В декабрьские дни 1942 года внимание всей страны было по-прежнему приковано к Сталинграду. Два с половиной осенних месяца наши войска упорно обороняли город, буквально вцепившись зубами в узкую полоску правого берега Волги. То в одном, то в другом месте немецкие штурмовые части прорывались вперёд, захватывая всё новые участки береговой полосы.

На огромной реке в ноябре начался ледостав. Дымилась в морозном воздухе тёмная густая вода, напитанная шуршащей массой ледяной каши. Немцы наращивали удары, стремясь уничтожить раздробленные полки 62-й и 64-й армий генералов Чуйкова и Шумилова, сорвать снабжение войск людьми и боеприпасами через Волгу, и без того затруднённое погодой.

Министр пропаганды Третьего рейха Йозеф Геббельс, с проницательным взглядом мелкой, умной охотничьей собачонки, не рисковал делать новые заявления о захвате Сталинграда. Он уже обжёгся в сентябре сорок второго, объявив на весь мир о падении города, но упорные бои продолжались. Хотя по всем прогнозам русские были обречены.

И вдруг внезапный контрудар 19 ноября сорок второго года, сомкнувший за четыре дня огромное кольцо окружения вокруг шестой армии Паулюса.

Наступление продолжалось. Информбюро и советские газеты каждый день передавали сообщения о новых успехах Красной армии. Освобождались районные города и посёлки, волна наступления шла по Ростовской, Астраханской областям. Немецкие войска несли большие потери, а наши части всё дальше углублялись на запад, оставляя зажатую в кольце шестую армию, одну из наиболее сильных и подготовленных армий вермахта, а также приданные ей итальянские и румынские дивизии.

Самый мощный удар за всю войну! Некоторые советские генералы уверенно предсказывали дальнейшее развитие наступления и скорую победу над врагом. Однако не всё обстояло так благополучно. В Сталинграде и вокруг него шли ожесточённые бои. Кольцо окружения не было достаточно прочным. В некоторых местах сплошной фронт отсутствовал, оборону держали разрозненные подразделения, не хватало артиллерии, бронетехники, транспорта для переброски воинских частей на опасные участки.

Двенадцатого декабря немецкие войска предприняли попытку деблокировать окружённую армию Паулюса.

Группировка генерала Гота, насчитывающая 250 танков и штурмовых орудий, при поддержке авиации нанесла мощный удар с юго-запада и через десять дней оказалась в тридцати пяти километрах от полосы обороны 6-й армии. Однако за эти десять дней группировка понесла такие потери во встречных боях, что генерал Гот был вынужден прекратить дальнейшее наступление и встать в оборону.

Эти декабрьские дни могли повернуть ход сражения и пробить кольцо, отбросив наши войска. Советским командованием был принят ряд срочных мер, переброшены на слабые участки пехотные части и артиллерия. Изыскивались резервы для нанесения контрударов, однако обстановка под Сталинградом оставалась сложной. На смену победным реляциям приходило трезвое осознание реального положения.

Враг был силён и сдаваться не собирался. Переломить положение могли только решительные и хорошо продуманные действия.

Несмотря на сложное положение, каждый немецкий солдат готовился в те дни отпраздновать Рождество. Как обычно, 25 декабря поздравляли друг друга, накрывали столы, наряжали ёлку, вспоминали родной дом и пели трогательную, знакомую с детства песенку «Тихая ночь, святая ночь…»

Война, начатая Германией в далёком тридцать девятом году, разбросала немцев от пустынь Северной Африки на юге до Кольского полуострова на севере. Войска вермахта продвинулись на две тысячи километров в глубину России и стояли у Волги.

Пушечный дивизион одного из полков группы армий «Дон» занимал позиции в заснеженной степи междуречья Волги и Дона. Трудно было придумать боле унылую картину, чем эта бесконечная ледяная равнина с редкими холмами, островками кустарника и одиноко торчавшими деревьями. Дул сильный морозный ветер, вечный спутник степного края, наметая в низинах огромные сугробы.

Командир дивизиона, опытный майор, выбрал для своих двенадцати 105-миллиметровых орудий удобную позицию на холме. Отсюда хорошо просматривалась окружающая местность, а орудия перекрывали огнём обширный участок в радиусе 40 километров.

В начале декабря, ещё до попытки генерала Гота прорвать кольцо окружения, русские пытались уничтожить дивизион, который мешал продвижению их войск. Но пехотному полку, усиленному несколькими танками, не хватало маневренности. Хотя тяжёлые орудия не отличались высокой скорострельностью, но их прицельность и мощность были высоки. А расчёты хорошо подготовлены.

Снаряды весом пятнадцать килограммов проламывали броню танков, осколочные и бризантные заряды выкашивали пехоту. Кроме того, дивизион был усилен автоматическими зенитками, а также пулемётным и сапёрным взводами. После нескольких безуспешных атак на закопчённом снегу остались сотни три неподвижных тел в длиннополых рыжих шинелях и сгоревшие танки.

Русские больше не пытались атаковать дивизион. Артиллеристы, хоть и понесли потери, но чувствовали себя уверенно. Майор приказал укрепить траншеи, вырыть запасные капониры и усилить посты.

— Русские сумели окружить Паулюса, — рассуждал майор, — но воевать не научились. Нельзя же так бездумно лезть на орудийный и пулемётный огонь. Вряд ли у них что-то получится с этим окружением.

Офицеры согласно кивали. Их раздражало упорство русских, из-за которого так надолго затянулась война. В успех русского наступления они не верили. Тем более, газеты и радио ежедневно сообщали о мужестве окружённых солдат Паулюса.

В ту рождественскую ночь возле орудий, как всегда, стояли часовые, мёрзли дежурные расчёты одной из пушек и спаренной зенитной установки, перетаптывались пулемётчики. Обер-лейтенант, командир второй батареи, обходил позиции, прислушиваясь к ночным звукам.

Он воевал в России с осени сорок первого года и считался опытным офицером. То, что ему выпало дежурить в праздничную ночь, говорило о доверии начальства, и молодой офицер старался всячески его оправдать. Время перевалило за полночь, посты несли службу исправно, а из блиндажей доносились пение и смех. Время от времени выходили проветриться разгорячённые дружеским застольем солдаты и офицеры. Обер-лейтенанту приветливо махали руками, поздравляли с Рождеством и сочувствовали, что приходится дежурить в такой весёлый праздник.

Начальник штаба дивизиона угостил коллегу сигаретой и тоже посочувствовал, что обер-лейтенант мёрзнет, а все веселятся.

— Завтра я доберу, что мне полагается, — потирая руки в тёплых перчатках, отозвался молодой офицер. — А сегодня кому-то надо вас охранять.

— От кого? — засмеялся один из лейтенантов. — Русские крепко завязли, пытаясь заглотить слишком большой кусок.

Дежурный был с ним согласен, но легкомысленный разговор не поддержал. Вестовой, сопровождавший обер-лейтенанта, предложил принести горячего кофе и бутерброды. Это было очень кстати. Заодно, хотелось отдохнуть от пронизывающего ветра.

За компанию с ним остался начальник штаба и закурил очередную сигарету. Капитан был ровесником командира дивизиона, воевал ещё в ту войну, двадцать лет назад. Он считал, что праздник пора закруглять. Конечно, офицеры и солдаты дивизиона знают меру, вряд ли кто перехватит лишнего, но нервное напряжение последних месяцев ослабляет людей.

— В такие ночи русские особенно опасны, — рассуждал начальник штаба. — Они голодают, обозлены, и в Сталинграде наверняка наносят удары, как крысы из темноты.

— Но здесь их ближайшее охранение находится километрах в семи, — осторожно заметил обер-лейтенант, — а крупных частей поблизости нет.

— Может, и так, — согласился капитан. — Но хороший лыжник может бесшумно одолеть десяток километров за тридцать-сорок минут. Пожалуй, пора заканчивать веселье.

— А я ещё раз проверю все пулемётные расчёты, — козырнул обер-лейтенант.

Эта ночь тянулась особенно долго, но всё же подходила к концу. Обер-лейтенант, в подбитой мехом шинели и тёплых сапогах, в очередной раз осмотрел окрестности в бинокль. За эти недели он изучил здесь каждый холм, неглубокие овраги и подозрительного ничего не заметил. По направлению к Сталинграду прошёл на северо-восток воздушный наблюдатель «Фокке-Вульф 189». Русские проводили его несколькими зенитными залпами, но не попали. Всё шло, как обычно.

— Слава Богу, светает, — сказал вестовой. — Здесь такие мрачные ночи. Дикая земля…

Никто из дивизиона не заметил, как в километре отсюда, с невысокого кургана за ними наблюдают двое русских разведчиков в белых маскхалатах. Не дожидаясь, пока окончательно рассветёт, они спустились со склона, встали на лыжи и, убыстряя ход, помчались к балке.

Здесь стояли два десятка танков и два американских бронетранспортёра с крупнокалиберными пулемётами. Капитан, командир батальона, светловолосый, в овчинной куртке и валенках, выслушал доклад. Коротко посовещался с командирами рот, уточнил задания. Офицеры нырнули в открытые люки «тридцатьчетвёрок», на броне заняли свои места десантники.

— Двигаем помалу, — дал команду танковый комбат, заняв своё место в головной машине.

С ужином ничего не получилось. Немецкое командование не могло примириться с тем, что русские уничтожили дальнобойный артиллерийский дивизион и оседлали своими танками целый участок оборонительной полосы. Это не только укрепляло кольцо окружения вокруг Сталинграда, но и наверняка привело бы к расширению важного для русских плацдарма.

Откуда взялся этот танковый батальон, как хищник, вынырнувший из ночной заснеженной равнины и внезапно обрушившийся на хорошо укреплённую высоту? Это была уже новая тактика, не похожая на прежнюю.

В начале декабря, прежде чем атаковать высоту, русский пехотный полк, усиленный артиллерией и танками, несколько дней топтался в отдалении. Командиры долго наблюдали в бинокли за укреплениями, провели одну-другую разведывательную вылазку, пытались взять «языка».

Медлительность или ожидание команды от вышестоящего начальства привели к тому, что полк угодил под бомбёжку. А когда повёл торопливое наступление, дивизион обрушил по заранее вычисленным координатам прицельный огонь всех своих тяжёлых орудий, миномётной батареи, а затем пустил в ход пулемёты. Около половины пехотного полка и почти вся танковая рота были уничтожены. На закопченном снегу среди воронок догорали «тридцатьчетвёрки» и лежали несколько сот неподвижных тел.

Вчерашний удар был дерзкий и успешный. Танкисты провели осторожную разведку, которая осталась незамеченной, и решительно атаковали дивизион, добившись полного успеха, хотя и понесли потери в людях и технике. Теперь предстояло снова отбивать выгодный оборонительный рубеж, где сосредоточились два десятка танков и десантная рота автоматчиков.

Кроме того, не приходилось сомневаться, что в ближайшее время к русским прибудет подмога. А значит, следовало спешить и нанести хорошо продуманный контрудар как можно скорее.

К ночи усилился ветер, сыпала колючая снежная крупа. Группа лыжников-егерей, бесшумно скользя, приблизилась к русскому боевому охранению, выдвинутому на полторы сотни метров. В неглубоком капонире стоял лёгкий танк Т-70, а в траншее расположилось отделение десантников.

Ещё две группы готовились нанести удары с флангов. Одну из них возглавлял лейтенант-артиллерист Гельмут. Из офицерского состава дивизиона спаслись лишь два человека — капитан-ремонтник и командир огневого взвода Гельмут.

Капитан был контужен. Четыре десятка уцелевших после танкового штурма солдат и унтер-офицеров предстояло вести в бой молодому лейтенанту. С Гельмута едва не сорвали погоны и награды, обвинив в трусости и позорном бегстве с поля боя. Затем передумали, но предупредили:

— Теперь у тебя только один путь — вперёд. Погибнешь в бою, похоронят как офицера со всеми почестями. Назад для тебя и твоих солдат дороги не существует.

— Я всё понял, — чётко козырнул лейтенант.

— Что ты понял? — с нескрываемой досадой спросил начальник штаба дивизии. — Русские влетели к вам на танках, пока вы отсыпались после Рождества, надеясь на свои тяжёлые пушки.

— Охрана не спала всю ночь, — вступился за своих погибших товарищей лейтенант. — Они встретили русских огнём, но их танковый кулак обрушился слишком внезапно.

— Штурмовым батальоном руководил опытный и продуманный русский командир. Ты помнишь, какое прозвище получил в Африке наш знаменитый фельдмаршал Эрвин Роммель?

— Так точно, господин полковник. Его называли Лис Пустыни. Он крепко вломил там англичанам.

— Ну, а ваш хвалёный дивизион, усиленный зенитками и минометами, с ходу разнес Снежный Лис. Русский комбат рангом ниже, но умело атаковавший на открытой со всех сторон снежной равнине. Или он вынырнул со своими «тридцатьчетвёрками» из-под снега?

— Никак нет, — замялся лейтенант. — Он двигался по равнине ночью, и мы не успели среагировать.

— Ладно, оставим прошлое позади, — смягчился полковник. — Ты всего лишь лейтенант, и главная вина лежит не на тебе. Но расплачиваться придётся. Твоя группа, как и другие, приблизится по-тихому. Тем более, русские наверняка отмечали весь день победу — они любят выпить. Вас вооружили для штурма автоматами, гранатомётами, боеприпасов в достатке. Докажите, что вы умеете мстить.

Спортивно сложенный лейтенант в туго затянутой камуфляжной куртке, с автоматом, гранатами за поясом и запасными магазинами в подсумке, был настроен решительно. Родом из пригорода Берлина, он прошёл с тринадцати лет факельные шествия, многотысячные митинги на стадионах, когда масса таких же решительных мальчишек и девушек, будущих покорителей мира, кричали несмолкаемое «Хайль!» в честь своего фюрера.

В шестнадцать лет он громил лавки проклятых Богом евреев и проломил железным прутом голову соседу по улице, когда тот пытался защитить своих дочерей. Их изнасиловали здесь же, в разграбленной лавке возле мёртвого тела отца, а девятиклассник Гельмут стал считать себя мужчиной.

После школы он записался добровольцем в армию. Закончил артиллерийское училище и с весны сорок второго года воевал в России. Его батарея обстреливала Севастополь, топила суда с беженцами, затем была переброшена под Сталинград. С приходом зимы дальнобойный дивизион не давал большевикам прорвать стойкую оборону его товарищей, солдат армии Паулюса.

И вот от дивизиона остались в живых лишь четыре десятка рядовых артиллеристов и два офицера, старший из которых сразу направился в лазарет. Гельмут спросил полковника, поддержат ли их танки, но получил резкий ответ:

— Ваши бывшие позиции были хорошо укреплены. Сейчас там изрытая земля, воронки и сгоревшая техника. Русским есть где прятать свои танки и вести прицельный огонь. Всё должны решить штурмовые группы, которые усилены сапёрами и огнемётными расчётами. Жгите азиатов без всякой жалости — они заслужили это. А наши танки и самоходки подойдут в своё время.

Спрашивать было больше не о чем, оставалось только выполнять приказ. Солдаты, кроме обычного стрелкового вооружения, имели 30-миллиметровые гранатомёты, магнитные мины и несколько ранцевых огнемётов. Но противотанковое оружие было эффективно на небольшом расстоянии. Сумеют ли группы ворваться на позиции, смяв кольцо охраны?

Холм возвышался среди снежной равнины мрачной тёмной массой, где снег частично растаял и был закопчён от огня и дыма. Изредка из траншей вылетали осветительные ракеты. То в одном, то в другом месте стучали короткие пулемётные очереди.

Группа лейтенанта сумела подползти на сто шагов и замерла в снегу. Вокруг было минное поле. Русские об этом знали и держали здесь не слишком многочисленные посты. Слышался негромкий разговор пулемётчиков, виднелся огонёк махорочной цигарки.

Затем прошёл дежурный офицер, о чём-то поговорил с пулемётчиками и двинулся дальше. При свете взлетевшей ракеты Гельмут отчётливо разглядел светлый полушубок русского офицера и меховую шапку. Медлить дальше было нельзя — группа находилась слишком близко к русским.

Двое солдат подползли к пулемётчикам с тыла. Это были единственные уцелевшие разведчики дивизиона, умевшие бесшумно приблизиться к врагу. Две тени в маскхалатах метнулись к расчёту «Дегтярёва» и ударами ножей уничтожили обоих русских.

Группа, пригнувшись, добежала до траншеи и замерла, прислушиваясь к ночным звукам. Кажется, всё шло пока удачно. Теперь осталось выждать несколько минут, чтобы нанести удар одновременно с двумя другими группами. Гельмут разглядел в бинокль русскую «тридцатьчетвёрку». Она стояла на краю капонира метрах в восьмидесяти от траншеи.

Кумулятивный заряд гранатомёта на таком расстоянии был способен пробить лобовую броню и поджечь танк. Но неподалёку могла располагаться другая «тридцатьчетвёрка». Чтобы излишне не рисковать, лейтенант приказал второму гранатомётчику и нескольким солдатам продвинуться глубже.

В эту минуту раздался взрыв, и поднялась стрельба в том месте, где располагалось русское боевое охранение.

На башне «тридцатьчетвёрки» откинулся люк и показалась голова танкиста. Гранатомётчики сработали, не дожидаясь команды. Два кумулятивных заряда, весом 800 граммов каждый, ударили в корпус машины, пробивая броню струёй раскалённого газа. Клубящееся пламя сжигало всё внутри танка, убивая в считанные секунды экипаж. Через верхний открытый люк сумел выскочить лишь сержант — командир башни.

Шипя, вспыхивали снарядные гильзы. Взорвались сразу несколько фугасных снарядов, сотрясая машину. Язык пламени вырвался из люка, горящая «тридцатьчетвёрка» осветила всё вокруг. Вдоль траншеи бежали на подмогу пулемётчикам двое десантников.

Оба угодили под трассу скорострельного машингевера МГ-42 (двадцать пуль в секунду) и упали, срезанные наповал.

— Вперёд! — крикнул Гельмут. — Мы перебьём их, как сонных кур.

Молодой лейтенант был возбуждён удачным началом штурма и бежал впереди. Огонь осветил контуженного танкиста, который передёргивал затвор трофейного вальтера. Гельмут опередил его длинной очередью из своего МП-40. Пули пробивали тело насквозь, вырывая клочья из замасленного бушлата.

— Никакой пощады! — воскликнул лейтенант. — Эти азиаты давили наших товарищей живьём.

Перешагивая через тело смертельно раненого танкиста, Гельмут дал ещё одну очередь, хотя в этом не было необходимости. Вид умирающего врага возбуждал его, он стрелял, не считая патронов.

Двадцатисемилетний комбат Андрей Шестаков был родом из деревни Сухая Терешка Саратовской области. Вокруг степь, редкие перелески и мелкая речушка Терешка, которую можно перейти вброд.

Скучные глухие места. До Саратова триста с лишним вёрст, до райцентра — полсотни. Летом — жара, зимой — пронзительный холодный ветер, наметающий сугробы по пояс.

Хорошо в здешних краях весной. В мае степь становится изумрудно-зелёной от густой сочной травы. Вокруг мелкие и крупные озёра, танцуют серые журавли, в озёрах вьют гнёзда среди камыша дикие утки. Терешка разливается на полверсты, на плёсах скользят быстрые тени — пришла на нерест рыба.

Мужики и сельские ребята ставят вентеря, охотятся с острогами на щук. В это время почти в каждом доме готовят наваристую уху, жарят, засаливают впрок голавлей, судаков, попадаются и сомы, но в основном приносят карасей да разную мелочь. Летом и этого не будет.

Детей в семье Шестаковых пятеро. Старший — Никита, трое девчонок и Андрей. Школа в деревне начальная, а чтобы закончить семилетку, надо шагать шесть километров до соседнего села. В большинстве семей это считалось баловством — к чему они, семь классов? В школу до войны ходили с восьми лет, а в тринадцать годков уже начиналась работа по хозяйству, где физика да химия не нужны.

Бедновато жили колхозники. На трудодни по осени получала семья Шестаковых мешка четыре ржи, сколько-то гороха, овса, а о деньгах и речи не шло. Выкручивайтесь, как хотите. Выручало подсобное хозяйство, обширный картофельный огород, капуста, огурцы, помидоры.

Из семьи Шестаковых осилили семилетку Андрей да сестрёнка Маша. Старшие дети подросли, появилась возможность учиться младшим. В тридцать четвёртом году Андрей подал заявление в Саратовское танковое училище. Прошёл медкомиссию, комсомолец, из колхозной семьи — приняли сразу.

В тридцать шестом году отправили служить на Дальний Восток, где складывалась непростая обстановка. Лейтенант, красивая форма, жалко, не дали заехать в родную деревню, показаться родне.

В тридцать девятом году дивизию перебросили в Монголию, куда вторглись японские войска, захватившие к тому времени почти всю Маньчжурию. Ехали, как на праздник, не сомневаясь, что с ходу разобьют обнаглевших самураев. Политработники надрывались вовсю, расхваливая мощь Красной армии, её танковые войска и умение нанести крепкий удар.

Вспоминая позже три месяца боёв на Халхин-Голе, командир взвода старший лейтенант Шестаков понял, что не пройди он эту жестокую школу, вряд ли бы выжил в будущей большой войне.

Взвод Андрея Шестакова состоял из трёх лёгких машин. Два танка ВТ-5 и его командирский, более современный БТ-7. У японцев, в основном, были на вооружении лёгкие танки «Ха-Го». И хотя командиры, и особенно политработники, отзывались о них пренебрежительно, «япошки» не уступали в броневой защите нашим ВТ-5.

Слабее у «Ха-Го» были башенные пушки, но даже калибр 37 миллиметров пробивал броню наших лёгких танков за километр. БТ-7 был более современной машиной, с лобовой бронёй двадцать два миллиметра, двигателем втрое мощнее, чем у «японца», и рациональным наклоном брони, особенно в полукруглой башне.

Но говорить о лёгких победах в ходе боёв на реке Халхин-Гол не приходилось. Уже на четвёртый день взвод Шестакова потерял одну из машин, сгоревшую от попадания бронебойного снаряда. Похоронили в чужой песчаной земле останки двух товарищей.

Андрею и его экипажу пока везло. Снаряд врезался в усиленную башенную «подушку» и отрикошетил. Танк словно ударило огромной кувалдой. Сержанта-башнёра контузило, Шестакова сбросило с сиденья, но механик-водитель вывел танк из-под огня и укрыл машину в низине.

Постепенно приобретал опыт. Понял, как важно умело маневрировать, не подставлять врагу борт и заходить для решающего удара с фланга. Удачным выстрелом «сорокапятки» вложил снаряд в основание башни «Ха-Го», а затем добил машину, которая горела чадным дымным пламенем солярки.

Ротный объявил Шестакову благодарность. Пообещал за следующий подбитый танк награду.

— Можно япошек бить? — восклицал командир роты, которая уничтожила в бою два японских танка и раздавила миномётную батарею.

— Можно! — дружно согласились два других взводных.

Молодые лейтенанты словно забыли, что и рота потеряла две машины, погибли пятеро танкистов и почти два десятка пехотинцев из десанта.

Да, у японцев были слабее пушки, двигатели, лобовая броня. Но Андрей Шестаков не забыл, с каким ожесточением выскакивали из траншей вражеские солдаты, громко выкрикивая «Банзай!» своему императору, и бежали на пулемёты.

Сапёры и гранатомётчики до последнего поджидали приближения русских танков, а затем с десяти шагов швыряли мины, связки взрывчатки, бутылки с бензином.

— Им больше нечем воевать, — небрежно отмахивался ротный, а Шестаков тогда чудом увернулся от брезентовой сумки с брусками тротила.

Фугас рванул в пяти метрах, встряхнув тринадцатитонную машину. Сапёр бежал с бутылкой бензина. Шипела затравка из крупных серных спичек. Пехота отстала, и надеяться оставалось только на себя.

Старший лейтенант успел развернуть башню и опрокинуть сапёра длинной очередью. На песке горело тело японского солдата, второй, с перебитой ногой, из последних сил тоже бросил бутылку — она не долетела двух-трёх метров.

Многие танкисты запомнили, но старались не упоминать в присутствии начальства и другой случай. Японский офицер, выглядевший нелепо со своим блестящим на солнце мечом, вскочил на корму БТ-5 и с силой воткнул меч в решётчатые жалюзи двигателя.

Затем открыл огонь из маузера в смотровые отверстия. Раненый командир танка застрелил офицера из нагана, сбросил тело на землю и с трудом выдернул из жалюзи меч. Повредить двигатель японец не сумел, но отчаянный поступок вражеского офицера заставил танкистов действовать осторожнее.

— Фанатик! — сказал тогда комиссар батальона.

— С саблей на танк кинулся! — засмеялся его помощник по комсомолу.

Но танкисты смех не поддержали.

— Сволочи, отчаянно дерутся! — переговаривались они между собой.

А взвод старшего лейтенанта Шестакова спустя неделю едва не погиб в бою.

Командир зенитной батареи Николай Филиппович Антюфеев уступил Шестакову свою просторную землянку. Печка, сделанная из двухсотлитровой железной бочки, обложенной камнями, гудела, пожирая мелко нарубленные кусты, просушенные морозом сухие чурки, пучки бурьяна.

Николай Антюфеев, в круглых очках и меховой безрукавке, сидел за грубо сколоченным столом и рассказывал о жизни на батарее.

— Какой из меня командир? Всю жизнь учителем работал, перед войной в завучи перевели, зарплату прибавили. А тут речь Молотова — «Вставай, страна огромная!» Для меня армия — дело знакомое, в конце двадцатых три года отслужил простым красноармейцем. Затем рабфак при институте закончил и стал великим математиком.

Кира Замятина жарила на большой сковороде картошку — полведра принёс в подарок Антюфеев. Присела передохнуть, закурила трофейную сигарету.

— Ну и как, слушались вас ученики? — насмешливо спросила она. — Или на головах ходили?

— А куда они денутся? Меня и жена слушалась, — засмеялся узкоплечий, небольшого роста старший лейтенант. — Думаешь, для этого широченные плечи и гвардейский рост необходимо иметь? Ошибаешься, Кира. Я в кавалерийском полку крепко к порядку приучен был. И на батарее дисциплина на высоте, хотя всего два командира на шестьдесят человек. Что, плохую землянку обустроили?

— Хорошую, — согласилась медсестра Замятина. — И нары широкие. Небось, не один на них спал, девок у вас хватает.

— Один — не один, кому какое дело. Я мужик не старый, сорок три года в октябре исполнилось.

— А дома жена, дети…

— Трое, — подтвердил Антюфеев. — По денежному аттестату зарплату мою целиком получают. Осенью земляк помог кое-какую одёжку, обувку для семьи переправить. А с женой я как в июле сорок первого простился, только письма друг другу пишем.

— Все вы, мужики, такие!

— Кира Николаевна, — подал голос Калугин, — рассуждала бы ты поменьше. Выплюнь свою соску и картошкой займись. Подгорает.

— От такой жизни не то что закуришь — запить хочется. Сорок раненых да обгоревших в одном бою. И тридцать человек похоронили. Сегодня трое погибли.

— Можно подумать, ты от жалости к ребятам сейчас заплачешь!

Калугин недолюбливал броскую, высокомерную с бойцами медсестру, носившую на увесистой груди две медали «За боевые заслуги». Знал, что была в близких отношениях с начальником санбата. Получился какой-то скандал с его женой, и Замятину перевели от греха подальше в танковый батальон.

— Вы пишите свои бумаги, товарищ капитан, а за картошку не беспокойтесь.

Григорий Денисович Калугин хотел съязвить насчёт медалей, но сдержался. Несолидно бы получилось. Тем более, заканчивал письмо родителям погибшего сегодня младшего лейтенанта Кузовлёва. Ни медали, ни ордена у командира танка не было, так же, как у большинства других танкистов. Не баловали людей в сорок втором году наградами.

Глянув ещё раз на медсестру, подвинул ещё один листок. Надо представить Кузовлёва к медали «За отвагу». Заслужил её парень, хоть и посмертно. В упор на своём лёгком танке с немецкой самоходкой сражался.

Сидевший рядом Николай Антюфеев встрепенулся, к чему-то прислушиваясь. Крикнул, одевая шапку и бушлат:

— Гасите печку, фрицы летят, — и выскочил из землянки.

Кира растерянно застыла у печки. С руганью подскочил старшина Черняк, открыл заслонку и плеснул два ковша воды. Всё заполнилось клубящимся паром, серым от золы. Подхватив автомат, тоже выбежал из землянки.

В ночном небе нарастал прерывистый гул тяжёлых самолётов. Комбат Шестаков разглядел силуэты трёхмоторных транспортных «Юнкерсов-52» сширокими крыльями и массивным корпусом.

Батарея работала слаженно. Вокруг звена «транспортников» вспыхивали шапки снарядных разрывов. Тяжело загруженные самолёты плыли медленно, со скоростью 260 километров в час.

Казалось, что частые вспышки наглухо перегородили путь к Сталинграду тройке загруженных под завязку юнкерсов, но звено упорно пробивалось сквозь частокол разрывов. Следуя за ведущим, самолёты набирали высоту, но при этом терялась и без того медленная скорость.

Один из «юнкерсов» встряхнуло. Танкисты оживлённо кричали:

— Добивайте гада!

— Он уже отстаёт… сейчас кувыркнётся.

Повреждённый самолёт действительно отставал. Вспышки вокруг него превратились в сплошное светящееся облако. Старший лейтенант Антюфеев корректировал огонь, его команды сразу передавались на каждое орудие девушками-связистками.

— Черняк, разворачивай свой браунинг, чего стоишь! — крикнул комбат Шестаков.

— Есть! — весело отозвался старшина, передёргивая затвор крупнокалиберного пулемёта «Браунинг», установленный на бронетранспортёре «Скаут».

Черняк владел пулемётом умело. Тяжёлые пули, способные достать самолёт на высоте двух километров, шли светящейся трассой к силуэту юнкерса. Танкисты из роты Григория Калугина тоже не выдержали и открыли огонь из трофейного пулемёта МГ-42.

— Горит, сволочь!

— Это старшина его из браунинга уделал.

Хотя танкисты не жалели патронов, тяжёлый самолёт подбили зенитчики прямым попаданием снаряда.

Но даже с горящим мотором и рваной пробоиной в корпусе юнкере продолжал упорно тянуть в сторону аэродрома под Сталинградом. Затем стал быстро терять высоту, исчез из виду, а на горизонте вспыхнуло зарево. Спустя несколько секунд послышался глухой отдалённый взрыв.

— Пару танков или бронетранспортёр бы туда послать, — горячился лейтенант Пётр Бельченко. — Может, кто из фрицев уцелел. Да и трофеи пригодились бы.

— Не навоевался, орёл? — поддела его зенитчица Настя Вересова. — За каким хреном в ночь мчаться? На мину наскочить или в канаве голову свернуть? И вообще, лучше бы догадался меня погреть. Чтой-то застыла я на ветру.

— И то верно, — согласился Антюфеев. — Обними девку, лейтенант, если просит. А там сгорело всё. Разве что пару-тройку тюков в снег отбросило. Завтра подберём.

— Пошли ужинать, — подвёл итог спорам комбат Шестаков. — А ты, Петро, приглашай Настю к нам. Места за столом хватит.

Сержант Настя Вересова, в бушлате, с карабином за спиной, отрицательно покачала головой:

— Спасибо, товарищ капитан, я лучше к своим пойду.

— А мы что, чужие тебе? Вместе по фрицам стреляли. Надо обмыть подбитый юнкере.

— Лучшая наводчица во взводе, — вмешался Антюфеев. — Петро, бери девчонку, чего теряешься?

— Иди-иди, не ломайся, — благосклонно проговорила Кира. — Петя Бельченко разведчик смелый, а насчёт девушек теряется. Хоть целоваться его научишь.

— Помолчала бы, товарищ медсестра, — вскинулся было двадцатилетний лейтенант и неожиданно заявил — А целоваться я умею, нечего ерунду болтать.

— Умеешь, умеешь, — отмахнулась Кира Замятина. — Будем мы ужинать или нет?

— Пошли, Настя, — осмелел Петро. — Сам товарищ комбат тебя приглашает.

Кое-как уместились за сколоченным из досок столом, где стояли банки трофейных консервов, миски с солёной капустой, салом, крупно нарезанной селедкой. Кира поставила в центр сковороду с жареной картошкой:

— Не дожарила маленько. Старшина огонь в печке залил.

— Горячо сыро не бывает, — потирал ладони Петя Бельченко. — А ты, Настя, сымай бушлат. Здесь не холодно.

Сержант Вересова чувствовала себя скованно. На гимнастёрке поблёскивала медаль «За боевые заслуги».

— Давно наградили?

— Давно. Ещё в сентябре.

Настя не любила говорить о своей награде. Получила в госпитале после боя, когда отбивали атаку прорывавшихся к Волге ненецких танков. Мало кто из её подруг-зенитчиц выжил тогда.

Кроме того, поймала настороженный взгляд медсестры Замятиной. Та, неизвестно за какие заслуги, успела получить две медали. Кира знала, что танкисты за спиной подсмеиваются над ней. Лучше не заводить разговор о медалях. Замятина на язык острая, испортит настроение.

Выпили за сбитый самолёт, за победу. Как водится, третий тост провозгласили за погибших в разведке бойцов. Кира, раскрасневшаяся от выпитой водки, сидела рядом с Шестаковым. Настроение у неё изменилось. Она прижималась бедром к комбату хвалила смелого разведчика Петю Бельченко и опытного зенитчика Антюфеева.

— Меня хвалишь, а сидишь рядом с комбатом, — смеялся командир батареи.

— У тебя своих девок хватает, а о нашем комбате позаботиться некому. Вон, безрукавка порвана, зашить бы надо. После ужина и заштопаю.

Сказано было с явным намёком, что она собирается не только починить овчинную безрукавку. Калугин покачал головой, а Шестаков негромко проговорил:

— Угомонись, Кира. Сплетен мне ещё тут не хватало.

— А чего такого? Война войной, а жизнь не кончается. Наш главный разведчик к Насте прилип, про всё забыл.

Фельдшер Яценко предложил было тост за товарища комбата, но Шестаков его перебил:

— На сегодня хватит. Закругляемся. Мы не у себя в бригаде, а у фрицев под носом. Всем отдыхать, а ты, Григорий, останься.

— Мне тоже уйти? — поднялась было сержант Замятина.

— Убери со стола… пожалуйста.

— Я и собиралась прибрать, — блеснула зелёными глазами Кира, — да больно вы суровый, Андрей Михайлович.

На губах девушки играла усмешка — не выдержал комбат, сам попросил её остаться.

Петя Бельченко и Настя, несмотря на мороз, ещё с час гуляли возле батареи. Лейтенанту некуда было пригласить её, чтобы посидеть в тепле. Разве что в небольшую землянку санчасти, где в ночь остался лишь хорошо подвыпивший фельдшер Яценко. Кира, наверняка, останется у комбата и не помешает.

Однако, Настя наотрез отказалась.

— Не хочу я рядом с пьяным Игнатьичем с тобой обниматься. Противно…

— Чем я тебе противен? — обиделся Петя.

— Дурачок ты, — поцеловала его в губы Настя. — Нравишься мне, но не надо торопиться. Думаешь, не понимаю, какие у тебя мысли насчёт меня? Только не хочу на первой встрече в постель с тобой ложиться.

— Так война же…

— Ну и что теперь? Завтра увидимся.

— А что завтра?

— Девчонок попрошу, освободят нам на часок землянку. Посидим, как люди.

В это время Шестаков и Калугин обсуждали, что предстоит в ближайшие дни. Когда расходились, заместитель сказал:

— Ты отдыхай, Андрей. Мы с Родионом Соломиным ночью подежурим, а Зуйкова Антона я с отделением десантников в боевое охранение выдвину.

Когда Шестаков и Кира остались одни, на несколько минут повисло молчание. Медсестра с деланой усталостью потянулась и стала расстёгивать пуговицы на гимнастёрке.

— Утомилась я что-то. Спать будем или посты проверять пойдёшь, товарищ комбат?

— Без меня есть кому проверить, — хрипло отозвался капитан и обнял девушку.

Позже, гладя её обнажённое тело, прижимал Киру к себе и шептал какие-то ласковые слова. Печка уже остывала, в землянке было прохладно, но ни Андрей, ни Кира этого не чувствовали.

Война им дала короткую передышку. Ночь выдалась тихой, и оба торопились взять всё, чего были лишены долгое время.

Старший лейтенант Антюфеев ещё раз обошёл батарею. Сегодня он мог спать спокойно. Немцы не рискнут ударить, зная, что оборону на этом участке вместе с зенитчиками держит танковый батальон.

Когда три недели назад батарея заняла позицию посреди пустынной степи, Антюфеев острее других чувствовал, что долго им не продержаться. Командование, укрепляя кольцо окружения, одновременно изыскивало все возможности, чтобы перекрыть зенитками воздушное пространство вокруг Сталинграда.

Пока группировка Паулюса получает помощь по воздуху, она будет обороняться. Днём небо перекрывают наши истребители, однако ночами тяжёлые транспортники упорно подвозят продовольствие, боеприпасы, медикаменты. Пусть в недостаточном количестве, но это реальная помощь, и солдаты Паулюса всё ещё верят в благополучный исход.

Эти батареи, разбросанные по периметру окружённой группировки, как кость в горле у немцев. Их стараются любыми способами уничтожить, чтобы обеспечить ночную переброску грузов.

Недели полторы назад была почти полностью уничтожена батарея тяжёлых 8 5-миллиметровых зениток, усиленная счетверёнными пулемётными установками. Батарея насчитывала шесть орудий и контролировала довольно большой участок. После того, как немцы потеряли от её огня несколько самолётов, на батарею рано утром обрушились пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», способные нести 1800 килограммов авиабомб.

Десятки стокилограммовых осколочно-фугасных бомб превратили слабо замаскированную позицию в перепаханное поле. Уцелели всего два орудия и счетверённая установка пулемётов «Максим». Батарея вела упорный бой. Но тяжёлые 85-миллиметровки были не слишком эффективны против стремительно пикирующих «Юнкерсов-87», а зенитные установки винтовочного калибра не могли пробить броню юнкерсов.

От разрывов авиабомб и пулемётного огня погибли и получили тяжёлые ранения две трети личного состава батареи. Такая же судьба могла постигнуть и батарею старшего лейтенанта Антюфеева.

Не меньшую опасность представляли механизированные и даже пешие группы опытных немецких солдат, способных нанести внезапный ночной удар по затерянной в степи батарее. Тяжёлые «трёхдюймовки» ипять винтовок вряд ли помогут отбить умело организованную атаку.

Спасибо комбату Шестакову. Он выделил из своих запасов несколько трофейных автоматов, но патронов к ним было не много, и проблему защиты батареи они не решат. Оставалась надежда, что какое-то время их будут поддерживать танкисты, а затем подошлют давно обещанную пехоту.

К тому времени Ставкой верховного командования Красной армии был разработан и утверждён план операции «Кольцо», мощного наступления с целью окончательного разгрома немецких войск под Сталинградом. Пока же продолжались повсеместные бои местного значения.

Капитан Шестаков знал, что поблизости находится немецкая бронетанковая рота: полтора десятка танков и штурмовых орудий, несколько бронетранспортёров и какое-то количество пехоты на грузовиках-вездеходах. По сути, это был батальон, который мог в любой момент нанести неожиданный удар.

Каждое утро лёгкие танки и один из бронетранспортёров батальона уходили на разведку Шестаков планировал нанести упреждающий удар, однако обнаружить немецкую бронетанковую группу не удавалось — она меняла свою дислокацию.

