15 февраля 1989 г. последний советский солдат покинул территорию Демократической республики Афганистан. Десятилетняя Афганская война закончилась…
Но и сейчас, по прошествии 30 лет, история этой войны покрыта белыми пятнами, одно из которых — участие в ней советских пограничников. Сам факт участия «зелёных фуражек» в той, ныне уже подзабытой войне, тщательно скрывался руководством Комитета государственной безопасности и лишь относительно недавно очевидцы тех событий стали делиться воспоминаниями.
В этой книге вы не встретите подробного исторического анализа и статистических выкладок, комментариев маститых политологов и видных политиков. Здесь только правда от лица солдат и офицеров, носивших зелёные фуражки и зелёные погоны. Стремясь защитить южные рубежи Советского Союза, руководство КГБ СССР отправило этих воинов за границу страны, поставив задачу не допустить расползания пожара с территории полыхавшего Афганистана. И эта задача была выполнена в полном объёме!
1.0 — создание
В оформлении обложки использована картина художника
предоставленная Центральным пограничным музеем ФСБ России
Книга, которую вы держите в руках, посвящена советским пограничникам, принимавшим участие в афганской кампании 1979–1989 годов. Долгое время информация об их участии в том вооруженном конфликте, оставалась за завесой секретности. Впрочем, как и многое, что было связано с пребыванием советской стороны в Афганистане.
Сам факт участия «зеленых фуражек» в той, ныне уже подзабытой войне тщательно скрывался руководством Комитета государственной безопасности, в состав которого в советские времена входили Пограничные войска. Лишь относительно недавно очевидцы тех, ныне далеких событий, стали делиться воспоминаниями.
Будучи корреспондентом журналов «Пограничник», «Ветеран границы», «Пограничник Содружества», газеты «Граница России», я свыше 20 лет собирал материалы для этой книги. Мне повезло стать одним из первых, с кем бывшие воины-пограничники делились воспоминаниями о тех огненных днях, что им довелось провести на земле Демократической Республики Афганистан. За годы работы удалось записать множество рассказов от первого лица, которые отличает отсутствие идеологического налета и пафосных штампов. Рассказчики делились тем, что пережили сами, давали собственные оценки происходивших событий, возможно не очень удобные для тех, кто хотел бы «подкорректировать» их воспоминания о той войне.
В этой книге вы не встретите подробного исторического анализа и статистических выкладок, комментариев маститых политологов и видных политиков. Здесь только правда от лица солдат, офицеров, носивших зеленые фуражки и зеленые погоны. Стремясь защитить южные рубежи
Советского Союза, руководство КГБ СССР отправило этих воинов за границу страны, поставив задачу не допустить расползания пожара с территории полыхавшего Афганистана. И эта задача была выполнена в полном объеме!
Сегодня многое изменилось. На земле Афганистана воюют и несут потери другие армии. Опасность радикального исламизма и терроризма выплеснулась на улицы крупных городов по всему миру. И мнение тех, кто когда-то навешивал непристойные ярлыки на советских воинов, возвращавшихся из Афганистана, ныне не сильно в почете. Напротив, неожиданно оказалось, что выполняя в ДРА так называемый «интернациональный долг», воины-афганцы, в том числе и пограничники — были первыми, кто вступил в бой с мировым злом, которое тогда, в восьмидесятые еще только набирало силу…
Большинству современных обывателей Афганистан представляется территорией, на которой всегда царит мрак и ужас непрекращающейся войны, в которую втянуты армии чуть ли не половины земного шара. Однако были времена, когда эта демократическая республика была спокойной страной Среднего Востока, в которой почти ничего не происходило. Однако под покровом внешнего спокойствия уже бурлили процессы, выплеснувшиеся в один из самых затяжных вооруженных конфликтов современной истории.
«Большая игра». Так английский писатель Редьярд Киплинг назвал противостояние между Российской и Британской империями, развивавшееся в ходе раздела сфер влияния в Южной и Центральной Азии. Многочисленные войны и пограничные конфликты, происходившие во время этой борьбы, не только перекроили существовавшие прежде границы, но и определили современный облик ряда государств региона.
Афганское государство появилось в 1747 году. Считается, что у истоков его основания стоял Ахмад Садозай-хан, из пуштунского племени Абдали, который был избран предводителем всех афганцев на Лойя Жирге (традиционно афганское собрание представителей народностей, принимающее решение большинством голосов в открытом голосовании). Своей столицей он избрал город Кандагар.
Опираясь на пуштунские племена, Ахмад Садозай-хан подчинил себе внутренние области современного Афганистана, распространив свою власть на провинции Герат, Кабул и северные регионы Балх и левобережья Амударьи, после чего столица державы была перенесена в город Кабул. Государство носило название Дурранийская империя, которая просуществовало до 1818 года. Затем, в результате борьбы за власть феодальных группировок, государство распалось на ряд самостоятельных эмиратов: Гератский, Кандагарский, Кабульский, Пешаварский. По своему политическому устройству афганские эмираты представляли собой феодальные деспотии.
Наиболее сильным считался Кабульский эмират, удачно расположенный на основных торговых путях между Индией и Средней Азией. Кроме того, находясь в центре других эмиратов, он был лучше защищен от нападений внешних врагов.
В 1875 году Фридрих Энгельс в своей статье «Афганистан» написал: «Афганцы — храбрый, свободолюбивый и энергичный народ…Война для них является развлечением и отдыхом от однообразных занятий и хозяйственных дел. Только их неукротимая ненависть к государственной власти и любовь к личной независимости мешают им стать могущественной нацией, но именно эта стихийность и непостоянство поведения превращает их в опасных соседей, поддающихся влиянию минутных настроений и легко увлекаемых политическими интригами, которые искусно возбуждают их страсти».
Эти особенности афганского менталитета в полной мере довелось узнать как соседям Афганистана, так и его завоевателям, в частности англичанам. Так называемые афганские войны происходили в 1838–1842 гг., в 1878–1880 и в 1919. При этом каждый раз колонизаторы получали достойный отпор и терпели поражение.
В XIX веке, стремясь использовать афганские земли в качестве плацдарма для колониальной экспансии в Среднюю Азию, Великобритания дважды пыталась оккупировать Афганистан и присоединить его к своим владениям в Индии.
Первая попытка состоялась в 1838–1842 годах, когда английские войска захватили города Кандагар, Газни и Кабул. В 1839 году в Афганистан вошла тридцатитысячная армия, под командованием генералов Уильяма Макноттена и Джона Кина. Задача заключалась в том, чтобы предотвратить набеги с территории Афганистана на британские владения в Индии. На войну британцы отправились с семьями и слугами. Им удалось захватить Кабул и даже пленить эмира Дост Мухаммеда.
В ответ на это, в стране развернулась антибританская народная война. Войска захватчиков были рассеяны. Из всей армии до Джелалабада удалось добраться лишь одному счастливчику — доктору Брайдону. Английский посол Александр Бернс был разорван на куски толпой в Кабуле. Предпринятая в 1842 году карательная экспедиция закончилась для англичан окончательным разгромом.
Вновь британцы появились в Афганистане после соглашения 1857 года, согласно которому афганский эмир Дост Мухаммед, в обмен на британские субсидии, вновь разрешил английским резидентам появляться в городах Афганистана. Вскоре последовала вторая афганская война, в ходе которой Афганистан, хоть и сохранил самостоятельность во внутренних делах, но утратил независимость во внешней политике.
В 1879 году англо-афганская война возобновилась. Кабульский эмир Якуб-хан в мае 1879 года был вынужден подписать с англичанами договор, по которому Кабульский эмират, а фактически весь Афганистан становился зависимым от Великобритании. Под силой натиска и возмущения населения вспыхнула народная антианглийская война. В 1880 году объединенные афганские отряды разбили (вблизи Кандагара) английскую бригаду и осадили захваченный англичанами Кабул.
Такой поворот событий заставил Великобританию отказаться от оккупации Афганистана. Чтобы узаконить насильственное отторжение афганских земель, Великобритания, в 1893 году направила в Кабул миссию М. Дюранда — секретаря по иностранным делам Британской Индии. Используя подкуп влиятельных вождей и знати, принудил эмира Кабула Абдурахман-хана подписать договор о новой индо-афганской границе, получившей впоследствии название «линия Дюранда» (сегодня это афгано-пакистанская граница).
Договор закрепил господство англичан над обширной территорией, заселенной пуштунскими племенами, и разделил их на две части, вследствие чего около шести миллионов афганцев оказались искусственно оторванными от своей родины. Такое положение сохраняется и поныне. Многие племена полностью игнорировали и до сих пор игнорируют границу. Примечательно, что ни одно афганское правительство до сих пор не признает «линию Дюранда» в качестве законной границы. Это является причиной периодических осложнений афгано-пакистанских отношений.
Кроме того, согласно кабальным договорам 1879 и 1893 гг., Великобритания указывала афганцам — с кем им дружить, а с кем — нет. В частности, не следовало дружить с Российской империей, которая к тому времени вплотную придвинулась к северным рубежам Афганистана. В прямые конфронтации с русскими англичане не вступали, натравливая на них различные афганские племена.
В начале XX века началась третья афганская война. В феврале 1919 года эмир Аманулла-хан (1892–1960 гг.) собрал в одной из мечетей своих сторонников и вынув из ножен саблю, провозгласил освободительную войну против Великобритании, заодно провозгласив себя королем. А тем, кто был с этим не согласен, новоиспеченный король пообещал отрубить голову. В ответ на это Англия объявила войну, однако встретили упорное сопротивление. Третья война не продлилась долго — ослабленная Первой мировой войной, Британская империя была уже не способна удержать очередные мятежные колонии.
Положение колонизаторов осложнилось и тем, что в Индии начался подъем освободительного движения и действиями Красной Армии против английских интервентов после Октябрьской революции в Средней Азии. Все эти обстоятельства заставили англичан отказаться от продолжения войны и заключить в августе 1919 году предварительный мирный договор с Афганистаном, а в 1921 году окончательно признать полную независимость и установления с ними дипломатических отношений. В октябре 1921 года Великобритания была вынуждена признать независимость Афганистана.
Именно тогда в афганской партии появился новый (хотя, по большому счету, игрок был всем хорошо знаком). Слово «шурави», что в переводе означает «советский», впервые прозвучало в Афганистане вовсе не в 1979 году, когда на территорию ДРА (Демократическая Республика Афганистан) был введен ограниченный контингент, а в далеком 1919 году!
Советская сторона, являвшаяся в годы Гражданской войны жертвой агрессии со стороны стран Антанты, увидела в Афганистане отличного союзника в деле противостояния с Британской империей. Поэтому 27 марта 1919 г. Советская Россия первой признала независимость Афганистана. Взаимное сотрудничество было выгодно и афганской стороне. 8 мая 1920 года Афганистан обратился к РСФСР с просьбой об оказании всесторонней (в том числе военной) помощи, а также с предложением заключить военный союз и торговый договор.
14 августа 1920 года в Кабул был доставлен дар Советского правительства — радиостанция, вместе с которой прибыл специальный технический отряд. Вскоре 8 афганцев были направлены на специальные курсы по связи для обучения в Ташкенте и прохождения практики в Самарканде и Ашхабаде. Это была первая группа афганских военнослужащих, обучавшихся в Советской России.
В результате успешных переговоров 13 сентября 1920 года в Кабуле советский представитель Я.З.Суриц и афганский министр иностранных дел Махмуд Тарзи парафировали текст советско-афганского договора о дружбе. Была также достигнута договоренность о том, что Советская Россия безвозмездно предоставит Афганистану 1 млн. рублей золотом и передаст большое количество вооружения, в том числе — 5 тыс. винтовок с необходимым запасом патронов и 12 самолетов. Для подготовки афганских летчиков, в Афганистане предусматривалось создание авиационной школы. В рамках сотрудничество планировалось строительство завода по изготовлению бездымного пороха и поставка оборудования для телеграфной линии Кушка — Герат — Кандагар — Кабул. Предусматривалось, что в Афганистан будут направлены технические и другие специалистов.
Великобритания была чрезвычайно встревожена усилением позиций Советской России в Центральной Азии. В начале января 1921 года она направила в Кабул миссию чрезвычайного уполномоченного Великобритании Генри Доббса. Тот выдвинул условие — если Афганистан аннулирует уже парафированный советско-афганский договор, вышлет из Кабула советского посла и других лиц, неугодных Англии, а последующие переговоры с другими странами будет вести через посредство британского правительства, то Англия окажет Афганистану военную помощь. В качестве дара планировалось передать 20 тыс. винтовок, 20 полевых батарей, вооружение для 20 пулеметных рот. Также империя обязывалась в течение 25 лет выплатить 40 млн. рупий, обещанных в свое время эмиру Хабибулле за соблюдение Афганистаном нейтралитета в Первой мировой войне.
Однако, эти попытки английских представителей склонить афганцев на свою сторону успеха не имели. Требования Г. Доббса были решительно отклонены. 28 февраля 1921 года состоялось подписание договора между РСФСР и Афганистаном. ВЦИК РСФСР ратифицировал договор 20 апреля 1921 года, а эмир Аманулла-хан, преодолев сопротивление внутренней оппозиции, ратифицировал его 14 августа 1921 года. Примечательно, что тот договор был бессрочным.
Аманулла-хан уделял особое внимание развитию военно-воздушных сил. Он вел переговоры с рядом государств, где уже имелись свои ВВС силы. В 1921 году три офицера сухопутных войск — Мухаммад Хасан, Мухаммад Хашем и Гулям Дастагир, даже были направлены в Италию на учебу в летную школу. Однако, именно Советская Россия поставила на крыло афганскую авиацию. Согласно договору о дружбе, под руководством советских инструкторов в Афганистане была создана собственная школа летчиков, для чего в Кабул из Термеза прибыла группа из 25 советских специалистов — летчиков и техников.
Кроме того, выполняя свои обязательства, Россия безвозмездно передала Афганистану и 12 самолетов. Первое звено из трех самолетов («Сопвич», «Ньюпор-24» и «Фарман»), предназначенных для Афганистана, к сентябрю 1921 года уже было переброшено в пограничный город Термез. Однако при ведении разведки «Фарман» был сбит басмачами, поэтому в Афганистан попало только два самолета. Это случилось 21 сентября 1921 г. — день, который можно считать днем рождения афганской авиации. А первым инструктором в кабульской летной школе стал советский летчик Иван Григорьевич Чучин.
Такое усиление взаимоотношений Советского государства и Афганистана встретили жесткое сопротивление Великобритании. В декабре 1923 года Англия в неофициальной форме предъявила Афганистану ультиматум — порвать дипломатические отношения с Советской Россией, грозя в случае отказа начать новую войну. Афганистан категорически отклонил необоснованные требования британской стороны.
В те годы еще не существовало термина «цветная революция». Однако, организовывать подобные события, для свержения неугодных правительств, британцы умели во все времена. Неудивительно, что в 1924 году в Афганистане вспыхнул антиправительственный мятеж. Англичане снабжали мятежников оружием и деньгами, а с другой стороны не пропустили через территорию Индии оружие и снаряжение для афганской армии, закупленное Афганистаном в Италии и Германии. Для поддержки афганского руководства Советский Союз разрешил транзит вооружения из Европы в Афганистан через свою территорию. В критический момент осени 1924 года, когда мятежники подошли к Кабулу на 80 километров, советское правительство передало Афганистану самолеты и вооружение. Советские летчики на боевых аэропланах «Де Хэвилленд» (Р -1) совершили перелет через Гиндукуш. Даже сегодня перелет через этот горный кряж, один из отрогов Памира, где отдельные горы достигают 7 тыс. метров над уровнем моря, не представляется простым. А для «этажерок» тех времен, он и вовсе был фантастическим!
Попав в Афганистан, советские пилоты способствовали разгрому мятежников. В боях участвовало 11 советских пилотов и техников. 6 октября ими были совершены боевые вылеты в район Зурмаха. Правда, активные боевые действия быстро истощили привезенный запас горючего и боеприпасов. А поскольку материальная база афганских ВВС отсутствовала, пришлось ждать из России вьючный караван, который прибыл только через неделю. Получив снабжение, 14 октября красные военлеты нанесли бомбовые удары по базам повстанцев в районе Хоста и Надрала. Англия заявила протест по поводу принятия Амануллой помощи от советской стороны, но он был оставлен без внимания.
В дальнейшем советская сторона продолжила обучение афганской армии, в том числе — ВВС. В соответствии с соглашением от 15 июня 1925 года афганской стороне было передано несколько самолетов, в 1925–1926 годах группа афганцев обучалась в советских военно-учебных заведениях, а советские военные авиационные специалисты помогали в Афганистане в организации боевой учебы афганских летно-технических кадров и в эксплуатации авиационной техники. В 1926 году в составе ВВС Афганистана насчитывалось 400 офицеров и солдат.
Кроме того, в 1924–1925 годах при технической помощи Советского Союза была построена телеграфная линия на железных опорах, соединившая Кушку, Герат, Кандагар и Кабул. А 28 ноября 1927 года между СССР и Афганистаном было подписано соглашение об установлении регулярного воздушного почтовопассажирского сообщения между Ташкентом и Кабулом.
В 1926 году Аманулла-хан заключил договор о нейтралитете и взаимном ненападении с СССР. В 1927–1928 годах посетил Индию, Египет, Италию, Францию, Великобританию, Германию, СССР, Турцию, Иран. В 1928 году с дружественным визитом он посетил СССР, заключив советско-афганский договор о нейтралитете и взаимопомощи. Его сопровождали нарком иностранных дел Г. В. Чичерин и нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов.
После возвращения в Афганистан, в августе 1928 года, Аманулла с еще большей настойчивостью продолжал осуществление своего замысла — иметь хорошо обученную, вооруженную современным оружием регулярную армию из восьми дивизий. Был принят закон о всеобщей воинской повинности. В соответствии с ним, военную службу должны были проходить все мужчины, достигнувшие 17 лет, срок службы увеличивался до трех лет, запрещался откуп от службы. При этом Аманулла опрометчиво сократил армию с 98 тыс. в 1920 году до 10 тыс. в 1928 году.
Благодаря поддержке советской стороны Аманулла-хан решился на проведение широкомасштабных реформ. Стремясь вывести страну из средневековья, афганский лидер был весьма смелым реформатором, в короткий срок осуществившим 64 реформы в различных областях.
Король, Аманулла-хан провел ряд прогрессивных преобразований. Было запрещено рабство, провозглашены неприкосновенность собственности жилища, равенство перед законом и другие гражданские права. Но нововведения не получили поддержки широких слоев населения. Реформы Амануллы-хана способствовали развитию национальной экономики и культуры, укреплению национальной независимости государства. К сожалению, процесс широкой реформации общества, делавшего первые шаги в направлении перехода от феодализма к системе буржуазных отношений, так и не был им завершен.
Полугодовой вояж руководителя Афганистана по зарубежным странам не прошел бесследно. За время отсутствия Амануллы противники эмира сумели собрать большое число сторонников. Многие из них решили, что Аманулла-хан бежал из страны. Нередко под знамена мятежников переходили целые полки.
Начавшееся восстание возглавил бывший командир взвода гвардии эмира Бачаи-Сакао. Он происходил из таджикских дехкан. Будучи «сыном водоноса», Бачаи-Сакао решил поднять свой престиж и провозгласил себя эмиром Хабибулло. Примечательно, что из 8 членов его правительства, захватившего власть, четверо, включая самого эмира, были неграмотны. За 9 месяцев своего правления Хабибулло отменил все реформы эмира Амануллы.
В результате боевых действий повстанцы под командованием Хабибулло одолели правительственные войска и 17 января 1929 года заняли Кабул. К счастью, советские инструкторы были эвакуированы из Афганистана, поскольку, как водится на востоке, после перехода власти в столице началась резня, которая быстро перекинулась и на остальную территорию страны.
Массовые убийства носили не только племенной признак (победившие пуштуны резали хазарейцев), но и религиозный. Исламские фундаменталисты выступали против светского образования, фабрик, радио и других новшеств, развращающих, по их мнению, душу правоверного мусульманина (все это живо напоминает взятие спустя 60 лет все того же Кабула талибами).
Из страны начался поток беженцев, которые устремились в советскую Среднюю Азию. В их число входили десятки тысяч узбекских, таджикских, туркменских дехкан, в свое время бежавших за границу от большевиков. Как всегда это бывает, в потоке беженцев в СССР попало множество любителей легкой наживы и врагов советской власти. В то время их называли басмачами (басмач — от тюрк, «басмак» — нападать, налетать).
Появление большого числа басмачей не замедлило отразиться на обстановке в советской Средней Азии. 10 марта 1929 разведотдел САВО года сообщал в Москву: «Вслед за захватом власти в Афганистане Хабибуллой отмечается резкое повышение активности басмашаек, учащаются случаи перехода на нашу территорию… Узбеки — бывшие басмачи принимали активное участие в совершении переворота и привлекаются к охране границ… Хабибулла установил контакты с эмиром бухарским и Ибрагим-беком, обещал оказать содействие в походе на Бухару…Развернувшиеся в Афганистане события, развязывая силы басмаческой эмигрантщины, создают угрозу спокойствию на нашей границе…»
Советское руководство не собиралось мириться с приходом к власти в соседнем государстве реакционных сил. В феврале 1929 года им была установлена связь с Амануллой-ханом, который с группой соратников находился в районе Кандагара. Там свергнутый правитель пытался организовать силы для похода на Кабул.
Вскоре в ЦК ВКП (б) обратился генеральный консул Афганистана в Ташкенте Гулям-Набихан. Он просил разрешить формирование на советской территории отряда из покинувших страну сторонников Амануллы. Предполагалось, что отряд должен совершить глубокий рейд по территории Афганистана и помочь основным силам свергнутого Амануллы-хана вернуть Кабул.
Москва немедленно откликнулась на просьбу о помощи. В одном из докладов отмечалось: «…афганцы хорошо умеют стрелять, но почти не разбираются в устройстве русских винтовок и, чтобы перезарядить их, бьют по затвору камнем. О более сложном вооружении умолчим». Поэтому было решено пулеметные и орудийные расчеты укомплектовать красноармейцами.
Поначалу отряд, призванный помочь Аманулле, не превышал трехсот человек и был оснащен 12 станковыми и 12 ручными пулеметами, 4 горными орудиями и подвижной радиостанцией. Все красные военспецы получили азиатские имена, которыми должны были называться в присутствии афганцев. Командиром назначили «кавказского турка Рагиб-бея». Другой его позывной звучал как «Витмар». Под этими псевдонимами скрывался краском Виталий Маркович Примаков. Участник штурма Зимнего дворца, Герой Гражданской войны, атаман Червонного казачества Украины, кавалер двух орденов Красного Знамени, Примаков, начиная с 1927 года, занимал пост советский военный атташе в Афганистане. Он, как никто другой, знал предстоящий театр боевых действий.
Под руководством Примакова было проведена интенсивная боевая подготовка и доукомплектование. В отряд вошли как афганцы, так и советские бойцы, в основном — из 81-го кавалерийского и 1-го горнострелкового полков, а также 7-го конно-горноартиллерийского дивизиона РККА. 10 апреля 1929 года отряд был полностью подготовлен к выступлению.
Утром 14 апреля советский отряд перешел границу с Афганистаном. На рассвете разведчики сняли афганскую заставу на южном берегу Амударьи и двинулись на юг. На следующий день отряд достиг города Келиф. Его гарнизон был настроен воинственно, но после первых же пушечных выстрелов и пулеметных очередей сложил оружие.
Советское правительство предпринимало различные конспиративные меры, дабы не возникло осложнений дипломатического характера. Однако сразу после взятия Келифа стало широко известно о появлении в Афганистане переодетых бойцов Красной Армии. 17 апреля 1929 года губернатор провинции из Мазари-Шариф заявил протест по поводу появления советско-афганского отряда и занятия им ряда приграничных населенных пунктов. В ответ советский генеральный консул выступил с решительным опровержением информации о советском вмешательстве в дела Афганистана.
22 апреля 1929 года отряд подошел к Мазари-Шарифу. Ранним утром передовые подразделения вошли на окраину города. Завязался жестокий бой, который продолжался весь день. Превосходящие силы обороняющихся не устояли перед пулеметным огнем и из Мазари-Шариф в Ташкент отправилась радиограмма о взятии города. Из штаба САВО в Москву сообщили: «Мазар занят отрядом Витмара».
Несмотря на успешное начало операции, советская сторона обеспокоились за ее исход, т. к. с первых дней пришлось столкнуться с враждебностью населения. При подготовке вторжения Гулям Наби-хан уверял, что «на территории Афганистана к отряду присоединятся тысячи сторонников». На деле оказалось, что местные жители придерживались средневековых ценностей и не желали возвращения демократических властей. Через день после взятия Мазари-Шарифа, гарнизон располагавшейся неподалеку крепости Дейдади, при поддержке племенных ополчений предпринял попытку выбить советско-афганский отряд из этого главного города северного Афганистана.
Плохо вооруженные афганские солдаты и ополченцы с религиозными песнопениями двинулись под пулеметный и орудийный огонь. Противник атаковал строем, на ровной местности. Красноармейцы косили цепи наступавших из пулеметов, которые были настолько густыми, что обороняющихся от поражения спасало только превосходство в плотности огня. Очень скоро начала сказываться нехватка боеприпасов. По радио была запрошена помощь. На выручку был отправлен эскадрон с пулеметами, однако он напоролся на засаду и был вынужден отойти на советскую территорию. Только 26 апреля самолеты доставили в Мазари-Шариф 10 пулеметов и 200 снарядов.
Тем временем ситуация осложнялась. После нескольких неудачных попыток штурма города мятежники, прибегли к проверенному веками способу: перекрыли арыки, по которым в город поступала вода. В менее дисциплинированной афганской части отряда начался ропот. Оказавшись перед угрозой разгрома, Витмар отправил в Ташкент новое донесение: «Окончательное решение задачи лежит в овладении Дейдади и Балхом. Живой силы для этого нет. Необходима техника. Вопрос был бы решен, при наличии 200 газовых гранат к орудиям. Кроме того, необходим более маневренный отряд (эскадрон)…».
К этому времени в штабе САВО приняли решение открыто помочь осажденным. 6 мая авиация САВО несколько раз штурмовала боевые порядки противника. А днем раньше через границу переправился отряд из 400 красноармейцев при 6 орудиях и 8 пулеметах, под руководством Зелим-хана. Кто скрывался под этим псевдонимом, до сих пор неизвестно. Возможно, это был краском Иван Петров. До рейда он был командиром 8-й кавбригады САВО.
После двухдневного форсированного марша, эскадрон вышел к Мазари-Шарифу. Во взаимодействии с осажденными, он заставил мятежников отступить в крепость. 8 мая после бомбардировки с воздуха и артиллерийского обстрела гарнизон Дейдади покинул цитадель. Победителям достались немалые трофеи: 50 орудий, 20 пулеметов, много стрелкового оружия и боеприпасов. Объединенный и значительно усиленный советско-афганский отряд остановился на двухдневный отдых, а потом двинулся дальше на юг.
Разгромив группировку противника у Мазари-Шарифа, отряд Витмара-Примакова продолжил путь на Кабул. На этом пути появилась новая угроза — с востока двигалась трехтысячная группировка басмачей. Его возглавлял один из самих одиозных бандглаварей того времени — курбаши (вожак) Ибрагим-бек. Этот бой взводный командир Абдулла Валишев, описывал так: «По отработанной схеме восемь орудий поставили на главное направление, по два станковых пулемета в 200 метрах от дороги. С приближением басмачей на 500 метров орудия открыли частый огонь: три из них били в голову колонны, три — в хвост, а два — в середину. Заработали и спрятанные пулеметы. Противник бросился врассыпную. Конники лихо орудовали клинками и даже пиками. Через полчаса после начала боя дозор обнаружил еще 1500 басмачей, прискакавших на сей раз с запада. Ими командовал Сеид Хусейн, военный советник Бачаи Сакао (в других источниках его называют военным министром). Два часа длился страшный бой… Басмачи отчаянно сопротивлялись. Выиграть бой помогла военная смекалка Ивана Петрова. По его распоряжению к противнику отправили трех пленных, захваченных у бека, чтобы сообщить главарю второй банды о результатах предыдущего боя: 2500 — убито, 176 — в плену и лишь трем сотням вояк удалось спастись бегством. Предупреждение подействовало и басмачи сложили оружие. Конечно, если бы оба отряда басмачей появились одновременно с противоположных сторон, то, имея 10—12-кратное превосходство в живой силе, они смогли бы смять наш отряд».
Развивая наступление, советско-афганские силы 12 мая овладели городом Балх, на следующий день — крупным центром Ташкурган. Отсюда открывалась прямая дорога на Кабул. Напуганный приближением отряда Витмара, эмир Хабибулло стягивал против него свои лучшие силы.
В это время самого Витмара-Примакова внезапно отозвали в СССР, 18 мая он на специальном самолете вылетел в Ташкент. Командование отрядом принял Али Авзаль-хан (псевдоним Александра Ивановича Черепанова). Черепанов служил в Красной Армии со дня ее создания, в Гражданскую войну вырос до командира бригады. Под начальством нового командира, отряд продолжал упорно продвигаться вглубь Афганистана. 23 мая пришло известие о том, что силы эмира Хабибулло сумели зайти в тыл и внезапно овладели Ташкурганом, перерезав тем самым пути снабжения советско-афганского отряда. Узнав известие об окружении, афганская часть отряда принялась паниковать. Гулям Наби-хан и его чиновники, которые должны были сформировать новое кабульское правительство, бежали к советской границе. Без них не имело смысла брать Кабул.
Черепанов принял решение развернуться и вновь двигаться к Ташкургану. Утром 25 мая после артиллерийской подготовки, сопровождаемой авианалетом с аэродрома САВО, красноармейцы ворвались в город. Бои продолжались двое суток. В ходе его были израсходованы почти все снаряды. Неприхотливые русские горные трехдюймовки разогрелись от интенсивной стрельбы настолько, что у двух из них вырвало стволы, а в стволах «максимов» вода превратилась в пар. Два орудия и несколько пулеметов вышли из строя, не выдержав интенсивной стрельбы. Город трижды переходил из руки в руки, но в итоге мятежники были вынуждены отступить.
Победа досталась советско-афганскому отряду большой ценой — погибло 10 командиров и красноармейцев, еще 30 было ранено. В рядах союзников — афганцев было убито 74 человека, ранено — 117.
Вскоре поступила радиограмма, что двигавшиеся с юга из Кандагара на Кабул сторонники Амануллы, потерпели поражение. Теперь, учитывая условиях враждебного отношения со стороны местного населения, в продолжении операции не было смысла. 28 мая 1929 года штаб САВО отдал приказ отряду о возвращении на родину. В течение нескольких дней этот приказ был выполнен.
По результатам операции более 300 ее участников были награждены орденом Красного Знамени, а остальные — ценными подарками. В документах воинских частей она значилась как «операция по ликвидации бандитизма в южном Туркестане». Какие-либо другие упоминания о ходе ее проведения были засекречены.
Укрепление реакционного правительства, засевшего в Кабуле, привело к обострению на границах советской Средней Азии. Многочисленные басмаческие банды, действовавшие в советском приграничье, обосновались на афганской стороне. Там они набирались сил, получали снабжение от британских спецслужб и зализывали раны, полученные в боях с советскими пограничниками и частями РККА.
В связи с этим, в штабе САВО разрабатывались новые планы по борьбе с режимом Бачаи-Сакао (эмира Хабибуллы). Один из вариантов предусматривал возвращение к власти Амануллы при сохранении независимости Афганистана, другой — создание на севере страны отдельной республики с дальнейшим присоединением ее к Советскому Союзу. Реализации этих планов помешало изменение политической ситуации. В октябре 1929 года (через 9 месяцев правления) эмир Хабибулла был свергнут бывшим военным министром правительства Амануллы-хана — Мухаммадом Надир-Ханом. Тот объявил себя королем и создал новую династию, правившую в Афганистане до 1973 года.
Новые власти не возражали против того, чтобы советские власти очистили север Афганистана от басмаческих банд, сильно донимавших местное население.
В конце июня 1930 года советские войска вновь вошли на территорию Афганистана. Это были части сводной кавалерийской бригады под командованием Якова Мелькумова, перед которыми была поставлена задача — выявить и уничтожить гнезда басмачей на афганской территории, лишить их экономической базы, истребить кадры. Видные курбаши Ибрагим-бек и Утаи-бек, были предупреждены о приближении Красной Армии своими агентами в приграничье. Они отказались принять в бой и бежали и ушли в горы. В отчете о ходе операции значилось: «Нашим частям не пришлось встретить организованного сопротивления. Они ликвидировали отдельные шайки до 30–40 джигитов, отдельных басмачей, эмигрантов и их активных пособников. Всего было уничтожено 839 человек, среди них глава религиозной секты, идейный вдохновитель басмачества Пир Ишан, курбаши Ишан Палван, Домулло Донахан. Взорвано до 17 тысяч патронов, взято до 40 винтовок, сожжен весь эмигрантский хлеб, частично угнан и уничтожен скот. Сожжены и разрушены кишлаки Актепе, Алиабад, а также другие кишлаки и кибитки в долине реки Кундуз-Дарья на протяжении 35 км. При этом населенным пунктам, занятым местными афганцами, урон не наносился. Командиры частей строго следили, чтобы в ходе операции не причинялось вреда хозяйству и имуществу коренных жителей, не затрагивались их национальные и религиозные чувства. Местное афганское население отнеслось к Красной Армии хорошо, выделяло проводников, предоставляло за оплату продовольствие и фураж. Наши потери: утонул при переправе 1 красноармеец, ранены 1 красноармеец и 1 комвзвода».
По сообщениям командиров, многие красноармейцы, особенно артиллеристы, были даже разочарованы походом, так как им не довелось пострелять.
Цели операции были достигнуты, активность басмачей в приграничных районах снизилась, уменьшилась угроза нарушения спокойной мирной жизни народам среднеазиатских республик Советского Союза.
Дальнейшая судьба Афганистана сложилась довольно печально. Первый король Афганистана — реформатор Аманулла-хан, который так и не был понят своим народом, отрекся от престола и окончательно покинул Афганистан. Вместе с родственниками, захватив изрядную сумму государственных средств в иностранной валюте, золото, драгоценности, он бежал в Индию, а оттуда выехал на Запад. Умер Аманулла-хан в Швейцарии в 1960 году. Похоронен в одной из мечетей Джелалабада, где покоятся его отец и жена. Ибрагим-бек был захвачен в 23 июня 1931 года отрядом краскома Мукума Султанова и расстрелян.
Краском Александр Иванович Черепанов, воевавший у Таш-кургана под псевдонимом Али Авзаль, в 1938–1939 годы, воевал на КВЖД, выполнял особое задание Разведупра Красной Армии в Китае, а в 1941 командовал 23-й армией, что обороняла Ленинград на Карельском перешейке. Закончил военную карьеру главным советником Болгарской народной армии. Краском Иван Петров (Зелим-хан) с 1937 года возглавлял Ташкентское пехотное училище, в Великую Отечественную командовал армиями и фронтами, став генералом армии и Героем Советского Союза. Виталий Маркович Примаков (Рагиб-бей). В 1931–1933 командовал корпусом. Стал автором книги «Афганистан в огне». В 1933–1935 занял должность заместителя командующего Северо-Кавказским военным округом, был заместителем инспектора высших военно-учебных заведений. С 1935 находился на должности зам. командующего Ленинградским военным округом. 14 августа 1936 Примаков был арестован. Признал себя виновным в участии в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре. В 1937 году был расстрелян. В 1957 Примаков был реабилитирован.
В послевоенные годы отношения между Советским Союзом и Афганистаном активизировались. В 1946 году было подписано соглашение по пограничным вопросам, 1950 году о товарообороте и платежам. В декабре 1955 года в Кабул прибыла с визитом советская правительственная делегация, которая после подписания документов выразила готовность предоставления Афганистану на развитие экономики на льготных условиях, кредитов в размере 100 миллионов долларов.
С 1957 года Советский Союз начал оказывать помощь в геолого-разведочных работах, строится автотрасса Кушка — Герат — Кандагар протяженностью 680 км. Из существующих к (1978 г.) 2800 км дорог, имевших асфальтобетонное покрытие с помощью СССР построено более 1500 км дорог. Особая страница — сооружение тоннеля «Саланг» в 1954–1964 гг. Это дорога с тоннелем 2676 м пробитым сквозь горный хребет Гиндукуш на высоте 3356 метров, соединила Кабул с северными провинциями страны.
Возможно, активизация политики СССР в центральноазиатском регионе, оказало влияние на внутренние афганские политические процессы. В начале 50-х годов главную, организующую роль в политической жизни Афганистана стала играть интеллигенция разнообразного идеологического течения, в том числе и марксистского толка. 1 января 1965 года была создана народно-демократическая партия Афганистана (НДПА). Генеральным секретарем ЦК НДПА избирается Нур Мухаммед Тараки, а его заместителем Бабрак Кармаль. Идейно-политической основой партии являлся марксизм-ленинизм, а генеральная линия определяла построение общества свободного от эксплуатации человека человеком. Однако борьба за лидерство привела к глубокому расколу в партии. Кармаль сформировал фракцию «Парчам» (Знамя), а Тараки фракцию «Хальк» (Народ).
В это же время в Афганистане организуются новые формы движения исламского фундаментализма, такие как «Мусульманская молодежь», заявившая о себе как крайне реакционная сила.
Советский Союз активно поддерживал нового потенциального союзника. С 1972 года в Афганистан командировались советские офицеры в качестве военных консультантов и специалистов до 100 человек.
17 июля 1973 года премьер-министр Мухаммед Дауд — двоюродный брат короля Закир Шаха, не имевший право наследования, в отсутствие короля силами армии совершил государственный переворот и провозгласил в стране республиканский режим, став первым в истории Афганистана президентом.
Однако пришедшее правительство к власти придерживалось проманорхического курса, что способствовало активизации как НДПА, так и исламских фундаменталистских организаций; это привело впоследствии к событиям апреля 1978 года — к так называемой Саурской (Апрельской революции).
27 апреля 1978 года в Афганистане под руководством группы офицеров — членов НДПА произошла, как было объявлено всему миру революция.
Страну провозгласили демократической республикой. Правительство возглавил Нур Мухаммед Тараки, первым заместителем становится Бабрак Кармаль. Первым заместителем премьер-министра и министром иностранных дел назначают Хафизуллу Амина. 29 апреля Демократическую Республику Афганистан признал СССР, а затем и США.
29 мая была оглашена программа «Основные направления революционных задач». На ее основе начались преобразования, но афганские революционеры повели их максимали-стическим курсом, они выдвинули задачу радикальных социалистических преобразований, для которых не было никаких подготовленных платформ и условий. В стране с родоплеменными, религиозными устоями, да и сама партия была слабой с точки зрения организационной, идейной без сильной социальной базы и к тому же с противоречиями между фракциями «Хальк» и «Парчам».
Сразу после революции, по просьбе афганского руководства, из СССР срочно командировали различных специалистов для работы в качестве советников.
К концу 1978 года при содействии Советского Союза советскими специалистами строились 130 объектов, из которых 72 было уже введено в эксплуатацию. В это число входили: ГЭС «Ноглу» (100 тыс. кВт); Авторемонтный завод «Джангалак» в Кабуле; Джелалабадский ирригационный комплекс — крупнейший и не имевший себе равных в развивавшихся странах Азии, Африки и Латинской Америки; речной порт «Шерхан» на Амударье; завод азотных удобрений в городе Мазари-Шариф, мощностью 105 тыс. тонн карбамидов в год; два газопровода и нефте-бензопроводы — 4 единицы, которые протянулись из севера Афганистана с порта Хайратон до Кабула, с производительностью более 4 млрд. куб. м. газа в год. (Термез — Таш-курган — Пули-Хумри — Саланг — Чарикар — Баграм — Кабул; газопровод Балх — Газни; Кабульский хлебокомбинат; Кабульский домостроительный комбинат (производительностью 35 тыс. кв. м жилой площади в год).
Оказывали большую помощь в подготовке национальных кадров, свыше 60 тысяч афганских граждан были обучены различным профессиям. Только в Кабульском политехническом институте работало более ста советских преподавателей.
За один неполный год с 1978 по 1979 гг. в Москве и Кабуле было подписано 75 соглашений и договоров по экономической помощи ДРА, в том числе и военной. В декабре 1978 года был подписан советско-афганский договор «О дружбе и сотрудничестве». В 1979 году 4-ю статью этого договора советское государство и афганское правительство использовали в качестве правового обоснования для ввода Ограниченного контингента советских войск в ДРА.
Процесс преобразований в Афганистане столкнулся с неблагоприятной международной обстановкой, страны Запада их союзники в ряде арабских мусульманских государствах. Враждебную позицию по отношению к новому правительству заняли пакистанская военная администрация и шахский режим в Иране. Возникшие на территории Пакистана многочисленные лагеря беженцев стали активно использоваться в качестве баз подготовки и снабжения боевых формирований оппозиции.
Особую тревогу у советского руководства вызывал рост в Афганистане исламского радикализма. К концу семидесятых годов ряд экстремистских и террористических движений все сильнее поднимали голову, стремясь усилить свое влияние не только в Афганистане и Пакистане, но и советских республиках Средней Азии. Активное участие в их поддержке приняли спецслужбы США и Саудовской Аравии, поддерживавшие исламистов финансами и поставками вооружений. Именно в те времена зародились корни, проросшие в такие, хорошо ныне известные, террористические движения, как «Аль Каида», «Талибан» и «Исламское государство».
Однако руководители Афганистана были сосредоточены на выяснении отношений между собой. Разногласия в руководстве НДПА, сопровождавшиеся чисткой рядов партии, аресты «парчамистов» и убийство американского посла в Кабуле группой маоистского толка до предела усложнили обстановку в ДРА. Это дало повод для зарождения контрреволюционного мятежа в городе Герате. Кроме того, был раскрыт заговор в Джелалабадском гарнизоне. В 1979 году произошли массовые антиправительственные вооруженные выступления в провинциях Пактика, Газни, Пактия, Нангархар, Кунар, Балх, Кабул, которые были подавлены.
Советские советники в донесениях в Москву отмечали, что руководство ДРА серьезно готовится к новым столкновениям с контрреволюцией и рассчитывает, в случае возникновения кризисной ситуации, на прямую помощь СССР. В июле 1979 года Б. Н. Пономарев (член Политбюро КПСС, после визита в Афганистан), докладывал, что Н. М. Тараки сказал, что высадка воздушно-десантной дивизии в Кабул сыграла бы решающую роль в разгроме выступлений контрреволюционных сил. В ответ было заявлено, что Советский Союз не может пойти на такие меры. Всего было около двадцати просьб со стороны афганского руководства о вводе советских войск.
Окончательный раскол в НДПА произошел 14 сентября 1979 года, когда Амин инсценировав покушение на себя охраной Тараки, отстранил его от власти. Затем он приказал офицерам президентской гвардии задушить конкурента.
10 октября официально было объявлено, что Тараки умер после непродолжительной и тяжелой болезни. Со своих постов были сняты неугодные Амину министры, и он повел дело к установлению диктаторского режима. Последовали многочисленные аресты и убийства неугодных. К ноябрю 1979 года в ДРА свирепствовал террор, фактически в стране началась гражданская война.
Решение о вводе войск, было принято советской стороной после долгих колебаний. Длительное время подобные просьбы отклонялись. Но постепенно сложилась идея замены Амина более прогрессивным деятелем. В это время в Москве пребывал Бабрак Кармаль, и поскольку он имел и пользовался популярностью у многих партийцев, то это кандидатура казалась наиболее подходящей для того, чтобы возглавить НДПА.
12 декабря 1979 года, по предложению комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану (Ю. В. Андропов, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов, Б. Н. Пономарев), Л. И. Брежневым было принято решение об оказании ДРА военной помощи «путем ввода на его территорию ограниченного контингента советских войск». Главная цель военного присутствия определялась как оказание помощи в стабилизации обстановки и отражения возможностей агрессии извне. Советские войска должны были встать гарнизонами и не ввязываться во внутренний конфликт и боевые действия.
Были голоса и «против». И главными противниками ввода войск были военные. Так, Маршал Советского Союза С. Ф. Ахромеев вспоминал: «…в целом, главным образом из-за несоответствия поставленных советским руководством военно-политических задач количеству выделенных войск и конкретной обстановке в этой стране, военного успеха не было и быть не могло. Именно из-за этого несоответствия и выступило руководство Генерального штаба осенью 1979 года против ввода войск в Афганистан».
Подтверждает это и генерал В.И.Варенников: «Генеральный штаб категорически был против ввода войск в Афганистан. Эта позиция была известна не только министру обороны Д. Ф. Устинову — она докладывалась начальником Генерального штаба Н. Огарковым руководству страны. Мотивы, на наш взгляд были убедительные: внутренние конфликты афганские руководители решать должны самостоятельно; Афганистан дружеская страна и ввод войск на его территорию нельзя будет обоснованно представить ни советскому, ни афганскому народу, ни мировой общественности; ввод войск таит в себе опасность участия в боевых действиях, что противоречит внешней политике СССР; слабое знание обычаев и традиций афганцев, особенностей ислама, национально-этнических и родоплеменных отношений может поставить наших воинов в трудное положение…».
Вечером 23 декабря 1979 года министру обороны СССР Д. Ф. Устинову доложили о готовности войск к вводу в Афганистан. А уже утром 25 декабря первым на территорию ДРА направили 781-й отдельный разведывательный батальон 108-й мед. Так начался ввод Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ) в Афганистан.
Первыми из СССР в Афганистан были переброшены два батальона спецназа. В декабре 1979-го, они прибыли в ДРА под предлогом усиления охраны аэродрома Баграм. С одним из них в страну скрытно и был доставлен Бабрак Кармаль.
Приказом МО СССР, ввод войск начался 25 декабря 1979 года в 15.00 по московскому времени. В Кабул и Баграм высадили десант. Первой военной акцией, после установления контроля над важными административными объектами, которую осуществили 27 декабря было свержение режима Амина (операция «Шторм»). В ходе штурма дворца спецподразделениями КГБ СССР «Гром» и «Зенит», при поддержке батальона ГРУ, Амин был убит. Радио Кабула передало обращение Бабрака Кармаля к народу Афганистана.
Первым правительственным документом, касающимся пребывания советских войск в ДРА, было постановление Совмина СССР от 19 февраля 1980 года № 152—45, которое определяло вопросы финансирования и предоставления льгот личному составу войск, находящихся в Афганистане.
В постановлении Пленума ЦК КПСС от 23 июня 1980 г. Подчеркивалось «Пленум полностью одобряет принятые меры по оказанию всесторонней помощи Афганистану в деле отражения вооруженного нападения и вмешательства извне, цель которых задушить афганскую революцию и создать проимпериалистический плацдарм военной агрессии на южных границах СССР…»
Ввод советских войск не привел к ослаблению и спаду вооруженного сопротивления оппозиции. Определенная часть афганских офицеров, ввиду дезорганизации в вооруженных силах и их нежелание воевать с оппозицией, считала, что в условиях, когда в стране находятся советские войска, вся ответственность за судьбу революции должна лежать на Советском Союзе. Такие настроения разделял и Бабрак Кармаль, который постоянно подталкивал командование советского контингента к активным боевым действиям совместно с афганскими частями. В конце концов, это ему удалось.
С марта 1980 года наступил этап активного участия в боевых действиях ОКСВ (Ограниченного контингента советских войск). Они начались с операции в пограничной с Пакистаном провинции Кунар. Так советские войска были втянуты в междоусобную войну, стали выполнять задачи по подавлению мятежного движения, что первоначально не входило в планы советской стороны.
Последовавшие события вылились в затяжной военный конфликт, который с то разгораясь, то затухая продолжается и по сей день. За десятилетия войны на афганском театре военных действий сменились действующие лица и исполнители. Ушедшие в 1989 году советские войска в 2003 году сменили войска НАТО, которые полностью повторили судьбу предшественников. Начав миротворческую операцию, американцы и их союзники были вынуждены прибегнуть к тактике наращивания числа боевых действий. Очередная военная кампания растянулась на девятнадцать лет, так и не принеся мир на афганскую землю.
Вслед за частями Советской армии, на афганскую сторону вошли подразделения КГБ СССР, в том числе — пограничных войск. В целях упреждения диверсионных и террористических актов против СССР 80-километровая зона приграничных районов Афганистана отводилась под контроль Пограничных войск КГБ СССР Впоследствии на стратегически опасных и ключевых направлениях вероятного движения противника, были размещены блокпосты, сводно-боевые отряды и десантно-штурмовые группы погранвойск. Для обеспечения воздушной поддержки наземных войск, снабжения штаба оперативной информацией и других боевых целей применялась авиация Пограничных войск Краснознаменных Среднеазиатского и Восточного округов.
Довольно-таки быстро они, как и «армейцы» оказались втянуты в гражданскую войну, разгоравшуюся на территории ДРА. Уже к концу 1980 года пограничники были вынуждены проводить масштабные операции по ликвидации банд душманов, угрожавших советскому приграничью.
В 1981 году руководством КГБ СССР было принято решение о создании в афганском приграничье сплошной зоны безопасности вдоль всего советско-афганского участка государственной границы. Изначально глубина этой зоны составлял 15 км. Для создания этой «буферной» зоны была привлечена группировка пограничников численностью до 2,5 тысяч человек.
В следующие два года операции против душманских группировок стали проводиться на регулярной основе, с привлечением крупных сил и средств, Например, в ходе операции по вводу войск в северную часть провинций Тахар и Кундуз, проводившейся в январе-феврале 1982 года, от пограничных войск было задействовано 6 мотомангрупп (ММГ) и десантно-штурмовая маневренная группа (ДШМГ). Кроме того, в операции участвовали подразделения 201-й мотострелковой дивизии мотострелковый и танковый взвод с артиллерийской батареей и 2 пехотных батальона 20-й афганской дивизии.
Долгое время советская сторона скрывала присутствие пограничников на территории ДРА. Погибшие в необъявленной войне числились погибшими при охране государственной границы.
С Афганистаном связан большой период моей жизни с 1979 по 1986 год. Шесть лет мне довелось провести на той войне. В семьдесят девятом меня перевели в Афганистан. Причем это случилось еще до ввода войск — в августе. Летели на вертолете в «аэрофлотовской» раскраске, бортовой номер — 25925. Задача была обеспечивать работу советского посольства. Уже тогда работа в Афганистане считалась опасной — в стране вовсю бушевала гражданская война. Вертолеты базировались на аэродроме, а мы жили в первом микрорайоне Кабула, стараясь ничем не выдавать своей военной принадлежности. Ходили только в «гражданке».
Мне хорошо запомнился день 11 сентября 1979 года. За нашим экипажем на ГАЗ-66 заехал посольский водитель, как сейчас помню, его звал Васей, он тоже был пограничником-сверхсрочником, с Пржевальского отряда. Пограничники охраняли посольство. Так вот этот Вася говорит — срочно выезжаем, в посольстве общий сбор. Ехали по центральному проспекту Кабула — Майвану. Смотрю, что такое — несмотря на раннее утро, весь проспект забит вооруженными людьми. Все чем-то возбуждены, кричат. Откуда-то выезжает танк Т-62 — и несется на толпу. Люди разбегаются во все стороны. Стрельбы еще не было, но стало ясно — происходит что-то ненормальное. А у нас с собой только пара автоматов. Мы кричим водителю: «Вася, ты только не останавливайся! Гони до посольства несмотря ни на что!»
В посольстве нам объявили, что ночью был задушен афганский лидер Тараки. Его вроде задушили подушкой, а затем для верности сделали инъекцию с ядом. Теперь у власти в Афганистане стал Амин. Ситуация за воротами посольства быстро накалялась. Скоро в городе началась стрельба.
Затем последовали хорошо теперь известные события. В Кабул прибыли группы «Зенит» и «Гром», а также так называемый «мусульманский» батальон, состоявший из солдат министерства обороны СССР — выходцев из республик Средней Азии. Мы, вертолетчики посольства, обеспечивали подготовку нового переворота. Летали то в Кандагар, то в Кундуз.
Вскоре в ходе слаженных действий спецгруппы быстро захватили тюрьму Пули-Чархи, где Амин держал своих политических противников, административный центр Кабула и штурмом овладели дворцом Амина, ликвидировав его самого. Среди «зенитовцев» и «громовцев» было много раненых. Были, к сожалению, и убитые. 29 декабря мне довелось быть в составе вертолета, который вывозил погибших и раненых «зенитовцев». Именно тогда я увидел столько крови, и мне стало очень не по себе. Хотя тогда казалось, что скоро все закончится. Никто не предполагал, что война затянется так надолго!
В апреле 1980 года мой экипаж перевели в Душанбе. Там, в городском аэропорту, находилось звено Марыйского авиаполка. Душанбинским звеном поначалу командовал Мирошниченко, затем его сменили, сначала Лазарев, а затем — Шагалеев. Позже, по мере разрастания конфликта, прямо на моих глазах была сформирована эскадрилья, а затем появился и полк. Мы прикрывали ввод войск, передвижения колонны и мотоманевренных групп, вылетали на помощь сводным боевым отрядам. Позже внедряли тактику высадки десантно-штурмовых групп.
Надо сказать, Душанбинский вертолетный полк был уникальной частью. Он был сформирован целенаправленно для войны в Афганистане. Поэтому у нас большое внимание уделялось боевой подготовке, полетам в горах. И личный состав был подобран исключительно удачно. Пилоты полка были высочайшего класса, они были способны посадить машину на площадки, расположенные на запредельных высотах — в 3500–4000 метров!
Но главное — коллектив был очень крепок в моральном отношении. У нас не было такого, чтобы кто-то отказался от задания или не прикрыл в бою товарища. Трусов не было! Зато была настоящая фронтовая дружба. В этом мне видится заслуга командования части: Шагалеева, Сухова, Дятлова, Пасынка, Мусаева. Они заложили в коллективе принципы поведения, задали моральную составляющую для каждого из нас. Неудивительно, что именно Душанбинский полк взрастил двух Героев Советского Союза и двух Героев России.
Поначалу, в восьмидесятом году с нами часто просились полетать специалисты наземных служб — оружейники, техники и так далее. Им тогда казалось, что война — это какая-то экзотика. Однако, очень скоро, когда духи научились метко стрелять и вертолеты стали привозить дырки, все эти добровольцы быстро пропали.
В 1976 году меня перевели в Душанбе. Сначала был командиром звена, затем — замкомандира отдельной Марыйской авиаэскадрильи. Вновь прошел переучивание, освоил пилотирование вертолетов М-4, Ми-8 и самолета Ми-26. Примечательно, как проходило это переучивание. Начальник авиационного отдела Главного управления пограничных войск Николай Алексеевич Рохлов дал мне на все про все один месяц! Приказ есть приказ, и уже спустя месяц я пилотировал Ми-8.
Правда, в повседневной практике я по-прежнему был больше «самолетчиком», нежели вертолетчиком. Управление вертолетом разительно отличается от самолетного, привыкнуть к нему не просто. Вдобавок, в эскадрилье было множество первоклассных пилотов вертолетов, которые пилотировали гораздо лучше меня. Поэтому я старался ограничиваться учебными полетами на винтокрылых машинах. С другой стороны, положение заместителя командира эскадрильи обязывало меня владеть всеми видами авиатехники эскадрильи. Поэтому я постоянно старался шлифовать свои навыки пилотирования вертолетов.
Задачи в Душанбе приходилось решать самые разные. Помимо собственно охраны Государственной границы, наша эскадрилья возила грузы в интересах КГБ СССР, как внутри страны, так и за рубеж — в Афганистан. Так, примерно за год до ввода советских войск Афганистан, я впервые совершил вылет в Кабул.
Дело было так. В апреле 1979 года моему экипажу поступила команда — готовиться к полету в Кабул. Для подготовки был дан срок — неделя. При подготовке возникли определенные трудности. Прежде всего, никто не знал английского языка на уровне, необходимом для международного полета. Я изучал английский в университете, но этих знаний было крайне мало. «Летный» английский представлял собой сленг, совершенно отличный от обычного — разговорного. Остальные члены экипажа не знали языка совсем.
Обратился за помощью в летно-штурманский отдел управления гражданской авиации Таджикистана. Начальник отдела — Староверов, пошел мне навстречу и, первым делом, дал русско-английский летный разговорник. Слева текст на русском, справа — на английском. Кроме того, Староверов дал команду своим подчиненным оказывать мне любую помощь. В службе воздушного движения душанбинского аэропорта договорился о порядке пролета и связи. Они помогли мне составить маршрут, определили порядок действий экипажа. Со штурманом и радистом я отправился в летный отряд, где с нами провели соответствующие занятия. Там же получили «гражданские» документы, в том числе — полетное задание. Фактически мы превратились в «гражданский» экипаж.
В эскадрилье специалисты по ремонту авиатехники Евгений Анатольевич Силин и Владимир Николаевич Резниченко как следует подготовили мой самолет к вылету, проверили его, что называется, до последней заклепки.
Наступил день вылета. Подняв машину в воздух, мы взяли курс на юг. Под руководством диспетчера из Душанбе, набрали эшелон, пересекли границу и… полетели дальше. При этом я не выпускал из рук англо-русский разговорник. Все было как комедии «Воздушное приключение», где немец летел через Ла-Манш, вцепившись в инструкцию.
Когда дошли до точки снижения, диспетчер связал меня с Кабулом и сказал:
— А дальше, дорогой, действуй сам. Мои права здесь заканчиваются. Ни пуха, ни пера!
Я послал его «к черту» и поблагодарил. Затем связался с Кабулом. Передал на английском информацию о воздушном судне. Как ни странно, диспетчер меня понял и в ответ дал условия для посадки. Условия точно совпали с теми, что были в инструкции. У меня прошло волнение, я визуально обнаружил аэродром, и стал действовать точно по схеме посадки гражданских самолетов. Следуя указаниям диспетчера, зашел на полосу, приземлился, вырулил на указанную стоянку. Так я впервые оказался в Кабуле. В тот же день, после разгрузки, мы вылетели обратно — в Душанбе. Благодаря тщательной подготовке первый полет прошел без сучка без задоринки. За нашим экипажем последовал экипаж подполковника Сафиуллы Блинова из Бурундийского авиаполка. Позже по проторенной нами дорожке рейсы в Кабул стали регулярными.
Ближе к концу 79-го года обстановка в ДРА стала накаляться, количество вылетов в Кабул резко возросло. Особенно напряженной выдалась работа перед тем, как наши спецназовцы свергли Амина. Мы тогда почти неделю, что называется, не вылезали из самолетов. Разумеется, мы не знали, кого возим, что за грузы. Получали приказ и — вперед!
После свержения режима Амина интенсивность полетов в Кабул возросла еще больше. Наши самолеты возили советников и грузы в интересах КГБ, но полетные задания нам подписывал посол в Афганистане. Уже во время второго полета, мне удалось осмотреть Кабул, побывать на зеленом базаре. Афганский народ тогда поразил доброжелательностью по отношению к нам, советским людям. По городу ходили свободно, без охраны. Разницы между Кабулом и, например, Душанбе не было никакой. Вообще, хочу отметить, что в первоначальный период войны, афганский народ большей частью был на нашей стороне. Позже обстановка на глазах стал меняться. К нам относились все хуже и хуже. Были случаи, когда по шурави применяли оружие даже в Кабуле, места нахождения советских граждан приходилось охранять с помощью многочисленной охраны и БТР.
Помимо полетов в Кабул, пограничная авиация постепенно стала втягиваться в боевые действия непосредственно на линии Государственной границы. Первый экипаж, выполнявший боевой вылет на территорию Афганистана, был прикомандирован к Марыйской авиаэскадрилье из Тбилиси. Запомнилось, что это было 30 декабря 1979 года. Экипаж тогда получил боевую задачу, вылетел с полным боекомплектом, но в последний момент поступила команда из Москвы прервать вылет и вернуться.
А с 29 апреля по 15 мая 1980 года мне довелось руководить авиационной группировкой в Московском отряде. Там проводилась операция на сопредельной стороне. В операции было задействовано пять-шесть вертолетов. Тогда мне довелось участвовать в боевых вылетах на вертолетах. Во время операции я летал с Владимиром Викторовичем Кутухиным. Это командир был одним из самых опытных пилотов. Он прошел все афганскую кампанию, что называется — начинал ее первым и закончил одним из последних.
Нужно отметить, что в начале войны у нас было очень плотное взаимодействие с афганскими правительственными силами. Помогали им материально, обучали, выполняли в их интересах санитарные рейсы, боевые вылеты. Они делились с нами информацией. Поначалу мы даже использовали афганцев в качестве авианаводчиков. Правда, после того как выяснилось, что те пытаются использовать нас в своих межклановых разборках, такую практику прекратили.
В ходе той, первой боевой операции экипажи, в основном, выполняли задачи по разведке сопредельной территории, а также по перевозке грузов в места дислокации пограничных подразделений, вводимых в районы Рустака, Янги-Калы, Чахи-Аба и так далее. Наиболее сложный участок был в районе Калай-Хумба. Там, в самом начале Куфабского ущелья, был выставлен пограничный гарнизон, рядом с которым почти невозможно было приземлиться. При посадке на ту площадку лопасти вертолета почти касались окрестных скал. Тем не менее, наши пилоты умудрялись там приземляться и снабжать гарнизон!
Противодействия с земли поначалу почти не было. Операция весной восьмидесятого длилась пятнадцать дней без каких-либо происшествий. Однако уже осенью боевые действия приобрели масштабный характер. Тогда в полной мере пригодилась вся та работа по сбору разведданных, что была проведена в ходе весенней операции. Как раз осенью мы потеряли первый вертолет. Была подбита машина Бориса Захарова. Никто не погиб, но экипаж получил ранения и травмы, вертолет пришлось списать.
И все же, несмотря на сложности, потери в авиаэскадрилье на начальном этапе войны были минимальны. Этому способствовало то, что в Душанбе и в Мары у нас было много отлично подготовленных экипажей, которые летали просто здорово! С восхищением вспоминаю командиров экипажей — Владимира Мусаева и Виктора Лазарева. Эти высокоподготовленные летчики летали в горах как у себя дома! Да и остальные экипажи не отставали. Могли с грузом сесть на любые площадки, в том числе — на пределе возможностей машины. В любое время суток вылетали на санзадания.
Санзадания вообще можно выделить в особую главу истории Марыйской авиаэскадрильи. Сколько жизней спасли наши пилоты! Вспоминается один случай. Необходимо было срочно вылететь в Чахи-Аб за раненым. Думали, что это наш, советский пациент. Оказалось, что сорбоз-афганец. Ранили его ночью, а в Чахи-Аб доставили только к часу дня. Жара в тот день стояла невыносимая. Сорбоза принесли на каких-то самодельных носилках, сбитых из досок. У него из автомата была прострелена грудь — сквозные ранения. Думали — умрет, но не тут-то было. Наш экипаж сумел оперативно доставить раненого афганца в госпиталь, там его прооперировали. Спустя некоторое время он оклемался, встал на ноги. Оказалось, что для организмов афганцев, не избалованных лекарствами, наши антибиотики были панацеей от всех бед — спасали от любых болезней и ран. Ну и, конечно же, сыграла роль оперативная эвакуация в госпиталь.
В том же, 1980 году, я окончил Душанбинский государственный университет. Вскоре меня перевели в Москву, старшим летчиком-инспектором самолетов Ан-24 и Ан-26. Незадолго до этого в авиацию пограничных войск поступила новая машина — Ил-76. Я не мог упустить возможности изучить пилотирование этого новейшего самолета и в 1983 году научился летать на Ил-76.
В 1985 году я вновь вернулся на Дальний Восток — на этот раз мне довелось служить на Камчатке, начальником авиационного отдела Камчатского пограничного округа. Однако, афганская эпопея для меня не закончилась.
В ходе войны мне постоянно доводилось летать в Афганистан. К 1985 году ситуация там серьезно изменилась. Когда боевые действия в Афганистане приобрели интенсивный характер, схема захода на посадку в кабульском аэропорту была полностью изменена. Посадка и взлет были разрешены только в пределах аэродрома. Это было непростой задачей, требовало от экипажа очень большого мастерства. Да и перегрузки на технику, экипаж и пассажиров были велики.
Несмотря на все старания, угроза быть сбитым сохранялась во время каждого полета над Афганистаном. После одного из таких вылетов, обнаружилось, что мой самолет был обстрелян с земли. Но мы об этом узнали, лишь после посадки в Ташкенте.
Бортинженер Ушаков доложил, что у нашего самолета прострелен обогревательный канал двигателя. Мы во время вылета ни обстрела, ни повреждения даже не заметили. Однако, если бы противник стрелял точнее, у моего экипажа могли быть серьезные проблемы.
За годы войны мне довелось перевезти огромное количество людей и грузов. Примечательно, что и после вывода войск я продолжил летать в Афганистан, на Ил-76. Эти полеты проходили по линии КГБ СССР. Последний мой такой вылет произошел уже спустя два года после вывода наших войск. Туда возили грузы для советского посольства и представительства КГБ в ДРА, обратно — дипломатических сотрудников и материальные ценности. Тогда как раз проходило сокращение численности сотрудников посольства. Кроме того, доставляли национальному банку ДРА афганские деньги — их печатали в Советском Союзе. Крайний мой вылет в Кабул состоялся в 1992-м, незадолго до того, как он пал под натиском моджахедов.
Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что не жалею о жизненном выборе, сделанном в юности. Мне довелось летать с замечательными людьми, выполнять уникальные задания, а главное, служить великой цели — охране рубежей своей Родины!
В конце 1970-х на участке Хорогского пограничного отряда сложилась весьма напряженная обстановка. На сопредельной стороне, вблизи Дарваза (район Афганистана напротив Калайи-Хумбского района Горно-Бадахшанской АО) активно действовали бандгруппы. Их предводителем был Абдул Вахоб, про которого ходили кровавые легенды. Позже он был уничтожен советскими пограничниками во время проведения одной из боевых операций.
В это же время мы начали получать информацию о появлении банд на подступах к афганскому кишлаку Ишкашим, напротив него находилась 1-я пограничная комендатура 66-го пограничного отряда. Их главной задачей было устранить новую законную власть и уничтожить ее активистов.
В первые дни боевики старались любыми способами укрепиться в узловых районах приграничья, не стесняясь своих методов ведения войны — они устраивали массовые убийства и настоящую кровавую резню. Через реку Пяндж, разделявшую два государства, пограничники беспомощно наблюдали за тем, как бандиты хозяйничали в кишлаках соседнего государства, истребляя местных жителей. Их афганских коллег убивали с особой жестокостью, отрезая головы и сбрасывая убитых в реку так, чтобы их тела прибивало к берегу недалеко от советской заставы. Трудно представить, что чувствовали жители советского Бадахшана, родственники которых волею судьбы оказались на той стороне бурной реки!
Было известно, что бандиты стремились перебраться через пограничную речку, и сдерживало их лишь противостояние со стороны советских пограничников. Для предотвращения агрессии и предупреждения появления преступников на советской территории «зеленые фуражки» регулярно проводили специальные пропагандистские мероприятия для афганского населения, среди которого скрывались и бандиты.
Однажды после очередного выступления в адрес нашего офицера-пропагандиста прозвучала угроза: «Если ваш белый мулла будет вмешиваться, то мы расстреляем его». Этой фразой душманы очень метко определили профессиональный статус нашего сотрудника, подчеркнув его внешность — он носил белую шубу, и у него были белые как лен волосы.
Кроме пропаганды советская сторона мало что могла предпринять. Советское руководство опасалось провокаций и неверного толкования наших действий. Тогда пограничники находились в сложной ситуации — руководство войск требовало не допустить захвата власти бандитами в афганском прикордонье, но одновременно запрещало применять оружие. Оставалось одно — демонстративные действия.
Используя боевую технику, пограничники сопровождали передвижение банд, действовавших на сопредельной стороне реки. Чаще всего боевики двигались открыто, якобы не обращая внимания на действия советских пограничников. Те, пытаясь сдержать продвижение моджахедов, обеспечивали оружием, боеприпасами и продуктами питания отряды самообороны, создаваемые в афганских кишлаках. Разумеется, такие действия были лишь полумерами. Бандиты стремительно захватывали селения одно за другим, продвигаясь к центру Дарваза, где на виду у советских пограничников и местного населения проводили изощренные казни местных общественных деятелей, врачей, учителей, тела которых тут же сбрасывали в пограничную реку.
Все изменилось в начале 1980 года после ввода Ограниченного контингента советских войск. Для обеспечения безопасности советской границы руководство страны приняло решение о вводе части подразделений пограничных войск на афганскую территорию. Была определена и зона ответственности — до 150 км вглубь сопредельного государства. Предполагалась защита государственной границы Советского Союза с двух сторон, что пресекало действия банд на дальних подступах. Это стало началом нового этапа развития и применения пограничных войск.
Информация о вводе подразделений пограничных войск и их присутствии на территории ДРА с самого начала приобрела закрытый характер, и долгое время страна не знала о выполнении ими специальных задач. Подготовка к вводу проходила очень тщательно, операцией руководил начальник войск Среднеазиатского пограничного округа генерал-лейтенант И. Г. Карпов.
Хорошо запомнилось, что к организации всех мероприятий и операций командиры и начальники на всех уровнях руководства подходили с особой ответственностью. Руководство понимало, что мы находимся на территории чужого и отчасти враждебного государства и, соответственно, несем особую ответственность за жизни подчиненных перед их семьями. И хотя, к сожалению, избежать потерь не удалось, за весь период афганской войны ни один пограничник не был захвачен в плен или оставлен на поле боя раненым или убитым. Не было случаев проявления трусости, малодушия или невыполнения приказа командира.
О тщательности подготовки предстоящей операции говорит такой факт. К переправе через Пяндж подразделения Хорогского отряда готовили бронетранспортеры. Для проверки на герметизацию технику необходимо было погрузить в воду — как тогда говорили, «провести замочку». Контролировал эту работу один из офицеров ГУПВ. Он осуществлял эту самую «замочку» трое суток и тем самым проверил все вездеходы, убедившись в безопасности каждого. Из-за такой дотошной перестраховки солдаты прозвали его «полковник Замочка». Этот псевдоним сопровождал офицера еще долгое время, но он на него не обижался. Ведь прозвище говорило о его ответственности!
Операция по вводу пограничников на территорию ДРА прошла быстро и организованно. Эту операцию можно назвать образцово-показательной. Еще до ввода пограничников на территорию ДРА стало очевидно, что условия рельефа и тактика противника требуют от них высокой степени мобильности. Для ведения маневренной борьбы с противником был сформирован сводный боевой отряд (СБО) Хорогского пограничного отряда. Именно он провел одну из первых операций на сопредельной территории — без боя занял районный центр Нусай, где бандиты пытались установить свои порядки.
7 января 1980 года для обеспечения беспрепятственного ввода СБО на сопредельную территорию группа разведки и захвата в составе отделения под моим командованием переправилась через Пяндж на резиновой лодке. Группа действовала быстро и слаженно, задачу выполнили без единого выстрела. Обстановка требовала решительных действий, поэтому подразделения СБО без промедления начали переправу через бурную реку. В ту ночь был сильный снегопад, и складывалось впечатление, что течение реки усилилось. Вопреки тяжелым погодным условиям, наше отделение переправлялось без особых происшествий. При этом действовали четко, проявляя повышенную бдительность, поскольку вблизи Нусая была замечена группа боевиков.
В первоначальный период ввода войск отличились инженерные подразделения, которые, не имея штатных переправочных средств, оборудовали переправу из самодельных плотов со страховочными канатами. Несмотря на привередливый характер реки, ее навели быстро, совершив почти невозможное. Позже эти же подразделения в кратчайший срок построили навесной мост.
Особое уважение населения и личного состава заслужил генерал А. Г. Гафаров. Он с помощью первого секретаря ЦК КП Таджикистана Д. Р. Расулова не только принял действенное участие в строительстве моста, но и организовал гуманитарную помощь населению Афганистана. После этого пограничники ощутили поддержку со стороны всего населения ГБАО, что вселяло уверенность в правоте дела и давало дополнительные силы.
Однако противник не желал мириться с присутствием на территории Афганистана советских сил. Постепенно пограничникам пришлось втянуться в боевые действия с теми, кого называли душманами. Разумеется, к моменту ввода войск у большей части личного состава не было боевого опыта. Поэтому в непосредственной подготовке и проведении боевых операций участвовало большое число старших офицеров. В первые месяцы случалось, что подчиненных в атаку вели офицеры управления, округа и пограничного отряда! Хорошо запомнился один из первых боев в Дарвазе, когда банда Абдула Вахоба была заблокирована в высокогорном кишлаке Верхний Гумай.
После длительных переговоров, в результате которых удалось эвакуировать стариков, женщин и детей, мы начали выдвижение вдоль поймы реки на рубеж прикрытия. Но как только наш пограничный десант подошел к населенному пункту, бандиты открыли кинжальный огонь с заранее подготовленных позиций. Нас прижали к земле. Шквал огня четко обозначался недалекими автоматными вспышками и хлесткими фонтанчиками на снегу у наших ног. С каждой секундой бой становился жарче. Позиция, на которой мы находились, была тактически невыгодной — бойцы по пояс увязали в снегу на открытой местности. Противник был на два яруса выше нас и своим огнем подавлял любые действия. Попытки выхода из-под огня своими силами грозили гибелью личного состава. Ждали подкрепления. В тыл бандитов зашла 2-я десантная застава под руководством начальника политотдела отряда майора В. Казакова. Мы не могли сдержать радости, когда увидели на крышах домов, из которых бандиты вели по нам непрерывный огонь, наших товарищей, которые стремительно уничтожали огневые точки гранатами. Своими смелыми и дерзкими действиями группа В. Казакова в скоротечном и жестоком бою уничтожила банду, тем самым обеспечив безопасность действий моей группы. В результате мы выполнили поставленную боевую задачу, несмотря на первые потери, понесенные на афганской земле.
В 1979 году по завершении учебы в Ленинградской академии тыла и транспорта меня направили для прохождения службы в Среднеазиатский пограничный округ. Несмотря на мои 27 лет, мне доверили сложнейший участок работы. Пянджский отряд по сравнению с другими был не очень большим — всего семь застав, однако располагались они на значительном удалении друг от друга. Впоследствии их количество увеличилось до 12. В Афганистане было неспокойно, и с каждым днем обстановка все более накалялась.
В январе 1980 года командование поставило задачу взять порт «Шерхан» и занять оборону по его периметру. Мне необходимо было подготовить необходимое снаряжение и технику и обеспечить переправу через Пяндж. Но как переправлять технику, если в нашем распоряжении всего два сторожевых катера? Помогли гражданские речники. Они предоставили свою баржу и более того — разрешили ее переоборудовать. По их подсказке мы срезали палубные надстройки. Это позволило перевозить через Пяндж по две единицы техники.
Вообще, местные жители не раз выручали нас в самых разных ситуациях. Они давали нам технику для отрывки траншей, помогали продовольствием. Корейский совхоз в районе Дусти снабжал наши подразделения рисом.
Впоследствии — через два года — к нам поступили плоскодонные баржи, вмещающие 10 единиц техники.
С 7 на 8 февраля форсировали реку. Один наш катер перевозил людей, а второй тянул баржу с техникой. Сразу же после высадки на берег солдаты начали оборудовать огневые точки, траншеи. Это была непростая задача. Земля в Афганистане очень твердая, и за ночь солдаты с помощью саперных лопат и штык-ножей сделали окопы глубиной лишь по пояс. Все это время мы продолжали переправлять технику — 10 БТР, несколько машин с боеприпасами. Поздним вечером «афганец» поднял в воздух тучи мелкого, как пыль, песка. Буря выдалась настолько сильной, что невозможно было разглядеть лампочку на фонарном столбе.
Но задачу свою мы выполнили. И конечно же, как тыловик, я не забыл и про кухню для солдат. Уже к утру повара смогли приготовить горячую пищу. Такой была моя первая боевая операция.
Краснознаменный Среднеазиатский пограничный округ я принял под свою команду в ноябре 1980 года, после трехлетней службы начальником штаба на Камчатке. Протяженность охраняемого округом участка государственной границы — более пяти тысяч километров, от Каспия до предгорий Памира. Двенадцать пограничных отрядов рассредоточены по трем союзным республикам, половина из них — воюющие.
Военные действия на территории Афганистана разворачивались все в большем масштабе. На долю моего предшественника, генерала Ивана Григорьевича Карпова, выпала нелегкая задача по организации и проведению наших самых первых боевых операций в Горном Бадахшане. Все начиналось на левом фланге округа, на таджикском участке границы. Бандиты там стали вести себя разнузданно: убивали в афганских кишлаках мирных жителей и партийных активистов, на наших глазах демонстративно сбрасывали их трупы в пограничный Пяндж, совершали оскорбительные действия в адрес пограничных нарядов, угрожали им. В этой обстановке остро встала задача обезопасить нашу границу, население приграничья от возможных преступных посягательств со стороны бандформирований, действующих в северных провинциях Афганистана. В качестве упреждающего шага на самом высоком уровне было принято решение ввести в эти провинции наши сводные боевые отряды, сформированные на базе линейных пограничных отрядов округа. В их задачу входило перекрытие каналов миграции бандитов, защита мирного населения и недопущение провокаций на границе. В течение года нам удалось нормализовать обстановку, что вызвало благодарный отклик афганского населения, его поддержку и содействие.
Сводные боевые отряды формировались в каждом пограничном отряде округа, и прежде всего в охраняющих границу на иранском участке. Численность каждого такого отряда составляла 60–70 человек. Возглавляли их на первых порах, сменяя друг друга, начальники пограничных отрядов и начальники штабов. Другие должностные лица сформированных подразделений несли службу вахтовым методом. Отрыв офицерского состава отрицательно сказывался как на боеготовности и состоянии воинской дисциплины в пограничных отрядах, так и на охране государственной границы. Именно на это обстоятельство я сразу обратил внимание, приняв руководство округом, и своим решением отменил такую практику, ведущую к распылению сил и средств. Постепенно положение дел стало выправляться, командование пограничных отрядов стало заниматься своими непосредственными обязанностями по организации охраны границы и несению повседневной пограничной службы. А сводные боевые отряды добросовестно справились со своими задачами. Бандиты потеряли возможность бесчинствовать у границы, ушли в тыл и совершали лишь единичные вылазки. Во многом наши действия были успешными благодаря работе разведчиков. В поисках постоянных источников информации они, переодетые в афганскую одежду, практиковали выходы на местные базары, где добывали необходимые сведения. Надо также отметить мужество и профессионализм командиров сводных боевых отрядов, которые в новых для себя условиях пребывания в незнакомой стране действовали грамотно и решительно.
Во второй половине 1981 года мы стали совершать рейдовые действия вдоль границы, в том числе и на туркменском направлении, где бандиты проявляли себя все чаще. В ходе рейдов мы не только проводили боевые операции по пресечению активности бандформирований, но и осуществляли разведку местности, знакомились и налаживали деловые контакты с афганским населением. Таким образом удалось подготовить почву для организованного ввода в январе 1982 года наших мотоманевренных групп в северные провинции Афганистана.
До начала афганских событий обстановка на государственной границе на участке округа была относительно спокойной. В каждом органе управления Афганистана, включая армию и полицию, были наши советники. Политические и экономические отношения с Советским Союзом строились на принципах мира и добрососедства, что позволяло называть нашу совместную границу «границей дружбы». И вдруг все изменилось. В начальный период и нам, и афганцам психологически трудно было это осознать и переступить через сложившиеся стереотипы.
С точки зрения начальника войск округа в обстановке, когда надо и воевать, и границу охранять, я бы выделил несколько особенностей. Как уже отмечал, пожар войны постепенно разгорался с левого фланга — в Горном Бадахшане. Поначалу «тушить» его было поручено начальнику оперативно-войскового отдела в Душанбе. В округе данное направление курировал начальник штаба генерал В. Харичев, потом его второй заместитель. Затем мы сформировали нештатную оперативную группу, которой руководил мой заместитель И. Ярков. А в конце 1981 года в структуре округа появилась штатная оперативная группа, в состав которой входили опытные, подготовленные старшие офицеры с академическим образованием — В. Седых, Г. Симухин. Это уже был полноценный орган управления, который планировал боевые операции, непосредственно руководил ими и осуществлял контроль. Также начали действовать полевые оперативные группы в каждом пограничном отряде. Такая группа дислоцировалась на сопредельной стороне, а ее начальник был в ранге заместителя начальника отряда.
В среднем мы проводили по 2–3 плановые боевые операции в месяц. Каждая занимала не менее 10 дней. Тщательная разведка обстановки и ее глубокий, всесторонний анализ, четкое планирование действий позволяли минимизировать наши потери. Крупные операции, как правило, возглавлял начальник войск округа и представитель из Главного управления погранвойск, плановые — начальник оперативной группы, а внеплановые, продиктованные резким изменением обстановки, — начальник полевой оперативной группы, реже — начальник отряда. Таким образом, была создана управленческая вертикаль, позволявшая эффективно противостоять возникающим угрозам. Начальник штаба округа большей частью держал руку на внутреннем пульсе охраны границы на всем ее протяжении.
Ход плановых операций лично отслеживал начальник пограничных войск Союза генерал армии В. А. Матросов. Была налажена прямая связь с ним и начальником воюющей оперативной группы. Все переговоры, боевые распорядительные документы, донесения дублировались в управление округа. Если командование объединения считало целесообразным другое решение, оно также обсуждалось и согласовывалось с Москвой.
Сложившаяся система управления имела свои плюсы и минусы. Плюс заключался в том, что, во-первых, во главе всей нашей военной составляющей стоял Вадим Александрович Матросов, опытный и подготовленный во всех отношениях человек, прошедший испытания Великой Отечественной войны, разведчик по своей основной воинской специальности. И конечно, он очень разумно и взвешенно руководил нашими действиями в Афганистане. Во-вторых, Московская оперативная группа состояла из специально подобранных офицеров, которые целенаправленно работали исключительно по афганскому направлению, не распыляясь на другие вопросы. Они обладали соответствующим опытом оценки обстановки и принятия решений при планировании боевых операций. Минус же заключался в том, что, по сути, двойное подчинение Московской оперативной группы в какой-то степени снижало ответственность окружной. Порой это приводило к недопониманию и издержкам во взаимоотношениях между должностными лицами.
Тем не менее в условиях той непростой обстановки мы старались работать на достижение общей цели, и со временем взаимодействие было отлажено. Более того, ведение боевых действий на сопредельной территории, с одновременной организацией охраны государственной границы линейными отрядами позволило нам приобрести уникальный опыт оптимального совмещения оперативно-служебных и оперативно-боевых действий по обе стороны границы. Такого в мировой практике еще не было.
В последующем Среднеазиатскому пограничному округу стали ощутимо помогать сначала соседний Восточный, выделявший сводные отряды и маневренную группу, а затем и остальные округа пограничных войск Советского Союза.
В середине семидесятых я поступил на кафедру ближневосточных языков, что предопределило всю мою последующую службу. После ее окончания, в 1976 году, меня направили на советско-иранскую границу, где довелось служить на различных оперативных должностях.
К концу семидесятых стало очевидно, что в соседней стране, в Афганистане происходят какие-то события. На советско-афганской границе периодически происходило обострение обстановки, были случаи обстрелов наших пограничных нарядов. Поэтому, когда в 1979 году мне было приказано готовиться к поездке в Афганистан, я не был удивлен. Как позже выяснилось, накануне ввода войск в ДРА, возник дефицит переводчиков. Тут-то и понадобилось мое знание иностранных языков. Я должен был отправиться в Кабул, вместе с семьей.
Последовала череда тщательных проверок, однако в Кабул я так и не попал. Вместо этого был направлен в 66-й пограничный отряд, Восточного округа. Отряд дислоцировавшийся. на Памире в населенном пункте Хорог. Но и в Хорог мне попасть не довелось, поскольку в январе 1981 года меня вызвали в Ашхабад, в Управление Среднеазиатского пограничного округа. Там получил новое назначение — на должность офицера окружного разведотдела. Здесь я прослужил два месяца, после чего, в марте, был направлен в оперативную группу, которая дислоцировалась в Таджикистане, на базе Пянджского пограничного отряда.
Оперативная группа занималась исключительно вопросами, связанными с Афганистаном: обеспечением безопасности государственной границы на афганском участке, подготовкой и проведением боевых операций. К тому времени на сопредельной стороне находились сводные боевые отряды советских пограничников — СБО. В основном они действовали на направлениях Пянджского, Московского и Хорогского пограничных отрядов.
Когда я прибыл в оперативную группу, в ней работало 10–12 человек. Группу возглавлял заместитель начальника штаба округа Николай Трофимович Бутько. Его заместителем был полковник Борис Мирошниченко (прежде он возглавлял 48-й пограничный отряд). Разведчиков возглавлял подполковник Анвар Халиков (до того он служил в Тахта-Базарском отряде). Тылом руководил капитан Петр Переверзев (позже он стал генерал-полковником, заместителем Директора ФСБ России по материально-технической части).
В составе опергруппы было несколько офицеров, отвечавших за подготовку и планирование операций, организацию взаимодействия и т. д. (их называли «операторами»), а также двое разведчиков — я и майор Рафик Шаназаров (из Ташкента).
На направлении Пянджского отряда, на сопредельной территории, уже действовало десять — двенадцать СБО. Они размещались в районах населенных пунктов: Рустак, Архаджа, Чахи-Аб, Даштикала, Янги-Кала и т. д. Операции, на тот момент, носили частный характер. Когда приходила информация о присутствии, в том или ином районе, бандитов, туда выдвигались наши подразделения. В этом было принципиальное отличие пограничников от армейцев, которые действовали «по площадям». Пограничники не начинали действовать, пока не получали информацию и ее подтверждение из нескольких источников. Разведка у нас была поставлена очень качественно, на высоком уровне.
