В повести «Тайными тропами» нет вымысла. В ней описаны подлинные события и дела, свершенные партизанскими разведчиками в тылу у гитлеровских войск в период Великой Отечественной войны.

На оккупированной фашистскими войсками белорусской земле действовало огромное количество партизанских отрядов. В данной же повести рассказывается главным образом о действиях партизанской бригады, которой вначале командовал Давид Ильич Кеймах, погибший при перелете линии фронта, после чего за партизанами закрепилось название «димовцы» («Дима» — партизанская кличка Кеймаха).

Затем бригадой некоторое время командовал Николай Петрович Федоров, которому за боевые заслуги было присвоено звание Героя Советского Союза. Когда Федоров был отозван Центром и переброшен в другой отряд, во главе бригады был поставлен ее двадцатишестилетний комиссар — Харитон Александрович Хатагов, в прошлом политрук Красной Армии, уроженец Северной Осетии (по партизанским кличкам «Дядя Ваня» и «Юсуп»).

Спустя четверть века, в двадцать пятую годовщину освобождения Белоруссии от фашистских захватчиков, были обнародованы имена этих героев-партизан. Им со всех концов страны начали поступать письма. Приходили они и в Осетию — на родину Харитона Александровича Хатагова.

В редакции осетинского журнала «Мах дуг» («Наша эпоха») мне показали некоторые из этих писем и тут же предложили написать очерк о славных боевых делах нашего земляка. Я выехал в Белоруссию, изучал партизанские архивы, встречался с бывшими димовцами, побывал в местах боевых действий бригады.

Поскольку задание редакции «Мах дуг» было ограничено рамками очерка о Хатагове, я, естественно, интересовался главным образом его боевым путем. Но масштабность действий партизан потребовала от меня, автора, показать хотя бы частицу огромнейшего размаха партизанской войны, которая велась в Белоруссии. Это обстоятельство и повлекло за собою необходимость написать эту повесть.

Я не ставил перед собой задачу рассказать в короткой повести обо всем партизанском движении на белорусской земле, о всех героях-димовцах, оставив за собою право вернуться к этой теме в будущем.

К полудню в чаще белорусского бора как-то сразу густо потемнело, по лохматым верхушкам высоких сосен и могучих елей пронесся порывистый ветер. Лес тревожно зашумел. Послышался грозный раскат весеннего грома.

Десять изможденных тревожными и долгими блужданиями человек остановились у невысокой, на редкость густой, ветвистой ели. Никто не проронил ни слова — ждали, что скажет ладно сложенный, высокий кавказец, которого все называли «Дядя Ваня». Здесь его слово — закон.

Пока длилось минутное молчание, у людей появилась радостная надежда на затяжной дождь. Потому что их неумолимый вожак только тогда не будет торопить с продолжением поисков.

Когда утихло эхо второго раската и в наступившей тишине послышался мерный шум приближающегося дождя, Дядя Ваня окинул быстрым взглядом всю группу и, указывая на ель, возле которой они стояли, произнес уверенным и в то же время мягким голосом:

— Здесь переждем.

И десятеро неразлучных спутников, торопливо раздвигая густые ветви, укрылись под елью, как под огромной кавказской буркой. Прижались друг к другу и заснули так быстро, будто спешили выполнить приказ властелина сонного царства. Они не слышали грохотавшего грома, не видели вспышек молний. И хотя дождь был не таким затяжным, как думалось этим уставшим людям, все же они успели отдохнуть.

Поэтому, когда проснувшийся первым Дядя Ваня объявил подъем, все быстро вскочили. Протирая сонные глаза и смахивая с одежды иглы и мелкие веточки, выбрались из-под ели и выстроились перед своим вожаком.

— В ружье! — шутливо скомандовал тот и улыбнулся. В его усах и бороде, спадавшей черной как смоль волной на широкую грудь, скрылась горечь улыбки.

— Мы готовы, — ответил за всех бойкий на вид белокурый парень по имени Николай. — Да вот ружей-то у нас и нету.

Шутка вызвала оживление среди безоружных людей, но в то же время подчеркнула их беспомощность и слабость.

— Оружие добудем! — уверенным голосом сказал старший. И все ему поверили. Потому что хотели верить, хотели раздобыть оружие, связаться со своими и воевать, вести настоящие бои против врага. — Тем более что мне приснился сон, — продолжал вожак, — будто идем мы с винтовками и связками гранат на эсэсовцев-карателей, прорываем кольцо окружения и соединяемся со своими.

— Вот это сон, — снова отозвался Николай, — так бы наяву…

— Пора кончать, товарищи, наше бродяжничество, — с неведомо к кому относящимся упреком добавил Сергей, длинный и худой парень, отрастивший себе за время скитаний в лесу пышную каштановую бороду. — Пока были у Кузнецова, делом занимались… А теперь бродим… Ищем… А что? Иглу в стоге сена!

— Кто ищет, тот найдет! — пытался подбодрить людей Дядя Ваня. — А пока ответьте мне: все ли помнят наш условный сигнал?

— Все! Все помним! — послышались голоса.

— Ну, тогда полный порядок. Победа ждет нас, и только победа. Это я вам говорю точно.

И, напомнив известные всем правила ночного похода, пошел вперед. Сделав несколько шагов, остановился и, как бы подбадривая самого себя, сказал:

— Они не могли далеко уйти, не могли! Они тоже где-то здесь пережидали дождь. Чувствую это, ребята.

Вожак двинулся дальше. За ним цепочкой шли девять его товарищей. На лес уже опустились сумерки. Кое-где меж стволами виднелись первые дымки вечернего тумана, на попадавшихся изредка небольших полянах он стелился плотной пеленой. Сырость, прелые запахи валежника, перемешанные с острым, почти резким запахом хвои, дурманили людей. Донимали ожившие после дождя комары, нещадно хлестали жесткие ветки кустарника, обдавая идущих крупными, застоявшимися на листьях дождевыми каплями.

С каждой минутой идти становилось тяжелее. Но упорство граничило с отчаянием, и трудно сказать, что могло случиться с усталыми и голодными людьми, если бы не железная воля их вожака. Он своей собранностью и уверенностью держал всю группу в сравнительно боевом и решительном состоянии. Ни жалоб, ни упреков, ни проявлений слабости — только вперед, только к цели.

Когда идти было совсем невмоготу, вожак останавливал группу для короткой передышки и, как мог, старался отвлечь людей от невеселых дум, порожденных усталостью:

— А помните, ребята, осень сорок первого? Мы, голодные, раненые, окруженные врагом, — и то колошматили фашистов и поезда их под откос пускали. Ведь пускали, черт побери!

И люди с оживлением вспоминали боевые эпизоды из своей партизанской жизни, когда им пришлось зимовать в небольшом отряде белорусского партизана Якова Кузнецова. Там они тоже называли своего вожака, бывшего политрука саперной роты Харитона Хатагова, «Дядей Ваней». Его группа состояла из пятнадцати бойцов и особняком входила в отряд Кузнецова. Своей храбростью, неуловимостью, дерзкими налетами на вражеские склады боеприпасов, на полицейские участки группа снискала себе заслуженную славу.

В сводках и донесениях, а иногда в листовках гитлеровской разведки сообщалось, что остатки бродяг с их главарем «Черным бандитом» пойманы и казнены. Но проходило время, и новые объявления и новые листовки опять появлялись, а денежное вознаграждение за поимку «опасных бродячих преступников» увеличивалось вдвое и втрое.

Но взрывы на железных дорогах, пожары на складах и убийства захватчиков-фашистов с каждым днем учащались. И немцы принимали меры: активизировались полицаи, разного рода предатели, участились прочесывания леса солдатами, на поиски и поимку «бродяг» выделялись целые воинские батальоны. А партизаны вели борьбу, применяя свою испытанную тактику — уклонялись от прямых встреч с вооруженным противником. Когда приходилось слишком туго — они перебазировались в другие районы и там продолжали борьбу.

В одной из серьезных и жестоких стычек с карателями отряд Кузнецова попал в тяжелое положение. До позднего вечера отбивал он атаки врага. Но каратели были вооружены пулеметами, автоматами и легкими минометами. Они заставили плохо вооруженных партизан отходить с боем в глубь леса. Только густые заросли спасали народных мстителей от губительного огня.

Когда отряд был прижат к реке, у партизан кончились патроны. Гранаты были использованы. Яков Кузнецов скомандовал:

— В реку! Плыть на тот берег!

Бойцы бросились в воду и поплыли. У Кузнецова был еще запасной диск и две гранаты. Он прикрывал отступающих партизан. Когда кончились патроны, он швырнул в карателей одну за другой гранаты и вплавь пустился вслед за своими. Те уже успели укрыться в лесу.

Когда каратели вышли на берег реки, они сначала ничего не могли понять. Куда ушли партизаны?

А они, обессиленные и мокрые, радуясь не тому, что остались живы, а тому, что не попали в руки карателей, подсчитывали свои потери.

— В твоей группе, Ваня, какие потери? — спросил Кузнецов.

— Пятеро убитых, — ответил Хатагов, — раненых нет. Теперь нас десять человек, а могло не остаться и ни одного.

— Войны, дорогой мой, — сказал Кузнецов, — без потерь не бывают.

— Согласен, — вздохнул Хатагов. — Сегодня схватились с карателями, завтра с вшивыми полицаями — а что дальше?

— Чего же ты хочешь? — спросил Кузнецов.

— Чего я хочу, ты знаешь, — ответил Хатагов. — Нужна связь с Москвой.

— Я не против, — согласился Кузнецов, — но у меня в отряде радиостанции нет, прямого провода тоже не успел проложить. Воюю, чем могу…

— Но ты же знаешь, что московские десантники в нашем районе высадились и нас ищут?

— Лес большой, разминешься скорее, чем встретишься. Знаешь что, Ваня, давай так решим. Бери своих людей и иди к десантникам. Найдешь их — твое счастье, тогда и нас позовешь. Не найдешь — возвращайся, мы тебя всегда примем.

— Хорошо, Яков, — сказал Хатагов. — Убежден, что найдем десантников. Жди от меня вестового.

— Ну, тогда по рукам, — обнял его Кузнецов. — Но вот беда, оружие-то все в реке осталось.

— Это дело наживное!

И отправился Хатагов со своей группой в глубь леса.

Местный житель одной глухой деревушки рассказал под большим секретом, что видел десантников. Описал их одежду, оружие. Даже сказал, что командиром у них «лобастый стройный полковник», который якобы намекнул, что из окруженцев будут создаваться отряды и партизанские соединения. И еще говорил, что всем фашистам скоро конец.

В одной деревушке десантников видела крестьянка и тоже подтвердила, что среди них был «лобастый военный». Деревушка эта находилась на самой опушке леса, в который углубилась сейчас группа.

…Темнота сгущалась с необычайной быстротой. Люди с трудом различали стволы деревьев и друг друга. От однообразного комариного гуденья в душу вкрадывалась какая-то безысходность.

Отряд все чаще останавливался, определял направление, Хатагов высылал вперед дозорных. Разговаривали приглушенными голосами, иногда шепотом. На одной из таких остановок Николай высказал предположение:

— Лобастый полковник не тесть нам, целоваться не бросится. Скорее расстрелять прикажет.

— Ну как это у тебя просто — взять да и расстрелять, — возразил Хатагов, — мы докажем, убедим, что мы бойцы Красной Армии.

— С одной стороны посмотреть, — послышался из темноты чей-то голос, — мы ему вроде и сможем доказать свою преданность родине, а с другой — он нас может принять за предателей-лазутчиков, которые хотят получить от фашистов награду.

— Да, теперь такие тоже шляются, — поддержали его.

— Бросьте тень на плетень наводить, — не удержался Хатагов, — в такую погоду да в такое время предатели из лесу бегут, нас боятся. А по мне, стоит поговорить по душам с человеком, чтоб сразу определить, враг он или друг.

— Ну, это как сказать, — отозвался прежний голос, — таких артистов пришлось повидать, что самого черта обведут. Ни один командир не имеет права непроверенных людей приближать к отряду. Я так думаю.

— Да у нас все равно выхода… — начал было Николай и запнулся.

Из-под огромного ствола, перегородившего им дорогу, что-то с шумом выскочило и, урча, ломая ветви, понеслось в темноту. От неожиданности все вздрогнули.

— Что это?

— Дикий кабан, — ответил Хатагов, садясь на влажный ствол дерева.

— У меня душа в пятки ушла, — заговорил Николай. — Мимо меня проскочил, чуть не задел.

— А ты бы его ножом пырнул, шашлык бы ели, — усмехнулся Хатагов.

— Да, шашлычок сейчас в самый раз, — кто-то тихо прищелкнул языком.

— Что до меня, — сказал Николай, — согласен и на отбивную.

В этот момент послышался легкий хруст, и к группе приблизился шедший в дозоре ленинградец Юрий.

— Дядя Ваня, — сообщил он, — впереди замаскированный костер.

Настала такая тишина, что, казалось, слышалось, как стучат сердца.

— Чует мое сердце, — проговорил Хатагов, — это лобастый Батя. Вот что, Юра, идите с Николаем, разведайте. Сколько людей, чем вооружены? И ты, Иван, иди.

На Ивана Плешкова Хатагов полагался, как на самого себя. Они подружились еще в прошлом году, когда оба очутились во вражеском окружении. И за все время испытаний ни в чем не могли упрекнуть друг друга. И характером они сошлись, и смелостью, и сноровкой в деле. Правда, Иван был моложе Хатагова года на три, однако ни они, да и никто другой этой разницы не замечали. И лишь склонность Плешкова к лихачеству и какому-то неуемному желанию ходить на самые рискованные дела несколько беспокоила Хатагова.

— Есть разведать! — шепотом проговорил Иван. — Пойдем, ребята!

Когда дозорные удалились и наступило тревожное ожидание, беспокойный характер Хатагова не удержал его на месте. Приказав всем ждать сигнала, Хатагов осторожно пошел вслед за Плешковым и Николаем, забирая немного в сторонку. «Огонек в лесу, — размышлял он. — У партизан и окруженцев не принято разводить костры по ночам. Еще осторожнее ведут себя беглецы из лагерей…»

— Стой, кто идет? — донесся до Хатагова резкий окрик. И тут же он услышал спокойный ответ Ивана Плешкова:

— Свои. Не кричите так громко, птиц переполошите!

— Бросай оружие! Руки вверх! — приказал тот же строгий голос.

— Мы к вам идем без оружия, — ответил Николай, — бросать нам нечего, видим, что вы свои, вот и идем…

— Сейчас разберемся, — снова донеслось до Хатагова, и голоса умолкли. Только слышно было, как хрустят под ногами ветки.

Хатагов, раздвигая кустарник, двинулся еще осторожнее по направлению к костру. Вот он уже и огонек увидел. Хотел выбрать место для наблюдения, но не сделал и нескольких шагов, как щелкнул затвор и почти над самым его ухом раздалось:

— Стой! Не шевелиться!

Он повиновался. Его обыскал один из дозорных и спросил:

— Где спрятал оружие?

— У меня нет оружия, — ответил Хатагов, — у вас думаю раздобыть.

— У нас не арсенал.

Ему приказали следовать за ними.

Хатагов понял, что попали они не к карателям, и приободрился.

— Мы вас давно искали… — попробовал он завязать беседу.

— Прекратить разговоры, — сказал один конвоир, — у костра поговоришь!

У лениво горевшего костра Хатагов увидел нескольких вооруженных мужчин, Ивана с Юрием и Николаем. Рядом с Николаем сидела девушка. В стеганке, подпоясанная широким армейским ремнем, к которому справа была прилажена кобура, слева висели две «лимонки». Косынка, едва прикрывавшая густые русые волосы, спадавшие на брови, слегка вздернутый носик и светлые живые глаза придавали ее лицу миловидность. Напротив нее сидел старик лет семидесяти с двустволкой и еще какой-то сухощавый мужчина лет пятидесяти. «Где же полковник?» — думал Хатагов. Ему было совершенно ясно, что они находятся у своих. Но как узнать, кто они?

— Добрый вечер, — сказал Хатагов, подойдя к костру.

— Добрый, — ответил как бы нехотя старик с двустволкой.

Остальные промолчали.

— Что, друзья, примолкли, — продолжал Хатагов, — или комар на язык сел? Разрешите хоть у костра погреться.

— Что ж, присаживайтесь, — медленно проговорил сухощавый мужчина, изучающе глядя на Хатагова, — прогрейте свои бесценные кости, в лесу-то небось отсырели.

«Это, наверное, старший, — подумал Хатагов, — но никак не Батя». А вслух сказал:

— Кости наши не такие бесценные, как стойкие. А ты, дед, чего хмуришься, — обратился он к старику, — нас испугался, что ли?

— Вашего брата мы не боимся, но маненько опасаемся, — ответил старик, скручивая «козью ножку». Суровость старика, его пренебрежительный взгляд и воинственный вид недвусмысленно подчеркивали его полное презрение к ночным пришельцам.

— А курить-то можно? — спросил Хатагов деда.

— Кури, если есть чего, — ответил тот.

Хатагов сообразил, что дед, конечно, не десантник, а один из тех крепких, не сгибаемых никакими невзгодами людей, которые поднялись на борьбу против фашистских захватчиков по всей Белоруссии и каких он, Хатагов, уже повидал в этих краях немало. Дед, видно, тоже догадывался, что перед ними либо бывшие воины Красной Армии, либо попавшие в беду партизаны, и не спешил выказывать своего недовольства.

— Значит, табачку пожалел или боишься руку со своей пушки снять? — с иронией спросил Хатагов.

— Я-то не из пугливых! — отвечал старик. — Это вы — увидели фашистов и пулеметы покидали. А я из этой пушки еще по самому Гитлеру пальну. — Он погладил свое ружье. — Твои бы годы мне. На, закуривай. — И старик протянул Хатагову кисет с самосадом.

— Мы, дедушка, тоже партизаны, — говорил Хатагов, — да вот в беду попали. Теперь бродим по лесу, десантников ищем. От них помощи ждем.

Дед слегка оживился, но ничем не выдал своего удивления.

— Партизаны, — хмыкнул он.

Ухмылка деда показалась настолько обидной Хатагову, что его кавказский характер чуть было не показал себя. Сдерживая гнев, Хатагов не без раздражения ответил:

— Не зли меня, старик, мы не меньше вашего ненавидим Гитлера, а горя, может, и больше хлебнули.

При этом он сжал кулаки.

— Силы-то у тебя хватит, — вмешалась в разговор девушка, глядя на огромные кулаки Хатагова, — а вот хватит ли ума?

— Ты, девушка, не мешай, я горец, из Осетии, и ни от кого обиды не стерплю! — резко сказал Хатагов.

Девушка тем временем поставила на высокий пенек миску с горячим супом, достала из сумки три ложки и предложила задержанным отведать горяченького.

— Поешьте, гости, после обижаться будете, — мягко, с улыбкой проговорила она.

«Гости» ели, и каждый из них размышлял, что делать дальше.

Едва они успели опустошить миску с супом, как из-за деревьев к костру подошел в сопровождении нескольких человек плечистый мужчина в плащ-накидке. Хатагов сразу определил, что это не иначе как сам Батя. Огромным усилием воли он подавил в себе желание вскочить и закричать от радости.

— Кого в лесу ищете? — спросил плечистый, подойдя почти вплотную к Хатагову. Тот вытянулся по-военному и, словно отдавая рапорт, ответил:

— Мы узнали, что в этом лесу высадился отряд десантников во главе с Батей. Его мы и ищем!

— В гестапо или в полиции вас проинформировали?

«Начинается», — подумал Хатагов, но решил на колкости не отвечать.

— Мы видели вас вчера утром. Вы проходили мимо деревни, лесом. Батя, дорогой, не испытывайте нас, вы же видите, что мы свои.

— Бати здесь нет. Он вчера перебазировался. А мы — местные.

— Товарищ полковник, — упрекнул его Хатагов, — зачем комедия! Вся наша надежда на вас. Нас много, а связи с Москвой нет. Вы понимаете…

— Ты не горячись, — прервал его Батя (это точно был он), — ну, предположим, я вам поверил, принял вас в отряд. Но вы ведь попросите вооружить вас. А чем? Свое отдать?

На этих словах Батя положил руку на маузер, висевший у него на правом боку под распахнутой плащ-накидкой.

— Сами добудем, — продолжал горячо Хатагов. — Приходилось.

— Почему ушли от Кузнецова?

— Приказ выполняли! Его же приказ.

Ни Хатагов, ни его друзья не могли даже предположить, что их действия, их пребывание в отряде Кузнецова были отлично известны полковнику Линькову; он вел за ними наблюдение в лесу, и двое местных жителей, с которыми беседовал Хатагов, дали знать Бате, что его отряд разыскивают попавшие в тяжелое положение партизаны. Имел он и другие данные о делах группы Хатагова. Но обстановка требовала проверки людей в личной беседе, требовала крайней осторожности и осмотрительности.

— Вас тут четверо да шестеро ждут вашего сигнала…

— Откуда знаешь, сколько нас? — перебил его Хатагов.

Линьков улыбнулся:

— Лес шепнул на ухо. Вот ты говоришь, что горец, осетин, — спросил неожиданно он. — Напомни-ка мне имена знакомых тебе земляков-офицеров. Может, найдутся общие знакомые.

Хатагов назвал нескольких, в том числе Хаджи-Умара Мамсурова, сказав, что это его сосед по селению Ольгинское.

— Правда? — обрадовался чему-то Линьков. — Полковник Ксанти, так, кажется, называли этого осетинского «испанца»?

— Да, — ответил Хатагов, и в душе у него потеплело. — О нем Хемингуэй писал, как о герое Испании.

— Я знаю его.

— Он теперь дивизией командует, — дополнил свои слова Хатагов.

— Вот какие у тебя прославленные земляки.

— Мои земляки в бою не подводили и нигде себя в обиду не дадут! — сухо сказал Хатагов.

— Знаю, знаю… — поспешил Линьков сгладить неловкость. — И под Питером беляков били, и на севере англичанам и американцам от них доставалось на орехи… да и в Дунайской… Словом, многие твои земляки и теперь храбро дерутся…

— А каков же я, хотите спросить?

— Угадал, дорогой мой!

— А вы, Батя, испытайте нас в деле!

— Мы так и решили с комиссаром, — ответил Линьков и посмотрел на сухощавого мужчину, слушавшего их разговор. — Так?

Комиссар кивнул в знак согласия.

— Когда решили? — с живостью спросил Хатагов.

Комиссар улыбнулся:

— У нас с полковником такой код есть, особый. А теперь сигналь своим, пусть все к костру идут.

Хатагов кивнул Николаю, и тот трижды прокричал филином.

— Это Николай, москвич, с Красной Пресни, — обращаясь к комиссару, сказал Хатагов.

— С Красной Пресни? — воскликнул Линьков. — Не только мой земляк, но и сосед. Я тоже на Пресне живу.

Николай крепко пожал протянутую ему Линьковым руку. Батя подал знак одному из часовых, и тот, подойдя к Линькову, снял с плеча винтовку.

— Уверен, — сказал Линьков, — москвич не подведет. — И передал Николаю русскую трехлинейную винтовку.

— Благодарю за доверие, товарищ полковник, — четко проговорил Николай, сжимая трехлинейку.

— Как ты успел уже догадаться, — обратился Линьков к Хатагову, — мы пошлем вас на выполнение чрезвычайной важности задания.

— В порядке проверки, товарищ командир? — обрадованно произнес Хатагов и выпрямился по стойке «смирно». Полковник посмотрел на него снизу вверх. Хатагов был чуть ли не в полтора раза выше его.

— Считайте, что мы всю вашу группу уже проверили, товарищ Хатагов. Просто дается вам чрезвычайно важное задание.

— Когда прикажете идти выполнять?

— Немедленно!

Линьков раскрыл планшет, подошел к костру и вместе с Хатаговым склонился над картой.

— Вот участок железной дороги: Вилейка — Молодечно — Воложин, — указывая пальцем на карте, проговорил Линьков. — Эту магистраль фашисты усиленно охраняют. По ней на восточный фронт непрерывно идут составы с танками, боеприпасами, горючим.

— Я знаю эти места, — глядя на карту, говорил Хатагов, — даже хорошо знаю.

— Значит, легче будет, — мимоходом сказал Линьков и продолжал: — Пустить под откос эшелон. Вот и делу венец. Ясно?

— Ясно, Батя, — с раздумьем проговорил Хатагов. — Но здесь без взрывчатки не обойдешься.

— Дадим! Будет и взрывчатка, и все будет. Но запомните: для вас это испытание! Жизнь!

Хатагов принял слова Бати как приказ и спросил:

— Разрешите подобрать людей?

— Людей подберем, — ответил Линьков, — я вот думаю, чем бы тебя вооружить? Впрочем, минутку… — И он обратился к старику: — Пахом Митрич, выручай, дорогой, одолжи двустволку…

Дед Пахом, внимательно слушавший весь разговор, давно уже понял, что Хатагов свой. А когда услыхал, что тот идет на подрыв «железки», то и вовсе подобрел. Не раздумывая, передал ему ружье и два десятка патронов.

Хатагов пожал суховатую руку деда Пахома.

— У нас, у горцев, по обычаю ружье дарят другу. И тот дает клятву, что никогда не посрамит оружия. И я, получивший оружие из рук белоруса, клянусь честью воина Красной Армии драться до последнего вздоха с врагами нашей родины!

Хатагов поцеловал холодную сталь горячими губами.

— Вот что, — Линьков взял Хатагова под руку и отошел с ним от костра. — Вы вернетесь сюда дней через шесть-семь, не раньше. За это время нас могут перебросить в новый район. За меня тут останутся мой помощник по разведке Щербина и комиссар Кеймах. Это я говорю на тот случай, если ты задержишься. Старшего лейтенанта Василия Васильевича Щербину мы называем «Борода» — он и на самом деле бородатый; а младшего лейтенанта Давида Ильича — «Димой». Вот им и доложишь.

— Это хуже, — проговорил Хатагов, — но кали трэба, дык трэба. Я все же постараюсь доложить лично вам о выполнении задания.

— Это все равно. Ты сейчас своим хлопцам скажи, что они тоже пойдут на задание. Пусть не унывают.

— Хорошо, товарищ полковник, скажу, — ответил Хатагов. — А сейчас давайте команду, снаряжайте нас. К рассвету мы уже будем на полдороге к цели.

— Пойдете в деревушку к той крестьянке, у которой про нас выспрашивали. У нее на плетне, у калитки, будет перевернутый кувшин, черный от копоти. Если кувшина нет — в избу не входите. Придете вторично. Она познакомит вас с Орликом — нашим человеком. Он и снарядит вас. У него и отдохнете.

Они снова вернулись к костру, где Иван Плешков веселил собравшихся, говорил, что так только в сказке бывает: шли в лесу, нашли волшебную фею, и она накормила голодных, обогрела холодных, одарила всех улыбкой.

«Фея», в стеганке и сапогах, с двумя «лимонками» на поясе, смеялась, подбавляя в партизанские котелки новые порции дымящейся каши.

В пасмурный полдень из леса на опушку вышел человек. Он был в старой заплатанной крестьянской одежде, которая почти сливалась с низко стелившимся густым весенним туманом. Человек, — это был Хатагов, — остановился в кустарнике, который густо разросся по всей опушке, и прислушался. Кругом была тишина. Лишь изредка перекликались птицы, да на железнодорожном полотне раздавались мерные шаги немецкого солдата.

С некоторых пор фашистское командование ввело военные патрули на железных дорогах, которые должны были обеспечить безопасность передвижения эшелонов с военными грузами. Это осложняло боевые действия партизан, и они вынуждены были идти на самую невероятную военную хитрость.

Зеленеющее поле, тянувшееся от опушки леса к полотну железной дороги, поросло редким невысоким кустарником, который здесь подходил почти к самой насыпи. Вдоль нее, то выбегая из кустарника на открытое поле, то прячась снова в кустах, тянулась проселочная дорога, по сторонам которой виднелись две свежевспаханные черные полоски.

«Где же они? — подумал Харитон. — Не заблудились ли в лесу?» Он присел и стал ждать. Порадовался тому, что никем не замеченный подобрался к полотну железной дороги. Это цель. В сумке мина, гранаты — в карманах. Одна — энзе: для себя.

Уже пятые сутки пятерка Хатагова охотится за воинскими эшелонами в районе Вилейка — Молодечно — Воложин. И безуспешно. Вот и вчера сорвалась операция, да еще в перестрелке были убиты два товарища. Еле-еле удалось отбить у врага их тела и похоронить в лесу.

Хатагов ожидал своих товарищей и вел наблюдение за местностью. Перед ним ходил по шпалам немецкий часовой. Он был снабжен рацией и при малейшей опасности мог вызвать подмогу. «Интересно, нет ли с ним напарника?» Наблюдал он за немцем долго и пришел к убеждению, что на этом участке солдат один. Он пунктуально нес свою службу и, прохаживаясь, не спускал глаз с блестевшей колеи.

Неожиданно Хатагов увидел двух крестьян, которые вышли на вспаханные полоски земли. Казалось, они уходили на обед и теперь снова вернулись к своим полоскам, но не поладили между собой и затеяли перебранку. Явственно доносились слова.

— Ты что на моем сеешь? — кричал один.

— Это мое поле, — орал другой, размахивая граблями.

— Проваливай отсюда, пока цел, — накинулся на соперника первый и поддал кулаком под корзинку другого, да так, что у того семена высыпались на землю.

Пострадавший взревел и бросился на обидчика, повалил его, и, сплетясь в клубок, они начали кататься по пашне.

Хатагов с нетерпением наблюдал, что же будут дальше делать его товарищи.

Часовой тоже следил за ссорой и от души смеялся нежданному развлечению. Но когда драка разгорелась, он вдруг решил разнять дерущихся. Спустившись с насыпи и потрясая автоматом, он направился к ним.

«Пристрелит», — испугался Хатагов.

Когда же немец подошел к дерущимся и стукнул первого попавшегося под руку прикладом автомата, произошло то, чего ожидал Хатагов, — крестьяне навалились на солдата, свалили его с ног. Прежде чем тот успел опомниться, у него уже был кляп во рту, и Иван Плешков связывал немцу руки. Второй крестьянин был Петром Адамовичем. Они быстро потащили немца в лес, подальше от дороги.

Подавляя радостное возбуждение, Хатагов только произносил про себя: «Ай да молодцы!»

Путь к «железке» был открыт. Хатагов не раздумывал. Саперное мастерство он не только сам хорошо знал, но и обучал этому рискованному военному искусству других.

Проворством и ловкостью он тоже мог поделиться.

«Скоро должен пройти поезд, скоро должен пройти воинский эшелон, — стучало у него в голове. — Подползти к полотну, взобраться на насыпь, разгрести под рельсом песок и щебенку, вложить в лунку мину. К капсюлю прикрепить шнур. Шнур сто метров. Хорошо, хватит вон до того куста. Там выемка — в, ней и укроюсь…»

«Да… проверить подходы к полотну. Они могут быть заминированы». Хатагов полз на четвереньках, когда его прикрывали высокие кусты, и на животе там, где было открытое поле. «Только бы не нагрянул разъездной патруль. Только бы не обнаружить себя».

Хатагов, внешне казавшийся неуклюжим, сейчас полз так ловко, будто специально только и обучался этому искусству. Полз, оглядываясь, вслушиваясь в тишину. От физического и нервного напряжения пот струился по его лицу. Сумка с миной и саперная лопатка стали во много раз тяжелее.

Но вот наконец насыпь.

С наступлением сумерек туман стал лиловым, умолкли робкие голоса птиц. Вечерний ветерок был ласковым и облегчал дыхание. Хатагов привычно стал выгребать из-под рельса слежавшуюся землю. Предчувствие близкой удачи придавало сил и смелости. Вот уже и лунка готова. В нее с каким-то благоговением и чувством нежной заботы Хатагов вкладывает мину, вот уже и капсюль на месте. Он тщательно маскирует место, где зарыта мина, прикрепляет конец шнура к капсюлю и ползет обратно, разматывая шнур с матовины.

Когда он подполз к кусту, за которым укрылся, посмотрел на часы. «Так и есть, — подумал про себя. — За считанные минуты все сделал, а думал, что целый час вожусь… Что это? Поезд? — Прислушался. По большаку прогрохотал грузовик. И снова кругом воцарилась тишина. — Если, — размышлял Хатагов, — немцы пустят впереди поезда платформы с песком — это не беда. Но могут пустить бронепоезд, тогда дело осложнится».

Он сидел в яме, за кустом, на веточках которого только-только распустились маленькие листочки, и сердце его сжималось от тревожного ожидания. Он вдруг почувствовал сильную усталость, хотелось пить, есть. В сумке у него был хлеб и несколько вареных картофелин, он достал было одну картофелину, но есть не мог. Положил обратно. То ему казалось, что время слишком долго тянется, то слышался шум приближающегося поезда. Но на поверку оказалось, что все идет своим чередом.

«Черное пыхтящее чудище! — злился Хатагов. — Вот когда наползешь на мою мину, а я дерну за шнур, то и полетишь ты вверх тормашками. И покажу я тебе восточный фронт. Не дождутся твоих грузов захватчики». Хатагову казалось, что такими словами он торопит время. «Летнее наступление, летнее наступление! Разорались фашисты на весь мир. Будет вам летнее наступление, только с другой стороны».

Как ни занимал себя Хатагов, какие случаи из своей жизни ни перебирал в памяти, а поезда все не было.

В памяти возникли первые дни войны.

Двадцать второе июня 1941 года застало молодого политрука роты отдельного батальона саперов на западной границе нашей родины. Саперный батальон стрелковой дивизии сооружал оборонительную линию. Ожидали, когда подвезут военную технику. И вдруг на рассвете послышались разрывы снарядов и авиабомб. Саперы быстро заняли оборону и приготовились к встрече с врагом. Ударили по передовым частям, но остановить танковые клинья врага они не смогли — не было противотанковых средств. А за танками немецкие войска врезались в нашу оборону, им удалось расчленить и отрезать отдельные части Красной Армии от главных сил.

В конце июня, когда развернулись тяжелые оборонительные бои на Минском направлении, Хатагова контузило разорвавшимся снарядом. Очнувшись на больничной койке, в переполненной палате, он увидел мальчика, который с удивлением глядел на него.

— Ух и спали ж вы, дяденька! — обратился к нему мальчик. — Сестра даже сказала, что вы больше никогда не проснетесь.

— А где сестра? — спросил Хатагов, пытаясь улыбнуться мальчику.

— Как это где? Дома! — с гордостью ответил мальчик. — Она у меня мировая. Учительница! Сейчас никто не учится, и она приходит ко мне. Скоро опять придет.

— А как тебя зовут?

— Миша. Немцы бомбили наш пионерлагерь за городом… Мне ногу осколком задело. Уже не болит. А вас как звать?

— Меня? — переспросил Харитон Александрович. — Зови меня просто дядя Ваня. — И он протянул мальчику руку. — Будем, Миша, с тобой дружить, ладно?

— Дружить? — весело переспросил мальчик. — А я скоро выпишусь.

— Выписывайся. Хорошо, что все обошлось. А приходить ко мне будешь?..

— Если сестра разрешит… В городе немцы нахальничают. Она говорила, что они людей прямо на улицах застреливают.

— А сюда чужие заглядывают?

Миша понял, кого Дядя Ваня считает чужими, и, хитро прищурившись, улыбнулся:

— Нет. Боятся. Доктор на дверях написал: «Тифозное».

Их разговор прервал вошедший врач. Мальчик юркнул под одеяло. Взяв руку Хатагова, прощупав пульс, доктор тихо сказал:

— Хорошо, хорошо, больной, что вы говорить начали. А было плохо… — Потом, нагнувшись над койкой, шепотом спросил: — Ходить не пробовали? Вам тут долго нельзя быть…

— Попробую, — ответил Хатагов.

Доктор приложил ухо к его груди и громко сказал:

— Да, перебои у вас… перебои… Но лучше, чем вчера. — А потом шепнул ему: — К вам подойдет свой человек… верьте ей…

— Хорошо, доктор!

Хатагов понял, что врач помогает нашим людям избежать фашистской расправы. Он стал ждать «своего человека». Конечно, если он отсюда выберется и попадет к фашистам, то гестаповцы быстро дознаются, что он коммунист, политработник Красной Армии, тогда замучают его в своих застенках.

С сестрой Миши Анной, невысокой белокурой медсестрой, стройной и смуглолицей, Хатагов быстро нашел общий язык. Анна была из тех замечательных советских девушек, которые выросли и воспитывались в комсомольской среде. Веселая и жизнерадостная, любящая все светлое и возвышенное, она готова была совершить самый отважный поступок, самый высокий подвиг во имя родины.

Когда разразилась война, ей не удалось занять то место в строю, о котором она часто думала и к которому готовилась в предвоенные годы — стать военной летчицей. Война перепутала все, а неожиданное отступление наших войск, захват немцами Минска, борьба подпольных групп против оккупантов — заставили Анну подумать о борьбе в тяжелых условиях военной оккупации.

Анна, можно сказать, выходила Хатагова в больнице, спасла ему жизнь. Оставалось теперь вывести его из больницы и укрыть в надежном месте. Когда Хатагов шепнул ей, что ему нужна штатская одежда, Анна улыбнулась. Раздобыть одежду и обувь для такого великана было почти невозможно. Обувь — не меньше сорок шестого размера. Он понял ее и тоже улыбнулся:

— Ходить я уже могу, сестра, окреп благодаря вам.

Анна вздохнула, что-то соображая, а вслух проговорила:

— Кали трэба, дык трэба, друже!

Хатагову очень понравилось это выражение, и он запомнил его.

Спустя несколько дней Анна, взволнованная и раскрасневшаяся, подошла к койке своего подопечного с большим свертком.

Хатагов понял, что не легко было ей пронести сюда этот сверток — ведь немецкие патрули на каждом шагу обыскивают всех. Анна все же сумела обойти их кордоны.

— Вот ваша одежда, — громко сказала она Хатагову. — Вы уже здоровы, и мы вас сегодня выписываем из больницы.

Хатагов поблагодарил девушку.

Когда она вышла из палаты, он натянул на себя спецовку ее отца — рабочего торфоразработок, обулся. Куртка пришлась впору, а брюки были явно коротковаты. Истоптанные рабочие ботинки несносно жали, но он терпел.

При выходе из палаты Анна вручила Хатагову справку, на которой значилось: «Иван Лопатин. Выписан из инфекционного отделения гор. больницы».

С этого дня политрук Красной Армии коммунист Хатагов Харитон Александрович стал рабочим торфоразработок Иваном Лопатиным. Теперь его все звали «Дядей Ваней».

Вышли они из больницы втроем — он, Анна и Миша. Шли по улицам горевшего Минска на окраину города, к рабочему поселку. Дядя Ваня прижимал Мишу к широкой груди и шагал своими саженными шагами, а Анна, уцепившись за его пояс, семенила рядышком, тревожно поглядывая по сторонам.

Запомнился разрушенный Минск, когда пламя пожаров то утихало, то вспыхивало с новой силой в деревянных постройках. Захватчики, как очумелые крысы, рыскали по городу, саранчой набрасывались на уцелевшие магазины, грабили, вламывались в уцелевшие дома.

Миша хотя и чувствовал сильную руку и грудь Хатагова, но дрожал от страха всем телом. Он видел, как люди, лишенные крова, метались у горящих домов, не зная, что делать и куда бежать от страшного кошмара.

Хатагов видел все это, видел расправы над мирным населением, пожары и расстрелы — и великая ненависть к варварам охватывала его.

Жизнь на чердаке гостеприимной хаты, где после контузии набирался сил Хатагов, начала тяготить.

С болью в сердце слушал он сводки о том, что гитлеровские орды рвались на восток, разоряя родную землю…

Однажды, когда он уже подобрал себе надежных товарищей из окруженцев — таких же бывших воинов Красной Армии, невольно ставших рабочими торфоразработок, он сказал Анне:

— Милая, мне пора в путь. Время браться за оружие! Я уже совсем окреп. И подобрал себе надежных людей для борьбы с фашистами.

Была уже осень, и Анна настаивала на том, чтобы он перезимовал в доброй и теплой хате, а весной — к партизанам. Но Хатагов объяснил ей, что время сейчас самое ответственное, что надо действовать.

Под видом сезонных рабочих, с надежными друзьями, начал он скитаться по деревням, уходя на запад, чтобы не вызывать у врага подозрений.

Однажды с четырьмя такими же «батраками» нанялся к «доброму пану», которого с тысячами других панов привезли с собою в Белоруссию фашистские войска. Этот «добрый» помещик и решил отличиться перед своим фюрером. А надо заметить, что гитлеровцы хорошо награждали тех, кто ловил и сдавал им «бродяг» из окруженцев.

Когда Хатагов и его друзья закончили уборку и обмолот хлеба, новоиспеченный пан решил угостить батраков. Приготовил им ужин и поставил бутыль самогона.

— Хорошо поработали, не грех и выпить! — хвалил работников хозяин. — Пейте, закусывайте, на пользу пойдет: отдохнете по-человечески.

Хатагов, наблюдавший за хозяином, уловил какие-то нотки в его голосе, показавшиеся ему странными. Он слышал, что часто такие хозяева подпаивают работников и потом сдают их в гестапо, как бывших военнослужащих, связанных с партизанами. Бывали случаи, когда паны предлагали и отравленный спирт. Поэтому он еще перед ужином предупредил своих друзей. Когда же все наполнили стаканы, Хатагов подошел к хозяину и громко сказал:

— Дорогой хозяин, я кавказец, и у нас такой обычай, что хозяин пьет первым и произносит здравицу в честь работников, а также за новый урожай. Вот тебе бокал, выпей за наше здоровье.

Хозяин побелел как полотно.

— Непьющий я, — начал было он. Но Хатагов потребовал:

— Сегодня выпьешь первым! И без разговоров!.. — Он стиснул кулак.

Потом приказал москвичу Николаю, чтобы тот запер на ключ дверь.

Хозяин наотрез отказался выпить, и все поняли, что самогон отравлен. Тогда Хатагов сжал хозяина в своих железных объятьях и приказал силой влить ему самогон в рот. Через несколько минут у всех на глазах «добрый» пан начал хрипеть, лицо его посинело, и он свалился на пол. Дежурившие его телохранители из полевой жандармерии не могли ему помочь. Они преждевременно начали праздник по случаю окончания работ и к началу ужина перепились, а потом крепко заснули. После ухода Хатагова они вовсе не проснулись.

Фашистские полицейские долго искали «банду абрека», устраивали облавы по деревням, но Хатагову с друзьями удалось присоединиться к отряду партизан Якова Кузнецова…

Все это пролетало в памяти Хатагова сейчас, когда он остался один на один с тревожной неизвестностью, сидя за кустом и сжимая шнур от тяжелой партизанской мины.

Послышался шум колес на железнодорожной колее. Он заставил Хатагова насторожиться и приготовиться. Спустя несколько минут показалась мотодрезина, мчавшаяся по рельсам с большой скоростью. Сердце Хатагова забилось сильнее: дрезина легко проскочила место, где покоилась мина, и понеслась дальше. «Ага, — мелькнуло в голове у Хатагова, — проверяют путь перед проходом важного поезда».

Пока Хатагов строил догадки, до него донесся отдаленный стук колес. Прислушался — сомнений нет. Поезд.

«Стой, сердце, замри! Не стучи, не мешай слушать приближающийся гул тяжелого эшелона! — прошептал Хатагов. — Так и есть! Поезд! Так гудят рельсы, когда по ним мчится груженный тяжелыми танками состав». Хатагов всматривается в сумерки — впереди паровоза платформ не было. Скорость подходящая — около сорока километров. Вот он, паровоз, ближе, еще ближе, пыхтит, урчит, сопит от тяжести и надсадно вздыхает. Колеса уже гремят и грохочут, под ними глухо стонут рельсы.

«Счастье! Военное счастье!» — шепчет Хатагов, и нервы натягиваются как струны. Он начал легко подбирать шнур.

Остались считанные секунды. Ждать было невыносимо. Хатагов бросил мгновенный взгляд на небо. Оно очистилось от туч, и над верхушками деревьев повис цыганской серьгой молодой месяц.

Когда черная туша паровоза приблизилась к мине, Хатагов резко дернул шнур и… зажмурил на секунду глаза.

Слепящей вспышки он не видел.

Оглушительной силы взрыв потряс всю окрестность. И подобно грозным раскатам грома, прокатился скрежет железа и стали. Казалось, что по всей округе какой-то великан громоздил скалы на скалы. Ночную мглу лизнули зловещие языки оранжево-красного пламени. Небо и земля наполнились грохотом летящих под откос вагонов, груженных танками и бронетранспортерами, взрывами артиллерийских снарядов, авиабомб и бензоцистерн.

Хатагов слушал этот грохот, как самую сладостную музыку — музыку мести. И считал эти мгновенья счастливейшими минутами своей жизни. Хотел подсчитать количество вагонов и объятых пламенем цистерн, но надо было бежать от рвущихся бомб, быть подальше от места диверсии, которое незамедлительно будет оцеплено фашистскими войсками. И он ринулся в лес, к условленному месту.

«Слышит ли Линьков эту симфонию рвущихся снарядов, горящих танков и машин? — спрашивал себя Хатагов. — Должен слышать!»

«Пусть и Гитлер слышит эту музыку мести, пусть она звучит похоронным маршем для разбойничьих армий, для всех его планов! Партизанские удары по тылам его войск будут нарастать. Он оглохнет, проклятый фюрер, от взрывов его собственных эшелонов, от краха его кровавых планов».

Так думал Хатагов, приближаясь к знакомому месту встречи. Он уже привык к ночному лесу и точно в нем ориентировался. Вот уже показалась огромная ель с опаленной молнией вершиной, уже видна прижавшаяся к ней, словно прося защиты, березка, сверкнула водная гладь небольшого лесного озерка, а вот и «три сестры», три росшие из одного корня молодые березки. Здесь — «летучая база».

Но у «трех сестер» никого не было. Хатагов подошел к дуплу высокой сосны — в нем оставляли «почту», если обстановка не позволяла ждать. В дупле было пусто.

«Что все это значит? — подумал Хатагов. — Может быть, они заблудились». Нет, Плешков хорошо знал местность и никогда не сбивался с пути. Может, они… Нет, это исключено. Они не могли напороться на карателей. В этих местах карателей не видели. Да и у Адамовича достаточно большой опыт, чтобы запутать врага и ускользнуть из-под самого его носа. Не предположить же, что перепуганный насмерть пленный солдат мог одолеть или обмануть этих двух сильных и ловких людей.

Разные мысли, одна нелепее другой, приходили в голову Хатагову, но ни одна из них не тревожила его душу. Какая-то интуитивная догадка подсказывала ему, что все прошло хорошо. Он догадывался, что обстоятельства не позволили Адамовичу и Плешкову прибыть своевременно на место встречи, но что они прибудут и доставят фашистского солдата — он почти не сомневался. Он верил, что сегодня военное счастье сопутствует им.

Хатагов прилег на кучу хвороста, устроился поудобнее и начал ждать. Даже вздремнул. В полусне ему виделись пожары, горящие здания, бородатый Батя, Плешков, сидящий верхом на Гитлере и затыкающий ему кляпом рот. Каждый раз Хатагов просыпался, встряхивал головой, чему-то улыбался, поглядывал на часы и снова погружался в легкую дремоту.

Вдруг он насторожился, сошел с хвороста и взял свою двустволку наперевес. Он явственно услышал немецкую речь и шаги нескольких человек. Прислушался. Совсем близко раздалось:

— Ком шнель, шнель, чертова душа. Дорт зитцен, мучитель проклятый. — Хатагов узнал голос Плешкова, который, как мог, объяснялся с пленным. Показавшийся из-за деревьев солдат сделал несколько шагов, вышел к трем березкам, пошатнулся и повалился, как мешок, на кучу хвороста, где только что лежал Хатагов.

— Браво, хлопцы! — бросился к Плешкову и Адамовичу Хатагов. Обнимая друзей, он почувствовал, что от них, как от печки, пышет жаром. — А я думал, вы давно здесь.

— Были бы давно, — ответил Плешков, — если бы не этот кабан. Не хочет идти, хоть убей. Пришлось всю дорогу чуть ли не на себе тащить. Расстреляйте, говорит, только не ведите в партизанский штаб.

— Ну, а концерт мой слышали? — спросил Хатагов.

— До сих пор в ушах звенит. Боялись, что тебя контузило.

— Я же сапер.

— Ну и наворочал ты им, за неделю не растащат.

— Да, ребята, есть о чем рапортовать Бате. Еще «сверх плана» и «языка» доставим в штаб.

— Мы с ним больше не можем, — сказал Адамович, — хочешь, сам веди, а с нас хватит. Ляжет, как колода, и лежит. Не пойду, говорит, в штаб, повесьте на осине, говорит, не пойду.

— А немец-то знатный, — добавил Плешков. — Под Москвой побывал, шрам от казацкой шашки оттуда унес. Говорит, чуть голову не оставил в Малоярославце.

— Что же это вы кляп вынули? — спросил Хатагов.

— Просил, обещал не кричать, — виновато проговорил Плешков. — Выполнил обещание, — добавил он, как бы оправдываясь.

— Он нам рассказал, — пришел на выручку Плешкову Петр Адамович, — что фашисты сейчас минируют подходы к полотну железной дороги.

— За двадцать — тридцать метров от колеи ставят, — подтвердил Плешков.

— В штабе он нам подробнее расскажет, — весело, но словно что-то взвешивая, проговорил Хатагов.

— Да в штаб-то он не идет.

— Как миленький пойдет, — заверил Хатагов. — Вот отдохнете немного, и пойдем.

— Если ты, Дядя Ваня, его поведешь, — развел руками Плешков, — то для нас это самый лучший отдых будет.

— Хорошо, — Хатагов решительно подошел к пленному солдату. Взял его за ворот, без усилий поставил на ноги перед собой. Немец удивленно и с испугом смотрел снизу вверх на рослого бородатого партизана. Бородатый кавказец казался ему, видимо, страшным великаном. Хатагов слегка встряхнул немца и, чуть согнувшись, приблизил к нему свое лицо.

— Иван, — попросил он Плешкова, — переведи все, что я сейчас скажу этому фашисту.

Плешков подошел к нему и встал рядом с немцем.

— Слушай, — сказал Хатагов немцу, — в штабе тебя никто не тронет. Это вас запугивает начальство. Понял? Если ты не будешь сопротивляться, тебе ничего не угрожает. Понял? Если будешь сопротивляться и откажешься следовать за нами, тогда другой разговор! — При этих словах Хатагов так сжал немцу плечо, что тот сморщился от боли.

Плешков, путаясь в немецких падежах, перевел слова Хатагова так:

— Слушай, фашистская собака. В штабе тебя мучить не будут. Но если ты будешь меня мучить так же, как моих друзей, будешь сопротивляться, не пойдешь, я велю тебя зажарить на бифштекс. И сам первый буду есть. Понял? На костре живого зажарю!

Хатагов вдруг увидел, как фашист весь задрожал.

— Пихт бифштекс, кайн бифштекс, — пробормотал немец, стуча зубами.

— Что ты ему сказал? — спросил Хатагов Плешкова. — Я же о бифштексе не говорил.

— Это я, Дядя Ваня, от себя добавил. Сказал, что в штабе его угостят бифштексом.

— Ну, это ладно. Так пойдет он по-хорошему?

Фашист закивал утвердительно головой.

— Он согласился, Дядя Ваня, — сказал Плешков, пряча в темноте улыбку.

Хатагов торжествующим взглядом посмотрел на Плешкова.

Петр Адамович, который тоже немного понимал по-немецки, похвалил Плешкова за знание немецкого языка. Так они все вместе двинулись на свою базу, в штаб.

Ориентировались теперь по компасу.

Какие удивительные силы заложены в людях, как они проявляются в самые, казалось бы, безвыходные и смертельно-тягостные времена, какой верой в победу озарены чистые сердца тех, кто борется за свой народ, за его счастье.

Прошло пять суток с тех пор, как полковник Линьков послал группу Хатагова на задание, пять суток тревог, бессонных ночей, стычек с вражескими заслонами. Но ни потери товарищей, ни невероятные усилия воли, ни постоянное, до полного предела нервное напряжение, ни физическая усталость — ничто не могло сломить в этих людях упорства, желания добиться успеха, во что бы то ни стало выполнить приказ командования, нанести удар по захватчикам.

Шли всю ночь. Когда занимался рассвет и птичьи голоса оповестили лесных жителей, что наступает новый день, Хатагов с друзьями и пленный фашист вошли в расположение партизанской базы. Усталые, измученные походом, голодные, но радостные подрывники обнимали своих друзей. Хатагову даже показалось, что он находится в раю, и, если бы его ноги были ему послушны так же, как пять дней назад, он бы наверняка пустился в пляс. А сейчас он чувствовал такую слабость, что не знал, хватит ли у него сил доложить командиру о выполнении задания.

У штабного блиндажа их встретили двое военных: один — молодой офицер с бородой, разлившейся по всей груди, другой — круглолицый чернявый молодой человек. По их выправке и по тому, как они держались, Хатагов понял, что это новое начальство.

— Поздравляем с выполнением задания, — сказал молодой офицер и протянул Хатагову руку. — Я — командир отряда Щербина Василий Васильевич, а мой коллега — комиссар Кеймах Давид Ильич. Оба мы из Москвы, десантированы к вам, в тыл врага. — Он особенно, как показалось Хатагову, сделал ударение на словах «к вам, в тыл».

— Я вас такими и представлял, — спокойно ответил Хатагов. — Мне полковник Линьков говорил, что ждет вас и что в его отсутствие надо подчиняться вам. Он сказал, что ваша партизанская кличка, — Хатагов посмотрел в глаза Щербине, — «Борода», а ваша — «Дима Корниенко».

Хатагов кратко доложил о выполнении задания, сказал о «языке» и закончил сообщением о гибели двух товарищей.

Командир и комиссар сняли шапки и полминуты стояли молча. Это все, что они смогли сделать, отдавая честь погибшим.

Потом Щербина пожал руки вернувшимся с задания партизанам и объявил им благодарность командования.

— А сейчас, товарищи, идите отдыхать, — сказал Щербина, — на подробный доклад об операции мы вас вызовем.

— Хорошенько отдохните! — добавил комиссар.

* * *

С первой же встречи комиссар Кеймах сразу пришелся по сердцу Хатагову. Может, лицо его вызывало расположение или прямой и умный взгляд, трудно сказать. Скорее всего весь облик этого человека, говоривший о мужестве и отваге и вместе с тем о доброте и внутреннем тепле, которые так и выплескивались наружу сквозь внешнюю суровость и официальность.

«Хорошенько отдохните!» — это было сказано не для красного словца. Нет. В голосе, в интонации, в лаконичности звучала подлинная забота и человечность. Выражение его лица как бы говорило: герои! Вас бы сейчас в Сандуновские бани, искупать, помыть, не жалея мыла, да в чистое белье вас, да в теплую постель. И конечно, ужин с вином… Так думал Хатагов, устраиваясь в блиндаже, на сыроватых сосновых ветках. Сейчас над ними была крыша в три наката из толстых бревен, а у входа в блиндаж — свои, надежные люди. Словом, все для сна, который незамедлительно и воцарился в блиндаже.

Кто из них спал дольше, никто не скажет, потому что, как только Хатагов открыл глаза, его тут же тихо окликнул Иван Плешков.

— Можешь даже кричать, я уже давно не сплю, — послышался сонный голос Петра Адамовича.

— Ну, давно или недавно — проверять не будем, — сказал, потягиваясь, Хатагов. — А вот начальство, видимо, совсем о нас забыло.

— Надо бы высунуться из землянки да посмотреть, что на свете делается, — с ленцой в голосе протянул Адамович.

— На свете, — передразнил его Плешков. — Бьюсь об заклад, что над нами уже звезды горят…

Не успел он «втравить» друга в спор, как у входа в блиндаж послышались шаги и чей-то голос произнес:

— Товарищ Хатагов! К командиру!

— Здесь Хатагов, но как я найду командира?

— Я покажу, следуй за мной!

Хатагов выбрался из блиндажа. В лесу было так же темно, как в землянке, и он окликнул партизана:

— Эй, не беги так, за тобой не угонишься.

Блиндаж командира был недалеко.

Когда Хатагов вошел, он увидел комиссара и командира, сидевших за сколоченным из березовых обрубков столом и просматривавших какие-то бумаги.

— Товарищ командир, по вашему приказанию…

— Присаживайтесь, — перебил его Щербина. При этом он указал на солидный комель.

Хатагов сел.

— Как отдохнули, джигит? — спросил, улыбаясь, Кеймах.

— Благодарю, товарищ комиссар, с комфортом, как в лучшей гостинице. — А про себя подумал: с чего бы это у них такое хорошее настроение?

— Харитон Александрович, вы сами-то хоть видели, что натворили вчера гитлеровцам? — затянувшись папиросой и хитро прищурившись, спросил командир.

— Видел, Василий Васильевич, но не все, — не поняв вопроса командира, ответил Хатагов.

— Вот то-то, дорогой! — серьезно сказал Щербина. — А вот нам уже донесли подробности об этой диверсии…

Хатагов весь обратился в слух.

— Вы такое натворили! — продолжал Щербина. — Я уже в Москву сообщил. Работа — высший класс, Харитон Александрович.

— Этот эшелон, — отвечал Хатагов, — не первый и не последний. Пусть у Гитлера поджилки трясутся. Правда, вчерашний очень уж долго громыхал.

— Еще бы не громыхать! Взорванный вами эшелон состоял из тридцати двух вагонов и платформ особо важного груза. Вы представляете себе? Тридцать два вагона снарядов, бомб и танков не дошли до фронта!

— Я видел, что состав был длинным. А когда загремели вагоны и полезли друг на друга, я понял, что спасут меня только собственные ноги.

— Нам сообщили, что весь район ходуном ходил от взрывов.

— И моральный эффект велик, — добавил комиссар.

— Мне остается сказать только: служу Советскому Союзу, — проговорил Хатагов.

Помолчали. Командир закурил. Снова заговорили о делах, о новых планах и боевых операциях. Расстались поздней ночью, пожелав друг другу крепкого сна.

Летом сорок второго года Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои на гигантской линии фронта, протянувшегося от Баренцева до Черного морей. Немецко-фашистские орды, вооруженные самым современным оружием, рвались вперед. В оккупированных районах вводился свирепый режим фашистского террора.

В Налибокскую и Эвенецкую пущи, где базировалась группа Хатагова, через все заслоны гитлеровцев просачивались сводки Совинформбюро. Они были малоутешительны. С болью в сердце узнавали партизаны, что гитлеровские войска продвигаются к Волге, к Сталинграду, нависли над Севастополем, протягивают свои щупальца к Кавказу. С получением каждой сводки все яснее вырисовывались военные планы германских вооруженных сил.

Командиров партизанских отрядов утешало то, что планы эти не учитывали силы сопротивления Красной Армии и поднявшегося на борьбу советского народа. Более того, партизаны понимали сумасбродность гитлеровских планов. «Огромен фашистский корабль, но в бушующем шторме его ведет не адмирал, а ефрейтор. И ведет к неминуемой гибели», — часто повторял Хатагов. Однако факты оставались фактами: Красная Армия, ведя тяжелые оборонительные бои, вынуждена была оставить обширные районы.

На восточный фронт гитлеровское командование лихорадочно бросало все новые и новые контингенты войск со всей Европы. Воинские эшелоны шли и шли по стальным магистралям Белоруссии и Украины, Литвы и Молдавии.

Перед советскими патриотами в оккупированных районах родина ставила трудные и высокие задачи — не пропускать на восток эшелоны врага. Всеми средствами, всеми силами уничтожать везде его живую силу, технику, организовывать диверсии, пускать под откос поезда, уничтожать автотранспортные военные колонны, истреблять вражеских лазутчиков и предателей. Неустанно, днем и ночью, вести разведку…

Призывы партии находили в сердцах людей самый широкий отклик. Белорусские города, села, поля и леса стали ареной невиданной партизанской войны. Фашистов ненавидели. Но одной только ненавистью их не уничтожить. Нужны оружие и умение вести тайную войну с врагом. Надо владеть методом конспирации, уметь вести разведку и совершать диверсии. А откуда эти знания и мастерство ведения партизанской войны могли быть у простых рабочих и хлеборобов, у юношей и девушек, тысячами приходивших в партизанские отряды? Искусством партизанской войны не владели даже солдаты и офицеры Красной Армии, попавшие в окружение и оставшиеся в тылу врага, а потом вливавшиеся в отряды народных мстителей.