Крупных подразделений вермахта поблизости не наблюдалось, но все хорошо помнили, с какой внезапностью начала наступление мощная группировка генерала Гота, едва не прорвавшая кольцо окружения.

Такое вполне могло повториться. Армия Паулюса не только продолжала упорно обороняться, но и вела в свою очередь активную разведку.

Не было секретом, что часть офицерского состава 6-й армии не согласна с выжидательной политикой Паулюса и настаивает на прорыве из окружения. В начале января сорок третьего года в руках армии Паулюса ещё находилась значительная территория вокруг Сталинграда, где можно было сосредоточить войска и смять пока ещё недостаточно плотное кольцо окружения.

Лейтенант Пётр Бельченко, откинув люк, спрыгнул в башню лёгкого танка Т-70. Комбат Шестаков считал нецелесообразным вести разведку на «тридцатьчетвёрках». Лязганье гусениц двадцатисемитонной машины было слышно издалека, да и габариты этого танка были великоваты. Кроме того, Шестаков предпочитал держать на случай боя все «тридцатьчетвёрки» ведином кулаке.

Начальник разведки Бельченко, в отличие от многих танкистов, любил эту лёгкую скоростную машину Боковая броня, правда, тонковата (смотри в оба!), но зато лобовая защита вполне приличная — сорок пять миллиметров. И высота Т-70 всего два метра, можно укрыться при необходимости даже в кустах или глубоком сугробе. Тоже немалый плюс для разведки.

Механик-водитель, сержант Лактионов Юрий, был другого мнения. В своё время он угодил под снаряд на таком же лёгком, только устаревшем танке БТ-5 и сумел выбраться из него, когда машина уже горела. Тогда он выжил один из экипажа и мечтал, что его пересадят на «тридцатьчетвёрку».

Однако после выписки из госпиталя сержант снова занял место механика лёгкой машины. Броня у Т-70, конечно, потолще, но горят эти «семидесятки» сих бензиновыми двигателями не хуже старых БТ-5.

— Одни пойдём или сопровождение будет? — осторожно поинтересовался он у лейтенанта.

— Одни. Нам лишний шум ни к чему. Мы же не воевать собираемся. Разведка!

— Не воевать, — без особого энтузиазма подтвердил Лактионов. — Саня Кузовлёв со своим механиком тоже воевать не собирались, а от обоих одни головешки остались.

— Заводи машину, а то канителимся целый час.

У сержанта имелись все основания беспокоиться. Местность вокруг Сталинграда напоминала «слоёный пирог». В любом месте можно было наткнуться на немцев, хотя территория считалась отвоёванной у врага.

Главной задачей, поставленной перед Бельченко, было отыскать следы неизвестно где находившейся бронетанковой роты, обнаруженной два дня назад.

— Петро, — напутствовал его Шестаков. — Если обнаружишь фрицев, засеки место и сразу возвращайся.

— А если они в движении будут? Опять упустим.

— В общем, действуй по обстановке, но в бой желательно не вступать.

— Так точно, — козырнул лейтенант.

Успел сбегать повидаться с Настей. Девушка обняла его:

— Береги себя, на рожон не лезь.

— Не буду, — пообещал лейтенант. — Вечерком увидимся?

— Увидимся. Только плохая это примета — наперёд загадывать. Ладно, иди, ждут тебя.

На броне Т-70 находились трое десантников, в том числе сержант Василий Ларькин. Двигались по степи, поднимаясь время от времени на небольшие холмы и высотки, осматривая в бинокль равнину.

Наши войска продвинулись вперёд, оставив позади немецкие траншеи, разрушенные тяжёлой артиллерией, разбитую технику, тела немецких солдат, заметённые снегом. Здесь же увидели несколько «тридцатьчетвёрок», сгоревших во время прорыва линии обороны.

Немного в стороне возвышался холм — братская могила погибших бойцов. На дощатом обелиске, остановившись, прочитали длинный ряд имён и фамилий.

— Сорок два человека, — сосчитал один из десантников.

— Там подальше ещё один обелиск, — сказал Василий Дарькин. — Фрицы без боя свои позиции не сдают.

Все сняли шапки, шлемофоны и несколько минут стояли возле братской могилы. О том, что немцы дерутся отчаянно, спорить не приходилось. А спустя пару часов Бельченко увидел бронетанковую группу, которую они искали. Метрах в ста пятидесяти впереди шли два мотоцикла разведки, тяжёлые цундаппы с пулемётами в колясках.

В лёгком танке Т-70 отсутствовала радиосвязь, и это усложняло ситуацию. Разведчики удалились от места дислокации батальона и зенитной батареи километров на десять. Ракетой сигнал тревоги не подашь — слишком далеко. Да и выстрел башенной «сорокапятки» могут не услышать. Остаётся один выход — вступить в бой и поднять шум, который предупредит батальон об опасности.

Открыв люк, лейтенант приказал сержанту Дарькину:

— Прыгайте в снег, а когда начнётся стрельба, бегите к нашим. Ваши автоматы меня не спасут. Ни к чему всем рисковать.

Водитель-механик Лактионов беспокойно возился, всё ещё надеясь, что начальник разведки батальона не ввяжется в безнадёжный бой.

— Может, пальнём раза три и уйдём на полном газу? Сожгут нас фрицы, а у меня двое детей. Не хочется зазря помирать.

— Всё будет нормально, — отозвался Бельченко. — Двигай вон к тому бугорку.

— Там мы и останемся, — не скрывая злости, выкрикнул сержант. — Наплевать вам на чужие жизни!

Но лейтенант уже разворачивал пушку, выбирая цель.

Мотоциклы Пётр Бельченко пропустил. Своей целью он выбрал головной танк Т-3, возглавлявший немецкую бронетанковую группу. Это была модифицированная машина с удлинённой 7 5-миллиметровой пушкой и усиленной бронёй. Если в начале войны Т-3 имели защитную броню 15–20 миллиметров, то к январю сорок третьего года утяжелённый на четыре тонны средний танк Т-3 имел лобовую броню толщиной пятьдесят миллиметров, а бортовую защиту — тридцать миллиметров.

— Боковину я тебе прошибу — бормотал лейтенант, оценивая расстояние до врага, которое составляло метров четыреста.

Экипаж Т-70 состоял всего из двух человек. Петру Бельченко приходилось выполнять обязанности командира машины, наводчика и заряжающего.

Выстрел башенной «сорокапятки» ударил коротко и звонко. Бронебойному снаряду, раскалившемуся до малинового свечения, понадобилось полсекунды, чтобы достичь цели. Однако удар пришёлся под углом, болванка высекла сноп искр и отрикошетила от брони. Пётр Бельченко с руганью загонял в казённик новый снаряд, торопясь обогнать немецкого механика-водителя, который резким поворотом мог развернуть свою массивную машину лобовой частью к Т-70.

Второй снаряд пробил башенную броню, тело немецкого наводчика и врезался в боеукладку, разрывая гильзы, в которых, шипя, вспыхивал артиллерийский порох. Из бокового люка выбрался офицер, командир машины. Попытался вылезти заряжающий, но внутри танка уже вспыхнул огненный клубок, и рванули от сильного жара сразу несколько фугасных боеголовок.

— Лейтенант, уходим! — кричал механик-водитель. — Наши уже услышали.

— Уходим, — согласился Бельченко, с тоской осознавая, что уйти они не успеют — в их сторону развернулись не меньше полдесятка стволов. Механик лихорадочно набирал скорость, уводя танк из-под огня. Лейтенант выпустил ещё один снаряд. Ответная болванка пронеслась в метре от башни, встряхнув сжатым как резина воздухом лёгкую машину.

— Прорвёмся, — бормотал сержант, бросая танк из стороны в сторону.

Пока их спасало мастерство механика-водителя и ложбина, частично защищавшая машину от вражеских снарядов. Лейтенант Бельченко оглянулся назад, на дороге горел немецкий танк Т-3, взрывы боезапаса сбросили на снег башню, ветер крутил облако маслянистого дыма. Теперь лейтенант не сомневался, что свои услышали происходящее, тем более, немцы продолжали вести огонь. Самоходка «Мардер-2» сдлинноствольной противотанковой пушкой выжидала, когда русский танк выскочит из ложбины на открытое поле. Деваться ему больше некуда.

Расстояние до Т-70 составляло уже около семисот метров. Наводчик, опытный унтер-офицер, поймал русскую машину в прицел, когда она слегка замедлила ход, выбираясь из ложбины. Осколочно-фугасный снаряд взорвался с недолётом, но этого хватило, чтобы перебить гусеницу.

— Амба! — выкрикнул сержант Лактионов, с трудом удерживая рычаги крутнувшегося на скорости танка. — Доигрались в разведчиков. Умрём, как герои, так, что ли?

Согласно Уставу, пока действовало вооружение, экипаж был обязан продолжать бой. Бельченко выпустил два снаряда и приказал механику:

— Юра, уходи!

— Вместе уйдём, — мотал головой сержант. — Взрывай машину, ничего мы с нашей «сорокапяткой» не навоюем.

Бронебойная болванка пробила корпус, всё заполнилось дымом. Бельченко не чувствовал ног. Подтянувшись на руках, он попытался выбраться наружу. Его подхватил Юра Лактионов.

Сумел вытянуть за кисти рук на башню и увидел, что у Бельченко оторвана по колено одна нога, а вторая смята и болтается на сухожилиях.

— Ничего, сейчас мы…

Договорить сержант не успел. Удар в броню ещё одного снаряда сбросил его в снег, а лейтенант исчез внутри горевшего танка. Лактионов кое-как поднялся и побрёл прочь. Рванули сразу с десяток снарядов внутри Т-70, перекосив башню и снова опрокинув механика в снег. Подняться он уже не смог, осколок пробил бок, сломав несколько рёбер.

Он ворочался на окровавленном снегу, пока не обессилел. Небо над головой темнело — может, от дыма? Гасло сознание, дышать становилось всё труднее. Юра Лактионов, весёлый и крепкий парень родом из Вологды, умирал. Возникали и расплывались лица близких ему людей: жены, дочки и сына, матери, младшего брата, сестрёнок… Затем всё накрыла темнота.

Трое десантников во главе с Василием Дарькиным быстрым шагом уходили в сторону своего батальона. Оба мотоцикла, свернув с дороги, стремились перехватить их. Один застрял в снежном сугробе, другой открыл огонь из пулемёта, прижимая десантников к земле.

Василий понимал, что на открытой местности все преимущества на стороне мотоциклистов. Пулемёт МГ-34, установленный в коляске, достанет их за километр. Единственным укрытием был снег.

— Заляжем в сугробе возле тех кустов, — показал направление сержант. — Когда фрицы приблизятся, открываем огонь по моей команде.

Однако экипаж цундаппа во главе с опытным фельдфебелем, хотя и получил задание взять «языка», излишне рисковать не хотел. Отъехав немного от дороги, пулемётчик открыл огонь.

Дело своё он знал. Машингевер бил частыми очередями по 5–7 патронов. Кусты боярышника и спрессованный ветром сугроб вокруг него оказались слабой защитой. Голые кусты срезало, как косой, сугроб разлетался комками и облаком снежной пыли.

Через несколько минут был тяжело ранен в шею один из десантников. Его бинтовали, но кровь продолжала сочиться сквозь повязку. Парень хрипел и умирал на глазах.

Теоретическая прицельность автомата ППШ — пятьсот метров. Но сержант Дарькин понимал, что на таком расстоянии он ничего сделать не сможет. Фельдфебель, догадавшись, что пули достигли цели, приказал приблизиться ещё метров на сто и закричал:

— Эй, русские, жить хотите? Поднимайте руки и шагайте к нам.

— Если сдадимся, ножами изрежут, чтобы сведения выбить, — нервно шептал десантник, теребя автоматный ремень.

— И бензинчику не пожалеют, чтобы подогреть как следует, — сказал Василий, целясь в пулемётчика.

Экипаж цундаппа потерял осторожность, увидев взрыхлённый пулями сугроб, срезанные кусты и пятна крови. Кроме того, приближалась бронетанковая рота.

Рослый фельдфебель, привстав на сиденье, ждал, что ответят зажатые в ловушку «иваны». Пулемётчик тоже поднял голову от своего МГ-34, а третий солдат из экипажа, хоть и держал наготове автомат, но его короткоствольный МП на таком расстоянии был бесполезен.

— Саня, открываем огонь, — прошептал Василий Дарькин. — Бей прицельно, короткими очередями.

У автомата системы Шпагина ППШ-41 сильные маузеровские патроны и высокая скорострельность — шестнадцать пуль в секунду Сержант выбрал момент, когда экипаж цундаппа на какие-то секунды расслабился. Оба десантника стреляли в пулемётчика, который представлял наибольшую опасность. Отчётливо слышались удары пуль, пробивающих тонкий металл коляски.

Унтер-офицер дёрнулся, дал очередь (рукоятку машингевера не выпускал из рук), но очередная пуля перебила плечо. Пулемёт замолчал. Фельдфебель, тридцатилетний опытный воин рейха, ушёл из-под пуль, скатившись в снег. Солдат, сидевший на заднем сиденье, открыл огонь из автомата и тоже прыгнул в снег.

Фельдфебель действовал решительно. Отодвинув тяжело раненого унтер-офицера, припал к прицелу. Пулемётом он владел умело, но мешал стрелять унтер-офицер, пытавшийся вылезти из коляски. Всё же он накрыл русских довольно точной очередью.

Вскрикнул и сунулся лицом в снег молодой десантник. Пули пробивали сугроб насквозь, две или три прошли в метре от сержанта Дарькина. Привстав на колено, сержант выпустил одну и вторую короткую очередь. Удар по каске заставил фельдфебеля вскрикнуть. Он сорвал её с головы и ощупывал рану. Кровь текла по лицу, его куда-то тянул за руку автоматчик. Тяжело раненый фельдфебель не понимал, чего он хочет.

— Перевяжи меня, слышишь…

Но автоматчик, бросив своего командира, бежал, утопая в снегу. Прилетевший неизвестно откуда снаряд разнёс мотоцикл и добил фельдфебеля.

Второй цундапп, наконец, выбрался из сугроба, но это его не спасло. По степи двигались на быстром ходу русские «тридцатьчетвёрки». Они охватывали с двух сторон бронетанковую роту, раздавались первые пушечные выстрелы.

Лейтенант Савелий Голиков, вырвавшийся со своим взводом вперёд, не стал тратить снаряд и накрыл мотоцикл пулемётными очередями.

Немецкая бронетанковая рота разворачивалась, торопясь занять выгодную позицию для ответной стрельбы. Её командир, обер-лейтенант, раздавал по рации короткие команды. Самоходка «Мардер-2» ловила в прицел головной русский танк. Там находились опытные артиллеристы, которые вряд ли промахнутся.

Но в целом рота безнадёжно промедлила. Русские танки появились слишком внезапно. Этот чёртов недомерок Т-70, открыв огонь из засады, отнял слишком много времени. Пока провозились с ним, перевязывали своих раненых и пытались потушить горевший Т-3, русский комбат успел приблизиться. «Тридцатьчетвёрки» охватили роту полукольцом и били из своих трёхдюймовых пушек в слабо защищённые борта немецких машин.

Обер-лейтенант сразу понял, что перед ним тот самый Снежный Лис, уничтоживший дальнобойный дивизион. Действовал он, как и в тот раз, решительно и быстро. Но и обер-лейтенант знал своё дело. Новые танки Т-4 с усиленной бронёй и удлинёнными орудиями ни в чём не уступали «тридцатьчетвёркам», а оптика и точность наведения превосходили русскую технику.

Кроме того, в составе роты имелись две самоходные установки «Мардер-2». Их противотанковые пушки калибра 75 миллиметров пробивали броню «тридцатьчетвёрок» более чем за километр. Рота имела все преимущества, если бы открыла огонь с дальней дистанции. Но бой начался на расстоянии, которое выбрал русский комбат.

Делая короткие остановки для прицельных выстрелов, «тридцатьчетвёрки» сумели в первые минуты подбить два танка и продолжали активно наступать. Количество машин с обоих сторон было примерно одинаковое, русские в предыдущих боях уже потеряли несколько танков.

Обер-лейтенант из командирской башенки своего модифицированного Т-4 видел, что кроме Т-3, горевшего в километре позади, имели повреждения ещё два танка. Русские, маневрируя, пока уходили от встречного огня.

Самоходка «Мардер-2», не торопившаяся лезть вперёд из-за слабой брони, ударила в «тридцатьчетвёрку». Снаряд пробил лобовую броню возле люка механика-водителя и раскалённым шаром врезался в боеукладку.

В массивных снарядах вспыхнул порох, всё внутри заполнилось ядовитым дымом и шипением горящего артиллерийского пороха. Успел выскочить лишь сержант-заряжающий, который находился ближе других к открытому люку.

Танк обер-лейтенанта со второго выстрела вывернул ведущее колесо и разорвал гусеницу ещё одной «тридцатьчетвёрки». Русская машина продолжала вести огонь с места. Снаряд ударил в нижнюю часть брони, но экипаж Т-4 спасли гусеничные звенья, закреплённые для усиления защиты.

Однако удар был настолько сильным, что механик командирской машины разбил лицо и с трудом удержал рычаги управления.

— Добивайте его! — крикнул обер-лейтенант наводчику.

«Тридцатьчетвёрка» успела сделать ещё один выстрел, но застывший на месте танк с разорванной гусеницей был обречён. Подкалиберный снаряд пробил башенную броню, тело заряжающего и раскалённым веретеном закрутился в тесном пространстве, воспламеняя сиденья, промасленные тряпки. Огонь подбирался к боеукладке, трое танкистов успели выскочить и броситься в снег.

Комбату Шестакову было трудно уследить за ожесточённым ходом ближнего танкового боя — его командиры сами выбирали цели. Главное, Шестаков успел вывести свои «тридцатьчетвёрки» во фланги наступающей бронетанковой роты и лишить её преимущества более точной стрельбы на дальней дистанции.

Капитан Калугин поймал в прицел бортовую часть тяжёлого Т-4. Болванка из добротной уральской стали весом шесть килограммов прошила броню, сбросила с сиденья исковерканное тело немецкого лейтенанта и, рикошетя от стенок, крушила всё внутри.

Самоходка «Мардер-2», успевшая поджечь русский танк, целилась в машину комбата Шестакова. Её опередил командир взвода Савелий Голиков. Самоходка, с её массивной рубкой, не успела воспользоваться своим длинноствольным орудием. Броня толщиной два сантиметра была пробита насквозь, орудие вышибло из креплений.

Любая танковая схватка на близком расстоянии характерна своей беспощадной жестокостью. Обе стороны дерутся, зная, что в плен никого не берут и не щадят раненых, выскочивших из горящих машин.

Сгорела от попадания снаряда вторая самоходка «Мардер-2». Её броня не была предназначена для близкого боя. Рывками уходил подбитый танк Т-3, отстреливаясь на ходу. У русских тоже имелись потери, но они теснили роту.

Обер-лейтенант видел, что бой превращается в отступление. Немецкие танкисты, трезво оценивая ситуацию, вели беглый огонь, маневрировали, но терять свои жизни из-за безрассудного упорства русских не хотели.

«Тридцатьчетвёрка» вынырнула из ложбины и с ходу выпустила снаряд в тяжёлый Т-4. Рикошет выбил сноп искр из башенной брони. Русский танк дёрнулся, получив ответный снаряд, но продолжал стрелять.

Обер-лейтенант искал среди дыма горевших машин и вспышек выстрелов танк русского комбата. Необходимо прикончить Снежного Лиса, и это переломит ход сражения. Капитан Шестаков, управляя боем, не искал немецкого командира роты. Для этого у него не оставалось времени.

Танки обоих командиров — русского комбата и немецкого обер-лейтенанта — столкнулись на склоне холма, куда перемещался бой. По каким-то неуловимым признакам они сразу угадали друг друга.

Поверх светлой камуфляжной окраски Андрей Шестаков разглядел на башне Т-4 мелкие тёмные силуэты подбитых танков, уничтоженных пушек — немецкий офицер гордо выставлял знаки уничтоженной вражеской техники. И номер «03» указывал, что это командирская машина.

Сам Шестаков по совету бывалых танкистов давно отказался от престижных номеров и старался, чтобы его «тридцатьчетвёрка» ничем не выделялась от других боевых машин. Экипаж мнение командира одобрил, а механик Никита Пименов, самый старший по возрасту, рассудительно заметил:

— Начнём выделываться да красоваться, первыми под снаряд «восемь-восемь» угодим. Эти зенитки со своей оптикой за два километра нас разглядят и продырявят. Снаряд-то калибра 88 миллиметров.

Посмеявшись, вспомнили, как полковник, командир их полка, державшийся подальше от передовой, однажды решил показать свою храбрость. В ноябрьском наступлении под Сталинградом тоже принял участие, надеясь, что мощная артподготовка смела всю противотанковую артиллерию. Личное участие в атаке, да ещё в присутствии наблюдателей из штаба армии, могло принести ему орден Красного Знамени, а то и Звезду Героя.

Но тщательно вылизанный танк, с ярким камуфляжем и цифрами «01» на башне, хотя и двигался, не вырываясь вперёд, угодил под огонь тяжёлой 88-миллиметровой зенитки.

Полковнику повезло. Немецкие зенитчики редко промахивались. Но в этот раз снаряд-болванка ударил в мёрзлую землю и, отрикошетив, врезался плашмя в лобовую броню. Ударило так, что механику-водителю сломало руку, а грузного полковника сбросило с командирского сидения и разбило лицо.

Искрила проводка, пахло горелой резиной, заглох двигатель. Решив, что танк горит, полковник с трудом протискивал своё грузное тело в люк, торопясь выбраться наружу.

— А вы что телитесь? — торопил он экипаж.

— Сейчас механика заменим и в бой, — мрачно отозвался командир машины. — Танк исправен, стоять не имеем права. Вам, может, помочь, товарищ полковник?

— Обойдусь без помощи. Воюйте!

Об этом узнали во всей бригаде, посмеивались. А капитан Калугин, который командовал той машиной, так и не был награждён за успешное наступление.

Сейчас этот случай промелькнул в памяти Андрея Шестакова. Заняв место наводчика, он ловил в прицел танк командира бронетанковой роты. Длинноствольная пушка с массивным дульным тормозом тоже целилась в его машину.

— Бей, комбат, — шептал механик Никита Пименов. — Он нас со ста шагов насквозь просадит.

— Дорожка! — перебил его Шестаков, давая команду сделать короткую остановку для выстрела.

До немца было метров сто пятьдесят — расстояние пистолетного выстрела. Ни Шестаков, ни фриц не промахнутся. Но командир Т-4 успел укрыться за наметённым сугробом. Шестаков видел лишь плоскую башню, защищённую дополнительной бронёй, а «тридцатьчетвёрка» комбата была как на ладони — даже секундное промедление могло стать гибельным.

Капитан выстрелил, толком не прицелившись, больше надеясь на свой опыт, чем на оптику. Болванка, вылетевшая со скоростью восемьсот метров в секунду, смяла лист дополнительной брони, опоясывающий башню Т-4, и прошла вскользь.

Удар сбил прицел наводчика, и ответный кумулятивный снаряд врезался в мёрзлую землю. Огненная струя, шипя, прожигала снег. Вспыхнули прошлогодняя трава и куст боярышника, подняв клубы искрящегося дыма.

Обер-лейтенант, отброшенный ударом от панорамы своей командирской башенки, торопил наводчика. Тот был контужен, но снова наводил орудие. Шестаков, как и весь его экипаж, понял, что на этот раз немец не промахнётся.

— Уходим!

Куда уходить, сержанту Пименову объяснять было не надо. Сжигая сцепление, он рванул машину на полном газу, уходя от смертельного снаряда. Над башней «тридцатьчетвёрки» пронёсся кумулятивный заряд, способный мгновенно воспламенить машину.

— Дорожка!

«Тридцатьчетвёрка», пролетев десяток метров, встала как вкопанная. Комбат целился быстро. Но в эти секунды экипаж отчётливо услышал звуки, доносившиеся снаружи: лязганье гусениц, звонкие выстрелы пушек, крики обгоревшего танкиста, порывы степного ветра и скрип снега под чьими-то валенками. Возможно, последние звуки в этой жизни.

Оба танка выстрелили почти одновременно. Шестикилограммовая болванка врезалась в основание башни немецкого «панцера», бронебойный снаряд Т-4 (кумулятивных уже не оставалось) ударил в орудийную подушку «тридцатьчетвёрки». Оба снаряда не пробили броню. Но у «панцера» заклинило башню, а удар немецкой болванки смертельно ранил наводчика и контузил заряжающего в экипаже комбата.

Андрей Шестаков выдернул из боеукладки снаряд и, загнав его в казённик, нажал на педаль спуска. Пройдя сквозь снежный гребень, болванка ударила в верхнюю часть брони и прошила её насквозь. Из открывшегося люка выскочили двое немецких танкистов, затем появился обер-лейтенант с маузером в руке.

Он проиграл этот бой, его танк горел, но и русской «тридцатьчетвёрке» досталось крепко. Двигатель не работал, из-под жалюзи шёл дым. Обер-лейтенант в распахнутой куртке бежал навстречу врагу, стреляя из маузера. Офицера догнал механик-водитель и повалил в снег.

— Надо уходить. Эти русские звери не знают пощады, они раздавят нас живьём.

Механик-водитель забыл, как во время летнего наступления, когда русских гнали к Волге, он не раз по приказу обер-лейтенанта давил гусеницами красноармейцев, убегавших от немецких танков.

Тогда он управлял «панцером» Т-4 старой конструкции с короткоствольной пушкой. Но у русских не хватало артиллерии, а неуклюжие противотанковые ружья наводчик сметал снарядами вместе с расчётами.

Русские бросали связки гранат, они не долетали до цели, а тяжёлая машина рушила окопы, хороня большевиков живьём, и догоняла тех, кто пытался спастись бегством.

— Догони вон тех! — в азарте кричал обер-лейтенант. — Или мне прикончить их из маузера?

— Не тратьте патроны, сейчас я их прикончу.

Русских было трое, все молодые. Лейтенант хромал, а красноармейцы, испуганно оглядывались на мчавшуюся прямо на них машину. Один поднял руки, а лейтенант в отчаянии стрелял из нагана. Все трое исчезли под гусеницами, а механик догонял долговязого солдата, единственным оружием которого была винтовка.

В хуторах над Доном танкисты ловили гусей, стреляли поросят и тащили в кусты приглянувшихся русских девушек, не обращая внимания на возраст. Славное было времечко, до победы оставалось всего ничего. Но под Сталинградом их танк подожгли бутылкой с «коктейлем Молотова».

Один из танкистов, крича от боли, сгорал в липком пламени. Ещё двоих закололи штыками оборванные русские солдаты в ботинках и дурацких обмотках. Тогда сгорели ещё несколько танков и половина их экипажей.

Предусмотрительный механик всегда имел при себе автомат. В том бою он сумел отбиться, спасти обер-лейтенанта и убежать от разъярённых азиатов с их гранёными штыками, пробивающими животы насквозь. Унтер-офицер получил даже медаль за спасение командира в победном сражении.

Однако победы на получилось. Армия завязла в разрушенном Сталинграде, а зимой начали наступать русские. Сейчас механик снова спасал своего командира и надеялся выйти живым.

Застывший русский танк вдруг довернул башню и открыл огонь из пулемёта. Перехлестнуло очередью заряжающего, туповатого парня из Померании, пытавшегося зарыться с снег. Наружу торчала его задница, и пули вошли точно в яблочко. Затем очередь достала обер-лейтенанта, и механик пожалел, что связался с ним.

Он замер, понимая, что только так сможет спастись. Однако русский пулемёт не умолкал. По ноге ударило с такой силой, что механик на какое-то время потерял сознание.

Когда очнулся, бой уже закончился. Нога одеревенела, боль отдавалась толчками во всем теле. У русского танка стояли несколько офицеров и курили. Надо позвать на помощь, иначе он замёрзнет насмерть.

— Хильфе, камераден, — с усилием прохрипел механик.

Его услышали. Русский танкист в промасленном бушлате не спеша шагал по снегу. Когда он приблизился, механик поднял обе руки.

— Поздно, — пробормотал танкист и выстрелил в него, а затем в обер-лейтенанта.

Не спеша собрал оружие, документы, отстегнул часы и осмотрел догоравший танк.

— Крепкий, зверюга! Но мы и не таких били.

Этот бой стал одним из эпизодов Сталинградской битвы. Неизвестно, какую задачу выполняла немецкая бронетанковая рота. Но общая цель таких подразделений комбату Шестакову была понятна. Немцы предпринимали всё возможное, чтобы ослабить кольцо окружения вокруг группировки Паулюса.

В начале января сорок третьего года командование Вермахта пыталось всячески доказать, что битва за Сталинград не проиграна и успешно продолжается даже в условиях окружения. Не исключались новые удары с целью деблокировать группировку.

Возможно, целью немецкой бронетанковой роты было уничтожение советских зенитных батарей, мешающих снабжению 6-й армии. Не исключалось, что рота искала штурмовой танковый батальон капитана Шестакова, причинивший столько хлопот, и с помощью авиации намеревалась его уничтожить.

В пользу этой версии говорила полевая радиостанция, новые танки и штурмовые орудия, способные вести эффективную борьбу с русскими «тридцатьчетвёрками». Никого из офицеров бронетанковой роты в плен взять не удалось, а несколько солдат ничего толком сообщить не смогли.

Рота была наполовину уничтожена, но и батальон Шестакова понёс немалые потери. Сгорели три танка Т-34 и лёгкий Т-70. Погибли трое офицеров, в том числе начальник разведки лейтенант Пётр Бельченко. В братской могиле похоронили около двадцати танкистов и десантников.

Останки тех, кто сгорел в танках, завернули в шинели или брезент. Туго перетянутые ремнями свёртки укладывали рядом с остальными телами. Плакала зенитчица Настя Вересова и спрашивала:

— А где Петя Бельченко? Его нашли?

— Здесь он, — угрюмо отозвался старшина Тимофей Черняк. — Вон, в брезент завёрнутый лежит. Да уведите вы её, людей побыстрее похоронить надо, пока самолёты не налетели.

Треснули прощальные залпы. Бойцы расходились, чтобы помянуть погибших, немного отдохнуть и приступить к ремонту повреждённых машин.

Настю увела Кира Замятина, налила водки и, закуривая папиросу, терпеливо успокаивала:

— Приди в себя, некогда слёзы лить. У меня, вон, раненых и обожженных семнадцать человек. Первую помощь оказали, а что толку? В госпиталь срочно надо. Ну ладно, иди к себе. Ещё увидимся.

Раненых отправили в тыл на одном из бронетранспортёров и повозках, выделенных командиром батареи Антюфеевым.

Комбат Шестаков связался по рации со штабом и доложил обстановку.

— Снаряды нужны. Три коробочки повреждены, ремонтируем своими силами. Хорошо бы электросварку.

— Если сможем, пришлём генератор. Снаряды доставим завтра.

Тяжёлый выдался день. Вечером собрались в землянке комбата, помянули погибших. Подвыпивший старшина Черняк мотал головой и вздыхал:

— Петра Бельченко жалко. Совсем мальчишка, а не побоялся путь фрицами перекрыть.

— А другие ребята что, хуже? — вскинулся капитан Калугин. — Дрались насмерть.

Ночью усилили караулы. Одну из «тридцатьчетвёрок» выставили в боевое охранение. Часть зенитных расчётов дежурили возле орудий. Антюфеев сказал:

— Пусть твои отдыхают, они сегодня крепко повоевали.

Комбат Шестаков согласно кивнул и, обойдя батальон, вернулся в землянку Давала о себе знать контузия, полученная от удара снаряда, угодившего в его танк.

— Может, чаю попьёшь? — спросила Кира.

— Нет, голова кружится, выспаться надо.

Но сон шёл плохо. Чудились в ночи орудийные выстрелы, возникали горящие танки, лица погибших товарищей. Разбудив Киру, попросил:

— Налей, что ли, граммов сто. Может, засну…

Сводки Информбюро и газеты зимой 1942–1943 годов были наполнены сообщениями о Сталинградской битве. По существу, это была главная тема. Подробно рассказывалось, что за считанные дни в ноябре сорок второго года была взята в кольцо одна из самых мощных немецких группировок. Части вермахта несут большие потери, наши войска успешно продвигаются на запад.

Однако окружённая армия Паулюса продолжала упорно обороняться. Декабрь и январь стали месяцами ожесточённых боёв. Наши части наталкивались на хорошо подготовленные укрепления. Недостаток резервов не позволял создать достаточно мощный внутренний фронт окружения. Уже в первый месяц контрнаступления части Красной армии понесли большие потери в людях и технике, о чём средства массовой информации ничего не сообщали.

На 10 января была запланирована операция «Кольцо», целью которой была окончательная ликвидация окружённой армии Паулюса.

За двое суток до её начала советское командование во избежание потерь предъявило Паулюсу ультиматум с предложением прекратить бессмысленное сопротивление и капитулировать. Предложение было отвергнуто. Десятого января после мощной артиллерийской подготовки войска Донского фронта начали наступление.

Где-то вдалеке не смолкала канонада, а капитана Шестакова тревожили проблемы его батальона. Вместе с зенитной батареей Николая Антюфеева он возглавлял оборону обширного танкоопасного участка.

В батальоне оставалось в строю девять «тридцатьчетвёрок», два лёгких танка Т-70 и единственный бронетранспортёр. Запрошенный генератор для электросварки повреждённых машин так и не был получен. Одна «тридцатьчетвёрка» сразбитой ходовой частью могла использоваться лишь как огневая точка.

На обратном пути, после эвакуации раненых, бронетранспортёр «Скаут» был перехвачен истребителями «Фокке-Вульф-190». Эти тяжёлые машины с мощными двигателями, кроме пушек и пулемётов, несли авиабомбы.

Экипаж «Скаута» открыл огонь из двух своих пулемётов (один был крупнокалиберный) и сумел прошить очередью бронебойных 13-миллиметровых пуль один из истребителей. Второй фоккер спикировал и вложил две бомбы-«полусотки» рядом с бронетранспортёром.

Машина загорелась, сдетонировали танковые снаряды, которые везли в десантном отсеке. «Скаут» разнесло не части, уцелел лишь один из пулемётчиков, который к ночи добрался в батальон.

В ту же ночь поступила команда из штаба рассредоточить батальон по всей линии обороны. Получилось, что машины растянулись в цепочку, метрах в семистах друг от друга. В десантной роте старшего лейтенанта Павла Мельника осталось около пятидесяти автоматчиков, которые в лучшем случае могли вести боевое охранение.

— Выдвигай своих людей вперёд, — приказал Шестаков. — Танковый кулак у нас рассыпан, пусть хотя бы ведут наблюдение.

— Откуда? Из сугробов? — огрызнулся ротный в своей неизменной кубанке, с автоматом через плечо. — Помёрзнут люди.

— А лучше, если наши танки сожгут, пока твои бойцы в землянках спят?

После короткого спора решили, что десантники ночами будут нести охранение, а днём отогреваться в землянках.

— Тришкин кафтан, — с досадой обронил Павел Мельник. — Полста бойцов, как ни дели, а все прорехи не закроют. Запроси у комбрига хоть небольшое пополнение.

— Уже просил, — ответил Шестаков. — Обещал прислать, но я в это мало верю. Наступление идёт, а в такой ситуации ни людей, ни техники не допросишься.

— Если наши кольцо сжимают, — сказал Калугин, — то жди прорыва отдельных групп. Ночью офицерам в обязательном порядке дежурить надо и поддерживать постоянную связь.

Опытный командир Григорий Калугин говорил правильные слова, но всё упиралось в нехватку людей и техники. В зенитной батарее каждый человек на счету. Сержанты постоянно у орудий дежурят, девчата из взвода связи тоже на своих местах.

Хорошо хоть за счёт разгромленной бронетанковой роты вооружили людей. По периметру стояли два пулемёта, снятые с немецких танков, разжились трофейными автоматами и пистолетами.

Две ночи прошли спокойно, а вечером на третьи сутки, как и предсказывал капитан Калугин, немцы нанесли удар.

Это были остатки пехотного батальона, артиллеристы, сапёры, отрезанные русским наступлением от основной группировки Паулюса. У этой группы, численностью около ста двадцати человек, оставались два выхода: либо сдаваться русским, либо прорываться из окружения.

В тот период немецкие солдаты, а тем более офицеры, в плен сдавались крайне редко. Умелая пропаганда Геббельса сумела внушить основной массе военнослужащих вермахта, что русский плен означает верную смерть.

Половина сдавшихся будет сразу перебита жестокими азиатами, а остальные погибнут на этапе или в сибирских лагерях, где мороз зашкаливает за сорок градусов. Ходили жуткие слухи, что пленных убивают с невиданной жестокостью, вколачивая в затылок патронные гильзы, протыкают живьём штыками или оставляют умирать в снегу с простреленными коленями.

Если в подобные слухи большинство немецких солдат не верили, то смерть от холода и непосильной работы в северных лесах казалась неотвратимой. Прорыв возглавил капитан, командир противотанковой роты. Воевавший во Франции, Польше тридцатилетний артиллерист, имевший несколько наград, сумел объединить в крепкий кулак наиболее решительных солдат и несколько офицеров.

Две лошади тянули единственную уцелевшую пушку. Лёгкую 50-миллиметровку, способную пробить броню «тридцатьчетвёрки» за 500–700 метров. Чтобы облегчить орудие, с него сняли щит. В отряде имелось чешское противотанковое ружьё, несколько пулемётов, а солдаты и офицеры твёрдо намеревались добраться до своих.

Капитан сумел провести ночью свой отряд сквозь наступающие русские части, а днём укрыл людей и орудийный расчёт в неглубокой балке.

Место показалось кому-то ненадёжным. Отсутствие деревьев, кустарник и камышовые заросли, где опасно было даже стоять. Обер-лейтенант из штаба полка заявил, что здесь их заметят и перебьют. Целесообразнее добраться до ближнего лесного оврага.

— Где лес, там русские, — коротко отрезал капитан. — Никому не вставать, не шататься без дела. Лошади укрыты. Будем ждать до вечера.

— Мы превратимся в ледышки, — возразил обер-лейтенант. — Вы предлагаете неподвижно лежать целый день?

— Делайте зарядку, шевелите руками и ногами. Через час все получат завтрак.

— Надеюсь, горячий?

Но завтрак-обед состоял из мороженого хлеба и слегка подогретых консервов. Вместо воды ели снег, терпеливо дожидаясь темноты.

Обер-лейтенант, не выдержав мороза в пятнадцать градусов, решил размяться. Но, сделав несколько шагов, был сбит ударом кулака постового фельдфебеля.

— Не вставать, — пресекая возмущение штабного офицера, предупредил фельдфебель. — Вы погубите весь отряд. И скажите спасибо, что я не успокоил вас прикладом.

К вечеру, когда стали готовиться в путь, трое солдат и молодой лейтенант не смогли встать — они отморозили ноги. Капитан осмотрел их и предупредил:

— Оставить вас здесь я не имею права. Если вы попадётесь русским, они выйдут на наш след и сумеют вытянуть нужные сведения.

По приказу капитана фельдфебель протянул лейтенанту вальтер и посоветовал:

— Прижимайте ствол к груди, выстрел будет почти не слышен.

— Вы собираетесь убить нас, господин капитан! — в отчаянии воскликнул лейтенант. — Да бросьте лучше вашу дурацкую пушку, а на лафет посадите обмороженных товарищей.

— Я собираюсь воевать. А без артиллерии в степи нас раздавит первый же русский танк. Бросать роту под гусеницы я не хочу.