Постепенно, по мере роста задач, численность оперативной группы увеличилась. Зона боевых действий, которые вели советские пограничники, также постоянно расширялась, поскольку позиции кабульской власти в большинстве приграничных районов были откровенно «никакими». Фактически они не контролировались правительственными силами. Органы власти были представлены революционными комитетами, размещавшимися либо в центрах провинций, реже — в улусвольствах (районах). До отдельных кишлаков эта власть чаще всего не доходила.
Анархию усиливал пестрый национальный состав афганского приграничья: узбеки, таджики, пуштуны — все они находились во враждебных отношениях разной степени. Периодически национальные вооруженные формирования заключали кратковременные союзы, которые быстро сменялись непримиримой ненавистью.
Внутри самой афганской власти шла неустанная борьба между «парчамистами» и «халькистами» («Хальк» и «Парчам» — два политических движения внутри народно-демократической партии Афганистана). «Парчамисты», в основном, входили в структуры госбезопасности, а «халькисты» — в афганскую милицию «царандой». Обе стороны откровенно пакостили друг дружке. Поначалу мы не ведали об этих деталях внутриафганской жизни. Случалось так, что «парчамисты» пытались «натравливать» пограничников на вооруженные группировки, лояльные «халькистам», и наоборот.
В первый год афганской компании, наши пограничниками проводились операции и рейды на «той стороне» лишь периодически и довольно бессистемно. Когда становилось известно о появлении в том или ином районе банды, туда выдвигался СБО. Иногда наши отряды успевали накрыть банду, иногда нет. Это напоминало игру в кошки-мышки, и инициатива оставалась на стороне противника. Было очевидно, что необходимо решать проблему кардинально, на всем протяжении советско-афганской границы. Для этого был организован ряд плановых операций, достаточно продолжительных по времени.
Первая такая системная операция, в которой мне довелось участвовать, проходила в районе населенных пунктов Сангали — Сакава, южнее Рустака. Там базировалась банда полевого командира Самада. Получив ряд поражений, она перешла на правительственную сторону и стала весьма успешно воевать против своих бывших подельников. Подобное поведение было свойственным для многих вооруженных формирований, которые, зачастую, воевали не столько из-за идеологических соображений, а исходя из вопросов выгоды.
До поры операции были достаточно локальными. Первая крупная операция была проведена на Памире осенью 1981 года, в месте схождения Куфабского и Джавайского ущелий. Это был стратегический район, где проходили караванные пути из Пакистана. Однако по большей части он оставался почти безконтрольным. Здесь находилось лишь несколько групп сторонников апрельской революции, располагавшихся по кишлакам вдоль границы. В них входила администрация населенных пунктов, афганские пограничники и царандой (милиция). Большого влияния на общее положение дел в этом районе они не оказывали. Кроме того, в Файзабаде, Тулукане и Кундузе было несколько наших советников.
Немалая часть Куфабского и Джавайского ущелий оставались вне нашего контроля из-за очень сложного, труднодоступного рельефа. Там и скрывались банды душманов. В них было немало местных жителей — идеологических противников афганских властей. В самих кишлаках бандитов не было, а сами банды были относительно небольшими. Но московских руководителей смущало то, что этот обширный район оказывался бесконтрольным. Тем более, с советской стороны здесь находился крупный административный центр — Хорог, который с афганской территории можно было достать пулеметной очередью. Поэтому Москва все время требовала взять район Куфаба под контроль. С этой целью в Куфабское ущелье планировалось с вертолетов высадить крупные силы пограничников, а также афганских военнослужащих и ополченцев.
С самого начала было очевидно, что операция будет непростой. Поэтому для контроля за ходом ее проведения, из Москвы был прислан генерал-полковник Иван Вертелко, курировавший действия пограничников в ДРА. Иван Петрович прибыл с решительными намерениями активизировать события, но очень скоро убедился, что в Афганистане все очень непросто.
Все площадки десантирования находились на высотах от трех тысяч метров над уровнем моря и выше. Больше четырех десантников за раз высаживать не получалось, даже при нормальных условиях. А условия обещали быть не нормальными, поскольку осенью погода в Куфабском ущелье менялась по несколько раз в сутки. Это было ключевым фактором, от которого зависел успех будущего десанта, поскольку снабжение было возможно только по воздуху. Позже, во время боевых действий в горах случалось, когда вертолеты успешно высаживали десанты, но налетала плотная облачность, и те оставались без поддержки. Порой десантники оставались без поддержки около трех недель — из-за нелетной погоды не было возможности их усилить, обеспечить или хотя бы эвакуировать.
Вот и в этот раз горы то и дело закрывались и начало операции, то и дело переносилось. Чтобы ускорить дело, Вертелко вызвал к себе подполковника Владимира Краснова, который, в ходе операции, руководил авиацией. Спросил, что нужно для успешной высадки десанта. Краснов ответил с юмором:
— Дайте мне Героя Советского Союза (посмертно) и я полечу!
В конце концов погода установилась, и в октябре-ноябре 1981 года операция была проведена. К сожалению, она имела локальный успех, поскольку выбор площадок для десантирования был ограничен. Басмачи отлично знали все места, куда мог сесть вертолет, держали их под прицелом и не давали десантникам развить продвижение.
Десантирование прошло весьма неудачно, почти сразу же пошли большие потери. Только в первом эшелоне было убито восемь человек, множество десантников получило ранения, в том числе и начальник нашей опергруппы — полковник Николай Бутько. Он был тяжело ранен прямо на площадке десантирования, которую душманы накрыли плотным огнем. Пуля попала Николаю Трофимовичу в колено, он потом всю жизнь прихрамывал.
Лично мне запомнилось, как накануне в распоряжение нашей мангруппы с Дальнего востока прибыло два офицера-стажера, один — медик, второй — оператор. Бутько приказал посадить их в вертолеты и отправить на афганскую сторону, в первой волне десанта. При высадке один из стажеров — медик, погиб. Не провоевал даже одни сутки!
Та — первая Куфабская операция, оказалась неудачной из-за потерь и почти не принесла результатов. Я не попал в состав десанта совершенно случайно. Жена попала в госпиталь с воспалением легких. Мне пришлось сидеть с сыном. Командование пошло навстречу и оставило меня на базе, в Пяндже, одного — поддерживать связь.
В последующем, боевые действия в районе Куфаба происходили ежегодно. Чтобы держать Куфабское ущелье под контролем, в нем было выставлено шесть гарнизонов, которые размещались в точках, пригодных для десантирования. Схожая ситуация была с Джавайским ущельем — гарнизоны стояли на всем ее протяжении. В этом районе у нас была хорошо поставлена разведка, мы хорошо знали обстановку, были обеспечены надлежащей поддержкой со стороны местного населения и научились наносить противнику упреждающие удары.
Воевать в Куфабском ущелье, как и везде на Памире, было крайне сложно. Почти половина потерь понесенных там имели не боевой характер. Не выдерживала техника, люди срывались в ущелья, попадали по камнепады и лавины. Из положительных сторон можно выделить то, что нашими сторонниками в районе Памира были исмаилиты. Они успешно воевали против душманов, оказывали существенную поддержку советским пограничникам.
С самого ввода войск Афганистан, мы старались наладить хорошие взаимоотношения с местными жителями, перетянуть их на свою сторону. Например, в ходе самой первой Куфабской операции, вместе с нашими десантниками в боях участвовало двести человек афганских ополченцев. Это были люди того самого Самада, с которым пришлось воевать в 1981 году. Под ударами пограничников, он принял решение перейти на правительственную сторону и стал успешно воевать против своих бывших соратников.
Во время Куфабской операции, этот самый Самад, помог нам самым неожиданным образом. Оценив ситуацию, сложившуюся в Куфабском ущелье, он неожиданно предложил:
— Вместо того, чтобы воевать с местным населением привезите им керосин и соль. И они не только перейдут на вашу сторону, но еще и выгонят всех пришлых бандитов.
Как ни удивительно, Самад оказался прав. Как только мы начали оказывать местному населению гуманитарную помощь, приграничные кишлаки стали мирными. Если в них приходили пришлые басмачи, местные их выгоняли. В качестве гуманитарной помощи мы привозили муку, сахар, соль, детскую обувь, учебники, тетради.
Позже не раз доводилось убеждаться, насколько важна работа с местным населением, сколько проблем можно решить, не прибегая к силовым методам. В этой связи вспоминается случай, произошедший на северо-восточном фасе нашего участка ответственности. Была высажена Пянджская десантно-штурмовая мангруппа (ДШМГ). Погода «закрылась» и группа оказалась отрезанной. Группой командовал Николай Юдин (позже он погиб). Чтобы выручить группу, мы встретились с местными авторитетами, из приграничных населенных пунктов. Им было сказано, что нам необходимо доставить одной из наших пограничных групп уголь. Попросили обеспечить доставку и безопасность каравана. А взамен пообещали каждому из участников встречи по сорок литров керосина и мешку соли. Договорились.
Двинулись из поселка Калай-Хумб, что был на советской стороне. Там через пограничную реку Пяндж был протянут висячий мост. Течение там бурное, по-другому ее не преодолеть. С афганской стороны местные жители подогнали ишаков. На них были загружены мешки с углем и дровами — для десантников. Кроме того, внутрь мешков мы загрузили боеприпасы, продовольствие и аккумуляторы для радиостанций. Караван ушел, и трое суток о нем ничего не было слышно. Затем на связь вышел Николай Юдин и доложил, что груз благополучно прибыл.
Чтобы отблагодарить афганцев, мы подогнали целый бензовоз с керосином и груз соли. Однако на той стороне оказались совсем не те люди, которые провели караван. Оказалось, что это — владельцы ишаков. Они также потребовали свою долю Мы полдня потратили на то, чтобы уладить конфликт интересов. В результате вознаградили и тех и других.
Пока выясняли — что к чему, я расспросил караванщиков, не пришлось ли им по пути встречать душманов. Оказалось, что да — те останавливали караван. Когда спросили у караванщиков, что и кому они везут, те честно ответили — везем уголь и дрова для шурави. Басмачи, конечно же начали обвинять караванщиков в предательстве интересов ислама, но те резонно ответили, что бизнес — есть бизнес. Раз советская сторона пообещала заплатить за доставку груза, то он должен быть доставлен. И душманы пропустили караван, поскольку в Афганистане уговор есть уговор.
Особенно местные жители ценили советскую медицинскую помощь. Они то и дело приходили к нашим гарнизонам, просили дать лекарства. Как ни странно, самые простейшие лекарства творили буквально чудеса — афганцы выздоравливали буквально на глазах. Врачи объясняли этот феномен так — местные жители с детства не ведали лекарств. Иммунитет у них был сильнейший, а организм был словно чистый лист. Простейшая таблетка стрептоцида или парацетамола помогала афганцу в таких ситуациях, где европейцу потребовалась бы серьезная операция.
Уже в октябре семьдесят девятого наша Марыйская авиа-эскадрилья приступила к разведывательным полетам вдоль границы с Афганистаном. Команда на переход государственной границы поступила в начале января 1980 года. Как известно, СБО Хорогского отряда переправился на сопредельную территорию в районе Калайи-Хумба 8 января. Однако накануне туда вертолетами был успешно высажен сводный отряд соседей.
Личный состав перебрасывали скрытно, задачу ставили на месте — в районе сосредоточения.
Авиация пограничных войск Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа (КСАПО) и Краснознаменного Восточного пограничного округа (КВПО), как правило, работала в своих зонах ответственности. Были и прикомандированные экипажи, прибывавшие из других пограничных округов СССР. В зависимости от уровня подготовки приданным экипажам предстояло работать на соответствующих участках. Каждому отряду «нарезали» зону ответственности. В интересах СБО работала и авиация: разведка, ракетно-бомбовые удары по скоплениям противника.
В кратчайший срок наши экипажи приступили к работе в горном Бадахшане. В Душанбе мы были уже 12 января. Сначала базировались на стоянках «Аэрофлота». К формированию 23-й эскадрильи приступили в апреле 1981 года на базе аэропорта города Душанбе. В эскадрилье восемнадцать «бортов»
Ми-8, шестнадцать Ми-24, а также пять самолетов «Ан-26». Личный состав, в общей сложности — триста пятьдесят офицеров и прапорщиков.
Руководство Таджикистана нам сильно помогало. Практическая помощь оказывалась и Правительством, и Советом министров, и ЦК компартии Таджикской ССР. А по-другому и быть не могло. Организовалось в Душанбе звено из шестнадцати вертолетов — получите шестьдесят квартир. Во так!
Уже к 9 мая восемьдесят первого сдали первый 70-квартирный дом. Позже еще сорок квартир получили от Правительства Таджикской ССР. А к новому году заканчилось строительство 110-квартирного дома. Короче говоря, начинали фактически с нуля, но было построено все, что требовалось, для обустройства и быта личного состава. Экипажи уходили в командировки на сорок пять — пятьдесят суток, зная, что у семей и крыша над головой, и человеческие бытовые условия. Экипажи возвращались на те же регламентные работы, проводили несколько суток в семейном кругу и снова окунались в войну в полном спокойствии за состояние дел в тылу.
Формирование эскадрильи шло на базе звена вертолетов 4-й отдельной авиационной Марыйской эскадрильи. Потом еще техники прибавилось. В начале восемьдесят первого летчики освоили Ми-24. Позже, в восемьдесят третьем, 23-я эскадрилья была переименована в Краснознаменный отдельный авиационный полк. К тому времени уже было двадцать восемь вертолетов Ми-8, двадцать Ми-24, отряд самолетов и отряд вертолетов Ми-26. Ну никак все это нельзя было назвать «эскадрильей»…
И пошли наши боевые будни. Вылеты, ракетно-бомбовые удары, высадка десантно-штурмовых, мотоманевренных групп. Сопровождали технику до мест дислокации. Помогали брать укрепрайоны.
Полеты на войну совершали и днем и ночью, в простых метеоусловиях и сложных. Экипажам Ми-8 порой приходилось выполнять посадки с десантом на борту в горах на ограниченные площадки, подобранные с воздуха, на высоте трех с половиной тысяч метров. Вскоре понесли первые потери — уже первый вертолет из состава эскадрильи не вернулся 23 февраля.
Но результат тех первых боев был достойный. В результате серий операций «Весна-80», «Лето-80» и «Осень-80» удалось освободить достаточно большую территорию в приграничных районах северного Бадахшана и провинции Тахор. В мае того же года для прикрытия границы с Китаем и Пакистаном проведена операция «Крыша». В этой операции для десантирования пограничников и прикрытия наземной группы были задействованы свыше десятка вертолетов Ми-8.
Много было для нас работы. Наши вертолеты не только непосредственно в боевых действиях участие принимали. И на спасение экипажей вылетали, и погибших вывозили. А полеты по санитарному заданию? Да у меня самого только 238 вылетов. Как потом говорили душанбинские медики, благодаря нам до восьмидесяти процентов раненых с того света достали и на ноги поставили. Я же все-таки понимал, что, если вот этот пацан, в живот раненный, через шесть часов на операционный стол не попадет, все — труп. Вот и рисковали: и в горы шли ночью, и в облака, и в туман… Ночью еще хоть какие-то ориентиры видно, а в тумане и облаках, только по навигационным приборам ходили.
В самом начале войны авиационные группы были относительно малочисленны, да и боевой опыт практически отсутствовал. Спустя два года большинство операций проходило уже в аэромобильном варианте. Доставляли к десантированию наземные подразделения по воздуху. Операции готовились тщательно, но не всегда все проходило гладко. Противник имел достаточно хорошую подготовку.
В декабре восемьдесят первого в районе Дашти-Кала угодила в засаду десантно-штурмовая группа, следовавшая ночью в район проведения спецоперации. Шли колонной на БТР и БМП. Моджахеды подстерегли колонну на марше и навязали ночной бой.
Когда пограничники вызвали на подмогу авиацию, я полетел в паре с ведомым, на котором были подвешены САБы — осветительные бомбы. Пока сброшенные им «прожектора» медленно опускались на парашютах с километровой высоты, с моей машины велся огонь из всего бортового оружия. На земле не отставали: поддержка с воздуха — могучий стимулятор в процессе поднятия боевого духа. Хватило двух вертолетов. Остальные экипажи площадок не покинули.
Всякое случалось… Помню, в конце восьмидесятого — то ли в сентябре, то ли в октябре… да, не важно — на перевале Гумбак заканчивалась операция и надо было десантно-штурмовую группу подполковника Файзиева оттуда снимать. Отработали несколько «бортов», я крайним пошел. В ночь. А высота перевала 3600 метров. Сел где-то около 23 часов… И тут выяснилось, что бойцов там тридцать восемь человек да плюс пулемет ротный. Ну и что: до утра всех оставлять? А поутру — за трупами возвращаться?! Нет, так дела не делают. А как?
Ну, обошел свой Ми-8Т, дистанцию взлетную промерил… Шагами. Посмотрел, где оторваться можно, в какой точке. Вижу, с одного края уклон градусов пятнадцать. Техника там поставил, чтоб в случае, если ненароком при рулежке туда случайно заворачивать начну, посигналил. Конечно же с экипажем все обговорили: знали, на что идем.
Ну, загрузились все впритык. Перегруз за максимальную полетную массу килограммов на семьсот. Вырулил, дал максимальную мощность, вертолет поднял на несколько сантиметров — висит… Знаю, что для разбега у меня не более тридцати пяти метров. В общем, взлетели «на переднем колесе». А как вывалились из ущелья, начальник авиационного отдела Среднеазиатского пограничного округа — Колокольников Аркадий Степанович вышел на прямую связь. Спрашивает: «Сколько везешь, Фарит?» Говорю, всех забрал…
Помню, на Иоле сели, к командирской стоянке зарулил. Смотрю: встречает нас Аркадий Степанович, «беломориной» дымит и считает всех, кто выходит… Так всех и пересчитал… Я последним вышел.
Не-ет, ребят наших мы в беде не бросали. Да что там говорить! Помню, пошла десантно-штурмовая группа перевал брать. Своим ходом пошли — сразу десантировать не рискнули. Там их могли уже ждать: случалось такое и не раз. А группы эти формировали из резервных застав. Четыре заставы сформировали — вот и группа. А у них там и проводники с собаками.
Слышу, ругается их майор Борис Марков — их командир. Ну, спрашиваю: что там стряслось? Оказалось, что какой-то сержант тащит на себе собаку — уже третий километр. Та вымоталась вконец. И что хочешь, то с ним и делай, а бросать — не бросает. Его собака, с ней на границу пришел. А она, овчарка эта, с теленка весом — не меньше.
Мне что-то тоже жалко ее стало. Да ладно тебе, говорю, придумаем что-нибудь. Подхожу к бойцу, спрашиваю: кому можно пса его пристроить, пока назад не вернется? Есть кто знакомый? Давай, я ему отвезу. Ты только на ошейнике фамилию свою напиши. Ну, уговорили. В отряд собаку отвез с трудом, но разорвали их союз…
Уже потом, как все закончилось, по воздуху ребят с перевала вывозили. Я как раз первым садился, за мной остальная группа. Смотрю — привели пса того. Ну, думаю, интересно, что там дальше будет?
А вертолеты с интервалом садятся. Первый сел, второй… Смотрю, забегал пес: туда пробежал, сюда пробежал. Где-то только из четвертого или пятого вертолета хозяин его вышел… Что было! Пес его от сапог до макушки вылизал. Места сухого не оставил… Смотрел я на них — и так…Это я к тому, говорю: к собаке по-людски отнесешься — душа на подъеме. А человеку жизнь спасаешь… Тут и слов-то не подберешь…
Начиная с восемьдесят второго обстановка стала усложняться. Среднеазиатский пограничный округ получил несколько вновь сформированных мотоманевренных групп. В ходе серий операций «Долина-82» они были введены в Афганистан и размещены на севере страны в шести провинциальных центрах.
В мае того же года в районе Куфабского ущелья провели спецоперацию, которой руководил непосредственно начальник Пограничных войск КГБ СССР генерал армии Вадим Александрович Матросов. В операции, которая длилась семнадцать дней, были задействованы свыше полутора десятков вертолетов Ми-8 и Ми-24.
Охота на нас была открыта без поправки на сезон. Летали мы как минимум парой. Так вот они по первому вертолету не били — умные. Со второго-то видят, откуда бьют. И ответить могут прицельно. Нам били вдогонку. Вот почему, думаете, появились на Ми-8 стрелки-пулеметчики у аварийного люка на створках? Жизнь заставила! Зеркала же заднего обзора не поставишь — не автомобиль все-таки. И расстояния не те, и маневры не те. Высота: то одна, то другая.
Вот порой спрашивают, что значит: «летать по-афгански»? А вот что значит. Первое время, когда ПЗРК не было, летали на высотах 700 — 1200 метров. «Стингеры» появились, летать на такой высоте опасно стало. У них дальность стрельбы пять с лишним километров. Ну не на восемь же тысяч подниматься! Сделали наоборот: ушли на предельно малые высоты. Это позволило и вероятность обнаружения уменьшить, и время на прицеливание до минимума сократить… Вот идешь, бывало, на высоте 3–5 метров, а за тобой пыль клубится, как завеса дымовая. Да и идешь-то неровно: рыскаешь то вправо, то влево…
В в восьмидесятом меня наградили орденом Октябрьской Революции. А 8 апреля 1982 года — присвоили звание Героя Советского Союза. Помню, когда Звезду мне вручили, Матросов сказал: «Все! Дальше речки Пяндж больше не полетишь». Тогда, говорю, с должности меня снимайте: какой я командир эскадрильи, если не в строю?
Так и остался там до восемьдесят третьего. Потом перевели в Москву на должность летчика-инспектора, но я продолжал лететь в ДРА до конца войны.
Говорят слово «Душанбе» с таджикского переводится как «понедельник». Я прилетел в Душанбе в понедельник, аккурат на свой день рождения — 3 ноября восьмидесятого года. В тот день нас было трое — экипаж вертолета Ми-8: командир — Анатолий Помыткин, штурман — Александр Суханов, и я — борттехник. В Таджикистан мой экипаж перевели с Дальнего Востока. До того мы служили в Южно-Сахалинске. Служба была интересная, летали много, но как любому профессионалу, нам хотелось большего. Потому как только представилась возможность перевестись в Таджикистан мы пошли на это, хотя прекрасно были осведомлены, что придется участвовать в разгоравшейся афганской войне.
Наш экипаж оказался одним из первых в составе авиаподразделения, позже ставшим известным душанбинским авиаполком. Но в восьмидесятом никакого полка еще не было — было только звено от Марыйского авиаполка. Поначалу им командовал майор Юрий Мирошниченко, а затем майор Виктор Лазарев. Там было несколько вертолетов и два самолета. Небольшой сплоченный коллектив. Лишь позже, на моих глазах появилась эскадрилья, а затем уже возник полк. Менялись и командиры. В 1982 году была создана отдельная эскадрилья, с Небит-Дага к нам был переведен майор Шагалеев, в будущем — Герой Советского Союза. Позже его сменил подполковник Владимир Мусаев.
Людей поначалу было мало, но это был настолько сплоченный коллектив! Нагрузки на каждого были большие, свободного времени почти не оставалось. У нас даже не проводили обязательные в ту пору политинформации, с призывами к исполнению интернационального долга. Но и без этого ответственность и моральный дух каждого представителя звена был очень высок. Все осознавали, насколько важную работу мы тогда делали. Служба была интересная. Регламентные работы проходили в гражданском аэропорту Душанбе, на «аэрофлотовской» базе. Базировались там же — в гражданском аэропорту, где в конце полосы пограничникам была выделена стоянка.
Вертолеты звена обеспечивали охрану границы не только на линии границы, но и в глубине Афганистана, где вовсю шла война. Машины то и дело уходили на боевые операции. Для нас, вновь прибывших, это было удивительно. На Сахалине основными задачами было снабжение застав, патрулирование прибрежной акватории на предмет обнаружения браконьеров, словом, мирная работа. А тут прилетаем, и словно оказываемся в другом измерении. В тебя стреляют, ты сам стреляешь в ответ. Приземляешься на площадке в том же Московском отряде или Пянджском, а рядом с ней лежат бомбы в укупорке, ящики со снарядами и патронами. По всей стране мирная жизнь, а здесь реальная война.
В 80-м году боевые действия шли по нарастающей. Пограничникам «нарезали» зону ответственности до 300 километров вглубь Афганистана. Экипажи звена периодически летали дежурить на площадках Московского и Пянджского погранотрядов. Такие командировки обычно длились по двадцать-тридцать дней, в зависимости от сложности проводившейся операции. Иногда дежурили и на более близких к границе площадках, например на «Иоле», недалеко от Куфабского ущелья. Позже появилась точка в Шуроабаде, там был небольшой аэродром для Ан-2. Когда шла операция в Куфабском ущелье действовали оттуда. Жили во время дежурств на «точках» в полевых условиях, в палатках.
Нас, новичков, довольно долго не привлекали к боевым операциям, сначала мы должны были пройти всестороннее обучение, врасти в обстановку. Мой первый боевой вылет состоялся только в марте 1981 года. В тот момент вертолеты нашего звена работали на участке Пянджского отряда. Операция по высадке десанта проводилась в районе Янги-Калы. До Пянджа предстояло ехать на машине, так как все вертолеты были в деле. Хорошо помню тот день. Мы с Помыткиным и Сухановым ехали на «санитарке». По прибытии получили машину и в тот же день совершили первый боевой вылет — доставили на ту сторону груз.
А 13 марта началась основная фаза операции. Наш экипаж погрузил на борт вертолета десант, и мы направились за «черту», как мы называли линию Государственной границы. Шли в сторону Московского отряда через перевал. Когда уже прошли через перевал, начали снижение, неожиданно машину начало дико трясти. Оказалось, у вертолета произошел отрыв хвостового винта. Машина стала падать с высоты шестисот метров. Вертолет совершил три оборота вокруг собственной оси и упал на правый борт. Основной удар пришелся в кабину экипажа.
Говорят, в такие моменты проносится перед глазами вся жизнь. Со мной ничего такого не происходило, думал только о том, что я должен сделать как борттехник. После падения я успел перекрыть топливные краны, предотвратил подачу топлива, чтобы двигатели не загорелись. Запомнилась только дикая тряска — такая, что показаний приборов не было видно! Все сливалось перед глазами. Тряска была раз в десять сильнее, чем при штатной посадке.
Упали на афганском берегу, где-то на стыке Пянджского и Московского отрядов. Пострадали экипаж, подполковник-разведчик, лейтенант-разведчик и еще два солдата. У всех троих членов экипажа был компрессионный перелом позвоночника. Кроме того штурман получил перелом ноги, ему же осколком блистера разрезало шею, примерно на пять сантиметров (штурман позже выздоровел, но ему пришлось долгое время питаться через трубочку). Почти сразу после падения нашей машины, рядом сели четыре вертолета, экипажи которых оказали нам помощь. Тех, кто пострадал тяжело, загрузили в один вертолет и отправили на наш берег, а тех, кто легко, или вообще не пострадал — в остальные машины, и на десантирование.
Позже я узнал, что это был второй случай в Союзе, когда отрыв у вертолета хвостового винта был квалифицирован не как «катастрофа», а всего лишь, как «авария», то есть — без человеческих жертв. Кстати, после нашего случая была переписана инструкция для экипажей вертолетов Ми-8. Если прежде при отрыве хвостового винта экипаж был обязан покинуть машину, то после нашего случая был разработан ряд рекомендаций — что делать для минимизации последствий. Наши действия были подробно разобраны и признаны верными, а я еще раз убедился, что подобные инструкции действительно пишутся кровью, в самом прямом смысле.
Мы, с Помыткиным и Сухановым, загремели в госпиталь. Лежали два месяца. Нас хотели списать, но мы уговорили врачей оставить нас на службе и позволить летать. Затем экипажу дали месяц отпуска по ранению — наши травмы по приказу были квалифицированы как тяжелые ранения. В госпитале нас навестил тогдашний командующий авиацией пограничных войск Николай Алексеевич Рохлов. Спросил — какие пожелания. Мы сказали:
— Желание одно — поскорее подняться в воздух. Вот только из-за трещин в позвоночниках, врачи нас наверняка комиссуют.
Николай Алексеевич тогда ответил:
— С врачами я вам не помогу. Но если сумеете с ними сами разобраться, возвращение на летную работу гарантирую.
Врачей мы сумели обмануть, скрыли свои реальные травмы. Хотя, подзреваю, они прекрасно все понимали. А еще через месяц всем экипажем вышли на службу. Так до конца службы и летали этими с травмами. Причем Помыткин продержался в небе дольше всех, уволился в середине девяностых. Сейчас живет под Одессой.
По возвращении в полк к полетам нас допустили не сразу. Снова подняться в небо удалось только осенью. Сначала было страшно, особенно когда вертолет начинал вибрировать на посадочном режиме. Страх держался почти полгода. Каждый раз приходилось переламывать себя, заставлять себя не бояться. Через полгода страх ушел, и я стал летать нормально.
Между тем, работы день ото дня прибавлялось. Душманы постоянно активизировались, боевые операции шли одна за другой. Как на любой войне случались потери. В октябре 1981 года во время операции в Куфабском ущелье погибли ребята из Марыйского полка — экипаж Скрипникова. Мы прекрасно отдавали себе отчет, что следующий вылет может стать последним для каждого из нас, но старались об этом не думать. Хотя иногда смерть проходила очень близко.
В марте 1982 года очередная операция проводилась в городе Тулукане. На окраине Тулукана располагался старый аэродром. В районе этого аэродрома скопилось большое количество боевиков. В самом Тулукане находилась десантно-штурмовая группа пограничных войск. Для ее прикрытия была собрана большая авиагруппа. Сначала было проведено бомбометание, затем последовала высадка десанта.
Накануне операции я был включен в состав экипажа капитана Николая Мизина. Наш вертолет перед высадкой десантников должен был «обработать» ракетами позиции душманов, расположенные в домах-мазанках, окружавшими место высадки. В ходе боя мы совершили несколько заходов на позиции противника. Душманы активно отстреливались. Было видно, как из оконных проемов сверкали вспышки от выстрелов. Командир старался поразить их НУРСами. Я вел огонь из автомата, закрепленного на шкворневой установке, из заднего левого блистера. Прикрывал машину с задней полусферы.
В какой-то момент мы атаковали очередной дом, с укрывшимся в нем противником. Когда легли на боевой курс, выяснилось, что ракеты закончились. Опорный пункт подавить не удалось и душманы ударили по нам из всех стволов. Такой треск пошел! По нам били из пулеметов и автоматов. В этот момент сказалось мое личное везение. При выходе с боевого курса, я направился на свое штатное место — в пилотскую кабину. Только отошел, как буквально тут же то место, где я находился за секунду до того прошили две пули, и ушли в потолок. Когда вернулись в Пяндж, осмотрел пробоину. Пули прошили пол, и немного не дойдя до двигателя, застряли в перегородке. Не отойди я вовремя, оказался бы на траектории этих пуль. Повезло!
Вообще, поначалу везло не только мне, но и всей части. За первые два года войны в Душанбинском полку не было ни одной потери. Потери были только в Марыйском полку. Мы очень гордились этим обстоятельством, и, как сглазили! В какой-то момент в Мары потери снизились, а в нашем полку пошли по нарастающей. В целом начале восьмидесятых, нам, вертолетчикам, воевать было проще, чем в 85—86-м годах. Поначалу афганцы считали, что вертолетчикам сверху видно все. Они сразу прятались и не поднимали головы, пока мы не улетим. Позже они поняли, что мы далеко не так всемогущи. К концу 83-го года душманы осмелели, стали стрелять по бортам из стрелкового оружия, гранатометов. Еще больше ситуация ухудшилась с появлением ДШК и «Стингеров». Во время операций в Тулукане и Куфабском ущелье противник огрызался достаточно агрессивно.
Лично для меня очередной «пиковый» момент случился в один из дней весны восемьдесят третьего года. В один из дней мы парой полетели с площадки в Московском отряде. Нужно было провести разведку в районе Рустака и подыскать площадку для высадки десанта. Я был в составе экипажа Сергея Быкова. Летели на «буфете» — невооруженном варианте Ми-8. Из вооружения было только личное оружие — автоматы. Второй вертолет в паре был такой же.
Вылетели рано утром. Вскоре подходящая площадка обнаружилась. При подборе площадки высоко в горах обязательно следует уточнить какое у нее превышение над уровнем моря. Проверяется это просто — необходимо на эту самую площадку сесть — на высотомере будет виден метраж. Словом. Мы стали садиться на эту площадку. Вдруг вижу — прямо на площадке оборудован духовский опорный пункт. Душманы спросонья не ожидали такой наглости, разбегались во все стороны как тараканы.
Я кричу Сергею:
— Прямо под нами окопы!
Мы в этот момент шли вниз. Быков тут же поднял шаг-газ, однако вертолет продолжал «сыпаться» вниз. Лопасти молотили что есть сил, но машина снижалась — воздух-то разрежен. Мы уже коснулись передней стойкой земли, и только после этого пошли вверх. В эти секунды душманы пришли в себя и стали стрелять. Я, как назло, перед вылетом уступил свое место подполковнику-разведчику из Московского отряда и даже дал ему свой бронежилет, а сам сидел в грузовой кабине. Пули стали прошивать машину, словно та была из картона. Стало очень даже не по себе. Но несмотря на обстрел, нам удалось поднять вертолет и уйти. Когда вернулись домой, наш «буфет» был как решето. Одна пуля прошила обшивку около затылка. Еще одна вошла где-то за моей спиной. Она шла точно в голову пилота, но застряла в перегородке между тягами. Да еще разведчику порвало сапог. Повезло!
Заслуги моих боевых товарищей не остались незамеченными. Помню, как мы гордились за свой полк, когда его наградили орденом Красной Звезды. Правда, наших коллег — Марыйский авиаполк поощрили более высокой наградой — орденом Боевого Красного Знамени. Но это и понятно почему, тот полк был одним из старейших в пограничных войсках — основан еще в 1936 году. Зато пилоты — Герои Советского Союза, появились только в Душанбинском полку!
В июле 1983 года я приехал к новому месту службы — в Воркуту. Для меня началась новая глава жизнь. Служба за полярным кругом отличалось от всего, чем приходилось заниматься до того. Начать с того, что экипажи летали в составе четырех человек. К штатному составу добавлялся бортмеханик, выполнявший роль радиста. На вертолет устанавливалась мощная ламповая радиостанция. Расстояния на Севере огромные, ретрансляторов было мало. В случае плохой слышимости можно было связаться с диспетчерами только при помощи азбуки Морзе. Умение работать на ключе было обязательным условием.
В Заполярье пограничной авиации приходилось выполнять совершенно необычные задачи, не свойственные для других регионов. Например, к 1 сентября доставляли школьников — детей местных жителей. Накануне учебного года, наши вертолеты облетали оленеводческие стойбища, собирали детей и везли их в Воркуту — учиться. Примечательно, что оленеводы не хотели отдавать детей в школу. Тем приходилось жить в интернате по полгода в отрыве от родителей. К тому же северяне плохо переносили полеты в вертолете. Поэтому часто детей на оленях увозили в тундру. Бывало, прилетаешь на стойбище, детей нет, везти некого. Часто случались санвылеты: ранит кого в тундре, приключится приступ аппендицита, или начнутся неожиданные роды. Причем без разницы кого везти на «большую землю» — пограничника, или гражданского, все на нас. Пока я служил с 1983-го по 1990-й подобных санрейсов было очень много.
Летать приходилось много и далеко. Самыми удаленными географическими точками, куда меня заносило, были земля Франца Иосифа и остров Виктории. Во время полетов довелось повидать немало всего необычного и интересного. В это число можно включить вылеты на научные станции. Одна из них размещалась между мысом Челюскин и островом Средний, на древнем леднике. Мы помогали тамошним научным сотрудникам поддерживать связь с «большой землей». Полярники радушно встречали нас. Что интересно, станция находилась на леднике несколько десятков лет. За это время лед под домиками полярников подтаял, и они словно вросли ледник. Снаружи оставались одни только флаги и антенны. Внутри станции чувствовал себя словно в подводной лодке. Чтобы попасть в нее, нужно было пройти по длинному наклонному тоннелю. Тоннели полярники прожигали внутри ледника теном. Лед был чистый-чистый, невероятного голубого цвета. Полярники добывали воду прямо из этого столетнего льда. Вода чистейшая!
А на острове Вавилова находилась золотодобывающая артель. Ей мы также помогали. Артель была основана еще в 1936—38 году. Охрана сразу предупредила — если увидите где золото, не трогать! А то были бы неприятности, там с этим строго. Так же как и научная станция, золотодобывающий комбинат располагался глубоко подо льдом. Внутри поражала стерильная чистота. Тогда я впервые увидел золото в чистом виде — мне дали посмотреть на него!
За полярным кругом сохранилось множество исторических мест, фактически неизвестные широкой публике. Благодаря моей службе мне удалось побывать во многих из них. Например, в бухте, где останавливалась экспедиция Седова. Из этой точки он покорял Север. На берегу бухты стоял старинный крест. На кресте было написано — «Седов» и годы, когда там работала экспедиция.
Но, пожалуй, самым необычным объектом в Арктике была бухта Тихая, на земле Франца Иосифа. Там во время Второй мировой войны находилась немецкая база подводных лодок. На базе были обустроены участки для посадки гидросамолетов, причалы для подводных лодок. Говорят, эта база просуществовала до 1956 года! Неподалеку от бывшей базы находилась наша погранзастава. Наши пограничники часто находили в этой бухте немецкие пуговицы, пряжки, консервы. Говорят, эти консервы оставались съедобными даже спустя десятки лет.
В Афганистан я попал, что называется, по собственному желанию. В 1982 году набор в пограничные войска в Сызранском училище был особенно большим. Оно и понятно — война в Афганистане набирала обороты. Почти половина выпускников написала рапорта с просьбой направить их в ДРА.
После окончания училища, в июле восемьдесят второго, я прибыл в Ашхабад, где получил назначение на должность летчика-штурмана в Душанбинскую эскадрилью. Там прошел программу ввода в строй. Спустя четыре месяца — командировка в Афганистан и первый боевой вылет.
Это было 18 ноября восемьдесят второго года. Экипаж, в состав которого я входил, получил задачу нанести удар по опорному пункту противника. Когда долетели до места, началась такая кутерьма, что я несколько растерялся — куда смотреть, что делать! Хорошо, командир экипажа понял мое состояние. Успокоил, мол, научишься. И действительно, я быстро научился не терять самообладания в боевой обстановке. Вылеты стали для меня повседневной боевой работой.
Мне здорово помогло наставничество опытных сослуживцев. Подполковник Фарит Шагалеев, майор Анатолий Помыткин, старшие лейтенанты Александр Петренко и Владимир Перов щедро делились своими знаниями. Но особую помощь оказал командир части полковник Вячеслав Сухов, он многое сделал для становления меня и как пилота, и как военного человека.
Душанбинская эскадрилья в те годы играла важнейшую роль, зачастую становясь для наземных пограничных подразделений единственным средством поддержки. В горах, где почти нет дорог, где малочисленные подразделения остаются с противником один на один, без соседа справа и слева, только вертолет может обеспечить снабжение и огневую поддержку. Неудивительно, что вертолетчики нашей эскадрильи работали в самом напряженном режиме. 118–220 дней в году они поддерживали советских пограничников на сопредельной территории, а в остальное время выполняли привычные задачи по охране государственной границы.
Ми-8 машина, в первую очередь, «транспортная», и лишь затем — «боевая», поэтому, прежде всего, приходилось заниматься обеспечением. Доставляли на «точки» грузы: боеприпасы, воду, продовольствие, топливо. Но и боевая составляющая была ощутимая. Мне довелось участвовать в ряде крупных операций в Ташкургане, Мармоле, Мазари-Шарифе. Проходили они по отработанной схеме. Разведка выявляла скопления формирований непримиримой оппозиции, затем по цели работали штурмовики, следом шли вертолеты огневой поддержки. И лишь после этого огненного шквала на землю высаживались десантники. Иногда схема менялась: сначала удары наносили вертолеты, а затем штурмовики, но главным было одно — максимально сократить людские потери.
Людей в Афганистане берегли, как могли, а технику, напротив, не жалели. Иногда для проведения операций создавались авиагруппы численностью до сорока вертолетов! Да и в обычные дни на полевых аэродромах постоянно дежурили экипажи, готовые прикрыть заставы в случае нападения.
Почти сразу довелось столкнуться с реалиями войны. Буквально через неделю после прибытия в эскадрилью под Чахи-Абом был сбит вертолет. Экипаж погиб. Потом были другие потери, в том числе и среди тех, кого я знал лично. Во время операции под Мазари-Шарифом погиб экипаж Рускевича. В октябре 85-го сгорел с машиной однокашник по училищу — Виктор Шипарев. По чьей-то глупости в части, ведущей реальные боевые действия, объявили учебную тревогу, которую все восприняли как боевую. Экипаж Шипарева, стремясь покинуть аэродром, по какой-то причине не включил обе гидросистемы. Вертолет приподнялся, а затем резко рухнул вниз. Все погибли. Почему так случилось, никто не мог объяснить — экипаж Шипарева считался опытным. Видимо, причиной была спешка. На фотографии курсантских лет мы, с Виктором, рядом стоим, улыбаемся…
Поначалу противник не мог эффективно противостоять советским вертолетам. Боевики стреляли плохо, машины получали неопасные повреждения. Во время одной из операций, на втором заходе, мой вертолет напоролся на ДШК. На земле полыхнула яркая вспышка, как от сварки. Однако обошлось только пробоиной в районе хвостовой балки.
В первые два года мы летали на высотах свыше двух тысяч метров, избегая районов, где находились банды, располагающие зенитными пулеметами. Но скоро западные инструкторы подсуетились, научили «духов» стрелять метко. Появились переносные зенитно-ракетные комплексы, сначала — «Стрелы» и «Блоупайпы», а затем и «Стингеры». Вертолетчики были вынуждены летать на малых и сверхмалых высотах, где эффективность ПЗРК была ниже. Но здесь уже подстерегала опасность быть подстреленным из стрелкового оружия. Причем стреляли «духи», как правило, по экипажу. В 86-м от такого — снайперского выстрела погиб борттехник. После боя в машине осталась, всего-то одна пробоина, а человека — нет.
Восемьдесят шестой год вообще выдался особенно жарким. Операции следовали одна за другой. Число боевых вылетов росло день ото дня. Помимо Ми-8 на вооружение поступили Ми-24 (в войсках их прозвали «горбатыми»). Я продолжал летать на Ми-8 — штурманом в экипаже командира эскадрильи майора Болгова.
Один вылет запомнился особенно. Во время очередной операции вертолеты должны были поддерживать действия наземных подразделений. Ми-24 наносили ракетно-бомбовые удары по опорному пункту, а Ми-8 занимались обеспечением. В разгар боев наш экипаж получил задачу эвакуировать раненых. Вертолет добрался до точки эвакуации, подобрал раненых, поднялся в воздух. Неожиданно в эфире послышалось: «Падает горбатый! Сбит!» Подбитой оказалась машина лейтенанта Стрельцова, напоровшаяся на огонь ДШК- При падении Стрельцов сумел развернуть вертолет хвостовой балкой к земле. Удар ослаб, и экипаж выжил. Однако бандиты были рядом, следовало поспешить на выручку. Наш экипаж оказался ближе всех.
Болгов быстро обнаружил сбитого «горбатого» и направил свою машину к месту падения. Боевики тут же перенесли огонь на транспортный вертолет. На машину обрушился шквал огня. От попаданий загорелся и вышел из строя левый двигатель. Сработала система пожаротушения, и вертолет продолжал оставаться в воздухе. Когда зависли около сбитого вертолета, на землю спрыгнул борттехник — старший лейтенант Алексей Ибатулин. Под плотным огнем противника он добежал до Ми-24, прикладом автомата разбил фонари кабин пилота и оператора и помог им выбраться наружу. Едва спасенные оказались на борту Ми-8, вертолет взлетел. Вся машина была в отметинах от вражеских пуль, однако ни раненые, ни спасенные вертолетчики не пострадали.
В 60-х — начале 70-х годов, то есть до того, как развернулись основные события в Афганистане, я, в то время начальник заставы, был очевидцем событий, происходивших на сопредельной территории. В тот период мы регулярно наблюдали передвигающиеся вдоль советско-афганского участка границы в сторону Ирана группы провокаторов. Эти перемещения сопровождались громкими недружелюбными выкриками в нашу сторону. Афганские официальные власти не препятствовали этим антисоветским выходкам.
Одновременно на многих участках госграницы появлялись группы французов, западных немцев, англичан — под видом археологов они изучали систему охраны наших рубежей, реакцию пограничников и местного населения на провокации и политическую обстановку в самом Афганистане. Периодически и на афганских пограничных постах появлялись группы иностранных граждан, которые вели наблюдение за советской территорией с использованием оптических средств.
В городе Мазари-Шарифе, Балхской провинции, американцы под видом региональной сельскохозяйственной станции построили радар, который контролировал территорию советских среднеазиатских республик вплоть до Урала.
В устье пограничной речки Кундуз, впадающей в Амударью (напротив 19-й заставы Термезского отряда), японцы организовали «рыбную артель». Представители морской державы за тысячи километров от дома ловили рыбу в маленькой речушке? Просто смешно! Настоящая цель этой «рыбной артели» нам была очевидна.
В начале 70-х в погранкомиссарском аппарате была проведена замена офицеров пограничной жандармерии, дружественно относившихся к Советскому Союзу, на офицеров, прошедших 10-летнюю подготовку в ФРГ. В результате этих оргштатных мероприятий работа на погранпредставительских встречах стала непрогнозируемой. Афганские погранкомиссары постоянно затевали конфликты с советской стороной по ряду оспариваемых ими островов на реках Пяндж и Амударья на участках Пянджского и Термезского погранотрядов. Прибывшие офицеры, а также офицеры безопасности и представители местной власти в афганском прикордонье активно проводили антисоветскую пропаганду среди местного населения.
Собственно на территорию Афганистана пограничная судьба забросила меня в октябре 1980 года. В 1981-м я был назначен заместителем начальника Краснознаменного Тахта-Базарского пограничного отряда. Зоной ответственности части была 100-километровая полоса местности в глубину и 530 километров по фронту на территории Гератской, Бадгизской и Фариабской провинций Афганистана. Здесь действовали сотни различных бандформирований. Требования командования в отношении данных обстановки о противнике были жесткими. Имена и фамилии главарей и их заместителей, боевой состав, вооружение, места дислокации, зоны ответственности, укрепленные участки, основные и запасные маршруты передвижения, места ночевок, принадлежность к той или иной группировке — всей этой информацией мне необходимо было располагать. Кроме того, ежедневно командование округа и оперативной группы ожидало донесений о текущей обстановке. Это была огромная ответственность, ведь от точности наших данных зачастую зависел исход боевых действий.
Вспоминается октябрь 1980 года. Меня командировали в поселок Рустак Тахорской провинции. Наша мотомангруппа возвращалась к месту дислокации после выполнения боевой задачи. Колонна двигалась по дну пересохшей реки вдоль высоких крутых берегов. В 25 километрах юго-восточнее поселка Рустак бандгруппа устроила нам засаду. Противник рассредоточился по обоим берегам на широком фронте и замаскировался.
Начало темнеть. На очередном повороте БТР, в котором я находился на командирском месте, подорвался на мине. Основной удар пришелся на кормовую часть. Досталось всему экипажу. Я был контужен и ранен. На броне боевой машины ехала группа афганских ополченцев. При взрыве некоторых из них тоже ранило, несколько человек погибли.
Подрыв БТР был для душманов сигналом к активным действиям. Бандиты открыли ураганный ружейно-пулеметный огонь. Жестокий бой длился около двух часов. Позже данные разведки показали, что враг понес значительные потери.
Я прибыл в Афганистан из Забайкалья, где был, начальником инженерной службы Приаргунского пограничного отряда. То, как я попал в ДРА, довольно-таки примечательно. В Приаргунском отряде шло строительство инженерного прикрытия границы в районе Хингана — тянулась система, создавалась рокадная дорога. Из Москвы пришел план строительства дороги, который был слабо применим к реальной местности. Я внес в него коррективы и, что называется «спрямил» дорогу. Столичные чиновники подняли шум. Шутка ли — майор выступил против всего инженерного управления. Дорога была построена за пятнадцать дней. После некоторых препирательств, Москва признала мой план, после чего я получил повышение. На выбор предложили две должности. Одна была в «тьму таракани», другая — в Афганистане. Я выбрал Афганистан.
Через неделю прибыло предписание — отправиться в оперативную группу округа, в Пяндже. Это было весной 1981 года. Как раз в это время в Куфабском ущелье проводилась операция «Весна-81».
Прибыл в Пянджский отряд. Там была оперативная группа. Там же базировалась нештатная ДШМГ, в которую набирали людей со всего округа. И, как водится, призывали направлять в это подразделение самых лучших военнослужащих, а командиры отдавали самых лучших. В результате в группу попали наиболее отъявленные нарушители воинской дисциплины, настоящие головорезы. Как ни странно, это сыграло положительную роль, поскольку именно такие ребята обладали такими замечательными качествами, как бесшабашность и умение быстро и творчески мыслить, несвойственными «отличникам боевой и политической».
Взлетели. Смотрю — мы уже летим на «той стороне», над Афганистаном. Шли на Куфабское ущелье, в район Сейдана. Оно было узким, посреди протекала речка. Я летел на втором «борту». Когда машина пошла на посадку, по кабине что-то застучало, словно в нее кто-то кидал камни. Оказалось, это вовсе не камни, а крупнокалиберный пулемет ДШК, который бил по вертолетам чуть ли не в упор! Площадка десантирования оказалась аккурат в центре душманского логова.
Выпрыгнули. Вместе со мной десантировались врач и офицер-«особист». Оказавшись на земле, я немного ошалел от грохота раздававшегося повсюду. Словно над площадкой разразилась гроза. И дым повсюду, такой черный вязкий дым вперемешку с пылью. Тут меня кто-то ударом в спину сбил с ног. Я лежу не стреляю, пытаюсь разобраться — что же происходит?
Неподалеку лежал боец-пулеметчик, который стрелял в белый свет, как в копеечку. Вражеский ДШК находился за огромным валуном, из-за которого его практически не было видно, зато вражеский расчет мог стрелять по вертолетам почти в упор. Гляжу, «особист», который выпрыгнул вместе со мной, подползает к пулеметчику, отбирает пулемет и сам начинает вести из него огонь. Оказывается он увидел, где именно находится расчет вражеского ДШК. Точными очередями «особист» успел расстрелять его, но тут вражеская пуля попала ему в голову. Это происходило буквально рядом со мной. Пуля, видимо, была от «бура» — крупного калибра, шансов выжить у «особиста» не было… Это была первая смерть, которую я увидел на той войне. Вовек не забуду того офицера, он был откуда-то из Алма-Аты.
Чтобы уйти из-под вражеского огня часть десанта, в том числе и я, загрузились в вертолеты и вернулись обратно — на нашу территорию. Остальные остались вести бой. В Пяндже царила суматоха. Вертолеты один за другим грузились десантом и волнами уходили к месту боя. Уже ночью пришло сообщение, что одна из групп в Куфабском ущелье вступила в бой с противником, в ходе которого был ранен в шею офицер оперативной группы. А утром операция развернулась с новой силой…
С января 1982 по середину 1988 года война в Афганистане вступила в свою пиковую стадию, когда обе стороны пытались переломить ход войны в свою пользу, делая ставку на силу. К тому времени, силами США и их союзников ситуация в Афганистане стала стремительно ухудшаться. Благодаря щедрому финансированию в ДРА хлынул поток современного вооружения, а в созданных на территории Пакистана тренировочных лагерях на регулярной основе была начата подготовка большого числа сторонников так называемой вооруженной оппозиции.
Ответом со стороны КГБ СССР стало существенное наращивание группировки в зоне ответственности советских пограничных войск. В 1982 году на территорию Афганистана, взамен сформированных на нештатной основе сводных боевых отрядов (СБО), были введены хорошо укомплектованные моотоманевренные группы (ММГ). Эти подразделения взяли под плотный контроль прилегающие территории, лишая противника возможности активно действовать у рубежа СССР. На первом этапе в ДРА было введено семь мотоманевренных групп, расположившихся в 70—100 километрах от границы. Позже зона ответственности пограничников в ДРА достигла глубины в 150 км. Численность группировки пограничников в тот период достигала 7,5 тысяч человек.
ММГ дополнили десантно-штурмовые маневренные группы (ДШМГ). Действуя с вертолетов эти специальные подразделения пограничных войск могли наносить удары по противнику в самых неожиданных местах. Кроме того, была существенно увеличена численность пограничной авиации. В КСАПО, вместо одной эскадрильи были развернуты два авиаполка — в Мары и Душанбе. В Восточном пограничном округе активно действовали вертолеты Бурундийской эскадрильи, которая, в дальнейшем, также был развернута до авиаполка. Пограничные авиаполки были насыщены новейшей, на тот момент, техникой — вертолетами Ми-8МТ, Ми-24, Ми-26.
В канун 1982 года было принято решение о формировании в каждом объединении мотоманевренной группы для действий в Афганистане. Командование округов подошло к этой сложной задаче весьма ответственно и добросовестно. Подобрали хороших людей, надежную боевую технику и вооружение. Даже стройматериалы для обустройства в полевых условиях подразделения эшелонами везли с собой. 8 января 1982 года мы одновременно ввели эти мотоманевренные группы во все северные провинции Афганистана, за исключением Герата и Кундуза, где стояла 201-я армейская дивизия, хотя и эти районы все равно оставались в зоне ответственности наших ближайших гарнизонов.
Прежде чем вводить подразделения, мы провели целый комплекс мероприятий по их боевому слаживанию, в течение месяца готовили прибывший личный состав к предстоящим действиям в условиях реальной боевой обстановки. Свою положительную роль сыграло наше решение усилить вводимые мотоманевренные группы операторами-наводчиками группового оружия, которые уже прошли обкатку Афганистаном и имели боевой опыт.
Вспоминается один забавный случай, когда в полевой учебный центр в Керках приехал с проверкой первый заместитель начальника пограничных войск генерал-полковник Вертелко, курировавший наши действия в Афганистане. Он обратил внимание на нестандартную изготовку стрелка при ведении огня из АГС-17, грудью ложившегося на лафет, и спросил, кто этому его научил. «Душманы», — ответил солдат. Иван Петрович, считая бойца необстрелянным, выразил сомнение и попросил произвести прицельную стрельбу по мишеням. К удивлению генерала цели были поражены с первых же очередей. Генерал обнял солдата и подарил ему со своей руки часы.
Когда мы вошли в Афганистан ситуация, как бы вернулась в прошлое. Мотоманевренная группа входит в Гульхану. Вдоль дороги стоят ее жители с различными угощениями в надежде, что шурави не будут их обижать. Командир группы просит старейшин собрать людей и объясняет, что советские пограничники пришли помогать и защищать их. «Если будет трудно — обращайтесь, по возможности будем решать ваши проблемы», — подводит офицер итог своему выступлению. После этого по всему северному Афганистану пошла о пограничниках добрая молва.
Нашего солдата считали особенным человеком, очень доброжелательно к нам относились, даже бандиты уважали. Да, воевали, отстаивали свою идею, но при этом они не презирали пограничников, не воспринимали их как завоевателей. Как-то ошибочно в 10 километрах от нужной точки высадили на афганской территории начальника разведки Пянджского пограничного отряда. Так он беспрепятственно прошел по «зеленке» до Иман Сахиба через густонаселенные, ставшие пристанищем бандитов районы. И никто его не тронул.
Операция по вводу была достаточно непростой и заняла не один день. В ходе нового этапа деятельности перед пограничниками стояла задача ликвидировать «осиные гнезда» бандитов в зоне нашей ответственности от границы до автодороги, соединяющей центры северных провинций, в среднем на глубину до 100 километров. Где-то к середине 1983 года мы с этой задачей справились. Основные базы душманов были нами ликвидированы, бандформирования рассеяны или уничтожены, организованное сопротивление практически сломлено. Конечно, оставалась еще пособническая среда, мелкие группы, но они серьезной угрозы уже не представляли ни для нас, ни для афганских властей.
На иранском участке государственной границы, который охраняли так называемые невоюющие отряды, нам доставлял много хлопот левый фланг на стыке границ Таджикистана с Туркменией и Афганистана с Ираном. Через Зульфагарский проход испокон века осуществлялась контрабанда наркотиков. Сложный рельеф горно- скалистой местности не позволял наглухо закрыть этот канал. По протоптанным маршрутам афганцы переправляли в Иран наркотики, а взамен везли оружие и боеприпасы для бандгрупп, действовавших в районе, прилегающем к стыку. Мы не только контролировали движение караванов, но и всячески этому противодействовали, устраивая засады и вступая в огневое соприкосновение. Держали специальную боевую группу на участке Серахского пограничного отряда. На остальном иранском участке обстановка, несмотря на внешнюю лояльность пограничных представителей сопредельного государства, также требовала держать порох сухим.
Морскую границу охраняли малые корабли Красноводского дивизиона, а также сторожевики Бакинской бригады, находившиеся в оперативном подчинении округа. Затем обстановка потребовала усилить охрану на Амударье. Для этого на базе дивизиона в Термезе была сформирована бригада сторожевых кораблей.
Как бы ни складывалась ситуация там, «за речкой», мы твердо знали, что у нас крепкий, надежный тыл, за нами страна, которая в нас верит, ждет, надеется и всегда готова поддержать. У нас были самые теплые отношения с руководством всех трех среднеазиатских республик. Я взял за правило ежеквартально доводить до их руководителей оперативную обстановку на участке округа. Брал карту, ехал к первому секретарю ЦК компартии республики или обкома и докладывал обстановку на их направлении, включая ситуацию по Афганистану. К этому меня ничто и никто не обязывал, но для развития взаимоотношений, понимания и представления о том, что здесь делают пограничники, было очень важно. В последующем, если нам было что-то нужно, я обращался к ним и никогда не получал отказа.
При организации бригады остро встал вопрос расселения прибывающих офицеров и мичманов, членов их семей. Я встретился с одним из местных руководителей, а затем по его совету — с главой республики Рашидовым, объяснил суть проблемы. Спустя некоторое время власти нам предоставили новый 46-квартирный дом. Так было и в Марых, и в других местах. Мы всегда с местным руководством жили душа в душу, и они понимали, что нам надо помогать. Среднеазиатские республики здорово нас выручили с призывом в пограничные войска выпускников вузов. Мы их использовали в качестве переводчиков с фарси и дари.
Если бы мы не поддерживались и не развивались добрые традиции дружбы и взаимопомощи, нам в Афганистане пришлось бы очень тяжело. Этот опыт не только личный, но и исторический.
Когда в 1922 году части Красной армии вышли к границе, а чуть позже образовался пограничный округ, местное население, преимущественно дехкане, жило очень бедно и зачастую именно «зеленые фуражки» были для них и защитниками, и лекарями, и учителями. Во время борьбы с басмачеством это позволило активно опираться на помощь населения и в конечном итоге одержать победу.
В Краснознаменном Среднеазиатском пограничном округе, на различных командных должностях я отслужил семь лет. До того служил в Кишиневе, на должности начальника Кишиневского пограничного отряда. В 1983-м году я готовился к должности заместителя начальника штаба войск Закавказского округа. Но тут, на меня «вышел» сам руководитель пограничных войск генерал армии Вадим Матросов: «Поедете в Среднеазиатский округ. И не по службе, а по войне». Так я оказался в Среднеазиатском пограничном округе. Все время моей службы в КСАПО было связано с Афганистаном.
Я возглавлял Оперативную группу КСАПО. Численность группы первоначально составляла около 100 человек. В нее входили специалисты различных направлений: операторы, которые контролировали обстановку, разведчики, связисты, специалисты тыла, инженеры, политработники. Вместе с офицерами отрядов мы планировали боевые операции, подтягивали необходимые силы и средства, организовывали связь, готовили личный состав к проведению боевых операций, руководили этими боевыми действиями. Многие операции я организовывал и проводил под руководством генералов Геннадия Згерского и Владимира Шляхтина.
Основной задачей наших пограничников в Афганистане было недопущение вооруженного воздействия через границу на советскую территорию, оказание помощи в становлении органов народной власти, разгром активных бандформирований и ликвидация бандглаварей. Еще до моего прибытия в Среднеазиатский округ наши спецподразделения провели серию успешных боевых операций, оттеснив наиболее боеспособные вооруженные формирования моджахедов вглубь афганской территории. По мере возрастания важности направлений они были размещены по всему фронту. За время афганской кампании их количество возросло с 6 до 20.
Боевые операции проводились практически непрерывно. Разведчики собирали информацию о состоянии и намерениях бандгрупп и местах их сосредоточения. Округ анализировал обстановку и направлял предложения в ГУПВ. Там наши предложения изучали и, как правило, утверждали. Так разрабатывались плановые операции, но были и частные — по отдельным направлениям.
Лично мне пришлось руководить и одной из крупнейших операций — в горах Альбурз к западу от Мазари-Шарифа. Проводилась она летом 1986 года. В операции участвовали пограничные мангруппы, авиация 40-й армии, подразделения афганской армии и цорандоя. В глубоком П-образном ущелье, где обосновались бандиты, была очень грамотно выстроена оборона. Хорошо замаскированные позиции прикрывали друг друга. Подходы к краям ущелья были заминированы. В той операции моджахеды понесли большие потери. Мы разгромили их, но серьезные потери были и у нас. В качестве трофеев нам досталось большое количество оружия и боеприпасов.
Благодаря непрерывной череде боевых операций, мы сумели снизить возможность вооруженного влияния на территорию Советского Союза, но попытки такие все же предпринимались. 8 марта 1988 года обстреляли Пяндж. Моджахеды успели сделать один залп из 8-ствольной реактивной установки и несколько выстрелов из безоткатных орудий. Но особого вреда не причинили. Командиры Пянджской десантно-штурмовой мангруппы быстро сориентировались, и дежурный минометный расчет тут же открыл ответный огонь. Потом мы провели операцию, в результате которой была ликвидирована группировка противника, которая на автомобильных прицепах подтянула к границе по реке Пяндж безоткатные орудия и реактивную установку.
Случались и курьезы. На участке Тахта-Базарского отряда паслось несколько отар овец. Одну из них угнали моджахеды. Нам с Иваном Петровичем Вертелко пришлось организовать «Баранью операцию». Отару мы вернули, бандитов наказали.
Следует отметить, что мотивация личного состава пограничных подразделений, находившихся в Афганистане, была очень высока. Был случай, когда военнослужащие, первыми подлежащие увольнению, отказались уходить из боевого состава мотоманевренных групп и ДШМГ в запас. Мы уже подготовили и должны были доставить туда, в состав этих мотоманевренных групп, молодежь. Но я получил из каждого отряда кипу рапортов от старослужащих с просьбой остаться в Афганистане до вывода войск. Они понимали, что в случае вывода их из ДРА наши подразделения серьезно потеряют в численности или же будут укомплектованы молодыми бойцами, которые в силу отсутствия опыта могут понести значительные потери. Ко мне даже приезжала комиссия из Политуправления, чтобы выяснить, не мы ли принудили солдат отказаться от увольнения в срок.
Почему они поступили так? Там, на войне, рядом со мной были особые люди. Личный состав мангрупп имел значительный боевой опыт, полученный в ходе предшествующих боевых операций, и обладал высокими морально-боевыми качествами. Здорово проявили себя артиллеристы. Водители с риском попасть на мину снабжали наши мотоманевренные группы всем необходимым — от продовольствия до боеприпасов. А саперы наши? Сколько они людей спасли!
Иван Петрович Вертелко пересадил нас практически с обычных машин на бронетехнику. И мы научились тактически грамотно применять ее при проведении боевых операций. А ведь приходилось еще совершать марши по 100–200 километров, обслуживать, ремонтировать эту технику. Причем все это нужно было организовать и применить таким способом, чтобы выйти победителями из любого боестолкновения. И ребята со всем этим отлично справлялись. Это были Люди!
Я с теплотой вспоминаю те дни, когда мы жили душа в душу с народом Туркмении, Узбекистана, Азербайджана… Нас всегда поддерживало руководство республик, а мы помогали ему решать проблемы, связанные с военной сферой. Также мы вывозили на вертолетах сухофрукты из Хорога, где не было возможности транспортировать их через перевал. Мы отправляли в горы геологоразведочные партии и следили за уровнем воды в ледниковых хранилищах, чтобы в случае опасности наводнения предупредить местных жителей. Мы лечили их больных, а они — наших раненых… Из этого складывается теплота восприятия места службы. Но главный капитал, конечно, люди. У нас в Афганистане не было ни дедовщины, ни даже шуток издевательского характера. А если и случались инциденты, то они не приводили к чрезвычайным происшествиям типа расстрелов или драк. За годы моего руководства в округ поступило много выпускников академий, все они прекрасно себя проявили. Рядом со мной служили лучшие люди погранвойск Союза!
Хочу сказать спасибо нашим политработникам. Они всегда были в боевых порядках, а при необходимости их возглавляли. Они не прятались за спины солдат, воодушевляли их в бою. Моя особая признательность моему соученику, другу, комиссару генерал-лейтенанту Александру Сергеевичу Артемову!
Огромное спасибо нашим врачам, фельдшерам, медсестричкам. Два наших госпиталя и республиканские медицинские учреждения вернули к жизни более 2500 раненых солдат и офицеров! А операция Юрия Воробьева по изъятию из тела солдата гранаты на боевом взводе вообще уникальна в области военной медицины.
Период обеспечения безопасности границы сводными боевыми отрядами был достаточно краткосрочным. Мы пришли к выводу, что необходимо закрепляться на афганской территории стационарно, на постоянной основе, перекрывая всю зону ответственности вдоль границы. На смену СБО пришли мотоманевренные группы (ММГ). Они были оснащены бронетехникой (БТР и БМП) и минометами, имели прикрытие с воздуха.
Ввод мангрупп был осуществлен достаточно быстро — за месяц — полтора. В большинстве случаев мангруппы обустраивались в чистом поле. Некоторым, в этом смысле везло — например, мангруппе дислоцировавшейся в Ташкургане, местные власти выделили для размещения шахский дворец. Сначала отнеслись к этому известию, как к преувеличению. Но, когда наши пограничники туда прибыли, оказалось, что действительно — их ждал самый настоящий дворец. В нем был даже бассейн, с изумрудной водой!
Управление мотомангруппами на местах осуществляли полевые оперативные группы, которые размещались в ключевых пунктах афганского приграничья: Талукане (провинция Тахор), Кундузе, Мазари-Шарифе, Ташкургане, Меймене, Кайсар, Маламургаб, Калай-Нау. Что любопытно, эти группы держали связь непосредственно с Москвой — Командующий пограничными войсками генерал В. А. Матросов лично следил за обстановкой в ДРА. Он требовал доклады от опергрупп утром и вечером, а иногда и ночью. Копия переговоров отправлялась в Ашхабад — в штаб Среднеазиатского пограничного округа.
Каждая полевая оперативная группа отвечала за определенную зону, осуществляя повседневную оперативно-боевую деятельность. В основном они действовали в соответствии с полученной информацией о противнике, а также готовили данные для подготовки более крупных операций, проводившихся силами округа. В таких масштабных операциях могло участвовать сразу несколько мотомангрупп и два авиаполка.
Наша оперативная группа занималась руководством и координацией усилий на всем участке ответственности Среднеазиатского пограничного округа. Возглавлял группу генерал-майор Анатолий Борисов. В связи с ростом задач, стоявших перед опергруппой, ее штат был увеличен, появились структурные подразделения.
Во время ввода оперативных групп на территорию ДРА, я находился на Пянджском направлении. Там происходил ввод мангрупп в Имам-Сахиб и далее — в Талукан. Дело было зимой. Холод был буквально собачий. Как назло, не было ни нормальных укрытий, ни дров. Чтобы спастись от холода, ночью мы забирались в бронетранспортер. Когда водитель включал печку, становилось тепло. Но печку можно было держать включенной непродолжительное время. Едва печка выключалась, тепло почти мгновенно уходило через железный корпус, а с потолка начинал капать конденсат.
Чуть позже мангруппа, в составе которой я находился, окопалась южнее Имам-Сахиба, у кишлака Дашти-Арчи. Там была сплошная жилая застройка. В кишлаке нам выделили под расположение местную больницу. Хорошее капитальное здание, построенное еще в мирное время, то ли чехами, то ли — болгарами. Там удалось, наконец-то, согреться!
После того, как мангруппы заняли отведенные им точки, начались крупные операции по очистке от противника окрестных районов. В ходе их проведения учитывался опыт неудачной Куфабской операции. Операции эти проходили в 1982—83 годы, силами округа. Они состоялись в ряде районов провинции Кундуз — Имам-Сахибе, Дашти-Арчи Чахи-Абе, Дашти-Кале, на острове Даркад. Это так называемая «зеленка» — зона, поросшая густым летом, в котором успешно скрывались бандиты. Отыскать противника здесь было крайне сложно, однако пограничникам удавалось успешно решать задачи по очистке территории.
В череде этих операций особо можно выделить те, что проводились под Рустаком и в районе Чахи-Аба, где была большая банда инженера Башира. Операции по ликвидации этой банды проводились с 1981 по 1985 год. Несколько раз приходили данные, что Башир погиб, но всякий раз оказывалось, что это неправда.
После того, как провинция Кундуз, в основном была освобождена от душманов, к нам, из Кабула, прибыли представители афганского руководства и губернатор провинции Кундуз, по совместительству являвшийся членом политбюро НПА. Состоялся прием, на который были приглашены заместитель начальника оперативной группы Мирошниченко и я. Нам накрыли богатый стол: шашлык, плов и все остальное — в восточных традициях. Мы с собой взяли пару бутылок «горячительного». Долго сомневались — стоит ли, страна-то мусульманская. Поэтому прямо спросили у принимавшей стороны: «Вы водку будете?» Те ответили с энтузиазмом: «Конечно, мы — коммунисты!»
Кстати, что касается спиртного, то вопреки мифам, во время афганских событий, пили мало. «Срочникам» оно не было положено. Офицеры пили редко, разве что за ужином, по сто грамм. Помню, на одной из точек 48-го отряда, на Хауне, долгое время стояли ящики с водкой, никто ими особенно не интересовался.
Большие банды скрывались в «зеленке» и в районе Мазари-Шарифа. Оттуда велись обстрелы не только афганской, но и советской территории (на моей памяти было два таких случая). Здесь также проводились крупные операции силами пограничников. Они охватывали районы Андхоя, Акчи, Балха. Самая значимая из подобных операция была проведена в Мармоле, где у душманов была крупная база. Лично я в ней не принимал участия, поскольку был в отпуске. Но на стадии ее подготовки мне довелось активно поработать. Это происходило в январе 1983 года.
Отдельным видом боевых действий была проводка колонн со снабжением. Бандиты очень внимательно следили за нашими коммуникациями и при любом удобном случае пытались их нарушить. Дороги в Афганистане узкие, особо не развернешься, объездных маршрутов нет, так что засаду организовать несложно. Часто противник минировал пути, случались подрывы. Поэтому прохождение каждой колонны сопровождалось отдельной операцией. По пути следования выбрасывались десанты, которые проводили зачистку «зеленых» зон, брали под контроль господствующие высоты, проверяли маршрут на наличие мин.
Наиболее сложно было доставлять грузы в Талукан. Так же непросто было провести колонны в гарнизоны, дислоцировавшиеся в Меймене, Кайсаре, Гормаче и Калайнау — часто приходилось идти с боями. Для безопасности маршрутов периодически проводились операции по ликвидации бандгрупп, окопавшихся вдоль дорог.
На северо-западе Афганистана пограничники Среднеазиатского пограничного округа также вели боевые действия. Они, в основном, были связаны с ликвидацией маршрутов контрабанды наркотиков в Иран. Они проходили в районах кишлаков Карабах и Карзи-Рияз. Еще когда я служил в разведотделе 68-го отряда, на нас вышли переговорщики от наркоконтрабандистов. С собой они принесли два мешка денег и предложение — мы обеспечим безопасность на приграничных территориях, а вы, советские пограничники, позволите нам срезать маршрут через советскую территорию. Мы, конечно же, отправили этих послов с их мешками восвояси, а маршруты, проходившие по афганской территории, перекрыли.
Открытые боевые действия на этом участке границы были редкостью, бывали случаи минирования автодорог, в том числе — на советской территории. Однажды душманы заминировали рокадную дорогу, проходившую вдоль границы. На этой мине подорвалась машина, в которой ехал начальник штаба отряда подполковник Виталий Седых. Водителю УАЗа оторвало ногу, а Седых получил ранение.
В Афганистан я прибыл в марте 1984 года, в звании майора. Принял под командование полевую оперативную группу вместе со 2-й ММГ. Они дислоцировались в Ташкургане. Годом раньше прошел боевую стажировку в Московском пограничном отряде, куда был командирован на 40 суток из Пришибского ПОГО (Это в Закавказье). А вскоре, после военно-врачебной комиссии, без еще какой-либо предварительной подготовки был направлен в Афганистан. Видимо, считалось, что выпускник пограничного училища, тем более Военной академии, априори должен быть приспособлен к боевым условиям.
А уже в апреле я попал на свою первую боевую операцию. Как-то подсчитал, что если убрать количество дней, проведенных в Союзе в отпусках и госпиталях после ранения и контузии, получается 13 месяцев чистого времени моего нахождения в Афганистане. За два года проведено 25 операций. Фактически два раза в месяц на броню — и вперед!
В сентябре 1984 года во время одной из операций в районе кишлаков Калямба и Мармазит неожиданно нарвались на бандитов, вооруженных минометами. Одна из мин попала аккурат в стык между колесом и бортом БТР. Посекло осколками меня и наводчика. Хотелось утолить жажду, и мне дали воды из фляжки сопровождавшего афганца. В результате, вдобавок к ранению, я заразился брюшным тифом.
После выписки из госпиталя, еще прихрамывая, отправился на очередную операцию. У кишлака Калайзай контузило взрывом гранаты Валерия Короленко, моего однокашника по учебе в Алма-Атинском училище. Он чудом остался в живых — граната разорвалась над головой, в результате чего офицер потерял слух. На «Чайке» связистов, а это БТР без бортового вооружения, поспешил к нему на выручку. При подъезде на место боя сами чуть не попали в глубокий арык, в запале хотели преодолеть его с ходу, да вовремя остановились. Мы успели вытащить Короленко из-под прицельного огня душманов. В марте 1985 года в результате подрыва БТР на итальянской противотанковой мине контузило уже меня. С тех пор возникли проблемы с позвоночником.
Через два года службы в Афганистане мне должны были прислать замену, хотя согласно действовавшему приказу после перенесенного брюшного тифа мог бы закончить «афганскую эпопею» много раньше. Но такие тонкости тогда мало кто знал. Зато за ту операцию и полученное в бою ранение меня наградили орденом Красной Звезды. Действовала негласная команда — представлять к наградам раненых офицеров. По большому счету, многих из них награждать в условиях боевой обстановки было за что. Ведь попали мы туда в годы самого разгара войны, в самый пик. Это только в 1986 году дали указание не проводить активных действий, ограничиваясь собственной охраной.
К сожалению, не все наградные представления реализовывались тогдашним командованием Термезского отряда. А вот наказывали чаще, причем за нарушения подчиненных, никак не влияющие на боеготовность. Так, за год службы на той стороне, в условиях постоянного ведения боевых действий, начальником отряда на меня было наложено три дисциплинарных взыскания, о существовании которых я узнал лишь по выходу из госпиталя. Например, за захват у бандитов грузовика с оружием меня представили к ордену «За службу Родине». Хочу заметить, что во время проведения этой операции наилучшим образом проявили себя сержанты-срочники, которые на время привлечения части штатных офицеров на Мармольскую операцию, выполняли обязанности старших боевых групп. Однако это представление завернули из-за того, что мои солдаты, якобы, пили одеколон.
Так было и с подготовленным мной представлением на награждение орденом Красной Звезды майора Борунова, однокашника по училищу. Возглавляемая им разведгруппа устроила засаду и ликвидировала нескольких шедших из Пакистана бандитских главарей, захватив оружие и важные документы. Скрываясь от погони, разведчики три километра проползли по скалистому грунту и без потерь вернулись на базу. Борунову отказали в боевой награде из-за нарушения его подчиненными воинской дисциплины. Справедливости ради, замечу, что в конечном итоге ситуацию с искривлениями дисциплинарной практики поправила московская комиссия, после работы которой начальник отряда был уволен.
В марте 1986 года меня перевели начальником штаба Каах-кинского пограничного отряда. Приступил к исполнению обязанностей без всякого ввода в должность. Штатный командир фактически шесть месяцев находился то в госпитале, то в отпуске, то на учебе. Из офицеров в штабе всего 5 человек и те слабо подготовленные. Остальные в командировке «за речкой». Контроль за служебной документацией и организацией охраны границы линейными заставами ослаблен, учеты работы по линии пограничных представителей запущены. С одной стороны, все понятно — основные усилия и Москвы, и округа были сосредоточены на Афганистане. Не скрою, что и мне самому после двух лет войны остальные аспекты пограничной службы казались несущественными. Но сознание свое переломил. Стал работать. Вот тут мне пригодились знания и опыт, полученные в Закавказье. Навел порядок со штабными документами, лично участвовал в проведении рекогносцировок на участках пограничных застав, организовал жесткий учет и контроль оперативно-служебной деятельности. Через некоторое время моим заместителем назначили П. Перепаду, и благодаря нашим стараниям ситуация значительно улучшилась.
Отряд не воюющий, но на границе с Ираном возникали серьезные проблемы, связанные с постоянными перепасами иранцами скота на нашу территорию. Граница проходила по горному хребту, более пологому на левом фланге. В тылу — пустыня и Каракумский канал. Питьевая вода на заставах привозная.
Разобрался в обстановке а вскоре спланировал и провел целую войсковую операцию с использованием вертолета по решительному пресечению незаконной деятельности с задержанием иранских пастухов и выдворением отар овец. В ходе ряда погран-представительских встреч мы добились того, что наши действия нашли поддержку и со стороны иранских властей. В результате перепасы на участке отряда прекратились.
В марте 1987 года при передаче округа генералу Коробейникову по инициативе бывшего командующего генерала Шляхтина, который, когда я оставался за командира, приезжал на участок отряда, возник вопрос о моем назначении начальником Тахта-Базарского пограничного отряда. При этом присутствовал и начальник пограничных войск генерал армии Матросов. Полагаю, что решение далось ему нелегко, так как отряд длительное время лихорадило, командиры там не задерживались, да еще незадолго до этого сгорело здание штаба.
При этом стоит подчеркнуть, что Тахта-Базарский отряд, который я принял в 1987 году, по стечению разного рода обстоятельств считался самым неблагополучным в пограничных войсках и стоял на особом контроле у руководства КГБ СССР. Он охранял большой по протяженности сухопутный участок на стыке границ СССР, Афганистана и Ирана, был многочисленным и сложным по оперативной обстановке. Серьезный отпечаток накладывало ведение боевых действий в Афганистане. Замечу, что уже через три года после моего назначения на должность начальника ПОГО, Тахта-Базарский отряд получил орден Красного Знамени.
По прибытии в отряд я обратил внимание на то, что личный состав какой-то озлобленный. Большинство офицеров и прапорщиков после двухлетнего пребывания в Афганистане, без семьи, в блиндажах, уезжают без наград. Особенно в Кайсарской и Чекарской мотоманевренных группах, где часто происходили подрывы на минах. До сих пор у меня в памяти печальная статистика за 1988 год, когда из 35 подрывов 30 произошло в зоне ответственности Тахта-Базарского отряда. И что удивительно: люди сами рвутся на задания, подвергают себя опасности и лишениям, но моральной компенсации за это не получают. Выслушав однажды одного боевого офицера, переводившегося к новому месту службы, я пообещал ему орден Красной Звезды и свое слово сдержал. Так он мне по получении награды прислал телеграмму с выражением признательности за заботу и понимание. Подчиненные сразу же воспряли духом.
С высоты прожитых лет я теперь понимаю, что действовал правильно. Не всем дано стать генералами, чем выше, тем уже круг, но каждый человек о чем-то мечтает. Так надо дать ему возможность к самореализации. И второе, я, будучи командиром, никогда не прятался от ответственности и принятия решения. Собирая начальников мотомангрупп, я неоднократно им внушал: при возникновении проблем, докладывать мне объективную ситуацию, как она есть, а также свои предложения по разрешению с позиции того, как это видится на месте. При этом шутил, дескать, как обмануть вышестоящее звено, я знаю сам.
Кроме того, поменял сложившуюся практику предоставления отпусков офицерам преимущественно в осеннее-зимний период и давал возможность отдыхать летом, поскольку в жару в Афганистане обычно все затихало. Мне удалось искоренить и неуставные взаимоотношения в солдатской среде. Очень даже просто. Собрал проявляющих себя таким образом «дембелей» к отправке домой в последнюю очередь, переодел их в старое обмундирование образца 40-х годов, построил на плацу, сфотографировал в таком виде и объяснил, за что и почему. Они потом на меня еще в «Красную звезду» написали жалобу. Но ничего, зато в последующем остальным было неповадно и неуставных отношений у меня в отряде не было, чем я горжусь до сих пор.
Раз в квартал я обязательно объезжал большую часть застав и подразделений афганского гарнизона, беседовал с личным составом. После командирского объезда, как правило, солдаты получали знаки отличия, благодарности, ехали в отпуска на родину. Поэтому они старались подтянуться к моему приезду. Отправил как-то в отпуск двух поваров за чистоту и образцовый порядок на пищеблоке, потом и с остальными кухнями в подразделениях не было проблем. Не сразу, конечно, а постепенно моральный климат в пограничном отряде стал улучшаться.
Еще один классический пример перевоспитания. Однажды напился прапорщик, начальник центральной котельной, и попался на глаза замполиту. Тот соответственно посадил его на гауптвахту и предложил лишить 13-й зарплаты. А у прапорщика золотые руки, хорошая семья, две девочки ходят в школу, жена не работает. Я, подумав, вызвал его с женой в кабинет, где в присутствии замполита и начфина заставил расписаться в ведомости, и со словами: «А теперь я вас лишаю 13-й зарплаты!» отдал конверт с деньгами жене. Вот и вся методика, основанная на знании и учете психологии людей.
И сколько таких житейских историй, судеб. Служит уже семнадцать лет офицер на комендатуре и мечтает лишь о переводе в Тахта-Базар, где есть квартира, устроена на работу жена. Переговорил с ним, нашел должность при штабе отряда и человек ожил, стал работать с еще большей отдачей.
Еще был случай. Заведовал у меня шифрорганом капитан Верещак, добросовестный и трудолюбивый офицер. Ему предложили повышение с переводом в батальон связи в Душанбе. А в Тахта-Базаре у него уже налажен быт, дети пристроены, работает жена. Спрашиваю: а если присвою майора, останешься. Он охотно согласился. Направил в отдел кадров округа на него представление на ступень выше занимаемой должности. Не прошло. Говорят, нет особых заслуг. А он уже почти двадцать лет служит в Тахта-Базарском отряде, награжден орденом. Тогда я попросил одного авторитетного офицера выступить с критикой по этому поводу на партийном активе, на котором присутствовал и командующий войсками округа генерал И. Коробейников. Иван Михайлович тут же дал мне понять, что из отряда он уезжает с представлением на капитана Верещака, а оно уже на него заранее заготовлено. Так через два месяца он стал майором и также добросовестно продолжил службу в отряде.
Таким образом, на опыте руководства Тахта-Базарским отрядом я укрепился во мнении, что только через внимательное отношение к людям можно добиваться положительных результатов. Никогда не торопился с выводами и наказаниями. Такое отношение распространялось и на простых солдат. Однажды в июле 1987 года в управлении отряда я встретил солдата в парадной форме. Выяснил, что он проходит службу в звании сержанта в Кайсарской ММГ, имеет медали «За боевые заслуги» и «За отличие в охране границы», на хорошем счету, а здесь проходит месячную реабилитацию при медсанчасти после перенесенной инфекции брюшного тифа. Я посчитал целесообразным отправить его в отпуск домой. А в 2010 году, будучи по приглашению одного товарища в Миассе, неожиданно меня там находит тот самый сержант, обнимает, радуется. Он напомнил о том случае и в знак благодарности специально в мою честь организовал концерт артистов эстрады. При увольнении военнослужащих-срочников я всегда проводил церемонию прощания с Боевым знаменем отряда, старался наградить всех почетными грамотами и знаками солдатской доблести.
Я никогда не препятствовал выдвижению офицеров. Как-то легли мне на стол рапорта от начальника выведенной ММГ и двух его заместителей на учебу в академию. Зная, что другой такой возможности у офицеров не будет, отпустил всех троих и более того, походатайствовал при сдаче ими экзаменов.
На крайнем правом фланге стояло пять гарнизонов специально для того, чтобы бороться с наркотрафиком из Афганистана в Иран через труднодоступную полоску нашей территории вдоль левого берега реки Гелерут. Дело в том, что в обмен на наркотики иранцы снабжали моджахедов оружием и боеприпасами. Задача была сложной, поскольку отвесные скалы не всегда позволяли физически перехватывать их караваны. На самой высокой горе Дашак стоял наш пост, и мы могли отслеживать и передавать информацию соседнему Серахскому пограничному отряду. Совместными усилиями нам удалось перекрыть этот канал.
Кстати, при выводе войск мы случайно «забыли» в суете на Дашаке офицера и сержанта. Когда спохватились, туча закрыла гору и вертолет уже вернуться не мог. Выслали за ними пешую группу и по тропе спустили вниз. Ситуация заставила всех поволноваться, но все обошлось благополучно.