Но родина звала к борьбе. И в борьбе вырабатывалось умение. Жизнь и борьба оказались лучшими учителями. Появились своеобразные «лесные курсы» со своей необычной учебной программой. По своей массовости, по энтузиазму, с которым велись занятия в этих «учебных заведениях», они напоминали курсы ликбеза, возникшие в двадцатых годах. Тогда каждый знавший буквы и умевший читать обучал элементарной грамоте других. У «лесных курсантов» не было учебников, аудиторий, программ в том понимании, к которому мы привыкли. Здесь все было грандиознее и проще: учебник — беседа товарища, аудитория — лес, место прохождения практики — участок железной дороги или шоссе. Все обучение — наглядными методами. Контрольные вопросы ограничивались лаконичностью, но были весьма емкими. Как добывать взрывчатку? Как самому сделать мину? Как ее подложить под рельс? Как раздобыть трофейный автомат? Пулемет? Как добыть «языка»? Как снять часового? Как разминировать подступы к фашистской базе? Как распространить листовки, сводки Совинформбюро и т. п. «Зачеты» и «экзамены» сдавались обычно в бою, в деле.

Группе Хатагова, базировавшейся в пуще, повезло больше, чем другим, в смысле обучения: командир был опытным сапером, бывал в боях, добывал сведения, сам брал «языка». Поэтому занятия на его «лесных курсах» проходили всегда живо, интересно, и процент успеваемости был высок. Занятия он проводил на своем «учебном поле». Наиболее успевающих и смекалистых он сам водил на практику — к «шоссейке» или на «железку». Экзамены принимал только в боевых условиях там же — на «шоссейке» или на «железке».

А делалось это так: нескольких курсантов он посылал в разведку. Собирал их и говорил:

— Задание — рассредоточиться вдоль шоссе. При появлении вражеского транспорта — автофургона, грузовика, машины или мотоцикла — сигнализировать другой группе, которая, в зависимости от количества транспортных средств неприятеля, принимает решение о действиях. Атакуй с умом: если танкетка — бутылка с горючей смесью, грузовик — граната, мотоциклист — трос. Во всех случаях обеспечить отход людей, оставить «гостинцы» возможным преследователям.

Однажды группа экзаменующихся слишком далеко ушла от экзаменатора, потеряла с ним связь и возвращалась лесными тропами на свою базу. Настроение у всех было скверное. На таком пустяке, как связь, провалились. Они искали себе какое-либо оправдание и не находили его. Вдруг один из «провалившихся», предложил:

— Ребята, мы себя оправдаем только в одном случае — если вернемся с трофеем.

Его поддержали. И небольшая группа из четырех человек снова вернулась на шоссе. Устроив засаду по всем правилам партизанского искусства, они стали ждать. Прошло немного времени, и по шоссе пронеслись два мотоциклиста. Партизаны их пропустили. Они знали, что немцы часто таким образом проверяют дорогу. Если мотоциклистов не тронули партизаны, значит, участок дороги свободен — можно двигаться колонне. Четверка отважных уже строила планы нападения на колонну.

Но каково было удивление партизан, когда с такой же скоростью эти два мотоциклиста промчались обратно.

«Патрулируют шоссе», — мелькнула догадка.

Прошло еще несколько минут, и снова мотоциклисты пронеслись мимо.

«Забавляются», — решили партизаны. — Надо бы одного заарканить». Но когда на шоссе показалась легковая машина, партизаны поняли, что мотоциклисты «забавлялись» не зря, и приготовились. Решение было принято мгновенно: растянуться вдоль шоссе. Первый крайний и второй — пропускают машину. Третий бросает гранату, и, если неудачно, четвертый его подстраховывает. Если машина повернет обратно или даст задний ход — гранаты бросают первый и второй партизаны.

Хатагов, конечно, видел, что ребята оторвались от него, видел, как они вернулись обратно, но он никак не мог предположить, что ими принято такое рискованное решение. Он догадывался, что партизаны хотят вернуться с важными сведениями, но когда услышал знакомый взрыв гранаты, а потом и другой, и звук разорвавшегося бензобака, то понял, что ребята пошли на серьезную операцию. Ни автоматных очередей, ни стрельбы за взрывом не последовало. Он стал поджидать храбрецов, но, услышав треск мотоциклетных моторов на шоссе, решил отойти поглубже в лес. Там и поджидал своих подопечных. Прождав их до ночи, Хатагов с тревожными думами начал осторожно пробираться на базу. Вернулся он перед рассветом, усталый, в подавленном состоянии. Упрекал себя за то, что недостаточно четко очертил задание группе. С этими думами он и заснул.

Солнце уже давно взошло и поднялось довольно высоко над верхушками деревьев, когда Хатагов проснулся. Удрученный вчерашней неудачей, хмурый, как осенняя туча, появился он у блиндажа своих партизан.

— Здравия желаем, товарищ командир, — услышал он веселый голос вездесущего ленинградца Юрия.

Хатагов поднял голову, чтобы ответить на приветствие своего друга, но вместо ответа у него вырвался вопрос:

— А это что?!

Он смотрел прямо перед собой, и лицо его менялось у всех на виду. В голубоватых глазах заискрился всем хорошо знакомый веселый хатаговский огонек, и засветилась молодостью его обаятельная белозубая улыбка.

Перед ним, в окружении партизан, стояли четверо его «курсантов», немецкий мотоцикл с пулеметом на нем и связанный, но уже «освоившийся» с обстановкой немецкий солдат.

— Разрешите доложить, товарищ командир… — начал было один из «курсантов», вытянувшись перед Хатаговым.

Но командир обнял его и проговорил, обращаясь ко всем:

— Я всегда говорил — в нашей жизни без чудес не бывает.

В группе Хатагова теперь было около шестидесяти подрывников. Каждый из них был признанным мастером своего дела. Разбившись на пятерки и шестерки, которые возглавлялись более опытными бойцами, или, как их называли в шутку, а иногда и всерьез, «заслуженными мастерами», они действовали самостоятельно на «шоссейках» и «железках» — зажигали «фонари» на вражеских складах, «беспокоили» гарнизоны карателей, приводили «языков», вылавливали полицаев.

Словом, жизнь вошла в нормальную партизанскую колею.

Часто, возвращаясь на свою базу, они наведывались к тем, кто пошел на службу к немцам и считал себя уютно и сытно устроившимися под кровавым крылом гитлеровского командования. Партизаны убедительно «доказывали» таким, что фашистское счастье шаткое — и брали у них «взаймы» оружие, гранаты и боеприпасы. Брали необходимые документы, карты местности и всякое прочее, что годилось в их большом партизанском хозяйстве.

Группа Хатагова действовала активно и эффективно. Между основными делами командир продолжал на «лесных курсах» обучать новичков мастерству подрывника, но теперь не очень охотно шел на это, потому что новички отнимали много времени. И все же: кали трэба, дык трэба, — и Хатагов проводил занятия в боевых условиях.

Один из таких экзаменов оказался для самого Хатагова труднейшим испытанием.

Шли шестые сутки «сдачи экзаменов». У двоих, пустивших под откос два эшелона, экзамен был принят. Остальным трем не везло. И часто бывает так: не повезет сначала, не везет и потом. В районе станции Олехновичи один из этих троих — Иван Золотухин — в полночь минировал под наблюдением командира рельс. В это самое время на опушке леса появились каратели и полицаи и начали окружать пятерку Хатагова. Пришлось отдавать приказ об отходе в чащу. Хатагов знал трусливый характер карателей — в лесные дебри они заходили редко. Началась перестрелка.

Тут же, на железнодорожной насыпи, Иван Золотухин почувствовал обжигающую боль в ноге, но в горячке боя не стал задерживаться. Отстреливаясь, Золотухин не отстал от своих, углубился в чащу, и вся группа направилась в другой район, в Породовщину, подальше от неприятельского глаза.

На рассвете они оторвались от противника и решили отдохнуть, надо было выставить дневального. Вот тут-то и выяснилось ЧП.

Хатагов окинул взглядом свою пятерку и, встревоженный, подошел к Ивану Золотухину:

— Что с тобой, Ваня? На тифозного стал похож…

— Не тиф, товарищ командир, — отвечал Золотухин, — ранен я.

Хатагов приложил руку к его лбу:

— Жар, дорогой мой, и не маленький. Куда ранен?

— Кажется, ногу зацепило, товарищ командир.

— Давай-ка посмотрим.

Золотухин лег на землю, а Хатагов склонился над его ногой. Остальные стояли полукругом и ждали результатов осмотра. Когда же Хатагов вынул охотничий нож и стал разрезать штанину, все поняли, что дело не шуточное.

— Что же ты раньше не сказал?

— Раньше бежал за вами, товарищ командир, некогда было, — отвечал тот. — Да, признаться, думал, что обойдется.

— Обойдется, обойдется, — повторил Хатагов. — Вот дам тебе пять суток строгого ареста за то, что скрыл ранение, тогда узнаешь.

— Если выживу — отсижу, — пытался отшутиться Золотухин, не приняв слов командира всерьез. — Ох-ох, легче, здесь болит, даже в голову отдает.

Зоотехник с высшим образованием, Хатагов видел, что без врача-хирурга не обойтись. В мякоти правой ноги Золотухина, сантиметров пятнадцать ниже колена, виднелась продолговатая ранка. Она была не большая, но вокруг отверстия, куда вошла пуля, возникло сильное покраснение, и похоже было, что начинается загноение.

— У кого есть вода в фляге? — спросил Хатагов.

— У меня вот пузырек с самогоном, — ответил один из партизан.

— Имеется, товарищ командир, клочок парашютного шелка, — сказал другой партизан, — возьмите, здесь хватит. — И партизан протянул командиру тряпицу.

— Может, йод у кого есть?

— Чего нет, того нет.

— Хорошо, — сказал Хатагов, — сорвите несколько листков подорожника и дайте мне. А ты потерпи, — обратился он к Золотухину, — сейчас промоем ранку, приложим подорожник и, может, вылечим.

Корчась от боли, Иван Золотухин молча перенес перевязку, даже улыбнулся и сказал, что ему стало легче.

— Теперь тебе надо лежать. Твое счастье, что кость цела.

Не только Иван Золотухин, но и все партизаны, наблюдавшие за движениями Хатагова во время осмотра раны и перевязки, уверовали во врачебный талант своего командира.

Наступали сумерки. Хатагов с партизанами начал собираться на ночную диверсию. Раненого оставляли одного. Золотухин попросил разрешения встать, но Хатагов категорически запретил ему.

— Подождешь нас здесь. Если к утру боль пройдет, разрешу подняться и идти с нами. А не пройдет — подумаем, что делать. Может, и оперировать будем.

— Мне уже легче, — слабым голосом говорил Золотухин, — слово чести, легче. Вот только отдает так, будто сердце в ногу переместилось.

— Вот пока отдает, ты и полежи. Полежи! Никто тебя не гонит. Постарайся заснуть.

Хатагов говорил, а сам уже думал о том, как бы побывать на станции и раздобыть йод да хоть немного ваты. Он понимал, что если боль пульсирующая, то это означает несомненное загноение раны.

Золотухин провожал Хатагова и своих друзей, шедших на задание, тоскливым взглядом, потом еще долго прислушивался к удаляющимся их шагам, к лесным шорохам. Когда же все утихло, он, укутавшись в плащ-палатку, стал размышлять над своей судьбой.

«Если рана быстро заживет, я еще покажу себя. Один свалю несколько эшелонов, заявлюсь в местечко и привезу на базу целиком всю аптеку с аптекарем вместе. И врача захвачу. На базе должен быть свой врач. Как же так? Из-за какой-то рикошетной пули может умереть человек. А вдруг нога разболится и начнется гангрена? Ну, тогда ясно, тогда пулю в лоб — и квит. — Золотухин погладил свой трофейный автомат. — И квит, и никто меня не осудит».

Золотухин долго еще беседовал сам с собой, мысленно произносил горячие речи перед товарищами, видел себя в самых жарких стычках с врагом. Он расхрабрился и решил даже встать на ноги и немного размяться. Но, увы… его попытка встать на ноги не увенчалась успехом. Более того, привстав, он попытался опереться на раненую ногу, но, вскрикнув от острой боли, потерял сознание. Потом, придя в себя, застонал от отчаяния и так, всхлипывая, проклиная свою беспомощность, заснул.

Спал он недолго и беспокойно. В середине ночи пошел дождь, и Золотухин с радостью подставлял разгоряченное лицо прохладным каплям дождя. Его радовало и другое. Он знал, что Хатагов считал большой удачей, когда подрывникам сопутствовал дождь. В таких случаях он говорил: «И бог нам помогает!»

Два сильных взрыва, один за другим, донеслись издалека. Затем начали рваться артиллерийские снаряды. Взрывы продолжались долго, и Золотухину казалось, что он видит зарево от пожара на железной дороге. «Уже пятый эшелон полетел под откос!» — подумал Золотухин.

Он снова закрыл глаза и вслушивался в мерный успокаивающий шум дождя. «Скоро придет Хатагов с друзьями. Какая досада, что я сейчас не с ними».

Дождь убаюкал его, и Золотухин задремал. Сквозь дрему ему слышались винтовочные и автоматные выстрелы, они, казалось, приближались.

— Что такое? — произнес он спросонок и открыл глаза. — Да это же перестрелка!

— Ваня, — прозвучал у него над самым ухом голос Хатагова, — вставай, погоня! — Затем четкие слова приказа: — Возьмите его под руки!

Двое партизан подхватили Ивана, поставили на ноги и, поддерживая, начали углубляться в чащу. Золотухин крепился изо всех сил. Ни разу не вскрикнул, не застонал. Как только мог, помогал тащившим его товарищам. Но при переходе через ручей зацепился раненой ногой за кочку, и ему стало дурно. Дальше идти он уже не мог.

— Товарищ командир, — тихо окликнул Хатагова один из партизан, — Золотухин сознание потерял. Волокушу бы…

— Нет времени на волокушу! У карателей овчарки.

Хатагов подошел к усталым бойцам, на руках которых обвис Золотухин, секунду раздумывал, а потом шепнул Золотухину на ухо:

— Ваня, вскрикнешь, застонешь — всех погубишь!

— Бросьте меня, — услышали партизаны в ответ. — Я вас прикрою, а потом пулю… Живым не сдамся… Бегите, товарищ командир…

— Ваня, дорогой, здесь командую я. К тебе одна просьба — стисни зубы. Остальное делай, что приказываю: садись мне на закорки, держись за плечи… Помогите ему…

Хатагов взвалил Золотухина себе на спину, подхватил руками повыше колен его ноги и двинулся своими мощными шагами по густому лесу.

— Догоняйте нас, хлопцы, — тихо сказал он партизанам, — не то овчарки штаны порвут…

Шутка командира словно влила новые силы. Партизаны быстро удалялись в лесные дебри, и каратели заметно отставали. Они уже перестали стрелять, а лай овчарок становился все глуше и вскоре совсем умолк.

— Наше счастье, друзья, что дождь идет, — нарушил тишину Хатагов. Он тяжело дышал. — От этих проклятых собак в сухую погоду мы так дешево не отделались бы.

— Вы же, товарищ командир, всегда любите говорить: нам дождь помогает.

Все засмеялись. Почувствовав себя в безопасности, партизаны пошли спокойнее, слышались уже смех и шутки, а через некоторое время Хатагов произнес долгожданное:

— Привал!

И он бережно опустил Золотухина на землю. Иван не только ни разу не вскрикнул, но даже старался приноровиться к шагу Хатагова, чтобы облегчить ему движение по неровной лесной местности.

После короткого отдыха снова двинулись дальше. Утром они достигли берега небольшой речушки, змеившейся в лесных зарослях. Ее зеленые берега упирались в вековые деревья. Если долго смотреть на плавное течение речки, то казалось, что деревья растут прямо из воды. Здесь было тихо и спокойно.

— Привал и отдых, — услышали партизаны голос своего командира.

Небо уже давно очистилось от туч, и солнечные лучи купались в свежеумытых зеленых верхушках вековых деревьев.

Золотухин, хотя и чувствовал себя очень плохо, улыбнулся Хатагову:

— Доброе утро, командир. Слышал ночью два взрыва. Ну, подумал, отличная работа… А я себя лучше чувствую…

— Добрым это утро будет, если мы тебя поставим на ноги. Вот отдохнем, а потом сделаем тебе перевязку. А сейчас — спать!

Раненый с чувством какой-то нежности посмотрел в голубоватые глаза командира. Его сухие и потрескавшиеся губы слегка зашевелились, на ресницы набежали прозрачные капельки.

Хатагов, прикрыв глаза, старательно вытирал рукавом выступавшие на лбу крупные капли пота.

К полудню отдохнули, освежились в речке, позавтракали. Ко всем будто вернулись прежние силы — хоть сейчас снова на задание.

Один только Золотухин отказался от еды, молчал, щеки его пылали, глаза лихорадочно блестели. По всему было видно, что у него сильный жар и необходимо было срочно что-то предпринимать.

Хатагов спустился к реке, вымыл руки и протер их оставшейся самогонкой. Потом склонился над Золотухиным. Повязка и листья подорожника были в сукровице и отдавали дурным запахом загноившейся раны. Командир внимательно осмотрел рану, промыл ее и произнес:

— Буду резать! Вскрою гнойник, вытащу пулю, продезинфицирую и забинтую рану. Только так!

Это он говорил самому себе, но Золотухин и партизаны все отлично слышали. Первым откликнулся Золотухин:

— Режьте, товарищ командир, все равно помирать!

Кругом рассмеялись, а Золотухин, ободренный их смехом, спросил Хатагова:

— Как оперировать, под наркозом или без?

— Слушай, Ваня! — серьезно сказал Хатагов. — Операция пустяковая, но будет больно. Сейчас еще тебя можно спасти, но завтра — конец.

— Я же согласен, товарищ Хатагов! Рука у вас легкая. Вот увидите — глазом не поведу.

Единственный хирургический инструмент, которым располагал Хатагов, — это охотничий нож. Его-то Хатагов и наточил так, что им можно было бриться. Он все увереннее входил в роль хирурга. Засучил рукава, оглядел своих «санитаров» и дал им нужные распоряжения. Двое должны были держать больного, третьему поручили вскипятить воду в железной кружке и сделать жгуты и «бинты» из своей нижней сорочки.

«Хирург» приметил во время купанья, что у этого партизана сорочка оказалась белее, чем у других. Когда все было готово, Хатагов, ко всеобщему изумлению, положил на «операционный стол» пакет ваты, марлю, обернутую в пергамент, и поставил пузырек с йодом. Все это он извлек из-за пазухи. Чувствуя на себе удивленные взгляды партизан, он с ходу окунул кривое лезвие ножа в кружку с кипятком и приступил к операции.

— Ну, тезка, — обратился он к Золотухину, — теперь держись. Хлопцы, накладывайте жгут! Та-ак, хорошо… Держите больного покрепче!

Он легко провел лезвием ножа по ране и вскрыл нарыв. Хлынувшую кровь убирал ватой. Потом раздвинул края раны и кончиком ножа быстро извлек из нее маленький кусочек металла.

— Ну вот, главное зло удалено, — проговорил Хатагов.

Он довольно искусно обработал рану, вложил тампон, туго забинтовал ногу.

— Теперь снимайте жгут, ребята. Кажется, операция прошла удачно, — проговорил он, вытирая крупные капли пота, густо усеявшие его лоб.

— Товарищ командир, — обратился к Хатагову один из тех, кто накладывал жгут на ногу Золотухина, — можно задать вопрос?

— Вопрос всегда можно задать, — улыбнулся Хатагов, — но не всегда можно на него ответить.

— Харитон Александрович, а вам раньше приходилось оперировать?

— Да, у животных приходилось кое-что вырезать, — лукаво ответил Хатагов, — а человека режу впервые.

— Но у вас так здорово получилось, товарищ командир, будто вы настоящий хирург.

— Если к вечеру температура спадет — значит, все обошлось и наш Иван через недельку пойдет на задание.

— Спасибо, товарищ командир, — произнес осипшим голосом Золотухин. — Спасибо, Харитон Александрович. Кровь от головы отошла. Легче мне.

Он умолк, и вскоре глубокий сон безраздельно завладел раненым партизаном.

Кто-то не удержался и спросил, откуда командир достал йод и вату с марлей, Харитон Александрович улыбнулся своей широкой доброй улыбкой и ответил:

— Не такой это секрет. Зашел на станцию и попросил у дежурного.

— И он дал? — спросили в один голос несколько человек.

— Вы же видели йод и вату — значит, дал. Там, правда, два эсэсовца протестовали…

Ранним утром все партизанские группы из отряда Хатагова благополучно вернулись на свою базу.

Командир выслушал рапорты боевых товарищей. Убедившись, что задания выполнены и потерь нет, отдал команду располагаться на отдых.

Под кронами ветвистых деревьев партизанам был подан завтрак — перловая каша с мясом. Проголодавшиеся люди ели с аппетитом. Многие из них без всякой меры нахваливали повара за отлично приготовленный завтрак. Правда, двое поругивали его за то, что пересолил кашу, продукт перевел. Однако добавки попросили, чем вызвали веселое оживление всех завтракавших.

Иван Плешков, как всегда, ел молча, считая разговоры о качестве пищи совершенно неуместными. Поев, он снова заговорил, в который уже раз, о проблеме номер один.

— В конце концов должны же мы постараться. Чем он виноват, что вымахал под самое небо, будто хотел макушку Казбека рукой достать.

— Ты, Иван, прав, — поддерживали его собеседники, — но где же нам разыскать такого немца или полицая, чтобы его амуниция пришлась впору Хатагову?

— Разве мы не стараемся? — разводил руками партизан ленинградец Юрий. — Каких здоровенных фашистов приводили, и все без толку.

— Надо бы в Минск податься, — предложил кто-то, — там, говорят, рослыми эсэсовцами хоть пруд пруди…

— В Минск не в Минск, — возражали другие, — а вот выследить эшелон с эсэсами было бы вернее.

— А по-моему, — раздался чей-то тенорок, — надо найти ателье индивидуального пошива и заказать срочно форму для командира.

Все дружно рассмеялись.

Хатагов сидел чуть поодаль и делал вид, что эти разговоры его не касаются. Правда, как это часто бывает, умея заботиться о других, он почти забывал о себе. Друзья знали об этой черте хатаговского характера и, не сговариваясь, заботились о нем. Но с одеждой для своего командира они ничего не могли придумать, а приближающаяся осень и за ней зима ставили, как говорил Плешков, вопрос ребром.

Сколько времени длилась бы еще дискуссия об одежде для Хатагова, неизвестно. Прервал ее подошедший к Хатагову комендант базы. Он представил командиру прибывшего:

— Из штаба, товарищ командир! Документы у него в порядке.

Хатагов хорошо знал посыльного Колю.

Молодой партизан козырнул и передал ему пакет. Хатагов тут же вскрыл его и прочитал послание. На минуту задумался, нахмурил брови, а потом, вскинув быстрый взгляд на прибывшего, спросил:

— А почему бумага подписана Димой Корниенко?

Коля снял с головы фуражку и тихо сказал:

— Вчера… наш командир… погиб…

— Как погиб? — еще не вникнув в смысл услышанного, переспросил Хатагов.

— Мина взорвалась, товарищ командир… Мина!

— Какая мина? Да ты сядь и расскажи толком… — встревоженно уставился на него Хатагов.

Все примолкли.

— Он… ну… Василий Васильевич… Обучал командиров, как с новыми минами обращаться… Он… Она… Эта мина и… взорвалась в руках у него… Пятерых унесла… И Якова Кузнецова тоже…

Хатагов склонил голову. Партизаны, не слышавшие разговора, поняли, что произошло непоправимое, и тоже обнажили головы.

— Друзья, — обратился к товарищам Хатагов, — случилось великое горе: наш командир Щербина погиб… и с ним замечательный человек Яков Кузнецов…

Имена этих храбрых воинов были известны и пользовались в партизанском крае большой популярностью. Весть о гибели отважных товарищей повергла всех в уныние. Партизаны молча ждали, что еще скажет Хатагов. А он достал кисет из красного бархата, оторвал кусочек пожелтевшей газеты, сыпнул щепотку самосада и начал делать самокрутку. Закурил, затянулся глубоко, потом передал кисет стоявшим рядом партизанам.

— Коля принес нам тяжелое известие, — снова проговорил он, опустив глаза. — Но выше головы! — И он окинул взглядом весь отряд. — Всем погибшим друзьям-партизанам мы поставим лучший в мире памятник — и будет он называться Монументом Победы! А сейчас покурите, подумайте…

Когда вокруг Хатагова столпились все партизаны его группы, он поднял руку, собираясь говорить. Все притихли.

— Наш друг, партизан Коля, — начал он и положил свою большую ладонь на Колино плечо, — привез приказ командования: нас переводят на новое место. Куда — узнаем на новой базе. Я должен вам сказать, что путь наш будет не из легких. Нам придется идти по болотам, переходить речки, проходить села, где возможны огневые встречи с фашистами, нас будут преследовать эсэсовцы… Я говорю все это, чтобы вы знали трудности похода и хорошо подготовились к нему.

— А нам не привыкать! — раздались голоса. — Веди нас, командир, а мы все, как один, пойдем за тобой!

— Хорошо! Даже отлично, товарищи! Но знайте, — Хатагов сделал паузу, чтобы подобрать более точное слово, — что этот поход будет труднее всех прежних. Если кто чувствует себя ослабевшим или неподготовленным к такому походу, пусть скажет, мы его придадим другому отряду, который действует здесь.

— Нету таких! — раздались дружные голоса.

— И не будет! — прозвучал снова знакомый тенорок, который советовал заказать Хатагову костюм в ателье индпошива.

— Спасибо, родные мои!

Хатагов почувствовал в дружных ответах партизан доверие к себе и признание его авторитета. Он подошел к Золотухину и тихо спросил:

— А ты, Ваня, как? Может, тебе лучше остаться?

— Что вы говорите такое, товарищ командир, да я эту штуковину уже сейчас, — он потряс палкой, на которую опирался при ходьбе, — вон куда заброшу! — И показал на верхушки деревьев.

— Я понимаю, но…

— Харитон Александрович, — решительно проговорил Золотухин, — извините, что перебиваю своего командира, но увидите: коня себе раздобуду, раньше всех на место примчусь… Это у меня дело решенное!

Хатагов дружески похлопал его по плечу и снова обратился ко всем:

— Товарищи! Друзья! Всем приказываю спать. В походе будем с вечера до утра. Днем — сон. Харчи станем добывать в дороге. В этих краях, как вы знаете, Гитлер воскресил панов и помещиков. Вот к ним и пожалуем в гости.

— Ни разу в жизни не видел живого помещика, — Иван Плешков повернулся к стоявшему рядом с ним пожилому партизану.

Тот посмотрел на Плешкова и поднял кулак:

— Зато я их видел, но не за все с ними рассчитался… И за смерть отца не успел отомстить.

— Я у этих буржуев ничего не возьму, — говорил один из партизан в изодранных штанах, — разве что портки одолжу… Точно, только портки! — И он с каким-то веселым интересом стал рассматривать висевшие на себе клочья, называвшиеся когда-то брюками.

— А мне, кроме нательного белья, ничего не надо, — говорил чисто выбритый партизан, раскрывая ворот верхней сорочки и обнажая свою могучую волосатую грудь.

— Что вы, частные собственники, все о себе да о себе, — послышался голос Ивана Плешкова. — Посмотрели бы на нашего командира: его амуницию будто стая волков…

— Ребята! — раздался повелительный оклик командира. — Приказано было отдыхать! Повторяю — всем спать!

Хатагов отошел в сторону вместе с посыльным Колей, лег под березами, вынул из кармана аккуратно сложенную карту местности и развернул ее на траве.

Он начал выяснять, как добирался Коля к ним, что успел приметить по дороге, что ему показалось необычным или подозрительным. Слушая бойца, Хатагов смотрел на карту и мысленно прокладывал маршрут к новой партизанской базе, которая находилась в Руднянском лесу.

— Наш маршрут пройдет примерно по этим местам. — Он провел несколько раз пальцем по карте. — Ты этим путем добирался?

Молодой партизан долго смотрел на карту, потом сказал:

— Не совсем таким, но шел по этим местам. — Он начал показывать на карте, где видел заставы и посты карателей, где, по его мнению, следовало быть особенно осторожным.

Около недели пробирались партизаны Хатагова к новому месту базирования — в Руднянский лес Минской области.

Командир, как опытный и осторожный разведчик, допускал, что о передвижении такого сравнительно большого отряда партизан фашисты могли узнать и расставить свои ловушки. Поэтому он часто менял направление, применял отвлекающие маневры, старался спутать возможные расчеты противника.

Переход этот сопровождался смелыми налетами, эффективными действиями и рискованными предприятиями. Конечно, партизанская жизнь — вся сплошной риск. Часто воля и настойчивость командира спасали партизан от неминуемой гибели.

Первый налет группа Хатагова совершила на полицаев, перегонявших награбленный скот. Эта операция средь бела дня была такой же неожиданной для полицаев, как и для самих партизан.

На второй день похода разведчики боевого охранения примчались к Хатагову и доложили:

— Товарищ командир! Впереди на дороге коровье стадо.

— На дороге? — переспросил Хатагов.

— Да, товарищ командир, стадо сопровождают восемь полицаев. У каждого — по винтовке.

— Автоматов нет? — поинтересовался Хатагов.

— Вроде бы нет. Трое впереди, четверо по бокам и один позади стада. Все на лошадях.

Хатагов быстро расставил людей, а сам взобрался на невысокое ветвистое дерево и стал наблюдать. У него на груди был трофейный автомат, за плечом «пушка» деда Пахома.

Когда прокуковала кукушка — условный сигнал о приближении стада, — Хатагов снял с плеча ружье деда Пахома и приготовился к выстрелу. Показались первые полицаи. Впереди стада на вороном коне ехал распарившийся от самогона полицай. Он, видимо, был у них главным. Конь под ним ступал медленно, выгнув шею, словно позировал перед невидимым художником. За этим полицаем, метрах в десяти, ехали еще двое и четверо — по обочинам дороги. Все они были навеселе. Такое уж «правило» — ограбят село, выпьют для храбрости за «победу фюрера» и пускаются в путь.

Стадо растянулось по узкой лесной дороге на добрых сто метров. Коровы шли медленно, оглядывались и мычали, будто призывали своих несчастных хозяев выручить их из беды. Позади стада шел пастух, подросток лет пятнадцати — шестнадцати, то и дело щелкавший длинным бичом, — подгонял стадо. За пастухом, замыкая всю эту унылую процессию, покачиваясь в седле, следовал восьмой полицай.

Подвыпившие полицаи, конечно, не солдаты регулярной армии и тем более не эсэсовцы, с которыми партизаны неоднократно встречались в бою, но они часто дрались с отчаянием обреченных и этим были очень опасны. Когда первый полицай поравнялся с местом засады Хатагова, он вдруг обернулся в седле и крикнул ехавшим позади:

— Эй, вы там! Дайте-ка подзатыльник этому вшивому ублюдку, чтобы гнал быстрей стадо. Ночевать нам тут, что ли!

Грянул выстрел. Полицай рухнул на землю, а вороной, взвившись на дыбы, рванулся вперед, но, увидев на дороге партизан, перекрывших ему путь, круто свернул в сторону и вбежал в лес…

— Хенде хох, сволочи! — огласился лес криками выбежавших на дорогу партизан.

Оторопелые полицаи застыли на лошадях с поднятыми вверх руками, забыв о своих винтовках. И лишь полицай, ехавший последним, успел вскинуть винтовку… Но выстрелить ему не удалось. Пастух-подросток в мгновение ока нагнулся, сгреб в жменьку песок с дороги и швырнул в глаза полицая. А через секунду, вышибленный из седла ударом партизанского приклада, тот уже валялся в пыли.

Стадо коров остановилось, словно пыталось осознать происшедшее. Коровы сбились в кучу еще плотнее, некоторые начали громко мычать, пытаясь повернуть обратно.

Пленные полицаи никак не могли понять, что произошло, и ошалело смотрели прямо перед собой.

Хатагов подозвал пастуха:

— Из какого села?

Пастух, перепуганный, но радостный, бойко ответил:

— Из Панюшковичей. Километров восемь отсюда.

— Немцы есть?

— Были. Вчера ушли.

— Куда?

— Не знаю. По этой дороге ушли.

— Сколько их было?

— Пятнадцать. Пятеро на мотоциклах, остальные на грузовике.

— Эсэсовцы?

— Нет, солдаты.

— Зовут тебя как?

— Аркадзь.

— Молодец, Аркадзь. Я видел — ты храбрый парень. А сейчас — погонишь стадо обратно в село.

Хатагов подозвал к себе Макара. Он подъехал к нему верхом на лошади полицая, которому парнишка сыпнул песком в глаза. Вид у Макара был молодцеватый, глаза сияли отвагой. Макар был из тех людей, которые ушли с торфоразработок, когда Дядя Ваня объяснил ему, что во время войны надо не торф для немцев и их приспешников добывать, а становиться в ряды народных мстителей. Макар тогда задал только один вопрос: «Когда пойдем?» И на протяжении многих боевых действий, отчаянных стычек с врагом он всегда вызывал восхищение товарищей. Была у него и своя «слабость». Он не мог равнодушно стоять рядом с немцем или полицаем. Обязательно стукнет его. А удар у него был такой силы, что если один раз «поднесет пилюлю», как он выражался, то можно у фашиста и пульс не прощупывать. Ему по этой причине не поручали добывать «языка» или караулить пленных. Они обязательно или «кляпом подавятся» или «от страха скончаются». Никакие беседы и разъяснения не шли впрок, и поэтому Макару подобных поручений не давали.

Когда он подъехал к Хатагову и сказал «слушаю, товарищ командир», Хатагов невольно улыбнулся.

— Вот что, — сказал он Макару, — возьми двоих людей и с пастухом заворачивайте все стадо. Гоните обратно в село.

— Да что их гнать, товарищ командир, коровы сами домой бегут, — отвечал Макар.

Стадо действительно уже успело «развернуться» и тронулось по дороге назад.

— Ладно, — улыбнулся Хатагов, глядя поверх коровьих спин, — проследи, чтобы коровы были возвращены их владельцам. Выполняй!

Проехав с полкилометра, Макар вдруг что-то сказал своим спутникам и, поворотив коня, поскакал назад. Подлетев к Хатагову, спросил:

— А скотину сдавать под расписку?

— Пригони скот в село — скотина сама свой дом найдет, а расписку, пожалуй, возьми… у старосты. Если старосты не найдешь, собери людей и скажи, что скотину им возвращают партизаны. Ну, еще разузнай кой-что и назад. Быстро!

— Есть быстро назад! — козырнул Макар, лихо повернул лошадь и поскакал к стаду.

Тем временем Плешков сумел поймать вороного коня и подвести его к Хатагову.

— Товарищ командир, это ваш трофей, берите! Настоящий, командирский.

Хатагов посмотрел на вороного и потрепал его по шее. Конь пугливо прижал уши. Хатагов, будучи отличным наездником, ловко вскочил в седло. Конь, почувствовав седока, успокоился и заметно присмирел.

— Добрый конь! — сказал Хатагов. — Мы с ним быстро поймем друг друга. — И он запустил пальцы в густую гриву вороного.

— Теперь вы похожи на заправского генерала, Харитон Александрович, — пошутил Плешков.

Хатагов распорядился, чтобы допросили предателей-полицаев, отобрали у них документы, обувь, одежду и отправили в штаб ближайшего отряда. Убитых приказал оттащить в лес и зарыть.

— А ты, Плешков, возьми людей и наблюдай за дорогой.

— Есть наблюдать за дорогой, — отчеканил Плешков.

Макар и двое молодых партизан вернулись в отряд, когда заходящее солнце едва освещало верхушки высоких сосен. Макар держал в руках бутыль, обернутую рогожей.

— Я не насильно, товарищ командир, — начал он, оправдываясь, — сами дали… Вот крест истинный, сами, отблагодарили…

Все оживились. Макар пытался спешиться, но укутанная в рогожу бутыль мешала ему.

— Та-ак, — неопределенно протянул Хатагов.

— Скотину вручили под расписку, — торопился отчитаться Макар. — Наказали вернуть хозяевам. И еще взяли расписку, что староста обязуется помогать партизанам.

— Кто же он, этот староста?

— Из бывших кулаков, со страху голос потерял…

И Макар протянул Хатагову бумаги, которые тот просмотрел, улыбнулся и сказал:

— Все по форме. И печатью не забыли заверить. А чем же это вас отблагодарили?

Пришлось Макару разворачивать рогожу и подавать командиру огромную бутыль.

— Не выливайте, товарищ командир. Это нам староста подарил. Не выливайте! — умолял и причитал Макар.

— А если отравлен?

— Не отравлен, товарищ командир, мы пробовали. Первым самого старосту заставили отхлебнуть.

— Оно и видно, что пробовали! — раздались чьи-то осуждающие голоса.

Хатагов почувствовал настроение партизан и сказал:

— Ну, вот что, ребята. Сейчас в поход, а на следующем привале — ужин с вином!

Начали собираться. Надо было уходить подальше от места встречи с полицаями. Хатагов решил сам отозвать дозорных и, взяв с собою двух партизан, направился с ними в сторону дороги. Вскоре их окликнул Плешков.

— «Мерседес» только что проскочил, товарищ командир, — начал он скороговоркой.

— Какой «мерседес»?

— Немецкий, Харитон Александрович, самый настоящий. Не успели глазом повести, как за ним уже пыль столбом.

— Заснул, что ли?

— Да нет, так… глаза прикрыл, а он тут как тут. Видать, с офицерами.

— Вот черт! А твой напарник Романкевич? У него же противотанковое.

Хатагов и Плешков перешли дорогу и подошли к Романкевичу.

— Как же ты такого зверя упустил? — спросил Хатагов.

— Молнией пронесся, товарищ командир, не ждали. Но теперь не уйдет.

— Они тебе пообещали, что еще раз проедут? — пошутил Хатагов. — Дай-ка посмотрю, какую позицию ты занял.

Романкевич встал, Хатагов прилег за противотанковым ружьем, посмотрел на дорогу.

— Молодец! Правильную позицию выбрал, — похвалил он бойца. — А теперь поднимись вон на то дерево да посмотри, что кругом делается.

Романкевич влез на то самое дерево, на котором при подходе стада сидел Хатагов, и ему открылась убегающая в молодой ельник дорога.

— Вижу пыль над ельником, товарищ командир.

— Это он, Харитон Александрович, — быстро заговорил Плешков, — клянусь, «мерседес» обратно прет!

— Хвост есть? — спросил Хатагов.

— Не видно, товарищ командир.

— С какой скоростью едет? — спросил Хатагов.

— Трудно сказать, но быстро.

— Если это «мерседес», надо его взять, — сказал Хатагов Плешкову.

— Точно «мерседес», я-то знаю, — стоял на своем Плешков.

Хатагов поудобнее приладился и стал ждать. Плешков с гранатами разместился метрах в пятидесяти от Хатагова по ходу машины.

— Уже близко! — отрывисто бросил Романкевич.

— Вижу, — ответил Хатагов, целясь в радиатор.

Прогремел выстрел. Машина пронеслась мимо. «Промахнулся?» — мелькнуло в голове у Хатагова. Через несколько секунд раздался глухой взрыв спаренных гранат. Машина качнулась, задымила и с ходу врезалась в кювет.

С двух сторон, держа автоматы наизготовку, к ней подползали Плешков и Романкевич.

Хатагов, видя, что из машины никто не выскакивает, встал и во весь рост пошел к ней…

В то утро, когда в штабе решили послать людей на поиски отряда Хатагова, в блиндаж к Кеймаху влетел часовой и радостно выкрикнул:

— Разрешите доложить: пропавшие прибыли!

Вслед за часовым, сгибаясь в три погибели, в блиндаж спустился похудевший, измученный, но веселый Хатагов. На нем были узкие и короткие брюки старшего полицая, его же китель, едва прикрывавший пояс, и какие-то поношенные ботинки.

Изумленный видом Хатагова, новый командир бригады Кеймах едва сдерживал смех и не находил никаких слов для приветствия. Молча обнял Хатагова.

— Прошу прощения, товарищ командир, за задержку. Обстоятельства вынудили, — доложил Хатагов. — Потерь нет, больных тоже… Есть прибавка в людском составе и полезные трофеи…

Кеймах улыбнулся:

— Ну, садись, садись, раскажи толком, что вас так задержало… На лешего стал похож… Кури! — И он положил перед Хатаговым пачку «Казбека».

Хатагов чувствовал себя виноватым. Он мог, конечно, и раньше прибыть на базу, но являться с пустыми руками ему не позволила гордость горца.

— Закурю с удовольствием, Давид Ильич. Родным Кавказом пахнет.

— Специально для тебя берег! — И Кеймах, довольный тем, что сделал Хатагову приятное, провел рукой по своим густым черным усам, его красивое круглое лицо просветлело. — По глазам вижу, что в походе ты показывал свой кавказский характер.

— Немножко было, — согласился Хатагов и сладко затянулся.

— А где документы, одежда и лошади полицаев? — неожиданно спросил Кеймах.

— Вам об этом известно? — не без удивления спросил в свою очередь Хатагов.

— Еще бы! Немцы пишут. Во всем крае известно.

— Документы есть, — сказал Хатагов, передавая пачку бумаг Кеймаху. — Лошади на базе, а одежду… как видите — сами носим.

— Дальше!

— А дальше вот, — Хатагов протянул Кеймаху документы офицеров из подбитого «мерседеса». — Один из них — полковник, всю Европу исколесил. Двое званием поменьше.

«Мерседес» для Кеймаха был полнейшим сюрпризом.

— Чертовски интересно, — приговаривал Давид Ильич, просматривая документы. — Чертовски… А живыми взять не удалось?

— Перестарались… Я бронебойным в мотор угодил, но машина еще шла по инерции, а Романкевич подумал, что я промахнулся, и гранатами добавил. Ну, и, конечно, гроб с музыкой…

— Жаль, чертовски жаль… — повторял с нескрываемой досадой Кеймах.

— На базу доставили отобранных у новоявленных помещиков коров, нетелей, собаку, кошку и пять мешков муки… — продолжал Хатагов.

— А кошку с собакой зачем? — искренне удивился Кеймах.

— Осетины говорят: в дом дохлую мышь и ту неси — кошка съест. Все пригодится в хозяйстве. И вот еще что: поскольку медики нам нужны, то по дороге и врача себе купили…

— Что за вздор! — еще больше изумился Кеймах. — Что значит купили и где они, врачи, продаются?

— Кроме шуток, с огромным трудом купили…

И Хатагов рассказал историю с покупкой медика. Кеймах слышал и знал, что гитлеровцы продавали наших людей, но не думал, что он сам столкнется с таким фактом.

В пути на новую базу группа Хатагова подобрала в лесу молодого изможденного человека. Звали его Гришей. Накормили, а на привале расспросили, как это ему удалось бежать из фашистского концлагеря. Многие в группе не верили таким «беглым» людям, считали их подосланными вражескими лазутчиками и шпионами. Даже считали, что таких надо расстреливать, иначе они могут предать весь отряд.

Но Хатагов никогда не торопился осудить человека. Он сначала убеждался полностью, что представляет из себя тот или иной человек, а потом уже решал его судьбу. В честности и преданности Гриши он вскоре убедился, поверил его клятве в том, что месть фашистам стала целью его жизни. Гитлеровцы растоптали его любовь, его веселую и полную энергии Шуру — Александру Долмат, — бывшую студентку медицинского института в Минске, заточили в концлагерь. Сперва на реке Сож гитлеровцы ранили ее, фельдшерицу, в голову и в бессознательном состоянии отвезли в концлагерь.

Подпольщица Анка с помощью других подпольщиков вызволила ее из концлагеря под Минском, устроила в управу, секретаршей по паспортным делам. Шура, как могла, помогала партизанам доставать нужные справки и бланки документов, в которых так нуждались партизаны. Гестапо выследило ее, повело следствие. Ее истязали на допросах и в конце концов полуживую снова доставили в лагерь. Там Гриша, рискуя жизнью, и выходил ее.

— Гриша сказал мне, что его самого выкупили из лагеря друзья-подпольщики, — говорил Хатагов Кеймаху. — Тогда и Шура попросила найти таких партизан, которые и ее выкупили бы. Гриша ссылался на наших людей, ему нельзя было не верить. Вот тогда-то мы и решили купить себе врача.

Кеймах внимательно слушал и, когда Хатагов закончил, спросил:

— Не шпионку ли купили? Хотя все похоже на правду, проверять все же придется.

— Мы проверили. По всем данным — наш человек. Но я думаю, — заметил Хатагов, — человек проверяется в повседневных делах…

Утром Кеймах встретил Хатагова веселой улыбкой.

— Спасибо за отличные трофеи, Харитон Александрович! Душа радуется.

— Служу Советскому Союзу!

К ним подошли командиры других партизанских групп — Алексеев, Селиверстов, Агуреев, Козлов, Елистратов…

Начался своеобразный военный совет партизанской бригады. Командир Кеймах деловито рассказал об обстановке на фронтах и подчеркнул:

— Тяжелые дни… И хотя фашистская военная машина буксует, нам надо как раз теперь подумать, как удвоить, утроить свои удары по тылам.

После паузы продолжал:

— Товарищи! Нам приказано действовать в районе Минска. — Он развернул карту Минской области. — Вот смотрите, что означает для противника наш новый район действий. В самом Минске — штаб гитлеровской группировки войск под названием «Центр». Минск — это ворота в нашу страну и крепость на пути в Берлин… Гитлеровцы создают здесь наземные и подземные укрепления. Здесь их надежды, которые мы развеем в прах… Нам трудно, но Москва помнит о нас. Помощь с каждым днем становится ощутимее… Однако надо и самим добывать все, вплоть до тола и мин. Учитесь у Хатагова — он даже кошку и собаку привез на базу… А военные трофеи? Вся бригада гордится ими.

В заключение Кеймах сообщил командирам групп, что Харитон Александрович Хатагов по указанию Центра назначается комиссаром бригады, оставаясь одновременно и командиром группы.

На временно оккупированных землях гитлеровцы вводили режим жесточайшего террора, стремились запугиваниями, арестами и расстрелами сломить волю советских людей к сопротивлению захватчикам.

Появились разного рода комиссариаты и рейхскомиссариаты, возглавляемые рейхскомиссарами, комиссарами, гаулейтерами, появились наместники — и все они вместе, и каждый в отдельности имели специальные задания от гитлеровской верхушки по организации истребления мирного населения. Им давались неограниченные полномочия и вверялись средства массового уничтожения людей.

Гаулейтеры и прочие доверенные лица самого Адольфа Гитлера из кожи лезли вон, чтобы жестокими репрессиями и физическим уничтожением сотен тысяч людей вызвать не только новую благодарность шефа, но и положить солидные суммы на свои тайные счета в швейцарском банке.

Один из таких особо доверенных фашистов и личных друзей фюрера — Вильгельм фон Кубе — прочно, как он полагал, поселился в столице Белоруссии — городе Минске. Здесь ему отремонтировали трехэтажный особняк — один из немногих уцелевших домов, и он, рейхскомиссар Вильгельм фон Кубе, приехал сюда со всей своей семьей на постоянное жительство. Семью его составляла жена Ядвига и трое детей.

Рядом с особняком разместился генеральный комиссариат. Как раз то самое главное учреждение, которое призвано было осуществлять планы гитлеровского фашизма на землях оккупированной Белоруссии.

Рейхскомиссар аккуратно каждое утро являлся на службу, и чиновники комиссариата трепетали перед ним. Они знали — Кубе сильная личность. Он без колебаний выполняет все, что предписывает ему «вершитель судеб». Фон Кубе любил наводить страх на сослуживцев. Ему нравилось, что его боятся. Он старался быть суровым и грозным. Походка, жесты, мимика, взгляд были хорошо отработаны. В разговоре он был резок, лаконичен, подозрителен, суров и непроницаем.

Пусть говорят о нем, как о звере. Ему это льстит, может быть, этот слух дойдет и до фанатиков партизан, пусть и они трепещут перед могуществом рейхскомиссара, пусть знают, что он их будет вылавливать, расстреливать и вешать.

Так думал фон Кубе, сидя дома, в своем рабочем кабинете. Он уже собирался в спальную, когда раздался телефонный звонок прямой связи с Берлином.

— Рейхскомиссар фон Кубе слушает! — произнес он, прилаживая трубку к уху и поудобнее устраиваясь в кресле.

— Господин фон Кубе? — раздалось в трубке. — Хайль! Приготовьтесь к разговору с фюрером.

— Кубе слушает… — повторил рейхскомиссар, вставая.

— Соединяю, господин Кубе, говорите, — снова проскрипела трубка.

Но фюрер не торопился с разговором, и фон Кубе ждал… Он привык к этим тревожно-радостным минутам ожидания. Вот еще секунда-две, может быть три, и он услышит такой дорогой ему голос старого друга. Ведь в прошлый раз эти секунды ожидания так вознаградили его — он был вызван в Берлин… Посетил фюрера, и вот… Это же что-то да значит: из рук фюрера получить «железный крест»! Конечно, Адольф излишне актерствует, но терпимо… Вот и сейчас… выдерживает паузу.

В трубке послышался хриплый голос фюрера:

— …и наконец надо покончить с партизанами. Я требую… Стрелять каждого русского, стрелять при малейшем неповиновении…

— Мой фюрер, мой фюрер! — пытался вклиниться в разговор фон Кубе.

Но прервать лающий фейерверк фюрерских слов не удавалось.

— …эти фанатики большевики презирают смерть… они ничего не страшатся, потому что мы не жестоки с ними… Они организуются в партизанские отряды и поджигают наши склады, взрывают эшелоны, убивают солдат, проливают немецкую кровь…

— Мой фюрер, я… — безуспешно пытался вставить свое слово Кубе. «Видимо, опять неудача на фронте», — думал он.

— …истреблять, всех, всех истреблять!

— Но, мой фюрер, мною делается все — расстрелы, голодные блокады, концлагеря… Я уничтожу все живое здесь… все живое!

А в трубке продолжался хрипящий крик:

— Запомни, Вильгельм, на тебя смотрит Германия… Уничтожить полтора миллиона белорусов, два миллиона… Запомни, два миллиона!.. Чтобы некому было идти в партизаны… два миллиона! Два!

На этих словах разговор закончился, но фон Кубе еще долго не решался положить трубку и отойти от телефона.

Зашторенные окна особняка отгораживали гаулейтера от звездного неба теплой августовской ночи, которая, как родная мать, прикрывала славных сыновей Белоруссии, поднявшихся на защиту своей земли.

Фон Кубе подошел к висевшей на стене карте, посмотрел на очерченные красным карандашом партизанские районы, взял черный карандаш и всюду поставил кресты. «Им всем здесь конец!» — процедил он. Резким движением снял телефонную трубку:

— Коменданта города!

— Слушаю вас, господин рейхскомиссар! — послышался полусонный голос коменданта.

— Господин Айзер! Немедленно, завтра же, организуйте рытье рвов за городом. Ширина — три метра, глубина — три, длина — триста — четыреста!

— Прикажете использовать солдат гарнизона, господин рейхскомиссар?

— Нет! Население и пленных! Использовать и там же оставить!

— Но, господин рейхскомиссар, для такой операции у меня сил мало.

— Соединитесь с Эдуардом Штраухом. От моего имени скажите, чтобы он был готов выполнить приказ в любую минуту.

Фон Кубе «входил в роль». Черные замыслы, роившиеся у него в голове, обретали конкретность страшных дел. Надо было видеть, как изменилось выражение его лица. При разговоре с Гитлером оно было безоблачным и радостным, а сейчас — сам демон мог бы позавидовать его надменности и злобе. Ответив на несколько вопросов коменданта города, фон Кубе продолжал:

— Сгонять и расстреливать. Сбрасывать в рвы всех!.. И живых. Именно живых! Засыпать землей и укатывать танками. Я лично прослежу за этим. Пусть у всех стынет в жилах кровь. Запомните — беспощадность!

Фон Кубе положил трубку, посмотрел на часы и вышел. По дороге он заглянул в детскую, посмотрел на мирно спавших детей и на цыпочках вошел в свою спальную.

Овчарка Люмпе прижала торчавшие по-волчьи уши, завиляла хвостом, подошла к хозяину и лизнула ему руку. Собака, приученная охранять гаулейтера, давно ждала его. Она внимательно прислушивалась к его голосу, когда он говорил по телефону, и пыталась определить настроение хозяина. Это была особенная собака. Когда он выходил из спальни в кабинет, в столовую, уходил в комиссариат, овчарка ложилась возле его кровати на ковер и никого не впускала в спальню. Она могла там броситься на любого вошедшего. Даже дежурного офицера, проводившего у дверей спальни дни и ночи, овчарка встречала грозным рычаньем, когда он приоткрывал дверь в спальную комнату фон Кубе.

Правда, Люмпе пропускала в спальню еще Жанину, девушку-прислугу, убиравшую там и жившую в особняке.

Когда фон Кубе лег в постель и укрылся одеялом, Люмпе подошла к его кровати, остановилась и ждала, пока рука хозяина скользнет по ее голове, потреплет за ухо и погладит шею. Лишь после этого Люмпе считала себя вправе умоститься возле кровати на ковре и дремать, чутко настораживая уши на малейший шорох в доме.

…Когда фон Кубе начал осуществлять свои злодейские планы — он уже подписал себе приговор.

Его радость и восхищение, его крики «браво» во время шествия танков по заживо засыпанным землей людям заставляли содрогаться даже бывалых эсэсовцев.

Белорусский народ в лице своих верных сынов и дочерей не мог простить этих злодеяний и осудил фашистского палача.

«Смерть палачу!» — грозно гремело в тысячах партизанских отрядов.

«Смерть палачу!» — отдавалось грозным эхом в сердцах миллионов.

Об этом приговоре стало известно всем. В том числе и самому Кубе. Он не на шутку перепугался. Сменил свою личную охрану, проверил прислугу, а потом учинил повальные обыски и аресты в городе. Усиленные отряды эсэсовцев рыскали по селам и городам, по лесам и перелескам — ловили партизан. Ставка фюрера разрешила фон Кубе снимать с эшелонов маршевые дивизии, направлявшиеся на восточный фронт, и бросать их на поимку партизан.

Панический страх перед действиями народных мстителей охватывал всех оккупантов. Но фон Кубе старался показать, что он никого не боится. «Партизаны боятся меня», — говорил он.

А тем временем в партизанских бригадах составлялись и обсуждались самые смелые планы исполнения народного приговора. Обсуждался в бригаде Димы и план Хатагова. Он коротко изложил его Кеймаху и недавно прибывшему в бригаду отважному партизану Федорову.

— Нам известно, — сказал Хатагов, — что Кубе каждую неделю смотрит фильмы в минском кинотеатре. Надо выследить его, все рассчитать, подложить мину и взорвать театр вместе со всей сворой Кубе.

— План заманчивый, — поддержал Хатагова Кеймах. — Кубе действительно часто бывает на просмотрах кинофильмов. Но в этом плане таятся тысячи «но»… И первое «но» — кто подложит мину? Есть ли такой человек?

— Есть. Николай Похлебаев. Он — директор кинотеатра.

— Да. Но за ним наверняка усиленно следят.

— Я с ним связан через нашу подпольщицу. Мы предварительно говорили.

— Что ответил Похлебаев? — спросил торопливо Кеймах.

— Он согласен, — спокойно ответил Хатагов. — Но надо встретиться и обговорить все до мелочей. Он ждет встречи с нами.

— Ну, если так, то принимайся за дело, Дядя Ваня, — решил Кеймах. — А что скажет Федоров?

Федоров, отличавшийся быстрым умом и поддерживавший самые рискованные планы, одобрительно кивнул, а потом заметил:

— Может быть, следует еще какие-нибудь варианты придумать? На случай провала…

Хатагов улыбнулся и не без лукавства сказал:

— Лучший вариант — украсть Кубе и повесить его на осине. А если говорить серьезно, есть еще один надежный план — взорвать гаулейтера в его рабочем кабинете. — Хатагов помолчал немного и продолжал: — Есть у Кубе прислуга Галя. Я ее лично не знаю, но Похлебаев считает девушку очень способной и обязательной.

— Давайте обсудим…

Вскоре после обсуждения Давид Ильич Кеймах, выполняя приказ, перелетал линию фронта и трагически погиб в неожиданно загоревшемся самолете.

Елена Мазаник — Галя — послала свою сестру Валентину в бригаду Димы разузнать кой о чем. Сама же стала еще «ласковее» к детям палача, обходительнее с фрау Ядвигой и с охраной. Стала общительнее со всей прислугой. Она старательно убирала кабинет фон Кубе, прислуживала ему. Постаралась закрепить свою «дружбу» с овчаркой Люмпе, которая в общем-то на нее никогда не лаяла.

Но однажды утром, перед уходом в комиссариат, ставший крайне подозрительным фон Кубе вызвал Галю в свой домашний кабинет. Он сидел за рабочим столом с суровым и грозным видом.

— Слушаю вас, господин генерал, — чуть слышно произнесла Галя. Она остановилась, как всегда, в двух шагах от фон Кубе, пытаясь догадаться о причине вызова. «Что могло произойти? — задавала она себе вопрос. — Может, заметил, что я две сигары у него взяла для охраны?»

Но строгий и сдержанный голос Кубе прервал ее мысли:

— Фрау гросс Галина, как ты поступишь, если большевики-партизаны предложат тебе большую сумму денег или золото за мою голову? Убила бы меня? — Фон Кубе поднял на Галю густые нахмуренные брови, из-под которых в упор смотрели на нее холодные глаза рейхскомиссара.

Галя окаменела. Только страшная мысль кольнула сердце: «Неужели меня предали? Кто?»

— Тебя спрашиваю, — слегка повысил голос Кубе.

Не ожидая такого оборота, Галя испуганно смотрела в глаза рейхскомиссара и молчала. А мысль лихорадочно работала: «Надя? Черная? Таня? Кто из них в гестапо?»

— Почему молчишь? — начинал злиться фон Кубе. — Ты хочешь убить меня? Ты партизанка?

«Он все знает. Надя. Надя — шпионка».

— Отвечай!

Он достал пистолет и, подавая ей, истерически кричал:

— На, стреляй, убивай меня! Убивай!

«Какой момент, — мелькнула мысль, — но вдруг не заряжен? И сил нет».

Галя закрыла лицо руками и заплакала. Всхлипывая, прерывающимся голосом говорила:

— Как можно такое, господин генерал, как можно…

— Гросс Галина-а! — послышался плач ребенка.

«Это Вилли, младший сын генерала, — осенила Галю мысль. — Он меня спасет от этого ужасного взгляда».

Через секунду вбежал Вилли со слезами на глазах и бросился к Гале.

Фон Кубе быстро спрятал пистолет.

Галя собралась с силами, немного овладела собой, взяла Вилли на руки:

— Ну, что случилось? Не плачь, не плачь, мой милый!

Вилли капризничал. Он обхватил руками шею Гали:

— Котенок убежал, он сидит на дереве, достань мне котенка, гросс Галина, доста-ань!

— Не плачь, сынок. — В кабинет торопливо вошла встревоженная фрау Ядвига и, не понимая, что произошло, попыталась взять сына к себе на руки. Но тот еще сильнее прижался к Гале и начал кричать еще громче. Галя стояла и плакала вместе с ним.

Фрау Ядвига истолковала все по-своему — Галя была молода и красива, и Ядвига замечала иногда, что ее муж слишком пристально смотрит на Галю. Ядвига подошла к мужу, положила ему на плечи свои красивые руки и спросила:

— Что с тобой, ты расстроен? Извелся совсем. Отвлекись немного… Я пойму тебя, милый, пойму. Пожалей себя, мой дорогой.

