бросился бежать. Я быстро вскочил на ноги, не веря происшедшему чуду. Со всех сторон из леса к нам бежали полицейские и солдаты.

Груню оторвали от Путилина. Она так крепко и цепко впилась в него, что потребовались усилия нескольких полицейских, чтобы оттащить ее от моего друга.

— Ты жив? Не ранен? — подбежал я к нему.

— Кажется, не ранен! — хладнокровно проговорил Путилин.

— Ну и баба! — громко смеялись солдаты и полицейские, обрадованные тем, что мы живы. — Этакая красавица!

Они крепко держали ее за руки. Красавица Аграфена отчаянно вырывалась из их рук. Она волочила за собой то в одну, то в другую сторону четверых здоровых мужчин.

— Ну, здравствуй, Грунечка! — подошел к ней Путилин. — Небось догадываешься, кто я, а? Я тот самый, двенадцатый, которому ты хотела отрезать голову.

— Проклятый! Эх, жаль, сорвалось! — в исступлении выпалила она.

Лицо ее было страшно. Красивые глаза почти вылезли из орбит и метали пламя какого-то животного бешенства.

— Ну, а теперь, господа, скорее, скорее к притону! Оцепите местность да, кстати, подберите этих негодяев. Они, кажется, еще живы! А красавицу мою держите крепче!

Мы почти бегом, сопровождаемые полицейскими и частью солдат, бросились к кабаку-притону «Расставание». Он был темен как могила!

— Где же мои агенты? Неужели негодяи их поубивали? — тревожно шепнул мне Путилин.

С револьверами в руках мы поднялись на крыльцо трактира. Ни луча света, ни звука!

— Стойте здесь, молодцы! — приказал Путилин солдатам. — Охраняйте этот выход, а мы пойдем во двор.

Ворота были раскрыты настежь. Виднелись свежие следы полозьев запряженных тройками саней.

— Так и есть: они только что удрали на нашей тройке!

Мы принялись осматривать внутренность двора.

— Васюков, Герасимов! — громко кричал Путилин, обегая двор.

— Скорее, скорее! На помощь! — вдруг раздались крики из темного вертепа.

Блеснул огонек… он моментально стал разгораться в яркое пламя, и, в то время когда мы ломились в заднюю дверь, чем-то забаррикадированную, в трактире уже бушевало море пламени. Вдруг со звоном разлетелось оконное стекло, и один за другим оттуда выскочили наши агенты.

— Живы? — радостно воскликнул начальник сыскной полиции. — Говорите скорее, что там делается?

Агенты были в крови.

— Заслышав ваши выстрелы и почуяв ваше приближение, мерзавцы поняли, что все погибло. Часть их успела удрать, а хозяин, быстро потушив лампы, заметался как угорелый.

Мы притаились за столами. Тогда, очевидно, трактирщик и еще несколько оставшихся воров выплеснули керосин и зажгли его, чтобы, пользуясь суматохой, вызванной пожаром, спастись бегством. Внутри домика все трещало.

— Сдавайтесь! — крикнул что было сил Путилин. — Вам не уйти, вы окружены. Сдавайтесь или сгорите!

Прошла минута, другая… И наконец, задняя дверь распахнулась, и из нее прямо в руки полицейским вышло человек десять мрачных аборигенов страшного вертепа. Наступило уже утро, сменившее эту ужасную ночь, когда мы, разбитые, потрясенные, повели нашу славную добычу в полицию. Только у заставы мы нашли подводы ломовых, на которые усадили пленных и уселись сами.

Путилин ликовал. Мы все горячо поздравляли его с блестящей победой. Вся его шуба была разодрана в клочья. Это красавица Груня во время смертельной схватки располосовала ее своим страшным ножом.

Несмотря на ужасную усталость, Путилин сейчас же по прибытии приступил к ее допросу:

— Слушай, Аграфена, ты попалась. Запираться теперь поздно, глупо. Скажи, неужели это ты отрезала все одиннадцать голов?

— А тебе это не все ли равно? — дерзко ответила она, ни на йоту не смущаясь и хищно оскаливая свои ослепительно белые зубы. — Что вот тебя не прирезала — про это жалею!

— Скажи, ты догадывалась, что это я приехал к тебе в гости? — полюбопытствовал Путилин.

— А ты рассчитывал нас провести? — цинично расхохоталась Груня.

— Ты что же — атаманша?

— Атаманша.

— Кто же твои сообщники? Предупреждаю тебя: если ты откровенно сознаешься во всем и выдашь твоих молодцов-удальцов, то можешь рассчитывать на снисхождение суда.

— А если не выдам, так все равно дальше Сибири не угоните! — расхохоталась она. — А оттуда, эх, как легко убежать!

Я не буду вам пересказывать все подробности длинного, запутанного следствия. Главное мое внимание было сосредоточено, конечно, на яркой, поразительной личности «атаманши-головорезки» Груни.

Ни до, ни после этого мне не случалось больше видеть женщины, подобной этой. Это был действительно дьявол в женском обличье. Чтобы вырвать у нее признание, ее подвергли пытке. Ей давали есть исключительно селедку и… и ни капли воды. Семь суток — чувствуете ли вы громадность этого срока? — она превозмогала страшную, мучительную жажду. О, если бы вы видели, какими глазами глядела эта страшная преступница на Путилина! Наконец она сдалась.

— Пить… Я все расскажу! — взмолилась она.

И рассказала, выдав главарей шайки.

— На своем веку я зарезала, — заявила она с поразительным хладнокровием, — двадцать восемь человек. Мне это все равно, лишь бы ножик был удобный, острый, по руке. Сначала — ткнешь в шею, потом — р-раз! — кругом шейки, только хрящики захрустят. Эх, хорошо!

Никто не мог без содрогания слушать эту страшную исповедь. Я, доктор, привычный ко всевозможным кровавым ужасам, и то бледнел. Торжество Путилина, нашедшего это исчадие ада, было полным. Ее судили и приговорили к бессрочной каторге.

Кацавейка — верхняя распашная короткая кофта.

Гарус — род грубоватой шерстяной пряжи.

От «золотая рота»: первоначально — название дворцовых гренадер, в чьих мундирах преобладали красный и золотой цвета; впоследствии — представители городских низов и преступного мира.

Я сатана! (церк. — слав.)

Хлысты — возникшая в России в конце XVII — начале XVIII века секта духовных христиан, отвергающая обряды православной церкви и требующая самобичевания.

Ксендз — католический священник в польской церкви.

«Будьте здоровы, падре!» (лат.)

«Отче наш, иже еси на Небесех… Верую в вечную жизнь…» (лат.)

«Свободны, ваша светлость?» (лат.)

Эминенция — почетный титул кардиналов.

«Величайшая вина» (лат.).

«Это единственный путь к смерти» (лат.).

«Идущий на смерть должен восхвалять Господа» (лат.).

«К милосердию Христа и святой Девы Марии» (лат.).

«Приветствую тебя, о святейшая» (лат.).

Воздух — покрывало для сосудов с причастием.

Глазет — старинная ткань типа парчи с вытканными на ней золотыми и серебряными узорами.

Вершок — 4,4 сантиметра.

Кабошон — округлая шлифовка драгоценных камней.

Исполать — «слава, хвала!»