К концу афганской компании Тахта-Базарский отряд разросся до больших размеров. На начало 1989 года в штате отряда находились 6 ММГ, минометный дивизион, десантно-штурмовая мангруппа, 15 линейных пограничных застав, 3 комендатуры, две роты подвоза, дорожная рота, саперная рота, не считая подразделений по штату обычного пограничного отряда. Всего около 3500 человек, из них 400 — офицеры и прапорщики. К сожалению, из-за огромного количества личного состава, разбросанного вдоль 550-километровой линии границы, включая 13 гарнизонов на территории Афганистана, я физически не мог запомнить всех подчиненных, конечно, за исключением начальников застав и командиров боевых подразделений, их заместителей.
Охрана границы строилась по нескольким рубежам, один из которых проходил по сопредельной территории. Приведу пример. Однажды советский гражданин, психически больной человек, проделав невероятный путь из глубины страны, перешел через систему на сторону Афганистана и укрылся в одном из кишлаков. Был организован пограничный поиск, в том числе силами находившейся на той стороне Карабахской ММГ и местных органов власти. Информацию о его вероятном местонахождении мы получили от афганского источника, и в конечном итоге задержали. Так что с точки зрения показателей надежности охраны и защиты государственной границы мы располагали достаточными силами и средствами.
Задача охраны границы целиком лежала на линейных заставах, а задачу обеспечения безопасности советских граждан, недопущения нападений со стороны моджахедов решали мотоманевренные группы на афганской территории. Не скрою, придя к руководству воюющим Тахта-Базарским отрядом, столкнулся с легковесным отношением начальников застав к повседневной пограничной службе. Оно возникло в связи с тем, что многие стремились поучаствовать в боевых действиях, а должного внимания со стороны командования и офицеров отряда к происходящему на линейных заставах не было. Прилетят на вертолете, обозначатся и назад. Я же стал объезжать заставы на машине, изучал участок, беседовал с личным составом, награждал начальников и заместителей, чтобы повысить их мотивацию и подчеркнуть, что их служба не менее важна.
При принятии решения на охрану границы учитывалась обстановка по обе стороны границы. Мы достаточно активно добывали информацию и эффективно распоряжались ею. Разведчики подготовили мне схему расположения местных племен, отражающую сферы влияния и особенности взаимоотношений между ними. С некоторыми старейшинами племен я встречался лично, и они охотно шли на контакт в наших интересах.
В период созревания на нашей территории фисташки афганцы воровали порядка 250 тонн плодов, и только 50 тонн успевали собрать наши колхозники. Целесообразнее было бы официально разрешить сбор афганцами урожая из расчета, что две трети они будут собирать для нас.
Из-за этого лакомого куска зачастую возникали конфликты. Так, в результате нападения на пограничный наряд в районе фисташковых садов от рук душманов погибло два военнослужащих срочной службы, подорвался на мине майор Галимов, машина с гражданскими. В ответ мы проводили операции возмездия, выявляли организаторов и исполнителей терактов в отношении пограничников. Как-то не вывезли у меня заготовители со склада 60 тонн сахара, где он находился на временном хранении, а затем его списали как утраченный. Так не пропадать же добру. Мы через разведчиков организовали акцию обмена получаемых бандитами из Ирана мин на сахар. Те охотно шли на это, отчитываясь перед иранскими поставщиками фотографиями ранее подбитой советской военной техники.
Служба в нем и в целом в Средней Азии явилась для меня тяжелейшей ношей и одновременно огромной жизненной школой управления, определившей всю последующую военную карьеру.
Постепенно стало очевидно, что быстрого решения афганский конфликт не имеет. Пограничники постоянно усиливали свою группировку на территории ДРА, перманентно участвуя в боевых действиях. В 1983 году я проходил службу в должности начальника мотоманевренной группы в Демократической Республике Афганистан в зоне ответственности Московского пограничного отряда. Помимо проведения боевых поисков, рейдов и засад, на вверенное ему подразделение возлагалась задача обеспечения безопасности колонн. Такого рода деятельность была связана с большим риском — против советских войск началась минная война. Чтобы провести колонну без потерь, приходилось планировать частные операции по устранению банд-групп Башира, Чуяна, Доктора Наби, которые могли устроить засаду на маршруте движения.
На пути нашей колонны находился кишлак Абдуль- Назар — бек — большой населенный пункт, славившийся хорошим виноградом и отменными грушами размером в два кулака. Этот район контролировался бандой, относящейся к Исламскому обществу Афганистана. Хотя мы, шурави, и пытались найти общий язык с этим обществом и организовать совместную борьбу против банд Исламской партии Афганистана, все же существовал риск нападения с их стороны. Главарь банды был очень хитрым и коварным. Мне не раз приходилось встречаться с ним лицом к лицу, чтобы решить некоторые вопросы и избежать кровопролития при проходе наших колонн. В тот раз он нарушил свое обещание и обстрелял нашу колонну. Советские бойцы не растерялись и дали достойный отпор. Было принято решение для контроля над этой зоной выставить напротив Абдуль-Назарбека выносной пост с афганскими военнослужащими.
При подходе к кишлаку разведка доложила, что в населенном пункте большая группа моджахедов готовится к нападению на нашу колонну. Заняв напротив кишлака выгодный рубеж и развернув на сопках огневые точки, мы начали работы по оборудованию поста. Офицер-наблюдатель доложил, что на окраине кишлака, за дувалами и деревьями, на расстоянии прямого выстрела бандиты приготовили засаду. Следя за обстановкой через наблюдательный прибор, я обнаружил главаря — Абдул-Хамида. Он стоял возле мечети за деревом и, в свою очередь, в бинокль наблюдал за нашими позициями. Рядом с бандглаварем стоял душман с ручным гранатометом, готовый в любую минуту выпустить снаряд. Ситуация была опасной и неожиданной. Я отдавал себе отчет в том, какими могут быть ее последствия, и тут же, не отрываясь от прибора, отдал приказ командиру минометного расчета быть готовым открыть огонь.
Продолжая наблюдать за противником, я снял с головы танковый шлем и помахал им в воздухе. Абдул-Хамид, внимательно наблюдая за мной, как ребенок, радостно подпрыгнул и помахал рукой в ответ. После этого он показал на гранатометчика, а затем на меня. Подыгрывая ему, я поднял руку вверх и изобразил вертолет. Этот «разговор» на расстоянии каждый понял по-своему. Мой незадачливый противник еще раз взмахнул рукой, после чего бандиты оставили позиции и ушли вглубь кишлака. В дальнейшем мы вновь стали сотрудничать, и это приносило определенную пользу. Сейчас вспоминаю этот случай с улыбкой, хотя тогда было не до веселья.
Прибыв 13 января 1982 года в город Меймене провинции Фарьяб, мы, как говорится, с колес приступили к строительству базового лагеря. Работать приходилось в перерывах между дежурствами и боевыми выходами. Тем не менее строительство шло ударными темпами, и вскоре наша группа отметила новоселье.
Афганская жара выматывала не меньше, чем боевые действия. Броня машин раскалялась так, что на ней невозможно было сидеть. В такую жару маленький арык с водой казался одним из чудес света. А рядом с ним можно было выкопать яму, которая, наполняясь водой, становилась лечебной ванной, ведь пятиминутное пребывание в ней буквально возвращало человека к жизни.
Война здесь имела свой ритм. После совершения нападений на наши подразделения душманы, как правило, укрывались в отдаленных кишлаках, где чувствовали себя в безопасности. Нам удалось выяснить, что в селении Шахфулат отдыхает одна из самых активных банд района. Совместно с афганскими военнослужащими пограничная маневренная группа провела операцию, в результате которой часть банды была уничтожена, а часть — захвачена в плен.
В районе Ширинтагоба, что в провинции Фарьяб, пограничникам пришлось столкнуться с бандой Мавлови Гапура. Это был крайне жестокий полевой командир. Если нашей колонне удавалось пройти по контролируемой его отрядами территории без потерь, Гапур расстреливал виновных на глазах их родственников. Он вел непримиримую войну с неверными.
По нашим данным, Гапур пытался объединить под своим началом все разрозненные группы моджахедов в этом районе, но безуспешно. В борьбе за власть и контроль над денежными потоками, которые шли из-за границы, его убили свои же.
После гибели Гапура представители органов народной власти провинции Фарьяб начали активные переговоры со старейшинами района. В отличие от своего кровожадного земляка они высказались за мир.
Однако, мины продолжал рваться под колесами наших машин. Был такой случай. До города Меймене оставалось менее трех километров. Позади были затяжные перевалы: спуски и подъемы, бандитские засады. Впереди, в базовом лагере, нас ждала банька с привезенными из Союза березовыми вениками. Эх, мечты, как не предаться им в преддверии отдыха! Но вдруг напротив кишлака Ямбулак при проезде через небольшой мостик под левым колесом автомобиля взвода обслуживания рванула «итальянка».
Мы подбежали к машине, честно говоря, не надеясь увидеть ехавших в ней ребят живыми. К счастью, обошлось. Тяжелораненого водителя рядового Валерия Суховея и сидевшего рядом с ним рядового Александра Черного тут же погрузили в фургончик-«таблетку», который помчался в лагерь. Местные жители молча скорбно смотрели вслед автомобилю. Через полтора часа Валерия эвакуировали вертолетом в госпиталь.
Запомнился и нерядовой случай минирования. Нет, заряд-то был самым обычным, но вот место его установки! Моджахеды заложили мину на дороге между одноименными кишлаками Джал аир, жители которых (пуштуны по национальности) всегда были лояльно настроены к шурави. За все время пребывания ограниченного контингента советских войск в Афганистане на этом участке наши колонны ни разу прежде не подвергались нападению. Мы в свою очередь по мере возможности помогали миролюбивым дехканам: то соляркой с ними поделимся, то мыло раздадим или сгущенку, медицинскую помощь окажем…
И вдруг — этот взрыв на трассе! Пограничники мгновенно слетели с «брони», выскочили из автомобилей и заняли круговую оборону у обочины дороги, готовые в любой момент открыть огонь по врагу.
Пока военный врач оказывал первую помощь контуженному, на окраинах находившихся в пределах прямой видимости кишлаков-«тезок» собрались их жители, в основном женщины и дети. Через несколько минут от селений в сторону замершей в тревожном ожидании, ощетинившейся оружием колонны поскакали всадники. Едва спешившись, прибывшие на переговоры с пограничниками афганцы заверили, что мина была поставлена пришлыми бандитами, видимо, пытавшимися посеять вражду между шурави и местными жителями. Душманы рассчитывали на то, что после подрыва машины мы сразу откроем огонь по кишлакам. Но они просчитались. Жители обоих Джалаиров пообещали, что возьмут дорогу под охрану и не допустят к ней чужаков, больше подрывов на этом участке не будет. Время показало, что слово они сдержали.
Порой удар можно было получить с совсем уж неожиданной стороны. Это случилось на рассвете. Позиции пограничников подверглись минометному обстрелу. По разрывам мы определили, что огонь велся из 120-миллиметровых стволов. Но у душманов в этом районе такого вооружения не было. Выходит, по нам стреляли… свои?
Пытаясь перекричать взрывы, я тут же связался с «Чайкой» соседей, которые находились за противоположными скатами гор, чтобы их связисты сообщили минометчикам, что те бьют по своим. Но в ответ «Чайка» промолчала. Что тут сделаешь?! Однако вскоре, как по мановению волшебной палочки, обстрел прекратился.
После обеда я отправился к соседям, чтобы устроить их связистам разнос. Те в ответ дружно засмеялись: мол, в следующий раз не надо так орать в радиоэфире, все и так было прекрасно слышно, поэтому, не теряя времени, они связались с минометчиками…
Особенно памятную для меня операцию мы провели в районе Кайсарского уезда, напротив стыка Керкинского и Тахта-Базарского пограничных отрядов. Школа, больница, дома в центре Кайсара были разбиты и сожжены бандитами, но именно здесь пересекались торговые пути и шла активная торговля оружием. На территории района свирепствовало многочисленное и хорошо вооруженное бандформирование Мулл о Кадыра. Бандиты укрывались в окрестных горах и постоянно меняли место ночевки, что создавало трудности в их обнаружении.
Советское командование поставило задачу в кратчайшие сроки ликвидировать противника, а также крупнокалиберное орудие, которое душманы использовали на подступах к Кайсару для уничтожения наших вертолетов.
Вместе с майором В. Семеновым мы разработали два плана под кодовыми названиями «Сигнал» и «Выстрел». Они были детально изучены нашим непосредственным начальством, после чего направлены в Москву для их окончательного утверждения на уровне руководства КГБ СССР.
План «Сигнал» строился на любви бандитских главарей к оружию типа АК или АКМ, особенно украшенному. В Москве специально для его реализации изготовили инкрустированный АКМ с вмонтированным в приклад «маячком». На одном из вертолетов был установлен прибор для отслеживания сигнала.
Затем мы инсценировали утерю автомата в ходе боя. Подобрал его наш тщательно проинструктированный помощник из местных. Он передал оружие своему родственнику в банду Мулл о Кадыра. Позже автомат был подарен самому главарю.
После анализа поступивших благодаря «маячку» сигналов и определения места дислокации ядра бандформирования по району сосредоточения душманов был нанесен массированный ракетно-бомбовый удар восемью боевыми вертолетами. Удалось уничтожить основную часть банды. В дальнейшем силами ММГ двух пограничных отрядов район полностью был очищен.
Целью операции «Выстрел» стало обнаружение позиции крупнокалиберного пулемета, тщательно укрываемого душманами на подступах к Кайсару. Этот пулемет доставлял немало проблем мотоманевренной группе, которая там базировалась.
Ее боевые действия обеспечивали, как правило, два и более вертолетов, и посадочная площадка была оборудована рядом с центральной площадью поселка. При подлете к базе ММГ вертолеты неоднократно подвергались обстрелам.
Подготовка к операции заключалась в тщательном изучении обстановки в районе посадочной площадки, круга местных жителей, оказывающихся поблизости к моменту прибытия на базу вертолетов, и их действий. Я заметил, что некоторые афганцы подбирают с земли все, что остается там после стоянки вертолетов. То, что в Афганистане действовала определенная «такса» за любой связанный с боевыми действиями предмет, уже давно не являлось секретом.
Поэтому было принято решение подбросить на стоянку взрывное устройство в виде патрона к пулемету ДШК. Один из местных неплохо заработал на жизнь, обнаружив наш «патрон» на вертолетной площадке и продав «нужному» человеку. В конечном счете наше изделие попало к хозяину крупнокалиберного пулемета. Во время очередной попытки обстрела советских вертолетов на подходе к Кайсару на земле прогремел страшный взрыв. Летчики видели, как он разнес вдребезги и ДШК вместе с расчетом, и все остальное в радиусе нескольких метров.
Мой вклад в разработку и проведение этих операций командование оценило высоко: приказом КГБ СССР от 2 марта 1983 года я был награжден нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».
Всего за время пребывания в Афганистане мне довелось участвовать в разработке четырех крупных операций по уничтожению бандформирований на территории Гератской и Фариабской провинций, а потом непосредственно в боевых порядках выполнять задачу по реализации утвержденных руководством замыслов и решений. Десять раз в составе экипажей вертолетов я проводил разведку боем в глубоком тылу противника. Наши группы не раз подвергались огневому воздействию с земли. Ощущения — не из приятных!
В начале 1983 года довелось командовать мотоманевренной группой при проведении боевой операции на сопредельной территории на участке от Кушки до стыка границ трех государств — СССР, Ирана и Афганистана. Операция длилась неделю и прошла без боевых потерь. Результаты командование округа оценило положительно.
Надо сказать, что в Афганистане мне и моим сослуживцам пришлось пройти подлинную школу выживания. Действовать приходилось в сложнейших условиях: жара, холод, всепроникающие пыль и грязь, порой отсутствие пищи и воды, еженощные обстрелы… Кроме того, местные чиновники нередко за взятки или в силу родственных связей вступали в сговор с главарями бандформирований, что значительно осложняло нашу работу. Да и отдельные бандгруппы были настолько хорошо вооружены и подготовлены, что представляли собой очень серьезного противника.
Остался в памяти случай, когда в городе Мазари-Шарифе Балхской провинции была похищена группа советских геологоразведчиков. Мне позвонил начальник управления Главного управления пограничных войск генерал-лейтенант В. Шишлов.
— Казанник, Вы поплатитесь головой, если специалистов уведут в Иран через зону вашей ответственности безнаказанно. Вы поняли?
Что уж тут непонятного!
Пришлось обращаться за помощью к местным «авторитетам». Полагаться на их честность было, конечно, самонадеянно, но больше ничего не оставалось. Они же, в свою очередь, пообещали информировать об обстановке. И слово свое сдержали. Надо сказать, что именно полученные нами разведданные позволили командованию округа сосредоточить больше внимания на поиске советских специалистов в других районах.
Позже выяснилось, что до зоны ответственности нашего отряда геологов не довели. Их освободили на территории Саманганской провинции.
Мы как могли старались наладить взаимоотношения с афганцами, но далеко не всегда они отвечали нам тем же. Не скрою, случались откровенно неприятные моменты. Расскажу об одном из них.
Есть на территории Баргизской провинции районный центр Бала-Мургаб. Однажды бандиты подожгли местный завод по переработке хлопка, но часть сырья удалось спасти. Руководство Афганистана приняло решение перевезти оставшийся хлопок в Герат и обратилось за помощью к советской стороне. Задача по сопровождению колонны была возложена на резервную ММГ Тахта-Базарского пограничного отряда.
В это время на афганский контрольно-пропускной пункт «Тургунди» (напротив КПП «Кушка») из глубокого тыла Гератской провинции прибыл начальник безопасности уезда и попросил у советской стороны срочной медицинской помощи. Нам сообщил об этом начальник КПП «Тургунди». Получив разрешение из округа, мы приняли афганца в больнице Кушки. Медосмотр показал серьезное нервное истощение. Наши врачи оказали афганцу необходимую помощь и обеспечили его запасом медикаментов.
Мы пригласили нашего нежданного больного на обед. За столом он похвастался, что по долгу службы хорошо знает обстановку в провинции и имеет обширную агентурную сеть. С нашей стороны особого интереса к подробностям его работы никто не проявил. По окончании трапезы афганец получил пожелания скорейшего выздоровления и был сопровожден до границы.
Однако он посчитал своим долгом нанести визит находившемуся в то время в Герате представителю Народно-Демократической партии Афганистана и пожаловаться на подробные расспросы советских представителей с целью выведать оперативные данные. Тот, естественно, доложил об инциденте в Кабул.
В результате по линии МИД пришла нота о якобы имевшем место советском вмешательстве во внутренние дела Афганистана. В округ прибыл генерал-лейтенант В. Шишлов. С автором этих строк провели долгую неприятную беседу по этому поводу. Так отблагодарил нас афганский офицер за оказанную ему медицинскую помощь.
Впрочем, задачу по перевозке хлопка в Герат пограничники выполнили успешно. А это — главное.
Мы никогда не забывали и не забываем тех, кто отдал свою жизнь при исполнении воинского долга. Война отзывается в нас и, надеюсь, в новых поколениях пограничников памятью и скорбью. Но вместе с тем и гордостью за величие духа наших современников.
Для меня лично афганская война началась в 1986 году, когда мне была предложена должность старшего оператора в Оперативной группе Среднеазиатского пограничного округа КСАПО. До того, я проходил службу в Туркмении, заместителем начальника штаба Караколинского пограничного отряда.
Следует пояснить, что для управления пограничной группировкой в Афганистане, была создана многоуровневая система управления. В Москве действовала Оперативная группа Главного управления пограничных войск под руководством генерала Карпова. Позже ее возглавил генерал Геннадий Згерский. Окружная оперативная группа поначалу размещалась в Пянджском пограничном отряде, где ее возглавлял полковник Валентин Свердлов. Позже группа была переведена в Ашхабад, где ею командовал генерал — майор Иван Коробейников. В дальнейшем, группой руководили полковник Высоцкий и генерал Анатолий Мартовицкий. Кроме того, в каждом пограничном отряде КСАПО, граничившего с Афганистаном, была своя оперативная группа. Таких отрядов в округе было шесть: Тахта-Базарский, Керкинский, Термезский, Пянджский, Московский и Хорогский.
Смысл создания оперативных групп был в том, что они снимали с отрядов задачи, связанные с войной. Руководство пограничным отрядом занималось выполнением своей главной задачи — охраной государственной границы. А оперативные группы занимались снабжением подразделений, дислоцирующихся на той стороне, организацией их взаимодействия, разведкой афганского приграничья, организацией боевых операций и т. д. Подобная система была создана впервые в истории погранвойск.
В Оперативной группе Среднеазиатского пограничного округа КСАПО, было шесть операторов и один старший оператор. В их задачи входил сбор и анализ данных по обстановке в Афганистане. Также в составе опергруппы был разведотдел. Его возглавлял Сергей Минаков. Разведчики имели детальную информацию по сопредельной территории, благодаря развитой сети информаторов. В этом было серьезное преимущество разведчиков — пограничников, по сравнению с их армейскими коллегами.
Также хотел бы отметить, что пограничники, и рядовые и офицеры, постоянно стремились участвовать в боевых действиях. Но это было непросто — попасть на территорию Афганистана отправляли далеко не каждого. Тех, у кого были нарушения воинской дисциплины, в ДРА не отправляли. Возможно, благодаря этому за все время войны в Афганистане, пограничные войска не оставили там ни одного пленного или убитого.
Пограничные подразделения, дислоцировавшиеся на территории Афганистана, выполняли разнообразные задачи, призванные обеспечить безопасность в их зоне ответственности. Например, под контролем пограничников был газопровод, по которому газ поставлялся из Союза в Афганистан. Наряды следили за тем, чтобы никто не мог приблизиться к этому стратегическому объекту.
Периодически проводились рейды. Это были либо боевые рейды — по поиску и уничтожению противника, либо агитационно-пропагандистские. В ходе агитационно-пропагандистских рейдов в составе колонны находились медицинские подразделения, которые оказывали помощь местному населению. В ходе таких мероприятий в школы завозились учебники и пособия.
В случае появления на сопредельной территории формирований противника, оперативная группа планировала в районе ее появления окружную операцию. Для этого привлекались необходимые силы и средства, создавалась авиагруппировка (порой в нее входило более двадцати машин!), подтягивалась артиллерия, готовились мотоманевренные и десантно-штурмовые группы. Поскольку, чаще всего, речь шла о десантно-войсковых операциях, для них привлекались ДШМГ из нескольких погранотрядов. В начале войны, примерно в 1983 году, были созданы две такие группы — Пянджская ДэШа и Керкинская. Затем, в 1986—87 годах ДШМГ были созданы в каждом погранотряде, участвовавшем в боевых действиях. Зачастую в крупных операциях были одновременно задействованы все ДэШа округа.
С помощью подразделений, задействованных в операции район, где была обнаружена банда, блокировался. По нему наносился огневой удар артиллерии и ракетно-бомбовые удары авиации. Затем на господствующие высоты высаживался десант. На завершающем этапе район зачищался подразделениями афганской армии, царандоя или ХАДа. А пограничники не давали противнику вырваться из блокированного района. Как правило, такая операция длилась две-три недели.
Особое внимание уделялось снабжению, или как сейчас сказали бы — логистике. Пограничные подразделения на территории Афганистана находились в опорных пунктах, поблизости от ключевых населенных пунктов. Как правило, личный состав жил в землянках и блиндажах, что позволяло пережить обстрел со стороны противника. Оперативная группа планировала снабжение этих подразделений, дислоцировавшихся в ДРА всем необходимым, планировала «проводку» транспортных колонн. Представители опергруппы ежемесячно летали на все «точки», проверяя на месте — достаточно ли продовольствия, топлива, боеприпасов? Когда я прибыл в опергруппу, меня почти сразу же отправили на участок Хорогского пограничного отряда, в комендатуру, дислоцировавшуюся в Калай-Хумбе. Там, как раз, проходил завершающий этап одной из операций. Мне было приказано подменить офицера опергруппы — полковника Гурнака. Это был конец апреля 1986 года. Как раз случилась катастрофа в Чернобыле.
Моей задачей в ходе операции, было осуществление контроля за развитием обстановки. Большая часть бандформирований в районе операции была ликвидирована. Однако оставались недобитые группы душманов, которые могли вести активные действия. Их уничтожением занимались десантно-штурмовые маневренные группы, в том числе и Керкинская ДШМГ — одно из самых боеспособных подразделений КСАПО.
Операция шла в высокогорной местности. Меня, в составе группы пограничников, на вертолете перебросили на территорию ДРА и высадили на высоте, которую занимала одна из наших ДШМГ. Для меня это был первый опыт пребывания в горах и почти сразу же попал под минометный обстрел и получил контузию — звон в ушах остался на всю жизнь.
Затем, операции последовали одна за другой: Имам-Сахибская, Шахри-Бузурская, Дарбандская и т. д. Особенно запомнилась Имам-Сахибская операция, которая проводилась в 1986 году на участке Пянджской мотоманевренной группы. Поводом к ее началу послужило обнаружение в районе кишлака Иштери бандгруппы. Туда выдвинулась Имам-сахибская мотоманевренная группа. На возможных путях отхода банды с вертолетов были высажены Пянджская и Керкинская ДШМГ. Таким образом, банда была блокирована и оказалась в мешке.
Руководил операцией заместитель начальника оперативной группы полковник Валерий Горовенко. Меня в составе опергруппы привлекли к планированию и реализации операции по уничтожению блокированной банды. Изначально командный пункт операции находился в Пянджском отряде. Затем, он был переброшен на участок имам-сахибской мангруппы.
В ходе Имам-Сахибской операции пограничные подразделения только блокировали район. Непосредственно «зачистку» кишлаков и ликвидацию бандитов проводили сарбозы — солдаты подразделений афганской армии, ХАДа (госбезопасности) и царандоя (милиции). Также в этом качестве привлекались формирования оппозиции, которые шли на сотрудничество с пограничниками. Например, в районе того же Имам-Сахиба была задействована банда полевого командира Раима Пахлавона.
На заключительном этапе операции в Имам-Сахиб лично прибыл руководитель пограничных войск Вадим Матросов. Нас тогда предупредили, что прилетает «самый главный». И действительно — прилетает вертолет, из него выходит, со свитой, Вадим Александрович. Он был одет в камуфлированную форму — «варшавку», с панамой. На ногах — болотные сапоги. Сразу и не поймешь, что прибыл крупный военачальник.
Матросов заслушал доклады о ходе проведения операции, поинтересовался — какие необходимы дополнительные силы и средства. Нужно заметить, что он во время каждой крупной пограничной операции, старался быть в гуще событий, во все вникал, оказывал своевременную помощь. Даже если Матросов не находился в КСАПО, он предметно знал, что и где происходит. Мы ежедневно готовили донесения с подробными данными за истекшие сутки, которые по спецсвязи отправляли в Москву. Оттуда нам давали «добро» или вносили коррективы по тому или иному виду действий.
По времени операция растянулась на два месяца. При этом, благодаря работе опергруппы, все подразделения, задействованные в ней, были обеспечены всем необходимым. От всех подразделений ежесуточно собирались заявки — кому что необходимо. Затем эти данные передавались в тыл. Благодаря слаженной работе на самые отдаленные точки вовремя доставались вода, продовольствие, боеприпасы, и даже дрова. Доставка осуществлялась вертолетами.
Имам-сахибская операция прошла успешно. Банда была ликвидирована.
Десантно-штурмовые маневренные группы (ДШМГ), в просторечии — «ДэШэГэ» или «Дэ-Ша», были созданы для выполнения особо важных заданий в отрыве от основных сил. Исходя из специфики, это были одни из самых боеспособных подразделений в структуре не только Пограничных войск, но и всего КГБ СССР. Особый отбор и многоступенчатая специальная подготовка делала десантников-пограничников грозной силой. Не случайно услышав в эфире «К вам вылетает ДШ («Дэ-Ша»), противник предпочитал ретироваться, не вступая в бой.
В 1983 году мне пришло время идти в армию. Во время «карантина» офицер-«покупатель» предложил стать пограничником. Я был только «за». Незадолго до ухода в армию, в село вернулся со службы в погранвойсках односельчанин — Александр Сытник. Он служил на границе с Афганистаном, имел боевые награды. Парня на родине встретили как настоящего героя. Сытник рассказывал о том, что воевал за границей СССР, но ему не очень-то верили, сила официальной пропаганды в то время еще была сильна. Как будущему пограничнику Сытник подарил мне зеленую фуражку. А всего из моего родного села восемь человек отслужили в пограничных войсках, из них четверо прошли Афганистан.
Правда, про Афганистан на карантине речь не шла. Офицер сказал, что служить предстоит в Бресте. Но все сложилось несколько иначе… В то время в стране уже знали, что в Афганистане воюет наша армия. Но о том, что в войне участвуют еще и погранвойска, никому не было известно. Поэтому когда я оказался в Средней Азии, то очень удивился.
После пяти дней, проведенных в поезде, я, в числе остальных призывников, прибыл в учебный центр Тахта-Базарского погранотряда. Там почти сразу стало известно, что пограничники воюют «за речкой». Напротив «учебки» размещалась рота по сопровождению колонн, уходивших в Афганистан. Тогда я впервые увидел раненых «оттуда». Но офицеры успокоили молодых бойцов — служить будете на линейных заставах, в Афганистан отбирают только водителей.
В «учебке» я оказался в числе лучших, особенно в беге и подтягивании. Вскоре меня перевели в школу сержантского состава. Перевод воспринял без особого удовольствия, вопреки присказке: «Який хохол лычки не любит!?». Командиром я быть не хотел. Но, надо так надо!
В школе сержантского состава готовили очень профессионально. Спортивная подготовка, ориентирование на местности, стрельба из всех штатных видов оружия. Но главное — привили там силу воли, способность выдерживать самые тяжкие физические и моральные нагрузки. Даже спустя много лет, после окончания сержантской «учебки», я мог использовать приобретенные там навыки.
Обучение в сержантской школе заняло три месяца, после чего меня перевели в учебный центр Пянджского отряда, командовать отделением. Но там выяснилось, что все сержантские должности уже заняты, и меня перевели в Керкинский погранотряд. По сравнению с Тахта-Базарским и Пянджским отрядами, Керкинский считался относительно спокойным местом.
Когда я прибыл в отряд, то узнал — требуются сержанты в новое, только что созданное подразделение — десантно-штурмовую маневренную группу. ДШМГ, или ДэШа в просторечии. Офицер-кадровик предложил в этом спецподразделении должность командира боевой группы.
Вот сейчас многие говорят, что советские солдаты не хотели служить в Афганистане, что их заставляли. Я считаю, что это абсурд! Я лично видел, как все солдаты и сержанты рвались на ту сторону. И не потому что преследовали какие-то корыстные цели. Они действительно стремились выполнить свой долг перед Родиной. И никто никогда не говорил о льготах. Зато каждый хотел себя испытать в боевых условиях. Каждый из нас руководствовался принципом — я не хуже других! Каждый считал, если не я, то кто?!
В ДШМГ командиром был капитан Лапушко закончивший, в свое время Алма-Атинское пограничное училище. Солдаты уважительно называли своего командира не иначе, как по имени-отчеству — Игорь Михайлович. Он продолжил обучение, начатое в «учебке», прививая им особые навыки, необходимые в бою. Прежде всего Лапушко научил подчиненных не бояться пуль. Для этого во время занятий он проводил имитацию обстрела. Над головами бойцов стреляли боевыми патронами. При этом каждый из них должен был сориентироваться, откуда ведется огонь, укрыться и ударить в ответ. Уже тогда Виктор уяснил, что «своей» пули не слышно, а те которые свистят, уже пролетели мимо. Эти занятия помогли не цепенеть под обстрелом и позже, в реальных боях, спасли немало солдатских жизней.
Кроме того, Лапушко научил обнаруживать и преодолевать минные поля, распознавать мины-ловушки, высаживаться из вертолета, работать с радиостанцией, правильно проводить «прочески» кишлаков. Большое внимание уделялось тактическим приемам, которые в ДШМГ отличались своей спецификой. В ходе боевых действий подразделение дробилось на малые боевые группы из четырех человек, которые могли действовать как совместно, так и автономно. При этом каждая группа обеспечивалась радиостанцией.
Хотя большая часть перемещений проводилась с помощью вертолетов, много времени при подготовке десантников уделялось повышению выносливости. Дело в том, что снаряжение каждого бойца ДШМГ зашкаливало за 50 кило. Помимо боеприпасов для личного и группового оружия каждый десантник тащил на себе сухапай и воду на несколько дней, а также дрова, так как в Афганистане зачастую никакого другого топлива не было.
Особое внимание Лапушко уделял принципам общения с местным населением — что можно делать, и чего — нельзя. Позже мне удалось сравнить мою службу со службой тех, кто воевал в Афганистане в составе Вооруженных сил. Кажется, что мы воевали на разных войнах. У нас было лучше снаряжение и обеспечение. Но главное, у нас гораздо лучше был моральный дух. У нас не было такого отвратительного явления как наркомания. У нас уважали и ценили офицеров. Офицер для нас был мозговым центром. Отношение к офицерам ДэШа было одновременно как к отцу, и матери. Если офицер сумел заслужить наше уважение, то мы делали для них все что возможно, даже то, чего они не знали. Впрочем, в ДШМГ культивировался принцип полной взаимозаменяемости. Каждый сержант мог заменить офицера, каждый солдат — сержанта.
Самым обидным было остаться «в резерве». Эта участь доставалась только больным или раненым. Остальные стремились попасть на «боевые» всеми правдами и неправдами. Перед каждой боевой операцией все больные массово выписывались, из госпиталя. Бойцы ДэШа делали все, лишь бы вылететь со своими на «ту» сторону. Еще худшим наказанием был перевод из состава десантно-штурмовой группы на линейную заставу — «в тыл».
После прохождения дополнительного обучения, я был назначен командиром отделения. Командиром моей боевой группы был Владимир Поршнев. Это была, своего рода легенда Керкинской ДШМГ. Его множество раз предоставляли к награждению самыми высокими правительственными наградами. Однако, в то время за подвиги в Афганистане награждали скупо. И все же Поршнев сумел получить заслуженную награду, причем самым неожиданным образом. Уже демобилизовавшись, по дороге домой, сержант умудрился в одиночку обезвредить банду, состоявшую из нескольких вооруженных преступников. За этот подвиг МВД СССР наградило сержанта Поршнева орденом Красной Звезды.
ДШМГ постоянно жила в напряженном режиме. Первые три дня после возвращения операции отводились на отдых. Хотя отдыхом это время можно было назвать только условно. В это время бойцы ДэШа занимались чисткой оружия, ходили в баню, готовили ранцы, получали боеприпасы для следующей операции. Спустя три дня, если не было боевых, боевая группа отправлялась в полевой учебный центр (ПУЦ) для проведения тренировок. В учебный центр, расположенный за семьдесят километров, группа двигалась в пешем порядке, попутно отрабатывая различные тактические приемы. Благодаря этому уровень боевой подготовки ДШМГ был на самом высоком уровне.
Первая операция, в которой мне довелось участвовать, началась для меня несколько неожиданно. Когда отделение в очередной раз подняли по тревоге, я решил — вновь предстоит выдвижение на ПУЦ. В районе Керкинского отряда местность на советской и афганской стороне ничем не отличалась. Так же как и местное население, которое говорило на одном языке. Разве что афганские кишлаки выглядели беднее. Поэтому, когда группа пересекла границу, я не заметил разницы и до последнего момента был уверен, что находимся в Союзе.
Группу высадили около кишлака с вертолета, после чего была дана команда окопаться. Рядом с позицией находился кишлак, разделенный дрогой. Одна сторона кишлака считалась мирной, поддерживающей шурави, другая — враждебной. Десантники должны были обеспечивать прохождение по дороге советской колонны и прикрывать ее от возможных атак с «вражеской» половины кишлака.
Стоял конец августа, на полях работали люди, по улицам спокойно, без суеты ходили люди. Я, как положено командиру, выпрыгнул первым, за мной последовали остальные бойцы. Разбежались, залегли, стали окапываться. Местные подошли к нам, с интересом понаблюдали за вертолетами, а после того как те улетели — разошлись по своим делам. Я думаю, ну точно на нашей стороне высадили. Значит — очередная тренировка. Уселся на бруствере и наблюдаю в бинокль за кишлаком. Тут Лапушко мне говорит: «Ты что, болван, чего на бруствере расселся! Сейчас начнется!» И точно, едва стемнело, как у кишлака засверкали вспышки и по нам как следует долбанули!
Душманы стреляли не прицельно, они стремились заставить пограничников ударить в ответ и вскрыть, таким образом, систему огня. Но Лапушко разрешил стрелять только в одном случае — при непосредственной атаке на позиции. Ее не последовало, и едва вражеский огонь затих, командир десантников приказал рыть новую позицию, которую духи в темноте обнаружить не могли. В будущем я убедился — на войне побеждает тот, кто сумеет перехитрить противника. Лапушко умел это делать как никто другой!
Так за ночь десантники не сделали ни одного выстрела. На следующий день когда пошла колонна душманы не сделали ни одного выстрела. Запомнилось, как во время прохождения колонны к нашим машинам потянулись местные жители: женщины, старики, дети. Советские солдаты бросали афганцам консервы: горох, перловку, гречку. Те в ответ давали лепешки. Это сильно удивляло, ночью из этого же кишлака стреляли, теперь лепешки дают. Замполит ДэШа капитан Рачук тогда объяснил, что афганцы бывают разные. Одним выгодно с шурави воевать, другим — дружить.
Вернувшись с первой своей операции, я почувствовал себя другим человеком — возмужавшим, уверенным в себе. Ведь, я отвечал не только за себя, но и за жизни подчиненных. А ведь на тот момент мне даже не исполнилось девятнадцать! Вскоре ответственность возросла еще — Володя Поршнев ушел на дембель, и я возглавил боевую группу. На прощание Поршнев отдал мне свой трофейный лифчик и напутствовал: «Витя, я тебе оставляю группу номер один. Так что постарайся, чтобы она и дальше была первой!»
Керкинская ДШМГ работала не только напротив участка своего отряда, но и других: Тахта-Базарского, Пянджского, Московского. Вместе с другими пограничными подразделениями десантники-керкинцы всегда шли в авангарде. Мне особенно запомнилась одна из операций 85-го года. В ней ДШМГ участвовала в штурме крупного ущелья, в котором располагалась крупная база душманов, подчинявшихся Ахмад Шаху Масуду. Поначалу ее с наскока пытались взять части 40-й армии. Попытка оказалось безуспешной. Для второй попытки была создана мощная группировка из частей 40-й армии, пограничников и афганских вооруженных сил.
Перед началом операции замполит довел до личного состава ДэШа, что душманами командовал опытный полевой командир, в прошлом офицер афганских правительственных сил, закончивший Советском Союзе военное училище, а затем переметнувшийся на сторону врага. Духовская база была прекрасно оборудована в инженерном отношении и была способна держать длительную осаду. Большинство укрытий и огневых точек были вырублены в скальном грунте и соединены между собой тоннелями. Вход в ущелье был узким и простреливался с многочисленных позиций ДШК. Пробиться через огневой заслон могли только самолеты, но их бомбы не наносили позициям серьезного вреда. Вертолеты с десантом попадали под шквальный огонь и возвращались с повреждениями. А на подходе к ущелью располагались два густонаселенных кишлака. В них сидели духовские наблюдатели, сообщавшие о малейших передвижениях шурави.
Мою группу высадили в стороне от кишлаков с задачей пройти вдоль ущелья и провести разведку. Группа разделилась на две подгруппы, прочесывавшие обе стороны ущелья. Во время разведки обе группы видели друг друга, но их разделяло довольно приличное расстояние. Не помню почему, но мне понадобилось перейти из одной группы в другую. Взял рацию, автомат и пошел. Уже когда был в самом низу ущелья, услышал шорох. Я залег. Смотрю — идут духи, пять человек.
Как позже оказалось, духи шли к нескольким танкам, которые накануне побросали сорбозы. Афганские танкисты пытались войти в ущелье самостоятельно, но напоролись на минное поле. Танкисты повылазили через нижние люки и бежали, оставив боевые машины. Группа душманов, на которую я напоролся, должна были подорвать брошенные танки.
Я связался по рации с обеими группами и спросил, видят ли они противника? Но те не видели — духи были в мертвой зоне и не просматривались сверху. Я указал, в каком направлении вести огонь. Когда группы начали стрелять, стал корректировать огонь. Духи заметались по дну ущелья и двинулись прямо на меня. Ничего не оставалось, как ударить по ним из автомата.
Если бы они поняли, что я только один, то мне бы не поздоровилось. Но, к счастью для меня, духи были напуганы неожиданным огневым налетом и увидев меня бросили оружие и сдались. Я взял их на прицел. Скоро спустились наши. Лапушко сначала на меня «наехал», мол, за каким чертом тебя сюда понесло! А потом сказал «спасибо».
В ходе последовавшей затем операции ущелье было-таки занято советскими войсками. На разгромленной духовской базе оказались огромные залежи самого разного оружия. На одном из складов командир ДШМГ обнаружил несколько ящиков с необычными гранатами — черными, украшены изображением змеи. Как оказалось гранаты были снаряженным отравляющими веществами. Лапушко связался с командованием и доложил о находке. Ему было приказано передать сорбозам все трофеи, за исключением этих самых гранат. Доказать, что душманы применяли химическое оружие было важно. Неожиданно афганские военные потребовали отдать им и ящики с гранатами. Пограничники заняли оборону, отдавать добычу сорбозам они не планировали. Лапушко с переводчиком долго беседовали с ними, прежде чем удалось убедить их оставить гранаты пограничникам.
После этого неприятного инцидента пограничники помогли сорбозам загрузить трофеи на автомобили. Получилась довольно большая колонна, набитая оружием и боеприпасами. После этого пограничники загрузились в вертолеты и отправились в отряд. Они уже почти долетели до госграницы, когда вертолеты получили команду вернуться.
Когда приземлились, то увидели ту самую колонну. Машины стояли брошенные, большинство солдат и офицеров перебиты, оружие пропало. Я так понимаю, что произошло предательство.
Одна часть сорбозов перебила другую, после чего переметнулась к духам. Такая та была война…
На мой взгляд, суть затяжного конфликта в Афганистане был в столкновении цивилизаций. Страна жила по средневековым принципам и вовсе не желала переходить к социализму. Неудивительно, что многие противоречия были просто неразрешимы. Бывало, пограничники брали в плен духа, передавали его афганским властям. Он оказывается чьим-то родственником, переодевается в форму и вот уже готов солдат правительственных войск. Большинство афганцев шли в душманы? Вовсе не по идеологическим причинам, а просто подзаработать. Калым за вторую жену заплатить, расплатиться с долгами. Шурави пытались афганцев лечить, но те отказывались, мол, Коран запрещает. Афганским крестьянам раздавали байскую землю, но те отказывались на ней работать, так как она в течение столетий принадлежала байскому роду. А чужое в Афганистане лучше не трогать.
Привыкать к реалиям той страны было не просто. Вот идет женщина в парандже. А вдруг, под паранджой скрывается мужчина? Пропустишь его, а он в спину выстрелит. Сколько таких случаев было! Но замполит нас строго учил — не уверен, не трогай. Нет хуже для афганца оскорбления, чем дотронуться до женщины. Правда, со временем мы научились хорошо отличать, кто скрывается под паранджой. С женщинами старались не воевать, но с восемьдесят пятого года ожесточение дошло до того, что среди духов появились и женщины. А женщины в бою упрямы. Если мужик под огнем переползет, укроется, то женщина будет фанатично стрелять до последнего, пока ее не уложишь.
В ходе боевых действий нашим десантникам каждый раз приходилось действовать нестандартно. Одна операция не была похожа на другую. Виктор вспоминает, как его группе довелось штурмовать очередную базу на самой границе с Пакистаном. Она, как обычно находилась в глубине ущелья, вход в которое прикрывался крупнокалиберными пулеметами. Наскоком ее было не взять. Лапушко поставил мне задачу: ночью скрытно обойти позиции душманов и на рассвете ударить по ним с тыла. Поскольку духи прослушивали эфир, перед выходом капитан передал по радиостанции для первой боевой группы фальшивый приказ — выдвинуться и поставить «сигналки».
Под покровом темноты я повел свою группу к руслу реки. Но карта оказалась неточной. В темноте группа сбилась с маршрута. Когда стало светать, пограничникам стало ясно, что они забрели на пакистанскую территорию.
Но не было бы счастья, да несчастье помогло — с афганской стороны база имела минимальное прикрытие. Лапушко меня по рации спрашивает: «Ну как, поставил «сигналки»?» Что ему ответить?! Я говорю: «Не пойму какие «сигналки» ставить — красные, или зеленые». Лапушко замолчал на секунду, потом открыто спрашивает — ты где?! Я отвечаю — посередине. Он все понял, и говорит — пошуми там, как мы начнем. Тут, что называется, настал момент истины. Едва рассвело, наши пошли, а мы ударили с тылу. У духов началась неразбериха, паника, они заметались. Благодаря этому взяли мы эту базу почти без потерь.
На базе были обнаружены склады с оружием и боеприпасами, а также что-то вроде кустарного патронного производства. Пока основная часть ДэШа вела проческу базы, я со своими бойцами оставался на линии афгано-пакистанской границы. Неожиданно заметил, как в сторону границы двигается группа из трех человек. Поначалу решил, что это уходят бандглавари. Дал команду перехватить беглецов. Когда их задержали, то оказалось, что это съемочная группа западного телевидения. При себе иностранцы имели камеру, монитор, аккумуляторы и видеоматериалы, повествующие о борьбе афганских повстанцев с шурави. Среди журналистов была даже одна женщина-корреспондент. В условиях той, пропагандистской войны, что шла вокруг Афганистана, это было большой удачей!
За это меня вновь представили к награде и дали отпуск. Но в отпуск не поехал — прикинул, пока доеду, пока вернусь, дома останется побыть всего ничего. Получится как в фильме «Баллада о солдате». Решил провести отпуск при части. Но бездельничать не получилось. Как только началась очередная операция, вылетел с остальными, забыв про свой отпуск.
Скоро я стал старшиной. Появились свои предпочтения в применении тактических приемов и оружия. АГС мне не нравился, шума много, а толку мало — осколки мелкие, душманы такие ранения переносили легко, поскольку они от природы очень хорошо переносили боль. К тому же, ночью АГС сильно демаскирует позицию. Не всегда эффективен был автомат калибром 5,45 мм, особенно в «зеленке». Бывает, бьешь по духу, знаешь, что должен попасть, а пули отлетают от веток и никакого результата. Для этого лучше подходил АКМ, калибром 7,62 — он давал меньше рикошетов. Такие автоматы были у духов, в основном китайского и египетского производства. Но ввозить на территорию Союза мы не могли. Поэтому у нас сложилась любопытная практика. В районах, где была «зеленка» мы создавали тайники, куда закладывали трофейные автоматы 7,62 мм. А так как воевать приходилось в одних и тех же местах по нескольку раз, эти тайники иногда пригождались. В тайниках оказывалось и совсем экзотическое оружие, такое как английская винтовка «Ли Энфилд». В просторечии ее называли «бур». Этот «бур» имел сумасшедшую убойную силу и отличную точность, поэтому на операциях очень сильно пригождался. Конечно, это все выглядит партизанщиной. Но подобное лечат подобным.
Постепенно война получала все большее ожесточение. Во время прочесывания одного из кишлаков бойцами был обнаружен труп женщины. Она была местной учительницей. Душманы выкололи жертве глаза, вырвали язык и распяли на кресте. Наших солдат это просто шокировало — до какой степени ненависти и безумства нужно было дойти, чтобы сотворить такое!
Это была простая женщина, которая хотела, чтобы афганские дети были грамотными. Не только дети богатеев, но и бедняков. А они с ней такое… Ведь мы там были не только, чтобы воевать. Я видел, как благодаря советской помощи там появлялись дороги, строились школы, предприятия. Но сейчас об этом никто не вспоминает!
Постепенно характер боевых действий изменился. Чувствовалось, что противник постоянно усиливается. Духи постоянно получали новое лучшее снаряжение и вооружение, бороться с ними было все сложнее. Заметно это было и возросшему среди пограничников числу раненых, контуженных, а то и убитых.
Летом восемьдесят пятого в группе погиб молодой офицер — лейтенант Колмыков. Неожиданно на той стороне возникла «обстановка». Личный состав ДШМГ подняли по тревоге. Группа построилась на плацу, и тут выяснилось, что всех опытных офицеров отправили в отпуск. За старшего оставался лейтенант Колмыков. Он был совсем неопытным, лишь недавно перевелся в ДэШа. К тому же накануне к лейтенанту из России прилетела жена с ребенком. Словом, по всему Колмыков мог не лететь. Капшук слышал, как начальник отряда предложил вызывать из военного городка более опытного офицера, находившегося в отпуске, либо найти для группы кого-нибудь из штаба. Но Колмыков поступил по совести — отправился на операцию сам.
Пока мы загружались в вертолет, Колмыков посмотрел на ребеночка, поцеловал его, попрощался с женой, она, конечно заплакала. Но лейтенант успокоил, мол, операция простая, Действительно, нужно было всего лишь прикрыть колонну. Часто такие операции обходились вообще без стрельбы. Но не в этот раз… Высадились, рассредоточились, там был кишлаку подножия небольшой горы. Колмыков и Игорь Чувгай решили разведать эту высотку. Только поднялись, как по нам сверху открыли огонь. Мы тут же рассредоточились и стали окапываться. Но это было трудно — грунт одна щебенка. Слышу — по рации Чувгай кричит: «Лейтенанта ранили!» Сержант Вася Хамко, командир второй боевой группы, говорит — нужно идти на помощь. Побежали — я впереди, за мной Хамко, следом наш доктор — Геннадий Конников. Бежали «переставкой» — я бегу, подавляю огнем противника. Патроны у меня заканчиваются — бежит Хамко. Пока он стреляет, я перезаряжаюсь. Тут выяснилось, что еще одна группа духов засела в одном из домов в кишлаке, справа от моей группы, совсем близко. Они открыли огонь, и попали в Хамко, в живот. Доктор с аптечкой кинулся к нему и вдруг кричит: «Витя смотри справа!». Смотрю — из-за дувала выскакивают трое духов, наверное, хотели нас добить или взять в плен. Мы оказались в пяти-шести шагах. Все происходило почти мгновенно. На автомате я успел как-то перезарядиться и навскидку ударил по ним. Они оказались близко друг к другу — положил всех одной очередью. Тут подбежали остальные бойцы, оттащили Хамко в укрытие, а я побежал дальше. Добрался до Колмыкова с Чувгаем — смотрю все. По лейтенанту определенно стрелял снайпер, попал в голову. Колмыков был без каски, в берете. Хоть и говорят, что от пули каска не спасает, но на большой дальности она, может, и защитила бы. А так пуля точно попала в кокарду на берете, и вошла в череп…
Скоро прилетели вертолеты. Душманы пытались отогнать их огнем из ДШК, но их быстро подавили. Раненых загрузили в вертолет, и он полетел в сторону Союза. Доктор сказал: «Если хватит заменителя крови, то их довезут». Но через несколько минут в эфире прошел доклад от вертолетчика: «Один груз 200».
Стало ясно, что Колмыков не дотянул. Пограничники очистили тот кишлак от противника. По возвращении, Капшук узнал, что его друг Василий Хамко тоже умер, едва вертолет пересек Пяндж. Ему не хватило заменителя крови.
Василий был моим другом, с Киевской области, из Черкасс. После окончания срочной службы я съездил к его матери. Это было очень тяжело. Больше всего меня поразило, что мать не верит в гибель сына. Носит деньги гадалкам, те ей врут, что — да, он жив, в плену. Я ее тогда попытался переубедить, что это не правда! Но моя мама (я с ней ездил) сказала — не нужно, пускай верит в то, что хочется. Так ей легче… Хотя мне еще повезло — не пришлось самому вести «цинк». У нас было так, кто отвозит груз 200, тот получает пять дней отпуска. Плюс еще пять дней дает военкомат. Итого, пять дней дома. Но те, кто так побывал дома, говорили, почти всегда: «Лучше бы я эти пять дней провел на операции, чем так».
А спустя некоторое время и мне едва не пришлось попрощаться с жизнью. В один из дней ноября 1985 года Керкинская ДШМГ усиливала Московский погранотряд. После очередной операции она вернулась на советскую сторону, на аэродром поселка Московский. Едва группа выгрузилась из «вертушек», как поступила команда, взять носимый комплект и погрузиться обратно на борт. Носимый комплект — это восемь магазинов и автомат.
Уже в воздухе Лапушко объяснил цель неожиданного задания. В один из кишлаков, за Пянджем с гор спустилась банда, командир которой изъявил желание сдаться на милость официальной власти. Обычно духи «сдавались» накануне зимнего периода. Зимой в горах воевать не просто, а тут можно перекантоваться в тепле, с семьями, а по весне опять отправиться воевать. Это повторялось из года в год и ни для кого не было секретом. Мы же должны были встретить банду подписать акт примирения и разоружить ее. Задание простое, даже можно сказать — рутинное.
Когда группа высадились у кишлака, там была видимость праздника, местные вместе со спустившимися с гор духами, пели песни и радушно встретили шурави. Но Лапушко, на всякий случай, дал группе команду рассредоточиться и окопаться. Мне он приказал взять двух бойцов и занять командную высоту рядом с кишлаком. Как говорится, на всякий пожарный. К тому времени о «гостеприимстве» афганцев советским пограничникам было уже много чего известно.
Со мной пошли командир первого отделения сержант Виктор Коваленко и пулеметчик Игорь Ковунский. Выйдя на вершину, мы обнаружили несколько давно заброшенных окопов. В них оборудовали небольшую позицию, с которой отлично просматривались окрестности. Однако вскоре налетел ветер-«афганец». Все вокруг заволокло мелкой желтой пылью, через которую едва проглядывало солнце. Лапушко вышел на связь и передал, что вертолеты летать не могут, поэтому следует усилить внимание.
Я приказал Ковунскому выдвинуться с пулеметом поближе к дороге, а сам остался с Коваленко, — рассказывает Капшук. — мы с Ковунским и Коваленко были одного призыва, поэтому нам скоро было на «дембель». Как сейчас помню, все разговоры в тот момент были только об этом предстоящем событии. И тут снова на связь выходит Лапушко и говорит: «Нам объявили войну!» Духи в кишлаке заняли оборону и готовы открыть огонь. Мол, если кто-то выстрелит в их сторону, они откроют ответный огонь. Виктор тогда стал кипятиться, мол, что мы тут высиживаем, пока наши там воюют. Но я ему ответил — раз нам приказано удерживать высоту, будем ее удерживать! Тогда Коваленко психанул, пошел в свой окоп и так замаскировался, что я его с трех шагов не мог бы найти, если бы захотел. Кстати мы с Ковунским умели маскироваться не хуже.
Неожиданно с другой стороны от командной высоты появились трое всадников. Они стремительно двигались к кишлаку как раз по дороге пролегавшей мимо засады пограничников. Я доложил о всадниках командиру. Тот сказал задерживать их и при этом ни в коем случае не стрелять в сторону кишлака, чтобы не провоцировать банду. У подножия господствующей высоты всадники спешились и двинулись к ее вершине с явным намерением занять здесь позицию. Следом за всадниками показались густая масса духов, быстро двигавшаяся в сторону кишлака. Стало окончательно ясно, что «перемирие» изначально было провокацией с целью потрепать шурави в конце очередного сезона войны.
Я дал команду подпустить противника на минимальное расстояние и только затем открывать огонь. Пыль, затянувшая воздух скрывала позиции пограничников, душманы до последнего момента ни о чем не догадывались. Пулеметчик открыл огонь, когда они подошли к нему буквально вплотную. Все трое были убиты на месте. Услышав выстрелы, основная часть банды, шедшая на кишлак, рассредоточилась и двинулась на господствующую высоту. Они не знали, что им противостоят только трое, поэтому повели по высоте плотный огонь.
Мы отстреливались, как могли. По нам били из пулеметов, автоматов и гранатометов. Одна из гранат разорвалась рядом с Коваленко. Я переполз в его окоп. Витя был сильно контужен, но жив. Шла кровь из ушей и носа. Когда я стрелял, он кричал, ему было больно от звука выстрелов. Потом Коваленко и вовсе отключился. Тут Лапушко выходит на связь, говорит, что и в кишлаке духи открыли огонь. Таким образом, вся группа оказалась в кольце. Лапушко говорит мне по рации — как хочешь, держи высоту, если они ее займут — накроют всех минометами.
Внизу, в кишлаке, также разгорался серьезный бой. Там были слышны разрывы гранат и минометных мин, плотная пулеметная и автоматная стрельба. По радиостанции было слышно, как командир запрашивал поддержку с воздуха, но из-за пыльной бури вертолеты не могли подняться в воздух. Между тем, здесь на высоте душманы откатились назад и, установив малокалиберные минометы, стали методично обстреливать кишлак и нашу группу.
Все происходило очень быстро. Прямо у наших окопов стали рваться мины. В какой-то момент меня швырнуло в воздух. Я оглох. Только вижу, что Игорь что-то говорит и куда-то показывает рукой. Ничего не слышу, сознание почти не работает, но понимаю — духи идут! Они пошли в атаку, чтобы нас добить. Дальше действовал на автомате. Стрелял, перезаряжал, снова стрелял. В какой-то момент закончились боеприпасы. Игорь притащил боеприпасы, что были у всадников, убитых в начале боя. Но вскоре и они закончились. Духи несли потери, но подходили все ближе и ближе.
В какой-то момент они бросились на нас врукопашную. Били, резали, кололи друг друга. Все это время я балансировал на грани потери сознания. В какой-то момент я осознал, что на моем штык-ноже висит мертвый дух. Казалось, что все, сейчас конец! И тут, словно счастливое видение — над головой появился белый вертолет. Белой эта машина была из-за «аэрофлотовской» раскраски. Но в тот момент показалось, что вертолет мне привиделся. В следующую секунду машина дала по духам залп НУРСами. Духи не выдержали и побежали. А я отключился. Пришел в себя только в госпитале.
Доктора поставили мне диагноз «контузия средней тяжести». Но я попросил не писать об этом в медицинском заключении, так как к тому моменту окончательно решил связать свою жизнь с границей, стать офицером-пограничником. А неудобный диагноз мог поставить крест на этих планах.
В феврале пришло время демобилизоваться. В штабе один из офицеров сказал, что я могу собираться домой. Но затем многозначительно добавил — «с заездом в Москву». В тот момент я еще не знал, что накануне офицеры отряда провели собрание, на котором приняли решение представить меня к званию Героя Советского Союза. До последнего не верил, что мне могут вручить звезду героя, поскольку считал, что ее дают либо посмертно, либо — космонавтам.
В Москве меня первым делом стали обучать… строевой подготовке! В Афганистане понятное дело, не до строевой, а тут нужно было идти в кабинет самого Председателя КГБ. Да еще сшили мне на заказ форму с дырочкой в том месте, куда вешается Золотая звезда. Я растерялся, не столько от того, что оказался в Москве, сколько от того, что увидел разом столько генералов! Ведь прежде самым большим виденным мною начальником был разве что начальник отряда. А тут со мной беседовали начальник политуправления, начальник управления тыла, начальник управления вооружения. Каждый задавал вопросы, касаемые своего ведомства. В конце концов, меня принял сам Матросов! Он расспросил меня о житье-бытье, а напоследок прямо перед кабинетом Чебрикова, напутствовал — ты там поменьше говори. И вот открывается дверь — заходите. Я, как учили, строевым шагом. Но Чебриков меня успокоил: «Я знаю, вас научили маршировать, но можете идти как обычно, как ходили на той стороне».
Вручив награду, Чебриков побеседовал со мной. Расспрашивал о тактике действий, о подготовке личного состава, об особенностях применения оружия. Напоследок Председатель КГБ спросил, есть ли у того личные пожелания. Я ответил: «Почему звезду вручили мне, а не капитану Лапушко. Он больше достоин этой награды, чем кто бы то ни было!» Чебриков ответил, что этим занимается наградной отдел. Уже когда вышел из кабинета, один из офицеров наградного отдела спросил меня: «Тебе что сынок, этого мало? Что ты лишние вопросы задаешь?»
По воле случая мне, тогда едва оперившемуся начальнику линейной заставы в звании старшего лейтенанта, довелось проходить службу в десантно-штурмовой маневренной группе Керкинского отряда Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа (ДШМГ). Подразделение было создано 12 сентября 1982 года для выполнения служебно-боевых задач в зоне ответственности пограничного отряда в целях противодействия бандитским формированиям и одновременно являлось оперативным резервом начальника войск округа.
ДШМГ всегда находилась в состоянии полной боевой готовности к возможным изменениям оперативной обстановки, отличалась высокой мобильностью и маневренностью. Как правило, десантировалась с вертолетов и вела боевые действия в тесном взаимодействии с ними. Личный состав готовили профессионально: усиленная физическая подготовка с элементами рукопашного боя, горная и альпинистская подготовка, ориентирование на местности, стрельба из всех видов штатного оружия. Большое внимание уделялось тактическим приемам, которые отличались от стандартных: в ходе боевых действий подразделение дробилось на группы из пяти человек, которые могли действовать как совместно, так и автономно, при этом каждая обязательно обеспечивалась средствами связи и пулеметом.
Но главное, пожалуй, заключалось в том, что в бойцах ДШМГ воспитывали силу воли, прививали способность выдерживать самые тяжелые физические и моральные нагрузки. Посудите сами, снаряжение десантника весило более 50 килограммов: помимо боеприпасов для личного и группового оружия каждый нес на себе запас сухого пайка и воды на несколько суток, а также дрова, так как в Афганистане, особенно в высокогорье, зачастую никакого другого топлива не было.
Боевые задачи приходилось выполнять: как на равнине, в так называемой зеленке, так и в горах. Исходя из этого, менялась и тактика действий. Поэтому офицеры ДШМГ уделяли особое внимание и индивидуальной подготовке солдат и сержантов, и слаженности действий в составе подразделений. Основной упор в боевой учебе делался на привитие практических навыков уверенного владения штатным и групповым оружием, взаимозаменяемости расчетов. С полной уверенностью можно утверждать, что на тот период ДШМГ являлись своего рода пограничным спецназом.
Справедливости ради надо отметить, что в обучении пограничники, как правило, добивались высоких результатов. Занятия проводились при любой возможности и независимо от места дислокации, будь то так называемые базы подскока в Союзе во время подготовки к боевой операции или непосредственно на территории ДРА на занятых позициях, если позволяла обстановка. Впоследствии суворовский наказ «Тяжело в учении — легко в бою!» оправдывал себя многократно. За недели изнурительных переходов, подъемов, спусков люди изматывались. По сложившейся традиции в десантную группу брали «срочников», прослуживших год, а то и полтора, и только по желанию. Никаких скидок не принималось. О смерти никто не думал. Сама эта мысль казалась дикой и противоестественной.
Видимо, не случайно на базе Керкинской ДШМГ с 1983 года ввели практику прохождения боевой стажировки вновь подобранных сотрудников из знаменитой группы «Альфа». Срок стажировки — два месяца. Задача — получить боевой опыт, используя имеющийся потенциал офицеров и всего личного состава пограничного десантного подразделения. Попросту говоря, необходимо было обстреляться, получить боевое крещение. Все два месяца, которые стажеры находились в распоряжении ДШМГ, они проводили на территории Афганистана. Совместно с пограничниками участвовали в засадах, рейдах, проческах, обезвреживании главарей крупных банд, выходили на охрану газопровода, блокировали караваны…
А экзаменовала нас сама жизнь. Она всегда выставляет объективную оценку. Одна из многих боевых операций, в которой довелось участвовать, запомнилась мне особенно.
В апреле 1984 года были получены разведывательные данные о намерениях бандформирований крупными силами захватить и уничтожить правительственную власть в районе Меймене — «зеленой зоне» Фарьябской провинции на севере Афганистана. ДШМГ была поставлена боевая задача — уничтожить мятежников в пунктах их дислокации и не допустить свержения правительственной власти в данном районе.
Аэродром «базы подскока» близ города Кушки (южная точка Советского Союза на участке Тахта-Базарского пограничного отряда, что в Туркмении) провожал нас тридцатиградусной жарой. Тяжело отрываясь от металлической полосы, безотказные вертолеты Ми-8 парами уходили в сторону тускло высвечивающихся в лучах восходящего солнца гор. Грохот, вибрация… На удаляющейся земле стремительно убегали назад излучины сопок.
Постепенно сопки становились все круче, громаднее. Сидя в летящем вдоль зажатого скалами ущелья вертолете, каждый физически ощущал свою незащищенность и состояние, когда от тебя ничего не зависит. Все было в руках экипажа. Ущелье сужалось, машина постепенно терялась в облаках. Растущее напряжение выдавали лишь потные и сосредоточенные лица солдат. От резких перепадов высоты кровь пульсирующими ударами била в уши.
Взглянув вниз, я заметил, что отдельные сопки связаны между собой линией траншей. Тревожный признак. Обычно на вершинах моджахеды оборудуют позиции для ДШК диаметром до трех метров и до полутора метров в глубину, там же вырывают пару лазов для укрытия. В любой момент такая позиция может встретить смертоносными трассерами — прицельным выстрелом по двигателю вертолета с ближайшей нависающей скалы. Они это умеют и делали неоднократно. Усилием воли я заставил себя не думать о худшем и переключиться на выбор удобной площадки для десантирования.
Тревога оправдалась — снизу по нам открыли интенсивную стрельбу с крупнокалиберных пулеметов и стрелкового оружия. Отдал команду бойцам на самостоятельное ведение огня по наземным целям через открытые иллюминаторы. Предупредил командира боевой группы Сергея Суседко о готовности к высадке с зависшего над отрогом вертолета. Действия группы захвата готова поддержать пара прикрытия «горбатых» — Ми-24-х.
Выматывающий душу грохот двигателя заглушила колотящаяся по ушным перепонкам непрерывная пальба внутри. От запаха пороховой гари было трудно дышать, разъедает глаза. Лихорадочно осматривая местность, я попытался засечь вспышки выстрелов, но стена пыли от посадки вертолетов на грунт не позволяла видеть поле боя. Тем не менее более удобного момента оценить обстановку могло и не представиться. Вперед!
Натренированные десантники действовали быстро и слаженно. Молниеносная высадка и распределение местности по секторам позволили быстро выявить все огневые точки душманов и прицельным сосредоточенным огнем их подавить.
На всех площадках высадки завязалась ожесточенная перестрелка. Десяток вертушек, все в черных полосах дыма от пускаемых НУРСсов, вычерчивая немыслимые траектории, заходили на огневые позиции моджахедов.
Буквально в нескольких сотнях метров по нам вел одиночную стрельбу расчет ДШК. Используя небольшую мертвую зону, мы подбирались к душманам почти вплотную, забросали их гранатами и броском, ведя интенсивный огонь, захватили вражескую позицию. По радиостанции вызывал командира ПТВ Владимира Сивоволова, запрашиваю у него обстановку на других площадках десантирования и поставил боевую задачу по блокированию указанного рубежа. В нескольких километрах от нас, таким же образом штурмовал сопки «наш бравый командир», начальник десантно-штурмовой заставы Юрий Лапушко.
Когда бой был закончен, мы проверили свои ряды. Собирали захваченные трофеи. Среди россыпи различного стрелкового оружия, высился крупнокалиберный пулемет на полутораметровой треноге, с прицелом японского производства. Выясняется, что у него заклинило механизм подачи патронов, и после каждого выстрела душманам пришлось передергивать рукоять затвора. Так вот в чем дело — это обстоятельство нас спасло! Страшно подумать, что могло быть с нашей группой после очереди этими 12-миллиметровыми болванками, да еще, фактически, в упор! С той поры этот день, 15 апреля, мы ежегодно отмечали с сослуживцами, как второй день рождения.
После захвата высоты, я доложил по радиостанции начальнику ДШМГ — Анатолию Турулову, о захвате указанных позиций, отсутствии, «200-х» и «300-х» и переходе к инженерному оборудованию позиций.
Личный состав ДШМГ принялся закрепляться на крутых склонах огромного, протяженностью в несколько километров ущелья. А далеко внизу, по узким тропам, струящимся вдоль «зеленой зоны», осторожно продвигались сарбозы — солдаты афганских армейских подразделений. Их задача заключалась в прочесывании кишлаков, поиске многочисленных пещер и едва заметных, вырытых под валунами схронов.
Наши позиции оборудовались по схеме круговой обороны. За эти тревожные часы пребывания на открытом пространстве старались как можно глубже вгрызаться в землю. Обложенные камнями и замаскированные кустарником ячейки для стрельбы быстро ощетинились оружейными стволами. Были разложены магазины, гранаты — каждая вещь на своем месте. Так заведено. Ниши для отдыха в спальных мешках защитили большими валунами.
Боевая группа крепких парней из «Альфы», прикрепленных к нашей десантно-штурмовой заставе, провела пристрелку по секторам и оказала профессиональную помощь солдатам, стрелкам и наводчикам группового оружия. С наступлением сумерек, наше подразделение перешло к ночному варианту ведения боевых действий, самому сложному и опасному…
Надо признать, что при проведении операции по очистке района Меймене и его окрестностей мятежники оказали упорное сопротивление. Они широко использовали заблаговременно подготовленные огневые точки, управляемые фугасы и долговременные защитные укрытия. Кроме наших подразделений в боевых действиях также участвовали подразделения афганской армии, царандоя (афганской милиции) и ополченцы. Для ликвидации опорных пунктов, узлов сопротивления д/шманов активно применялись боевые вертолеты. В итоге операция завершилась разгромом и большими потерями для мятежников, а правительственная власть Фарьябской провинции почувствовала себя более уверенно.
В ходе афганской кампании в боевых действиях принимали не только пограничники, но и представители других структур КГБ СССР. Среди них были сотрудники подразделения специального назначения «А» (ныне более известна как группа «Альфа»).
В афганских событиях группа «А» (так тогда «Альфа» называлась официально) приняла участие задолго до ввода в Афганистан Ограниченного контингента советских войск. Ее бойцы выполняли различные задачи, одной из которых явился штурм дворца Амина 27 декабря 1979 года.
Позже, начиная с восемьдесят третьего года, группа направляла в ДРА своих сотрудников. В течение двух месяцев они проходили так называемую боевую стажировку. Обычно численность направляемых на стажировку не превышала пятнадцати человек. Эти группы не выполняли каких-то спецзаданий. Главным было повысить уровень боевого мастерства, поддержать боеготовность сотрудников.
Стажировка проводилась в стокилометровой зоне ответственности пограничных войск, также входивших в то время в состав Комитета государственной безопасности СССР. «Альфовцы» выполняли те же задачи, что и пограничники: охрана особо важных объектов, поиск и блокирование банд, несение службы на блокпостах, устройство засад на караванных тропах. Кому-то довелось повоевать в пустыне, кому-то в горах, кому-то в «зеленке».
В группу «А» я попал в восемьдесят втором году, был переведен из оперативно-технического управления КГБ. К моменту направления в Афганистан уже успел побывать во многих переделках, понюхать пороху. Боевое крещение принял во время освобождения самолета с заложниками в Тбилиси. Затем такой же самолет, захваченный солдатами-дезертирами, пришлось освобождать в Уфе. Еще была операция в Саратове. Столь же опытными были и мои товарищи. Мы не испытывали иллюзий по поводу того, что ожидало нас в этой командировке. Мы были далеко не новобранцами.
Сотрудники, побывавшие в Афганистане до нас, поделились своим бесценным опытом. Обучили нас всему, начиная от тактических приемов и заканчивая тем, как правильно сшить «разгрузку» для автоматных магазинов. Вообще-то, каждая такая поездка давала для «Альфы» в целом бесценный опыт. Этот опыт очень пригодился в дальнейшем.
Своей супруге, Наталье Михайловне, я, как обычно, сказал что-то успокаивающее, вроде «не волнуйся, мы едем на горную подготовку». Но как «чекистская» жена она обо всем догадалась. Помню, впервые попытался ее «успокоить» после возвращения из Тбилиси. Сказал, что был в полевом учебном центре. Во время штурма самолета я получил множество порезов и ожогов — под ногами взорвалась свето-шумовая граната, и расплавленные капли пластика и продуктов горения попали на лицо. «Не беспокойся, это я в центре на колючую проволоку случайно напоролся». А у Наташи была подруга, муж которой работал в наградном отделе. И когда пришли документы на мое награждение, все всплыло на поверхность. Тем не менее всякий раз, отправляясь в подобную командировку, я придумывал очередную легенду. Тем более что писать из Афганистана нам запрещалось, так же как и фотографироваться,
Базировалась группа в Керкинском пограничном отряде. Действовать предстояло совместно с десантно-штурмовой группой этого же отряда, а также с Мардианской и Шебирданской мотоманевренными группами. Наши предшественники отлично зарекомендовали «Альфу» в глазах пограничников, потому нас воспринимали всерьез. Офицеры-пограничники знали, кто мы такие, на что способны и что два раза нам ничего повторять не надо. Тем не менее перед заходом на афганскую территорию провели для нас стрелковые тренировки. В Керкинском отряде было отличное стрельбище длиной в несколько километров. Приходилось много бегать, но мы были отлично подготовлены. Помню, пограничников удивило, что все учебные упражнения мы выполняли в бронежилетах и шлемах. За выносливость нас прозвали «боевыми слонами».
Помимо обычных задач группе предстояло участвовать в проведении так называемых чекистско-войсковых операций. Во время одной из таких операций мне впервые довелось поучаствовать в общевойсковом ночном бою. Это случилось в районе кишлака Бармазет, где была блокирована банда. В операции помимо пограничников и нас участвовали армейские подразделения. Бандиты были обложены плотным кольцом, но тем не менее продолжали сопротивление. То и дело они прощупывали нашу оборону, выискивая стыки и слабые места, и пытались прорваться.
Погода была отвратительная: зима, холод, ветер с песком. Где-то срабатывала «сигналка», и тут же завязывалась перестрелка. В темноте мельтешили сполохи, проносились трассеры. Красивое зрелище, прямо как на бразильском карнавале. Поначалу, конечно, было чувство повышенной опасности, трудно было ориентироваться, несмотря на то, что рядом боевые товарищи, пограничники. Но, разумеется, мы, «альфовцы», не сидели с раскрытыми от ужаса глазами. Опытный солдат в бою не думает о страхе, его мысли больше сосредоточены на том, как и куда перебежать, как замаскироваться, в конце концов, как лечь поудобнее, потому как лежать, возможно, придется долго.
Мы действовали как положено, несмотря на то, что ситуация была нова. Бойцы группы «А» приучены мыслить в рамках, отличных от общевойскового боя, решать куда более тонкие задачи. Приведу такой пример. Из тюрьмы, расположенной где-то под Саратовом, сбежала группа матерых преступников-рецидивистов. Два дня они терроризировали город, затем засели в одном пятиэтажном доме, захватив в заложники семью из трех человек. Заблокировав входную дверь квартиры, преступники стали требовать водку, наркотики и бронетранспортер для доставки в аэропорт. При этом они очень жестоко обходились с заложниками: выставив женщину в оконный проем, избивали ее молотком. Штурм проводила группа из пятнадцати сотрудников «Альфы». Часть бойцов отвлекала внимание преступников действиями у входной двери, остальные при помощи страховочных систем влетели в окна. Заложники были спасены.
В Афганистане специфика была совершенно иной, потому мы во всем полагались на пограничников, на их знания и опыт. Еще одна особенность — отсутствие конкретного, четко обозначенного противника. Днем тебя окружают мирные жители — простые дехкане. Трудятся, ходят туда-сюда с мотыгами, улыбаются, машут приветственно. Заодно выявляют наши огневые точки, расположение постов и подразделений. Ночью они же откапывают свои автоматы и «буры» (английские винтовки) и — в бой! Особо надо отметить, что афганцы — очень достойные противники, вдобавок к концу войны они были хорошо вооружены и оснащены на американские деньги. Это я потому говорю, что ныне многие пытаются представить нас как оккупантов, жестоко расправлявшихся с беззащитным населением. Пытаются приуменьшить, умалить ратный труд и заслуги солдат, прошедших Афганистан. Но ведь сто лет назад и англичане точно так же завязли в этой стране. То же самое постигло бы и американцев, введи они туда свои войска. Мы не были жестоки по отношению к афганскому народу. Напротив, мы все делали для поддержки тех, кто стремился к мирному развитию. Мы воевали лишь против тех, кто поднимал оружие против нас!
Когда меня спрашивают, что самым тягостным было в Афганистане, я отвечаю — потери. Нет, при нас ни в «Альфе», ни среди пограничников потерь не было. Уже позже, в Союзе, нас настигла горькая весть о том, что погиб майор Мархлевский. Это был отличный офицер-пограничник, наш хороший друг.
Но это случилось позже. А пока мы воевали. Мне не пришлось ходить врукопашную с криком: «Ура!» Современная война выглядит по-другому. Большинство заданий были связаны с контролем дорог и нитки газопровода, который «духи» то и дело норовили подорвать. При этом группа, как правило, действовала автономно, в отрыве от основных сил. Обычно в заданный район выдвигались пятнадцать бойцов «Альфы» и пятнадцать пограничников на трех бронетранспортерах. Иногда в состав разведывательно-боевых групп включались афганские военнослужащие, царандоевцы или хадовцы. Они выполняли роль проводников, переводчиков, а также проводили «рекрутирование» всех молодых людей, начиная с пятнадцати лет, которые попадались по пути.
Внешне от пограничников мы ничем не отличались, разве что шлемами немецкого производства. Никто не должен был даже подозревать о нашем нахождении здесь. С собой брали до пятидесяти килограммов снаряжения: боеприпасы, вода, продовольствие, даже валенки — ночи в Афганистане очень холодные. Это было особенно ощутимо, когда приходилось действовать в пешем порядке, совершать марши. Тогда бойцы самого элитного спецподразделения страны ничем не отличались от матушки-пехоты. На технику особо не надеялись, старенькие бронетранспортеры были совершенно «убитые», могли выйти из строя в любой момент.
Во время поиска караванов с оружием приходилось часто перемещаться, не давая возможности засечь наше расположение. Это походило на игру в кошки-мышки, но скрытность была залогом успеха. Днем группа находилась в засаде, а на ночь подыскивала подходящее укрытие. Обычно это была полуразрушенная кошара, коих там немало. В укрытии занимали оборону: бронетранспортеры выставлялись «звездочкой», в центре размещался миномет. Всю ночь посменно несли дежурство: наблюдатели с НСПУ (ночными прицелами) на БТРах, остальные — у бойниц. За ночь удавалось поспать не больше двух часов.
Так как поддержки не предвиделось, приходилось действовать крайне осмотрительно, взвешивать каждый шаг. Как-то ночью наблюдатели увидели, что из-за горизонта показался свет фар — машина! Группа изготовилась к бою. Поскольку наши подразделения ночью обычно не передвигались, то это мог быть противник. На всякий случай мы все же уточнили по радиостанции, не передвигается ли в этом районе кто из наших. Ответили, что никого быть не должно. Между тем машин стало две, затем три. По мере их приближения нарастало напряжение, появился боевой азарт. Мол, сейчас навоюемся! А машин все прибывало и прибывало. Пять, шесть, семь… Скоро выяснилось, что в колонне пятнадцать машин! Постепенно на смену азарту пришел трезвый расчет — нас было меньше, гораздо меньше. В одиночку мы бы не справились, а на поддержку, повторюсь, рассчитывать не приходилось. Что толку в том, чтобы, вступив в бой, бесполезно погибнуть?! Пришлось дать отбой. Осторожность и трезвый расчет являются на войне, пожалуй, самыми главными качествами. Кроме того, в Афганистане превалировал принцип — беречь людей! Жаль, что сегодня многим военачальникам недостает этого принципа. Так случилось в Буденновске, так было в Первомайском. Начальники не представляли, на что способна «Альфа», и бездумно гнали ее бойцов в атаку, как обычный мотострелковый взвод. А это все равно что микроскопом гвозди забивать!
Война — тяжкий труд. Здесь выпадает много испытаний не только для души, но и для тела. Нам довелось пройти в Афганистане подлинную школу выживания. Приходилось действовать в сложнейших условиях: жара, холод, всепроникающие пыль и грязь, отсутствие пищи и воды. Помню, при блокировании одного поселка «духи» отрезали нам воду. Банда засела в кишлаке. Наши подразделения обложили его кольцом. Вода текла из кишлака по единственному арыку, его-то они и перекрыли. Пришлось довольствоваться оставшимися лужами. Нам досталась лужа в том месте, где мы умывались. Из нее мы брали воду и тщательно кипятили. Но у чая из этой воды все равно оставался привкус зубной пасты «Арбат». Чай, стало быть, «арбатский».
Меня всегда поражала стойкость и выносливость русского солдата в этих немыслимых условиях. Несмотря ни на что, он был способен выжить, приспособиться и победить. Как-то раз на одном из постов пограничники угостили нас пирожками, приготовленными на костре из консервированного конфитюра. Сколько же полезного и необходимого мы, представители одного из самых элитных подразделений в мире, переняли от простых солдат, тружеников войны! Это касалось даже бытовых мелочей. Например, как соорудить стол в чистом поле, где нет ни деревца, ни камня? Оказывается, его можно… выкопать саперной лопаткой. Хочешь — круглый, хочешь — квадратный. Вырыл ямку, свесил ноги и сиди — отдыхай. Позже мне приходилось встречаться с представителями иностранных армий и спецслужб. Так вот, с нашим солдатом им не сравниться!
Когда я думаю о времени, проведенном в Афганистане, на память приходят не только трудности, но и веселые моменты, которые посылала судьба. В одну из ночей, когда мы находились на позиции, наблюдатель неожиданно крикнул: «Духи!» Все мгновенно рассыпались по местам, изготовились к бою. Оказалось, причиной тревоги стал наш же солдат, побредший по нужде не той тропой. Встаем, осматриваемся, вдруг видим — у одного из наших бойцов вместо автомата в руках… лопата. Он спросонья схватил ее и изготовился к бою! То-то смеху было!
Среди пограничников у меня появились настоящие друзья: начальник Керкинской ДШМГ Юра Лапушко, Алексей Лобов из Мардианской ММ Г. Мы до сих пор поддерживаем отличные отношения, встречаемся. Наверное, именно благодаря этой симпатии я посоветовал своему сыну, Дмитрию, поступить в Московский военный институт ФПС. Сейчас он учится уже на пятом курсе.
С 1983 по 1987 годы 125 сотрудников группы «А» прошли боевую стажировку на территории Афганистана в составе 47-го Керкинского пограничного отряда Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа. Я не жалею, что прошел через Афганистан. Наша группа получила бесценный опыт, закалила характеры бойцов. К сожалению, этот опыт нам пригодился в дальнейшем. Впереди «Альфу» ждали Сухуми, Баку, Ереван, Вильнюс…
В начале 80-х годов руководство КГБ СССР приняло решение «обкатать» личный состав группы «А» через горнило Афганистана. Инициатива принадлежала руководителю ведомства, В. Чебрикову — человеку трудной и достойной судьбы, прошедшим всю Великую Отечественную войну. Он считал, что группе в обязательном порядке нужно пройти испытание Афганом в ходе двухмесячных боевых стажировок.
С 1983-го по 1987 год с целью приобретения боевого опыта сотрудники группы «Альфа» проходили двухмесячную стажировку на базе Керкинской десантно-штурмовой мотоманевренной группы. Сменяемыми группами по 10–15 человек они направлялись в Афганистан. Именно там можно было прочувствовать, кто рядом с тобой. В учебном центре проводилось боевое слаживание с пограничниками ДШМГ, до автоматизма отрабатывалось взаимодействие подразделений. Добивались, чтобы каждый боец знал свой маневр и сектор ведения огня. А затем — «за речку» на совместные боевые и специальные операции. Надо сказать, что пограничники нас берегли, проявляли заботу и внимание, охотно делились своим боевым опытом. За это нашим учителям до сих пор благодарны многие сотрудники «Альфы» того поколения.
Но и мы не оставались в долгу. Обмен опытом был взаимным. Наши сотрудники учили солдат правильному обращению с закрепленным оружием, меткости ведения огня, приемам рукопашного боя, метанию ножей. Устраивали между собой соревнования по волейболу, футболу и борьбе. Сплачивали нас и нелегкие бытовые условия. Не раз приходилось во время горных переходов в буквальном смысле готовить пищу «из топора». Помню, как я учил солдат жарить котлеты и блины из содержимого сухпайка на совковой лопате.
На память приходят примеры наших совместных действий. В ноябре 1983 года проводилась операция по ликвидации одного из влиятельных лидеров бандформирования Каликудуза, «курировавшего» Бадахшанскую провинцию Афганистана. Он прошел усиленную подготовку в Пакистане, образование получил в одном из заграничных университетов, был хитер, обладал лидерскими и организаторскими качествами, и по своему статусу не уступал Ахмад Шаху Масуду. По разведданным о его местонахождении, была создана специальная группировка сил и средств из нескольких мотоманевренных групп, в том числе десантно-штурмовых — Керкинской и Пянджской, с задачей блокировать банду и не допустить ее прорыва.
Сложность задачи состояла в том, что резко пересеченная местность в районе предстоящих боевых действий была буквально изрыта оврагами и многочисленными арыками, сведенными в единую систему водоснабжения. По ним хорошо знающий окрестности противник мог незаметно пробраться через кольцо окружения. На самом ответственном «арычном» участке заняли позиции Керкинская ДШМГ и около полутора десятка бойцов из группы «Альфа», проходивших в ее составе плановую боевую стажировку. Как правило, мы действовали в боевых порядках совместно с пограничниками и в основном выполняли функции снайперов и пулеметчиков. Наиболее вероятные участки прорыва были надежно перекрыты сигнальными и противопехотными минами, выставленными засадами и «секретами».
Душманы неоднократно, преимущественно ночью, предпринимали попытки просочиться мелкими группами, но каждый раз, напоровшись на мины и уничтожающий огонь, откатывались назад. На дальних подступах, за 300–500 метров, их успешно доставали выстрелами из снайперских винтовок «альфовцы», на вооружении которых находились СВД, прицелы и приборы ночного видения.