Багровый Кубе посмотрел на нее и, успокаиваясь, проговорил:

— С ума сойдешь со всем этим…

Фрау посмотрела на Галю и на Вилли:

— Гросс Галина, поймай Вилли этого котенка — все равно покоя в доме не будет…

Обрадованная, прижимая к груди, как родного, капризного Вилли, Галя выскочила из кабинета и побежала ловить пушистого котенка, который, спасаясь от своего маленького мучителя, забрался на самую верхушку тополя. Она все еще дрожала от страшного кошмара, пережитого ею наяву. Галя прогуливалась с мальчиком по саду, разговаривала с ним, забавляла, а сама отдавалась своим тревожным мыслям.

Что могло произойти, если бы в кабинет не вбежал Вилли? Она могла вцепиться в отвратительную физиономию Кубе и была бы уничтожена. Она, Галя, решившая, что Кубе все знает, могла наговорить ему невесть чего, обозвать палачом и умереть. «А может быть, он испытывает меня и ему ничего не известно? — ухватилась она за мысль. — Правда, почему я так думаю? Если бы он все знал — я уже сидела бы в гестапо».

Одно предположение сменялось другим, но ни к какому выводу она прийти не могла. «Но это странное поведение Нади?» — думала Галя.

Ей вспомнился случай, когда Надя проходила по улице с букетом цветов. У окна стоял адъютант гаулейтера, и Надя помахала ему цветами. А ведь Надя говорила, что является резидентной партизанской бригады. Она однажды предлагала Гале много марок за убийство фон Кубе. Предлагала его отравить.

«Тут что-то не так, — думала Галя. — И разговор, начатый со мною гаулейтером в кабинете, может закончиться в гестапо».

Галя вспомнила, как старый портной, коммунист Михаил Карлович Кумыш, познакомил ее с Паулем Кабаном — шеф-поваром офицерского казино при генеральном комиссариате. Этот пожилой недоросток, походивший на пузатую пивную бочку, считал себя чистокровным арийцем. Он был холостяком и страшно сожалел, что фюрер запрещает жениться арийцам на представительницах низших рас. А то бы он предложил Гале руку и сердце.

Этот ариец не предложил ей сердца, но оказал огромное доверие — взял кухонной работницей в казино. Потом Галя понравилась владелице казино — Софи Эрнестовне, упитанной бюргерше, и последняя прониклась к ней симпатией и доверием. Галя тут же воспользовалась этим и, осмотревшись, начала под самым носом Пауля и Софи помогать тем военнопленным, которые были обречены гитлеровцами на голодную смерть. Молодая подпольщица прятала под кухонными отбросами куски мяса, хлеба, сала, которые попадали точно по назначению. В выметавшихся окурках партизаны находили переданные Галей необходимые разведывательные сведения, которые она добывала в казино.

Когда Галю «повысили» по службе — сделали подавальщицей в казино, — она овладела еще одной партизанской профессией: научилась «уводить» пистолеты, планшеты и плащи, которые представители «высшей расы» после рома и шнапса оставляли там. Партизаны-подпольщики выносили ей за это свою особую благодарность.

Галя постепенно воспитывала в себе хладнокровие и решительность настоящей подпольщицы-партизанки.

Когда в особняке фон Кубе провели очередную чистку и уволили девушку Татьяну Калиту за то, что, как показалось гаулейтеру, от нее «за версту несло большевизмом», возник вопрос — кем заменить Татьяну. Фон Кубе лично посоветовался с Софи и Паулем, и те единогласно порекомендовали ему Галю. Чем настойчивее Софи и Пауль уговаривали подпольщицу идти на работу к фон Кубе, тем упорнее отказывалась Галя. Она мотивировала свой отказ тем, что привыкла к Софи и Паулю, полюбила их, как порядочных людей, а идти работать к такому высокому начальству — боится. К уговорам была подключена фрау Ядвига, и в конце концов Галя перешла на работу в особняк. Предварительно она вынуждена была присягнуть в СД и в полиции безопасности на верность Германии. Но Галя была уже достаточно «обстреляна» в борьбе — и решительно пошла навстречу более ответственной, более тонкой и смертельно опасной партизанской работе.

Служа «верой и правдой» гаулейтеру и его семье, она не вызывала никаких подозрений. Таня познакомила ее с Надей Троян, которая предложила отравить или убить фон Кубе. Галя отвергла ее предложение. Вызывало подозрение то, что Надя за это предлагала деньги. Разве своим людям предлагают торгашеские сделки?

Вскоре после беседы с Надей и состоялся этот ужасный разговор с фон Кубе. Беседа с Надей и последовавший за ней разговор с рейхскомиссаром наводили Галю на самые невероятные предположения.

Весь день у нее не клеилась работа, тревожно-мучительные мысли и догадки терзали ее сердце. С минуты на минуту она ждала прихода гестаповцев. Но гестаповцы не приходили, и Галя решила, что арест они перенесли на ночь.

К ее гнетущим мыслям примешивалась тревога за сестру Валю, которая пошла в бригаду Димы для проверки связи и вот уже третьи сутки не появлялась домой. «Может быть, с нею что-либо случилось?» — думала Галя, идя поздно вечером к себе домой.

Нервы были взвинчены до предела. Она переменилась в лице, осунулась, каждый сигнал автомашины отзывался резким замиранием сердца, пугали и шедшие навстречу гестаповцы. Она всю дорогу держалась рукой за щеку, а дома на вопрос хозяйки ответила:

— Адская боль! Подводит меня проклятый зуб.

Но вот — радость. Дома ее ждала Валя. Она бросилась сестре на шею, прижалась к ней. Заметив бледность сестры, спросила:

— Что с тобой? Не заболела ли ты?

Галя упала на кровать и прошептала:

— Кажется, хуже… меня могут выгнать с работы. Потом, потом расскажу, Валюта. — И Галя приложила палец к губам.

Они сели за стол, поужинали, говоря о разных безделушках, о платьях, о модных туфельках и кино.

На другой день, когда в полиции безопасности прослушивали записанный разговор двух сестер — Гали и Валентины, — там не получили никаких улик против Гали. Наоборот, в ее словах о фон Кубе чувствовалась почтительность, а далее разговор шел о платьях, о немецких чулках, о кинофильмах и артистах, и в нем ничего подозрительного уловить не удалось.

К счастью, гестаповцы не могли подслушать другой разговор, за который они отдали бы не одну тысячу немецких марок.

Сидя во дворе, на небольшой скамеечке, Галя и Валентина живо обменивались впечатлениями.

— Как хорошо, Валюта, что ты здесь. Сразу легче стало на душе, лишь тебя увидела. Как ездилось? А ты до конца уверена в Наде?..

— Что ты, родная! Она наша. Ее хорошо знает командир бригады.

— Но у меня возникло подозрение.

И Галя подробно рассказала сестре о разговоре в кабинете фон Кубе.

— Видишь ли, милая, за нами установлено наблюдение. И если бы у полиции безопасности был хоть один процент, хоть сотая доля процента подозрений, нас бы взяли немедленно.

Галя недоверчиво, но с некоторой надеждой посмотрела в глаза сестре.

— Но что же это тогда? Зачем?

— Испытывал! Он, по-моему, хотел запугать, проверял твои нервы. А потом, он хоть и садист, но ты ему нравишься.

— Ой, что-то тут не так. Я боюсь попасть к гестаповцам. Ты принесла яд?

— Да… Но к нему с ядом…

— Я не для него… Для себя… на, всякий случай, Валя.

Сестра с удивлением посмотрела на нее…

— Не смотри так, Валюта… Я ведь на случай, если гестапо… понимаешь?

Долго еще беседовали сестры-подпольщицы о своем положении, успокаивали друг дружку, вздыхали и смеялись.

Закончилась беседа Валиным рассказом о бригаде. Она так красочно описывала молодого, красивого кавказца, что Галя даже спросила, не влюбилась ли она.

— В такого все влюбятся, понимаешь, с первого взгляда влюбятся, — отвечала сестра.

— Чем же он тебе так понравился?

— Всем своим видом, прямым характером. Так и кажется, что он, этот высокий и сильный человек, если захочет, одной рукой схватит за шиворот и положит фон Кубе к себе в карман. Вот клянусь…

— Пока что фон Кубе положил к себе в карман всю нашу Белоруссию, — возразила Галя… — Зажал всех, и этого твоего силача, в свой железный кулак… и нас с тобой в страхе держит…

— Ты его очень боишься?

— Боюсь, но больше ненавижу.

— А ты знаешь, у меня такое предчувствие, что ему скоро крышка…

— С чего это ты взяла, Валька?

— Ты только не смейся, Галя, — ответила сестра, — но я это почувствовала после встречи с Хатаговым.

— Какой же ты молодец, Валюта. Завидую тебе.

— Ну, идем спать!

Дома Валя достала и передала две ампулы с ядом. Галя быстро спрятала их.

— Какой красавец, ах какой красавец, — проговорила, лежа в постели, Валя. — Мечта!

Галя слышала эти слова, но не сочла нужным продолжать дальше разговор, ответив Вале мерным дыханием засыпающего человека.

Ночное небо над лесом было чистым. Крупные звезды, казалось, горели на иглах высоких сосен. Легкий ветерок, пробегавший временами по верхушкам деревьев, шептался с ветвями, словно хотел поведать им что-то таинственное и сокровенное.

Всадники, ехавшие молча, часто поглядывали по сторонам, прислушивались к лесным шорохам и настороженно смотрели на тревожную дорогу. А дорога петляла по лесу, огибала озерки, заболоченные места и бежала дальше в темневший молодой лесок, рассекая его на две части, затем взбиралась на холм и, перевалив через него, уходила в небольшое поле, по другую сторону которого высилась стена могучего бора. В этом бору дорога и пропадала. Правда, потом она снова появлялась, но уже на опушке другого леса, подходившего сплошным массивом чуть ли не к самому Минску. Там она, словно устье реки, разветвлялась, вливаясь в широкую грейдерную дорогу, тянувшуюся целых двенадцать километров к своей асфальтированной сестре, входившей широкой магистралью прямо в Минск.

Магистраль усиленно охранялась военными патрулями, а лес по ее обеим сторонам постоянно прочесывался эсэсовскими войсками и полицаями, а также солдатами минского гарнизона.

Приняв все предосторожности ночного передвижения, всадники ехали шагом по проселочной дороге. Иногда они останавливались, прислушиваясь, советовались и продолжали путь. Их было пятеро — четверо мужчин и одна женщина. Когда они выехали из молодого леса и перед ними открылось поле, они задержались. Начали советоваться. Кто-то предложил объехать открытое место лесом, сделать небольшой крюк и выехать на дорогу по ту сторону поля, в бору. Но другие, ссылаясь на сигналы разведчиков, утверждали, что можно ехать дальше не сворачивая.

Поехали прямо.

При въезде в бор все услышали, как дважды прокричала сова. Остановились. Прислушались — крик не повторился, лишь отозвался в бору каким-то частым эхом. Тронулись дальше.

Им предстояло выехать с проселка на грейдер, проехать по правой стороне грейдера, охраняемого партизанами, на девятом километре свернуть в лес, выйти к небольшому озеру, обогнуть его и остановиться на северном берегу, неподалеку от места условленной встречи.

Всадники знали, что идут на невероятный риск. Если их обнаружат фашистские патрули, да еще если им станет известно, кто такие эти всадники, — гитлеровцы бросят все свои силы, чтобы захватить их живыми, на худой конец ранеными. Знали всадники и то, что живыми они не сдадутся.

Жизнь партизанского разведчика и диверсанта всегда висит на волоске. Где рвутся мины и свистят пули, где расставлены вражеские ловушки и эсэсовские засады, там, где судьбу человека решает только один вопрос: кто — кого? — там нет места колебаниям и трусости. Там — риск, на который надо идти, потому что без него немыслим успех.

Всадники благополучно преодолели главную часть пути, свернули, как было предписано разведчиками, на девятом километре с грейдера в лес, объехали небольшое озеро и остановились на северном берегу.

Спешившись, они сняли с себя автоматы, прислонив их к стволу старого дуба, поправили висевшие на поясах гранаты и сели на выдававшиеся из земли корни.

Когда гитлеровский офицер разведки Ганс Теслер, служивший в комиссариате у фон Кубе, позвонил директору минского кинотеатра Николаю Похлебаеву, была суббота.

Офицер был из тех «тыловых крыс» гитлеровской армии, который строил военную карьеру на крикливом афишировании своей преданности фюреру и рейхскомиссару фон Кубе. Его тайно многие ненавидели в комиссариате, но побаивались, потому что его часто вызывал гаулейтер к себе в кабинет и, заперев изнутри дверь, подолгу разговаривал с ним.

Ганс Теслер был молод, энергичен и весел. Страстное увлечение охотой сдружило его с директором кинотеатра Николаем Похлебаевым, не менее ярым охотником, чем Ганс. Кроме того, через Николая Похлебаева он собирал некоторые важные сведения о действиях партизан и подпольщиков.

Субботними вечерами или воскресными днями по утрам, опоясанные патронташами, с охотничьими сумками на поясах, с двустволками за плечами, друзья отправлялись на охоту.

Возвращались они, как правило, обвешанные зайцами, дикими, а нередко и домашними утками, словом, всякой мелкой живностью, которою богаты леса, поля и крестьянские дворы на белорусской земле.

Сослуживцам Ганс Теслер рассказывал забавные, а порой и страшные истории, случавшиеся с ними в лесу. В эти охотничьи рассказы зачастую вплетались перестрелки со страшными бородатыми русскими партизанами. Сослуживцы охали, ахали, восторгались храбростью Ганса Теслера, хотя и не верили в добрую половину его рассказов. Они верили только в то, что видели: что Ганс Теслер выезжал из города на мотоцикле, сидел всегда в коляске, а управлял мотоциклом директор кинотеатра. Что с Гансом Теслером приключалось в лесу — никто не видел.

О том же, что у лесничего была хорошенькая молодая дочь Лиля, сослуживцы не знали… Об этом знали только два человека — друг Ганса Эдуард Штраух и директор минского кинотеатра.

Когда Николай Похлебаев снял трубку и услышал хорошо знакомый голос Ганса Теслера, он ответил, что «уже готов». И вскоре мотоцикл с двумя охотниками катил по асфальтированному шоссе в сторону соснового бора. Патруль на дорогах четко отдавал честь немецкому офицеру, гордо сидевшему в коляске.

Солнечные лучи еще не потухли на вершинах высоких сосен, а мотоцикл уже подруливал к усадьбе лесничего, и «хозяин леса», высокий и крепкий человек лет шестидесяти, стоял у калитки, приветствуя прибывших дорогих гостей. Он знал — гости привезли с собой и продукты, и вино. А судя по сизому носу Тихона Федоровича, «хозяина леса», как он себя сам называл, он с давних лет находится в весьма крепкой дружбе со спиртными напитками. Дочка лесничего, выбежавшая из дома, радостно вскрикивала и прыгала, выкладывая из коляски мотоцикла свертки, пакеты и бутылки. Одна только старуха — жена лесничего — молчаливо возилась в доме у плиты. Но более всего радовалась прибытию гостей овчарка Альма, звякавшая цепью возле своей огромной будки. Еще трехмесячным щенком подарили ее Похлебаеву, и он выкормил щенка. Будучи одиноким человеком, Похлебаев относился к собаке как к самому близкому своему другу, приносил ей еду и разные лакомства, обучал Альму, как он говорил, «охотничьему ремеслу». Она стала верным стражем дома и яростным телохранителем хозяина, таким яростным, что однажды бросилась на Ганса, хлопнувшего дружески по плечу Похлебаева. Ганс остался цел только потому, что Николай был рядом.

После нескольких таких «проявлений любви» к Похлебаеву, он передал Альму лесничему, который и стал ее вторым хозяином.

— Знатца, с прибытием вас, — проговорил лесничий, — добро пожаловать.

— Польшая спасипа! — произнес Ганс Теслер, демонстрируя свои успехи в изучении русского языка, тряся при этом крепкую, как кирпич, ладонь лесничего.

Похлебаев тоже поздоровался с лесничим и с его дочерью. Легкий плащ повесил на торчавший в косяке гвоздь и прошел в дом. Слегка поклонился старухе.

— Ну, как, хозяин, не заглядывают к тебе больше бандиты? Помнят небось, какую мы им с Гансом взбучку дали?

— Бог милует. Теперь про энтих душегубов, бандитов всяких, и не слыхать.

Похлебаев перевел Гансу свой вопрос и ответ лесничего. Теслер выпрямился.

— Немецкая армия, — Ганс ткнул себя пальцем в грудь, — здесь. Значит — все кругом будет спокойно. Партизаны боятся одного духа немецкого солдата! Нас все боятся!

Похлебаев точно перевел слова офицера лесничему. Тот поклонился висевшим в углу иконам и перекрестился:

— Сущая правда, святая правда, господин офицер…

В доме пахло щекочущими запахами жареной и тушеной снеди, рассолом, какими-то пряностями, печеным хлебом, словом, целой гаммой запахов, предвещавших вкусный ужин.

Поговорив с лесничим, охотники сказали, что пойдут в лес поразмяться и побродить, пока еще не совсем стемнело. Похлебаев подошел к будке, отвязал Альму, и та, радуясь свободе, приезду хозяина, побежала впереди, оглашая лес лаем.

Была пора самой ранней белорусской осени, когда устоявшаяся ясная погода держится долго и прозрачно-синий воздух вливается в грудь, как живительный эликсир. Наступивший сентябрь еще раздумывал, стоит ли ему холодными ветрами и свинцовыми тучами разрушать величественную красоту золотеющего леса.

В эту пору на белорусских озерах много всякой перелетной птицы, и охотники всегда возвращаются домой, победоносно неся привязанных к широким поясам неосторожных пернатых, которым никогда уже не взлететь в небесную синеву.

Ганс Теслер и Похлебаев бродили по лесу больше часа, держа наготове двустволки, заряженные мелкой дробью. Они уже подходили к камышам, где, как уверял Ганс, села целая стая диких уток, но в это самое время раздался чей-то длинный и пронзительный свист. Ганс остановился, потом подошел к Похлебаеву и сказал, что устал и хочет есть, что уже темно, и предложил вернуться в лесничество.

Когда они вошли в дом, стол уже был накрыт белой скатертью и все ждали гостей. Гости и хозяева шумно пили и много ели, веселились, захмелевший «хозяин леса» часто предлагал выпить за здоровье немецкого офицера Ганса Теслера, за счастье, за победу. Ганс провозглашал здравицы в честь дочери лесничего. Упившись окончательно, «хозяин леса» встал из-за стола, покачнулся…

— Спасибо… дор…рогие гости… — бормотал он, — спасибо. Ты, старуха, постели гостям постели… а я — спать…

— Гуте нахт, гуте нахт, — не глядя на старика, говорил Ганс Теслер, обнимая сидевшую рядом с ним дочь лесничего.

На пороге лесник споткнулся и ухватился двумя руками за дверной косяк. Дальше самостоятельно он идти не мог.

Похлебаев быстро встал из-за стола, подошел к нему, взял под руку и помог старику добраться до постели, стоявшей в другой комнате. «Хозяин леса» с кряхтеньем, скрипя кроватью, улегся спать. Похлебаев вернулся к столу и сказал Гансу:

— Ну, дружище, постель вам готова, а я пойду спать на сеновал.

— Гут, гут… — ответил немец, глядя на него посоловевшими глазами.

Похлебаев вышел из дома, посмотрел на звездное небо, прислушался.

Около будки звякнула цепью Альма. Похлебаев подошел к ней, погладил и дал жирную кость, которую Альма, обнюхав, осторожно взяла в свою клыкастую пасть. Потом легла, зажала кость передними лапами и начала грызть.

Николай постоял еще несколько минут, еще раз посмотрел на небо, прислушался к тишине леса и медленно пошел к калитке.

В лесу стояла такая тишина, что слышно было, как звенит летящий над головой комар, как где-то на верхушках деревьев переговариваются на своем языке не то ночные зверьки, не то птицы. Одинокие звезды светились над лесом, струя свой бледный свет сквозь густые ветви. В таком бору очень трудно идти бесшумно — то ветка хрустнет под ногой, то невзначай зацепишься за кочку, то приходится руками раздвигать ветки кустарника и продираться сквозь него.

Человеку, не знающему здешних мест, можно ориентироваться только по компасу, иначе зайдешь в такие дебри, что без помощи знающих людей никогда из них не выберешься.

Похлебаев медленно, но уверенно двигался вперед, думая о предстоящей встрече. Какою она будет? Он ведь не знает ни Федорова, ни Хатагова. Только слышал о них, что это люди необыкновенной силы воли, смелые, ловкие, умные и неуловимые.

А тем временем на северном берегу небольшого лесного озера расположились командир бригады Димы Федоров, комиссар той же бригады и командир группы подрывников и диверсантов Хатагов, Иван Плешков, Сергей — адъютант Федорова и Мария Борисовна Осипова. Лошадей пустили пастись на небольшую полянку, которая вплотную подходила к песчаному берегу на южной стороне озера. Иван Плешков стреножил их и, осмотрев местность, решил, что для партизанской сходки место выбрано хорошо. Слева оно защищено озером и вытекающим из него заболоченным ручьем, сзади сплошная стена старого леса, через который легко не продерешься, справа — тоже заболоченная, хотя и проходимая, кочковатая полоска земли, поросшая молодым кустарником.

Проведя такую рекогносцировку местности, Плешков подошел к Хатагову и Федорову, которые, стоя у ствола причудливо ветвистого старого дуба, беседовали с Марией Осиповой.

— Дядя Ваня, — обратился он к Хатагову, — вроде все в порядке, но надо бы принять меры предосторожности.

— А ты думаешь, что мы ушами хлопали и постов не выставили… — ответил ему Федоров.

— Виноват, товарищ командир, — ответил бойко, но несколько смущенно Плешков, — я посоветоваться хотел…

— Ладно, — сказал ему Федоров, — погуляй, мы тебя позовем.

Хатагов подождал, пока отдалился Плешков, и заметил:

— Видишь ли, если Плешков подошел, значит, он что-то важное приметил. Я его знаю — никогда попусту к командиру не подойдет.

— Я же ничего не сказал обидного, — оправдывался Федоров, — но пусть не думает, что он один умный и больше всех знает. Я же расставил посты.

— Я совсем не об этом, — ответил командиру Хатагов.

— Ну, ладно, сейчас узнаем, чего он хочет. — И Федоров окликнул Плешкова.

Федоров, возглавлявший бригаду Димы, был храбрейшим партизаном. О его смелости и дерзких налетах ходили легенды. Но решительный и смелый разведчик, он был не всегда чутким и тактичным человеком. Вежливость он считал излишней церемонией в суровых условиях борьбы с немцами и был абсолютно уверен, что такт между своими людьми мешает делу. «Какой такт в приказе? — любил говорить он. — Выполняй — и все!»

Его вспыльчивость и горячность иногда обижала людей, которые не знали, что он по сути своей был замечательным человеком и товарищем.

Хатагов хорошо знал эти свойства характера своего командира и поэтому принял твердое решение — ехать вместе с ним на ответственную встречу с Николаем Похлебаевым. Мало ли что… Федоров сначала не хотел оставлять бригаду без командира и комиссара, но потом убедился, что ехать им лучше вместе.

Иван Плешков подошел и не стал ждать вопроса, а спросил сам:

— Может быть, лошадей с полянки в лес загнать и поближе к нам? Уж больно на виду они там.

— Это все, что ты хотел сказать? — спросил Федоров.

— Не все, товарищ командир. Нам с Сергеем выдвинуться бы поближе к дороге.

— К дороге выдвигайтесь, а кони пусть пасутся, — сказал ему Федоров. — Так, что ли, комиссар?

Хатагов кивнул.

— Ночью здесь мы хозяева. Немцы сюда и носа не покажут, — сказал Федоров, обращаясь к Плешкову.

— Мы хозяева, — это верно, — проговорил Хатагов. — Но у меня из ушей не выходит странный крик совы… когда поле переезжали…

— Точно, — подхватил Плешков, — и крик-то был ненатуральный…

— Ладно, действуй, Иван, — сказал Федоров, — у нас ведь и посты есть.

Плешков взял с собою Сергея, они прошли мимо лошадей и направились к дороге.

Каждый машинально проверил, при нем ли оружие.

Федоров, Хатагов и Мария Осипова закончили беседу, и каждый ушел в свои мысли.

Партизанских руководителей в этот бор привело секретное донесение глубокой разведки о намечавшемся приезде Адольфа Гитлера в Минск. Требовалась организация определенных сил, чтобы «достойно, по-партизански», встретить фюрера немецких фашистов. А заодно — прикончить и его ставленника — фон Кубе.

Хатагов и Федоров никогда не встречались с Николаем Похлебаевым. «Каков он?» — думал Хатагов. Он знал, что Похлебаев был политработником Красной Армии, был ранен, попал в окружение, потом в фашистский лагерь, из которого его, полуживого, выкупили подпольщики. А когда он окреп, начал работать, проявил отличные технические знания, «понадобился» оккупантам, и они его взяли на работу. У них он «продвинулся», познакомился с офицерами, знание немецкого языка позволило ему подняться еще выше и занять пост директора кинотеатра. Подпольный центр Минска руководил его продвижением и корректировал всю его деятельность. Знал Хатагов и о том, что Похлебаева не выдала под пытками гестаповцев Софья Лещинская, которая снабжала партизан взрывчаткой, немецким оружием, батареями для рации, медикаментами. От нее штаб ежедневно получал секретные сведения о движении поездов на участке Орша — Гомель. «Какая славная, преданная родине девушка! — думал Хатагов. — Никого не выдала, никого не назвала. Ее стойкость не сломили гестаповцы. Они пытали ее, повредили позвоночник, перебили ребра и бросили в лагерь смерти. А Леночка Курейко, — изящная, красивая, мечтавшая быть учительницей, — вспоминал Хатагов, — какая сила воли в ней оказалась, какая гордость и мужество. Это же Лену Курейко рассвирепевший комендант Айзер приказал раздеть догола и затравить овчарками. Но она не проронила ни одного слова. Она молчала — ни крика, ни стона. Она только закрыла лицо руками, когда овчарки начали рвать ее тело. Снять бы шапки всем народом и почтить память этих героев».

«В этой диверсии, — думал Федоров, — нападении на Гитлера и Кубе, без Похлебаева не обойдешься. Кинотеатр — это как раз то место, где они планируют встречу. Там будет и фюрер, и фон Кубе, и другие высокие чины. От такого удара весь третий рейх затрясся бы».

Мария Осипова поглядывала на часы и думала о том, что всегда точный Николай Похлебаев должен быть уже на условленном месте.

Снова к ним подошел Иван Плешков.

— Товарищ командир! — обратился он к Федорову. — В стороне грейдера мы с Сергеем слышали шум мотора.

— Что решили? — спросил Федоров.

— Я решил, товарищ командир, доложить об этом, а Сергея послал разведать, не в нашу ли сторону гости.

— Правильно решил, Иван, — одобрил его действия Федоров. — Сейчас пойдешь на «почтовый ящик» с Марией Борисовной, встретитесь с Похлебаевым и вернетесь сюда. Потом станешь в дозор.

Мария Борисовна подошла к Плешкову, взяла его под руку, и они скрылись в темноте.

Минут через десять они вернулись втроем. Хатагов без труда догадался, что чернявый, крепкий человек, одетый в спортивный комбинезон, и есть Николай Похлебаев. Рослый, круглолицый, подпоясанный патронташем, с двустволкой в левой руке, Похлебаев производил очень хорошее впечатление.

— Здравия желаю! — произнес он.

Хатагов поднялся и пожал ему руку. Пожал так крепко, что у Похлебаева слегка хрустнули в суставах пальцы. В тишине это все услышали.

— Ну ты, медведь, полегче, — послышался голос Федорова, — кости ломать уговору не было.

Он, не вставая, протянул руку Похлебаеву, назвал себя и проговорил:

— Давай садись, Николай, и докладывай о делах…

Хатагов слегка толкнул локтем Федорова: «Дескать, не так резко веди разговор».

Тот понял, засмеялся и добавил:

— Извини, друг, что сразу о деле. Сам понимаешь — время.

— Тянуть не будем. Решим — и за дело, — ответил Похлебаев, давая понять, что он человек не обидчивый.

А Плешков, получив от Похлебаева заверения, что «хвостов» за ним из Минска нет, отошел от группы и занял свой пост дозорного.

Похлебаев был восхищен и потрясен масштабами партизанских планов, их детальной и точной разработкой, осведомленностью.

Обсудили план до мелочей, и Федоров в заключение сказал:

— Горячий ты, Николай, поэтому еще раз напоминаю: рубильник включает дежурный, а ты покидаешь здание.

— Да ради такого дела, — проговорил Похлебаев, — и голову сложить не жаль.

— Нет, дорогой, — отозвался Хатагов, — твоя голова теперь не тебе принадлежит.

— Так, товарищи, — сказал Федоров, — значит, первый вариант задания ясен. План утверждается. Теперь допустим, что Гитлер изменил маршрут или отказался от поездки, а с ним это часто бывает, и фон Кубе перестал ходить в кинотеатр, что тогда делать?

— Тогда действует второй вариант, — ответил Хатагов, — так сказать, план номер два.

Похлебаев в свою очередь хотел что-то сказать, но его опередила Мария Борисовна:

— Николай, помните, вы меня знакомили с девушкой Галей?

— Конечно, отлично помню… — сказал Похлебаев. — Галя тогда вам очень понравилась…

— Да, я сразу подметила в ней сметливость и смелость. Более подходящего человека, по-моему, мы и не найдем.

— Вот именно, — отозвался Хатагов, — ее-то я и имею в виду.

— Я ее хорошо знаю, но не уверен, согласится ли… — проговорил Похлебаев.

— По моим сведениям, — снова сказал Хатагов, — согласится.

— Дело в том, — возразил Похлебаев, — что ее уже пробовали уговорить разведчицы из других отрядов…

— И что же? — спросил Федоров.

— Наотрез отказалась. Никому не верит.

— Это же хорошо, — сказал Хатагов, — никому не верит, а нам поверит.

— Ты с ней говорил? — снова задал вопрос Федоров.

— Нет, к ней теперь не подступишься. За ней следят даже дома. Она чувствует это и опасается провокации. Перестала верить всем, даже подругам.

— Но тебе-то она верит? — спросил Хатагов.

— Она очень хорошо меня знает.

— Ну, вот и поговори с ней, — оживился Хатагов, — может, нам она поверит.

— Теперь-то, я думаю, поверит, — ответил Похлебаев. — Я ей расскажу о нашей встрече.

Они сидели на выдававшихся из земли корнях могучего дуба, обсудили здесь до мельчайших деталей свои планы, их варианты, явки, связных — все, что требовалось для успеха. Они вели свое совещание так, как совсем еще недавно, в иных условиях проводили партийные собрания, на которых ставились конкретные вопросы, намечались сроки, утверждались исполнители. Они словно чувствовали себя здесь, в белорусском лесу, неотъемлемой частицей великой партии, которая организует и руководит небывалой в истории битвой света против тьмы.

Круглая луна давно уже выплыла на середину неба, и бледный свет, сочившийся сквозь густые ветви деревьев, рассеивался по лесу, словно легкая серебристая дымка.

Когда Федоров, подводивший итог встрече, сказал: «Ну что ж, друзья, теперь можно и по коням», — послышался какой-то шорох, будто к ним подкрадывался лесной зверь. Прислушались, но схватиться за оружие не успели. Из кустарника выскочила Альма и в мгновение ока очутилась возле Похлебаева, положив свою продолговатую морду ему на колени. У всех сразу же вырвался легкий вздох изумления.

— Эта гостья лично ко мне, — сказал с тревогой в голосе Похлебаев, беря из пасти Альмы перчатку. Затем он нагнулся к собаке и вынул из ошейника свернутый в трубочку листок.

— Сидеть тихо! Тсс! — шепнул он Альме.

Три головы, прикрытые пиджаком Хатагова, склонились над листком, по которому пробежал свет карманного фонарика. Похлебаев читал:

«Два грузовика с эсэсовцами свернули с магистрали на грейдер. В кузове первого — станковый пулемет».

— Вот те клюква! — вырвалось у Федорова.

— Ловушка! — спокойно произнес Хатагов. — Пронюхали, сволочи!

— Где Сергей? — спросил Федоров. — Скорей к лошадям!..

— Там наверняка засада, — сказал Хатагов. — Сергей проверит. Вам, Мария и Николай, уходить в чащу и прямиком на Дубовляны.

— Мы вас догоним! — бросил Федоров, прислушиваясь к шорохам леса.

Раздался свист — сигнал боевой тревоги. Его подал Плешков. Подбежал Сергей и, переводя дыхание, обратился к Федорову:

— На поляне эсэсы… нас окружают.

В это время где-то у поляны раздался взрыв гранаты и застрочил автомат. Хатагов, зная натуру Ивана Плешкова, понял, что тот хотел спасти лошадей, но попал в засаду…

Резко ударила длинная пулеметная очередь и стихла. Взлетели одна за другой осветительные ракеты. К поляне протянулись нити трассирующих пуль. Лошади были скошены мгновенно. По жалобному предсмертному ржанью Хатагов узнал своего вороного.

— К бою! — не скомандовал, а как-то привычно произнес Федоров.

Они все могли броситься в чащу, но нельзя было оставлять Плешкова, которого наверняка обнаружили и преследуют эсэсовцы.

Федоров, Сергей и Хатагов заняли огневые позиции.

Эсэсовцы расположились полукольцом, один конец которого упирался в поляну на берегу озера, а второй они начали выдвигать к заболоченной полоске справа от партизан. Если эсэсовцы преодолеют полоску, то смогут отрезать путь к чаще леса.

Федоров взял под обстрел берег озера и заболоченный ручей, Хатагов — полоску. Сергей направил дуло своего автомата на кусты, которые находились между двумя флангами эсэсовцев.

Огня не открывали.

Хатагов, стоя за стволом дерева, не увидел, а скорее почувствовал, как поодаль от него, справа, появились две фигуры. В первой он узнал Похлебаева, который готовился занимать позицию за поваленным бурей деревом, а во второй — Марию. Она взяла гранаты и притаилась там же.

— Николай и Мария! — окликнул их комиссар. И услыхал в ответ голос Похлебаева:

— Мы не можем бросить вас в беде…

— В чащу и на Дубовляны! Это приказ. Выполняйте! И не медлить!

Федоров дал две короткие очереди, два эсэсовца, первыми переходившие ручей, уткнулись носом в осоку. Над головой Федорова просвистели пули. Из редкого кустарника заболоченной полоски, которую держал на прицеле Хатагов, мелькнула одинокая фигура и скрылась за кустом. Спустя несколько секунд вслед за нею показались еще четыре человека и залегли. Хатагов направил дуло автомата на них и стал выжидать, когда они поднимутся. Но четверка эсэсовцев и не собиралась подниматься — дальше поползли. Подпускать их ближе было рискованно, и Хатагов хотел уже нажать на спусковой крючок, как вдруг увидел, что укрывшийся за кустом человек привстал на колени и, изо всей силы метнув гранату в четверку эсэсовцев, припал к траве. Хатагов бросился на землю.

Когда он поднялся, то увидел, что граната легла точно в цель — все четверо эсэсовцев были убиты.

А через несколько минут он уже видел ползущего прямо на него Плешкова.

— Откуда ты взялся? — спросил Хатагов.

— Не говори со мной, Дядя Ваня, — уши взрывом заложило! Не слышу ни черта, — проговорил каким-то грудным голосом Плешков и добавил: — В чащу бы сейчас рвануть, в чащу…

Хатагов кивнул ему, указывая на лежавший рядом ствол: дескать, занимай оборону.

После нескольких попыток окружить партизан эсэсовцы изменили тактику. Они открыли шквальный огонь. Пули засвистели над головами. Заработал пулемет.

— Ложись! — крикнул Федоров Хатагову, который стоял за стволом дерева. Но тот уже видел, как эсэсовцы поднялись во весь рост и, строча из автоматов, пошли в атаку. Хатагов открыл огонь по фашистам, за ним ударили автоматы Сергея и Федорова.

Но черные фигуры эсэсовцев приближались. Надо было во что бы то ни стало остановить их, заставить лечь. «Сколько их?» — подумал Федоров.

Тем временем группа эсэсовцев перешла ручей и перебежками начала заходить в тыл партизанам. Положение становилось критическим. Тогда Федоров поднялся и метнул связку гранат. Раздался оглушительный взрыв, и на мгновенье стрельба прекратилась.

— Перебежкой в чащу! — скомандовал Федоров.

Так маленькая группа отважных народных мстителей, прикрывая огнем друг друга, начала с боем отходить в чащу. И когда они углубились настолько, что стали недосягаемы для фашистских пуль, Хатагов спросил:

— Раненые есть?

— Да вроде все целы, — ответил Федоров.

— А ты как, не ранен? — спросил Хатагов Ивана Плешкова, наклонившись к самому его уху.

— Нет, Дядя Ваня, — ответил тот. — Между прочим, я уже не глухой, отпустило.

Все шли быстро, по прямой, чтобы до рассвета успеть в Дубовляны. Им вдогонку, наугад, долго еще строчил пулемет, пока эсэсовцы не поняли, что и на этот раз партизаны от них ускользнули. Теперь фашистам оставалось одно — подобрать убитых и оказать помощь своим раненым.

Похлебаев и Мария Осипова не могли далеко отойти и с нетерпением поджидали своих. Альма, сидевшая в ногах Похлебаева, первая дала знать о приближении незнакомых ей людей.

Узнав, что раненых в группе нет, Похлебаев и Мария Борисовна очень обрадовались.

— Я больше всех радуюсь, — сказал Похлебаев, — я и так чувствовал себя виноватым…

— Это напрасно, — ответил ему Хатагов. — Вы с Марией Осиповой сейчас важнее всех нас.

Пожелав друзьям удачи, Похлебаев обходными путями пошел в лесничество. Альма никак не могла его понять и норовила свернуть в сторону, выпрямляя путь.

К усадьбе он подошел перед рассветом. Подошел с тыловой стороны и, отодвинув доску в заборе, впустил во двор Альму. Собака вошла, повернулась и стала ждать хозяина. «Иди, Альма», — шептал Похлебаев. Альма постояла, пытаясь понять, чего от нее хотят, и спокойно пошла к своей будке. Николай быстро пролез в щель, прикрыл ее за собой, подошел к будке, взял Альму на цепь и направился к сеновалу. Там он снял с себя комбинезон, разулся, лег и с наслаждением вдохнул густо настоянный на душистом сене воздух. «Ну и передряга», — подумал он, засыпая.

Разбудил его бешеный лай овчарки. Привстав, он прислушался. Понял — эсэсовцы пришли с обыском. Теперь по всей округе пройдут обыски и облавы. Поразмыслив немного, Похлебаев решил не отзываться на шум и снова лег на сено.

До его ушей донесся стук в дверь. Он слышал, как знакомо звякнул железный засов и скрипнула, открываясь, дверь.

— Вер ист хир? — послышался вопрос, заданный, видимо, эсэсовским офицером, пришедшим с солдатами обыскивать дом.

Густой бас лесничего, не знавшего ни слова по-немецки, приглашал эсэсовцев в дом:

— Заходите, гости, заходите, дорогие наши.

По деревянному полу в сенях простучали кованые сапоги. Со двора доносились голоса солдат, ожидавших приказа.

В доме события развивались не то чтобы спокойно, но весьма пристойно. Ганс Теслер, разбуженный стуком, вышел из своей комнаты, плотно прикрыл за собой дверь и спросил эсэсовского офицера, что его привело сюда.

— Мы выполняем приказ, — ответил ему эсэсовец.

— Вам приказали обыскать именно этот дом? — спросил Ганс.

— Нет, но нам приказали обыскивать все!

— В этом доме нахожусь я, Ганс Теслер — офицер немецкой разведки и доверенный рейхскомиссара фон Кубе.

— Мне хотелось бы, — продолжал Ганс Теслер, — подробнее узнать причину вашего прихода. Пройдемте сюда, — и он указал рукой на столовую, где вчера проходила веселая пирушка.

Здесь уже было прибрано. На столе, застланном свежей скатертью, стоял букет из веток с золотыми и ярко-красными листьями. Ганс предложил эсэсовцу стул.

— Один момент, — ответил эсэсовец, вышел на крыльцо и обратился к стоявшим во дворе солдатам: — В доме немецкий патруль — обыск отменяется. Продолжайте прочесывать лес до намеченного пункта. Там ждите меня.

Когда солдаты нестройной толпой двинулись к калитке, он крикнул:

— Ефрейтор Клюмпен!

Один из эсэсовцев вернулся и, чеканя шаг, подошел к крыльцу.

— Слушаю ваших приказаний, господин штурмфюрер.

— Э… э… Вы, ефрейтор, — проговорил офицер, — ждите меня здесь, — и он постучал пальцем по перилам крыльца.

Вернувшись в столовую, он начал рассказывать Гансу Теслеру о ночном происшествии.

— Часа в два ночи, — начал бодро штурмфюрер, — крупный отряд этих бандитов партизан, вооруженных пулеметами и автоматами, расположился у озера. Оттуда они готовились к нападению на наши военные транспорты, идущие по шоссе.

— Знаю, знаю, — кивал головой Ганс, — говорите!..

— Нам донесли, что бандитов всего пятеро, и в их числе одна женщина. Я послал тридцать солдат, во главе с лейтенантом. Они подошли к месту, бесшумно сняли дозорных в районе грейдерной дороги, вот здесь… — штурмфюрер достал из планшета топографическую карту местности и указал пальцем, где были сняты партизанские дозорные…

— Дальше, — тарабаня пальцами по столу, торопил его Ганс Теслер.

— Дальше наши начали окружать противника, и тут выяснилось, что это хорошо вооруженный конный отряд из пятидесяти или шестидесяти человек. В завязавшемся бою были убиты пятеро бандитов, а наши потеряли девять человек убитыми и ранеными… Раненым оказана помощь, и они уже отправлены в госпиталь.

— Сколько бандитов захватили? — нетерпеливо спросил Ганс.

— Они открыли бешеный огонь, подобрали своих убитых и скрылись в неприступных дебрях. На месте остались только трупы пяти лошадей…

— Так, та-ак, продолжайте, штурмфюрер, — задумчиво произнес Ганс.

Пока эсэсовец рассказывал доверенному фон Кубе о том, что произошло в лесу, в голове у Ганса Теслера вертелись мысли, сулившие ему возможность отличиться.

«Немедленно приехать в Минск, явиться раньше всех в комиссариат, связаться с гестапо и СД. Что они знают по этому поводу? Кто дал неверное донесение? Позвоню своему приятелю Эдуарду. Надо арестовать осведомителей, которые ошибаются или умышленно преуменьшают число партизан. Это грозит гибелью. Мы должны быть точными. Да, только точными. Надо знать, чем вооружены партизаны. Наконец, необходимо проникнуть в их ряды. Да, проникнуть. Я доложу фон Кубе, что сам участвовал в операции против партизан. Могут спросить у Похлебаева? Но он спал… Он ничего не знает. Пусть Кубе взгреет в конце концов тех, кто не сумел окружить и уничтожить врага. С этим штурмфюрером послали тридцать человек, но могли послать тысячу, могли сами, сами, черт возьми, возглавить и провести операцию».

Штурмфюрер закончил свое сообщение, и Ганс Теслер встал. Встал и эсэсовец.

— Прошу прощения, господин штурмфюрер, но я думал, что… что вы мне расскажете что-то новое, — медленно проговорил Ганс Теслер. — К вашему сведению, в отряде этих бандитов было сто одиннадцать человек… и ушли они не через дебри, а вот… — Ганс тоже достал топографическую карту и показал, куда ушла группа партизан.

— Но здесь же болото, — возразил эсэсовец.

— Это для вас болото, господин штурмфюрер, а для партизан — это дорога. Обследуйте ее получше, — закончил разговор Ганс Теслер.

Когда ушел эсэсовец, Ганс постучал в дверь и позвал лесничего.

Старик, обрадованный тем, что ушли солдаты, вошел и поклонился Гансу.

— Я зовет господин Похлепаев сюда!

— Это мы сейчас, — ответил лесничий и так проворно побежал к сеновалу, как в юные годы бегал на свидание.

Похлебаев ждал старика с нетерпением и обнял его, как только тот взобрался на сеновал.

— Обыск был? — спросил Похлебаев.

— Нет… Теслер отправил эсэсовцев, а с ихним банфюрером долго балакал. Теперь и тот ушел, — ответил лесничий.

— Вот спустимся, расспрошу его, — сказал Похлебаев. — Как Альму догадался прислать, Тихон Федорович?

— Бог надоумил, вот крест святой. — Лесничий перекрестился. — Как прибежал мальчишка и сказал, что два грузовика с эсэсами по грейдеру пошли, тут мне в голову и стукнуло: вспомнил, как Альма тебе все таскала, дай, думаю, что-нибудь передам твое. Туда-сюда кинулся, плащ твой в сенцах на гвоздике висит, ну я, значит, к плащу. В один карман — пусто, в другой — перчатка. Я за эту перчатку, веришь, сам понюхал — тобою начисто пахнет. Ну тут черкнул пару слов и к Альме. Даю ей перчатку, а она на нее радуется. Как же, думаю, ей сказать, чтобы перчатку-то тебе снесла. Вывел Альму за калитку, дал ей в зубы перчатку и говорю: «Иди, иди, Альма!» А она стоит. Вижу, что понимает, а стоит. И как у меня слово нужное нашлось, сам не знаю, только я сказал: «Неси!» Эх, она и понеслась. Я только подумал: «Успеет ли?»

— Успела, старик, в самый момент пришла.

— Слыхал я всю эту вашу катавасию, знал, что тебя не зацапают, но опасался, что пулей заденут — пальба такая поднялась, что и в Минске услышали. Весь лес переполошили.

— Обошлось, кажется, ну их к черту… — говорил Похлебаев. — Ну, ты иди, скажи Теслеру: Николай идет. А я следом за тобой явлюсь.

Ганс и Похлебаев позавтракали торопливо. Об охоте не могло быть и речи. Возбужденный, словно только что вышедший из перестрелки с партизанами, Ганс Теслер сел в коляску, Николай Похлебаев вывел мотоцикл на шоссе, дал полный газ, и он с бешеной скоростью помчался в сторону Минска.

Часто мелькавшие патрули снова козыряли немецкому офицеру…

Небольшая затерявшаяся в белорусских лесах деревня Янушковичи жила своей напряженно-беспокойной повседневной жизнью. Деревня была пристанищем для многих партизан, базой их короткого отдыха после боевых операций, утомительных бросков и походов, после ночных стычек с оккупантами.

В Янушковичах был оперативный штаб бригады Димы — отсюда уходили на боевые задания народные мстители, здесь встречали возвращавшихся героев и первыми узнавали о новостях. В самые трудные дни оккупации жители деревни не оставляли своего основного занятия — они сеяли хлеб, сажали бульбу, ухаживали за скотом. Весенний сев в сорок третьем году они провели под лозунгом: «Весь урожай будет наш!» Кто первым выдвинул этот лозунг, трудно сказать, но теперь все сходятся на том, что родился он в голове комиссара бригады Хатагова.

Сеять, выращивать и убирать урожай часто приходилось под пулями врага. Деревня не один раз побывала в руках у немцев, но все же закрепились в ней партизаны.

Когда эхо Сталинградской битвы по всему миру прокатилось предвестником гибели гитлеровского режима, в Янушковичах тоже все приободрились и повеселели. Появилась надежда на скорое избавление от немецко-фашистских захватчиков, активизировалась борьба партизан, и отряды стали пополняться новыми людьми.

В нескольких километрах от Янушковичей расположились две деревушки — одна Рудня, а другая, чуть подальше, — Кременцы. В Кременцах была главная база. Там были блиндажи главного штаба бригады Димы, работала рация, велась двусторонняя связь с Москвой.

И в Рудне, и в Кременцах, так же как в Янушковичах, в этот теплый сентябрьский день шла своя будничная жизнь.

И все же какое-то дуновение тревоги, едва уловимое беспокойство словно носилось в воздухе вместе с тончайшими нитями «бабьего лета». И тревога эта была необычная. Ее можно было бы сравнить с чувством людей, смотрящих на выпрыгнувшего из самолета парашютиста, у которого еще не раскрылся парашют. И хотя все знают, что он раскроется, но следят за ним с тревогой.

Из Кременцов в Янушковичи прибыл командир бригады Николай Федоров и комиссар Харитон Хатагов. Они, конечно, по горло были заняты своими делами: разработкой оперативных планов, но дела эти невольно переместились на второй план, и всеми их мыслями полностью завладело только одно чувство — ожидание.

Командир и комиссар, как всегда, разместились в двух комнатах хаты Вербицких, достали топографические карты, сводки, донесения и занялись каждый своим делом.

Но как только кто-либо из них начинал вникать в детали оперативных планов и заданий, вдруг почему-то откидывался на спинку стула, сосредоточенно уходил куда-то внутрь самого себя, потом вскакивал и шел в соседнюю комнату. Вот и сейчас всегда спокойный Хатагов зашел к Федорову будто бы по делу. Федоров точно знал, что срочного дела у Хатагова вовсе нет, но повернулся, сидя на стуле, к нему лицом и ждал, что тот скажет.

— Ч-черт, — проговорил Хатагов, — устал я, что ли. Сижу и ни одной толковой мысли в голове.

— Да и у меня сегодня голова как чурбан, хоть топором руби, — ответил Федоров.

— Я, Николай, думал, не назначить ли нам командиром группы разведчиков Ивана Плешкова?

— Плешкова? — переспросил командир. — Что ж, он по всем данным подходящий парень. Правда, время еще терпит.

— Терпит, конечно. Но я боевое задание для него разработал, специально для него, — подчеркнул Хатагов. — Он местность знает, и с людьми у него крепкие связи.

— Иван по всем линиям подходит. Я до сих пор помню, как он тогда, в лесу, с Похлебаевым-то, беду учуял. Ведь черт какой, — говорил Федоров. — Если бы я тогда к его словам прислушался, у нас бы и лошади целы были, и немцев мы обвели бы вокруг пальца.

Федоров чувствовал себя несколько виноватым в гибели лошадей и уже второй раз счел нужным сказать об этом Хатагову, чтобы тот не думал, что он, Федоров, не умеет анализировать своих поступков и давать им оценку. Хатагов же не любил копаться в неудачах, он считал, что боевые ситуации дважды не повторяются, и следил лишь за тем, чтобы в новых условиях не сделать старой ошибки. Кроме того, он, как настоящий боевой друг, старался отвлекать друзей от мыслей о промахах, которые нельзя было исправить.

— Ты же, дорогой мой, — сказал он Федорову, — хорошо знаешь, что в гибели наших лошадей, во-первых, виноваты немцы, а во-вторых, если бы ты тогда не метнул в эсэсовцев спаренные гранаты, то мы вряд ли сейчас беседовали с тобой.

Николай Федоров улыбнулся чему-то далекому. Ему было очень лестно услышать от Хатагова оценку своего поступка в той стычке с эсэсовцами и узнать, что Хатагов считает его действие решающим в исходе того боя.

— Да, немцы, конечно, виноваты, но до сих пор не пойму, как они выследили место встречи, как им удалось без единого выстрела снять наших дозорных.

— А ты веришь, Коля, и я думаю над этим вопросом, — сказал Хатагов. — Не просочился ли какой-нибудь шпион к нам? Очень серьезно думаю…

Хатагов уходил к себе в комнату, углублялся в дела и снова отвлекался. Потом к нему, в который уже раз, приходил Федоров, и разговор продолжался в том же духе. Хотя оба они великолепно понимали, что главное сейчас не в тех вопросах, которые они обсуждали, а совсем в другом. Они понимали настроение друг друга и при каждой новой такой встрече лукаво, как заговорщики, улыбались.

— А знаешь, что я придумал? — сказал при очередном «заходе» в комнату Хатагова Федоров. — Я подумал, что правильнее всего назначить Плешкова твоим адъютантом.

— И на эту должность он подойдет, — улыбнулся ничему не удивлявшийся Хатагов. — Мы ведь с ним пуд соли съели.

— И привык он к тебе, и парень грамотный. Хорошим помощником будет.

— Согласен! Без оговорок согласен!

— Ну, значит, и добро, — проговорил Федоров, уходя к себе.

А через несколько минут Хатагов был уже у него, и беседа продолжалась. Вдруг Хатагов спросил:

— Скажи, командир, посты мы правильно расставили?

— Заслоны, посты, охрана — сомнений не вызывают, — ответил Федоров. — А что?

— Да вроде бы пора им уже показаться.

— Их уже наверняка Плешков под свою опеку взял, — ответил Федоров и, взяв Хатагова под руку, предложил пройтись по деревне: — Ну их к черту, эти дела, голова распухла.

То ли их настроение передалось другим, то ли люди сами по себе вдруг обеспокоились — неизвестно. Но смутное предчувствие чего-то необычайного охватило всех.

Петр Емельянович Вербицкий и жена его Фекла Андреевна не находили себе места. Двое их сыновей были на фронте, в рядах Красной Армии, но не о них сейчас думала пожилая супружеская пара. Петр Емельянович не любил долго ждать. И в памятный тот день, когда у них в погребе мину для фон Кубе испытывали, он не стал дожидаться, пока механизм сработает, — уехал. И теперь вдруг пошел на рыбалку. А Фекла Андреевна ходила по дому, останавливалась перед иконой богоматери и, крестясь, шептала: «Господи, царица небесная, пусть свершится твой правый суд над извергом!» А потом подходила к деревянной кровати, на которой спала Мария. Осипова, когда бывала у них, и долго смотрела на подушку, на одеяло. Фекла Андреевна всей своей душой полюбила Марию, полюбила, как родную дочь, и вечно тревожилась о ней. С какой заботой помогала она укладывать в корзину яйца, кулечки с мукой, грибы, когда отправлялась Мария в свой страшный путь с двумя минами. Фекла Андреевна и бруснику тогда достала, и крупы у соседки на соль выменяла, и грибов в лесу насбирала, а перед дорогой поцеловала Марию и осенила ее крестным знамением.

Как ни медленно тянулось время, а день закончился. Потемнело кругом, и над Янушкевичами загорелись яркие осенние звезды. Где-то робко скрипнула гармонь. Потом смелее и увереннее зазвучали ее лады, и вскоре полилась в вечерних сумерках нежная мелодия белорусской песни. Она брала за сердце, проникала в самые глубокие уголки души и, словно окунувшись в живительную влагу, выплескивалась наружу грустными, проникновенными словами. В этих словах было все — и радость, и горе, и любовь. Да, неиссякаема вера в свой народ, в бессмертие своей любимой родины. Постепенно печальные звуки, отдаляясь, таяли, а им на смену приходили новые, вызывавшие другие чувства. Когда же гармонист перешел на мелодию самой любимой в бригаде Димы песни, казалось, сами Янушковичи подхватили четкие ритмы:

Хатагов и Федоров вслушивались в слова песни, а потом и сами стали тихонько подтягивать:

— Это хлопцы из группы Трошкова поют, — сказал Хатагов. — По голосам узнаю.

— Они от обеда откажутся, а песню споют. Я их знаю, — подтвердил командир.

Когда Хатагов и Федоров вошли в дом и увидели бодрствовавшую Феклу Андреевну, кто-то из них сказал:

— Что же вы спать не ложитесь?

— Рада бы заснуть, — отвечала она, — да сон от меня бежит.

…Во втором часу ночи по сонной деревне гулко простучали копыта, и у дома Вербицких спешился всадник. Это был командир группы, охранявший оперативный штаб и всю деревню Янушковичи, — Петр Трошков. Он быстро вошел в дом.

— Прибыли! Поздравляю вас! — крикнул он и бросился в раскрытые объятия комиссара и командира.

— Поздравляю! — повторил он еще раз, обнимая прослезившуюся Феклу Андреевну.

Поздравлять командира и комиссара действительно было с чем. Мария Осипова и сестры Мазаник справились с боевым заданием. Они сделали все для того, чтобы приговор народа над фон Кубе был приведен в исполнение.

И вот исполнители приговора — Мария и Галя, а с ними и Валентина — в объятиях Федорова и Хатагова.

— Так вот вы какая, Галя! — говорил Хатагов, глядя на Елену Мазаник. — Вот вы какая!

— Харитон Александрович, — плача от радости, прижималась к его широкой груди Валентина, — а где мои дети?

— Здесь твои дети, спят… все здоровы, — отвечал за него Николай Федоров.

— Фекла Андреевна накормила твоих детей, дала им парного молока, — говорил Хатагов, — они и заснули… Сейчас увидишь их… сейчас…

— Ой, спасибо вам, — обняла Валя Феклу Андреевну, — спасибо! Идемте же к ним, хоть на спящих погляжу.

— Пойдем, Валентина Григорьевна, — отвечала та, — посмотришь… Да и сама небось намучилась в дороге-то. Постой, дай-ка я еще разок погляжу на Машу-то. Господи, царица небесная! Как с креста сняли…

Мария Осипова заметно сдерживала свои чувства, хотя радость так и рвалась из ее глаз.

— Как в дороге, — спрашивал Федоров, — никто не беспокоил?

— Нет, — отвечала Мария Борисовна, — нас из рук в руки передавали.

— Ну, Елена Григорьевна, наша дорогая Галя, признавайся, страху набралась? — говорил Федоров.

— Страху-то набралась, товарищ командир, но по другому поводу — все боялась, что гестапо раньше времени схватит.

— А разве подозревали? — спросил командир.

— Да, секретное подслушивание в комнате устроили. Я-то не знаю, Похлебаев разведал и предупредил. А то бы в ловушку по-глупому угодила, — отвечала Елена.

— Смотрю на тебя, Галя, — сказал Хатагов, — и говорю: молодец! Миллион раз молодец!

Мария Борисовна вспоминала, как несла мины, как обыскивали ее полицаи. Не забыла упомянуть и о газете «Известия», которую держала в руке во время обыска.

Хатагов слушал, иногда покачивал головой, а потом встал, подошел к Осиповой, обнял и трижды крепко поцеловал эту мужественную женщину. «Детей потеряла в Минске, вся душа ее горем залита, а с какой самоотверженностью работает в бригаде», — подумал он.

— Фекла Андреевна! — вдруг окликнул хозяйку Федоров. — Что же мы за люди такие? Гости-то наши голодные все, а мы их словами кормим.

— У меня стол накрыт, — отвечала хозяйка. — Жду да кланяюсь, пожалуйте, дорогие, хлеб-соль вам.

— Вот это другой разговор, — оживился Федоров, — поешьте и без разговоров — в постель! Спать!

— Нет! Возражаю! — проговорил Хатагов. — В Янушковичах хотя и спокойно пока, а все же надежнее будет в Рудне. Здесь дорога — могут и каратели пожаловать.

— Это верно! — согласился Федоров. — Ну, тогда короткий привал — и айда в глубь леса.

— Совсем другое дело, — оживился Хатагов и обратился к Ивану Плешкову, который сопровождал героинь: — Заседлай лошадей, дружище, для нас и подготовь подводу женщинам и детям!

— Есть подготовить лошадей! — отчеканил Плешков и вышел из дому.

Фекла Андреевна радовалась так, словно двое ее сыновей вернулись домой с фронта. Она нет-нет да и подойдет к Осиповой, шепотом спросит:

— Маша, скажи, а бомба-то взорвалась?

И Мария ей тоже на ухо:

— Командир приказал нигде ни слова об этом. Но, кажется, да!

Фекла Андреевна отходила и, останавливаясь перед иконой богоматери, крестилась, шепча: «Благодарю тя, Христе боже наш, что Маша живая домой вернулась». Сестры — Елена и Валентина — смотрели на маленькую, щупленькую фигурку хозяйки, переговаривались и ели отварную картошку с молоком.

— По коням! — подал команду Хатагов, когда лошади были поданы.

Перед рассветом отважные женщины, а с ними дети и бабушка в сопровождении взвода партизан во главе с комиссаром въехали в деревню Рудня. Разместив женщин и детей в своей комиссарской хате, Хатагов выставил вокруг деревни усиленную охрану и приказал коменданту базы Грищенко:

— Иван Афанасьевич! Пусть поспят вволю. Ничего не жалеть для них! Заслужили!