Один из солдат постучал кулаком по ноге. Звук был, как от удара по деревяшке.

— Мне конец. Спасибо нашему вождю, что погубил в Сталинграде целую армию. Дайте пистолет, господин фельдфебель, я всё равно обречён.

Три выстрела хлопнули приглушённо и коротко. Лейтенант, с трудом сдерживая слёзы, попросил фельдфебеля:

— Добейте меня сами, плохо шевелятся пальцы. Господи, я не дожил даже до двадцати лет. Если вы доберётесь до наших, передайте матери, что я погиб в бою и думал о ней в последнюю минуту.

Жёсткая решительность капитана сплотила отряд. Люди шли всю ночь, подталкивая пушку, которую с трудом тянули две лошади. На пути попался крохотный хуторок, где удалось отдохнуть в тепле.

Хозяева прятали в дальнем сарае трёх овец и козу. Капитан распорядился зарезать овец, накормить солдат и захватить часть мяса в дорогу. Козу оставил хозяевам.

— У вас двое детей, им нужно молоко.

Оглядел двух женщин и спустя час приказал привести одну из них к нему в комнату.

— Раздевайтесь, фрау, — устало приказал он. — Я солдат, и после всех этих боёв мне требуется женщина.

Ночью он отпустил её. Солдаты, ожидавшие своей очереди, изнасиловали молодую женщину. Такая же участь постигла и пожилую родственницу хозяйки. Бодрые после отдыха и сытной еды, немцы уверенно двигались на запад. Оружие было почищено, к пушке имелось полтора десятка снарядов, а до своих оставалось два-три перехода.

На капитана-артиллериста смотрели с надеждой. В тёплой куртке, с автоматом, уверенный в себе, он шагал во главе отряда. Впереди двигалась разведка, шансы вырваться из окружения увеличивались с каждым днём.

Внезапно ситуация изменилась. На войне такое случается часто.

Танки комбата Шестакова стояли на значительном удалении друг от друга, перекрывая участок более восьми километров. Оборонительной линией это было назвать трудно. Достаточно уничтожить или вывести из строя одну-две машины, и в образовавшуюся брешь могла прорваться под покровом ночи целая бронетанковая группа или мотопехотная часть.

У комбата Шестакова не было резервов. Вдалеке громыхала артиллерия, шло наступление наших войск. Шестую армию Паулюса сдавливали, теснили к развалинам Сталинграда, основному опорному узлу немецкой группировки. На этом последнем этапе грандиозной битвы все силы были брошены на разгром врага.

Верховное главнокомандование Красной армии и сам Сталин не ожидали, что ликвидация Сталинградского котла продлится так долго. Из Берлина шли приказы Паулюсу держаться до последнего. Подогревая его тщеславие, Паулюсу внушали, что 6-я армия отвлекает на себя огромные силы русских, перемалывая в упорном сражении целые дивизии противника.

В те дни окружённая группировка всё ещё надеялась, что придёт помощь. Хотя перемалывались полки и дивизии Паулюса, а удары русских усиливались. За одну неделю январского наступления территория, занимаемая противником, уменьшилась вдвое, но ожесточённость оборонительных боёв не ослабевала.

Отряд немецкого капитана-артиллериста остановился в километре от обнаруженной разведкой зенитной батареи. Ввязываться в бой с зенитчиками капитан не планировал, но обстановку усложняла «тридцатьчетвёрка», стоявшая неподалёку от батареи.

Капитан принял решение обойти батарею, сделав крюк в три-четыре километра. Но вскоре разведчики доложили, что впереди стоят в засаде ещё два танка. Крюк увеличился до восьми километров, но в лунном свете разведка разглядела ещё одну «тридцатьчетвёрку» ипехотный пост с ручным пулемётом.

Капитан видел, что его люди нервничают. Многие обморозили лица, пальцы. Наиболее обессиленные тайком выбрасывали боеприпасы — лишняя тяжесть. И тут на пути эти танки. Можно было лишь гадать, как далеко тянется их цепочка. Действовать надо было именно сейчас, ночью. В дневное время от русских «панцеров» встепи не спасёшься.

Капитан был опытным командиром, но у него тоже не выдержали нервы. Шагать неизвестно куда, с риском угодить на минное поле? Лучше прорваться с боем, имея в запасе часа два до рассвета.

Иронией судьбы стало то, что «тридцатьчетвёрка», которую приказал уничтожить немецкий капитан, была последней в цепочке. Но его солдаты шли из последних сил, уже не веря в благополучный исход. Встряхнуть, заставить их продолжить путь мог только успешный прорыв. Получив приказ, люди зашевелились, приготовили к бою оружие.

Противотанковую пушку установили на расстоянии шестисот метров от русского танка. Ближе приближаться было опасно. Но даже на таком расстоянии подкалиберный снаряд с вольфрамовым наконечником пробивал броню толщиной семьдесят миллиметров.

Точному выстрелу могла помешать наклонная броня «тридцатьчетвёрки», от которой часто рикошетили снаряды этого калибра. Чтобы наверняка прикончить русскую машину, капитан послал четверых опытных солдат с противотанковым гранатомётом. Им предстояло подползти на сто метров и открыть огонь первыми.

— Хватило бы и двоих, — нервничал обер-лейтенант. — Русские могут их заметить.

— А может, вы рискнёте сделать это в одиночку? — с сарказмом отозвался капитан. — У сапёров осталась магнитная мина. Подползёте, закрепите её на броне, и все дела. Русских танкистов добьёте из автомата.

— Я не специалист, но в бой пойду со всеми.

— А куда вы денетесь! Трусов я буду расстреливать лично.

Это был танк командира второй роты Родиона Соломина. Двадцатичетырёхлетний старший лейтенант, воевавший с февраля сорок второго года, имел достаточно опыта, а экипаж чётко знал свои обязанности.

Дежурили по два человека. Кроме того, недавно заступило боевое охранение десантников, их пост располагался в ста шагах впереди. Получилось так, что четверо гранатомётчиков ползли прямо на пост.

Унтер-офицер первым заметил опасность и дал знак остальным неподвижно замереть в снегу. Пост, двое молодых десантников, пока не видел гранатомётчиков, но если в люк высунется танкист, то с высоты двух с половиной метров он сразу разглядит опасность. Времени на раздумья не оставалось.

Наводчик башенного орудия появился в открытом люке именно в этот момент. Унтер-офицер разглядел автомат в его руках и дал короткую прицельную очередь из своего МП-40. Одновременно выстрелил из карабина его помощник.

Тяжело раненый сержант успел дать ответную очередь и сполз вниз. В сторону десантников стреляли сразу двое солдат, не давая им поднять головы, а унтер-офицер, подхватив гранатомёт, бежал к «тридцатьчетвёрке».

Родион Соломин, проснувшийся при первых же выстрелах, откинул второй люк и открыл огонь из трофейного автомата. МП-40 с его коротким стволом не обладал хорошей прицельностью, а унтер-офицер умело уклонялся от пуль.

Старший лейтенант отбросил МП-40 и, нырнув в люк, дал длинную очередь из башенного пулемёта. Унтер-офицера опрокинуло в снег, но даже с перебитой ногой он успел нажать на спуск гранатомёта.

Кумулятивный заряд угодил в гусеницу, разорвав звенья и оплавив вспышкой ведущее колесо. Десантники и трое немецких сапёров схватились врукопашную. Десантник постарше очередью из ППШ свалил одного из сапёров, но получил в ответ сразу несколько пуль.

Второй боец из десантной роты в спешке выронил диск. Рослый восемнадцатилетний парень, увидев окровавленное тело товарища, бросился вперёд:

— Серёгу убили, я вас, бля, сейчас…

Приклад ППШ обрушился на голову сапёра и переломился. Второй сапёр лихорадочно дёргал затвор карабина, но получил удар казёнником. В этот момент раздался приглушённый выстрел 50-миллиметровки. Подкалиберный снаряд пронёсся искрящимся огненным веретеном, заставив десантника броситься в снег. Танк дёрнулся от удара. Раскалённый вольфрамовый наконечник пробил лобовую броню и врезался в боеукладку.

Старший лейтенант Соломин дотянулся до открытого люка и с трудом выбрался наружу. У него была исковеркана нога выше колена, толчками вытекала кровь. Механик-водитель тащил тело командира подальше от горевшего танка.

Молодой десантник тоже пятился назад, глядя, как из открытых люков выбиваются языки пламени.

— Ребята… как же это?

— Беги сюда, — позвал его механик-водитель. — Погибли ребята.

— Сейчас.

Он осмотрел тело напарника, забрал его автомат и перехватил взгляд немецкого сапёра, упрямо тянувшего к себе карабин.

— Серёга погиб, а ты живой?

Одновременно с автоматной очередью рванули снаряды в башенной боеукладке Т-34. Башню опрокинуло на снег. Через несколько секунд взорвались остальные заряды, перекосив опорную плитку. Унтер-офицер с перебитой ногой пытался отползти, но руки не слушались, а сознание меркло.

В ночи, среди заснеженной чужой равнины, огромным костром горел русский танк. Но как далеко отсюда было до родной Вестфалии с её ухоженными лесами и сказочными озёрами… неужели жизнь кончается?

Отряд немецкого капитана действовал как единый слаженный механизм. Слабые забыли о своих ранах и обморожениях, пулемётчики и офицеры бежали впереди. Артиллеристы уже прицепили пушку к постромкам и подгоняли лошадей. Надо как можно быстрее пересечь оборонительную линию и раствориться в темноте.

«Тридцатьчетвёрка» Савелия Голикова была ближе всех к прорывавшейся немецкой группе. Тем не менее, расстояние было велико, около километра. Лейтенант выпустил несколько осколочных снарядов, пулемётчик опустошил четыре диска. В темноте на таком расстоянии огонь был малоэффективен. Но покидать своё место в оборонительной линии Голиков не имел права, пока не последует приказ командира роты Соломина.

Танк Родиона Соломина горел. В отблесках пламени мелькали тёмные фигуры бегущих немецких солдат. Они рассыпались по степи и были еле заметны.

— Андрей Николаевич, — связался он с комбатом. — Танк товарища Соломина вовсю полыхает, связаться с ним я не успел. Разрешите двинуть наперерез фрицам. Уйдут, сволочи! И проверю, может, из экипажа кто уцелел.

— Оставайся на месте. Возможно, это всего лишь передовой отряд. Веди пулемётный огонь, а снаряды побереги.

— Вас понял, остаюсь на месте.

Рация отключилась. Оба пулемёта «тридцатьчетвёрки» посылали в темноту трассирующие очереди, но немцы уходили всё дальше, не обращая внимания на убитых камрадов, оставшихся в снегу.

Механик-водитель горевшего танка отчётливо видел бегущие фигуры, но стрелять не рискнул. Что толку от трофейного автомата МП-40? Обозлённые фрицы прикончат его в момент. Если комбат Шестаков найдёт нужным, он подошлёт пару «тридцатьчетвёрок» иприкончит гадов.

Но Шестаков ждал данных своей разведки. Из темноты вынырнул лёгкий танк Т-70, из него выпрыгнул младший лейтенант и доложил:

— Кроме этой группы, фрицев поблизости не видно.

— Гриша, — обратился комбат к Калугину, — остаёшься за меня, а мы с младшим лейтенантом перехватим немцев.

Когда оба танка на скорости двинулись наперерез уходящему отряду, там уже снова начался бой. Восемнадцатилетний десантник Иван Земцов тоже вначале не рискнул открыть огонь. Затем не выдержал. Из горящего танка несло запахом жженых тел, а мимо него торопливо шагали немецкие пулемётчики, прикрывающие отряд.

Возбуждённые удачным прорывом, двое солдат во главе с рослым фельдфебелем что-то обсуждали. На секунду остановились возле «тридцатьчетвёрки» иразглядели механика-водителя рядом с телом погибшего командира.

— Эй, русский, вылезай, — направив на механика ствол пулемёта, окликнул его фельдфебель. — Твоё место в танке, а ты зарылся в снег.

Двое немцев подбежали к сержанту и, подталкивая прикладами, подвели к фельдфебелю.

— Сколько у вас «панцеров»? — спросил он.

— Не понимаю…

Немец ударил его штыком в ногу.

— Теперь понимаешь?

— Десять… десять танков.

Но времени для допроса не оставалось, и фельдфебель приказал помощникам:

— Бросьте его поближе к огню, пусть немного погреется.

Красноармеец Ваня Земцов не мог поверить, что товарища сейчас сожгут живьём. Освещённое бликами огня лицо рослого фельдфебеля казалось жутким видением — он то улыбался, то тень пересекала рот, и тогда оскал делался страшным, словно у мертвеца.

Кричал механик-водитель, которого кололи штыками, подталкивая в клубящееся пламя. Он хватался изрезанными пальцами за лезвия, ощущая нестерпимый жар горящей солярки. Ване Земцову не приходилось до сегодняшнего дня убивать врагов, он был призван в армию всего пару месяцев назад.

— Фашисты, суки! Вы что делаете?

Матерясь и что-то бессвязно выкрикивая, Земцов стрелял в фельдфебеля. Автомат бился в его руках, но пули летели вразброс. Жуткое лицо повернулось в сторону десантника, ствол пулемёта приподнялся. Лязгнул затвор, в диске ППШ закончились патроны. Иван Земцов на секунду растерялся.

Фельдфебель сделал шаг, второй и опустился на колени — пуля пробила ему грудь. Оба помощника бросили механика на снег и пятились прочь от русского призрака, такого же громадного и страшного, как их фельдфебель. Земцов выдернул винтовку из рук одного из солдат и ударил его штыком в живот. Второй немец исчез в темноте. Ваня ринулся было за ним, но его позвал механик, пытавшийся отползти от горевшего танка. Он стонал от боли, на нём тлела телогрейка, дымились сапоги.

— Помоги, браток, пока совсем не испёкся. Ноги отказали, и руки штыками изрезаны.

К ним на скорости приближались два танка. Из «тридцатьчетвёрки» их окликнул Шестаков:

— Живые есть?

— Мы с десантником уцелели, — отозвался механик. — Остальной экипаж погиб и второй десантник тоже.

— А Соломин Родион?

— Погиб он, товарищ капитан. Вон тело лежит, курткой накрытое. Ногу почти напрочь оторвало.

— Ладно… оставайтесь пока здесь. Я вызову фельдшера.

— Поскорее бы. У меня тоже нога перебита. А мы тут повоевали маленько, с пяток фрицев ухлопали.

Когда оба танка умчались, десантник Земцов огрызнулся.

— Ты что ли воевал? Ни одного выстрела не сделал, в снегу весь бой прятался.

— Я раненого спасал, да и какая разница, кто фрицев пострелял! — разглядывая окровавленные руки, проговорил механик. — Сейчас им комбат покажет! Перевязывай, чего смотришь! Не видишь, что кровь течёт?

Война страшна во всех её проявлениях. Но лучше не видеть, что остаётся в сгоревших машинах от экипажей и безжалостную месть танкистов врагу. Слишком много ненависти накопилось за полтора года войны.

«Тридцатьчетвёрка» комбата, слепя разбегающихся немцев светом фар, вела огонь из пулемётов, подсекая метавшиеся фигуры. Некоторых сбивали корпусом, и под гусеницами обрывался чей-то короткий крик. Позади машины темнело расплывающееся пятно и смятая каска.

Двадцать семь тонн металла не оставляли шансов выжить тем, кто прошлым летом весело шагал по дорогам России. Завоёвывая бескрайнюю страну, присматривал участки плодородной земли и поражался самой большой в Европе реке.

— Волга! Наконец-то победа!

— Гляньте, как горит Сталинград!

Это было в полдень двадцать третьего августа сорок второго года, когда немецкая авиация превратила город в горящие развалины, а под бомбами погибли за один день 40 тысяч его жителей — большей частью женщины и дети.

Теперь шёл январь. А в заснеженной ночной степи два русских танка добивали остатки прорывавшегося из окружения отряда.

Расстался с жизнью штабной обер-лейтенант. Ему исполнилось двадцать три года, он вырос в большой семье, в которой родители и дети присягнули на верность фюреру и носили нацистские значки. Обер-лейтенанту прочили быструю карьеру. Он был инициативным и грамотным офицером, хорошо знал русский язык.

Когда его ослепили фары лёгкого танка Т-70, он отшвырнул в снег автомат и выкрикнул:

— Я из рабочей семьи и ненавижу…

Младший лейтенант, командир танка, не дослушав его, нажал на спуск пулемёта. А механик, направив машину на тело офицера с блестящими погонами, выругался:

— Поздно опомнился, сучонок!

Танк встряхнуло, а младший лейтенант догонял светящейся трассой двоих солдат в серых касках, пытавшихся добежать до низины.

Капитан-артиллерист видел, что остатки отряда уже не собрать. Люди разбегались кто куда, поднимали руки и падали в снег под пулемётным огнём.

Единственное, что он мог сделать, — помочь спастись хотя бы нескольким солдатам.

Вместе с двумя помощниками и ездовым, которые до последнего оставались рядом со своим командиром, отцепили лошадей. Они понеслись прочь, напуганные грохотом и рёвом моторов.

— Бегите, лошадки, может, вам повезёт, — бормотал офицер, наводя противотанковую пушку в цель.

Даже в такой ситуации артиллерист сумел сохранить хладнокровие. Снаряд выбил сноп искр из башенной «подушки» русского танка, сбросив с виденья наводчика. Комбат Шестаков наводил орудие сам, спеша опередить немецкого офицера.

«Тридцатьчетвёрка» замерла на месте, только так можно было достать еле заметную в темноте приземистую 50-миллиметровку, опасную, как гадюка.

— Товарищ комбат, — бормотал механик Пименов, готовый сорвать машину с места сразу же после выстрела.

Он хотел поторопить Шестакова, но не посмел вмешиваться. А в сознании вертелась тоскливая мысль: «Убьют нас, пушка хоть и мелкая, но снаряды сильные, и расстояние метров двести». Над головой грохнуло трёхдюймовое башенное орудие.

— Гони, Никита!

— Попали, товарищ комбат. Ей-богу…

Снаряд подбросил «пятидесятку», согнув ствол, оторвал одно колесо. Заряжающий ворочался на окровавленном снегу, зажимая ладонями рану на животе. Капитан-артиллерист, которому не хватило секунды, чтобы сделать второй выстрел, с трудом приподнялся. Левая рука была смята и вывернута в плече. Он оттолкнул ездового, пытавшегося помочь ему.

— Беги, я сам справлюсь.

Солдат топтался, не решаясь бросить своего командира.

— Вы погибнете, господин капитан.

— Беги… и спасибо за службу.

«Тридцатьчетвёрка» неслась прямо на перевернутое орудие. Капитан достал из кобуры парабеллум, но взвести его одной рукой не смог. В последний момент страх смерти заставил офицера опуститься на четвереньки в надежде, что механик-водитель русского танка не рискнёт рвать гусеницы об искорёженную пушку.

Он не ошибся. Опытный сержант Пименов пронёсся рядом, а пулемётная очередь прошла над головой. Наводчик и ездовой бежали вместе, изредка оглядываясь. Опустел диск пулемёта, но Никита Пименов, потерявший на войне брата, не снижая скорости, догонял бегущих.

Раздались один и второй удары. Захлебываясь, кричал ездовой с раздавленными ногами. Почему эти звери не пощадили его, ведь он поднял руки?

Ездовой забыл, как прошлым летом, конвоируя пленных, он добивал из карабина ослабевших, раненых красноармейцев. Он был охотником и стрелял хорошо.

Это нравилось обер-фельдфебелю, старшему конвоя. Иногда ездовой выцеливал человека, похожего на еврея, или пленного со споротыми петлицами. Это мог быть русский офицер. Трупы оставались на пыльной обочине, а фельдфебель угощал ездового сигаретой.

Такая старательность помогала сохранить своё место и не попасть на фронт, под русские снаряды. Но, господи, как плохо всё кончилось. Ездовой уже не чувствовал боли, деревенело тело, а звать на помощь было бесполезно. По щекам текли, замерзая, слёзы, жизнь покидала его.

Комбат Шестаков перезарядил пулемёт. Вокруг расстилалась заснеженная равнина, темнели тела на снегу. Он разглядел несколько человек с поднятыми руками и сказал Пименову:

— Давай к ним, да не гони так сильно — распугаешь. А нам языки нужны.

Офицер-артиллерист, кое-как перевязав смятую руку, шагал, уходя всё дальше от места гибели своего отряда. Он сумел взвести парабеллум и отпугнул выстрелом пару волков, увязавшихся следом.

Но шагать становилось всё труднее. Во рту горчило от выкуренных сигарет. Осторожно ощупав сломанную руку, артиллерист понял, что началось воспаление. Плечо опухло, шинель врезалась в тело. Боль отдавалась толчками при каждом шаге. Лишь мысль о семье и детях заставляла его упорно идти дальше, хотя офицер уже не видел ориентиров и брёл по кругу.

Он участвовал в захвате Польши, торжественным маршем проходил со своими солдатами через Париж. В России пришлось не сладко, но русские отступали, терпели поражения. Казалось, что победа близка, но Сталинград всё перевернул.

Жизнь капитана-артиллериста, как и жизни десятков тысяч солдат и офицеров Шестой армии Паулюса, закончилась в заснеженной степи под Сталинградом. Тяжёлая рана и мороз забрали последние силы. Немецкий офицер умер у погасшего костра, закутавшись в прожженную шинель.

Спустя месяц на его объеденное хищниками тело наткнулись местные крестьяне. Кое-как стянули с ног изгрызанные сапоги и прихватили пистолет. Документы, письма, фотографии затолкали в снег. Если уцелеют до весны, то кому надо подберут.

Полтора десятка человек взяли в ту ночь в плен. Старшина Черняк накормил их горячей жидкой кашей с сахаром. Фельдшер Яценко запретил давать хлеб или другую твёрдую пищу.

— Кишки не выдержат, — пояснил он. — Все оголодавшие, непонятно, как сюда дошли.

— Боятся, что в Сибири их всех заморозят, — сказал Василий Дарькин.

— У них и так руки-ноги поморожены. Эвакуировать срочно надо.

Несколько человек допросили. Унтер-офицер со впалыми щеками и клочьями отмирающей кожи на лице рассказал, что Паулюс и его армия получили из Берлина категорический приказ сражаться до конца.

— Ну и как, сражаются? — спросил комбат Шестаков.

— А куда нам деваться? За невыполнение приказа расстреливают на месте.

— Вы всё ещё верите в благополучный исход?

— Многие верят и дерутся упорно. Если 6-я армия прекратит сопротивление, рухнет весь южный участок фронта. Тогда вас не остановить.

— Вы и так нас не остановите, — усмехнулся Шестаков, протягивая пленному папиросу.

— Это как рассудит Бог, — отозвался унтер-офицер. — Позвольте зажигалку, господин… не знаю вашего воинского звания.

— Капитан. Прикуривайте.

— Как я понял, вы тот самый Снежный Лис, который громит наши дальнобойные батареи и танковые роты. Я думал, вы полковник или, по крайней мере, майор.

— Бросьте лицемерить, — поморщился Шестаков. — Полковники танковыми батальонами не командуют. А настроение, получается, у ваших солдат бодрое, и воевать они будут до победного конца.

Сузившиеся глаза танкового комбата сверлили унтер-офицера. В них, несмотря на внешнее добродушие, угадывалась злость, а может, кое-что похуже. Он потерял в бою близкого друга. Кто помешает ему расстрелять пленных? Унтер-офицер беспокойно заёрзал на табуретке и торопливо заговорил:

— Какая бодрость может быть у окруженных? Солдаты сутками находятся на морозе, все истощены, простужены. Скорее бы всё кончилось.

— Не боитесь, что мы доберёмся до Германии?

— Боимся. И, в первую очередь, за свои семьи. Даже в вас угадывается ненависть, а простые солдаты будут мстить без пощады.

— Ты хотел по-другому? Вы полтора года убивали налево и направо, а теперь забеспокоились.

— Карательными акциями занимались эсэсовцы, — возразил унтер.

Григорий Калугин молча положил на стол несколько фотографий. Унтер-офицер и несколько солдат, улыбаясь, стояли возле подбитой «тридцатьчетвёрки». Перед ними лежали тела троих танкистов.

— Ваша работа? — раздувая седоватые усы, спросил Калугин.

— Я артиллерист, и мне приходилось стрелять по танкам, — выдавил унтер-офицер.

— А кто добил этих ребят?

Полученная затрещина по затылку заставила унтер-офицера втянуть голову в плечи.

— Улыбки у вас поганые, — не слишком выбирал выражения капитан Калугин. — Жаль, что не подавили вас всех этой ночью.

Повисло молчание. Савелий Голиков сопел, перебирая фотографии.

— Ладно, уведите этого героя, — прервал молчание Шестаков.

— Их держать негде, — сказал Голиков. — А ребята устали.

— После боя никого расстреливать не будем, — обронил Шестаков. — Черняк, возьми пяток пленных покрепче, пусть поработают. Родиона Соломина и других ребят к вечеру похороним со всеми почестями.

— Пять мало, — отозвался старшина. — Надо человек семь. И унтер пусть киркой поработает.

— Бери сколько надо, — отмахнулся Шестаков. — Каких ребят потеряли! У Родиона Соломина лучший экипаж в батальоне был, четыре немецких «панцера» на счету и фрицев с полсотни. По возвращении из рейда в комбаты его прочили, но не дожил.

Для братской могилы выбрали воронку от тяжёлого снаряда. Немцы, несмотря на усталость, долбили мёрзлую землю старательно. Через час, присев отдохнуть, унтер-офицер осторожно поинтересовался у старшины:

— Зачем такая глубокая яма? Погибли всего четверо ваших солдат.

— А вас куда ложить? — отозвался подвыпивший старшина. — Пятнадцать фрицев — места много надо. Себе выкопаете яму потом для наших ребят.

— Комбат обещал оставить нас в живых, — занервничал один из пленных.

— А вдруг передумает?

Взводный Савелий Голиков, проходя мимо, обратил внимание на шум и беспокойные выкрики. Выслушав испуганных немцев, важно объявил:

— Никто вас не тронет. А ты, Черняк, шуткуй, но знай меру.

Старшина хотел огрызнуться, но промолчал. Лейтенанта Голикова назначили командиром второй роты, и спорить с ним не приходилось.

Через двое суток пришло подкрепление. Две латаные «тридцатьчетвёрки», два лёгких танка Т-70, отделение десантников и несколько сапёров. На студебеккере подвезли снаряды и продовольствие. Сопровождавший небольшую колонну старший лейтенант из оперативного отдела штаба, поздоровавшись, спросил Шестакова:

— Где твои «коробочки»? Что-то не видно.

— В обороне стоят. Восемь километров степи охраняем. А тебя в помощь прислали?

— Без меня обойдётесь. Получайте подкрепление и новое задание. Надоело, наверное, на одном месте топтаться?

— А ты не устал задницу на штабном стуле протирать? — поддел его Шестаков. — Танковой ротой командовал, воевал, а теперь бумажки с места на место перекладываешь.

— Переманили в штаб, «капитана» обещали, а затем на батальон поставить. Вот и клюнул.

Старший лейтенант, простой по характеру парень, не успел нахвататься характерного для штабных офицеров самодовольства и снисходительного отношения к полевым командирам. Протянул Шестакову противогазную сумку, в которой звякали бутылки.

— Это тебе подарок лично от командира бригады. Коньяк, яблоки и сушёная дыня.

— Откуда такое добро?

— Делегация из Узбекистана приезжала. Привет от братской республики: рис для плова в мешках привезли, баранину, ну и прочее. Твоим тоже пару замороженных туш привёз, канистру вина, изюм.

— Спасибо. Зато танки штопаные-перештопан-ные. Они хоть стреляют?

— Обижаете, товарищ комбат, — козырнул рыжий лейтенант и представился — Командир взвода лейтенант Будник. «Тридцатьчетвёрки» прошли капитальный ремонт, а Т-70 вообще новьё, только что с конвейера.

— А ты с какого конвейера к нам прибыл?

— Из полевого госпиталя в Ахтубинске.

— Значит, успел повоевать?

— Так точно, товарищ комбат. Командовал «тридцатьчетвёркой», а сейчас временно взвод возглавляю.

— Рыжие вообще-то хитрые, — заявил молодой командир роты Савелий Голиков. — В бою посмотрим.

— Ладно, потом разберёмся, куда людей определить, — сказал Шестаков. — Пошли, штабной герой, обговорим, что к чему.

Четыре танка, десантников и сапёров прислали не просто так. Шестаков получил приказ уничтожить склад горюче-смазочных материалов, расположенный в небольшой лесной балке, километрах в двадцати пяти к юго-западу.

— В немецком тылу, — уточнил место на карте Шестаков. — Там фрицы пешком ходят, чую, что предстоит прорываться через укрепления. По-тихому вряд ли получится. Что известно об охране склада?

— По данным разведки, склад прикрывают пара 37-миллиметровых зениток, счетверённая 20-миллиметровка, ну и пулемёты.

— Противотанковых орудий твоя разведка не разглядела?

— Не разглядела, — сказал представитель штаба. — Но я думаю, что в такой близости от линии фронта пару тройку пушек они где-нибудь поблизости замаскировали.

— Я тоже так думаю. Склад крупный?

— Судя по охране, немаленький. На кадрах аэрофотосъёмки видны две цистерны тонн по тридцать, ну и множество бочек двухсотлитровых. Бензин, солярка, смазочные масла. Если грамотно запалить, хороший «коктейль Молотова» получится.

— Как бы нас первыми не запалили, — покачал головой Шестаков. — У меня батальон лишь на бумаге. Всего девять танков.

— И я четыре пригнал.

— Будет тринадцать. Из них четыре танкетки Т-70, их зенитки ещё на подходе раздолбают.

— Пускай вперёд «тридцатьчетвёрки».

— Грамотный ты, сразу видно, что штабной. Вот и возглавил бы операцию.

Старший лейтенант отвинтил пробку своей фляжки.

— Заметь, Андрей. Приехал к тебе в гости, танки пригнал, харчами обеспечил, да ещё коньяком из личных запасов угощать собираюсь. Цени!

— Ценю, — подвигая кружки, ответил Шестаков. — Надо Гришу Калугина позвать, а то обидится, усы надует. Он коньяк уважает.

— Зови. Как раз на троих хватит.

— А меня в расчёт не берёте? — подала голос Кира Замятина.

Разломила сушёную дыню, открыла консервы, нарезала хлеб.

— Как не берём? — двинул четвёртую кружку Шестаков. — Без тебя не обед, а пьянка. Заодно пусть гости позавидуют, какие у нас тут девушки.

— Цимус! Так и прижал бы к груди, — заулыбался штабной старлей.

— Ты рот на чужой огород не разевай.

— Чего ж не разевать? В чужом огороде всё самое вкусное.

С часок посидели, выпили коньяк, перекусили. Затем проводили штабного старлея, который прихватил с собой пленных немцев. Вместе с Калугиным распределили вновь прибывших бойцов по взводам и стали готовиться к рейду.

Бывалый артиллерист Николай Филиппович Антюфеев словно предчувствовал судьбу своей зенитной батареи. Батальон Шестакова уже прогревал машины, десантники докуривали перед дорогой последние цигарки, а старший лейтенант Антюфеев в очередной раз предлагал Шестакову:

— Ну чего ты сразу весь батальон снимаешь? Послал бы сначала разведку, пару-тройку танков, они бы выяснили, что и как. А затем ударил бы всем батальоном.

— У меня не батальон, а усиленная рота получается, всего тринадцать машин. Не хочу дробить подразделение. Да и разведке взад-вперёд кататься далековато. Может, до этой базы не двадцать пять, а все тридцать вёрст. Да и не ходят по прямой на войне. Время задания ограничено, сидеть и ждать с моря погоды не могу.

Так подробно объяснял Антюфееву ситуацию комбат Шестаков, потому что видел — приуныл зенитчик, снова оставаясь в одиночку посреди степи. Оба командира понимали, что Сталинградское сражение вступает в завершающую, самую ожесточённую фазу.

Группировку Паулюса громят, вбивая клинья и всё сильнее сжимая кольцо. Тут не то что щепки летят, а остатки дивизий и полков мечутся под смертельными ударами. Двое суток назад пытался прорваться из окружения, спасая свои жизни, отряд в сто человек.

Отчаянно дрались. Не будь рядом танков капитана Шестакова, смели бы зенитную батарею, оказавшуюся на пути. На прорыв идут самые отчаянные, матёрые солдаты, умеющие воевать. А батарея насчитывает всего шестьдесят человек. Из них одиннадцать девушек, десятка два — молодняк из недавнего призыва.

Основная надежда на сержантов и немногих опытных зенитчиков, прибывших из госпиталей. Они в боях побывали и оружием владеют умело. На батарее имеются, кроме орудий, два трофейных пулемёта, есть автоматы МП-40 и немецкие карабины. Однако патронов не много, да и хороших стрелков — по пальцам пересчитать.

Телефонная связь со штабом полка без конца прерывается. Далековато до штаба, а по степи и окруженцы бродят, и немецкие разведгруппы раскатывают. Увидят провод — тут же обрезают.

Угадывая невесёлые мысли Николая Антюфеева, Андрей Шестаков обнял старшего лейтенанта на прощанье:

— Всё нормально будет. Фрицев добьём, ещё встретимся. А ребята и девчата у тебя смелые, сумеют постоять.

— Сумеем, — вытирая слёзы, подтвердила сержант Настя Вересова, заместитель командира расчёта. — Оружием вы нам помогли, да и братскую могилу кому-то охранять надо. Петя Бельченко вместе с другими там лежит, а я его никогда не забуду.

Обнял комбат и Настю.

— Слёзы вытри. Вашему командиру только на таких, как ты, надеяться, так что держись.

— Будем держаться, — сказал лейтенант Богаури Арчил. — Фрицев добиваем, до победы обязательно дожить надо.

Но судьба шестой батареи 1088-го зенитного полка сложилась трагично, и причиной тому стал ряд обстоятельств.

В середине января окружённая армия Паулюса лишилась последнего аэродрома возле посёлка Питомник. Теперь транспортные самолёты не имели возможности приземляться, выгружать продовольствие, медикаменты, эвакуировать раненых.

Пока действовал аэродром, окружённым войскам доставляли хоть какой-то минимум необходимых грузов — в среднем около 100 тонн в сутки, хотя ежедневная потребность составляла тысячу тонн.

При этом терялось от зенитного огня и ударов истребителей большое число транспортных самолётов. Лишившись единственного аэродрома, трёхмоторные «Юнкерсы-52» стали сбрасывать груз с парашютами или прямо в мешках, надеясь, что снег смягчит удар.

При этом многие мешки и контейнеры разрывались, содержимое разбрасывалось на десятки метров. Жестяные банки лопались, хлеб превращался в труху. Плохая видимость, зимние туманы, снегопад заставляли самолёты снижаться до нескольких сот метров.

Пилоты теряли ориентировку, груз падал вблизи советских частей. С земли по громоздким тихоходным самолётам с азартом вели огонь красноармейцы. Отсутствие броневой защиты делало «Юнкерсы-52» уязвимыми даже для обычного стрелкового оружия пехоты.

Голодные, обозлённые солдаты 6-й армии могли только сжимать кулаки, наблюдая, как продовольствие попадает в руки красноармейцев. А ведь до линии фронта добирались далеко не все самолёты. Зенитные батареи создавали второе кольцо окружения, пробиться сквозь которое было непросто.

Документы свидетельствуют, что в последние недели января сорок третьего года немецкие солдаты получали не более 100 граммов хлеба в день и немного варёной конины. Других продуктов не было.

Паулюс докладывал в Берлин, что в частях наблюдается разложение дисциплины, не хватает продовольствия и боеприпасов. Двадцать тысяч раненых лишены медицинской помощи, на многих участках линия фронта разорвана.

В ответ Паулюсу сообщалось, что о капитуляции не может быть и речи. Шестая армия должна сражаться до конца и стать непобедимым бастионом, примером арийской доблести. Подобные напыщенные фразы вызывали у солдат лишь раздражение и насмешки.

Ведомство Геббельса, которое выдумывало эти призывы, не имело представления, что творится в окружённом зимнем Сталинграде. В обледеневших подвалах разрушенных зданий «доблестные воины рейха» лежали на нарах рядом со своими умершими камрадами.

Землянки и блиндажи было нечем топить, а тяжёлая русская артиллерия методично обстреливала позиции. Раненые умирали, не дождавшись помощи, а трупы немецких солдат убирать было некому. Их лежало слишком много, а у живых хватало сил лишь на то, чтобы держать оружие.

Сдаваться в плен боялись. Знали, что слишком много ненависти накопилось у русских солдат. Да и куда побежишь, когда за тобой следят офицеры, военная полиция, а пулемёты мгновенно открывают огонь по перебежчикам, не оставляя им шансов выжить.

Было ли это совпадением, или немцы следили за зенитными батареями на этом участке, но через сутки после ухода танкового батальона посты обнаружили вражескую разведку. В тот же день была снова прервана телефонная связь с полком.

Двое бойцов, направленных для восстановления связи, на батареею не вернулись. Вечером орудия снова вели огонь по немецким транспортным самолётам. Один из трёхмоторных «Юнкерсов-52» был повреждён.

Чтобы облегчить самолёт, из него сбрасывали мешки с продовольствием и боеприпасами. Загорелся правый мотор, но «Юнкере», развернувшись, упорно тянул на свой аэродром. Слышны были выстрелы ещё одной батареи, там тоже вели огонь по «транспортникам».

Бойцы отыскали в снегу два контейнера с консервами, копчёным салом, канистру настойки от цинги, спирт, сахар, кофе.

— Ну, теперь с голоду не пропадём, — радовались подвыпившие зенитчики.

Антюфеев отматерил охотников за трофеями:

— Вы башкой своей соображаете — спирт в такой обстановке хлебать? Два дня назад рота из окружения прорывалась, спасибо комбату Шестакову — отбил нападение.

— А чего Шестаков? — храбрился хорошо хвативший молодой боец. — Мы и сами отпор дадим,

если кто полезет.

— Сами с усами! — передразнил его старший лейтенант. — Иди, проспись, завтра утром поговорим.

— Мы что, не заслужили по сто граммов? — защищал подчинённого сержант. — Два немецких самолёта за последние дни сбили. И ещё собьём!

Но правильно говорят, что нельзя загадывать на войне. До утра многие бойцы из батареи не дожили.

Николай Филиппович Антюфеев заранее подготовился к возможному нападению. Распределил посты, поделил ночное дежурство с лейтенантом Арчилом Богаури. У орудий дежурили наиболее надёжные бойцы, в том числе сержант Настя Вересова.

Но немецкие штурмовые группы своё дело знали хорошо. Зенитные батареи были как кость в горле, перекрывая транспортной авиации путь к Сталинграду. Их следовало уничтожать.

Бронеавтомобиль «Магирус» игрузовик-вездеход остановились в низине, в полутора километрах от батареи. Два десятка наиболее подготовленных солдат (большинство из них — эсэсовцы) осторожно обхватывали русскую батарею с флангов.

Когда начнётся бой, их поддержит остальная часть штурмовой группы и бронеавтомобиль с автоматической пушкой. Эсэсовцы и солдаты вермахта в своих маскировочных костюмах сливались со снегом. Осветительных ракет на батарее не хватало, и передовая часть группы уже приблизилась к русским постам метров на сто.

Лейтенант Арчил Богаури вместе с помощником обходил подступы к батарее. Лейтенант был родом из горной части Грузии, где часто выпадал зимой снег. Боевого опыта у него было не много, но Арчил, обладая острым зрением охотника, шагал осторожно и бесшумно.