Примечательно, что бандиты пускались на различные ухищрения и для того, чтобы обнаружить нашу засаду и сделать проход в минном поле, пускали впереди себя ишаков. В конечном итоге через два дня, понеся существенные потери, они были вынуждены укрыться в схронах кишлака. В ходе последующей прочески среди мирных жителей был выявлен и Каликудуз.
В октябре — ноябре 1985 года ДШМГ действовала в Куфабском ущелье на границе ответственности Московского и Пянджского погранотрядов. Наша тактика действий заключалась в высадке с вертолетов на господствующие высоты с дальнейшим блокированием района нахождения боевиков и караванов с оружием. Мне посчастливилось два месяца бок о бок воевать с геройским начальником одной из застав «керкинцев» Юрием Лапушко.
В память врезался случай, когда мы совместно выполняли частную задачу по эвакуации с горного перевала погибших в результате душманской засады офицеров Андрея Зубарева и Андрея Рощинского. К месту боестолкновения пробирались ночью по сыпучему обрыву с большой вероятностью сползти вниз. Чтобы хоть как-то удержаться, приходилось хвататься за малейшую растительность или каменный выступ, страховать друг друга с риском для жизни. Возвращались с «грузом 200» уже днем и с ужасом осознавали, что двигаемся по узкой тропе, идущей по самому краю бездонной пропасти. От одного взгляда вниз кружилась голова. И таких «рядовых» эпизодов было немало.
Всего за четыре года более сотни наших офицеров и прапорщиков прошли обкатку Афганом. По результатам боевой стажировки многие награждены орденами и медалями. В частности, майоры С. Гончаров и А. Савельев — орденом Красной Звезды, майор В. Рещиков — медалью «За отвагу», капитан С. Поляков и старший лейтенант В. Серегин — медалью «За боевые заслуги», капитаны Е. Мазаев, О. Танков, С. Бурмистров и старший лейтенант В. Ярцев — медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».
Та командировка дала возможность поверить в свои силы при выполнении поставленных задач в сложных климатических и боевых условиях. Она имела определяющее значение в становлении сотрудников подразделения особого назначения. Кроме того, на долгие годы мы сохранили дружбу с сослуживцами и офицерами-пограничниками. С некоторыми из них мы встречаемся до сих пор.
Мало в отечественной истории найдется войн, где столь многое зависело бы от обеспечения. Тысячи тонн боеприпасов, продовольствия, медикаментов и даже дров — все это необходимо протащить через узкие лабиринты гор, по заминированным дорогам. Колонны-«ленточки», пробивались через душманские засады, под огнем противника и это было не менее важной частью войны, чем боевые операции. А обратно, в Союз, вывозил раненых. Приказ руководства пограничной службы был однозначен — все раненые пограничники должны быть вывезены на советскую территорию, все должны получить максимально возможную медицинскую помощь.
Пограничные медики, тыловики, связисты, инженеры, дорожники — все они воевали в Афганистане наряду с воинами мотомангрупп и ДШМГ, также несли потери, и также стремились сделать все для безопасности южных рубежей страны.
Меня направили на службу в КСАПО В 1983 году — начальником тыла округа. До того, после окончания академии, я четыре года был начальником тыла Бахарденского пограничного отряда, так что Среднюю Азию знал не понаслышке. Готов был и к решению специфических задач. Например, знал, как правильно с учетом 40-градусной жары организовать хранение продовольствия, чтобы избежать отравлений личного состава.
Основная задача тылового обеспечения в новых для нас боевых условиях афганской кампании заключалась в том, чтобы максимально приблизить боеприпасы, горючее и другие материальные средства к пограничным отрядам и мотоманевренным группам. Обстановка требовала интенсивных действий от всех подразделений. Достаточно сказать, что в периоды проведения операций мы в день расходовали в округе 200–250 тонн авиационного керосина и более 100 тонн боеприпасов.
По нормам мирного времени в местах дислокации вертолетов требовалось иметь резерв топлива примерно на три заправки. В боевой обстановке этого оказалось недостаточно. Поэтому на участке границы с Афганистаном, а также в пограничных гарнизонах на его территории мы установили специальные емкости, вмещавшие до 900 тонн авиационного топлива. Для полевых складов горючего использовали резинотканевые резервуары, широко применявшиеся армейскими подразделениями. В каждом отряде был организован неснижаемый запас керосина — 700 тонн. Пополняли его при первой же возможности, не дожидаясь обострения обстановки.
По той же схеме были оборудованы и склады авиационных средств поражения: бомбы, НУРСы. Это позволяло значительно сократить время на подготовку к выполнению боевых задач.
Значительной проблемой для тыловых служб округа был серьезный износ двигателей вертолетов, вызванный даже не интенсивной эксплуатацией машин зачастую на их предельных возможностях, а особенностями самого региона. Все взлетно-посадочные полосы и вертолетные площадки у нас были оборудованы на земле. Мелкий афганский песок, попадая в лопатки двигателей, естественно, многократно снижал их ресурс. Эту проблему помог решить командующий авиацией погранвойск генерал-лейтенант Николай Рохлов. Он договорился с армейской авиацией о выделении нам специального железного покрытия для аэродромов. Им мы оборудовали взлетную полосу в Марыйском авиаполку и часто используемые вертолетные площадки на территории Афганистана. В результате удалось снизить количество вышедших из строя вертолетных двигателей со 100 до 3–5 в год. И тем самым спасти не одну жизнь! Ведь исправная машина — залог успешного выполнения боевой задачи.
За время боевых действия в Афганистане численность войск КСАПО увеличилась в несколько раз, и значительная часть личного состава — порядка 40 с лишним гарнизонов — находилась на территории ДРА. Этот личный состав необходимо было разместить, обеспечить питанием и другими видами довольствия.
Со всеми этими задачами приходилось справляться тыловым службам.
На афганской территории было довольно много зданий, построенных советскими специалистами: больницы, школы и т. д. По мере возможностей мы размещали наши подразделения там. Обсуждался вопрос возведения в местах дислокации ММГ казарм армейского типа, но от этой идеи пришлось отказаться. Численность армейского полка позволяет выставить по периметру оцепление и контролировать подход противника. У нас же людей было значительно меньше: усиленная застава — человек 70—100, мангруппа — 250–300. Мы строили блиндажи, и я считаю это правильным. Блиндаж сконструирован так, что при попадании в него снаряда люди остаются в живых. К тому же вокруг мангрупп всегда были минные поля с двумя выходами, постоянно находившимися под прицелами пулеметов.
Для мангруппы Термезского пограничного отряда мы оборудовали показательный гарнизон, в нем была даже баня с бассейном. На базе этого гарнизона мы проводили занятия с офицерами всех подразделений по обустройству в полевых условиях. Учили, как правильно размещать людей, организовать кухню, прачечную. Этот опыт был необходим, ведь на советской стороне здания возводили строители, а в Афганистане — солдаты под руководством начальника мангруппы.
Конечно, для обустройства и обеспечения наших подразделений на сопредельной территории требовался постоянный подвоз материальных средств, в том числе досок, бруса, инструментов… Объемы колоссальные! Как правило, марш такой колонны превращался в настоящую боевую операцию. Приходилось задействовать бронетанковую технику и авиацию.
Меня как тыловика в первую очередь заботила обустроенность наших военнослужащих. Главная задача, которую я перед собой ставил, заключалась в том, чтобы в сложной боевой обстановке обеспечить людей всем необходимым. Надо отдать должное начальнику тыла погранвойск Г.А. Преображенскому и его заместителю А. Я. Крышко. Они много сделали для обустройства быта подразделений КС АП О. Мы не знали отказов по запросам на технику и материальные средства. Благодаря этому каждое подразделение, включая и те, что находились на афганской территории, нам удалось оборудовать автономными электростанциями, прачечными, большими продовольственными холодильниками, душевыми, хлебопекарнями.
Хорошо была налажена в округе продовольственная составляющая. Все повара проходили специальную подготовку. Хлеб пекли прямо в подразделениях. Продукты, особенно скоропортящиеся, доставляли вертолетом. Ни в одной мангруппе не было случаев нехватки продовольствия или пищевых отравлений.
Конечно, все это достигалось непросто. Перед отправкой колонн или при подготовке к боевой операции мы порой не спали по несколько суток. Хотелось бы вспомнить теплым словом офицеров служб тыла К. Бабича, В. Седова, В. Скворцова, П. Переверзева. Благодаря их работе и труду их коллег сегодня я с уверенностью могу говорить о том, что тыл Краснознаменного Среднеазиатского округа в полной мере обеспечил как проведение боевых действий, так и бытовые нужды личного состава в сложнейший период участия пограничников в боевых действиях на территории Афганистана.
В зоне ответственности нашего Пянджского пограничного отряда на территории Афганистана было изначально 9 сводных боевых отрядов численностью 50–60 человек. Но уже в январе 1982 года к нам стали прибывать штатные ММГ с Дальнего Востока, из Забайкалья, Тихоокеанского и других округов. Они были полностью укомплектованы вооружением, боеприпасами и боевой техникой. В целях обеспечения, в каждое подразделение на территории ДРА ежемесячно направлялись 4–7 колонн по 50–60 машин.
Все объекты жизнеобеспечения приходилось строить самим. Конечно, поначалу они были довольно примитивны. Но в 1983 году к нам начали поступать подвижные технические средства банно-прачечного обеспечения, кухни, столовые, дизель-электростанции.
Наш отряд нес серьезную боевую нагрузку, ведь в нем размещалась Оперативная группа КСАПО. Это накладывало свой отпечаток и на оперативно-служебную деятельность тыла. Требовалось помимо обеспечения своих подразделений работать и на обеспечение оперативной группы, к тому же у нас часто бывал начальник погранвойск генерал армии В. Матросов. Так что работать приходилось практически круглосуточно. Три — четыре часа сна были просто подарком!
За четыре года службы в Пянджском пограничном отряде я отправил в Афганистан около 120 колонн. В операциях по их проводке одной из наших главных задач было сохранение жизни людей, поэтому задействовались и армейские подразделения с танками и артиллерией, и мангруппы, и авиация. Соблюдался строжайший режим секретности, чтобы противник не смог определить точное время выдвижения туда и обратно. Первые годы по прибытии колонны в мотомангруппу мы оставались там на ночевку. Но моджахеды приноровились за эту самую ночь организовывать на нашем пути засады и минировать дороги. Поэтому позднее мы старались не тратить время на отдых. Колонны на максимально возможной скорости прибывали в мангруппы, авралом разгружались и сразу же выдвигались обратно.
По возможности, я находился всегда в первой машине колонны. Это было необходимо для изучения тактики действий бандформирований. Как правило, они рассчитывали на внезапность нападения, и я старался предупредить их действия. На БТР отрывался от основной колонны метров на 300, высматривал места, подходящие для засад. И когда, например, не видел на поле дехкан, нередко давал команду открыть по нему огонь, чтобы спровоцировать противника на обнаружение себя. Не раз в таких местах действительно оказывалась засада, и душманы начинали вести беспорядочную ответную стрельбу. А я в это время уже передавал ориентиры сопровождающим колонну БТР. Около 85 % колонн шли по территории Афганистана с боем.
Я был абсолютно уверен в своих ребятах из автороты и роты подвоза. Однажды плохо себя почувствовал водитель «ЗИЛ-131». Подменить его было некому, и я сам сел за руль. Как обычно, шел первым в колонне. По дороге близ одного из кишлаков колонна попала под шквальный обстрел. И вдруг я увидел, что машины перестроились, встали между мной и кишлаком, откуда душманы вели огонь. Не понимая, почему нарушился строй колонны, я твердо решил устроить подчиненным разгоняй!
По прибытии на место разгрузки я подозвал к себе командира автороты и начал отчитывать его за нарушение порядка колонны. «Товарищ капитан, — смущенно сказал он, — извините, мы специально перестроились — хотели Вас прикрыть». И поругать хотелось, и обнять…
В 1986 году меня перевели в оперативную группу КСАПО. Пользуясь возможностями, которые предоставляла новая должность, я решил освободить пограничные отряды от несвойственных им задач обеспечения опергруппы. Ведь от них требовали и помещений для штаба группы, и размещения военнослужащих. Иной раз проведение операций задерживалось на несколько недель, а людям нужно было есть, стирать, умываться… Отряды просто не справлялись с такой нагрузкой. Мне удалось убедить командование в своей правоте. Отныне опергруппа располагалась в полевых условиях. Теперь, не отвлекаясь на сторонние задачи, отряды занимались свойственными им функциями управления заставами и теми подразделениями, которые не принимали участия в операциях.
Красной нитью через решение всех наших задач проходила забота о безопасности военнослужащих. Прежде чем принять решение по тому или иному виду боя, командиры все тщательно взвешивали. Всегда первыми улетали в район проведения операции я и офицеры, занимающиеся вопросами обеспечения. По прибытии мы подсчитывали и документировали необходимые для проведения мероприятий средства: сколько нужно боеприпасов, топлива, продовольствия и т. д. Проводили разведку. Потом данные отправлялись на утверждение начальнику тыла округа.
Мы обустраивали городок для приема подразделений. Проверяли снаряжение, укомплектованность. На месте отрабатывался весь ход предстоящих боевых действий. Здесь же сооружались объекты тылового обеспечения: кухня, баня, столовая, склад вооружения и ГСМ. Параллельно начинался подвоз материальных средств. В боевые порядки все возили на вертолетах. Доставлялись даже вода и дрова, ведь уже в сентябре ночью на высокогорье была минусовая температура.
Прибывали радиостанции, специалисты отрабатывали каналы связи с округом и подразделениями. Авиаторы изучали местность, на которой предстояло работать. Как правило, в лагере одновременно размещались более 450 человек.
После проведения операции «полевой городок», как правило, сворачивался. Решено было оставить некоторые объекты-склады горючего, блиндажи — только в Шуроабаде, там располагался аэродром, и нам часто приходилось оттуда работать.
Наша опергруппа организовывала военные операции по всему участку афганской границы, начиная от стыка границ Ирана, Афганистана и Туркмении до Малого афганского Памира. По 300 суток в году мы проводили в командировках. Но никто не роптал. Наоборот, те, кому приходилось оставаться в Ашхабаде, чувствовали себя как-то неловко. Все старались уехать непосредственно на территорию проведения операции. Мы знали, что людям в боевых порядках гораздо труднее. И поэтому старались сделать для них все возможное.
Впервые в КСАПО я попал в 1982 году. Мне довелось готовить в медицинском отношении мотомангруппы, направлявшиеся в Афганистан. Мы обучали солдат и офицеров оказанию медицинской помощи при травмах, ранениях и инфекционных заболеваниях. Для каждого подразделения мы готовили нештатных санитарных инструкторов и санитаров-носильщиков. Много внимания отводилось тренировкам по извлечению раненых из боевой техники и способам последующей эвакуации с поля боя. Все действия отрабатывались до автоматизма в любое время дня и ночи.
Занятия проводились по специальной программе, утвержденной начальником Военно-медицинского отдела ГУПВ КГБ СССР полковником медицинской службы Виктором Алышевым. Весь личный состав ММГ проходил вакцинацию. О вакцинах делалась отметка в медицинской книжке каждого пограничника.
В сентябре 1985 года меня, майора медицинской службы, назначили начальником 2-го окружного госпиталя Пограничных войск КГБ СССР, что находился в Ашхабаде. 17 октября в аэропорту Ашхабада меня встречал заместитель начальника Ашхабадского госпиталя по медицинской части подполковник медицинской службы Виктор Рыбаков. Свою жену и сына я отправил в гостиницу, а сам, с Виктором Дмитриевичем, отправился в управление округа, а затем в госпиталь.
В Ашхабадском пограничном госпитале предоставлялась в полном объеме квалифицированная, а также некоторые виды специализированной медицинской помощи. Его специалисты по многим направлениям деятельности оказывали поддержку своим коллегам на нижестоящих этапах медицинской эвакуации, а нам, в свою очередь, активно помогали специалисты вышестоящего управленческого и госпитального звена. Военно-медицинский отдел КСАПО возглавлял тогда подполковник медицинской службы Алексей Мании, а Центральный военный госпиталь ГУПВ КГБ СССР — полковник медицинской службы Александр Горячевский.
По тем временам Ашхабадский пограничный госпиталь был огромным. Открытый 27 октября 1951 года, он был рассчитан на 175 коек, но раненых и больных в нем находилось гораздо больше. Климатические и географические условия региона способствовали возникновению большого количества инфекционных заболеваний. Проведению мероприятий по их профилактике в частях и подразделениях округа уделялось огромное внимание. Специалисты санитарно-эпидемиологического отряда, которым руководил подполковник медицинской службы Прокопий Мылтыгашев, практически постоянно находились в командировках и среди личного состава. Однако количество больных в инфекционном отделении долгое время превышало штатное количество мест во всем госпитале. Для размещения пациентов приходилось устанавливать на территории госпиталя специальные палатки. Особенно в весенне-летний период, когда помимо гепатита и брюшного тифа рос уровень заболеваемости дизентерией. А такое специфическое заболевание, как кожный лейшманиоз в сочетании с брюшным тифом или гепатитом, а иногда и обоими сразу, встречалось только в Средней Азии. Опыту врачей инфекционного отделения могли позавидовать даже специалисты московского НИИ тропической медицины. В те времена это отделение возглавлял подполковник медицинской службы Владимир Михалев. Рядом с пациентами он находился практически круглосуточно! Много делал для восстановления здоровья заболевших и старший ординатор Анагулы Мамедмурадов.
Очень напряженной была работа хирургического отделения госпиталя. Его начальник полковник медицинской службы Иван Авдеев, подполковник медицинской службы Вениамин Сухарьков, старший ординатор майор медицинской службы Тахир Чарыев, служащий врач-реаниматолог Виктор Чеперевский и другие сотрудники порой по несколько дней подряд не покидали госпиталь, особенно во время проведения боевых операций в Афганистане. Все эти люди прошли серьезную врачебную школу, работая непосредственно с огнестрельными ранами и минно-взрывной травмой. Как специалисты они востребованы и сейчас.
Хочется вспомнить добрым словом коллектив психоневрологического отделения. В сложное для округа время это отделение возглавляла подполковник медицинской службы Надежда Новикова, а в последующем — подполковник медицинской службы Александр Кузнецов (позже он возглавил Ашхабадский госпиталь) и майор медицинской службы Виктор Архипов. Часто пациентами психоневрологического отделения становились военнослужащие, которые в ходе боев испытали сильнейший стресс и тяжелейшие психологические травмы. И лишь благодаря отличному коллективу этого отделения, его опыту и творческому подходу к лечебному процессу многие пограничники смогли вернуться в строй. Кстати, в этот период было начато строительство нового корпуса для психоневрологического отделения.
Прибывающие на службу в наш Краснознаменный Среднеазиатский пограничный округ проходили климатическую, служебную и социальную адаптацию. Кому-то было достаточно двух-трех дней, а кому-то требовалось до месяца. В некоторых случаях в период адаптации проявлялись хронические заболевания, которые в Средней Азии обострялись. Были случаи, когда выявлялись ранее не диагностированные заболевания внутренних органов. Во всех этих и других сложных и запущенных случаях пограничники поступали на лечение и обследование в терапевтическое отделение госпиталя. Его возглавляли в разные сроки подполковники медицинской службы Виктор Рыбаков и Владимир Серов. Специалисты этого отделения проводили огромную и трудоемкую работу по восстановлению здоровья не только пограничников, но и членов их семей.
С пациентами всех отделений госпиталя работал начальник физиотерапевтического кабинета Исмаил Ханкиншиев. Его профессионализм позволил ускорить выздоровление тысяч пациентов посредством использования физиотерапевтической аппаратуры, самых современных и высокоэффективных процедур.
Серьезным подспорьем в работе всех отделений госпиталя был кабинет функциональной диагностики. Заведовала его работой Людмила Клышникова. К сожалению, никто не считал, сколько жизней было спасено благодаря ее опыту, такту и умению показать лечащим врачам динамику состояния пациента. Она помогала корректировать лечение и подбирать наиболее эффективные способы реабилитации. Врачи всегда ощущали ее дружеское внимание и поддержку. Сотрудники лаборатории и аптеки много сделали, для своевременной и точной диагностики, обеспечения медикаментами. Часто их вызывали среди ночи к поступившим пациентам. На моей памяти не было случая, чтобы кто-то из них отказался прибыть в госпиталь. Чувство ответственности — это еще одно качество, которое объединяет медицинский коллектив.
Наш госпиталь был всецело ориентирован на своевременное и качественное медицинское обеспечение служебно-боевых задач, которые решались округом. Итог титанической работы слаженного коллектива — высокие показатели возврата пациентов к службе. Без изменения категории годности в строй вернулись 97 % заболевших и 93 % раненых. Этих показателей мы смогли достичь только благодаря тесному взаимодействию с авиацией округа. Наши летчики отправлялись за больными и ранеными в сложнейших условиях боевой и погодной обстановки.
Помимо собственно обследования, лечения, проведения военно-врачебной (врачебно-летной) экспертизы, врачи госпиталя участвовали в военно-медицинской подготовке личного состава спецподразделений, уходивших в Афганистан.
Врачи диспансерно-поликлинического отделения планировали работу в частях и подразделениях округа. Кроме того, осуществляли лечебно-профилактические мероприятия за пределами госпиталя, в том числе и по медицинской эвакуации. Два раза в год группа врачей выдвигалась в пограничные отряды и мотомангруппы, в том числе дислоцированные на территории ДРА, где осуществляла медицинское обследование, а при необходимости и лечение. Так, начальник стоматологического кабинета госпиталя майор медицинской службы Георгий Могильницкий и зубной техник производили помимо обследования полости рта еще и санацию, а также снятие слепков для дальнейшего зубопротезирования нуждающихся пограничников. По настоящее время считаю ошибкой исключение из штата военных лечебно-профилактических учреждений диспансерно-поликлинических отделений. Именно они были изюминкой в эффективной системе медицинского обеспечения пограничных войск. Специалисты этих отделений систематически и функционально осуществляли диспансеризацию, эффективно занимались профилактикой заболеваний непосредственно среди личного состава подразделений границы, активно контролировали и направляли деятельность медицинского персонала в нижестоящем звене.
Работы в госпитале всегда было очень много. При перегрузке решением начальника войск КСАПО и министра здравоохранения Туркменистана студентам старших курсов медицинского института предоставлялась возможность обучаться в стенах госпиталя, оказывать помощь нашим сотрудникам в лечении пограничников. Командование округа в полном объеме знало медицинские проблемы и помогало их решать. Например, при активной помощи начальника тыла КСАПО полковника Евгения Бурченко котельная госпиталя была переведена на природный газ.
Правительство Туркмении и Военно-строительный отдел округа помогли нам с капитальным ремонтом корпусов госпиталя, на выделенные средства мы восстановили территорию, построили лечебный корпус, здания столовой и склада. Обновили асфальтовое покрытие улицы Советских пограничников, по которой пациенты и сотрудники прибывали в госпиталь. Систематически шефствующие организации города передавали в госпиталь кондиционеры, телевизоры, приемники, оргтехнику, продукты на дополнительное питание. Частыми гостями пациентов были артисты советского кино и эстрады: Валерий Леонтьев, Валентина Толкунова, Александр Ширвиндт, Михаил Державин, Николай Рыбников, Роза Рымбаева и другие. В ряде случаев артисты посещали пациентов в палатах. Все эти встречи расценивались врачами госпиталя как мощный дополнительный фактор в лечении.
Расцвету госпиталя и высокоэффективной его работе способствовали регулярные взаимопроверки между Ашхабадским и Душанбинским госпиталями нашего округа. По сути это был обмен опытом между коллегами, направленный на совершенствование лечебно-диагностического процесса. Приезжали к нам однократно и врачи-специалисты из Центрального военного госпиталя КГБ СССР. Московскую группу возглавлял представитель Военно-медицинского отдела ГУПВ КГБ СССР полковник медицинской службы Виталий Чвыков.
В нашем госпитале проводились многие уникальные операции. Так, одному из пограничников пуля пробила кости черепа, прошла как раз между двух полушарий мозга. Благодаря четкой системе лечебно-эвакуационного обеспечения, налаженной в округе, уже через час он оказался на операционном столе. Нам удалось спасти его. Дальнейшее успешное лечение пациент получал в Голицынском госпитале.
Моя служба в Ашхабадском госпитале продлилась до 11 ноября 1988 года, когда меня перевели к новому месту службы. Я горжусь тем, что в Ашхабаде мне довелось служить с моими коллегами — высококвалифицированными и опытными медицинскими специалистами, добросовестными офицерами, замечательными людьми. То были настоящие врачи, верные клятве Гиппократа, которые не отказывали в помощи ни одному больному!
«Внимание, противник подслушивает!» — эта незатейливая на первый взгляд надпись, для меня — связиста, в Афганистане приобрела особый смысл. Анализ первых же неудачных операций пограничников, проведенных в Афганистане, показал: душманы успешно занимаются радиоразведкой и активно прослушивают наш радиообмен. При этом в бандах есть люди, хорошо владеющие русским языком и навыками работы со специальной аппаратурой. С каждым годом войны техническая оснащенность и подготовленность бандформирований только улучшались. К тому же специальными центрами РЭБ (радиоэлектронной борьбы) на территории Ирана, Пакистана, Китая, Турции систематически осуществлялся еще более качественный радиоперехват, радиопеленг и иные методы радиоразведки. Поэтому недооценка технических возможностей врага, нарушение правил скрытого управления войсками (СУВ) и дисциплины радиосвязи порой приводили к поистине трагическим результатам.
Так, одной из причин гибели девятнадцати пограничников Панфиловской заставы в Зардевском ущелье 22 ноября 1985 года вполне могла стать утечка оперативной информации через радиообмен в открытом эфире. Вот как об этом впоследствии вспоминал 1-й заместитель начальника Пограничных войск КГБ СССР генерал-лейтенант П. Вертелко, возглавивший расследование причин этой трагедии: «Все пошло наперекосяк с самого начала. Заместитель начальника штаба оперативной группы майор Губарев уточнял по радио задачу на передислокацию старшему офицеру оперативной группы капитану Трегубову открытым текстом. Тот, в свою очередь, передал приказ начальнику заставы капитану Рослову, не утруждая себя правилами ведения радиопереговоров. Возможно, уже тогда душманы узнали о наших намерениях, запеленговав «беседу» командиров. Кроме того, сама группа Панфиловской заставы при выдвижении сбилась с пути и пыталась уточнить маршрут, связываясь с оставшейся группой по переносной УКВ-радиостанции в открытом режиме.
К таким же трагическим последствиям могла привести даже непродолжительная потеря связи при передвижении подразделений по территории Афганистана в колонне или пешим порядком. Ведь радиосвязь является основным средством управления войсками в современных условиях. Знали об этом и душманы, поэтому командно-штабная машина «Чайка» всегда была первоочередной целью при обстреле колонны.
Говоря об организации связи, как одном из основных видов обеспечения служебно-боевой и оперативно-служебной деятельности, остановимся на примере взвода связи (ВС) резервной мотоманевренной группы Тахта-Базарского погранотряда в 1986–1989 годах. Это подразделение имело сокращенный штат, следовательно, и организация связи там несколько отличалась от штатных ММГ.
Стационарный узел связи в Калайи-Нау размещался в землянке. Левее — располагалась аккумуляторная, в которой кроме резервной батареи щелочных аккумуляторов, обеспечивающей автономную работу аппаратуры при отсутствии напряжения в электросети, стоял резервный бензиновый генератор, использовавшийся при длительной аварии центрального дизель-генератора ММГ. Далее шли капониры, в которых стояли боевые машины взвода связи ММГ: звуковещательная станция ЗС-82 на базе БРДМ-2, КШМ «Чайка» Р-145 на базе БТР-60ПУ и аппаратная КВ-радиостанция Р-140М на базе «ЗиЛ-131».
Правее стационара была оборудована землянка старшего специалиста СПС (связи повышенной скрытности) — криптографа-шифровальщика. Личный состав и командование взвода связи были расселены также в землянке.
Ответственность за организацию и состояние связи нес лично начальник штаба ММГ. Связисты всегда были в зоне его особого внимания.
Служба на стационаре организовывалась в круглосуточном режиме. Продолжительность смены обычно составляла 8 часов. Однако нередко возникали ситуации, когда большая часть специалистов была на выездах в составе двух боевых групп и во взводе связи оставалось 5–6 военнослужащих срочной службы. Тогда в течение нескольких недель боевую вахту на стационаре пограничники несли в двухсменном режиме — 12 через 12 часов.
Все радиотелеграфисты взвода связи, вне зависимости от полученной на учебном пункте специальности, имели допуск и работали на аппаратуре ЗАС. Но «линейщик» и радиотелеграфист Р-140 кроме службы в сменах несли еще дополнительную нагрузку. «Линейщик» при нарушении телефонной связи с постами боевого охранения выходил в сопки, искал повреждение полевого кабеля и устранял обрыв, восстанавливая связь с постами на линии обороны лагеря. Радиотелеграфист в любое время суток обязан был передавать срочное шифрованное донесение разведчиков в управление отряда.
Стационарный узел связи занимал три комнаты. В первую могли заходить военнослужащие, не имеющие допуска, но которые по служебной необходимости должны были общаться с дежурными связистами. В два других служебных помещения допуск имели только начальник ММГ, начальник штаба, прапорщики взвода связи, старший специалист СПС и дежурные радиотелеграфисты смены. Все иные лица, в том числе проверяющие и дежурный по ММГ, могли общаться с дежурным связистом только через окошко.
В аппаратной узла связи размещались как обычное оборудование радиосвязи, так и секретная аппаратура. Заполучить ее в свое распоряжение всегда было одной из желанных целей вражеской разведки в Афганистане.
В 1988 году по мотоманевренным группам в Афганистане был распространен приказ, ужесточающий режим сохранности спецаппаратуры и документации связи. На каждый узел связи и каждому экипажу КД1М были выданы ящик гранат и тротиловые шашки. В случае угрозы захвата секретной аппаратуры связи противником эту «адскую машину» предписывалось привести в действие, возможно, даже ценой своей жизни. По слухам, эти меры были приняты после захвата душманами одной из командно-штабных машин подразделений 40-й армии.
Безусловно, наиболее сложной и ответственной была служба связистов во время боевых выездов. Не каждый может себе представить, в каких условиях приходилось нести дежурство радисту при движении «Чайки» по афганским дорогам. При температуре в тени за 40 под раскаленной на солнце броней, в шлемофоне, зажатый в тесном, трясущемся на кочках отсеке между ревущими двигателями БТР и горячими блоками радиостанций, со струями пота, стекающими по запыленному лицу, связист скорее напоминал кочегара в адской топке, чем представителя войсковой интеллигенции при штабе. Именно на выездах проверялись выучка и мастерство связиста. В боевом рейде все приходилось делать самому, не с кем было советоваться и не у кого просить помощи. В течение недель, а иногда и месяцев все виды службы круглосуточно поддерживались тремя членами экипажа: дежурство на связи, рытье окопов и капонира под «Чайку», боевое охранение в ночное время суток, приготовление пищи в полевых условиях и обслуживание техники. Во время движения боевой группы по Афганистану водитель и дежурный радист непрерывно заняты выполнением своих обязанностей, но и третьему члену экипажа редко удается отдохнуть, даже если перед этим ночью он нес службу. Ведь при движении по вражеской территории, особенно в горах, необходимо вести постоянное наблюдение. Как правило, левый и правый секторы наблюдения делили между собой радист, не занятый на дежурстве, и переводчик. Кроме того, во время остановок в кишлаках при проведении оперативных работ с местным населением связист с «Чайки» охранял старших офицеров, при необходимости обеспечивал связь с КШМ, другими боевыми машинами через носимую УКВ-радиостанцию и даже выполнял обязанности посыльного. Ведь старший боевой группы должен постоянно быть на связи со своими и приданными подразделениями, а также вышестоящим штабом. Этот принцип непрерывности управления в боевых условиях не нарушается ни при каких обстоятельствах.
КШМ «Чайка» — это бронированная машина на базе БТР, не имеющая группового крупнокалиберного вооружения. Поэтому в боевых условиях экипажу КШМ нужно быть готовым решать любые неожиданно возникающие задачи. При прохождении узких перевалов, таких как Ачишка-Абшора, свободный от смены связист вместе со стрелком идущего следом БТР мог по команде старшего быстро вскарабкаться по склонам нависающей сопки и двигаться пешим порядком по гребням сопок в составе боковой походной заставы до выхода на равнину. При обстреле нужно было организовать круговую оборону и немедленно доложить обстановку в управление погранотряда по закрытым каналам связи, вызвать «борты» для поддержки с воздуха или эвакуации раненых.
На практике не всегда все получалось гладко. Дело в том, что в движении «Чайка» поддерживает КВ-связь через антенну зенитного излучения (АЗИ). АЗИ — это как раз те стальные трубы, установленные по периметру немного выше брони, по которым «духи» визуально выделяли в колонне штабную машину. Дальность связи через АЗИ в движении по среднепересеченной местности — до 75 км. Но в горах уверенный прием мог исчезнуть в любой складке рельефа. Нередко связистам приходилось прямо под огнем противника на короткой остановке поднимать телескопическую мачту и на скорую руку растягивать провода диполя в нужном направлении. Правильно ориентированный диполь обеспечивал связь на расстоянии 350 км. Иногда для быстрого установления связи достаточно было лишь немного приподнять телескоп и разбросить провода диполя в разные стороны. Вообще, связисты должны были хорошо ориентироваться на местности, постоянно отслеживая свое положение по карте, не только для того, чтобы в любой момент сообщить в опергруппу квадрат своего местонахождения, но, главное, чтобы правильно определять, в каком направлении находится управление погранотряда или узел связи ММГ. Задачи на выездах действительно приходилось решать самые разнообразные. При проведении засадных рейдов в пограничной полосе могла потребоваться постоянная скрытая телефонная связь с линейной погранзаставой. Тогда связист брал катушки с «полевкой» и в сопровождении стрелка с РПК шел через сопки, прокладывая линию проводной связи от заставы к боевой группе.
Отдельных слов заслуживают водители взвода связи. «Чайки», как и другие БТР в резервной ММГ Тахта-Базарского погранотряда, имели почтенный возраст и солидный пробег в условиях Афгана. Двигатели были изношены, в жару перегревались и еле тянули, тормоза практически не работали, передачи и мосты включались через раз, с заметным усилием. Вождение многотонного БТР с его габаритами и ограниченным обзором — само по себе дело непростое. А езда по горным дорогам с затяжными подъемами и спусками на БТР в таком техническом состоянии и вовсе превращалась в рискованное родео. В колонне было обычным делом, когда на подъеме машина глохла, катилась назад и останавливалась, лишь откатившись задом в сторону. К тому же водительский стаж ребят, управлявших техникой, составлял от полугода до двух лет под самое увольнение. Если одна «Чайка» ломалась, вторая ездила на все выезды до тех пор, пока не разваливалась. Так, практически весь 1987 год на все операции выезжал экипаж 847-й машины, а в 1988 году — 846-й. Конечно, поддерживать техническое состояние БТР, не вылезая из выездов, было очень тяжело. При этом во время боевых рейдов водителям доставалось по полной: за световой день — несколько десятков километров по афганским дорогам, что равносильно нескольким сотням по шоссе. Вечером на стоянке водитель вместе со всеми окапывался, потом «подшаманивал» движки, а ночью дежурил свои часы на связи.
Вот лишь один пример того, какие опасности каждодневно таили афганские дороги. В декабре 1987 года при возвращении с тяжелейшей операции «Дарбанд» водитель «Чайки»-847 Юрий Приходько на затяжном спуске был вынужден поменять передачу. Но передачу включить не удалось и многотонную машину с ускорением понесло вниз. На развилке водителю удалось выскочить на бугор, тем самым остановить БТР и спасти экипаж. Машину сильно тряхнуло, но люди удержались на броне. Все были настолько возбуждены чудесным спасением, что не сразу заметили, что в заднем отсеке не было дежурного радиста Олега Загидуллина. Его нашли без сознания, лежащего на камнях в нескольких метрах от машины с пробитой головой и сломанными пальцами. Олега просто вышвырнуло из заднего люка. От смерти его, видимо, спас шлемофон. Вылетая из люка, головой он ударился о трубы АЗИ и упал на камни. Причем две сваренные между собой стальные трубы АЗИ выгнуло вверх сантиметров на 15. Впоследствии в лагере мангруппы эти трубы выпрямляли весом и силой нескольких человек. Так и ездила «847-я» с гнутой антенной.
В заключение хотелось бы отметить, что, несмотря на всю сложность и ответственность боевой деятельности связистов, взвод связи был единственным подразделением резервной ММГ, в штате которого не было ни одного офицера. И со всем этим сложнейшим оборудованием, поражающим воображение количеством блоков, обилием индикаторов управлялся простой солдат-«срочник» после четырех месяцев учебного пункта.
К 1985 году в афганском приграничье была окончательно сформирована «буферная зона», состоявшая из более чем пятидесяти гарнизонов советских пограничников. Она прикрывала советскую государственную границу на протяжении 3000 км, от Китая до Ирана. Однако, спонсоры афганской оппозиции делали все, чтобы прорвать эту буферную зону, уделяя особое внимание территориям Афганистана, граничившим с Советским Союзом. Их целью была дестабилизация среднеазиатских советских республик. Банды душманов неоднократно выходили к границам СССР, а 8 марта 1987 года им даже удалось обстрелять советский город Пяндж.
Пограничники были вынуждены активно противостоять усилившимся действиям противника в своей зоне ответственности. Только в период с 1982 по 1986 год, подразделения погранвойск провели более 800 операций как самостоятельных, так и совместно с частями 40-й армии и афганских вооруженных сил. Особенно интенсивно они проводились в горных районах, где находились базы душманских группировок.
В этот период советскими пограничниками был проведен ряд операций: Мармольская, Андхойская, Ташкурганская. Операции отличались как размахом, так и количеством задействованных сил и средств. Например, в ходе Андхойской операции, проведенной в июле 1983 года, был разгромлен крупный оборонительный узел душманов в районе населенного пункта Андхой. Узел был оборудован укрепленными бронированными подземными сооружениями, подходы к которым были заминированы управляемыми фугасами. В ходе Андхойской операции пограничники впервые применили саперные группы, которые подрывали доты и другие подземные сооружения.
Не менее масштабной стала Ташкурганская операция. Она проводилась в марте-апреле 1985 года под руководством нового начальника войск КСАПО генерал-майора В. И. Шляхтина. В операции было задействовано 6 мотомангрупп, 3 десантно-штурмовые маневренные группы, 28 вертолетов из состава пограничной авиации. Также в операции участвовало 3 мотострелковых батальона, 1 артполк и 12 вертолетов 201-й мотострелковой дивизии и 10 батальонов из состава 18-й и 20-й афганских пехотных дивизий.
Одной из наиболее значимых операций, проведенных пограничниками в ходе войны в Афганистане, стала Мармольская. Мармольская зона долгое время была костью в горле у пограничников, поскольку именно оттуда происходила дестабилизация всей зоны ответственности погранвойск в районе Мазари-Шарифа. Однако, Мармольское ущелье, где была крупная база душманов, находилась на территории подконтрольной Ограниченному контингенту Советской армии (ОКСВ). Части советской армии пытались захватить эту базу, но безуспешно.
Очередной теракт, проведенный в Мазари-Шарифе, заставил руководство Пограничных войск провести в январе-феврале 1984 года масштабную операцию, с целью ликвидации базы в Мармольском ущелье, в котором находилось бандформирование полевого командира Саид Башира.
В операции от пограничных войск принимали участие 3 мотомангруппы, 4 десантно-штурмовые маневренные группы, 30 вертолетов. Также в операции были задействованы части Советской армии: 1 сводный артиллерийский дивизион 301-й мотострелковой дивизии и 1 истребительно-авиационный полк и части армии ДРА — 9 пехотных батальонов. Руководил операцией начальник войск САПО генерал-майор Геннадий Згерский.
Особенностью операции в Мармольском ущелье стала одновременная высадка 10 десантов пограничников, блокировавших господствующие высоты. Афганские подразделения, блокировали ущелье с востока и запада. Операции предшествовали мощная артиллерийская и авиационная подготовка, в ходе которой подавлялись огневые средства ПВО, подрывались минные поля. Кроме того, активно действовали инженерные подразделения пограничных войск, лишившие душманов прикрытия управляемыми фугасами. Не выдержав натиска советской стороны, противник бежал, оставив в пещерах огромное количество оружия и боеприпасов.
Поводом к проведению операции в Мармоле, послужил захват в заложники шестнадцати советских специалистов. Это произошло в Мазари-Шарифе. Специалисты были гражданскими — трудились на местном хлебзаводе. По дороге с работы, их захватили бандиты и увели в неизвестном направлении.
Операцией по поиску заложников руководил Елтуховский. Кроме того, активное участие принимали офицеры Среднеазиатского пограничного округа — Эдуард Рыбников, Александр Гончаров и Василий Вахренев. Поскольку район Мармоля, куда предположительно увели заложников, находился в зоне ответственности Советской армии, общее руководство операции осуществляло армейское командование. За решение проблемы с заложниками, высокое начальство сулило солидную награду и две черные автомашины «Волга».
Информацию о примерном нахождении заложников получил Василий Вахренев, служивший советником в Мазари-Шарифе. Когда стало известно, где находятся пленные, почти все офицеры, кроме Василия Николаевича, отсутствовали в штабе — занимались поиском. Не теряя времени, он организовал десант, который вылетел к месту, где душманы удерживали пленников.
В ходе короткой стычки все они были освобождены, за исключением одного мужчины, у которого не выдержало сердце. К сожалению Вахренев, который, фактически в одиночку, организовал успешную операцию, так и не дождался ни награды, ни черной «Волги». Зато позже, в многочисленных мемуарах, заслуги в деле освобождения заложников из Мазари-Шарифа, приписывали себе многие другие деятели, которых и близко не было у места разворачивавшихся событий! Как говорится, у победы много отцов, а поражение — всегда сирота.
Одним из наиболее запоминающихся событий, случившихся со мной в Афганистане, стала Мармольская операция. У нее была своя предыстория. 2 января 1983 года в Мазари-Шарифе были захвачены шестнадцать советских специалистов. В тот же день оперативную группу собрали на закрытое совещание в Ашхабаде. Туда же прибыл Начальник пограничных войск генерал армии Вадим Матросов. Докладывал начальник оперативного отдела Елтуховский. Он был прикомандирован на период стажировки откуда-то с западной границы.
Из доклада выяснилось следующее. В Мазари-Шарифе, на местном мелькомбинате работали гражданские специалисты из СССР. После работы они возвращались к месту проживания на автобусе. Все специалисты были без оружия, за исключением одного из них, вооруженного пистолетом. Душманы остановили автобус, вывели заложников и убили одного из них — как раз того самого, что был с пистолетом. Перерезали ему горло.
За специалистов отвечали не сотрудники КГБ или пограничники, а представители Советской армии. Поэтому руководство операции по освобождению под свой личный контроль взял руководитель Оперативной группы Министерства обороны в ДРА маршал Советского Союза Сергей Соколов (будущий министр обороны СССР). Несмотря на это, почти сразу же после захвата заложников, по тревоге были подняты все пограничные части — оперативная группа в Термезе, мотоманевренная группа в самом Мазари-Шарифе и т. д. Были перекрыты все возможные направления отхода бандитов. Однако бандитам удалось уйти.
Сразу после совещания последовала команда: «Оперативная группа на выход». Самолетом нас перебросили в Термез. Там переоделись из повседневной в полевую форму одежды и отправились в Мазари-Шариф. Там начали оперативную разработку, организовали поиск. Вдогонку банде была направлена мангруппа. От Мазари-Шарифа вглубь Афганистана тянулись два ущелья — Мармольское и Шадианское. По какой-то причине, руководители поиска решили, что душманы с заложниками отправились в Шадианское ущелье. Но на самом деле они выбрали Мармольское. Мы же некоторое время плутали по Шадианскому ущелью, пока стало ясно, что там нет никаких следов. А время, между тем, уходило!
Позже выяснилось, что ночью мы прошли буквально рядом с бандитами. Они вместе с заложниками укрылись в придорожных канавах и слышали, как мы проходили мимо, буквально рядом! Переждав, душманы двинулись в сторону Мармоля.
Множество разведчиков и оперативников буквально «рыли землю», собирали данные о возможном местонахождении специалистов и банды. Поскольку освобождению заложников придавалось политическое значение, за ходом операции лично следил Андропов. Оперативные данные о местонахождении заложников приходили самые противоречивые, но каждое такое сообщение отрабатывалось в полном объеме. В предполагаемом районе нахождения банды с заложниками было выброшено множество боевых групп, перекрывавших каждую тропу, каждое ущелье.
Одно из предполагаемых, мест, где могли держать заложников, был кишлак Окупрук. Он располагался в ста километрах от Мазари-Шарифа, в сторону Ирана. Туда вылетела самая боевая десантно-штурмовая маневренная группа — Керкинская. Я высаживался в ее составе в качестве старшего офицера оперативной группы. Десантниками командовал майор Анатолий Турулов. Его подчиненные были отлично подготовлены и готовы ко всему. Перед вылетом меня экипировали так же как всех бойцов группы. За спиной был тяжелый ранец. Я лумал, что в нем сухпай на несколько дней или что-то для выживания. Но ранец был забит под завязку исключительно боеприпасами! Для бойцов ДШ это было главным средством выживания.
В составе десанта было сто с лишним человек. Мы высадились под Окупруком с задачей перекрыть пути отхода в сторону Ирана. Группа быстро заняла выгодные рубежи, перекрыла заслонами все возможные маршруты выдвижения противника. Но в кишлаке противника не оказалось. Забавно, но местные жители решили, что у Окупрука высадились… американцы. На эту мысль их навела пограничная пятнистая форма, которая тогда еще не была в ходу у «армейцев».
На ночлег расположились прямо на земле. Погода была — хуже не придумаешь. То снег, то дождь. К тому же ночью в горах дул пронизывающий ветер, при минусовой температуре. Ночью от ветра тент палатки разошелся, и я проснулся в луже воды. Турулов принял решение найти более подходящее укрытие. Развернули РЛС и с ее помощью обнаружили в горах пещеру. На всякий случай произвели вглубь ее несколько выстрелов из гранатомета, а затем зашли внутрь, разожгли костер. Удивительно, что пещера имела такую форму, что туда не залетал ветер снаружи. От костра становилось жарко как в бане.
Судя по следам копоти на стенах, люди жгли здесь костры тысячи лет!
Пещера оказалась огромной, состоявшей из множества галерей. Там могло уместиться множество воинов, вместе лошадьми. Попав в эту пещеру, я вдруг осознал, что такое Афганистан. Для меня лично на задний план ушла война, душманы, боевая операция, трудности связанные с погодой. Глядя на пещеру, в свете костра, я почувствовал тысячелетнюю историю этой страны.
В Окупруке наша группа пробыла пятнадцать дней. Кроме нас еще множество групп было разбросано на огромной территории с задачей — не дать увести заложников из блокированного района. Однако, оказалось, что заложники все это время находились совсем в другом районе. Нашли их достаточно случайно. Как раз в то самое время я улетел с Окупрука, намереваясь помыться в бане. Шутка ли — почти полмесяца в горах. И тут поступили новые данные, что заложников держат в Мармоле, в одном ущелье, вне зоны операции по поиску специалистов, появились некие подозрительные люди. Это место находилось вне зоны ответственности пограничных войск. За Мармоль отвечала 40-я армия.
Когда информация о местонахождении заложников поступила в оперативную группу, там находился советник оперативного батальона подполковник Василий Вахренев. Он предложил оперативному дежурному проверить информацию. Как назло, на тот момент все боевые подразделения были рассредоточены на огромной территории — блокировали район проведения операции. В результате в распоряжении Вахренева оказались не боевики или спецназовцы, а солдаты из различных тыловых служб — писаря, повара и прочие.
На двух бортах группа Вахренева прибыла к предполагаемому месту содержания заложников — старой заброшенной кошаре. Вахреневу предстояло просто проверить полученную информацию. Никто даже не представлял, что бандиты с заложниками сумели уйти так далеко!
Заложников сторожили двое охранников. Когда вертолет с группой Вахренева сел рядом с кошарой, у одного из охранников не выдержали нервы, и он открыл огонь по пограничникам, затем, через стену, стал стрелять по заложникам. Двое специалистов погибли, еще один, таджик-переводчик был ранен. Заложники, видя, что им нечего терять, сами набросились на охранников, отобрали оружие. Тут, на подмогу подоспела группа Вахренева.
Когда специалисты были освобождены, на место событий прибыл руководитель Оперативной группы Министерства обороны в ДРА маршал Соколов. Навстречу ему с докладом вышел подполковник Василий Вахренев. Я был свидетелем этой сцены. Вахренев, только что вышедший из боя был одет не вполне по форме — «пятнистая» полевая форма, кроссовки и пыжиковая шапка. Он доложил:
— Товарищ маршал Советского Союза. Из пятнадцати захваченных заложников одиннадцать живы, один умер в вертолете. Доложил советник оперативного батальона подполковник Комитета Государственной безопасности Вахренев!
Соколов сразу как-то скис и пробормотал в ответ что-то вроде:
— Тьфу, и здесь чекисты обошли…
После этого случая началась подготовка к Мармольской операции. В Мармоле базировалась крупная банда во главе с Забибулло. Он был для пограничников настоящей занозой. Предположительно он и организовал похищение специалистов в Мазари-Шарифе. Забибулло был далеко не рядовым бандглаварем. Он обладал огромным авторитетом и возглавляя весьма многочисленное, и боеспособное бандформирование, которое дестабилизировало обстановку в районе Мазари-Шарифа, считавшегося у местных жителей священным местом.
Ранее армейские части уже пытались выковырять Забибулло из Мармоля, но ничего не добились, понеся большие потери в личном составе и технике. Вход в ущелье был очень узким, закрытым управляемыми минными полями. Небольшая группа хорошо вооруженных людей могла эффективно сдерживать крупные силы наступающего противника. В результате неудачного штурма, потери 40-й армии в людях в Мармоле составили до трехсот человек. На входе в Мармольское ущелье громоздилось множество разбитых танков, БТРов и т. д. Забибулло очень бахвалился той победой. Над входом в ущелье его бандиты даже написали матерный лозунг, что-то вроде «Брежнев, ты хрен сюда войдешь!»
Между собой офицеры оперативной группы называли операцию в Мармоле «ПЗ» (расшифровывалось «п…ц Забибулло», либо, в зависимости результата, «п…ц Згерскому» — командующему Среднеазиатским погранокругом). Этой операции предшествовала серьезная подготовка.
Район расположения душманской базы в Мармоле не входил в зону ответственности пограничников. На протяжении первых четырех километров ущелье представляло собой узкий коридор, а затем оно расширялось в виде чаши. Чем-то оно напоминало каньоны из фильма «Золото Маккены».
Операция несколько раз откладывалась. Решение о начале операции принимал лично Матросов, а ее разработкой занималась оперативная группа из Москвы. Разработка велась на основе данных от разведчиков, оперативных служб и т. д. Я, как старший офицер оперативной группы по инженерному обеспечению боевых действий в ДРА, также давал свои предложения.
Имелись данные, что вход в ущелье был прикрыт мощными минно-взрывными заграждениями. Это была сложная и многоуровневая система из управляемых фугасов, мин и т. д. Она была похожа на те минно-взрывные заграждения, что применялись в странах НАТО. По информации от разведчиков в ее создании участвовали французские специалисты. Другие разведданные говорили о похищении в этом районе душманами нескольких машин с мощными 100—250-кг авиабомбами. Позже мы обнаружили эти бомбы, мне довелось их подрывать.
До начала операции я долго размышлял — как именно противник будет устанавливать эти самые заграждения? Имелись аэрофотосъемка, различные оперативные данные, но они мало что давали. Провести инженерную разведку, понятное дело, было невозможно — заграждения были плотно прикрыты долговременными огневыми точками, оборудованными в глубине скального массива. Говорят, легендарный русский химик Менделеев увидел свою периодическую таблицу во сне. Со мной случилось нечто схожее. По-видимому, напряжение перед началом операции было столь сильным, что однажды мне эта система приснилась! Утром я проснулся с четким осознанием — как и где установлены фугасы, как они подключены к питанию, как они бы применялись и так далее.
Когда я предложил свои соображения в оперативной группе, меня поначалу всерьез не приняли — мол, майор, в Москве по-другому считают! Но недаром в опергруппе было немало людей соображающих. Мои доводы поддержал офицер-разведчик по фамилии Гулов. Благодаря ему, через различные высокие чины информация дошла до Председателя КГБ СССР Виктора Чебрикова. Поскольку операция в Мармоле выходила за зону ответственности пограничных войск в ДРА, одобрить ее мог только сам Председатель КГБ.
Говорят, Чебриков поинтересовался — откуда появилась такая информация? Высокие чины поспешили «перевести стрелки» — это идея майора из оперативной группы. На что Чебриков ответил:
— Майору на месте виднее, слушайте его.
Так было на самом деле или нет, не знаю. Но — говорят. Я склонен верить в эту историю, поскольку Чебриков во время Великой Отечественной войны был заместителем командира взвода 82-миллиметровых минометов. Он участвовал в боевых действиях под Сталинградом, на Курской дуге. Войну закончил в Чехословакии в звании майора. Он перенес три ранения, в том числе два тяжелых, а также контузию и обморожение. И именно поэтому Чебриков доверял мнению людей с передовой больше, чем тех, кто был далек от нее.
С учетом моих предложений, была начата подготовка к взятию Мармоля. Была увеличена численность авиации. От армии пограничным частям был придан танковый взвод и дивизион PC30 «Град». Замысел операции был следующий. На господствующие высоты должен был высадиться вертолетный десант. Под его прикрытием в ущелье должны были войти штурмовой отряд и группа инженерных подразделений, призванная разминировать проход и обеспечить прохождение основных сил вглубь Мармольского ущелья.
Штурмовой отряд был создан на базе дальневосточной май-группы. Мне довелось заняться подготовкой и руководством инженерных подразделений. Прежде всего, необходимо было подобрать грамотных офицеров. Одним из них стал начальник инженерной службы Пянджского пограничного отряда майор Олег Улеватый — один из лучших саперов округа. Заполучить на операцию офицера такого уровня было проблематично. Пришлось поспорить с начальником инженерного отдела округа полковником Ильиным. Я обратился к начальнику оперативной группы САПО — полковнику А. Ф. Борисову. Он был боевой офицер и хорошо понимал, что необходимо для успешного выполнения задачи. Благодаря ему, я заполучил Улеватого.
Наступил день операции. У меня сохранилась фотография, сделанная перед самым началом операции. Я проинструктировал личный состав инженерной группы. Вслед за мной выступил политработник — полковник Малец. Он увлекся, стал сыпать политическими лозунгами. Между тем нам пора было выдвигаться. Я аккуратно прервал его:
— Хватит говорить, пора действовать! По машинам!
Когда мы выдвинулись ко входу к ущелью, по нему начала работать авиация и установки «Град». Изначально предусматривалось, что РСЗО выпустят по цели пять боекомплектов. Однако они выложили больше. Причина крылась в следующем. Накануне к нам, в Мазари-Шариф, прибыл армейский артиллерист — полковник. Устроился в моей землянке. Разговорились — оказалось он мой земляк, с Ишима, из Тюменской области! Более того, мы жили на одной улице, наши дома стояли напротив друг друга. Я даже вспомнил старика, сидевшего у его дома. Артиллерист аж воскликнул:
— Да это же мой дед!
Вот же судьба свела! Всю ночь болтали, вспоминали прошлое. В какой-то момент артиллерист спросил:
— Кто у вас, пограничников, пойдет первым?
— Я пойду…
Ничего мне в ответ не сказав, мой новоявленный земляк подошел к телефону и, связавшись со своим тылом, приказал:
— Доставить сюда еще пять б/к.
Той же ночью прибыла колонна с дополнительными боеприпасами. В результате артподготовка была, наверное, самой длительной за всю войну. Это дало положительный эффект. Часть магистральных кабелей, соединявших поля с подрывниками противника оказалась перебита. Затем, под прикрытием мангруппы в ущелье отправилась инженерная группа под командованием майора Улеватого, а на ключевые высоты с вертолетов высадился десант.
В результате действий группы Улеватого, а также воздействия от разрывов установок «Град», минное поле не сработало. Даже если душманы нажимали на «кнопки», мины не сработали. Позже, осматривая поле боя, нам удалось найти пульт управления минным полем, а из-под земли извлечь множество фугасов из авиабомб.
После ликвидации минно-взрывных заграждений, наша группировка двинулась на Мармоль. Операция шла в три этапа: ввод войск в ущелье, зачистка от противника и выставление мангруппы. Душманы фактически не сопротивлялись — потеряв выгодный оборонительный рубеж у входа в ущелье, они предпочли действовать мелкими группами, внезапно нападая то тут, то там. Одну за другой их блокировали, уничтожали авиацией и артиллерией. Большая часть банды побросала оружие, притворившись мирными жителями. Их пришлось выявлять оперативными методами.
Я покинул Мармоль после выставления там опорного пункта мотоманевренной группы от Термезского пограничного отряда.
Это было 8 марта, в Международный женский день. В 23 часа я доложил командующему САПО — генералу Геннадию Згерскому о выполнении поставленной задачи:
— Товарищ первый, мы на точке.
Доклад ушел в Москву — к начальнику войск генералу армии Матросову, а затем — Председателю КГБ СССР Чебрикову. В ответ Згерский прислал мне бутылку коньяка и палку сервелата. Отныне и до вывода войск из ДРА, некогда неприступное Мармольское ущелье оставалось под контролем советских пограничников.
За Мармоль я был представлен к награждению орденом Боевого Красного Знамени. Награду получил три года спустя.
Я прибыл в Пянджский пограничный отряд 28 июля 1983 года на должность начальника инженерного отделения (потом она была переведена в разряд инженерной службы). О том, что такое Средняя Азия говорить не буду. Но меня приятно поразило то, что Пяндж оказался уютным городком, весь в чинарах, соснах, тутовниках, с асфальтированными дорогами, по бокам которых в арыках журчала вода, окруженный хлопковыми полями, виноградниками в тени которых хоть чуть-чуть чувствуешь относительную прохладу.
В отряде принял дела, съездил на установочные курсы в Бахарден и служба началась. Что такое граница, говорить не буду, и так все ясно. Кроме того, необходимо было осуществлять и инженерное обеспечение действий наших подразделений на территории Афганистана: проводка транспортных колонн, участие в операциях в зоне ответственности и силами пограничного отряда.
Приближается к концу 1983 год. В отряд пришла шиф-ротелеграмма с вызовом меня для участия в операции в зоне ответственности Термезского пограничного отряда по взятию Мармоля.
Прибыв в Термезский пограничный отряд, зашел в оперативную группу, нашел руководителя по инженерным вопросам операции майора Белова Игоря Михайловича. Он меня проинформировал о предстоящих действиях, ознакомился с обстановкой, поговорили о последних новостях, о военно-инженерной академии, которую он закончил, как и я.
В дальнейшем вылетел в мотоманевренную группу, дислоцирующуюся на территории Афганистана, наш базовый центр по подготовке к операции. Там уже кипела работа, прибывали подразделения, в том числе и наши инженерные. Прибывала и инженерная техника. Начали вести подготовку к будущим действиям.
Сформировали инженерные группы из состава инженерно-саперных взводов мотоманевренных групп, инженерно-саперной роты отряда. Надо сказать, что саперы, включенные в состав инженерных групп, уже имели боевой опыт.
Основными задачами инженерных групп были определены:
• на этапе выдвижения группировки войсковых сил в район операции — инженерная разведка маршрута выдвижения, поиск, обнаружение и уничтожение минно-взрывных заграждений противника;
• на этапе ведения боевых действий — инженерная разведка местности и противника на направлениях действий войсковых сил и непосредственно в районе внешнего оборонительного пояса противника; поиск и уничтожение минно-взрывных заграждений противника в т. ч. пунктов управления МВЗ; разминирование местности и объектов в районах сосредоточения (расположения) подразделений; поиск и уничтожение схронов, складов с оружием.
Сказать, что мы были обеспечены всем, значит слукавить. Не хватало не только ножей саперов, но и много чего другого. Так для укомплектования саперов ножами мы были вынуждены «конфисковать» обеденные ножи в общей столовой мангруппы (прости меня начальник ПФС). Заточили их, обмотали ручки толстым слоем изоленты (кстати, это повторилось и при проведении операции на Куфабе). Из-за отсутствия специального снаряжения для передвижения в горах мы изготовили 3 веревочные лестницы длиной по 50 м (причем эти перекладинки были изготовлены из колышков для противопехотных мин ПОМЗ, благо их было навалом), костыли для забивки в скальный грунт для каждого сапера. Весь личный состав, включая командира группы, имел скрутки капроновых канатов длиной по 50 м. С большим трудом достали несколько поясов монтажников, пожарные шланги, из которых я приказал изготовить удлиненные заряды набитые аммонитом. Испробовать эффективность удлиненных зарядов в поле, мне категорически запретил один из офицеров инженерного отдела. На вопрос — почему? Ответ — я вам запрещаю. Опять же — почему запрещаете? Не вам же идти в бой, а мне. И я должен знать, что и почему. Нииизя… Запрещаю. По прошествии многих лет теперь я могу сказать, что эти наблюдающие офицеры инженерного отдела, включенные в состав оперативной группы, для так называемого взаимодействия, больше мешали, чем помогали. Результаты моего наблюдения за этим офицерами (в частности одного из них) показали: на этапе подготовки к операции — он очень серьезный военный стратег; на этапе ведения боевых действий — молчаливый наблюдатель; на этапе, когда выполнена боевая задача, — он Рэмбо.
Всех своих ребят — саперов знаю по фамилии и имени. Крепкие, рослые парни, имеют боевой опыт несмотря на то, что они еще молоды.
В общем, боевое слаживание провели успешно.
Перед выходом войсковых сил, как это заведено, горячее, вдохновенное и воодушевляющее слово офицера политработника по фамилии Малец.
Ничего, воодушевил. Кстати, для выполнения своих задач у него также была спецмашина — звуковещательная станция на базе БРДМ.
После этого — краткая информация руководителя по инженерным вопросам Белова Игоря Михайловича. И по машинам.
Начали выдвижение, на перекрестке дорог к нам присоединилась машина разграждения БМР, танк и афганские саперы. Прошли аэродром. Проходим позиции «Градов», начали втягиваться в горы. Мои саперы внимательно осматривают впереди дорогу.
Наша колонна с осторожностью, готовая в любой момент к действиям, втягивается в каньон. До места назначения дошли без приключений, за исключением того, что звуковещательная станция подорвалась на мине. Все живы. Но ситуация анекдотичная. К подорванной машине сзади подходит офицер Малец. Его не видит водитель БРДМ, который пинает колесо и со злостью говорит: «Ну что, договорилась!». Правда, слово «договорилась» было сказано им на международном языке, понятном для всех наций и народностей СССР. Малец так и опешил. Потом ребята говорили, что он так возмущенно говорил руководителю операции: «Представляете, водитель сказал — «договорилась». На что руководитель операции невозмутимо ответил: «Ну договорилась значит договорилась». Кстати, тоже на международном языке и без акцента.
В общем, начало операции успешно положено. Потерь нет. БРДМ потом восстановили. Но «говорить» она уже больше не говорила.
Прибыв в район назначения бронегруппа расположились в нескольких километрах от входа в основное ущелье. Моя инженерная группа, в составе которой был старший прапорщик Киреев Владимир — старшина инженерно-саперной роты Термезского пограничного отряда, расположилась в одном из «карманов» каньона. В первую очередь инженерная группа и саперы подразделений прикрыли сигнальными минами места расположений. Поднявшись на сопку мы увидели отрытые в полный профиль траншеи с окопами. Все дно траншей было усыпано толстым слоем пустых гильз. Мы знали, что до нас армейцы пробовали заходить в ущелье и они понесли большие потери. Я представляю, какие здесь шли бои. Жалко погибших ребят.
Володя Киреев с двумя саперами на этом направлении прикрыл сигнальными минами подступы к району расположения бронегруппы и нашей инженерной группы, где также расположилась и машина ремонта инженерного вооружения, просто МРИВ.
Впереди места расположения инженерной группы расположились танкисты, перед нами на противоположной стороне ПКП в каком-то фургончике, чуть левее от них связисты. Справа, ближе к входу ущелья боевые группы. Ну а тыл, как положено в тылу.
Начали осуществлять проверку местности на наличие мин. Вроде тихо. Моих саперов обгоняет армейский ЗИЛ-131, который и осуществил проверку тишины. Зашел на старую колею. Взрыв. Отлетело левое колесо, водитель с ошалелыми глазами, живой, но контуженный тоже вылетел. Подрыв на противотранспортной мине. Подскочили санитары, водители в ПМП. Наши саперы усиленно проверяют всю местность на наличие мин. Саперы группами работают по разбитым квадратам, активно используются минно-розыскные собаки.
Иду позади одной из групп, так легче управлять, видно всех. Боевое охранение на господствующих высотах, справа, слева, усиленно ведут наблюдение. Впереди меня в своем квадрате остановился сапер с миноискателем. Это Саша Малыгин, для него это был первый выход на операцию. Прислушиваясь к головным телефонам, покачивая миноискателем влево-вправо, по максимальному тону определяет границы обнаруженного металлического объекта. Достал флажок и воткнул рядом. Интересно, что минно-розыскная собака прошла мимо, да это и немудрено. Раннее здесь шли горячие бои, то и дело встречаются пустые гильзы от автоматов, артиллерийских снарядов, обрывки упаковочной бумаги с ящиков из-под взрывчатки. Все запахи и сбивают собаку с направления. Ни о каком верхнем чутье и не может быть речи, только по нижнему чутью. Инструкторы словно зная это, готовы сами ползать на коленках вместе с собаками, обнюхивать землю и двигаться галсами по маршруту.
На каждом шагу встречаются металлические гвозди, саперы с щупами проверяют каждый квадратный метр, с большим вниманием и подозрением реагируют на каждый тональный писк в телефонах миноискателя.
Саша Малыгин, поставив флажок, обернулся, найдя меня глазами, кивнул головой на флажок. Разговор происходит на уровне глухонемых, жестами.
— Здесь, видимо, фугас.
— Ты уверен?
— Да. Большая площадь. Усиление тонального сигнала.
Я киваю ему головой, подхожу, беру у него наушники, миноискатель и слушаю сигналы при покачивании поисковым элементом над объектом. Явственно слышу четкое усиление сигнала. Площадь примерно 1,5 квадратных метра. Вспоминаю, что при ориентировании нас разведчиками и по информации Белова И. М. было указано на возможное применение бандой управляемых фугасов по проводам, усиленных вдобавок противотранспортными, противотанковыми минами, установленными на неизвлекаемость.
Бросил взгляд на район поиска, группы работают на безопасном расстоянии, где-то слева афганские саперы, но до них далеко, приказываю Саше Малыгину отойти по разведанной полосе назад в безопасное место. Опустившись на колени штык-ножом аккуратно начинаю копать землю, выгребая ее руками. В образовавшейся канавке пальцами ощутил округлый предмет. Расширяю канавку и вижу темно-серый корпус авиабомбы. Фугас. Не забытый, не пропавший какой-то нужный предмет в хозяйстве дехканина, а именно фугас.
Расширяю канавку, обнажая край фугаса, вижу двухжильный провод уходящий под фугас, а другим концом — по направлению к входу в ущелье. Аккуратно перерезаю провод, жилу за жилой. Ладони рук вспотели, незаметно касаюсь ими дорожной пыли, песка, чтобы как-нибудь высушить ладони.
Волнение, напряжение.
Продолжаю расширять зону обнаружения фугаса. И как молния пронзает все мое сознание — ребристый край желтовато-серого цвета противотанковой мины TS-6.1, а я коленками стою на нажимной крышке. Прекрасно понимаю, что если все пойдет не так, то я разлечусь на атомы. От этой дурости в голове возник вопрос. А что меньше? Атомы или молекулы? Атомы.
Опершись на землю ладонями рук переношу на них тяжесть тела и раздвигаю колени ног. Мина стоит посередине фугаса. Встаю, делаю несколько шагов назад, оборачиваюсь, вижу Сашу Малыгина, который наблюдает за мной из-за укрытия. Жестами показываю, чтобы доложил на ПКП о нахождении и подтверждении, что здесь управляемые фугасы. Значит, они и в ущелье. Саша по радиостанции докладывает на ПКП, а значит и саперы групп, сидящие на одной волне, уже узнали об этом, группы отошли на безопасное расстояние от меня.
На ПКП уже знают о находке. Ко мне подбегает фотограф с представителем Центра полковником Волковым В. Н. Он просит, чтобы я присел около фугаса и показал, как я работаю. Делается несколько снимков. Фотосессия закончилась.
Осматриваю то, что откопал. Археолог! Делаю подкоп под миной и вижу второй провод под миной, уходящий вниз, — куда не знаю.
Подкапываю чуть дальше противотанковой мины стенку фугаса и в осыпавшейся кромке вижу еще одну мину под фугасом. Картина вроде становится ясной. Вся система работала на разгрузку, против саперов, если бы они попытались чего-нибудь здесь сдвинуть. Ничего себе, думаю, накрутили.
Даю команду Саше на подготовку к подрыву фугаса. По радиостанции предупреждаю всех наших. Афганские саперы, любопытные, несмотря на предупреждающие жесты, мол, уходите, улыбаются, смотрят. Наши их отогнали. Заложили заряд, все отошли в безопасное место. Саша стреляет сигнальной ракетой вверх. Белые звездочки с визгом разлетелись в небе.
Мелькнула в голове мысль, если имеются провода, то фугас как-то связан и с другими фугасами. Это же сколько проводов пришлось банде закапывать в землю, если они устанавливали фугасы. Ведь радиолинии у них не было. Можно подсоединиться к проводам и взорвать остальные фугасы, зная, что их нелегко будет найти среди этого хаоса металлосодержащих предметов. Да и банда, если она здесь, не даст времени на передышку. А если ее здесь нет, значит, она скоро здесь будет. Не она, так ее разведка. И после первого взрыва, здесь в последующем будет очень жарко. Значит, надо действовать быстро.
Но эту мысль о подключении к фугасу источника питания и приведении его в действие мгновенно отогнала другая трезвая мысль. По установке фугаса было видно, что его устанавливал специалист. И он, видимо, учел опыт предыдущих боев и удобные, по его мнению, места расположения техники, как говорится — «на будущее». Не исключена возможность установки там фугасов или отдельных мин, групп мин. А если это так, то при приведении фугаса в действие могут взорваться и они, а там наши. Что ни в коем случае нельзя делать. Значит, будем работать не спеша и надежно. Проверять все.
Дергаю чеку ЗТП-150 (зажигательной трубки), отхожу, через пару минут сильнейший удар, словно ударили молотом по земле. Сотрясение. Султан поднятой земли, поддернулась пыль. Посмотрели на воронку от взрыва — БТР поместится. Все. Все живы. День подходит к концу. Начало смеркаться. Холодно. Инструкторы вместе с минно-розыскными собаками залезли в спальные мешки. Вот так проходишь мимо них, смотришь, торчит голова собаки, а рядом с ней — голова инструктора. Вопрос, кто с кем спит? Можно только умиляться.
Так холодно и согреться хочется, и обсушиться. Подхожу к танкистам. Спрашиваю:
— Ребята, пустая гильза есть?
— Нет.
— А зачем тебе?
— Да печку сделаю.
— Погоди.
Смотрю — башня чуть повернулась в сторону ущелья. Выстрел, вылетает гильза. Я ее подхватываю и у вылезающего танкиста спрашиваю:
— Солярку дашь?
Опять прозаический вопрос.
— А зачем тебе?
— Печку топить буду.
В общем, получил и гильзу, и солярку. Бойцы к этому времени выкопали яму в месте расположения группы. Пробили две дырки в гильзе, залили солярку, бросили бумажку, дровинку, подожгли. Через минуту гильза-«печка» раскалилась докрасна, раскочегарилась до состояния реактивного двигателя. Тепло, хорошо. Разогрели банки, поужинали.
К нам молча подошли танкисты. Посмотрели, ушли. Выстрел. Звон гильзы. Стук молотка. Дурной пример заразителен. Все понятно. Мастерят печку.
Ночью «Грады» утюжат ущелье. Взлетают осветительные мины, минометчики ведут беспокоящий огонь по ущелью. Слышны разрывы, шум падающих камней. Обзор и поиск целей ведут наши радиолокационные станции наземной разведки. Похолодало, в ночном небе ярко мерцают звезды. Идет смена часовых боевого охранения. Пытаюсь залезть в спальник 1 размера, при своем росте, приближающегося к 190 см. Залез, скрючился, вроде сплю. (Я у тыловиков ножи столовые конфисковал, а они мне спальник 1 размера подсунули. Квиты, батенька.) Рядом автомат, жилет с магазинами на мне. Ночь прошла спокойно, если не считать, что у крайних машин боевого охранения сработали сигнальные мины, стрелки огнем проработали участок. Дальше тишина.
На следующий день моя группа, начала осуществлять поиск мин на дороге, ведущей к входу в ущелье, начиная от крайних боевых машин.
Подошли к входу в ущелье. Со мной один БТР, движется позади нас. Оператор-наводчик КПВТ крутит башней по сторонам. Афганские саперы далеко позади нас, работают слева и справа от дороги. Перед входом в ущелье то там, то здесь стали попадаться вбитые колышки от противопехотных мин, образующие периметры квадратов. Почти каждый колышек в углу квадрата. Что это? Ни с сего ни того, колышки не могут так просто стоять. Даю команду проверить по середине квадратов, на пересечении диагоналей, и по продолжению диагоналей, которые параллельны склонам ущелья, там где колышков нет.
Есть первый фугас. Облегчая себе поиск, саперы по найденному и перерезанному проводу, двигаются вдоль него и обнаруживают еще фугас, далее — противотанковую мину. Так и пошла работа. Внезапно один сапер рядом с фугасом находит две противопехотные мины TS-50. Далее и в последующем, все повторилось. Хотя мы и знали, что это так и будет, но все-таки это было неожиданностью для нас. Обнаруженная система минирования была похожа на НАТОВскую систему, когда вокруг противотанковой мины или фугаса устанавливаются противопехотные мины против саперов. (Меня всегда умиляло неподдельное возмущение наших инженеров в главке.) Откуда сапер, в каком-то отряде, да еще в пустыне знает про НАТОвскую систему минирования, откуда ей тут появиться? С таким же неподдельным возмущением этих штабных бумажных инженеров я столкнулся после проведения операции в районе Сари-Джуй в мае-июне 1984 г. Тогда мы нашли американскую противотанковую противобортовую мину М-66, которая ранее нам не встречалась. После нашего донесения и представленного фото мины, нам было высказано… БИМ, тогда (а это Белов Игорь Михайлович) очень жестко тогда ответил таким штабным экспертам. Вот поэтому он сейчас и подполковник запаса.
Вскоре картина была ясна. Система минирования перед входом в ущелье заключалась в создании заградительного рубежа из управляемых мин и фугасов. Пульты управления находились на высотах, в защищенных местах, как от наблюдения, так и стрелкового огня. Саперы обозначили все обнаруженные фугасы и миры, но взрывать их мы не стали. На данный момент это была бы потеря времени, кроме того, не известно, находятся бандиты в самом ущелье, на скалах, или нет, также неизвестно. Если мы начали взрывать перед входом эти фугасы, и если бы банда была на скалах, то от моей группы ничего не осталось. Бандиты просто расстреляли бы нас, не допустив к разминированию этого участка. Поэтому мной было принято решение только обозначить обнаруженные фугасы и мины.
К моменту выхода нашей бронегруппы в район назначения силами десантно-штурмовых подразделений САП О были заблокированы основные горные перевалы, тропы вокруг Мармоля, где находилась опорная база бандгруппы Забибулло. Единственное направление, позволявшее выдвинуться бронегруппе войсковых сил САПО (мотоманевренная группа на БМП, танковый взвод от танкового батальона (40 А), пехотный батальон ДРА) к базе противника, проходило по ущелью, в котором имелись разветления, узкие коридорные участки средней протяженности и с вертикальными отвесными стенами.
Рельеф местности у входа в ущелье представлял собой естественную природную крепость: узкий вход шириной до 15 м, протяженностью до 250 м и высотой скальных стен до 300 м, а дальше горная тропа, переходящая на равнине в узкую дорогу, проходящую по склонам и низине.
Перед входом в ущелье противником были установлены как управляемые, так и неуправляемые минно-взрывные заграждения, преимущественно из противотанковых и противотранспортных мин типа TS-6, TS-2,5, DM-11, а также фугасы из 120-мм минометных мин и авиабомб (250 кг). На подступах к скальным стенкам, на осыпях противником были установлены противопехотные мины типа ПОМЗ-2М, вокруг фугасов — TS-50, ПМН. Для прикрытия подступов к ущелью на скальных ярусах, на высотах от 25 м до 200 м, противником были оборудованы долговременные огневые точки. На некоторых из них находились пункты управления МВЗ.
Непосредственно вход в ущелье прикрывался двумя огневыми точками. На левой стороне, перед входом в ущелье, на огневой точке была надпись, как нам потом рассказали разведчики, очень ругательного характера для нас. Ну потом, на второй день заложили в нее удлиненный заряд и взорвали Ничего, огневая точка выдержала и это. Справа от входа в ущелье видимо могилы (воткнутые шесты с разноцветными повязками).
Связался по радиостанции с моим БТР, связь пока работает.
Группа с осторожностью втянулась в ущелье, предварительно разбившись на две подгруппы. Если считать со мной в группе было, вместе с экипажем БТР, 7 чел. А теперь можно было представить состав наших подгрупп. По 2–3 чел. в каждой. Идем уступом. Я со своими бойцами двигался чуть впереди, по левой стороне ущелья, Володя Киреев со своими позади, с правой стороны ущелья. Идем тихо, наши шаги заглушает журчание ручья. Даже и если банда находится здесь, то наши шаги они не могли бы услышать. Показываю жестами Володе Кирееву, мол посмотри наверх, там должны пульты управления. Он поднимается осторожно наверх, как он это сделал, не могу до сих пор понять, через несколько минут машет мне рукой — мол, поднимись. Оставив внизу трех бойцов для наблюдения также поднимаюсь вверх по его «проторенной тропе». Смотрю, мы находимся у пульта управления. Простой ящичек, с торчащими проводами, рядом комплект батарей. Сзади, натоптанная, даже нельзя сказать тропа, но натоптанная дорожка, уходящая дальше в скалы. Мы по ней, дошли до поворота и сюрприз. Видимо, у бандитов было здесь отхожее место. Но сюрприз заключался в том, что человеческий кал был свежий. Как в анекдоте про мечтающих воробьев и ворону. «Ну что мечтатели? Вон там на повороте лошадка навалила, спешите, пока горяченькое». И это после артналетов наших «Градов» и огня минометных батарей? Ни кровинки, ни следов использования перевязочных материалов. Ничего нет. И тут вспомнил, что ночью сработали сигнальные мины у крайнего боевого охранения. Можно было только гадать. Или ночью была осуществлена разведка бандой, или эти наблюдатели видели нас и почему-то отошли, не открыв огня.
Мы с Володей переглянулись, прислушались, осмотрелись, спустились вниз. Приняли решение идти дальше по ущелью. Я сказал саперам, чтобы пометили обнаруженные мины и фугасы. На обратном пути уничтожим. Идем дальше. Вдоль левой стороны различные пристройки, зияют темными отверстиями приоткрытые люки, как будто приглашая посетить. Ну и посетили один из них. Хорошо, что мы уже знали про уловки. На торце дверки и рамы во вход в схрон обнаруживаем прибитые металлические пластины. Вдоль рамы вниз уходит провод, а около него в тряпочке батареи и рядом 82-мм минометная мина со вставленным электродетонатором. Тоже сняли. Весь схрон забит сухими лепешками. Чего искать не стали, вышли и пошли дальше по ущелью. На каждом шагу схроны, люки. С левой стороны стоят сожженные, просто изуродованные взрывами, прострелянные остовы автобуса, самосвала, нескольких грузовых машин, почти целый мотоцикл с коляской. Рукой всем показываю на этом металлолом, машу указательным пальцем из стороны в сторону, запретительно, отрицательно качаю головой. На жестах это понятно «Не трогать». Ладонями рук показываю снизу вверх — «Заминировано, взрыв». Киреев утвердительно кивает головой, оборачивается к нашим саперам и показывает на изуродованную технику, повторяет мои жесты (жесты при таких действиях, когда нельзя ничего сказать вслух, чем-то похожи на жестикуляцию глухонемых).
Идем дальше. Прямо у небольшого поворота, как бы на перекрестке и посередине этого перекрестка огромная скала, напоминающая в миниатюре средневековый замок с зубчатыми стенами. У подножия скалы гладкий каменный обломок плиты закрашенный белой краской, на фоне которой зеленой краской написано по-арабски. Даже без перевода было ясно — лозунг-предостережение. Угроза — конечно нам, шурави. В дальнейшем, когда мы уже взяли базу, переводчик нам перевел эту надпись, точно не помню, но звучало примерно так «Шурави никогда не войти через ущелье в Мармоль. Неверных кяфиров ждет смерть. Да поможет нам Аллах».
Указываю Володе Кирееву левой рукой на левую сторону ущелья, тыкаю себя указательным пальцем и показываю на эту скалу-замок и правую сторону ущелья. Дальше жестами показываю Кирееву, что постарайся не стрелять, а если обнаружишь боевиков, то действуй ножом. Ну а если не получится, то тогда уж стреляй. Прошли этот участок, обнаружили еще фугасы и мины, провода шли дальше по ущелью, поднимались на эту скалу-замок и дальше обрывались. Видимо, огонь нашей артиллерия их перебил внутри ущелья на этом участке.
Дорога стала подниматься вверх. И надо было принимать решение, что делать дальше. Вроде бы ущелье прошли, а что там впереди. Ведь там Мармоль, база банды. Время 16.00, но стоит и не туман, и не дымка, но как-то сумрачно, но светло. Связываюсь по радиостанции с ПКП — тишина, с БТР, на входе в ущелье — тоже тишина. Принял решение идти дальше. Если бы была перестрелка, то мы ее услышали, и может быть, и скорее всего повернули назад, к базе. Но сейчас все тихо. Посовещавшись с Киреевым Володей, дал указание всем бойцам считать пары шагов, достал блокнот нарисовал примерную схему ущелья, расположение фугасов, мин, возможные места минирования, огневые точки, места управления МВЗ. То есть написал первую часть легенды.
Вот таким способом прошли весь участок, скальный проход, который впоследствии при вводе войск мы назвали «чертовыми воротами» потому, что он был такой узкий, что путепрокладчик БАТ-М застрял в нем. Еле выковыряли его оттуда. Там до сих пор на стенках прохода должны оставаться следы от рабочего органа путепрокладчика. Обследовали пещеры справа от тропы, около тропы обнаружили теплый источник воды, родник, прошли мазар и дошли до окраины Мармоля. Слева большая скала-валун. Непонятно — то ли скала, то ли укрепрайон. Но выстрелов не было. Подошли к крайнему дому. И тишина. Ни одна собака не залаяла, полная тишина.
Уже наступили полные сумерки. Отошли от Мармоля, при таком освещении вслепую дописал схему, бойцам еще раз напомнил про счет пар шагов. И ускоренным шагом, при соблюдении звуковой маскировки (скрипящие камни и галька на тропе, особенно ночью, когда звук распространяется далеко, могли бы выдать наше присутствие) выдвинулись в сторону ущелья.
Уже полной ночью, где-то в 24.00, подошли к ущелью. Проверяю личный состав. Все на месте. Даю команду, расположить заряды на фугасах и минах. Удивительно, но мы быстро нашли все наши обнаруженные фугасы и мины. На дальних зарядах мы поставили заряды с зажигательными трубками ЗТП-150, на ближних — ЗТП-50. Взрывчатки не жалеем. По готовности зарядов, даю команду на приведение их в действие. Передвигаясь от одного заряда, саперы приводят в действие все зажигательные трубки. На ряд противотанковых мин и фугасов, которые мы обнаружили самыми первыми — по квадратам и диагоналям, не хватает уже зажигательных трубок. Эти боеприпасы впоследствии были разминированы тралом.
Бегом выходим из ущелья. Наш бедолага БТР стоит, оператор-наводчик крутит башней. Саперы запрыгивают на броню. БТР срывается с места и несется в сторону базы. А я думаю, что сейчас думает Белов И. М. Связь потеряна, сейчас пойдут взрывы, думай что хочешь. — то ли группа напоролась на засаду, то ли группа вся подорвалась. Обстановка нервозная, разведданных о наличии банды в ущелье и далее по ущелью до Мармоля на тот момент времени не было. Но делать нечего. Если мы нашли мины и фугасы, обнаружили систему минирования, то нам надо было все равно идти вперед. Одна надежда на логику и выдержку Белова И. М. Что потом и подтвердилось.
Беспрестанно начинаю вызывать ПКП. Но тишина. И тут пошли взрывы. Считаем: один, два… четыре… шесть… десять… шестнадцать. Все. Смотрю — навстречу нам два огонька. Это на БТР несется к нам Белов И. М. Останавливаемся. Белов И. М. спокойно спрашивает, что, почему, как. Объясняю ему про потерю связи, докладываю результаты разведки, про фугасы, мины, Мармоль, маршрут до Мармоля, какие фугасы и где остались не уничтоженными, что придется сделать, для того чтобы ввести наши силы по маршруту и т. п. Белов И. М. дает указание представить ему через 15 минут письменно результаты разведки.