— Видать, заслужили, — отвечал комендант, — коли в комиссарской хате с почетом устроились.

Когда Елена услышала мерное дыхание сестры, она едва слышно прошептала: «Молодец Валя». Мария, которая, несмотря на смертельную усталость, никак не могла заснуть, тихо спросила:

— Ты не спишь, Галя?

— Нет. Спать хочу, а сна нету. Мысль сверлит и сверлит: «А вдруг не получилось?» — прошептала Елена в ответ.

— И я об этом же думаю, — говорила Мария. — Вечером гаулейтер должен был выступать на сборище молодчиков. Мог задержаться.

— Вряд ли. Он всегда был точен.

— Ты сказала «был»? — заметила Осипова.

— Правда? Хорошо бы. Я по дороге сюда, — шептала Елена, — вздремнула. И в полусне видела черные флаги над рейхстагом. Все — в черном, и Ядвига плачет… А слезы у нее, как капли нефти, падают на пол и черные пятна оставляют…

Так, переговариваясь, они и заснули.

Утром Елена и Мария встали раньше всех и, выйдя из хаты, разговаривали между собою. Вдруг они услышали лошадиный топот, и перед ними, как из-под земли, выросли два всадника. Один из них был опоясан пулеметной лентой, автомат висел за плечом, а у другого на поясе были две гранаты и в кобуре покоился маузер. Вид у всадников был такой, будто они возвращаются с ночного задания. Увидев двух женщин, они приветливо поздоровались.

— Комиссар дома? — спросил один из всадников.

— Нету, — отвечала Мария.

— Жаль, — сказал другой, — ну, бывайте здоровы!

И тронул коня.

Второй тоже хотел ехать, но попридержал лошадь и громко сказал:

— Слыхали, девушки, Кубе кокнули!

— Как? — вырвалось у Елены и Марии одновременно.

— Очень просто, — отвечал всадник, трогая коня, — мину подложили в спальню.

— Да подождите же, кто подложил? — вскрикнула радостно Осипова.

— Слыхать, вроде женщина… и сама погибла, бедняжка, — проговорил всадник, отпуская удила и давая волю своему коню.

Всего лишь секунду стояли растерянно женщины. Потом Осипова обняла Елену:

— Галя, ты помоложе. Беги вон в ту крайнюю хату, скажи комиссару! Скорей!

Мазаник вихрем понеслась к Хатагову. Мария видела, как он выбежал из дверей, вскочил на стоявшую у хаты лошадь и помчался вслед за всадниками. Выехав за село, дал автоматную очередь, чтобы остановить их.

Вернулся Хатагов радостный и возбужденный.

— Правда, дорогие мои героини, правда! Это были мои друзья из соседнего отряда, — говорил он, спешиваясь.

С этими словами Хатагов поднял дуло автомата в небо и дал несколько очередей.

— Это вам салютует народ! — крикнул он.

День в партизанском крае начинался с самых хороших боевых новостей: «Кубе кокнули!», «Фон Кубе взорван!», «Подлюге по заслуге!», «Вильгельму фон Кубе — крышка!», «Кубе душу черту отдал!» Эта весть быстрее ветра облетела партизанские отряды. В хаты, блиндажи и землянки по невидимым каналам просачивались более или менее точные подробности свершения казни над палачом белорусского народа. Вечером об убийстве партизанами рейхскомиссара, гитлеровского наместника в Белоруссии фон Кубе сообщило радио Москвы.

Теперь уже не было никаких сомнений — Кубе убит. Вскоре Хатагов получил еще один достоверный документ — «Белорусскую газету», выпускавшуюся оккупантами в Минске на белорусском языке. Просмотрев беглым взглядом заголовки сообщений и некрологов, он поспешил к землянке, в которую теперь перевели «на жительство» весь женский лагерь — Осипову, сестер Мазаник, бабушку и детей. «Надо же порадовать наших героинь, — думал Хатагов, — пусть своими глазами увидят траурную рамку и прочтут, как немцы оплакивают своего незабвенного Кубе».

Женщин он застал за самым приятным для них занятием — они купали веселых и смеющихся своих малышей.

— Принимайте почтальона с газетой! — крикнул громким голосом комиссар и вошел в землянку. — Вот, читайте!

И он потряс перед собой газетой.

Женщины почтительно приветствовали Хатагова. Предложили ему сесть. Мария Осипова быстро вытерла полотенцем руки, взяла газетку и вскрикнула от радости.

— Елена! Скорее посмотри, какую панихиду по нашему Кубе разводят фашисты! — с этими словами она поднесла к Елене Мазаник газету.

Та посмотрела и окликнула Валентину. Сестра подошла, лицо ее озарилось улыбкой.

— Ой, Мария, подожди, сейчас вытрем ребят, уложим их в постель и почитаем.

Елена взяла газету, бросила быстрый взгляд на черную бороду комиссара, на его внимательные крупные серо-голубые глаза, посмотрела, как старушка укладывает детей в постель, села поудобнее.

— Читай, не томи душу! — не вытерпела Валя и слегка толкнула ее под локоть.

— Все читать? — спросила Елена. — От корки до корки?

— Ну конечно, — сказала Валя.

Елена начала с заголовка:

— «Белорусская газета», № 73, сыбота 25-га верасня 1943 года».

— Ты что, Галя, терзать нас подрядилась? — сказала Валя. — Читай, что про Кубе пишут…

— Сами сказали от корки, — вздохнула Мазаник и начала медленно, с ударениями и расстановкой читать набранные крупным шрифтом через всю первую полосу слова:

Шеф управления полиции безопасности и СД в Белорусском округе, выполнявший фактически и функции шефа гестапо, штурмбанфюрер СС Эдуард Штраух считал Готберга и Бауэра последовательными и заслуженными нацистами. Более того, он преклонялся перед их жестокостью. Однако их методы борьбы против подпольщиков и партизан он считал недостаточными, малоэффективными. «Расстрелы и репрессии, — рассуждал Штраух, — это очень действенная мера, тем не менее эти свирепые акции не спасли от смерти фон Кубе. Прав Ганс Теслер со своим методом глубокого проникновения в самую сердцевину партизанских отрядов. Ибо смертельный удар по партизанам можно нанести только изнутри».

Эдуард Штраух подошел к телефону, снял трубку, попросил соединить его с Гансом Теслером.

— Я у телефона, — послышалось в трубке. — О, хайль Гитлер! А я к тебе собирался… Что? Конечно, важное. Ну, не очень, не срочное. Нет, сейчас не могу. На моей машине уехал заместитель… Как? Ну, что ж, если пришлешь свою через пять, то через десять минут я у тебя.

Теслер открыл шкаф, достал с полки маленький, как стружка, кусочек березовой коры и спрятал его в нагрудный карман кителя. Потом взял со стола сложенный вчетверо листок бумаги, развернул, просмотрел и спрятал в карман. «Штраух сейчас ахнет от удовольствия, — думал Ганс, сидя в машине Штрауха. — Он славный парень, и с ним легко работать. А главное — он не мелочится и не скупится на поощрения. В этой каше с Вильгельмом фон Кубе он, конечно, выдвинется. И для меня сейчас подходящий момент, чтобы проявить себя и отличиться».

С тех пор как Ганс Теслер был направлен Эдуардом Штраухом в рейхскомиссариат, все сотрудники этого учреждения оказались под самым пристальным вниманием гестапо. Покойный фон Кубе получал от Ганса самую подробную информацию о том, что происходило внутри комиссариата и за его стенами. По донесениям Ганса на каждого сотрудника составляли досье, хранившиеся у Штрауха, который в любую минуту мог дать не только самые подробные сведения о том или ином немце, но даже сказать об образе его мыслей.

Кроме этого Ганс, благодаря своей внешней обаятельности, установил крепкую дружбу с наиболее нужными гестапо людьми из местного населения и собирал сведения о деятельности подпольного большевистского центра в Минске. Через своих лазутчиков Теслеру удавалось иногда получать данные о местонахождении партизанских отрядов, об их передвижении и т. п.

— Приехали, господин оберштурмфюрер, — сказал шофер, останавливая машину у подъезда управления полиции безопасности и СД.

— Благодарю, — буркнул Ганс и открыл дверку «мерседеса».

Штраух встретил Теслера крепким рукопожатием. Он высоко ставил Ганса за откровенно-циничный взгляд на вещи, видя в этом деловитость своего друга и младшего собрата по службе.

— Садись, оберштурмфюрер, — проговорил шеф, усаживая Ганса в глубокое кожаное кресло, стоявшее чуть поодаль от широкого письменного стола. Штраух в последнее время при встречах начал величать Ганса «оберштурмфюрером», желая подчеркнуть этим свою причастность к присвоению Гансу нового воинского звания. — Ты, кажется, собирался звонить мне?

Теслер молча достал из кармана листок и подал шефу. Тот пристроился на поручне кресла, в котором сидел Ганс, развернул бумагу и начал просматривать.

— Кто они? — спросил он, вглядываясь в отпечатанные на машинке фамилии и адреса.

— Члены Минского подпольного центра!

Штраух подскочил как ужаленный.

— И ты об этом так небрежно говоришь? Да знаешь ли ты, что тут пахнет «железным крестом»? — С этими словами шеф вцепился в плечо Ганса.

— Я о награде не подумал, — ответил Ганс, отводя глаза от прямого взгляда шефа.

А тот уже сел за стол, нажал кнопку и сказал появившемуся на пороге эсэсовцу:

— Ланге!

Круто повернувшись, тот вышел, а через минуту в дверях стоял высокий офицер.

— Слушаю вас, господин штурмбанфюрер, — отчеканил вошедший.

— У вас есть полицейские, знающие город? — спросил шеф.

— Здесь нет, но через час они будут, — ответил Ланге. — Я пошлю за ними.

— Вот вам список подпольщиков, — сказал шеф, передавая Ланге листок бумаги. — Когда вызовете полицейских, возьмете солдат и арестуете этих подпольщиков и… всех, кого застанете с ними. Сейчас четыре часа ночи. В пять начнете действовать. На операцию даю два часа. Идите!

Ланге повторил приказ и вышел.

Шеф снова сел рядом с Гансом.

— Есть интересное дело, Ганс, — сказал шеф, — но прежде скажи, что ты думаешь об убийцах Кубе, кто они?

— Точно пока не знаю, — отвечал Ганс, — но кое-что могу показать.

С этими словами Ганс достал кусочек березовой коры и протянул шефу.

— А это что за сюрприз? — спросил, усмехнувшись, шеф, рассматривая кору. — Постой, на ней что-то написано.

Штраух взял со стола лупу и, держа ее над корой, прочитал:

«В 13 часов дня в телеге по проселочной дороге соснового бора проехала служанка фон Кубе Галя. С нею две женщины, старуха и дети. Веду наблюдение. Лесовичок».

— Бауэр и Готберг уже знают? — спросил, затаив дыхание, шеф.

— Не считай меня глупцом, Эдуард, — ответил Ганс. — Это наша с тобой тайна. Кроме того, они уверены, что преступницы в Минске. А партизаны всегда уводят своих из-под удара. Я, Эдуард, собаку съел на расшифровке их хитростей. Порой даже завидую их умению и ловкости.

— Ну, мы тоже чего-нибудь да стоим, — проговорил Штраух. — Операцию «Кеймах» ты провел блестяще — разведал и сообщил точные координаты воздушного коридора. И наши летчики не промахнулись. За это тебе и дали оберштурмфюрера плюс десять тысяч наградных.

— Этим я только тебе обязан, — процедил сквозь зубы Ганс.

— Твоя информация о Гале, — продолжал Штраух, — подтверждает мою догадку. Я тебе сейчас тоже кое-что покажу.

С этими словами шеф полиции безопасности и СД достал из ящика стола папку и, раскрыв ее, подошел к Гансу.

— Вот, полюбуйся.

Теслер прочитал написанные карандашом на листке блокнота строки:

«Утром в 11 час. 35 мин. горничная фон Кубе гросс Галина встретилась в сквере с торговкой. К ним подбежала Валя — сестра гросс Галины. Втроем поспешно вышли из сквера и затерялись в толпе на улице».

— Картина проясняется, — проговорил Ганс. — До соснового бора полтора часа на мотоцикле. На машине чуть больше. А что за торговка?

— Торговка — подставное лицо, — ответил шеф. — Она покупала у Гали туфли. Я прослушал еще раз запись их разговора. Он шел нарочито громко, а в паузах они шептались.

— Разборчиво? — живо спросил Ганс.

— Нет. Но прослушиваются слова: «не здесь» и «выйдем поговорим».

— Интересно знать, куда они поехали из соснового бора? — задумчиво проговорил Ганс.

— Белорусские леса большие, — ответил шеф.

— Это верно, но я, — продолжал Ганс, — в этом деле узнаю почерк черного бандита. Я давно слежу за его работой.

— Что же ты этим хочешь сказать?

— То, что птицы возвращаются в свои гнезда. — Ганс подошел к висевшей на стене карте и ткнул в нее пальцем: — Здесь, в районе Логойска, — леса. В них партизанские отряды. В том числе и отряд Дяди Вани.

— Ну, район нам известен, — сказал шеф, — а точное местонахождение?

— Будет и точное! — задумчиво проговорил Ганс.

— Я знаю, что будет, но когда?

Ганс резко встал, прошелся по кабинету, потом подошел к телефону и снял трубку.

— Соедините с Похлебаевым! — небрежно сказал он. — Что? Да, да, домой. — Поглядел на шефа и постучал указательным пальцем по своему лбу: дескать, сейчас придумаем кое-что. — Не отвечает? Тогда кинотеатр!

Через несколько секунд в трубке послышался чей-то голос. Штраух взял отводной наушник и приложил к уху.

— Николай? — проговорил Ганс. — Я звонил тебе домой, а ты, оказывается, на месте. Что? И тебя по тревоге? Ничего не поделаешь — война. А я к тебе по сверхсрочному делу. Еще не знаешь по какому, а уже готов? Молодец! Тогда жди меня минут через десять.

— Сейчас мы с ним съездим в лесничество, — обратился Ганс к Штрауху. — Оттуда протопчем дорожку к партизанам. Судя по всему, Лиля напала на след и ждет от меня конкретных указаний.

— Но ты мне нужен здесь ровно в девять, — проговорил шеф. — Ты же знаешь, что прилетает представитель ставки? Может, повременишь?

— Действовать надо молниеносно. Если наши предположения верны, то кончик нити от клубка находится в лесничестве, — сказал Ганс, — и чтобы он оказался у нас в руках, надо ехать немедля, установить связи с наблюдателями, дать задания всем и начать разматывать клубок. Лиля и лесничий должны выполнять все наши задания.

— Бесспорно, обстановка требует подключать их к делу активнее, — сказал шеф.

— Я же понимаю, — ответил Ганс. — Убийство рейхскомиссара вообще ставит вопросы нашей работы по-иному.

— Вот по этому вопросу я и звонил тебе, — проговорил Штраух.

— Знаешь что, Эдуард, — торопливо сказал Ганс, — мы поговорим об этом, когда я вернусь. У меня будут новые данные, и вообще я догадываюсь, что там зарыта собака.

— Что ж, пожалуй, ты прав. Только не запаздывай.

— Бегу! Распорядись, чтобы шофер подбросил меня к кинотеатру.

Похлебаев встретил Ганса Теслера у входа в кинотеатр. Поздоровавшись, они поднялись на второй этаж в кабинет директора.

— Такое страшное горе обрушилось на Германию, на всех нас… — проговорил Похлебаев, дивясь веселому настроению Ганса. — Только новая жизнь начала налаживаться…

— Да, тяжело… — скороговоркой произнес Ганс. — Но мы с них шкуру сдерем за фон Кубе. Через два часа будет арестован подпольный Центр. Шеф уже распорядился.

— Значит, им теперь крышка! — сказал Похлебаев.

— Не только им, друг. Я разведал все явки.

— Ну, ты просто снайпер, — сказал Похлебаев. — А что за срочное дело?

— Надо ехать в лесничество!

— Прямо сейчас ехать? — спросил Похлебаев.

— Не сейчас, а сию секунду!

— Вот это в твоем стиле, Ганс, — проговорил Похлебаев. — У тебя машина?

— Нет! Я приехал к тебе на машине шефа, — ответил Ганс. — Поедем на твоем мотоцикле. Он на ходу?

— На ходу, — ответил Похлебаев… — Сейчас я спущусь, скажу Фурцу, чтоб вывел его из гаража.

— Он здесь?

— Да, я его вызвал. Он на полуторке дежурит во дворе, — проговорил Похлебаев. — Вот кофейник. Разливай кофе по чашкам. Пока ты ехал, я заварил.

Похлебаев быстро спустился по лестнице, подошел к полуторке и прошептал Фурцу:

— Коля! Комитет предан. Явки раскрыты. За ними сейчас поедут гестаповцы. Предупреди связных. А сейчас выведешь мотоцикл, зайдешь ко мне и скажешь: «Мотоцикл заправлен и подан».

За чашкой кофе Похлебаев попросил Ганса хоть в общих чертах рассказать о его замысле, но тот, отхлебывая горячий кофе, сказал:

— Подробнее в лесничестве.

В дверь постучал Фурц, переступил порог, поклонился Гансу и проговорил, обращаясь к Похлебаеву:

— Мотоцикл заправлен и подан!

— Возьми этот сверток, пожалуйста, и положи в коляску, — сказал Похлебаев Фурцу и, взглянув на Ганса, добавил: — Это из твоих фондов.

— Хорошо, господин директор, — ответил Фурц.

— Да, сегодня, — сказал Похлебаев Фурцу, когда тот уже был в дверях, — никуда не отлучайся! Можешь только съездить позавтракать!

— Понял! — проговорил Фурц и притворил за собою дверь.

Ганс отодвинул недопитую чашку и встал.

— Ружья брать? — спросил его Похлебаев.

— Ни к чему, — ответил Ганс. — У меня два пистолета.

— Тогда поехали! — сказал Похлебаев, гася в кабинете свет.

При выезде из Минска их дважды останавливал военный патруль и каждый раз тщательно проверял документы.

— Сегодня вы без двустволок, — заметил офицер контрольного поста, возвращая Гансу пропуск и беря под козырек.

— На другую дичь охотимся! — шепнул ему на ухо Ганс.

В лесничестве все спали. Калитка была закрыта на засов, и Похлебаев с трудом отворил ее. Из сеней послышался незлобный лай Альмы, которую лесничий с некоторых пор брал на ночь в дом. Какой-то неприветливостью веяло от темного спящего дома, от облетающей листвы, от осенней лесной сырости.

Альма, узнавшая по голосу Похлебаева, громко и радостно залаяла. Слышно было, как она упиралась лапами в дверь. Потом в окне засветилась лампа, и в сенях раздался голос «хозяина леса»:

— Кто пожаловал, неужто вы, дорогие гости?

— Мы самые, — отвечал Похлебаев.

— По Альме вижу, что ты, Николай, приехал, — сказал старик, отпирая дверь. — Заходите, дорогие, заходите!

Вошедшие поздоровались и прошли за хозяином в комнату. Альме не разрешалось входить в комнату, она это хорошо знала, но сейчас вошла со всеми вместе, с опаской поглядывая на старика. Потом, убедившись, что выгонять ее не собираются, она смиренно села, изредка тычась своим влажным носом в руку Похлебаева.

— Извините, — обратился Похлебаев к «хозяину леса» Тихону Федоровичу, — что побеспокоили вас в ночное время.

— Чего там, — махнул рукой Тихон Федорович. — Скоро старухе корову доить. А ружья-то ваши, извините, где?

— Ружья в Минске остались, старина. Нам сейчас не до охоты. Три часа назад фон Кубе… того… убили, — сообщил Похлебаев.

— Господи, воля твоя! — перекрестился лесничий.

Похлебаев пояснил Гансу свой разговор. Тот кивнул и попросил старика разбудить дочь. «Пусть оденется и выйдет к нам», — закончил он. Похлебаев перевел его слова лесничему.

Лесничий ушел, а Похлебаев с Гансом начали беседовать между собой.

— Во-первых, — говорил Ганс, — убийца не действовал в одиночку. Это ясно, как дважды два. Ты со мной согласен?

— Вполне!

— Во-вторых, в отличие от Бауэра и Готберга, я считаю, что преступники вывезены из Минска и находятся в одном из партизанских отрядов. Кроме того, я сопоставил характер некоторых диверсий и убедился, что это дело рук черного бандита.

— Ну, предположим, что ты не ошибаешься. Дальше что?

— А дальше — мы узнаем точно, где находится сам главарь, узнаем, где остальные преступники…

— Вызываем войсковую часть СС, окружаем партизан и уничтожаем их лагерь… — торжествующе закончил его мысль Похлебаев.

— Не угадал, Николай, не угадал… Зачем нам воинская часть? Я спрашиваю, зачем? — горячился Ганс.

— Затем, что у них военная сила… — отвечал Похлебаев… — Ты же знаешь, что у партизан хитрая система обороны, танковые ловушки, мины, тяжелые пулеметы и даже есть пушки… Сколько раз лучшие воинские части пробовали их штурмовать… И что же? Потери и потери, а когда брали центральные базы, кого там ловили? Дохлых крыс!

— Ты меня не понял, Николай, — возражал Ганс. — Если даже на партизан пойдут лучшие воинские части, отборные эсэсовцы, и если они возьмут в плен всех партизанских командиров и комиссаров, мне от этого не легче. Меня интересует, что буду иметь лично я, понимаешь, я? В лучшем случае — благодарность.

— Я тебя понимаю, — горячил собеседника Похлебаев. — Но не можем же мы с тобой с пистолетами влететь на мотоцикле в партизанский лагерь, схватить всех, кто там попадется, бросить в коляску и умчаться в Минск сдавать их в гестапо.

— Ты хочешь сказать, — проговорил Ганс, — что я затеваю авантюру.

— Нет, я хочу сказать, что в самом малом деле нужен четкий план, — ответил Похлебаев. — Ты прав пока в том, что надо разведать, где, в каком отряде укрылись преступники. Когда мы будем знать главное, тогда попробуем раскрыть и остальное — их систему обороны, посты, заставы. Это обеспечит надежность проникновения наших людей в отряд, получение информации. Может быть, выяснится, что там уже работают наши люди…

— Я с тобой соглашусь, Николай, — проговорил Ганс, — при условии молниеносных действий. Данные Лили диктуют нам быстроту.

— Ты же опытный разведчик, Ганс, — говорил Похлебаев, — и не можешь не знать, что понадобится какое-то время, пока мы хоть что-то узнаем. Что до меня, то твой замысел свалился мне на голову как снег. А все сведения требуют тройной проверки.

— Убийство Кубе — для всех неожиданность.

— Это не значит, что нам надо действовать опрометчиво, — резонно заметил Похлебаев. — Я предлагаю тебе, Ганс, одно: не горячись. Сейчас узнай то, за чем приехал, дай задание и скажи, чтобы Лиля готовилась к важному поручению. Потом продумаем все, составим детальный план, утвердишь его у шефа, и будем действовать.

— Ты меня расхолаживаешь, Николай, — проговорил Ганс.

— Через двадцать минут мы должны уехать, — глядя на часы, сказал Похлебаев. — Разве это срок для составления серьезного плана? Твой шеф любит четкость и обоснованность решений.

— Ты мне обещаешь свою помощь? — проговорил окончательно сдавшийся Ганс. — Моя карьера в твоих руках.

— Можешь распоряжаться мною, — ответил Николай, — как своим солдатом.

Ганс вскочил и протянул Николаю руку, но Альма угрожающе зарычала и оскалила пасть.

— Убери ты свою волчицу, не то я ее пристрелю, — вскрикнул Ганс, отдергивая руку.

— Мы ее в разведку возьмем, — сказал Похлебаев, уводя Альму.

Во дворе он отпустил ее, потом подошел к будке, взял в руки цепь и подозвал Альму. Она покорно подошла, лизнула Николаю руку и виляла хвостом до тех пор, пока он не вошел в дом.

Тем временем Лиля передала Гансу все, что успела узнать, и тот самодовольно потирал руки. Обладая новыми сведениями, он нетерпеливо посматривал на часы и, дождавшись Похлебаева, сказал:

— К сожалению, сейчас нам даже не удастся посидеть за столом, но ничего — скоро мы закатим настоящую пирушку. Это я вам обещаю.

— Будем надеяться! — откликнулся Похлебаев, откупоривая бутылку французского коньяка. — А пока — на дорожку по рюмочке!

Он налил в рюмки, и все, стоя, выпили за Лилю.

На обратном пути Ганс под большим секретом сообщил Похлебаеву о том, что в девять утра в Минск прибывает личный представитель Гитлера.

При въезде в город у Ганса и Похлебаева снова проверяли документы, причем офицер на контрольном пункте сказал Гансу, что с девяти утра вводятся новые пропуска.

Ровно в девять Ганс позвонил из комиссариата Штрауху, но его уже не было — шеф поехал на аэродром встречать представителя ставки. Ганс отправился домой, решив немного отдохнуть и привести себя в порядок после дороги.

В двенадцать часов, отдохнувший и чисто выбритый, он шел в комиссариат. На каждом перекрестке стояли патрули и проверяли документы. Всех женщин, у которых были черные волосы, арестовывали и под конвоем куда-то уводили. Обыску и проверке документов на улицах подвергались все штатские. Люди, вызывавшие малейшее подозрение, арестовывались. С окраинных улиц доносились крики женщин и детей, слышались винтовочные выстрелы. Видимо, кругом шли повальные обыски и облавы.

В рейхскомиссариате царила гнетущая обстановка. При входе были вывешены траурные флаги, висел огромный, в траурной рамке, портрет Вильгельма фон Кубе. Входившие останавливались, читали экстренное сообщение, некролог и торопились занять свои рабочие места.

На столе у Ганса лежало несколько записок. Он пробежал их быстрым взглядом и, достав из ящика стола небольшую папку-скоросшиватель, углубился в чтение, изредка вписывая что-то в лежавший перед ним блокнот.

В два часа ему позвонил Штраух и пригласил Ганса к себе на обед.

Обед состоялся в смежной с кабинетом шефа комнате. За столом их было двое — Ганс Теслер и Эдуард Штраух. Начав с пустяковых вопросов, они постепенно перешли к проблеме, которая «с сегодняшнего дня» — как выразился Штраух — встала под «номером первым». Он рассказал подробно о личном представителе Гитлера, о его миссии и о том, что сопровождающий его особоуполномоченный Гиммлера передал ему, Штрауху, личный пакет, в котором содержался совершенно секретный приказ самого Гиммлера: «Разыскать всех участников покушения и доставить их живыми в Берлин».

— Лично тебе приказывает сам Гиммлер? — восторженно и с нотками некоторой зависти спросил Ганс. — Это уже счастье!

— Счастье, если выполнишь приказ, — согласился Штраух, — но если не выполнишь, что тогда?

— Не выполнить просто невозможно! — воскликнул Ганс. — Клянусь, что мы его выполним. Не знаю только, схватим ли мы всех участников, но некоторых — клянусь!

Штраух побарабанил пальцами по столу.

— Мне бы твою уверенность, — задумчиво проговорил он. — Ты узнал что-то новое?

— Очень мало. Телега с гросс Галиной, запряженная двумя лошадьми, серой и гнедой, с проселка свернула в лес и под охраной четырех автоматчиков-партизан поехала по направлению к деревне Янушковичи. За нею ведется наблюдение.

— О, это совсем не мало! — утирая салфеткой губы, проговорил шеф. — А когда будет следующее сообщение?

— Вечером или завтра утром.

— Ты сыт? — спросил шеф.

Ганс провел указательным пальцем поперек горла:

— Больше некуда, спасибо!

— Ну, тогда перейдем в кабинет. — И Штраух, застегнув ворот кителя, прошел в кабинет. Ганс последовал за ним. Далее они продолжали разговор, прохаживаясь по кабинету.

— Нам непременно надо узнать клички и настоящие имена убийц, — проговорил Штраух.

— А подпольщики ничего не раскрыли?

— Ланге их не захватил. На одной явке застали только старика, но он сжег все бумаги, — говорил шеф. — Даже свой паспорт.

— А что показал на допросе?

— Ничего не мог показать. Ланге взял двух идиотов полицейских, и один из них при аресте ударил старика прикладом по голове.

— А тебе не приходила в голову мысль, — сказал Ганс, — арестовать Софи Эрнестовну и Пауля Кабана?

— А их зачем? — удивился шеф.

— Как зачем? — в свою очередь удивился Ганс. — Ведь Пауль и Софи Эрнестовна настойчиво рекомендовали Галю служанкой к фон Кубе. Ты же знаешь, что есть немцы, которые стремятся установить связи с партизанами. А Пауля я всегда подозревал.

Штраух молча подошел к столу и нажал кнопку. Дверь раскрылась, и порог переступил эсэсовец.

— Ланге! — бросил шеф.

Через несколько секунд в кабинет вошел высокий офицер.

— Слушаю ваших приказаний, господин штурмбанфюрер, — проговорил он.

— Сегодня ночью, в два, арестуйте владелицу казино Софи Эрнестовну и повара Пауля Кабана. Идите!

Офицер повторил приказ, круто повернулся и вышел.

— Янушковичи, Янушковичи, — бормотал шеф, глядя на висевшую на стене карту Минской области.

— Где-то здесь, — проговорил Ганс, ставя карандашом точку на карте.

— Как же ты практически проникнешь к партизанам? — спросил шеф.

— Точно такой же вопрос задал мне Похлебаев, — ответил Ганс. — Он сделал ценные замечания к моему плану, но советовал обязательно изложить все тебе.

— Я слушаю тебя, — сказал Штраух и сел в кресло.

Ганс облокотился о стол, провел рукой по лицу и начал:

— Гиммлер приказал взять живыми всех участников покушения на фон Кубе. Если он берется за это дело лично — он доведет его до конца. Если он сделает это помимо нас — мы ничто! Если это сделаем мы — мы герои! У нас не только награды и деньги, но и высокие посты. Гиммлер нам лично вручает награды! Ведь за это можно отдать жизнь! А мы рискуем всего лишь промочить ноги в белорусских болотах. Ты спросишь, почему? Да потому, что мы пошлем таких лазутчиков, которым партизаны и поверят, и доверят все. У меня есть такие люди. Я беру грузовик, загружаю его автоматами, пулеметами, противотанковыми минами, ружейным маслом. А ты знаешь, что значит для партизан ружейное масло? Они ведь задыхаются без него. На грузовик сажаю Нилова — беру его из легиона Власова. Он и шофер, и механик, и на все руки. К нему подсаживаю солдата СС и с накладной отправляю грузовик за Минск, в воинскую часть. Когда они выедут на шоссе, шофер гаечным ключом бьет солдата. Он остается в кабине. Нилов сворачивает в лес и прямым ходом к партизанам. В кузове — оружие, в кабине — убитый солдат, а Нилов — герой у партизан. Они захотят его проверить в деле. Пожалуйста! Мы подсунем ему шарфюрера — пусть приведет «языка». Мало одного — подставим второго. Не расскажут же они, что вокруг Минска строится подземный оборонительный пояс? А потом мы забрасываем мою Лилю в бригаду. Ей будет поручено понравиться вожаку и завлечь его в ловушку. Лиля ведь обаятельная русская красавица. Зная пароль, систему обороны, мы без единого выстрела снимаем охрану. Остальное — дело техники, дело нескольких минут для небольшого отряда, которым буду командовать я.

— План убедительный, — одобрил шеф, — но, во-первых, твою невесту и ее отца могут убить… Ты же знаешь, если партизаны узнают, что она связана, с тобой…

— Они это уже знают. Она даже кое-какие сведения «выуживала» у меня и передавала, чтобы войти в доверие. Понимаешь? Потому они и дом их не трогают. А теперь она скажет, что полиция безопасности ее раскрыла и она бежит к своим.

— А все же, если партизаны почуют, что здесь пахнет обманом? У них на этот счет… сам знаешь… нюх острый… — проговорил шеф.

— Ну, сразу не обнаружат, а «если», то Лиля погибает, а срабатывает Нилов. Понимаешь, тут точный психологический расчет.

— Даже математический, — заметил шеф. — А кстати, Лиля знает эту Галю в лицо? Не подсунут ли ей партизаны липовую Галю?

— О, нет! Лиля с нею работала в казино, — ответил Ганс.

В дверь постучали, и на пороге появился дежурный эсэсовец.

— Вам пакет, господин штурмбанфюрер! — сказал он.

— Давай сюда, — не глядя на вошедшего, протянул руку Штраух.

Эсэсовец сделал несколько шагов вперед, передал пакет, повернулся и вышел. Шеф вскрыл запечатанный сургучной печатью конверт, прочитал текст и молча передал донесение Гансу. Тот просмотрел бумагу и процедил:

— Они тоже напали на след, но опередить нас не успеют!

— Ну ты и бестия! — хлопнул его по плечу Штраух. — Действуй!

— Я, как видишь, готов действовать, — сказал Ганс, — но мне надо знать, что я могу обещать людям?

— Дай им пятьдесят тысяч.

— Мало!

— Сто! — ударил ладонью по столу Штраух.

— Ну, это другой разговор, — сказал Ганс. — А что лично мне?

— Эх, дружище, — обнял Ганса за плечо шеф. — Нам повышение, «железные кресты» и личная благодарность Гиммлера! Ну, а марки мимо твоего кармана не падают.

На другой день личный представитель Гитлера вызвал к себе на беседу Штрауха. Их разговор остался тайной для всех — даже Гансу ничего не поведал о нем его друг. Однако, судя по делам шефа полиции безопасности и СД, эта тайна расшифровывалась усилением террора и полного разгула фашистского беззакония.

А тем временем круг всех разведывательных данных, собранных фашистскими лазутчиками о местонахождении участников покушения на Кубе, замыкался в Руднянском лесу, в районе деревни Янушковичи. Стали известны некоторые клички подпольщиков. Фашистские власти переправили своим тайным лазутчикам в партизанских отрядах фото и приметы Гали и Черной, указывалось предполагавшееся местонахождение их в лесу. Ганс почувствовал, что «добыча» может ускользнуть из его рук. Он развил такую энергичную деятельность, что все подготовительные меры по выполнению его плана были завершены двадцать шестого сентября. Оставалось убедить Лилю в том, что проникнуть в лагерь партизан с целью шпионажа — романтично.

Поздним воскресным вечером об этом и шла речь за накрытым, как в прежние времена приезда Ганса, гостеприимным столом лесничего. Правда, самого Тихона Федоровича здесь не было — он не вернулся еще из воинской части, командиру которой каждое воскресенье отвозил молоко, творог и яйца. Ужин начали без него, и нетерпеливый Ганс пошел в словесное наступление на Лилю.

— Я Лиле все объяснил, — обратился Ганс к Похлебаеву, — раскрыл во всех деталях план, но она убеждает меня не рисковать жизнью. А мне моя жизнь — тьфу, копейка!

— Тебе копейка, да мне-то она дорога, — протестовала Лиля.

— Друзья, — сказал Похлебаев, — на таких нотах мы не услышим друг друга. Я предлагаю выпить еще по одной, а потом весь дальнейший разговор вести только на улыбке.

— Я согласна, — отозвалась Лиля. — Это мудро и просто. И всем нам доступно, — закончила она свою мысль и еще шире раскрыла свои большие голубые глаза.

О, эти глаза! Они улыбаются Гансу, и он готов жертвовать собой, он готов взять ее в свою Баварию, где у Ганса свой дом и сад и милые родители, которые будут любить его жену — «лесную красавицу», будут любить, как родную дочь. Ганс и теперь, после смерти фон Кубе, не отказывается от своих слов, но война с большевиками требует риска, на который надо идти. И Ганс рискует не только собой, но и своей любовью. Он склоняет Лилю, более того — требует немедленно проникнуть в лагерь противника, любыми средствами завлечь командира отряда партизан в расставленные Гансом сети, способствовать поимке убийц Кубе, которые, по всем данным, находятся там. Ганс обещает сразу же после выполнения задания обвенчаться с Лилей и увезти ее в Германию, в Европу, подальше от этих болот и трясин, от тревожных выстрелов и страшных взрывов.

— Но я не представляю, — горячилась Лиля, — что будет со мною, если даже все пройдет хорошо. Неужели я должна целовать этого дикого бородатого бандита? Я же с ума сойду, Ганс.

— Прелесть моя, — лез из кожи Ганс, — и на это надо пойти во имя великой цели. Кроме всего, если говорить откровенно, то и под его бородой не леший, а человек. Верно я говорю, Николай?

— Истинно, — отвечал Похлебаев.

У Лили повлажнели глаза, над ними сломились посередине тонкие брови, и она, задыхаясь, проговорила:

— Короче говоря, вы, двое мужчин, предлагаете мне просто-напросто отдаться ужасному и противному мужику?

— Мы это предлагаем во имя великой цели! — с пафосом произнес Ганс.

— Видишь ли, — обратился Похлебаев к Лиле, — бывают такие ситуации, когда надо идти на все, но не предавать товарищей.

— Ну, хорошо! — ответила Лиля. — Я решилась. Но может быть, отца не следует вовлекать в эту авантюру? Он старик и, чего доброго, напортить может.

— О, нет! — воскликнул Ганс. — Он умный и осторожный. Его надо убедить, потому что без него тебе не поверят. Повлияй на него…

— Попробуем договориться с ним без Лили, — сказал Похлебаев. — Не справимся с ним, тогда ее попросим.

— Я даже думаю, что и старуху надо с ними отправить, — высказал свое предположение Ганс.

— А может быть, оставим ее заложницей? — в свою очередь осторожно высказался Похлебаев.

— Боюсь, что это вызовет настороженность партизан, — сказал Ганс.

— Ну, тогда черт с ней, — махнул рукой Похлебаев.

— Я устала от вашей торговли, — проговорила Лиля. — Пойду прилягу на часок.

Ганс и Похлебаев облегченно вздохнули.

Когда во дворе послышался скрип колес, Ганс вместе с Похлебаевым встали и встретили старика в сенях. Он не стал распрягать лошадь, решив, что сначала надо поужинать. Нисколько не удивившись встрече, Тихон Федорович вошел в комнату и, кряхтя, сел за стол.

— Крошки хлеба во рту… — начал было он, но его перебил Ганс:

— Смерть рейхскомиссара показала, что пока мы, немцы, вместе с вами не объединимся против бандитов, не объявим им войну, мы спокойно жить не можем.

Похлебаев перевел Тихону Федоровичу сказанное.

— Так ведь объявили уже, — ответил старик, — кругом горит.

— Времена такие, Тихон Федорович, — проговорил Похлебаев, — что надо всем нам идти на риск.

— Надо гасить огонь, — продолжал Ганс. — Я, вы, Николай, Лиля, все дунем: «Пфу!» — и партизан не будет. Мы с тобой, «хозяин леса», теперь одна семья, и внук у тебя скоро будет…

— Это я понимаю, — отвечал Тихон Федорович. — Но народ не сдуешь.

Разговор шел долго. Тихон Федорович ел медленно, Похлебаев переводил ему все, что говорил Ганс, сам высказывал свои суждения, и когда, наконец, Тихон Федорович равнодушно спросил, что же он должен сделать, и Похлебаев перевел его вопрос Гансу, последний привскочил на стуле и, размахивая руками перед лицом лесничего, воскликнул:

— Ничего не делать, ничего! Только уйти к партизанам.

— К партизанам? — переспросил старик, вставая из-за стола. — Они же, господин зять, меня повесят…

— Зачем им тебя вешать? — горячился Ганс. — Ты им соль повезешь, мешок соли! А соль сейчас дороже золота.

— Да соль-то они еще и не возьмут, — возражал Тихон Федорович, — подумают, что отравленную привез… и повесят, на осине повесят. Они ведь знают, что я вам, господин офицер, и вашему фюреру верой и правдой служу, что моя дочка с вами путается… ну, или там замуж за вас собирается… все равно. Повесят — и крышка.

— Ты скажешь партизанам, — учил лесничего Ганс, — что соль не отравлена, и… ам, ам — в рот себе положишь. А партизан тебе суп несоленый нальет, скажет: ешь! — ты посолишь и съешь. Они тебе и поверят.

— Повесят, — твердил старик, — как пить дать повесят.

— Ты скажешь партизанам: дочь немцу не хочу отдавать, пришел защиты искать.

— Повесят, — твердил Тихон Федорович. — Это же я тогда на них полицаев натравил… повесят, бандиты проклятые… Не пойду! — решительно закончил лесничий.

Похлебаев, переводивший добросовестно то одному, то другому их аргументы и убедившись, что воля старика несокрушима, протянул к Гансу руку и сказал:

— Дай пистолет!

Вспотевший и красный как рак Ганс резким движением достал из кобуры браунинг и подал Похлебаеву.

— Вот что, старик, — сказал Похлебаев, вставая со стула, — нам некогда возиться с тобой. Повесят тебя партизаны или нет — это еще вопрос, а последнее наше слово такое: даем тебе пятьдесят тысяч марок и два мешка соли… не хочешь — молись в последний раз — и пойдем в лес.

Старик поднял руки, брови его полезли вверх, усы и щеки задрожали. Заикаясь, он лопотал что-то бессвязное:

— Николай, голубчик, да ты тово… согласен я, как можно… Мы ить с им, — указал он на Ганса, — теперь родня… как можно.

За дверью послышались легкие шаги, и в комнату вошла Лиля. Похлебаев быстро спрятал браунинг в карман. Лиля, глядя на отца, стала уговаривать его поехать с нею.

Похлебаев сказал Гансу, что старик согласился ехать за два мешка соли и за пятьдесят тысяч марок. Тот подошел к Тихону Федоровичу, взял его мозолистую руку и потряс ее двумя своими мягкими холеными руками:

— Карашо, ошень карашо!

Когда Ганс и Николай собрались уходить, Лиля вдруг расплакалась, упрекая Ганса в том, что он ее не любит. Ганс клялся, что скоро всех их заберет в Баварию, что не отдаст их на растерзание партизан, что теперь уже все решено. С этими словами они крепко обнялись, и Ганс, взяв под руку Похлебаева, направился к выходу.

Как только утих треск мотоцикла, огромный платяной шкаф, стоявший в комнате, чуть качнулся, отодвинулся одним краем от стены, и из-за него показалось сначала дуло автомата, а за ним и фигура Плешкова, который не раздумывая сел за стол.

— Ну и цирк у тебя, Тихон Федорович, — проговорил Иван Плешков, наливая себе в рюмку французский коньяк.

— Вот так и живу, Иван, — отвечал тот. — Мы бы с Похлебаевым давно придушили этого Ганса, да твой Дядя Ваня не велит. Живьем, говорит, надо взять и не впутывать Николая. Вот и мучаюсь.

Плешков налил Лиле полрюмки, и она, чокаясь с ним, сказала:

— За успех, Ваня!

— Будем здоровы! — ответил Плешков, поднося к губам полную рюмку. Потом встал, вынул из кармана листок бумаги и, подавая Лиле, сказал:

— На, Лесовичок, нацарапай на коре все, что тут Дядя Ваня написал, а я пойду.

— Постой, Иван, — сказал старик, — я сперва выйду Альму попридержу, а то на весь лес хай поднимет.

Лесничий вышел, а Плешков, шагнувший было к двери, хмыкнул что-то себе под нос, вернулся к столу, взял бутылку, в которой еще оставалась добрая половина французского коньяка, и спрятал ее за пазуху.

— От твоего имени передам Дяде Ване, — сказал он, выходя в сени.

Лиля кивнула и махнула ему рукой. Плешков сошел с крыльца, прошел мимо будки Альмы, отодвинул в заборе доску и скрылся в лесу. Через несколько минут послышался повторившийся трижды короткий свист, означавший «полный порядок».

На следующий день, утром, Тихон Федорович вывел из конюшни лошаденку, запряг в телегу, подошел к будке, отвязал Альму и цепью привязал ее к задку телеги. Погрустневшая, спокойная Альма молча повиновалась Тихону Федоровичу, словно понимая, что расстается с родным домом надолго. Старуха тоже готовилась в путь. Она вывела из хлева корову, впрягла ее в какую-то таратайку, похожую на двуколку, где уже лежала разная утварь, положила туда же небольшой мешочек с мукой, закрепила все веревкой, подошла к корове, взяла ее за поводок и ждала сигнала. Тихон Федорович слегка прищелкнул языком, шевельнул вожжи, и кляча тронулась с места. Телега сразу будто ожила, поскрипывали колеса, покачивались пожитки, позвякивала цепью шедшая за подводой Альма. Тихон Федорович шел рядом с лошадью, которая поглядывала на него, кося глазом, настораживала уши и довольно бодро шагала. Старуха шла за Альмой, ведя на поводу корову. Лиля условилась встретить их на проселке. Так они и выехали на грейдер.

На подъезде к проселочной дороге Тихон Федорович услышал рокот автомашины и, оглянувшись, увидел мчавшуюся по грейдеру полуторку. Он инстинктивно принял вправо, а через секунду его обдало пылью, и он отстранился от резко затормозившей рядом с ним полуторки. Из кабины спрыгнул на землю молодой шофер и громко крикнул:

— Хайль Гитлер!

— Будь ты неладен! — ругнулся лесничий.

— Приказано, — чеканил слова Коля Фурц, — передать вам мешок соли и документы.

С этими словами Фурц снял с кузова мешок и, сгибаясь под его тяжестью, перенес соль на телегу. Потом протянул Тихону Федоровичу конверт:

— Здесь аусвайсы и прочие документы!

— А второй мешок где? — вырвалось у Тихона Федоровича.

— Второй Ганс пустил налево, — ответил Фурц, садясь в кабину. — Хайль Гитлер, старина! — крикнул он и, резко развернув полуторку, помчался обратно, оставляя за собой облако пыли.

Когда командиру бригады Федорову вручили на «поминках» по фон Кубе радиограмму из Москвы, он, посоветовавшись с Хатаговым, начал готовиться к исполнению приказа. Ему предписывалось передать командование бригадой комиссару Хатагову, а самому с первым же рейсом самолета отправиться в Москву. Федоров послал своего адъютанта в Бегомль, где был партизанский аэродром, узнать о спецрейсах, а сам сел готовиться к докладу. Изредка к нему в блиндаж, поскрипывая новыми хромовыми сапогами, заходил Хатагов, и они вместе сидели над донесениями и сводками оперативных групп.

Посыльный принес радиограмму, извещавшую, что спецсамолет на Москву будет через три дня. А вскоре с таким же известием прискакал из Бегомля и Сергей. Он привез и некоторые новости: в Минске усиливался террор, прибыл личный представитель Гитлера, получен секретный приказ Гиммлера — схватить и живыми доставить в Берлин всех покушавшихся на фон Кубе.

На следующий день и днем позже из соседних партизанских отрядов поступили сведения об усилившихся полицейских расправах и обысках среди населения окрестных сел, кое-где партизанами были выловлены вражеские лазутчики, показавшие на допросах, что они получили задание разведать о местонахождении участников покушения.

В этих условиях Федоров и Хатагов приняли особые меры по охране Марии Осиповой и Елены Мазаник, а также провели маневры по дезориентации гитлеровских разведчиков. Так складывалась обстановка накануне отъезда Федорова.

Когда наступили сумерки и Федоров, попрощавшись с Хатаговым, хотел уже идти в лес, где его ждали адъютант с тремя автоматчиками-партизанами и оседланная лошадь, чтобы ехать в Бегомль, поступила новая радиограмма из Москвы: «Вместе Федоровым отправьте Большую землю Марию Осипову, сестер Мазаник, детей».

— Смотри ты, — проговорил Федоров, читая радиограмму, — там уже знают, что за нашими героинями охотятся.

— Думаю, — сказал Хатагов, — что и приказ Гиммлера там известен.

— Что ж, — произнес Федоров, — я, пожалуй, подожду, да вместе и поедем.

— Зачем всем вместе, — возразил Хатагов. — Ты езжай, как наметили, а я тем временем подводу для героинь подготовлю. Минут через двадцать выедем и встретимся на аэродроме.

Федоров прошел лесом к месту, где его ждали, вскочил в седло и вместе с автоматчиками шагом поехал к дороге. Когда они выехали на проселочную дорогу, Федоров подозвал к себе автоматчиков и распорядился дальше его не сопровождать, а растянуться и патрулировать дорогу. «Когда покажется комиссар, — тихо сказал он, — будете его и подводу с женщинами сопровождать до Бегомля!» Адъютант Федорова Сергей и двое партизан приняли приказ к исполнению, но Трошков поскакал за Федоровым. Проехав несколько километров, Федоров остановил лошадь и крикнул подъезжавшему Трошкову:

— А ты что за мной увязался, приказа не слыхал, что ли?

— Командир лично приказал сопровождать вас до Бегомля, — ответил Трошков.

— Значит, я для тебя уже не командир? — с укором в голосе сказал Федоров и пустил лошадь рысью.

Хатагов же тем временем вбежал в блиндаж к женщинам и трижды прокричал «ура». Потом пояснил причину своего прихода. Валя вскрикнула и захлопала в ладоши. А Мария подошла к Хатагову и спросила:

— Харитон Александрович, остаться можно?

Лена стояла опустив голову.

— Даже всемогущий комбриг тут бессилен, — отвечал Хатагов. — Приказываю собраться за десять минут! Поедем на Бегомль.

— За десять? — переспросила Валя. — Где это видано, чтобы женщины собирались за такой короткий срок?

— Хорошо, — воскликнул Хатагов, — джигит идет на уступку — за одиннадцать!

Вскоре на дорогу, ведущую в Бегомль, выехала запряженная двумя лошадьми подвода. Впереди, сдерживая горячих лошадей, ехали двое всадников, в которых легко было узнать Хатагова и Золотухина. Позади подводы, на которой сидели Мария Осипова, Лена Мазаник, ее сестра Валя с детьми и бабушка, ехали верхом Макар и Петр Адамович. По дороге к ним присоединялись оставленные Федоровым автоматчики. Ехали долго, и женщины, сидя на сене, подремывали.

На подъезде к Бегомлю Золотухин и Хатагов заметили мчавшегося им навстречу всадника. Пришпорив лошадей, они поскакали прямо на него. Всадник приостановил коня, подъехал ближе и назвал пароль. Но и без пароля в нем узнали Трошкова. Остановились.

— Федоров послал, — говорил он, — беспокоится. Ночь-то темная.

— Ну, до ночи еще далеко, — ответил Хатагов. — А самолет есть?

— В воздухе, товарищ командир, — отвечал Трошков. — Скоро должен приземлиться.

— Ты домой? — спросил Хатагов.

— Если разрешите, товарищ командир, — просящим голосом проговорил Трошков, — я с вами поеду, тут километра три осталось.

Хатагов кивнул и тронул свою лошадь. Поехали шагом, а когда упряжка стала приближаться, перешли на мелкую рысь.

Въехали они прямо на летное поле, где на взлетной полосе стояла крылатая двухмоторная машина. Федоров махал им рукой. Быстро началась посадка в самолет. Первыми по самодельному трапу поднялись дети, потом Валя с бабушкой, легко поднялась Мария Осипова, а когда Лена Мазаник встала на нижнюю ступеньку трапа, все вдруг услышали громкий голос Хатагова:

— Э, нет, так не пойдет! Ты же совсем босая.

— Да пустяки какие, Харитон Александрович.

То, что было на ногах у Лены, нельзя было назвать даже босоножками. Это были изношенные тапочки, в которых Лена убирала комнаты и коридоры в особняке Кубе. Покидая особняк, она забыла переобуться.

В мгновение ока Хатагов схватил Елену под локти, снял с трапа и легко поставил на землю, а сам снял свои сапоги и приказал:

— Обувай! Уже заморозки пошли, и мало ли что может приключиться.

— Что вы, Харитон Александрович! — вскрикнула от неожиданности Лена. — Я в Москве обуюсь. Да и велики они мне.

— По дороге может быть вынужденная посадка, — говорил Хатагов. — Ноги обморозишь, бери!

— Но это же просто невозможно, — упорствовала Елена.

— А я тебе еще раз повторяю: бери!

В этот поединок между Хатаговым и Мазаник никто не вмешивался. Федоров отвернулся. Летчики с интересом ждали финала.

— Вы шутите, Дядя Ваня! — умоляла Лена.

— Нам нет времени шутить, я приказываю!

Со слезами на глазах от переполнявшего ее чувства благодарности, подчиняясь приказу, Лена обула на свою ногу тридцать пятого размера кирзовые сапоги сорок шестого. И утонула в них.

Хатагов, видимо, слишком ярко представил себе картину этих проводов: Лену Мазаник в огромнейших сапогах, себя, стоящего в портянках, вытянувшиеся лица летчиков — и разразился таким раскатистым смехом, что все сперва вздрогнули, а потом тоже невольно начали хохотать. Даже Федоров, которого вся эта сцена коробила, подошел к Хатагову, обнял его от души и, смеясь, расцеловал.

Когда самолет поднялся в небо и, набрав высоту, лег на курс, Хатагов с партизанами покинули Бегомль и к полуночи приехали в Кременцы. У командирского блиндажа стоял Иван Плешков и поджидал своего любимого Дядю Ваню. Плешков доложил, что в Янушковичи прибыли Тихон Федорович, Лиля и старуха.

— Где ты их поселил? — спросил Хатагов.

— Рядом с Вербицкими, Дядя Ваня.

— Скончался твой Дядя Ваня, — проговорил Хатагов. — Сегодня вечером скончался.

Ничего не знавший о радиограмме из Москвы Плешков с некоторым недоумением посмотрел на Хатагова и уже приготовился сострить по этому поводу, но тут его взгляд скользнул по ногам командира, и Плешков увидел на них вместо сапог белые портянки из парашютного шелка, повитые шнуром. У Ивана, что называется, собственный язык застрял в горле. Бойкий на слово Плешков растерялся и не мог подыскать в своем лексиконе нужного ему эпитета.

Дело в том, что он, Иван Плешков, неделю тому назад с невероятным трудом заказал и доставил Хатагову новые кирзовые сапоги. На все вопросы товарищей, где он достал эти сапоги, Иван отвечал шуткой: «Фея принесла». И теперь бойцы-партизаны, собираясь в красном уголке, после политинформации просили рассказывать им о фее и сапогах. И Плешков с удовольствием повторял, клянясь всеми святыми, что говорит истинную правду, созданную им самим легенду о сапогах:

— Сижу я в секрете. Лес шумит и шумит. Ну, не так шумит, как при ветре, а так чуть-чуть пошумливает. Прислушиваюсь я, присматриваюсь — никого! Как вымерло все кругом. Вдруг вижу — мелькнуло что-то между стволами. Я, конечно, дуло автомата туда потихоньку направляю, а сам думаю: привиделось что-то… Гляжу: не-ет, не привиделось, опять мелькнуло, но поближе маненько, потом еще ближе. Верите, ребята, сердце так и замерло, и сам я вроде даже струхнул, ну, не так чтобы очень, а все же насторожился и стал смотреть во все глаза. И тут-то случилось: чудо не чудо, а только, братцы мои, между стволами невысоко что-то белое пролетело, и, вот вам крест не вру, летит ко мне девушка, белая накидка на ней развевается, одно плечо обнажено, шея розовая, а сама она вся фигуристая, ну, ужас какая красивая, ножки в золотых туфельках на серебряном каблучке. Летит плавно, как пушиночка, и… и садится рядом со мной. Ну, сами понимаете, дух у меня перехватило, сижу сам не свой, а она говорит мне ласковым голосом: «Вот тебе, Ваня, сапоги, — а я-то на нее засмотрелся и не заметил, что в руках держала двумя пальчиками за голенища новые хромовые сапоги, — бери, не бойся, снеси своему командиру». Говорит она, улыбается, ах, братцы мои, какая улыбка у нее, какая улыбка! Я, конечно, говорю спасибо, а она наклоняется к самому уху и шепчет: «Не за что, Ваня». Хотел я обнять ее, братцы, только рукой пошевельнул, а она и пропала, как облачко растаяла. А сапоги-то, смотрю, стоят. Новые, хромовые, начищенные до блеска. Я хотел взять их, а из голенища-то белочка выскочила и человеческим голосом мне говорит: «Сперва на свою ногу примерь», а сама скок на ветку и была такова. Снял я свою обувку, надел сапоги на свои ноги и… сам знаю, ребята, что чудес не бывает, но только и успел я свои старые ботинки прихватить. Чувствую, что взлетаю вверх, не так, как на самолете, а вроде бы на воздушном шаре поднимаюсь, плавно, плавно. И так до самых верхушек деревьев, а там стоп: ни туда ни сюда. Подумал я, подумал, да зашагал в новых-то сапогах по верхушкам дерев прямо на базу, в Кременцы. С сосенки на березку, с березки на ель — так и дошел до Кременцов, а как увидел блиндаж Хатагыча, соскочил на землю, переобулся и к нему: «Получай, говорю, подарок». А он: «Где взял?» Я ему: «Фея тебе передала». Ну, он мне говорит: «Иди проспись, потом расскажешь». Я ему после все до ниточки рассказал, вот как вам, ребята, сейчас, чистую правду. Не поверил, но похвалил.

Когда наконец Плешков освоился с мыслью, что перед ним стоит Дядя Ваня без сапог, он спросил:

— А сапоги где?

— Сапоги твои в Москву улетели, — равнодушным тоном ответил Хатагов.

— Харитон Александрович, я серьезно, — продолжал Плешков, — ты же знаешь, я чуть голову из-за этих сапог не потерял, от Минска до Янушковичей на пузе полз…

— Не пропали сапоги, Иван, успокойся, — ответил Хатагов. — Гале отдал. Не мог же я ее, босую, в такой полет отправлять. Пока тебя тут не было, пришла радиограмма из Москвы — отправить всех героинь на Большую землю. Вместо Федорова командиром назначен я, и Дядю Ваню перекрестили в Юсупа. Теперь я Юсуп, запомни! А Лилю ты в Янушковичах оставил со стариками?

— Нет, Лиля здесь, тебя ждет. У нее новости есть, — сказал Плешков. — Я ее приведу сейчас.

Хатагов, Плешков и Лиля долго беседовали вместе, а после беседы Плешков и Лиля на верховых лошадях поскакали к шоссе, где Лиля должна была положить в «спецпочту» специально вычерченный Хатаговым для Ганса план минных ловушек и огневых точек на подступах к Янушковичам. Когда они проезжали по грейдеру, их дважды останавливал партизанский патруль, предупреждая, что грейдер от шоссе блокирован войсками СД.

В Кременцы они вернулись перед рассветом, и Плешков не стал будить командира, а лег спать, решив, что до утра ничего не случится. Спал он крепко и не слышал, как утром на главную базу въехал немецкий грузовик. В кабине сидел шофер, а рядом с ним, с окровавленной головой, болтался сползший с сиденья солдат. В кузове грузовика были автоматы, взрывчатка и ружейное масло. В кабине исправная рация.

Обо всем этом доложил командиру бригады Петр Трошков.

Арестованного шофера обыскали, допросили и привели к командиру.

Когда Плешков проснулся, вышел из землянки и узнал о происшествии, он стремглав бросился к командирскому блиндажу, где перебежавший к партизанам шофер Нилов рассказывал Хатагову о причинах и мотивах побега от гитлеровцев.

— Момент ты выбрал самый подходящий, — говорил Хатагов Нилову, — без ружейного масла нам просто конец. А зачем шарфюрера убил, он ведь нам кое-что рассказать мог бы.

— Да я вам, если доверите, — говорил Нилов, — живого обершарфюрера приведу.

— Не только доверим, но и задание дадим, — продолжал Хатагов. — А этого зачем вез к нам?

— Думал, оживет, товарищ начальник, я ведь не хотел убить его до смерти, так, приглушить думал.

— А дорогу к нам как нашел?

— Знал я, что в Руднянском лесу есть партизаны, — отвечал Нилов, — а дорогу вот этот товарищ показал, — Нилов сделал жест в сторону Трошкова, — глаза мне завязал, а сам на капот сел и командовал: «право руля», «лево руля», так и доехали к вам.

— Такой порядок у нас, — сказал Хатагов. — Но глаза тебе можно было и не завязывать — раз эсэса кокнул, машину с оружием пригнал, масло привез, — зачислим тебя в партизаны.

— Я оправдаю доверие, — говорил Нилов. — Я шофер и знаю больше, чем этот шарфюрер. Слыхал, что немцы на вас нападение готовят.