Два поста, которые он проверил, вели наблюдение и не спали. Но Богаури не понравилось, что сержант был выпивши. На замечание огрызнулся. Зенитчик воевал второй год и не считал начальника связи авторитетным командиром.

— Если у тебя остался спирт, отдай его лучше мне, — не желая ссориться с опытным сержантом, добродушно посоветовал лейтенант. — Ночью лучше держаться настороже, а утром я тебе верну фляжку.

— У меня ничего не осталось, — буркнул сержант. — Какие претензии? Мы не спим, оружие наготове. Шагайте дальше по своим делам.

Водка на войне часто губила людей, и сержант не стал исключением. Вскоре он задремал, а службу продолжал нести недавно призванный боец из отделения боепитания.

Арчил Богаури, словно предчувствуя беду, ругал себя за мягкотелость. Решил по возвращению на командный пункт заменить сержанта, но не успел.

Двое эсэсовцев из разведки подползли к посту и бросились на часовых. Дремавший сержант не успел ничего понять. Эсэсовский кинжал пронзил брюшную аорту а руки в перчатках зажали рот, погасив крик.

Второй боец обернулся, выставив винтовку с примкнутым штыком. Эсэсовец перехватил штык у основании и попытался нанести удар. Молодой красноармеец сбросил предохранитель и нажал на спуск. Пуля оторвала два пальца, а вспышка обожгла ладонь. Эсэсовец отшатнулся, сдерживая стон.

Восемнадцатилетний боец знал, что не имеет права покидать пост. Он лихорадочно передёрнул затвор, готовый обороняться до конца. Парень видел, как хрипит смертельно раненый сержант, белый полушубок заливает кровь, а немец примеривается нанести ему удар. Второй выстрел не попал в цель, но заставил эсэсовца отшатнуться.

— Тревога! Фашисты!

Боец в валенках и долгополой артиллерийской шинели убегал, стреляя вверх. Эсэсовец догнал и прикончил бы парня, но навстречу бежал Арчил Богаури. Немец выдернул из кобуры вальтер, лейтенант его опередил. Очередь трофейного автомата МП-40 пошла вразброс, но одна из пуль угодила эсэсовцу в грудь, опрокинув в снег.

— Много их? — спросил Богаури.

— Там фриц сержанта зарезал, — не мог придти в себя парень.

— Бегом на командный пункт! — приказал лейтенант своему помощнику и вместе с бойцом побежал к месту нападения.

Эсэсовец с окровавленной ладонью пристраивал автомат. Управляться с ним одной рукой было трудно, боль сковывала движения. Богаури добил его короткой очередью и огляделся по сторонам. К батарее мелкими группами, пригнувшись, бежали немцы в белых куртках.

— Принимаем бой, — скомандовал он красноармейцу. — Стреляй прицельно и не поднимай голову.

— Так точно, товарищ Богаури, — кивнул парень, досылая в казённик новую обойму.

Ударную часть группы возглавляли эсэсовцы. Два поста были уничтожены бесшумно и без потерь. На третьем они споткнулись. Кто мог подумать, что полуграмотный «иван» окажет такое сопротивление и поднимет шум.

Из землянок выскакивали артиллеристы, заработали оба трофейных пулемёта. Через минуту один был подавлен точными очередями машингевера МГ-42, которым умело владел шарфюрер СС (унтер-офицер). Эсэсовцы прорывались к батарее, чтобы огнём в упор уничтожить расчёты.

Николай Филиппович Антюфеев подбадривал людей, стреляя из трофейного карабина. Зенитные орудия имели наименьший угол склонения минус три градуса. По его команде открыли огонь две пушки, отсекая основную часть немецкого отряда от штурмовой группы эсэсовцев, — они находились уже в «мёртвой зоне».

Здесь шёл бой на расстоянии ста шагов, и складывался он не в пользу зенитчиков. Рослый эсэсовец подполз к пулемётному расчёту и бросил две гранаты точно в окоп. Взрывы исковеркали тела пулемётчиков и трофейный МГ-34. Связистка вскинула наган и успела выпустить три пули, лишь слегка зацепив эсэсовца.

Ответная очередь вырвала клочья ваты из телогрейки, а эсэсовец крикнул, подзывая камрада:

— Да тут девок полно, есть с кем повеселиться.

— Сейчас повеселишься, — бормотал Антюфеев, нажимая на спуск карабина.

Эсэсовец отшатнулся, пуля ударила в бок, перебив ребро. Стреляя из автомата, подбежал его товарищ.

— Свиньи, они стреляют в ответ!

— Ничего, — зажимая рану, отозвался эсэсовец. — Пленных мы развесим на стволах, а девок используем по назначению.

Настя Вересова, развернув ствол орудия и накручивая рукоятку вертикальной наводки, выкрикнула:

— Сейчас нажрётесь! Это вам за Петю Бельченко.

Снаряд весом шесть килограммов пронёсся над головами обоих эсэсовцев со скоростью 820 метров в секунду. Спрессованный как резина воздух переломил динамическим ударом шейные позвонки рослому эсэсовцу голову вывернуло набок.

Второго штурмовика оглушило. Он ворочался в снегу нашаривая автомат.

— Сучка! Думаешь, ребят Гиммлера так легко взять.

Заряжающий из пожилых бойцов, спешивший к орудию с тяжёлым снарядным ящиком, сделал несколько шагов в сторону. Ствол автомата смотрел ему в грудь.

— Не балуй! — поднимая ящик весом шестьдесят килограммов, крикнул заряжающий. — Брось ружьё!

Ударила очередь, и одновременно на голову и руки эсэсовца обрушился тяжёлый ящик. Вскрикивая от боли в сломанных кистях, немец кое-как столкнул ящик, но подняться на ноги ему не удалось.

— Дядю Никиту убили! — ахнула девушка-связистка и ударила прикладом в лицо немца в массивной каске с «молниями» войск СС и распластанным орлом.

Она молотила врага прикладом, забыв, что из винтовки стреляют, а рядом ворочался пробитый автоматной очередью пожилой подносчик боеприпасов. Связистку прошил очередью в живот подбежавший эсэсовец.

— Жалко, не успел попользоваться, — пробормотал он. — Зато теперь наверняка «ивана» не родишь.

Командир орудия выстрелил в него из карабина, но ответная очередь тяжело ранила сержанта. Они лежали в нескольких шагах друг от друга — сержант из города Камышина и эсэсовец из Саксонии. Оба умирали, но в последние минуты жизни пытались дотянуться до своего оружия.

Несмотря на отчаянное сопротивление, эсэсовцы продвигались вперёд, расстреливая расчёты зениток. Они расчищали путь для сапёров, которые подорвут зарядами тротила тяжёлые орудия.

Из низины выкатились бронеавтомобиль «Магирус» игрузовик с сапёрами. Эсэсовцы двигались напролом, непрерывно стреляя из автоматов и бросая гранаты. Один из них ударил прикладом девушку-связистку и, отобрав у неё пистолет, пригрозил:

— Лежи тихо, если хочешь жить. Ты нам ещё пригодишься.

Но в бою многое может измениться в считанные минуты. Сорокатрёхлетний командир батареи Антюфеев, хвативший год гражданской войны и воевавший полтора года в Отечественную, собрал возле себя с десяток бойцов и девушек-связисток.

Он заметил, что хорошо экипированные эсэсовцы зарвались и ломятся, не глядя по сторонам, уверенные в своём успехе. Тем более, на помощь идёт бронеавтомобиль с автоматической пушкой и вездеход с сапёрами.

— Настя, бей по машинам, — крикнул он. — Остальные — беглый огонь по сволочам.

Сержант Настя Вересова успела послать два снаряда. Она не зря считалась лучшей наводчицей во взводе. Второй снаряд взорвался под передним колесом пятитонного броневика с полукруглым удлинённым капотом и башней с 20-миллиметровой пушкой. Это была скоростная трёхосная машина, которая вела на ходу огонь из пушки и пулемёта.

Взрыв разворотил радиатор, переломил ось и выбил колесо. Броневик уткнулся носом в снег, дымил пробитый осколками двигатель.

— Получил, сучонок! Заряжающий, не спи!

Но ефрейтор-заряжающий, обняв снаряд, не спал. Пули сорвали продырявленную каску, вокруг головы расплывалась на утоптанном снегу лужа крови.

Последним, что увидела девятнадцатилетняя зенитчица Настя Вересова, был автоматный ствол, направленный на неё. Рука машинально потянулась к кобуре с подаренным Петей Бельченко вальтером, но автоматные вспышки ударили под горло, перехватив дыхание.

Огонь из карабинов и трофейных автоматов, который вели Николай Антюфеев и его бойцы, свалил в снег ещё двух-трёх эсэсовцев. Атака приостановилась. Отступая, штурмовики пытались взорвать зенитки гранатами. Осколки разбивали приборы наведения, гибли зенитчики, но существенного вреда тяжёлым орудиям принести не могли.

Первый взвод отстоял свои орудия, но из тридцати пяти бойцов остались в живых немногим более десятка человек. В их числе был Николай Филиппович Антюфеев, три девушки-связистки и мой земляк, житель Сталинграда Виктор Часовской, подносчик снарядов. Пятнадцатого ноября ему исполнилось семнадцать лет.

В армию Виктора призвали спустя две недели, не обратив внимания на возраст. Вроде как добровольцем, хотя согласия парня никто не спрашивал. Может, ошиблись в военкомате, заполняя данные, а может, посчитали, что семнадцати лет достаточно, чтобы встать на защиту Родины. Такое было тяжёлое время — решалась судьба страны.

Второму зенитному взводу повезло меньше. Орудийным огнём зенитчики повредили грузовик, уничтожили несколько атакующих. Лейтенант Богаури продолжал стрелять, будучи раненым. Но взвод обложили со всех сторон. Пулемётные и автоматные очереди не давали поднять голову. Штурмовая группа, приблизившись на полста метров, забрасывала траншею и капониры гранатами.

Сержант-зенитчик с руганью доставал из ящика «лимонки» ибросал их в атакующих. Унтер-офицер, пытавшийся поднять своих солдат для последнего удара, упал на снег, пробитый осколками.

Помощник лейтенанта, молодой красноармеец, израсходовав все обоймы к винтовке, бросился со штыком наперевес на немецкого сапёра. Автоматная очередь прошила его насквозь, вырвав на спине клочья шинели.

Девушка-связистка плакала и растерянно спрашивала у лейтенанта:

— Неужели мы все погибнем? Мне всего восемнадцать лет, а у мамы больше никого нет.

— Прорвёмся, — сжав челюсти, бормотал Арчил Богаури и передёргивал затвор карабина.

Затем подозвал сержанта и приказал ему:

— Рядом с орудием лежат в ящике снаряды. Брось туда две гранаты, мы не имеем права оставлять фашистам пушки.

— Не знаю, как орудие, но сам я точно подорвусь, — угрюмо отозвался сержант.

Богаури ничего не ответил, загоняя в казённик карабина последнюю обойму. Сержант, пригибаясь, добежал до капонира и бросил обе гранаты. Сдетонировали несколько снарядов, перекосив ствол орудия.

Сержанта оглушило и отбросило взрывной волной в глубокий снег. Контуженный, со сломанной кистью руки, он стал свидетелем последних минут боя.

— Эй, грузин! — кричали на русском языке. — Хватит дурить, сдавайся. И себя, и своих девок спасёшь.

Арчил Богаури отложил пустой карабин, достал из кобуры наган. С ним оставались двое девушек-связисток и раненый артиллерист. Взведя курок нагана, лейтенант сказал:

— Девчата, я живым не сдамся. Вы поступайте, как сами решите. Вам ещё детей рожать… но не пощадят вас немцы. У Волги целую фашистскую армию добивают, озверели они…

— Двигайтесь ко мне, — позвал их раненый боец. — У меня «лимонка» осталась. А вас изнасилуют и штыками в живот добьют.

Богаури не спеша выпускал пулю за пулей. Ранил немца и перезарядил барабан. Рядом с ним взорвалась граната-«колотушка». Осколок угодил лейтенанту в лицо, была ранена одна из девушек.

Она с трудом подползла ближе к бойцу.

— Видно, умирать придётся. Нога перебита…

Девушка перекрестилась. Подруга прижималась к ней и плакала.

— Эй, фрицы, бегите сюда, чего телитесь? — крикнул лейтенант, торопясь ускорить тягостный и неизбежный конец. — Или боитесь, сволочи фашистские?

Арчил Богаури успел сделать ещё несколько выстрелов и погиб, прошитый автоматной очередью. Спустя полминуты рванула «лимонка». Когда немцы приблизились, все четверо были мертвы. Один из солдат со злостью ударил штыком связистку.

— Сучка большевистская. Жаль, не добрались мы до тебя.

— Займись делом, герой сраный, — прикрикнул на него фельдфебель, имевший двоих взрослых дочерей. — В атаку бежал позади всех, а сейчас штыком машет.

Уцелевшее орудие было взорвано. Обозлённые эсэсовцы призывали сапёров добить первый взвод.

— Там всего десяток русских осталось. И девки тоже есть.

Фельдфебель отрицательно покачал головой.

— У меня пятеро ребят погибли, и четверых тяжелораненых на себе уносить. Добивайте сами, а мы своё задание выполнили.

Эсэсовцы матерились, обзывая сапёров трусами. Но фельдфебель, поправив старый автомат «Шмайсер» сдырчатым кожухом, оборвал шарфюрера:

— Заткнись, тут мои ребята погибшие лежат, а ты пасть разеваешь.

Уцелевшие сапёры с неприязнью смотрели на эсэсовцев, некоторые держали наготове карабины. Светало. Пора было уходить, пока не налетели русские самолёты.

Следом за сапёрами шагали эсэсовцы. Их осталось не более десятка, и добить зенитный взвод они были не в силах.

— Я доложу о вашем малодушии, — пообещал шарфюрер.

— Докладывай, — равнодушно отозвался пожилой фельдфебель. — Но мы свои орудия взорвали, а вы только глотки драли.

В штабе 1088-го зенитного полка узнали о нападении на батарею лишь спустя двое суток. Прибыло начальство, догадались захватить с собой человек десять пополнения. Подполковник из штаба с удивлением отметил, что слухи об уничтожении 6-й батареи преувеличены.

Как водится, вместе с особистом допросили капитана Антюфеева. Как могло случиться, что он прозевал внезапный удар? Маленький капитан в круглых металлических очках, почти не спавший последние двое суток, тихо и чётко отвечал на все вопросы.

— Ты не мог бы отвечать погромче? — раздраженно сказал подполковник. — Прозевали фрицев, вон орудия взорванные валяются, а теперь что-то шепчешь в своё оправдание.

— Контузия, — коротко отозвался Николай Филиппович Антюфеев. — Два орудия немцы взорвали, а два находятся на своих местах. Сегодня ночью вели огонь по транспортным юнкерсам.

— И штуки три сбили…

— Не сбили. Но один самолёт осколками повредили.

В землянку вернулся коренастый майор-особист. Расстёгивая полушубок, спросил:

— Так у тебя, капитан, в ту ночь сорок человек погибли?

— Так точно. Из них восемь девушек — сержанты и рядовые. Погиб также мой заместитель, лейтенант Арчил Богаури. Всех погибших мы похоронили, сколотили временный обелиск.

— Ну, а фрицы? — слегка смягчив тон, спросил подполковник.

— Убитые немцы лежат в воронке от бомбы. Семнадцать человек, из них десять эсэсовцев. Раненых они забрали с собой, когда отступали. Личные документы фрицев вот в этом пакете. Ещё уничтожили броневик и грузовой вездеход.

— Ну а мы вам пополнение привезли.

На минуту-другую в землянке повисла тишина. Подполковник понимал, надо сказать что-то ободряющее. Его опередил майор-особист.

— А ты, Николай Филиппович, не такой простак, как кажешься, — шутливо погрозил он пальцем командиру батареи. — С эсэсовцами сцепился, десять сволочей уделал, а молчишь.

— Чем хвалиться? Почти весь личный состав погиб. Восемь девчонок молодых похоронили.

— Война, — наконец отыскал нужное слово подполковник. — Кому какая судьба. Все возле смерти ходим.

«Особенно ты», — едва не вырвалось у старшего лейтенанта Антюфеева, но он благоразумно промолчал.

На обратном пути подполковник и майор-особист обсуждали увиденное.

— Отстоял батарею этот старший лейтенант, — сказал особист. — Решительный мужик, хоть и плюгавый на вид. Но воевал хорошо. Надо представить его к ордену.

— За какой хрен? — вскинулся штабной подполковник. — Прозевал нападение, почти весь личный состав угробил.

— Но два орудия стреляют, — возразил особист. — Значит, батарея действует.

К подполковнику, несмотря на хороший обед и выпитую водку, снова возвращалось раздражение. Не нравился взгляд маленького комбата сквозь круглые металлические очки. Героем, наверное, себя считает. Каких-то девок жалеет, слезу готов пустить, а к начальству никакого уважения. Зенитчики с трофейными пистолетами ходят, а не догадался подарить парабеллум или хорошие часы.

— Я сам представление на Красную Звезду напишу, — заявил особист. — Геройские у нас командиры.

— Смотри не промахнись. Твой зенитчик до сорока лет в лейтенантах ходит. На этого погибшего грузина лучше представление подготовим. Земляк товарища Сталина, таких людей уважать надо.

— А командир батареи?

— Хватит с него медали. И девок погибших надо отметить. Тоже медалями…

Старший лейтенант Николай Филиппович Антюфеев не слышал этого разговора. Он знакомился со вновь прибывшим пополнением, распределял людей. Один из многих тысяч безвестных тружеников войны, дважды раненый, с одинокой медалью «За боевые заслуги», Антюфеев наконец разобрался со всеми делами.

— Умотался я что-то, — сказал он старшине. — Глаза слипаются, пойду посплю.

— Отдыхайте, Николай Филиппович, — кивнул старшина. — Я подежурю. Людей у нас теперь хватает, жить можно.

— Можно, — согласился Антюфеев.

Обустроить базу горючесмазочных материалов в степной местности, да ещё зимой, было не просто. Немецкие снабженцы не стали мудрить и разместили склад на обширной территории машинно-тракторной станции. Технику и оборудование вывезли ещё в начале войны. Временами в пустующих помещениях на ночь-две останавливались проходящие воинские части, а в начале января сорок третьего года разместили базу для хранения бензина, солярки, смазочного масла.

Учитывая наличие в частях вермахта большого количества техники, база считалась важным объектом. Ещё недавно она была в глубоком тылу немецких войск, но части Красной армии продвигались всё дальше на запад, и база оказалась вблизи линии фронта.

Основные силы нашей авиации были стянуты к Сталинграду, и командование решило, что уничтожить этот объект можно ударом штурмового танкового батальона капитана Шестакова.

Как это часто бывает, во внимание не приняли, что батальон понёс серьёзные потери, а люди измотаны боями и холодом. Судьба Сталинграда решается, а Шестаков мужик энергичный — не зря его немцы Снежным Лисом окрестили. Как-нибудь с базой справится, если сумел дальнобойный артиллерийский дивизион уничтожить.

Несмотря на то, что комбата торопили, Андрей Шестаков на рожон не полез и провёл детальную разведку. Знал, что горючего у немцев не хватает, и склады охраняются крепко.

Командир десантной роты Павел Мельник вместе с четырьмя бойцами и сапёрами обследовал окрестности базы. Дорога, ведущая по степи к бывшей МТС, была пустынной, присыпанной недавно выпавшим снежком. Однако сержант-сапёр вскоре обнаружил мины.

Противопехотные, похожие на консервные банки, противотанковые «тарелки» весом шесть килограммов — всё это было густо напичкано в снегу по обочинам дороги. Особую опасность представляли «шпрингены» (прыгающие мины). Достаточно задеть еле заметные проволочные усики, и вышибной заряд подбрасывал мину, нашпигованную шрапнелью, на высоту человеческого роста. Веер шрапнели и осколков косил всё живое в радиусе 15–20 метров.

Многие мины были установлены с расчётом на неизвлекаемость. Взрыв одной из них вызывал детонацию ещё нескольких штук и мог уничтожить сразу всю разведгруппу.

Чтобы не рисковать, старший лейтенант Мельник повёл своих разведчиков в обход и, сделав изрядный крюк, вышел на другую дорогу По ней проезжали автомашины с грузом, бензоцистерны под охраной бронетранспортёров и мотоциклистов.

Шагать пришлось ночью, а под утро остановились в узкой лесистой балке, километрах в полутора от базы. Отсюда в бинокль хорошо просматривались подходы. Старший лейтенант разглядел у ворот замаскированные в снежных капонирах две 75-миллиметровые пушки.

Их не зря называют «гадюки». Приземистые, с длинными хищными стволами и набалдашником дульного тормоза, они пробивали за километр лобовую броню «тридцатьчетвёрок» иобладали хорошей прицельностью. Если пушки вовремя не заметить, то пара «гадюк» сих скорострельностью пятнадцать выстрелов в минуту оставят гореть на поле половину танков ослабленного батальона Шестакова. С флангов торчали стволы 37-миллиметровых зениток. Ещё одна головная боль. Зенитки броню «тридцатьчетвёрок» не пробьют, но бронебойные снаряды (до 80 штук в минуту) вполне способны перебить гусеницы «тридцатьчетвёрок» иподжечь лёгкие танки Т-70.

Старший лейтенант Павел Мельник и четверо его бойцов за прошедшие сутки насквозь промерзли. Пора было уходить к своим, но, как назло, движение по дороге усилилось.

Сержант Василий Дарькин предложил командиру роты:

— Чего зря отсиживаться? Выделите мне в помощь сапёра, и мы вдоль холма подойдём к базе поближе. Не верится, что такой объект всего две зенитки охраняют.

Василию Ивановичу Дарькину, родом из Ульяновской области, было сорок семь лет. В селе у него оставалась большая семья: четверо дочерей и сын. Сержант, рассудительный и осторожный по натуре, старался без нужды вперёд не лезть.

Недавно в письме ему сообщили, что пропал без вести муж старшей дочери Кати, десантник из войск спецназа. За полтора года войны погибли несколько родственников и близких друзей. Обладая немалым жизненным опытом, Василий Иванович видел, что разведку они толком не провели. Неизвестно, какие сюрпризы поджидают их батальон, когда танки пойдут на штурм.

Павел Мельник с ним согласился.

— Только до темноты возвращайтесь, — предупредил он. — Вторую ночь мы тут не выдержим, в ледышки превратимся. Тебе бинокль бы нужен.

— Есть у меня своя подзорная труба, — достал сержант из-за отворота полушубка половинку бинокля.

В ближнем бою в упор срезал автоматной очередью немца-фельдфебеля. Бинокль, висевший на груди, раскололся, но одна половинка уцелела. Достался также трофейный вальтер, ну и забрал часы, свою законную добычу.

Двигались вместе с сапёром вначале вдоль балки, которая вскоре превратилась в ложбину с редкими пучками кустарника. Оглядев окрестности в свою «цейссовскую трубу», Василий показал направление:

— Обойдём открытое место. У пулемётчика на вышке тоже бинокль имеется, засечёт он нас.

Пройдя ещё метров пятьсот, едва не наткнулись на лёгкий патрульный вездеход, который не спеша двигался по дороге. Проклиная мороз и бдительных фрицев, съёжившись, сидели в засыпанной снегом воронке. Через час вышли к тыльной стороне базы.

На фланге пряталось в капонире тяжёлое зенитное орудие калибра 88 миллиметров.

— А вот это уже серьёзная штука, — оживился сержант Дарькин. — За два с половиной километра наши коробочки достанет, и скорострельность полтора десятка выстрелов в минуту.

Кроме тяжёлого орудия, поодаль стоял счетверённый 20-миллиметровый автомат. Расчёт находился на своих местах, и в какую-то минуту сержант поймал отблеск чужой оптики.

— Прячь голову, — шепнул он сапёру — Дай бог, чтобы нас не заметили. Долго мы здесь торчим, пора убираться.

Отползли по снегу, не решаясь подняться. Заметили их зенитчики или нет? Непонятно. И всё же их заметили. С вышки отстучал одну и другую очередь пулемёт.

— Не достанете, — бормотал сапёр. — Поздно спохватились.

На дороге показался лёгкий вездеход «Кубель-ваген». Со скошенным капотом, открытым верхом, машина шла со скоростью километров шестьдесят. В ней сидели четверо немецких охранников, на турели торчал пулемёт МГ-34.

— Бегом к балке, — скомандовал Василий Ларькин. — На ровном месте он нас за километр достанет.

Но командир немецкого патруля, молодой лейтенант, принял решение, которое обернулось смертью сразу нескольких человек.

Убедившись, что пулемётный огонь на ходу мало эффективен, он приказал водителю свернуть с дороги, где в сторону холма вела полузасыпанная снегом колея. Вначале лёгкая машина двигалась, увязая в плотном снегу. Двигатель ревел, стрелка тахометра плясала возле красной черты.

— Греется мотор, — встревожено сообщил офицеру водитель.

— Гони. На вершине снега меньше. Мы прижмём русских скаутов. Не так просто они крутились возле базы.

И дал длинную очередь, которая рассыпалась по холму. Офицера и молодых охранников охватил азарт погони. Водитель уже достаточно поездил по военным дорогам и не слишком одобрил охоту за вражескими разведчиками. Они не мальчики-скауты, а наверняка бывалые солдаты. С такими опасно играть в догонялки.

Однако лейтенант толком не нюхал войны, служил в тыловом подразделении, а в людей стрелял раза два, когда под Ростовом уничтожали евреев. Он вызвался тогда добровольно, желая показать свою решительность.

Но расстреливать пришлось не только бородатых мужчин (проклятых богом жидов!), но и женщин, старух, даже детей. Это смутило лейтенанта, и он спросил главного в команде, эсэсовского офицера:

— Надеюсь, в детей мне стрелять не придётся? Я офицер вермахта, и моя честь не позволяет…

— Надеюсь, вы перестанете молоть чушь, господин лейтенант, — оборвал его гауптштурмфюрер. — Моя рота воюет уже три года, а вы ещё не сделали ни одного выстрела по врагу. Честь бережёте, как деревенская девка! Мы не в игрушки играем, а выполняем приказ. Не подавайте дурной пример подчинённым.

И лейтенанту пришлось не только командовать, но и лично расстреливать голых людей, которых группами подводили к песчаному рву Он не знал, что у свежей крови такой тошнотворный запах, а людей расстреливают сотнями.

Лейтенант старался не вспоминать тот жуткий день, когда он вызвался добровольно исполнять роль палача. От вида умиравших, стонов, запаха крови ему сделалось дурно. Но увильнуть не удалось. Лейтенанту налили шнапсу и вручили несколько запасных магазинов к автомату.

— Работа ещё не закончена, — острили эсэсовцы. — Продолжайте. У вас неплохо получается. Хороший пример для подчинённых.

— Автомат перегрелся…

— У вас есть пистолет.

Сейчас перегрелся пулемёт, а двое русских нырнули в узкий овражек. Водитель остановил вездеход шагах в пятидесяти.

— Ближе не подъедешь, — пояснил он. — Там могут быть расщелины, засыпанные снегом.

Лейтенант выпрыгнул из машины вместе с одним из охранников, а другому приказал:

— Сними пулемёт и догоняй нас. Живее!

— Не торопитесь, господин лейтенант, — посоветовал водитель. — С пулемётом будет надёжнее.

Какие-то нотки в голосе водителя напомнили ему унижение, пережитое от эсэсовцев.

— Помогите лучше побыстрее снять пулемёт, — оборвал водителя лейтенант и решительно шагнул к оврагу.

Василий Дарькин и сапёр, утопая по пояс в снегу, торопливо пробивались к выходу из оврага. Наверху их обгонял лейтенант с автоматом и охранник в длинной шинели с карабином наизготовку.

— Курт, ускорь шаг, — торопил помощника офицер. — если увидишь русских, бросай гранату. Желательно их оглушить и взять живыми.

Охранник отвинтил колпачок гранаты и осторожно заглянул в овраг. Из-под сапог пополз пласт снега, а снизу ударили очереди двух автоматов. Охранник шарахнулся от края и выдернул запальный шнур. Однако бросить гранату не сумел. У него были пробиты рука и шея.

Граната-«колотушка» упала у ног, а охранник отпрыгнул прочь. За секунду до взрыва он успел броситься в снег. Уши забило тягучим звоном, ноги обожгло.

Снег на верхушке холма был неглубокий. Осколки продырявили в нескольких местах сапоги, шинель. Из глубокой раны на ляжке толчками вытекала кровь. Два осколка достались лейтенанту.

Он побежал вперёд, не обращая внимания на боль, и наверняка бы угодил под пули скорострельных ППШ, но провалился в снег, угодив в расщелину. Водитель выскочил из-за руля и кинулся спасать лейтенанта.

— Догоняйте их! — кричал увязнувший в снегу офицер. — Я выберусь сам.

Пулемётчик стрелял на бегу и толком не видел цели.

— Подойди ближе к краю, — посоветовал водитель. — Оттуда ты их срежешь обоих.

— Или они меня, — огрызнулся охранник с пулемётом.

Он словно предчувствовал свою судьбу. Присев на колено, торопливо добивал остаток ленты. Очередь снизу достала не слишком опытного пулемётчика, ударив его в лицо.

Но и сапёр, старый приятель сержанта Ларькина, был смертельно ранен в грудь. Пытался то-то сказать, но изо рта текла кровь. Василий забрал оружие товарища и торопливо зашагал дальше. Помочь ему он бы ничем не смог, а данные разведки следовало передать старшему лейтенанту.

Водитель берёг свою жизнь (мать, жена, двое детей) и выпустил остаток патронов, сильно не высовываясь. Пулемётчик сидел на снегу и, зажав ладонями рану под глазом, раскачивался, как будда. Водитель понял, что камрад ранен смертельно.

— Я вернусь, — пообещал он и побежал вытаскивать лейтенанта.

Это удалось не сразу. Когда офицер оказался наверху и заглянул вниз, то увидел, что разрыхлённый снег сплошь покрыт пятнами крови.

— Позвольте, я вас перевяжу, — суетился водитель.

Погоня за русскими разведчиками закончилась хуже некуда. Ефрейтор опасался, что всю вину свалят на него и отправят на фронт. Но офицер терпеливо вынес перевязку и, убедившись, что раны не смертельные, показал водителю на скорчившееся тело одного из солдат.

— Окажи ему помощь.

— Ему не поможет даже господь Бог. Пуля пробила голову, он умер. Второго раненого я перевязал, ему нужен врач.

Офицер хотел вытащить тело убитого русского разведчика, но сделать это было некому.

— Лучше вернуться на базу, — осторожно заметил водитель. — Вы крепко пугнули русскую разведку, господин лейтенант, а мёртвый «иван» никуда не денется. Вам нужна срочная медицинская помощь.

Охранник, получивший несколько ранений, потерял сознание и, кажется, умирал. Возбуждённый лейтенант этого не заметил. Он провёл тяжёлый, но удачный бой. Русская разведывательная группа была частично уничтожена и в панике разбежалась. Об этом требовалось срочно доложить начальству.

— Сколько их было? — спросил лейтенант водителя.

— Как минимум трое, — сразу среагировал ефрейтор. — Возможно, больше. Вы метко ударили по ним из автомата, они сразу кинулись убегать.

— Да, мы вломили им неплохо, — согласился лейтенант.

То, что разведка обнаружена, усложняло задание. Командир десантной роты Павел Мельник чувствовал себя виноватым, но комбат Шестаков отмахнулся.

— Чего из пустого в порожнее переливать. Если бы Василий Дарькин не вернулся, мы бы ничего не знали о тяжёлой зенитке «восемь-восемь». Устроила бы она нам фейерверк. В общем, время тянуть не будем, на рассвете ударим.

Задача усложнялась тем, что появилась вторая цель. Километрах в десяти от базы находился небольшой полустанок, куда немцы подгоняли цистерны с бензином и соляркой.

Отсюда бензовозы перевозили по ночам горючее на базу, здесь же заправлялась часть техники. Полустанок охранялся зенитками, возможно, имелись противотанковые пушки.

— Ну что же, будем кроить наш «тришкин кафтан», — усмехнулся комбат Шестаков. — Григорий Калугин ударит своей ротой по железнодорожному полустанку, а я со второй ротой уничтожаю базу. Думаю, такой вариант будет самым разумным.

— Понятно, — кивнул Калугин. — Правда, чую я, на этом полустанке нарваться можно на хороший кулак.

— Поэтому тебя и посылаю. Двинул бы туда сам, но главное задание — база. Значит, удар по ней мне лично и возглавлять.

Пункт связи размещался, как всегда, на бронетранспортёре «Скаут», где оставался старшина Черняк, фельдшер Яценко и медсестра Кира Замятина. После короткого раздумья комбат вызвал лейтенанта Голикова и приказал ему:

— Останешься в резерве со своим танком на пункте связи. Понадобишься, вызову по рации.

— Я же командир роты, а меня в резерв, — возмутился лейтенант. — Так не годится.

— Я твою роту возглавлю. Или ты против?

— Нет, так не пойдёт… Новичка Василия Будника давайте оставим. Он рыжий, шустрый, ему самое место здесь. А я…

— Хватит «якать», — оборвал его капитан Калугин, разглаживая усы. — Ротой ты всего три дня командуешь, да и то временно исполняешь обязанности. Зелень, а туда же, в спор с комбатом вступать.

— Не переживай, Савушка, — подмигнула ему медсестра Кира Замятина. — С нами скучно не будет, да и страшно без охраны. А ты верхом на танке, защитишь меня, если что.

— На танке верхом! — фыркнул лейтенант. — «Тридцатьчетвёрка»— не лошадь у вас в колхозе.

— Да ты же герой! Потому и доверили нас охранять.

Шестаков, оторвавшись от карты, весело оглядел Киру и Савелия.

— Не успел оглянуться, они уже спелись. Лейтенант у комбата боевую подругу отбивает.

— Не волнуйтесь, он вас боится, — заверила Шестакова красивая медсестра.

— Никого я не боюсь, — буркнул лейтенант. — Только так не делают. Сначала командиром назначают, а затем в резерв отправляют.

— Отправляю, потому что доверяю. Неизвестно, как бой сложится. Может случиться, что твоя машина в тяжёлой ситуации главную роль сыграет. Без резерва никак нельзя.

Поужинали консервами. Старшина Тимофей Черняк вскипятил ведро чаю. Досталось понемногу, но хоть глотком горячего брюхо погрели. У кого остался спирт или трофейный шнапс, выпили. Употребляли с оглядкой. Если перехватишь, то можно очень просто схлопотать затрещину от Калугина. Да ещё заставит на посту протрезвляться.

Пустынная степь, не поймёшь, где тыл, а где фронт. Удара можно с любой стороны ожидать. К северо-востоку, возле разрушенного Сталинграда, не гасло багровое зарево, доносились отзвуки канонады. Стреляли и в других местах.

Кира Замятина, прижимаясь к комбату, шепнула:

— Может, полчасика в броневике посидим? Там под брезентом тепло. Старшина посты проверяет, водитель за перегородкой в кабине спит.

— А фельдшер Игнатьич?

— Он спирта хлебнул, дрыхнет в своём закутке. Ничего не видит, ничего не слышит.

— А паренька-радиста на мороз выгонять? Ничего у нас не получится сегодня. Дождёмся завтрашнего дня, милая.

— Завтра может вообще ничего не быть, — говорила разгорячённая женщина. — Все под снаряды полезете, один Бог знает, кому какая судьба. А ты какого-то мальчишку-радиста вспоминаешь. Прогуляется на свежем воздухе полчаса, не замёрзнет.

Сидели, обнявшись, в командирском танке. Кира тяжело дышала, расстегнув пуговицы полушубка. Внизу деликатно кашлянул механик-водитель Никита Пименов.

— Мы с наводчиком сходим воздухом подышим. Чегой-то жарко в танке.

Заряжающий находился в карауле, и Шестакову с Кирой никто не мешал. Через полчаса оба оделись, выбрались из люка. В небе мерцали крупные январские звёзды.

— Вон полетела, загадай желание, — воскликнула Кира.

— Ты его уже исполнила.

— Дурачок. Это мелочь. Хоть каждый день исполнять могу. Ты про жизнь загадай и под снаряды не лезь.

— Всё будет нормально.

— Нормально, — как эхо повторила Кира.

Её первый мужчина на фронте, командир стрелковой роты, обещавший увезти её после войны к себе на Кубань, тоже не верил в смерть. Двадцать лет — не тот возраст, чтобы думать о старухе с косой.

Его уважали и любили в полку за лихость, удачливость и хорошие песни, которые он пел под баян. Киру он любил, ревновал и старался беречь, насколько это было возможно на переднем крае. На груди лейтенанта поблёскивали орден и две медали — редкий набор для сорок второго года. Заслужил за отвагу.

Он тоже не верил в смерть, умело водил роту в разведку боем и был кандидатом на повышение. А погиб неожиданно, обходя траншею в шестистах метрах от немецких окопов. Шагая уверенно, изредка останавливаясь возле бойцов, чтобы коротко переговорить. А затем споткнулся и упал на дно траншеи. Снайпер снял удачливого русского командира с нейтральной полосы выстрелом в голову.

Господи, как долго она тогда плакала и не хотела верить в случившееся. Затем привыкла и к смертям, и к другим мужчинам. А комбат Шестаков о плохом не думал, занятый мыслями о своём батальоне.

Несколько «тридцатьчетвёрок» идва лёгких Т-70 с двух сторон атаковали немецкую базу Десантники прижимались к броне, ожидая каждую минуту встречного огня. Впереди показались тусклые габаритные огни грузовой машины. Это был громоздкий бензовоз «МАН» смассивной кабиной.

— Ударим? — крикнул снизу механик Пименов.

— Объезжай, рано шум поднимать, — отозвался комбат Шестаков.

В воздухе висел морозный туман. Светало, но видимость не превышала трёхсот метров. На это и рассчитывал Шестаков, чтобы как можно ближе подойти к базе. Водитель бензовоза решил не испытывать судьбу и съехал на обочину. Если русские танки наступают, то лучше не путаться у них под ногами.

Открыв люк, Шестаков спросил командира десантников Павла Мельника:

— Где тяжёлая зенитка расположена?

— Где-то неподалёку. Не видно в тумане. Но мы в тыл выходим.

— У этой пушки угол обстрела триста шестьдесят градусов. Если первые нас увидят, успеют развернуть ствол.

Немцы уже наверняка услышали лязганье гусениц. Вверх взвились несколько ракет, но их свет не смог рассеять густой туман.

— Увеличить скорость, — скомандовал комбат.

— К чёрту в пасть лезем, — бормотал механик-водитель Никита Пименов.

Впереди показались ворота, фигуры постовых и 37-миллиметровая зенитка с длинным тонким стволом. Десантники, не дожидаясь команды, спрыгивали на ходу и бежали к обочине. С вышки вёл огонь машингевер МГ-42, а спустя несколько секунд звонко захлопала зенитка, посылая два снаряда в секунду.

Шестисотграммовые снаряды, вылетающие со скоростью 800 метров в секунду, били по броне, словно огромным зубилом, высекая сноп искр. Зенитчики снизили прицел, стремясь перебить гусеницы головной машины.

«Тридцатьчетвёрки» ответили огнём с коротких остановок. Взрывы разметали мешки с песком, разбили зенитку. Лёгкий Т-70 снёс выстрелом «сорокапятки» пулемёт на вышке. В разные стороны полетели обломки досок, в проёме застыло тело убитого пулемётчика.

— Вперёд! Теперь только вперёд, — шептал наводчик.