Добрался до района расположения нашей группы, а там уже наш резерв — саперы подготовили нам и ужин и печку-реактивный двигатель запустили. Пока бойцы ужинали, мы с Володей Киреевым, составили схему, он где-то подсказал, бойцы перед этим дали информацию о парах шагов. Получилось, что в общем итоге, непосредственно в ущелье, мы обнаружили более 33 управляемых фугасов (из 120-мм мин и 250-кг авиабомб), 25 противотанковых мин, более двух десятков противопехотных мин, склады с боеприпасами и продовольствием и прошли по маршруту только в одну сторону около 9260 м.
Дошел до ПКП, отдал схему-легенду. Игорь Белов доложил наверх, руководителю операции наши результаты. Наша работа была оценена, как он мне сказал тогда, на отлично. Была дана команда «добро» на выполнение основной задачи второго этапа. Время окончания разведки — около 1.00 часа ночи и, если не ошибаюсь — 25 января 1984 года. Общее время разведки составило более 12 часов. И прошли мы, в общей сложности, около 18 км.
Наутро наши силы начали осуществлять вход в ущелье с полным обследованием самого ущелья и окрестностей. Работали все подразделения и инженерные группы. На следующий день был осуществлен ввод бронегруппы в район базирования. На этом этапе, командуя инженерной группой участвовал в непосредственном инженерном обеспечении ввода войсковых сил в район предназначения (Мармоль). Там же у меня произошла встреча с инженерной группой старшего лейтенанта Городилова Александра. Войсковые силы вошли в район предназначения точно в срок и без потерь (ни одна единица боевой техники, а также личный состав не подорвались).
В дальнейшем убыл в мотоманевренную группу в Мазари-Шариф, прибыл на КП, доложил Ивану Михайловичу Коробейникову о своем прибытии. Он посмотрел на меня заросшего, бородатого и дал команду — в баню и сбрить бороду. Потом была теплая землянка, фронтовые 100 грамм, первый тост Ивана Михайловича — благодарственное слово за моих саперов. Инженерная группа не только скрытно разведала весь маршрут, но и разминировала основной проход в ущелье, чем обеспечила в дальнейшем успех выполнения боевой задачи основными силами без потерь.
Во время операции был ранен только один сапер, подорвался на противопехотной мине, но живой. И один из наших прапорщиков сорвался со скалы. Живой. Все это произошло на следующий день, после нашей разведки, при обследовании ущелья и его окрестностей.
В последующем, я попрощался с бойцами, с Володей Киреевым и с колонной техники убыл в Термез, а далее в Пяндж.
Моя схема разведки вернулась мне только в 1997 году. Я ее берегу, потому что это память. И память о моих саперах, о Володе Кирееве, о Саше Малыгине. Покойный Леонид Леонидович Якубовский перед своей смертью в декабре 1997 года мне много что рассказал о перыпетиях, связанных с этой операцией и о роли моей группы на первом этапе операции. Но это уже между ним и мной.
9—14 февраля 1984 года силами нескольких ММГ, ДШМГ и авиации с базовой точки ММГ Мазари-Шарифа проводилась операция «Мармоль». Эту одноименную горную базу душманы считали неприступной. База находилась внутри естественного укрепления — Мармольской впадины. Она имела множество огневых точек, ходов сообщения и укрепленных позиций на господствующих карнизах и вершинах гор. Опытные иностранные советники помогли оборудовать ее многоярусной системой обороны от атак как наземных, так и авиационных сил и средств.
Базу постоянно охраняло более 300 подготовленных в Пакистане и Иране вооруженных бандитов. Еще несколько сот человек были подтянуты для ее усиления из окрестных районов под начало главаря местной банды Забибулло.
Руководителем операции был начальник войск Среднеазиатского погранокруга генерал-лейтенант Геннадий Згерский, командиром авиационной группы в составе сводного авиаполка в соответствии с приказом по округу был назначен заместитель командира Марыйского авиаполка подполковник Тырин. Я представлял авиационный отдел ГУПВ.
На всех этапах этой самой крупной на тот период пограничной операции в составе оперативной группы ГУПВ участвовал штурман подполковник Владимир Новиков. С середины октября по декабрь мы вместе с офицерами оперативной группы занимались разработкой замысла и плана проведения операции. Весь декабрь прошел в подготовке и формировании экипажей, подразделений и авиагрупп, в составлении боевых документов по авиации, ежедневном контроле расстановки авиационных сил и средств, наличия боеприпасов, топлива и других материальных запасов, результатов боевых действий на других направлениях
В этот же подготовительный период декабря 1983 года прошла операция по зачистке бандитского подполья в зеленой кишлачной зоне севернее Мазари-Шарифа. В этом была насущная необходимость — слишком много бандитов и их пособников обосновалось в районах «зеленки».
6 января 1984 года генерал Николай Рохлов на вечерних переговорах с командованием Среднеазиатского погранокруга в присутствии начальника погранвойск попросился на операцию «Мармоль». Обстановка была нервная. Ответ Матросова тоже прозвучал резко: «Мне виднее, что нужнее и важнее на этом этапе. В том числе где, когда и кому из командно-летного состава быть!»
Потом, уже сменив тон, Вадим Александрович добавил:
— Вам, товарищ Рохлов, надо готовиться в командировку в горы, в Восточный пограничный округ, там слишком много в авиации недостатков. Представителем от авиационного отдела на КП «Мазари-Шариф» на основном этапе Мармольской операции назначаю Вашего заместителя полковника Александра Евдокимова. Пусть завтра же туда вылетает. А товарищ Новиков продолжит заниматься заявками и контролем авиаударов истребителей-бомбардировщиков по Мармолю.
В первый день операции действиям наших сил предшествовала мощная авиационная и артиллерийская подготовка истребительно-бомбардировочной авиации и артиллерийской группы 40-й армии, позволившая подавить огневые средства и подорвать минные поля и фугасы вокруг базы. Сразу после нанесения авиационных бомбово-штурмовых ударов вместо ожидаемой бандитами повторной артиллерийской подготовки руководитель операции принял решение произвести высадку десантов.
Боевой порядок авиационной группы при полете на десантирование был выбран с учетом преодоления ПВО сильно укрепленной горной базы. Впереди шла эскадрилья боевых вертолетов «Ми-24» для обнаружения и подавления «оживших» после удара авиации. Впрочем, ни одного выстрела не прозвучало.
Первым заходом было осуществлено одновременное десантирование на семь посадочных площадок, в том числе на площадки Шадианской щели, куда устремились мармольские банды. Авиацией и огнем боевых застав ДШМГ была уничтожена уходящая из-под удара группировка моджахедов во главе с Забибулло.
Вторым эшелоном десант высадился еще на пять площадок, расположенных по периметру Мармольской впадины. На позициях удалось захватить более 30 зенитных комплексов ДШК, огромное количество стрелкового оружия и боеприпасов. Были блокированы кишлаки, дороги и тропы на угрожаемом направлении. До вывода войск удерживался стратегически важный узел, до того нависавшей над базой «Хайратон» и стратегической дорогой на Кабул. Уничтожение группировки Забибулло позволило в течение пяти лет не иметь боестолкновений на этом направлении и существенных потерь личного состава немногочисленных боевых групп на площадках в горах. Заслуга в успешном проведении этой и еще многих, многих других операций принадлежит Геннадию Анатольевичу Згерскому.
В мае-июне 1984 года в провинции Тахор, районе населенного пункта Сари-Джуй, была проведена операция «Анджир». Ее целью было уничтожение крупной банды душманов под руководством инженера Наби. Особенностью операции стала высадка вертолетного десанта сразу же вслед за ударами вертолетов по базе противника. Это позволило блокировать опорные пункты противника. Затем было проведено прочесывание местности с ликвидацией очагов сопротивления. В итоге мятежники были разгромлены, взяты большие трофеи, в том числе: минометы, ЗУ 23—2, несколько ДШК, ПЗРК «Стрела» и большое количество стрелкового оружия. В ходе операции главарь банды инженер Наби был убит.
В 1984 году, вместе с Геннадием Анатольевичем Згерским, мы проводили операцию в районе Сари-Джуй. Здесь обосновалась группировка инженера Наби, одного из крупнейших афганских бандглаварей. Згерский находился на командном пункте в Московском отряде, а я — на передовом командном пункте, вместе с войсками.
Наша попытка высадить десантно-штурмовые подразделения закончилась неудачно — слишком сильным было огневое противодействие. По договоренности с управлением войск армейского округа летчики нанесли по укреплениям бандитов бомбовый удар. Но… то ли мы дали неверные координаты, то ли летчики ошиблись, в общем, этот удар не пришелся по опорным пунктам душманов. Во избежание потерь, я предложил Згерскому вернуть людей на базу, он согласился.
Докладывать о срыве операции в Москву пришлось, но вместе с предложениями. Удар решено было повторить. Километрах в пяти от опорного пункта моджахедов находилась прекрасная господствующая высота. На эту высоту меня и высадили вместе с десантно-штурмовой маневренной группой. Дождавшись темноты, мы начали обстреливать из миномета опорные пункты на хребте, который занимали моджахеды. Мы им мину — они нам очередь из ДШК. Засекли их от А до Я! Передали новые координаты летчикам. Вот тогда удар пришелся точно по целям! Все опорные пункты (их оказалось шесть) были поражены.
Разведчики очень быстро нашли крупный схрон разбитой группировки в нескольких километрах от базы. Хотя, надо признать, замаскировали его бандиты на совесть. Крыша хранилища, врезанного в склон оврага, была присыпана землей и засажена вереском. Руководил этим поиском Валерий Короленко, тогда капитан. Вместе с разведкой шла боевая группа. Ребята работали четыре часа. За это время моджахеды успели развернуть боевой расчет минометов, намереваясь уничтожить наших разведчиков. Мы, находясь на господствующей высоте, все это видели и страшно волновались за них. Но группа двинулась в обратный путь только выполнив свою задачу. В схроне было обнаружено огромное количество боеприпасов и вооружения. Даже двуствольная зенитная установка! Вывезти мы ничего не успели, все пришлось заминировать и взорвать. По возвращении я, конечно, Короленко отругал — слишком они рисковали! Взять самого инженера Наби нам тогда не удалось.
Через пару месяцев меня направили в Московский погран-отряд руководить очередной операцией. На третий или четвертый день моего пребывания там разведчики привезли афганца. Он умолял забрать его семью из Сари-Джуя и доставить в Кундуз. Жаловался, что оказал поддержку кому-то из представителей народной власти и теперь его преследуют бандиты. Афганец рассказал, что примерно в километре от кишлака Сари-Джуй находится поместье. Там, за высоким дувалом, хранится вооружение одной из групп моджахедов. И как раз сейчас хозяева ушли в Пакистан за новой партией оружия и боеприпасов. А в поместье оставили лишь несколько человек охраны.
На нашем участке в это время шли бои на смежном направлении. И я решил, не информируя ни округ, ни Москву, нанести по этому поместью ракетно-бомбовый удар четверкой вертолетов. Летчики задачу выполнили, а заодно в безопасное место вывезли семью афганцев.
На следующий день в 5 утра я собрался заслушивать доклады операторов и обнаружил на столе стопку телеграмм. Верхняя сообщала, что вчера в 17:00 при нанесении ракетно-бомбового удара по кишлаку Сари-Джуй был убит инженер Наби, о чем начальник Пянджского отряда направил донесение в округ. Я связался с начальником Пянджского отряда. «Так точно, — доложил он. — Когда бомбы упали, обрушился дувал. А он под этим дувалом как раз прятался. Его придавило! Моджахеды его откопали и захоронили временно». (Позднее бандиты собирались перезахоронить Наби в его родном кишлаке.) Назвал и кладбище. Срочно направленная туда разведгруппа информацию подтвердила, привезла фотографии. Теперь можно было докладывать об успехе в Москву!
Операция в районе Сари-Джуя отличалась особым напряжением. Сари-Джуй находился между участками ответственности Пянджского и Московского отрядов. Здесь в горах находилась мощная база «Сари-Джуй». Душманы удачно подбирали места для размещения своих баз и опорных пунктов, размещали их в недоступных горных участках. Взять их без поддержки авиации было фактически невозможно. Это касались и «Сари-Джуя».
Для взятия базы была спланирована десантная операция «Сари-Джуй». Ее возглавлял генерал Геннадий Згерский. Тогда в районе Рустака было сосредоточено сразу два вертолетных полка — Душанбинский и Марыйский. Одну группу из двадцати машин повел я, вторую — полковник Романюк. Душанбинским полком командовал я, Марыйским — соответственно, полковник Романенко Николай Павлович. Эта операция началась неудачно. Местность была недоразведана. Мы шли двумя авиагруппами.
Мы еще не успели развернуться, когда на подлете, там, где совсем не ожидалось, одна из групп попала под вражеский огонь. Почти сразу был подбит Ми-24. Командир экипажа, капитан Жирнов сумел посадить поврежденную машину. Летчик-штурман Ляшко выпрыгнул с парашютом с высоты шестьдесят метров и смог благополучно приземлиться. Командир экипажа, в свою очередь, сумев посадить поврежденную машину, получил серьезное ранение. У сбитой машины приземлился вертолет Александра Михайловича Кашина, который эвакуировал экипаж и десант. Руководивший операцией генерал Згерский приказал приостановить операцию и доразведать местность. После проведения разведки, со второго захода операция была успешно проведена.
Кроме одной машины мы потерь в той операции больше не имели, ни среди вертолетчиков, ни в составе десанта. Но многие машины сильно изрешечены вражеским огнем. Досталось и моей машине. Вместе с начальником оперативной группы КСАПО полковником Иваном Коробейниковым я проводил рекогносцировку. Машину обстреляли, пробили колеса шасси. В этом случае садиться можно только по-»вертолетному». Если пытаться сесть по-«самолетному», то можно перевернуть машину. Тогда повезло, я сумел посадить машину аккуратно. А вскоре база была захвачена.
Операция, по ликвидации банды инженера Наби, проводившаяся в мае-июне 1984 года, мне запомнилась очень хорошо! Операция называлась «Анджир». Она проходила в районе кишлака Сари-Джуй (провинция Тахор). К началу операции была создана мощная группировка из вертолетов Душанбинского и Марыйского авиаполка.
Накануне операции, 30 мая, было проведено планирование предстоящих боевых действий. Вертолетчикам нашего полка предстояло нанести огневой удар по позициям противника, а затем высадить десант. Кишлак Сари-Джуй находился на дне ущелья. Вокруг него, полукольцом, на господствующих высотах располагались опорные пункты душманов. Вдоль хребта тянулись траншеи, укрытия, многочисленные позиции ДШК. При взгляде на карту было ясно, что стандартно провести операцию классически не получится. Вражеская система ПВО не давала шанса вертолетам открыто подлететь и высадить десант.
Я предложил командиру полка полковнику Вячеславу Сухову свой вариант боевых действий. По нему первыми на большой высоте должны были идти Ми-24 с управляемыми ракетами на борту. Этим высокоточным оружием с большой дистанции они подавляли пулеметные гнезда. Ми-8, с десантом на борту, напротив, шли на малой высоте, по ущелью. Затем они поднимались снизу вверх вдоль склона. В таком случае пулеметные расчеты противника не успевали опустить стволы ДШК вниз и вести прицельный огонь по нашим машинам. Мы же, в свою очередь, могли внезапно выбросить десантников прямо на позиции противника. На том и порешили.
В день проведения операции, первым к Сари-Джую пошел экипаж Виктора Захарова. Мой экипаж был вторым. Для душманов наш маневр оказался полной неожиданностью. Можно сказать, мы действовали нагло! Они даже не стали стрелять — я увидел, как при появлении моей машины, душманы бросились разбегаться по траншеям. Десантники, выпрыгнув из вертолета, бросились им вдогонку.
Казалось, успех был полным, но тут в эфире послышался доклад с борта капитана Владимира Жирнова:
— Я горю! Падаю!
В его Ми-24 попала очередь из ДШК, повредила редуктор. Я увидел, как машина Жирнова задымила и начала снижаться.
Я ему в ответ:
— Володя ищи ровную площадку.
А где там найдешь, эту ровную площадку — кругом горы. Смотрю, над склонами распустился парашют — это выпрыгнул оператор сбитого вертолета Виталий Ляшко. Моим ведомым был капитан А.Райков. Я дал ему команду:
— Прикрывай меня и следи за Ляшко.
Между тем, подбитый вертолет плюхнулся на землю и перевернулся, было видно, как от него отлетели лопасти. Смотрю — из кабины выскочил один член экипажа, следом — второй, третий. Значит, все живы! Басмачи быстро поняли, в чем дело, и кинулись к месту падения. Нужно было спешить.
Я нырнул вниз метров на тридцать и завис над местом падения. Но из-за сильного уклона экипаж Жирнова никак не мог запрыгнуть в мой вертолет, а я никак не мог опуститься ниже — мог зацепить лопастями за склон. Даю команду технарю и бортмеханику:
— Берите стремянку, тяните их за руки!
Те установили в дверной проем лестницу, бортмеханик держал борттехника Андрея Пашкова, а тот свесился вниз и принялся руками «вылавливать» экипаж Жирнова с земли. Таким образом, подняли двоих сбитых.
Басмачи все это время стреляли по нашей машине. Ильгиз Шарипов откинул блистер и принялся стрелять в ответ. Он бывший десантник — стрелял хорошо. Всю кабину гильзами засыпал. Между тем, с третьим эвакуируемым загвоздка вышла — он коротышка, достать до него не получается, как он не подпрыгивал. Еле-еле до него дотянулись. Втянули его на борт.
Ляшко, который выпрыгнул с парашютом, отнесло на восемьсот метров от места падения. Он приземлился в каком-то распадке. К Виталию почти сразу же подлетел вертолет Райкова и забрал его на борт.
Я связался с Райковым:
— Подобрал Ляшко?
— Подобрал.
— Поехали домой.
Между тем бандиты уже подходили к вертолету. А на нем полно оружия и боеприпасов. Что с вертолетом делать? Задал этот вопрос на КП, там молчат. Говорю Райкову:
— Давай его раздолбаем.
Ударили по сбитой машине НУРСАМи и пошли домой. Эвакуированному экипажу приказал лежать на полу и не шевелиться. Мало ли — может, у кого позвоночник поврежден. В горячке боя сразу-то не поймешь. Дали воды попить. На аэродроме их приняли доктора, положили на носилки и сразу в госпиталь.
Запоминающимся, лично для меня, эпизодом афганской войны стала операция «Анджир» по ликвидации банды инженера Наби, проводившаяся в мае-июне 1984 года у кишлака Сари-Джуй, в районе Рустака. 31 мая с группой саперов вылетел из места базирования третьей мангруппы. Операция уже была в разгаре. На подлете к месту высадки, я увидел поднимавшийся от земли черный дым. Спросил у летчиков — что это? Оказалось, «борт» сбили. Однако экипаж удалось эвакуировать другим «бортом». Меня восхитило мужество и профессионализм пилотов сумевших войти в узкое ущелье и эвакуировать боевых товарищей. Не представляю, как им удалось не задеть стены лопастями!
В ущелье была мощная система ПВО — капониры с ДШК. Одними из перовых высаживались десантники из Керкинской ДШМГ, под командованием Юрия Михайловича Лапушко. Надо же такому случиться, их выбросили прямо на позиции ДШК. Десантники пошли в рукопашную и перебили душманов.
Десантирование проводилось с приличной высоты — около пяти метров! Ниже не позволял опуститься рельеф местности. Когда пришел черед прыгать моим саперам, встал вопрос, как им прыгать — у каждого детонаторы и взрывчатка. Но как-то обошлось. Когда высадились, встала новая задача — как обозначить место расположение группы. Я дал команду выложить камнями надпись: «Саперы». Так и сделали.
Закрепились на местности, оборудовали позиции, обложили их камнями, мешками. Рядом разместились минометчики. Затем начали осматриваться. Оказалось, что прямо рядом с нашим расположением находилась довольно мощная база духов. Самих их не было, они, не ожидая столь стремительной высадки десанта пограничников, убежали, побросав оружие. Чего мы там только не нашли! Зарядные станции, крупнокалиберные пулеметы, зенитные установки, огромное множество боеприпасов в укупорке. Словом, ценные трофеи. Все найденное оружие и боеприпасы сгрудили в одну кучу, обложили аммонитом и подорвали.
После того, как база была очищена от противника, нашей группе была поставлена задача заминировать ее территорию, сделать непригодной для использования. Пока находились на этой базе, мои бойцы нахватали блох, потом еле их вывели. Настал момент покинуть базу. Вертолетчики старались одновременно вывести как можно больше бойцов. В результате в каждую машину набивалось до двадцати человек. Жара внутри вертолетов была страшная, июнь месяц, дышать было нечем. Тут выяснилось, что в условиях высокогорья, тяжелогруженые «борты» не могут взлететь.
Хорошо кто-то из находчивых пилотов дал команду «Делай, как я!» и показал, как нужно действовать. Разогнал вертолет, так что тот запрыгал как козлик, подвел его к краю пропасти и направил машину вниз. Вертолет какое-то время падал, затем набирал скорость и переходил в горизонтальный полет. Мне также довелось прокатиться на таких «американских горках». Ощущение такое, словно все твои внутренности улетают к потолку и дальше — к редуктору. Не самое приятное ощущение! Думаю, на минах не подорвался, так теперь летчики угробят. Но обошлось.
Между тем операция «Анджир» продолжалась, пошел второй этап. После Сари-Джуя мы переместились в Хазарабад. Высадились с керкинцами со стороны границы и стали рассекать участок блокирующими подразделениями. Там же действовала группа от Московского погранотряда. В районе была болотистая местность, густо поросшая зеленкой — камышами, кустами и т. д. В этой зеленке скрывалась довольно большая банда — около 150 человек. Не случайно эту местность называли «гуляй-поле».
Начало этого этапа операции было не совсем удачным, был подорван один БТР. Водителю отсекло руку. Однако в дальнейшем банду удалось обложить. Здесь в полной мере пригодилось наше саперное подразделение. Мы ставили противопехотные мины ОЗМ, а также направленного действия — МОН-50, которые выкашивали в камышах целые просеки. Душманы, пытавшиеся прорваться по ночам, напарывались на них и несли потери. Части бандитов все же удалось выйти из окружения, но сила банды была основательно подорвана.
Запомнилось, что во время боев между пограничниками и душманами, местные дехкане, работавшие в поле, продолжали оставаться на своих рисовых чеках. Лишь на время приостанавливали работу, с интересом наблюдая за происходящим. Они прекрасно знали, что шурави по мирному населению стрелять не станут.
В связи с этим вспоминается другой эпизод. В наши обязанности входило сопровождение колонн, действуя в составе боевого разведывательного дозора (БРД). При этом саперы находились не просто впереди всех, а отрывались от БРД метров на триста-четыреста. Фактически от нас зависела скорость движения колонны.
Как-то моя инженерная группа сопровождала очередную такую колонну на участке между Кундузом, Хайнабадом и Тулуканом. Его еще называли «бермудским треугольником».
Своих подчиненных я разделил на две группы и поставил задачу:
— В случае подрыва первой группы, скорость движения колонны не снижается. В дело вступает вторая группа.
Когда мы шли по тому маршруту, вдоль дороги насчитали штук пятнадцать подорванных армейских машин, сожженных, дымящихся топливных «наливников». Это красноречиво говорило о том, что для саперов здесь работа найдется.
В какой-то момент колонна остановилась на окраине Кундуза. Во время остановки кто-то застучал по борту моего БТР. Выглянув из люка, я увидел толпу местных жителей с аксакалом во главе. Они подвели к бронетранспортеру молодого парня с осколочной рваной раной на ноге. Я взял медикаменты: марганцовку, синтомициновую эмульсию и бинты. Развел в каске марганцовку, промыл рану, пальцами выковырял из нее все посторонние частицы и осколки, обработал эмульсией, перевязал.
Через несколько минут снова стук по броне. Выглядываю. У БТРа стоит бача — мальчишка, с корзиной полной продуктов. Виноград, лепешки. Я отрицательно киваю — не нужно. Но тут подходит аксакал, мол, настаиваю. Пришлось взять. В ответ протягиваю сигареты, сахар, сгущенку, буханку нашего, русского хлеба. Так вот и строили дипломатию с местным населением. Война — войной, а человеческие отношения никто не отменял.
Вечером, 8 марта 1987 года, после завершения активной фазы Шахри-Бузурской операции, я вернулся в управление Московского пограноряда. Вместе с другими операторами: Астаниным, Мироновым, Кожемякиным и Корякиным, готовил к проводке колонны с боеприпасами и другими грузами в Тутинский гарнизон, где дислоцировалась 4-я мангруппа.
Внезапно от руководителя операции, полковника Горовенка мы узнали информацию — душманы обстреляли ракетными снарядами советский город Пяндж. Стреляли с сопредельной территории, из района афганского кишлака Ишкили. Серьезного ущерба обстрел не вызвал, но многие были взбудоражены. Прежде подобного не случалось — это было настоящее ЧП!
Примечательно, что, несмотря на праздничный день, личный состав Пянджского погранотряда не растерялся, быстро заняв боевые позиции. Более того, минометный взвод под командованием офицера О. Дробышева очень быстро ударил в ответ, накрыв предполагаемые позиции душманов.
Командный пункт нашей оперативной группы был срочно переброшен с участка Московского пограничного отряда в район Пянджа. Когда мы приехали в Пяндж, то были удивлены отсутствием на улицах людей и непривычной темнотой на улицах — все освещение было выключено. Поднявшись на второй этаж управления отряда, я увидел склонившихся над картой начальника отряда И. Харьковчука, начальника отряда В. Степанова, начальника разведки А. Суворова, начальника политотдела В. Петрова, начальника ДШМГ Б. Маркина. При свечах, они уже начали планировать ответные действия.
Прибыв на место, мы, операторы, также начали готовить операцию по ликвидации банды, обстрелявшей город, которая получила название «Возмездие». Примечательно, что начальник Пограничных войск СССР генерал армии Вадим Матросов лично контролировал ее проведение.
Из разведданных выяснилось, что огонь по советской территории вела одна из банд Имам-Сахибской зоны — которую возглавлял полевой командир Латиф. Она, незадолго до обстрела, пришла из Пакистана, где, по-видимому, получила инструкции и соответствующее вооружение.
В короткие сроки район нахождения банды Латифа был блокирован силами ДШМГ. Бандиты пытались прорваться в район Кундуза, но все пути уже были отрезаны пограничниками. В ходе ожесточенных схваток, все бандиты были перебиты.
К сожалению, в ходе боев погибло восемь наших военнослужащих. Среди них я, к своему огромному сожалению, встретил фамилию старшего лейтенанта Николая Густенко. Я запомнил его во время прохождения службы в Кара-Колинском пограничном отряде, где Николай исполнял обязанности начальника заставы. Помню, как во время проверки, мы обсуждали с ним заставские дела — что сделано, что предстоит сделать. Мне понравился этот исполнительный офицер, подумалось тогда, что его ждет хорошая карьера.
Перед отъездом с заставы, Густенко обратился ко мне с вопросом:
— Как я могу попасть в Афганистан. Выполнить там интернациональный долг?
Вопрос меня не удивил. В Афганистан рвались все пограничники — и офицеры и рядовые. Но я попытался разубедить Николая, мол, он нужен здесь — именно на этом участке границы. На том и расстались…
Как выяснилось, Николай дрался и погиб геройски. Именно на его группу из 12 бойцов пришелся основной удар вырывавшейся из окружения банды, численность которой была вдвое больше. Бандиты не прошли, но Николай погиб в бою. Посмертно Николай Густенко был награжден орденом Красной Звезды.
К середине восьмидесятых большая часть зоны ответственности пограничников в Афганистане была под плотным контролем. Но душманам все же удавалось напоминать о себе разного рода террористическими актами и неожиданными нападениями. Весной 1987 года душманы обстреляли реактивными снарядами советскую территорию в районе поселка Пяндж. Всего было выпущено два или три снаряда. К счастью, обошлось без потерь. В ответ была проведена операция «Возмездие». Ход ее проведения лично контролировал Председатель КГБ Чебриков. Непосредственно операцией руководил Седых.
Как выяснилось, Пяндж обстреляла пришлая банда. Для ее ликвидации на базе Московского и Пянджского пограничных отрядов оперативно была создана группировка сил и средств. На возможных маршрутах отхода банды вертолетами были высажены десанты. Часть бандитов была уничтожена, лишь некоторым удалось уйти.
Снаряды, которыми душманы обстреляли Пяндж, сами они назвали «Зик-уяк» (в переводе на русский — «Зик-1»). Мы долгое время охотились за пусковыми установками, предполагая, что снаряды запускаются из каких-то систем залпового огня. Но оказалось, что никаких установок нет. Бандиты запускали ракеты с простейших направляющих, что называется — «на глазок».
За все годы войны, пограничникам удалось захватить лишь одну реальную пусковую установку китайского производства. Ее захватила, в районе Балумургаба — Калай-Нау, мотомангруппа, которой командовал Николай Резниченко.
База «Дарбанд» находилась в провинции Фариаб. В ней базировались душманы из «Исламского общества Афганистана». Здесь складировалось огромное количество стрелкового и тяжелого вооружения, реактивных снарядов и мин. Все это широко использовалось для нападения на советские и афганские гарнизоны, нападений на колонны и минирования дорог. С целью ликвидации базы, 8 декабря 1987 года была проведена войсковая операция.
Она началась около 07.00, когда по базе был нанесен огневой удар установками РСЗО БМ-21 «Град». Затем, на позиции душманов с вертолетов, была высажена Керкинская десантно-штурмовая маневренная группа. Десантникам удалось обеспечить подход основных сил: афганского батальона МГБ и ММГ «Меймене», а также подразделений 511-го полка афганской армии. В результате напряженного боя база была полностью разгромлена.
В результате операции были захвачены сотни реактивных снарядов, противотанковые мины, мины к минометам, выстрелы к РПГ (ручным противотанковым гранатометам), десятки пулеметов, боеприпасы к ним, средства радиосвязи. Кроме того, удалось освободить узников тюрьмы, находившейся в кишлаке Дарбанд.
Одной из наиболее значительных операций советских пограничников, в ходе войны в Афганистане, стало взятие базы душманов Дарбанд. В свое время, Дарбанд безуспешно пытались штурмовать две афганские дивизии и одна советская. Пограничникам удалось захватить Дарбанд осенью 1987 года, с ходу и без особых потерь. Взятие Дарбанда стало частью более крупной операции, по очищению от противника «зеленки» в районах Андхоя — Меймене, которая проходила в три этапа. Изначально взятие базы не планировалось, поскольку она находилась за пределами ответственности пограничных войск. Но оказалось, что именно из Дарбанда координировались все действия противника в приграничной полосе. Поэтому это паучье гнездо следовало ликвидировать, в любом случае.
Успех операции по взятию Дарбанда был обеспечен разведчиком Керкинского отряда — Борисом Радченко. Он сумел собрать точную информацию — какие у противника огневые средства и где они располагаются. Разведданные собирались три года. Добыть эту информацию было сложно, уточнить — еще сложнее. По сути база была крупным, хорошо оборудованным в инженерном отношении узлом обороны. К базе вел один горный проход, который успешно могла оборонять небольшая группа бойцов противника. Там была создана хорошая противовоздушная оборона — в глубоких капонирах стояли пулеметы ДШК и зенитки.
Руководители операции сомневались в успешном исходе операции, но разведчики убедили их, что разведданные достоверные и что при правильном планировании, использовании фактора внезапности и успешной высадке первой волны десанта, база будет взята без помех. Доводы оказались убедительными, началась подготовка к проведению операции.
Операцией по взятию базы руководил Анатолий Нестерович Мартовицкий. Заместителем по личному составу был Виктор Кузьмич Кудрявцев. За техническую часть отвечал Михаил Спорышев. Я отвечал за подготовку десанта. В ходе операции были задействованы три десантно-штурмовые группы (ДШМГ) и авиационная группировка, состоявшая из Душанбинского и Марыйского авиаполков. Накануне десантирования, в Меймене были доставлены установки БМ-21 «Град», а также реактивные снаряды к ним. Эти снаряды были необычными — они имели повышенный радиус действия. Басмачи в Дарбанде чувствовали себя спокойно, поскольку предполагали, что наши ракеты летят на 8—12 км. Но новые снаряды летели на 21 км.
Операция началась с мощнейшего артналета в сочетании с бомбово-штурмовым ударом с вертолетов. Он вынудил оборонявшихся занять укрытия. Следует заметить, что огонь отличался высокой эффективностью, поскольку велся прицельно, по разведанным целям. В укрепрайоне противника рвались бомбы и ракеты, когда над ним появились вертолеты с десантом. Десантники прыгали прямо на позиции душманов, на господствующие высоты. В ходе короткой, но ожесточенной схватки десантники открыли дорогу к базе.
В целом десант был высажен успешно. Был потерян лишь один вертолет, который при высадке десанта завалился на бок. В нем, как раз, находился Борис Радченко, он, при этом, вывихнул ногу. Кроме того один из десантников получил ранение. Во время схватки басмачи бросили в него гранату. Парень не растерялся и бросил ее назад. К сожалению, граната рванула в воздухе, и десантника посекло осколками.
На базе были обнаружены огромные склады оружия и взрывчатки. В том числе там было множество реактивных снарядов (РСов) — предположительно, для обстрела советской территории. Было захвачено и большое число крупнокалиберного стрелкового оружия. Одних ДШК захватили не менее пятнадцати единиц.
К полудню Мартовицкий связался с Москвой и доложил генералу армии В. А. Матросову об успешном проведении первого этапа операции. Матросов поинтересовался — каковы результаты. Мы ответили — точных результатов пока не имеем, но трофеи вывозим с базы грузовиками. Немного помолчав, генерал армии произнес:
— Блестящий результат! И это, прежде всего, заслуга разведки.
По результатам операции разведчик Борис Радченко, обеспечивший точные данные, был представлен к званию Героя Советского Союза. К сожалению, его кандидатуру «срезали» военные бюрократы. Ограничились орденом Красного знамени.
Для меня взятие Дарбанда стала последней операцией в Афганистане. Вскоре после того, в начале 1988 года, меня перевели к новому месту службы — в Тбилиси.
За восемь лет, отданных афганской войне, я принял участие в тридцати трех проведенных операциях. Школа афганской войны многим моим сослуживцам дала огромный опыт. В дальнейшем многие из них, в том числе: Николай Резниченко, Виталий Седых и многие другие, достигли больших карьерных высот. А опыт, полученный в Афганистане, не раз пригождался уже российским пограничникам, в ходе многочисленных конфликтов последующих лет.
В 1983 году по указанию из Пакистана для обеспечения боевых действий бандгрупп в провинции Фарьяб в кишлаке Дарбанд была создана перевалочная база Исламского общества Афганистана. Переправляемые через нее стрелковое оружие, минометы, реактивные снаряды, мины применялись для обстрела наших гарнизонов, воинских подразделений и органов управления ДРА, нападений на колонны и минирования дорог. Увеличение в 1987 году количества прибывающих на базу караванов с оружием и распределение его по бандгруппам провинции, дислоцирующимся в районах близ нашей границы, создавало угрозу и для советской территории.
С целью ликвидации базы «Дарбанд» была спланирована и проведена операция. В ней участвовал и оперативный батальон МГБ ДРА. От руководителя операции полковника Анатолия Мартовицкого я получил приказ десантироваться в составе этого афганского подразделения. Со мной на задание вылетели офицер-пограничник Михаил Смирнов и переводчик Н.
Наш вертолет взял курс на Дарбанд, где уже вели бой пограничники Керкинской и Термезской мангрупп. При заходе на посадку в районе мятежного кишлака «вертушка», неожиданно задрав нос, стала падать вниз. Последнее, что запомнилось, — стремительно приближающаяся земля…
Очнувшись, я нашел автомат и кое-как выбрался из десантного отсека упавшей машины. Тут же подбежали два десантника и оттащили меня к другому вертолету. Потом выяснилось, что командир экипажа капитан Гарманов успел до касания аварийного Ми-8 с землей отключить его двигатели и обесточить вертолет. Благодаря этому машина и не сгорела вместе с людьми, замерев на краю пропасти. Позже за четкие действия в сложной обстановке Гарманов был награжден орденом Красной Звезды, а другие вертолетчики этого экипажа — боевыми медалями.
Та авария не отразилась на общем ходе операции по ликвидации перевалочной базы душманов. Она завершилась успешно.
1987 год запомнился очень непростой операцией по ликвидации горной душманской базы «Дарбанд». Она проводилась в районе Меймене 8 декабря 1987 года. Операция началась традиционно — с огневого удара по выявленным целям и высадки десанта на предварительно намеченные точки. Однако, когда вертолеты попытались высадить десант, выяснилось, что практически все площадки для высадки расположены ниже огневых точек противника. Душманы были подавлены нашим огнем, но если бы они успели прийти в себя, машинам и десанту досталось бы сполна. Чтобы спасти ситуацию, прямо в воздухе старший авиагруппы принял решение — высаживать десантников непосредственно на вражеские позиции! На прикрытии было несколько Ми-24, которые не дали противнику поднять голову. Экипаж предупредил находившихся на борту десантников, что будем их высаживать на голову противника. Те восприняли это с пониманием.
В ходе операции за несколько часов база перестала существовать. Десантникам удалось захватить большое количество трофеев и пленных. За операцию «Дарбанд» многие военнослужащие были награждены правительственными наградами, а капитану Н. Н. Лукашову было присвоено звание Героя Советского Союза.
Дарбандская операция мне запомнилась особо. Она проводилась, начиная с сентября 1987 года, в районе Меймене (зона ответственности Керкинского отряда). Операцией руководил начальник Оперативной группы КСАПО полковник Анатолий
Мартовицкий (за ее успешное проведение он стал кавалером ордена Ленина). Хочется отметить, что Анатолий Нестерович был тем офицером, которого подчиненные уважали за прекрасные человеческие качества, умение оставаться спокойным в любой ситуации, способность принимать грамотные решения в безвыходных, на первый взгляд, ситуациях. При этом Мартовицкого отличала высокая требовательность по отношению к самому себе и подчиненным.
Я, во время операции, был начальником штаба. Во главе офицеров опергруппы, вертолетом я вылетел на передовой командный пункт (ПКП), находившийся в расположении мангруппы, базировавшейся на афганской стороне, у Меймене. Там находился достаточно крупный аэродром, способный принимать не только вертолеты, но и самолеты. Со мной вылетели разведчики, связисты, саперы, артиллеристы и т. д. Всего нас, операторов, было семеро. Помимо меня, в группе были: подполковники — Кулумбегов и Костюченко, майоры — Гончаров, Сметанников, Корякин и Быков.
Прибыв в Меймене, мы высадились из вертолета и отправились к расположению мангруппы. Идти было метров триста. Внезапно послышался свист реактивных снарядов — «эрэсов». Хорошо по соседству с тропой оказалась траншея. Едва мы прыгнули в нее, как поблизости раздались разрывы «эрэсов».
Добравшись до ПКП, стали вникать в обстановку. Оказалось, что поросшая лесом территория вокруг Меймене (так называемая «зеленка») полностью была в руках душманов. Из нее они и обстреливали территорию мангруппы. Советнический аппарат, ответственный за провинцию Меймене, перебрался в мангруппу, поскольку в городе было небезопасно.
Через сутки прибыли Мартовицкий и Минаков. Первым делом, нашей опергруппой было подготовлено донесение в Москву, для Матросова, в котором была подробно изложена обстановка, наличие сил и средств, а также решение. После того как Москва дала «добро», мы начали готовить операцию.
В ходе подготовки, была создана авиагруппировка. Она базировалась на аэродроме Марыйского авиаполка. Туда, дополнительно были переброшены экипажи из Душанбинского авиаполка. В операции, помимо пограничных подразделений, участвовала 18-я афганская пехотная дивизия, которая маршем прибыла из Ташкургана.
С началом операции наши и афганские силы блокировали район, чтобы противник не выскользнул из-под удара на соседние территории. На втором этапе операции, противника начали вытеснять из «зеленки» в сторону гор. Там у душманов находилась крупная горная база «Дарбанд». Выходя из-под наших ударов, противник начал накапливаться на этой базе.
Третьим этапом операции стала ликвидация базы «Дарбанд». Именно поэтому в историю операция вошла под названием Дарбандская. Прежде чем приступить к штурму базы, пограничники провели тщательную разведку. Это была заслуга Бориса Радченко, возглавлявшего в ходе той операции разведчиков.
Разведка выяснила, что база в течение нескольких лет готовилась к долговременной обороне. Все подходы к базе были тщательно заминированы. Там была создана многоярусная сеть укреплений, складов с боеприпасами, оружием и продовольствием. На базе был собственный полевой госпиталь. Кроме всего прочего, на «Дарбанде» была мощнейшая ПВО. Уже в ходе операции, в качестве трофеев, пограничники захватили более двадцати крупнокалиберных пулеметов — ДШК!
В районе Дарбанда была создана сильная артиллерийская группировка. Ее основу составили три установки залпового огня БМ-21 «Град». Их перебросили в горы при помощи тяжелых вертолетов Ми-26. Это был первый подобный случай. Артиллерию дополнял воздушный пункт управления. Перед началом операции наш «главный артиллерист» — Инал Кулумбеков, прилетел в район базы. Вместе с авианаводчиками, также находившимися на этом воздушном пункте, он мог в режиме реального времени визуально корректировать нанесение огневых ударов по противнику.
В назначенный час «Ч» по базе ударила артиллерия. Затем по ней «отработали» вертолеты. Едва затих огонь, на позиции душманов, находившиеся на господствующих высотах, посыпались десантники Пянджской и Керкинской ДШМГ. Поначалу душманы, деморализованные мощным артогнем и ударами авиации, не сопротивлялись. Лишь спустя какое-то время их огневые точки начали оживать. Против нас на Дарбанде воевал матерый противник, с большим опытом. В схватках с душманами погибло семеро десантников — война есть война.
В ходе боев за Дарбанд пограничники проявили себя с наилучшей стороны. Цель операции была достигнута полностью, база была разгромлена, несколько банд ликвидировано. Несколько из них, в том числе — начальник штаба Керкинской ДШМГ капитан Лукашов, были удостоены звания Герой Советского Союза. Меня, за участие в операции наградили орденом Красной Звезды.
Малоизвестной страницей войны в Афганистане остается участие в ней пограничников Восточного пограничного округа. Между тем, в зону ответственности Краснознаменного Восточного округа входил небольшой по территории, но крайне сложный и ответственный участок зоны ответственности пограничников в ДРА. Здесь проходило множество караванных троп, по которым душманы, действовавшие в зоне ответственности советских погранвойск, получали из Пакистана подкрепления и боеприпасы.
«Державшие» одно из наиболее сложных и ответственных направлений — на стыке границ СССР, ДРА и Пакистана, они воевали в труднейших условиях памирского высокогорья, где и выжить-то трудно, не то что воевать. Но воины округа достойно справлялись с возложенной задачей, не допуская проникновения через границы караванов с оружием и пополнения.
Местность отличалась заоблачными высотами и глубокими ущельями, с минимумом площадок, на которых можно было посадить вертолет и постоянно менявшимися погодными условиями. Действовать авиации в подобных условиях было крайне сложно. Почти не было и дорог, пригодных для прохождения авто и бронетехники. Поэтому большую часть задач пограничникам КВПО приходилось выполнять «на своих двоих». Несмотря на все трудности, пограничники Восточного пограничного округа эффективно выполняли задачи по обеспечению защиты советских рубежей на самых высокогорных участках.
На афганскую войну я попал достаточно буднично. В июне 1983 года был переведен в Пржевальский пограничный отряд. Как сейчас помню, прибыл в Пржевальск 22 июня — в день рождения моей мамы. А 2 сентября поступил приказ сформировать команду из числа военнослужащих отряда для отправки в ДРА, в подчинение оперативной группы, находившейся в Гульхане.
При формировании в состав нашей заставы попали не самые дисциплинированные бойцы. Многие прибыли из других подразделений, а как известно, никакой командир не отдаст своих лучших подчиненных. В результате к нам прислали самых больших любителей гауптвахты. Поэтому главным напутствием нашего начальника отряда Ивана Петровича Коленчука нам — офицерам убывающей в командировку заставы было: по прибытии обязательно провести боевое сколачивание личного состава. Как это ни странно, в Афганистане, в сложных условиях боевой обстановки бывшие нарушители воинской дисциплины проявили себя с положительной стороны.
Боевая обстановка оказывала дисциплинирующее влияние, сплачивая коллектив, однако отдельных нарушителей дисциплины приходилось «приводить в чувство». Для этого на заставу прислали двух сержантов — коммунистов. Одним своим внешним видом эти здоровяки убеждали бывших отпетых нарушителей дисциплины соблюдать Устав и вести себя как положено пограничнику. Уже в Афганистане эти два сержанта оказывали, нам офицерам, неоценимую помощь в деле воспитания личного состава. Кроме того, всех подчиненных предупредили — за любое серьезное нарушение воинской дисциплины нарушитель будет отправлен в Союз, с лишением всех льгот. Это было одной из самых действенных мер — нарушений дисциплины на нашей заставе было совсем мало.
Как сейчас помню одного из пограничников — рядового Александра Черникова. Он был худощавым, на вид щуплым — килограмм пятьдесят веса, но выносливым. До командировки за различные нарушения дисциплины у него «на счету» было почти сорок суток гауптвахты! Однако в Афганистане он был одним из лучших бойцов подразделения. Будучи в составе расчета группового оружия, при своей комплекции, умудрялся таскать на себе килограмм 16 груза, в том числе — ствол от АГС -17 (автоматического гранатомета) и при этом обеспечил выполнение всех поставленных расчету задач. За умелое выполнение боевых задач Черников был удостоен медали за «Отличие в охране Государственной границы». Правда, награда нашла героя лишь через полгода после того, как он был демобилизован.
В октябре 1983 г. личный состав подразделения прибыл в Афганистан. Наша застава была придана 2-й ММГ Мургабского отряда, которой командовал опытный офицер майор Виктор Серенкин и дислоцировалась в оперативной группе «Гульхана». В «обстановку» нас вводили постепенно — офицеры имели возможность провести рекогносцировку, изучить местность и районы минирования, провести занятия по действиям в засаде и боевое сколачивание личного состава. Наиболее сложные элементы боевой подготовки: соблюдение боевого порядка при движении в горах в составе подразделения с полной боевой выкладкой; ведение наблюдения за местностью во время движения; работа расчетов группового оружия и боевых групп при внезапном нападении или обнаружении противника; развертывание и занятие оборонительных позиций на естественных складках местности отрабатывались постоянно в ходе движения к местам засад и непосредственно в ходе реальных действий по обстановке.
Фактором, который во многом сыграл положительную роль в успешных действиях подразделения являлось то, что начальник заставы Сергей Дурягин был не новичком на афганской земле. Он, в составе Сборного боевого отряда до этой командировки уже проходил «обкатку» в Афганистане, имел боевой опыт и во многом помог личному составу и мне освоиться в боевой обстановке.
Застава была активно задействована руководством оперативной группы в засадных действиях на направлениях возможного движения караванов. В соответствии с планами командования на вертолетах, либо на БМП, а затем в пешем порядке мы выдвигались в тот или иной район афгано-пакистанского участка границы в зоне ответственности ОВГ. Занимали позицию и, находясь в засаде неделю, а иногда и больше, вели разведку вероятных направлений движения душманов и наблюдение за местностью. Задачей заставы было обнаружить караван, вступить с ним в огневой контакт, сковать противника до прибытия резервов опергруппы и бортов с десантниками. Примечательно, что мы выходили на задание без знаков различия, без погон. Офицеры, сержанты и рядовые в одинаковых ХБ.
В ноябре 1983 года шла операция по ликвидации крупного каравана душманов, с оружием и боеприпасами, который должен был идти из Пакистана в Афганистан в зоне ответственности Восточного пограничного округа. Для участия в операции привлекались резервы округа, в том числе и наша застава от Пржевальского отряда.
Нас, периодически, высаживали в том или ином районе. Мы выставляли засаду и ждали караван. Через неделю застава возвращалась в пункт постоянной дислокации, мылась в бане, в течение трех дней несла службу по охране оперативной группы и приводила себя в порядок. Затем ее выбрасывали в новый район.
Было известно, что караван идет из Пакистана с оружием и боеприпасами. Данные о попытке прорыва были получены заблаговременно — разведка предупредила, что караван будет большой — около 700 человек. Из них охранников — 400, остальные — «ишаки». Нас же было 50 человек — штатная застава.
Ожидание длилось довольно долго. Наконец, караван двинулся через границу вглубь Афганистана. Нас высадили на возможном пути его движения. Кроме нашей заставы район блокировало еще несколько подразделений. Так получилось, что караван вышел на засаду ДШМГ, стоявшей по-соседству.
Случилось это на правом фланге зоны ответственности Опергруппы в районе «Байдар-поста». Караван с оружием напоролся на засаду десантно-штурмовой группы. Он был довольно большим — множество вьючных лошадей и ишаков, численностью сопоставимой с батальоном, Пограничников было менее пятидесяти человек. Тем не менее, застава «ДэШаГ» вступила в бой.
Началось интенсивное и очень жестокое боестолкновение, в ходе которого противники сблизились на расстояние броска гранаты, а в отдельных случаях дело доходило до рукопашной схватки. Десантникам удалось отбить натиск. Отступив, охранники каравана блокировали позицию заставы ДШГ, а караван двинулся дальше — в обход пограничников.
На пути вероятного движения каравана командованием опергруппы с вертолетов и на БМП было выставлено еще несколько подразделений. Одно из них 1 застава 2-й ММГ Мургабского отряда к исходу дня заняла господствующую высоту. Опустилась ночь, а с рассветом пулеметчик заставы увидел у подножия высоты большое стойбище. Оказалось, караван подошел к той самой высоте, где занимали позицию пограничники и, выбившись из сил, остался там ночевать. Душманы были как на ладони, и пограничникам заставы ничего не оставалось делать, как открыть огонь на поражение. Вскоре подключились «борты», подошли резервы. В ходе затяжного боя караван был разгромлен без потерь с нашей стороны. Большое количество душманов сдалось в плен.
Начальник разведки опергруппы поставил нашей заставе задачу — найти на поле боя все возможные документы. Там мы обнаружили погибших душманов. Запомнилось, что у каждого члена этой банды был отличительный знак — на одном из пальцев руки перстень из лазурита. Мы собрали все эти трофеи и, вместе с найденными документами, передали в разведотдел группировки. Отрадно было отметить, что никто из подчиненных не попытался присвоить себе какой-нибудь «бакшиш». Вчерашние нарушители воинской дисциплины, в Афганистане, показали себя надежными, ответственными бойцами. Единственным подарком, доставшимся нашей заставе, стал трофейный пакистанский чай, который нам выдавали с продовольственного склада перед каждой засадой. Одной щепотки этого ароматного напитка хватало на заварку целого ведра чая.
Некоторые участки местности, где действовала застава, напоминали лунный пейзаж. Ни деревьев, ни травы. Только голые скалы и камни. Дерево у местных жителей было «на вес золота». В засадах в любое время года жилищем и солдат, и офицеров была двухместная палатка «памирка» и армейский спальник. Там, где позволяли местные условия, использовали летники и кочевки пастухов. Несмотря на суровый быт и неприветливый пейзаж, солдаты быстро адаптировались. Они научились из тушенки готовить пельмени, а из толченых сухарей и «сгущенки» — делать торты. В засадах питались сухим пайком: консервированной кашей, тушенкой да чаем и, лишь на «точке» питание было несколько получше. В результате в 1985 году мой желудок не выдержал, пришлось лечь на полтора месяца в госпиталь. После возвращения я снова был командирован в ДРА.
В Афганистане я находился начиная с 1983 по 1989 год, однако не постоянно, а с перерывами (всего 13 командировок, общей продолжительностью в 1,5 года). Примечательно, что в отличие от армейцев, и офицеров КСАПО, офицеры-пограничники Восточного пограничного округа находились в Афганистане в краткосрочных командировках. Через каждые полтора-два месяца нам была положена «побывка». За два месяца накапливалось восемь выходных — вот они-то и считались краткосрочным отпуском к семье. Но, следовало учитывать, что за эти восемь дней нужно было каким-то образом успеть доехать из Афганистана до своей части и вернуться назад. Причем, все это своим ходом, на попутках через перевалы, по горным серпантинам, которые, кому как, а на мое счастье, именно в этот момент оказывались открытыми.
Были случаи, когда на дорогу уходило по три дня в одну сторону. Офицеру в таком случае оставалось только переступить порог дома, поцеловать жену, и тут же собираться в обратную дорогу. Однако даже такой режим командировок для семейной жизни был все же более предпочтительным, по сравнению с двухлетним непрерывным пребыванием на той стороне, как это было заведено в КСАПО. Из-за таких командировок иногда разрушались семьи. Далеко не все жены выдерживали жизнь в постоянной тревоге за главу семьи, самостоятельное воспитание детей в отсутствие мужского плеча. Особенно тяжело в этом смысле доставалось ДШГ и минометчикам. Офицеров этой военно-учетной специальности в Пограничных войсках было явно не густо. Поэтому многие из них провели в командировках не по два года, а в три раза больше. Когда ехали на побывку, офицеры шли на все, лишь бы сократить путь до дома. Я как-то установил личный рекорд — доехал за сутки! Мне «в нагрузку» для доставки в Союз дали двоих демобилизованных солдат, и мы с утра двинулись из Гульханы до Лянгара — «бортом», из Лянгара, на попутной машине — до Мургаба. На Мургаб мы прибыли уже к вечеру, около 20.00.
Последний отрезок — из Мургаба в Ош мне запомнился особо. Ехать предстояло на машине Ошской военной автоколонны. Командиры там были военные, а водители — гражданские. Договорившись с водителем автобазы о доставке в Ошский аэропорт, я увидел, как он прикручивает тормозной шланг проволокой. Ехать предстояло через горные серпантины, пролегавшие на высотах около пяти тысяч метров. Названия на маршруте Ишкашим — Мургаб — Ош говорили сами за себя: перевалы «Прощай молодость», «Ак-Байтал» — в переводе с киргизского «Белая лошадь» (4655 м), «Кызыл-Арт — Ворота Памира» (4280 м), «Талдык — или как его называли водители Ошского автобатальона «Тещин язык» — на нем тридцать три поворота (высота 3680 м, перепад высот от подножия до верхней точки 800 метров). С одной стороны дороги скалы, с другой — глубокие пропасти, на всем маршруте движения — таблички с именами погибших. Словом, без тормозов никуда, а тут — такое! Дальше — больше. Водитель достал бутылку водки и предложил мне выпить, я конечно отказался. Тогда он выпил пару пиал, и предложил ехать. Я обомлел, конечно, но ехать-то нужно! Другой транспорт может подвернуться лишь через несколько дней. Водитель меня успокоил:
— Ты не волнуйся, это чтобы не заснуть за рулем, мы тут всегда так ездим…
К 04.00 мы перевалили через горы и, преодолев «Тещин язык» начали спускаться с перевала в долину перед «Гульчей». Тут-то у ЗиЛа отказали тормоза. Ручной тормоз я держал двумя руками, упершись ногами в переднюю панель. Однако машина все равно продолжала движение. Мы вылетели с дороги, и перелетели через канаву на пашню. К счастью, все обошлось. Откажи тормоза на полчаса раньше…
Однако гонка со временем продолжалась. Оставался последний участок от Оша до Пржевальска. Его предстояло преодолеть на самолете. Приехав в аэропорт, я увидел непробиваемую толпу народа у билетных касс. Подхожу и громко заявляю:
— Так! Дайте-ка мне пройти! Я из командировки — у меня льготы!
Как ни странно, никто не удивился. Хоть в те времена официально о войне в Афганистане не рассказывалось, в Киргизии все прекрасно знали, что там происходит. Да и мой внешний вид — полевая форма, горные ботинки с триконями, зашнурованные проводом от полевого телефона, не оставляли сомнений — откуда я прибыл. Словом, очередь молча расступилась, я купил билеты и около 10 утра уже был в Пржевальске.
Таким образом, я доехал до места назначения за сутки вместо обычных трех. К сожалению, эта гонка дала о себе знать — неожиданно заболело сердце. Я отправился в санчать. Там меня принял наш отрядной врач — Яков Ставертий. Осмотрев меня, он спросил:
— Ты за сколько суток доехал до Пржевальска?
— За сутки.
— Вот тебе и результат! Ты же знаешь, какие перепады высот на маршруте? В Пржевальске 1800 метров, на Мургабе — 3600, перевалы свыше пяти тысяч, а ты преодолел эти высоты без положенной 10-дневной акклиматизации! Поэтому сердце и болит. Ну, ничего, поболит и пройдет.
Действительно, к концу побывки боли прошли.
Одной из самых серьезных трагедий для пограничников КВПО в ходе афганской войны стала гибель в ноябре 1985 года почти половины личного состава Панфиловской пограничной заставы под командованием капитана Владимира Рослова, которые попали в засаду. Трагедии способствовал ряд обстоятельств.
Боевые действия на границе Пакистана сводились к предотвращению поставок оружия, снаряжения и боеприпасов противнику на территорию Афганистана. Бывало так, что после того, как мы блокировали район, у душманов не оставалось боеприпасов даже на то, чтобы воевать с конкурирующими группировками. В Вардуджской щели примерно на половине пути от Гульханы до Бахарака находился опорный пункт, в котором базировался противник. Оттуда душманы периодически предпринимали вылазки против пограничников и подразделений царандоя (афганской милиции). Наша застава тогда находилась в боевом охранении на высотке, имевшей наименование «25-й». Это был передовой пост прикрывавший объект «Тергерен», где находились наши подразделения. От нас до басмачей было около трех километров.
Оперативная группа подготовила операцию по взятию бандитского логова, которое находилось в кишлаке Чакоран в глубине ущелья. Этим маршрутом по щели в самом начале афганской эпопеи уже проходил Ошский армейский полк. Полк задачу выполнил, но понес крупные потери.
Моей заставе была поставлена задача — выдвинуться к тому месту, где находился пост противника (у перевернутого БМП) и обеспечить проход бронегруппы по дороге в сторону Чакорана. В подготовке своего личного состава я был вполне уверен. На тот момент мои подчиненные были обучены и натренированы так, что могли открыть прицельный огонь на подавление из всех видов штатного, в том числе группового оружия через несколько секунд после подачи команды «к бою!». В случае если бы противник попытался напасть на нас, его ожидал в ответ шквал сосредоточенного огня из АГС, пулеметов ПК, автоматов и снайперских винтовок. При этом все действовали настолько слаженно, что мне как командиру было приятно управлять подразделением. Пригодилось все то, чему меня обучили в училище.
Накануне начала операции ее внезапно отменили. Чуть позже выяснилась причина. Оказалось, в районе кишлака Ярим подразделение пограничников, которым командовал мой бывший сослуживец по Панфиловскому погранотряду капитан Володя Рослов попало в засаду.
Его застава базировалась в Зардевской щели, неподалеку от кишлака Бахарак, где располагался армейский батальон. Накануне операции ей была поставлена задача, схожая с нашей — перейти реку, находившуюся рядом с местом дислокации, выдвинуться на господствующую высоту, обеспечить высадку минометной батареи для «работы» по Чакорану. Накануне операции на Гульхане была развернута Оперативно-войсковая группа. Сменилось руководство. Опытнейший генерал Евгений Николаевич Неверовский до этого командовавший опергруппой был переведен к новому месту службы. Управленческое звено было заметно усилено, но, в то же, время пришло много новых офицеров, не имевших опыта боевого управления и не знавших подробно рельефа местности. Как правило, боевая задача руководством Опергруппы ставилась непосредственно командиру подразделения, с указанием на карте маршрута движения, мест преодоления водных преград, рубежей регулирования, ориентиров и возможных мест засад и минирования. Выдвижение подразделений по маршруту прикрывалось или контролировалось бортами с воздуха. Но, в условиях дефицита времени, постановка задачи на передислокацию части подразделения Рослову была произведена по радиостанции. При этом, по какой-то причине, с подразделением некоторое время отсутствовала связь. Связь была восстановлена лишь после того как наши «борты», производившие боевой вылет, зависли над заставой и Рослов дал команду на включение радиостанции в дежурный прием, объяснив отсутствие связи севшими аккумуляторами. После подтверждения и уяснения полученной задачи подразделение приступило к подготовке ее выполнения. Это заняло определенное время. Пока группа готовилась к выходу, начало садиться солнце. Пятьдесят процентов подразделения оставалось на посту, вторая половина отправилась в путь. Вместе с капитанами Рословым и Наумовым выдвинулись 25 пограничников. Ответ на вопрос: почему группа сразу не переправилась через речку и не начала подниматься на плато к указанному месту новой дислокации, на мой взгляд, кроется в понимании следующих немаловажных факторов. Дело в том, что горные речки при их кажущейся безобидности имеют свойство очень быстро меняться. Если утром, после ночного сброса натаявшей с гор воды это — спокойный горный ручей максимум по пояс глубиной, который вполне можно форсировать вброд, то к вечеру перед вами ревущий горный поток, способный сбить с ног и утопить любого, кто посмеет с ним поспорить. И поскольку группа Рослова начала выдвижение во второй половине дня, осуществить переправу без специальных средств и риска потерять людей ему не представлялось возможным. Видимо поэтому, Рослов начал движение вверх по течению реки в поисках моста или брода, в надежде, что в более широком месте ущелья речка будет более спокойной. Наверное, если бы он двинулся вниз по течению в сторону Бахарака, где находились армейцы все сложилось бы иначе. Но история не знает сослагательного наклонения. Группа Рослова двигалась вдоль реки, вверх по Зардевской щели. Личный состав был достаточно нагружен, имея трехдневный сухпай, тройной боекомплект, приборы ночного видения, спальники и т. п. А когда тяжелогруженый человек двигается в горах, его внимание от усталости рассеивается. С момента прибытия подразделения
Рослова в Афганистан прошло около месяца, но, в отличие от других, оно не ходило — ни в засады, ни рейды, постоянно находясь в указанном месте дислокации. Опыта передвижения в горах в боевом порядке у личного состава не было. Солдаты не были тренированы в движении в составе подразделения с полной боевой выкладкой, а офицеры не имели боевого опыта управления подразделением при движении в горной местности. Скорость движения группы была небольшой также из-за того, что приходилось подыскивать место брода.
Душманы — опытные психологи. По тому, как двигаются наши солдаты, они сразу же смогли определить уровень боевой подготовки подразделения. Поняв, с кем имеют дело, они периодический начали вести его обстрел, ранив офицера Наумова, после чего Рослов прекратил движение, вышел на связь и доложил обстановку в Гульхану. В Зардевской щели, выше по течению находилась еще одна наша точка и на этот момент ничего не предвещало беды. Из Гульханы последовала команда выйти на связь с этим подразделением и обозначить себя ракетой. Поняв, что группа движется не в заданном направлении, поступила команда перейти через речку, вернуться вниз по течению и занять указанное место новой дислокации. За время движения и вынужденного привала заставы в районе кишлака Ярим, душманы успели организовать засаду, заняв позиции выше пограничников на склоне горы и с другой стороны реки напротив заставы. После привала пограничники попытались переправиться через реку, но были встречены перекрестным огнем в упор из кустов с противоположной стороны реки и с левого склона горы. Для душманов они находились как на ладони. Единственным спасением были валуны, которые находились в этом месте. Личный состав подразделения был не готов к такому развитию событий. В условиях внезапного кинжального огня с двух сторон необстрелянные бойцы не смогли использовать эти естественные укрытия для защиты от разящих их выстрелов. Отчаянно отстреливаясь, они перебегали с места на место, в надежде найти убежище от огня противника, но душманы расстреливали их и с тыла, и с фронта и с фланга. Организованный ответный огонь по нападавшим вели несколько бойцов, офицеры и старшина заставы из пулемета. Радист группы успел выйти в эфир и передал сообщение: «Нас уже мало осталось в живых. Скорее «борты!». Бой был скоротечным, силы были не равными, внезапность нападения и численный перевес были на стороне противника. Впоследствии выяснилось, что в засаде на «панфиловцев» участвовали три банды общей численностью до полутора сотен человек. Ребята сражались героически, никто не сдался в плен. Когда борты, из Гульханы в сумерках прибыли в район боестолкновения, все было уже кончено, внизу была тишина. Четверо пограничников по какой-то причине находились несколько в стороне от основной группы и когда бой, был закончен, ночью смогли вернуться на базу, где с капитаном Заикой оставалась вторая половина подразделения. В условиях темного времени суток, без команды с Гульханы, боясь попасть в засаду и потерять людей замполит заставы не рискнул выдвигаться к месту боя. Услышав интенсивную стрельбу, пограничники с «точки», которая находилась в Зардевской щели выше по течению во главе с капитаном Трегубовым попытались выдвинуться к Рослову на помощь, но наткнулись на мощный пулеметный огонь из ДШК и вынуждены были вернуться назад. Засада была организована по всем правилам военной науки.
Раненых пограничников душманы безжалостно добивали выстрелами в голову и в место, откуда берутся дети. У многих погибших камнями были размозжены черепа. Как ни удивительно, но двое пограничников из группы Рослова выжили. Одного из них израненного душманы пытались добить ударом штыка в грудь, но лезвие не дошло до сердца. Второму выстрелом в упор стреляли в мошонку. Из-за того, что они не подавали признаков жизни, их посчитали мертвыми. Ночью, после того как враги ушли, они пришли в себя и, помогая друг другу, начали движение в сторону основной базы. Один из пограничников из-за тяжелых ранений двигаться совсем не мог, и товарищ спрятал его в арыке. Но другой, смог добраться до своих, и рассказал где находится раненый боец, он был спасен.
Через день, после проведения воздушной разведки, в район боестолкновения высадилась ДШМГ Восточного округа. В ходе специальной операции часть бандитов из близлежащих кишлаков, у которых нашли оружие, снаряжение, обмундирование погибших пограничников были схвачены, те кто не хотел сдаваться и пытался бежать были уничтожены. Остальные привезены на Гульхану, допрошены и переданы ХАДовцам (национальной службе безопасности Афганистана). Те с ними не церемонились, все у кого были найдены неопровержимые доказательства их участия в засаде на пограничников, по законам военного времени были расстреляны. Девятнадцать обезображенных тел пограничников были доставлены в Гульхану, а затем в Мургаб. При осмотре тел выяснилось, что капитану Наумову пуля попала прямо в сердце, а Рослов, чтобы не попасть в плен подорвал себя гранатой — офицеры отстреливались до последнего. Вечная память офицерам и солдатам до конца выполнившим свой воинский долг! И пусть простит меня тот, кто считает, что моя версия изложенного в деталях не совпадает с тем, что произошло много лет назад.
В Афганистан, на войну, я попал довольно случайно (бывает и такое). В 1984 году служил офицером, в звании капитана, Маканчинского пограничного отряда, в Восточном Казахстане. В конце года мне была поставлена задача — сопроводить в Мургабский пограничный отряд группу солдат и сержантов, откомандированных для дальнейшего прохождения службы в Афганистане. Предполагалось, что по прибытии на место, я передам бойцов по списку, и домой!
Но, когда я добрался до места назначения, выяснилось, что в отряде нет офицера, который сопроводил бы вверенных мне военнослужащих до конечной точки назначения — гарнизона Гульхана, где им предстояло служить. А это уже территория ДРА. Попрепиравшись в штабе, я понял, что деваться некуда и повез ребят через Ишкашим к новому месту службы.
Гульхана была крупнейшей базой советских пограничников в северо-восточной части Афганистана. Если взглянуть на карту, то в этом месте территория ДРА напоминала длинную вытянутую кишку, отделявшую территорию Советского Союза от Пакистана. Она находилась в зоне ответственности нашего Краснознаменного Восточного пограничного округа (КВПО), в то время как остальное афганское приграничье было под контролем Среднеазиатского пограничного округа (КСАПО). Территория вроде небольшая, но крайне сложная, с точки зрения рельефа местности. Горы — за четыре тысячи метров, глубокие ущелья, почти полное отсутствие дорог, сумасшедшие ветра, постоянно меняющаяся погода.
Неудивительно, что взять под контроль границу в этих заоблачных высотах было непросто. Пограничная группировка КВПО с трудом продвигалась вдоль ущелий, беря под контроль стратегические перевалы и ключевые пункты. Действовала она именно от Гульханы, где был оборудован аэродром, покрытый железными полосами, способный принимать за сутки несколько десятков машин. Здесь же были оборудованы склады с продовольствием, оружием, горючим и боеприпасами, а также штаб группировки.
По прибытии в Гульхану, я передал личный состав и уже собрался, было, назад — в Маканчинский отряд. Однако, не тут-то было. Ко мне обратился начальник штаба Мургабского отряда майор Владимир Проничев (будущий руководитель Пограничной службы ФСБ России). Он предложил мне остаться в Гульхане, попробовать себя в боевом деле. Мол, на счету каждый офицер, операции одна за одной, чего тебе киснуть в Маканчи?
И действительно, подымалось тогда. Любой военный человек для того и служит, чтобы попробовать себя в реальном бою, а не в размеренной жизни между столовой и плацем. Была — не была. Вот только я был в повседневной форме. Оказалось, это быстро решаемо. Очень быстро я получил маскхалат, снаряжение, оружие и боеприпасы и отправился на очередную «проческу».
Повоевав пару недель, я вернулся в Мургаб, считая, что моя командировка на этом окончена. Тут выяснилось, что я глянулся командованию отряда. Оно связалось с моим начальством и товарищи командиры уже все решили! Одним словом, вместо того, чтобы ехать в Маканчи, я вернулся обратно в ДРА — начальником заставы мотоманевренной группы (ММГ).
По прибытии к новому месту службы принялся вникать в обстановку. Ее суть заключалась в том, что пограничники поначалу контролировали Зардевское ущелье. Оно начиналось у советской границы и уходило вглубь Афганистана до Файзабада, где уже была зона ответственности армейцев из ОКСВ. От Зардевского ущелья расходился запутанный лабиринт ущелий поменьше, в которых активно действовали банды душманов. Самой крупной из них было формирование непримиримого бандглаваря Наджмутдина из Исламского общества Афганистана.
Действуя от базы в Гульхане, пограничники постепенно вытесняли противника, выставляя в ключевых точках гарнизоны мотомангрупп и посты. Сначала гарнизоны стояли в Гумбаде и Сархаде, затем к ним добавился Бандар-Пост, Рабати-Чихельтон и Гардана. Чем-то это напоминало игру в шахматы, где противники стремятся одну клетку, затем следующую. Только эти клетки находились на топографической карте.
К маю 1985 года в Гульхане, на базе оперативно-войсковых групп Мургабского пограничного отряда и Ишкашимской комендатуры Хорогского пограничного отряда, была создана оперативно-войсковая группа КВПО. В нее были включены управление, ДШМГ, две ММГ, авиагруппа из состава Бурундайского авиаполка и Уч-Аральской эскадрильи и подразделения обеспечения. В гарнизоне находилось до 900 солдат и сержантов и около 100 офицеров и прапорщиков.
В мангруппе меня определили командовать минометчиками. Поскольку боевые операции шли одна за другой, у моих подчиненных не было недостатка в боевой практике. Они стреляли быстро, слаженно и точно. Правда, когда прибыла очередная комиссия проверяющих из Москвы, моему подразделению снизили балл за неуставную изготовку к бою. Мол, стреляете точно, но не так, как положено. Однако, в боевых условиях точность все же была важнее. Мои подчиненные отлично проявили себя в боевой обстановке и уже через три месяца я был награжден самой важной наградой в жизни любого пограничника — медалью «За отличие в охране Государственной границы СССР».
В период лета-осени 1985 года боевые действия шли по нарастающей. Пограничники, совместно с частями 40-й армии и афганскими подразделениями выдавливали противника, лишая его возможности маневрировать путем выставления выносных постов. В конце ноября мое подразделение, в составе 35 человек, десантировали на высокогорную площадку, в районе кишлака Ярим. Снабжение было возможно только по воздуху.
Следующие четыре месяца мы действовали в отрыве от остальных сил. В условиях высокогорной зимы это было непросто. Из-за погодных условий вертолеты могли долететь далеко не всегда. А если «борты» и приходили, то не могли приземлиться и сбрасывали продукты, дрова и боеприпасы, в режиме зависания на небольшую площадку над глубоким ущельем. Чаще всего эта операция проходила удачно. Но порой, из-за сильного ветра и потоков от вертолета, сбрасываемый груз улетал в пропасть. Тогда приходилось переходить на умеренный паек — сухари и консервированную кильку.
Когда наше подразделение заменили на постоянный гарнизон, оказалось, что оперативно-войсковую группу в Гульхане возглавил Владимир Проничев, ставший, к тому времени, подполковником. По прибытии на основную базу нам дали два дня — отоспаться, а потом последовали новые задачи.
В апреле началась Вардуджская операция. Она проводилась в Вардуджском ущелье, совместно с частями 40-й армии и афганскими сарбозами. Впрочем, на сарбозов особой надежды не было. Они убегали с позиций, как только начиналась стрельба. В ходе операции, продлившейся до июня, удалось вытеснить душманов из Зардевского ущелья и выставить несколько новых гарнизонов, в том числе — Ярим и Изван, Умоль и Гардана. Один из них — Гардану приказали возглавить мне.
Гардана была крупным гарнизоном, вторым, по значимости, после Гульханы. Здесь мне довелось заниматься не столько боевыми вопросами, сколько административно-хозяйственными. Чтобы улучшить питание подчиненных, был создан подхоз — разбили грядки, завели свиней. В результате солдаты и офицеры питались сверх норм положенности. В гарнизоне царила жесткая дисциплина. Солдаты отдавали воинское приветствие, ходили в чистой, отглаженной форме. На проверяющих, то и дело прилетавших из Союза, это производило положительное впечатление.
Несмотря на суровую дисциплину, я своих подчиненных старался не обижать, особенно если речь шла о наградах. Нужно заметить, что кадры тех, кто был «за речкой», не особо жаловали. Получить какую-нибудь медаль было сложно. Но я старался «продавить» представления на награждение. В результате сразу четверо моих бойцов получили медали «За отличие в охране государственной границы СССР» и двое — «За боевые заслуги». На одного подчиненного написал представление на орден Красной Звезды и лично передал его начальнику войск округа, когда тот прилетел в гарнизон. Видя такое отношение, многие солдаты хотели служить именно в Гардане. Ведь, солдаты уважают тех, кто строг, но справедлив!
Уважали наш гарнизон и местные. Нам удалось договориться с муллами и старейшинами окрестных кишлаков. Мол, вы не трогаете нас, а мы — не трогаем вас. Принцип этот работал хорошо, и напряженность вокруг Гардены была невысокой. А если в каком соседнем кишлаке появлялись чужаки, то местные нам «сигнализировали».
Осенью 1986 года наш гарнизон обеспечивал проводку колонн, шедших по маршруту Гульхана — Тергиран — Изван — Умоль — Гардана. Одна из таких колонн шла 12 ноября. Для меня этот день стал особенным…
С утра прошло партсобрание, а после полудня отправили на Умоль очередную колонну. В ней ехали солдаты, которым пришла пора идти на «дембель». Их собрали в Гардане со всех окрестных «точек». В составе колонны шло несколько БМП и тентованных грузовиков. Воздушного прикрытия, которое обычно сопровождало колонны, на этот раз не было. Словно отвлекая внимание душманы атаковали один из постов сарбозов, и все вертолеты ушли туда.
Перед выходом колонны, я рассадил «дембелей» в десантных отделениях БМП, поскольку они ехали без оружия. Колонна без происшествий прошла около десяти километров, до Акшары. Впереди показались развалины какого-то строения, окруженного каменным дувалом. Там-то и скрывалась засада душманов. Они действовали грамотно — беспрепятственно пропустили головной дозор, а затем из всех стволов ударили по основной колонне.
Первым же взрывом, взрывной волной, меня выбросило из люка. Ту все начало развиваться, как в замедленной киносъемке. Гляжу — вторая граната медленно подлетает к борту БМП. Взрыв! Гибнет наводчик-оператор Андрей Иванов, офицер Ризван Алибакаров получает тяжелое ранение. Тут же загорается следующая бронемашина. К счастью, боекомплект в ней не сдетонировал, и она осталась на ходу.
Тут я пришел в себя, попытался отползти в какое-то укрытие. Оказалось, что я был ранен, да еще серьезно контужен. Духи заметили меня и начали поливать огнем. Хорошо, подошла одна из БМП, прикрывшая меня бортом.
Меж тем душманы сосредоточили огонь на грузовиках, полагая, что в них находятся люди. Нужно отдать духам должное — они били точно, с близкого расстояния. К счастью, большая часть солдат находилась в БМП. Я приказал молодым бойцам передать оружие «дембелям». Точность ответного огня тут же повысилась. Вскоре вернулась БМП, шедшая в головном дозоре. Она разнесла дувал, за которым скрывался противник, заставив его снизить интенсивность огня. Другая БМП сбросила с дороги подбитую бронемашину, закрывшую движение.
Колонна начала было движение, но тут выяснилось, что одна из «шишиг» (ГАЗ-66) не заводится. Тогда водитель ЗИЛ-130, шедшего следом за «шишигой», бросил, для прикрытия дымовую шашку, и принялся толкать неисправную машину своим автомобилем. ГАЗ-66 завелся и колонна пошла. Вскоре ей удалось выйти из-под обстрела. Духи еще некоторое время вели огонь вслед, но безуспешно.
В ответ на вылазку, окрестные гарнизоны были подняты по команде «К бою!» С Гарданы в район боя подтянулась разведывательно-боевая группа. Несмотря на приближавшиеся сумерки в воздухе появились вертолеты, которые «обработали» место засады НУРСами и пушечно-пулеметным огнем. К сожалению, опустившийся туман дал противнику возможность уйти.
Наша колонна благополучно дошла до Умоля. Здесь стали считать потери. В результате боя погибло два пограничника, еще восемь получили ранения. Один из раненых, командир отделения сержант Михаил Казин умер от ран на следующий день. Кроме того на месте боя осталась одна сгоревшая БМП.
Несмотря на ночные условия раненых, в том числе и меня, удалось оперативно переправить из Умоля на Гульхану, в медсанбат. Помогли вертолетчики, рискнувшие лететь в темноте. Вскоре из Гульханы меня переправили на советскую территорию — в Ишкашим. Там положили в местную больницу.
В больнице оборудования почти никакого не было, да и питание было так себе. Но врачи сделали, что могли — извлекли осколки, перевязали раны. Дня через три приехали сослуживцы — привезли денег и еды. Мне и другим раненым требовалось квалифицированное лечение. Но в свой округ мы попасть не могли: дорога на Мургаб была закрыта из-за погоды. Отправились в Хорог. А это был уже другой пограничный округ — Среднеазиатский. В Хорогском отряде был только медпункт и нас вновь разместили в местной районной больнице. Она была не лучше предыдущей.
В Хороге мы пробыли три недели. Деньги кончились, так же как продукты и сигареты. У одного из наших раненых началось обострение. По всему выходило, что в нашем отряде про нас попросту забыли. По городскому телефону я несколько раз пробовал дозвониться оперативному дежурному — безрезультатно.
Хорошо, что в Хороге находилась жена начальника оперативно-войсковой группы — подполковника Владимира Проничева. Когда я с ней связался, она сильно удивилась. Оказывается, все в ММГ и опергруппе были уверены, что мы давно находимся в Душанбинском госпитале. Супруга Проничева созвонилась с мужем, и уже на следующий день из Душанбе прилетел вертолет, который вывез нас из Хорога. Затем — переправили в Алма-Ату — в госпиталь Восточного пограничного округа.
В Афганистан я уже не вернулся. После долгого лечения и восстановления получил назначение в Молдавию. Там получил назначение на должность начальника комендатуры. По привычке сразу же начал тренировать личный состав, поднимать их по тревоге «в ружье». Но не учел, что граница мирная, народ расслабленный. На меня посыпались жалобы. Но я был непреклонен — считал, что военный человек всегда должен быть готов к войне.
Для меня история группы Восточного пограничного округа началась в феврале 1982 года с предложения занять должность заместителя начальника создаваемой в Восточном пограничном округе десантно-штурмовой маневренной группы для проведения боевых операций в Афганистане. В то время я был заместителем начальника мотоманевренной группы Уч-Аральского погранотряда. В штабе того же отряда служил будущий начальник ДШМГ Иван Барсуков. Общий язык мы нашли очень быстро.
В самом начале весны я получил приказ прибыть 10 марта в Пржевальский отряд, где формировалось подразделение новое для округа, да и для погранвойск в целом. О командировке накануне Международного женского дня семье сообщать не хотелось. Но… нашлись люди, которые позаботились об этом за меня. Праздник был испорчен.
9 марта мы с Барсуковым выехали в Пржевальск, на следующий день прибыли на место. Там уже находилась часть личного состава, в том числе офицеры и прапорщики. Разместились. Познакомились с коллегами — начальником штаба капитаном Валерием Ашербековым и начальником разведки капитаном Рашидом Ракимовым. Стали изучать документы. В штате группы предполагалось более 200 человек личного состава: три десантно-штурмовые пограничные заставы, взвод управления и связи, минометный взвод, противотанковый взвод, инженерно-саперный взвод, взвод АТС-17. Тылового подразделения не предусматривалось. Офицеров и прапорщиков направлял округ, солдат и сержантов мы отбирали сами. Достались нам бойцы не самые смирные. Но другого мы и не ждали: какой нормальный командир добровольно отправит в другую часть солдата, с которым он сам не знает хлопот? Однако дальнейшее развитие событий показало, что именно такие ребята — отчаянные, сорви голова! — могли лучше других выполнять боевые задачи в составе нашего подразделения.
15 марта начальник войск округа генерал-лейтенант Владимир Донсков огласил приказ о формировании ДШМГ, определил наши задачи, рассказал об обстановке на советско-афганской границе. Начались занятия. Боевая подготовка была очень напряженной. Впрочем, ни преподаватели, офицеры штаба округа, ни мы ранее не участвовали в боевых действиях, поэтому готовились по общим программам. Занимались общей тактикой, огневой, горно-альпинистской, физической и десантной подготовкой. Осваивать приходилось многое: работу с противопехотными и сигнальными минами, боевое десантирование с вертолета, ведение огня из стрелкового оружия с различных позиций в горах… Этому учили всех. Но самое пристальное внимание уделяли урокам взаимопомощи, особенно в экстремальных условиях марша в горной или пустынной местности. Завершающим этапом стали учения с боевой стрельбой «ММГ в наступлении». Программу подготовки прошли почти все. А так как группа тренировалась с запасом численности, с заменой проблем не возникло. Испытания в мирной обстановке мы выдержали. Впереди была неизвестность.
7—8 апреля нам выдали полевую форму Советской армии, обеспечили всеми видами довольствия и сообщили об откомандировании в распоряжение командования Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа. 9 апреля 1982 года под звуки отрядного оркестра, пожелания и плач провожающих мы загрузились в автомобили и выехали из Пржевальска в Алма-Ату. Там в аэропорту нас уже ждал «Ил-76» с опознавательными знаками Аэрофлота СССР и пограничным экипажем. Двумя авиарейсами нас перебросили в Душанбе, а затем автотранспортом — в Московский пограничный отряд КСАПО.
Разместиться предложили на территории бывшего спорт-городка, обнесенного колючей проволокой. Гости места не выбирают! Мы поставили палатки, обустроились, познакомились с местными начальниками и стали ждать. Чтобы поскорее адаптироваться к новой обстановке, климату, мы участвовали в тактических занятиях, совершали марш-броски к сопке Соляной, которая была выбрана полигоном. Занимались и горной подготовкой. Так прошло почти две недели.
19 апреля поступила команда готовиться к вылету. Надо отметить, что это был один из редчайших вылетов всего состава ДШМГ на боевую операцию — чаще для выполнения конкретной боевой задачи выдвигалась только часть группы. Вертолеты доставили нас в Термез, а затем в афганский город Ташкурган, где в бывшем дворце племянника шаха и расположилась ММГ.
Мы впервые оказались в Афганистане — настороженные, чуть испуганные. Ни один из нас, повторюсь, не имел тогда боевого опыта. По нам еще никто не стрелял боевыми патронами, а здесь шла война… Мы доложили о прибытии начальнику Термезского отряда подполковнику Файзиеву и получили боевую задачу.
Ташкурган расположен на трассе Кабул — Термез, в 40 километрах от границы. До войны численность населения этого крупного, по афганским меркам, торгового города составляла 40 000 человек. Но перед нами он предстал в другом свете. Подразделения Советской армии и погранвойск заблокировали в Ташкургане крупное бандформирование, и для того чтобы «прочесать» город, необходимо было разделить его хотя бы на две части — по центральной улице. Именно это стало нашей задачей.
Вот в такой обстановке мы знакомились с бытом афганцев. Богатых афганцев! Расположились мы во дворце площадью более гектара, огороженном высоченным забором со сторожевыми башнями по углам. Этот забор также скрывал от посторонних глаз сосновый бор и приличных размеров открытый бассейн с крупной ленивой форелью. Бассейн мы тут же опробовали в качестве ванны. То была реальная идиллия! Во дворце, разделенном на женскую и мужскую «половины», нам досталось помещение бывшего гарема — с хорошим интерьером и французской сантехникой, которую мы тоже, кстати, видели впервые. Впечатлений море!
Но война есть война. Ночью, конечно, никто не спал. Предстояла первая боевая операция — было о чем подумать, а тут еще начался обстрел города. С гор стреляли по нашим позициям. Мы получили команду поставить на крышу здания АТС-17 и вести ответный огонь.
Вокруг темнота — хоть глаз выколи. Расположились на крыше. Установили гранатометы. Но куда стрелять?! С гор пошли очереди в нашем направлении. Мы ответили. Потом еще и еще. И тут где-то совсем рядом прогремел взрыв. Я стоял на одном колене у гранатомета, слева от меня в полный рост — Иван Барсуков. Раздался крик: «Раненый! Доктора!!!» На гимнастерке наводчика АГС рядового Васина в районе правого плеча расползалось пятно крови. Я вытащил нож, чтобы разрезать одежду раненого. Подбежал врач, осмотрел бойца. Оказалось, его жизни ничего не угрожает. Легкое ранение также получил младший сержант Волков. Барсукову осколком распороло сапог. Мне повезло.