— Когда? — вмешался в разговор Плешков.

— Кто их знает. Разговор такой у них идет. Сейчас все убийц фон Кубе ищут, — отвечал Нилов, — и деревню Янушковичи называли. Слух идет, что там они.

— Ну, положим, они не в Янушковичах, — сказал Хатагов, — однако за сведения тебе спасибо. Молодец. Мы тебя к награде обязательно за это представим. Тебя покормили?

— Нет еще, — ответил за него Трошков.

— Тогда так: идите на кухню с Иваном, — сказал командир, кивнув на Плешкова, — подкрепляйтесь. Из-под ареста освободить, два дня на отдых, потом выдать оружие — и на задание! Да, имя твое как?

— Егор, — отвечал Нилов.

— Мы тут по фамилиям не называем, — улыбаясь сказал Хатагов, — по именам да по кличкам. А чтобы тебе побыстрей в нашу партизанскую жизнь войти, прикрепляю к тебе самого веселого партизана. Он такой же сорвиголова, как ты.

Командир подозвал Плешкова, познакомил с ним Егора и велел отправляться на кухню, с тем чтобы после отдыха они снова зашли к нему. Трошков, оставшийся с командиром, неуверенно спросил:

— Может, Хатагыч, не будем перед ним так широко дверь раскрывать? Пусть побудет в карантине.

— Плешков ему тройной карантин заменит, — отвечал командир Трошкову. — Нам известно, что он лазутчик, но молчи пока, у нас замысел есть, потом расскажу.

Отдохнув часа два после плотного обеда, Плешков с Егором зашли в командирскую светлую избу. Командир сидел за столом и писал представление командованию о Нилове.

— Вот хорошо, что зашли, — сказал Хатагов, — а у меня тут заминка. Иван, сбегай-ка к коменданту, выпроси для меня пару листков бумаги, а то гость в Янушковичи прибыл, да написать о нем не на чем.

— Разве мы в Янушковичах? — быстро спросил Нилов.

— Да, мы тут на окраине, а Янушковичи — вон они, — Хатагов показал в сторону Рудни.

Нилов бросил наметанный взгляд на стол и увидел под лежавшим сверху листком бумаги радиограмму из Москвы. Хатагов, разумеется, не заметил этого взгляда.

— Ну, брат Егор, — сказал он, — тебя эсэсы по всей округе ищут. Ведь поймают — повесят? А?

— Так точно, товарищ начальник, повесят или замучают.

— Но они тебя не найдут здесь. Вот только не знаю, как быть с боевым заданием для тебя. Может, пока на кухне поработаешь?

— Мне бы, товарищ начальник, такое задание, чтоб фашистов бить. Уж очень я на них зол.

— Вижу, что тебя не удержать. Так и пишу начальству, командованию нашему. Вот послушай.

Хатагов взял в руки листок и стал читать, Пока он перечислил заслуги Нилова, тот дважды и трижды прочитал радиограмму:

Нилов заерзал на стуле, поблагодарил за доверие и пообещал доставить в штаб отряда «языка». В это время с двумя листками бумаги вошел Плешков, говоря на ходу:

— Ну и скряга наш комендант. Еле-еле выпросил. Между прочим, просил у тебя разрешения использовать немецкий грузовик для перевозки бульбы на базу.

— Вот черт, — сказал Хатагов, — уже ему грузовик понадобился. — И, обращаясь к Егору, спросил: — Горючее есть в баках?

— Километров на триста хватит, — ответил тот.

— Что ж, может быть, ходки две к вечеру успеете сделать? — проговорил Хатагов. — Иван у нас тоже шофер, ты ему растолкуй немецкую технику, он тебе на подмену будет.

— Я с охотой, — ответил Плешков, — давно не катался.

— Тогда, Иван, скажи коменданту, пусть людей для погрузки даст — и езжайте!

— Хорошо, Дядь Ва… товарищ командир, — сказал Плешков, кладя руку на плечо Егора. — Поехали, друг!

Утром Штраух и Теслер встретились необычно рано. В смежной с кабинетом шефа комнате, на столе, за которым совсем недавно они обедали, лежала рельефная карта местности, на которой были и Руднянский лес, и Янушковичи, и деревня Рудня, и речушка с озером, и болото — словом, все было на этой карте. Ганс стоял рядом с гауптфюрером сухопутных войск Линцем, который втыкал в карту флажки, обозначавшие ловушки, минные «сюрпризы», огневые точки и заслоны партизан на подступах к Янушковичам и Рудне. Штраух стоял чуть поодаль и наблюдал за движением рук гауптфюрера, изредка задавая вопросы. Линц часто раскрывал свой планшет и заносил на свою топографическую карту какие-то пометки.

— Итак, прошу внимательно смотреть сюда, — сказал гауптфюрер, обращаясь к Гансу Теслеру. — Грейдерная дорога уже блокирована батальоном СД. Значит, тыл у нас обеспечен. Здесь, — он показал на дорогу, ведущую в Янушковичи, — мы пересекаем дорогу и устанавливаем крупнокалиберные пулеметы на вот этих высотках и обеспечиваем себе фланги. Занимаем далее вот эти высотки и блокируем возможность удара со стороны Рудни.

— Ага, понимаю, — отозвался Штраух, — перекрестный огонь.

— Вот именно, — сказал Линц и продолжал, обращаясь к Гансу: — Таким образом, мы делаем вам коридор к высотке, где-находится блиндаж. Вы проходите по коридору, снимаете часовых, обходите вот здесь мины, и победа у вас в руках.

— Мне все ясно, — проговорил Ганс, — но почему вы откладываете выступление до ночи?

Гауптфюрер Линц презрительно посмотрел на Теслера.

— Моя рота, — сказал он, — выступает сейчас и к ночи обеспечивает для вас, господин Теслер, безопасность прохода по коридору. А ваш взвод проходит ночью, потому что для подобного рода операций лучшее время — это ночь. Вы, как военный, должны это понимать.

— Кроме того, — снова вмешался в разговор Штраух, — партизаны привыкли, что немцы ночью воевать не любят.

— Если вам все ясно, — проговорил Линц, — я буду действовать.

Оставшись вдвоем, Ганс и Штраух перешли снова в смежную комнату и начали еще раз сверять чертеж, присланный Лилей из Янушковичей, с пометками гауптфюрера на рельефной карте.

— Как будто все точно, — сказал шеф, подбадривая заметно приунывшего Ганса.

— Со стороны смотреть, все легко, — вздохнул Ганс, — а когда засвистят пули над головой, то настроение начинает портиться.

В кабинете зазвонил телефон.

Штраух быстро вышел и, сняв трубку, проговорил:

— Слушаю… да, да, читайте, — и он поманил рукой Ганса, указывая на отводной наушник.

В трубке слышались приглушенные слова: «Сообщение номер один. Нахожусь отряде Дяди Вани. Здесь получена секретная радиограмма, течение трех дней обеспечить эвакуацию Большую землю Гали и Черной. За ними пришлют спецсамолет. Дяде Ване приказано передислоцироваться район Полоцка. Нилов».

«Сообщение номер два. Черная, Галя, ее сестра с детьми находятся на высотке, в блиндаже, трех километрах северо-западнее Янушковичей. Нилов».

«Сообщение номер три. Штаб-квартира бригады в деревне Рудня. Нилов».

«Сообщение номер четыре. Лучшее время операции три часа ночи. Нилов».

— Все? — спросил шеф в трубку и, обращаясь к Гансу, сказал: — Я верю в твои расчеты. Данные Лили точно подтверждает Нилов.

Ганс улыбнулся, посмотрел на часы и позвонил Похлебаеву. Не успел он ему сказать, что все готово к походу и что он, Ганс, ждет его, как Штраух прикрыл рукой трубку и проговорил:

— Я забыл тебе сказать, Ганс, что Похлебаев не поедет с тобой. Его на беседу вызывает представитель фюрера, а мне приказано обеспечить его явку.

— Как? — воскликнул Ганс. — Без Николая я просто не решаюсь идти!

— Я ценю Николая, — ответил ему Штраух, — но не надо преувеличивать его возможности.

— Мне с ним так спокойно, так спокойно, — повторял Ганс.

Опускались ранние осенние сумерки, когда Иван Плешков остановил у кагатов немецкий грузовик и соскочил на землю. За две ходки он освоил технику управления машиной, которая по сути ничем не отличалась от отечественных автомобилей. Он не смог освоить только рацию, и не потому, что не мог разобраться в ней, а потому, что Нилов «сам не знал», как ею пользоваться.

Макар, которого комендант выделил на погрузку вместе с другими тремя партизанами, при знакомстве с Егором руки ему не подал, а лишь кивнул головой и высказал друзьям свое сомнение относительно честности этого, как он сказал, «жуликоватого товарища». Он даже зашел после разгрузки картофеля к Хатагову и выразил свое недовольство тем, что «предатель» свободно разгуливает по базе. Командир не разуверял Макара, но посоветовал ему не торопиться с оценкой, «подождать два-три дня», может, все и выяснится.

Макар ушел от командира, полностью с ним согласившись. Спать он лег рано в той же землянке, где спали Егор и Плешков. Спал крепко, но когда Иван Плешков разошелся и начал храпеть так, что сотрясались бревна наката, Макар выругался про себя и вышел из землянки. Дул холодный ветер, шумел в верхушках деревьев и рассеивал мельчайшие капельки моросящего осеннего дождика. Походив по пустынной базе, поговорив с ночными дежурными, он вернулся в землянку. Но Плешков не унимался. Тогда Макар решил искать другое убежище и ничего лучшего не придумал, как забраться в кузов немецкого грузовика и подремать в одиночестве под его брезентовой крышей.

Разбудил его какой-то странный шорох в кабине. Прислушиваясь, Макар стал выбираться из кузова, и, когда спрыгнул на землю, из кабины выскочил человек, пытаясь скрыться. Но, почувствовав железную руку Макара на своем вороте, остановился как вкопанный. Макар узнал Егора и задал ему только один вопрос: «Что делал в кабине?» Тот не смог внятно объяснить, и Макар ему преподнес «пилюлю» — одну из тех своих «пилюле», после которых еще ни один из вражеских лазутчиков не оставался на этом свете.

Утром, когда обнаружилось ЧП, Хатагов вызвал Плешкова и Макара. Он не спрашивал «кто?». Он только сказал Макару: «Запомни, еще раз повторится, отдам под суд военного трибунала». Оставшись вдвоем с Плешковым, командир спросил:

— Он хоть успел передать?

— Четыре сеанса провел, — ответил Плешков.

— Прекрасно! Собирай к полудню ко мне всех командиров групп. А сейчас зови минеров.

Погода совсем расклеилась. Тучи висели над лесом сплошным свинцовым покрывалом, обволакивая верхушки высоких сосен, Хатагов сидел в своей командирской хате и ставил на самодельной карте местности карандашные крестики. Минным ловушкам и заграждениям он придавал чуть ли не решающее значение в обороне и расставлял их с поистине величайшим мастерством. По его плану все дальние подступы к Янушковичам, к Рудне и Кременцам были заминированы таким образом, что представляли собою трудно проходимую для врага зону. Сейчас он дал приказ минерам открыть минные проходы, дать возможность гитлеровцам «влезть в мешок». Он также послал вестовых в соседние партизанские отряды, чтобы они знали о приближении группы эсэсовцев и были готовы ко всяким случайностям.

К вечеру боевые группы партизан занимали свои обычные места в обороне дальних подступов к Янушковичам. Всем было дано строжайшее указание не навязывать врагу боя и огня не открывать.

Партизанские разведчики доносили Хатагову о продвижении роты солдат под командованием гауптфюрера СД по направлению к Янушковичам, доносили о занятии ими высоток и пересечении дороги на Янушковичи, а когда к полуночи сообщили, что взвод эсэсовцев под командованием оберштурмфюрера СС Теслера вошел в лес и продвигается к высотке северо-западнее Янушковичей, он отдал приказ закрыть минные проходы и восстановить «сюрпризы».

Петр Адамович прислал к командиру партизана за разрешением сбить противотанковым ружьем крупнокалиберные пулеметы эсэсовцев, но Хатагов только повторил свой приказ «огня не открывать». Прискакал вестовой от Трошкова, просившего разрешения ударить по окопавшимся на окраине Янушковичей эсэсовцам — Хатагов не разрешил. Обстановка накалялась до предела. А когда в лесу одна за другой вспыхнули осветительные ракеты и взвод эсэсовских солдат, разбившись на небольшие группки, стал медленно проходить мимо партизанских засад, казалось, сами по себе начнут стрелять автоматы и рваться гранаты.

Пока вся бурная деятельность Ганса Теслера ограничивалась смелыми идеями и планами, он был горяч и рвался вперед, но по мере приближения практических действий горячность его пропадала, а смелость и быстрота действий переселялись в область пяток, которые готовы были засверкать в любую минуту. У него в голове работала только одна мысль: каким образом улизнуть от столкновения с партизанами, сохранив за собою репутацию храбреца и отчаянного забияки. Мало разбираясь в военном искусстве, он со своим другом Эдуардом Штраухом пригласили на операцию по обеспечению своей безопасности побывавшего на восточном фронте гауптфюрера Линца. Линц, быстро закончив свои рассуждения над рельефной картой в кабинете Штрауха, посоветовал оберштурмфюреру быть решительным в ночном походе и идти впереди своего взвода, но Ганс тогда слишком волновался, чтобы вникать в суть сказанного Линцем. И если он там, в кабинете Штрауха, дрожал от страха, то здесь, в ночном партизанском лесу, он вообще не знал, на каком он свете.

И когда Иван Плешков при очередной вспышке ракеты увидел Ганса Теслера идущим позади своего взвода с пистолетом в правой руке и с карманным фонариком в левой, кричавшим своим солдатам: «Форвертс!», «Шнель, шнель!» — он толкнул локтем сидевшего с ним в засаде Макара и шепнул ему: «Вот он, голубчик, приготовь кляп!»

Солдаты, увидевшие силуэт сгоревшего танка и на высотке спящего часового, начали медленно окружать блиндаж. Подкравшись к часовому, обершарфюрер взвода ударил его прикладом по партизанской шапке-ушанке… Яркой вспышки и оглушительного взрыва мины он не увидел и не услышал. Оторопевшие, оглохшие солдаты, сбитые взрывной волной, опомнились не сразу. Когда же они пришли в себя и начали громко окликать своего оберштурмфюрера, им отзывался только осенний ветер, шумевший в верхушках деревьев, далекие взрывы мин и редкие автоматные очереди в тревожном партизанском лесу.

Наступили ненастные осенние дни сорок третьего года. Тяжелые серые тучи опускались на самую землю и медленно ползли по полям и лесам, неся в себе холодное дыхание приближающейся зимы. Иногда налетал порывистый ветер, срывал с ветвей поблекшие листья, тоскливо посвистывал в иглах сосен и елей. Ветер навевал какую-то неясную грусть на командира бригады димовцев Хатагова, который после отъезда Николая Федорова чувствовал себя в какой-то мере осиротевшим.

Перед командиром бригады вставали новые, невероятной трудности задачи. После казни фон Кубе, которая потрясла весь фашистский рейх, оккупанты начали смутно понимать, что против них поднялись такие глубинные силы народа, с которыми они совладать не смогут. В зверином страхе гитлеровцы продолжали дальнейшее усиление террора. Им надо было удержать за собой Минский округ, имевший в системе обороны фашистских войск первостепенное значение. Минск был так плотно закрыт фашистскими войсками и полицейскими, что какие-либо вести от подпольщиков перестали поступать в бригаду. И лишь по передвижению отдельных батальонов и частей фашистских войск догадывались о решении противника блокировать, а затем и уничтожить партизан в Руднянском лесу, в Янушковичах, Рудне и Кременцах.

Над тем, как организовать оборону и отпор гитлеровцам, как уберечь бригаду от разгрома, как раз и думал Хатагов, когда к нему в командирскую хату, сопровождаемый автоматчиками, вошел Дядя Коля. В намокшей от дождя плащ-палатке, усталый, но веселый и крепкий командир соседней с Хатаговым бригады Дядя Коля живо протянул Хатагову руку.

— Каким ветром тебя занесло? — спросил, вставая, Хатагов и крепко потряс холодную и мокрую руку своего друга.

— Не ветром — бурей, дорогой Дядя Ваня, — отвечал вошедший, снимая с себя отяжелевшую плащ-палатку.

— Дяди Вани уже нет, — с улыбкой ответил Хатагов. — Есть Юсуп, тебя он и встречает. Меня, понимаешь, перекрестили на днях.

— Это мудро, — ответил Дядя Коля, нисколько не удивляясь. — Юсуп, Юсуп, а есть ли у тебя суп, покормить голодного Дядю Колю?

Смеясь и балагуря, он вдруг заметил, что на Хатагове нет сапог, и без слов, но весьма выразительно посмотрел на командира.

— Не смотри так, Дядя Коля, — улыбаясь, несколько смущенно произнес Хатагов, — сапоги мои в Москву улетели.

— Ну, ясно, — отвечал ему с иронией Дядя Коля, — Москва без твоих сапог не продержится. Федорову, что ли, отдал?

— Нет, Лене Мазаник.

— Лене? — удивился гость. — Она же в один сапог с головой влезет, еще и место останется. Ну, леший с ними, с твоими сапогами, ты скорей корми меня, а то помру. И «горюченького» достань — трясет всего от холода.

— Сейчас принесут, погоди немного, — ответил Хатагов. — Обогреем и накормим.

Когда молодая полная женщина вошла и, поздоровавшись с гостем, поставила на стол кувшин и две кружки, а затем принесла буханку хлеба и дымящуюся в кастрюле кашу с мясом, Дядя Коля, потирая руки, сказал:

— О, теперь дело пойдет веселее. — И, беря обеими руками кувшин, добавил: — Если здесь, конечно, не квас.

Налив в чашки себе и Хатагову самогон, Дядя Коля отхлебнул из своей кружки, поморщился, а потом провозгласил:

— Ну, за нашу победу!

— За победу! — чокаясь с ним, тихо сказал Хатагов.

За обедом они обменялись информацией, обсудили положение в своих отрядах, поговорили о подготовке к зиме. Вдруг Дядя Коля неожиданно спросил:

— Ты хоть читал или слышал, как взвыли фашисты, когда ты этого… как его… ну, штурмфюрера в плен взял… Теслера, что ли?

— Нам повезло, — улыбнулся Хатагов, — этот Теслер, как оказалось, знает план подземной оборонительной линии вокруг Минска.

— Есть такая линия? — спросил Дядя Коля.

— Да, строительство ее сугубо секретно, — отвечал Хатагов. — Людей, которые там работают, они, гитлеровцы, на поверхность не выпускают. Заканчивают один объект, уничтожают рабочих, потом переходят на второй. Но самое главное, что они устанавливают там совершенно секретное оружие.

— Этого я не знал, — ответил Дядя Коля. — А они успеют эту линию закончить или мы сорвем им строительство?

— Думаю, что мы не сорвем, — ответил Хатагов, — а Советская Армия сорвет. Наше дело узнать все поточнее. Теслер в этом нам поможет, конечно, однако для проверки потребуется время.

— Времени-то у нас и нет, — проговорил Дядя Коля. — После того как гауптфюрер со своей ротой подорвался на твоих минах, сам маршал Буш взялся за подготовку операции против нас. Лично будет в ней участвовать.

— Нам известно, что выделяются двести усиленных отрядов эсэсов, полицейских и прочих.

— А то, что две дивизии сняты с эшелонов и примут участие в боях против нас, тебе известно?

— Если хочешь, — сказал Хатагов, — поедем сейчас, я тебе покажу, как мы готовимся к встрече с этими дивизиями.

— Охотно! — ответил Дядя Коля. — Кстати и дождь перестал. Конечно, нам с ними не совладать, тут надо действовать, как Кутузов в двенадцатом году.

— Согласен, но бой принять придется, — ответил Хатагов.

Они вышли из хаты, сели на лошадей и в сопровождении автоматчиков поехали осматривать район. Впереди всех ехал начштаба бригады димовцев Чуприс и иногда заглядывал в свою карту, будто проверяя самого себя и свои пояснения, которые он давал двум командирам бригад. Дядя Коля отдавал должное противотанковым ловушкам, разного рода противопехотным «сюрпризам», минным заграждениям и потайным огневым точкам.

— Здесь у тебя, Юсуп, полный порядок. Даже позавидовать можно, а к зиме, покажи, как ты подготовился.

Хатагов словно ждал этого вопроса. Когда они говорили за обедом о подготовке к зиме, старый хлебороб Дядя Коля поглядывал с хитринкой на Хатагова: дескать, говори-говори, а меня на словах не проведешь. Но когда он увидел своими глазами и госпитальный городок, и глубинные базы продовольствия, и многое другое, он искренне удивился всему увиденному.

— Я уже зимовал с дедом-морозом, — говорил Хатагов. — В этом деле теперь меня и сам дьявол не обманет.

— Глубинных баз у меня нет, — задумчиво произнес гость. — Могу я при трудном положении на твою помощь рассчитывать?

— Вполне рассчитывай, — отвечал Хатагов, — тем более что наша армия не даст долго фашистам тут сидеть.

— В расчете на это я в своем районе закончил сев озимых, — радостно проговорил Дядя Коля, — и на весну у меня семена есть. Хотим встретить наши войска хорошими видами на урожай.

— Ты всегда был и будешь хлеборобом, — ответил Хатагов с улыбкой, — и никакие фашисты из тебя этого духа не вышибут.

Было уже совсем темно, когда они вернулись в Кременцы. Хатагов спросил своего адьютанта Ивана Плешкова, нельзя ли побыстрее соорудить ужин.

— Есть соорудить ужин, — отчеканил Плешков и добавил: — Разогреть надо, а может, еще и горячий.

— Давай какой есть, — проговорил Хатагов, — я продрог и гостя заморозил совсем на таком ветру. Может, у тебя и горючее найдется?

— Найдется, товарищ командир, — отвечал Плешков, — для гостя достал по особому заказу. Высший сорт!

— Молодец, Иван, — одобрительно проговорил Хатагов, — вот кончится война, назначат тебя министром по снабжению.

— Нет, я против, — сказал Дядя Коля, — комбригу сапоги достать не может. Куда ж ему в министры.

— Он-то достал, — улыбнулся Хатагов, — да они в Москву улетели.

— Да, одни улетели, — вмешался в разговор Плешков, — а другие в Минск ускакали. Хоть мы все старались.

— Видно, плохо старались, — заключил Дядя Коля.

— Ты Ивана не обижай, — сказал Хатагов, — они мне семерых «языков» за один раз привели.

— Что-о? — привстал на стуле Дядя Коля. — Разыгрываешь.

— Нет, клянусь! — проговорил Хатагов, кладя руку на грудь. — Иван, будь добр, расскажи Дяде Коле, как за сапогами охотились.

Плешков, обрадовавшись случаю снова блеснуть своим мастерством рассказчика, спросил:

— Про фею или про рыбалку?

— Про фею вся округа знает, — махнул рукой Хатагов, — давай про рыбалку.

— Ну, не тяни резину, — обратился к Ивану Дядя Коля. — Давай ври!

— На этот раз сущая правда, — сказал Хатагов, — вся группа его подтверждает. И семеро эсэсовцев сидят в карцере, ждут отправки.

— Врать не умею, а если Дядя Коля не верит, то и говорить не хочу, — притворно обиженным тоном проговорил Плешков.

— Чудак ты, — сказал Дядя Коля, — это я так, для затравки. Говори!

— Идем мы с задания, — начал Плешков, — четверо нас в группе. Пришли в деревню Сосенки, зашли в крайнюю хату, а старуха, что в хате была, шепчет: «Вон там, в хате Мокроусихи, восемь карателей остановились». — «Сколько?» — переспрашиваю. «Восемь и один агромадный такой, что твой дуб. Начальник ихний», — отвечает бабка. Обрадовались мы, я и спрашиваю: «А обуты они во что?» — «Не приметила, — отвечает бабка. — Но верзила ихний, начальник, в сапоги обут, это сама видела». — «Ну что, хлопцы, рискнем?» — спрашиваю своих. Макар, конечно, первый согласился. «А как их взять?» — спрашивает. План у меня такой: «Ты иди, бабка, говорю, и пусти слух, что карателей, нет-нет, «освободителей», встречают по белорусскому обычаю хлебом-солью, жареными карасями, скажи, говорю бабке, что сама видела, как с рыбалки шел рыбак и целую корзину карасей туда отнес. Карасей жарят, водка есть и на стол еду подают самые красивые девушки». Ну, бабка и пошла, а мы в хате сидим, ждем. Макар с автоматом в кустах укрылся. Тоже ждет. Смотрим, эсэсы по одному, тайком от своего командира, к нам в хату и потянулись. Только за порог, а мы — бац, кляп в рот, мешок на голову, руки свяжем, а после и его автомат ему на шею повесим. Не тащить же нам самим. Все шло хорошо, а как верзила ихний вышел, так будто заподозрил неладное, вскочил в седло и поскакал в Минск. Макар только видел, как сапоги его блестели. Обратно наш Хатагыч без сапог остался, потому что эти эсэсы, пойманные, мелкими оказались.

— И ни единой царапины? — поинтересовался Дядя Коля.

— Один синяк был, и то у карателя, — с ухмылкой ответил Плешков.

— Вот видишь, — проговорил Хатагов, обращаясь к Дяде Коле, — а ты говоришь — плохо стараются.

— Сдаюсь, сдаюсь, — отвечал тот, — меняю свое мнение. Вообще же о твоих хлопцах легенды по всему краю ходят. Говорят, что они и к летчикам руку приложили. Это верно?

— А-а, — рассмеялся Хатагов, — это наш комсомолец Николаев угостил фашистских летчиков. Он в столовой штаба ВВС, у Мюллера работает. Но ему не повезло.

— Ничего себе «не повезло». Целую неделю летчиков откачивали, — сказал Дядя Коля, — а после в больнице лечили. И не двух-трех, а четыреста пятьдесят человек! А «юнкерсы» и «мессеры» тем временем простаивали.

— Мы планировали их на небеса отправить, — с улыбкой говорил Хатагов, — а они отделались рвотой и поносом. Яд оказался залежавшимся.

— Так, — сказал Дядя Коля, вставая из-за стола, — пора и честь знать. Обговорили мы, кажись, все, если фашисты сунутся к нам — встретим. А ты, Иван, — обратился он к Плешкову, — сапоги доставай.

— Клянусь, Дядя Коля, — горячо проговорил Плешков, — вот не я буду, если завтра же сапоги или ботинки не достану своему командиру.

— Ну, смотри, — проговорил Дядя Коля, — завтра или послезавтра приеду проверю.

Поздней ночью Дядя Коля, обговорив и утвердив план совместных действий на случай нападения врага, отбыл в свой отряд.

А наутро по всей бригаде димовцев распространился слух: Хатагову Москва присвоила новое звание. Дело в том, что ночью была сброшена с самолета почта, В специальном мешке, на котором было написано «лично Юсупу», партизаны прощупали сапоги, френч с погонами и, как они уверяли, генеральские лампасы на бриджах.

Прежде чем посылку доставили в командирский блиндаж, люди по каким-то каналам успели распространить слух по всей бригаде. Куда ни ткнешься — всюду один и тот же разговор: Москва прислала комбригу новую военную форму и новое звание. Появились у партизанских костров «очевидцы», которые уверяли, что видели Хатагыча в генеральской форме. «Сапоги хромовые, блестят, как зеркало, кожаный реглан, серая каракулевая папаха, а на папахе красная лента, как у Ковпака. А еще в посылке был бочонок с коньяком, маленький такой, ну, литров на пять», — уверяли «очевидцы» и, сообщая подробности, делали вывод, что не самогоном же обмывать генеральское звание.

Когда эти слухи дошли до Хатагова, он вызвал Ивана Плешкова и спросил:

— Признавайся, твоя работа?

— Смотри в самое сердце, Дядя Ваня, то есть Юсуп, ни слова нигде не проронил! — отвечал тот, рванув на себе рубаху и обнажая грудь, чтобы командир «заглянул в сердце» своего адъютанта и поверил ему.

Видимо, как догадывался Хатагов, Федоров позаботился, чтобы ему прислали одежду. А кто пустил слух — выяснить уже было невозможно. Ему было очень приятно, что получил воинское звание, хотя далеко не генеральское, мысленно благодарил друзей за внимание, но его заботила сейчас мысль о серьезности положения бригады перед явно готовившимся наступлением фашистов на партизанский район. Был он крайне огорчен тем, что потеряна связь с Минском, что он не может передать последние важные новости Москве.

Он уже хотел послать Плешкова за обеспечивавшим связь с подпольем Зверьковым, как тот влетел в блиндаж и радостно доложил:

— Товарищ командир, Галюша из Минска пришла!

— Новости какие?

— Принесла новые бланки и пароль!

— О, это уже много, — проговорил Хатагов, — потолкуй с ней, потом доложишь обо всем. Значит, есть надежда, что в Минск пройдем?

— Теперь пройдем, товарищ командир, — отвечал Зверьков.

— А обратно, в Минск, когда она собирается?

— Обратно не собирается, товарищ командир. Ее гестапо разоблачило, но она от них ускользнула.

Галюша, прибывшая в отряд, была Станиславой Масевич. Ей было всего семнадцать лет. А когда гитлеровцы обрушили свои орды на город, Стасе не было и шестнадцати. Она училась и дружила с Верой Гринцевич — соседской девушкой. Когда началась война, дядя Веры Гринцевич, коммунист Леонид Марцинкевич, связал девушек с подпольем, а потом и с партизанами. Так они стали партизанками в бригаде димовцев. Стася и Вера устроились на работу в гебитскомиссариате и доставляли подпольщикам нужные сведения и документы. Вскоре они нашли единомышленников в лице Игоря Краснопевцева и Риты Фольковской. Устроили Риту в городскую управу, а Игоря — на железнодорожную станцию, и все вместе собирали необходимые для партизан сведения. Особенно удачно работали Стася и Вера. Они добывали пропуска на въезд и выезд из Минска.

Когда же Стася почувствовала, что полиция безопасности засекла ее, она все бросила, прихватила самые нужные документы и пошла «домой» — в бригаду димовцев.

Хатагов позднее сам встретился со Стасей, все расспросил, узнал и на узком совещании комсостава бригады сообщил о своем решении выехать на личное свидание с Орлом в пригород Минска. Орел был одним из самых деятельных партизан-разведчиков, работавших в Минске, в подполье. Хатагова пробовали отговаривать от поездки, но он категорически отказался принимать чьи-либо советы. Когда с Орлом прекратилась связь, он дальше не мог оставаться в неведении, потому что тот находился в самой гуще, в самом центре малых и больших немецких штабистов.

— В полете ли ты, Орел? — вздыхал Хатагов. — Я должен знать, должен! Без тебя я как без глаз и ушей — действую вслепую.

Все было решено, однако оставался один вопрос: не подведет ли связной, ефрейтор Кугель, который в одной из перестрелок с эсэсовцами открыл по своим огонь и добровольно перешел к партизанам Хатагова. Куда бы позднее его ни посылали, он всегда шел с охотой, предварительно пропев «Интернационал». Некоторые в штабе думали сперва, что он матерый гитлеровский лазутчик, но когда увидели, что даже Макар после совместной операции обнимал Кугеля, как друга, ему поверили.

Но сейчас Кугелю поручалось слишком ответственное дело, от которого зависела судьба людей, в том числе и Хатагова. Последний решил спросить Макара, что он скажет по этому поводу. «Наш парень до конца! — ответил Макар командиру. — Не подведет». И Кугель не подвел. На третий день, утром, он явился в Янушковичи и вошел в хату, где его ждали Хатагов и Плешков, Зверьков, Чуприс и группа автоматчиков. Кугель вручил командиру ответную шифровку, кратко рассказал, как ему удалось найти черный камень со свастикой в полуразрушенной стене дома, вынуть его, положить «почту» и взять на другой день ответ. Зверьков быстро расшифровал цифры: «Орел летает. Лекарство во вторник. Встречай у первого ящика. Лукавый».

Кугелю предоставили заслуженный отдых и отослали спать. А Плешкову командир приказал подготовить свою старую крестьянскую одежду, в которой на «железку» ходили, взять с собою Макара и Золотухина, приготовить на всех документы и двинуться «в поход за солью».

Зверьков все подготовил по высшему классу — сало, крупу, муку: соль можно было только на эти продукты выменять. Документы были такие, что комар носа не подточит. И когда Иван Плешков все проверил, искренне обнял Зверькова: «Ну и мастак ты. Недаром тебя аферистом прозвали!»

…Густая роща, подходившая почти к самому Минску, была на границе третьего кольца оцепления города. Здесь, под поваленной бурей огромной сосной, был так называемый «первый почтовый ящик». Отсюда димовцы получали сведения, сюда они посылали связных, сюда же выходили на связь некоторые подпольщики. Орла еще не было. «Как он проберется через тройное кольцо? — думал Хатагов. — Под видом охотника? Торговца? Как?»

Угадать невозможно. И Хатагов, выставив наблюдателей, ждал.

Орел — в прошлом финансовый работник Эдуард Верлыго. Война застала его в Бресте, где он проверял работу местного банка. Верлыго долго отступал с частями Красной Армии, был дважды ранен, лечился в Москве. Потом добровольцем попросился в тыл врага и был десантирован в отряд димовцев. Перебравшись в Минск, Эдуард сколотил группу подпольщиков и связных, родного брата устроил шофером в торговый центр «Восток», сам стал «бизнесменом» и оброс коммерсантами. Шофер Владислав Верлыго вывозил партизанам из Минска оружие и боеприпасы. Торговый центр «Восток» стал для Эдуарда Верлыго той базой информации и материального обеспечения, без которой димовцам трудно было бы успешно вести войну в тылу немецко-фашистских захватчиков.

Пока Хатагов строил догадки, Иван Плешков, выдвинувшись вперед, уже обменялся паролем с худым и щупленьким охотником, сплошь обвешанным патронташами, и осторожно пробирался вместе с ним к Хатагову. Увидев издали Орла, командир чуть не вскрикнул от радости, но удержался, однако быстро пошел ему навстречу.

— Орел! Жив! — тихо, но темпераментно говорил Хатагов, обнимая того, в существование которого мало верил.

— Хатагыч, вы живы и здоровы, а мы вас все оплакивали, — в свою очередь взволнованно говорил Верлыго. — Гитлеровцы всем объявили, что поймали и уничтожили всех вас. Даже фотоснимки помещали.

— Нашел кому верить! — радовался встрече Хатагов. — Орел, дорогой, летаешь, браток! — продолжал он теребить Эдуарда, хлопал его по плечу, потом снова обнимал, приговаривая: — Живой, молодец, живой без обмана!

— Я сперва не поверил, что вы живы, — говорил Верлыго, — да еще через немца шифровку прислали… — Эдуард утирал катившиеся из глаз слезы. — Долго колебался, но потом решил, что провокации быть не может.

— Ничего не заметил подозрительного, когда из Минска выехал?

— Нет, — спокойнее ответил Верлыго. — Брат меня с собой на машине прихватил, а у него кругом пропуска — продукты развозит.

— Значит, выбраться из Минска можно?

— Трудно, но все же можно, — устало ответил Верлыго.

С этими словами он достал из-за голенища свернутую бумагу и передал Хатагову:

— Вот, прочитаете здесь, кто жив, кто расстрелян и повешен…

— Скажи, Орел, ты до сих пор без подозрений? Слежки нет?

— Пока все в порядке, Хатагыч, — отвечал Эдуард. — Вот тут еще тебе самые секретные записки. — И Верлыго положил Хатагову в карман три гильзы, вынутые из патронташа.

— Хорошо, посмотрим потом. Вижу — твой багажник не пуст.

— Мне и Владиславу этот багажник дорого обошелся. Очень дорого.

— Пришлось заплатить? — спросил Хатагов.

— Пришлось, — тяжело вздохнув, ответил Верлыго. — Жизнью матери заплатили.

— Как так, что ты говоришь? — вскрикнул Хатагов.

— Так случилось, так случилось, Хатагыч. Четыре дня тому назад ко мне в дом постучала девочка. Я открыл дверь. «Дайте, дядя, кусочек хлеба, — сказала она, а потом шепнула: — Вас сегодня у входа на рынок будет ждать тетя, купите у нее астры». Я дал девочке денег, и она убежала. Я же до этого всем своим людям дал указание никаких свиданий не назначать и ко мне не приходить. А тут, подумал я, экстренный случай. Послал маму купить букет этих астр. Она купила, а в этот момент — облава. Рынок оцепили и прочесали автоматным огнем. Мать была убита. К вечеру разрешили убрать мертвых с рыночной площади. Вместе с трупом матери я и получил шифровку, переданную Кугелем. Вот таким путем, окропленным кровью моей матери, дошла до меня весточка от вас.

— Светлая память твоей матери-героине! — тихо проговорил Хатагов, сняв свою старенькую кепку. — Кровь ее зовет нас к новым подвигам во имя победы.

Все помолчали.

— У меня, Орел, такое поручение: повтори за мной и все запомни.

Хатагов перечислил главные вопросы, которые требовалось знать к наступлению на Минск Советской Армии.

— Влезь поглубже в «Восток», выкачай у них соль, не жалей денег, понадобится золото — достанем! За соль все достанешь.

Они беседовали долго. Небо заметно потемнело, и начал моросить мелкий нудный осенний дождик. Расставались партизаны с новыми надеждами, с новым подъемом душевных сил и конкретными заданиями. Эта на первый взгляд малозначительная встреча оказалась огромной по своим результатам. Она дала возможность организоваться для отпора фашистским войскам, готовившим наступление на партизанские районы, убедила бойцов в том, что силы подполья во многих местах сохранили свою боеспособность и действуют, она дала возможность переправить в Москву ценнейшие сведения о состоянии работ по строительству оборонительных линий врага на подступах к Минску.

«Боевая тревога!»

«Боевая тревога!»

Эта весть передавалась от блиндажа к блиндажу, от землянки к землянке, из уст в уста и облетела вскоре весь партизанский край.

Командир бригады надел кожаный реглан, папаху, вскочил на лошадь и в сопровождении адъютанта поскакал к огневым позициям. Все были на своих боевых местах. К каждой группе Хатагов обращался с коротким словом:

— Друзья! Фашисты бросили против нас регулярные части с артиллерией, танками, минометами. Но они нас не разобьют, потому что мы — народ! Каждый из вас, бойцов-партизан, знает в деталях план нашей тактики в бою против сильнейшего врага. Ваша обязанность, ваш долг перед родиной — не отступать без приказа, не покидать своих огневых позиций. Не бойтесь танков, не бойтесь артобстрела — враг не знает нашей обороны и прицельно бить не может. Помните, стойкость — венец победы! Я буду на командном пункте, мои заместители вам известны. Врагу мы противопоставили силу и внезапность удара, нашу партизанскую хитрость. В Руднянском лесу врага ждет не победа, а позорный провал его замыслов!

Объехав все оборонительные участки и проверив боеготовность партизанских подразделений, Хатагов поднялся на командный пункт. Здесь его встретили Зверьков и Чуприс.

— Разрешите доложить обстановку, товарищ комбриг? — обратился к нему Чуприс, находившийся здесь с группой связных от каждого подразделения.

— Докладывай, — вяло ответил командир, знавший обстановку не хуже кого бы то ни было.

— Противник, товарищ командир, не появлялся…

— А он тебе очень нужен? — рассмеялся Хатагов. — Ты «раму» видел?

— Ее все видели…

— Ну, значит, жди. Не сейчас, так к вечеру, может быть, к ночи, к утру, но обязательно фашисты появятся… так что не скучай.

Подошел Грищенко и доложил Хатагову, что все больные и раненые эвакуированы в глубинные районы леса, продовольствие спрятано и замаскировано.

— Продовольствия потребуется на двое суток, — сказал Хатагов. — Да вот еще; немедля вывези из Янушковичей Вербицких и Федоровича.

— Какого Федоровича? — переспросил Грищенко.

— Нашего Тихона Федоровича, лесничего. Ему нельзя оставаться.

День прошел в напряженном ожидании противника. Наступала тревожная ночь. «Замысел противника проясняется, — думал Хатагов. — Они начнут артобстрел ночью, полагая, что мы ничего не ждем до утра. Пойдут они на нас с юго-запада — это тоже ясно».

— Иван! — окликнул командир своего адъютанта.

— Здесь, товарищ командир, — откликнулся Плешков.

— Связных отрядов Агуреева и Алексеева ко мне!

Командиры подразделений правильно поняли приказ командира. Они на поросшей мхом трясине, на болоте, разожгли и замаскировали костры. С командного пункта, в километре от Янушковичей, Хатагов видел эти костры и обрадовался, когда в два часа ночи артиллерийские снаряды начали взметать фонтаны огненной земли. Вскоре к командиру бригады начали поступать сведения о скоплении вражеских танков и пехоты на исходных рубежах. Донесения доставляли верховые, несясь галопом по лесному бездорожью.

Обобщая данные и докладывая командиру обстановку, Чуприс почесывал в затылке и не говорил, а цедил сквозь зубы:

— Положение хуже, чем предполагалось, товарищ комбриг. Их много!

— Не надо нервничать, дорогой. Еще Суворов говорил: «Врагов не считают, а бьют», — отвечал Хатагов. — Сколько сможем, столько и побьем!

Ночную темноту вспарывали артиллерийские снаряды дальнобойных орудий. Хатагов наблюдал, как постепенно огонь переносился в глубину Руднянского леса. Из соседних бригад поступали донесения о начавшемся сражении. Загорелись первые хаты в партизанских деревнях димовцев. С наблюдательного пункта Хатагов видел, как на Рудню поползли танки. Несколько машин подорвалось на минах, остальные прошли передовую линию ловушек и устремились на позиции кубанского казака Агуреева. За танками шла фашистская пехота. Пехотинцы подрывались на минах, падали в замаскированные ямы-ловушки, но продолжали лезть вперед, пока не наткнулись на огневые заслоны бойцов Агуреева. Другая группа фашистских войск, обтекая залегших под огнем пехотинцев, разделилась на две группы и начала окружать подразделение Агуреева, беря его в полукольцо. По выдвигавшимся флангам фашистской пехоты ударили пулеметчики.

Хатагов понимал, что Агуреев долго не продержится, и послал вестового с приказом: отходить с боем на запасные позиции. Осложнялось положение у Алексеева, который вел бой южнее Янушковичей. К нему в тыл сумели прорваться два танка и каждую минуту могли обрушить на него огонь.

— Бери гранаты, — приказал он Плешкову, — и за мной!

Хатагов с Плешковым подоспели как раз в тот момент, когда танки выбрались из небольшого оврага и готовились к удару по тылам обороны подразделения Алексеева.

— Ты имел с танками дело? — быстро спросил Плешкова Хатагов.

— Не приходилось, но…

— Тогда давай сюда гранаты, а лошадей отведи в овраг. Там жди!

Командир связал парашютным шнуром три гранаты и под прикрытием ночной темноты подполз к переднему танку. Выбрав поглубже ложбинку, Хатагов изловчился и метнул связку гранат. Прижавшись к земле, он едва успел закрыть ладонями уши. Раздался сильный взрыв, и его встряхнуло так, будто какой-то великан в гневе своем схватил Хатагова за шиворот и потряс над землей. Когда он готовился метнуть вторую связку, он заметил, что в лесу посветлело от пламени, вырвавшегося из первого танка. По второму танку ударило противотанковое ружье Романкевича, и танк, развернувшись, яростно рыча моторами, пополз обратно, в ту сторону, где с лошадьми находился Плешков. Танк был вне досягаемости для Хатагова. Тем временем открылся верхний люк первого танка, и вместе с высунувшимся башенным стрелком из танка полыхнуло пламя. Раздался страшный крик фашистского танкиста, а внутри танка начали рваться снаряды.

Положение в подразделении Алексеева улучшилось, но неизвестно было, что делается на других участках обороны. Когда Хатагов прибежал в овражек, где его ждал Плешков с лошадьми, второго танка и след простыл. Прискакав на наблюдательный пункт, командир увидел, что горят хаты в Кременцах. Ему доложили, что артиллерия врага подожгла хаты, но не взломала нигде оборону партизан, что пехота потеснила партизан на участке Янушковичей, а на всех других рубежах партизанами прочно удерживается оборона.

На рассвете фашисты возобновили наступление с новой силой. Прорвав минное кольцо вокруг Рудни, фашистская пехота вынудила отойти бойцов подразделения Алексеева на заранее подготовленные позиции в Кременцах. Гитлеровское командование решило, что наступил подходящий момент для нанесения прямого танкового удара по главной базе. На огромной скорости в сторону Кременцов устремились танки. Но как только первые машины подорвались на минах, фашисты переменили тактику и на такой же скорости пошли в обход по открытой местности, где было непроходимое болото. Танки попали в трясину и медленно начали увязать в ней. Под огнем партизан велись спасательные работы по вытаскиванию тяжелых машин из болота.

Весь день шел бой за центральную базу димовцев, а к вечеру фашисты решили дать себе передышку. Хатагов стянул в Кременцы все силы бригады, созвал командиров подразделений и групп и начал совещание. Выяснилось, что не хватает боеприпасов, гранат и противотанковых ружей. Если ночной бой продлится с такой же интенсивностью, то к утру боеприпасы могут быть израсходованы. Кроме того, из отряда Дяди Коли прискакал посыльный и передал, что они всем отрядом должны отойти в лесную чащу, иначе им грозит окружение.

Во время совещания дозорные посты сообщили, что фашистская пехота пошла в атаку на Кременцы.

Снова завязался бой. В ночных условиях партизаны наносили большие потери противнику, нападали на него неожиданно и ловко. Потрепав ряды врага, они быстро уходили на другую позицию. Атаки фашистов были отбиты, однако становилось ясно, что Кременцы удержать невозможно. И Хатагов принял единственно правильное решение — отойти на глубинные базы. Собственно, этот отход был запланирован, но отходить по плану предполагалось завтрашней ночью. Теперь же, когда выяснился непредвиденный расход боеприпасов, ждать завтрашнего вечера было рискованно.

Хатагов приказал повсюду разжечь костры, играть на гармони и петь песни. А тем временем боевыми порядками отходить через болото в глубину леса, к запасным базам. Костры горели всю ночь.

Когда наступило утро, несколько «юнкерсов» пробомбили позиции партизан в Кременцах. Затем началась орудийная канонада. Тяжелые снаряды вспахивали землю, заваливали блиндажи, разрушали хаты. Снова пехота двинулась волнами на главную базу партизан, зажимая ее в огненное кольцо. Фашисты, окружив базу димовцев, атаковали штаб и блиндажи, не встретив сопротивления. Вошли в сами Кременцы — пусто. Ни одного живого партизана, ни одного мертвого в Кременцах не оказалось. «Куда же они ушли из нашего железного кольца?» — удивлялись эсэсовские офицеры, осматривая опустевшую «главную базу». От мистического исчезновения такой большой группы партизан у суеверных людей мороз подирал по коже. «Где эти лесные дьяволы?» — спрашивали офицеры друг друга и, пожимая плечами, тыча пальцем в осеннее небо, говорили: «Чудом спаслись». И только один эсэсовский ефрейтор, осматривая местность, приметил хвойные ветви на болоте и, кажется, следы партизанских сапог, но когда он подошел поближе и начал, увязая в болоте, осматривать «дорогу», он покачал головой и тихо сказал: «Найн, найн».

А в бригаде димовцев произошло ЧП — потеряли радистку Симу. Потеряли вместе с ее рацией. «Если Симу схватят фашисты, будет беда», — думал Хатагов. Он дал указание сообщить всем отрядам об исчезновении радистки, чтобы они не попались на провокацию, а всей разведсети бригады дал задание разыскать Симу.

Сумела с боями вырваться из фашистского кольца и бригада Дяди Коли. Правда, она не подверглась такому ураганному артобстрелу и танковому нападению, но с ударными отрядами эсэсовцев бригаде пришлось встретиться, пришлось побывать и под крепким минометным огнем. Дядя Коля через несколько дней снова вернулся из лесной чащи на свои базы, а несколькими днями позже димовцы выбили из Кременцов и Янушковичей оставленных там полицаев и небольшую группу эсэсовцев. А деревню Рудня освободили без единого выстрела. Увидев командира димовцев, старая жительница шепнула ему, что «фашисты, как только увидели партизан, спрятались в блиндаже, что во дворе полицая». Она показала дом, где скрылись эсэсовцы. Пока Хатагов расставлял автоматчиков, к блиндажу подошел партизан-чеченец Борис и, щелкнув автоматом, скомандовал:

— Фриц, выходи строиться! А то гранатом башка резать будем!

Немцы покорно вышли вместе с полицаем и тайным старостой, сдали Борису все оружие. После димовцы рассказывали об этом эпизоде, как о забавном случае, когда один партизан взял в плен эсэсовский гарнизон деревни.

Вскоре разведчики донесли, что радистка Сима — у немцев.

С первым снегом димовцы отвоевали у фашистов не только «свои» деревни, но «прихватили» и новые, расширив свою партизанскую зону. «Не тот теперь фашист пошел», — говорили партизаны. И это определение было точным. В гитлеровской армии начали действовать силы неверия в победу и сознание проигранной войны. Настроение уверенности таяло под могучими ударами Советских Вооруженных Сил, продвигавшихся с боями на запад.

В декабре над Руднянским лесом запели вьюги и в гости к димовцам заглянули первые суровые морозы. Хорошо, что они подготовились к зиме и сидят теперь в своих теплых блиндажах и хатах. Здесь хоть и тесновато, но не скучно — читаются газеты, прибывающие к партизанам с Большой земли, читаются сводки Совинформбюро, тут есть и свой Вася Теркин, рассказывающий героические истории из жизни партизан, по вечерам поет гармонь.

Наладилась связь с минскими подпольщиками. Орел то и дело радует самыми ценными сведениями, которые так нужны Москве. Он сообщил, что Галюша проникла в среду власовцев и подготовила к переходу на сторону партизан целый батальон во главе с командиром. Переданный Орлом чертеж штаба авиации и местонахождения вражеских аэродромов сыграл свою роль — наша авиация точно пробомбила и уничтожила десятки самолетов, не успевших подняться в воздух. Орел переслал точную схему связи между штабами и нанес на карту узловые подземные станции связи. А на днях обещал передать особо важное сообщение. Поступали важные сведения и от других подпольщиков, которые активизировали свою работу.

В Минске оккупанты готовились к встрече Нового года. Некоторое оживление чувствовалось и среди местного населения. На контрольно-пропускных пунктах при входе и выходе из города чаще обычного появлялись желающие навестить родственников в близлежащих селах, передать им гостинцы или новогодние подарки. На этот случай гитлеровцы заготовили специальные пропуска. Однако, не считаясь с какими-либо документами, офицеры и солдаты на контрольных пунктах отбирали у людей все, что приглянется оккупантам.

Когда на один из таких пунктов пришел на костылях мальчик, лет пятнадцати — шестнадцати, легко и плохо одетый, у него дежурный офицер потребовал пропуск.

— Леонид Пучковский, — прочитал офицер в справке, которую дал ему мальчик. — Куда и зачем идешь?

— Иду в деревню Паперни, к дедушке, — ответил Пучковский по-немецки. — У него буду Новый год встречать.

— Ты несешь дедушке подарок? — спросил офицер.

— Немного соли несу, может, продуктов себе выменяю.

— Где у тебя соль? — спросил офицер.

— В сумке, — ответил Леня, хлопнув рукой по висевшей у него через плечо старой сумке от противогаза.

Офицер аккуратно снял с Пучковского сумку, отсыпал килограмма полтора соли в расстеленную на столе газету «Фелькишер беобахтер» и, отдавая Лене сумку и пропуск, проговорил:

— Зачем дедушке так много соли? На Новый год ему хватит. Иди!

Пучковский, опираясь на костыли, пошел дальше по заснеженной скрипучей дороге. Иногда его подвозили на попутных грузовиках ехавшие из Минска немецкие солдаты, иногда возчики, останавливая лошадей, сажали его в свои сани. Так Леня приехал в Дубовляны, где был последний контрольно-пропускной пункт. На пункте у него даже не спросили, куда и зачем он едет. Эсэсовский офицер подошел к нему, мгновенно выхватил из его руки костыль и с криком: «Вот где ты мне попался, партизанская собака!» — ударил Пучковского по спине, да так, что костыль сломался.

— Хромой дьявол! — кричал офицер, — я давно тебя ищу! Взять под стражу!

И он швырнул в лицо Лени сломанный костыль. Плачущего и испуганного Пучковского обыскали и отвели в какую-то хату. Там его заперли вместе с огромной и злой овчаркой, которая при малейшем Ленином движении грозно рычала. Леня сидел на табуретке и размышлял о том, как ему выбраться из столь глупого положения. Он достал из сумки кусок хлеба и начал есть. Овчарка, лежавшая у дверей, подняла голову и облизнулась. Леня протянул ей кусочек эрзацхлеба, потом бросил; овчарка подошла, обнюхала брошенный кусочек, но не взяла. Потом она подошла к столу, потянула носом воздух, встала на задние лапы перед буфетом и посмотрела на Леню.

Пучковский увидел на полке посудного шкафа раскрытую банку мясных консервов. Он протянул руку и достал из банки маленький ломтик мяса. Овчарка вильнула хвостом и снова облизнулась. Леня бросил кусочек, и собака поймала его на лету. Он бросал ей мясо, а сам осматривал окно. Оно было оклеено газетной бумагой, и створки рамы закрыты на крючок. Леня сбросил крючок, толкнул створки, и окно раскрылось. В хату ворвались клубы морозного воздуха. Овчарка недоуменно посмотрела на Леню, но тот дал ей всю банку, которую она тут же начала вылизывать. Перевалившись через подоконник, Леня притворил за собою окно, и, опираясь на целый костыль, неся под мышкой сломанный, он вышел из села и двинулся на тускло светивший вдали одинокий огонек.

Лене Пучковскому не было и четырнадцати лет, когда в июне сорок первого года сон пионеров под Минском был нарушен воем сирен и взрывами авиабомб. Вместе со своим другом Игорем он пешком пошел в Минск. Леня шел на костылях, медленно, потому что с детства у него была повреждена нога, но Игорь не бросил его. По дороге их подобрала отступавшая красноармейская часть, с которой они и подошли к самому городу. Но в Минск их не пустили — город горел, а когда они все же проскочили к дому, то ни дома, ни родителей не нашли. Позднее Леню подобрали полицаи на улице Минска и отправили в дом для беспризорных, откуда он вскоре ушел. Познакомившись с такими же, как он сам, бездомными мальчиками, жившими в подвале разрушенного дома, Леня перешел к ним. На выпрошенную милостыню он купил себе сапожные щетки, мазь и занялся делом — чистил сапоги на привокзальной площади. За свою работу обычно получал натурой: сигарету, кусок хлеба, иногда кусочек немецкой колбасы. Однажды увидел его соученик Юра Бур-Бурлинский, подошел к нему, и они разговорились. Юра был на вокзале со своей матерью, тетей Лизой, которую Леня давно знал. Наблюдательный Леня Пучковский заметил, что мать Юры всегда появляется на вокзале, когда проходят воинские эшелоны, и однажды сказал ей:

— Тетя Лиза, вас могут выследить, лучше я сам буду говорить вам, сколько эшелонов прошло здесь. Мне ведь легче.

С тех пор он стал маленьким партизанским разведчиком. Самые точные сведения о передвижении поездов передавал он партизанам, прислушивался ко всему, запоминал, и самое важное становилось известно подпольщикам и партизанам. Однажды он обнаружил фашистский эшелон с отравляющими газами, который гитлеровские войска тайно перебрасывали на восточный фронт. Тогда же гитлеровцы были разоблачены перед всем миром и пригвождены мировой общественностью к позорному столбу.

Это все вспоминал Леня Пучковский, идя на костылях по зимней дороге из Дубовлян к дяде Юсупу, которому он должен был передать важные сведения от дяди Орла.

Когда он подошел к хате и постучал костылем в дверь, ему откликнулся из-за дверей мужской голос:

— Кого там нелегкая носит?

— Дяденька, подайте кусочек хлеба, — протянул жалобно Леня.

— Может, тебе жареного поросенка дать? — раздалось за дверью.

— Дайте мне крылья орла, и я вам по поросенку каждый день таскать буду.

Дверь открылась, и хозяин впустил в дом Леню Пучковского. Хозяин расспросил у Лени, от кого и куда он едет, обогрел его, дал тарелку борща с мясом, а потом запряг в телегу лошадку и подвез Леню до самых Янушковичей. Там высадил его, не говоря ни слова, повернул лошадь и поехал обратно.

А еще через час в командирской хате в Кременцах Леонид Пучковский сидел за столом и пил чай вместе с дядей Юсупом, с тем самым партизаном, который наводил ужас на гитлеровцев и за голову которого они обещали большую награду.

— Я, дядя Юсуп, даже не знаю — сон мне снится или я вправду сижу с вами… — говорил Леня.

— Не сон, Леня, не сон, — говорил Хатагов, рассматривая принесенные Леней бумаги. — Ты просто герой! Настоящий герой.

— Когда фашист мне костыль сломал, — говорил Леня, — я чуть не помер от страха, дядя Юсуп. В нем ведь чертежи разные, что дядя Орел передал.

— Как же ты угодил в лапы тому эсэсовцу, который тебя с взрывчаткой задержал? — спрашивал Хатагов.

— Никак не пойму, дядя Юсуп, — волнуясь отвечал Леня. — Он всегда провожал воинские эшелоны, а в Дубовлянах другие на посту стояли. Вот эту, дядя Юсуп, — продолжал Леня, доставая из полы ватника свернутую в трубку бумажку, — дядя Орел велел передать вам лично без свидетелей, а в случае чего, сказал, чтобы я ее съел.

— Спасибо, Леня, спасибо тебе, — говорил Хатагов. — Все просмотрю, внимательно просмотрю, а сейчас иди с дядей Ваней, он тебе все покажет, расскажет, поведет в баню, там тебе выдадут чистое белье, помоешься, отдохнешь, поспишь. Завтра мы с тобой еще поговорим.

Хатагов пожал руку Леониду Пучковскому и проводил его долгим восхищенным взглядом.

Окончилась суровая снежная зима. Подули мартовские ветры, и всюду повеяло весной. Теперь Хатагов часто коротал ночи в своей новой хате, склонясь над столиком. С приходом весны забот и хлопот разных стало еще больше. Наши войска, ведя наступление по всему фронту, в минувшем сорок третьем году и в начале сорок четвертого нанесли гитлеровцам ряд сокрушительных ударов, особенно на Украине и на севере. Теперь, с наступлением весны, наши воины приблизились к восточным и северным границам Белоруссии.

Становилось ясным, что начинается освобождение белорусской земли от немецко-фашистских захватчиков. Но гитлеровское командование решило во что бы то ни стало удержать укрепленный Минский округ, через который проходят дороги на Варшаву и Берлин. Поэтому фашистское командование стягивало сюда свои самые свежие войска, пополняя ими армейскую группировку «Центр». К марту сорок четвертого года в районе действия группы войск «Центр» было сосредоточено более восьмидесяти дивизий.

Перед партизанами стояли задачи исключительной важности. Они планировали смелыми ударами вывести из строя связь между гитлеровскими армиями, ударить по главарям фашистской армии «Центр» — по Клюге и Моделю, внести растерянность в ряды гитлеровцев и этим помочь наступающей Советской Армии.

Рано утром в хату к командиру бригады Хатагову зашел Зверьков и передал ему несколько свежих радиограмм.

— Как сводка? — спросил командир, просматривая радиограммы.

— Сводка хорошая! — сдержанно ответил Зверьков.

Хатагов медленно прочитывал радиограммы, а когда дошел до последней и прочитал ее, недоуменно посмотрел на Зверькова:

— Отзывают?.. Срочно? Вылет с первой оказией? Ты читал?

— Несколько раз перечитал, товарищ комбриг, — ответил тот.

Хатагов снова просмотрел радиограмму и, убедившись, что приказ довольно ясный и категорический, вздохнул: «Что стряслось? Переводят в другую бригаду или считают, что здесь уже и без меня обойдутся? Ну что ж!»