Оглушительно завыла сирена, подавая сигнал тревоги, но две «тридцатьчетвёрки», Т-70 и взвод десантников уже ворвались на территорию базы. Машины обошли противотанковые пушки и открыли по ним огонь с тыла, сквозь колючую проволоку. Осколочные снаряды обрушились на «гадюки», но пушки успели подбить замыкающий группу танк.

«Тридцатьчетвёрка», с разорванной гусеницей, тоже вела огонь. Заглушая остальные звуки, раздался лязгающий удар, встряхнувший подбитый танк.

— Тяжёлая пушка! — ахнул механик Пименов, невольно оглядываясь.

Машина вильнула, а Шестаков крикнул сержанту:

— Вперёд! Там без тебя разберутся.

«Тридцатьчетвёрка», получившая удар десятикилограммовой болванки, стояла неподвижно. Из полуоткрытого люка механика-водителя вилась струйка дыма, а из башенного люка вылезал заряжающий. Он вытянул под руки контуженного командира танка, а следом выплеснулись клубы густого дыма загоревшейся солярки.

Она не так быстро вспыхивает, как бензин, но даёт сильный жар, а едкий дым перехватывает дыхание. Механик и стрелок-радист остались внутри обречённой машины, а из всех трёх люков выбивались языки пламени. Унтер-офицер у ворот, успевший отскочить от пронёсшихся мимо русских танков, короткими очередями добивал экипаж горевшего танка.

— Все здесь и останетесь, — бормотал он.

Унтер был опытным воином рейха, прошёл Францию и полгода находился в России. До прошлой осени он не считал русских серьёзным противником, пока не получил пулю в разрушенном Сталинграде.

После госпиталя съездил в короткий отпуск к семье. Привёз жене дорогую шкурку чёрно-бурой лисицы, два золотых перстня. Однако жена, хоть и обрадовалась подаркам, но заметила, что настрой мужа изменился. Он уже не упоминал о скорой победе, а перед возвращением в Сталинград пил больше обычного.

И, тем не менее, унтер-офицер, переведённый после ранения в тыловые войска, продолжал добросовестно исполнять свои обязанности, рискуя жизнью. Он бы мог отлежаться в окопе, но решил прикончить контуженных русских танкистов. Офицер и другой танкист отстреливались из пистолетов, хотя оба были ранены. Сейчас бы гранату, и он бы в момент добил тупых азиатов!

Но гранат унтер не захватил, зато заметил за поворотом траншеи двоих солдат из караула.

— Эй, вы, ползите сюда, — негромко позвал он. — Или до конца войны решили отлежаться?

Солдаты, вытянув шеи, оглядывались назад. Затем, выскочив из траншеи, побежали к ангару. Причину поспешного бегства унтер-офицер понял через минуту. Не менее десятка русских десантников в белых маскхалатах бежали от ворот.

Отделение спрыгнуло с брони, когда открыл огонь пулемёт с вышки и скорострельная зенитка. Тогда погибли двое бойцов, а один был тяжело ранен. Обозлённые рослые красноармейцы стреляли на бегу из автоматов и что-то кричали.

Упал один, следом второй солдат, хотя он успел поднять руки, но его не пощадили. Унтер-офицер понял, что такая же судьба ждёт и его. Он вспомнил, как в Сталинграде забежал в дом, где лежали раненые. Санитарка в косынке с красным крестом подняла руки и повторяла дрожащим голосом:

— Здесь раненые… пожалуйста, не стреляйте. Я умоляю!

Санитарка была совсем юная и хороша собой. В другой ситуации унтер-офицер не упустил бы её. Но немцы с большими потерями ворвались день-два назад в город. Повсюду шли ожесточённые бои, и лейтенант, бежавший следом, не позволил бы унтеру развлечься с девушкой.

Он прошил санитарку очередью в живот и выпустил остаток магазина в раненных русских солдат. Его подчинённые добили ползающих по полу окровавленных людей штыками, а лейтенант похвалил унтер-офицера:

— Так и действуй! Иначе мы застрянем в этом чёртовом городе.

Наверное, Богу что-то не понравилось в поведении воинов рейха. Через неделю лейтенант был убит брошенной из окна русской гранатой. Вместе с ним погиб один из солдат, умело добивавший раненых штыком. Осколки издырявили ему живот, промежность и пробили пряжку ремня с надписью «С нами Бог». Парень был не промах насчёт русских девок, осколки угодили куда нужно. С такими ранениями лучше умереть сразу.

Унтер-офицер побежал, умело уклоняясь от пуль. Он был крепок физически и бежал быстро. Однако на войне у каждого своя судьба. Впереди взорвалась одна из цистерн с бензином. Лицо обдало нестерпимым жаром, и унтер, замедлив бег, повернул к ограде.

Пули из автомата ППШ прошили поясницу и опрокинули на вытоптанный снег. Один из десантников наклонился над ним, забрал автомат, пистолет, запасные магазины и отстегнул часы.

— Не стреляй, — вспомнив слова санитарки, попросил он. — Двое детей… цвай киндер… мальчик и девочка.

— Лежи, сам подохнешь, — заслоняясь рукой от жара горящего бензина, сплюнул русский.

И побежал дальше. Огненный ручеёк, прожигая снег, парил, приближаясь к ногам унтер-офицера, имевшего четыре награды за хорошую службу и смелость. Отталкиваясь локтями, он сумел отползти на пару метров. Но ручеёк неумолимо приближался к добротным утеплённым сапогам, а нестерпимый жар душил, не давая позвать на помощь.

Вокруг шёл бой, не смолкала стрельба, и унтер понял, что помощи ждать не от кого. Он рванулся из последних сил. Огонь и дым застилали небо, отсчитывая последние секунды жизни.

Тяжёлая зенитка калибра 88 миллиметров часто и эффективно использовалась против русских танков. Её пятиметровый ствол разгонял бронебойные снаряды до скорости восемьсот метров в секунду и проламывал броню «тридцатьчетвёрки» на расстоянии двух километров.

Расчёт орудия во главе с опытным фельдфебелем услышал русские танки ещё на подходе, но взять их на прицел мешал туман.

— Ладно, подойдите поближе, — сцепив зубы, тщательно вглядывался в дорогу фельдфебель.

На территории базы туман был не такой густой, и фельдфебель разглядел наконец цель — повреждённую русскую «тридцатьчетвёрку», которая вела беглый огонь.

Установленное на лафете кругового вращения орудие бесшумно развернулось в сторону русского танка. Выстрел, как всегда, оказался точным — не зря на стволе зенитки были изображены силуэты полутора десятков уничтоженных танков и нескольких самолётов.

Две-три русские машины поджигали выстрелами из «трёхдюймовок» ипулемётными очередями цистерны с горючим, теперь мешал целиться дым. Но фельдфебель терпеливо всматривался в оптику, не сомневаясь, что рано или поздно поймает в прицел обнаглевшие русские «панцеры».

Открыла огонь счетверённая 20-миллиметровая установка. Оглянувшись, фельдфебель разглядел две «тридцатьчетвёрки». Они медленно двигались по дороге — оба танка Шестаков оставил снаружи, чтобы найти тяжёлую зенитку, главную опасность для штурмовой роты.

Орудие срочно разворачивалось на сто восемьдесят градусов. Расстояние до русских танков составляло метров двести пятьдесят. В их сторону густым пучком неслись трассы счетверённой зенитной установки. Мелкие снаряды не пробьют броню, но десятки ударов помешают русским наводчикам взять точный прицел, пока развернётся тяжёлое орудие.

Оба танка выстрелили одновременно. Один промахнулся, а снаряд второго взорвался рядом с капониром. Осколки ранили заряжающего, опрокинули подносчика боеприпасов. Однако фельдфебель уже поймал в прицел одну из «тридцатьчетвёрок» инажал на педаль спуска.

Снаряд пробил лобовую броню башни, вспыхнул порох в снарядах. Успели выскочить механик-водитель и стрелок-радист, двое других танкистов остались внутри. Взорвался башенный боезапас, огонь охватил машину.

Командир второго танка лейтенант Василий Будник на какие-то секунды оцепенел. Он имел за плечами небогатый опыт — один день наступления в ноябре сорок второго года, а к вечеру того дня был ранен. После выписки из госпиталя он ожидал, что немцев уже добивают, но в Сталинграде и вокруг него продолжались ожесточённые бои.

Сержант-наводчик был тоже из молодых, и лейтенант сам сел за прицел «трёхдюймовки». По крайней мере, Будник успел пострелять в первый день наступления и даже поджёг вражеский бронетранспортёр.

— Рыжий, не промахнись! — орал снизу механик-водитель, забыв про субординацию.

Он не был уверен в своём командире и со страхом ожидал, что расчёт немецкого орудия опередит их. Снаряд взорвался перед станиной, выбил ствол из крепления, перекосил платформу. Уцелевшие зенитчики, пригнувшись, спешили убраться подальше.

Их прикрывала счетверённая 20-миллиметровая установка. Неосторожно высунувшийся из люка Вася Будник едва не угодил под снаряд, а два-три других снаряда лязгнули по броне, пробили запасной бак с соляркой на корме.

— Антон, — окликнул лейтенант заряжающего. — Сбрось бак, пока не загорелся.

— Надо счетверёнку добивать, — отозвался заряжающий, — а бак пусть десантники снимут.

Он явно боялся покидать танк, но в молодом лейтенанте просыпалась решительность командира.

— Кой чёрт десантники! У них уже один убитый лежит. Быстрее сбрасывай бак.

Наводчик развернул орудие в сторону скорострельного зенитного автомата, но стволы, опустившись, обрушили град мелких снарядов на гусеницы. Башенная «трёхдюймовка» накрыла счетверённую установку со второго выстрела. Взрыв разметал платформу и расчёт. Отлетели в сторону два ствола. Кувыркаясь, разлетались смятые снаряды.

Секунды промедления сыграли свою роль. Заряжающий лежал на снегу, 20-миллиметровый снаряд пробил плечо. Санитары тщетно пытались остановить кровь. Сбросили и откатили подальше издырявленный бак с соляркой, автоматными очередями пытались догнать убегавшие зенитные расчёты.

Оказалась надорванной гусеница «тридцатьчетвёрки». Механик-водитель рассматривал повреждение, прикидывал, можно ли сменить звено на месте. В это время заработала рация. Командир батальона Андрей Шестаков вызывал Будника.

— Ну, что там у тебя?

— Зенитку «восемь-восемь» раздолбали, и счет-верёнку тоже. Взводный погиб, но два человека из его экипажа уцелели. У меня заряжающий умирает, рана смертельная. Я думаю…

— Машина на ходу? — перебил его комбат.

— Гусеница надорвана снарядом-двадцаткой.

— Сильное повреждение?

Механик-водитель отчаянно махал руками, показывая, что требуется ремонт — далеко не уедешь.

— Надо бы подремонтироваться, — отозвался лейтенант.

Рация доносила звуки стрельбы, шум моторов, ругань. База горела, там шёл бой, механик после смертельного поединка с орудием «восемь-восемь» искал предлог остаться подальше от летящих снарядов. Он имел двоих детей, знал, что экипаж чудом выиграл поединок с мощным немецким орудием. Кроме того, двигаться на повреждённой гусенице было рискованно — порвётся при первом рывке.

— Будник, срочно организуй ремонт и контролируй дорогу. Фрицы могут помощь своим подбросить. Молодец, что тяжёлую зенитку раздолбал, она бы в спину нам ударила. Остаёшься за командира взвода.

— Есть! — вытянулся рыжий лейтенант, но Шестаков уже отключил рацию.

— Поздравляю, товарищ взводный, — хлопнул его по плечу механик-водитель, признанный авторитет в экипаже.

— Осмотри гусеницу, приготовь инструмент и запасное звено. Радисту не отходить от пулемёта, наблюдать за дорогой. Я вернусь через пять минут. Гляну, как там Антоха.

— Кровью истёк, — вздохнул механик-водитель. — Дырка с пятак, и лопатку вывернуло. Вы, товарищ лейтенант, пришлите в помощь пару десантников, а то долго провозимся.

— Ладно, посмотрим.

Заряжающий был мёртв. Крепкий деревенский парень, расторопный в бою, лежал с мертвенно-белым от потери крови лицом. Василий снял шлемофон и подумал, что не надо было посылать парня под такой огонь. А если бы бак вспыхнул? Жалюзи и моторное отделение рядом.

Подошёл сержант, командир отделения десантников. Тоже снял шапку и сообщил, что у него погиб один боец, а второго ранило мелкими осколками.

— Ты молодец, — сказал сержант. — И пушку ихнюю уделал, и эту вредную четырёхстволку. Наверное, к ордену представят.

— Самая вредная — это зенитка 88 миллиметров. Ствол пять метров, а наши танки за два километра достаёт. Ты мне пару бойцов выдели, гусеницу натянуть.

— Два не получится, — подумав, отозвался сержант. — Нас всего шестеро осталось, считая меня. А мы периметр охраняем, фрицы рядом. Я тебе Ваню Земцова дам, у него ручищи такие, что один лебёдку заменит. Иван, шагай сюда.

Когда подошёл рослый широкоплечий парень в ватниках и тесноватой телогрейке, сержант сказал:

— Парень — огонь. Пятерых фрицев на счету имеет, двоих голыми руками задавил.

— Годится!

На обратном пути лейтенант обратил внимание на танкистов из экипажа погибшего взводного лейтенанта. Оба сидели на куске брезента, прижавшись друг к другу.

— Живые? — окликнул их Василий.

— Дышим, — буркнул механик-водитель. — А от лейтенанта и радиста одни головешки остались.

— Теперь я взводный. Мне люди нужны.

— Обходись без нас. Мы в себя ещё не пришли.

Но лейтенант понял, что контужен лишь наводчик, а механик-водитель показывает гонор.

— Встань, — коротко скомандовал он.

— Ну, встал, — неохотно поднялся механик. — И что дальше?

— А дальше пойдёшь со мной. Гусеницу надо ремонтировать.

— У меня рука отбита.

— Зато вторая работает. Сейчас каждый человек на счету.

Наклонившись над сержантом-наводчиком, спросил:

— Помощь нужна?

Наводчик с огромным синяком на лице усмехнулся:

— Отлежусь. Какая сейчас помощь? Бой идёт. Если спирту граммов сто, то, пожалуй, полегчает.

— Пришлю спирта, — засмеялся рыжий лейтенант. — И полушубок выделю, чтобы не замёрз.

— От спирта и я бы не отказался, — оживился механик. — Глядишь, контузия пройдёт.

— Тебе работать надо. Двигаем.

Комбат Андрей Шестаков со свойственной ему решительностью и быстротой добивал базу горюче-смазочных материалов. Горели бензин и солярка в цистернах, от жара лопались бочки с техническим маслом. Текли горящие ручейки, огонь грозил перекинуться на машины. Десантники задыхались от дыма и отступали к воротам, на забывая подбирать трофеи.

Командир десантной роты Павел Мельник крикнул Шестакову:

— Надо уходить, сгорим к чёртовой бабушке.

— Отходим, — согласно кивнул комбат. — Шум на всю округу, того и гляди, фрицы подмогу пришлют.

Пламя скручивалось в гигантский штопор, выталкивая клубы густого дыма. Лопалась и даже плавилась колючая проволока, двумя рядами огораживающая базу. Снег превращался в мутные парящие лужи. Рухнула одна из стен МТС, разбрасывая искры.

Огонь на секунды приутих, а затем с рёвом взметнулся на десятки метров вверх. Смятая двухсотлитровая бочка взлетела, как ракета, и с оглушительным грохотом ударилась о бетонку, заливая всё вокруг горящим бензином. В огне корчило трупы немецких охранников, разносился тошнотворный дух горелой плоти.

Десантник с руганью сорвал тлевшую телогрейку и, оставшись в прожжённой гимнастёрке, торопливо подпоясался ремнём. Перезаряжая автомат, крикнул:

— Ребята, фрицы сюда бегут!

Это был комендант базы, майор лет пятидесяти, пулемётчик и с десяток охранников. Охрана сражалась отчаянно, зная, что за уничтоженную базу им грозит военный суд и, в лучшем случае, отправка на фронт. Кроме того, найдут двух-трёх виновных и расстреляют за ротозейство.

Спасти их могло лишь мужественное сопротивление. Три четверти охраны и зенитчиков уже погибли, отбивая внезапный удар русского комбата по прозвищу Снежный Лис. Два танка догорали, ещё два получили повреждения. Получили отпор десантники, пора было подумать о собственном спасении.

Комендант в закопчённой каске, стреляя на бегу из автомата, вёл уцелевших солдат на прорыв. Чёрт с ним, с военным судом! Майор докажет, что его люди сражались насмерть. Пулемётчик пробивал дорогу длинными очередями скорострельного МГ-42.

Смелым везёт. Упал один, другой солдат из охраны, но остальные уже миновали разорванный участок колючей проволоки и убегали под прикрытием дыма и пулемётных очередей. Комендант отходил одним из последних, вместе с пулемётчиком.

— Уйдут! — кричал башнёр в машине Шестакова. — Разрешите вложить им на дорожку осколочный снаряд.

Но комбата больше беспокоила эвакуация раненых и вывод из огня уцелевших танков. Быстрее, пока немцы не подтянули артиллерию, а в небе не появились самолёты.

Башнёр, не дождавшись разрешения, выстрелил из орудия. Взрыв накрыл пулемётный расчёт, подбросил исковерканный машингевер МГ-42. С коменданта сорвало каску. Коротко стриженый, седой, он упрямо шагал, иногда оборачиваясь, и стрелял из пистолета.

— Сучий потрох! — матерился башнёр, посылая торопливые очереди из «Дегтярёва».

Но немецкий майор уже исчез за клубами дыми, а Шестаков дал команду башнёру:

— Прекрати стрельбу. Помоги лучше раненых на броню погрузить.

И загнал в ствол бронебойный снаряд. Комбат Снежный Лис не исключал, что придётся столкнуться с немецкими танками или штурмовыми орудиями.

Закопченные машины одна за другой выкатывались на дорогу. К ним присоединилась «тридцатьчетвёрка» лейтенанта Будника.

— Эй, рыжий, жив-здоров? — окликнули его. — Ты, говорят, герой. Зенитку «восемь-восемь» уделал.

Когда орден обмывать будешь, меня позови. Земляки как-никак!

— Позову, — крикнул в ответ Василий Будник. — Только никто пока ни ордена, ни медали не обещал.

Комбат Шестаков, стоявший в открытом люке, помахал лейтенанту рукой и коротко передал по рации:

— Живы будем — орден за мной.

— Воздух! — кричали десантники с брони сразу нескольких танков.

Два мессершмитта приближались с юго-запада. Возбуждённые успешным боем, их встретили руганью, очередями из башенных и трофейных пулемётов. Самолёты сбросили несколько мелких бомб, но возвращаться, чтобы обстрелять колонну, не решились.

Слишком плотный огонь вели танкисты и десантники. Кроме того, в любой момент могли появиться «яки» и «лавочкины». Это были скоростные машины, вооружённые пушками, и связываться с ними «мессершмитты» не решались — преимущество в сталинградском небе было уже на стороне русских.

Вернувшись на командный пункт, торопливо выгружали раненых и обгоревших. Фельдшер Яценко и медсестра Кира Замятина спешно оказывали первую помощь пострадавшим.

— От Калугина никаких вестей? — спросил Шестаков радиста на бронетранспортёре, у которого была более мощная аппаратура.

— Никак связаться не удаётся, — виновато пожал плечами худощавый, небольшого роста радист, бывший студент.

— Завяз капитан на полустанке. Голиков, ты в бой рвался. Гони к полустанку, окажешь помощь, если понадобится.

— Есть, — козырнул лейтенант.

— Постой. Возьмёшь с собой ещё одну машину.

Комбат окинул взглядом закопченные, покрытые вмятинами танки. Командиры машин отворачивались, стараясь не встречаться глазами с Шестаковым. Мало кто желал, выйдя из одного боя, снова оказаться под огнём. Если, конечно, товарищ комбат прикажет, то никуда не денешься. Но лезть на рожон добровольно…

— Разрешите мне, — подал голос лейтенант Будник.

Его экипаж охнул, с нескрываемой злостью глядя на своего командира. Совсем башку потерял от успехов! Чудом одолели смертельно опасную зенитку «восемь-восемь», потеряли заряжающего, а рыжий сопляк снова в герои рвётся.

Комбат оглядел неполный экипаж, в глазах его блеснули нехорошие искры.

— Чего волками на лейтенанта смотрите? Боязно стало? Там и мне боязно бывает. Только кому-то надо капитана Калугина выручать.

В эти напряжённые минуты заработала рация в машине Савелия Голикова. Лейтенант передал наушники Шестакову. Разговор был недолгий.

— Отменить вторую машину — сказал комбат. — На полустанке бой заканчивается. Савелий, один пойдёшь. Захватишь с собой пару ребят из десанта, чтобы на броне больше места осталось. Поможешь выбраться нашим, им там крепко досталось.

Опытный танкист, заместитель командира батальона капитан Калугин, как и предчувствовал Шестаков, оказался в сложной ситуации.

На первый взгляд, небольшой железнодорожный разъезд ничего особенного из себя не представлял. Кирпичный дом-барак, в котором раньше жила семья путевого обходчика и останавливались на ночь рабочие, проводившие мелкий ремонт одноколейки. Хозяйственные постройки, склад, где хранился инструмент, шпалы да навес, куда загонялась на ночь дрезина.

Теперь в бараке размещалось отделение железнодорожной охраны, бригада военных ремонтников, а запасной путь занимал небольшой состав: три-четыре бензоцистерны и пара-тройка платформ, гружёных бочками с горючим и техническим маслом.

Содержимое цистерн перекачивалось в бензовозы, а бочки закатывали в машины и увозили на базу или другие объекты. Пустой состав торопился эвакуировать в тыл мелкий старый паровоз.

Ни зениток, ни противотанковых пушек разведка не обнаружила. На переезде стоял пост полевой жандармерии, раза три в сутки проезжал на мотодрезине патруль с пулемётом. Объект не казался таким уж важным. Но Шестаков и Калугин, обсудив ситуацию, пришли к выводу, что неприметный полустанок играет немалую роль в снабжении горючим этого участка фронта.

Бензовозы «Магирус», «МАН», трёхосные «круппы» всчитанные часы опустошали железнодорожные цистерны. Порой (особенно в ночное время) машин скапливалось до десятка, а работа шла, как налаженный конвейер.

Раздувая «будённовские» пышные усы, бывший кавалерист Григорий Денисович Калугин недоверчиво качал головой.

— Германцы — народ продуманный. Полустанок для них — объект важный, прямая доставка горючего идёт. Поэтому они его не выпячивают. Но мин вокруг в достатке понатыкано, и лёгкие пушки не проблема в лесополосе укрыть. Разведку мы толком не сумели провести, а теперь времени не остаётся.

Разведгруппа сутки наблюдала за полустанком, но двое бойцов угодили на минное поле. Один разведчик погиб, второй отстреливался из автомата, пока хватало сил, затем подорвал себя гранатой.

Трое оставшихся бойцов, во главе с сержантом, прорывались по заснеженной степи, выбирая мелкие заросли и низины. Немецкие мотоциклисты пытались зажать их в кольцо. Но разведчики подожгли тяжёлый цундапп с пулемётом и, скупо расходуя последние патроны, сумели уйти.

— Ни зениток, ни танков там не видели? — расспрашивал бойцов Журавлёв.

— Может, и есть орудия, — ответил старший группы, — но близко нас не подпустили.

Все трое разведчиков были измотаны долгой погоней, получили ранения, диски автоматов были пусты.

— Что смогли, сделали, — с усилием докладывал сержант. — Крепко они охраняют этот перевалочный пункт.

Ситуацию комбат понимал не хуже своего заместителя. Поэтому, несмотря на нехватку машин, направил на полустанок пять танков с десантом: три «тридцатьчетвёрки» идва лёгких Т-70.

Поначалу планировали использовать штурмовой отряд десантников. Они могли бесшумно приблизиться к объекту, уничтожить пост, взорвать рельсы, чтобы не дать уйти составу с горючим, а затем атаковать разъезд танками.

Получалось сложно и громоздко. Даже комбат Шестаков, сторонник рискованных ночных ударов, с сомнением покачал головой. Одна разведывательная группа угодила на минное поле и потеряла двух человек. Другая была обнаружена за два километра и едва ушла из-под миномётного обстрела.

— Погубили людей, — сказал он. — А без десанта танки ничего не сделают. Нанесёшь удар, Григорий Денисович, перед рассветом, пока мы к базе подбираться будем.

Танки с десантом, как и рассчитывали, вышли к полустанку на рассвете. Началось всё неплохо. Смели пост на переезде и открыли огонь едва не в упор по бензовозам. Снаряды и пулемётные очереди подожгли три массивных грузовика «МАН». Уходил прочь на пробитых шинах трёхосный «Крупп», заваливаясь на одну сторону.

Его достал лёгкий Т-70 и врезал фугасный снаряд в ёмкость с бензином. Ёмкость не взорвалась, она была полная, но горящий бензин хлынул на дорогу сквозь метровую пробоину. Вспыхнули шины, из кабины выскочили шофёр и унтер-офицер.

Танки открыли огонь по цистернам и паровозу, который пытался увести свой небольшой состав из-под обстрела. Однако ситуация резко изменилась.

Видимо, немцы не ожидали удара с тыла и потеряли несколько минут. К переезду выскочили на скорости два самоходных орудия «Артштурм-3». Эти приземистые, похожие на пауков самоходки массово выпускались немецкой промышленностью с 1940 года и успели доказать свою эффективность.

Самоходки словно вынырнули из завесы дыма и открыли огонь из 7 5-миллиметровых короткоствольных орудий. Невысокая начальная скорость снарядов компенсировалась мощностью зарядов, особенно кумулятивных.

Удар настиг «тридцатьчетвёрку» на переезде. Кумулятивная струя прожгла броню возле люка механика-водителя, воспламеняя всё, что находилось внутри. Успел выскочить заряжающий, который в этот момент находился ближе всех к открытому люку — выбрасывал наружу отстрелянную гильзу.

Вспышка кумулятивного заряда длится мгновения, но тысячеградусная температура срабатывает так же быстро. Горели промасленные комбинезоны экипажа, вспыхивал порох в массивных гильзах, взрывались фугасные боеголовки. Разогретая в моторной системе солярка разгоралась, словно огромный огненный комок, выталкивая наружу клубы густого дыма и языки пламени.

Машина сотрясалась от взрывов, словно живое существо. Башню подкинуло и сорвало с погона, отлетел, кувыркаясь, передний люк. Сквозь дым виднелось обгоревшее лицо механика-водителя, вцепившегося намертво в раскалённые рычаги.

Такая же судьба ожидала машину капитана Калугина — с двухсот метров немец не промахнётся. Башнёр досылал в казённик бронебойный снаряд и с ужасом осознавал, что их орудие выстрелить не успеет. Вот так приходит смерть, и ничего не сможет сделать даже самый опытный офицер в батальоне Григорий Денисович Калугин.

Сержант был настолько охвачен предчувствием смерти, что пришёл в себя лишь от сильного толчка, ударившись головой о казённик. Он не слышал, как капитан давил на спину механика и кричал:

— Стой, мать твою… дорожка!

Не видел он и побагровевшее лицо кавалериста с торчавшими седыми усами, ловившее в прицел немецкое штурмовое орудие. Чёртов паук с крестом на борту всё же успел выстрелить. Но «тридцатьчетвёрка» затормозила так резко (из-под гусениц летели искры, куски льда, бетона), что снаряд самоходки прошёл в метре от башни, хлопнув по броне, как бичом, спрессованным воздухом.

Резкое торможение развернуло машину. Капитан Калугин лихорадочно доворачивал башню, однако требовалось ещё несколько секунд, чтобы поймать в прицел самоходку. Но этих секунд снова недоставало.

Мелкий танк Т-70, не отстававший от головных «тридцатьчетвёрок», пришёл на помощь и выстрелил из своей пушки. Снаряд калибра 45 миллиметров на таком расстоянии мог бы пробить броню «штурмгешютце», но отрикошетил от наклоненного лобового листа.

Крепкий удар встряхнул немецкую самоходку, а капитан Калугин свой шанс не упустил. Бронебойная раскалённая болванка, сработанная из добротной уральской стали, проломила верхнюю часть рубки. Отбросила исковерканное тело наводчика, ударила в кормовую стенку и, бешено вращаясь, ломала и плющила всё внутри.

От жара раскалённого металла в нескольких местах вспыхнуло пламя. Заряжающий выпустил из рук массивный снаряд и рвался к люку. Первым успел выскочить лейтенант, командир «штуги». Ефрейтора-заряжающего подгонял горящий пороховой заряд в гильзе. Он тоже сумел скатиться по броне и, крича от боли, гасил комбинезон. Двое других воинов рейха остались в машине.

Выскочивший из неё молодой лейтенант растерянно оглядел горящую самоходку, которую покинул первым, и, пригибаясь, побежал прочь. Он даже выхватил из кобуры «вальтер», готовый дать отпор русским. Пулемётная очередь догнала лейтенанта и свалила на дорогу. Из четырёх человек экипажа сумел спастись лишь опытный ефрейтор-заряжаю-щий, нырнувший в снег на обочине.

Обер-лейтенант, командир самоходной батареи, успевший поджечь «тридцатьчетвёрку», остался без напарника — третья машина в его неполной батарее находилась на другом краю полустанка. В него стреляли сразу два русских танка. Снаряд пропахал борозду по правому борту и сорвал запасное колесо. Ещё один снаряд отрикошетил от бетонной полосы и пронёсся над рубкой.

— Уходи в низину! — скомандовал он механику-водителю.

Обер-лейтенант понимал, что внезапность уже потеряна, а трёхдюймовое орудие Т-34 пробьёт броню «штуги» насквозь. Требовалось отступить и, выбрав момент, нанести удар.

«Тридцатьчетвёрка» осторожно продвигалась вперёд. Под гусеницами исчезло тело весёлого лейтенанта из Тюрингии, который любил рассказывать о своих любовных похождениях в Польше. Обер-лейтенанту почудилось, что он слышит жуткий хруст костей под траками тяжёлого русского танка. Звери! Они не знают жалости.

При этом обер-лейтенант редко вспоминал собственные «подвиги», которые не делают чести офицеру. Забыл, как под Брестом его машина давила окружённых красноармейцев, хотя некоторые из них бросали оружие и, подняв руки, просили пощадить их.

Перед этим несколько дней шли упорные бои с целью захвата Брестской крепости. Самоходку его приятеля сожгли бутылкой с бензином, а экипаж перебили из винтовок. Он рвался отомстить за камрада и показать свою решительность.

— Берегите патроны! — восклицал обер-лейтенант (тогда он был лейтенантом). — Мы раздавим их гусеницами.

Кому-то из экипажа стало плохо при виде исковерканных тел. Над слабонервным самоходчиком смеялись и заставили выковыривать застрявшие между колёс лохмотья человеческой плоти и обрывки красноармейской формы. Парня вырвало съеденным накануне завтраком, а лейтенант накричал на него:

— Тебе не в «панцерваффе» служить, а крутить кобылам хвосты в обозе!

— Виноват, — оправдывался парень.

Позже он сгорел вместе с самоходкой под Смоленском, а лейтенант был повышен в звании и продолжал свой славный путь к победе.

На полустанке в его распоряжении была неполная батарея — три машины, а за бараком стояли замаскированная противотанковая пушка и два зенитных пулемёта.

Слишком шустрый танк Т-70 с красной звездой на башне дёрнулся от удара. Бронебойный снаряд 50-миллиметровки, усиленный взрывчаткой, пробил башню и рванул внутри. Лёгкая машина с бензиновым двигателем горела вместе с экипажем.

Обер-лейтенант выругался. Пушка обнаружила себя, истратив снаряд на лёгкий танк, хотя могла пробить броню «тридцатьчетвёрки». Теперь воевать с русскими придётся в одиночку — когда ещё подоспеет третья самоходка! Да и вряд ли она слишком поторопится.

— Саня, — дал команду по рации Калугин. — Не дай уйти составу. Разбей паровоз и постарайся взорвать рельсы.

— Понял, — сквозь помехи ответил лейтенант Саня Морозов, командир «тридцатьчетвёрки».

Теперь, когда против «артштурма» обер-лейтенанта остался один русский танк, можно было не спешить и хорошо прицелиться. Бой на полустанке шёл на сравнительно малых дистанциях, и промах мог стать ценой жизни.

Но дело осложнила та же 50-миллиметровка. Снаряд, выпущенный со скоростью 800 метров в секунду, ударил в башенную «подушку», где броня Т-34 была утолщённой. Удар двухкилограммового снаряда встряхнул танк.

В полукруглом утолщении брони, рядом с орудием, дымилась оплавленная вмятина размером с кулак. Попади снаряд немного ниже, он бы просадил башню. Механик-водитель, не дожидаясь команды, дал задний ход, уходя с дороги. В этот момент Григорий Калугин увидел самоходку. До неё было метров сто пятьдесят.

Чтобы выстрелить в «тридцатьчетвёрку», обер-лейтенанту требовалось развернуть свою машину на девяносто градусов.

— Разворачивайся, — скомандовал он механику-водителю.

Но в кювете это оказалось не так просто. Одна из гусениц скользила по льду. «Штуга» массой двадцать четыре тонны разворачивалась слишком медленно. Мешал крутой склон кювета, из которого необходимо было выбраться как можно скорее.

«Тридцатьчетвёрка» стояла с орудием, направленным в «штугу», но капитан Калугин с трудом приходил в себя после сильного удара. Перед глазами всё расплывалось. Заряжающий, он же башнёр и наводчик, тоже был контужен.

Всё решали считанные минуты. На таком расстоянии никто из противников не промахнётся. Это понимали экипажи и десантники, лежавшие в снегу. На дороге горели два бензовоза, застилая всё дымом. Сквозь пелену проносились трассы крупнокалиберного пулемёта. Немецкая пушка-«полусотка» посылала снаряд за снарядом, но виднелась лишь верхушка башни «тридцатьчетвёрки».

— Выкатывайте орудие, — приказал фельдфебель, командир расчёта.

И одновременно поднял десантников сержант Василий Дарькин, замещавший погибшего командира взвода. Кто-то медлил, но сержант рванул молодого десантника за воротник.

— Быстрее! Пушка и капитана, и нас угробит.

Григорий Калугин наконец добрался до прицела, с трудом довернул рукоятку наводки. «Тридцатьчетвёрка» выстрелила первой. Снаряд пробил нижнюю часть брони и перегородку, отделяющую рубку от моторного отсека. Через секунду нажал на педаль спуска обер-лейтенант.

Выстрел повреждённой самоходки оказался недостаточно точным. Кумулятивный заряд, способный в считанные секунды поджечь русский танк, врезался в колесо. Порвал и расплавил гусеницу, в системе загорелось масло. В другой ситуации этот выстрел не был бы смертельным для «тридцатьчетвёрки», отличавшейся своей живучестью. Однако здесь, на переезде, положение складывалось иное.

Самоходка, получившая раскалённую болванку в моторную часть, наполнилась дымом. Из жалюзи выбивались языки пламени. Экипаж спешно покидал машину, вытаскивая через передний люк механика-водителя со сломанной ногой.

В эти же минуты расчёт противотанковой 50-миллиметровки выкатил из капонира свою лёгкую пушку и открыл огонь усиленными снарядами. Была пробита башня, осколком тяжело ранили заряжающего, продырявили массивные гильзы в боеукладке. Шипел, разгораясь, артиллерийский порох.

Капитан Калугин успел выбраться через верхний люк и вытащил заряжающего. Сумел покинуть горевшую машину механик-водитель. Стрелок-радист, потерявший сознание, остался внутри. Помочь ему было невозможно, от жара разрывало гильзы, затем сдетонировали сразу несколько снарядов.

Из укрытий вели огонь несколько солдат железнодорожной охраны. Сержант Дарькин бежал со своим отделением в сторону противотанковой пушки. Он мог рассчитывать лишь на помощь уцелевшего лёгкого танка Т-70 и собственные силы. Второе отделение сдерживало атаку немецких железнодорожников и спасало экипажи, успевшие покинуть горевшие «тридцатьчетвёрки».

Зам. командира батальона Калугин, возле которого остановился Т-70, показывал младшему лейтенанту направление.

— Обходи пушку с фланга под прикрытием строений. Там ещё крупнокалиберный пулемёт, он десантников не подпустит.

Подтверждая слова капитана, очередь накрыла отделение Дарькина. Пуля калибра 13 миллиметров угодила в грудь десантнику. Другой ворочался на снегу, зажимая пробитую ладонь. Рядом лежал исковерканный автомат ППШ.

Василий торопливо перевязывал раненого, наложив жгут повыше кисти.

— Полежи пока здесь, парень. Вытерпишь?

— Кровью истеку… в санчасть надо.

— Бой закончим и на броне тебя к медикам домчим.

— Горят наши танки, — тоскливо отозвался парень. — Не на чем везти.

К ним подбежали Калугин и двое танкистов. Трасса крупнокалиберных пуль прошла над головой, заставив всех плотно вжаться в снег. В этом месте железнодорожной насыпи практически не было. Группу защищали рельсы и небольшой бугор.

Осколочный снаряд взорвался на верхушке бугра, другой ударил в основание, разбрасывая мёрзлые глинистые комья земли.

— Отползаем ниже, — показал направление капитан. — Здесь не накроют.

Калугин не слишком надеялся на лёгкий Т-70 с молодым командиром, «шестимесячным» младшим лейтенантом. Опыта у него мало, а бортовая броня танка — всего пятнадцать миллиметров. При неосторожном повороте её может пробить крупнокалиберный пулемёт, не говоря о пушке.

Однако младший лейтенант Федя Тихонов за время рейда в батальоне Шестакова кое-какого опыта набрался. Сельский парень, начавший работать с четырнадцати лет, отличался рассудительностью и на рожон не лез. Он предпочёл бы воевать на «тридцатьчетвёрке». Но, привыкший подчиняться, командовал лёгким Т-70 и сумел выйти невредимым из нескольких боёв.

Молчаливый и не слишком приметный среди шумных экипажей штурмового батальона, он хорошо понимал, что от его малого танка и экипажа из двух человек (командир да механик-водитель) зависит сейчас многое.

«Тридцатьчетвёрка» его товарища Сани Морозова азартно догоняла уходящий состав с горючим, стреляя из «трёхдюймовки» ипулемётов. Бросил бы он эту погоню и помог спасти людей! Но лейтенант получил задание и по сторонам не оглядывался.

Федя Тихонов за полгода боевых действий так и остался младшим лейтенантом. Не числился в резерве на выдвижение, успел отлежать в санбате, потеряв свой первый танк. Но, по-деревенски обстоятельный, умеющий просчитать свои действия и решительный в бою, был замечен комбатом Шестаковым и зачислен в штурмовой батальон.

Он и сейчас, осторожно миновав хозяйственные постройки, не стал стрелять в охранников, куда-то бежавших с винтовками наперевес. Главное — уничтожить пушку!

По броне, словно зубилом, ударили 13-миллиметровые пули крупнокалиберного пулемёта. Двадцатилетний танкист никогда не думал, что его десятитонная машина может так сотрясаться и греметь от пуль, которые вот-вот прошьют броню.

Немцы перенесли свой машингевер на другое место и открыли огонь неожиданно. Если русский танк попытается уйти и подставит борт, то пули наверняка пробьют 15-миллиметровую броню. Но и веер тяжёлых пуль, направленных в лоб, был не менее опасен.

Достаточно перебить гусеницу, и Т-70 на скорости крутнётся, подставляя борт. Пули могли заклинить поворотный механизм башни. Фёдор выстрелил на ходу, промахнулся. Крикнул механику:

— Гони на полной скорости!