Позже выяснили, что наша граната от АГС попала в растяжку антенны и взорвалась прямо перед нами. Таким был наш первый боевой опыт.
Наступило утро. Мы построились, готовые к выполнению основной задачи. Выслушав уточнения, на БТР выдвинулись к центральной улице города. Но не успели по прибытии на место рассредоточиться по позициям, как снова оказались под огнем.
Я со своей группой залег в саду, дал команду открыть ответный огонь. Отстреляли с испугу по паре магазинов. Ждем. И вдруг я заметил, что начальник первой заставы старший лейтенант Болкунов лежит неподвижно. Бросился к нему… и разбудил! Пока мы стреляли прямо у него над ухом, Коля спал как сурок! Конечно, сказались нервы, не первая бессонная ночь, но главное — уверенность в том, что рядом свои, которые не бросят.
Улица, где мы высадились из БТР, была торговой. По обеим ее сторонам стояли дуканы — небольшие лавочки, где были и керосин, и охотничьи ружья, и истинно японская радиотехника. Полы таких дуканов нередко устилал «ковер» толщиной сантиметров 15–20 из разбросанных магнитофонных кассет, тоже японских. Были и табачные лавки, а вот продовольствия мы не обнаружили.
Для позиции своей группы я выбрал двухэтажный дом. На втором этаже мы организовали командный пункт, комнату отдыха и столовую. На крышу вытащили ковер примерно 5x6 м, там же оборудовали огневые точки и наблюдательные пункты, организовали оборону и охрану позиции. Снова потянулись минуты ожидания.
Перед «прочесыванием» советские подразделения наносили по городу огневые удары. Мы узнавали о них по радио. Получив такое предупреждение, спускались вниз. Слушали, как воют над головами снаряды, взрываются неподалеку мины, дают очереди тяжелые пулеметы. Мы привыкали к войне.
На позиции мы обнаружили качественную радиоаппаратуру и смогли услышать Москву, советские радиостанции. А еще на улицах Ташкургана можно было наблюдать такую картину: велосипедист, одетый в маскхалат, с автоматом едет в гости к товарищам с другой позиции на обед. Кроме маскхалата, на нем больше ничего нет. Велосипед индийский, со стояночной подножкой. Весь маршрут движения — под контролем наблюдателей и снайперов.
Редкие местные жители передвигались по городу под паранджой. Создавалось впечатление, что мужчины в Ташкургане попросту вымерли! Пришлось взять на вооружение опыт Сухова из кинофильма «Белое солнце пустыни»: «Гюльчатай, открой личико!»
Операция закончилась через 5 дней, объявления результатов мы не дождались — нужно было срочно возвращаться в Московский отряд для получения новых задач. Начиналась операция в Куфабской щели. Тогда мы еще не знали, что ждет нашу ДШМГ буквально через несколько дней…
Какие выводы были сделаны в Ташкургане?
Уже тогда, после первой операции, мы, командование группы, решили, что выполнение задачи, с которой может справиться только наше боевое мобильное подразделение, несомненно, важно. Но не менее важной задачей является сохранение жизни подчиненных.
Реальные боевые действия отличаются от занятий по боевой подготовке и учений с боевой стрельбой, где мишень не отвечает огнем по тебе, где нет ранений и невосполнимых потерь, где твои действия контролируют командиры. Огромное значение имеет взаимовыручка. В бою не может быть «молодых» и «стариков», все равны перед противником. Только с надеждой на командира или на подчиненного, на друга можно выполнить боевую задачу и выйти из боя живым.
Из первой операции мы все без исключения вышли повзрослевшими. Впереди нашу ДШМГ ждало шесть лет жестоких испытании…
От Восточного округа в ДРА действовал Бурундайский отдельный авиационный полк и Уч-Аральская отдельная авиационная эскадрилья. В состав Бурундайского полка входило: 18 вертолетов Ми-8, 8 — Ми-24, 2 — Ми-26, 2 самолета Ан-26 и 2 — Як-4. В штате Уч-Аральской отдельной авиационной эскадрильи было 15 Ми-8 и 4 Ми-24.
Работу на афганском направлении авиация КВПО начала 27 ноября 1979 года, когда три экипажа Бурундайского авиаполка прибыли на аэродром приграничного Хорога. А 22 декабря 1979 года был совершен первый групповой вылет из Хорога на территорию ДРА для изучения перевалов и выбора мест дислокации пограничных подразделений.
Первая боевая операция, в которой участвовала авиация КВПО состоялась в мае 1980 года. Это была операция «Крыша», проводившаяся на сархадгумбадском направлении. Ее целью было перекрытие перевалов Барогиль и Очхили на границе с Пакистаном.
Начиная с 1984 года, зона ответственности Восточного пограничного округа была расширена, он начал проводить самостоятельные операции на самых высокогорных участках стыка двух пограничных округов. В связи с этим, часть экипажей КВПО постоянно базировалась на аэродроме в районе афганского населенного пункта Гульхана. Это был единственный стационарный аэродром пограничной авиации на афганской территории.
По поводу афганских событий сказано и написано много. Изданы солидные научные исследования, защищены кандидатские и докторские диссертации, написаны мемуары и художественные книги, сняты десятки кинофильмов и телепередач. Изложены полярные точки зрения, как о принимаемых политических решениях, так и о боевых действиях, об их результатах. У каждого свои мнения и оценки, свой взгляд на эти драматические, трагические и героические события. Однако неоспоримо одно — советские офицеры и солдаты, в том числе пограничники-авиаторы, в период боевых действий в Афганистане показали не только высочайший профессионализм, но и лучшие нравственные качества!
Оглядываясь назад, хочется отметить — то непродолжительное время, которое мне довелось провести, вместе со своими сослуживцами на территории Афганистана, стало для меня одним из наиболее значимых периодов в офицерской службе, да и в жизни в целом. Общение и небольшой опыт совместной боевой работы с людьми мужественными, целеустремленными и в то же время скромными и очень порядочными, для меня, молодого офицера, стали по-настоящему фундаментальным периодом жизненного и профессионального становления.
События того времени запечатлелись в памяти как наиболее яркие и эмоциональные, рельефные и образные. Это было связано не только с тем, что я стал свидетелем и непосредственным участником собственно боевых действий, познакомился и вместе работал в такой нестандартной обстановке с большим кругом офицеров, прапорщиков и солдат. Да, это было важно.
Но главное, я совсем по-иному взглянул на такие, казалось бы, понятные явления и взаимосвязи, как теория и практика, командир и подчиненный, смысл и ценность жизни, семья, долг, офицерская честь и порядочность, смелость, отвага и героизм, взаимовыручка и не только. И надо сказать, что это переосмысление, знание и понимание, пришло как-то быстро, и было связано с многочисленными нравственно-психологическими «стрессами», произошедшими со мной в достаточно короткий промежуток времени.
А началось все с малого. Мне было 27 лет. К тому времени я, капитан, за плечами имел Минское СВУ и КВВПАУ (Курганское высшее военно-политическое авиационное училище). Уже стал обладателем Грамоты Председателя КГБ СССР, Почетной грамоты ЦК ВЛКСМ, Почетной Ленинской грамоты Политуправления ПВ КГБ СССР за многолетнюю и плодотворную деятельность по пропаганде марксизма-ленинизма, а главное — я кавалер знаков воинской доблести «Отличник погранвойск» 1-й и 2-й степени, инструктор пропаганды и секретарь партийной организации 18-й (Читинской) отдельной авиационной эскадрильи Забайкальского погранокруга.
В мае 1985 г. меня, с легкой руки бывшего замполита эскадрильи подполковника Н. Н. Богомолова, уже ставшего начальником политотдела 10-го (Алма-Атинского) отдельного авиационного полка (далее — ОАП), назначили заместителем командира 2-й авиационной эскадрильи по политической части этого полка.
Алма-Атинский ОАП Восточного погранокруга был хорошо известен в авиации погранвойск. И не только тем, что в нем по инициативе командования ОАП и под руководством начальника штаба полка подполковника П. Корнева ежедневно проводилась общеполковая утренняя физзарядка с участием и офицеров, и прапорщиков, а зимой — лыжные прогулки и состязания (у командования других полков этого просто не было даже в мыслях).
Этот полк — старейший в авиации погранвойск (к слову, сегодня — это Авиабаза ПВ КНБ РК). Созданный приказом ОГПУ от 14 января 1932 г. (в те годы 3-й отдельный авиаотряда войск ОГПУ Казахстана), полк за десятилетия своей деятельности прошел славный служебно-боевой путь, сформировал богатые традиции. В полку стали на крыло, выросли, возмужали и сформировались сотни настоящих воздушных профессионалов. В далекие 1930-е годы авиаторы полка вели боевые действия по уничтожению бандгрупп на советско-китайском участке границы и в китайской провинции Синьцзянь. В годы Великой Отечественной войны многие авиаторы ушли на фронт, в части ВВС Красной Армии, где показывали образцы мужества и героизма.
В 1955 г. полк стал центром по переучиванию летчиков-пограничников на вертолеты, начавшие поступать в погранавиацию. Именно в этом полку во второй половине 1970-х годов впервые были освоены боевые возможности вертолетов в горных условиях. Особо необходимо отметить вклад в эту работу Н. Рохлова (впоследствии — заслуженного военного летчика СССР, генерал-лейтенанта, начальника авиационного отдела ГУПВ КГБ СССР, затем заместителя председателя комитета по охране государственной границы — начальника авиационного управления). Это был блестящий профессионал, умный, творческий командир. Будучи в периоде 1972 по 1977 г. командиром полка, Н. Рохлов сделал все, чтобы научить авиаторов полка к действиям в высокогорных условиях, в том числе и боевому применению вертолетов.
Именно Н. Рохлов стал тем руководителем, который первым в мирных условиях начал практику выполнения учебных полетов на боевое применение вертолетов на полигоне. Проведенная интенсивная и результативная учебная боевая работа на опыте Алма-Атинского полка в последующие годы стала достоянием всех авиационных подразделений пограничных войск, что в конечном итоге обеспечило эффективные действия авиации пограничных войск в Афганистане и, по понятным причинам, сохранило жизнь многим авиаторам.
Экипажи полка уже с 1979 г. начали принимать непосредственное участие в боевых действиях, дислоцируясь непосредственно на территории Афганистана. Ко времени моего прибытия, полк, к сожалению, уже имел и боевые потери. 30 октября 1982 г. в ходе проведения боевой операции в Джавайском ущелье погиб экипаж вертолета Ми-8 2-й авиаэскадрильи полка в составе: командира звена майора В. Лазарева, старшего летчика — штурмана лейтенанта С. Белкина, бортового техника прапорщика Л. Полушкина. Вместе с тем, надо отметить, что это была первая и последняя трагедия полка за годы афганской войны.
В тот период командиром полка был подполковник А. Ивахненко, начальником штаба подполковник П. Корнев, начальником политотдела подполковник Н. Богомолов, заместителем командира полка подполковник А.Дорофеев (к слову, до настоящего времени работает в летно-методическом отделе казахской Авиабазы), заместителем по летной подготовке подполковник Н. Сергеев, заместителем по инженерно-авиационной службе подполковник Н. Попович. Я понимал, что служить в таком полку очень почетно и ответственно, а значит — непросто.
Поручив жене, дочери (четыре года от роду) и сыну (менее одного года) самостоятельно готовиться к переезду из Читы, я вылетел в Алма-Ату и, понятно, внутренне готовился к тому, что уже скоро буду в Афганистане. Однако я рассчитывал на какой-то адаптационный, переходно-подготовительный период. Но все сложилось несколько по-иному.
Был конец апреля, в Алма-Ате журчали арыки, наш гарнизон, расположенный в 18 км от Алма-Аты в поселке Бурундай, утопал в сочной зелени листвы и благоухал весенним разноцветьем. Окрестности были устланы ярко красными коврами, сотканными из тысяч бутонов цветущего мака (с наркоманией как-то тогда это не ассоциировалось). Добавлю к этому, что меня в ближайшем будущем ожидала двухкомнатная квартира, а пока я разместился в благоустроенной, так называемой «генеральской приежке» и мог всецело посвятить себя службе, спокойно ожидая прибытия семьи. Несмотря на то, что 1 мая 1985 г. неожиданно выпал снег, думалось только о радостном, добром и светлом.
Проходя службу в Читинской эскадрилье, я уже имел некоторое представление о деятельности пограничной авиации в Афганистане, так как экипажи эскадрильи, как тогда говорили, в качестве наемников, выполняли боевые задачи в Афганистане. Они прикомандировывались к Душанбинскому или Марыйскому полкам и на их вертолетах в течение одного-двух месяцев воевали в афганских горах.
К сожалению, я уже имел и первый опыт организации похорон товарищей, погибших в Афганистане. В числе первых экипажей авиации погранвойск, погибших в афганской войне, был экипаж и Читинской эскадрильи в составе: командира звена вертолетов Ми-8 капитана В. Самарокова, старшего летчика-штурмана, штурмана звена капитана А.Королева, старшего техника звена капитана М.Лабы и бортмеханика прапорщика Ю.Двоеложкова.
10 июля 1982 года в операции по ликвидации бандформирования в ущелье Шардара, в 20 км восточнее кишлака Чахиаб, при выполнении боевой задачи по огневой поддержке наземных подразделений, выходя из очередной атаки, вертолет был подбит из крупнокалиберного пулемета ДШК. Машина загорелась, упала и взорвалась. Экипаж погиб, но в результате проведенной поисково-спасательной операции тела были эвакуированы на базу. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 марта 1983 г. посмертно были награждены: капитан В.Самароков — орденом Красного Знамени, капитаны А.Королев, М.Лаба и прапорщик Ю.Двоеложков — орденами Красной Звезды.
Я был уверен в себе и готов к освоению нового участка служебной деятельности, к которому собственно и стремился. Однако, как показала первая же встреча с коллективом эскадрильи, с этим я, мягко говоря, погорячился.
Экипажи полка выполняли боевую работу «вахтовым» способом. Как правило, на Гульхане (так назывался приграничный афганский населенный пункт, недалеко от которого расположился советский гарнизон — авиация и пограничные боевые подразделения, ДШМГ) находилось несколько экипажей, сменявшихся на месте через месяц — полтора.
В случае проведения крупной операции по уничтожению душманских формирований на Гульхане концентрировалось 30 и более вертолетов из Алма-Атинского полка и Уч-Аральской эскадрильи. Наряду с этим полк продолжал выполнять текущие задачи по охране государственной границы на участке Восточного погранокруга, выполняя полеты с основного места дислокации.
В первые дни моей службы, полк, в том числе и значительная часть нашей эскадрильи, ее командир (тогда майор П. Чиндин, а в последующем капитан Н. Гаврилов) были в Афганистане, на очередной боевой операции. В связи с этим после представления командованию полка, мне было поручено временно возглавить эскадрилью. В таком качестве я и прибыл на первое полковое построение, став на правый фланг эскадрильи.
Каково же было мое удивление, когда даже в составе незначительной части эскадрильи, оставшейся на базе, я увидел группу офицеров и прапорщиков на много старше себя. Среди них были С.Сабинин, Ю.Черников, А.Слепов, Ю,Бочкарев, В.Талызин, Л.Кушнеров, В.Зайков, Н.Недин, а также подполковник В. Панин (зам. по ПАС, имевший на все события собственную точку зрения, так и не согласившийся конспектировать известные труды Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева «Малая Земля», «Целина» и «Возрождение», а в общем живой, душевный, отзывчивый человек и отличный инженер). В строю эскадрильи стояли преимущественно майоры, подполковники. Но не только возраст и звание обусловили некоторый психологический дискомфорт.
На мундирах абсолютно всех стоявших в строю, я увидел солидные «иконостасы» (комплекты орденских колодок). Среди них были не только медали «За отличие в охране Государственной границы СССР», «За боевые заслуги», «За отвагу», но и ордена Красной Звезды, Красного Знамени, у некоторых — не по одному!
Глаза этих людей изучающее смотрели на меня. С первого взгляда я понял, что административного (как сегодня говорят) и партийного ресурса для эффективного управления этим коллективом мне, не имеющему боевого опыта «нелетчику», будет явно недостаточно. Партийным кличем и патриотическим лозунгом их за собой не поведешь…
Однако замечу, что некоторый предыдущий служебный опыт, почерпнутый от достойных командиров и замполитов, а также знания, полученные от умных и мудрых педагогов, в Минском и Курганском военных училищах, все же обеспечили мне положительный результат.
Оставив в стороне многочисленные события, не относящиеся к теме сегодняшнего повествования, хочу сказать, что длительного адаптационного периода, наверное, к счастью, удалось избежать.
Я встретил семью, познакомился с уже возвратившимся личным составом эскадрильи и начал активную работу по выстраиванию системы партийно-политической работы в эскадрилье (сокращенно — ППР, так тогда назывался процесс воспитательной работы). Но совсем скоро я был приглашен на служебное совещание, на котором узнал, что планируется очередная боевая операция на территории Афганистана. И что я назначаюсь заместителем командира авиационной группы по политической части, которая будет дислоцироваться в Ванче (приграничный с Афганистаном райцентр Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР).
Авиагруппа состояла из двух десятков вертолетов нашего полка и Уч-Аральской эскадрильи. Ее руководителями были полковник А.Тимофеев (начальник авиаотдела округа) и подполковник Н.Сергеев (зам. командира полка по летной подготовке).
Собрав походный комплект документов и личных принадлежностей, а также получив в медсанчасти полка комплексную прививку от всех заболеваний сразу (от гепатита до газовой гангрены) в конце августа 1985 г. на вертолете, командиром экипажа которого был один из наиболее заслуженных и опытных боевых летчиков эскадрильи, кавалер ордена Красного Знамени майор В. Зайков, я вылетел в свою первую боевую командировку.
Забегая несколько вперед, замечу, что именно из этой командировки я вынес понимание, по крайней мере, трех основных правил. Во-первых, командира (замполита) и подчиненных объединяет только общая задача, выполняемая в одинаковых условиях, в том числе и сопряженных с риском для жизни. Во-вторых — цени и уважай своих подчиненных! И, в-третьих, в работе замполита не бывает мелочей, не брезгуй ими и не отмахивайся от них.
Я летел в составе передовой группы из трех вертолетов. Наша задача состояла в том, чтобы в сжатые сроки к прилету основной авиагруппы подготовить условия для начала ее боевой деятельности. Предполагалось, что мы будем дислоцироваться в местном аэропорту. Расположенный на берегу бурлящей горной реки Ванч, аэропорт на поверку оказался обычной грунтовой полосой для приема самолетов класса Ан-2 («кукурузника»). Он был покрыт зарослями облепихи (урожай ее в том году был отменным и некоторые энтузиасты даже на досуге занимались ее заготовкой). Кроме полосы аэродром обладал зданием КДП (командно-диспетчерского пункта) в виде избушки, указателем направления ветра («колдуном») и радиостанцией. Вот, собственно, и весь «аэропорт»!
Исходя из этого, предстояло быстро решить комплекс, казалось неразрешимых задач. Однако для грусти времени не было. Представитель тыла с группой опытных солдат-многостаночников занялся установкой палаток, в которых нам предстояло прожить более месяца (благо погода стояла изумительная), разбивкой полевой кухни, а также обустройством других не менее важных объектов общего пользования. Я же ускоренным шагом двинулся в райцентр для решения не менее важных задач.
Естественно, сразу направился в райком партии и комсомола. Замечу, все вопросы были решены в этот же день. Мы договорились о кинообслуживании нашей авиагруппы, о доставке свежей почты, о графике посещения нашей авиагруппой местной бани (где потом банщик нас всегда угощал отменным чаем и местными сладостями), а также о ночевке нашей передовой авиагруппы в течение первых дней (пока мы обустроимся) в местной гостинице.
Комфорт в гостинице нас, мягко говоря, потряс. Благо было тепло, и нам установили кровати прямо в саду. Понятно, что все перечисленное было сделано абсолютно бесплатно. Более того, местными партийными и комсомольскими руководителями нам было предложено отобедать вполне русским борщом со сметаной, который мы с удовольствием съели, запивая коньяком, налитым из чайного заварника (шла знаменитая горбачевская борьба с пьянством).
В последующие дни я наравне со всеми офицерами занимался обустройством палаток, кухни, установкой туалетов и умывальников с учетом норм санитарии и экологии, оборудованием импровизированного летнего кинотеатра. Не забыл, конечно, установить у входа в палатку и информационный стенд, водрузив на него и первый номер выпущенного боевого листка, посвященного ходу разбивки нашего лагеря. Здесь же установил и средства технической информации — собственный радиоприемник «VEF», производства рижского радиозавода. Этот приемник стал моим верным спутником на все ближайшие командировки.
Прилетела авиагруппа. Началась плановая боевая работа с нанесением ракетно-бомбовых ударов по укрепрайонам душманов на территории Афганистана. Экипажи ежедневно улетали на боевые задания, возвращались обратно, готовились к повторному вылету и вновь улетали. И вот в этой ситуации я почувствовал, что обычная, мирная практика моей работы не годится. Шаг за шагом, день за днем я нащупывал свое видение этой работы, нарабатывал свой стиль в ее организации.
Не боясь выглядеть наивным, ежедневно перед вылетами вертолетов я обходил все экипажи, общался с ними, интересуясь особенностями предстоящей задачи, а затем и результатами ее выполнения, пытаясь ощутить их настроение, самочувствие, психологическое состояние. Я чувствовал, что с каждым днем становлюсь ближе с подчиненными, я пытался, а потом и смог влиять на их душевное состояние.
Помнится случай, когда накануне одного из вылетов на достаточно сложную задачу, поднявшись на борт вертолета, я просто почувствовал, а потом и увидел в глазах вполне опытного, бывалого летчика-штурмана Ю.С. нет, не страх или трусость, а тревогу и неуверенность. Я понял, что от общения с другими экипажами сейчас надо воздержаться. Трудно сейчас вспомнить в деталях содержание нашего разговора. Да и разговор не был о страхе или тревоге. Он был совсем о другом… Но в конечном итоге я понял — в душе Ю.С. ночь отступила, пришло утро и мне не надо идти с докладом о нецелесообразности его вылета сегодня.
Стало системой, когда поваренок делал бутерброды и чай, механики эскадрильи собирали в местном саду фрукты и ягоды, которыми мы потом угощали экипажи в минуты подготовки к повторным вылетам.
В неурочное время, вечерами, в курилке мы дискутировали с офицерами и прапорщиками о политике, об офицерском житье — бытье, даже о вреде длительного воздержания от общения с женщинами, а также о целесообразности и последствиях релаксации в боевой обстановке путем употребления алкогольных напитков.
Рассказывая о партполитработе в период афганских событий, хочу сразу предостеречь от крайностей и скептицизма. В ее организации в той обстановке маразм отсутствовал. Мы не проводили по поводу и без повода партсобраний, громких митингов, не принимали повышенных соцобязательств типа «Каждую ракету — в цель», не произносили пафосных и патриотических речей. Но рассказать об интересном, актуальном в стране и за рубежом, принести свежую газету, принести на стоянку радиоприемник и вместе послушать на единственной принимаемой волне передачу — все это было, потому, что это нужно и естественно.
Не скрою, что на период проведения операции я готовил и утверждал у начальника политотдела полка план ППР на указанный период. В соответствии с этим планом в дни непогоды, а также в других условиях, когда полеты не выполнялись, я проводил занятия по марксистско-ленинской подготовке в соответствии с тематикой, ежегодно разрабатываемой Политуправлением погранвойск КГБ СССР.
Политзанятия, но по другой тематике, я проводил и с прапорщиками, и с солдатами срочной службы. Как правило, это были занятия по проблемам международной обстановки, внутренней и внешней политики советского государства. Занятия проводились тут же, в палатке, где располагался летный и инженерно-технический состав. К таким занятиям я готовился еще на базе. И имел по изучаемым темам обстоятельные конспекты.
Не скрою, были и характерные для того времени и не понятные сейчас явления. Так, например, по возвращении из командировки все офицеры, прапорщики и солдаты должны были самостоятельно отработать конспект по тем темам политподготовки, которые я с ними провел там, в Афганистане. Составить конспект и предъявить его мне. Таковы были правила.
Приведу еще один весьма забавный с сегодняшней точки зрения пример. В октябре 1986 г. я был в очередной командировке с эскадрильей на Гульхане. Накануне состоялся очередной пленум партии, на котором Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев излагал очередные перестроечные замыслы. Несколько дней стояла непогода, район дислокации гарнизона накрыл густой туман. Летно-технический состав бездействовал, что было чревато вполне предсказуемыми последствиями: несмотря на отрыв от родной земли, всегда у кого-то было чем снять стресс, спрофилактировать желтуху. Чтобы избежать «тихих праздников», активно проводился детальный разбор ранее выполненных полетов и десантирований, нанесенных ракетно-бомбовых ударов.
Наряду с этим я проводил политинформации, политзанятия. В один из дней по плану марксистско-ленинской подготовки офицеры и прапорщики самостоятельно изучали и конспектировали материалы Пленума, сидя по периметру огромного стола, стоявшего в центре «хилтона». «Хилтон» (жаргон.) — маловысотное, одноэтажное задние, слепленное из местного булыжника с плоской крышей, засыпанной землей.
Чтобы крысы, огромными колониями жившие в этих «хилтонах», не падали с потолка на спящих на кроватях в два яруса офицеров, под потолком натягивалась маскировочная сеть. Правда, все-таки крысы, нередко и днем и по ночам, беззастенчиво перемещались по спинам спящих и, говорят, некоторых боевых пилотов, невзирая на награды и звания, беззастенчиво, ласково покусывали за кончики носа и ушей.
В помещении было мрачновато. Свет падал из двух стеклянных окон, вмонтированных в потолке, а также грустно светили свисавшие на проводах лампочки. Было тихо, кто-то внимательно читал брошюрку, кто-то что-то записывал в тетрадку, отдельные с сарказмом и издевкой вполголоса бросали реплики как по поводу прочитанного, так и по поводу самого занятия. И в это время к нам зашла группа незнакомых офицеров во главе с нашим начальником политотдела подполковником Н. Богомоловым. Я подал команду «смирно!» и доложил о проводимом занятии. И в этот момент я увидел на суровых лицах прибывших неподдельное удивление и улыбки удовлетворения. Как оказалось, это была группа офицеров Политуправления погранвойск, прибывшая к нам из Москвы.
Когда они вышли, и я увидел из-под закрывающейся двери руку «начпо», сжатую в кулак с оттопыренным вверх большим пальцем («отлично!»), в «хилтоне» раздался раскатистый мужской смех и возгласы офицеров: «Наша эскадрилья лучшая в Союзе! Борисыч, коли дырку под орден!»). Орден мне, конечно, не дали, но положительные оценки об организации ППР во 2-й эскадрилье я слышал потом не один раз. И не только в связи с этим случаем.
Всегда особой популярностью пользовался регулярный показ кинофильмов или мультфильмов. Свой 8-мм кинопроектор «Русь» без звука с комплектом мультиков я всегда возил с собой. Их мы регулярно «крутили» по вечерам, а когда была непогода, то просмотренный мультик нередко показывали и задом наперед, и взрослые «дяди» хохотали до слез. К сожалению, видео мы тогда не располагали и довольствовались тем, что имели.
Надо отметить, что в той обстановке и боевые листки читались с интересом, и отношение к ним было очень серьезным. Были случаи, когда я выслушивал замечания или даже обиды, произносимые вполне серьезным тоном, по поводу того, что в боевом листке по итогам боевой работы за день не была указана чья-либо фамилия.
Все это было, но самое важное — понимание и ощущение того, что ты стал членом боевого коллектива. По жизни вместе: спать в одной палатке, есть за одним столом, вместе мыться в бане. И когда идут боевые действия, ты со всеми вместе: подвесить бомбы, поднести укупорки, снарядить пулеметную ленту — каждый человек на счету.
Но лучшая партполитработа — это совместная работа в составе экипажа. Понимание этого мне пришло уже тогда, в Ванне, в мою первую командировку. По истечении нескольких дней после начала боевой работы авиагруппы я подошел к Н. Сергееву с просьбой дать мне добро на вылет в составе экипажа. Однако получил вполне аргументированный отказ с задачей на будущее: освоить правила эксплуатации бортового пулемета, а также парашюта.
Эта задача была поставлена технику звена капитану Гергию Годомичу. Григорий — крепкий, рослый, мужественный офицер, с таким же крепким характером и основательными знаниями авиатехники. В ходе этой командировки с ним произошел несчастный случай: в период одного из боевых вылетов заклинило пулемет, из которого он вел огонь. В момент открытия крышки затворной коробки патрон разорвался и повредил глаза Григорию. К счастью, все обошлось.
С моим обучением Григорий, обучивший за годы своей службы десятки бортовых механиков из числа солдат срочной службы и молодых борттехников из числа выпускников военных училищ, успешно справился и уже спустя два дня я снова предстал пред ясны очи Николая Ивановича Сергеева. Выслушав меня и с укоризной покачав головой («тебе это надо?»), разрешил мне летать в составе экипажей нашей эскадрильи, в качестве воздушного стрелка (нештатного).
Прошло более двадцати лет, а я до настоящего времени помню в деталях этот первый в моей жизни боевой вылет. Потом их были десятки и в Ванче, и в Лянгаре, и в Ишкашиме, и на Гульхане. Они были разными, с разными командирами экипажей, но этот, прещде всего по психологической окраске, был особым. Я снарядил и взял с собой на борт восемь пулеметных лент. В карман положил индивидуальную аптечку.
Не забыл и свой любимый фотоаппарат «Зенит-Е», который всегда был со мной. К слову сказать, снимал много, снабдил фотографиями всех офицеров полка. Абсолютное большинство афганских фотографий, сделанных на Гульхане в 1985–1986 гг., принадлежат мне. Они часто сегодня встречаются на страницах ведомственных журналов, в мемуарах некоторых ветеранов, но, к сожалению, мое авторство не упоминается.
Я расположился за пулеметом, установив его справа, в хвостовой части вертолета Ми-8МТ. Моя задача в полете заключалась в том, чтобы в период выхода вертолета из атаки прикрывать его заднюю полусферу, а также по команде командира экипажа (им был майор В. Зайков) осуществлять отстрел тепловых ловушек для защиты от ПЗРК.
Взлетели. Надел шлемофон. Учитывая, что грузовая кабина вертолета не имеет никакой защиты (простая жестяная банка), как меня и учили бывалые пилоты, одну часть бронежилета я уложил рядом, на борт вертолета, а вторую — под себя. На голову надел ЗШ весом более 3 кг (со слабой шеей мало не покажется). На шею нацепил фотоаппарат. Подключился к бортовой сети радиообмена, доложился о готовности к работе, в ответ: «Молодец, комиссар, пока отдыхай».
Бортмеханик прапорщик Н. Недин тоже расположился за пулеметом, только впереди слева, у сдвижной двери грузовой кабины.
Мы летели в составе группы вертолетов с целью нанесения ракетно-бомбового удара по недавно выявленной разведкой укрепленной базе душманов. Силы и средства ПВО этой базы никто не знал и это всех беспокоило. Несмотря на то, что очень часто члены экипажей пренебрегали бронежилетами и ЗШ, в этот раз требования были жесткими — всем надеть индивидуальные средства защиты.
Летим. Я впервые в жизни видел горы, наблюдал и восхищался осенними горными пейзажами, горными вершинами и ущельями. В голове ни одной мысли о возможной опасности, скрывающейся в любой пещере, за любым камнем. Делаю первые снимки с воздуха. Потом их будет очень много, и не только пейзажи. Пересекли советско-афганскую границу. Услышав об этом по радио, напрягся. На горы стал смотреть с опаской и подозрением.
Летели более часа. На точке (над целью) вертолеты стали в круг и началась боевая работа. Заходя друг за другом на цель, вертолеты сбросили бомбы. Высота была достаточно приличная и я просто делал снимки разрывов бомб. Но начался второй этап. В наушниках услышал: «Комиссар, готовься, работаем. На боевом!» Вертолет, изменив траекторию полета, резко пошел вниз. На душе стало тревожно, как-то неуютно. Я элементарно напрягся. Мне казалось, что практически у самой земли Зайков начал обрабатывать цель НУРСами (неуправляемыми реактивными снарядами). Зрелище красивейшее. Однако, вертолет вдруг резко лег в левый крен и также резко стал набирать высоту.
В проеме люка я как на ладони увидел какие-то строения, разбегающихся людей. «Комиссар, давай!». Я нажал на спусковые кнопки пулемета и тут же увидел на земле разрывы от моей очереди. На душе стало спокойно, я почувствовал свою силу. Таких заходов было несколько, и с каждым заходом я все более осмысленно и прицельно стал вести огонь, периодически отстреливая тепловые ловушки.
Со второго пулемета вел прицельный огонь Недин. В какой-то момент я, самодовольно почувствовав свою уверенность, отпустил ручки пулемета, наклонился с фотоаппаратом в проем люка, чтобы снять взрывы ракет в процессе очередного боевого захода. Увлекшись съемками, я, как пацан, потеряв равновесие в момент, когда Зайков заложил очередной крен, сделал несколько кульбитов через голову по грузовой кабине и в течение нескольких секунд оказался у двери кабины экипажа. Зайков, увидев меня краем глаза, крикнул: «Ну, стрелок, твою мать!» А я в этот момент уже был за пулеметом и вел прицельный огонь.
Потом, на протяжении двух лет моей службы в эскадрильи мы со смехом вспоминали этот эпизод. Это было потом. А сейчас я услышал по радио: «По нам работают». Я, напрягшись, с опаской выглянул в проем люка и посмотрел на землю. Там увидел яркие вспышки электросварки. Как оказалось, это «духи», очухавшись от удара, вытащили свои ДШК и пытались достать нас.
Мое напряжение усилилось, я на всякий случай пощупал и поправил части бронежилета, отстрелил несколько тепловых ловушек и с каким-то особым удовольствием и азартом расстрелял еще одну, предпоследнюю, пулеметную ленту. Успокоился. Все обошлось благополучно, без потерь и повреждений. Вертолеты набирали высоту и ложились на обратный курс.
Горные пейзажи приобрели в моих глазах несколько иной, не совсем зловещий, но угрожающий характер. Пересекли государственную границу. Я устал, но был доволен, счастлив и горд собой.
За два года последующей службы в полку, мне довелось наблюдать за работой специалистов всех профессий, нередко принимал участие в совместной работе экипажей полка в боевых операциях в Афганистане, проводимых и с Ванча, Ишкашима, Лянгара, Хорога, расположенных на советской территории, и с Гульханы.
Сегодня можно только удивляться разноплановости выполнявшихся задач, интенсивности и напряженности боевой работы. Десантирование боевых групп пограничников и подразделений афганских правительственных войск, доставка грузов и боеприпасов, эвакуация раненых и убитых, огневая поддержка боевых действий наших групп, поиск и уничтожение опорных узлов и огневых точек душманов, а также караванов с боеприпасами, идущих в Афганистан из Пакистана.
Лишь один пример в связи с этим. 6 октября 1985 г. Высадка десанта в Зардевское ущелье. В десантировании участвует 12 пар вертолетов Ми-8 (командиры: Гаврилов, Бочкарев, Зайков, Имангазиев, Цыпленков, Талызин, Корнев, Горбатов, Захаров, Правдин, Пятибратов, Козлов). Учитывая высокогорные площадки (до 3700 м над уровнем моря), а также с целью максимальной загрузки на борт десанта с вертолетов снималось все ненужное оборудование и имущество.
Надо было видеть, как организованно работал боевой механизм летчиков и десанта. Каждая группа десанта знала, на какой вертолет, в каком количестве, когда и в какой последовательности будет загружаться. Каждый экипаж знал, на какую площадку будет высаживать свою группу. В 6.45 вся эта масса вертолетов и людей, с оружием и имуществом на плечах, пришла в движение.
Первая партия десанта на борту, нависающие над вертолетной площадкой со всех сторон вершины гор еще прячутся в зловещей темноте. Рассвет, запуск. Ощущение мощи, силы и единения. Друг за другом пары уходят в еще темное ущелье. Проходит менее часа — эта масса вертолетов снова возвращается на базу. Вертолеты не выключаются, очередная партия десанта на борту. Снова взлет. Завершение боевой работы — 17.30. Внезапность обеспечена, боевая операция успешно началась, да и проведена тоже в решающей мере благодаря пилотам.
Продуманное, основанное на детальном расчете возможностей авиационной техники, уровня подготовки каждого экипажа, в том числе с применением элемента внезапности в условиях сложных метеоусловий, позволило результативно, без потерь провести не только десантирование пограничников, но и эффективную их огневую поддержку и боевое обеспечение.
Весьма памятным в этой операции был и один из первых случаев применения достаточно дорогостоящей по тем временам (сравнима со стоимостью автомобиля марки «Жигули) управляемой ракеты «Штурм» экипажем вертолета Ми-24 в составе капитана Н. Шкрябко и капитана С. Логунова. Благодаря высочайшему уровню слетанности экипажа, точному прицеливанию и классному пилотированию вертолета ракета точно вошла в пещеру, в которой скрывалась большая группа душманов с солидным арсеналом вооружения и боеприпасов.
Одной из специфических задач, решаемых авиаторами, была работа по поиску и уничтожению душманских караванов, перевозивших через горные перевалы по тайным тропам из Пакистана в Афганистан оружие и боеприпасы. Однажды в составе экипажа Н. Гаврилова довелось принимать участие в одной из таких операций. И надо отметить, что эта задача решалась достаточно эффективно, в том числе с использованием возможностей природы. Речь идет о провоцировании с помощью ракетно-бомбового воздействия схода снежных лавин, которые вполне эффективно выполняли стоящую боевую задачу.
В числе тех, кто мастерски использовал такую тактику, кавалер ордена Красного Знамени заместитель командира полка подполковник А.Дорофеев, командир звена вертолетов Ми-24 капитан Е.Кузьмин, командир экипажа вертолета Ми-8МТ капитан А.Петькин, кавалер орденов Ленина и Красного Знамени майор П.Чидин.
Не могу без восхищения рассказывать о работе инженерно-технического состава эскадрильи, да и полка в целом. Они делали все, чтобы вертолеты были в строю, в установленное время были подготовлены к выполнению боевой задачи. Работали все, солдаты, прапорщики, офицеры, невзирая на чины, круглые сутки, не покладая рук. Перед каждым боевым вылетом снарядить пулеметные ленты с помощью примитивных устройств, похожих на мясорубки, снарядить ленты пушечными снарядами, а потом установить их на вертолет, подвесить авиабомбы. И все это вручную, без каких-либо средств механизации. Но наряду с этим ежедневная предполетная, послеполетная подготовка каждого вертолета, подготовка их к повторным вылетам — все на их плечах, а точнее все их руками. Но возникали и другие задачи.
8 октября 1985 г. экипаж в составе В. Талызина, В. Машкова, С. Русакова во время боевого вылета на десантирование попал под интенсивный обстрел «духов». В результате вертолет получил 30 пробоин, но благополучно приземлился на базе. «Добрый доктор Айболит» в лице техника слесарно-механической группы ТЭЧ полка старшего прапорщика Б. Колодина со своими мастеровитыми механиками, работая от восхода до заката, здесь же надежно посадил на заклепки заплатки и вернул вертолет в строй. И такие события повторялись регулярно.
Другой случай высочайшего профессионализма и самоотдачи инженеров. 10 октября 1986 г. на Гульхане, утром, во время запуска вышел из строя двигатель вертолета, на котором летал экипаж в составе майора В.Зайкова, старшего лейтенанта Зайцева, старшего прапорщика Недина и рядового Амельченко. Выход из строя вертолета — невосполнимая утрата в ходе предстоящего десантирования. Это объяснять не надо было никому. Экипаж и группа инженеров и механиков под руководством неутомимого подполковника В. Панина в течение двух суток, вручную, с помощью нехитрого приспособления и хорошо знакомых всем русских стимулирующих выражений, произвела съем вышедшего из строя двигателя и установку нового. На третий день вертолет облетали и он снова приступил к выполнению боевых задач.
И еще один, не менее значимый пример совместной борьбы летчиков и инженеров за возвращение в боевой строй вертолета. 20 октября в 14.00 экипаж вертолета Ми-8 в составе ст. лейтенанта С. Прибыткова, майора Е. Шабанова, старшего лейтенанта Л.Паршина выполнял боевую задачу по прикрытию действий десанта. Вертолет попал под обстрел душманов и в результате попадания пули один из двигателей вертолета встал. В условиях высокогорья вертолет начал терять высоту. Это вынудило экипаж посадить его на первую же попавшуюся горную площадку. Вертолет, работавший в паре, подсел, взял на борт попавший в беду экипаж и благополучно доставил его на базу.
Командир авиационной группы на Гульхане подполковник А. Ивахненко, получив доклад от экипажа об обстоятельствах аварийной посадки и состоянии машины, не сразу, но согласился с предложением выполнить очень рискованную попытку возвратить на базу брошенный вертолет. Для этого был составлен «спасательный экипаж» в составе командира Уч-Аральской оаэ подполковника В. Захарова, командира 2-й аэ нашего полка капитана Н. Гаврилова и инженера 1 — й аэ нашего полка майора В. Коваленко. Пара вертолетов с названными офицерами на борту вскоре вылетела для реализации задуманного. И следует с восхищением и гордостью сказать — все получилось. После предварительного осмотра с воздуха местности и обработки огнем окрестностей, сводный экипаж был высажен к вертолету. По заранее продуманной схеме он в кратчайшие сроки осмотрел вертолет и приступил к запуску двигателей. Какова же была радость — оба двигателя успешно были запущены. А дальше все «просто — взлет и посадка на базе».
Мужество летного и инженерно-технического состава полка в Афганистане получило достойную оценку. Офицеры полка Н. Сергеев, В. Захаров, Н. Гаврилов, П. Чиндин были удостоены высшей советской награды — ордена Ленина. Орденом Красного Знамени был награжден 21 чел., орденом Красной звезды — 30 чел., медалью «За отвагу» — 19 чел., медалью — «За боевые заслуги» — 39 чел.
В числе тех, кто ковал победу, были и командир авиационной эскадрильи полка подполковник А. Волков, заместители командира эскадрильи капитан Ю.Недвига, майор С.Богачев, майор Р. Альмяшев, командир экипажа вертолета Ми-24 капитан А.Марей.
Не принимало непосредственного участия в боевых действиях, но внесло неоценимый вклад в обеспечение боевых действий еще одно подразделение второй авиационной эскадрильи полка. Многие тонны груза и сотни человек личного состава перевезли экипажи отряда вертолетов Ми-26, которым тогда командовал майор Н. Гордиенко. Это был, пожалуй, один из самых дружных авиационных отрядов среди всех подразделений такого рода в полку.
И тогда, и сегодня я не перестаю гордиться теми офицерами, прапорщиками и солдатами, которые практически ежедневно смотрели смерти в лицо. Но при этом они сохраняли колоссальную выдержку, самообладание, если не сказать прямо — мужество и героизм. Располагаясь в абсолютно примитивных бытовых условиях, эти мужественные люди не претендовали и не требовали исключительности в отношении к себе. Особенности совместной гарнизонной жизни семей авиаторов полка накладывали свой психологический отпечаток на взаимоотношения не только в экипажах, но и в звеньях, эскадрильях.
Мы регулярно выезжали эскадрильей, семьями в кино, театры, на концерты, на природу. Праздничные мероприятия — только в составе полка. Это сплачивало, это давало заряд бодрости и энергии. Не только совместная боевая работа, но и чувство взаимной ответственности за родных и близких, удерживало от излишней бравады, неоправданного риска. Трезвый расчет, помноженный на высокую степень летного мастерства и боевой выручки, ограждали полк от потерь.
Вот лишь один пример, свидетелем и участником которого довелось быть самому. 11 октября 1985 г. экипаж вертолета Ми-8 (б/н 38) в составе подполковника П. Корнева, лейтенанта Д. Сидикова, прапорщика О. Сигутина выполнял полет по доставке боеприпасов для боевых групп пограничников на одну из высокогорных площадок. В паре с экипажем П. Корнева работал и экипаж вертолета Ми-8 МТ (б/н 23) в составе капитана Н. Гаврилова, старшего лейтенанта Ю. Черникова и старшего прапорщика Ю. Бочкарева. На борту этого вертолета в качестве бортового стрелка довелось быть и мне.
В 12.30 (время афганское) вертолет П. Корнева был обстрелян, загорелся и упал на землю. На борту начали взрываться боеприпасы. В результате взрыва мин и удара вертолета о землю получил травму головы П. Корнев, другие члены экипажа, получившие сильнейшие ушибы, все же смогли выбраться из вертолета, спасти командира и укрыться за камнями. Душманы продолжали обстреливать место падения вертолета и сделали попытку приблизиться к нему.
Н. Гаврилов, увидев случившееся, немедленно принял решение на посадку. Ю. Бочкарев обстреливал окрестности из автомата через сдвижную дверь грузовой кабины. Я делал то же самое с помощью пулемета из кабины экипажа. Буквально зависнув над местом укрытия потерпевшего беду экипажа, касаясь левой стойкой земли, Гаврилов, дав команду мне продолжать прикрывать место падения огнем из пулемета, передал ручку управления вертолетом Черникову и с Бочкаревым выскочил на помощь раненым товарищам.
Через несколько минут все были на борту. Наш вертолет мгновенно, как парящая птица «свалился» со злополучной площадки вниз и уже через несколько секунд крутым виражом начал набирать высоту. По ходу оказав пострадавшим первую помощь, мы благополучно доставили их на базу. К слову, это был первый случай, когда довелось вводить раненному обезболивающее средство из нашей индивидуальной аптечки.
На всю жизнь запомнится картина, когда ранним утром, поднявшись в воздух, убывая в очередной раз в Афганистан, вертолеты стали в круг над гарнизоном, а с земли, собравшись в центре городка, нам махали руками жены и дети, провожая и надеясь на скорую встречу…
Вспоминая этот эпизод, и сегодня на глаза наворачивается скупая мужская слеза. В тех условиях каждая весточка из Бурундая от семьи была дорога всем. И с нетерпением каждый ждал воскресенья, когда можно было по радио из автомобиля мобильного КП выйти на связь с оперативным дежурным полка, куда приходили жены. Через «бульканье» в телефонной трубке ЗАСа услышать родной голос и понять, что дома все нормально — это дорогого стоило.
И когда готовился я в очередную командировку, то неписаным правилом было обойти все семьи, взять письма, домашние передачки, а то и магнитофонную запись родных голосов. А потом видел, с какой радостью все это воспринимается офицерами там, на чужбине, лучше понимал, в чем заключается партполитработа…
Авиация пограничных войск активно участвовала в боевых действиях в Демократической Республике Афганистан на протяжении всего времени военного конфликта. Уже 31 января 1980 года первые четыре экипажа вертолетов Ми-8 под командованием майора Фарида Шагалеева совершили первые боевые вылеты на территорию Афганистана.
В боевых действиях участвовал личный состав Среднеазиатского (Душанбинский и Марыйский авиаполки) и Восточного пограничных округов (Алма-Атинский авиаполк и Уч-Аральская отдельная авиаэскадрилья). Кроме того, в Афганистане довелось повоевать экипажам практически всех авиационных частей пограничных войск КГБ СССР, которые проходили здесь так называемую боевую стажировку.
В ходе афганской кампании авиационная составляющая Среднеазиатского и Восточного пограничных округов была существенно увеличена. С начала боевых действий, к 1984 году численность авиационной техники в двух авиачастях САПО увеличилась более чем в пять раз. При управлении войск Среднеазиатского пограничного округа был сформирован авиационный отдел.
За годы войны пограничная авиация потеряла 62 вертолета и 55 человек из числа личного состава. За проявленное мужество большое число летчиков-пограничников было награждено высокими правительственными наградами, в том числе — двое были удостоены звания Героя Советского Союза, 18 человек стали кавалерами ордена Ленина, более 100 человек ордена Красного Знамени и более 200 человек — ордена Красной звезды.
Одной из наиболее боевых частей пограничных войск, участвовавших в боевых действиях в ДРА, был 23-й отдельный авиационный полк пограничной авиации, базировавшийся в Душанбе. С началом войны в ДРА, в Душанбе, на базе местного аэродрома гражданской авиации, была сформирована отдельная эскадрилья пограничной авиации, в состав которой вошло 16 вертолетов и 4 самолета. В 1983 г. на базе этой эскадрильи был развернут отдельный авиаполк в составе двух эскадрилий, в количестве 26 вертолетов и 6 самолетов, была сформирована новая отдельная авиаэскадрилья.
Действуя в интересах САПО, Душанбинский авиаполк принял участие во всех значимых операциях, которые советские пограничники проводили в ходе афганской кампании.
После окончания училища я должен был стать пилотом военно-транспортной авиации. Проходил обучение на Ан-12. Однако в 1968 году, после распределения оказался в авиации пограничных войск. Помню, в приказе было написано: «Исключить из состава Вооруженных сил и направить для дальнейшего прохождения службы в Пограничные войска Комитета государственной безопасности СССР».
После выпуска судьба забросила в края далекие: сначала Чита, затем Воркута. Хотя в училище учился пилотировать Ан-12, в пограничной авиации быстро освоил Ан-26 и Ил-14. В 1974-м поступил в Военно-воздушную академию имени Ю.А. Гагарина. Окончил ее, и в 1977 году получил назначение на Сахалин. Часть, базировалась под Южно-Сахалинском, на аэродроме «Хомутово». В зоне ответственности авиаполка был обширный район, включавший акваторию Охотского моря и Тихого океана у южной части Сахалина и Южных Курил. Полеты большей частью проходили над морем, часто в сложных метеоусловиях. Охраняли морскую границу и двухсотмильную экономическую зону. Примечательно, что после того как на «зеленые фуражки» возложили задачу по охране двухсотмильной зоны, в летные части погранвойск на Камчатке, в Петрозаводске и на Сахалине передали большую часть существовавшего тогда парка Ил-14. Это была очень надежная машина, способная подолгу барражировать над морем в поиске нарушителей. Поршневые двигатели почти никогда не подводили, а если все же отказывали, то самолет был способен хорошо планировать. Некоторые воздушные лайнеры до заступления на пограничную вахту использовались для перевозки высшего советского руководства. Пограничникам достался даже бывший самолет Хрущева. Правительственные Ил-14 отличало великолепное техническое состояние и эффектная отделка салона: карельская береза, кожа, хром. Даже штурвалы пилотов были выполнены из слоновой кости.
Впрочем, с Ил-14 и не лучшие воспоминания. Как-то довелось поднимать машину, прошедшую ремонт. Предстоял ночной вылет. Только взлетели, как загорелся правый движок — прорвало трубку в топливной системе. Высота критическая — пятнадцать-двадцать метров. Выпустил фары, приготовился сесть на вынужденную. Внизу было поле, позволявшее посадить машину на брюхо. Но не тут-то было — шел мелкий снег, от которого свет фар экранировал. Ничего не видно, сплошная белесая завеса. Садиться невозможно. Что делать? Принимать решение нужно было мгновенно, счет шел на секунды!.. Пламя бушует, с КП кричат: «Почему не докладываешь, что случилось?!» А какой тут доклад? Вывел движки на максимальный режим и решил вернуться на аэродром. Сумел сделать круг, совсем маленький, развернул машину на полосу. Тут уже смог доложить обстановку, а затем посадил самолет. Нервничал, конечно, но сумел подавить эмоции. Ведь нас этому учили еще с училища, да и каждый из пилотов подспудно готов к подобной ситуации.
Сахалину я отдал шесть лет. За это время сумел пройти все должностные ступени от заместителя командира эскадрильи до командира полка. Между прочим, на момент назначения, в 198 Иоду, я оказался среди командиров авиаполков одним из самых молодых во всей погранавиации. В 1979 году, уже будучи заместителем командира полка, я отправился в учебный центр в Тбилиси и переучился на вертолет Ми-8. Для большинства пилотов-«самолетчиков» подобное переучивание — задача с заковыкой. Стать вертолетчиком, что называется, «с нуля», нетрудно. Но вот переучиваться с самолета на вертолет — это очень непросто! Другие принципы работы. На самолете ноги задействуются мало, в основном работа руками. Вертолетчику постоянно приходится шевелить всеми конечностями. Ноги на педалях, руки на ручке управления и шаг-газе. Особенно трудно приходится на режиме висения. Здесь все тело на инстинктах. Едва заметное движение тут же отражается на положении вертолета. Только подумал, сделал инстинктивное движение, вертолет тут же отреагировал. Поэтому действовать следует как можно нежнее. Если освоил висение, считай освоил вертолет.
В 1983 году я получил новое назначение с переводом в Душанбе. Перед этим вызвали в Москву, на прием к Начальнику Пограничных войск заместителю Председателя КГБ СССР генералу армии В. Матросову. Говорят, Вадим Александрович приказал назначить в Душанбинский полк самого опытного командира. Но по какой-то причине кадровики на эту должность подобрали самого молодого кандидата.
В кабинет к Матросову мы зашли вместе с Николаем Алексеевичем Рохловым, начальником авиационного отдела Главного управления Пограничных войск КГБ СССР. Вадим Александрович долго и обстоятельно беседовал со мной, а затем неожиданно спросил: «А в горах летал?» Естественно, в горах я не летал, откуда на Сахалине горы? Разве только во время моей службы в Чите доводилось летать над сопками, но и это не то. Я промолчал, а Матросов все понял. Он приказал Рохлову подготовить меня для полетов в горах, составить программу переучивания.
Приказ начальника — закон для подчиненных. Для меня составили программу переучивания, по которой должен был освоить полеты на вертолете на высотах до 2500 метров. С этой программой вновь представили Матросову. Тот внимательно ознакомился с программой, после чего одобрил назначение на новую должность. По прибытии в Душанбе, я первым делом приступил к освоению летных навыков в горных условиях. Через полтора месяца напряженной работы горы Памира были покорены.
В Душанбе я прибыл в последних числах октября 1980 года. Полк, который, мне предстояло возглавить, был необычным. Его появление стало следствием войны в Афганистане. Двумя годами ранее в Душанбе была создана отдельная эскадрилья. Ее экипажи не только охраняли Государственную границу СССР, но и действовали в Афганистане, в трехсоткилометровой зоне, за которую отвечали советские пограничные войска. 27 октября 1983 года появился приказ о создании на основе этой эскадрильи отдельного полка пограничной авиации.
Там уже много было сделано. Командовавший до меня Герой Советского Союза полковник Фарит Султанович Шагалеев к тому времени построил здание штаба, аэродром выделил для наших вертолетов стоянки. В 1982 г. Шагалеева перевели в Москву. Мне предстояло продолжить начатое. Постоянно прибывал новый народ, штаты постоянно расширялись. Я продолжил стройку: столовая, казармы.
Сразу же дала знать о себе специфика новой части. В полку на Сахалине все было планово: одни самолеты выполняли учебные полеты, другие — задачи по охране экономзоны, третьи проходили плановый ремонт. Здесь же в работе постоянно было задействовано сто процентов летного парка. Каждый день все вертолеты, кроме тех, что проходили «профилактику», были в воздухе. Экипажи работали не только «за речкой», в Афганистане, но и на советской стороне, где они выполняли задачи по охране государственной границы. Над летным полем ни на минуту не стихал грохот винтов.
В полку было сорок машин, и мне по должности положено знать о каждой из них все: какой «борт» сколько налетал часов, на каком пора менять редуктор, у какого — лопасти. В голове постоянно крутились сотни цифр и фактов, которые дополняло множество справок и планов о состоянии машин. Огромную помощь в этой работе оказывали заместители командира полка Владимир Мусаев и Владимир Журавлев. Вместе они добились четкого проведения регламентных работ. Именно тщательное планирование и проведение «регламента» позволяло до минимума сократить количество летных происшествий. Технико-эксплуатационная часть работала в самом напряженном режиме. Все понимали: на том берегу война, и каждый «борт» ценится на вес золота. Но здесь его цена — это успех операции, жизни людей. Бывало, техники меняли вертолетный двигатель всего за одни сутки, что является очень хорошим показателем.
Некоторые начальники предлагали мне ввести для ТЭЧ круглосуточный режим работы, — мол, пусть чинит вертолеты и днем и ночью. Я на это не пошел. Двойного штата ведь не было, а человеку нужно поспать. Если он не выспится, какое у него будет внимание?! А в деле авиационного ремонта даже самая малая невнимательность чревата большими неприятностями. Война войной — но безопасность превыше всего! Пока я командовал полком, не было ни одного летного происшествия по техническим причинам.
Нужно заметить, что в то время часть имела отличное снабжение. Любые запросы тут же удовлетворялись. Запчасти, топливо, боеприпасы, продовольствие, обмундирование и снаряжение — все поставлялось незамедлительно. Даже сигареты для летчиков привозили прямо на старт.
Постепенно совершенствовалась тактика действий. Обычно на вертолетных площадках у линии границы дежурило два — четыре вертолета, снаряженных боеприпасами и готовых в любой момент прикрыть тот или иной участок госграницы. Площадки располагались на аэродромах местных воздушных линий. Они имелись в поселках Московский, Пяндж, Калай-Хумб, Хорог, Ишкашим, рядом с местами дислокации пограничных отрядов и комендатур. Аэродромы были закрыты для посторонних, так как находились в закрытой пограничной зоне. Даже командующему воздушной армией, базировавшейся в Ташкенте, разрешалось садиться на эти аэродромы, только взяв на борт штурмана-пограничника. Кроме того, периодически на аэродромы прилетали те самые самолеты местных воздушных линий — Ан-2 и Як-40, для которых эти самые аэродромы и были предназначены.
Когда начиналась очередная боевая операция, на площадках сосредотачивались почти все машины полка. В каждом пограничном отряде для вертолетов был создан запас топлива и вооружения. Здесь же дежурили бойцы десантно-штурмовых групп. Постепенно у вертолетчиков и десантников сложилось отличное взаимопонимание. Вместе они выполняли самые сложные, даже уникальные задачи.
Самостоятельно как командир полка я возглавил боевую операцию только в мае 1984 года. А до этого осваивал технику пилотирования в горах, изучал местность и маршруты полетов, дежурил на точках. Мой первый боевой вылет состоялся во время шуроабадской операции. Ею командовал Юрий Андреевич Попов. Мне предстояло выполнять задание на афганской стороне. В Афганистане летали только парами. Мой Ми-8 прикрывал экипаж, прикомандированный из Тбилиси на «горбатом» (Ми-24). И вот мы летим над Афганистаном. Внизу горы высотой под 3000 метров. Идем на высоте 3500. Вдруг слышу в эфире позывной «горбатого»: «Я борт ноль такой-то — горю!» Что случилось!? Оглядываюсь, и точно — горит. Оказывается, его подбили из ДШК! Пуля попала в компрессор. Я кричу: «Садись!» А куда садись? Кругом горы. Пилот Ми-24 нашел какую-то ложбинку и попытался приземлиться там. Но сел неудачно — вертолет сильно ударился о землю, отчего смялся десантный отсек. Я тоже вниз — ищу площадку для посадки. С трудом притиснул машину на какой-то «пупок», метров за триста-четыреста от Ми-24. Мчимся вниз, к сбитой машине. Подбежали, «борт» пылает. Вытащили из него летчика-штурмана, командира экипажа. А борттехника достать не можем — его зажало в десантной кабине, между двух стоек. Мы и так и сяк, ничего не выходит (он так там и остался — погиб). А пламя все ближе к боезапасу — сейчас рванет. Едва успели отбежать, как жахнуло! С неба посыпались пылающие обломки, осколки. Я сел на корточки, голову руками закрыл. Вот она, думаю, война!
Непростой выдалась Андхойская операция. Она проводилась в районе Чахи-Аба в мае 1984 года. Это была первая операция, в ходе которой я руководил авиагруппой. Предстояло ликвидировать базу душманов, которых возглавлял инженер Баши.
Планирование операции было очень тщательным. Например, в случае если бы один вертолет был подбит или выходил из строя по техническим причинам, вместо него предусматривался резервный — для эвакуации экипажа и десанта. Это очень пригодилось во время проведения операции. Потерь мы не имели, но в ходе высадки десанта несколько машин было повреждено. Например, вертолет Виктора Ивановича Неробеева получил попадание из ДШК в редуктор. Редуктор, как говорится «слава советским сталеварам» попадание пули выдержал, и машина сумела вернуться на базу.
Во время Андхойской операции особенно отличились асы нашего полка — Александр Михайлович Кашин и Сергей Петрович Быков были специалистами по уничтожению расчетов ДШК. Они выявляли позиции пулеметов, подкрадывались к ним на минимальной высоте, затем резко взмывали и наносили точечный удар.
В целом Андхойская операция прошла успешно и я, как руководитель, был очень доволен ее результатами. Было захвачено большое количество трофеев.
Боевой опыт приходил не сразу. Тактика складывалась постепенно. На севере Афганистана противник поначалу почти не использовал ПЗРК, они оседали на юге — в районе Кандагара. В пограничной зоне ответственности зенитные ракеты — «Стрелы», «Блоупайпы» и «Стингеры» появились только в 1988 году. Тогда были сбиты сразу два наших вертолета. До этого душманы противодействовали пограничным вертолетам с помощью пулеметов и гранатометов. Поначалу вертолетчики инстинктивно предпочитали забираться повыше — на четыре тысячи метров. Однако высота гор также составляла около четырех тысяч. Стоило установить на такую вершину крупнокалиберный пулемет, и «борт» становился легкой целью. Аза каждый сбитый вертолет душманам выплачивалась солидная премия — около миллиона афгани. Было ради чего рисковать. Я предложил изменить тактику — летать на малой высоте, тридцать-сорок метров. Так летали американские вертолетчики во Вьетнаме, так же во время Второй мировой действовали пилоты штурмовиков Ил-2. На подобной высоте работать с земли по воздушной цели гораздо труднее. Но и от экипажей требовалось особое мастерство.
В горах своя специфика. Когда вертолет входит в ущелье, он создает мощную звуковую волну. Эхо от работающего двигателя отражается от нависающих гор и буквально давит на пилота. Никакой внезапности, противник слышит приближение вертолета издалека, успевает укрыться. Далее — количество посадочных площадок ограничено, всюду неровности. К тому же они, как правило, располагались внизу ущелий, как на дне чаши. Поэтому в нашем полку летчики-старики учили молодых: где бы ты ни летел в горах, постоянно ищи запасную площадку для экстренного приземления. Перед каждым вылетом пилоты сначала изучали возможные места посадок по карте, а затем во время полета, примечали удобные для посадки участки местности.
Самым трудным для работы считалось шуроабадское направление, где находилось Куфабское ущелье. Это самое злое ущелье во всем Афганистане. Там все площадки располагались на высотах 3000–3500 метров. Каждая обстреливалась противником. Хотя вертолетчики использовали только те площадки, которые прикрывались десантом, все равно им доставалось. Еще до моего вступления в должность был случай. Машина приземлилась на пост СБО — сводного боевого отряда. Борттехник пошел открывать задние створки и погиб от снайперского выстрела. Спрятаться в горах легко. Где его, этого снайпера, там найдешь?
При этом первые модификации Ми-8Т были совсем незащищены. Пули легко прошивали дюраль. Лишь к 1984 г. появилась новая модификация — Ми-8МТ, оснащенная бронеплитами и новыми, более мощными двигателями. Но работа пилотов от этого если и стала безопаснее, то ненамного. Однако Ми-8 мы, пилоты, ценили. Он был основным тружеником афганской войны. Думаю, в мире мало сыщется машин с таким удачным сочетанием транспортных и боевых качеств.
А вот «летающий танк» Ми-24, или как его называли афганцы — «шайтан-арба», был не столь удачен. Он создавался для действий на западном театре военных действий. В Афганистане же почти сразу стало ясно — эта машина для равнины, она хорошо работала в районах Ташкургана, Термеза, Мазари-Шарифа. В горах экипажам Ми-24 приходилось не просто. Виной тому недостаточная маневренность и короткие лопасти, что в условиях разреженного воздуха резко снижало потолок машины. Кроме того, из-за узких шасси машина была чувствительна к боковому ветру. Был случай, когда один наш Ми-24 попал в узкое ущелье. Пилот долго бился, чтобы вывести из него машину, но не получилось — ни развернуться, ни выше подняться. Так машину на бок и положил. После этого в Душанбинском полку стали использовать Ми-24 с осторожностью. Если Ми-8 мог выполнять задачи на высотах до 3000 метров, то для Ми-24 ограничение было на 2000 метрах, максимум — 2500.
В ходе развития боевых действий тактику применения вертолетов требовалось постоянно менять. Душманы получали от зарубежных спонсоров все больше и больше денег и оружия, благодаря чему действовали решительно и даже нагло. Появились крупные душманские формирования, такие как банды Башира и Наби.
Мы также наращивали усилия. Авиационная группировка в Таджикистане постоянно усиливалась. Росло число экипажей. Новые пилоты прибывали из Магадана, с Сахалина, из Петрозаводска. Они, как правило, не имели горной подготовки, поэтому командованию полка приходилось уже на месте организовывать их переучивание и ввод в строй. Восемь экипажей из состава полка были более опытными. Они воевали с самого начала. Поэтому на наиболее ответственные задания отправляли их. Как говорят, в «бой идут одни старики». Особым мужеством и профессионализмом выделялись Сергей Быков, Александр Кашин, Анатолий Помыткин, Александр Петренко, Владимир Перов, Василий Имангазиев.
Постепенно вертолетчики научились эффективно использовать вооружение своих боевых машин. Поначалу пробовали использовать зажигательные бомбы. Но в горах они оказались неэффективны. Там нечему гореть, а сами «зажигалки» давали лишь небольшой очаг возгорания. Куда более эффективными в своем боевом применении представлялись осколочно-фугасные бомбы весом в 250 и 500 кг. Кроме того, очень успешно использовались НУРСы и скорострельные подвесные пушки. Здорово работали и шестиствольные пулеметные установки. Они подвешивались на пилонах в больших гондолах. Мы их называли «газонокосилками» из-за высокой плотности огня. Эти «газонокосилки» здорово пригодились во время операции в районе Пянджского отряда. Там плотные заросли камышей, которые эти пулеметы буквально выкашивали.
В этих операциях вертолетчики части окончательно сформировали и отточили уникальную боевую тактику. Перед началом каждой операции создавалась мощная авиационная группировка, в которую входили несколько десятков машин, как Ми-8, так и Ми-24. Сначала наносился мощный ракетно-бомбовый удар, затем под прикрытием вертолетов сопровождения высаживался десант. Десантники закреплялись, после чего вертолетчики создавали воздушный мост. По нему доставлялось все необходимое: продовольствие, боеприпасы, вода и даже дрова. Ведь зачастую вокруг десантников оказывалась голая местность, как на Луне, а в горах даже в разгар самого знойного лета по ночам очень холодно.
Особым ожесточением выдался 1985 год. Это был самый трудный год войны. Боевые операции следовали одна за другой: «Анджир», под Чахи-Абом, «Сари-Джуй», в районе Рустака и еще ряд других у Мармоля, Ташкургана, Мазари-Шарифа. И всякий раз экипажи нашего, 25-го авиаполка, шли впереди всех.
Непростой оказалась Ташкурганская операция. В ней вновь было задействовано сразу два полка — Душанбинский и Марыйский. Операция проводилась одновременно в горах и на равнине. В одном месте душманы оборонялись особенно упорно. Они засели в узкой расщелины и никак не получалось их оттуда выковырнуть. Необходимо было нанести по ним авиаудар. Но чтобы попасть в щель требовалась максимальная точность. Кто полетит? Полетели мы с командиром Марыйского авиаполка, как самые опытные. На первой машине летел я, со старшим штурманом полка. На второй — командир Марыйского полка, со своим штурманом. Под каждый вертолет подвесили по две «пятисотки» — пятисоткилограммовые бомбы ФАБ-500. Шли очень плотно, на расстоянии трех метров, четыре бомбы сбросили одновременно. Взрывы были такой силы, что скалы рухнули! С сопротивлением было покончено.
Имам-Сахибская операция проводилась в районе «зеленки», километрах в четырех от нашей границы, на участке Пянджского отряда. Там проводилось несколько операций — штук восемь. В ходе последней на Ми-24 был сбит майор Карпов, он погиб…
Имам-Сахиб играл для душманов ключевую роль, поскольку находился в центре плодородных территорий. Бандиты снабжались оттуда продовольствием. А кроме того, в Имам-Сахибе находилась мечеть, в которой душманы постоянно укрывались, поскольку прекрасно знали, что шурави имеют строгий приказ — не одной пульки в мечеть попасть не должно!
Долина вокруг Имам-Сахиба, ровная как стол, вся покрыта полями, арыками и кустарниками в человеческий рост. В кустах было море душманов, поэтому над долиной мы летали только на предельно малой высоте — не выше десяти метров. Благодаря этому противник попросту не успевал отреагировать и открыть огонь.
Десанты в районе Имам-Сахиба, как правило, высаживали методом веерам. Это когда двадцать машин высаживают десант последовательно, приземляясь одна за другой на равных расстояниях в пределах видимости. Это позволяло быстро прийти на помощь соседнему борту. В ходе одной такой высадки был случай, когда пятый вертолет оказался прямо над духовским опорным пунктом. Басмачи ничего не ожидали, сидели, шашлыки кушали, а тут — прямо на голову вертолет! Они этот борт сразу же подожгли. К счастью, экипаж и десантники выжили. Наши не растерялись, шедшие следом машины, тут же подоспели на помощь. Душманов быстро смяли, рассеяли. Но вертолет сгорел полностью. Остались только лопасти.
Еще один вертолет полка напоролся на засаду. Машину обстреляли из гранатометов. Одна граната попала в хвостовую балку, вторая разорвалась в пилотской кабине. Командиру экипажа почти оторвало ногу, и он потерял сознание. Сажать машину пришлось второму пилоту — лейтенанту, совсем еще мальчишке. Когда машина заходила на посадку, ее мотало из стороны в сторону. Лейтенант — молодец, не потерял самообладания, хотя можете себе представить, что бывает, когда в кабине взрывается граната? Хоть его всего и трясло, он сумел сесть. Как потом выяснилось, ему повезло несказанно. Вторая граната, та, что взорвалась у хвостовой балки, перебила тросы управления. Осталась целой только тоненькая нитка. На ней управление и держалось… Да, раненый офицер остался жив, хотя и потерял ногу. Позже он попросил оставить его на службе. Командование пограничных войск пошло навстречу — офицер остался в строю, позже он служил в Одесской эскадрилье.
Запомнилась трудная операция 1985 года в районе Куфабского ущелья, Там находилась крупная душманская база «Муштив». Она находилась в глубине горной расселины, что было очень удобно для длительной обороны. В 1983 г. советская сторона уже очищала ущелье от противника. Тогда были потери, было сбито два вертолета. За три года душманы вновь устроили в этом месте свои базы, создав обширную сеть из убежищ, опорных пунктов, пулеметных гнезд. Теперь ущелье предстояло брать во второй раз. И в авангарде наступавших войск должны были идти вертолетчики Душанбинского авиаполка.
Задача была, что и говорить, самоубийственная. В ущелье было всего четыре площадки, пригодные для высадки десанта. И, разумеется, все давно пристрелянные огнем крупнокалиберных пулеметов и гранатометов. Летчики — народ трезвомыслящий, поэтому запротестовали против атаки «в лоб». Тогда я им сказал: «Мужики, давайте думать, как решить задачу с наименьшими потерями?»
Началась серьезная аналитическая работа. Пилоты и офицеры штаба части предлагали самые разные варианты построения боя, в том числе и экзотические. Я принимал любые предложения, так как стандартные действия здесь не подходили. После самых серьезных дебатов и рассмотрения всех предложений подчиненных, было принято окончательное решение. Мы решили сосредоточить усилия на двух площадках. Первыми должны были идти двенадцать «горбатых». Они наносили по площадкам и районам вокруг них мощный удар НУРСами, подавляли противника, а кроме того, от взрывов поднимались тучи пыли. Вот в эту пыль и предстояло садиться десантным вертолетам. Чтобы придать уверенности подчиненным, я решил возглавить атаку. Мой вертолет с десантом шел первым.
Замысел полностью оправдался. После ракетного удара душманы оказались неспособны открыть ответный огонь. Вертолеты с десантом нырнули в пыль, за считаные минуты бойцы ДШМГ высыпали на землю, рассредоточились и закрепились. Первая фаза операции прошла без потерь. В последующем за ущелье разгорелась серьезная схватка. Здесь оказалась сосредоточена крупная душманская банда численностью до 300 человек. Пограничники вели упорные бои по ее ликвидации. Вертолетчики Душанбинского авиаполка оказывали всестороннюю помощь: поддерживали огнем, проводили разведку, но главное — обеспечивали снабжение. И почти всегда под вражеским огнем. В ходе той операции много машин получило пробоины, однако сбитых не было.
А вот на земле потери у пограничников были. Не спасли мы тогда начальника одной из мотоманевренных групп. Он с несколькими бойцами попал в окружение. На помощь пришло несколько бортов, в том числе мой и Райкова. Было слышно, как кричал радист: «Спасите! Спасите нас!» Мы на режиме зависания вели огонь по противнику, не давая приблизиться к бойцам мангруппы, но снизиться, чтобы забрать их не получалось — огонь противника был слишком плотным. Райков попытался сесть, но его машину буквально изрешетили. Были пробиты трубопроводы, потекла гидросмесь, керосин, вертолет стал терять управление. Райков с трудом смог вернуться на базу. Остальные машины тоже получили повреждения. Пока мы предпринимали попытки спасения, радист затих… Так и не спасли мы ту группу.
Помимо боевых операций на долю вертолетчиков выпадало и много другой работы. Особой страницей в истории Душанбинского авиаполка по праву можно считать санитарные вылеты. Многие десятки пограничников обязаны вертолетчикам полка своим здоровьем, а то и жизнью. Ведь зачастую в горах только вертолет способен прибыть на самую удаленную точку и оперативно вывезти нуждавшегося в медицинской помощи.
Не раз доводилось выполнять подобные задачи. Как-то в районе Рустака произошла трагедия. При проведении боевой операции взорвался миномет, — вспоминает Вячеслав Иванович. — При взрыве трое минометчиков были тяжело ранены. Вызов пришел ночью. Точка, на которой все произошло, находилась в горах, на высоте около 3000 метров. Летать в горах ночью мало кто способен. У нас уже были приборы ночного видения, но и с ними видимость, по большому счету, не ахти…
Я прикидывал, кого отправить на такое сложное задание. Риск был слишком велик, шансов успешно долететь, а главное, безаварийно сесть было немного. Но и медлить было нельзя, до рассвета раненые не дотянули бы. Решил лететь сам. Перед вылетом внимательно изучил карту, разработал схему посадки. Схема была проста и сложна одновременно. На посту, где находились раненые, пограничники должны были включить прожектор, луч которого направлялся строго вверх. Вот вдоль этого луча я и планировал опустить вертолет.
Обговорив детали с начальником поста, я вылетел. Поднял вертолет на четыре тысячи метров. Как и предполагалось, внизу расстилалась кромешная тьма, никаких ориентиров. Идти приходилось исключительно по приборам. Но вот показался луч прожектора. Я долетел до него и начал снижение по спирали. Вертолет буквально трясло от перегрузок. Но иначе было нельзя. Пост находился на дне глубокого ущелья. Отклонись вертолет от спасительного луча влево или вправо, столкновение с горами было бы неизбежно. Но обошлось, машина села на площадку. После того, как погрузили раненых, я поднял машину, вновь — словно прижимаясь к лучу. Лишь поднявшись на 4000 метров, перевел вертолет в горизонтальный полет. Понятное дело, в тот раз я нарушал все правила пилотирования и инструкции. Но было сделано главное — раненых удалось вовремя вывезти и спасти. А победителей, как говорится, не судят.
Душанбинский полк всю войну действовал в самом напряженном режиме, день за днем. Одни и те же ущелья приходилось брать по нескольку раз, сначала в начале 80-х, затем в середине. Военнослужащие полка, пограничники наземных подразделений и частей Советской армии честно выполняли свою ратную работу. Однако ситуация в Афганистане не улучшалась. Это происходило потому, что в ходе афганской кампании советским руководством с самого начала было сделано немало ошибок.
Основной ошибкой было во всем прислушиваться к мнению тогдашнего руководства Афганистана. Руководители этой горной страны своей деятельностью противопоставили нас афганскому народу. Мы, по указанию их начальников, что-нибудь сделаем, да не там и не так. Народ озлобляется, в результате противник пополняет свои ряды. Мне доводилось общаться с разными афганцами — нс простыми людьми, и с теми, кто рангом повыше. Как-то мне даже довелось встретиться с губернатором Файзабадского округа. Он мне тогда лепешку мумие подарил… Сами афганцы — народ простой, хороший. Но теперь, с позиций времени, могу сказать режим, на который была сделана ставка, все-таки доверия не заслуживал.
Особенно мне запомнилось общение с афганскими вертолетчиками. Это были очень опытные пилоты и отчаянные бойцы, которые не боялись выполнять самые трудные задания. Но вот к матчасти относились наплевательски, гоняли свои вертолеты, как автомобили, пока что-нибудь не сломается. О том, что такое регламентные работы и профилактика, они, похоже, даже не подозревали.
В 1987 году накал боевых действий стал ниже, однако операции продолжали проводиться с той же периодичностью, что и в предыдущие годы. Порой полк нес потери. Однако нужно заметить, что речь шла о потере машин, но не людей. Экипажи старались спасти всеми возможными, а порой и невозможными способами, своих не бросали. Во время полетов над афганской территорией я требовал, чтобы мои подчиненные обходили кишлаки. В кишлаке легче укрыться, да и бомбить в ответ не будешь. Мы не воевали с мирным населением. И именно в небе над кишлаками часто теряли машины. У Чашимдары было сбито два «борта». Еще два Ми-8 в разное время потеряли около Имам-Сахиба. Там же был подбит Ми-24, который пилотировал капитан Артемов. Этот Имам-Сахиб вообще считался бандитским гнездом. Помню, один вертолет был сбит рядом с ним. Экипаж мы тогда спасли, но сам «борт» сгорел. От фюзеляжа почти ничего не осталось, сохранилась только хвостовая балка да лопасти. Они так и лежали — крест-накрест.
К концу 1987 года сказалось постоянное напряжение, и я попросил командование о переводе. Хотел перебраться в Петрозаводск, но мне предложили должность в Москве, начальником службы безопасности полетов. Что касается полка, которому отдано несколько лет своей жизни и службы, то он продолжал воевать. Пилоты прошли многие выпавшие на их долю испытания. Уже в столице, в 1988 году, я узнал он о гибели командира эскадрильи Карпова. Его сбили «Стингером». Позже, в начале 1989 году, также «Стингером» был сбит вертолет Ильгиза Шарипова. Тогда погибли старшие лейтенанты Долгарев и Щеняев, старшие прапорщики Залетдинов и Клименко, и Война в Афганистане заканчивалась, и все же продолжала забирать испытанных огнем авиаторов до последнего дня.
За мужество и героизм личного состава, проявленные при защите Государственной границы СССР и оказание интернациональной помощи, в 1989 году моя родная часть была награждена орденом Красной Звезды. Вскоре после окончания афганской кампании распался Советский Союз. И почти сразу началась гражданская война в Таджикистане. В конце 90-х бывшему Душанбинскому авиаполку пришлось сменить «прописку». Сейчас он несет службу на другом участке теперь уже российской границы. Но это уже совсем другая история.
Работать в ходе войны приходилось очень много. Ведь мы, борттехники, хозяева вертолетов. На нас во многом лежит ответственность за то, как закончится очередной боевой вылет. Вместе со мной не покладая рук работали другие борттехники: Саша Лутай, Саша Аверин, Слава Зиновьев. Вкалывать приходилось по-черному. Боевые вылеты следовали почти каждый день. Экипажи периодически ротировались. Я поочередно летал на 55-м, 18-м, 45-м бортах. И каждый экипаж становился для меня родным. Самым же трудным были те моменты, когда я оставался на земле, а экипажи уходили в бой. Порой так намучаешься пока ждешь, что думаешь — лучше бы оказаться в самой суровой заварухе.
Но таких заварух нам хватало. Количество операций, в которых были задействованы вертолеты нашего полка, постоянно росло. Росли и потери. Но нашему полку везло. Убитые, поначалу, в основном были в Марыйском полку. В Душанбинском — только раненые. Мы еще тогда радовались, что у нас обходится без потерь. И как накаркали — в середине войны пошли потери и у нас.
Очень не простой, в этом смысле, выдалась операция «Альбурз». До обеда было потеряно два вертолета. После обеда — еще два. Для этой операции была создана объединенная вертолетная группировка. Работали с Термеза. Мы тогда потеряли экипаж Валерия Рускевича.
Вертолет Рускевича обстреливал цели в районе площадки для высадки десанта. Он уже отстрелял весь боезапас и взял, было, курс на базу. Но тут в эфире прошла информация, что на площадке, среди десантников появились раненые. Рускевич развернул машину и стал возвращаться за ранеными. На подходе к зоне высадки вертолет подбили. Однако Рускевич не отвернул, он считал своим долгом спасти раненых. Уже на подходе к точке приземления в его борт снова попали, она вспыхнула. Там же находилась машина Сергея Быкова. Быков крикнул по рации: «Валера! Ты горишь!» Тот ответил: «Вижу!» на этом связь оборвалась. Как потом рассказывали очевидцы, Рускевич до последнего тянул пылающий вертолет на посадку, однако неожиданно тот потерял управление и полетел вниз — в глубокое ущелье. Очевидно, перегорели дюралюминиевые тяги управления. Я хорошо знал Валеру Рускевича, он пришел к нам в 1976 году из Восточного пограничного округа. Валера был человек с большой буквы, и летчик с большой буквы. Его похоронили на родине — в Ташкенте.
В 1984 году меня впервые ранило. Рана была не очень серьезная — осколок попал в колено. 26 сентября был обычный, рядовой вылет. Мы шли с Пянджа в сторону Московского. С афганской стороны по нам открыли пулеметный огонь. Ми-8 как консервная банка, защиты никакой. Меня вдруг словно обожгло, на колене расплылось багровое пятно. Приземлились, мне оказали первую помощь и отправили в санчасть. Тут же пришел Шагалеев и отправил меня в отпуск. По молодости лет, я то ранение даже не воспринял всерьез. Это уже с возрастом оно стало часто напоминать о себе.
Следующее мое ранение случилось в 1986 году. На этот раз досталось серьезно. 28 июня 1986 года я помню как сейчас. В мельчайших подробностях. День выдался, как всегда бывает в эту пору, жарким. Небо было голубым и без единого облачка. Утром, после завтрака, прошло построение экипажей вертолетов с постановкой задач на день боевой операции в районе пункта Муштив, в афганской провинции Файзабад.
Командир пограничного авиационного полка полковник В. И. Сухов был краток, четко обозначил порядок и время взлета, какое звено вертолетов будет высаживать десант, а какое звено будет обеспечивать прикрытие с воздуха. Основной целью операции являлись блокирование бандформирований и очистка от них района, который непосредственно граничил с нашей территорией.
Получив задание, экипажи прошли на аэродром готовиться к загрузке десанта и по команде вылететь в район боевых действий. Наш экипаж, командиром которого был майор А. Райков, вылетал одним из первых. Быстро загрузили десант и подготовились к запуску вертолета, потому как до наступления жары нужно было произвести несколько рейсов в район высадки. Несколько звеньев вертолетов с десантом вылетели по команде в штатном режиме, внизу проплывали знакомые кряжи гор, ущелья, реки, выше нас летели несколько вертолетов прикрытия Ми-24.
В район высадки десанта прилетели быстро и уверенно начали операцию на заранее определенные точки каждому вертолету. Полеты и особенно посадки в горных условиях требуют от летного состава особой подготовки, предельного внимания и высокого чувства ответственности не только за жизнь людей, но и за технику. Все эти качества, могу сказать без преувеличения, были присущи нашим летчикам-пограничникам.
Экипажи вертолетов уверенно, без происшествий, за несколько рейсов произвели переброску десантно-штурмовой группы в запланированный район. К тому времени за плечами у всех был богатый опыт, накопленный несколькими годами боевых полетов в горных условиях Памира.
Первые сигналы о боевых стычках наших десантников с «духами» стали поступать после полудня. Вертолеты прикрытия находились в районе боевых действий и оказывали огневую поддержку с воздуха, сменяя друг друга. В 14.35 пришло сообщение, что завязался бой, и, по видимости, он был жарким и жестким, потому как стали поступать сведения о первых раненых. Мы переживали за наших десантников, и каждый молча молил Бога о благополучном исходе боя.
Ближе к 17.00 мы вылетели к месту боя. По прилете стало ясно, что на гребне в нескольких местах «работали» крупнокалиберные пулеметы (ДШК) «духов». Издалека они сверкали как всполохи электросварки. На склоне горы в нескольких местах шел бой. Мы хотели сразу же открыть огонь, но стало очевидно, что наносить по ним бомбовые удары — значит, попасть и в наших. Бой шел в близком соприкосновении. Тогда вертолеты стали заходить к ним со стороны солнца и гасить их огневые точки НУРСами и пулеметами.
Спустя полчаса, поступила команда, чтобы мы спустились вниз и на месте, указанном сигнальными ракетами десантников, сняли раненых. Райков поглядел на меня, и кивнул — словно спросил, мол, как понял задачу. Загрузка раненых в грузовой отсек лежала, в первую очередь, на мне. Я в ответ утвердительно кивнул головой.
Сделав еще один боевой заход, мы пошли вниз, следя, куда летят сигнальные ракеты, чтобы определить место для забора раненых. Место, которое показали десантники, определили быстро, стали планировать, откуда и с какой стороны подлета будет удобней забирать раненых, так как ущелье сужалось вверху. Прошли первый раз сверху и сразу поняли, что посадка невозможна, так как крутой склон и огромные отдельно лежащие скальные глыбы и камни мешали посадке. Было принято решение забирать раненых с режима висения.