— Кали трэба, дык трэба! — проговорил он, но успокоиться не смог и начал рассуждать вслух: — Легко сказать «прощай», а как бросить дело, составляющее всю твою жизнь? Как расстаться с краем, который стал тебе второй родиной? А с этими лесами и деревушками, которые спасали тебе жизнь, оберегали тебя в дни смертельных схваток с лютым врагом! А люди этого края!

Зверьков, видя, как на глаза Хатагова набежали слезы, молча вышел и тихо прикрыл за собою дверь.

«Черт возьми, — размышлял Хатагов. — Уйти в такой момент, когда все подготовлено и налажено для решающих ударов. Еще несколько дней, и будет разгромлен еще один вражеский аэродром под Минском, где находится тайная база самолетов на критический случай… А узел связи с Берлином войсковой группировки «Центр»? Остается только дать сигнал, и он будет взорван партизанами. Подложены партизанские мины и под главные участки подземного оборонительного пояса вокруг Минска, подготовлен к взрыву и уничтожению штаб «Центра»…»

— Конечно, это все будет сделано и без меня, — проговорил он вслух, — но чертовски досадно!

Вошел Дмитрий Федорович Чуприс. Поздоровался, сел. Ему уже было известно содержание радиограммы.

— Дмитрий Федорович, — обратился к нему Хатагов. — Напомни на всякий случай, сколько за последнее время отправлено под откос эшелонов.

— За последние шесть месяцев, товарищ комбриг, — начал Чуприс, — спущено под откос сорок воинских эшелонов врага. Разбито сорок шесть паровозов, сто тридцать девять вагонов, пятьдесят шесть платформ с живой силой и техникой, разбито и сожжено двадцать восемь автомашин, два танка и две бронемашины. Вместе с машинами уничтожено двести двадцать восемь фашистов — офицеров и солдат… Сожжено восемь складов противника с оружием и военным имуществом… Лично вами, Харитон Александрович, пущено под откос семнадцать эшелонов…

— Хватит, хватит! — прервал его Хатагов. — Остальное я и сам помню.

— Разрешите идти? — спросил Чуприс.

— Идите и повнимательнее подготовьте представления людей к наградам…

Не успел выйти начштаба, а в командирскую хату влетел раскрасневшийся мальчуган:

— Товарищ Юсуп! Партизанка отелилась!..

— Какая партизанка? Ты что, Коля? — Хатагов в эти минуты совсем забыл, что на главной базе много коров и овец, и одну из них, самую молочную из коров, зовут «Партизанкой».

— Да чернушка эта… Не помните? Всем коровам корова. А теленочек такой черненький, черненький, — восхищался Коля.

— А как Альма? — улыбаясь, спросил Хатагов. — Привыкла к тебе?

Коля понял, почему командир поинтересовался овчаркой. Когда шел бой за Кременцы, Альма первая обнаруживала подкравшихся с тыла фашистов и бросалась на них, ориентируя партизан. В той битве фашистская пуля прострелила ей переднюю лапу, и Коля долго ее лечил. Однако Альма с трудом привыкала к своему юному кормильцу.

— Уже, товарищ командир, еду из моих рук берет, — отвечал Коля.

Коля был сиротой, он прижился в бригаде димовцев, выполнял различные работы и партизанские задания, проявлял себя с самой лучшей стороны, и у Хатагова мелькнула мысль — забрать его с собой в Москву, устроить в военное училище.

— Ты бы полетел со мной в Москву? — вдруг спросил у Коли Хатагов.

— С вами, товарищ командир, я куда хотите полечу, — ответил мальчик.

А Хатагов мысленно уже был в Москве. Он представил себе, как подает рапорт начальству. И конечно, ему разрешат отпуск. Тут же он полетит домой, в Осетию. А кто его встретит в родном селении Ольгинском? Кто его обнимет, расцелует и спросит: «Как, откуда ты свалился? Или ты вернулся с того света? Ведь о тебе похоронку прислали еще в начале войны…» Кто? Отец и мать? Их у него давно нет… А старший брат Боташ, которого он боготворил? Нет, он тоже на войне. И кто знает: жив ли он? Двоюродный брат Чермен? И он на фронте. Откуда Харитону, которого друзья и близкие в селе звали материнским именем — Аттола, было известно, что Чермен — этот красавец и полный отваги парень — при форсировании Днепра потерял ногу и вернулся домой на протезе… А может, сестра его родная, Ражи, жива и ждет? Да, она будет ждать. Галя — Елена Мазаник — наверняка исполнила его просьбу и написала ей письмо, сообщила, что ее брат жив. Хатагов представил себе сестру — труженицу колхозного поля. Высокая, худощавая, выходит на крыльцо ему навстречу и поднимает большие, как у него, заплаканные глаза, окликает: «Это ты, Аттола?»

— Черт побери! — чуть ли не вскрикнул Хатагов. — Я же здесь… В Руднянском лесу… И как еще далеко отсюда до Ольгинского… До сестры… До брата Боташа… До зятя Касполата… До родного очага, до Осетии…

Когда спустились вечерние сумерки и густой туман окутал Кременцы, в лесу задымили партизанские костры. В воздухе носился запах жареного мяса. Виновник сегодняшнего ужина командир бригады Хатагов ходил от костра к костру и острыми, а подчас и солеными шутками веселил партизан. Подойдя к костру, у которого на тонких дубовых вертелах жарили шашлыки из свежей баранины Леня и Коля, он посмотрел на раскрасневшихся ребят и сказал:

— Ваши шашлыки, хлопцы, лучше всех, по запаху чую.

— Попробуйте, товарищ командир, — поднял к нему Коля шипящее мясо.

Хатагов осторожно, чтобы не обжечь руку, снял с вертела кусок мяса, подул на него и откусил кусочек:

— Подгорел у тебя, Коленька, хватит жарить, пересушишь.

А Коля-то втайне старался доказать Лене Пулковскому, что он лучше всех умеет готовить любимое блюдо командира.

— А мой как? — протянул к нему Леня свое изделие. — Откушайте, пожалуйста, дядя Юсуп.

Хатагов попробовал и Ленькино творение. Помолчав секунду, весело воскликнул:

— Отличный шашлык!

Коля нахмурил брови, но командир уже шагал к женщинам, хлопотавшим над приготовлением белорусского коронного блюда — мачанки.

— Ох, боюсь, Хатагыч, — проговорила главная стряпуха.

— Чего боишься, Минна Петровна? — спросил ее Хатагов, пробуя вкусно пахнущие белорусские мачанки.

— Хлопцы-то не идут, — огорчалась она. — А без вина и мачанки мои вкуса не будут иметь.

— A-а, ты о тех, кто за самогоном? Не волнуйся!.. Приедут.

Их разговор прервал подскакавший на коне взволнованный Макар:

— Никитин в ловушке! Предательство!..

Хатагов с полуслова понял Макара и подозвал к себе адъютанта:

— Коня! — И обращаясь к Макару: — Бери автоматчиков и айда за мной!

Плешков подвел Хатагову коня, и тот ловко вскочил в седло. Они поскакали лесной дорогой по направлению к Янушковичам. «Не пристрелили бы Никитина, — подумал Хатагов. — Живым-то он в плен не сдастся». Партизан Никитин давно приметил землянку в роще меж двух дорог, где жила «нейтральная красавица», торговавшая самогоном. Бывало, что Никитин и заночует у этой «доброй красавицы», а утром, докладывая командиру, скажет:

— Скоро у нас в бригаде одной партизанкой станет больше. Я такого ангела разыскал, товарищ командир, что все ахнут.

И на этот раз Никитин с двумя партизанами поехал к ангелу своего сердца за самогоном для сегодняшнего вечера. Клялся, что не подведет.

Хатагов догадывался, что «ангел» связался с фашистами и, видимо кое-что разузнав, решил предупредить эсэсовцев, чтобы те схватили командира по дороге на аэродром.

На стыке двух дорог командир различил силуэт легковой машины, стоявшей на обочине. Осадив коня и прислушиваясь, спешился.

— Рассредоточиться! — тихим голосом сказал Хатагов. — Бесшумно окружить машину и ждать моего приказа.

Автоматчики привязали лошадей, а сами залегли в лесу, ведя наблюдение за машиной. Вскоре к Хатагову подошли два партизана, сопровождавшие Никитина, и один из них доложил:

— Там они! Выпивают… В машине — только один шофер…

— Сколько их? — спросил Хатагов.

— Трое, — пояснили дозорные. — И наш Никитин с ними. Он выходил, дал сигнал, чтобы охраняли машину и вам сообщили о капкане…

— Землянку окружить, — приказал Плешкову Хатагов. — Вам, — обратился он к Макару и двум дозорным, — шофера взять в плен, а машину сжечь!

Плешков осторожно повел автоматчиков на окружение землянки, а Макар с дозорными поползли к машине…

Вскоре все во главе с командиром вернулись к ужину, веселые, возбужденные и радостные. Никитина усадили за стол рядом с «ангелом» и двумя пленными — офицером СС и ефрейтором. Шофер, оказавший Макару сопротивление, остался в сгоревшей машине.

— Иван, — обратился Хатагов к адъютанту, — угости получше господина офицера СС, ему в Москву лететь придется!

Когда Плешков перевел офицеру слова Хатагова, тот, раскрасневшийся от выпитого, спросил Хатагова:

— Не может ли великодушный командир изменить рейс и отправить его, офицера СС, в Мюнхен?

Плешков перевел слова офицера, и партизаны дружно рассмеялись. Никитин сидел гордо, пил и приговаривал:

— Вот это партизанские проводы, по-хатаговски!

Плешков подозревал, что Никитин все, это «организовал» для того, чтобы «украсить» проводы командира. Однако тот отмахивался от слов Плешкова, говоря: «До смерти рад, что живым выскочил из смертельной петли».

В полночь взвод всадников-автоматчиков и командиры подразделений с песнями конным маршем ехали на партизанский аэродром в Бегомль…

Пилот, ведший самолет «Р-5» из партизанского края в Москву, на свой аэродром, волновался. Вместе с напарником, который следом за ним вел «ПО-2», они в сложных погодных условиях выполнили задание: доставили почту, медикаменты и взрывчатку партизанской бригаде, находящейся в Руднянском лесу.

Но случилось непредвиденное: на взлетной поляне, с которой они готовились подниматься в воздух, появились партизаны, окружили их машины и в категорической форме предложили им взять на борт и доставить в Москву двух человек. Один из них показался летчику исполином. Черная борода закрывала всю грудь, на поясе висели гранаты, и на боку болтался маузер. Рядом с ним стоял и держался за его ремень мальчишка лет тринадцати, белобрысый, круглолицый, с шустрым взглядом.

У пилота не было времени разглядывать и расспрашивать о подробностях, ему надо было побыстрее подниматься в воздух.

— Капитан, вам придется взять на борт нашего человека, — обратился к летчику «Р-5» высокий, стройный партизан с автоматом на груди. Показав на огромного бородача, партизан добавил: — Он — в Москву. По срочному вызову! За ним должен был прилететь спецсамолет, но, как видите, погода подвела. А ждать нельзя.

Летчик, взглянув на окруживших его партизан, согласился, но сказал:

— Если бородач вместится в машину, пусть садится. Довезу!

И вот на борту самолета — два пассажира: великан бородач и маленький Коля. «Кто они? И почему их так срочно требует Москва? — думает пилот «Р-5» за штурвалом. — Допустим, что этот бородач — наш десантник. А пацан-то кто? Сын ему? Не может быть! Они ничуть не похожи, один — черный, на кавказца смахивает, мальчик же — светлый, русак или белорус…» Нет, не угадать было капитану. Если бы мотор не оглушал своим шумом, маленький партизан Коля рассказал бы капитану вкратце о своей трагедии и о том, как он сроднился с этим бородачом, как его, Коленьку, полумертвым партизаны подобрали в лесу, у сожженной дотла фашистскими карателями белорусской деревни в Логойском районе и доставили в свой штаб, к комбригу Юсупу. Летчик слышал, что есть такой комбриг, к нему и летел со своим напарником. Но откуда же было знать капитану, что Юсуп, офицер Советской Армии, — Хатагов Харитон Александрович, по партизанскому паспорту — Иван Лопатин, белорусский хлебороб-батрак, Дядя Ваня сидит у него на борту. Не знали об этом и гитлеровцы, иначе они бы не посчитались ни с какими усилиями, чтобы захватить или прикончить его. Так он насолил захватчикам.

Вдруг вспыхнули яркие лучи прожекторов и выхватили из мрака краснозвездный самолет, ослепили летчика и его пассажиров. Вблизи разорвались первые зенитные снаряды. «Засекли! — пронеслось в голове Хатагова. — Сожгут, дьяволы!»

Но пилот не растерялся: он заглушил мотор и пустил машину в штопор. «Хорошо, если смерть будет моментальной», — мелькнула у Хатагова мысль. Секунды крутого падения казались вечностью. Юсупу показалось, что еще немного, — и они врежутся в землю.

— Уф, молодец ты, капитан! — с колотившимся сердцем сказал Хатагов, когда летчик вывел самолет из штопора и повел машину на бреющем полете. Теперь прожекторы щупали туманное небо где-то позади. — Так держать! — воскликнул он басом, прижимая к себе дрожащего от страха Колю.

— Спасены, борода! — прокричал в ответ капитан, радуясь своей счастливой судьбе.

Хатагов с тревогой посмотрел назад и пошарил глазами в небесной тьме: не попал ли в беду «ПО-2», который вез его адъютанта?

— Доплелись! Иду на посадку! — услышал Хатагов голос летчика.

Колеса «Р-5» мягко коснулись земли, и самолет, вздрогнув, покатился по твердому грунту прифронтового аэродрома.

Взволнованных, радостных пассажиров окружили несколько автоматчиков. Пожилой сержант пошушукался с летчиком, потом обратился к Хатагову и приказал следовать за ним. «Что это? Почетный эскорт? К чему такие «почести»?» — подумал про себя Хатагов. Но приказ — есть приказ, и он тут не командир, — надо подчиниться.

Юсуп, сердечно поблагодарив летчика, взял за руку Колю и зашагал за сержантом, с трудом отрывая ноги от липкой грязи. Он пытался заговорить с охраной, расспросить кое о чем. Но строгий сержант был не из разговорчивых и глухо приказал:

— Прекратить разговорчики!

Недоумевая и не понимая смысла такой встречи, бородач, согнувшись в три погибели, спустился в просторный светлый блиндаж, куда ему было указано сержантом. Колю же повели в другое помещение.

В блиндаже Хатагова встретил свежевыбритый, одетый в новую форму молодой капитан. Его взгляд был строгим, даже чуть враждебным. «Свеженький огурчик», — подумал Хатагов про себя, присаживаясь к столу без приглашения. Но «огурчик», не сводя пристального взгляда с черной бороды «гостя», спросил:

— Откуда и зачем пожаловали к нам с маузером и гранатами?

— В Москву, товарищ капитан, по срочному вызову явился. Обеспечьте, пожалуйста, транспортом, — мягко проговорил странный «гость», еще не веря, что задержали его всерьез.

Капитан деловито, без тени улыбки, сказал:

— Вы находитесь на военном аэродроме. Мы, согласно приказу, должны вас задержать и установить личность. Все проверить.

— Я Юсуп… прибыл по вызову… Прошу позвонить начальству по этой радиограмме! — спокойно ответил комбриг и подал капитану бумагу.

— Я вас понимаю, — ответил капитан, — мы позвоним, проверим. Кстати, гранаты и оружие вам не нужны…

Хатагов отстегнул гранаты и положил на пол.

— Вот, пожалуйста, — проговорил он.

— Маузер, — мягче сказал капитан.

Хатагов улыбнулся и обратился к капитану:

— Следом за мною сядет «ПО-2». В нем мой адъютант Иван Плешков. Предупредите сержанта, чтобы он не пытался отбирать у него оружие. Этот подорвет и себя, и сержанта, но с оружием не расстанется.

— Хорошо, сейчас распорядимся, — ответил капитан.

Вскоре в блиндаж ввели высокого, стройного Плешкова, сплошь обвешанного гранатами и с автоматом на груди.

— Вы здесь, товарищ командир? — спросил он. — Что они, не ждали нас, что ли?

— Садись, Ваня, сейчас все утрясется, — отвечал Хатагов.

— Куда ему садиться? — рассмеялся капитан. — Он нас взорвет здесь.

Хатагова и Плешкова отвели в хату, предложили отдохнуть.

А утром с грохотом распахнулась дверь, и в хату вошел, вместе с капитаном, плотный генерал. Он сказал пароль и представился, а потом посмотрел на Хатагова и в присутствии капитана протянул к нему руки, обнял и расцеловал:

— Вот ты какой, Юсуп! Человечище! Не зря приходили в ужас гитлеровцы от твоих ударов… С приездом, дружище!..

— А Коля, мальчик мой, где? — спросил Хатагов капитана.

— Он отправлен в Москву на автомашине, товарищ комбриг, — ответил капитан.

По-южному жаркий июльский день сменился прохладной ночью. От Дарьяльского ущелья веял легкий ветерок, доносивший ароматы горных цветов и трав, пьянящие запахи зеленых склонов Главного Кавказского хребта. Безоблачное небо опиралось своей темно-синей массой на белоснежные горы. Уходил на север берущий свое начало от вершины Казбека Арфаныфад — Млечный Путь, усыпанный мириадами звезд.

В такую пору и под таким сказочно ласковым родным небом на балконе новой квартиры Хатаговых на третьем этаже небольшого дома на улице Бородинской за накрытым столом сидели и вели мирную беседу два партизана — ветераны Великой Отечественной войны. Далекий шум Терека, разделявшего город Орджоникидзе на две части, ласкал слух, напоминая о времени таяния снегов на вечно белых вершинах гор.

Добродушная и щедрая хозяйка Раиса Борисовна старалась не мешать мужской беседе и время от времени обновляла стол: то подносила горячие, только-только испеченные пироги со свежим сыром, то сочные, с необыкновенным ароматом фидджины — блюдо, которое можно увидеть только на осетинском столе…

— Так, значит, ты решил ехать, Миша? — продолжая давно начатый разговор, спросил Хатагов.

— Ну, разве можно не поехать, Харитон! — ответил Михаил Уртаев, худощавый, невысокого роста крепыш с орлиным носом и черными усами. — И только с тобой, брат. На этот раз поедем вместе. В конце концов, надо и совесть иметь. Сколько лет прошло, а ты ни разу не проведал памятные места. А сколько людей там, в Минске, да и в Логойщине тебя знают. Скажу больше: твои боевые друзья тебя ждут!

— Верю тебе, Миша, верю, — вздохнул Хатагов. — Я даже завидую тебе. Ты и в прошлом году ездил. А я вот, бирюк бирюком, никак не вырвусь. Сколько лет прошло, а я и письмом даже не откликнулся на зов друзей! Стыдно и на глаза показаться!

— Что тут стыдного? — возразил Михаил Уртаев. — В самый разгар наступления тебя из бригады перебросили в Чехословакию. Так нужно было! И по многим причинам письма писать ты не мог. Это поймут все.

— Ты правильно говоришь, дорогой мой, — с этими словами Хатагов вынул из кармана конверт, передал Уртаеву. — Прочти! Это пишет Петр Трошков. В нашу газету «Социалистическая Осетия» прислал. Сегодня мне передали.

Уртаев взял конверт, посмотрел на штамп. Свежее письмо. Достал исписанные листы ученической тетради и начал читать:

— «Всем известно, какой вклад в дело разгрома врага внесли партизаны Белоруссии. Их насчитывалось только с оружием в руках четыреста сорок тысяч. Им помогали в их тяжелой борьбе тысячи и тысячи добровольцев-связных и подпольщиков.

На временно оккупированной территории враг не знал покоя. Днем и ночью били ненавистных захватчиков народные мстители. Одиннадцать тысяч сброшенных под откос вражеских эшелонов, сотни разгромленных и уничтоженных гарнизонов, пятьсот тысяч убитых гитлеровцев…

Вместе с белорусами плечом к плечу в партизанских рядах сражались против врага представители всех народов нашей великой родины. Особую признательность и благодарность приносят жители Минской области сыну мужественного и смелого осетинского народа — бывшему командиру партизанской бригады Харитону Александровичу Хатагову из города Орджоникидзе…»

Уртаев прервал чтение, поднял голову и посмотрел на Хатагова прищуренным взглядом:

— Вот видишь! Двадцать пять лет прошло с того дня, как последний фашист-завоеватель был изгнан из Белоруссии… А тебя друзья не забыли.

— Читай дальше! — Хатагов наполнил бокалы. — Я тоже ничего и никого не забыл и до последнего вздоха буду помнить Белоруссию — вторую мою родину, моих боевых друзей! Читай! — Он встал и дальше слушал стоя.

Уртаев продолжал читать:

— «Этого высокого, стройного осетина в войну хорошо знало и сейчас помнит население от западной границы до Минска. Строгий и требовательный командир, Харитон Александрович Хатагов был душой нашей бригады… Жив ли он?»

— Ну, где ты теперь? — положив листы на стол, Уртаев подошел к Хатагову и обнял его так крепко, будто первый раз виделись с ним после войны. — Вот так, дружище! Поедем в Минск праздновать! Ведь приглашают от души!

Письма и телеграммы. Они мчались по земле и воздуху из Минска в Орджоникидзе и Ленинград, в далекий Казахстан и в солнечную Грузию, в зеленый Киев и в шумную столицу Москву, в сибирскую даль и в жаркий Узбекистан… Приносили они адресатам и радости, и огорчения. И всегда вставали неизменные вопросы: «А как ты?.. Помнишь ли?.. А как он, жив ли?.. Кого ты видел из наших димовцев?.. Пришли, пожалуйста, адресок… Передай боевой партизанский привет… Надеюсь, встретимся… Но вот еще штука: узнаем ли теперь друг друга?»

Друзья, братья по духу и оружию, четверть века были в разлуке, четверть века они мечтали о встрече. Кажется, прошло не так уж и много времени, а воды-то все-таки в реках утекло много.

«Узнаем ли друг друга?» Не праздный вопрос! Ведь четверть века, как они покинули глухие леса, сырые окопы и блиндажи, грохочущие от взрывов бомб и снарядов военные дороги, тайные партизанские тропы. Четверть века, как они, пропахшие пороховым дымом и солдатским потом, последний раз по-мужски обняли друг друга и разъехались по разным уголкам нашей необъятной родины. А за четверть века обновилась поднявшаяся из руин и помолодевшая страна, она распрямила могучие плечи и устремилась вперед и ввысь, до самой Луны и Марса.

…Настал долгожданный день встречи. Над многолюдным и утопающим в звуках музыки аэропортом Минска светило яркое летнее солнце. В этот день особенно много серебристых лайнеров друг за другом опускались на бетонную посадочную дорожку и подруливали к аэровокзалу. Гостей встречали празднично одетые минчане. День освобождения Белоруссии от фашистского нашествия — праздник всей страны и всех друзей белорусского народа за рубежом. И гости съезжались со всех концов. Четверть века назад — третьего июля 1944 года — был разоружен и пленен последний солдат из гитлеровской армии, пришедший как захватчик на белорусскую землю.

— Воздушный лайнер «ТУ-104» прибывает из Минеральных Вод, — снова перекрывает веселый шум встречающей толпы голос диктора.

И вот из воздушного корабля на трап выходит высокий, располневший мужчина. Из толпы ему машут букетами цветов и кричат на разные голоса:

— Хатагов! Дядя Ваня! Юсуп! Наш комбриг! Он жив!..

Хатагов снимает фетровую шляпу и поднимает ее высоко-высоко над головой, с радостной улыбкой машет боевым друзьям:

— Димовцы! Дорогие мои сестры и братья, салам всем вам, горячий осетинский салам!

Хатагов закончил вторую мировую войну за пределами границ родины четверть века назад. Демобилизовавшись, он весь был погружен в мирный труд. Партия поручала коммунисту Хатагову ответственные участки работы. Он был директором совхоза, председателем райисполкома, первым секретарем райкома партии… Министром сельского хозяйства республики…

Сейчас, в этот жаркий солнечный день, он в объятиях своих друзей-партизан, собравшихся сюда, в Минск, на праздник освобождения. Радость встречи будто вернула им молодость.

Право первыми обнять и расцеловать Дядю Ваню получили героини с Золотыми Звездами Героя Советского Союза на груди — Мария Борисовна Осипова и Елена Григорьевна Мазаник, а потом — самая тогда юная, но бесстрашная разведчица бригады Станислава Масевич, ныне журналистка. А затем комбрига обнимали мужчины — сухопарый начштаба Чуприс, неутомимый Петр Трошков, неуловимый Орел — Эдуард Верлыго, славный бывший истребитель вражеских танков и самолетов Петр Романкевич, два Ивана — Золотухин и Грищенко… Разве можно перечислить всех тех, чьи давние мечты о встрече сбылись сегодня на улицах, площадях, рощах, в уютных новых гостиницах и домах нарядного Минска!

Праздничный солнечный Минск. Таков он сегодня! Таким его видят сейчас сыновья и дочери народов Страны Советов.

Юной Людмиле Хатаговой — студентке мединститута, сопровождавшей своего отца в поездке по местам героических сражений за Минск и всю Белоруссию, — кажется, что столица белорусов всегда была вот такой, похожей на молодую красивую невесту. Прекрасен шестикилометровый проспект Ленина, широки асфальтированные улицы, застроенные многоэтажными домами. А как ласкают душу утопающие в цветах и зелени скверы и парки! Какие тут замечательные театры и кинотеатры!.. Красив и молод Минск, будто ему не девять веков, а всего четверть века от роду. Кажется, что самый древний дом в Минске — вот этот деревянный, маленький и зеленый домик в цветах и зелени на берегу реки Свислочи. Это святыня минчан. Тут проходил Первый съезд РСДРП. Теперь здесь музей. А рядом — на самой середине площади Победы — стоит величественный монумент — памятник вечной славы героям Великой Отечественной войны.

Удивлен и восхищен сегодняшним Минском Харитон Хатагов. В новых домах белорусской столицы живут сейчас более миллиона жителей. Высятся первоклассные заводы-гиганты, фабрики, работают светлые детские сады и ясли, школы, ведется исследовательская и научная работа в оборудованных по последнему слову техники лабораториях.

Но в памяти живет и другой, вырванный из-под жестокой пяты фашистов, разрушенный и сожженный город, в котором тогда, после освобождения, насчитывалось около сорока пяти тысяч жителей. В этом многострадальном и героическом городе фашисты ежедневно расстреливали и военнопленных, и тысячи минчан на, протяжении всех тысяча ста дней оккупации. Три года пытались хозяйничать фашисты на белорусской земле, но они не смогли добиться покорности и раболепия от гордого и свободолюбивого народа. Четыреста сорок тысяч народных мстителей вышли на бой против вооруженного и сильного врага, боролись против него, не щадя своей жизни, презирая смерть.

И они дождались освобождения своего края. Более миллиона белорусов, одетых в солдатские шинели, воевали на всех фронтах Отечественной войны. Вместе с миллионами русских, узбеков, татар, украинцев, грузин, казахов — представителей всех национальностей родины — они стояли насмерть, обороняя Москву, Сталинград, Кавказ, город Ленина.

И когда войска Белорусских фронтов и Первого Прибалтийского обрушили свои удары на захваченный фашистами Минск и загнали вражеские дивизии в «минский котел» — весь мир увидел, что судьба гитлеровских армий предрешена…

Харитон Александрович Хатагов следит за вереницей праздничных машин, движущихся по Минскому шоссе, по Логойскому тракту. По пути в Руднянский лес он узнает знакомые места. Вот и Партизанский Бор, за ним — Хатынь.

Люда Хатагова слышала о Хатыни. По-белорусски «Хатынь» — это хата, очаг. Здесь, в Хатыни, было двадцать шесть хат, двадцать шесть дымов, двадцать шесть белорусских семей.

Молодое сердце Людмилы Хатаговой улавливает приглушенный, как далекое эхо, колокольный звон. Чем ближе к месту, где была деревня Хатынь, тем явственнее слышатся проникающие в самое сердце звуки. Звонят колокола — один, другой, третий… Колоколов здесь столько, сколько было хат до войны.

— Печальный голос трагической Хатыни, — говорит кто-то из партизан.

Люда настораживается, слух ее напряжен, натянут каждый нерв: «Разве сожженная дотла деревня может иметь свой голос?» Люда наблюдает за людьми, пришедшими сюда, на место стертой с лица земли Хатыни.

А люди, услышав печальный звон колоколов, снимают шапки, становятся на колени и молчат… Харитон Александрович, едва сдерживая слезы, мнет в руке шляпу и посматривает изредка на свою дочь. У девушки струятся слезы, стекая по щекам и каплями падая на землю. Перед нею — в центре мемориала — изваяние жителя Хатыни с сыном на руках. Он смотрит вдаль. Его волосы, спутанные ветром, похожи на серый густой клубок дыма. Рядом гранитное сооружение, напоминающее крышу сарая, в котором карательный отряд эсэсовцев сжег заживо всех жителей Хатыни. Если прислушаться, то можно услышать душераздирающие крики детей и матерей, на глазах которых гитлеровские палачи сжигали младенцев. Сто сорок девять человек сожжено здесь! Сто сорок девять! Если прислушаться, можно услышать и сейчас их крики, проклинавшие тогда фашистов.

Триста вооруженных до зубов эсэсовцев сжигали безоружных людей!

Теперь на месте каждого пепелища — памятник. Бетонные балки, напоминающие нижний сруб хаты. В центре — бетонированная стена, изображающая печную трубу. На каждой стене — синодик, перечисляющий имена и фамилии живших здесь людей. Венчается стена колоколом. Каждый колокол звонит — это голос Хатыни.

— Разве Хатынь одна! — говорит экскурсовод по Хатынскому мемориалу и, показывая на плиту из черного мрамора, читает: — «Фашистские варвары превратили в руины двести девять белорусских городов и городского типа поселков, девять тысяч двести сел и деревень. От рук оккупантов в Белоруссии погибло два миллиона двести тридцать тысяч советских граждан. Это никогда не будет забыто!»

За памятником — кладбище деревень. В каждой могиле — урна с землей, взятой с места сожженной деревни. На урне надпись — название деревни и число убитых жителей.

Звонят колокола Хатыни. Они призывают: «Люди добрые, помните, мы любили жизнь и родину, мы любили вас, дорогие! Мы сгорели живьем в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы могли вы утвердить навечно мир и покой на земле, чтобы отныне никогда и нигде не умирала жизнь в вихре пожаров».

Ветераны партизанских битв продолжают свой путь к Руднянскому лесу. Каждый кустик, каждый камень знаком им. Они беседуют меж собой: «А помнишь?..»

Юная Людмила Хатагова, сидя рядом с отцом, прислушивалась ко всему, все запоминала и с гордостью думала о героях, не покорившихся безжалостному и жестокому врагу.

Сколько уже рассказано былей разных и небылиц. Но никто еще не поведал истории моего деда, не рассказал про слезы его Черного родника.

Давным-давно это было, хоть и на моей памяти. Тысячи осетин покидали свои родные дома и уезжали за моря-океаны искать счастья, добывать кусок хлеба. Горького-несладкого. Гибли от злой воли, мерли с голоду в пути, терпели лихо и не находили желанной радости!

А в родной земле таились клады несметные, из-под гор били звонкие ключи, струились живой водой. В соседнем Алагирском ущелье серебро чуть не под ногами валялось. Отлили из него мастера-кудесники пудовую чашу изобильную и послали ее в дар царю-батюшке, чтобы подивился диву дивному. Мастеровой люд думал: порадеет и милость отеческую ниспошлет. Удивился царь и жадностью загорелся. Послал проверить и доложить, правда ли, что горы осетинские серебра-злата полны. Приехали слуги царские и доклад шлют: кладов несметных тут видимо-невидимо. И запродал тогда царь все Алагирское ущелье бельгийским да французским богатеям. И еще горше стало люду простому в наших горах. Тут скоро повадились иноземные кровопийцы с царскими грамотами и в наше Куртатинское ущелье. Гостями-кунаками назывались, на горы заглядывались, камешки всякие «на память» собирали, в сумки прятали: мол, «деткам на забаву». Деда моего с собой водили, чтобы он красоту здешнюю показывал и путь-дорогу указывал.

А гостям у нас отроду почет-уважение. Дед про себя хоть и смеялся: «Не гости, а бродяги-шаромыжники какие-то! Обувь свою дорогую почем зря изнашивают!..» — все же душой щедрой делился, ног своих не жалел.

Привел однажды иноземца к заветному Черному роднику в Ханикгоме, стал рассказывать, что по обычаю предков он посвятил родник этот покойным братьям. Нашел его в горах, вскрыл жилу, ухолил… Но иноземец уже не слушал про печальную судьбу-злодейку, которая раскогтилась над дедушкиными братьями, он вдруг повеселел, дотошно осмотрел Черный родник и достал со дна несколько блестящих камней. Все приглаживал и причмокивал: «Ай, спасибо!.. Не Черный это, Золотой родник есть!..» Дед только рукой махнул: «Бери, бери свои камни!» Чужеземец расщедрился, дал деду золотой кругляк и все повторял, точно боялся, что дед мой забудет: «Золотой родник, секрет есть… Никто знайт нельзя! Твой тайна — мой тайна!»…

Усомнился дед, а вдруг и правда не простой это родник, а золотой.

После все изводился, что показал чужестранцу заветное место, и зачастил к роднику, словно на могилу. Говорил, что гонит туда его тоска по братьям. Там будто легчает ему. Берег родник пуще глаза. Бывало, завалят каменья его сокровище, он силушку всю положит, но не отступится, пока не откопает. Зимою родник снегом засыпало, и снова деду нет покоя, идет, расчищает: «Разве можно, говорит, чтобы освященный клятвой родник под обвалом терялся. А вдруг братья с того света явятся, и пить захотят, и не смогут своим кровным попользоваться, — проклятья на меня ниспошлют!..» А сам все искал в нем золото…

Но пришло время на тот свет собираться, и открылся тогда старый моей матери. Позвал ее к себе и сказал: «Чындз[1], тебе только верю… Поклянись, что никакому другу, никакому лиходею не промолвишься о моей тайне». И рассказал о золотоносной горе, из-под которой бьет Черный родник. Только злое это золото. Добра бедному человеку оно не принесет. Бедному от золота одни слезы. Переведется зло на земле, тогда и золото в руки дастся, незлобой обернется. Напоследок отдал он ей золотой пятирублевый кругляк, которым оделил его иноземец. Спрятала мать моя денежку, спросила: почему ей, а не старшему, не среднему и не младшему сыну вручает он свое добро, как полагается по обычаю? «Нет, — вздохнул дед. — Задумают делить, передерутся и сгинут, как сгинули братья мои». И взял дед с матери слово: «Чындз, обо всем скажешь только первенцу своему, когда он станет с ружьем ходить на охоту и начнет сено в горах косить. Авось и жизнь повернется тогда другим концом. Изведут люди зло, которое золотом окроплено. Дай-то бог…»

Однажды, когда мать моя тяжело заболела и перепугалась, что не встанет уже на ноги, она в горячке нарушила слово и поведала все мне. Хоть и не мальчик я, а все же первенец. От нее я узнала и о Черном роднике, и о злосчастной золотой пятирублевке — виновнице столького горя…

Справили мы поминки по отцу, и повели меня посредники-примирители к Дженалдыко. Сзади поплелся мулла, словно око божье, чтоб приглядывать.

Дженалдыко требовал возмездия. Он вышел к нам, держась за кинжал. Лицо его было повязано черной шелковой материей. Из-под густых бровей блеснули злые глаза, и я подумала про себя: «Сейчас изрежет на куски». Но алдар не вынимал кинжала, не хватался за револьвер и шашку, которые висели у него на серебряном поясе. Лишь уставился на меня и не сводил кровавого взгляда. Говорят, так смотрит змея на беззащитную лягушку. Старалась закричать и не могла, сдавило горло. Дженалдыко схватил меня за ухо, крутнул со зла и зашипел:

— Не успел я отомстить твоему отцу, без меня преставился, нечестивец. Жаль, что по адату не положено мужчине за свою кровь проливать кровь бабскую. Несправедливо рассудил аллах. Но я не упущу своего. Кровь дулаевская должна пролиться! Слезами ли, потом ли… Будет и на тебе, чертенок черный, моя метка, чтоб до конца жизни помнила!.. У собаки кость отниму и на том пока успокоюсь. Служить станешь мне! А подрастешь — продам тебя. И хоть тем возмещу обиду свою… — Он снова крутнул мне ухо, и на платье капнула кровь. Сжала зубы, чтобы не зареветь…

Ухо зудило, жгло, в голове все перемешалось, меня душили слезы. «Лучше бы мне провалиться сквозь землю, чем прислуживать в доме убийцы моего отца!» Но деваться уже было некуда. Посредники-примирители согласились с требованием Дженалдыко. Мулла воздал хвалу мудрости алдара. И вот теперь за то, что отец ударил корзиной своего обидчика, я должна была прислуживать кровнику. Какая-то худая женщина — это была жена Дженалдыко — больно схватила меня за плечи и втолкнула в низенькую комнатку.

— Здесь будет твое место, щенок бездомный. А вздумаешь убежать — верну, и крючьями вырву твое черное горло! — пригрозила барыня и ушла.

А в комнатку вошла молодая русская девушка — полная и неробкая — и что-то сказала мне. Я ничего не поняла. Тогда она заговорила со мной по-осетински. Назвалась Машей. Говорила она как-то смешно, и это развеселило меня. Маша мне сразу понравилась. Подумала, что и она попала к алдару за родительскую провинность. Наверно, и ее отец ударил Дженалдыко корзиной. Вот было бы здорово, если бы все бедные люди на земле стали бить богатеев корзинами. Тогда у Дженалдыко стало бы много кровников, и они обязательно однажды расправились бы с ним.

Позже я узнала, что Маша сама руку на богатеев подняла, вместе с рабочими во Владикавказе в стачке участвовала. За это ее прогнали из гимназии. Приехала она в Беслан к брату, чтобы работу найти. И попала к Дженалдыко, которому в доме нужен был грамотный человек, чтобы дочь письму обучать и чтобы русскую еду для русских гостей готовить, доходы и расходы алдарские подсчитывать…

Маша принесла две широкие доски и охапку соломы. Внесла кусок изношенного войлока и старое истрепанное одеяло. В углу за дверью получилась почти царская тахта. В комнатке были еще две такие же постели. Посредине стоял горбатый выщербленный стол, рядом — скамейки из неотесанных досок. Маша подала мне пресный хлеб и пахту. Но я не могла проглотить и кусочка. Слезы опять покатились по щекам. Вспомнила сестренок и маму. Как они там? Маша начала успокаивать меня, отвела на постель. И я скоро заснула.

А когда проснулась, глаза так и ослепило. Не поняла, где я. У нас дома никогда так светло не бывало. А тут горели сразу две керосиновые лампы. Маша и еще какая-то женщина неторопливо одевались, зевали, потягивались. И для меня начинался мой первый день в услужении у господ…

На рассвете Маша вывела меня во двор и объяснила мои обязанности. Перво-наперво надо было достать воды из колодца и побрызгать весь двор, потом подмести его так, чтобы и пылинки не поднять.

Маша велела еще наполнить водой кувшины. Подошло время, когда на синем небе над горами показались пятна, похожие на разлитую кровь. Скрипнула дверь.

— Хозяин проснулся! — проговорила Маша. — Сейчас пойдет по нужде. А ты, Назирка, понесешь ему воды в кувгане. Так он велел с вечера…

«Лопнуть бы его голове! Не буду я носить убийце моего отца кувган, чтобы он обмывал свою вонючую задницу, — решила я. — Пусть хоть убьет на месте…»

— Крепись, девка! — похлопала меня по плечу Маша. — Если тебя хотят унизить, не показывай мучителю своей обиды. Не давай ему радости…

Дженалдыко вышел на крыльцо, подтянул черкеску и оглядел двор. Придраться ни к чему не смог. И оттого, видать, обозлился. Но кинжала на нем сейчас не было, и я не испугалась, и вообще показалось, что я больше не боюсь его, хотя ухо и болело еще. Дженалдыко почесался, поскреб себе бороду и грузно направился в сад. Я не стала мешкать, взяла кувшинчик с водой и, опередив алдара, поставила его в уборную.

На этом мои обязанности не кончились. Маша вынесла коврик, я вытряхнула его и постелила на землю. На нем алдар совершал намаз. Из кухни доносился звон тарелок, вкусно пахло едой. И у меня засосало под ложечкой, так захотелось есть, что я даже не заметила, как подошел алдар и выхватил у меня из рук мыло. Опомнилась, когда он ткнул меня в бок. Это значило, что я должна была поливать ему на руки, а не думать о еде.

Дженалдыко умывался молчком, лишь бросал на меня злые взгляды за мою нерасторопность — гневаться перед молитвой было не положено, и я осталась ненаказанной. Сняв с ног свои новые галоши, он поднес руки к груди и опустился на коврик, начал молиться. О чем он говорил со своим богом, я не слышала — одно бормотанье: «Бу-бу-бу». Про мою долю уж конечно не сказал…

Маша окликнула меня и послала прибрать в комнатах — и это должна была делать я.

— Не мешай хозяину богу молиться, — пошутила Маша и улыбнулась добрыми серыми глазами. — Еще осердится всевышний, и опять несдобровать нам с тобой…

В дверях показалась длинная и худющая жена алдара, та, что вчера вцепилась в меня костлявыми пальцами.

— Ирахан! Дьявол во плоти! — зло шепнула Маша. — Знать бы, с какой ноги она сегодня встала…

Мне-то что с того, мне все равно надо было бежать и поливать барыне из кувшина на руки. И не мешкать, если я не хочу заработать подзатыльника или пинка. Говорят, у хозяйки это ловко получается.

Сегодня мне повезло: барыня умылась и, ничего не сказав, пошла на кухню.

Оставалось умыть еще хозяйскую дочку Дарихан. Но она не торопилась просыпаться и выходить из своей светелки. А мне почему-то хотелось увидеть ее. Молва ходила, что другой такой красавицы и на свете нет. На танцы, говорят, ездила только к знатным. Не пешком шла, а ездила. В специальном фаэтоне, запряженном двумя белыми иноходцами. Сидела на мягком бархатном сиденье. А слева и справа скакали всегда всадники-родичи. Дарихан играла на гармони, а они гарцевали под ее музыку. И на танцах тоже неотступно находились рядом, чтобы никто не смел даже мигнуть и тем обидеть. Сколько раз, говорят, княжичи из Кабарды и Чечни и ингуши покушались похитить ее. Неужели она такой ангел, думала я. И вот этому ангелу я должна была теперь служить. Делать нечего, поставила у порога ее комнаты красивый легкий кувшин с водой. Ангел этот без кувшина тоже в уборную не ходил…

На следующий день у нас с Машей было еще больше работы. Ночью у Дженалдыко собрались гости — разные офицеры знатные, и вот теперь повсюду была грязь. Военные, которых отправляли на фронт, сильно перепились. Особенно офицер, который сватался к Дарихан. Он был из знатной фамилии Абисаловых, и когда захмелел, то начал проклинать всех и даже царя за то, что тот затеял войну и разлучает его теперь с любимой…

Я тогда не разбиралась, где шла война, за что воевали, в какой стороне находилась Германия и чего она хотела от России. От старших в ауле слышала: «Российского царя никто и никогда не победит. Пусть поганый кайзеришка и не думает… О, Уастырджи, ниспошли нам такую милость, чтобы наши воины возвратились домой невредимыми…»

В продолговатой широкой гостиной, которую нам с Машей требовалось убрать, без остатка разместилась бы вся наша семья и еще на три такие же семьи хватило бы места. Чего тут только не было. Стены от пола до потолка сплошь были увешаны коврами. На турьих и оленьих рогах висели, сверкая, посеребренные доспехи — револьверы, ружья, сабли, кинжалы. Из-под потолка свисала красивая люстра, украшенная, как сказала Маша, хрустальными бусами. Кругом зеркала, хотя их и не надо было — смотрись в лакированные шкафы, всего себя увидишь. На столах всякая всячина, посуда дорогая с разной вкуснятиной недоеденной… И насвинячено кругом тоже было вдосталь, будто не господа пировали, а бог знает кто.

— Ого, и царя Николашку мордой в пойло ткнули, — усмехнулась Маша и показала на большой бокал, который лежал на боку.

Посмотрела. И впрямь, какой-то усатый господин, нарисованный на бокале, уткнулся носом в разлитое на скатерти вино.

— Так это и есть царь, за которого молится Дженалдыко и которого проклинал вчера офицер? — спросила я.

— Ах, сегодня — царь, завтра — пономарь, — непонятно ответила Маша. — Свои грызутся — все равно что милуются. А милуются — все равно что грызутся.

По словам Маши, в доме Дженалдыко за здоровье царя всегда пьют из этого бокала. Ведь царь сам подарил этот бокал хозяйскому сыну Агубечиру за верную службу и уменье шашкой рубить.

Тут я увидела на стене под царским ликом фотографию мужчины, похожего на Дженалдыко. Нестарый, лицо худое, закрученные усики, бравая выправка. На густые брови надвинута осетинская папаха, в черкеске, на плечах погоны, на серебряном поясе — кинжал, сабля с револьвером на боку, на широкой груди — газыри… Как знаменитый плясун…

— Чего уставилась на хозяйского наследника? — окликнула Маша. — Не думай, в жены не возьмет. Это в сказках только принцы женятся на бедных девушках… Так что прибирайся, не стой…

А я боялась дотрагиваться до дорогой посуды: вдруг разобьешь, Беды не оберешься…

Во дворе Дженалдыко отчитывал кого-то:

— Почему опоздал? По-твоему, и на фронте солдаты поднимаются с солнцем?! Чтоб сегодня же загрузить вагоны зерном… А вечером дашь отчет…

Я подумала: «Сколько же у него хлеба, если он продает вагонами?»

Мои мысли перебил голос Дженалдыко, который накинулся на кого-то:

— Сколько коней продал? Сорок? Но я же велел продать пятьдесят!.. Оглох ты, что ли! Деньги все внес в банк? А ну, подай квитанцию! — Через некоторое время он кричал еще кому-то: — Гоните скот через завод Гулиева, да накормите их там как следует кукурузными жмыхами, силком набивайте им брюха, чтоб тяжелее были. Хороший покупатель заявился…

«А если узнают, что он обманывает?» — испугалась я. Откуда мне было знать, что обман для таких, как Дженалдыко, — сущее золото…

Послышались звуки гармоники, и я опять, как дура, удивилась: кому это вздумалось спозаранку? Откуда такое веселье?

— Соизволила проснуться, — пробурчала Маша. — Пойди открой ей окна и заправь постель, да не забудь на руки полить… И проворней. Балованная она. Затаит обиду — пошлет конюшни убирать…

Убирать конюшни я не боялась. Не обидней это, чем ходить с кувшином за убийцей своего отца.

Хотелось есть, а до положенного завтрака было еще много времени. На столе на подносах лежали куски мяса, целые зажаренные куры, фрукты всякие. Жир от фидджинов и других пирогов разных позастывал в тарелках. Но тронуть мы ничего не смели. Маша сказала, что хозяйка успела все пересчитать, и, если пропадет хоть крошка, нам несдобровать. «Чтоб они полопались от жиру!.. Только разве лопнет с жиру хозяйка, если она тощая, как соломинка…»

Когда я вошла в комнату барышни Дарихан, она сидела на кровати и разучивала на гармони какую-то новую песню. На столе было еще три гармони, будто одной не хватало.

— Чтоб тебя черной холерой господь наделил! Какие глаза! Сверкают, как у бесенка! — такими словами встретила она меня. — Значит, ты и есть Назират? Кто же тебя, бездомную, таким хорошим именем окрестил? Сгинуть бы тебе! Моя мать зовет тебя черным чертенком. Я тоже буду так называть. А почему голова перевязана? О боже, вдруг в твоих кудрях вши завелись! Не подходи ко мне! — Она вся задрожала.

У меня дух перехватило.

— У нас в доме блохи никогда не было! — не удержалась я и хотела уже выбежать, обида душила.

— О-о, да ты еще и злючка! — засмеялась Дарихан. — Подай халат, куда бежишь! — Она отложила гармонь и потянулась, зевнула.

Что красивой она была, это верно. Все при ней. И стать и походка. Распущенные каштановые волосы доставали ей до самых пяток. О таких в сказках рассказывают. В одной тонкой рубашке, босая, бегала она по дорогому ковру от шкафа к шкафу и перебирала свои бесчисленные шелковые платья.

— Ну прямо не знаю, что мне сегодня надеть? — досадовала Дарихан. — Проклятая война. Из-за нее ходи в старых платьях. До сих пор посылка не пришла из Парижа. Агубечир заказал там платья…

Париж я приняла за портного и посочувствовала барышне:

— Наверно, портной этот шьет теперь солдатам шинели. Ему не до платьев…

— Париж — город, глупая, — усмехнулась Дарихан. — Нигде в мире так не шьют платья, как во Франции. Если бы не война, мы бы женили Агу и уже побывали бы в Париже…

— А хозяин говорит, что когда война, тогда больше ценится хлеб и скот тоже… И миллионером легче стать… А миллионер это кто — царь? — спросила я.

— Дурочка ты, — фыркнула она. — Царь — один, а миллионеров — много. И знать тебе это совсем необязательно… Мне горе, лучи моего солнца померкнут и о золоте забуду, если брат мой с войны не вернется… А не дай бог, о моем милом черную весть услышу — свет сойдется клином и темной ночью станет. Такая вот польза мне от войны, глупая ты…

После этих слов я даже пожалела барышню. Значит, и ей нелегко. И у нее горе. Не всем война — благодать… Вспомнила, как недавно погнали на войну лучших наших ребят. Ехали они верхом на лошадях и пели «Додой»[2]. А женщины плакали навзрыд, будто над мертвыми склонялись. Мама наша так по отцу убивалась… Но никогда не видала я, чтобы живых вот так же оплакивали. Где-то шла большая война, и боли ее я начала чувствовать, только когда мимо нашего села стали проходить поезда с ранеными. Барышня Дарихан теперь все чаще брала в руки гармонь и пела грустные песни. И слезы наворачивались у нее на глаза. Иногда она уводила меня к Шанаевскому переезду, и там мы просиживали подолгу, встречая и провожая проходящие поезда. На фронт они везли молодых парней, везли скот и зерно, которые выгодно продавал Дженалдыко, чтобы стать миллионером. Обратно поезда привозили изувеченных парней, искалеченных отцов. Мертвые оставались в далекой земле неутешенные…

К счастью для барышни, в вагонах с красными крестами пока еще не провезли к Беслану брата ее, Агубечира, и любимого, суженого Ирбега. Лишь почтальон раз или два в месяц приносил от них письма.

В те дни хозяйка Ирахан, поплакав над карточкой сына и намолившись, отправлялась в хлев, где стоял жертвенный бык, и принималась гладить его и проливать слезы.

За то время пока я находилась в услужении у господ, этот серый породистый бычок вымахал в здорового быка. На рогах у него всегда были повязаны шелковые банты, на шее висел звонкий серебряный колокольчик. А в праздники Дженалдыко прикреплял ему между рогами горящую свечу. И пока она догорала, я должна была стоять возле быка и следить, чтобы свеча не упала. Однажды в ночь святого Георгия свеча, как всегда, горела на своем месте. Было холодно, я продрогла и пошла к печке погреться. Думала, не заметят. Погрелась немного, а когда вернулась, шерсть на голове у быка уже опалилась, он фыркал, мотал рогами, старался сорвать цепь.

Испугалась я до смерти. Кинулась к быку, начала тушить огарок, сама руку обожгла. Бык с испугу дернулся и ударил меня рогом в щеку. Такая боль пронзила. «Чтоб тебя не на пир, а на поминки зарезали!» — крикнула я в сердцах. Тут как тут оказался Дженалдыко, пнул меня ногой так, что я отлетела к двери. Сгоряча выскочила наружу и угодила прямо в руки к барыне.

— Чтобы ты черной своей кровью истекла! Растерзать тебя мало за твое проклятие! — кричала Ирахан. Она схватила меня за косы и швырнула о стенку. Потом бросилась волчицей, схватила за горло и стала душить. Рванула на мне старое платье, подаренное барышней Дарихан. А после я уже ничего не помнила…

Очнулась в нашей каморке. Надо мной склонилась плачущая Маша. Утешала, как могла. Я попросила ее ничего не говорить моей матери. У нее и своего горя хватало…

После свадьбы и злополучного похищения сестры Агубечир уже не возвращался на фронт. Поговаривали, что служит он во Владикавказе. Однако и домой после ссоры с отцом не приезжал. Дженалдыко в сердцах обвинил тогда сына в трусости за то, что он не смог отыскать след похитителей, упустил их. Агубечир и затаил злобу — на отца и на ингушей…

Много прошло с тех пор месяцев. Теперь уже специальным войском, которое должно было усмирять бунтовщиков-горцев, командовал Агубечир. И задумал Агубечир пойти походом на ингушские селения. Не выдадут добром ингуши его сестру, он без жалости будет сжигать их дома и целые селения.

Узнали об этом ингуши-похитители и каждое воскресенье засылали примирителей к Дженалдыко. Но алдар не давал согласия, ссылаясь на сына: мол, его слова не знает. А с Агубечиром заговаривать было напрасно, наперед известно, что скажет. К тому времени дошла весть, что у Дарихан родился сын. Да посредники не скрывали этого.

В одно из воскресений они явились снова. Во главе с муллой. Это удивило Дженалдыко и показалось ему знамением божьим. «Сам пророк ко мне в дом приходит!» — хвалился он потом.

После долгих разговоров седобородый мулла воздел к небу руки:

— Во имя аллаха и всех святых, не надо крови! Клянемся перед самим пророком: калым заплатим по уговору, по совести, обиды не будет. Помиримся и воздадим хвалу всевышнему…

Кто-то из гостей усомнился, а можно ли без Агубечира прийти к примирению. Но тут Дженалдыко решил показать свою хозяйскую власть:

— Если так угодно пророку, я воле его перечить не стану… И то верно, чем друг другу кровь пускать, лучше добро умножать, — пошутил он.

Дженалдыко вмиг смекнул, что сможет запросить дорогой выкуп. Говорят же примирители, что обиды не будет, внакладе не останется…

Но прослышал об этом Агубечир. Примчался со своими офицерами и солдатами. Было это под ночь зимой. Окружили они двор Дженалдыко, словно вражью крепость, и открыли пальбу из наганов по железной крыше. Только «цок» да «цок». Хозяин сперва подумал, что на радость какую. Выбежал с добром, чтобы почести принимать. Но ружье на всякий случай прихватил.

— Эй, вы! Кто будете? — крикнул он.

— Дом твой жечь будем! — донесся из-за ворот голос Агубечира. — Спасай свою жадную душу!

Узнав сына, Дженалдыко пошел к воротам. Мы с Машей тоже выбежали на крыльцо.

— С ума спятил, сын мой? — пригрозил он. — Или ты строил дом этот? Как же ты смеешь сжечь его?

— Смею, потому что ты опозорил меня! Хлеб-соль от врагов принял. Именем пророка клялся примириться с теми, кто обесчестил наш дом. Испил крови сестры моей!

Агубечир повернулся к сопровождающим его военным:

— Поджечь этот дом, который позорит Осетию и меня!

Военные сошли с коней.

— Ты хочешь спалить и родную мать? — Дженалдыко поднял ружье. — Дорого вам обойдется. Ни на этом, ни на том свете не спишется…

Агубечир не двигался с места, а Дженалдыко не опускал ружье. Потом Агубечир крикнул своим товарищам:

— Подождите! — и направился в дом.

Дженалдыко тоже последовал за ним, на ходу громко приказал Маше:

— Гостям приготовить стол! И угостить на славу, чтобы глупость из головы вышла!.. Да поскорей!

А Дженалдыко после той ночи и впрямь потерял покой. И вроде ростом сдал. Смотрел на людей со злобой. Все чаще наезжал в город, хотел увериться, правда ли, что царя скинули насовсем, и нельзя ли как-нибудь побрататься с новым хозяином России. Самым лучшим другом его теперь стал мулла, всем известный плут в округе. Однажды мне случилось подслушать их разговор. Собрались у Дженалдыко алдары и повели речь о том, что надо найти человека, который спасет их от босяцкой черни. Называли какого-то Гаппо Баева. Упоминали богачей Чермоева и Гоцинского.

— Надо свое горское государство создавать, — настаивал Дженалдыко.

— Коран против этого ничего не имеет! — заверял всех мулла. — Пророк всегда с вами…

— Аллах нас губит, хаджи, — сокрушался Дженалдыко. — За какие грехи? Разве мы мало молимся ему?

— Аллах велик и мудр, — теребил свою бородку мулла.

— Все время слышим от тебя, что он велик и мудр. Да толку никакого, — сердился Дженалдыко. — Как может аллах допускать такое! Землю грозится отнять, богатства лишить!..

Мулла прижимал руки к груди и закрывал глаза:

— Не богохульствуй! О аллах; ты свидетель: грешны мы, грешны перед тобой! Молись, Дженалдыко, усердней, и аллах, может, еще простит тебе грехи твои…

Дошел, видно, до аллаха гнев Дженалдыко, и примирился всемогущий, не стал лишать алдаров их земли и богатства. Ни одного вершка пашни не уступил Дженалдыко. Все осталось как при прежнем царе. И война шла прежняя, гибли наши сельчане, и мы с Машей оставались в прислугах. Дженалдыко даже радостный ходил, хвалился, что Керенский «накрутил хвост» большевикам, перестрелял всех. И Ленина «под землю» загнал…

Такая на меня тогда тоска нашла…

Хорошо, что брат Машин, Ваня, объяснил, сказал, что не под землю Ленина Керенский загнал, а ушел вождь пролетариата в подполье, спрятался, значит, и революцию народную готовит. А большевиков всех никто никогда не сможет перестрелять. Их с каждым днем все больше становится…

С матерью виделась я редко, не до меня ей было, с алдарским скотом еле управлялась. А свидимся, поплачем вволю, и словно легче станет на душе. Бывало, скажет мама:

— Не дождаться нам своей земли, вечно гнуть нам спину на ненасытного хозяина…

— Потерпи немного, мама, — успокаивала я. — Вот прогонят Керенского и богачей, тогда и землю разделят…

— О-о, доченька, — возражала мать. — Новый правитель, да разобьется голова его, глядишь, тоже своим родом триста лет процарствует… Нам-то с того какая польза?..

В эту осень семнадцатого года Дженалдыко так торопился с уборкой кукурузы, что против обычного нанял со стороны рабочих и даже переплачивал им. Кукурузу с поля возили прямо в Беслан на сушильный завод и оттуда — на продажу.

— Будете хорошо работать — вдвойне заплачу, — обещал всем Дженалдыко. — Тот, кто считает меня скупым, пусть увидит, что это бессовестный навет на честного человека Пускай у того язык отсохнет, кто неправду скажет.

Мы все руками разводили: отчего это хозяин вдруг заговорил такими мягкими словами? Не каменьями ли они обернутся…

И сон его уже не брал. Похудел, сгорбился, усы побелели как снег, руки дрожат, будто лихорадка донимает его. И нас с Машей Дженалдыко отправил в поле.

— Время ненадежное, торопиться надо! — подгонял он.

Хозяин заставил нас раздавать на поле обеды. И за работниками велел присматривать. Все же мы у него считались своими.

Однажды в конце октября привезли на обед лепешки с квасом, наделили всех едой мужицкой. Люди ели тут же возле бричек, прямо на земле, кто где придется, старались скоротать обед. Хозяин-то находился рядом. Правда, ел он не лепешки и запивал не квасом. Холодным мясом и пирогами закусывал, араку попивал. И был особенно ласковый со всеми. Будто задобриться хотел перед кем…

— С чего бы это он? — удивлялись женщины. — Какой ангел пролетел над ним? Притих… Будто перед грозой-погибелью….

— Вот и я думаю, — вставила моя мать, доедая свой кусок. — В прошлом году за сдохшую корову душу вымотал. И в этом году кровушки вдосталь попил, а сегодня с утра о здоровье справился, чтоб голова его треснула…

— Может, грехи перед богом умасливает? — предположил кто-то.