У расчёта машингевера не выдержали нервы. Закончилась патронная лента, её надо было срочно менять, но русский танк приближался со скоростью сорок пять километров, вырастая в размерах.

— Он нас раздавит! — воскликнул один из номеров, протягивая унтер-офицеру патронную ленту.

Молодой пулемётчик присел на корточки и завороженно уставился на Т-70. Как сквозь вату до него донеслись слова унтер-офицера:

— Гранаты! Мы возьмём его гранатами, если не хотите умереть.

Дисциплина брала верх над страхом. Молодой солдат быстро вывинтил колпачки на рукоятках и бросил две «колотушки» вприближающийся танк. Пулемётчик постарше понял, что ручными гранатами не отобьёшься, но тоже швырнул гранату.

Под гусеницами Т-70 исчез массивный пулемёт на треноге и молодой солдат. Унтер-офицер отскочил в сторону. Машина, окутанная снежной пылью, пронеслась мимо. Навстречу разворачивалась пушка, но у расчёта не оставалось времени.

Младший лейтенант дважды выстрелил с короткой остановки. Пушку опрокинуло набок, на снегу лежали трое артиллеристов, остальные бежали к траншее.

Унтер-офицер ненавидел русских. Год назад погиб под Москвой его младший брат. Рядом с обломками машингевера лежало сплющенное тело его камрада, восемнадцатилетнего добровольца.

Под разорванной шинелью угадывались сломанные ноги, снег пропитался кровью.

В начале осени, когда начинались бои в Сталинграде, унтер-офицер меткой очередью утопил речной баркас, на котором пытались спастись беженцы. Уцелевшие женщины прижимали к себе детей, цеплялись за днище. Вокруг расстилалась широкая голубая река, на берегах которой должна была наконец завершиться война.

— Добивайте их, что смотрите! — крикнул он своим подчинённым. — Бронебойные пули пригодятся для других судов.

Солдаты опустошали обоймы своих карабинов, азартно восклицая, когда попадали в цель. Течение несло полузатопленный баркас, за который цеплялась единственная уцелевшая женщина с ребёнком.

Тогда было весело, и победа казалась совсем близкой. Сталинград был практически взят, и по радио непрерывно звучали бравурные марши. Сейчас всё изменилось, огромная армия Паулюса была окружена, русские наступали со всех сторон, а в ста шагах стоял вражеский танк. Его экипаж их не пощадит — слишком много ненависти накопилось к солдатам рейха. Выход только один — попытаться уничтожить азиатов.

— Собрать все гранаты и по моей команде — вперёд, — сказал унтер-офицер. — Другого выхода нет, если мы хотим выжить. Драться предстоит до конца.

Двое уцелевших пулемётчиков по его сигналу пригнувшись, бежали к танку Унтер-офицер, шатаясь, брёл следом, держа в руках магнитную мину, способную проломить броню проклятого танка.

Возможно, унтер-офицер не понимал, что делает, будучи контуженым и пережив бесконечно долгую зиму под Сталинградом. Он уже приготовился бросить мину, подняв её над головой, но башня русского танка развернулась, и заработал пулемёт.

Унтер-офицера швырнуло лицом в снег. Один из пулемётчиков упал, пробитый несколькими пулями, самый старший уползал, шепча слова молитвы.

Десантники и уцелевшие танкисты атаковали во главе с капитаном Калугиным. «Тридцатьчетвёрка» лейтенанта Морозова разнесла будку паровоза и наводила орудие на бензоцистерну.

— Так их, сынок, — шептал бегущий с автоматом капитан Калугин. — Добивай состав, а фрицев мы вышибем сами.

Старый кавалерист Григорий Денисович Калугин не чувствовал, как по руке стекает кровь. Он был целиком охвачен азартом, считая, что бой его рота выиграла, несмотря на потери. Санитар придержал капитана за плечо.

— Григорий Денисович, надо руку перевязать. Кровь сильно течёт.

— Давай, только быстрее.

Снимая полушубок, капитан замер. Навстречу «тридцатьчетвёрке» лейтенанта Морозова из заснеженной лесополосы выползала приземистая самоходка «Артштурм» скрестом на борту.

Снова подняв автомат, Калугин выпустил остаток диска длинной очередью. Трассирующие пули должны были предупредить молодого танкиста об опасности.

Цистерна с остатками бензина взорвалась от попадания фугасного снаряда, огонь перекинулся на развороченный паровоз и ближнюю ёмкость. Солдаты из поездной бригады спешно отцепляли уцелевшие цистерны и платформы. Заряжающий, выбросив отстрелянную гильзу, загнал в казённик очередной снаряд.

Лейтенант Саня Морозов, сидевший за прицелом орудия, мельком увидел трассирующую очередь. Разошлись славяне! Он не понял, что ему подают сигнал опасности. Снова припал к прицелу, целясь в состав, и с опозданием разглядел немецкую самоходку, застывшую на краю заснеженной лесополосы.

Приземистая «штуга» уже навела короткий ствол своей 7 5-миллиметровой пушки в «тридцатьчетвёрку». Лейтенанту Морозову требовалось довернуть башню и прицелиться. Не успеть! К тому же, в казённике был осколочно-фугасный снаряд, который не возьмёт усиленную броню самоходки.

— Назад! — закричал лейтенант, понимая, что с трёхсот метров немец не промахнётся.

Добивая состав с горючим, Саня Морозов угодил в ловушку, выбраться из которой его экипаж не успевал. Подкалиберный снаряд раскалённым веретеном прошил лобовую броню, тело механика-водителя и ударил в стенку моторного отделения.

Веер огненных брызг (искры, мелкие осколки) свалил заряжающего, ранил стрелка-радиста, издырявил, как дробью, пару снарядных гильз — в них, шипя, разгорался артиллерийский порох.

Саня Морозов вытолкнул в люк заряжающего, но лопнули одна и другая снарядные гильзы — лейтенанта спасло, что оба заряда были бронебойные и не сдетонировали. Шипящее пламя хлестнуло по ногам, заставив Саню вскрикнуть. Он выскочил из люка, а следом, пытаясь догнать его, извивался язык огня.

«Тридцатьчетвёрка» горела. Снаряды детонировали, сотрясая корпус. Из раскалённого ствола вылетел фугасный снаряд и взорвался в лесополосе.

Двое солдат из железнодорожной охраны, увидев русского офицера (они угадали его по короткой меховой куртке), бежали к нему, чтобы взять живым. Решительные действия в тылу штурмового танкового батальона тревожили немецкое командование — «язык» (тем более, офицер) очень бы пригодился.

Лейтенант впервые так близко видел врага. Оба солдата, уже в возрасте, лет под сорок, торопились захватить русского офицера. В тёплых громоздких шинелях, массивных касках, они были похожи друг на друга, как близнецы.

И бежали они неторопливо, оглядываясь по сторонам, а к винтовкам были примкнуты начищенные блестящие штыки. Возможно, оба не отличались особой смелостью (дома остались семьи, жёны, дети), но долгая служба приучила их к дисциплине.

— Эй, русский, лежи спокойно… не шевелись, — переводя дыхание, крикнул один из них. — Плен, будешь жить…

В кармане комбинезона лежал наган, и Саня торопливо его вытаскивал. Когда он заканчивал ускоренные курсы училища, большинство выпускников получили новенькие воронёные пистолеты ТТ. Морозову, несмотря на хорошую успеваемость, старшина сунул старый, вытертый до белизны револьвер, сработанный ещё до революции.

— Я что, хуже всех? — обиделся тогда Саня.

— Бери, наган-самовзвод, надёжная штука, — заверил его старшина. — И патроны сильные. Не подведут.

Старшина учебного батальона оказался прав. Вряд ли у контуженного, с обожжёнными ногами лейтенанта хватило бы сил передёрнуть затвор пистолета.

Наган спас парня. Выхватив его, Саня открыл огонь первым, опередив старательных солдат вермахта. Семь пуль, выпущенных в упор, опрокинули в снег одного охранника и ранили второго.

Он убегал с простреленным бедром, хромая и проклиная себя, что ввязался в эту дурацкую попытку отличиться. Сильная боль мутила сознание. Ведь прошлой осенью он был уже ранен во время бомбёжки эшелона.

Бог его спас, жалея детей и жену. Осколок лишь сорвал с головы каску и оставил шрам на память. А двое земляков, угодив под авиабомбу, были убиты наповал — тела их с трудом опознали.

Следуя Уставу, охранник не бросил винтовку, и это его погубило. Он столкнулся с десантниками и уцелевшими танкистами во главе с усатым капитаном. Когда догадался поднять руки, было уже поздно. Десантник в телогрейке и меховой шапке вскинул автомат.

— Найн! Нет! — успел крикнуть солдат, но щадить его в этом жестоком бою никто не собирался, тем более, немец держал в руках оружие.

Очередной снаряд, выпущенный самоходкой, прошёл рядом с лёгким танком Т-70. Его командир Федя Тихонов, лавируя, ответил выстрелом из «сорокапятки».

— Федька, — забыв о субординации, кричал механик-водитель. — Кончай дурить! Сожгут нас к чёртовой матери! «Тридцатьчетвёрки» побили, куда нам соваться?

Взрыв осколочного снаряда настиг двоих десантников. Остальные отступали к полустанку. Калугин подбежал к машине младшего лейтенанта.

— Фёдор, свяжись с Голиковым, пусть быстрее катит на подмогу. А сам попробуй из-за насыпи уделать в борт этого паука. Слишком разогнался, гад!

— Попробую, товарищ капитан, — козырнул младший лейтенант Тихонов.

— То пушку с фланка дави, — бурчал механик-водитель. — Теперь самоходку подбей! У неё броня сантиметров шесть, и пушку с нашей не сравнить.

«Штуга» вложила ещё один осколочный снаряд и открыла на ходу огонь из пулемёта. На снег упал танкист из экипажа подбитой «тридцатьчетвёрки». Пули перебили ему ногу, он тщетно пытался встать.

— Это же Антоха, земляк мой, — воскликнул механик-водитель.

На помощь раненому бросился кто-то из десантников. Пулемётная очередь прошила обеих. Они остались лежать рядом: танкист в промасленном комбинезоне и парнишка-десантник в бушлате. Из рваных отверстий на спине торчали клочья окровавленной ваты, мелко подёргивалась нога в стоптанном валенке.

— Всё, умер твой земляк и десантник тоже, — угрюмо проговорил младший лейтенант. — Переваливай через рельсы, попробуем зайти с фланга.

Если «штугу» не укоротить, она с уцелевшими фрицами всех ребят побьёт.

Механик промолчал. Мимо них под руки тащили лейтенанта Морозова. Сапоги обгорели, комбинезон был тоже прожжён. Он матерился от боли, продолжая сжимать в руке наган.

— Двигай, чего уставился? — толкнул механика Федя Тихонов. — А бортовая броня у самоходки три сантиметра. Метров с двухсот просадим.

Механик по привычке хотел буркнуть, что скорее просадят их самих, но промолчал. На его глазах за считанные минуты погибли четверо ребят. Надеяться остальным не на кого, кроме как на их лёгкий танк.

Чудес на свете не бывает. У слабо бронированного Т-70 с устаревшей малокалиберной «сорокапяткой» имелось очень мало шансов выиграть поединок с самоходкой. Не от хорошей жизни штамповали эти лёгкие танки, уступавшие по всем показателям немецким «панцерам».

Коротка была у них жизнь в бою, но такое досталось время. Пусть хоть раз-другой поддержит этот танк пехотную атаку, разобьёт бревенчатый дзот с пулемётным расчётом — считай, что свой долг он выполнил. И сгоревшая машина оставалась, как памятник отважному, обречённому на гибель экипажу. Мало кто выходил живым из боя.

Машина Феди Тихонова успела укрыться за насыпью и упрямо шла навстречу немецкой самоходке. Высунувшись на ходу из люка, младший лейтенант разглядел сквозь дым приземистую «штугу». Она двигалась по другой стороне насыпи по направлению к полустанку.

— Ходу! — торопил младший лейтенант механика.

— Не терпится на тот свет?

— Мы перехватим её перед составом, — не обращая внимания на упавшего духом сержанта, сказал Фёдор. — Увеличь скорость!

Последние слова он прокричал, заставляя механика прийти в себя. Они увидели друг друга одновременно: младший лейтенант Тихонов и командир немецкой самоходки. Все преимущества были на стороне хорошо бронированной «штуги» сеё 7 5-миллиметровой пушкой.

Но Фёдор успел развернуть башню, а самоходке требовалось повернуться всем корпусом.

— Дорожка!

Механик умел, когда надо, действовать чётко. Танк затормозил, а младший лейтенант нажал на педаль спуска. Бронебойная болванка ударила в борт самоходки, но не пробила скошенную броню, а ушла рикошетом вверх. Удар оказался чувствительным. Сбросил с сиденья командира, сбил с ног заряжающего.

Наводчик «штуги» выстрелил с опозданием, не успев как следует прицелиться. Снаряд лишь смял броню на верхушке башни и выбил сноп искр. Повреждения обоих машин были незначительные, но командир «штуги» был крепко контужен, а экипаж на какие-то секунды растерялся — русский танк появился внезапно и действовал быстро.

Фёдор Тихонов успел выстрелить ещё раз, сорвав подвешенный на лобовой броне самоходки кусок гусеничной ленты, служившей дополнительной защитой. Механик «штуги», опытный фельдфебель, с трудом удержал рычаги, а ответный снаряд прошёл в метре от Т-70.

Машина скатилась к основанию насыпи. Младший лейтенант понимал, что поединок с хорошо бронированной самоходкой закончится не в его пользу. Стреляя даже с небольшого расстояния, он не смог пробить броню «штуги». Если немец переползёт через рельсы, то прикончит их лёгкую машину.

— Гони вдоль насыпи, — приказал Фёдор. — Метров через сто резко повернёшь. Сумеешь подняться?

— Сумею, — уже не спорил с младшим лейтенантом механик.

Младший лейтенант рисковал. Но другого выхода не оставалось. «Штуга» добьёт штурмовую группу. Т-70 с разгона одолел пока ещё невысокую насыпь и выстрелил с рельсового полотна в самоходку. На этот раз Фёдор не пытался пробить броню, а вложил снаряд в колёса. Удар вывернул одно из массивных нижних колёс. Самоходка с неожиданным проворством развернулась.

Механик немецкой машины, будучи раненым, сделал всё, что мог. Но вывернутое колесо не позволило завершить поворот, а младший лейтенант Тихонов, работая как заряжающий, наводчик и стрелок, посылал снаряд за снарядом в обездвиженную самоходку.

— Всё… всё… она дымит. Сейчас загорится, — кричал снизу механик. — Уходим.

— Уходим, — согласился Фёдор.

Он не заметил, что сбросил в горячке куртку. Комбинезон промок насквозь, и, вытирая пот со лба, увидел кровь на ладони. Механик выключил двигатель и вылез наружу, держа наготове трофейный автомат.

Раскалившийся двигатель парил, внутри что-то булькало. Заметив бегущих охранников, дал одну, другую очередь и удовлетворённо заметил:

— Хорошо я им врезал. А то скажут, был в бою и ни разу не стрельнул.

— Убежали охранники. Глянь, что у меня с головой.

— Ссадина… давай перевяжу.

— Ладно, попозже. Садись за рычаги, на полустанке ещё стреляют.

Бой заканчивался. Появилась «тридцатьчетвёрка» командира роты Савелия Голикова и с ходу открыла огонь. С другой стороны подоспел Т-70 Фёдора Тихонова. Уцелевшая охрана и экипажи подбитых немецких самоходок отступали к лесополосе, прикрываясь пулемётными очередями.

Наверное, их бы добили. Слишком много злости накопилось у танкистов и десантников, потерявших в бою четыре машины из пяти и две трети личного состава.

Но появился броневагон с 88-миллиметровым орудием. Капитан Калугин приказал с ним в бой не вступать.

— Грузите погибших и раненых. Не хватало оставить здесь всю роту. Всё, что нужно, мы уже спалили, состав догорает. Возвращаемся на базу.

Этот полустанок трудно найти в бескрайней степи за Сталинградом. Но он сохранился до сих пор. А возле железнодорожной насыпи стоит памятник. Братская могила погибших танкистов, которых после боя извлекли из сгоревших машин местные жители.

В ночь вернулась с полустанка рота Григория Калугина, которую прикрывала «тридцатьчетвёрка» лейтенанта Голикова. Утром отправили в санбат раненых и контуженых, а остатки батальона перебросили в ближний тыл на охрану полусгоревшего хутора.

Спешно маскировали машины, ждали ремонтников. Настроение у большинства танкистов было мрачное. На склоне холма рыли братскую могилу. Готовились хоронить более двадцати человек, погибших за один день, когда уничтожили базу горюче-смазочных материалов и степной полустанок, куда немцы подвозили горючее.

Неожиданно заявилось начальство из штаба бригады. Группу возглавлял полковник, замполит бригады. Пожал руку Шестакову, его заместителю Григорию Калугину, оглядел выстроившиеся экипажи танков и десантников.

Вид личного состава замполиту не понравился. Замасленная, прожженная во многих местах форма, закопчённые лица. На бодрое приветствие ответили недружно и хрипло.

— Что-то вид у вас не слишком боевой. Плохо позавтракали?

На вопросы начальства полагалось отвечать. Комбат Шестаков упрямо промолчал, а Григорий Калугин коротко отозвался:

— Аппетита что-то нет. Вон, оглянитесь, товарищ полковник.

Замполит обернулся, не сразу понял. Помощник по комсомолу, розовощёкий упитанный лейтенант, что-то шепнул ему, кивнув на тела погибших, накрытые старыми шинелями и брезентом. Полковник снял папаху.

— Вечная память павшим за Родину. Но это не повод на смотр в оборванном виде являться. А кое-кто даже умыться забыл.

— Все умылись, а запасной формы у нас нет, — отозвался Андрей Шестаков. — И снаряды почти все израсходованы, а мы ещё вчера дали заявку срочно подвезти. Осталось по десятку штук на ствол, да и те, в основном, осколочно-фугасные. У десантников диски пустые, ручные гранаты кончились.

— В нужное время подвезут боеприпасы. А ты, Шестаков, никак в бой собрался? — усмехнулся замполит. — Отдохни немного, батальон в порядок приведи.

— Я пока никуда не собираюсь, а фрицы в любой момент ударить могут. До их позиций отсюда километров двадцать, а то и меньше. Им вчера крепко вломили, наверняка захотят рассчитаться.

— А ты не паникуй. Если на свои силы не надеешься, то на холме противотанковая батарея стоит. Как-нибудь защитит вас.

Разговор с комбатом складывался совсем не так, как планировалось. Замполит выехал в батальон, выполняя поручение командира бригады.

— Шестаков молодец, активно действует. Вчера сжёг крупный склад горючего, разгромил опорный пункт на полустанке. Надо с ним встретиться, объявить благодарность, собрать представления о награждении орденами и медалями отличившихся. Да и Андрея Шестакова пора в звании повысить.

Замполиту не очень понравилось, что комбриг не упомянул организующую роль политработников. Не слишком задумываясь, он с усмешкой заметил:

— Опорный пункт на полустанке. Великий подвиг! У Шестакова под началом целый танковый батальон да рота десантников. С такими силами…

— Тебе известно, сколько машин у него после трёх недель рейда осталось? — резко перебил его комбриг.

— Потери, конечно, имеются, но и остальные подразделения не в тылу отсиживаются.

— А Шестаков всё это время практически в отрыве от основных сил действует. Выясни точно, какими силами располагает батальон на сегодняшний день. Ему, наверняка, нужна помощь, тем более, запланирована важная операция с участием нашего Снежного Лиса!

— Есть, — козырнул замполит.

Сейчас, глядя на уцелевшие после боёв танки, полковник понял, что избрал не тот тон в общении с комбатом.

— Вижу, что крепко повоевали. Сколько машин в строю осталось?

— Шесть «тридцатьчетвёрок» идва лёгких танка Т-70. Ещё три машины требуют серьёзного ремонта. Без сварки и ремонтной бригады не обойдёмся. Да и остальные танки необходимо в порядок привести. От сильных ударов подтекает масло, требуется кое-где замена подшипников, изношены гусеницы.

— Необходимую помощь вы получите, — заверил Шестакова полковник. — Как настрой у людей?

— При чём тут настрой? — с досадой отмахнулся комбат. — Люди будут воевать при любом настрое.

— Не скажите. Моральный дух очень важен. Без него мы не выполним поставленные задачи.

— Пусть так, — не стал спорить Шестаков. — Но в первую очередь необходим ремонт техники и отдых. Подкормить ребят нормально. У меня немало танкистов и десантников, которые заслужили награды. Лейтенант Будник уничтожил тяжёлую зенитку «восемь-восемь» исчетверённый 20-миллиметровый автомат. Младший лейтенант Фёдор Тихонов на лёгком танке Т-70 вступил в бой с немецкой самоходкой и сжёг её. Кроме того, фактически спас группу бойцов и офицеров, разбил противотанковую пушку и крупнокалиберный пулемёт.

Кажется, никогда комбат Шестаков не говорил так долго. Обычно немногословный, капитан словно подводил итоги боевой деятельности. Хотя знал, что остаткам батальона ещё предстоит воевать, и отдых предвидится не раньше, чем будет окончательно разгромлена группировка Паулюса.

— Ребята устали, — неожиданно оборвал он свою речь. — Некоторые контужены, толком не выспались, да и обед готов. Разрешите закончить строевой смотр.

— Да, да, конечно, — кивнул полковник.

Когда расходились, хлопали по плечам, поздравляли рыжего лейтенанта Будника и младшего лейтенанта Тихонова.

— Ну, мужики, с вас причитается! Меньше, чем по ордену, не получите, да и в звании наверняка повысят.

Впервые за долгое время вместо сухомятки обедали горячей пшённой кашей с бараниной. Старшина наливал по сто граммов с прицепом, а на закуску отрезали пластинки хохляцкого сала с чесноком, густо пересыпанного красным перцем.

— Эх, так бы всё время жить, — подмигивал экипажу рыжий лейтенант Василий Будник. — Там героям не полагается ещё граммов по сто? Сам комбат нас отметил.

Повар, тоже неплохо хвативший, налил экипажу Будника и щедро отрезал сала. Позвал Федю Тихонова.

— А ты чего за добавкой не подходишь?

— Мне хватит.

— Зато я не откажусь, — вмешался механик-водитель.

Замполит и его помощник по комсомолу остались пообедать с Шестаковым и Калугиным. Вместе с ними за столом сидели командир десантников Павел Мельник, Савелий Голиков и Кира Замятина. Выпили, как водится, за победу, за товарища Сталина, за погибших товарищей.

Настроение полковника изменилось. Хвалил Андрея Шестакова и его батальон, сделал несколько комплиментов Кире Замятиной.

— Да вы ешьте поплотнее, товарищ комиссар. Обратная дорога не близкая, да и места здесь беспокойные. Фрицы недобитые к своим пробиваются, разведка немецкая шастает.

— Ерунда, — отмахивался замполит, который любил, когда его называли «комиссар». — Немцы в кольце зажаты, да и вообще, не тот уже фриц. Крепко им ума вставили, бегут, сдаются. В письмах на родину жалуются родным, что в капкан угодили.

— Не очень они торопятся сдаваться, — негромко проговорил комбат. — И дерутся упорно.

— Я газеты привёз. Почитай, как мы их гоним. Жмутся от холода, калоши соломенные, словно у клоунов, не могут в себя прийти.

Андрей Шестаков хорошо знал, что лучше не вступать в спор с политработниками, да ещё такого высокого ранга — себе дороже станет. Но не выдержал.

— На полустанке пять машин бой вели и взвод десантников. Задачу выполнили, узел обороны разгромили, но потеряли четыре танка из пяти. С немецкими самоходками столкнулись, они три наших «тридцатьчетвёрки» сожгли. Оптика у фрицев точная, и снаряды сильные. Тяжело пришлось капитану Калугину, хотя боец он опытный.

— Без потерь войны не бывает, — заявил полковник. — Но это не повод фашистов подхваливать. Били мы их и будем бить, за что и выпьем.

— Никто их не подхваливает, — резко отозвался Калугин, раздувая усы. — Но недооценивать противника опасно. Зевнёшь, а кумулятивный снаряд броню насквозь прожигает. Хорошо, если пара человек из экипажа успевает выскочить.

Замполит бригады, имевший смутное представление о немецких кумулятивных снарядах, небрежно отмахнулся:

— Наши «тридцатьчетвёрки» никому не уступают. Или я что-то не так говорю? — прищурился замполит в сторону Шестакова. — Только с таким настроем надо людей в бой вести!

И победно глянул на красивую медсестру судя по всему подругу комбата. Кира Замятина, зная характер Шестакова, потери, понесённые в последнем бою, опасалась, что резкий в суждениях комбат скажет что-то поперёк. Торопливо подняла кружку:

— А за женщин тост никто не догадался предложить! Всё о войне да о танках. Что же вы, товарищ полковник?

Под гимнастёркой колыхнулась увесистая грудь сержанта Замятиной, во взгляде плясали весёлые огоньки. Хороша девка, а досталась какому-то капитану! Такая мысль почти открыто читалась в глазах грузного полковника с тремя орденами. Забрать бы её в бригадную санчасть и познакомиться поближе.

Замполит тоже поднял кружку:

— За самую красивую девушку в бригаде. Надеюсь, мы с вами ещё познакомимся поближе.

— Всё может быть, — отозвалась с обещающей улыбкой Кира.

Когда «виллис» полковника покидал батальон, тот, не выдержав, заметил, обращаясь к своему помощнику-лейтенанту:

— Хоть и боевой комбат, а политически незрелый. Танки у немцев сильные! Рано ему ещё «майора» присваивать.

— Четыре танка на каком-то зачуханном разъезде потерял, — в тон замполиту отозвался помощник по комсомолу, с лета околачивающийся в штабе и сумевший заслужить орден Красной Звезды и медаль. — Вот тебе и Снежный Лис!

Два автоматчика из охраны в разговор начальства не вмешивались, а водитель «виллиса», старшина в возрасте, переключая скорость, сказал лейтенанту:

— Вы бы поосторожнее в руках дарёный вальтер крутили. Обращаться с ним, наверное, не умеете, пальнёте ненароком.

Шофёр много чего повидал за полтора года войны: возил людей, боеприпасы, пробивался из окружения. Молодой тыловик-лейтенант вызывал неприязнь. Войны не нюхал, а танкового комбата судить вздумал.

— Что я, с оружием обращаться не умею? — вскинулся комсомольский вожак, задетый пренебрежительным тоном шофёра.

— Спрячь игрушку, — поддержал водителя полковник. — А то и правда, пальнёшь куда не надо.

Вскоре встретили небольшую колонну, шедшую навстречу. Ремонтную «летучку» сгенератором на прицепе, грузовики с боеприпасами и пять новеньких «тридцатьчетвёрок».

— Следуем в расположение штурмового танкового батальона товарища Шестакова, — отрапортовал майор-зампотех.

— Ого! И танки Шестакову выделили? — удивился полковник.

— Так точно, товарищ комиссар. По личному распоряжению комбрига.

— Хорошая подмога, — кивнул полковник.

— Правда, что Шестакова к званию Героя представили? — спросил зампотех.

— Рано пока ещё об этом говорить, — солидно отозвался полковник. — Вначале немца добить надо. В Сталинграде бои идут, жмут фашистскую гадину.

Замполит вышел из машины. Возле танков разминали мышцы пополнение десантников. Одетые в белые полушубки, рослые, с автоматами, они весело толкали друг друга, согревались после долгого пути на броне.

— К Шестакову направляетесь?

— Так точно, товарищ комиссар, — козырнул молодой лейтенант, туго перепоясанный портупеей, с кобурой и автоматом за плечом. — Взвод в количестве тридцати двух человек.

— Ещё одного прибавить, и будет тридцать три богатыря, как у Пушкина.

Восемнадцатилетние парни дружно рассмеялись. Внимание высокого начальства было им приятно. Да и настроение, судя по всему, было приподнятое. Немцев бьют, скоро весна, все они не просто пехота, а танковый десант.

— Ну что, Вадим, присоединяйся к десантникам, — окликнул он своего помощника по комсомолу. — В роте как раз политрука не хватает.

— Я бы с удовольствием, — тоже улыбался комсомольский вожак. — Но в бригаде дел полно, а мы и так целый день потеряли. Завтра с утра надо садиться за отчёты, собрание готовить.

— Как это потеряли? — вскинулся замполит. — Поездку в штурмовой батальон ты потерянным днём считаешь?

— Нет, конечно. Но я…

Полковник отшвырнул недокуренную папиросу. Он, как и его водитель, начал свой боевой путь парторгом батальона ополчения. С гордостью вспоминал, как заменил в бою убитого пулемётчика и вёл огонь из максима.

Это был эпизод, который не забудешь. Его хлопал по плечу комбат, пробегая мимо, и спрашивал:

— Удержимся, комиссар?

— А как же, — отвечал тот. — Пусть патронов подбросят, немцы как саранча лезут.

Затем выходили из окружения, комиссара повысили в должности, а недавно назначили в танковую бригаду. Сейчас он в упор разглядывал своего помощника. Почуял, что тот боится отправки на передний край, и этот страх заметили десантники. Повисло неловкое молчание.

— В ротах должности политруков отменили, — не подумав, брякнул комсомольский вожак. — Ещё в октябре прошлого года.

И заулыбался, показывая, что он на своем месте, а товарищ полковник просто пошутил. Усмехнулся командир взвода десантников, а замполит, будто впервые увидев своего помощника, процедил:

— Зато роль коммунистов в бою никто не отменял. Идти первыми и вести за собой остальных.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, но вмешался зампотех бригады.

— Разрешите продолжить движение, товарищ комиссар! Темнеет уже.

— Езжайте, — козырнул в ответ замполит. — Нам тоже надо поспешить.

Напуганный и обиженный лейтенант забился в угол и молчал. Полковнику надоело сидеть молча. Он окликнул помощника:

— Налей, что ли, по сто граммов, Вадим. Водка у нас осталась?

— Так точно. Даже трофейный ром товарищ Шестаков в дорогу подарил и паштет в банках.

— Попробуем фрицевский ром, и паштета баночку открой.

Вскоре замполит и его помощник оживлённо разговаривали, смеялись над каким-то анекдотом. Размолвка была забыта. Водитель внимательно следил за дорогой. Не дай бог, выедешь за колею — мин понатыкано в достатке.

Впервые за три недели батальон Андрея Шестакова спал в тепле. Дежурные поддерживали по ночам небольшие костерки под днищем машин. Морозы в конце января зашкаливали за тридцать, а температуру масла в трансмиссии требовалось поддерживать на уровне двадцати градусов.

Отремонтировали повреждённые машины — зампотех своё дело знал. Прибавилось пять новых «тридцатьчетвёрок», и количество танков снова приблизилось к штатной положенности. Воевать есть чем! Уцелевшие дома на хуторе едва вмещали погорельцев и личный состав батальона. Хоть и в тесноте — зато тепло.

Люди на удивление быстро привыкают и к мирной жизни, и к войне. Хотя танкисты и десантники знали, что передышка вряд ли продлится долго, о предстоящих боях старались не думать. Рассчитывали, что после окончательного разгрома армии Паулюса дадут ещё отдохнуть, а там весна, холода закончатся.

Танкисты поопытнее иллюзий не питали. Знали, что войска бросят в наступление — слишком много времени добивают немцев в Сталинграде. И даже сейчас, когда бои идут в городе, и кольцо сжато до предела, ожесточённость битвы не уменьшается. А переформировка наверняка связана с предстоящей боевой операцией, которая предстоит батальону.

Савелию Голикову, командиру роты, присвоили «старшего лейтенанта». Знали, что вот-вот введут вместо петлиц с «кубарями» и «шпалами» погоны со звёздочками. Но пока всё оставалось по-старому. Савелий получил по третьему «кубарю» на петлицы.

Ожидали, что присвоят «майора» комбату Шестакову, но повышение в звании откладывали до окончательного разгрома Паулюса. Придерживали и большинство наград, представления на которые отправили в штаб бригады.

Но фронт есть фронт, хоть и не передовая линия. Проводя разведку, лейтенант Василий Будник едва не погиб. Хоть и представленный к ордену, рыжий командир танка достаточного опыта не имел — повыбили опытных танкистов.

Нарушив инструкцию, он решил углубиться в западном направлении, чтобы охватить более широкий круг поиска. Энергичного и решительного лейтенанта можно было понять. Находящийся на отдыхе танковый батальон, в котором часть машин находилась в ремонте, а пять прибывших экипажей «тридцатьчетвёрок» состояли в основном из новичков, мог оказаться под внезапным ударом.

Более осторожный сержант, командир отделения десантников, посоветовал Буднику:

— Ты от батальона сильно не отдаляйся. Минные поля кругом, да и фрицы рядом. Шарахнут из засады, им языки нужны.

Сержанта поддержал десантник Иван Земцов.

— Лучше проверить участок, который нам поручили, чем раскатывать по кругу, искать приключения на задницу.

— Здесь я командир, — резко оборвал непрошеных советчиков лейтенант. — Колхозное собрание устраивать не позволю. Глядите по сторонам, для этого вас и взяли.

Дальше ехали молча. Раза два Будник связался по рации с Шестаковым, доложил результаты. Затем повел машину на возвышенность, откуда хорошо просматривалась степь. Пятеро десантников на броне беспокойно вглядывались в небо.

— Мы сейчас как клоп на потолке, — пробормотал Иван Земцов. — Налетит пара мессеров, устроят нам свистопляску.

— Не каркай, — буркнул сержант, который давно уже заметил двухмоторный немецкий наблюдатель «Фокке-Вульф-189», круживший высоко в небе.

Чаще их называли «рама» из-за массивного двухфюзеляжного корпуса. Они часами кружили над передним краем, выполняя роль фронтового разведчика. Из-за невысокой скорости (350 километров в час) эти самолёты редко наносили удары по целям, хотя имели неплохое вооружение — пять пулемётов и 200 килограммов авиабомб.

Однако на этот раз «рама» начала снижаться. Одинокий русский танк, вклинивавшийся в глубину обороны, привлёк внимание экипажа. Опасность заметил и механик-водитель. Не дожидаясь команды, он развернул машину, стремясь быстрее спуститься с холма и укрыться в лесной балке.

— Доставай пулемёт, — приказал Будник башнёру. — Обнаглел фриц, сейчас мы его встретим.

— Кой чёрт ему наш «дегтярь» сделает? — выкрикнул механик. — У «рамы» корпус бронированный и оптика первоклассная. Дай бог до деревьев добраться.

«Тридцатьчетвёрку» спасло то, что фокке-вульф не мог пикировать под большим углом. Однако две стокилограммовые бомбы шли в цель довольно точно. Один и другой взрыв встряхнул танк. Башнёра с пулемётом в руках сбило с ног, по броне ударили осколки.

Трое десантников уже спрыгнули в снег, а крупный зазубренный осколок врезался под лопатку сержанту, командиру отделения. Ранение было смертельным, но его заместитель, Иван Земцов, прижимал к себе обмякшее окровавленное тело.

Трёхтонная машина со свастикой на хвосте пронеслась над танком и разворачивалась для новой атаки. Василий Будник, открыв люк, крикнул Земцову:

— Прыгай! Сержант уже мёртв.

— Пошёл на хрен! — огрызнулся десантник, продолжая удерживать тело товарища.

— Сбавь скорость, — приказал лейтенант механику. — Пусть десантник спрыгнет.

Но механик-водитель продолжал гнать «тридцатьчетвёрку» кдеревьям. Два крыльевых пулемёта подняли фонтанчики снега и мёрзлой земли. Резкий толчок сбросил Ивана Земцова вместе с сержантом в сугроб. Фокке-вульф со второго захода, словно зубилом, ударил пулемётной очередью по броне. Два скорострельных машингевера перехлестнули танк, и это была не просто игра на испуг. Бронебойные пули могли через жалюзи вывести из строя двигатель, угодить в смотровую щель командирской башенки.

Два мощных двигателя «рамы» срёвом набирали высоту. Приходя в себя от грохота множества пуль, Будник пальнул вслед из «трёхдюймовки».

— Помирать полетел, — сказал башнёр, пристраивая на место пулемёт. — Кажись, смылся, гад.

— Этот смылся, — отозвался после паузы механик-водитель. — Зато возле дороги нас уже поджидают. Надо же к фрицам в пасть забраться!

Лейтенант Будник лихорадочно разворачивал башню в сторону длинноствольного самоходного орудия «Мардер-1», замаскированного у дороги на краю балки. Это был опасный противник. Противотанковая пушка чехословацкого производства калибра 47 миллиметров пробивала за полкилометра броню толщиной семь сантиметров.

Неожиданное столкновение могло закончиться для «тридцатьчетвёрки» плохо, но расчёт самоходки поспешил. Выстрелил с расстояния метров шестьсот и вполне мог просадить броню русского танка. Но снаряд отрикошетил от орудийной «подушки», оставив глубокую вмятину.

Удар оглушил и лейтенанта Будника, и башнёра. Машину спасал механик-водитель, уходя на полной скорости в неглубокий отрог. Скорострельная пушка выпустила ещё два снаряда подряд, которые прошли мимо.

Фельдфебель, командир самоходки, нервничал. Броня рубки была слишком тонкая. Если русские успеют прицелиться, то разнесут своим тяжёлым снарядом самоходку со всем экипажем. Немец не стал рисковать и дал задний ход.

— Вперёд, — подгонял механика лейтенант. — Мы что, в этой яме отсиживаться будем?

— Лучше живьём сгореть? Ещё один такой удар, и нам кранты.

Будник матерился и давил сапогами на плечи сержанта.

— Струсил? А ну, вперёд.

Остальной экипаж молчал. Башнёр ещё не пришёл в себя, стрелок-радист скорчился в своём закутке. Механик матерился в ответ, но команду выполнил. Лейтенант выстрелил с короткой остановки.

Трёхдюймовая, светящаяся от жара болванка врезалась в тополь в трёх метрах от самоходки. Промёрзшее насквозь дерево взорвалось от удара раскалённого снаряда, летящего со скоростью семьсот метров в секунду. Обломок твёрдой, как камень, древесины ударил в борт открытой с кормы рубки. Смял тонкую броню и отбросил ефрейтора-заряжающего со сломанными рёбрами.

«Мардер» спешно уходил от очередного русского снаряда — лёгкая самоходка имела возможность быстро лавировать. Среди отстрелянных гильз ворочался смертельно раненый ефрейтор, изо рта текла кровь.

Фельдфебель поймал тоскливый взгляд обречённого камрада и приказал увеличить скорость. Он не был трусом, но понимал, что упустил свой шанс подбить русский танк первыми выстрелами, а затянувшийся поединок его машина наверняка проиграет.

Для шеститонной самоходки мог стать смертельным даже близкий разрыв осколочно-фугасного снаряда. Заряжающий лежал со сломанными рёбрами, а наводчик, продолжая цепляться за рукоятки наводки, смотрел на разорванную броню и напряжённо ожидал очередного выстрела «тридцатьчетвёрки».

В горячке экипаж Т-34 едва успел заметить расчёт станкового пулемёта. Будник выпустил снаряд по самоходке и хлестнул длинной очередью по брустверу окопа, где стоял скорострельный МГ-42. Унтер-офицер был убит, а двое солдат из расчёта бросились на дно окопа. Это их не спасло. Механик-водитель вёл машину прямо на окоп. Крутнулся на месте, сминая бруствер и обваливая стенки.

Когда, стреляя сизыми выхлопами дыма, «тридцатьчетвёрка» двинулась дальше, из месива глинистой земли и снега тщетно попытался выползти пулемётчик. Единственный оставшийся в живых.