Заход снизу вверх по ущелью оказался единственно верным: во-первых, сдвижная входная дверь вертолета — слева и при подлете огромный валун несколько прикрывал вертолет от огня противника. Райков доложил о своем решении и, получив «добро», направил вертолет туда, где были раненые, но на снижении и подлете по нам стали лупить со склона из нескольких мест. Я сдвинул входную дверь и открыл из пулемета огонь на подавление.
Тем временем вертолет завис над ранеными; они лежали в двух местах по несколько человек, над ними суетились фельдшеры. Мне пришлось быстро лечь на порог вертолета и отстреливаться уже из автомата, с земли двое-трое солдат подняли, насколько можно было, раненого. Бросив автомат, я ухватил одной рукой его за шиворот, а второй рукой — за ремень и втащил в вертолет десантника.
При первом заходе и висении над ранеными я принял двух наших солдат, но и вертолет получил несколько пробоин, медлить было нельзя. Райков пошел на второй круг. При втором заходе удалось втащить только одного раненого, так как огонь противника уже сконцентрировался на нас.
При третьем и четвертом заходах на борту было уже шесть раненых, пятый и шестой подлеты были неудачными, только вертолет стал походить на решето. Отстреливаясь и меняя магазины автомата, я думал только о том, чтобы не дать духам сбить наш вертолет.
На седьмом заходе я успел ухватить раненого только за одну руку. Вдруг вертолет качнуло от взрыва, я почувствовал тупой удар и обжигающую боль в правом бедре. Тем временем вертолет с правым разворотом пошел на снижение, солдат висел над пропастью. Перехватив его второй рукой за гимнастерку, я подтянул солдата до порога и вцепился зубами за его воротник. Глаза застилал пот, руки немели, не знаю, какая сила помогла мне перебросить через себя солдата в вертолет.
В это время за шиворот что-то полилось и обожгло шею. Подняв голову, увидел пульсирующую струю розовой жидкости, текущей над входной дверью. В голове мелькнула мысль — пробит трубопровод гидросистемы. Заглянув в кабину, прокричал Райкову о неисправности, командир доложил по радио, что теряет управление и идет на вынужденную посадку. Я вспорол отверткой обшивку вертолета и увидел пробитый пулей трубопровод, откуда под напором била струя гидрожидкости. Ни о чем не думая, зажал рукой пробоину. Обожгло ладонь, а рваные края трубопровода впились в мясо. В глаза бросилась лежавшая в карманчике у входа ветошь, быстро ею туго обвязал пробоину, течь стала меньше, но не прекратилась, пришлось это место опять зажать рукой.
Тем временем меня позвал командир. Он решил совершить аварийную посадку на крохотной площадке. Говорят, в экстремальных случаях в шоке человек способен на невероятные действия. В этот момент каждый член экипажа сумел проявить все, на что он был способен, чтобы притереть терявшую управление машину на тот крохотный пятачок. Удар о землю был сильным, но экипаж и семеро раненых остались в живых. Нас спасло высочайшее мастерство командира экипажа. Да и техника не подвела, несмотря на 29 пулевых пробоин, полученных вертолетом в том бою, двигатели работали до последнего.
Меня эвакуировали в Шуроабад — в полевой госпиталь. Потом долго лежал по госпиталям, сначала в Душанбе, затем в Ташкенте. В одном из госпиталей я встретил семерых раненых пограничников — тех самых, что спас наш экипаж. Слова благодарности от них и их родителей, стали для меня высочайшей наградой. Эти слова несравнимы с любыми другими, слышанными мною до тех пор.
Затем мне предстояло вернуться в небо. Это оказалось не просто. Пуля задела бедренную кость, пришлось проводить операцию, чтобы ее извлечь. Но рана долго не заживала, врачи долго не могли понять — почему. Затем установили причину — пулю во время операции вытащили, а вот рубашка от нее так и осталась в ноге. Из-за этого на врачебной комиссии меня не хотели допускать до летной работы. Но я упросил врачей отпустить меня в небо.
Мне помог Рохлов Николай Алексеевич, тогдашний начальник авиации пограничных войск. Когда-то он был моим первым командиром полка. Благодаря его поддержке мне разрешили летать, перевели в Воркуту. Там я служил до выхода в запас. Диксон, Нарьян-Мар, остров Средний, Земля Франца Иосифа — мне удалось побывать в самых необычных и далеких местах Заполярья. Но я пристально следил за ситуацией на границе с Афганистаном, переживая за моих сослуживцев.
Гораздо позже — в 2002–2003 мне посчастливилось работать в Кабуле по линии ООН — программы продовольственной помощи. Я побывал в тех местах, где когда-то воевал: Талукан, Янги-Кала, Ходжагар. На машине проезжал через перевал Са-ланг, добрался до Кундуза, Кабула и Баграма. Там сейчас коалиционные силы, и война вновь продолжается.
Афганистан стал для меня и моих боевых товарищей непростым испытанием. Мы были из разных частей Советского Союза. У всех нас была одна страна и одна граница. Воюя в Афгане, мы знали, что защищаем эту общую родину и нашу границу. Надеюсь, что для современных пограничников, охраняющих общую границу СНГ, наш жизненный опыт пригодится и, может быть, даже послужит примером. Если бы мне предложили прожить мою жизнь заново, я бы ни на йоту не согласился бы изменить ее.
В 1985 году в воркутинскую часть, где я тогда проходил службу, пришел приказ о формировании экипажа для откомандирования в Душанбе. Тех, кто был направлен в Душанбинский полк в качестве прикомандированных, называли «наемниками». Обычно такие командировки длились по сорок суток. Мне довелось стать «наемником» по собственной инициативе.
Когда пришел приказ, я был в тот момент командировке, работал на обеспечении застав, но мои друзья-сослуживцы знали о моем желании снова побывать в Таджикистане и поспешили сообщить о формировании экипажа. Едва вернулся домой, как зазвонил телефон. Несмотря на полагавшийся после командировки отгул, я как был в «гражданке» поспешил в полк. Надо сказать, тогда очень строго относились к ношению формы — на территории части можно было появляться только в военном платье. Чтобы меня не отчитывали за подобное нарушение, я с ходу отправился к командиру полка — полковнику Васильеву. Тот очень удивился моей просьбе. «Ты же только недавно был там», — сказал он. На руку мне сыграло то, что командиром откомандированного экипажа был назначен майор Аникин. Он заявил, что с собой возьмет только добровольцев. Так я попал в экипаж.
За это время в Афганистане многое изменилось. Американцы научили душманов воевать. Они знали, как отвечать. На этот раз в основном наш экипаж работал в районе Пянджа и Термеза. В эту командировку мы работали в районе Ташкургана и Мазари-Шарифа. Особенно непростой оказалась операция под Ташкурганом. Примечательно, в Алма-Ате гражданский аэропорт работал на той же частоте, что и мы — 102.0. Так вот во время Ташкурганской операции диспетчеры алма-атинского аэропорта жаловались, что не могут завести аэропорт на посадку, поскольку эфир был полностью забит переговорами наших экипажей.
В ходе операции мы высаживали десант в одном из ущелий. Это ущелье шло из глубины Афганистана в направлении Таш-кургана. Летели как всегда парой. Первым бортом командовал Аникин, а вторым — Сергей Прокопенко. После высадки десанта наш вертолет успешно поднялся в воздух, а борт Прокопенко упал на площадку приземления. Я это увидел и доложил командиру. Мы развернулись и пошли на помощь.
Только выскочили из вертолета, как площадку начали сильно обстреливать душманы. Бежим, вокруг стрельба, разрывы. Навстречу нам десантники-пограничники. Кричат — убирайтесь отсюда! Мы их «послали», и скорее к сбитому борту. Экипажа Прокопенко на борту уже не было, едва машина упала, они выскочили наружу. Я этого не знал, и в азарте заскочил в вертолет. Тут выяснилось, что у вертолета все еще работали двигатели, в любую секунду все могло вспыхнуть. Решение пришло за секунды, я забежал в пилотскую кабину и перекрыл топливные краны. Двигатели остановились. Затем мы подобрали экипаж и благополучно взлетели.
Следующая командировка в Душанбе мне выпала в июне 1986 года. Командиром Воркутинского полка тогда был полковник Владимир Платошин. Я знал его еще капитаном, мы вместе летали в начале восьмидесятых. Командиром экипажа был назначен капитан Валерий Коваленко. В состав этого экипажа я попал неожиданно — борттехником должен был стать другой офицер.
Накануне нашего отъезда в Афганистане был сбит воркутинский экипаж — Валеры Рускевича. Рускевич уже воевал до этого в Афгане. Валера хвалился тем, что с «боевых» он не привез ни одной дырки. Как накаркал! Во время операции в Мармоле вертолет Рускевича сгорел с экипажем. Это была очень трудная операция. Для ее реализации была создана крупная объединенная группировка из машин Душанбинского и Марыйского полка. Работали с Термеза. Уже с утра было сбито два борта, после полудня еще один.
Среди сбитых оказалась и машина Рускевича. В тот день он выполнил ракетный удар по противнику в районе зоны высадки. Когда он уже возвращался, в эфире прошла информация, что на площадке десантирования есть раненый. Рускевич принял решение его подобрать. При заходе на площадку в машину попали один раз, однако экипаж не отвернул. После второго попадания вертолет загорелся. В тот момент Сергей Быков, командир другого борта, вышел на связь с Рускевичем и сказал: «Валера, ты горишь!» Тот ответил: «Вижу!» на этом связь прервалась. Машина Рускевича так и не дотянула до площадки — перегорели тяги. Тяги из дюралюминия горят быстро! Пылающий вертолет рухнул глубоко в ущелье. Позже тела погибших вертолетчиков с трудом вытаскивали наши десантники, чтобы похоронить как положено. Похоронили Валеру в Ташкенте.
Все мы очень переживали. Я был лично знаком с Валерой. Борттехник, который должен был лететь на смену погибшему экипажу, за два дня до вылета в Ашхабад не вышел на службу. Его нашел командирский водитель в совершенно невменяемом состоянии. Офицер прятался на чердаке и трясся от ужаса. Платошин вызвал меня и предложил занять вакантное место. Я ответил — полечу с удовольствием! Так я снова оказался на афганской войне.
В Афганистане меня поразила сила воли наших солдат-пограничников. В районе Керкинского погранотряда была такая точка — Хумлы. Там, в песках, стояла застава. Это было настолько забытое богом место! О нем говорили — кто не был в Хумлах, тот не видел Средней Азии. Во время одной из операций мы работали с этой точки. Что поразило, что в округе не было ни одной змеи. Наши солдаты их всех съели! Они ловили змей, снимали шкуру, как пленку с колбасы, шинковали и жарили на сковороде.
Запомнился еще один момент. В ходе очередной операции на караванные пути в горах мы высадили десантников. Они перекрывали тропы, чтобы нарушить вражеские коммуникации. Спустя несколько дней мы вернулись за десантом. Жара стояла в те дни неимоверная, всех мучила жажда. Так вот десантники на операции пили воду напополам с глиной! Даже когда они уже были на борту с собой они взяли бачок, полный этой жижи. У меня была фляга с нормальной водой, я ее отдал солдатам, мол, бросьте вы эту глину! Меня тогда охватила гордость за них. Без нормальной воды, под палящим солнцем, они продержались и выполнили задачу.
Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что мы, вертолетчики, выполняли важное дело. Для наземных пограничников появление вертолета почти всегда было радостью. Огневая поддержка, доставка грузов, санрейсы — в любом случае вертолета ждали как что-то важное. Даже если просто над головой пролетала винтокрылая машина, пехотинцев это воодушевляло, вселяло уверенность в своих силах и победе. Вспоминаю случай в начале войны. В Куфабском ущелье душманы обложили одну из наших десантно-штурмовых групп. На тот момент были очень плохие метеоусловия, стоял плотный туман и была ночь, «борты» ничем не могли помочь десантникам. Несмотря на это, Шагалеев вылетел в район боя. Он залетел в Куфабское ущелье и барражировал там почти три часа. Шагалеев при этом сильно рисковал, так как ущелье узкое и в любой момент в тумане можно было врезаться в скалы. Но риск оправдался, позже участники того боя рассказывали — едва заслышав шум вертолета душманы ослабили натиск, а то и вовсе поспешили отойти, опасаясь удара с воздуха.
Я и мои боевые товарищи прекрасно осознавали, что без нас тем, кто на земле будет не просто и потому всегда шли вперед, никогда не отказываясь от выполнения задачи, какой бы опасной она ни была. И каждого из тех, кто был рядом со мной в самые нелегкие, и в то же время незабываемые годы службы, я не забуду никогда!
В первый раз на войну в Афганистане, я попал в восьмидесятом году, во время боевой стажировки. Прибыл из Забайкалья в Душанбе, где пробыл семьдесят пять суток. Мне тогда было двадцать семь лет, но я уже был командиром экипажа. Затем я уже служил в Душанбинском авиационном полку на постоянной основе. Сначала под командованием Фарита Султановича Шагалеева, а затем — Вячеслава Ивановича Сухова.
Задачи в Афганистане приходилось выполнять самые разные. Санрейсы, разведка, доставка груза. Были скорбные, когда приходилось вывозить погибших. Одной из таких для меня стала эвакуация попавшей в засаду противника группы под командованием подполковника Валерия Ухабова. Он возглавлял ДШМГ Кара-Калинского отряда. 12 октября 1983 года группа попала в засаду в Куфабском ущелье. Мне довелось эвакуировать тела погибших. Там было десять погибших. Сергей Быков одного забрал, а я остальных. Сложность заключалась в том, что эвакуировать их предстояло с сильным превышением на высоте три с половиной тысячи метров. Пришлось работать лебедкой на пределе возможностей вертолета. У меня технарь был — прапорщик Владимир Федорович Голоколенов. Благодаря его опыту аккуратно всех подняли, и мертвых и живых.
Там же, в Куфабском ущелье, мне пришлось выручать еще одну группу пограничников. Это Куфабское ущелье было рассадником душманских банд, поскольку выходило к пакистанской границе и через него потоком шли караваны с оружием, подкрепления и т. д. Поэтому пограничники почти каждый год проводили в нем операции. Во время одной из таких операций группа пограничников попала в бандитскую засаду. Бой велся на дистанции в 80 метров. Почти сразу же у пограничников появились потери — один убитый и один — раненый. Отойти они не могли: с одной стороны пропасть, с другой стороны — скала, — словом, мышеловка.
Мы тогда базировались в районе Калай-Хумба. Меня вызвал Сухов:
— Нужно слетать. Я знаю, что только ты сможешь справиться.
Я, конечно, поблагодарил Вячеслава Ивановича за оказанное доверие, но и ответил, что не хотелось бы стать Героем Советского Союза посмертно. Задача представлялась сложно выполнимой — ущелье узкое, душманы и пограничники находятся рядом, невозможно ни подлететь скрытно, ни противника уничтожить. Однако, все же стал думать — как выполнить задачу. Вернулся к Сухову, с предложением:
— Нужно снарядить шесть вертолетов бомбами. Но бомбить они будут только по моей команде.
Вылетели. Над местом боя связался с командиром боевой группы. Тот дает мне «целеуказание»:
— Ты видишь большой камень?
А там все камни большие, куда ни глянь. Отвечаю:
— Когда буду проходить прямо над тобой — дай знать.
Сделал заход. Басмачи палят вовсю. Командир молчит. Развернулся, повторил заход. Под огнем. Слышу, наконец, кричит:
— Ты надо мной!
Увидел я камень, за которым наши прятались — на самом деле большой. Дал команду одному из вертолетов прикрытия сбросить одну бомбу. Когда та взорвалась, душманы были вынуждены укрыться; сделал еще один заход и резко пошел вниз. Спрятал фюзеляж за этот самый камень и кричу бортмеханику:
— Грузитесь быстрее, а то нас собьют!
Басмачи в раж вошли, стреляют без остановки. Пули ударяются в камень, осколки от него бьются о фюзеляж, топливные баки. Я даю команду следующему вертолету бомбить. Это заставляет противника утихнуть и дает возможность нашим начать погрузку. Однако, как только вертолет уходит, басмачи начинают долбить с новой силой!
Так повторялось несколько раз, пока погрузка не была завершена и мы не покинули то ущелье. Потом технарь, Андрей Пашков, еще с полмесяца выковыривал из прорезиненной обшивки баков осколки того самого камня.
В ходе войны очень многое зависело не только от смелости и решительности, но и от находчивости, импровизации. Начальство постоянно загоняло нас, вертолетчиков, на высоту, чтобы стрелковое оружие не доставало. Я же всегда старался уйти как можно ниже. Потому что на высоте тебя видно всем. А на трех — пяти метрах, ты действуешь внезапно для противника, он тебя не ожидает. Этот мой опыт хорошо пригодился во время операции по уничтожению банды инженера Башира. Там у душманов, в скалах были мощные двухуровневые укрепления, с позицией ДШК по центру.
Когда мы высаживали первую волну десанта, я приметил местонахождение того ДШК. Молотил он по нам здорово. Высадив вторую волну десанта, я решил подавить его. Снизился до минимума, ушел в мертвую зону, а затем резко, набрав за счет снижения скорости высоту, внезапно выскочил прямо над позицией пулемета. Борттехник огнем из носового пулемета разогнал расчет ДШК. Басмачей как ветром сдуло! Вижу — пулемет бесхозный, прямо подо мной. Кричу механику:
— Забирай пулемет!
Он спрыгнул вниз, снял ствол со станка, забросил в грузовую кабину и мы были таковы. Позже высадили десант на эту позицию. Нашли там множество боеприпасов. И станок от того ДШК тоже забрали. Это был первый такой случай «похищения» средства ПВО. Пример оказался заразительным и почти все пилоты нашего полка стали охотиться за ДШК.
До конца войны мне летать не пришлось, поскольку в 1985 году меня перевели на Камчатку. За годы службы в Душанбинском авиаполку я был отмечен орденами Ленина и Красного Знамени. Но главное, за все время пребывания на войне моя машина не получила ни одной пробоины. Чем и горжусь.
В октябре 1983 года меня перевели в Душанбе, где я служил под командованием полковника Вячеслава Сухова. Чем отличалась служба в боевом полку от службы в других летных частях? Отношением к выполнению задания, подготовкой техники и, я бы даже сказал, особыми взаимоотношениями в экипаже. В Душанбе изменилось все — служба, ценности и приоритеты, быт и даже семейная жизнь. Время как будто спрессовалось. И каждый час, каждая минута подчинялись главному, единственному предназначению нашего там пребывания.
Никто не повторял приказов. Некогда было раздумывать, тренироваться, постепенно исправляя свои ошибки. На войне цена ошибки — жизнь. Обучение навыкам боевого летного мастерства проходило у меня не в процессе перевозки грузов, а в ходе операции, под обстрелом противника.
Первая же командировка в декабре 1983 года, в ходе которой Николай Мизин знакомил меня с районом боевых действий, вылилась в десантирование в районе населенного пункта Мармоль под сильнейшим огнем противника. Война крестила сразу.
В первом же полете через линию границы машина получила боевые отметины.
Вечером Мизин сказал:
— Так, все, Башилов, хватит мне с тобой по воздуху кататься. — А другие участки и площадки будем облетывать?
— Я занят на руководстве.
— Задание предстоит совсем по другому маршруту!
— Ты не один летишь.
— Но ведь операция не закончилась, да и площадки завтра другие, намного выше.
— Все твои действия профессиональны и разумны, я тебе ни в чем не помогал и ни разу не подсказывал. Замечаний к тебе нет, продолжай в том же духе.
— Ноу меня же допусков нет никаких, — попытался я подстраховаться.
— Заполнишь летную книжку, я все подпишу.
Разговор был окончен и обсуждению не подлежал.
Но, может быть, именно это и помогло мне буквально через пару дней при самостоятельном вылете на десантирование в том же районе выйти из боя без потерь. В экипаже летчиком-штурманом был штурман полка Сергей Гусев, а бортовым техником — Стальбек Асакеев. Оба через блистер вели огонь из автомата и пулемета, пока я, высадив десант, уводил боевую машину, пятясь вниз по склону.
В мае 1984 года при проведении боевой операции я высадил десант в Куфабском ущелье. И вдруг в эфире пронеслось сообщение о том, что один экипаж попал в беду. Следом молниеносно поступила команда идти на выручку. Я бросил машину в ущелье и тут же заметил упавший вертолет. При подходе к площадке десантирования в районе горы Шипун была поражена огнем противника машина Николая Керукова из Марыйского полка. Товарищей удалось спасти. Это был мой первый — контрольный — полет на высокогорную площадку.
В 2001 году Николай Керуков гостил у меня и вспомнил ту операцию:
— Да, Анатолий, и как это ты вовремя рядом оказался?
— Видать, очередь подошла.
— Наверное, все же есть кто-то наверху?
— На войне без этого не бывает…
Вообще, момент высадки десанта на высокогорье — один из самых опасных этапов операции. В это время вертолет — неподвижная мишень. Именно так мы теряли большинство боевых товарищей.
7 мая 1984 года я вылетел ведущим группы в район населенного пункта Рустак. На борту помимо экипажа находились местный житель в качестве наводчика и офицер СВР. Мы должны были обнаружить с воздуха и уничтожить крупное бандформирование, имеющее при себе солидное количество оружия и боеприпасов.
Выполняя поиск цели на небольшой высоте, экипаж точно установил местоположение и обозначил ракетным ударом позиции бандитов. Но противник тоже не дремал: бортовой техник Сергей Репяков получил легкое ранение, летчик-штурман Павел Судаков — ранение средней тяжести, а офицер СВР и афганец — тяжелые ранения. Температура наружного воздуха к тому времени уже преодолела отметку +30, а термометр в кабине показывал около +60. Поэтому мы были в сандалиях на босу ногу, в комбинезонах с «голым торсом», бронежилетах и защитных шлемах (я всю войну, независимо от маршрута и характера поставленной задачи, пролетал в шлеме ЗШ-ЗБ). Вражеские снаряды пробили броню кабины экипажа, повалил дым, скрывший от меня не только приборную доску, но и собственную руку на ручке управления. Бросив машину влево в ущелье со скольжением и открыв оба блистера, ее удалось освободить от дымовой завесы.
Репяков смог вынести тяжелораненых в грузовую кабину и оказать им первую помощь. Крови было столько, что при большом крене она перетекала через сандалии. Мне удалось вывести вертолет из-под обстрела и определить состояние поврежденной машины. После нанесения ракетно-бомбового удара группой вертолетов «Ми-24» в их сопровождении мы благополучно вернулись на аэродром Московский.
При проведении боевых операций летом 1985 года из Шуроабада командир авиагруппы Владимир Мусаев поставил задачу на десантирование с подбором площадки в районе пунктов Даргак и Бунибад. Мне выпало лететь ведущим в первой группе, площадка досталась на десантирование «с одного колеса».
Все офицеры десантировались в одинаковой полевой форме и без знаков различия. Но один из них не пожелал выходить, а захотел облететь другие площадки. На что я предложил бортовому технику расстрелять невыполняющего боевой приказ. Услышав это, возмутитель спокойствия быстро покинул машину.
Вечером меня вызвали в палатку к командиру авиагруппы, где находился прикомандированный Михаил Калинин.
— Вы знаете, кого десантировали под угрозой расстрела? — спросил Калинин.
— Никак нет! — ответил я.
— Это недавно назначенный заместитель командующего войсками округа. В данный момент он руководит операцией.
Не дожидаясь оправданий, которых он не признавал и не любил, Мусаев сказал, что командиры вертолетов выполняют только его команды и что действия в данной ситуации были правильные. Он налил мне стакан спирта и отправил отдыхать. При любом другом поведении командир экипажа у Мусаева мог запросто налегке отправиться пешком в Душанбе.
В апреле 1986 года в Калайи-Хумбе в паре с Павлом Вотинцевым под прикрытием боевых вертолетов мы вытащили из-под огня противника раненых пограничников. Ранения оказались тяжелыми, наши медики не могли оказать бойцам необходимую помощь. Нужно было лететь в Хорог. Несмотря на то что уже наступила ночь, да и погода была не лучшая, мне удалось доставить раненых для оказания необходимой помощи. Отказаться от выполнения этой задачи не возникло и мысли.
Весной 1987 года на аэродроме Пяндж была сосредоточена значительная авиационная группировка, включавшая в себя экипажи Душанбинского, Марыйского и Алма-Атинского полков, а также прикомандированные экипажи. По данным разведки, в зеленой зоне между пунктами Мугулькышлак и Арыккышлаг собиралась мощная, хорошо вооруженная группа, получившая караванами боеприпасы и имеющая в своем составе иностранных наемников. Нам следовало внезапной высадкой десанта окружить бандформирование, подавить огневое противодействие и под прикрытием и при огневой поддержке авиационных средств произвести зачистку зеленой зоны и прилегающих кишлаков.
Командиром авиационной группировки был Вячеслав Сухов. Ведущими групп он назначил летчиков, неоднократно проверенных в тяжелых боях. Я вылетел ведущим первой группы.
Однако высадка не закончилась и наполовину, когда на вертолет обрушился шквальный огонь. Те, кто был свободен от выгрузки боеприпасов для десанта, залегли по фронту вертолета, стараясь подавить огневые точки противника. С воздуха нас поддерживала группа боевых вертолетов Ми-24 Игоря Ромасевича. Речевой информатор выдал: пожар правого двигателя, пожар главного редуктора, отказ основной гидросистемы, отказ генератора… Закончив выгрузку и выставив гранатометы, десантники создали сплошную стену огня.
Получив доклад борттехника о нормализации обстановки, экипаж еще в процессе десантирования выключил правый двигатель, переключился на дублирующую гидросистему, потушил пожар в ручном режиме, проверил по приборам состояние и работоспособность всех жизненно важных систем поврежденной машины. Решено было взлетать на одном работающем двигателе. Добравшись до базы, мы обнаружили в машине 57 пробоин.
Иногда нагрузка бывала такая, что к концу дня люди совершали необъяснимые поступки. Как-то летом, в неимоверную жару, мы летели в Термез. Наступал вечер, все задания были выполнены, прибор в кабине показывал температуру +70 градусов. Шли мы замыкающей парой на свой аэродром. И тут я заметил, что бортовой техник старший лейтенант Субханкулов зачастил в грузовую кабину. Спрашиваю:
— Что случилось?
— Командир, люк улетел…
— Какой люк?
— Пулеметный, со створок.
— Как это получилось?
— Хотел подготовить пулемет к работе.
— Какой работе и почему в полете?
Молчит, сам ничего не понимает.
Спрашиваю ведомого, не заметил ли он чего подозрительного. Отвечает, что ничего. Зной, ветер, начинается «афганец»… Но мы развернулись, спустились пониже. Ничего заслуживающего внимания не обнаружили.
На базе я продолжал успокаивать борттехника:
— Ты хоть понял, чем фокус мог закончиться?
— До сих пор дрожь бьет. В последнюю долю секунды успел руки разжать, сердце чуть не выскочило!
— Уберег Господь и твою голову, и мою. Ладно, пойду на доклад. Самое страшное позади, значит, все будет хорошо.
Хочется отметить, что в Афганистане в реальной боевой обстановке всегда находились рядом более опытные летчики, умеющие вовремя подсказать правильный порядок действий. Неоценимую помощь мне оказывали Сергей Быков и Александр Кашин. Так, в сентябре 1984 года, вылетев на операцию в составе группы ранним погожим и прохладным утром, я не смог высадить десант на высоту 3470 ни с первого, ни даже со второго захода. Только после десантирования всей группы я спокойно выполнил задание при поддержке и ободрении Быкова, Кашина и других летчиков. Взаимопонимание было — на уровне интуиции. Одного взгляда товарища было зачастую достаточно, чтобы сделать правильный вывод.
Душанбинский полк был не единственным и не первым полком, участвующим в боевых действиях. Его экипажи работали на всех направлениях ведения операций, от пустыни до высокогорья. Летчики, штурманы, техники, наземные специалисты всех специальностей прибывали в него на службу из самых разных воинских частей. Так в чем же причина того, что Душанбинский полк был первым среди равных?
Видимо, дело в том, что Рохлов отлично знал своих подчиненных. И в том, что назначил на самый ответственный пост Сухова. А еще в том, что стремился вникать в любую проблему вверенных ему людей, вплоть до бытовых. И сам нередко вел экипажи в бой. И провожал своих «соколиков» в последний путь вместе с частицей самого себя, не умаляя ни тяжести потери, ни собственной моральной ответственности за нее.
Как понимать неписаные законы, благодаря которым наш полк жил словно единый организм?
В чем причина того, что самые трудные задания Сухов выполнял лично, хотя в его распоряжении были профессионалы высочайшего класса — Захаров, Болгов и другие?
Зачем, вылетая на десантирование, Имангазиев, Быков, Вотинцев и другие опытные командиры экипажей брали на себя наиболее опасные участки?
Почему из боестолкновения Дубасов, Кашин, Захаров, Болгов… выходили последними, отправляя последовательно экипаж за экипажем на свой аэродром?
Кто заставлял Зубко, Захарова, Мусаева… производить десантирование на две-три площадки одним рейсом?
От кого поступала команда Шагалееву, Быкову, Дубасову, Болгову, Захарову, Попкову, Кашину, Мусаеву, Вотинцеву, Еремину… под сильнейшим огнем забирать сбитые экипажи и раненых бойцов?
Ответ на все эти вопросы — внутренняя потребность поступить именно таким образом без тени сомнения. Откуда она берется? Ее источник — личный пример командира, его поступки, которые откладываются в подсознании подчиненных и лучше любых слов программируют их на аналогичные действия.
Исключительный, невероятный коллектив сложился в Душанбинском полку именно благодаря оказавшимся на своем месте в нужное время командирам — Сухову, Болгову, Захарову, Дубасову…
Весной 1987 года в разгар боя под обстрелом противника пришел на выручку раненым пограничникам экипаж Михаила Зубко. Но в момент эвакуации сам был поражен выстрелом из гранатомета. На помощь ему незамедлительно пришли командиры — Болгов и Дубасов. Что же слышали мы в эфире? Не по номеру машины звал Дубасов Зубко. Словно не на выручку подчиненного шел, а стремился заслонить от беды собственного сына.
С тех пор прошло больше 20 лет. Война закончилась. Но мы по-прежнему вместе, нас связывает крепчайшая дружба. Почему? Я не знаю ответа…
В ДРА я начинал летать в качестве техника-механика, в составе боевого экипажа вертолета «Ми-8», пилотируемого майором Н. Мизиным и капитаном С. Шатохиным. Первым заданием для нашего экипажа в 1980 году стали многократные полеты в Кабул с целью обеспечения деятельности посольства и пограничного представительства СССР. Они помогали правительству Афганистана создать пограничную охрану страны.
При этом, наши машины были окрашены, для маскировки, в цвета «Аэрофлота» — белый и голубой. В 1980-м нашему экипажу довелось побывать практически на всех участках советско-афганской границы.
В феврале 1981 года мне довелось участвовать в первом боевом задании в составе экипажа подполковника А. Захарова и капитана С. Шатохина. Предстояло уничтожить крупную огневую точку душманов в одном из бадахшанских кишлаков.
Были мысли, — а вдруг там, в кишлаке, — мирные жители? Одно дело, когда мы отрабатывали бомбометание на учебном полигоне. И совсем другое — сбрасывать бомбы на населенный пункт. Но разведка располагала достоверными данными и указала точно: именно из этого кишлака ведется беспокоящий огонь по позициям наших подразделений, в том числе находящимся на советской территории. Во избежание потерь среди пограничников огневую точку следовало уничтожить. И задание было выполнено. Позже, когда довелось увидеть наших раненых, искалеченных бойцов, когда пришлось возвращаться с «грузом 200», противоречивые мысли и чувства того первого боевого вылета отошли на задний план.
В начальный период на наших машинах не было бронезащиты. Смешно сказать, но от поражения стрелковым оружием хорошо помогали обыкновенные ватные подушки: пули, вращаясь, вязли в них. При подготовке к полету приходилось укомплектовывать вертолет этим нештатным вещевым имуществом.
Во время войны наши экипажи выполняли различные задания: перевозили личный состав, продовольствие, боеприпасы. Больше всего экипажи не любили доставку горюче-смазочных материалов. Борт с бензином или дизтопливом становился настоящей пороховой бочкой. Достаточно было одного случайного попадания из винтовки или автомата, чтобы произошли возгорание и взрыв. И все же приходилось рисковать, ведь нередко до места расположения наших спецподразделений иного пути, кроме воздушного, просто не существовало.
Мне повезло. — Возможно, потому, что в первые годы после ввода наших войск в Афганистан в сопредельной приграничной зоне была относительно спокойная обстановка и с земли вертолеты не обстреливали. И все же главная причина того, что трагических случаев при полетах «над зеленкой» не было, — это мастерство пилотов, слаженная работа экипажей, надежность и высокая техническая готовность бортов.
Я совершил в ДРА 350 боевых вылетов Довелось летать с Героем Советского Союза Шагалеевым, с Мусаевым, Мизиным, Шатохиным. И ни одного происшествия по причине отказа техники! Я не уходил со стоянки до тех пор, пока не убеждался в полной готовности борта к новому заданию.
В 1982 году у меня родился сын, которого назвали Сергеем. А вскоре меня назначили начальником группы обслуживания по ремонту и эксплуатации вертолетов. В ведении группы находился весь парк вертолетов авиаэскадрильи.
Мои подчиненные не раз буквально спасали авиационную технику. Во второй половине 1982 года, на Пянджском направлении на территории ДРА получил пулевое повреждение главного редуктора боевой Ми-24, ведомый капитаном Филясовым. Масло через пробоину вытекло, пришлось идти на вынужденную посадку. Группа специалистов, куда включили и меня, под руководством инженера авиаэскадрильи майора Журавлева на Ми-4, пилотируемом Героем Советского Союза подполковником Шагалеевым, экстренно вылетела к месту аварийной посадки. Я захватил с собой метчик и болт нужного диаметра. В пробоине нарезал резьбу, в нее вкрутили болт. Залили в редуктор масло — течи не стало. За штурвал подбитого «крокодила» сел Шагалеев. Через каждые четверть часа полета он приземлялся, а мы с борттехником машины капитаном Меркуловым проверяли уровень масла, нагрев редуктора. Потом машина снова поднималась в воздух. Так благополучно добрались до советского берега Пянджа и сохранили для дальнейшего боевого применения практически новый вертолет.
Спустя год в связи с возложением на пограничную авиацию дополнительных задач, включая авиаразведку, нанесение точечных огневых ударов по позициям моджахедов, огневую поддержку наземных операций наших спецподразделений, отдельная авиаэскадрилья была преобразована в авиационный полк. Я стал заместителем командира по политической части одной из вновь сформированных эскадрилий. Вот такой интересный поворот.
Теперь, к сожалению, не мог летать постоянно. Главной задачей было поддержание высокого морального и боевого духа экипажей, крепкой воинской дисциплины среди летного и технического состава. Подготовка и проведение политзанятий, политинформаций, повседневная воспитательная работа с личным составом отнимали много не только служебного, но и личного времени. Но я был, летающим замполитом: все мероприятия проводились на оперативных точках, где базировались звенья вертолетов эскадрильи.
В южный Душанбе я попал прямиком из северной Воркуты. Моя новая должность — начальник политотдела отдельного авиаполка, не предусматривала обязательного участия в боевых действиях. Но это было не в моем характере. Как можно призывать людей идти в бой и не участвовать в деле самому?! Поэтому следующие шесть лет я участвовал во всех боевых операциях полка.
Особой датой для меня стало 11 мая 1984 года, когда авиаторы полка высаживали десант для захвата душманской горной базы «Анджир». В том бою я был ведущим авиационной группы из шести вертолетов Ми-8. Моя машина получила несколько попаданий, но тогда удалось благополучно дотянуть до базы.
В июне 1985 года мне доверили возглавить тактическую десантную группу. Группа, на предельно малой высоте, сумела незаметно подойти к месту сосредоточения крупного отряда моджахедов и нанести по нему ракетно-бомбовый удар. В результате прямого попадания 250-килограммовой бомбы опорный пункт бандитов был уничтожен. В ходе последовавшего десантирования пограничники угодили под шквальный огонь двух хорошо замаскированных огневых точек. Уничтожив их из бортового оружия, наши вертолетчики обеспечили конечный успех всей операции.
Но не всегда тактического мастерства бывало достаточно. Часто требовалась готовность идти на смертельный риск. В ходе одной из операций был сбит вертолет полка. Он упал на дно ущелья глубиной около 400 метров. Сквозь плотный огонь противника добраться до тел погибших товарищей не представлялось возможным. Однако мы, вертолетчики Душанбинского авиаполка, своих не бросали. Я предложил прикрепить к вертолету две огромные дымовые шашки. Под прикрытием огня десантников, наша машина, объятая дымом, нырнула в ущелье. Душманы растерялись, и нам удалось забрать погибших.
Постепенно мы совершенствовали тактику борьбы с противником. Обычно транспортные Ми-8 сопровождали вертолеты огневой поддержки Ми-24, которые на сленге называли «горбатыми». Как правило, они летели чуть сзади, прикрывая тылы. В ходе одной из операций я решил изменить тактику, пустив Ми-24 вперед. Те успешно подавили огневые точки душманов, обеспечив безопасную высадку десанта, и операция прошла успешно.
Будучи политработником, я старался сохранить память о наших летчиках. В части появились Аллея героев, музей боевой славы и первый в истории авиации погранвойск памятник авиаторам — интернационалистам.
Перед завершением Военно-воздушной академии имени Ю.А. Гагарина, встал вопрос о моем распределении. Мне предложили продолжить службу в Уч-Аральской отдельной авиаэскадрилье Восточного пограничного округа заместителем командира эскадрильи. Если говорить честно — Уч-Арал считался «дырой», но в дальнейшем я убедился это было мнение тех, кто там не служил. Степи, горы, альпийские луга, соленые озера — природа красивейшая. Прекрасная часть, прекрасные люди! В эскадрилье было много молодежи, средний возраст офицеров — тридцать пять лет. Бытовые условия — прекрасные. Но главное — в эскадрилье можно было много летать.
Здесь мне впервые довелось летать в горах. Это был новый опыт, необычный. Многое в летной практике приходилось осваивать заново. Полеты в горах — особый вид летной подготовки, требующий обращения с техникой на «Вы»! В этом я убедился с первых полетов. И вновь мне повезло, судьба свела еще с одним наставником, замечательным человеком, мастером техники пилотирования, бескорыстно и щедро передававшим свой уникальный опыт молодым летчикам. С особой признательностью и по сей день отношусь к командиру эскадрильи полковнику Рафаилу Шакирзяновичу Шакирзянову. Он с самого начала стал «вывозить» меня в горы, передавал не только то, что написано в инструкциях, но и то, что знал сам — делился обширным летным опытом.
Отлетав со мной программу восстановления на аэродроме, Шакирзянов кратко произнес: «Пойдем в горы!»
Посадки на высокогорные площадки, головокружительные маневры в горных ущельях, взлеты с коротким пробегом с пикированием в пропасть, для разгона скорости — все словно слилось в единый круговорот. После допущенных ошибок и оплошностей хотелось перевести дыхание, но Шакирзянов был неумолим и давал новую команду: «Свои действия понял? Взлетай и исправляй, не дай ужиться в себе отрицательной психологии, набивай руку, чтобы в дальнейшем не разбить себе голову».
Методика обучения мудрого полковника позволила понять два важных принципа — гор бояться не надо, но и пренебрежения к себе горы не терпят.
Уч-Аральская эскадрилья принимала активное участие в боевых действиях в Афганистане. Наши экипажи, совместно с Алма-Атинским авиационным полком, действовали в восточной части ДРА. Базировались в районе афганского кишлака Гульханы. Задачи авиации различные: разведка, доставка грузов, эвакуация раненых, высадка десантов. Участвовали в боевых операциях. Наиболее запомнившаяся для меня — Зардевская, по освобождению долины в районе кишлака Зардев. Эта широкомасштабная операция была хорошо спланирована и проведена, ни один вертолет или член экипажа не был потерян.
В Уч-Аральской эскадрилье я прослужил три года, после чего в 1986-м был переведен на должность командира эскадрильи в Душанбинский авиационный полк. Новая часть удивила особой атмосферой боевого товарищества и порядочности. Полк нес основную нагрузку авиационных задач в зоне ответственности пограничных войск, воюя в наиболее сложных и насыщенных боевыми действиями районах Афганистана. Постоянное участие в боевых операциях, совместное преодоление опасностей, способность боевых товарищей к самопожертвованию создали особый климат взаимоотношений личного состава. В полку царила атмосфера порядочности, взаимопомощи, открытости и уважения.
Огромная заслуга в формировании такого коллектива принадлежала командиру полка — полковнику Сухову. Вячеслава Ивановича отличали рассудительность и доброжелательность, справедливость и способность оказать помощь любому подчиненному.
Полк работал с высоким боевым напряжением. Экипажи выполняли до пяти боевых вылетов ежедневно, а в период операций и до десяти. Работать приходилось в непростых условиях — высадки десанта на высокогорные площадки, полеты на запредельных для вертолетов высотах. Практически всегда сохранялась опасность огневого поражения со стороны противника. Каждый вылет требовал от экипажей максимального профессионализма. Приходилось как следует думать головой, продумывать каждый шаг.
В подтверждение виртуозного профессионализма летчиков полка приведу два эпизода. В один из дней на КП авиагруппы поступает задача выполнить бомбометание по позициям противника. Группа вертолетов летит на выполнение задачи. Со мной в экипаже, на правом кресле, командир звена Алексей Райков. При подходе к цели выясняется, что неисправен прицел. Что делать, как проводить бомбометание? Из строя-то не выйти.
Райков меня успокаивает:
— Можем действовать и без прицела. Главное, выходя на боевой курс, точно его выдерживай. А я положу как надо.
Выхожу на боевой курс, держу вертолет. Вижу сосредоточенный взгляд Алексея в направлении цели, слышу его команду:
— Пикирование пять градусов!
Выполняю пикирование, через некоторое время в кабине раздается щелчок:
— Сброс!
Выполняю маневр с разворотом и вижу два разрыва бомб — один точно во вражеском окопе, второй рядом. Восхищенно говорю Райкову:
— Ну, ты виртуоз, Леша! Как ты умудрился!?
— А у меня прицелом служит козырек приборной доски, — отвечает Райков.
Второй эпизод связан с ответственностью решения. Поступила задача снять нашу боевую группу с высокогорной площадки в зоне действий противника. Ее необходимо было эвакуировать всю сразу, одним вылетом, вместе с оружием и снаряжением. В этот раз мы зашли двумя вертолетами, сели на площадку на вершине горы, приступили к загрузке группы. А тут, как назло, наползла облачность и закрыла площадку. Что делать? Долго находиться на площадке рискованно — противник мог в любой момент открыть огонь, группу надо снимать, выполнять боевую задачу. Взлетный вес загруженного вертолета не позволял уйти вверх, площадка была ограничена, оставался только выход в глубокое ущелье.
Приняли решение взлетать в сторону ущелья и пробивать облака. Подняли машину, ручку от себя, ныряем в облака, набираем скорость… Штурман докладывает параметры полета. Пробиваем облачность и входим в ущелье. Через минуту выходит второй вертолет. Риск? Да, элементы риска есть, но риска оправданного, основанного на опыте, на знании возможностей машины. Задача выполнена.
О службе в Душанбе можно рассказывать бесконечно, особенно о боевых товарищах. О заместителе — невозмутимом майоре Сергее Болгове. О неугомонном командире звена майоре Михаиле Зубкове. О командире вертолета Герое Советского Союза Валерии Попкове. О неповторимом подполковнике Константине Тырине. Его речь для летчиков была сладкой музыкой. Во время руководства полетами ранним прохладным утром Тырин провожал боевые группы вертолетов, уходящие на задание, звучащей в радиоэфире «Казачьей песней». К сожалению, подполковник Константин Тырин рано ушел из жизни. Светлая ему память и светлая память всем, кто не вернулся с боевых!
Служба в Душанбинском полку была напряженной, порой изнурительной, постоянно сопровождала опасность не вернуться на аэродром. Но в моем сознании этот период службы остается одним из лучших: там были братство, честность и чистота человеческих отношений.
В 1983 году я был переведен в Душанбе, где в связи с войной в Афганистане как раз формировался новый авиаполк (покинуть этот город мне довелось только в 1994 году). Первое что удивило, — жара! После Прибалтики, где я служил до того, привыкнуть было не просто. Чтобы спастись от зноя, я предложил прямо на старой стоянке Душанбинского аэродрома устроить бассейн. Соорудили его из старой цистерны и провели по документам, как пожарный водоем. Получилось очень здорово — жара, духота, пыль, а тут — прохлада воды. Залезешь в импровизированный бассейн, сооруженный, и — хорошо!
Но конечно, развлекаться особенно не приходилось. На той войне нам, вертолетчикам, с самого начала досталось на полную катушку. Поначалу я летал на Ми-8. Помню, самое жуткое ощущение испытал, когда заходил на ДШК. Такое впечатление, что внизу вспышки от электросварки. От пулемета не отвернуть: либо ты его, либо он тебя.
В восемьдесят третьем решил переучиться на Ми-26. Учились в Торжке, вместе с Шагалеевым. Новая машина очень понравилась. — После Ми-8 такое же чувство, как если бы пересел с «Запорожца» на «Волгу». Примечательно, что пограничная авиация получила Ми-26 раньше всех, еще когда он находился на стадии испытаний. Армия получила его гораздо позже.
На новой машине вновь в Афганистане полетать довелось немало. Машина более чем вместительная — один вылет Ми-26 заменяет несколько рейсов Ми-8. Более того, одному из экипажей Душанбинского авиаполка доводилось вывозить подбитый Ми-8 на внешней подвеске.
Особенно грузоподъемность Ми-26 пригодилось в восемьдесят седьмом году, когда мой экипаж доставлял грузы в гарнизон Меймене. Там в затруднительном положении оказался наш пограничный гарнизон — «духи» блокировали его со всех сторон. Надежда осталась только на воздушную поддержку.
Во время тех вылетов пригодилась не только грузоподъемность, но и энерговооруженность и Ми-26 — по скорости «двадцать шестой» превосходит «восьмерку». Лететь предстояло по ущелью, простреливаемому противником, на сверхмалой высоте. Задание осложнялось тем, что на подлете и посадочной площадке вертолеты обстреливались душманами. На разгрузку Ми-26 уходило до пятнадцати минут, и это было не самое лучшее время в жизни.
Чтобы обеспечить безопасность, командование решило действовать ночью. Теперь вновь летели по тому же узкому ущелью, но уже в абсолютной темноте, по приборам, соблюдая режим радиомолчания. Оставили включенными только строевые огни. Сзади нас шли несколько вертолетов прикрытия.
На подлете ориентировались по лучу прожектора, бившему вертикально вверх. Приходилось быть предельно осторожными: слева и справа — стены ущелья. Противник, несмотря на темноту, все-таки попытался нас сбить. Было видно, как в темноте вспыхивали искры. Это вражеские пулеметчики нащупывали нас по звуку. Мы совершили несколько подобных рейсов. Противник к этому времени пристрелялся, и командование решило ночные полеты прекратить.
Однако гарнизон Меймене по-прежнему продолжал нуждаться в помощи. Я решил прорваться туда днем, на минимальной высоте. Еще в Великую Отечественную войну пилоты советских штурмовиков предпочитали полет на минимально возможной высоте.
Конечно, это было опасно. Малейшая ошибка и — привет! Но без риска нет удачи. Мы рискнули. Представьте себе, пятидесятитонную махину, летящую со скоростью в триста километров в час на высоте от одного до пяти метров! Рядом, внизу, с огромной скоростью проносятся валуны, кустарники, постройки… Все сливается в одну сплошную полосу! Долетели и вернулись нормально. Тогда нашему примеру последовали другие экипажи. «Духи» ничего не могли противопоставить дерзости наших летчиков, и гарнизон Меймене был спасен.
В ходе боевых действий экипажи Ми-26 отличались удачливостью: ни одна машина не была сбита в бою. Но все же один вертолет во время афганской войны был потерян. Это случилось в районе Московского отряда. И то — виной стала техническая неисправность. Когда экипаж Помыткина возвращался с задания, вышел из строя редуктор заднего винта. Машину начало вращать вокруг собственной оси, затем она рухнула с высоты ста метров на взлетно-посадочную полосу. Огромные лопасти несущего винта, продолжая вращаться, бились о землю. Одна из них отрубила пилотскую кабину. Удар был такой силы, что кабина отлетела на несколько метров. Не повезло механику, его разрубило лопастью, и штурману, которого выбросило из кабины. Он умер несколько дней спустя, в госпитале.
К началу войны в Афганистане в составе Среднеазиатского пограничного округа одна отдельная авиаэскадрилья, которая базировалась в городе Мары. В ее штат входило 12 вертолетов Ми-8 и 2 самолета Ан-24. Кроме базового аэродрома, экипажи эскадрильи несли службу еще в двух авиационных звеньях отдельного базирования. Звено на правом фланге округа находилось в Небит-Даге, звено на левом фланге — в Душанбе.
По мере расширения военного конфликта, в середине 1980 года Марыйская авиационная эскадрилья была усилена двумя авиазвеньями вертолетов Ми-8. В 1981 году на базе эскадрильи в городе Мары был сформирован отдельный авиаполк в составе двух эскадрилий. Поначалу, по штату, в составе Марыйского полка было 36 вертолетов, однако к 1984 году авиаполк имел в своем составе уже 40 вертолетов: 28 МИ-8 и 12 МИ-24.
Полк принимал активное участие во всех операциях САПО, взаимодействуя с Душанбинским авиаполком. Помимо выполнения боевых задач на границе с Афганистаном, полк продолжал обеспечивать охрану государственной границы на ее советско-иранском участке.
Свою военную карьеру я начал в 1976 году, когда поступил в Сызранское высшее военное авиационное училище летчиков, чтобы стать военным вертолетчиком. В 80-м его окончил и сразу после выпуска женился. Начал службу в Прибалтийском пограничном округе, в Раквере. Служба в Прибалтике проходила на морском участке (Финский залив) и часто приходилось вылетать по обстановке, для поиска нарушителей в море, порой в сложных метеоусловиях. Спустя год, в 1981-м предложили перевод на Чукотку, я не отказался.
Служба на Чукотке проходила в суровых условиях как для жизни, так и для службы. Очень сложные метеоусловия, короткий световой день — зимой 3–4 часа. Перелеты с аэродрома на аэродром на полуострове осуществлялись по правилам министерства гражданской авиации. При полетах на охрану границы нормы безопасности у пилотов-пограничников отличались от тех, что действовали для гражданских летчиков. Поэтому при низкой облачности и малой видимости гражданские пилоты не летали, а мы поднимали свои машины в воздух.
Наша часть базировалась в поселке Урелики. Поначалу я входил в состав экипажа Василия Гогунского, был летчиком-штурманом. С восемьдесят второго года меня повысили — стал командиром экипажа. Летать доводилось в самые удаленные места — на острова Ратманова, Врангеля. Наши вертолеты снабжали заставы, высаживали наряды, выполняли санрейсы.
В 1982 году меня направили в командировку, в Краснознаменный Среднеазиатский пограничный округ (КСАПО). Понятное дело — то была командировка на войну в Афганистане. Хотя официально пограничники в ней не участвовали, мне было известно, что придется действовать на «той» стороне. Жена переживала, к тому времени уже подрастала дочка. Но такова уж доля жены офицера-пограничника — ждать!
В 1982 году Марыйский полк только формировался, людей было мало, поэтому прибывшие экипажи сразу включились в боевую работу. В ту командировку мне довелось участвовать в двух операциях — в районе Пянджа и Чаршанги. Мой экипаж выполнял задачи по высадке десантов, их огневой поддержке и снабжению.
С самого начала сказалась специфика тех мест. В горах — воздух разреженный, машина ведет себя иначе, чем на равнине. Впрочем, и на равнине было не просто, особенно если площадка покрыта толстым слоем пыли. При посадке на такую площадку пыль поднималась облаком, из-за чего всегда была опасность разбить машину. Но больше всего шокировала разница в климате. На Чукотке, когда мы улетали, было около десяти градусов тепла. В Афганистане было за сорок! Плюс — вездесущая пыль.
Были и совсем уж неожиданные «сюрпризы». Как-то с одного «борта», это был Ми-24, пришел доклад: «У нас в кабине змея!» Непонятно, как гадина сумела пробраться внутрь вертолета. Едва только машина коснулась полосы, как экипаж пробкой выскочил наружу. Все, кто был свидетелем происшествия, собрались вокруг вертолета — стали думать, как извлечь змею из кабины. Никто не решался — вдруг она ядовитая! Решили закидать вертолет дымовыми шашками. Так и сделали — змея не выдержала дыма и выползла наружу.
После возвращения на Чукотку я продолжил обычную службу. Впрочем, иногда она становилось не совсем обычной. Как-то в 1 983 году моему экипажу довелось участвовать в эпопее с «Рэйнбоу-Вэриором». Этот «Воин радуги» был судном «Гринписа». Появилась информация, что со стороны США к советскому берегу подошло судно и пытается высадить на сушу группу людей. В тот день были сложные метеоусловия. Наш вертолет в пограничном отряде подобрал оперативную группу и отправился к месту нарушения. Помимо нас в операции участвовал ПСКР ледокольного типа «Волга».
На месте увидели следующую картину. Нарушители на резиновой лодке предприняли попытку высадиться на советский берег. Тогда с ПСКРа поднялся вертолет Ка-25, который воздушным потоком винтов опрокинул лодку, затем с помощь лебедки экипаж вертолета поднял, оказавшегося в воде гринписовца и доставил его на борт «Волги». «Зеленые» объясняли свои действия протестом против забоя китов. Китов забивали местные жители — чукчи, для которых это являлось традиционным промыслом. Гринписовцы требовали прекратить охоту на китов, поскольку СССР, мол, богатая страна и может обеспечить чукчей продовольствием без подобного промысла. Но, скорее всего, это был только повод для осуществления провокации на удаленном участке границы и проверка пограничников на бдительность.
В 1985 году моя жизнь кардинально изменилась — для постоянного прохождения службы меня перевели в Марыйский авиаполк. Командовал полком подполковник Романюк. В Марыйском авиаполку поддерживалась высочайшая степень боеготовности. В течение двух часов весь полк мог вылететь в любую точку своей зоны ответственности и выполнить боевую задачу. Почти весь личный состав обладал огромным опытом. Многие военнослужащие полка бессменно служили здесь помногу лет. С тех пор с 1985 по 1994 год я постоянно служил в Туркмении.
Когда я прибыл в Марыйский авиаполк — боевые действия были в самом разгаре. Главной задачей для Ми-8 была высадка десантов на сопредельной территории. Отношения с десантниками у нас были отличные, взаимопонимание — полное. Особенно хорошие отношения сложились у нас с бойцами Керкинской ДШМГ. Иначе и быть не могло, ведь в ходе боевых операций, которые следовали одна за другой, мы могли надеяться только друг на друга.
Мы выполняли и прозаические задачи. Так в 1986 году моему экипажу пришлось участвовать не совсем в обычном деле — искать стадо овец, угнанных афганскими пастухами у своих советских коллег. Весной восемьдесят шестого в приграничный район Туркмении проникло несколько афганцев. На участке прорыва на тот момент не было «системы», ее поставили позже. Афганцы сумели отбить большое стадо и погнали его через границу, к себе домой. Местные жители обратились к пограничникам с просьбой о помощи. Нужно было спешить, поскольку стадо могли разбить на мелкие группы, и найти овец было бы уже невозможно.
Мы взяли на борт бойцов ДШМГ и полетели в Афганистан. С высоты мы высматривали всех овец, что попадались по пути. Туркменские овцы сильно отличались от афганских, к тому же стадо было довольно крупным. После длительных поисков стадо удалось обнаружить. Мы высадили бойцов-десантников и вернулись на базу. А десантники подогнали овец на советскую территорию.
Особо врезался в память день 10 марта 1987 года. Незадолго до того, 8 марта, противник обстрелял ракетами советский райцентр — город Пяндж. В результате один человек погиб, двое были ранены. Обстрел по указанию одного из лидеров душманов Гульбеддина Хекматиара произвела специально сформированная для этой задачи группировка душманов, численностью до ста пятидесяти человек. Советская сторона не могла оставить обстрел безнаказанным. С 9 по 31 марта была проведена операция «Возмездие», в ходе которой группировка была разгромлена.
Основной накал боевых действий пришелся на 9 марта. Наши вертолеты с десантом на борту настигли противника. Николай Калита высадил десант, отрезая противнику путь вглубь Афганистана. Неожиданно с экипажем Калиты пропала связь, он перестал отвечать на запросы. Мой однокашник по летному училищу, Александр Пашковский обнаружил вертолет Калиты на земле и приземлился неподалеку. Оказалось, что машина Калиты получила три гранатометных попадания — в хвостовую балку, кабину и днище. Сам Калита был тяжело ранен. Пашковский приказал летчику-штурману эвакуировать экипаж Калиты, а сам, решился на крайне рискованный поступок — перегнать подбитую машину в Пяндж, на базовый аэродром. Это было непросто, поскольку вертолет был полностью обесточен, работала только дублирующая гидросистема. Фонарь в кабине был полностью выбит. Граната попала в аккумуляторы, располагавшиеся позади места командира экипажа. Несмотря на повреждения, ему удалось поднять машину в воздух и вернуть ее на советскую территорию. Позже этот вертолет восстановили, и он продолжил летать. А Пашковский за свой подвиг был награжден орденом Ленина.
Часто угроза для экипажей исходила не от противника на земле от… своих собственных машин. Нагрузки на технику были огромны, в отличие от людей, она иногда не выдерживала. В моей практике было немало таких случаев. Например, в 1987 году я получил задачу лететь в Калаи-Нау. Мою машину прикрывал Ми-24. Когда уже перелетели границу, неожиданно замигало аварийное табло — в главном редукторе стружка. Это значит, что началось разрушение механизма. Когда такое происходит, металлическая стружка, возникающая в результате процесса разрушения, оседает на магнитном сигнализаторе, который подает сигнал тревоги. В этом случае необходима экстренная посадка.
В нашем полку из-за подобной поломки редуктора разбился один борт. Тогда погиб заместитель командира полка по НАС Киреев. Я принял решение вернуться назад. Но до базового аэродрома было не дотянуть, поэтому приземлился около ближайшей погранзаставы. На следующий день, после замены масел, решил поднять машину в воздух и перелететь на базу. Хотя внутренне был готов, что неприятности с этой машиной продолжатся. Так и оказалось — в районе Тахта-Базара произошел обрыв привода вентилятора и начался пожар. Шедший позади «борт» сообщил, что у моей машины выхлоп пламени и почти одновременно РИ-65 — речевой информатор передал: «Пожар в главном редукторе». Снова пришлось садиться на вынужденную — на хлопковом поле.
Вообще неожиданностей на войне хватало. Однажды, осенью 87-го года, моему экипажу пришлось ночевать на «той» стороне прямо в боевых порядках наземных частей. В конце дня было получено задание — прикрывать колонну. В ходе вылета одной из машин необходимо было сесть рядом с колонной. При посадке вертолет поднял с земли облако пыли. Там был мощный слой пыли — сантиметров тридцать. Из-за этой пыли пилот потерял пространственную ориентацию и при посадке сильно ударил вертолет. Я сел рядом с поврежденной машиной. Однако взлететь снова не удалось — стремительно темнело. А машины оказались в глубокой котловине, напоминавшей колодец. Остались на ночь. Когда пришли утром удивились — за ночь в кабине пыль осела толстым слоем. Взлетать пришлось в условиях полного отсутствия видимости. Тут понадобилось все накопленное умение, все навыки. Ну и удача, конечно! Из облака пыли удалось выйти только на высоте сорока метров.
В 1988 году вновь возникла неприятная ситуация, связанная с техникой. На этот раз мы летели в район Маймене. В воздухе произошло разрушение одного из отсеков лопасти несущего винта. Пришлось садиться на «вынужденную» на афганской территории. Благо удалось дотянуть до опорного пункта одной из погранзастав. Связались по рации с инженерами полка и проконсультировались с ними — что делать? Из-за разрушенного фрагмента на лопасть передавались дополнительные нагрузки, возникала сильная вибрация. Инженеры предложили удалить разрушенный отсек и продолжить полет без него. Так и сделали — борттехник А. Бирец ножом вырезал куски разрушенного отсека, мы сумели подняться в воздух и перелететь к более крупному гарнизону — Хумлы. В Хумлах экипаж дождался, пока другим «бортом» доставили новую лопасть.
В полевых условиях мы сумели заменить лопасть и перелететь в Мары.
Вскоре после окончания войны в Афганистане несколько экипажей Марыйского полка, в том числе и мой, направили в Азербайджан, в Пришиб. Там начались беспорядки, местное население прорывалось через Государственную границу, громило систему. Пограничникам на усиления была передана Витебская дивизия ВДВ. Мы возили десантников из Пришиба в горы, для выполнения заданий по прикрытию границы.
Как ни странно, но по возвращении из Азербайджана полеты в ДРА продолжились. Несмотря на то, что наши войска покинули Афганистан, мы, пограничные вертолетчики, летали в Афганистан и после февраля 89-го года. Дело в том, что там действовали наши советники, а кроме того, согласно договоренностям с правительством ДРА, Советский Союз оказывал материально-техническую поддержку. Поэтому приходилось доставлять «за речку» людей и грузы. Особенно часто доводилось летать в районе Хорога.
Судьба меня миловала, за время войны в Афганистане ни одна моя машина не получила ни одной пробоины.
Оглядываясь назад, могу сказать, что не жалею ни об одном дне, проведенном в рядах пограничной авиации. Иногда было трудно. Иногда страшно. Но почти всегда — интересно. А главное, будучи авиатором-пограничником, я чувствовал причастность к большому делу — охране Государственной границы. И это дело считаю одним из самых важных в своей жизни.
К началу 1980 года в составе Среднеазиатского пограничного округа была всего одна отдельная авиаэскадрилья, которая базировалась в городе Мары, и небольшое авиационное подразделение в Душанбе. Но действия на территории Афганистана предполагали боевые полеты на неприступном Памире, в беспощадном зное пустынь и «зеленке» севера этой самобытной страны. Поэтому руководство пограничных войск уделило огромное внимание усилению авиационной компоненты в Средней Азии.
Боевой опыт пришел далеко не сразу. Первую рекогносцировку мест базирования застав «за речкой» с участием генералов Ивана Карпова и Николая Макарова проводили силами восьми экипажей!
Хорошо, что первый полет был в Таш-Курган. Там, среди холмов идет дорога на Саланг. На ней-то эти восемь вертолетов и уместились. Правда, когда мы обсудили все вопросы в резиденции афганских «королей» и прибыли для дозаправки в Нижний Пяндж, я настоял на том, чтобы далее разведку выполнять парой. Позже, вылетев в ДРА двумя машинами, мы определили места, где в последующем будут располагаться пограничные заставы.
В 1981 году отдельная Марыйская авиаэскадрилья была развернута в 17-й отдельный пограничный авиаполк. Две эскадрильи дислоцировались в Мары, отдельное звено — в Небит-Даге, позже еще одна авиаэскадрилья расположилась в Ак-Тепе. Вскоре был образован 23-й отдельный пограничный авиаполк в Душанбе. В качестве усиления задействовались Алма-Атинский авиаполк и Уч-Аральская отдельная эскадрилья. Данная группировка имела свою зону ответственности.
В Среднеазиатском пограничном округе в полной боеготовности постоянно находились более 60 вертолетов, отряд самолетов Ан-26 и резервы на базах, в том числе тяжелые вертолеты Ми-26. Плюс со всего периметра советской границы на боевые стажировки в Афганистан привлекалось до 15 экипажей.
Мой первый боевой вылет из сотен других, состоялся летом 1980 года в паре с Героем Советского Союза подполковником Фаритом Шагалеевым. Вылетели тогда с посадочной площадки Московского пограничного отряда, с задачей оказания помощи афганскому батальону, блокированному моджахедами в гарнизоне Даркад. В считаные минуты, выполнив по два захода, ракетными залпами и огнем курсовых и бортовых пулеметов мы деблокировали гарнизон. Сарбозы осмелели и добавили огоньку по убегающим в «зеленку» душманам. Контрольный заход мы сделали и по «зеленке».
Не всегда все складывалось так же удачно. В феврале 1982 года мотоманевренная группа пробивалась к Талукану. Горная цепь, прикрывавшая с запада Хаварсайскую долину и город, была вотчиной некоронованного правителя со странным именем Мир. Даже бандиты платили дань за позволение прятаться от шурави в его горах. Досаждал он нам немало, в том числе и закладкой фугасов на пути продвижения боевых и транспортных колонн. На таком фугасе подорвался наш бульдозерно-артиллерийский тягач. Офицеры и бойцы получили серьезные контузии и ранения.
Я, в тот момент, был в воздухе и, заметив случившееся, под прикрытием ведомого вертолета подсел выяснить обстановку. Естественно, доложил на КП, прекратил задание и срочно доставил всех пострадавших в полевой госпиталь, развернутый на аэродроме.
Командование приняло решение ликвидировать банду этого Мира. Кишлак, в котором обосновались бандиты, был неприступен для наземной техники и пехоты. Воздушная разведка с видеофотодокументированием показала, что десантировать бойцов можно на две площадки. Одна из них, емкостью не более двух вертолетов, располагалась выше кишлака, другая, на 8—10 машин, — ниже. Этот вариант подходил для проведения операции. Однако площадки были заминированы и находились под огнем душманских пулеметов, укрытых в сильно укрепленных дотах и окопах с перекрытиями и недремлющей охраной в землянках. Без подавления столь мощной обороны выполнять десантирование было безрассудно. Посылать боевые вертолеты для подавления и уничтожения огневых точек — нецелесообразно, это могло раскрыть замысел операции. Кроме того, не исключалась вероятность поражения от средств противовоздушной обороны.
Что предпринять? Решил использовать мастерство экипажей наряду с неожиданным способом высадки десанта. Все зависело от пары экипажей во главе с капитанами Талызиным и Рохловым. Мы снарядили их «восьмерки» бомбами (по 4 ОФАБ-500) и в виде пролетающей на большой высоте пары (2000 метров истинной высоты над рельефом), тщательно отработав на земле условия бомбометания, отправили на цель. При этом в воздух подняли в засаду боевые вертолеты для обработки НУРСами площадки десантирования и десантную группу с необходимым интервалом и ложным курсом. Первый заход Талызина был неудачным: две бомбы ушли в пропасть, о чем он мне спокойно сообщил. Уточнив параметры прицеливания, экипаж точно уложил бомбы по укрепленному рубежу обороны противника. Удачно отбомбился и экипаж Рохлова. Оба командира были впоследствии награждены боевыми орденами.
Воевали, планировали удары, давали целеуказание по картам выпуска 1942 года. Естественно, точность, особенно превышений в горах, оставляла желать лучшего. Поэтому и делали фотопланшеты, а при возможности — контрольные заходы.
Пулеметы и расчеты были уничтожены. Далее с ходу освободили площадки от мин и первым эшелоном десантировали сарбозов, которые боевым рывком взяли кишлак. Вторым эшелоном десантировали нашу ДШМГ для прикрытия действий, поддержки огнем и поднятия морального духа афганских солдат. Пограничники в кишлак не входили, но и выбраться из него бандитам не дали. Сарбозы пленили духов, сожгли дом «короля», а его самого бросили в огонь — по меркам востока позор для душмана такого уровня! Дорога на Талукан была открыта, хотя к нему пробивались, опрокидывая сопротивление, еще не один день.
На той операции был бездарно потерян вертолет (командир — капитан Пьяных, инструктор — майор Краснов). Вместо аккуратной посадки для десантирования на господствующую высоту, с небольшим превышением над рекой и дорогой, экипаж посадил машину грубо. В результате вертолет завяз стойками шасси в размокшей глине по самое «брюхо» и остекление кабины. После высадки десанта и попытки взлета левая стойка из грунта пошла легче, а правая и передняя стойки застряли. Вертолет опасно накренился, а летчики ситуацию грамотно не оценили, решив вырвать машину увеличением мощности на несущий винт. Это привело к удару лопастями винта о грунт. Винт разлетелся, вертолет лег на бок. К счастью, инструктор, экипаж и десант покинули машину самостоятельно.
Попытка снять вертолет на ремонт не удалась, так как армейский кран и большегрузный автомобиль сами вязли в афганской глине, едва съехав с дороги. Почти целую декаду мы ожидали улучшения погоды, но пошел снег. Глина раскисла еще больше, да и десант мы рисковали потерять в боестолкновении. Я доложил обстановку генералу армии Матросову. Он разрешил сжечь аварийный вертолет (оставалось 600 литров авиакеросина). Более того, по моему приказу майор Мусаев ракетным залпом сбросил останки вертолета под обрыв в реку.
Дня через два с Матросовым на борту мы летели в мотоманевренную группу, которая пробилась в Талукан и заняла оборону в районе местного хлопкоперерабатывающего комбината. Он попросил показать место аварии вертолета, и когда я сделал вираж над этим районом, удивился: «Где останки»? «В реке», — ответил я. «Умеете следы заметать, товарищ Евдокимов!» — усмехнулся Матросов. Что делать — приходилось! Главное — десант и экипаж не пострадали. Кроме того, «восьмерка» была не из новых, с малосильным двигателем первых серий. Она повоевала достаточно… Но на душе все равно кошки скребли. Любили мы свои машины. Вертолет «Ми-8» всех модификаций оказался настоящим воином, подобно штурмовику Великой Отечественной — не случайно он работает и совершенствуется до сих пор.
Чтобы было меньше недоразумений, все экипажи, прибывавшие в Среднюю Азию для работы в Афганистане, проходили обязательную высокогорную подготовку.
Примечательно, что во всех операциях на территории Афганистана наши вертолеты проводили санрейсы. Кроме того, в Душанбинском авиаполку было два борта, со специальным оборудованием, позволявшим производить срочные операции.
Жизнь раненого на любой войне зачастую зависит от тех коротких минут, которые отделяют его от момента появления рядом врачебной команды. Зная об этом, каждый экипаж пограничной авиации в Афганистане всегда из любого боя, да и не только из боя, выносил пострадавших — как офицеров, так и солдат — и доставлял туда, где им могли оказать помощь. В большинстве случаев мобильные госпитали разворачивались непосредственно на аэродромах и вертолетных площадках.
Во время проведения одной из операций мы с Геннадием Анатольевичем Згерским оказались в мотоманевренной группе в Мазари-Шарифе. Летели туда на предельно малой высоте — нижний край облачности был не более 50 метров. О боевой работе речи, конечно, идти не могло. Но вдруг поступила информация о том, что в горах двое наших ребят ждут помощи: один раненый, второй с высокой температурой. Геннадий Анатольевич переживал страшно, но команды на вылет не давал — туман стоит! Тогда я просто вышел, сел в вертолет, приказал командиру ведомой машины оставаться на земле и слушать меня в эфире. Мы пробили облака на высоте около 2000 метров и развернулись на Мармоль. Там с площадки на отметке 2700 метров забрали ребят. Кругом солнце, сверх облаков ясно — красота! На той же высоте пошли на Термез, там нижний край облачности был в пределах 300 метров. По расчетам, пролетев горы, начали снижаться. Выскочили из облаков на высоте около 200 метров и направились в Мазари-Шариф, где был развернут полевой госпиталь. Генералу Згерскому я доложил о полете только по возвращении на командный пункт.
Должен сказать, что такие полеты рискованны, но в данном случае риск был разумным: в иных условиях я просто доставил бы ребят в другую точку. Но, к сожалению, свою долю в наши утраты в Афганистане внесла и самонадеянность некоторых летчиков. Например, в 1985 году мы понесли самые большие потери. Они сложились из боевых потерь и небоевых. Поэтому я попросил Матросова (в это время он находился в нашем округе) присутствовать на совещании в Марыйском авиационном полку. Пригласил на это совещание и жен офицеров летного состава. В серьезных потерях я признал свою вину как руководителя, но сказал женщинам и о том, что их мужья «залетались», пренебрегают безопасностью, перегружают вертолеты, проявляют лихачество, самонадеянность… Тогда как их личная безопасность, безопасность экипажей, десантов и целостность машин во многом обеспечиваются разумностью подхода к работе! Видимо, разбор полетов в каждой семье был основательным, потому что потери нам удалось уменьшить в разы!
Конечно, жизнь заставляла и одним колесом за скалу цепляться, и по ущелью лететь, едва не касаясь винтами скалы, и зависать у карнизов. Но на такие рискованные маневры мы старались посылать самые опытные экипажи.
После окончания боевых действий пограничные экипажи вплоть до распада Советского Союза доставляли в Афганистан гуманитарную помощь — муку, сахар, соль, другие продукты, одежду, обувь… Впоследствии летчики Марыйского авиаполка принимали участие в подготовке авиаподразделений Республики Туркменистан к охране рубежей. Экипажи Душанбинского авиаполка работали в период гражданской войны в Таджикистане, защищая его границы от внешних вторжений. Ныне это подразделение как отдельный авиаотряд базируется в Новосибирске и несет службу на казахстанском участке.
С 1985 по 1990 год я служил в Марыйском авиаполку, сначала — на должности старшего инженера полка по вертолетам и двигателям, а затем — заместителя командира полка по инженерно-авиационной службе. В годы войны в Афганистане, перед авиаторами нашего полка стояли обширные задачи: проведение боевых операций по зачистке территорий, высадка десанта, переброска грузов, эвакуация раненых и многие другие.
В моем ведении находилось около 50 боевых машин. Нагрузка на них была колоссальная — до 750 часов налета в год! Конечно, в таких условиях организовать грамотную работу по обслуживанию техники было непросто. Все приходилось делать максимально оперативно. Только за один год в полку сменили 83 основных двигателя, 9 главных редукторов, выполнили 115 регламентных работ.
Периодически перед нами — инженерами-авиаторами, возникали задачи по спасению техники. Для этих целей в полку создавались специальные технические «аптечки». В каждой из них была радиостанция, наиболее часто требующие замены детали, масло, смазки и проверочная аппаратура. Опыт по созданию таких «аптечек» я перенял у авиаторов ВВС, когда служил в Арктике. Позже, будучи заместителем командира полка по инженерно-авиационной службе в Мары, я усовершенствовал идею и внедрил в повседневную деятельность части работу бригад «скорой» инженерно-технической помощи. Эти бригады вылетали по приказу в любой район с готовыми «спас-набора-ми», запасными частями, крупными агрегатами для замены на месте вынужденной посадки
Но часто приходилось импровизировать. Так, во время проведения операции «Альбурз» один из вертолетов попал под огонь крупнокалиберного пулемета. К счастью, экипаж не пострадал. Летчики смогли вывести машину из зоны боевых действий и посадить ее. Незамедлительно на спасение экипажа из полка вышел второй вертолет. Мне нужно было решить судьбу поврежденной машины. После осмотра выяснилось: пробит главный редуктор выше уровня масла. Починить его на месте не представлялось возможным. К тому же неподалеку все еще раздавалась стрельба.
Вариантов было немного: либо сжечь подбитую машину и быстро улететь в полк, либо чинить на месте. Главной задачей было добиться поддержания постоянного давления масла в редукторе. Из положения вышли так. Я использовал брус от бомбовой упаковки, примерно подходящий по диаметру, обстрогал, обмотал тряпками и вбил в пробоину, закрепив проволокой. Взяв всю ответственность за предстоящий перелет на себя, дал команду на взлет. Вертолет удалось спасти — полет прошел успешно!
В Афганистане частенько приходилось идти на различные технические хитрости. Например, был случай на аэродроме в Меймене. У вертолета, возвращавшегося с боевыми повреждениями, при заходе на посадку отказал двигатель. При посадке он повредил еще один вертолет. Выяснив характер повреждений у обеих машин, я распорядился снять со стоящего в полку вертолета хвостовую балку со всеми необходимыми запчастями и на борту другого вертолета доставить их на место происшествия. Проблема заключалась в том, что для проведения таких объемных, с технической точки зрения, работ необходим подъемный кран. Можно было отправить подъемник своим ходом из Тахта-Базара в сопровождении колонны БТР. Но это отнимало драгоценное время. Тогда дал команду сделать из деревянных балок подобие большого рычага, к одному концу которого прикрепили веревку с крюком. С помощью этого нехитрого приспособления и с помощью бойцов ДШМГ удалось заменить все поврежденные детали в течение одного дня. Оба вертолета благополучно вернулись в полк.
Похожим образом поступили еще раз, когда очередная боевая машина получила сильные повреждения двигателя. Рядом с местом вынужденной посадки вертолета на афганской территории оказалась электростанция. По просьбе Войцеховского ее работники сварили крюк. Из бревен, найденных неподалеку, пограничники соорудили нехитрый подъемник. Один БТР лебедкой поддерживал вкопанные в землю бревна, другой — опускал и поднимал «стрелу» самодельного крана, под которую вручную подкатили вертолет. Поврежденный двигатель сняли, погрузили на ГАЗ-66. Потом так же, с машины, подцепили исправный и поставили на вертолет.
Оставлять поврежденные вертолеты на территории Афганистана можно было лишь в исключительных случаях. Если машина не подлежала восстановлению, ее следовало уничтожить. Но таких случаев, по крайней мере в Марыйском авиаполку, я не припомню.
В 1982 году началась новая страница моей биографии. Я был переведен в Москву, в отдел, отвечавший за безопасность полетов. В то время уже вовсю шли афганские события, поэтому меня и моих коллег постоянно посылали в Среднеазиатский пограничный округ. Там мы следили за соблюдением регламентов, помогали организовывать работу на местах и так далее.
В то время было такое указание — для офицеров срок командировки не более сорока пяти суток. На деле это выглядело так: прилетаешь из командировки, меняешь грязную одежду на чистую, получаешь новое командировочное удостоверение, и назад — на границу с ДРА.
В какой-то момент случилась очередная неприятность — в ходе боевых действий были отмечены отказы при стрельбе неуправляемыми авиационными снарядами — НУРСАМи. Был случай, когда они «не сошли», залипли внутри пусковых блоков и взорвались! То, что при этом не было жертв и потерянных машин, можно списать на везение. Из Москвы прилетела большая комиссия, которая пришла к выводу, что в отказах виноваты аэродромные службы пограничных авиаполков — мол, перед снаряжением в пусковые блоки с НУРСов не удаляют консервацию. Было решено разобраться в ситуации на совещании в Москве. По сути, речь шла о публичной порке. Специалист по вооружению отказался ехать, чтобы не позориться. Отправили меня, как самого молодого офицера (я тогда был майором). Хотя к вооружению я никакого отношения не имел, пришлось ехать — отдуваться.
Прибыл в КБ Миля, на совещание. Там сидели военпреды, ведущие инженеры, много людей в форме с большими звездами. Во главе — главный конструктор. Сидит во главе стола, в тени, да так что он нас всех видит, а мы его лица — нет. Только кожаный пиджак выглядывает из тени. Я тогда, кстати, впервые увидел такую сверхмодную вещь, как кожаный пиджак! Я же был одет в скромный гражданский костюмчик, вел себя скромно и старался ничем не выделяться, ожидая получить в свой адрес массу нелицеприятных высказываний. Так и получилось — первым делом один полковник из ВВС отчитал меня:
— Почему это вы, майор, в гражданке?
Отвечаю:
— Потому что я не из ВВС, а из КГБ. Нам так ходить положено.
Ну а затем началось! Каждый из присутствующих вылил на меня ушат грязи: мол, вы военные за техникой следить не умеете, и вообще — таким, как вы, ничего сложнее кувалды доверить нельзя. Когда все высказались, генеральный конструктор предприятия предложил послушать обвиняемую сторону, меня то есть.
Я понял, что пощады ждать нечего, поэтому решил отвечать строптиво и напрямик. Встаю и говорю:
— А знаете, те нарушения, о которых вы упомянули, действительно имеются. Более того, мы нарушаем гораздо больше, чем вы можете предположить! Мы заправляем вертолеты «на ходу», не выключая двигателей, что запрещено. Более того, с включенными двигателями мы их снаряжаем ракетами, что категорически запрещено. Но где это происходит? За «речкой» в абсолютно неприспособленных условиях, зачастую под огнем противника. В двухстах-трехстах метрах идет бой, а мы снаряжаем машину!
Смотрю — «кожаные пиджаки» и «большие звезды» притихли. Тогда я решил дожать:
— А знаете, нам ваше оружие не особо-то и нужно! Ненадежное оно! Вон автомат Калашникова в любой пыли работает. И пистолет Макарова работает. А здесь — расконсервируй, законсервируй, выставь мишени, повесь флажки. Целая эпопея! А бой-то идет, наши солдаты на земле надеются на под держку, пока мы все положенные регламенты соблюдаем. Давайте-ка, ваши представители поедут со мной туда — в Афганистан, и покажут, как правильно нужно снаряжать и обслуживать это оружие, непосредственно под огнем душманов.
Выпалил все это и замолчал. Воцарилось долгое молчание. Генеральный конструктор вышел из тени, походил туда-сюда по кабинету и наконец, сказал:
— А знаете, майор прав! Не нужно наше оружие в боевых условиях, поэтому вот вы, вы и вы, — указывает на нескольких особенно ретивых крикунов, — поедете с майором в Афганистан.
Что тут началось! Все отказываются ехать, перекладывают ответственность друг на друга. Страшно ведь, на войну-то ехать! Тогда генеральный говорит:
— Вы, товарищ майор, отправляйтесь на моей машине на аэродром, а мы тут все будем сидеть. Будем сидеть до тех пор, пока не придумаем, как устранить проблему.
Одним из направлений работы моего отдела было расследование летных происшествий. Во время войны в Афганистане, понятное дело, таких было немало. Особо запомнилось ЧП, случившееся в Душанбинском авиаполку. Там, прямо на взлетной площадке аэродрома разбился и сгорел Ми-8 МТ. Машина была новехонькой — что же с ней случилось? Стал выяснять обстоятельства катастрофы. Оказывается в тот день в полк приехала комиссия из округа. Ее представители объявили полку тревогу. Все что требовалось от летчиков — добежать до своих машин, подготовить технику к взлету, запустить двигатели, не поднимаясь в воздух, доложить о готовности диспетчеру. Вроде все просто. Но тогда, почему машина взлетела? И почему пилоты не сумели ее посадить?
В составе комиссии я прибыл на место катастрофы. От машины — одно огромное черное сгоревшее пятно. Уцелела только одна колокольная шестерня и редукторы. По словам очевидцев, во время учебной тревоги машина приподнялась, затем сделала небольшой круг, врезалась в землю и вспыхнула. Тут же отдельные начальники «предложили» мне основную версию — виноват завод, недоделавший машину. Но у нашей комиссии была другая версия: экипаж допустил ошибку при проверке гидросистемы вертолета и, к тому же, не был пристегнут. Это было ясно из того, что во время падения машины, центробежная сила вышвырнула членов экипажа из кабины. По словам очевидцев, сначала на бетонку вылетел борттехник, затем правый пилот, за ним — левый…
Исследование сгоревших обломков ничего не дало. Приборы объективного контроля тоже сгорели. Правда, когда машина уже горела, один из солдат успел выхватить из огня небольшой кусок пленки бортового самописца. Надежд на этот кусок целлулоида было мало, и все же я решил попробовать его изучить как можно более внимательно. Как оказалось позже, этот кусок пленки подтвердил изначальные предположения комиссии.
Для начала я обратился к специалистам из КГБ. Они осмотрели пленку и сказали — на ней что-то есть. Но проявлять ее сами отказались — слишком мало было шансов на успех. Тогда я отправился в Люберцы. Там размещался один авиационный НИИ. Я туда обратился с просьбой расшифровать пленку. Признаться, шансов было мало. Пленка, похожая на ту, что использовалась в фотоаппаратах, только без перфорации, побывала в костре, на солнце. Что там могло сохраниться! Но я надеялся.
В НИИ пленку взяли в работу. Сказали:
— У нас есть специалист, который занимается проявкой фотопленки чуть ли не с момента создания фотоаппарата. Он сейчас на пенсии, но ради такого случая мы его попросим выйти на работу.
И вот этот самый корифей фотодела сумел проявить поврежденную пленку! Мои надежды оправдались. Данные с пленки показали, что у машины были отключены обе гидросистемы. Для расследования это был ключевой момент.
Постепенно картина стала складываться. Летчики из погибшего экипажа, услышав сигнал тревоги, кинулись к вертолету. При этом они по рассеянности забыли ключ от машины. За ним отправили прапорщика — бортмеханика, из состава экипажа. Из-за этого он, слава богу, жив остался. Добежав до вертолета, экипаж занял свои места, но при этом не пристегнулся. Это важно, поскольку в дальнейшем сыграло роковую роль. При этом летчики много говорили не по делу, то есть отвлекались от происходящего. А происходило вот что — экипаж произвел проверку оборудования, поочередно нажав необходимые тумблеры и кнопки, а затем отключив их. Кроме одной кнопки — той, что блокирует гидросистемы вертолета, основную и резервную. При этом лопасти винта вертолета, стремясь прийти в равновесное состояние, устанавливаясь на положительный угол атаки. Если бы гидросистемы были включены, этого не произошло. Атак на винте появилась тяга и он потащил машину в воздух.
Бортмеханик, тот, что побежал за ключом, уже возвращался, когда увидел, что машина висит в воздухе, при этом странно раскачиваясь то вверх, то вниз. В этот момент внутри машины шла борьба за жизнь. Пилоты висели на ручках управления, стремясь опустить машину. Но без гидросистем для этого требуется большое усилие. А его не удавалось создать, поскольку пилоты не были пристегнуты. Им попросту не во что было упереться! Более того, центробежная сила буквально вышвырнула, выкинула экипаж в из кабины на бетон, после чего машина упала и вспыхнула.