— Ему-то аллах простит и в рай его пропустит, это с нас трижды за каждую обмолвку спросит, э-эх, — вздохнул другой.

— Есть у нас в Беслане Гутиевы, — в сердцах проговорила худощавая нездешняя женщина, — так те тоже — изведут тебя жадностью, а богу покаются. И все жиреют. С грехов своих…

Вокруг шуршал листвой кукурузник. Куда ни глянешь — желтые поля, и только далеко-далеко сливаются они с хмурым небом. Сколько здесь добра, и все оно принадлежит иссохшему, пожелтевшему алдару. Ему одному…

Мысли мои прервал раздавшийся на дороге топот. Скакали два всадника. Неужели полиция? Или казаки? Может, опять ищут дезертиров? Быстро перевела взгляд на обедавших мужчин. Кто? Долговязый Куцык? Облокотился на арбу, жует сухую лепешку и не отрывает глаз от кучи кукурузных початков, смотрит, будто никогда не видел их. Какой с него дезертир. Люди говорят, что схватил в окопах чахотку, отпустили с богом, вот и мается, кровью-харкотой исходит… Нет, всех, у кого еще была душа в теле, забрали подчистую люди Агубечира, ни деток малых, что без отцов оставались, не жалели, ни стариков больных. Одни калеки да убогие, болями разными изъеденные, и задержались еще по аулам. Вот они — полуголые, голодные, в тифу перемаявшиеся. На ком — изношенная шубенка и обувка из сыромятной кожи. На ком — рваная черкеска и лапти на ногах. Неподалеку сидел мальчишка-горец, на худом тельце — холщовая рубашка и шаровары, суконные ноговицы и сшитые из тряпок чувяки на ногах. Захватит такого в поле дождь осенний, разве ему сдобровать?

Дженалдыко кончил есть, повернулся к восходу солнышка, провел сперва одной ладонью, потом другой по щекам, задержал сложенные руки на груди и забормотал себе что-то под нос. Знать, молился, чтобы аллах не обошел его своими милостями…

Всадники осадили коней прямо возле нашей брички. У меня отлегло от сердца — не жандармы и не казаки. Машиного брата Ивана я сразу узнала. Но другого — в черной бурке и лохматой шапке — никогда не видела.

— Здравствуйте, люди добрые, бог в помощь! — Незнакомец поклонился. Черные, густые брови распрямились, по худому, продолговатому лицу пошли глубокие морщины. — И мир вам! — Он тронул кончиками пальцев смоляные, торчком, усы.

Люди отвечали нестройно, дичились, поглядывали на хозяина.

— Каким ветром? — прокашлялся хозяин. — С добром ли?

— О, еще с каким добром! — улыбнулся Машин брат. А у самого глаза так и сверкают. — Власть наша рабочая и крестьянская победила! Товарищи! — Он обратился ко всем: — Революция! В Петрограде арестовано Временное правительство буржуев. Керенский сбежал!

Я так и осталась стоять с разинутым ртом. А Маша зачем-то всплеснула руками и бросилась целовать меня.

— Люди, не верьте! — закричал вдруг Дженалдыко и затряс кулаками. — Это бунтовщики, отродье дьявола. Аллах покарает всякого, кто не заткнет уши свои!

Но люди, мужчины и женщины, подростки и старухи, сами потянулись сюда. Интересно ведь, почему хозяин гневается и заклинает аллахом не слушать приезжих…

Первым подошел долговязый Куцык. Оглядел внимательно всадников, поздоровался с каждым за руку, сказал:

— Если горе привезли — уезжайте, с радостью явились — не тяните!

— Именно радость, браток! — поднялся на стременах гость в бурке. — Такую радость, от которой у хозяина вашего, вижу, скулы свело…

— Убирайтесь с моей земли! — кричал Дженалдыко, грозя плеткой.

— Да не твоя она уже, земля-то, — спокойно произнес Иван.

— Как не моя? Как не моя? — вскинулся хозяин.

— Да не тараторь ты, может, люди дело говорят, — остановил его Куцык, как-то враз осмелевший. — Хуже того, что есть, не скажут… Говори! — повернулся он к всаднику в бурке, который тут же заговорил:

— Братья и сестры! В Петрограде свершилась социалистическая революция. Власть взяли большевики! Во главе государства стал вождь рабочего класса и всего трудового народа Ленин! Новое правительство издало декреты. О мире и о земле…

Он торопился, будто боялся, что не успеет досказать.

— Дорогие братья, милые сестры, — голос его потеплел, — Ленин предлагает заключить мир, чтобы никогда больше не было войны… А землю… Она теперь вся ваша. Посмотрите, сколько ее здесь…

Мне казалось, что люди сейчас будут от радости петь и плясать, что заиграет гармоника. Но все, и моя мать, и Куцык, и парнишка-горец, словно в рот воды набрали, стояли настороженные, с места не двигались.

Всадник в бурке понял, что ему не верят. Бурка распахнулась, и показалась изношенная и опаленная шинель. «Солдат», — мелькнуло у меня в голове. И казалось, запахло порохом и махоркой.

А солдат уже доставал из кармана шинели листовки.

— Не верите вы моему слову, братья. Да я вас и не виню. Вот почитайте сами декреты советской власти… Кто из вас умеет читать?

— Вот хозяин умеет! — выкрикнул кто-то сзади ясным туалетинским выговором. Солдат оглянулся, я тоже посмотрела. Ладно сбитый, косоглазый молодой мужчина старался спрятаться за спины мужчин. Дженалдыко стоял возле своего коня и подтягивал подпругу. Казалось, что он потерял ко всему интерес.

— Объясни нам, братец, кто ты? Может, и разыгрываешь нас? — посмотрел на него снизу вверх Куцык, никогда не слыхавший, что такое «декрет». — Декреты, мил человек, мы как-нибудь одолеем, — закашлялся Куцык. — Ты сперва, по обычаю нашему, скажи, кто сам-то будешь. Чтоб потом было кого добром или злом помнить.

— Я могу вам сказать, кто он, — оживился вдруг Дженалдыко. — Голодранец он. Из Хумалага. Отец за воровство бит. И сынок в грабители вышел…

Люди вокруг зашушукались и притихли. Назвать в наших краях человека вором значило обвинить его в великом грехе. Все ждали, что скажет солдат. А он смотрел на всех растерянно, на меня глаза уставил, краской лицо зашлось, точно и в самом деле он вором и грабителем был…

— Да, алдар Дженалдыко, — глянул на него огненным взглядом солдат. — За одну охапку хвороста из твоего леса отец мой до сих пор кровью харкает. Били твои стражники умело. Да и ты поизмывался, плетью огрел, метку свою спьяну оставил. Выходит, по адату мы с тобой кровники, и пришло время рассчитаться. Не за себя. За всех, кого ты обездолил… Дзарасов я, люди добрые, большевик. Сын Тоха, и зовут меня Аппе… Служил в «Дикой дивизии»…

Аппе, сын Тоха Дзарасова. Под сердцем у меня что-то екнуло и разлилось теплом. И застыдилась я почему-то солдата, будто был он мне, девчонке, самым дорогим человеком, которого ни за что ни про что оскорбил ненавистный алдар. Люди зашумели, солдат Аппе и Иван что-то объясняли, растолковывали, но я ничего не слышала, уши словно ватой заложило, не смела на Машу взглянуть, боялась, что она догадается и начнет потом смеяться: мол, жениха себе углядела…

— Значит, ты Дзарасов, в «Дикой дивизии» служил? — донесся до меня голос дотошливого Куцыка. — Тогда ты должен знать Хаджи-Мурата?

— Хаджи-Мурата Дзарахохова? А кто же его не знает в нашей дивизии?! Председателя солдатского комитета. После Февральской революции, когда царя скинули, без ведома Дзарахохова солдаты в нашей дивизии никому и не подчинялись. — Аппе провел рукой по усам и улыбнулся Куцыку и мне тоже.

— А он из каких? Из большевиков или кадетов? — не отступал Куцык. — Да не дергайте меня. Узнать надо. Родственником доводится он моему отцу. И мне, значит…

— Большевик! — улыбнулся Аппе и подмигнул мне, смутил меня. — Он за власть, которая дала землю народу!.. Это он направил меня сюда. Езжай, говорит, на родину и сообщи всем нашим о том, чего хотят большевики-ленинцы…

Опять поднялся галдеж.

— Да остановитесь вы! — крикнул Куцык. — Человек золотые слова говорит! Послушаем… Ты мне, Аппе, скажи толком: как будет дальше? Ленин в России старшим надолго останется? Или, может… — Он замолчал.

— Нет такой силы на земле, которая бы власть Ленина сменила, — уверенно ответил Аппе. — Богатыря такого нет, чтобы отобрать у народа его счастье!

— А землю делить будут? — ехидно спросил издали косоглазый горец. — Домой в горы нам возвращаться или сейчас начнем?

— Как пожелает народ, — не дал сбить себя с толку Аппе. — Не так ли, Иван?

Иван легко вспрыгнул в кузов брички и, подняв руку, громко произнес:

— По решению большевиков Терской области вся земля должна быть немедленно отнята у богатеев и передана народу. А делить можно ее хоть сегодня. Надо только выбрать ответственных. Я предлагаю в комиссию Куцыка…

Неожиданный выстрел оборвал Ивана на полуслове. Он схватился рукой за шею и осел на бричке. Люди шарахнулись в стороны, бросились в кукурузу. Закричали женщины. Я успела только заметить, как Аппе пришпорил коня, конь вздыбился и налетел на Дженалдыко. Раздался еще выстрел. Я закрыла глаза, мне показалось, что Аппе убит и свалился с лошади. Когда открыла глаза, его и в самом деле не было в седле. Он стоял над распростертым алдаром, тяжело дышал. Соскочила я с брички, подбежала к нему, схватилась за бурку — сердце у самой так и колотится. «Не дай бог увидеть Агубечиру отца в таком положении: застрелит солдата, — испугалась я. — Упаси господи, если этот старый волк околеет, Аппе несдобровать».

И об Иване забыла. Оглянулась: Маша и Куцык перевязывают ему шею.

— Не оставляй в по-ле, — с трудом произнес Дженалдыко и глянул на меня кровавым взглядом. — Ой, грудь моя!..

Правду говорят, что от хромоты собака не подыхает. Повалялся день-другой Дженалдыко и исчез вдруг, никому ничего не сказал, только все ценное в доме упрятал. Пристроился, по слухам, у какого-то Бигаева, который объявил себя в Ардоне правителем Осетии. Другой такой правитель отыскался в Моздоке, Бичераховым звался.

Смутное, неласковое пошло время. Надежда с безверием сплелись. Никто не знал, что будет завтра. Самозванные цари-правители были один лютее другого, и каждый требовал, чтобы простые люди шли за них воевать, будто мухи осенью кусались. Меж собой грызлись, всяк хотел первым стать и подольше в царях побывать.

Иван и солдат Аппе слуху о себе не подавали. Куцык однажды шепнул мне, что воюют они против белых генералов, которые хотят снова царя на троп посадить и советскую власть низвести. И Маша, мол, там в красном отряде. Как мне стало тревожно за солдата Аппе, нещадно ругала себя, что не ушла вместе с ними. Была бы сейчас там и тоже била бы всяких белых и черных генералов. Вместо этого ухаживай за больной Ирахан-ахсин. Деваться-то было некуда, за кусок хлеба прислуживала.

В доме Дженалдыко теперь разместились офицеры с солдатами, штаб какой-то устроили. Все толковали о своем Деникине и возмущались, что не его, а какого-то бездарного Колчака возводят в главного правителя России. Деникина всего-навсего в заместители прочат. Потом раскладывали в гостиной большую карту и начинали прикидывать, когда Деникин и другие генералы сумеют Москву и Петроград захватить, большевиков всех уничтожить и вообще порядок в империи навести, Ленина повесить. Ругали заморских союзников, которые плохо помогают, мало шлют в Россию солдат, а если и присылают, то таких, которые воевать не способны, позорят только заграницу… Напьются офицеры и заставляют меня на гармони играть — я после похищения Дарихан научилась. Ругались они больше, чем радовались, и это веселило меня. Значит, думала, бьет солдат Аппе белых генералов и скоро вернется с Иваном и Машей обратно. А тут еще среди офицеров слух прошел, что «босяцкая армия» Ленина добивает надежду Антанты — Колчака.

Поспорили тогда офицеры. Одни кричали, что если бы все доверили Деникину, такого позора не случилось бы. Другие в ответ: Деникин, мол, тоже почти до Москвы дошел, пол-армии положил и до гор Кавказских докатился…

Как-то в зимний вечер их ужин опять затянулся допоздна. Меня не отпускали, требовали, чтобы я играла, веселила их. Но, вижу, не до веселья им, охают да ахают, араку хлещут, непонятные речи говорят и Деникина своего почем зря честят. Тут я и заиграла им застольную «Айсай, аназ ай!» — чтобы пуще головы затуманились.

Сидел у них один за старшего, вдруг вскочил он, осушил залпом чайный стакан араки и расхрабрился.

— Неслыханно, господа, чтобы офицеры за солдат воевали! — прокричал он. — До чего дожили! Наш главный посылает в огонь офицерские роты, батальоны, полки, и они там горят! В солдат уже веры нет! Кому же тогда, господа, верить? Где она, эта святая Русь?!.

И выругался нехорошо. Раз такое, думаю, дело, пусть вам тогда будет совсем тошно. И заиграла им грустную песню о том, как увели любимого на войну…

Тут, звеня наградами и скрипя сапогами, вошел в гостиную злым шагом их атаман. Это был тот самый офицер Ахтемир, который приезжал с Агубечиром жечь усадьбу Дженалдыко. Сейчас он считался в округе местным правителем. Все разом повскакали и протарабанили: «Здражелавашевысокопредительство!» А «вредительство» только буркнул в ответ, сбросил лохматую бурку и папаху и произнес:

— Першит в горле! Гнусная погода!

Стоявший поблизости офицер наполнил стакан сивухой и подал его Ахтемиру:

— Выпейте, господин генерал!

— Болван! — гаркнул на него Ахтемир, и все замерли. — Не генерал, а свинопас! Так будет вернее: большевики мне, да и вам лучшего занятия не предложат, будьте в этом уверены, господа! — Он выпил, сморщился и потянулся за закуской. — Садитесь, господа!

Но офицеры продолжали стоять. Черноусый полковник, который был до этого за тамаду, осторожно заметил:

— Ваше высокопревосходительство, коллега прав: пришел приказ главкома о присвоении вам звания генерала… Поздравляем!

— Слышал, господа, благодарю вас!

— Какие новости, господин генерал? Что слышно во Владикавказе? — спросил тот же усатый полковник.

Ахтемир насупился и произнес:

— Господа, я просил не называть меня генералом. Это лестно. Да только звания эти нынче раздаются направо и налево. Я сам могу присвоить себе сколько угодно чинов. За мной стоит все Терское правобережье! И я здесь хозяин… Мы здесь хозяева! — поправил он и продолжал: — А Деникин с Колчаком опозорили империю, отдали ее на милость большевикам и ихнему Ленину!.. Боже, боже, какой позор!.. — Ахтемир ухватился за голову и застонал, не иначе как от злости непосильной. Потом вскочил из-за стола и начал вышагивать по гостиной. — Что ж, новости есть, господа! Деникин хочет, чтобы мы соединили силы и одним ударом… — Тут Ахтемир увидел меня, притаившуюся в углу с гармошкой. Сперва удивился, а после раскричался: — Что это такое, спрашиваю я! Не штаб — развели бардак! Вон отсюда!..

Я мигом выбежала из гостиной. А сзади все еще неслись проклятия. «Царь» Ахтемир разносил своих подчиненных…

Хорошо еще, что ему не пришло на ум допытываться, откуда красные партизаны, что в последнее время появлялись в округе, узнавали о планах Ахтемира и всегда успевали уйти раньше, чем прибывали на место каратели. Надо будет предупредить Куцыка, подумала я…

…В постели жмурила глаза, заставляла себя уснуть, ведь завтра опять будет суматошный день — то сделай, это подай, завтрак госпоже приготовь. Мучила неизвестность: что задумал генерал Ахтемир, какие привез новости. Но уже и та новость хороша, что Ахтемиру не мил генеральский чин… Я представила себе, как Ахтемир при оружии и генеральских погонах пасет свиней. Ведь говорил же он, что большевики только свиней и доверят ему спасти… Вот кончится война. Вернется Аппе с декретом. Землю получим… Но какую надо иметь силу, чтобы одолеть всех царских генералов и их миллионное войско? И всех заморских злыдней, саранчой налетевших на большевиков?..

Бедный отец мой рассказывал перед днем, когда он смерть принял по алдарской воле, нам сказку о храбром Сослане. О том, как предки осетин — нарты однажды тысячу волчиц сдоили и гору дров сожгли, чтобы небесный кузнец Курдалагон закалил им их богатыря Сослана. В кипящем молоке и жарком пламени закаляли его. Надо было, чтобы Сослан одолел их самого непобедимого и страшного врага — Мукару Людоеда, от которого миру покоя не было. И Сослан победил его. Народ, все нарты пестовали своего героя. Оттого он и силу неимоверную имел…

Я засыпала, и казалось мне, что не Сослан это стоит перед горной лавиной и расшвыривает камни, а солдат Аппе…

…Пасмурным вечером раздался гром орудий с Арыкских высот. А наутро проснулись и увидели, что офицеры генерала Ахтемира — правителя Правобережья — исчезли, словно их ветром сдуло. Только по беспокойному лицу госпожи Ирахан и поняла, что не по доброй воле убрались. Сила их заставила.

Явилась надежда, а вдруг Аппе придет… И верно, в ночь весь двор алдарской усадьбы заполнили солдаты в островерхих шлемах, в длинных шинелях, партизаны с красными ленточками на папахах! «Аппе! Аппе!» — колотилось у меня сердце.

Бросилась в толпу. Расталкивала солдат, заглядывала в лица.

— Эй, девка, кого ищешь? — раздался вдруг над ухом грубый незнакомый голос.

— Аппе, — невольно вырвалось у меня. — Солдата Аппе, большевик он, — зачем-то добавила я и оглянулась.

И увидела солдата, невысокого, пухлого, в огромной папахе и с сумкой через плечо. А на сумке крестик красный.

— Не узнаешь? — спросил солдат тем же грубым голосом и засмеялся густым Машиным смехом.

— Маша! — закричала я. Хоть и было сумеречно и взгляда Машиного я не могла разобрать, зато смех ее я могла бы отличить даже из тысяч голосов.

— Назирка! — И Маша бросилась обнимать меня. — Жива! — Словно это не она, а я воевала. — Жива, девка!

К нам подошел солдат с перевязанной рукой. Он разводил посреди двора костер, и теперь сразу стало светло. От солдата пахло дымом и махоркой. В здоровой руке у него дымилась цигарка.

— Кого это ты, Маша, целуешь? — погрозил солдат.

— Сестричку, Гайто, родную сестричку, — ласково ответила ему Маша. — Горюет, что суженого своего не находит. Нет его здесь, дорогая, но жив он, это — точно. У Буденного в коннице. И скоро будет тут. И очень он рассердится, что ты все еще носишь горшки за этой старой фитюлькой…

Я не знала, плакать мне или радоваться. Но только почувствовала, что глаза и без того заслезились. Расспрашивать про Аппе постеснялась. Вокруг галдели, смеялись, кто-то на крыльце растягивал гармошку, кто-то уже пустился в пляс. Я вцепилась в Машу и не отпускала ее. Мне хотелось в эту минуту быть в такой же длинной до пят шинели и папахе с красной ленточкой. Неожиданно спросила:

— И Ленина ты видела?

Она рассмеялась своим заразительным смехом и сказала:

— Конечно, видела. Гайто, дай-ка газетку.

Солдат докурил, затоптал старательно окурок и вытащил из-за пазухи сложенную газету.

— Пожал-те, Мария Петровна, — раскланялся он.

— Вот, смотрите. — Маша развернула газету, и я увидела большую фотографию.

— Это Ленин? — недоверчиво спросила я.

— А ты подпись прочти, подпись, — посоветовал солдат.

Откуда ему было знать, что я даже буквы писать не умела. Хорошо, что Маша за эти годы хоть научила меня немного разговаривать по-русски.

Взяла газету в руки и стала внимательно разглядывать портрет. Пододвинулась к свету. Широкий открытый лоб, вприщур добрые глаза, лицо обычное, простой костюм, и наград никаких, без погон… Разве такие главные бывают? Если посмотреть на царя, которому кланялся Дженалдыко, так у того вся грудь в орденах и золотые эполеты нацеплены. И у Керенского наград было не меньше. Даже Агубечир и дружок его полковник и «генерал» Ахтемир в орденах красовались. Так почему наш народный сардар-председатель обделен наградами?..

— Ты что, не веришь или как? — хлопнул меня по плечу Машин Гайто. — Нашу честную солдатскую газету доверия лишаешь?

Такие меня вдруг переполнили чувства, что я без стеснения прижалась к Гайто, как, думала не раз, прижмусь к моему Аппе, и чмокнула его в щеку.

— Назирка, чертовка, что ты делаешь! — вполусерьез крикнула Маша.

— Целую, Маша!

— А меня-то за что? — удивился Гайто.

— За Ленина! — крикнула я и помчалась в дом.

Слышала, как за спиной Маша произнесла:

— С ума спятила девка.

— И газетку важную утащила, — добавил добродушно Гайто.

Наконец-то пришел в наши села мир, кончились в Терской долине военные страхи. Правда, за степями, за горами — на берегах Каспийского моря, в Закавказье — еще лютовали богатеи. Но Деникина Красная Армия и красные партизаны заставили бежать с нашей советской земли.

Больше в доме Дженалдыко я не служила. Рассеялись господа, успокоилась и Ирахан-ахсин. В ту ночь, когда в село вступили красные бойцы, не выдержало сердце господское, от злобы и бессилия разорвалось. Похоронили старуху без слез и почестей, без мужниного «прости» и сыновьего поклона. Даже Дарихан не приехала поклониться. Ушла я из проклятого алдарского дома, только гармонь и взяла за свои труды. Да и ту Маша навязала. Бери да бери. Сама Маша в город уехала, на учителя доучиваться, в шинельке и папахе так и поехала.

Ревкома в нашем селе пока не было, и хворый, долговязый Куцык все чаще заглядывал к нам в жилище и каждый раз начинал:

— Почему до сих пор не поделили землю алдара Дженалдыко? Где та бумага, что Ленин прислал с солдатом Аппе и русским Иваном? Люди говорят, что дочка твоя, Назират, спрятала. Будто Аппе и Иван ей оставили хранить. Так ли это, Гурион?

Мать моя вздыхала, вела печально головой и говорила:

— Нет, Куцык, нет, пусть твои болезни на меня перейдут. С чего бы Назират прятала такую важную бумагу?! Все знают, что мы сами с нужды на голод перебиваемся. А весна уже на носу. Дали бы землю, сама бы в соху впряглась, лопатой бы вскопала, только было б чего копать. Куда семя кукурузное приткнуть…

Не терпелось людям скорей землю получить. Подумала было, что и без ревкома сами с этим делом справимся. Да боязно стало. Скажут, девчонка. Вот если бы солдат Аппе явился. Влез он мне в душу и не выходит оттуда и на глаза не показывается. По вечерам думаешь, а ночью сны страшные терзают. Приснилось однажды, что привезли моего Аппе к нам в старую саклю, исколотый весь, неживой. А Машин Гайто размахивает здоровой рукой и хвалит: «Истинно богатырь! Ни пуля, ни шашка его не взяла. Один чуть не сто бандитов уложил!» — «А почему же он мертвый?» — спросила я и проснулась.

— К добру это, доченька, — успокоила меня утром мама, когда я рассказала ей свой сон. — Если видишь кого в крови, значит, он живой. Во снах все наоборот…

Было последнее перед пасхой воскресенье. Светило солнце. Растеплилось. Решила созвать подружек и устроить возле дома танцы. Вышла с гармошкой, развела мехи. Собрались девушки, мнутся: по какому, мол, поводу веселье, с кем хоровод водить, одних парней война унесла, другие под ружьем еще ходят.

— Сами, без женихов, веселиться будем, — смеюсь я. — Весна ведь. Да еще какая. Без войны. Землю скоро делить будут…

Но как ни старалась я играть, девушки танцевали без охоты. Тогда я стала с ними разучивать «Девичий танец». И все равно ладу не было. Лучше пошло с песнями: девушки тосковали по любимым и пели с душой. А когда заиграла веселую джигитовку, подруг моих будто подменили — раздался круг, и вот уже несутся лихие джигиты рядом со своими нареченными, плывут подобно лебедям в танце. Собралась детвора, хлопает в ладоши. И старики подходят, дивятся веселью. Что за праздник?

Вдруг слышу песню. Показалось, что кто-то из наших поет «Походную»:

Оглянулась и увидела всадника на дороге. Рослый худощавый парень с усиками под орлиным носом. Шапка красноармейская, островерхая. Шинель порядком поношенная. Бросился в глаза конь — гнедой, огромный, с белой полосой во весь лоб. И взмыленный. Подъехал солдат, приложил руку к виску, честь отдал:

— Счастья вам, красавицы! С днем хорошим! И песней славной!

— Ма-а, он! — Гармошка издала какой-то жалостный противный звук и смолкла, будто ее удушили. Танец оборвался.

А солдат Аппе уже спрыгнул с коня и жал руку моей матери.

— Где же ты так долго пропадал, заждались уже?! — Мать моя встречала его словно родного, которого давно не видела.

— Вот искал подходящего коня для калыма и маленько задержался, — мягко улыбнулся Аппе и погладил своего гнедого.

— Калым тоже уплати за счастье свое, но хорошо, что сам жив-здоров и все при тебе. Заходи, гостем будешь! — пригласила она его.

…Не прошло и недели, как сельский сход единодушно избрал Аппе председателем ревкома. А еще через день вечером Аппе привез к нашему дому полную арбу дров. Покосился на меня и обернулся к матери:

— Гурион, хочу продать своего коня вместе с арбой. Может, подойдет, купите? И дрова пригодятся…

— О солнышко мое, Аппе, да если бы я могла купить такого коня, то и бедность ушла бы с моего двора. Только ты своего коня на калым готовил?

— Не понадобился! Советская власть отменила калым. На худой конец украду, если не захотят без калыма отдать девушку. Ну, так как? Бери, Гурион, пока не передумал… — Аппе опять покосился в мою сторону. — Пожалеешь, дешево отдаю… За бутылку араки! — И он начал распрягать своего гнедого.

— О, если бы за бутылку араки продавались такие кони, — вздохнула мать, — то не было бы на свете и бедных!

— Правильно, мать, — согласился Аппе. — Возьми я за коня хоть миллион золотом, бедность на земле все равно останется. Потому и продаю в полцены. А целая цена за такого красавца, ясно, две бутылки. Родителей помянуть надо, — продолжал шутить Аппе и стал быстро разгружать арбу. — Мать моя давно скончалась… И отца без меня по алдарской милости до смерти засекли стражники Ахтемира, отдал свою душу на вечное хранение повелителю царства мертвых — Барастыру. Ни кола ни двора — все сожгли, чтоб и места не было, куда вернуться… Спасибо селу вашему, что приняли на постой… Все бери, Гурион, коня веди под навес. И не думай, что конь этот простой. Пахать станешь — напарника ему не надо. И тихий к тому же, к любому корму привычный. Арба тоже тебе — на ходу, не разбита. И дрова не помешают… Не торгуйся… Бутылку в благодарность! Дадите две бутылки и лишнее спасибо в придачу — тоже не откажусь…

— Не шутил бы ты, Аппе, над нашей бедностью, — растерянно сказала мать. — Не могу я купить у тебя ничего. К горю твоему, нет у меня ни бутылки, ни полбутылки араки, чтоб помянуть твоих родителей, пусть будет им пухом земля. А на добром слове спасибо…

— Да-а, — Аппе почесал в затылке. — Что ж, на нет и суда нет… Так и быть, бери в долг и без процентов…

Он улыбнулся, отряхнул руки и решительно зашагал прочь, припадая на раненую ногу. Мать не проронила ни слова, только держала в руках повод от уздечки и растерянно глядела вслед удалявшемуся Аппе.

Через неделю в окружном комитете нам вручили комсомольские билеты и алые значки с тремя буквами, которые, как нам объяснил секретарь Цуцуев, означали: «Коммунистический Интернационал Молодежи». Было торжественно и даже немножко страшно от тех слов, которыми напутствовал нас секретарь:

— Теперь вы ленинские бойцы и посвящаете свою жизнь делу мировой революции. Вы уже не принадлежите только себе, вы в ответе за всю советскую власть…

И я чувствовала, что во мне что-то изменяется, входит большое и незнакомое.

Но потом случилась заминка. Надо было выбрать секретаря нашей ячейки, а среди нас не было никого, кто бы мог прочитать напечатанную на машинке памятку. Так называл Цуцуев листок бумаги, на котором были записаны дела, которыми должна была заниматься и наша ячейка.

— Да, — задумался секретарь окружкома. — Где же взять вам грамотного парня?

— В селе у нас есть несколько грамотных, — подумал вслух Умар. — Из бывших, правда. Пугают нас, убить обещают, когда вернемся домой с комсомольскими билетами…

Я сама слышала, как за моей спиной сынок дальнего родственника Дженалдыко сказал приятелю, когда мы собирались ехать сюда:

— Доедут ли домой… Посмотрим!

И сыновья Алимурзы косились на меня. А сам дядя буркнул утром:

— В нашем роду потаскух еще не было. Бесстыжая!

Только я никому об этом не сказала.

— Придется, Умар, тебе быть секретарем, — решил Цуцуев.

— Что вы, что вы! — замахал руками Умар. — Я неграмотный… Я только учусь расписываться… Что хотите поручайте… Но не это! Лучше пошлите меня на фронт, если где еще есть война…

Некоторые члены бюро засмеялись. Но секретарь Цуцуев насупился, сказал:

— Есть фронт, и есть война, товарищ Умар! Врагов и в вашем селе хватает. Нечисти разной… А насчет грамоты дело такое: учиться надо! Это и будет вашим первым комсомольским поручением. А в остальном Аппе поможет. Самый главный фронт сейчас — изжить темноту и безграмотность… А с разными буржуйскими сынками держите все же ухо востро. Змея жалит, когда на нее наступаешь… А наступать надо!.. Не будет у нас полюбовного сговора со змеей…

С этим мы, трое, и поехали домой. Умар и его дружок Таймураз, и я — девчонка, одна, с парнями… Что со мной будет?.. Хорошо, что ребята с ружьями. Не так страшно…

Долго же я спала в тот день. Проснулась — в комнате тепло и светло. Лишь сестренки склонились над изголовьем и утирают слезы. Не иначе, долю мою оплакивают. Мать у печки хлопочет, пироги с сыром печет. Наверное, от их ароматного запаха я и проснулась.

— Ой, как вкусно пахнет! — не удержалась я. — Нельзя ли мне кусочек?

— Чтобы твои хвори ко мне перешли, горе ты мое! Как же я не дам тебе! — Она заплакала и кинулась обнимать меня.

— А слезы зачем, мама? Я же с тобой…

— Душу богу отдала бы, только чтоб лиходеи не надругались. — Сказала и умолкла, на младших глянула.

— Да не волнуйся! Какой была, такой и осталась. Лишь до смерти намучилась…

Потеплело лицо матери.

— Даже не верилось, что свижусь когда-нибудь. А как увидела тебя истерзанную, дурно стало, думала, не выдержу — понесут меня следом за твоим отцом…

— Бедная ты моя, — обняла я ее. — Все-то ты испытала, лишь одни мельничные жернова не вращались еще на твоей несчастной голове!..

— Слава богу, жива, — утешалась мама, и черное горе понемногу стало сходить с ее лица.

И хотя на душе у матери полегчало, слезы наворачивались у нее на глаза.

— Если бы ты видела, какой тебя привезли сюда. Как я только с ума не сошла…

Я и в самом деле не помнила, как очутилась в селе.

— Алимурза хворает, не может прийти, позовите, доченьки, своего дядю Гету, пусть тремя пирогами вспомнит нашего спасителя, — попросила мама и принялась заливать маслом готовые пироги.

— Значит, говоришь, болеет Алимурза! — улыбнулась я.

— Да, доченька, да! Раньше его никто не погнался за похитителями…

— И он догнал абреков, сразился с ними? — Я еле сдерживала смех.

— Почему ты смеешься, солнышко мое? — удивилась мама. — Разбойники чуть не убили его… Чудом уцелел… Бога благодарит. С постели не встает. И еще говорит, — мать перешла на шепот, — что по твоему согласию черный абрек и похитил тебя. Мол, слышал, как они меж собой говорили.

— И ты поверила ему? — Мне уже больше не хотелось смеяться.

— Ох, солнышко ты мое, — грустно вздохнула мама. — Плохому люди всегда верят раньше, чем хорошему. Алимурза всем рассказывает, кто приходит к нему. Дурные слова говорит о тебе. А молва, доченька, сама знаешь, если она еще и злая, больнее пули жалит, острей кинжала в сердце материнское входит…

— Да, мама, и обижаться-то на него не приходится, — сказала я и представила, какая идет сейчас по селу молва обо мне. — Такой уж он человек, этот дядя наш. Укусит так, что до смерти помнить будешь. Давайте лучше есть пироги…

— Погоди, солнышко ты мое светлое. Вот освятим, тогда уж… — Сказала и прикрикнула на дочек, слушавших наш разговор. — Кому говорю, сходите за дядей…

— Не надо, сестрички, никуда не ходите! — остановила я и взяла в руку пирог. — Сами освятим. Что ж, поблагодарим судьбу за милость ее и простим ей черные наветы. Одного молю у судьбы своей, чтобы увидела слезы мои и не отводила вражьей пули от головы дяди Алимурзы и похитителей моих…

— Опомнись, солнышко мое! — замахала руками мама. — На невинного человека грех не наводи!

— Ох, мама, — вздохнула теперь я.

И рассказала все как было. Мама не знала, что и сказать. Верила и не верила тоже. Уставилась на меня. Сестренки молчали, потрясенные услышанным.

— Неужели правда? — выговорила наконец мама. — Горе ты мое, солнышко красное! Дай бог здоровье Аппе и Гайто! Позвали в помощь милицию. Не послушали Алимурзу, что ты сама согласилась. Под Старосельском, говорят, изловили абреков. Будто бы похитителя твоего милиция давно искала. Из шайки Байтоха он.

— Вот и хорошо, что поймали разбойников, — обрадовалась я. — Значит, люди правду узнают и Алимурзу посрамят. Если бы я не верила Аппе и Гайто, ни за что бы не спаслась. В трудный миг мне казалось, что они рядом со мной…

Аппе! Значит, не поверил Алимурзе. Может, только самую малость. Но именно малость эта и мучила меня теперь. Стыдно было на глаза людям показаться, не то что с Аппе встретиться. А ночью рвалась к нему. Любовь к нему спасла меня: придала силы и гордость мою возвысила… И я принялась уплетать пирог…

— Ой, доченька, ясноглазая моя, — мама смотрела на меня и прижимала руки к груди. — Пуще прежнего боюсь Алимурзы.

— А что он может сделать хуже того, что уже сделал? — успокаивала я свою мать. — Да и не посмеет. Пока у Аппе и Гайто будут светиться верой глаза, он не осмелится на большее зло…

— Хорошо, если так, — опечалилась мама. — Но твой дядя становится злее и жаднее самого Дженалдыко. Ни родных, ни чужих не милует. Всех готов живыми глотать, лишь бы копейку в свою пользу обратить. Быть бы ему собаке родственником, чтобы треснула его голова…

— Правильно, — пусть трескается! — поддержала я. — Тогда, может, станет легче тем, кого он нанял на себя работать. Помыкает людьми похлеще Дженалдыко, да еще советской властью прикрывается…

На партийной ячейке уже говорили об этих новоявленных батраках, которые под видом родичей и просто доброхотцев работают на Алимурзу. У других богатеев — то же самое. Аппе правильно тогда сказал: кровососы появились, трудности наши используют, хоть и улыбаются сквозь зубы советской власти, а сами клыки точат…

— На селе еще и другое говорят, — вдруг лукаво заметила одна из сестренок.

— Что говорят? — встревожилась я.

— Да так, — хихикнула другая сестренка. — Будто Аппе нам уже калым уплатил.

— Какой калым? — смутилась я.

— А лошадь и арбу кто привел? — съехидничала сестренка. — Когда тебя похитили, наутро все говорили, что у председателя невесту украли. Он себе места не находил.

— Не болтайте! — прикрикнула я, а у самой лицо так и загорелось.

— Да уж на людской роток не накинешь платок, — выдохнула мама. — Я еще тогда догадалась, когда он привез нам дрова и лошадь вместе с арбой оставил нам, что неспроста это. Сердцем он к тебе льнет…

— Нет, нет, мамочка! — начала я слишком уж резво отнекиваться. — Большевик он. Ленин научил его помогать бедным. Своя лошадь Аппе и не нужна…

— Верно говоришь, — согласилась мать. — Но были и победнее нас люди. Но почему-то других он обминул…

И глаза матери заиграли искорками. Я постаралась перевести разговор, спросила:

— Мама, а Маша приходила?

— Как же, как же, еще как приходила. Так плакала, будто с ней самой горе приключилось…

Слушала я, а сама думала о другом: «Как меня встретят товарищи? Что сейчас думает Аппе? Взглянуть бы ему в душу! Если любит, ничему дурному не поверит…»

На следующий день я уже оправилась. Но еще не решалась выйти к людям. Боялась косых взглядов и злых усмешек: «Разгулялась, уворованная! Чести лишенная!» Не пойдешь каждому объяснять, что и как. А недобрый слух, как говорит мама, на крыльях летит. Ни Аппе, ни Маша пока меня не навещали. Всякое лезло в голову: «Может, Аппе поверил подлости Алимурзы, тому, что я сама согласилась?»

К счастью, мысли эти шли от безвестности и девичьего отчаяния. Друзья мои ничего плохого обо мне не думали. Просто были в отъезде, на совещании, и не смогли проведать днем. А вечером в сельсовете состоялось собрание. Прислали за мной. Я уселась в последнем ряду, сидела нахохленной, старалась ни на кого не глядеть, никому ничего не отвечать. Толком даже не поняла, о чем шла речь. Вроде бы о хлебосдаче и вроде бы о классовых врагах в нашей деревне. Запомнила и повторяла про себя только одну фразу, которую сказал Аппе:

— Доколе будем терпеть, что в нашем селе плодятся нэпманы и заводят прежние порядки? Не отсюда ли вьется веревочка к тому, что уже людей уворовывают?

Мне казалось, что все повернулись ко мне и смотрят с укоризной. Потом было голосование, и я вместе со всеми подняла руку. Стали расходиться, я тоже собралась уходить. Но тут меня остановил Гайто, напустился:

— Ну, чего надулась? Просидела все собрание и слова не сказала. А ну выше нос!

Подошел Аппе, улыбнулся, пожал руку, крепко, от души, будто поздравлял с победой. И ничего не сказал. Так и стояли мы безмолвные, смотрели друг на друга и ждали чего-то.

— А ну, пойдемте в кабинет! — приказал вдруг Гайто. — Есть серьезное и неотложное дело. Маша, Маша, где ты? — И подхватил меня под руку.

У меня дрожь прошла по телу: «Что за серьезное и неотложное дело?» Подбежала Маша, чмокнула меня в щеку. И тоже подхватила меня под руку, шепнула что-то. Так между Машей и Гайто я и прошла в другую комнату. О чем я только не передумала в эту минуту! В комнате Гайто предложил мне стул. Я машинально села, словно подсудимая, опустила голову и мельком взглянула на Аппе. Он сидел напротив и почему-то смущался, лицо залилось краской. Наступила неловкая тишина. Я поняла, что никто не хочет заговаривать о случившемся со мной, хотя все об этом сейчас думают. Одна Маша, казалось, не унывала. Подсела ко мне, ущипнула в бок, рассмеялась своим заразительным смехом.

— Вот что, молодой человек, — начал вдруг Гайто, обращаясь к Аппе. — Сколько будешь тянуть, спрашиваю? Или хочешь, чтобы на бедную девушку свалилась гора Казбек?

Аппе продолжал молчать, потом глубоко вздохнул и снова молчал. А я сижу, не понимаю, о чем это они. И отчего Аппе так смущается, словно красная девица?

— Ах, с него толку не будет, — махнула рукой Маша и полоснула напрямик: — Назирка, ты любишь Аппе?

Я даже подскочила на месте, так это меня огорошило. Но тоже в рот воды набрала. Разве скажешь люблю, если сам он мне ни разу этого не сказал.

— Ладно, — решил Гайто. — Хватит в молчанку играть, пожмите друг другу руки и подумайте о свадьбе! — И направился к выходу, с порога добавил, будто отрезал: — Никаких думок, готовьтесь к свадьбе!

Аппе тоже заторопился следом за Гайто, словно боялся остаться со мной наедине. А я от неожиданности и неловкости, кажется, приросла к полу. «Что же это получается? Неужто правда, что у нас будет свадьба?»

А Маша теребила меня за плечи и во все горло хохотала, как человек, выкинувший веселую шуточку.

— Пропади ты пропадом, чертовка! — напустилась я на нее. — Чего это вы с Гайто решаете за меня и за Аппе?

— Так лучше, Назирка! Иначе Аппе не отважится. Мужики, они все такие. Я своего тоже взяла и в охапку сгребла. Он же любит тебя. И ты, я вижу, тоже сохнешь по нему… Так чего же еще?

Я не знала, чего же еще.

Во дворе Аппе неожиданно взял меня под руку, и мы впервые шли в полночь по опустевшим улицам. Мы молчали. И все играло. Все было понятно, и будто не о чем было говорить. А мне хотелось, чтобы он говорил, говорил, о чем угодно, лишь бы слышать его голос.

— В субботу, вечером! — вдруг произнес глухо Аппе.

— Что в субботу? — быстро отозвалась я.

— Ну что, свадьбу сыграем, — произнес он и словно гору скинул с плеч.

— А сговора и всего другого разве не будет? — робко спросила я, будто остальное уже давно решено нами.

— У Алимурзы хочешь просить разрешения? — голос Аппе стал суровее. — Так у меня нет тысячи рублей… Пусть говорит пока спасибо, что похитители твои на себя всю вину взяли, не выдают Алимурзу. А то бы я с ним рассчитался.

— Но я же говорю, что мой дядя устроил все…

— Ты — лицо заинтересованное. Тебе одной суд верить не может. Ничего, подберем ключи к мироеду! — Аппе снова говорил, как председатель сельсовета, и вроде бы даже забыл, о чем мы только что говорили… Но я ошиблась, потому что тут же Аппе сказал: — А к матери твоей мы пойдем сейчас же…

В ту ночь Аппе просидел у нас до первых петухов. Разговорам нашим не было конца. И если бы ночь эта была в два раза длинней, и то бы, кажется, не наговорились. Друг у друга как на ладони стали. Вся жизнь, все горести и радости прошли перед глазами. Поговорили — все равно что породнились хорошим и плохим.

Когда Аппе ушел, мать обняла меня и залилась слезами.

— Что случилось, родная? — испугалась я.

— Ох, вспомнилась бедность, что шла всю жизнь впереди нас. И вдруг все быльем поросло. И боязно, не сон ли это? Что есть у нас дом свой, отстроили, слава богу. Что землю имеем свою. И хлеб. И то, что ты грамоте учишься, в депутатах ходишь. Сестренки твои в школе бесплатно учатся. И вот теперь Аппе пришел, руки твоей просит, сыном мне быть обещает. Как же тут слезам не быть? Видел бы все это твой отец горемычный и дед, который мечтал завладеть тайной золотого родника, не поверили бы в чудо. Советская власть открыла людям счастье, порешила бесправье… Да будет счастье твоим долгим, на всю жизнь! — Мама перекрестила меня, поцеловала…

Все же сватовство по обычаям нашим состоялось. Мать упросила. Счастья, мол, не будет иначе. С испокон веков люди так делали. Позвала она в назначенный день Гету. Алимурза, прослышав, сам пришел. Нарядился. На меня смотрел, будто никогда зла мне не желал, словно и вправду он спас меня от разбойников. По всей округе хвалился, людей убеждал.

— Мир и спокойствие вам, — не очень дружелюбно встретил Алимурза гостей, которых вместо свадебных сватов возглавлял секретарь партийной ячейки Гайто. Держась за рукоятку длинного кинжала, Алимурза уже заранее предупредил сватов: — Вздумаете супротив обрядов стариковских идти — можете сразу от ворот поворот…

— Слушай, Алимурза, — упрекнул Гайто, — мы еще и слова не проронили! И дом твой, кажется, ниже стоит. Так что перекрестись, мужик!

— Крестом не осеняюсь, извини. А в дом невесты входи честь по чести, как наши предки повелели. И деньги на обручение выкладывай. И вещи для нашей девушки, а теперь уже вашей невесты. По закону, что полагается, купить кровать, кардероп…

— Ах, жить бы тебе и жить, Алимурза! — засмеялся Гайто. — И дочерей бы дюжину иметь. Сколько за них добра бы взял… Ладно, давай-ка сперва выпьем по одной за счастье молодых… А кому нужны будут «кардеропы», сами их и заимеют…

— Клянусь своим отцом, Гайто, пока не сговоримся — девушку отсюда вы не возьмете! — решительно заявил Алимурза. — Нарушение осетинских адатов не начнется с дудаевской фамилии! Попомните это!

— А может, спросим еще Гету? — не отступал Гайто. — Вроде тоже родственник и старшинством наделен…

Гета, по обычаю, молчал, словами не раскидывался. Только и сказал:

— Как Гурион, так и я. Лишь бы молодым на радость…

— А какая радость без выкупного? — вскинулся Алимурза. — На этом свете продешевишь — на том втридорога спросят…

— Тогда заплатим на том свете, — решил Гайто, и все засмеялись, как на сходе, когда Алимурза хотел было меня на смех выставить.

А Гайто уже продолжал:

— Ну что деньги? Вот ты, Алимурза, недавно целую тысячу в руках держал и, говорят, выронил в поле. Жалко, понятно. Но чужим товаром торговать — можно и штанов лишиться…

Опять все засмеялись. Алимурза побледнел, заикаться стал.

— Чего болтаешь? Выдумал тысячи! Нужны они мне, своих хватает…

— А если хватает, — перебил Гайто, — тогда и разговора нет. Берем невесту по новым обычаям. Советским. По любви-согласию…

Нет, не удалось Алимурзе омрачить нашу радость. Славная выдалась свадьба. На всю округу первая — без калыма и унижения. С песнями и музыкой. И с обрядами тоже…

Осетинская свадьба… Она особенная, не похожая ни на какую другую. Счастье двух молодых — это радость всего аула, всех близких и знакомых и даже целого ущелья. К ней готовятся долго, и на ней веселятся все. За невестой посылаются десятки достойнейших. С почетным хистаром — старшим — во главе. Он должен быть убеленный сединой, мудрым и опытным, знать без упрека свадебные тонкости. Рядом с ним — мужчины помоложе, из тех, кто не уступит никому ни в танцах, ни в песнях, ни в произнесении оригинальных тостов. И молодежь — ловкие, голосистые парни на резвых конях и девушки на загляденье. Чиндзхасджита, как их всех называют, — ведущие невесту. Да и одеждой все чтобы славны были…

Года через два после своей свадьбы я приехала на родину, в Куртатинское ущелье, на свадьбу племянника. Хотелось посмотреть, как тут живут люди. Пива было, наверно, на все ущелье, араки тоже немало, готовы для свадьбы положенный бык и бараны. Родня, близкие друзья, весь аул Лац уже собирались вручить счастливцам свои подарки, поплясать, повеселиться вдоволь, походить в хороводе «Чепена». Веселье могло продолжаться неделю, «от этого и до этого другого дня», а то и больше. Проводили чиндзхасджита с песней и гармошкой. Я осталась стоять на террасе высокой сакли и смотрела, как резвятся по дороге джигиты. Один из них завернул коня и начал гарцевать у какой-то сакли с окном на узкий проулок. Значит, хочет парень показать свою удаль нареченной.

Чиндзхасджита спустились в долину реки Фиагдон и с песней, под звуки гармоники, миновали святилище Дзивгисы. Сколько веселья, какая пальба в честь покровителя путников! Ведь ехать в наших краях за невестой не так-то было просто. Если стоит суровая зима, приходится преодолевать почти непроходимые в такую пору горные дороги, что ниточкой вьются по склонам отвесных скал. На каждом шагу грозятся снежные обвалы. А зима в том году и впрямь была снежная.

И вообще в наших горах всегда бывало тревожно: никто никогда не мог угадать, с какой стороны и в какой час обрушится беда. Стоит только посмотреть на высокие родовые башни. Не миновали горцев снега и дожди, камнепады и заносы. Из далеких и богатых кавказских равнин сюда нередко прорывались алдарские стражники, объявляя собственностью алдаров ущелья и каждый в них камень. Угоняли скот и уводили в неволю людей. Ущелье лишалось лучших мужчин, своих самых молодых и красивых женщин, а матери — детей. Сжигались сакли, и разрушались очаги… А сколько погибло горцев из-за бессмысленных распрей, родовых ссор и ненависти целых аулов… Потом пришла в горы советская власть. У всех еще в памяти та первая весна, когда в горных аулах опустела большая часть саклей. Люди переселялись на плодородные земли алдаров, селились в Терской долине. С собой везли надежду и тревогу. Думали: наконец-то получат в достатке собственную землю, и боялись, что войдут алдары в силу и опять все будет по-старому. Ведь кто знает, на сколько она, советская власть? И все равно люди собирали свои скудные пожитки и спускались с гор, лишь оглядывались на могильные склепы родных, на святые урочища, без которых не мыслили себе жизни. И сразу стало просторнее в горах. Те, кто оставались, получали клочки земли уехавших горцев. Никто не поднимал руку на того, кому доставались эти клочки. Не было кровавой резни и векового смертобойства. Советская власть, ленинская прозорливость принесли радость в горы, счастье всем и моему возмужавшему племяннику тоже.

Стояла я, думала так и не приметила, как взыгрался галагон, наш горный ветер. Завихрил, закружил. Да с такой силой, будто хотел смести зло, неправедное дело, надвигавшееся на людей. Словно желал заслонить снежной пеленой прилепившиеся к скалам аулы. Вокруг все потемнело и помрачнело. Казалось, разрыдались сами горы. Такого я еще никогда не видела здесь, и о таком даже слышать не приходилось.

— Боже, спаси наших чиндзхасджита! — только и взмолилась я. Разбушевавшийся галагон загнал меня в саклю.

Здесь тоже стоял мрак, вдобавок ко всему через дымоход врывался ветер, поднимал золу с очага и разносил ее по сакле. На ощупь я добралась до деревянной кровати, уткнулась в подушку и закрыла лицо руками.

О чем я только не передумала, пока лежала с закрытыми глазами! Какие только страшные картины не промелькнули перед глазами! Рушились горы, и река Фиагдон заполняла все ущелье, превращалась в черную лавину, унося с собой в далекое море трупы чиндзхасджита! А то срывался снежный обвал и сносил в бездну целые аулы…

С чего бы эти мысли, откуда эти виденья? И хоть я не суеверна и не верю в приметы, тревога моя оказалась вещей. Горе, страшное горе обрушилось на нас, на всех людей.

Тяжелые думы не давали мне покоя, и я снова вышла на террасу. Буря вроде слабела, грохот в горах поубавился, да и снежная пелена оседала на сакли и склоны, стало светлее. Но ветер все не унимался. «Проклятый галагон, как ты меня напугал!» — произнесла я про себя и взглянула в сторону святилища Дзивгисы. И вдруг заметила на горной дороге всадника. Через некоторое время я уже могла разглядеть его. В черной бурке и в черной барашковой папахе, ехал он на черном коне. Ехал неторопливо, с опущенной головой. В таком одеянии и так в наших горах обычно едут «несущие черную весть» — карганаг. Сердце мое сжалось от страха. «К кому и с какой вестью едет всадник в такую стужу? Не приключилась ли беда с теми, кого мы послали в другое ущелье за невестой?» Так и есть! На некотором расстоянии от черного всадника возвращались чиндзхасджита. Медленно, с опущенными головами, словно сопровождали покойника. «Неспроста это! Нет такой силы, которая заставила бы вернуться с дороги чиндзхасджита».

Я быстро оделась, накинула шерстяную шаль и поспешила навстречу черному всаднику. Встречный ветер срывал с головы шаль, колол и жег.

Заметив, что всадник свернул вправо и едет по узкому заснеженному проходу в сторону сельсовета, я немного успокоилась: значит, не в дом моего племянника принесут покойника.

Всадник остановился у четырехугольной башни, в нескольких саженях от сакли сельсовета, и медленно слез с заиндевевшего коня на правую сторону, как велит народный обычай, если человек привез недобрую весть. Взяв плетку в левую руку, он поправил ружье, висевшее на плече дулом вниз, и с опущенной головой направился в саклю. Я хотела побежать за всадником, узнать хабар, но тут к сельсовету подъехали на бричке чиндзхасджита. Медленно слезли на правую сторону три старца. Все знакомые мне. Встали в ряд, опустили головы. Сердитый галагон трепал их седые бороды. Остановились, сошли с коней и молодые джигиты и тоже последовали примеру старших. Таков обычай горцев выражать свое соболезнование.

— О создатель, горе мне! — вскрикнула и запричитала я. — Очаг мой разрушился… Что за беда заставила вас вернуться без невесты? Какой гром обрушился нам на голову?

— Страшнее вести в мире еще никогда никто не слыхал, Назират. Солнце наше погасло… Ленин… Дорогой человек… — Комок подкатил к горлу седовласого старца, слезы душили его. Он поднял к небу руки: — О создатель, за что ты так жестоко караешь нас, за что обрушил свой гнев! Горе наше горькое!

Обожженная неожиданной вестью, я невольно вскинула руки и начала ударять себя по коленям, бить по голове. Не по обычаю женскому, от горя страшного.

— Лаппу, — распорядился старейший, — отведи женщину в саклю, пусть выплачет горе… А вы, джигиты, оповестите все аулы нашего ущелья о горькой нашей доле…

Заскрипела по мерзлой каменистой дороге телега, вскочили в седла и повернули коней в разные стороны джигиты…

Не прошло много времени, как к сельсовету потянулись люди. Стар и млад собираются обычно у сакли покойника — отдать последний долг ушедшему. А сегодня — горе, невыносимое горе снежной лавиной обрушилось на всех. И где, как не здесь, у сельсовета, собраться народу и выплакать общее горе…

А на дворе с прежней силой выл-задувал галагон. Казалось, нет предела его свирепости, будто старался он помешать страшной вести проникнуть дальше в горные аулы…

Всю ночь не гас тусклый свет керосиновых ламп в сельсоветской сакле. Совещались старейшины аула с коммунистами и депутатами. Завтра в полдень — похороны. И дума у всех была одна — как достойнее отдать последние почести самому дорогому на свете человеку…

Когда-то привез с фронта гражданской войны горец Вано Гуриев — нынешний секретарь партийной ячейки ущелья — ленинский портрет. Висел он в застекленной рамке на почетном месте в сельсовете. Сейчас этот портрет был окаймлен черной лентой и стоял на столе, покрытом красным сатином.

Вокруг стола сидели в черном пожилые осетинки. Самые голосистые плакальщицы собрались в сельсовете. До утра не смолкали их душераздирающие плачи. По народному обычаю чем больше утрата, тем обильнее должны быть слезы и тем легче переносится боль.

В эту прощальную ночь — ахсавбадан мужчины, сменяя друг друга, стояли в почетном карауле у портрета Ильича.

И решил совет старейшин устроить похороны по всем осетинским обрядам. Требовалось добыть прежде всего памятный камень.

А галагон ревел и стонал, словно не мог он унять свою боль о невозвратной людской потере, словно хотел отодвинуть день прощания.

В самом деле, как добыть в такую пору нужный памятный камень? Свирепы повадки здешних гор: не только удары камнетесов, простой крик или выстрел могли вызвать смертельные обвалы. Долго раздумывали старейшины, но ничего придумать не могли. Короток зимний день — успеют ли сделать вовремя все задуманное?..

И подошел тогда к старейшему глуховатый сторож сельсовета. Сказал, что знает он такой камень, берег его для себя в ущелье Царитком. Еще в прошлом году присмотрел, когда помогал геологоразведчикам. Только нелегко его достать, нужны сильные люди, много людей, человек двадцать, чтобы спустить его с горы, и крепкие волы, не менее трех пар, чтобы вывезти.

Может, столько людей и не требовалось, но помнил сельсоветский сторож об угрозах местного овцеторговца Гицо. Видел тот, когда сторож укрывал свою находку — заваливал хворостом и камнями. Разглядел жадюга гранитную глыбу и сказал: «Это мой камень, на моем пастбище лежит!» Схватил старика за шиворот и чуть было не сбросил с обрыва. И сбросил бы, наверное, если бы старый не ухватился мертвой хваткой за Гицо и не потащил его за собой, приговаривая: «Возьму грех на душу, вместе с тобой со скалы скачусь. И не дай бог на том свете встретиться, опять же в горло вцеплюсь!» Взмолился Гицо, деньгами откупался, от камня открестился и таким жалким стал, что неприятно даже. Взял старик с Гицо слово, что тот с глаз сгинет, и с тех пор и впрямь торговца этого в селе редко видели.

К следующему полудню, когда галагон понемногу унял свое сердце, памятный камень был не только доставлен в аул, но мастеровые люди успели даже обтесать его. И высечь в верхней части заветные слова: «В. И. Ленин. 1924». Лежал этот камень на площади перед сельсоветом, где обычно созывались сходы и проходили митинги.

Свинцовый туман навис над вершинами Кариу-Хох и Тбау-Хох, давил на сакли, дышать было трудно. Казалось, от леденящих сердец разнеслась эта стужа. Уже более суток в каждой сакле, в каждом ауле — траур. Люди разговаривают полушепотом, ни шуток, ни смеха привычного… У всех на устах лишь одно: «Рухсаг у, Ленин!..» Свети нам вечно, Ленин!..

Вместе с другими женщинами я всю ночь провела на ахсавбадане. Заплаканная, вернулась я утром в саклю, приготовила четыре поминальных пирога и вышла на террасу, посмотреть, не опоздала ли к выносу покойника…

Аул Лац гнездился наверху крутого обрыва, откуда виднелись все приютившиеся в ущелье поселения, все тропки и русло реки Фиагдон. Отсюда было хорошо видно, как стекаются к нам люди. Они шли по узким тропинкам, и цепочки их казались мне ожившими нитями. На Большой дороге, петлявшей по берегам Фиагдона, цепочки людские вливались в сплошной поток. Вот на дорогу спустились жители Хилака — самого далекого, затерянного в горах аула, и приняли обычный в таких случаях порядок: впереди — молодые парни несут втроем склоненное знамя, за ними — старейшие, за седобородыми — остальные мужчины, потом женщины. Замыкали шествие дети. За хилакцами, выдерживая принятое обычаем расположение, двигались обитатели аулов Харисджина, Цимити, Хидикуса, Кадат… Навстречу им с противоположной, северной стороны направлялись с траурными флагами жители Дзивгиса, Барзикау, Гули… Там, где дорога сворачивала к нам, эти две колонны вытягивались в одну…

Мое место на похоронах оказалось среди женщин, известных в ущелье плакальщиц. Не потому, что я сама была голосистая и умелая карагганаг. Нет. Сердце мое потянуло меня вперед, к тем горянкам, которые шли в голове шествия и словно находились ближе к Ленину. Когда сваливается тяжкое горе — смерть отца, брата, самого дорогого и любимого тебе человека — идти рядом с гробом велит сердце, требует обычай. Чтобы люди видели и знали твое отношение к покойному…

Немало горя испытала я в своей недолгой жизни. Но такого, как сегодня, казалось, еще никогда не терпела. Представилось, что солнце погасло и никогда больше не согреет меня и всех, кому оно светило, кого согревало. И веки вечные будет реветь и стонать галагон. Казалось, рушится все мое счастье, что я теряю Аппе, что отберут у нас землю, выгонят из дома… Как мне было все это терпеть! Говорят, слезами горе не затопишь. А мне хотелось плакать, рыдать. Чудилось, что сам Барастыр[4] шепчет: «Сегодня грех не плакать!»