Но сломанные ноги отдавались во всём теле мучительной болью.

— Хильфе… помогите, — звал он на помощь слабеющим голосом.

Он неплохо поработал на Дону своим скорострельным МГ-42, когда отбивал бессмысленные контратаки русских солдат, подпускал их поближе и выкашивал длинными очередями. Многие были убиты наповал, другие лежали с перебитыми, вывернутыми ногами, тоже звали на помощь, но сухая земля быстро впитывала их кровь.

Это было время побед, обильной жратвы. Офицеры смотрели сквозь пальцы, когда они тащили в кусты русских девок, и некоторые были моложе его дочерей-школьниц. Господи, неужели это конец?

На ветку тополя уселась ворона и внимательно наблюдала за ним. Она знала, что человек скоро умрёт, и тогда будет еда. Пулемётчик с ненавистью смотрел на птицу, затем кое-как достал из кобуры пистолет. Ворона перелетела на другое дерево, а немец вспомнил про увесистую сумку с трофеями, хранившуюся в каптёрке. Рулон хорошей кожи, женский воротник из чернобурки, серебряные ложки, расшитая меховая безрукавка.

Возможно, его успеют спасти. Ведь позиции роты не так и далеко. Но чужая холодная земля неумолимо забирала остатки жизни. Ноги уже не болели, а две или три вороны нетерпеливо расхаживали по снегу в нескольких шагах от него. Отпугнуть их сил не хватало.

Лейтенант Будник, выскочив на дорогу, выпустил ещё два снаряда, надеясь достать самоходку, но промахнулся. Механик-водитель остановил машину и, встав на броню, огляделся по сторонам. Наступившая тишина его настораживала. Сержант посоветовал Буднику:

— Давай заканчивать разведку, пока нас здесь не прикончили. От самолёта увернулись, самоходка прямо в лоб снаряд вкатила. Будь калибр побольше, горели бы мы синим пламенем. Башнёр, вон, в себя никак не придёт, контузило парня. Да и десантников подобрать надо.

Когда грузили тело погибшего командира десанта, кто-то из его товарищей, не скрывая досады, сказал:

— Ни за хрен парень погиб. Самоходка — мелкота, посмотреть не на что, а едва всех не угробила.

— Зевнули, вот и нарвались!

Подковырка была направлена явно в адрес Будника.

Шестаков, выслушав результаты разведки, только покачал головой. Ругать энергичного лейтенанта было вроде не за что. Василий Будник задание выполнил, сделал приличный крюк и в целом выяснил обстановку. Хотя и увлёкся…

— Ладно, отдыхайте, — сказал Шестаков.

А механик-водитель и заряжающий, вернувшийся из санчасти, докуривая после ужина свои цигарки, дружно обругали рыжего лейтенанта.

— Послал нам бог слишком резвого командира. С таким раз плюнуть пропадёшь. Напролом лезет. Надо поговорить с ним, чтобы о людях думал.

— Завтра поговорим, — сказал стрелок-радист. — Он ещё от разведки не отошёл, да и хватил хорошо за ужином. Не поймёт.

Но высказал лейтенанту что надо командир десантной роты Павел Мельник.

— Ты, рыжий, мне сержанта погубил и отделение едва в снегу не оставил. Думай башкой, когда командуешь.

Хотя Будник был выпивши, но спорить со старшим лейтенантом не посмел. Павел пользовался в батальоне авторитетом, решения принимал взвешенные, с ним считался комбат и всегда приглашал на совещания.

— Понял, чего там, — шмыгнул носом Василий. — Буду осторожнее. А самоходку я подковал и пулемётный расчёт прикончил.

— Иди спать, — окончательно разозлился Мельник, — пока меня из терпения не вывел. Герой сраный!

Фёдор Тихонов, командир лёгкого танка Т-70, за решительные действия в бою под полустанком также был повышен в звании — получил «лейтенанта». Ему вместе с механиком приходилось труднее других. Экипаж всего два человека, а морозными ночами приходилось по очереди поддерживать небольшой костёр, чтобы не застывало масло.

Комбат Шестаков, увидев утром, как возвращается в дом закопчённый усталый лейтенант, оглядел его и спросил:

— Ты что, всю ночь на морозе под танком сидел?

— Почему всю ночь? Мы по очереди с механиком-водителем дежурим. Ему тоже отдыхать надо.

Капитан оглядел стоптанные, но аккуратно подшитые валенки, прожжённый полушубок и достал папиросы.

— Закуривай, Фёдор.

— Спасибо, товарищ комбат, не откажусь. От махорки во рту горчит.

Андрею Шестакову нравился этот обстоятельный, находчивый в бою сельский парень. Он уже принял решение после рейда (если выйдут живыми) пересадить Тихонова на «тридцатьчетвёрку».

— Как же ты сумел немецкую «штугу» подбить?

— А я стреляю хорошо, — без всякой рисовки, просто ответил лейтенант. — С отцом охотничал с четырнадцати лет, из берданки зайца на полста шагов укладывал.

— Так ты «зайчатник»?

— Не только. Кабанов выслеживал, но это уже с «тулкой» шестнадцатого калибра. Берданка слабовата.

— А твоя «сорокапятка» против немецкой самоходки не слабовата?

— Если с умом действовать, то нормально. Абы куда я не бью, а цель без спешки выбираю. Самоходка из засады опасна, — жестикулируя, объяснял Федя Тихонов. — Высота два метра, не сразу и разглядишь. Но и мой танк не выше ростом и втрое по массе легче. Можно лавировать, на дурака в лоб не лезть. Стараюсь в борт ударить, в верхнюю часть гусениц. Но борт у «штуги» скошенный, желательно в нужное место попасть, иначе рикошетят снаряды.

Остановился проходивший мимо Калугин Григорий, тоже послушал мнение лейтенанта.

— С умом парень воюет, — кивнул своему усатому помощнику комбат. — Пора на «тридцатьчетвёрку» пересаживать.

— Пересадим, — согласился Калугин. — Если двух капитанов учит, как воевать, то пора ему настоящую машину доверить.

— У меня тоже Т-70 не игрушечный, — с долей вызова сказал Фёдор. — Хотя «тридцатьчетвёрка», конечно, сильнее. В общем, я бы не отказался.

— Ладно, шагай отдыхать, Фёдор, — пожал ему руку комбат. — И спасибо за службу.

— Служу трудовому народу, — козырнул в ответ лейтенант, а затем крикнул вслед. — У меня, товарищ комбат, и механик расторопный. С таким в бою не пропадёшь.

В тот день лейтенанту Тихонову везло на встречи и разные события. В полуразрушенном хуторе из-за нехватки жилья дома были забиты под завязку Фёдор с механиком и ещё четырьмя танкистами занимали маленькую комнатушку у входа. В зале размещались два отделения десантников. Спальню за перегородкой занимали два офицера из штаба — оба старшие лейтенанты.

Хозяева, женщина лет тридцати с двумя детьми и дед с бабкой, ютились в кухне. Старые и малые спали впритирку друг к другу на печке. Хозяйка — на лавке.

Оба старших лейтенанта не бедствовали. Занимали спальню, где стояли две кровати, больше никого к себе не пускали. По утрам подогревали на печке тушенку. Хозяйка кипятила для них воду, варила картошку.

Федю Тихонова задевало, что штабисты расположились вдвоём в просторной тёплой спальне, где могли поместиться на второй кровати оба сынишки хозяйки лет восьми-десяти.

Вернувшись с ночного дежурства, Фёдор поставил подогревать котелок с кашей в печку. Обычная пшёнка, чуть приправленная тушёнкой. Оба мальца жались тоже ближе к печке и поглядывали на котелок.

— Антоха, Ваня, не мешайте товарищу лейтенанту завтракать, — позвала их женщина. — Вы уже чай с лепёшками пили.

— Не мешайте, мелкота, — весело толкнул их старший лейтенант, тоже пристраивая к углям утреннюю еду — сковородку с кашей, куда он вытряхнул банку свиной тушёнки.

Вкусно пахнет разогретая тушёнка с кашей. Мальчишки глотали слюни, а старший лейтенант подмигнул ИМ:

— Чья очередь банку вылизывать?

— Моя, моя! — потянулись оба мальца.

— Они тебе что, собаки? Жестянку вылизывать, — вырвалось у Феди.

— Ого, младшой голос подаёт! — усмехнулся старлей и позвал напарника.

Вошёл второй штабник и, оглядев Фёдора, снисходительно заметил:

— Ты гля, он уже лейтенант, потому и голосок подаёт. Молодой петушок, а резвый.

— Пошли отсюда на хрен! — уже не владел собой танкист. — Сейчас мы с мальчишками кашу подогреем, поедим, а потом вы свою тушёнку жрать будете. Интересно, где вы её взяли? Не иначе, спёрли.

Назревал скандал. Оба штабных офицера смотрели на закопчённого танкиста, подбирая нужные слова, чтобы поставить его на место. Однако привыкший в бою действовать быстро Фёдор взял инициативу в свои руки.

— Пусть дети сначала поедят, а вы со своей сковородкой подождёте.

Мало кто из штабных офицеров испытывал на себе, что такое танковый бой и как сгорают в схватках экипажи машин. Зато оба штабника имели ордена Красной Звезды и медали. Лейтенант Тихонов мог похвалиться лишь ленточкой о ранении.

Всё могло закончиться мирно, если бы старший из штабников догадался, что показывать свой гонор фронтовикам опасно — не зря танкисты называют из штабными крысами.

— Про Устав забыл? — крикнул старший лейтенант. — Мне комендантский патруль недолго вызвать. Отсидишь суток трое на «губе», сразу поумнеешь.

— А мой танк ты в бой поведёшь?

Из большой комнаты выглянули на шум десантники, спавшие после ночного дежурства.

— Какой ему бой? — зевнул сержант Ларькин. — Он только задницу в штабе протирать научился.

— Иди за патрулём, — приказал старший штабник своему напарнику. — Надо эту анархию кончать. Распоясались, вояки!

Явившийся комендантский патруль влезать в скандал никакого желания не имел. Знал, что появится комбат Шестаков и своих танкистов в обиду не даст. Тем более, ни пьянки, ни драки не было. Ругнулись два офицера между собой, и все дела.

— Ладно, извинись, танкист, перед товарищем старшим лейтенантом, — принял мудрое решение начальник патруля. — Некогда нам здесь торчать.

— Я извинюсь, но пусть эти крысы расскажут, как они двоих детей с матерью и стариков из спальни выгнали и на кухне спать заставили.

Начальник патруля, прихрамывающий на одну ногу капитан, ссориться со штабниками не хотел. Осторожничал. Но уже громко возмущались десантники и экипаж «тридцатьчетвёрки».

— Мы для кого этот хутор от фрицев освобождали? — подступал к капитану танкист со шрамом от ожога на лице и орденом. — Для таких вот крыс, которые тушёнку банками жрут? Попробуйте троньте Федьку Тихонова! Я комбата Шестакова позову. Кстати, он час назад лейтенанта за смелость в бою хвалил.

— Пусть освобождают спальню для детей и стариков, — заявил сержант Ларькин. — А сами на кухне свои бумажки строчат.

Что-то надо было решать. Оба штабных офицера не занимали высоких должностей, а значит, церемониться с ними не обязательно. Хромой капитан зашёл в спальню, где уютно устроились штабники.

Глянул на гитару с бантом, висевшую на стене, пустые бутылки в углу. Старшина из патруля показал капитану на картонную коробку.

— Тушёнка, банок пять. Американская… Если особист копнёт, скандал будет. И штабные на нас окрысятся. Лучше бы этим двоим потихоньку собрать манатки и перебраться в другое место. Поговори с ними культурно, товарищ капитан.

Капитан отозвал обеих штабников и объяснил ситуацию.

— Вам, мужики, лучше другое жильё себе подыскать. Тут на вас все ополчились, политотдел вмешается, загремите на передок стрелковой ротой командовать. А там не сладко, я уже повоевал.

Капитан постучал по искривлённой, плохо гнувшейся ноге.

— Три ранения за полтора года. В госпиталях месяцев пять отвалялся.

— А этому лейтенанту, получается, за его хамство ничего?

— Лейтенант здесь долго отдыхать не будет. Батальон у них штурмовой, не сегодня-завтра в бой.

Так закончилось это утро. Штабники перебрались в другой дом, где отдельной комнаты для них не предвиделось. Оба понимали, что все на них ополчились, и спокойной жизни не предвидится. Собирая чемоданы и вещмешки, старший из них пообещал лейтенанту Тихонову:

— Не радуйся, герой. Ты ещё не знаешь, с кем связался. Думаешь, мы твоё хамство без последствий оставим?

— Крысы! — сплюнул лейтенант. — Испугать меня решили.

А десантник Василий Иванович Ларькин рассудительно посоветовал:

— Вы спасибо скажите, что никто комбату Шестакову не рассказал, как вы детей и стариков на кухню выгнали. Он у нас мужик крутой, может и морду, то бишь лицо, набить. Так что эвакуируйтесь побыстрее.

Женщина с детьми снова переселилась в свою комнату. Слезли с печи и дед с бабкой.

— Будет хоть где ноги размять и чайку спокойно попить.

Хозяйка неожиданно расплакалась и обняла Федю Тихонова. Лейтенант смущённо оттолкнул её, успев заметить, что женщина довольно привлекательная. Звали её Катя, муж пропал без вести в начале войны, живёт с матерью и отцом.

— А баба-то ничего, есть за что подержаться, — шепнул Фёдору механик-водитель. — Не упускай.

— Да она старая, — растерянно брякнул лейтенант. — Лет под тридцать, а мне всего двадцать.

Сержант покрутил пальцем у виска.

— Баба тебя расцеловать готова… и прочее. А ты как школьник от неё шарахаешься. Смотри, в момент подберут.

Комендантский патруль всё же доложил об инциденте комбату Шестакову. Тот вызвал Тихонова, подробно расспросил его.

— За оскорбление старших по званию можно под суд попасть. Соображаешь, Фёдор?

— Соображаю.

— Надо бы извиниться перед ними.

— Я извиняться не буду. Старых и малых в чулан выгнали, да ещё тушёнку ворованную банками жрут.

— Эх, Федька ты, Федька! Накроется твоё представление на орден.

— Ну и пусть, — упрямо сопел лейтенант.

Комбат вызвал своего заместителя Калугина и попросил его:

— Григорий Денисович, ты командир бывалый, одни усы чего стоят. Как у маршала Будённого. Сходи к этим штабникам, замни скандал. Можешь бутылку трофейного рома для этой цели у старшины взять.

— Ром нам самим на ужин пригодится, а к штабникам я схожу. Поговорю по-солдатски.

— Смотри, осторожнее с ними. Не хватало, чтобы комбриг вмешался.

— Всё нормально будет, — заверил комбата капитан Калугин.

Опытный танкист, начавший свой путь в кавалерии, дипломатию разводить не стал. Сразу объявил обоим штабникам, что лейтенанту Фёдору Тихонову объявлен строгий выговор.

— Только он не согласен. Рассказал, что вы семью с детьми из комнаты выгнали и в чулане спать заставили. Доложу все обстоятельства командиру бригады.

— Э-э, постой, товарищ капитан, — почуял жареное старший из штабников. — Никто никого не выгонял. На одну ночь хозяйскую спальню заняли, секретные бумаги негде хранить было. А сегодня перебрались в другое место.

— Доложить надо, — упрямо гнул свою линию усатый танкист. — Престиж Красной армии и танковой бригады подорван. А если вас из штаба попрут, мне командиры взводов в десантной роте вот как нужны! Сержанты командуют. Непорядок.

Оба штабника предложили не спешить, выставили бутылку коньяка, добавили ещё одну. Решили совместно, что беспокоить командира бригады в такой сложный период не надо. А хозяйке за причинённые неудобства они передадут искренние извинения и пару банок тушёнки для детишек.

На том и закончили разговор. Прощались хоть и с улыбками, пообещав сразу послать вестового с подарком, но обозлённые штабники всё же нашли способ отомстить лейтенанту Тихонову. Когда печатали список награждённых танкистов, заменили престижный орден Красной Звезды, положенный Фёдору Тихонову, на простую солдатскую медаль «За боевые заслуги».

Впрочем, лейтенант был доволен и медалью — своей первой наградой на войне. И Катя, осторожно позвав его вечером к себе, стала его первой женщиной. Дети уже давно спали на другой кровати за плотной занавеской, а Федя ласкал белеющее в темноте тело молодой женщины.

Пальцы сжимали удивительно мягкие и упругие бёдра. Федя целовал набухшие от желания соски, а Катя, обнимая парня, с трудом сдерживала стоны и шептала что-то ласковое.

— Я ведь и жениться на тебе могу, — говорил он. — И мальчишки мне твои нравятся.

Катя, устало раскинувшись на кровати, кивала, зная, что война отпустила им совсем немного времени. Затем снова прижималась к нему тёплым животом и шептала:

— Хочу ещё… нравишься ты мне.

— И ты мне тоже, Катюша. Господи, какое у тебя тело!

— Бери его… вот так.

И снова сдерживала стоны, ощущая сладкую теплоту внутри себя.

И так было три ночи. Фёдор ходил, как шальной, с тёмными кругами под глазами, механически выполняя положенные обязанности командира танка.

Батальон подняли по тревоге перед рассветом. Фёдор торопливо одевался, ещё не понимая, почему его отрывают от близкой женщины. Времени проститься у них оставалось немного.

— Я вернусь, — обещал он, а в морозной темноте уже запускали прогретые заранее двигатели танков.

Батальон готовился к маршу.

Судя по выданному накануне пятидневному сухому пайку марш предстоял продолжительный. Каждая машина была проверена зампотехом и командирами рот. Заполнены горючим запасные баки, а штатный боекомплект, семьдесят семь снарядов, был увеличен в полтора раза.

Если снаряды на задание брали чаще всего с запасом, то приказ загрузить в танки двойной комплект патронов к пулемётам (восемь тысяч штук) вызвал удивление у экипажей. Причем почти весь запас находился в заряженных дисках.

— Уток, что ли, стрелять едем? — распихивали тяжёлые мешки с дисками танкисты. — Спирта бы лучше двойной запас выдали.

Но спирт хранился в бронетранспортёре у старшины Тимофея Черняка и в машинах командиров рот. Предполагали, что готовится прорыв немецкой обороны, но почему тогда танковый батальон идёт в одиночку с десантной ротой на броне?

Правда, появилась зенитная охрана. Батальонную колонну сопровождали два американских грузовика «Порше» сустановленными в металлических кузовах спаренными крупнокалиберными пулемётами ДШК Это, конечно, не пушки, но ДШК калибра 12,7 миллиметров проявили себя неплохо и, обладая хорошим темпом стрельбы, были способны дать отпор даже бронированным «Юнкерсам-87».

Батальон двигался, соблюдая возможные меры предосторожности. Впереди шли две машины разведки: «тридцатьчетвёрка» илёгкий танк Т-70 лейтенанта Фёдора Тихонова.

Стояло морозное, очень холодное утро. Таким обычно бывал конец января в здешних местах. Плотный туман из мелких кристалликов льда оседал на одежде десантников и командиров машин, которые следили за дорогой. Немецких самолётов можно было пока не опасаться. Но опытные бойцы знали, что солнце вскоре рассеет туман, и день будет ясный.

Торопились как можно быстрее пройти запланированный участок. Часов в одиннадцать вышли к пойме замёрзшей степной речки и остановились на привал. Редкие деревья и кустарник представляли из себя слабое укрытие, но ничего лучшего не найдёшь — степь есть степь.

Толком не выспавшиеся танкисты, особенно механики-водители, сразу заснули. Роте десантников приходилось тяжко. Мороз проникал сквозь полушубки, ватные брюки, валенки. Комбат разрешил развести мелкие костры из сушняка, которые сильно не дымили.

В котелках кипятили воду для чая, на углях подогревали консервы и мёрзлый хлеб. Пока это был наш тыл, опасность подстерегала только с воздуха. Шестаков запретил всякое хождение, а вскоре приказал погасить костры.

— Задубели мы тут, — жаловался фельдшер Яценко. — Спиртику бы граммов по пятьдесят.

— Ты, Игнатьич, все сто уже хватил, — внимательно оглядел его капитан Калугин и подозвал медсестру Киру Замятину. — Кира, спирт пусть под твоим надзором хранится. Яценко свою дозу принял, ему ни грамма.

— В Сталинграде бои всё идут, а мы куда-то в другую сторону двигаемся, — меняя тему, рассуждал фельдшер. — Под Ростов, что ли, перебрасывают?

— Тебе не всё равно? — обрезала его сержант Замятина. — В атаку ты не ходишь, куда надо, туда и повезут. Наган хоть перед дорогой почистил? Вдруг стрелять придётся?

— Стрельну, если надо.

Общаясь с комбатом, Кира имела информации побольше, но лишнего никогда не болтала.

У Фёдора Тихонова и его механика-водителя Игната Панченко шёл свой разговор. Оба сидели в прогретом танке, и старший сержант рассуждал, что ничего хорошего ждать не приходится.

— Снарядами запаслись, как на штурм Берлина. И к пулемёту восемнадцать дисков, не считая цинка на пятьсот патронов. Серьёзная драка предстоит, чую. А мы идём в бой и не знаем, куда.

Он рассчитывал разговорить командира танка лейтенанта Тихонова, узнать, какое задание получил батальон, но тот больше отмалчивался. Прикрыв глаза, вспоминал свою первую любовь Катю.

— Катьку вспоминаешь? — догадался механик Панченко.

— Вспоминаю. Жив буду, вернусь в её хуторок. Может, женюсь.

— Старая она для тебя, и двое детей на шее.

— Мальчишки у ней хорошие.

— Тебе своего родить надо. Да и муж у Катьки без вести пропавший. Вдруг вернётся?

— Не вернётся, — покачал головой лейтенант. — Летом сорок первого пропал, а чудес на свете не бывает.

— А если в плен угодил? Ты к Катьке приезжаешь, а через месяц законный муж.

— Игнат, тебе не надоело наши отношения ворошить? Войне конца-краю не видать, лучше не загадывать.

— Во, правильно! Найдёшь молодую деваху, ты парень видный. Кстати, не знаешь, куда мы направляемся?

— Не знаю, — буркнул Фёдор.

Загремел, открываясь, башенный люк. К приятелям заглянул рыжий лейтенант Вася Будник.

— Пустите погреться.

— Лезь, если поместимся.

Будника тоже интересовало, куда идёт батальон. Фёдор шёл во главе колонны, может, ему известно больше.

— Ты теперь у комбата на заметке, — ревниво рассуждал Будник. — Не сегодня-завтра командиром взвода поставит. Не слышал, что за задание Шестаков получил?

— Когда надо — скажут.

— Чего выделываешься, Федька? Если знаешь, поделись с товарищами.

— Знаю, что воевать будем, — отмахнулся Тихонов. — А своими планами комбат со мной не делится.

— Ты, Васька, к нему не приставай, — посоветовал Игнат Панченко. — Фёдор разлуку с Катькой никак пережить не может.

— Вот трагедия! Первый раз бабу попробовал и от любви чахнет.

— Слушай, рыжий, я ведь тебя сейчас из люка выкину. Молоко на губах не обсохло, а лезет рассуждать.

— Ладно, не обижайся, Федя. Мы же по-дружески шутим.

— Найди другую тему.

— Всё, всё! Молчу.

Ночью пересекли линию фронта. Место было определено заранее, и переход прошёл благополучно. Немцы ещё не возвели в этом месте сплошную полосу обороны. Кроме того, танковый батальон сопровождали сапёры. Их командир, старший лейтенант, пожал на прощание Шестакову руку.

— Удачи, комбат. Мы своё дело сделали, а дальше немецкий тыл. Сам знаешь, что это такое.

До рассвета двигались на скорости с включёнными синими фарами. Шли напрямую через степь, рискуя влететь на минное поле или столкнуться с немецким заслоном. Колонну вели двое бойцов из местных жителей, которые заняли свои места на головной машине ночью, при переходе линий фронта.

Когда стал рассеиваться утренний туман, танки рассредоточились в перелеске. Шестаков собрал командиров и объявил цель рейда. Предстояло уничтожить аэродром, с которого самолёты люфтваффе наносили регулярные удары по штурмующим Сталинград советским войскам.

— Аэродром расположен примерно в пятидесяти километрах от места, где мы сейчас находимся, — показывал на карте направление капитан Шестаков. — Но учитывая, что на войне по прямой не ходят, будем считать, что нам придётся пройти километров семьдесят, а может, и больше.

Комбат сделал небольшую паузу. Командиры молчали. Практически для всех задание уничтожить аэродром было неожиданным. Да ещё расположенный в степи, где батальон засекут с воздуха, наверняка, уже в первый день.

— А что, авиации для этого дела у нас нет? — не выдержал командир роты Савелий Голиков.

— Буду говорить откровенно, — продолжал Шестаков. — Штурм окружённой группировки Паулюса затягивается. Внутри кольца гораздо больше немецких войск, чем предполагалось. Они всё ещё надеются на помощь извне и дерутся отчаянно. У нашей авиации хватает своих задач, поэтому мы и получили такое задание.

Комбат Шестаков говорил, как всегда, чётко, по делу. Он хорошо понимал, насколько рискованна задача прорваться по вражеским тылам к аэродрому, уничтожить находившиеся там самолёты и суметь вывести батальон, если будет что выводить.

— Как насчёт зенитной защиты аэродрома? — спросил кто-то из командиров.

— Батарея 37-миллиметровых автоматов и крупнокалиберные пулемёты. Точных сведений нет, но главная проблема для нас — выйти к объекту, не ввязываясь в бой.

— Много там авиации сосредоточено? — подал голос старшина Тимофей Черняк.

— По данным воздушной разведки, десятка два пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» ипримерно столько же мессершмиттов. Несколько транспортных «Юнкерсов-52», ну и пара-тройка разведывательных фокке-вульфов. В общем, авиационный полк смешанного состава, способный наносить штурмовые удары и противостоять нашим самолётам.

Большинство офицеров слушали своего комбата, не выражая никаких эмоций. Получен приказ, и его надо выполнять. Но, будучи достаточно проницательным, капитан Шестаков видел, что командиры постарше переглядываются, отчётливо понимая, что хорошего ждать не приходится.

Вряд ли танки сумеют добраться до аэродрома незамеченными. Немцы умеют охранять свой тыл, а двигаться скрытно не позволяет голая степь. Отвечая на невысказанный вопрос, Шестаков добавил:

— До темноты будем находиться в лесу. В течение ночи постараемся преодолеть основную часть пути и выйти для броска к аэродрому. Совещание закончено. Всем по местам, никакого хождения, костры жечь запрещено. Капитану Калугину совместно с Павлом Мельником выставить посты. Напомнить людям, что мы в немецком тылу. Любое ротозейство может дорого обойтись.

Назвать лесом скопление вязов, редких тополей и заросли камыша можно было с большой натяжкой. Спрятать в них семнадцать танков, два грузовика «порше» ибронетранспортёр «скаут» было просто невозможно. Удивительно, что здесь не разместили свою технику или орудийную батарею немцы.

По словам сержанта-проводника, место называлось Шамаева роща.

— Бродяга тут в землянке жил, — рассказывал сержант. — Шамай его звали. В камышах енотов выслеживал, петли на зайцев и куропаток ставил.

— А жители с ближних хуторов здесь бывают? — спросил лейтенант Вася Будник. — У вас гольная степь, а тут хоть какая-то растительность.

— Редко люди сюда приходят. Нехорошее место. Солончак, воды пресной нет. Когда снег растает или дожди пройдут, жидкая глина по колено. Перед войной на тракторе приехали за древесиной, а он утонул, так и не вытащили. Двигатель сняли, а рама до сих пор ржавеет в камышах.

— А чего фрицев здесь нет? Укрытие неплохое для противотанковой батареи.

— Камыш густой. Летом и в морозы так высыхает, что от любой искры загорается. Вязы, вон, почерневшие, но они всё равно растут, а тополя сохнут. Раньше местные за дровами иногда приезжали, а теперь фрицы.

— Так какого хрена ты нас сюда привёл? — выругался Вася Будник.

— Нет других укрытий поблизости. А фрицы не каждый день появляются. Я товарищу комбату докладывал.

— Ты не шпион случайно? — наседал на него рыжий лейтенант. — Знает, куда фрицы приезжают, а наши танки им под нос сунул.

— Дурак ты, рыжий! — сплюнул сержант. — Я под Сталинградом брата потерял, дружков сколько погибло, а ты чушь всякую мелешь. Товарищ комбат Шестаков специально надёжных людей искал, которые здешние места знают.

— Ладно, угомонись! — отмахнулся Будник, но сержант-проводник разозлился не на шутку.

— Чего без дела шатаешься? Была команда по машинам сидеть. Хутор в двенадцати верстах, а там немцы. Патрули по дорогам крутятся.

Лейтенант понял, что может нарваться на неприятность, и развалисто зашагал к своей машине. Его увидел ротный Голиков, бывший начальник разведки батальона.

— Ты чего шатаешься, Василий? Твоё место с экипажем. Всякое хождение запрещено, немцы под носом.

— Да я по нужде выходил, товарищ старший лейтенант.

Но Савелий Голиков что-то высматривал в бинокль, а затем, не обращая внимания на Будника, подбежал к «тридцатьчетвёрке» комбата:

— Немецкий грузовик, Андрей Михайлович!

— Вижу, — отозвался Шестаков. — Тягач «Ганза». Правда, без пушки на прицепе. Не иначе, за дровами фрицы пожаловали. Не удалось нам до темноты отсидеться.

Это был грузовой полугусеничный тягач «Ганза-Ллойд» смассивной кабиной и открытым кузовом. То, что брезент был снят, говорило о том, что он наверняка направляется за дровами. В кабине теснились, кроме водителя, трое солдат, а машина быстро катила по снежной колее к перелеску.

Рациями в батальоне пользоваться категорически запрещалось, и заместитель комбата Григорий Калугин, пригибаясь, спешил к Шестакову.

— Вот, бля, приспичило им! Что делать будем?

— Хорошо бы без стрельбы обойтись, — озабоченно проговорил комбат. — Глядишь, часок-дру-гой бы выиграли.

— Они нас за километр разглядят.

— Могут и ближе подкатить. Весело едут.

— За пятьсот метров точно увидят, — сказал Калугин. — Развернутся, и назад. Придётся стрелять.

Не зря Шестакова окрестили Снежным Лисом. Раздумывал он недолго и приказал позвать Фёдора Тихонова.

— Федя, заводи свою коробочку. Башню развернёшь стволом назад и попробуй смять «Ганзу» без лишнего шума. Особенно без стрельбы.

— Может, крест на кормовой части намалевать? Успеем.

— Театр тут не поможет. Двинетесь с Панченко спокойно навстречу и бортом смахнёте немца на обочину. Бейте по капоту и кабине, чтобы вякнуть никто не успел. Если сумеете, захватите «языка». Но самое главное — не дайте им удрать или начать стрельбу.

Батальон настороженно замер, наблюдая за приближавшимся тягачом. Будь в кабине поменьше солдат, они бы уже разглядели русские танки. Но за оживлённым разговором, который отвлекал и механика-водителя, опасности никто не заметил. Тягач приблизился к роще метров на шестьсот.

— Давай, Фёдор, — скомандовал Шестаков.

Т-70 на приглушённых оборотах успел проехать не меньше сотни метров навстречу тягачу, когда механик-водитель остановил машину и высунулся наружу. Странный танк, покрашенный в белый цвет, появился словно ниоткуда. Механик тягача был из тыловой службы и реагировал медленно.

Зато быстро понял ситуацию унтер-офицер, старший группы.

— Разворачивайся! Это русские.

— Откуда они здесь взялись?

— Из задницы!

Механик торопливо разворачивал тягач, но русский танк прибавил скорость. Минута замешательства сыграла роковую роль для дружной компании тыловиков. Сержант Игнат Панченко догнал тягач и ударил бортовой частью по переднему колесу и капоту. Т-70 был лёгким танком, но масса десять тонн выбила из оси левое колесо, смяла капот и кабину, столкнув тягач на обочину.

Механик-водитель был раздавлен ударом. Сидевший рядом солдат потерял сознание. Унтер-офицер и уцелевший тыловик выскочили наружу и побежали по снегу к неглубокой промоине. Оба были вооружены. Солдат тянул из-за спины карабин, а унтер-офицер выхватил из кобуры пистолет.

Русский танк, разворачивая на ходу башню, перемахнул через дорогу, преследуя обоих. На скорости сорок километров Т-70 быстро догонял их. У солдата-тыловика не выдержали нервы. Отшвырнув винтовку, он поднял руки.

Удар переломил тело, оборвав короткий крик. Унтер-офицер понял, что вальтер его не спасёт, и выдернул из сапога ракетницу. Хотел выстрелить вверх, чтобы дать сигнал тревоги, но в последние секунды передумал — лучше позаботиться о собственной жизни. Ракета огненным комком разбилась о лобовую броню танка, ослепив механика Панченко.

Машину повело в одну, другую сторону, а унтер-офицер, пригнувшись, бежал к промоине. Лейтенант Тихонов не решался стрелять, но другого выхода не оставалось Башенный «Дегтярёв» отстучал очередь, свалил опытного немца в снег в пяти шагах от промоины.

— Игнат, как глаза? — ощупал Фёдор лицо товарища. — Открой, не бойся. Тебе только лоб обожгло. Видишь меня?

— Вижу, ей-богу вижу! Сволочь фашистская, хотел глаза выбить.

— Сможешь машину вести?

— Смогу. Только точки красные мелькают.

— Заводи мотор, я сейчас вернусь.

Добежав до унтер-офицера, Фёдор подобрал пистолет, достал из кармана документы, подвернувшуюся зажигалку. Немец, смертельно раненый тремя пулями, шевельнул губами и хрипло выдохнул. Изо рта текла кровь. Лейтенант, прыгнув в люк, крикнул механику:

— Игнат, гони к тягачу. Может, «языка» возьмём.

— Ты часы с фрица снял?

— Какие часы! Он там хрипит, умирает.

«Языка» добыть не удалось. Солдат лежал со сломанными ногами возле развороченного капота. Прорвав тёплые брюки, наружу торчала кость. Немец открыл глаза, что-то прошептал. Лейтенант понял, что тот просит помощи.

— Снимай часы и гоним к нашим, — высунулся из люка Панченко.

Фёдор отстегнул ремешок и протянул часы механику.

— Забирай. Сейчас документы поищу, вдруг пригодятся.

— Быстрее… надо к своим возвращаться.

Лейтенант медлил. Документы сунул в карман комбинезона и стоял возле тяжелораненого.

— Чего резину тянешь? Погнали! — торопил его Панченко.

Но с немцем надо было что-то решать. Стрелять — нежелательно, оставлять в живых нельзя. Увидев ножны со штыком на поясе, достал штык и примерился, чтобы ударить.

— Быстрее, — нервничал механик-водитель. — Фрицы кругом.

— Сам и добивай, — крикнул Фёдор и вонзил штык в грудь немцу.

Когда вернулись к своим, Тихонов передал документы комбату Шестакову. Батальон спешно готовился к маршу.

— Жаль, не удалось «языка» взять, — сказал лейтенант. — Крепко мы приложились. Троих фрицев смяли, а четвёртого из пулемёта достал — убегать пытался.

— Занимай своё место в походной колонне, — кивнул комбат, бегло листая документы. — Нормально сработали, теперь уходить срочно надо.

Шестаков был раздосадован, что в начале пути их обнаружили, — немцы наверняка организуют погоню. Но этого следовало ожидать. В степи трудно укрыться, а тут подвернулся тягач.

— Это не разведка была? — крикнул он вслед Тихонову.

— Нет, товарищ комбат. В кузове бензопила лежала, топоры. За дровами ехали.

Первые километров восемь проскочили без происшествий. Затем налетели два мессершмитта. Это были скоростные истребители одной из последних модификаций (серия «Густав»), вооружённые 30-миллиметровой пушкой и крупнокалиберными пулемётами. На внешней подвеске виднелись авиабомбы.

Мессершмитты этой серии были не только эффективны в воздушном бою, но могли нанести и крепкий удар по наземной технике. Пилоты снизились до высоты трёхсот метров и обрушили с пологого пикирования 50-килограммовые авиабомбы.

Главной целью лётчиков люфтваффе было нанести хотя бы небольшие повреждения русским машинам и замедлить ход колонны. Близкое попадание бомбы встряхнуло одну из «тридцатьчетвёрок», разорвало гусеницу и выбило ведущее колесо. Осколками и взрывной волной были тяжело ранены несколько десантников.

В какой-то степени цель атаки была достигнута. Зенитные расчёты не успели среагировать на атаку внезапно появившихся истребителей. Однако, когда «мессеры» пошли на второй заход, навстречу им ударили светящиеся трассы спаренных ДТТТК и крупнокалиберного браунинга бронетранспортёра.

Один самолёт был повреждён, но пушечный и пулемётный огонь с небольшой высоты обошёлся новыми потерями. Один из 20-миллиметровых снарядов пробил крышу «порше», убил водителя и разнёс приборную панель. Машину срочно ремонтировали, место водителя занял один из десантников. Но главной проблемой оставалась срочная эвакуация раненых.

Шесть человек погрузили в бронетранспортёр «скаут». Старшине Тимофею Черняку Шестаков приказал оставаться у крупнокалиберного браунинга.

— Срочно доставь ребят к нашим. Машина скоростная, гони через степь, я на тебя надеюсь.

— Есть, товарищ комбат, — козырнул старшина. — Кто из медработников раненых сопровождать будет?

Андрей Шестаков поглядел на фельдшера Яценко. Он, конечно, более опытный, хоть и от спирта не просыхает. Но отчётливо понимая, что мало кто вернётся из этого обречённого рейда к немецкому аэродрому, кивнул на Киру Замятину.

— Она с тобой поедет.

— Я и на броне смогу. Пусть Игнатьич в тыл катит. Мне…

Прекращая ненужный спор, комбат обнял Киру и первый раз поцеловал её на глазах у всех в губы.

— Раненые за тобой. Тимофей, забирай сержанта Замятину, время не тяни.

— Бросаешь меня, Андрей? — нервно закуривала папиросу Кира. — Ну, прощай.

Потянулась, чтобы ещё раз поцеловать его, но комбат уже шёл к своему танку. На ходу обернулся, махнул ей рукой.

— Все по машинам!

В кабину грузовика «порше» посадили фельдшера Яценко с его объёмистыми санитарными сумками. «Тридцатьчетвёрку», отремонтировать которую не удалось, подожгли, перегрузив боеприпасы на другие танки. Успели слить и горючее, снять пулемёты — во вражеском тылу всё пригодится.

Батальон уходил на запад. Андрею Шестакову было не по себе. Не попрощался как следует с близкой женщиной, оттолкнул её. Вряд ли им суждено встретиться вновь. Его рейд будет дорогой в один конец, а Кира доберётся с ранеными до наших. Хоть какой-то шанс спасти её.

Старшина Тимофей Черняк — мужик опытный и решительный. Бензина у него достаточно, вооружение хорошее, мотор надёжный. Он сумеет проскочить, обходя опасные участки.

Однако на войне у каждого своя судьба. Зачастую безжалостная и своенравная, которая не любит, когда люди загадывают наперёд.

Бронетранспортёр благополучно обошёл пост на перекрёстке дорог. Вовремя ушёл в сторону, избежав столкновения с немецким танковым взводом, осторожно миновал минное поле. Сильный степной ветер сдул снег с пригорка, и старшина разглядел кругляши массивных противотанковых мин.