Когда расследование катастрофы Ми-8 подходило к завершению, я отправился на местный базар, купить бритву и подарки родным. Собирался уже возвращаться в Москву. Но не тут-то было, меня прямо тут, на рынке, нашли представители местного командования, посадили в машину и срочно отвезли в управление. Спрашиваю — что случилось? Оказывается в Московском погранотряде только что разбился Ми-26.
Это случилось утром, когда весь отряд находился на плацу, на построении. У огромной машины вдруг отказал хвостовой винт, она начала стремительно падать. Хорошо, что машиной управлял экипаж пилота Помыткина, у него был похожий случай. Он сумел увести вертолет за территорию отряда, где он рухнул на землю. Один член экипажа тогда погиб.
В составе комиссии я отправился в Московский отряд — проводить расследование. Вертолет Ми-26 на тот момент был абсолютно новой машиной, еще не поставленной на конвейер. Более того, конкретно разбившаяся летная единица была пред-серийным образцом, первым в Союзе поступившим на вооружение. Этот образец даже собирали не на конвейере, а вручную, так называемой селективной сборкой. Он стоил в два раза больше серийной модели. Вертолет поступил в Душанбинский авиаполк в 1983 году и длительное время проходил всесторонние испытания.
В этот раз меня вновь не обманула моя интуиция. Почти с самого начала расследования стало ясно, что редуктор хвостового винта рассоединился с тягой основного редуктора ВР-26. К расследованию подключили представителей завода-изготовителя и КБ Миля, а также летающую лабораторию ВВС. Приехал главный инженер завода с рабочими. Он предложил везти редуктор упавшего вертолета в Москву и там уже разбираться — что с ним не так. Нашей комиссии такой вариант не подходил. А вдруг по пути по серпантинам он упадет в пропасть? Или кто-то на заводе подкинет недостающую деталь? Я настоял, чтобы редуктор оставался в поселке Московский. Более того — попросил генерала Вертелко, возглавившего комиссию по расследованию катастрофы выставить оцепление вокруг злосчастного редуктора — чтобы даже близко никто не мог подойти!
Путем анализа катастрофы, члены комиссии пришли к предварительному выводу, что катастрофа могла произойти из-за отсутствия в редукторе двух стопорных колец. Без колец вал редуктора от вибрации стал постепенно выходить из зацепления с шестеренками. Процесс был долгим — пока вертолет летал. Когда вал окончательно вышел из зацепления, огромная махина рухнула.
Для подтверждения гипотезы редуктор полностью разобрали представители завода. Рядом с редуктором постоянно находился ответственный офицер. «Для чистоты эксперимента» он заставлял рабочих закатывать рукава, и даже снимать часы — чтобы в руках не оказалось чего лишнего.
Когда редуктор был разобран, его детали были разложены в огромном корыте с маслом. В один из дней все участники комиссии по расследованию катастрофы выстроились у этой самой ванны. Офицер-охранник по очереди вызывал членов комиссии, чтобы те лично могли убедиться в отсутствии недостающих колец. Наконец, очередь дошла до главного инженера завода. Тот отказался шарить в ванной с маслом и сказал своему заму:
— Я и так знаю, что их (колец. —
Виновной стороной был признан завод изготовитель, точнее молодая приемщица, не уследившая за отсутствием пары маленьких деталей, погубивших самый большой в мире вертолет. Говорят, ее посадили. А пограничным войскам взамен разбившегося Ми-26, завод бесплатно поставил новую машину.
По результатам расследования я написал многостраничное заключение, в котором указывал на различные недостатки новой машины. Особенно я отметил, что недопустимо перевозить в Ми-26 большое количество личного состава, поскольку при падении стенки грузовой кабины не выдерживают массы многотонных двигателей, расположенных над ней. Конструкторы же мечтали впихнуть в Ми-26 вторую палубу, чтобы перевозить сразу до 300 человек! Страшно предположить, какие могли бы быть последствия в случае нештатной посадки.
В дальнейшем мне пришлось расследовать катастрофы и аварии почти всех летательных аппаратов пограничных войск КГБ СССР. Разумеется, львиная доля их была связана с войной в Афганистане. Часто расследование приходилось вести с риском для жизни. Как-то разбился очередной вертолет. Я сразу предположил, что виной было не боевое поражение, а лихачество пилотов. Машина летела на сверхмалой высоте, зацепилась за землю и рухнула плашмя. При этом пусковые блоки были полностью снаряжены боекомплектом — неуправляемыми снарядами. Машину, не то что исследовать — подходить к ней было опасно! Но делать нечего — нужно работать. Я взял с собой минеров, стали думать, как действовать. Старший минер оказался довольно ленивым. Снял несколько снарядов и подорвал их толовой шашкой. Получилась довольно приличная яма. Туда сложили оставшиеся НУРСы — ни много ни мало, 192 снаряда. В ту же яму минер покидал весь оставшийся тол. Я ему говорю:
— Нужно яму присыпать, чтобы снаряды не разлетелись.
Тот в ответ:
— И так сойдет.
Ну, думаю — он же специалист, знает что делает. Подорвали снаряды. Что тут началось! От взрыва ракетные снаряды поразлетались во все стороны. Одни переломились пополам, а у других запустились ракетные двигатели и они стали летать по окрестностям. Одна ракета поползла по земле в сторону нашего ГАЗ-66. Мы от нее принялись убегать — она за нами, роет песок! Мы в другую сторону — ракета за нами, как намагниченная! Слава богу, в пяти-шести метрах от машины ракета окончательно зарылась в песок и замерла, не взорвавшись.
После этого я говорю минеру:
— Надо все-таки было присыпать.
Пошли заново собирать неразорвавшиеся снаряды в яму. Сложили для подрыва, а подрывать нечем — минер все шашки использовал для первого подрыва. Я приказал слить керосин из разбитого вертолета. Залили им снаряды и подожгли. А затем часа два сидели, ждали, пока все это взорвется. И еще час выжидали — на всякий случай.
Вообще, работа в Афганистане нередко была связана с риском для жизни. Помнится, прилетели с комиссией в ДРА, на катастрофу. Упал вертолет. Его размазало будь здоров — на четыреста метров.
Приземляемся на месте катастрофы, а там неподалеку бой идет. Комиссию встречает лейтенант:
— Сколько вам нужно времени для проведения расследования?
Отвечаю:
— По приказу положено пятнадцать дней.
— Пятнадцать дней не смогу — душманы атакуют. Могу продержаться максимум — два часа. Берите танк и приступайте.
Сел я в танк и поехал вдоль места катастрофы. По пути отмечал расположение деталей разбившейся машины, но главное — засечки от винта, то есть те места, где его лопасти бились о землю. Как охотник-следопыт по следам определяет поведение зверя, так и специалист по катастрофам по этим самым засечкам может понять: с какой скоростью падала машина, под каким углом, в каком режиме работал двигатель и многое другое. Большое значение также имеет вид лопастей разбившейся машины, их загиб, а также множество других почти неуловимых для постороннего деталей, позволяющих безошибочно определить, как, когда и почему произошла авиакатастрофа.
Искусству ведения следствия (иначе не скажешь) я обучался постепенно. Ведь школы следователей, специализирующихся на авиакатастрофах не существует. Это узкий круг специалистов высочайшего класса. Мы иногда встречались, обменивались опытом. Но главными были личный опыт, глубокие теоретические и практические знания, и вместе с тем — чутье, интуиция, то чему ни в одной школе не научишься.
Постепенно мне удалось весьма точно моделировать развитие катастроф. Зная, как они происходят, в какой последовательности происходит разрушение летательных аппаратов, я словно отматывал время назад. Компьютеров для образного моделирование не было, приходилось все рассчитывать на бумаге и в… собственной голове. В какой-то момент я достиг такого уровня профессионализма, что уже на месте катастрофы, видя, то как упала машина, как разлетелись обломки, мог выявить причину беды. Как-то в Афганистане был потерян Ми-24. Почти сразу я предположил, что засорилось техническое отверстие в одном из блоков агрегатов. Рассверлили, и точно — именно в предсказанном месте засор. Совсем небольшой, но из-за него потеряли машину.
Хотя конечно, главной причиной большинства катастроф всегда были не технические проблемы техники, а безалаберность экипажа и обслуживающего персонала. Вообще, беспечность и пренебрежение нормами безопасности были основными причинами авиакатастроф. Подтверждением стал еще один случай, который я расследовал во время войны в Афганистане. Один из экипажей вылетел с аэродрома в Мары на санзадание и «за речкой» пропал. Нашли место падения. А там одни мелкие ошметки, величиной — не больше ладони. Понятное дело — вертолет при падении взорвался. При этом при осмотре места падения нашли целехонькую бутылку шампанского. Закупоренную!
Выясняю, что происходило накануне. Оказывается, была пьянка. Вертолет заправили кое-как. Ему элементарно не хватило топлива — падал он с пустыми баками. А когда машина падает с пустыми баками, взрыв происходит такой, что мало не покажется! Это страшно. Это хуже взрыва артиллерийского снаряда.
В подтверждение своей гипотезы я провел ряд экспериментов. Их целью было доказать, что вертолет не был заправлен. Высчитывали — сколько машина пролетела, с какой скоростью, когда закончилось топливо, какое расстояние она прошла с сухими баками, с какой высоты упала… А ту самую бутылку шампанского я поставил на месте гибели экипажа. Как напоминание. И долго еще та бутылка стояла целой. Лишь через три года ее содержимое исчезло. Может, от времени пробку выбило, а может, местные чабаны выпили.
О том, что советские войска покинут Афганистан, стало известно в 1988 году. С 15 мая 1988-го по 15 февраля 1989 года, спецподразделения погранвойск предприняли ряд крупномасштабной подготовки по обеспечению безопасности вывода из Афганистана частей 40-й армии.
В тот период, группировка советских пограничников в ДРА достигла 11 тысяч человек, что было необходимо для обеспечения безопасности вывода армейских частей. Однако, эффективность деятельности пограничных подразделений снижалась из-за политики национального примирения, развернутой правительством Наджибуллы с подачи советского руководства.
Для обеспечения вывода войск из ДРА, на пяти направлениях были созданы оперативные группы по 6—19 человек из числа офицеров ГУПВ и управления КСАПО. Обеспеченные всеми видами связи они осуществляли бесперебойное и эффективное проведение операции по прикрытию выходивших частей Советской армии.
Выдвижение армейских колонн в зоне ответственности пограничных войск осуществлялось по двум маршрутам с пропуском их на границе в Кушке и Термезе. По плану подразделения пограничных войск должны были покинуть ДРА в последнюю очередь. Прикрытие маршрутов выхода соединений и частей ОКСВ и пропуск их через границу осуществляли 5 застав, 10 мотоманевренных и десантно-штурмовых маневренных групп, 1 отдельный дивизион сторожевых кораблей, 2 авиаполка.
Пропустив через свои боевые порядки подразделения и части 40-й армии, пограничные войска еще в течение двух недель оставались на территории Афганистана, защищая советскую границу. Даже 15 февраля 1989 года, когда командующий 40-й армией уже перешел по мосту «Дружбы» на советскую территорию, 10-тысячная группировка пограничных войск все еще оставались в ДРА. Лишь после полного вывода частей Советской армии, пограничники начали вывод своих подразделений. Большая часть из них выходила в составе бронегрупп. Часть гарнизонов снималась вертолетами. Последней Государственную границу пересекла 5-я мотомангруппа Тахта-Базарского погранотряда. Это случилось в 16.25 15 февраля 1989 года.
За десять лет через войну в Демократической республике Афганистан прошло более 62 тысяч военнослужащих Пограничных войск КГБ СССР. За эти годы группировкой пограничных войск на территории Афганистана было проведено 1113 операций, из них — 340 плановых и 773 — частных. Потери советских пограничников составили: 518 человек убитыми. Число раненых составило 2540 человек. За время боев 22 тысячи пограничников были награждены орденами и медалями. Семерым из них было присвоено звание Героя Советского Союза.
Учитывая численность личного состава Восточного округа и КС АП О, из Афганистана было выведено около 9 тыс. солдат и офицеров. Главное было — обеспечить неприкосновенность колонн на марше. С этой задачей блестяще справились летчики. Наша авиация в составе двух вертолетных полков всегда была одним из основных элементов боевого порядка в операциях. Она наносила ракетно-бомбовые удары по базам противника, десантировала ДШМГ на рубежи блокирования, прикрывала подразделения на маршах, доставляла в боевые порядки боеприпасы, продовольствие и даже воду. И, конечно же, выносила раненых из района боевых действий.
Также требовалось разместить офицеров с семьями и вывести «под крышу» наши подразделения. Этим мы занимались наряду с плановыми боевыми операциями. Еще одна наша задача — в короткие сроки отправить домой большое количество подлежавших увольнению.
Кстати, в то время мы наблюдали грустную картину: за вывезенные из Афганистана видео- и аудиотехнику демобилизованным из 40-й армии солдатам продавали билеты, чтобы они могли вылететь домой. Кое-кто платил деньги… А по нашему предложению Вадим Александрович Матросов принял решение сосредоточить подлежащих увольнению пограничников в Душанбе и Ашхабаде. Туда подавались по 2 Ил-76, которые и развозили наших солдат по областным городам в регионах призыва.
Сам вывод прошел исключительно организованно. Генерал Варенников удивлялся: откуда солдаты с белыми подворотничками? Они же должны выходить из района боевых действий чумазыми… И надписи «Я вернулся, мама!», это тоже ведь наше!
Не все проходило гладко. В зоне ответственности Московского пограничного отряда мотоманевренная группа попала в «мешок». Ясно было, что без драки уйти не удастся. Но Анатолий Нестерович Мартовицкий, который руководил выводом на этом направлении, попросил помощи у местных аксакалов. Они сели на броню, окружив наших солдат, и группа спокойно вышла. Не прозвучало ни единого выстрела! Седобородые защитники получили в награду говяжьи консервы и мешок конфет. Кроме того, в нашем гарнизоне осталась насосная станция, которая тоже перешла к афганцам. Кстати, мы почти на всех важных направлениях пробурили скважины, из которых качали воду, обеспечивая жизнедеятельность мотоманевренных групп. Там все было, вплоть до бассейнов. Оставили мы местным и свои обшитые бревнами землянки, заглубленные и украшенные изнутри по-домашнему.
Руководство погранвойск старалось сделать для личного состава, выходившего из ДРА все возможное. Нам прислали мотоманевренные группы почти все округа. Чтобы разместить людей, под вывод войск за год и два месяца мы построили и отремонтировали двенадцать домов! В Тахта-Базаре, Кирках, Термезе, в Московском погранотряде, в Хороге, в Мары… В строительстве активно помогали местные власти. Нам нечего было грешить на руководство бывших советских республик! Они очень быстро и практически бесплатно возводили для нас уютные 48-квартирные дома. А по представлению Вадима Александровича Матросова нам списали под вывод войск 7 млн. рублей. По меркам советского времени это были огромные деньги, фактически за счет них округ очистился от долгов. Практически во всех отрядах были построены казармы из щитовых конструкций с пищеблоками и помещениями бытового назначения.
Не обошлось и без комичных эпизодов. Ко мне на командный пункт зашел начальник Особого отдела. Попросил вертолет, чтобы срочно вылететь в Московский отряд. В радиоэфире была перехвачена информация о том, что наши бойцы перевозят наркотики! Но все оказалось не так страшно. У нас при каждом гарнизоне был свинарник, разводили там до сотни голов! Когда пришла пора выходить на советскую территорию, встал вопрос: куда девать свиней? Оставлять? Но афганцы — мусульмане, все равно свинину не едят… Решили вывезти хрюшек не в живом виде, а мясом. И салом, которое солдаты любовно именовали «наркотиком». При переходе Пянджа одна из БМП начала тонуть, и вот тогда-то в радиоэфире раздался крик: «Ванька, спасай наркотики!»
В 1987 году часть пилотов Душанбинского полка отправили осваивать новую модификацию вертолета — Ми-8 МТ. Все экипажи вернулись на новеньких машинах. Я, к тому времени, стал командиром экипажа. Новая должность наложила и новую ответственность. Теперь от моих решений зависела не только собственная судьба, но и судьбы экипажа, вертолета, десанта. А решать нужно было почти всегда быстро, в доли секунд, на уровне инстинктов. Ведь помимо задач обеспечения, Ми-8 решали и чисто боевые: бомбили, работали НУРСами. Здесь крайне важна была отлаженность взаимодействия с наземными войсками. В горах это важно вдвойне, поскольку затруднено ориентирование. К сожалению, без ошибок не обходилось. Один из экипажей нашей эскадрильи принял погранзаставу за душманский опорный пункт. Обстрелял, но, к счастью, обошлось без жертв. Случались ошибки и у меня. Мы проводили очередную операцию. Несли тогда две пятисоткилограммовые бомбы — оружие более чем мощное. Одна из бомб накрыла офицера-царандоевца. Он ни с кем не согласовал свои действия и продвинулся вперед слишком быстро. Мы считали, что там противник… Объективно моей вины нет, но все же…
Если первые боевые вылеты еще как-то запоминались, то на восьмой-девятый год войны все слилось в одну сплошную ленту событий. Вылеты следовали один за другим. В какой-то момент их число у многих пилотов Душанбинского полка, в том числе и у меня, достигло отметки в 2500.
Наступил 1989 год. Война для советских воинов близилась к завершению. Руководство страны приняло решение о выводе войск. Для вертолетчиков Душанбинского полка работы только прибавилось. Главной задачей стала минимизация потерь. Требовалось сопровождать колонны, прикрывать выходившие из Афгана войска от нападений враз обнаглевших непримиримых. Работы для винтокрылых машин стало немыслимо много. В день вылетали по несколько раз.
Вот и 19 января 1989 года моему экипажу пришлось вылетать дважды. Третьего задания не ожидалось, но пришел приказ лететь в район Ханабада. Необходимо было в составе звена вертолетов произвести разведку района, в котором скрывалась крупная банда. По предварительным данным, это формирование планировало нанести удар по отходившим колоннам.
Первой шла машина капитана Ильгиза Шарипова. Моя машина была ведомой. Горы были плотно затянуты зимними облаками. Выйдя в район цели, вертолеты снизились до нижней кромки облачности. Внизу мелькнули позиции. Банда была обнаружена, координаты ушли в эфир. Вертолетное звено с набором высоты скрылось в облаках и легло на обратный курс.
Неожиданно в плотной пелене открылось большое «окно». И почти сразу в правый двигатель ведущего ударила ракета. «Стингер»! Вертолет моментально вспыхнул и, круто заваливаясь, понесся к земле. В эфире прозвучало: «Борт ноль тридцать семь! Пожар в правом двигателе!..» Связь прервалась. Попков, заложив вираж, рванул свою машину по крутой спирали вслед за горящим вертолетом.
На борту Ильгиза Шарипова при взрыве сразу же погибли летчик-штурман старший лейтенант Долгарев, старшие прапорщики Залетдинов и Клименко. Борттехник старший лейтенант Щеняев успел выпрыгнуть с парашютом, но не рассчитал и угодил под лопасти падающей машины. Смерть была мгновенной… Спастись удалось только самому Шарипову. Он, бывший десантник, сделал затяжной прыжок и рванул кольцо парашюта лишь в ста метрах от земли.
Оранжевый купол парашюта Шарипова я увидел, когда тот был уже на земле. Увидели парашют и бандиты. Около восьмидесяти человек бросились к Шарипову, стреляя на ходу. От летчика их отделяло 300–400 метров. Шарипов бросился вдоль арыка в поисках укрытия. Пули свистели вокруг плотным роем. На ходу Ильгиз извлек пистолет и запасную обойму. Он готовился отстреливаться до последнего. Шансов выжить у летчика в плену непримиримой оппозиции было немного.
Я заметил приближавшихся к Шарипову душманов и ударил по толпе НУРСами. Вдогонку ракетам противника «причесал» из пулемета борттехник капитан Рафаил Гильдамидинов. Я подлетел к Шарипову, но тот продолжал бежать, не замечая вертолета, видимо, из-за стресса. Тогда я посадил машину на землю прямо перед ним. Бандиты тут же перенесли весь огонь на вертолет. Пули градом застучали по обшивке. В кабине из-за пробитой топливной системы резко запахло керосином. Я перекрыл подачу топлива из поврежденной группы баков.
Шарипов наконец добежал до вертолета. Находившиеся на моем борту майор Сергей Шустиков и прапорщик Эрадж Курбанов выпрыгнули навстречу Шарипову. Они помогли ему взобраться в вертолет, а затем, неожиданно для меня, побежали к полыхавшим обломкам сбитой машины. Надеялись спасти кого-нибудь еще. До обломков было более трехсот метров, до них логичнее было не бежать, а долететь на вертолете. Но в горячке боя часто не до логики. Ничего не оставалось, как лететь следом, вызывая огонь на себя. Боевики, оценив ситуацию, патронов не жалели. Какая удача — сбить не один, а сразу два вертолета! Пули и осколки колотили по машины беспрерывно. Бандиты подтащили гранатометы и стали бить из них. Разрывы гранат подбрасывали вертолет как пушинку. С трудом удавалось удерживать машину под ударами взрывных волн.
Шустиков и Курбанов наконец добежали до вертолета и убедились, что выживших в ней нет. Я подобрал их на борт. Между тем боевики подбежали к машине почти вплотную. Я развернул вертолет и пошел прямо на них, давя колесами! Пулемет борттехника при этом грохотал не переставая. Набрав скорость, я резко повел вертолет вверх, на высоту.
Когда машина вернулась на базу, весь аэродромный люд собрался вокруг, дивясь, как она вообще долетела! Позже техническая комиссия насчитала двадцать одну сквозную пробоину. Одна из пуль застряла в аппаратуре пилотской кабины, как раз напротив головы командира экипажа.
Это был мой «крайний» боевой вылет на той войне — 2590-й. Спустя месяц война закончилась. Войска покинули ДРА. А 21 апреля 1989 года мне было присвоено звание Героя Советского Союза.
В 1988 году я вновь угодил в госпиталь на два месяца. Организм не выдерживал афганских условий. После выписки выяснилось, что моя мотомангруппа в полном составе убыла в Среднеазиатский пограничный округ — обеспечивать вывод
Ограниченного контингента из Афганистана. После некоторых канцелярских мытарств мне удалось нагнать свое подразделение уже в Пяндже.
В начале октября, пройдя боевое сколачивание, наша ММГ на БМП вновь вошла в ДРА. Мы переправились через реку Пяндж на понтонах, а затем заняли позицию в семи километрах от Кундуза, взяв под контроль дорогу Кундуз — порт-Шерхан. В ноябре пришла телеграмма, сообщавшая о том, что у меня родилась дочь и я отправился на побывку. Вернулся в Афганистан уже под Новый 1989 год. Десять дней спустя начался вывод войск, в порт Шерхан потянулись колонны техники, машин и подразделения.
15 февраля дошла очередь и до нашей мотоманевренной группы. Незадолго до вывода наши установки «Град» отстрелялись по возможным районам сосредоточения душманов в окрестностях Кундуза. Это было своего рода предупреждение, стреляли долго — часа четыре по площадям в целях психологического давления на противника. Предупреждение подействовало — ни одного выстрела в спину отступающих войск в этом районе не прозвучало.
Пограничную реку Пяндж наша мангруппа форсировала по понтонному мосту. На советской стороне нас встречали красные стяги, праздничные лозунги и кумачовые полотна! Понтоны за нами разводили сразу же, за покидавшей его последней машиной. На той стороне, в порту Шерхан, переправу прикрывала застава Пянджской ДШМГ, которую сняли вертолетами, после того как мы благополучно переправились на родную землю.
Разумеется, пару дней весь личный состав подразделения находился в приподнятом настроении и отмечал окончание войны. Все готовились к возвращению домой, в Пржевальский отряд, к встрече с родными. Но тут судьба сделала внезапный поворот — мангруппу отправили не в родной Пржевальск, а в Армению, в город Октемберян. В Нагорном Карабахе разгорался вооруженный конфликт, неспокойно стало на армяно-турецкой границе и возникла необходимость усиления Армянского направления охраны границы.
Оставив технику в Пяндже, личный состав мангруппы погрузился в Ил-76 и, несколько часов спустя, высадился в аэропорту «Звартнотц». Нас встретил начальник опергруппы генерал
Высоцкий. Он сообщил, что мангруппа Пржевальского погран-отряда включена в резерв Закавказского пограничного округа. Такое решение было вполне логичным — пограничные подразделения, воевавшие в Афганистане, были способны решать самые сложные задачи. А офицеры, безвылазно находившиеся на «той стороне» до самого вывода войск в Афганистана, обладали большим боевым опытом. Не случайно Пржевальская ММГ была признана лучшей мотоманевренной группой Восточного округа.
Так мы из одной «горячей точки» попали в другую. Впрочем, это совсем другая история.
В середине декабря 1987 года я получил повестку из военкомата. Я уже знал, что иду в погранвойска, был готов. В учебном центре Керкинского пограничного отряда от новобранцев не скрывали, что кому-нибудь из них придется служить в дальнейшем не на границе, а за ней — на территории Афганистана. Поэтому учеба шла в напряженном темпе, а молодые солдаты старались освоить не только свою специальность, но и смежные. По окончании «учебки» меня направили помощником наводчика АГС во 2-ю мотоманевренную группу отряда, которая дислоцировалась тогда вблизи афганского города Шибергана.
Нашу колонну сопровождали два вертолета. Страха никакого не было. Наоборот, какая-то легкая эйфория от ощущения новизны. В течение трех-четырех дней нас, новичков, вводили в курс дела, разъясняли особенности службы, позже стали ставить в наряды по охране объектов. А через месяц состоялся первый выезд на задание.
Поступила информация, что готовится подрыв газопровода. Нашу группу направили патрулировать на угрожаемый участок. Через неделю обстановку сняли. Были ли это ложные сведения, или мы своим присутствием спутали карты диверсантам, так и осталось для меня загадкой.
Потом рейды стали обыденным делом, никто не считал их. Перекрывали караванные пути, проверяли грузы на наличие оружия, боеприпасов, наркотиков. Рутина, словом. Но один случай все-таки запомнился.
Отрыть укрытие для БТР в песках — огромный труд. Поэтому, устраивая ночевку в пустынной местности, мы предпочитали использовать традиционные места и ранее оборудованные капониры. Перед тем как заехать в него, сапер с помощью щупа и минно-розыскной собаки проверял его на наличие мин. Когда времени было в обрез, заезжали с ходу, пренебрегая инструкцией.
Но вот в ту ночь водитель не стал заезжать в капонир, остановил бронетранспортер перед въездом. Словно почувствовал что-то. Мы быстро спрыгнули с брони, спешили поскорее заняться ужином. Как только ребята не подшучивали над механиком-водителем. Но, на всякий случай решили проверить: стоит ли доверять чутью водителя. И надо же, всего-то в двух метрах от БТР нашли мину! Ее затем подорвали накладным зарядом.
Радости на войне были простые. Помню, как все радовались, когда под Новый год пошел снег. Пролежал он всего два дня, но это так напомнило русскую зиму. Мысленно каждый смог побывать в Союзе.
Еще запомнились «баляблики» — шарики из простого теста, сваренные в кипятке. Кушанье следовало бы назвать «клецками» или «галушками», но прижилось такое вот, необычное название. Эти «баляблики» сильно выручили нас, когда пришлось действовать в отрыве от основных сил, закончились все продукты, кроме соли и муки. Вертолеты, на которые была надежда, не могли подняться в воздух из-за затянувшейся песчаной бури. Тут-то и пригодилась солдатская смекалка. На этих самых «балябликах» протянули несколько дней, пока не прилетел борт.
Через год из Афганистана стали выводить войска. Пограничники прикрывали отход колонн армейских подразделений на тех участках, где местные жители были настроены враждебно. Армейцы радостно махали рукой в сторону в нашу сторону, выкрикивая: «Давай с нами!» Мы, в ответ лишь разводили руками. Вышли через четыре дня, после того, как прошли последние армейские части.
После выхода из Афганистана мотоманевренная группа встала у границы на участке Керкинского погранотряда рядом с одной из застав. Первое время обстановка мало чем отличалась от той, что была «за речкой». Те же землянки, капониры, полевая кухня…
В последний день вывода войск — 15 февраля 1989 года, не обошлось без «подарка». Я тогда был начальником службы безопасности полетов всей авиации погранвойск, но в ДРА бывал постоянно. Так вот в этот день под Дашти-Кала в районе горы Ай-Ханым душманы заблокировали нашу мотоманевренную группу. Это произошло у стыка Пянджского и Московского погранотрядов. От них поступило предложение: можете выходить на свою территорию, но технику должны оставить.
Вновь выручили Ми-26. К ним присоединилась пара Ми-24 — для прикрытия. Для начала перевезли на советскую сторону два «Града». Их сразу же развернули в сторону душманов. Потом тем же путем перебросили БМП и БТР. Противник даже не дернулся!
Последние вылеты делали уже без Ми-24. Оставили их дежурить на стоянке, правда, в полной боевой готовности. С экипажами в кабинах. А дальше автотракторную технику вывезли. Управились со всеми делами за пару часов. А под конец вывода, одним махом перевезли и весь остававшийся до последнего минометный взвод.
В 1988 году меня назначили начальником Оперативной группы в Пянджском пограничном отряде, Перед тем вступлением в должность, я был вызван на беседу к Начальнику Пограничных войск СССР генерал армии Вадиму Матросову. Это была постоянная практика Вадима Александровича беседовать с теми офицерами, которые занимали руководящие должности, связанные с работой по Афганистану.
Разговор был конкретный и, во многом, касался вопроса, который уже тогда витал в воздухе — нам предстоит выход из Афганистана. Я, совместно с руководством пограничного отряда на Пянджском направлении, должен сберечь жизнь каждого солдата и офицера, находившегося на «той» стороне. Это требование генерала Матросова — беречь солдатские жизни, отложилось у меня как руководство к действию на всю оставшуюся жизнь, на каких бы руководящих должностях и в каких регионах я затем ни служил.
Когда я вернулся в Пяндж, началась активная подготовка к выводу войск. Обстановка в Афганистане осложнялась тем, что в 1988 году, большая часть районов страны перешла в руки оппозиции. Пользуясь так называемой политикой национального примирения, бандиты захватывали один район за другим. В результате, к середине года фактически во всех уездных центрах сидели бандиты.
Для того чтобы обезопасить основные пути, по которым предстояло выводить войска, была усилена наша группировка на «той» стороне. В дополнение к четырем мангруппам, находившимся в ДРА, были переброшены еще две мангруппы, в том числе — из Восточного округа. Одну мы выставили в районе Кундуза, на перекрестке ключевых дорог.
Согласно плану вывода войск из этой ДРА, утвержденному В. А. Матросовым, на первом этапе часть мотоманевренных групп, находившихся на наиболее опасных участках, выводилась в места поспокойнее, оставаясь при этом на территории Афганистана. Им еще предстояло обеспечивать вывод Ограниченного контингента советских войск. Это оказалось непросто. К тому времени обстановка резко изменилась в пользу оппозиции как вблизи границы, так и во всем Афганистане. Фактически правительственная власть удерживала свои позиции только в крупных провинциальных центрах.
Пограничники должны были прикрывать отход частей 40-й армии и уходить из страны последними. Были разработаны планы взаимодействия с «армейцами», но порой все они шли кувырком из-за несогласованности. Приведу пример.
В июле 1988 года я прилетел в провинциальный центр Тулукан, чтобы проверить готовность 2-й мангруппы к выводу, ее обеспеченность всем необходимым. Она должна была покинуть ДРА в феврале 1989 года, вслед за 201-й дивизией, стоявшей по соседству — в Кундузе.
Мангруппа базировалась в бывшем байском саду, на большой территории, ее позиции были хорошо укреплены. Осмотрев расположение, проверив личный состав и технику, я встретился с командованием мангруппы, представителями полевой опергруппы и советнического аппарата. Убедился, что к выводу все готово. Незадолго до того в ММГ был завезен солидный запас топлива и продовольствия, которого должно было хватить до февраля.
Затем я вылетел в порт Шерхан, где проверил еще один пограничный гарнизон. На советский берег решил переправиться паромной переправой. Здесь, на пароме, я совершенно случайно увидел начальника политотдела 201-й дивизии. Разговорившись, узнал неожиданную новость: командованию дивизии пришла директива — срочно готовиться к выводу. И не в феврале 1989 года, как предполагалось по плану, а немедленно — летом 1988-го.
Это было как удар молнии! Дело в том, что дивизия обеспечивала безопасность на маршрутах от Тулукана до Кундуза.
И в случае ухода дивизии, наша 2-я ММГ оказывалась отрезанной от основных сил, в тылу противника. Пробиваться ей пришлось бы с серьезными потерями.
Я срочно связался с начальником Пянджского отряда полковником Игорем Харковчуком и сообщил известие. Тот от удивления опешил — как, не может быть! Оказалось армейское руководство не поставило в известность никого из пограничного командования. Игорь Афанасьевич связался с Душанбе и Ашхабадом, и там ему дали подтверждение — действительно, 201-я выводится летом 1988 года. Нам пришлось срочно готовить Тулуканскую ММГ к выводу.
Несмотря на такой «сюрприз», вывод мотомангрупы прошел быстро и организованно. Она вышла из глубины бандитского района и встала в четырех километрах от Кундуза, прикрывая выход 201-й дивизии из города. Покидая Кундуз, армейское командование передало афганской армии огромные запасы боеприпасов, продовольствия, оружия, военные городки и прочее ценное имущество. А еще — четыре насосные установки, фильтровальную станцию, дизельную электростанцию, обеспечивавшую электричеством несколько районов города.
Два дня спустя, после ухода 201-й дивизии, Кундуз был полностью захвачен бандитами. Афганская армия бежала. Сопротивление оказала лишь Тулуканская мангруппа, стоявшая в четырех километрах от города. Заняв круговую оборону, она не давала душманам приблизиться к своему опорному пункту.
Столь быстрое падение Кундуза, само по себе не было неожиданностью. Проблема заключалась в том, что на окраине города, в Северном городке, располагались обширные армейские склады с оружием и боеприпасами. Если бы это все разошлось по бандам душманов, вывод наших войск из Афганистана стал бы проблематичным.
Действовать следовало оперативно. Не растерявшись, пограничное командование бросило на Кундуз три десантно-штурмовые группы: Керкинскую, Пянджскую и Термезскую. Они сумели блокировать Северный городок и оттеснили душманов от столь лакомого куска.
Мне довелось побывать в этом Северном городке. Прежде в нем размещалась армейская бригада и отдельный мотострелковый полк. Я был поражен — сколько же всего ценного оставила
Советская армия афганским союзникам! Добротные казармы и служебные строения с кондиционерами. Спальные помещения, заставленные кроватями. На кроватях — белоснежные простыни и одеяла. В столовой застеленные скатертями столы были сервированы тарелками и столовыми приборами. Это был разительный контраст с тем, как жило во время афганской войны большинство наших мангрупп. Пограничники жили под землей, в землянках, оборудованных из подручных материалов… А тут!
На всякий случай, я позвонил начальнику Пянджского пограничного отряда, и рассказал об увиденном. Игорь Афанасьевич, долго не раздумывая, направил в Северный городок целую группу специалистов — тыловиков и саперов. Он прекрасно осознавал, что мангруппы, выводившиеся из ДРА, нам пришлось бы размещать в чистом поле. Чтобы такого не случилось, Харковчук приказал разобрать в Северном городке щитовые казармы и ангары и вывезти их на советскую территорию. Что и было сделано!
Вскоре в Пянджском отряде появился целый городок для размещения выходивших мангрупп. Вместе со строениями на советскую сторону пограничники вывезли много различного ценного имущества: мебель, кондиционеры и т. д.
Отдельная участь ожидала склады с боеприпасами. Когда информация об их содержимом была передана в 40-ю армию, там было назначено расследование — как получилось, что такое количество боеприпасов едва не оказалось в руках противника?! Говорят, в результате следствия «полетели головы». Чтобы осознать, сколько там было оставлено, приведу такой факт — боеприпасы из Северного городка ежедневно вывозили колоннами по сто грузовиков КамАз в каждой! Их доставляли в Хайратон, где были еще более крупные склады.
Что до самого Кундуза, то он был освобожден — 40-й армии пришлось отправить туда несколько частей, которые освободили город от душманов и вновь передали его афганским правительственным силам.
Напряженная обстановка, во время вывода, сложилась и в районе уездного центра Нанабада, где в месте дислокации
3-й мангруппы были сосредоточены большие материальные ценности. Сам Нанабад был в руках оппозиции. То была зона ответственности Пянджского пограничного отряда. В случае нападения, оказать быструю помощь нанабадской мангруппе было затруднительно: ближайшие пограничные ММГ находились в Имам-Сахибе (80 км), и в Архадже.
В декабре 1988 года мы, с начальником Пянджского пограничного отряда Игорем Харковчуком и начальником разведки отряда — Н. И. Селивановым, обсуждали различные варианты вывода нашего гарнизона, дислоцировавшегося в Нанабаде. Было очевидно, что выводить личный состав ММГ со всеми материальными средствами в создавшихся условиях было крайне сложно — без потерь, с нашей стороны, не обошлось бы.
Учитывая сложившуюся на тот момент обстановку, начальником пограничного отряда было принято решение — отправить в Нанабад крупную колонну транспортных машин (в составе до 60 единиц) в сопровождении БТР, БМП, инженерно-саперного и минометных взводов. Также должна была обеспечиваться хорошая связь. Задачей колоны был вывоз из гарнизона всех материальных ценностей. В результате личный состав ММГ оказывался ничем не обременен, а сама мангруппа, будучи компактной, могла бы быстро выйти «на броне» к советско-афганской границе. Оглядываясь назад, могу отметить, что в тех условиях это было разумное решение.
Возглавить проводку колонны было поручено мне. Предварительно мы, с начальником разведки, обсудили порядок движения по всему маршруту вплоть до Нанабада, а также действия наших сил и средств при возникновении той или иной обстановки. Так как предстояло идти по территории, которая полностью контролировалась «духами», могло случиться все, что угодно. Мы не были застрахованы от того, что противник поставит мины или выставит по дороге засады. До сих пор я благодарен разведчикам Н. Селиванова, которые через свою агентуру смогли добиться для нашей колонны «чистой» дороги по всему маршруту.
Впрочем, когда колонна пошла на Нанабад, сюрпризов нам хватало. Прежде всего, неприятности были связаны с погодой, которая была крайне неблагоприятной. Машины буксовали на перевалах, приходилось их перетаскивать, по одной, тягачами. Плюсом оказалась высокая подготовленность водительского состава. В таких трудных дорожных условиях ребята-водители не растерялись, действовали профессионально, грамотно, проявляли смекалку и взаимовыручку.
Самый сложный момент той операции настал, когда наша колонна вошла в Нанабад. Вдоль дороги стояло множество бородачей, вооруженных до зубов. На нас были направлены автоматы, пулеметы, гранатометы, а озлобленные лица ничего не предвещали хорошего. В дополнение этой картины на повороте к нашему гарнизону нас встречали две установки ДШК, направленные прямо на колонну. Их стрелки явно только и ждали команду — нажать на гашетку пулеметов.
Было ясно, что именно здесь душманы приготовили свой главный сюрприз в виде западни. Тем не менее, душманы пропустили нас в сторону расположения мангруппы без единого выстрела. Они понимали, что пока что грузовики были пустыми. А вот на обратном пути им было чем поживиться!
Через два дня, пока колонна грузилась в гарнизоне ММГ, эти опасения подтвердились. От нашего главного разведчика в Нанабаде — Виктора Петровича Мельникова, пришла оперативная информация, что главарями душманов принято решение не выпустить нашу колонну из населенного пункта. Нас планировали уничтожить.
Проведя совещание с начальником мангруппы и разведчиками, я поставил задачу — распространить дезинформацию о том, что колонна будет готова начать движение только через три дня. С этой же целью, попросил Виктора Мельникова организовать мне встречу с авторитетами и старейшинами уезда. Во время этой встречи, в непринужденной обстановке за чашкой чая, я рассказал старейшинам — какие трудности возникли у нас при загрузке материальных ценностей. И, как бы между прочим, посетовал, что для решения этих проблем, колонне придется задержаться в ММГ еще на несколько дней.
Поверили старейшины или нет, точно сказать не могу. Но когда, в три часа ночи, колонна двинулись в обратный путь, «духи» крепко спали. В целом наш замысел сработал — мы без больших проблем прошли через уездный центр. Лишь когда колонна отошла от Нанабада километров на шесть, мы услышали за собой разрывы. Это душманы, очухавшись, ударили нам вдогонку из минометов. Но было уже поздно — нам уже никакого вреда не причиняли. В тот момент я дал команду нашим минометчикам развернуть батарею 120-мм минометов отработать в ответ. Батарея сделала несколько выстрелов, «духи» замолчали и больше не мешали нам дальше спокойно двигаться домой. В целом задача была успешно выполнена и по прибытии в пограничный отряд, я доложил начальнику отряда — полковнику Игорю Харкавчуку о ее завершении.
Что до нанабадской мангруппы, то после получения приказа на вывод, 14 февраля 1989 года, она благополучно вышла из Нанаба, без единого выстрела. Час спустя ММГ достигла тактически выгодного рубежа вблизи границы, где прикрыла прохождение частей 40-й армии. А уже 15 февраля 3-я май-группа была дома.
В целом вывод пограничных войск с территории ДРА в районе ответственности Пянджской оперативной группы проходил организованно. Во многом, это произошло благодаря тому, что заблаговременно был проведен подготовительных ряд мероприятий. Все материальные ценности были вывезены заранее, отдаленные гарнизоны были выведены как можно ближе к границе. В районе Нижнего Пянджа силами понтонно-мостового батальона Советской армии была наведена понтонная переправа. В результате, как только поступила команда выйти из Афганистана, все наши мангруппы сделали это оперативно и без задержек. Часть подразделений, дислоцировавшихся в труднодоступных районах, в частности — в Талайкузаре, была вывезена вертолетами.
В ходе вывода приоритетной задачей было сохранение жизней личного состава. Порой приходилось вести жаркие споры с иными военачальниками, не считавшими это важным. Например, в октябре 1988 года к нам, в отряд, из Душанбе приехал заместитель начальника окружной оперативной группы. Изучая план вывода, он особое внимание уделил выводу Имам-сахибской мангруппы. Ее планировалось предварительно вывести на одну из тактически выгодных высот у дороги Кундуз — Шерхан. Она должна была обеспечить безопасность прохождения на одном из участков этого маршрута. После прохождения по дороге частей 40-й армии, ММГ должна была сняться и вслед за ними выйти в Союз.
Но Седых озвучил другую идею — вывести Имам-сахибскую мангруппу не к дороге, а к одному из глухих районов советско-афганской границы, для ее прикрытия со стороны Афганистана. Я возразил, что, во-первых, в том районе с советской стороны граница охраняется достаточно плотно. А во-вторых, с афганской стороны предлагаемый для размещения участок представляет собой заболоченную местность, плотно заросшую лесом. К тому же эта «зеленка» уже была под контролем душманов. Если втащить туда три заставы на БМП еще было можно, то вытащить ее без потерь обратно, было крайне проблематично!
У нас состоялся неприятный разговор, в ходе которого я доказывал бессмысленность подобного шага. К чему нам лишние потери на завершающем этапе войны?! В ответ Седых «включил» командный ресурс: «Я вам приказываю!» Но я продолжал упорствовать и не соглашался с этим решением. На имя начальника окружной оперативной группы — Анатолия Мартовицкого, мной было составлено донесение с обоснованием — почему я отказываюсь выполнять данный приказ. К счастью, Анатолий Нестерович разобрался в ситуации и принял мои доводы.
В результате в январе 1989 года Имам-сахибская вышла туда, куда планировалось. Выполнила задачу по прикрытию дороги. А 15 февраля 1989 года вышла в Союз, не потеряв ни одного солдата.
Когда Громов на мосту «Дружбы», в Термезе, сказал, что за его спиной «нет ни одного советского солдата», он был несколько не прав. В тот момент наша 2-я ММГ все еще стояла под Кундузом. Она вышла из ДРА последней. Кроме того, ряд гарнизонов, стоявших вдоль Пянджа, были сняты вертолетами до 18.00 15 февраля.
Выведенные мангруппы распределялись вдоль границы, для ее прикрытия. Одну разместили на левом фланге. 3-ю ММГ — в район Нижнего Пянджа. По сути мотоманевренные группы были специальными подразделениями пограничных войск. Их закаленные в Афганистане бойцы могли оказать существенную помощь. Поэтому четыре ММГ, вскоре после вывода, были переброшены в другие пограничные округа, где назревала «обстановка». Одна из них была направлена в Азербайджан, одна — в Прикарпатье и две — в Прибалтику.
Советские войска ушли из Афганистана в 1989 году. Однако советские пограничники продолжали выполнять задачи ДРА еще длительное время. В 1990–1991 годах он принимал участие в охране советского консульства в Мазари-Шарифе и Хайратоне.
Последней моей операцией в Афганистане стала эвакуация батальона царандоя из аэропорта «Кулун», что находился на афганском берегу Пянджа, напротив участка Хорогского отряда. Это происходило уже после завершения вывода войск из ДРА. Подразделение было окружено душманами и постоянно подвергалось обстрелам.
Переправляли царандоевцев на советскую территорию глубокой ночью, под прикрытием мощных огневых групп. Для этого использовали плот из тракторных камер. Конец опорного троса, по которому двигался плот, на афганский берег перетянул полковник Алексей Квак. Ему пришлось плыть в ледяной воде, в бурном потоке. Всего за ночь на этом утлом плавсредстве было переправлено 170 бойцов, вместе с семьями. Затем спасенных афганцев, мы автоколонной перевезли в Калайи-Хумб, где над водой была подвешена люлечная переправа. По ней царандой вернулся на территорию ДРА, туда, где не было противника.
С выводом войск из Афганистана война для меня продолжилась. Закончилась афганская — началась таджикская. Я продолжал летать в прежнем режиме. В 1992 году вывозил беженцев в Хорог. Спустя год возвращал их обратно. Тогда в Хороге случился голод, и наши, пограничные Ми-26 возили туда продовольствие. Вокруг «взлетки» скапливалась огромная толпа желающих выбраться с Памира. Все стремились пробиться на вертолет. Охрана с трудом сдерживала натиск обезумевших людей. Приходилось набивать вертолет под завязку.
Тогда же пришлось работать в интересах ООН. Возил наблюдателей этой международной организации, гуманитарную помощь. Чтобы наладить снабжение Памира, правительство Таджикистана приняло решение о строительстве трассы на Шуроабад. Но техника в Куфабское ущелье пройти не могла. Опять пригодились наши Ми-26. Я доставил в ущелье трактора — целых семь штук. Задание было очень сложным. Трактора приходилось ставить на очень маленькую площадку. При этом ветер, несшийся по ущелью, и потоки воздуха от огромных винтов вертолета могли в любую секунду швырнуть машину на отвесную стену ущелья. Словом, точность нужна была ювелирная. Пришлось тогда поволноваться, но все трактора были доставлены в целости и сохранности.
В девяносто четвертом я покинул-таки Душанбе — получил перевод в Йошкар-Олу. Работал на Севере. Но судьба сложилась так, что в девяносто восьмом опять довелось вернуться в небо Афганистана. Наши пограничные вертолеты участвовали в гуманитарной операции на севере Афганистана, в районе города Рустак. Там осенью девяносто восьмого случилось страшное землетрясение. Огромный участок земли буквально провалился вместе с дорогами, арыками, кишлаками и жителями. Тысячи людей лишились жилья и последних средств к существованию. Впереди их ждали голод и зимняя стужа. Афганцы во главе с Ахмад Шахом Масудом обратилась к Пограничной группе ФПС России в Республике Таджикистан. Те и решили задействовать мой Ми-26. Тогда довелось перевезти сотни тонн грузов: продовольствие, палатки, медикаменты. Видел и самого Масуда. Нормальный мужик, в общем-то, был. Ничего плохого сказать не могу.
В пограничных войсках я служил с 1979 по 1994 годы. Родом я из Ижевска, из нашего региона, как правило, призывали на службу в Сибирь, на Дальний Восток. Меня призвали в Забайкалье, в пограничные войска. Очень хотелось служить непосредственно на границе, но в учебном подразделении меня направили в артиллеристы, затем и вовсе предложили стать сержантом здесь же — в «учебке». Тогда я решил сделать «ход конем» — в «учебке» была школа поваров. Рассуждал, что поваров готовят непосредственно для застав, значит на границу я точно попаду. И снова не сложилось — меня оставили сержантом в «учебке», уже при школе поваров — учить молодежь. Еще одну попытку я предпринял, попробовав поступить в Голицынское Пограничное училище. Но подвела дисциплина, пришлось вернуться в родную «учебку». Кстати, позже в это училище поступил мой сын. Реализовал отцовскую мечту.
Потекли дни службы. Я учил ребят правильно готовить, совершенствовался сам. К концу «срочной» так втянулся, что решил остаться на «сверхсрочную». Командование это оценило и в 1982-м отправило меня в школу прапорщиков, в Камень-Рыболов. Затем служил в окружной школе поваров. Учил будущих поваров всему: от заготовки продуктов, до создания самых сложных кулинарных изысков. Ведь на заставе хороший повар — это первое дело. Экзамены принимал строго. Ребята-то многие из деревень — простые, про гигиену слышали мало. До смешного доходило — несет будущий повар с супом, при этом держит кастрюлю так, что большие пальцы оказываются в содержимом. Вот, говорит — приготовил, вкусно очень. Наверное, вкусно, отвечаю, но придется все готовить заново.
В «учебке» прослужил больше десяти лет, и думаю, все это время занимался полезным делом. Лично я подготовил более двух тысяч поваров. Почти во всех отрядах Дальнего Востока и Сибири служили мои выпускники. Словом, есть чем гордиться. Некоторых бывших питомцев встречаю и сейчас. Как-то в Новосибирске, на железнодорожном вокзале встретил одного. Оказалось до сих пор работает поваром, в вагоне-ресторане. Профессия, полученная на военной службе, кормит человека до сих пор. Мне приятно, значит — не плохо учил!
В 90-м мне предложили новое дело — послужить за границей, в охране зарубежных представительств страны. Я к тому времени дослужился до старшего прапорщика, женился, появились сын с дочкой. Значит меня, по тогдашним правилам, можно было выпускать за рубеж. Для начала отправили во Владимир на спецкурсы. Там была серьезная подготовка. Учили огневой, тактике, дипломатии, иностранным языкам. Причем не просто тупо вдалбливали знания, но заставляли думать, оценивать обстановку, действовать не стандартно. Например, был такой полковник Мельников. Он постоянно браковал ответы тех, кто действовал стандартно. Спрашивает, например:
— Вы стоите дежурным на КПП посольства. К вам подходит человек и спрашивает: «Есть ли здесь военный атташе!» Ваши действия.
Отвечаю:
— Сказать, что нет.
— А если это разведчик-нелегал, и ему срочно нужно передать ценную информацию?
— Тогда скажу что атташе на месте.
— Опять ошибка. Это может быть не наш разведчик, а вражеский шпион. Он получит ваш ответ и уйдет, потому как узнает, точно местонахождение интересующего его человека.
— Так как же действовать?
— Думайте…
Куда меня распределят, я точно сказать не мог. Но, подозревал, что в страны — бывшие доминионы Франции, так как одним из языков, который мне преподавали, был французский.
По окончании обучения, меня вернули в мою часть и сказали ждать вызова. Я вернулся в родную «учебку», но вызова долго не было. Наконец, в январе 1990 он последовал. Прибыл в Москву, получил инструктаж, снаряжение. Там меня включили в состав группы и сообщили место будущей службы — Афганистан. Я тогда удивился — как Афганистан?! Ведь наши войска уже как были выведены из этой беспокойной страны. Выяснилось, что в ДРА оставались наше посольства и консульства. Мне предстояло охранять консульство в Мазари-Шарифе.
Вылетели из Москвы в Душанбе. Там предстояло провести несколько дней, перед заездом в Афганистан. Поселили в гостинице «Таджикистан». Неожиданно в городе началось такое, что не снилось в страшном сне. Стрельба, бесчинства пожарища — натуральная гражданская война! Было довольно жутко. Помню, вышли из гостиницы на улицу, как началась стрельба. Стреляли не по нам, а по толпе у гостиницы. Откуда бьют не понятно, в толпе раненые, убитые. Рядом со мной женщине в плечо попали. Мы с товарищами ее оттащили, оказали первую помощь, перевязали, передали подъехавшей «скорой» помощи. Через пару дней нас посадили в машину и отправили в Афганистан — в город Хайратон. Со мной в группе был старший прапорщик Виктор Кузьмин. Он был уже опытным — охранял консульство в Сан-Франциско.
В Афганистан ехали через Термез, по тому самому «мосту дружбы» через который в 1989-м выходил Громов. В Хайратон прибыли затемно. Здесь размещалось одно из отделений консульства. Само консульство находилось в Мазари-Шарифе, но из-за постоянной угрозы нападения, большая часть дипломатического состава была выведена сюда. В Мазари-Шарифе размещались лишь тридцать дипломатов и охрана — десять пограничников и сотрудников КГБ. Были среди них и женщины, например заведующая канцелярией Полина Зырянова. Ей был всего 21 год, но она не побоялась поехать в Афганистан.
В Хайратоне нас приняли хорошо. С собой у меня была банка селедки, буханка черного хлеба и две бутылки — традиционные «приветы» с родины. Их я передал в «общак», что было встречено с одобрением. На следующий день один из офицеров — капитан Николай Хрипко устроил мне небольшую экскурсию по городу. Чтобы я мог четко ориентироваться на местности.
Хайратон произвел двоякое впечатление. С одной стороны средневековая дикость, с другой — страна воюет десять лет, а дуканах все есть. После пустых прилавков в СССР, здесь, как казалось, царило изобилие. Продукты, какие хочешь, галантерея-трикотаж — всякие, полно аппаратуры: советскому человеку это тогда казалось подлинным изобилием. Платили частью в долларах, частью в афгани. Но по дуканам особенно хаживать не приходилось — не было времени. Народа мало, а объектов для охраны много. Практически постоянно все находились на дежурствах, свободного времени почти не оставалось.
В феврале 1990 года в Кабуле произошел переворот. Когда все началось я находился на дежурстве. Из столицы пришла мрачная информация — мятежники захватили аэродром в Баграме. Самолеты восставших бомбили город, нанесли удар по посольству, полностью уничтожили здание советско-афганского предприятия АВСОТР. Я связался с Мазари-Шарифом, запросил обстановку. Там было все тихо. Тут на связь вышли 108-е, сообщили, что от них требуют работы. Эта информация буквально взбудоражила всех! 108-е — позывной советников ракетного полка, на вооружении которого стояли СКДЦы. СКАД — ракета, снаряженная солидной боеголовкой в обычном снаряжении. Саддам Хусейн таким оружием обстреливал Саудовскую Аравию и Израиль. Между тем, в Хайратоне находился ряд стратегических объектов: мост Дружбы, склады ГСМ. были огромные склады с боеприпасами. Если бы они грохнули, от города ничего бы не осталось.
Советники сообщили, что афганские офицеры требуют от них коды запуска и угрожают оружием. Важно было установить — на чьей стороне афганцы, на мятежной, или правительственной. Несмотря на угрозу расстрела, наши советники отказывались дать коды запуска. К счастью выяснилось, что афганцы были на правительственной стороне. Информация об этом ушла в Кабул, к возглавлявшему советников генералу армии Грачеву. Тот через нас передал «добро» на запуск. Полк произвел запуск ракет по аэродрому мятежников в Ваграме. Ракетный удар оказался удачным. Одной ракетой было уничтожено два самолета, с подвешенными бомбами (они как раз собирались взлетать на бомбежку Кабула), вторая ракета вывела из строя взлетно-посадочную полосу.
После подавления бунта в стране наступило относительное затишье, если понятие «затишье» применимо к такой стране, как Афганистан. На юге и востоке страны происходили бои между непримиримыми и правительственными войсками, но здесь, на севере было тихо. Мы по-прежнему дежурили в обычном порядке, то в Хайратоне, то в Мазари-Шарифе. Единственное что было не просто — ограниченная территория, как на подводной лодке. Поэтому большое значение имели взаимоотношения с теми людьми, которые находились с тобой все 24 часа в сутки. К счастью, все, кто был рядом, были людьми воспитанными образованными. Конфликтов фактически не возникало. С некоторыми у меня установились отличные дружеские взаимоотношения. Сергей Морозов, Виктор Кузьмин, Александр Гаркун — их с теплотой я вспоминаю и по сей день.
Жили мы в трехкомнатных квартирах по три человека в очень удобных коттеджах дипломатического городка. Городок размещался рядом с подразделениями МГБ Афганистана. Поэтому за безопасность вроде как беспокоиться не приходилось, однако бывалые сотрудники советовали не расслабляться и держать ухо востро. К нам, консульским работникам, или, по-местному — консулгери, отношение со стороны афганцев, на первый взгляд, было нормальным. Но на всякий случай, мы никак не должны были выдавать свою военную принадлежность или покидать территорию консульства.
По соседству располагались представительства и офисы самых разных организаций: миссии ООН, Красного креста. Были среди них и откровенно подозрительные, такие, как например, турецкие «Серые волки», не скрывавшие своих экстремистских задач. Да и в «правильных» организациях были шпионы, работавшие под прикрытием. Нам периодически доводили, кто есть кто.
Основной задачей пограничников была охрана периметра объекта и КПП. На КПП заступали вдвоем. Система охраны КПП была продумана до мелочей. С помощью системы зеркал дежурный мог контролировать все подходы к воротам. Для связи с ним за воротами было установлено переговорное устройство. Это было очень удобно — ты видишь посетителя, а он тебя — нет.
Были забавные эпизоды. Один французский дипломат периодически захаживал в наше консульство. Как сейчас помню, он всегда был хорошо одет, элегантен. Один раз он пришел, когда на КПП дежурил прапорщик Александр Гаркун. Гаркун изучал французский и по идее должен был понимать француза. Но знаний, видимо, не хватило и Гаркун щедро сдобрил «французскую мову» русской ненормативной лексикой, полагая, что француз не разберет, что к чему. Неожиданно француз на чистом русском ответил:
— Смотри, я говорю по-русски и не коверкаю твой язык. Так будь добр, не коверкай мой!
Незаметно пробежали полгода. Правительственные войска успешно удерживали большую часть Афганистана. Боев в районе Хайратона и Мазари-Шарифа не было. Проблема пришла оттуда, откуда и не ждали. В один из дней в конце марта 1991 года я находился на очередном дежурстве. Как сейчас помню, был выходной — пятница (мы жили по афганскому «календарю»). Примерно в 8.40 к КПП подъехал БТР. С него спрыгнули несколько солдат — афганцев. Гляжу, они залегают прямо напротив моего поста и готовятся к бою. БТР тоже наводит ствол в мою сторону. Мне не по себе — КПВТ, как-никак — любую стену пришибет. А у меня только автомат. Еще свежи были в памяти события мятежа 1990 года. Неужели новый переворот?
В здании, в котором находился мой пост, размещалась резидентура. Поэтому я первым делом сообщил о происходящем шифровальщикам. В случае штурма они должны были первым делом уничтожить все коды. Шифры и аппаратуру засекречивания. Затем сообщил офицеру, отвечавшему за безопасность — полковнику Роберту Францису. Роберт Янович был профессионалом экстра-класса. Он провел в Афганистане восемь лет и умел не терять хладнокровия в любой ситуации. Вот и в этот раз он меня успокоил — ничего не предпринимай, веди наблюдение и докладывай обо всех движениях афганцев.
Между тем к афганскому БТРу подъехал УАЗ. Из него вышел начальник управления МГБ по северному Афганистану генерал-лейтенант Тадж-Махаммад. Он подошел к переговорному устройству перед воротами и по нему сообщил, что желает побеседовать с моим руководством. Полковник Францис спешно разбудил генерального консула — Олега Николаевича Ильина. Теряясь в догадках — чем вызвана такая военная демонстрация, Ильин и Францис прибежали на КПП. Афганский генерал приказал отвести БТР назад и с возмущением начал что-то объяснять советским представителям. Те в ответ что-то успокаивающе объясняли. После продолжительных переговоров, Тадж-Махаммад уехал, забрав свое войско.
Оказалось, что причина утреннего инцидента крылась в хамстве и непрофессионализме одного из советских дипломатов. Рано утром афганский генерал позвонил в консульство по какому-то вопросу. Ему ответил этот самый сотрудник. Сотрудник был недоволен, что ему в такую рань звонит какой-то афганец и бросил трубку. Упрямый Тадж-Махаммад звонил еще три раза подряд и в конце концов напоролся на нецензурную брань со стороны нашего дипработника. Не стерпев такой наглости со стороны шурави, генерал поехал разбираться, прихватив, для верности БТР и взвод солдат. Если бы не генконсул и полковник Францис, с их подлинными дипломатическими способностями, можно было не сомневаться — дело могло закончиться маленькой, но скоротечной войной.
Вскоре моя командировка закончилась, и я вернулся в Союз. Но по возвращении обнаружил, той страны, которую покидал, фактически не было. СССР разваливался на глазах. Представление на награду, которую я заслужил во время командировки, было отклонено. Говорят, в тот момент завернули все представления от КГБ с апреля по август 1991 года — из-за ГКЧП. Было немного обидно, но главное — я вернулся живым и здоровым и увидел своего ребенка, который за время командировки сильно подрос. А вскоре в Афганистане рухнул режим Наджибуллы. Капитану Сергею Морозову, служившему со мной в Хайратоне, пришлось участвовать в спешной эвакуации посольства. Из Кабула вылетали чуть ли не под обстрелом. За это Морозова наградили медалью «За отвагу». О судьбе афганцев, с которыми довелось встречаться во время командировки, я ничего не знаю. Надеюсь, их судьба сложилась нормально.
В 1990 году президент Наджибулла обратился к советскому руководству с просьбой об оказании помощи оружием и техникой. В тот момент в Афганистане сложилось критическое положение — власть могла в любой момент перейти к оппозиции. Мятежники захватили ряд провинций, а том числе и на севере, на границе с Советским Союзом.
Было принято решение передать правительственным войскам большое количество оружие и боеприпасов. Все это хранилось на территории огромных армейских складов, находившихся в приграничном афганском городе Хайратон. Оружие и боеприпасы были оставлены 40-й армией, в ходе вывода войск из ДРА. Доставить его напрямую афганским правительственным силам было невозможно, так как все дороги южнее Хайратона были перехвачены противником.
Было решено загрузить оружие и боеприпасы в Хайратоне, перевезти по советской территории в афганский порт Шерхан и уже там осуществить передачу афганским правительственным силам, воевавшим в районе Кундуза. Для этого в Пянджском пограничном отряде была сформирована колонна, в которую вошло до восьмидесяти машин. Старшим колонны был назначен зампотех Пянджского отряда, майор Насекин.
Колонна двинулась по советской территории в Термез, затем через мост «Дружбы» проследовала в Хайратон. Там на складах машины под завязку загружались оружием и боеприпасами. Кроме того, там же расконсервировались БТР, БМП и артсистемы, которые также направлялись афганским войскам, воевавшим под Кундузом. Когда погрузка была закончена, колонна отправилась к Нижнему Пянджу, где была паромная переправа. По дороге не обошлось без происшествий. Один из водителей БМП заснул на ходу (колонна вышла рано утром), и машина рухнула с моста. Несмотря на аварию, колонна прибыла в Шерхан, где благополучно разгрузилась и передала боевую технику.
Затем весь процесс повторился. Колонны стали ходить на регулярной основе. Учитывая происшествие с БМП, колонны было поручено возглавлять начальнику отряда либо начальнику оперативной группы. У начальника отряда, на тот момент, и так было полно забот, водить колонны было поручено мне.
Я постарался подойти к выполнению задачи максимально ответственно. Отобрал наиболее подготовленных водителей. Добился, чтобы во всех звеньях была отличная связь — для качественного управления. Продумал систему привалов, по маршруту движения выставил регулировщиков.
Поначалу колонны заходили в Хайратон с минимальной численностью личного состава — три офицера, водители грузовиков, а также боевой техники. Но затем выяснилось, что наши действия на афганской территории никто не прикрывает! Между тем, один склад находился на расстоянии двух-трех километров от другого. Душманы могли в любой момент разгромить колонну и перебить всех, кто в ней был. На базе Пянджской ДШМГ была создана рота охраны. Она успешно обеспечивала безопасность колонны.
Всего за 1990–1991 год мне довелось провести более двадцати колонн. Благодаря этой помощи, правительственные войска смогли отбить наступление противника, а Наджибулла продержался у власти еще два года. Лишь в 1992 году оппозиция смогла захватить Кабул.
Всем, кто оказывал эту помощь афганскому правительству, обещали дополнительное финансовое вознаграждение за каждую такую «поездку» на ту сторону. Но очень быстро эти обещания позабылись. Так что получается — помощь была оказана безвозмездно.
Уже в 1989 году стало очевидно, что в Таджикистане назревают какие-то события. Мы, с начальником разведки Селивановым хорошо знали обстановку как в приграничной части Таджикистана, так и на севере Афганистана. «Из-за речки» шла активная заброска агентуры. Вдоль границы пограничники то и дело находили схроны с оружием.
Несмотря на рост напряженности, было принято решение о сокращении в Пянджском отряде мангрупп, выведенных из ДРА. Оставили только одну из них. Была сокращена и оперативная группа. Таким образом, я остался не удел. Нужно было искать новое место службы. В ответ на мой рапорт из Москвы пришел ответ. Мне предлагали место в Чите, в отделе охраны границы, либо на Чукотке — должность заместителя начальника отряда. Я подумал и выбрал Чукотку, экзотика, как-никак.
Уже в Магадане узнал, что в Таджикистане началась гражданская война. Вскоре в моем кабинете раздался звонок:
— Валерий Иванович, предлагаем вам стать начальником отряда. В Таджикистане.
Снова в Таджикистане?! Снова на войну?! Я отказался. Дважды. Но руководство проявляло настойчивость. В один из дней позвонил сам начальник управления кадров — генерал Часовских. Вновь озвучил то же предложение. Я ему ответил — поймите и меня: квартиры нет, дочери учатся, я не могу оставить семью в такой ситуации. Генерал меня понял. Вскоре мне предложили квартиру, несмотря на большие проблемы с жилым фондом. Отступать было некуда, я собрал чемодан, и вновь отправился в Среднюю Азию. А семья так и осталась в Магадане.
Первым делом прибыл в Душанбе. Город меня поразил… При Советском Союзе Душанбе был жемчужиной Средней Азии. Прекрасный, зеленый, компактный, с образованным современным населением. Промышленность была на высоте. Много новостроек. Но в 1993 году об этом уже мало что напоминало. Улицы были темными и грязными. На улицах не горел ни один фонарь. На улицах, на блокпостах, стояли оборванные солдаты таджикской армии. Все это живо напоминало провинциальные центры Афганистана.
Я прибыл в Пограничную группу российских погранвойск в Республике Таджикистан, за два дня до нападения на 12-ю заставу Московского отряда. В самой группе царило запустение и безразличие. Это поразительно отличалось от того отточенного, слаженно действовавшего механизма оперативной группы, существовавшего в годы афганской кампании. Все сидели на чемоданах и ждали дня, когда они смогут уехать на родину. Украинцы к тому времени уехали на Украину, белорусы — в Белоруссию. Что до российских пограничников, служивших в начале девяностых в Таджикистане, то они фактически были брошены своей новой страной. Ни снабжения, ни поддержки. Лишь после нападения на 12-ю заставу, Россия повернулась к ним лицом. А до того, никому до пограничников не было дела!
Все это производило очень тягостное впечатление. Но особенно меня возмутило поведение двенадцати офицеров, которые написали рапорта на увольнение и перестали ходить на службу. Более того, некоторые демонстративно пьянствовали прямо в кабинетах! Они буквально разлагали коллектив. Пришлось их всех построить и сказать «ребята — давайте жить дружно!» Хотите нормально уволиться — служите честно. К девяти — на развод, до восемнадцати на службе, иначе — уволим с волчьим билетом. Эти ребята меня поняли и пьянки закончились. Более того, шестеро из них забрали рапорта и продолжили служить.
После некоторого пребывания в Душанбе, я получил назначение на должность начальника Ишкашимского пограничного отряда. Это был один из самых удаленных отрядов, находившийся в памирском высокогорье. Граница здесь проходила по очень сложному участку — по дну ущелья протекала пограничная река Пяндж. Один берег — таджикский, а в нескольких десятках метров — уже афганская территория. Все снабжение велось по дороге, проходившей по ущелью, вдоль реки. Произвести прицельный обстрел со стороны Афганистана можно было даже из автоматического стрелкового оружия.
Скажу честно — там служить было даже сложнее, чем в Афганистане! Когда я прибыл в отряд, было совершенно непонятно — кто противник и где он находится. Граница фактически не охранялась. Заставы обороняли сами себя. Иногда выезжал резерв отряда, и то — в экстраординарных случаях.
С той стороны — в Афганистане орудовали банды душманов. При этом афганцы ходили на таджикскую сторону как к себе домой. С оружием в руках, они грабили здесь магазины, спиливали деревянные столбы, деревья и уносили к себе — древесина в Афганистане в цене.
С таджикской стороны, в ишкашимском районе действовали такие же банды — но уже таджикской оппозиции. Ими руководили как весьма известные личности того времени — Леша Горбун, Черная рука, так и более мелкая шушера — всякие там Резвоны, Хакимы и прочие. Более того — в самом райцентре Ишкашим находился штаб вооруженной оппозиции. А в Хороге находился их областной штаб. В поселках не было ни органов власти, ни милиции. При этом, было очевидно, что оппозиция только и ждала удобного момента, чтобы всадить российским пограничникам нож в спину.
Постепенно я начал наводить порядок. Для начала с помощью резерва было начато уничтожение переправ через пограничную реку, чтобы лишить банды снабжения с афганского берега. Затем, запустили вдоль границы курсирование бронегрупп, стали выпускать на границу усиленные наряды. Параллельно велась активная работа с местным населением. Достаточно быстро это дало результат — граница была закрыта.
Особенностью службы того периода стало то, что офицеры и прапорщики в пограничных отрядах были россиянами, а вот рядовой и сержантский состав, комплектовавшийся по призыву, состоял из числа граждан Республики Таджикистан. Лишь небольшая часть рядовых — «контрактников» прибыла из России. К сожалению, контрактники представляли из себя сброд всех мастей. Из ста процентов прибывавших в отряд военнослужащих по контракту большинство отсеивалось в первые две недели службы. Оставалось процентов тридцать. Многие из контрактников ехали в Таджикистан за «длинным» рублем, среди них было много таких, кто не смог реализовать себя на «гражданке». С такими командованию отряда было много мороки.
Напротив, ребята — таджики, отслужившие два года, становились отличными контрактниками. Особенно хороши были выходцы из Ленинабадской области и Горного Бадахшана. Это были грамотные и толковые парни. Таким, после двух лет службы, мы предлагали подписать контракт и продолжить службу сержантами и прапорщиками. Многие из этих военнослужащих получали российское гражданство. Позже, когда российские пограничники были выведены из Республики Таджикистан, они продолжили службу в Пограничных войсках России — на Кавказе, на Дальнем востоке и т. д. Со многими из них общаюсь до сих пор.
Напротив Ишкашимского и Хорогского отрядов, в приграничных районах Афганистана, сохранялась правительственная власть, хотя большую часть внутренних территорий страны, к тому времени, была захвачена талибами. Мне, как начальнику отряда, доводилось проводить погранпредставительские встречи с генерал-полковником Наджмуддином, командовавшим 6-м армейским корпусом. Он выполнял обязанности пограничного комиссара.
Лично у меня с Наджмуддином сложились хорошие отношения, несмотря на то, что во время афганской войны он был в стане противника — воевал против советских пограничников в рядах душманов в районе Шахри-Бузурга (район Тулукана). На встречах мы вспоминали 1988—87 годы, когда происходило противостояние, каждый рассказывал о своем. Он с уважением отзывался о наших воинах, запоздало признавал, что Советский союз многое сделал для Афганистана хорошего: дороги, фабрики, школы, больницы.
А вот с местным губернатором, Раисом, который сидел в Хороге, отношения у меня, как начальника отряда, были не очень. Дело в том, что он был ставленником оппозиции. Прежде этот человек был начальником комбината бытового обслуживания в городе Рушане. А него местных руководителей заставили проголосовать боевики оппозиции. Прямо с оружием в руках они пришли на совещание, где проходили выборы губернатора и насильно заставили присутствующих проголосовать за своего человека.
Разумеется, этому губернатору российские пограничники были как кость в горле. Как-то, в октябре 1993 года, я получил от начальника разведки данные, о том, что в Афганистан, через пограничный пункт пропуска, должна быть переброшена большая партия автомашин: двадцать КамАЗов, и десять новеньких «Волг». За это одна из афганских банд, производивших наркотики, передала губернатору предоплату — двадцать кило героина. Миллионное состояние!
Меня это все сильно возмутило — до мозга костей, дал себе слово — не пропущу! Тем более в документах на технику было множество неточностей. Дал команду начальнику КПП — майору Гумирову, не выпускать колонну. Что тут началось! Мне стали звонить из всех инстанций, от разных начальников. Звонит, например, начальник местной таможни:
— Почему не пропускаете?
— Нет оснований, документы неисправны.
— Нужно пойти навстречу Раису (губернатору).
— Простите, но если я дам команду подчиненным пропустить колонну, то поступлю не по совести.
Или приезжает заместитель губернатора. Заносит в мой кабинет дипломат. А там под завязку — пачки долларов. Я этому визитеру вновь сказал «нет», вызвал наряд и отправил на гауптвахту, вместе с дипломатом. А о происходящем доложил командующему группой ФПС в Республике Таджикистан, генерал-лейтенанту Чечулину. Тот мои действия одобрил.
Тут пришла пора ехать мне в отпуск. Я вылетел из Ишкашима в Хорог. В местном аэропорту сел в самолет, чтобы лететь в Душанбе. Но тут к самолету подъезжает машина с милиционерами и таможенниками, которые выставили вокруг оцепление. Все как в дешевом кино! Объявляют, что все пассажиры должны пройти досмотр. Все вышли из самолета. Слышу, один из таможенников объявляет:
— Среди вас есть полковник Воронков?
Стало ясно, что готовится провокация. Но деваться было некуда. Я подошел, представился. Тут же появился местный начальник — полковник милиции, который предложил:
— Вы большой начальник, негоже вас досматривать вместе с остальными пассажирами. Давайте отойдем в сторону от остальных и проведем досмотр вашего багажа отдельно.
Я ему в ответ:
— Нет уж — досматривайте вместе со всеми!
Пришлось доставать из чемодана каждую вещь по отдельности и внимательно следить, чтобы чего не подбросили. К счастью, провокация не получилась, и мне удалось благополучно уехать. А колонна в Афганистан так и не прошла.
В июле 1996 году я был назначен заместителем командующего группой российских войск в РТ «по войне». Возглавлял оперативно-войсковой отдел, дислоцировавшийся в Калай-Хум-бе, который находится на Памире. Там нашим пограничникам приходилось противостоять крупной банде Джунайдулло. Напротив Калай-Хумба находилась так называемая Моймайская зона кишлаков. Здесь, в высокогорье находилась наиболее удобное место для выхода из Афганистана в Таджикистан. В других местах таджикского высокогорья протяженные хребты, словно забор, отделяют одну страну от другой. Перебраться через них сложно. Но в Моймайской зоне их прорезает глубокое ущелье, позволяющее перебрасывать через границу крупные массы людей и грузы. Оно уходило вглубь Афганистана на Бахарак и дальше — на Тулукан.
Оппозиция на этом участке действовала нагло, но продуманно. Так же как и в Ишкашиме, в Калай-Хумбе граница проходила по узкому, в этом месте, руслу реке Пяндж. Пользуясь тем, что до территории Афганистана было буквально рукой подать, боевики имели возможность быстро пересекать границу, минировать дороги, брать заложников, обстреливать пограничные посты и столь же быстро исчезать «за речкой».
Показательным стало нападение на подразделение российских пограничников, случившееся в мае 1996 года. Одна из оппозиционных банда переправилась через реку на территорию Таджикистана. В один из вечеров она захватила нескольких заложников из числа местных жителей. Через своих информаторов бандиты довели информацию о захвате до пограничников. На место происшествия был выдвинут резерв на БТР и БМП. Пользуясь темнотой, противник сумел заминировать дорогу и организовать засаду. В результате бронетехника была подорвана, несколько российских пограничников погибло. Подобные случаи с различными вариациями, повторялись несколько раз.
Дело не ограничивалось подобными набегами. К осени 1996 года, в районе Калай-Хумба, вооруженная таджикская оппозиция попыталась перебросить из Афганистана свои крупные силы, чтобы дестабилизировать обстановку в Таджикистане. Если бы им это удалось, история страны стала бы развиваться в ином направлении. Оппозиции смогла бы выйти в тыловые районы, где их уже поджидали соратники, отрезать Памир от остальной части страны, а далее — дойти до столицы, Душанбе.
Чтобы предотвратить столь крупный прорыв, было решено напротив этого горного прохода разместить батарею установок залпового огня БМ-21 «Град». Но ни одной пригодной позиции на узкой полоске между скалами и рекой не было. Зато идеально подходила площадка аэродрома недалеко от Калай-Хумба. Одна беда — туда вел совершенно непригодный для передвижения крупногабаритной техники горный серпантин.
Нас, как это не раз бывало, выручили вертолетчики Душанбинского авиаполка пограничной авиации. Используя опыт, полученный при штурме афганской базы «Дарбанд», мы решили действовать схожим образом — «Грады» подняли на высоту с помощью вертолетов Ми-26. Эти гиганты легко, как пушинку, забросили установки залпового огня наверх. Вскоре районы потенциального прорыва противника на таджикскую сторону оказались под плотным артиллерийским прикрытием.
Установки могли вести огонь и по сопредельной стороне. Для этого было подписано соглашение с представителем афганской стороны — командующим 6-м армейским корпусом армии Афганистана, генерал-полковником Наджмуддином. В случае появления в приграничье боевиков таджикской оппозиции, афганская сторона разрешала нам открыть по ним огонь.
Вскоре выяснилось, что установки «Град» появились очень вовремя. В октябре 1996 года оппозиция, сосредоточив крупные силы, в районе Калай-Хумбского пограничного отряда попыталась совершить прорыв на территорию Таджикистана. Первый удар был нанесен на стыке с Хорогским отрядом, в районе кишлака Моймай. Огонь РСЗО успешно сдержал это наступление.
Через две недели пришли разведданные о том, что противник готовится к новой вылазке — уже на правом фланге отряда, у асфальтового завода. Командующий группой пограничных войск России в Республике Таджикистан генерал Павел Павлович Тарасенко приказал сформировать бронегруппу и направить ее в район ожидаемого прорыва через границу. Бронегруппу сформировали на основе ММГ отряда. Ее усилили группой специальной разведки (ОГСР), инженерно-саперной группой и минометной батареей. Кроме того, в готовности к вылету, на аэродроме Калай-Хумба, находилась авиагруппа из нескольких вертолетов.
Поначалу бронегруппу должен был возглавить начальник Калай-Хумбского отряда — полковник Владимир Черниченко, но затем генерал Тарасенко переподчинил ее мне. Сам он, с группой офицеров, накануне прилетел в Калай-Хумб — для управления операцией. Перед выходом бронегруппы, Павел Павлович напутствовал меня: «Береги людей!»
Бронегруппа двинулась по горной дороге к предполагаемому месту прорыва. С одной стороны скалы, с другой — обрыв и бурная река Пяндж. Подошли к мосту. Ребята саперы — опытные ребята нашли около него фугас. Затем, по пути следования, нашли второй, третий… Всего саперы сняли и уничтожили восемь фугасов. Кроме того, вдоль дороги стояли автомобили. Они также оказались заминированными — включаешь зажигание и следует взрыв. Далее по дороге нашли схрон с боеприпасами. И он был заминирован.
Наконец, колонна бронегруппы достигла кишлака Хуванд. Он находился на афганской стороне. По разведданным, мирного населения в кишлаке не было. Он был заброшен. Исходя из моего афганского опыта, место было очень удобным для засады. Поэтому я дал команду развернуть минометную батарею и обстрелять кишлак огнем из пулеметов — чтобы спровоцировать противника, если он там был. Расчет оказался верен — по нам ударили в ответ из всех видов оружия: пулеметов, гранатометов, минометов, стрелкового оружия. А сверху с высот били снайперы.
Огонь был очень плотным — головы не поднять. Командно-штабную машину (КШМ) всю изрешетили. Я, переползая по-пластунски, нашел укрытие и приказал связистам развернуть мне связь там. В ответ мы начали вести столь же плотный огонь, но стрельба со стороны противника не ослабевала. Связисты дали мне переносную гарнитуру — теперь можно было управлять боем. Вышел на связь с Тарасенко, доложил, что веду бой. Он, первым делом, спросил:
— Потери есть?
— Потерь нет. Но могут быть — огонь, со стороны противника, интенсивный. Запрашиваю поддержку с воздуха!
Через полчаса прилетело шесть вертолетов — четыре Ми-24 и два Ми-8. Мы трассерами указали — куда бить, после чего вертолеты устроили над нашими головами «карусель» — стали по очереди заходить на цель и бить по огневым точкам противника НУРСами (неуправляемыми авиационными ракетными снарядами). После того, как они «отнурсовались» наступила тишина. Эту тишину после боя, я буду помнить всю свою жизнь!
Разумеется, на этом дело не закончилось. К противнику подходило подкрепление, мы его били. Подходило следующее подкрепление, мы его снова били. Так продолжалось почти месяц. Активно в отражении агрессии участвовали наши артиллеристы и особенно — вертолетчики. Пилотам приходилось работать в условиях мощной противовоздушной обороны противника. Именно тогда летчик Сергей Липовой заслужил звание Героя России.
Директор Федеральной пограничной службы России — Андрей Иванович Николаев постоянно держал развитие ситуации в Калай-Хумбе под личным контролем. Благодаря ему, на этом направлении появилось достаточное количество резервов. Нам удалось хорошо укрепить это направление. Если до описываемых событий там было три поста, то постепенно удалось нарастить их число до десяти.
Понеся крупные потери в районе Калай-Хумба, таджикская оппозиция больше не смогла вести масштабные боевые действия. После этого в Республике Таджикистан начался процесс национального примирения. Оппозиционеры сели за стол переговоров с законными властями страны.
Таким образом, гражданская война в Таджикистане фактически закончилась. Однако боевые действия для российских пограничников продолжались. Но теперь враг был уже другой — наркомафия.
В 1997 году меня назначили начальником Оперативно-войскового отдела «Хорог». Он дислоцировался в Хорогском пограничном отряде. На ОВО, помимо Хорогского погранотряда замыкались Ишкашимский и Мургабский отряды. Кроме того, в моем оперативном подчинении был еще и Калай-Хумбский отряд.
На должности начальника ОВО я пробыл до 2001 года. Основной задачей в эти годы была охрана границы и борьба с контрабандой, в том числе — наркотиков, поставляемых в Таджикистан из Афганистана. За это время российскими пограничниками было задержано огромное количество наркотиков, прежде всего — героина. При этом перестрелки с наркокурьерами происходили почти ежедневно.
Таджикистан я покинул только в 2001 году. Меня направили в Республику Беларусь, на должность начальника Оперативной пограничной группой ФСБ России. Но в 2005 году, когда проходил вывод российских пограничников из Таджикистана, мне вновь довелось побывать в этой стране. Запомнились слезы в глазах местных жителей — простых людей, которые подходили к российским пограничникам и просили остаться. Многие из них говорили: «Вы нас бросаете!»
Но к тому времени решение было окончательным. Российские пограничники передавали охрану границы и всю инфраструктуру, создававшуюся многие десятилетия, коллегам из пограничных войск Республики Таджикистан. Церемония официальной передачи была запоминающейся и волнующей. С одной стороны стоял строй российских пограничников, напротив — таджикских. В торжественной речи наши руководители сказали, что мы выполнили свой долг, таджикские обещали, что продолжат охранять границу так же как и прежде. Был спущен российский флаг, поднят таджикский. Так была закрыта более чем столетняя страница истории пребывания России на Памире и в Центральной Азии.
Уже тогда было очевидно, что таджикских пограничников ждут большие проблемы. К сожалению, эти ожидания оправдались. Очень скоро та пограничная инфраструктура, которую мы передали таджикской стороне, пришла в негодность. Многие заставы оказались в полуразрушенном состоянии, некоторые участки границы, в частности — высокогорного Мургабского пограничного отряда оказались оголены, поскольку это требует серьезного снабжения отдаленных точек, на что у таджикской стороны не нашлось ни средств, ни сил.
Часть застав возглавили бывшие представители вооруженной оппозиции. Это серьезно отразилось на качестве охраны границы. Согласно политике национального примирения, им досталась тридцатипроцентная квота, как в составе правительства, так и во всех органах власти. Коснулось это и пограничных войск.
Так бывший начальник штаба оппозиции в Хороге, возглавил Хорогский пограничный отряд. Та же история случилась в Ишкашимском отряде.
Несмотря ни на что, у меня остались хорошие воспоминания о Таджикистане. Я до сих пор поддерживаю теплые отношения с его жителями. В частности, общаюсь с губернатором Горно-Бадахшанской автономной области Алимамадом Ниезмамадовым. Мы начали дружить еще в те времена, когда я служил в Пяндже, начальником оперативной группы, а Ниезмамадов был первым секретарем райкома партии. Во время гражданской войны он боролся с вооруженной оппозицией. Со стороны боевиков на Алимамада была организована охота, он чудом спасся. А после завершения гражданской войны Ниезмамадов появился в Хороге, где наладил мирную жизнь.