Метров двести шагал впереди «скаута», осторожно вороша щупом островки снега, а машина двигалась по его следам. Когда миновали смертельно опасный квадрат, взмокший от напряжения Черняк сбросил бушлат, расстегнул гимнастёрку и жадно глотал холодную воду.

— Может, спирта, Тимофей? — предложила Кира Замятина.

— Хлебнул бы, но выжить хочется. Мне сейчас ясная голова нужна.

Умер один из тяжелораненых. Его выгрузили в снег, слегка прикопали.

— Лежи, браток, здесь, не обессудь. «Скаут» наш перегружен, а нам ещё линию фронта перескочить надо.

Тимофей снова сел на своё место у крупнокалиберного браунинга и махнул механику-водителю:

— Двигай помалу.

Повернувшись ко второму пулемётчику, сидевшему за бортовым браунингом обычного калибра, сказал ему:

— Ты молодой, глаза острые, смотри в оба. Бог нам не простит, если раненых и нашу красивую медсестру до своих не довезём.

— Тимофей, у тебя дети, жена есть? — спросила Кира.

— А как же! И жена, и двое сыновей, дочке уже шестнадцать годков. Мне до свадьбы дожить надо да мальцов поднимать.

— И у меня трое, — отозвался один из раненых. — У нас в деревне рано женятся. Сыну два года, а дочки-близняшки без меня родились.

— Рано — это хорошо, — одобрил Тимофей. — В России сплошные войны да революции. Род надо продолжать.

Сильный удар встряхнул «скаут», а следом донёсся звук орудийного выстрела. Двухкилограммовый бронебойный снаряд 50-миллиметровой противотанковой пушки пробил насквозь корпус «скаута» через оба борта.

Замаскированное среди кустарника приземистое орудие с длинным стволом и дульным тормозом стреляло на дальность около километра.

Старшина Черняк предусмотрительно объехал стороной подозрительное место, и выстрел не нанёс «скауту» серьёзных повреждений. Но пушка была способна выпускать очередной снаряд каждые пять-шесть секунд — уходить из-под огня требовалось как можно быстрее. Да и вряд ли пушка стояла в одиночку.

Ещё два снаряда, на этот раз осколочные, взорвались, едва коснувшись мёрзлой земли. Немецкие артиллеристы рассчитывали, что близкий разрыв снаряда продырявит капот или повредит колёса. Но механик-водитель знал своё дело, увеличив скорость до семидесяти километров. Бортовой пулемёт «Браунинг» посылал длинные очереди, которые не достигали цели, но сбивали прицел.

— Хотели нас на шармачка взять, — матерился механик-водитель. — А вот хрен вам!

Однако «скаут» оказался вблизи одной из запасных линий обороны, и скорость не могла его спасти. Открыла огонь ещё одна «пятидесятка», из окопа бил длинными очередями пулемёт МГ-34. Тимофей Черняк сумел накрыть его трассой тяжёлых пуль. Пулемёт сорвало со станка и отбросило вместе с унтер-офицером.

Ответный снаряд «пятидесятки» пробил броню десантного отсека и оторвал руку одному из раненых. Веретено раскалённого снаряда прожгло верх капота, двигатель дымил, но продолжал работать, выстилая полосу дыма.

Тимофей Черняк сменил ленту и ударил по брустверу окопа, откуда вели огонь не менее десятка солдат и станковый пулемёт. Пули били по броне, капоту, колёсам — удивительно, что «скаут» продолжал движение.

Тяжело раненый механик-водитель из последних сил давил на педали. Уже не вращалось заднее левое колесо, пахло кровью и горелым металлом.

Снаряд пробил тонкую броню и взорвался в кабине. Погиб механик-водитель и раненый лейтенант, сидевший рядом с ним. Старшину Черняка отбросило в глубину десантного отсека. Горел двигатель, от жара с оглушительным треском взрывались патроны в крупнокалиберной ленте.

Тимофей вместе с Кирой помогли выбраться двоим уцелевшим раненым. Пулемётчик, парень лет двадцати, прикрывал их очередями из бортового браунинга. Пламя ворвалось в отсек, пулемётчик выпрыгнул наружу.

В эти секунды старшина понял, что отказывают ноги, в которые угодило несколько осколков.

— Кира, Петро, бегите! Я с ранеными останусь.

Замятина и пулемётчик медлили. Кира не могла бросить раненых, но и помочь им возможности не было. Минута промедления в бою зачастую становится ценой жизни. Пуля ударила Киру в бок. Прорвавшийся автоматчик бросил гранату. Черняк свалил его выстрелом из пистолета, а Кира, зажимая осколочную рану на лице, доставала из кобуры офицерский вальтер, подаренный ей Андреем Шестаковым.

Андрей и вся её недолгая жизнь, кажется, остались в прошлом. Она ощущала, что рана в бок смертельная, пуля пробила живот. Немцы прекратили огонь, кто-то кричал:

— Бросайте оружие, мы сохраним вам жизнь.

— А вот хрен вам! — запасливый старшина бросил «лимонку» ивставил в ТТ запасную обойму. — Кира, ты как?

— Кончилась Кира, — огрызнулась медсестра, взводя затвор вальтера. — Не видишь, что ли? Последние минуты доживаю.

Молодой пулемётчик тоже бросил гранату и, пригнувшись, побежал прочь. Черняк хотел выстрелить ему в спину — вряд ли парень вырвется. Скорее всего, его возьмут в плен и выбьют все нужные сведения о танковом батальоне.

Но что-то удержало старшину. Своих убивать — последнее дело. Уже темнеет, может, и вырвется парень. По крайней мере, расскажет об их судьбе. Тимофей, не целясь, выпустил обойму в сторону мелькавших касок и сжал в ладонях оставшуюся «лимонку».

В трёх шагах от него, стоя на коленях, всхлипывала Кира Замятина, приставив к виску вальтер. Она не решалась нажать на спуск.

— Придвигайся ко мне, — позвал её Тимофей. — Тут ещё один танкист тяжело раненый. «Лимонки» на троих хватит. В компании веселее…

— Нет, — покачала головой девушка. — Не хочу разорванной на куски лежать.

И, пересиливая страх, крикнула:

— Прощайте, ребята!

Негромко хлопнул выстрел, а через несколько секунд рванула «лимонка». Немцы осторожно приблизились к телам погибших.

— Фанатики, — сказал лейтенант с парабеллумом в руке. — А могли бы жить.

— Они знали, что их ждёт, — угрюмо отозвался пожилой фельдфебель. — Это же солдаты из батальона Снежного Лиса. Им не дали бы спокойно умереть, пока не выбили нужные сведения. А девка красивая. Кажется, она ещё дышит.

— С пулей в башке? — насмешливо толкнул её сапогом лейтенант и отшатнулся от дёрнувшегося в агонии тела.

— Не бойтесь, господин лейтенант, — вынимая из крепко сжатых пальцев вальтер, успокоил его фельдфебель. — Она уже на том свете.

— Надеюсь, в аду, — рассматривая пистолет, сказал лейтенант. — Они все безбожники. А вальтер я заберу себе на память.

Фельдфебель нагнулся и сорвал с шеи девушки простенький серебряный крестик на цепочке.

— Может, и крестик возьмёте… на память. Эта группа убила и ранила больше десятка наших солдат.

— Крестик оставь себе, — буркнул лейтенант.

А молодой пулемётчик всё же сумел уйти. Уже темнело, и он хотел жить. Переходя линию фронта, наткнулся на часового, задушил его и забрал винтовку с патронами.

В штабе дивизии боец рассказал, откуда он и что произошло. Приехали особисты и настойчиво допытывались, попал ли кто из его спутников в плен.

— Все погибли… все! — кричал он. — Идите, проверьте.

У бойца были обморожены пальцы на руках, а голова перевязана свежим бинтом — осколок прошёл вскользь.

— Ладно, пусть отдыхает, — сказал один из особистов. — Кажется, парень не врёт. С боем прорывался, трофейную винтовку добыл, патроны.

Комбат Андрей Шестаков ещё ничего не знал о гибели Киры Замятиной, старшины Тимофея Черняка и раненых, которых пытались эвакуировать в тыл.

Шестнадцать танков штурмового танкового батальона и две зенитно-пулемётные установки спешно двигались в сторону немецкого аэродрома, описывая широкий полукруг. Восемнадцать машин — хорошо заметная цель с воздуха, но батальону помогла изменчивая погода.

Усилился ветер, небо затягивало облаками, а вскоре колонну накрыл мелкий колючий снег, бьющий в лицо. Тяжелее всего приходилось десантникам, которые кутались в полушубки, сжимая варежками скобы на броне, чтобы не свалиться во время резкого толчка.

Двоих сбросило с танков, когда машины встряхивало на суслиных бугорках или замёрзшей колее. Боец поопытнее сумел удачно приземлиться, а снег смягчил удар. Другой десантник не успел прийти в себя и ударился в полудреме о мёрзлую землю, сломав шейные позвонки.

Колонна на несколько минут остановилась. Фельдшер Яценко зафиксировал смерть.

— Самое паршивое дело во сне свалиться, — объяснял он.

Вдоль колонны быстро шагал капитан Калугин и напоминал командирам:

— Постоянно тормошите, окликайте людей. Не спать!

По приказу комбата Шестакова человек двенадцать десантников, послабее и помоложе, посадили в кузовы грузовиков «порше».

— Тесно, пулемёты не развернёшь, — бурчали сержанты-зенитчики.

Калугин с торчавшими заледеневшими усами цыкнул на них:

— Лучше, если молодые ночью с брони свалятся?

— Пусть ремнями к скобам привязываются.

Такое практиковалось, но привязанных к скобам людей нещадно било о броню. Шестаков напомнил Павлу Мельнику:

— Зенитчики дело говорят. Проследи, чтобы бойцы к скобам привязывались. Если не хватит ремней, танкисты поделятся.

Снег помог без особых приключений отмахать за ночь километров сорок и выйти на рассвете к аэродрому. Шестаков вместе с Калугиным и Мельником всматривались в снежную муть и приняли единогласное решение: ударить с марша, охватывая аэродром с двух сторон.

— День мы здесь не пересидим, — стряхивал сосульки с усов капитан Калугин. — Умное у нас начальство, когда посылало немецкий аэродром в открытой степи атаковать. Если промедлим, снег прекратится, тут нам всем и каюк.

— Люди едва шевелятся, окоченели за ночь, — сказал Павел Мельник.

— Пусть попрыгают, согреются.

— Смеёшься, что ли, Григорий Денисович? Они с танков слезть не могут.

— Пинками сгоняй, — наседал на него Калугин. — Если протянем ещё с полчаса, засекут нас.

Батальон готовился к атаке. Десантники приходили в себя, разминали ноги. Шестаков приказал налить им по сто граммов разбавленного спирта.

— Танкистам ни грамма! — напомнил он.

— А зенитчикам? — встрял в разговор лейтенант, командир пулемётных установок. — Ребята тоже замёрзли.

— Твоим ребятам особая задача, — сказал Шестаков. — Пара или дежурное звено наверняка сумеют взлететь. Будут сверху нас гвоздить. Не дай им помешать атаке, бей тех, кто взлетел. Сам за прицел садись или самых надёжных сержантов ставь, но бей сволочей в упор. Для того тебя и брали.

— Так точно, — козырнул лейтенант.

— Если выживите, догоняйте танки и расстреливайте фрицев прямо на стоянке.

— У вас броня, а у нас кабины да открытые кузова.

— Не кисни, парень, — обнял его за плечи Шестаков. — Мы тоже не на прогулку двигаем. У немцев зениток хватает, но гнездо это паучье раздавим любой ценой. Таков приказ! Всё, болтовню заканчиваем, всем по машинам.

Кому-то могло показаться, что опытный комбат Андрей Шестаков поспешил. Следовало бы вначале провести разведку, как следует оглядеться, попробовать взять «языка» илишь затем наносить удар. В обычных условиях так и делалось, но у командира батальона не было возможности провести подготовительные мероприятия.

Зато имелось одно существенное преимущество — внезапность. Немцы пока не знали, что совсем рядом готовится к удару танковый батальон. Промедлить — означало выдать своё присутствие, и тогда не поможет никакая разведка.

У Шестакова имелись данные аэрофотосъёмки, сведения фронтовой разведки, но главный упор командование делало на внезапность. Танковый батальон решительного комбата Шестакова был брошен, что называется, наудачу.

Снежный Лис — он такой! Сумеет внезапным ударом смять зенитки и уничтожить самолёты прямо на лётном поле. Натиск, огонь орудий и пулемётов, броня! Капитан Шестаков устроит в немецком тылу переполох. Высокие чины, которые задумали эту операцию как заключительную часть рейда по тылам противника, мало беспокоились, сумеет ли батальон вернуться.

Под Сталинградом такая мясорубка, полки и бригады за считанные дни сгорают. Наступление немцев на Кавказ захлебнулось — чего там какой-то батальон! Жалко хороших ребят, но жалостью войну не выиграешь.

Первый ворвалась на лётное поле танковая рота старшего лейтенанта Савелия Голикова, которой руководил капитан Калугин. Расчёты 37-миллиметровых зениток открыли огонь с расстояния трёхсот метров.

Светящиеся трассы мелких раскалённых снарядов выбивали фонтаны искр на корпусах и башнях «тридцатьчетвёрок». Пробить броню они не могли, но удары глушили, контузили танкистов. Одна из машин, с перебитой гусеницей, развернулась на быстром ходу, сминая гусеничную ленту.

Десантники залегли, их прижимали к земле крупнокалиберные пулемёты. Трёхдюймовый снаряд накрыл фугасным разрывом зенитку, раскидывая в стороны куски металла и тела расчёта.

Две другие зенитки были раздавлены танками, успев подбить ещё одну «тридцатьчетвёрку». Расчёты крупнокалиберных пулемётов вели огонь до последнего, а когда кинулись разбегаться, было уже поздно. Очереди башенных «Дегтярёвых» догоняли их, пробивая насквозь.

Два дежурных мессершмита взмыли в воздух с короткого разбега, форсируя до предела мощность своих двигателей. Один быстро набирал высоту, а второй угодил под спаренную трассу пулемётов ДШК, установленных на грузовике «порше».

Лейтенант, командир взвода, который вёл огонь, матерился, глядя, как белый с серыми разводами «мессер» клюёт носом.

— Падай, сучонок! — кричал лейтенант, успевший потерять за полтора года войны двух братьев и сам недавно выписанный после тяжёлого ранения из госпиталя.

Мессершмитт врезался в мёрзлую землю и загорелся. Из кабины с трудом выбирался лётчик. Упал рядом со своим самолётом и остался лежать среди растекающегося бензинового пламени.

Какое-то время слышались его крики, виднелся чёрно-белый крест через весь борт, затем пламя захлестнуло самолёт, закручивая петлю густого маслянистого дыма.

Вторя дежурная пара мессершмиттов разгонялась по взлётной полосе. Савелий Голиков выпустил снаряд, который взорвался под задней частью фюзеляжа, почти напрочь оторвав хвост.

Истребитель закрутило на скорости, завалило набок. Отлетело, кувыркаясь в воздухе, одно крыло, за ним другое. Обрубленный корпус перевернулся, лопнула обшивка, сорвало фонарь кабины. Лётчика выбросило на лётную полосу и всем телом ударило о бетон.

Другой истребитель из этой пары тоже не успел взлететь. По нему вели огонь сразу два танка, спаренный ДШК лейтенанта-зенитчика и автоматчики из десантной роты.

— Не задерживаться, вперёд, — кричал в рацию капитан Калугин.

Механик-водитель видел сквозь приоткрытый люк ряд мессершмиттов, к которым бежали лётчики, и два больших алюминиевых ангара, из которых тоже выкатывали самолёты.

— Не уйдёте, всех подавим! — бормотал механик, заражаясь азартом боя.

Их машину обогнал лёгкий танк Т-70 лейтенанта Фёдора Тихонова. Он выстрелил на ходу в один из истребителей, но промахнулся. Зарядил следующий снаряд, однако надавить на педаль спуска не усел. В лицо брызнули искры из смотрового отверстия, по щеке полоснул осколок.

— Пулемёт нам в морду бьёт! — кричал механик Панченко. — Гаси его, паскуду!

Из-за мешков с песком вёл огонь крупнокалиберный машингевер. Можно было только удивиться хладнокровию немецких пулемётчиков, вступивших в неравный поединок. Впрочем, другого выхода у них не было, а тяжёлые пули калибра 13,2 миллиметра могли вывести из строя лёгкий русский танк.

— Игнат, дорожка! — орал в ответ Фёдор, оглушённый градом ударов по броне.

Танк остановился, лейтенант поймал в прицел пулемётные вспышки и выпустил фугасный снаряд. Взрыв разорвал мешки с песком, опрокинул пулемёт. Двое уцелевших немцев из расчёта свернулись на дне окопа. Унтер-офицер был убит, а подносчик боеприпасов, пригнувшись, убегал прочь, держа на весу перебитую руку.

Пака лейтенант Тихонов возился с вражеским пулемётом и вытирал кровь с лица, «тридцатьчетвёрка» Калугина всадила снаряд в истребитель. Фюзеляж переломило пополам. Вперёд рвался Савелий Голиков, стреляя на ходу.

— Даём гадам жару! — воскликнул Панченко. — Ты скоро там, Федя? Смотри, а то все ордена расхватают.

— Мне, кажись, зуб выбило, — пожаловался лейтенант. — Чёрт с ним, гони вперёд.

Несмотря на то, что уже горели или были разбиты несколько самолётов, а вторая рота ворвалась на лётное поле, начало боя складывалось не слишком удачно.

Во второй роте Савелия Голикова застыли две подбитые «тридцатьчетвёрки». Одна, с разорванной, скрученной гусеницей, продолжала вести огонь из орудия и пулемёта. Но взять нужный прицел командир танка не мог.

Машину обстреливали из миномёта. Мины весом три с половиной килограмма хоть и не пробивали броню, но глушили экипаж грохотом взрывов. Заряжающий сидел на корточках, зажимая уши, из которых сочилась кровь. Его заменил другой танкист, и младший лейтенант накрыл снарядом один из мессершмиттов.

— Бей по командному пункту! — приказал по рации капитан Калугин. — Если прикончим диспетчеров, здесь будет столпотворение.

— Вас понял! — кричал в ответ оглушённый командир танка.

Очередная мина ударила в закрытый люк и отбросила младшего лейтенанта от прицела. Его спас пробковый танкошлем, и упрямый танкист открыл огонь по командному пункту.

Вторая «тридцатьчетвёрка», расстрелянная зениткой в упор, застыла с заклинившей башней. Широкоплечий коренастый сержант бил кувалдой по массивному зубилу, пытаясь выковырнуть застрявший в поворотном механизме бронебойный снаряд. Стрелок-радист и двое десантников прижимали очередями из «Дегтярёва» иавтоматов солдат аэродромной охраны, пытавшихся добить русский танк.

Дымил двигатель, в который тоже угодил снаряд. Огонь удалось погасить, но погибший механик-водитель лежал, накрытый бушлатом. Командир танка, рыжий лейтенант Вася Будник, понял, что машину «не оживить». Надо хотя бы выбить застрявший в погоне оплавившийся от жара снаряд. Тогда он сумеет развернуть башню и открыть огонь из орудия. Лейтенант не мог спокойно смотреть, как немецкие самолёты выруливают на взлёт. Он суетился и давал советы.

— Зубило передвинь. Вот так.

Сержант, весь мокрый от пота, повернулся, чтобы послать рыжего командира на три буквы, но дёрнулся от удара пули и, ахнув, опустился на колени.

— Убили…

Вместе с единственным словом, которое успел произнести смертельно раненый танкист, изо рта потекла кровь, и сержант упал возле своей машины. Зубило перехватил Будник, а второй сержант врезал кувалдой с такой силой, что зубило вылетело из рук лейтенанта, а фиолетовый от окалины снаряд, наконец, поддался.

Василий и заряжающий нырнули в люк. Башня, хоть с трудом, хрустя зубцами, проворачивалась.

— Осколочно-фугасный давай, — весело скомандовал рыжий лейтенант.

— Есть осколочно-фугасный!

Заряжающий не разделял оживления молодого командира. Танк застрял посреди лётного поля, а неподвижная машина — это мёртвое железо. Рано или поздно фрицы их достанут.

Будник не замечал его угрюмости. Лейтенанта даже не расстроило, что он промахнулся в мессершмитт. Ничего, попадёт в цель вторым снарядом! Но второй снаряд лишь переломил колесо и взорвался с перелётом, не причинив «мессеру» особого вреда.

Чёртов «Густав» лежал на брюхе, а пилот, словно дразня Будника, стрелял из двух своих пушек и пулемётов в лёгкий танк Т-70 из первой роты.

— Ещё снаряд! — крикнул Будник.

— Уже в стволе. Слышь, командир, кажись, драка возле танка. Надо глянуть.

— Надо…

На этот раз лейтенант целился более тщательно. Он не заметил, что заряжающий с наганом в руке высунулся из люка. Солдаты из охраны батальона всё же прорвались с кормы к танку.

Стрелок-радист, выронив пулемёт, лежал, прошитый автоматной очередью в спину. У десантника опустел диск ППШ. Он бросился на солдата в долгополой шинели, размахивая автоматом, как дубиной.

Выстрел в упор свалил его рядом с погибшим радистом. Второй десантник, оглушённый взрывом ручной гранаты, пытался поднять автомат. Немец ударил его штыком сверху вниз. Десантник кричал от боли, а немец, выдернув штык, снова вонзил его в живот умирающего.

Заряжающий ахнул, видя, как расправляются с его товарищем.

— Ты что делаешь, сука! — заорал он.

Немец, выдернув штык, тяжело дыша, уставился на русского танкиста. Ствол нагана смотрел ему в лицо. Солдат попятился, виднелся открытый рот и крупные желтоватые зубы. Он вскинул винтовку, но было уже поздно.

— Жри, паскуда!

Пуля угодила солдату в лицо. Заряжающий успел выстрелить в автоматчика, ещё в кого-то, но, получив несколько пуль, бессильно обвис на башне.

Лейтенант Будник поймал цель и вложил снаряд в двигатель мессершмитта. Взрыв трёхдюймового фугаса разметал переднюю часть истребителя вместе с пилотом, вспыхнул бензин.

— Готов! — он повернулся к заряжающему, но увидел лишь его свисающие ноги.

В проёме люка показалась голова в немецкой каске. Василий, не успев ничего понять, схватился за пистолет.

— Поздно… всё кончено, русский, — кривил лицо в напряжённой гримасе ефрейтор из роты охраны.

Две гранаты с длинными деревянными рукоятками упали рядом с Будником. В наступившей тишине лейтенант слышал шипение горящих запалов. Будник бросился к люку, успел подтянуть молодое мускулистое тело. Сейчас он спрыгнет… не бывает смерти в девятнадцать лет!

Ему не хватило секунды. Двойной взрыв гранат хлестнул по ногам веером осколков. Болевой шок погасил сознание, а спустя ещё несколько секунд сдетонировали снаряды в башенной боеукладке. Экипаж «тридцатьчетвёрки», десантники и тела двоих убитых немцев исчезли в клубящемся огненном взрыве.

Первая рота, которую вёл комбат Шестаков, потеряла одну «тридцатьчетвёрку», налетевшую на противотанковую мину. Остальные машины угодили под огонь зениток, которые сумели поджечь лёгкий танк Т-70.

Зенитки расстреляли и подавили, не снижая скорости, — в быстроте комбат видел залог успеха. «Тридцатьчетвёрки» приближались к «Юнкерсам-87», стоявшим в центре лётного поля.

Аэродромная команда действовала не менее быстро. Тройка пикирующих бомбардировщиков, готовых к взлёту, уже набирала обороты двигателей. Вёл огонь крупнокалиберный пулемёт, а расчёт спаренной 20-миллиметровой пушки дал одну и другую очередь, целясь в гусеницы головной «тридцатьчетвёрки».

Всё это не представляло большой опасности для танков, но Шестаков был уверен, что неподалёку от аэродрома находятся другие немецкие части, оснащённые артиллерией, а возможно, и танками. На выручку лётчикам наверняка уже спешит помощь, а значит, надо торопиться.

Тройка юнкерсов делала всё возможное, чтобы взлететь. Это звено вместо бомб несло под крыльями контейнеры с противотанковыми 37-миллиметровыми пушками, способными пробить верхнюю, более тонкую броню «тридцатьчетвёрок».

Машины первой роты и пулемётная установка ДШК на грузовике вели огонь, стремясь в первую очередь уничтожить разгонявшуюся тройку юнкерсов. Эти бронированные пятитонные машины с ярко-жёлтой оконечностью крыльев были готовы вот-вот оторваться от взлётной полосы.

Комбат Шестаков выпустил с опережением осколочный снаряд. При свете солнца в прозрачном морозном воздухе вспышка взрыва была не видна. Однако град осколков смял передние колёса и надломил крыло. Разогнавшийся пикировщик продолжал двигаться на брюхе, высекая сноп искр.

Отлетели обе пушки под крыльями, из лопнувших контейнеров разбросало снаряды с хищными кумулятивными головками. Вторая и третья машины неслись, готовые вот-вот взлететь.

По ним вели огонь танки и «порше» со спаренным пулемётом ДШК. Но снаряды не попадали в разогнавшиеся юнкерсы, а крупнокалиберные пули ДШК не смогли остановить бронированные пикировщики.

Лейтенант Саня Морозов отчётливо видел несущийся по взлётной полосе юнкере. Снаряд прошёл мимо.

— Гони наперерез! — крикнул он механику-водителю.

— Сгорим! — ахнул тот, но прибавил скорость.

— Он без авиабомб, — успел произнести короткую фразу лейтенант.

Когда ревущий юнкере вырос в глазах Сани Морозова до гигантских размеров, он почувствовал мгновенный страх. Но удар погасил невольно вырвавшийся крик.

Пикировщик, не успев набрать высоту, врезался в башню танка колёсами и одним из контейнеров с автоматической пушкой. Броню вмяло сильнейшим ударом, согнуло орудие, сорвало крышку люка. Но башня, хоть и смятая, устояла, намертво сцепившись зубцами с погоном.

Саня Морозов и сержант-заряжающий погибли мгновенно. Юнкере, подскочив на несколько метров, врезался в бетон взлётной полосы. На секунды застыл свечкой и тяжело рухнул брюхом вверх, придавив в кабине обоих лётчиков.

Сумел взлететь лишь третий юнкере, пробитый не меньше чем десятком крупнокалиберных пуль ДШК. Из покорёженной «тридцатьчетвёрки» выбрался механик-водитель и вытащил радиста со сломанной рукой.

У механика хватило сил заглянуть в люк танка. Он невольно отшатнулся от парного запаха крови и жуткого вида исковерканных тел своих товарищей.

— Живые есть? — спросил подлетевший на лёгком танке Федя Тихонов.

— Только мы с радистом.

— Ладно, мы погнали. Обойдётесь сами?

— Обойдёмся. Не забудьте нас на обратном пути прихватить.

Механик быстро наложил шину на сломанную руку стрелка-радиста и попытался завести двигатель. Сильный удар не только смял башню и угробил ребят. В нескольких местах лопнули трубки топливной системы, треснул пополам аккумулятор. Под машиной натекла лужа солярки и масла.

Механик-водитель Шугаев Иван действовал быстро, как привык работать в своём крестьянском хозяйстве в деревне возле городка Алатырь. Он снял пулемёт, сгрёб мешок с дисками и сумку с харчами.

Возле юнкерса растекалась лужа бензина, в любую минуту он мог вспыхнуть. Сквозь разбитое стекло кабины пытался вылезти кормовой стрелок. Иван, не колеблясь, пристрелил бы его, но вспышка могла воспламенить бензин.

— Ладно, сам подохнешь, — пробормотал он и позвал стрелка-радиста. — Уходим.

— А ребята? — придерживая сломанную руку, спросил тот.

— Их не вытащить. А танк, как боевое оружие, придётся поджечь согласно Уставу.

— Вместе с ребятами?

— Ты чего разбубнился? Вместе… не вместе. Возьми лучше сумку с харчами. Может, ещё фрица недобитого пожалеешь?

Отойдя на два десятка шагов, сержант дал короткую очередь. Сначала вспыхнул бензин, затем, дымя, разгорелась солярка, смешанная с маслом. Отчаянно кричал в огне недобитый немец. Вскоре замолк. Пламя охватило юнкере. Пушка под крылом дала трескучую очередь, контейнер развалился, а затем загорелась родная «тридцатьчетвёрка».

Иван Шугаев снял танкошлем, помолчал и позвал радиста.

— Чего застыл? Пошли укрытие какое-нибудь выберем. У нас пулемёт и спирт есть. Помянем ребят и воевать будем.

Они пристроились в защитной щели. Радист хлебнул спирта, а Шугаев Иван не успел. Прямо на них бежали двое солдат из аэродромной охраны во главе с унтер-офицером. Механик-водитель подпустил их поближе и открыл огонь.

Наверное, сидя за рычагами, Иван отвык от оружия. Длинные очереди из пулемёта ДТ («Дегтярёв танковый») летели россыпью, но Шугаев срезал одного из солдат и ранил унтер-офицера. Унтер понял, что лезть на пулемёт неразумно, и, швырнув издалека гранату, отступил вместе с уцелевшим солдатом.

Затем в их сторону, уходя от русских танков, на скорости стал приближаться бензовоз «МАН» смассивной кабиной. Зарядив новый диск, механик-водитель тщательно прицелился. Грохот взрыва за спиной (сдетонировали снаряды в его родной «тридцатьчетвёрке») заставил Шугаева невольно обернуться. Поймав в прицел бензовоз, сержант пробормотал:

— В тебя-то я, гад, не промахнусь.

И нажал на спуск.

Уничтожить аэродром с несколькими десятками боевых самолётов — задача не из простых. Обе танковые роты уже потеряли почти половину машин, пока прорвались к самолётной стоянке и ангарам.

Уцелевшие танки первой роты во главе с комбатом Шестаковым, грузовик «порше» спулемётной установкой и взвод десантников влетели на стоянку. Под снаряды и очереди крупнокалиберных ДШК угодили юнкерсы, не успевшие завести или прогреть моторы.

С ними было расправиться легче, но многие юнкерсы уже покинули стоянку. Кроме того, лётчики, охрана аэродрома и технический персонал встретили русские танки огнём. Охрана и техники, обученные действиям в подобных ситуациях, вели стрельбу из нескольких пулемётов, карабинов, летели ручные гранаты.

Спаренная установка ДШК расстреляла в упор «Юнкерс-87» иподожгла его. Но когда погнались за другим самолётом, кормовой стрелок очередью из скорострельного спаренного пулемёта МГ-81 перехлестнул «порше». Были убиты двое бойцов из расчёта и помощник водителя.

Уцелевшие зенитчики гнались за юнкерсом и продырявили его в нескольких местах. Бомбардировщик, не сумев взлететь, врезался в сугроб, где его всё же добила зенитная установка.

«Тридцатьчетвёрка» подожгла фосфорными снарядами ангар, в котором ремонтировались повреждённые самолёты. Начавшийся пожар выгнул и обрушил купол. Пламя корёжило алюминий, от сильного жара, искря, горела крыша, внутри взрывались боеприпасы.

Два массивных самолёта-разведчика «Фокке-Вульф-189» сдвойными фюзеляжами угодили под снаряды. И танкисты, и пехота ненавидели эти самолёты, получившие прозвище «рама». Они вынюхивали цели, наводили на них авиацию или корректировали огонь дальнобойных батарей.

Трёхтонные бронированные самолёты были недоступны для зениток, а пять пулемётов на каждом давали возможность отбиться от советских истребителей. Сейчас оба фокке-вульфа с двадцатиметровыми крыльями горели, разваливаясь на куски. Их пожирал собственный бензин из объёмистых баков.

Лейтенант Фёдор Тихонов увидел прямо перед собой «Юнкерс-87», выруливавший на взлётную полосу. Снаряд башенной «сорокапятки» пробил фюзеляж, разворотив метровую дыру. Самолёт упрямо продолжал бег, пока следующий фугасный снаряд не взорвался под кабиной пилота. Горел двигатель, из разбитой кабины выбирался кормовой стрелок.

— Не дай ему уйти, Федя! — кричал механик Панченко.

Пламя захлестнуло стрелка, он исчез в развороченной кабине, где трещали, разлетаясь в разные стороны, пулемётные патроны в контейнерах.

Этот полевой аэродром не был приспособлен для транспортной авиации, но необходимость заставила командование люфтваффе удлинить взлётную полосу для приёма и отправки в Сталинград трёхмоторных «транспортников» Ю-52. Около десятка громоздких юнкерсов с тридцатиметровыми крыльями стояли за ангарами.

Бой, разгоревшийся на аэродроме, не дал возможности семитонным самолётам взлететь. Их охраняли спаренная 20-миллиметровая зенитка и взвод аэродромной охраны. Кроме того, каждый «транспортник» имел бортовое вооружение: крупнокалиберный пулемёт и два скорострельных машингевера МГ-15.

Особенно важно было уничтожить эти тяжёлые «транспортники», доставлявшие в окружённый Сталинград боеприпасы и продовольствие. Оставшиеся танки и две пулемётные установки на грузовиках «порше» устремились к стоянке юнкерсов.

Комбат Шестаков понимал, что в горячке боя, неся потери, они едва не упустили самую важную цель, стоявшую в стороне. Снаряды трёхдюймовых орудий подожгли два «транспортника», ещё один лежал на брюхе, горел двигатель.

На «тридцатьчетвёрку» капитана Калугина спикировал Ю-87 с противотанковыми пушками в контейнерах. Экипаж капитана наводил орудие на один из транспортных самолётов, когда с высоты ста метров двигатель машины и верхний люк пробили кумулятивные снаряды.

Откинув второй люк, заряжающий пытался вытащить тяжело раненого капитана. Механик-водитель был убит, сквозь дым выбрался стрелок-радист. Вдвоём с заряжающим они вытащили тело ветерана. Калугин открыл глаза, лицо было обожжено, сломаны рёбра. Он что-то прошептал, видимо, прощаясь с ребятами, и умер здесь же, возле своей машины, которая уже горела.

Это была тяжёлая потеря для батальона, но бой продолжался. Юнкере, с его противотанковыми пушками, спикировал ещё раз, но лейтенант, командир зенитного взвода, сумел накрыть его спаренной трассой крупнокалиберных пуль из ДШК.

Самолёт получил повреждения и, выстилая полосу дыма, рывками ушёл прочь с места боя.

Перезарядив пулемёты, установка ударила по «транспортнику». Лейтенант сумел поджечь левый мотор и кабину. Оторвавшись на секунду от прицела, он увидел бежавших к их машине двух солдат из аэродромной охраны.

Оба бросили несколько гранат. Одна угодила в кузов, ещё две рванули под колёсами. «Порше» загорелся. Обоих солдат свалил пулемётной очередью Фёдор Тихонов, но почти весь расчёт зенитной установки погиб. Сумел выбраться лишь шофёр.

Снаряды кончались, и «тридцатьчетвёрки» таранили транспортные юнкерсы корпусами. Десантники посылали автоматные очереди в моторы, но эффект был слабый. Тогда несколько человек, помогая друг другу, взобрались на крылья. Выбив прикладами стекла, бросали в квадратные окна гранаты.

Павел Мельник, командир десантной роты, автоматной очередью разбил лобовое окно кабины, бросил две «лимонки». Но поджечь тяжёлый самолёт удалось лишь когда пробили бензобаки.

Уже горели или были смяты пять-шесть «транспортников», когда Савелий Голиков доложил комбату Шестакову:

— К аэродрому движется группа танков и штурмовых орудий. Надо уходить.

— Рановато, — отозвался капитан и выстрелом из орудия разнёс центральный мотор и кабину юнкерса.

Едва не погиб командир роты Савелий Голиков. Он следил в бинокль за приближавшейся колонной, высунувшись из люка. Крупнокалиберный пулемёт в верхней части фюзеляжа дал очередь. Старшего лейтенанта защитила крышка люка. Мелкие осколки разбили бинокль, впились в лицо и руки.

Комбат оглядел немногие оставшиеся танки и дал команду по рации:

— Отходим по той же дороге.

Федя Тихонов, разворачиваясь, всадил два снаряда в ближний транспортник и выругался с досады.

— Не успели всех гадов прикончить!

— Спасибо скажи, если сами ноги унесём, — немедленно отозвался механик Игнат Панченко. — Нас всего ничего осталось.

Пять «тридцатьчетвёрок», лёгкий танк Т-70 и чудом уцелевшая зенитная установка на грузовике «порше» уходили на скорости, торопясь выбраться из смыкающегося вокруг них кольца.

Вскоре пришлось оставить повреждённую «тридцатьчетвёрку», слив из неё горючее и забрав оставшиеся снаряды. Дважды налетали «юнкерсы» исумели подбить ещё одну машину. Им не дала разогнаться спаренная установка крупнокалиберных пулемётов ДШК, сбив один из пикировщиков и продырявив крылья другому.

Уцелевшие танкисты, десантники, множество раненых вплотную разместились на четырёх оставшихся танках и в кузове «порше».

Как спасения, ждали темноты. Уже в сумерках с ходу вступили в бой с тремя немецкими танками. Били со злостью, всаживая снаряды в упор. Два немецких танка и ещё одна «тридцатьчетвёрка» остались гореть в ночи.

Спустя сутки добрались до своей бригады. Спешно уносили раненых и обожжённых в санбат. Полковник, командир бригады, оглядел две оставшиеся «тридцатьчетвёрки», лёгкий Т-70 лейтенанта Феди Тихонова и грузовик «порше», исклёванный осколками.

Выслушал доклад комбата Шестакова, поблагодарил всех за службу. После короткого молчания сказал:

— Не думали, что ты из такой мясорубки выкрутишься. Молодец, комбат!

— А мы и не выкручивались, а с боем прорывались, — вызывающе ответил Андрей Шестаков.

Наверное, комбригу тон подчинённого не понравился. Но рядом стоял замполит, собрались офицеры.

— За аэродром особое спасибо. Всех представим к наградам.

Комбат молча козырнул в ответ и спросил:

— Про моих ничего не известно, которые на «скауте» раненых вывозили?

— Погибли они смертью храбрых… и медсестра Замятина тоже.

— Ясно.

Комбата Андрея Михайловича Шестакова, по слухам, представили к званию Героя. Что-то не получилось или передумали. Наградили орденом Красного Знамени и присвоили звание «майор». Наградили и остальных.

Федя Тихонов получил орден Красной Звезды и звание «старший лейтенант». Его механик-водитель Игнат Панченко был награждён скромной солдатской медалью «За боевые заслуги». Но больше всего сержант был доволен, что при переформировке он вместе со старшим лейтенантом получил новый танк Т-34, а Фёдор Тихонов стал командиром танкового взвода.

Пока стояли на переформировке, в Сталинграде наши войска окончательно добили армию фельдмаршала Паулюса и захватили 90 тысяч пленных. Майор Шестаков занял свою прежнюю должность командира батальона. Впереди была долгая тяжёлая война, но в окончательной победе Красной армии уже мало кто сомневался.

История рейда штурмового батальона Андрея Михайловича Шестакова была описана в нескольких газетах. Как водится, там в меру приврали. Старались избегать прозвища Снежный Лис, которое получил комбат Шестаков от немцев за свои смелые дерзкие удары. Рейд стал легендой не только батальона или бригады. О нём рассказывали новичкам бывалые танкисты во многих бригадах и корпусах.

А майор Шестаков продолжал воевать. Хотя в его батальоне осталось совсем немного тех бойцов и офицеров, с кем он громил той холодной зимой немецкие тылы, дальнобойные батареи, склады, уничтожил аэродром.

Удачи тебе, комбат! Доживи до победы…