Траурные колонны уже вступили на площадь. Склонив головы, проходили мимо памятного камня люди…

Рядом со мной стояла сгорбившаяся старуха — главная плакальщица. Слов ее уже не было слышно. Приложила стиснутые руки к впалым щекам и только вздрагивала. И тут словно кто подтолкнул меня Громогласное эхо подхватило и донесло до самых высочайших вершин мои слова:

— Счастье и солнце наше Ленин… О ма бон бакала![5]Ты открыл нам глаза и дал нам силу… О ма бон бакала! Куда ж ты теперь? О ма бон бакала! Пусть разверзнутся горы, пусть солнце погаснет, но оставайся ты, сердце наше, разум наш…

Тысячегрудным вздохом отвечали люди. И не было человека, который сдержал бы слезу…

Вперед вышел высокий, худощавый вожак местных коммунистов Вано Гуриев. Однажды в сибирской ссылке он видел живого Ленина. Срывающимся голосом обратился к людям:

— Дорогие матери, сестры наши, отцы и братья! Сдержим слезы… не любил покойный слабости… Послушаем слова старейшего…

Наступила тишина, когда старейший человек ущелья подошел к памятному камню. Снежнобородый, в поношенной овчинной шубенке, он отер с изрытого морщинами лица слезы, обнажил голову, сунув под мышку облезлую папаху. Затем взял под уздцы резвого скакуна, которого подвел к нему молодой джигит. В серебряном наряде конь. На седле — ружье, шашка и кинжал, черная бурка накинута сзади. Люди печально потупили взоры. Начинался старинный обряд посвящения коня.

— Дорогой наш Ильич, — произнес старейший горец, и эхо разнесло окрест его голос. — Люб ты стал люду трудовому. За отца-брата, друга и советчика стоишь. Золотой нас властью, силой такой одарил и так далеко прозрел, что теперь нас никому на свете не одолеть, с любым злым ворогом сладим. И клянемся тебе, что не сойдем с дороги, на которую ты указал нам, пуще глаза беречь станем партию народную, родную…

— Клянемся! — тысячеустно выдохнула поникшая толпа, и гранитные горы тысячекратно повторили: «Кля-нем-ся!»

На мгновение умолкший старец снова собрался с силами и продолжал, обращаясь глазами к портрету Ленина:

— Прости, дорогой Ильич, коль я, простой горец, не смогу высказать достойные тебя слова. Пусть будет память о тебе светла в веках… Всем ты снабжен для дальней дороги… Конь лишь не нашелся достойный тебя в этот горестный час… К Тереку ныне отправились люди. Ищут по пастбищам, ищут в пустыне, ищут по краю земли… коня достойного тебя не находят… Видишь, на небе, под желтой горою, три скакуна вознеслись над тобой. Это три жеребца нашего святого Уастырджи. Схватишь ближнего — ударит копытом, тронешь дальнего — голодным волком кинется на тебя. Они — вражья сила. Дай корку ячменного хлеба среднему, блуждающему по небу… Славный Курдалагон[6] быстро подкует тебе его… Первенцем месяца крылатый конь твой будет обуздан. Сын солнца, вожатый, даст тебе плеть и седло. Сядь на коня, не торопясь скачи по миру, до конца разрывай цепи, сковавшие бедных и бесправных. Три дороги будут перед тобой. Нижняя — дорога зла, буржуи-кровники твои ездят по ней. Мститель коварный на верхней таится. Иди, скачи по своей средней дороге. Не шире тропки она. Мост из одной волосинки встретишь — птице не перепорхнуть. А ты хлестни скакуна — и перескочишь… Будут враги кричать на тебя, станут грозиться, но ты не слушай их, скачи дальше, не оставляй в цепях бедных и бесправных! Солнце им верни!..

И закончил словами:

— Рухсаг у, Ленин!

Наступили минуты траурного молчания. Не знала я, что в эти же минуты вся огромная страна застыла в скорби. Остановились заводы и фабрики, поезда и пароходы, замерли воины… И были, наверное, рыдания гудков по всей России похожи на наши плачи во время иронвандага…

И всколыхнулись люди. Самые сильный руки оторвали от земли памятный камень с высеченной надписью: «В. И. Ленин. 1924». Несли на сбитых толстых кольях, несли как гроб самого близкого и родного, несли с опущенными головами. Не тяжесть сгибала, горе клонило. Каждому хотелось отдать последнюю почесть вождю, каждый старался пронести заветный камень хоть несколько шагов и этим облегчить свое страдание. На ветру, задувавшем из ущелья, колыхались траурные флаги. Тяжелый туман — слезы высоченных гор — навис над людскими головами.

Процессия достигла поляны Уры-фаж — центра ущелья. Здесь в мерзлой каменистой земле была вырыта могила. И вот уже последняя минута прощания настала. И потекла над могилой живая река. Каждый брал горсть земли и бросал ее в яму. Люди шли и шли в безмолвии, и закрывалась постепенно яма, вот уже холмик насыпался, и памятный камень лег на мерзлую яму. Лег на поляне Уры-фаж, что на берегу Фиагдона, в Куртатинском ущелье. И ничего, что он не столь красив и высок, как монументы в больших городах. Ничего, что отесан грубо. Стоит он лицом к развилке трех дорог. Полукругом окружают его горы, уступами поднимающиеся к самому небу. Сердце свое тут оставили горцы, частичку себя схоронили.

Начало темнеть, пришла пора расходиться. Долгий путь предстоял многим. Но никто не торопился. Каждому хотелось еще немного побыть у могилы, взглянуть на памятный камень, стояли и повторяли про себя: «Ленин»…

Назавтра были назначены поминки. Самые лучшие кусартагта — бык и буйвол — были выбраны, жирные бараны намечены, чистая, крепкая арака приготовлена. Да и скаковые кони и джигиты уже определены, со всего ущелья отбирали самых видных. Ведь должны состояться именные скачки. И состязания в стрельбе. Джигиты должны показать свою удаль и отвагу, должны доказать, что смогут защищать с оружием в руках советскую власть, что смерть вождя не лишила людей силы и воли…

…Поминальный день выдался ясный и безветренный. С утра горцы снова потянулись к поляне Уры-фаж, названной теперь поляной Ленина. В ближнем ауле были установлены большие котлы, в которых варилось мясо. И хотя мяса, приобретенного на пожертвованные горцами деньги, вполне хватило бы на сегодняшние поминки, люди все подводили и подводили во двор сакли баранов и овец, даже телят. Просили: «Примите и мою скромную долю на хист». Вот подтащил за рога небольшого баранчика и глуховатый сельсоветский сторож, тот самый, что пожертвовал памятный камень. Старика пытались отговорить. Но куда там, только обидели.

— Ленин был рожден самим создателем для бедных, — заявил он. — А значит, и для меня. Сегодня в моей сакле горе, великое горе… По какому праву вы меня лишаете помянуть добром близкого мне человека?! Я не беден теперь: Ленин дал моим детям и внукам школу, а мне свободу и землю, стал я равный среди людей…

Дымились котлы. Молодые мужчины подкладывали в огонь сухие чинаровые поленья. На поляну с памятным камнем свозили столы. На каменных подставках устанавливали сиденья из длинных досок. Народу обещает собраться много. И для каждого найдется место. И каждый произнесет свой собственный тост, выношенный в сердце…

— Скачут! Скачут! — закричал какой-то любопытный мальчишка, забравшийся на саклю.

Скачка начиналась на Кадаргаване, в нескольких верстах отсюда к северу, там, где горы Кариу-Хох и Тбау-Хох смыкаются исполинскими ребрами над буйным Фиагдоном.

Джигиты неслись по крутым каменистым дорогам. Вот они уже миновали теснину у аула Дзивгис и приближались к Даллагкау. Еще немного, и проскачут по тропке над пропастью у Барзикау и вынесутся на ровное место. Маленькие, резвые комочки все увеличивались. Уже можно было разобрать масть. Вперед вырвался гнедой скакун, которого посвятили вчера Ленину.

— Гнедой, гнедой! — закричала я, словно всадник мог меня услышать. — Скорей, скорей, гнедой!

Я не могла допустить, чтобы он оказался не первым. Но тут гнедого стал нагонять поджарый, напоминавший сайгака конь. Вытянутые в напряженной скачке морды уже поравнялись. Впереди, в нескольких сотнях саженей от аула, был узкий спуск, за ним мост, тоже узкий — арбе непросто проехать. А двум скакунам рядом нипочем не проскакать. Кто раньше успеет, тот и скачку выиграет. И не было вокруг человека, который не желал бы успеха гнедому.

И, словно услышав мои мысли, джигит хлестнул гнедого плеткой, приподнялся на стременах, подался вперед. Конь, будто его ветром подхватило, распластался над землей и пулей вылетел к мосту, птицей промахнул через него. Громом рукоплесканий огласилось ущелье. Исполнилось желание. Со всех сторон неслось:

— Слава! Слава! Слава!

Я поспешила к памятному камню, чтобы самой поздравить победителя.

К удивлению моему, им оказался мой племянник Хазби, у которого прервалась свадьба. Сейчас все поздравляли его. Хвалил победителя и старейший. А Хазби стоял все еще взволнованный и раскрасневшийся. Ведь таких скачек еще не видели в здешних краях.

Когда закончились соревнования на самого меткого стрелка ущелья, распорядители пригласили мужчин к столам, которые длинными рядами заполнили всю поляну у памятного камня. На столах — положенная по обряду скромная еда: большие куски вареного мяса, хлеб и домашние пироги, соль. Но к еде никто не притрагивался, ждали, когда старейший произнесет свое поминальное слово.

Старец оглядел присутствующих долгим взглядом. По обычаю все равны за осетинским столом. Самый ли ты знатный человек или простой пастух — различия нет. Лишь седина и прожитые годы почетны. Лишь гостю далекому — первое место. И только молодым со старшими не полагается сидеть.

Старейший собирался с мыслями, грустно проводил костлявыми пальцами по белоснежной бороде.

— Будьте счастливы, люди! — произнес он наконец негромко. И разом поднялись сидевшие. Опустив головы, стоя слушали старца. — Горько знать, что сегодня нет среди нас живого Ленина. Никогда еще не постигала наши горы такая печаль. Доведись чужестранцу посмотреть на то, как мы провожаем в последний путь дорогого Ильича, пожалуй, удивится нашему уважению и нашим слезам. Но мы не можем и не хотим иначе… Рухсаг у, Ленин! — Старец наклонил рог и пролил несколько капель вина на сваренную бычью голову. — Кто, кроме нас, поймет, что означают эти капли, пролитые на хлеб-соль за этим поминальным столом? Совершив обряд, мы исполнили долю своего долга. А в долгу перед Лениным мы пребываем неоплатном. Кем мы были раньше? Наш дорогой Коста сложил об этом песню. И поется в ней так:

И пришел к нам наш вождь Ленин. И спас нас от позора и смерти. И новое солнце взошло над нашими горами, согрело нас своим теплом. Снова мы людьми стали. Так найдется ли где неблагодарное сердце, отыщется ли человек, который бросит в нас камнем за нашу любовь и наши клятвы? Рухсаг у, Ленин! — закончил старец, повернулся к памятному камню и застыл в молчании.

— Рухсаг у, Ленин! — выдохнули горцы и тоже застыли в торжественном безмолвии.

— Песню бы нам сочинить, люди, — вдруг произнес старец. — Такую, которая жила бы с нами и неотступна была бы в радости и в горе… Подобна Ленину — велика и необъятна, подобно сердцу его — щедра и разумна…

Домой я вернулась под вечер. Вошла бесшумно в натопленную комнату и остановилась у порога. Озабоченный Аппе навалился грудью на стол и с силой нажимал на карандаш, писал что-то с таким усердием, будто сохой вспахивал твердый грунт. Гайто стоял за спиной Аппе, держал в руках книгу и что-то диктовал. На столе были разложены книги и газетные вырезки.

— Да будет ваш день добрым, друзья!

— А, вернулась, пропавшая душа! — вскочил Аппе и почти бегом бросился ко мне. После свадьбы он уже не таил своих чувств. — Ну как ты там? Рассказывай!

— Цела, невредима, — прижалась я к нему. — Соскучилась… А вы, я вижу, не скучаете?

— Некогда, некогда, — пожимая руку, говорил Гайто. — Серьезные дела предстоят! Горе общее зовет удесятерить силы…

Пришла мама, явились сестры. Перебивая и дополняя друг друга, Аппе и Гайто принялись рассказывать, как сельчане встретили весть о смерти Ленина, какие проводы устроили. Много было в этих проводах общего с тем, что я видела в горах. Та же скорбь, и та же боль, и клятвы те же… Потом и я поведала о том, что было в Куртатинском ущелье в день похорон. Сказала о памятном камне, о скачках, о состязаниях в стрельбе и о хисте в память Ильича…

— Решили там песню сочинить всем миром, — заметила я напоследок. — Душу в нее вложить, вождя воспеть… Хватит ли только уменья?

— Ай, молодцы куртатинцы! — загорелся Гайто.

— Если задумали, должно получиться, — вздохнула мама. — Народ теперь слов на ветер не бросает…

Обняла я маму, порадовалась в душе за нее. Раньше таких слов она не умела высказать.

— А что было во Владикавказе! — горячо заговорил Аппе. — Столько народу съехалось отовсюду и сошлось, что не вместились на площади, улицы запрудили. И тоже решили воздвигнуть памятник в самом центре города…

— Да, народ в горе не сломился, — вставила мама.

— И это главное, — подхватил Гайто. — Делами крепят советскую власть и ленинскую память…

— Еще как крепят, — оживился Аппе и схватил со стола газету «Горская правда». — Послушайте, что пишут. «Мы, рабочие и служащие станции Беслан и крестьянство, — прочел он, — в количестве пяти тысяч человек, заявляем, что заслуги Ильича неоценимы… Фундамент, заложенный Лениным, настолько крепок, что ни при какой вражьей осаде не даст трещины…»

— Одни субботники что значат, — прервал Гайто. — Строят бесплатно дороги, клубы, школы… Эльхотовцы и змейевцы уже построили мост. И дзаурикаусцы тоже — через Фиагдон… А комсомольцы Среднего Уруха решили заложить весной большой сад имени Ильича…

— Посадить дерево и вырастить его — все равно что дать на радость человеку жизнь, — тихо произнесла мама.

Я слушала и удивлялась. Это было что-то другое, новое для меня. В горах, мне казалось, больше оплакивали вождя. Здесь, в предгорьях, люди искали выхода в скорби, мужали духом, создавали трудовые памятники…

— Пройдет время, — размечтался Аппе, — и вся страна будет в садах и парках. Но это завтра. А сегодня рабочие и крестьяне идут в ленинскую партию! Вот что я считаю главным! То, что беспартийные люди на своих собраниях выбирают лучших из лучших и рекомендуют их в ряды РКП(б)… Ленинскими бойцами…

— «Шестьдесят горянок из села Христиановского подали коллективное заявление о приеме в партию Ильича, — читал в газете Гайто. — За неделю в РКП(б) во Владикавказе было принято около четырехсот рабочих. Решили стать коммунистами Ленинского призыва рабочие крахмальных заводов Владикавказа и все пожарники города, в прошлом красноармейцы…»

— Это, пожалуй, будет посильнее твоей песни, — снова загорелся Аппе и от возбуждения быстро заходил по комнате.

— Но и песня тоже нужна, — вставил Гайто. — Без песни, друг, нельзя жить и побеждать.

— Так, может, и вы песню сочиняете? — пошутила я.

— Нет, дорогая, нет! — остановился передо мной Аппе. — Сход собираем сельский. Доклад я буду делать. «Ленин и горцы Кавказа». Только больно уж я размечтался… И электричество в каждой сакле, и тракторы на полях. Это когда керосина не хватает. Спать засветло ложимся… Разве мне поверят люди?

— А ты расскажи так, чтобы поверили. Слышал про обыкновенного горца Цыппу Байматова? — спросил Гайто. — Ты же бывал в Кобанском ущелье, видел водопад Пурт, знаешь и Кахтисар на пути к Мертвому городку в Даргавсе.

— Да, видел и знаю все это. Цыппу твой с орлами там днюет и ночует и во сне видит, что на Пурте электростанцию строят…

— Значит, не веришь? — покачал головой Гайто. — А я точно знаю: будет у нас на Гизельдоне электростанция. И сбудется мечта пастуха Цыппу… А с тебя в скором времени потребуют рабочих — сотни, тысячу. В это ты веришь?

— Боюсь, засмеют меня…

— А ты не бойся, — от души говорил Гайто. — На факты нажимай, к сердцу находи дороги, председатель. Вот можешь ты, например, сказать людям, почему Ленин называл Ахмета Цаликова более опасным для нас противником на Кавказе, чем Антанта?

— Потому что очень уж большой демагог этот Цаликов был. Обманывать ловко умел. Кавказ — для мусульман, кричал… Чтобы турецкий султан нами владел, старался… Чтобы снова резня была…

— Ну, вот видишь, и разобрался в классовой борьбе и национальном вопросе, — обрадовался Гайто. — А это для нас вопрос вопросов.

— А я этот вопрос вопросов на фактах и буду показывать, — хитро улыбнулся Аппе. — Расскажу, как у одной вдовы была дочь на выданье. Говорили, красавица мирового значения. Сватали ее — отовсюду приезжали. Самые распрекрасные джигиты порог обивали, покоя не давали. А мать по старинному обычаю рассудила: «Тот лишь будет мужем моей дочери, кто прольет на могиле ее отца кровь врага нашего, отомстит кровнику…»

И вот нашелся жених, который решил показать свою удаль. Отправился с двумя дружками. Сидят они в вечерних сумерках и поджидают, видят: едет старик на кляче, везет арбу хвороста. Кричат: «Стой! Слезай и за нами следуй!» Подчинился старик, делать нечего, слез, распряг конягу, сел на нее и поехал. Дружки радуются: «Легкая добыча». Жених уже свадьбу в мыслях празднует. Тут старик и говорит: «Джигиты милые, вижу, что в гости к вам далеко ехать. Разрешите, я к арбе вернусь, подложу что-нибудь под себя: костлявая уж больно хребтина». — «Ладно, говорят, так и быть, подкладывай перед смертью». Вернулся старик к своей арбе, нащупал под хворостом ружье, выхватил и стрельнул в закурившего жениха. Свалил насмерть. Вторым выстрелом снял с коня и его дружка. Тогда третий сам поднял руки, взмолился: «Не убивай, ради бога! Кому-то надо подобрать мертвых и о доблести твоей рассказать». Пожалел старик, но все же молодцу правую руку продырявил… Случай известный. Это к тому, как люди ни за что ни про что друг друга губили, из-за темноты своей. Подойдет такой факт?

— Подойти-то подойдет, — ответил Гайто. — Но бери глубже. Скажем, осетины-батакоюртовцы и ингуши-назранцы какой враждой жили… Сотни убийств, сожженные села… Или ольгинцы и базоркинцы. Сколько крови пролили!.. А сколько раз владикавказский Большой базар превращался в поле сражения горцев разных национальностей — трупы за неделю не могли убрать. А все почему? Царю от этого только польза была. Вот и натравляли один народ на другой. Чтобы легче закабалять было…

— Светлая у тебя, голова, Гайто, — похвалил Аппе. — Все у тебя складно, по-ученому. И сразу понятно, что ленинская национальная политика — спасение наше, корень жизни. Не зря всякие Цаликовы изгрызть готовы слова Ленина о дружбе народов…

— Ты прочти хорошенько письмо Ленина к кавказским большевикам… Там целая программа изложена, — посоветовал Гайто. — Один не осилишь, возьми Назират в помощь…

После ужина и ухода Гайто Аппе и впрямь заставил меня разбираться в ленинских работах. Сидели мы с ним у тусклой лампы, как два примерных ученика…

В весеннем небе неслись черные тучи, гнало их буйным ветром. Мчались они над потемневшими степными просторами с севера на юг, будто набрасывались в яром гневе на высокие хребты. Но горы стали перед ними неприступной крепостью и преградили путь. К полудню Казбек и все его отроги утонули в грозных тучах. Сгустившись, разразились они сердитым громом. Словно пушки исполинские загрохотали в ущельях и над полями. Саблями полосовали небо языки молний, старались расколотить надвое. И хлынул дождь — густой, крупный, быстрый и теплый. Потекли ручьи по склонам и улицам, покатились с крыш водопады. Разбухал на глазах Терек, ревел и стонал, бился о скалы…

К вечеру дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Тучи исчезли, и небо над горами и равнинами засияло темно-синими отливами. На омытой зелени и молодой листве бусинками бриллиантов сверкали дождевые капли. В густом розовато-снежном цвету стояли сады, отчеркивая темно-синий небосвод.

Кончился дождь, и на главной улице села заскрипели колеса пароконной брички.

— Намокли, бедные! — сочувственно говорили о проезжих вышедшие к своим калиткам люди.

Но тут, на удивление всем, один из сидевших в бричке мужчин запел глубоким грудным голосом незнакомую песню. Сельчане притихли и прислушались.

пел басом мужчина. Горем и печалью были наполнены эти слова. И люди невольно утихали, застывали, стараясь понять и угадать суть песни — о ком она, ради кого решили спуститься на равнину горцы, чтобы поведать о своих слезах, своей печали? Какой достойный человек погребен?

А песня разливалась по промытой весенним дождем улице, врывалась в дома и привлекала внимание. Кони шли медленно, словно боялись стуком копыт помешать певцу. Никто не подгонял коней, шли они, будто гордились чем-то очень высоким и почетным, шли, вскидывая морды, не обращая внимания на замерших по обе стороны улицы людей.

— Песню везут! — вдруг произнес кто-то, и понеслось из уст в уста:

— Везут песню!

«Везут песню» — что же тут удивительного! Так уж повелось у осетинского народа. Лучших сынов, погибших в боях и сражениях, тех, кто проявил отвагу и мужество, славят героической песней, в ней увековечивают достойную память о них. Не ученые композиторы, а народные сказители — зарагганджита — сочиняют их. Живет в народе песня о простом горце Чермене, погиб он в неравной схватке с алдарами, защищая право пахарей на землю. Поют эту песню больше века, но так и кажется, что сложили вчера. Поют ее в дни радости и печали, поют, чтобы воодушевить себя на подвиг и преодолеть трудности. Милы сердцу осетинскому и Тохы зараг — песни борьбы, хетагуровский «Додой», песни об Исаке и об Антоне — гимны народные о борьбе за свободу и достоинство человека. В какой только сакле их не пели…

А ведь было время, когда их тоже «везли» вот так же, как сегодня. Из аула в аул, из одного ущелья в другое, предлагали новые слова и куплеты, пели на нихасе, разучивали, а потом, когда песня принималась народом, устраивали пир и говорили: «Новая песня родилась!» И та сакля, дом тот и аул, где впервые завязалась песня, считались счастливыми.

Высоким голосом подхватил песню другой певец:

И сразу, вслед за ним, третий мужчина, который держал в руках вожжи, звонко повел мелодию:

— Песня о Ленине! Фатаг Ленин![7] — пронеслось от сердца к сердцу, от человека к человеку.

Радовались и восхищались люди и завистью проникались, что не в нашем селе песню сложили. Не знали еще люди, что родилась она в далеком Куртатинском ущелье. А как рождалась, об этом узнали позже, от самих куртатинцев.

Газетные полосы той поры все чаще задавали вопрос: «Кто — кого?» Однажды нас — меня, студентку 3-го курса рабфака, Аппе, слушателя последнего курса совпартшколы, и еще многих наших знакомых и незнакомых — собрали в зал заседаний обкома партии. Много говорили там о положении в деревне. Об успехах и трудностях, о том, что кулак поднимает голову, что последыши алдарские за ружья берутся. Я слушала и думала: «Скоро экзамены… Как-то их буду сдавать?» И тревожно как-то стало.

В президиуме за столом сидел Дзыбын и что-то писал. Вспомнила, как он, секретарь нашего окружкома партии, вручал мне партбилет, а потом послал нас вдвоем с Аппе на учебу в город. Дзыбын был грузноват и на вид грубоват. По первому впечатлению казалось, что не дай бог иметь с ним дело. Но такое впечатление рассеивалось, едва он начинал улыбаться, а это случалось, когда Дзыбын был чем-то доволен и радовался. Тогда словно улыбались не только его пухлые губы под большим прямым носом, но и зубы, и сросшиеся брови, и зачесанные назад густые волосы, и мощные плечи, и широкая грудь под гимнастеркой с туго набитыми нагрудными карманами. Дзыбын молчал. Но по выражению его лица было понятно, что думал он о серьезных вещах. А когда взял слово, то сразу и начал с вопроса: «Кто — кого?» Цитировал Ленина, приводил выдержки из разных постановлений. И выходило, что надо опять вступать в борьбу с врагами…

Короче говоря, вернулись мы с Аппе в свою комнатушку, которую снимали у частника, мой милый и сказал мне:

— Домой, Назирка, домой, козочка моя! Ночь на сборы, завтра полдня на покупки в «Горпайторге», и… айда! Прощай, Пролетарский проспект! Будем дома, на селе, решать вопрос: «Кто — кого?»

Конечно, до слез было обидно оставлять учебу, расстаться с рабфаком, с новыми друзьями, с городом, который успела полюбить, с его кино, театрами, библиотеками… Но, как говорят осетинки, куда хозяин твоей головы, туда и ты. Куда иголка, туда и нитка.

И пошли думы: что купить матери и сестрам в подарок. К счастью, деньги небольшие были. Достались они как-то неожиданно. К Октябрьскому празднику Аппе вызвали в Москву за наградой. Вернулся он не только с орденом боевого Красного Знамени, но и с кое-какими деньгами.

Заслуги Аппе в гражданской войне не были забыты и через десять лет. Я радовалась, как девчонка. А когда вспомнила, что надо уезжать, на душе опять свербело. Опять вставал вопрос: «Кто — кого?» Хоть войны и не было, но нам, гражданам Страны Советов, грозили шакалы-империалисты, враги смеялись над нашей первой пятилеткой. А она обещала стране пятьсот новых заводов, целых пятьсот! Уже началось строительство Гизельдонской ГЭС в Осетии, возводили Бесланский маисовый комбинат, совсем рядом с нашим селением. Говорили, что другого такого во всей Европе не будет…

И вот пригородный поезд довез нас до Беслана, а там, на попутной бричке, мы с Аппе с наступлением декабрьской ночи добрались и до своего села.

Едва Аппе увидел свет в окнах кабинета Гайто, как тут же спрыгнул с брички, бросив на ходу:

— Я сейчас… Повидаюсь только с Гайто и Машей. Жди дома.

Не успела ему даже ответить.

В морозный вечер я с двумя чемоданами ввалилась к себе в дом. Мать удивилась, набросилась с вопросами: «Или тебя с учебы прогнали, доченька? Свалилась в такое время? А где Аппе? Как здоровье?»

— Здоровью его враг не позавидует, — пошутила я. — А вот подарки принимай! Сам он тоже появится. — Открыла я один из чемоданов. Вытащила шерстяное бордовое платье и большую, в клетку, теплую шаль.

— Чур тебя, доченька! — не поверила мама.

— Я серьезно, мама, — ты же не хочешь обидеть своего зятя!

Любо было смотреть на маму в обновке. Никогда я не видела ее такой красивой и веселой.

Сестры мои, Диба и Бади, уставились на меня и тоже ждали подарка. Девочки за последние годы повзрослели, совсем невестами стали. Надели одинаковые фланелевые платья бледно-малинового цвета, у каждой на груди кимовский значок. Комсомолки уже! А мне-то все казалось, что они по-прежнему малышки, какими были, когда я им приносила гостинцы со свадьбы Агубечира. Обняла я своих сестричек, достала из второго чемодана два зимних зеленого сукна пальто. Какая это была для них радость! Сестрички впервые оделись в покупное. И тут же побежали куда-то хвалиться обновками.

Мать растрогалась, но укорила:

— Зачем столько потратились! Сами учитесь. Другим родители помогают, а вы… Откуда у вас такие деньги?

— Аппе увидел небесные двери открытыми, взял и попросил у ангелов, — пошутила я.

— О-о, если бы небо дарило деньги, Алимурза бы тогда под каждый закоулок мешок поставил… Копейки бы никому не уступил! Я у тебя, дочь, как на духу спрашиваю.

— Награда, мама, награда! Твоему зятю орден дали. Боевого Красного Знамени!

— Господи, что это такое? — удивилась она. — Новые деньги, что ли?

— Да нет. Самых храбрых воинов советская власть орденами наградила… Придет Аппе, увидишь сама, что это такое… И денег немного в придачу в Москве дали ему. Да и сами из стипендии кое-что сберегли.

Тут к нам сломя голову прямо-таки ворвался Куцык Ахсаров. После Аппе он стал председателем сельсовета. И сразу к матери:

— Гурион, немедленно закатывай пир! Да такой, чтобы на всем этом и на том свете отозвалось. Зять твой большую награду получил! Вот с какой я к тебе вестью! А пока подавай кувшин араки. Да за такой хабар и двух кувшинов мало будет!

Какой был Куцык, такой и остался — худой, длиннющий, под самый потолок. Только вместо старой рваной шубы теперь на нем поношенная шинель, сменил он и свои арчита на солдатские сапоги, а облысевшую барашковую шапку заменил коричневой каракулевой.

— Опоздал ты, Куцык. Часом раньше тебе надо было прийти! — сказала я.

— Назирка? — уставился он на меня. — Вот чертовка! Обошла, значит?

— А ты, Куцык, не горюй, — остановилась перед ним моя мать, хвастаясь своим новым платьем. — Добрая весть всегда новостью будет… Ты лучше растолкуй, что это за штука такая — орден? Будет покрасивее моего платья?

— Вот дура баба! — вскинул руки Куцык. — Разве может платье, хоть обзолоти его, сравниться с боевым орденом? А орден у вашего Аппе настоящий, какой на груди у самого Буденного… А теперь засыпь зерна на солод, заквашивай муку на араку, красного бычка тоже не грех подкормить!

Мать поставила на стол глиняный кувшин, нарезала сыр, разломала чурек. Куцык налил себе полный рог. Оглядел нас с матерью и произнес:

— Аппе я знаю давно… Никогда не забуду, как он примчался на кукурузное поле Дженалдыко. Ах, какой он хабар принес тогда! Землю — крестьянам! Мир — народам!.. Тысячи рогов осушить можно… И не захмелеешь…

— Не вся еще земля крестьянской стала, — заметила я ему.

Куцык покосился на меня, глаза у него округлились.

— Это как же понимать? Разве земля не нам принадлежит? Врагов своих разве не побороли? За что же тогда Аппе дали боевую награду? Или вы, сиротки, во времена Дженалдыко могли такой дом иметь, как сейчас? Или во дворе у вас лошадь, корова, амбар с хлебом тоже тогда были?.. Могла ты при Дженалдыко в городе учиться? То-то и оно, что мы хозяевами стали… Ну, дай бог Аппе долгой счастливой жизни! — И Куцык залпом осушил рог.

— И все равно не все колеса у нашей арбы в правильную сторону катятся, — заметила я. — В селе нашем…

Куцык покосился на меня, нахмурив брови. И не поняла я, почему он так сердито посмотрел на меня. Может, я не соблюла обычай и позволила лишнее в разговоре со старшим?

— Гурион, я хочу выпить за здоровье твоих младших…

Осушив второй рог и понюхав сыр, Куцык повернулся ко мне:

— Куда в нашем селе катится арба — это мы знаем. Под откос не свалится!

— А арба растолстевших Моргоевых и Цахиловых ни на кого еще не наехала? Никого еще не придавила? — спросил я.

— Рассуждаешь ты, как наш Дзыбын… Все-то ему кажется, что кулак за вожжи ухватился и свою арбу поперек нашей дороги ставит. Вот я живу рядом с Алимурзой, родичем вашим, и скажу вам…

— Что Алимурза уже крылышки ангельские отрастил? — не удержалась я.

— Кто работает, тот и имеет… А кто ленится, тот пусть на себя пеняет! Правильно я говорю, Гурион?

— Вроде бы правильно, Куцык, только не вся правда тут…

— А разве плохой человек будет своим богатством делиться? — вдруг стал он защищать Алимурзу. — Сделал же ваш дядя батрака Федю полным хозяином. И сыновья на государство работают. Кто больше всех продал зерна кооперативу? Опять же Алимурза! Или, по-вашему, вдова Дзестелон вагоны зерном наполнила?

— Да, бедная вдова Дзестелон и одну арбу мешками не заполнит, — согласилась я.

— То-то же! — ободрился Куцык. — Вот и я говорю: рассуждаешь ты, как Дзыбын. Велика ли радость в том, что ты Алимурзу, трудового человека, назовешь кулаком? Да у него еще старые арчита хранятся на чердаке! Когда это он успел стать кулаком? Нет у него собственных мельниц, как у беслановских Гутиевых!.. Да знаешь ли ты, что такое кулак? Это буржуй!

— Выходит, что тот, у кого два магазина и кто в городе сдает внаем два дома за дорогую плату, да еще держит семь батраков, — это уже и не буржуй? — спросила я.

— Совсем сдурела, девка! Умом в городе свихнулась. — Куцык встал. — Какие еще там магазины и батраки у Алимурзы?.. Ну, спасибо за угощение, Гурион!.. Желаю, чтобы у вас всегда был богатый стол!.. Клянусь святым Хетагом, Гурион, село наше живет неплохо и пусть дальше богатеет…

Куцык ушел. Этот наш председатель сельсовета, бывший безземельный человек. Будто шоры надел, ничего по сторонам не видит… Куда его такого понесет жизнь?..

Только ушел Куцык, как появился Аппе. И вместе с ним сын Алимурзы Тох, который в чем-то горячо убеждал Аппе.

— Только вы можете его вразумить, — наскоро поздоровавшись, продолжал Тох, — сдурел совсем…

— Это как сказать, — неопределенно заметил Аппе.

Мой двоюродный брат стер со лба холодный пот.

— А чего тут понимать… На жизнь свою нам жаловаться нужды нет. Это верно. Неплохие у нас дела! И деньги в банке водятся… Но стряслась беда с отцом…

Я удивилась, не поняла Тоха и спросила:

— Что же стряслось с таким богатырем?

— И не говори, потерял всякий разум… Всех работников прогнал. Только одного Федю сделал названым братом… Раздельный акт с ним составил, по которому теперь четвертая часть нашего имущества принадлежит этому батраку…

Мы с Аппе переглянулись: получилось так, будто Алимурза подслушал наши разговоры в обкоме, начал заметать свои кулацкие следы. Почуял волк, что его обкладывать собираются, — спасенья ищет. А волчонку кажется, что родитель рехнулся.

— Не волнуйся, это в нем натура его заговорила, — хотел успокоить Аппе. — А больше он ничего не выкидывает? — как бы между прочим спросил Аппе.

— Еще как выкидывает! — раздраженно буркнул Тох. — Собирается на этой неделе прикрыть наши магазины. Меня с братом и не спрашивает. Разошелся так, что с кулаками лезет. Кричал, что мы не знаем, каким боком стоять к ветру! Мне велел поступить на завод «Кавцинк». И гнуть до седьмого пота. Говорит, что тогда и меня пошлют учиться, так же как и Назират… А Хоху наказал ехать в Садон. В шахту определяться. Мол, если станете противиться, не послушаетесь своего отца, то накличете на себя страшную беду… Под самый конец сунул нам в руки бумажки с печатями и подписью Куцыка и заявил: «Вот вам акты о разделе, вместе мы больше не живем!» Хорошенькое дело! Сунул, как волку, кость в зубы — хоть гложи, хоть подавись!..

— Может, мой дядюшка дорогой решил в святые угодники записаться и богатство свое беднякам раздать, — поддела я.

— Дождешься, как бы не так, — огрызнулся Тох. — Собирается зерно и всякие товары в Армавир отправить и там продать. А то, говорит, здесь все могут укорить, пальцем ткнуть. Мол, кончилось золотое время, пора прикрывать лавочки… Я что-то ничего не понимаю. Может, вы знаете, какая муха укусила моего отца?

— Да уж какую вскормил, такая и укусила, — не очень ясно ответил Аппе.

Тох махнул рукой, в сердцах бросился за дверь.

Потом, через день или два, была партячейка. Приехал Дзыбын. Досталось и Куцыку и Гайто.

— Кулаки объявили бойкот, ведут саботаж, не сдают хлеб государству. А ты, секретарь партячейки, только уговорами да мягкими словами действуешь! — заявил Дзыбын, обращаясь к Гайто. — Это не что иное, как потакание классовому врагу…

— Ну, это он слишком, — сказала я Аппе, когда мы под утро шли домой. — Гайто — и классовый враг…

За ночь, которую мы прозаседали, земля замерзла, и теперь мы шли, казалось, по острым камням. Холодный ветер, будто шилом, колол лицо и шею.

— Мягкая у него душа, — помолчав немного, произнес Аппе. — А жалость, бывает, только делу вредит… Если за эти дни план заготовки хлеба не выполним, худо будет Гайто. Могут исключить из партии.

— А кто же тогда останется, если будут выгонять таких, как Гайто? — Меня даже дрожью пробрало.

— Как кто? Люди с крепким сердцем и трезвым разумом!.. Нас тоже послали сюда не баклуши бить. Партийная ячейка поручила тебе организовать хлебный обоз. Попробуй не выполни! Нам положено заготовить сто вагонов зерна. Мы с тобой солдаты и должны взять крепость…

— Солдаты, крепость, — не выдержала я, — только и слышишь…

— Вот пойдем на танцы, будем говорить о танцах, — посмеялся Аппе. И тут же продолжал: — Посмотрим, что скажет на сельском сходе народ…

Дверь открыла мама. Встретила с упреком:

— Чего уж, заседали бы и дальше. Могла бы и завтрак вам принести туда. Спать когда будете?

Я пошутила:

— Вот сходим еще на одно заседание, тогда заодно и выспимся.

— О, господи!.. — вздохнула мама.

— Такая уж наша доля, Гурион, бороться! — улыбнулся Аппе.

— Вы по ночам заседаете, а Алимурза в это время хлеб прячет — вот и пойми вас…

— Значит, все-таки прячет?

— Народ говорит…

— Тогда я спокоен, если народ говорит, — вдруг развеселился Аппе…

Село окуталось сероватым туманом. Ледок хрустел под ногами звоном разбитого стекла. Деревья оделись в удивительный белый наряд. На окраине села кричали галки, видно, ссорились по какому-то важному случаю. Не поделили что-то. Эхо отдавалось в куполе мечети. Площадь была заполнена народом. Комсомольцы постарались собрать почти всех граждан села. В середине огромной толпы народа в кузове брички стояли Куцык, Дзыбын и Гайто. О чем-то переговаривались.

Рядом с нами притиснулся Цицка — полный, низенький мужчина, задиристый и на язык острый. Зыркнул глазами налево-направо. Ткнул соседа Дзабо локтем в бок:

— Как живешь, Дзабо? В какой талмуд попал? Как тебя теперь величать будем?

— Чего языком чешешь? — покосился Дзабо. — С рождения меня зовут Дзабо, и вовеки им останусь.

— То, что ты Дзабо, даже зильгинские пастухи знают. А уж на что мастера забывать — прихватят по пути чужую животину и забудут, чья она, в свой котел режут…

— Не пойму я твоих глупых слов и слушать не хочу, — отвернулся Дзабо.

— И то верно, не зря тебя глухарем называют! Раньше во времена Дженалдыко были «благородные алдары», «кавдасарды», и «черный люд» водился…

— Были, да сплыли, — Дзабо чертыхнулся. — Чтоб тебя самого посвятили мертвому Дженалдыко: чего ты его вспомнил?

— Да так, — улыбнулся Цицка. — Раньше алдары, теперь кулаки и середняки разные… Бедняки тоже… Не пойму, куда тебя, сосед, приткнуть?

— А никуда! Я теперь свободным советским гражданином являюсь! Я — Дзабо, и оставь меня в покое.

— Да, — не унимался Цицка, — к «благородным» тебя не поставишь. До кулаков не дотянулся — кишка тонка…

— Ах, чтоб тебе твою старость перемалывать, Цинка! — вскинулся Дзабо.

— Слушайте, люди добрые! — председатель сельсовета Куцык поднял вверх свои костлявые озябшие руки. — Общий сход считаю открытым! Надо избрать председателя…

— Алимурзу, Алимурзу Дулаева! — разнесся чей-то басистый голос.

— А что, человек солидный!.. Алимурзу так Алимурзу! — согласились еще некоторые.

Но тут Цицка не выдержал, пробрался к бричке, залез на нее и оглядел печальными глазами людей. Многие уже начали улыбаться, думали, что Цицка опять станет смешить, как всегда.

— Чего гогочете? — сплюнул Цицка. — Нагишом меня видите, что ли?! Мы собрались, чтобы заглянуть себе и другим в душу… Посмотреть, кто чего стоит, а они — ха-ха-ха, хи-хи-хи… — И он скорчил рожу, отчего уже вся площадь покатилась от смеха. Но Цицка никакого внимания на это не обратил, знай продолжал свое: — С какой это стати нам Алимурзу выбирать? Нашлась птица! Я против! Хотя и ел у него хлеб, и солью кормился, все равно чем плох Гайто? Или Аппе, скажем?.. Дзыбын тут! Выходит, что мы в присутствии всей советской власти Алимурзу поставим сходом ведать?! Да о нас гордые заманкульцы сочинят тогда такие позорные песни. На весь свет ославят. Скажут: «Пропадите вы пропадом, ногкауцы, люди, которые не соображают, кто у них хороший, а кто плохой!» Я предлагаю: пусть Дзыбын, Гайто и Аппе вместе наш сход ведут! Так хочу я, Цицка!..

— Втроем вроде бы не положено, — усмехнулся Дзыбын. — Я предлагаю Аппе. Человек известный. Орденоносец!

— Алимурзу, Алимурзу! — снова послышалось несколько голосов. Было ясно, что дружки-товарищи его заранее сговорились.

Цицка вскинул над головой кулаки и закричал:

— Аппе! Пусть будет председателем человек с орденом! — и спрыгнул на землю, словно понять давал, что дальше спорить нечего.

— Орденоносца!

Люди захлопали. А Аппе засмущался, будто красная девица, оттого что столько много людей разом поздравляют его с наградой. Распахнул шинель, положив ладонь на орден, поклонился людям. Это уже когда взобрался на бричку. А потом, поговорив о чем-то с Дзыбыном и Гайто, произнес:

— Слово секретарю окружкома партии товарищу Дзыбыну!

Дзыбын говорить умел. И люди всегда его слушали, даже противники. Вон он расстегнул шубу, покрытую темно-синим сукном, снял каракулевую шапку и повел задушевный разговор. С улыбкой, прибауткой-шуткой…

— Да, товарищи, — начал он и указал на мечеть, — если бы наши деды-прадеды знали, что мы сегодня соберемся на морозе и устроим сход на площади, они бы обязательно сперва клуб построили. Сидели бы мы тогда в тепле и в ус бы не дули. Ничего, придет время, и театр построим у вас в селе, да такой, что на всю Осетию слава о нем пойдет… А пока потерпим…

— От мороза тело здоровее становится! — вставил Цицка. — Если ублажишь хорошими словами, и на морозе спасибо скажем!

Дзыбын говорил о первом пятилетием плане, и люди слушали его, будто рассказывал он увлекательную сказку. Уж очень красивой и богатой жизнь обещала быть.

— А чтобы советские крестьяне еще богаче и счастливее были, — убеждал Дзыбын, — партия призывает вас к коллективному труду. Если бедняки, батраки и середняки не объединятся для совместной обработки земли — кулака мы не ликвидируем. А если оставим его цвести и множиться, то выйдет, как говорит Цицка: одному бублики, другому — дырки от бубликов, одному мясо, другому — вкусный запах…

— Святая сущая правда, товарищ Дзыбын! — крикнул Цицка. — Раньше алдары, теперь кулаки кровь сосут…

— Очень правильно ты говоришь, Цицка, — поддержал бедняка Дзыбын. — Земля была разделена поровну, но алдарские последыши все равно бедняка на себя работать заставляют. Не так, так эдак! Не продают хлеба государству — спекулянтам сбывают! А те в свою очередь по три шкуры с рабочего человека сдирают. Рабочие справедливо спрашивают свою партию: «За что мы кровь проливали? Не для того же, чтобы спекулянты и кулаки жирели!»

— Гнать надо в три шеи всяких Дженалдыко! — раздалось со всех сторон. — Чтоб и духа ихнего не было!

— О покойниках худо не говорят, — упрекнул кто-то.

— У Дженалдыко давно кости сгнили!

Аппе не сразу удалось навести порядок. Уговоры не помогали. Уже кое-где и за грудки схватились. Тогда Аппе крикнул:

— Те, кто сейчас старается нас освистать, потом начнут стрелять в нас… Но мы не из пугливых…

Когда шум потихоньку унялся, спросил:

— Какие будут вопросы к докладчику?

— Я хочу спросить! — выкрикнул Дзабо. — Слух идет о каких-то списках. Объясни нам, товарищ Дзыбын, куда вот я, к примеру, попал? К черту или к дьяволу?

— На этот вопрос ответит товарищ Гайто Галазов, — разъяснил Аппе. — Кто еще хочет спросить?

— Чего там спрашивать, пусть говорит Гайто, — потребовал Цицка.

Встал Гайто впереди Дзыбына и вытащил из кармана бумаги.

— Списки, которые я вам прочту, одобрены представителями бедняков и батраков. Рассматривались они и в партийной ячейке совместно с комсомольцами и признаны правильными. Теперь вам решать. Как вы, граждане, скажете, так и будет. Вы знаете, что село наше из ста вагонов хлеба пока не продало даже сорока. А почему это так получается? Да очень просто: есть люди, которые припрятали хлеб. Они готовы сгноить его, чтобы только ослабить советскую власть. Кто прячет хлеб? Крестьяне-бедняки этого не делают. Тут все яснее ясного…

— Читай! — требовала толпа.

— В первый список внесены те, кто прячет хлеб и больше всех держит батраков… — И Гайто стал громко выкрикивать над притихшей площадью фамилии. Когда дошел до Алимурзы, тот тут же начал пробираться к бричке. Забрался на нее без спроса, поздоровался, стащил с головы шапку и быстро заговорил, обращаясь к Дзыбыну и Гайто:

— Товарищи дорогие, сельчане мои родные, большая вышла ошибка. Да я государству не только хлеб отдам, но и голову положу, костьми лягу, если вы, дорогие товарищи Дзыбын и Гайто, мне такой указ дадите! Вот вам моя отцовская рука…

— А ты к народу, к народу обращайся, Алимурза! — Аппе повернул его лицом к народу.

— Земляки-сельчане мои! — воздел к небу руки Алимурза и закатил глаза, будто пророку молился, а сам краем глаза зыркал по сторонам. — Вы меня знаете. Первый раз слышу (спасибо, Дзыбын, дай бог ему много лет жизни, надоумил), что наша власть нуждается в хлебе. Знал бы я раньше, да ни одного килограмма не стал бы продавать на базаре. Как перед аллахом говорю! Даю честное слово: завтра же повезу государству хлеб, все до последнего зернышка отдам, себе ничего не оставлю. Но из списка прошу вычеркнуть: у меня давно уже нет батраков! Все это подтвердят, и бумаги есть. Сыновья со мной не живут, сами по себе…

— Меня тоже вычеркните!

И пошли жалобы и стоны:

— Почему вы добрых соседей натравливаете Друг на друга?

— В нашем селе нет кулаков! Оскорбляете трудовой люд!

— Буду жаловаться партии! В Москву поеду!

Перемешалось все. И крики, и ругань. Цицка, по своей привычке, не сдержался от шутки, толкнул Дзабо локтем:

— Давай мы с тобой вдвоем запишемся в кулаки, если эти пиявки не хотят кровопийцами зваться… Предлагай: пусть их запишут членами комбеда! А Алимурзу назначат председателем…

— Тебе все смех, без нас разберутся! — покосился на соседа Дзабо.

Аппе подождал, пока немного крикуны успокоились, и выкрикнул:

— Есть предложение: списки, которые нам прочел Гайто, поставить на голосование.

— Поставить! — почти одновременно крикнули Цицка и Дзабо.

Раздались и другие голоса в поддержку Аппе. Но кричали также против.

— Кто за то, чтобы утвердить списки, прошу поднять руку!

Считали, дважды пересчитывали, прежде чем Аппе смог объявить:

— Общий сход большинством голосов утвердил списки!

— Ура-а-а! — крикнул Цицка.

Но услышала я и то, как за моей спиной процедили со злобой:

— Подавитесь нашим куском! Мы еще посмотрим, кто кого!..

Молодежь готовила красный обоз. Комсомольский вожак Умар достал в кооперативе кумачовой материи. Ребята написали лозунги. В трех местах поперек центральной улицы от дерева к дереву были натянуты полотнища с призывами: «В красном обозе участвуют все!», «Борьба за хлеб — борьба за социализм», «Да здравствует союз рабочих и крестьян!» А на стене кооператива висел другой лозунг: «Хлеб укрывают враги народа!»

Домой я пришла уставшей, уже в сумерках. Почти весь день пошел на уговоры родителей, которые не желали пускать своих детей-комсомольцев ехать с красным обозом.

Зато моих сестренок не требовалось уговаривать. Красного материала в доме не было. Но сестрички не растерялись: сняли с подушки нижние наволочки, постирали их, отутюжили, сшили полосы и написали мелом лозунги. Диба сочинила: «Кто с красным обозом поедет — на чудо приедет!»

— На какое чудо, сестренка? — спросила я.

Диба глянула на меня своими черными глазищами, ответила:

— Сама говорила, что в городе чудо показывают, его еще называют кином. Умар тоже обещал: сдадим хлеб, все вместе кино пойдем смотреть…

А в другой комнате сидели Гайто и Аппе — все подсчитывали, сколько за последние десять дней Вывезли хлеба кулаки и зажиточные. Сидели озабоченные, неспокойные.

— Уж не заболел ли ты, Гайто? — спросила его. — У тебя такой вид, будто лихорадка треплет…

— Будет трепать, когда кулаки бойкот устраивают, — вздохнул Гайто. — Вывезли по мешочку — и все. Больше, мол, нет. И Алимурза — тоже…

— Как это нет! — Диба услышала наш разговор и прибежала. — У Алимурзы нет хлеба? Врет он! А вы позвольте нашей легкой кавалерии произвести у них обыск, тогда увидите…

— А ну подойди поближе, Диба, — позвал ее Гайто. — Как ты сказала? Врет?

— Еще как! Алимурза хитрый. Сегодня его дочка сама в школе Умару говорила: «Не пускает меня отец ехать с красным обозом… Говорит, если уж такая красная, то бери свой пай — мешок кукурузы — и убирайся с глаз долой. Больше дома куска хлеба не получишь!..» И еще она просила, чтобы ее не исключали из комсомола. Обещала Умару показать, где ее отец хлеб прячет…

— Ох ты востроухая какая! — похвалил ее Аппе. — Может, знаешь, где у других кулаков тайники?

— Если надо, то и узнаем, — решительно пообещала Диба. — И у Моргоевых, и у Фидаровых…

— Ладно, поговорим, но молчок! А сейчас иди, — сказал Аппе, и Диба убежала в свою комнату.

— Вот видишь, даже Диба знает, где кулаки хлеб прячут, — упрекнул Аппе.

— Почему же тогда не пойдешь и не отыщешь эти тайники? Ты же председатель комсода! — вскочил Гайто.

— У меня нет законных прав на обыски, — развел руками Аппе. — Мы должны использовать только те права, которыми наделены…

— Тогда надо штрафовать тех, кто не выполняет плана!

— Правильно! И в десятикратном размере! Имел задание десять мешков — вези сто, если добровольно не хочешь! Пора ликвидировать кулацкий саботаж!

Гайто почесал затылок.

— А если все равно не повезут? Скажем, тот же Тохти Моргоев? У него и злобы и упрямства хоть отбавляй!

— А тогда… Тогда мы по всем законам опишем имущество! И все его лошади, отара овец и крупный рогатый скот станут общенародным достоянием. А дом вполне подойдет под правление нового колхоза… Сделаем так с одним — и другим неповадно будет!..

— Ну что ж, борьба так борьба, — согласился Гайто и обратился ко мне: — А как у тебя дела? Значит, в воскресенье обоз пойдет?

— Хоть сегодня, — ответила я. — Все комсомольцы поедут. И другие тоже… Только с Цицкой оплошка вышла…

— А что с ним? — забеспокоился Гайто.

И я рассказала потешную историю, которая приключилась с нашим сельским шутником и бесстрашным человеком Цицкой, который сам вызвался быть старшим в обозе и ехать впереди со знаменем.

— Явился вчера ко мне, просит: «Сними камень с души. Освободи от обоза. Придумай чего-нибудь, чтобы не осрамиться перед миром. И арба с хлебом готова, и кино посмотреть хотел, и жене галоши купить собирался… Но уперлась баба, делай что хочешь, одно талдычит: «Быть беде! Сон вещий видела!» О, уаллахи! Лучше бы мне совсем не родиться… Помоги, святой Хетаг! Не накликай беды. Истинно говорю тебе, Назирка, сам слышал, как сговаривалось кулачье перестрелять всех комсомольцев и других людей, которые с обозом поедут и черту душу продадут…»

— Ну, а ты что? — спросил Гайто. — Страшно стало?

— А то нет. Но Цицке сказала, что у советской власти в мире — миллионы врагов, а она все равно живет и жить будет. Только Цицку не убедила, хотя и обещал еще подумать…

Подошел Аппе, обнял меня, но ничего не сказал, не утешил. Лишь вздохнул:

— Придется тебе на пару дней вместе с Куцыком в селе командовать… Меня и Гайто вызывают в обком… Береги себя! Очень береги… Впереди у нас большие дела…

Проводила я в субботу мужа, а на другой день с обозом собирались ехать. С вечера еще раз вместе с Умаром обошла дворы. И почти везде были готовы в дорогу, кое-где телеги даже разнаряжены. И у нас во дворе стояла арба, а на ней четыре мешка кукурузного зерна.

В полночь меня разбудила Диба:

— Назирка, уже пора! Где-то колеса скрипят… Еще отстанем от других!

— Не отстанем, спи! — отмахнулась я.

— Да, спи, — пробурчала сестра. — Пока доберемся до станции, и день кончится, не успеем кино посмотреть. Умар сказал, что нужно ехать ночью.

А тут и Умар постучался.

— Вставайте, уже петух пропел…

— Чтоб лиса петуха твоего унесла, полуночника, — пошутила я.

— Давайте коня вашего запрягу! Кто мне поможет? — громко, как дело решенное, произнес Умар.

Диба не заставила себя долго ждать, заторопилась на улицу. Нравился сестренке Умар, что тут поделаешь…

Я тоже умылась. Натянула стеганые брюки и куртку Аппе. Повязала поверх платка красную косынку, приколола к платью ленинский значок, который мне подарил Аппе. С самой свадьбы ношу. Когда мы клялись друг другу жить в согласии и дружбе — свидетелем у нас был бронзовый Ильич…

Сняла со стены винтовку, надела через плечо — патронташ, накинула на плечи шубу и вышла.

Умар увидел у меня в руках винтовку, обрадовался и говорит:

— Теперь нам сам черт не страшен!

— Черт, может быть, и не страшен, — ответила я. — Но опасаться не мешает… Особенно сыновей кулака Тохти.

— Пусть только попробуют! — погрозился Умар и глянул на Дибу. Казалось, и в самом деле ему никто не страшен.

Подъехали к сельсовету. Умар отправился за своей телегой. А Диба растянула гармонь и заиграла. В морозном воздухе на все село понеслась песня. И было это так странно и необыкновенно. Музыка звала людей, скликала. Жаль только, что и враги наши слышали и тоже, наверное, скликались. В дверях сельсовета показался сторож Дзабо.

— А-аа, полуношники, — протянул он. — Заходи греться перед дорогой.

В кабинете председателя в углу стояли учебные винтовки.

— Умар натаскал сюда их, — объяснил Дзабо. — Гайто и Аппе приказали взять с собой в дорогу. Мало ли что. Кулак, он нынче злее мухи осенней… Только вот как их дела пойдут дальше… Замрут на зиму или что с ними будет… Говорят, имущество ихнее продадут с молотка…

— А тебе их жалко? — спросила я.

— Кабы жалко было — слезы текли бы, — буркнул Дзабо. — Ты же не пожалела дядю своего. Записала Алимурзу, куда ему положено… Вот что хочу я у тебя спросить: долго они будут у нас кровь сосать? Впился в меня Тохти. Когда землей наделили — ни сохи, ни животины у меня не оказалось. Ни кола ни двора… Кругом гол. Тохти тогда и подрядился на мою землю. Ударили по рукам, да только руку мою он и отхватил с землей. Потом все надсмехался: «У тебя, Дзабо, своя власть. Охраняй ее, сиди в сельсовете. Крепко охраняй». Сколько уже лет на моей земле пашет и жнет. По осени подбросит, как собаке, несколько мешков кукурузы, и будь доволен.

— А чего же ты не прогонишь со своей земли мироеда? — спросила я, удивленная рассказом старого Дзабо.

— Эх, Назират, ты Назират, бедняцкая дочка! — с укором вздохнул Дзабо. — Окрутил он меня, обвел. Получилось, будто я сам по доброй воле все отдаю. В долгу я у него… И слово дал, на коране поклялся… Сказать стыдно… Цицка и тот без конца смеется…

— Погоди, вернутся Гайто и Аппе, тогда и разберемся, — пообещала я.

Тут в сельсовет ввалились веселые, румяные от мороза комсомольцы, разобрали мелкокалиберки Осоавиахима, взяли флаги.

— Все в сборе! — доложил радостный Умар. — Только Цицку жена в доме заперла. Но хлеб его мы везем… Еще Алимурзу не взяли с собой. Очень хотел.

— Ну и правильно! — одобрила я. — Поехали!

И заскрипели по мерзлой улице сотни колес.

Умар постарался, чтобы Диба ехала впереди всех. На второй арбе сидел он сам. Я пошла к сестренке, взяла вожжи в руки, винтовку положила на колени.

Диба заиграла на гармони, кое-кто стал подпевать. Откуда-то с хвоста обоза тоже донеслась музыка. А колеса громыхали по мерзлой земле, и казалось мне, будто все село двинулось в дорогу.

До узкого Грушевого проезда ехали спокойно. Но возле моста вдруг раздались выстрелы. Пули со свистом вжикали над головой. Лошадь захрапела и стала пятиться назад. Оборвалась песня, жалобно простонала гармонь. Я спрыгнула на землю, укрылась в ложбинке возле дороги.

Умар и Диба, ухватившись за руки, тоже бросились рядом в снег.

— Жива? — почти разом выдохнули они.

Послышались крики. Кто-то застонал. Где-то звонко, в страхе, заржала лошадь. И самой стало страшно.

— Умар, Диба, надо пробраться и посмотреть, может, кто из наших ранен? Пошли!

И мы, пригнувшись, а где и ползком стали пробираться к середине обоза.

— Вертайтесь в село! Иначе всех истребим! — донесся из-за моста незнакомый приглушенный голос.

— Трусы, негодяи! — крикнул Умар.

Выстрелы участились. Вдруг Умар схватился за руку.

«Убили!» — вздрогнула я.

Диба закричала так, будто ее саму смертельно ранили.

Я подбежала к Умару.

Он не стонал. Но из левой руки сочилась кровь. Я сорвала с головы косынку и быстро перевязала рану.

— Дай мне твою винтовку, Назират, — попросил Умар. К нам подбежало еще несколько парней.

— Чего в кучу собрались! — прикрикнул на них Умар. — Все к своим телегам! У кого оружие — идите на бандитов в обход! Их немного…

— Лошадь увели! — услышала я крик Дибы. — В сторону моста ушли!

Я невольно вскинула винтовку и выпустила всю обойму вслед бандитам. Вложила новую обойму.

Стало рассветать. Никто уже не стрелял. Огляделась я. Арба моя была опрокинута. Мешки продырявлены. Зерно рассыпано. Телега Умара тоже лежала на боку. И его лошади не было…

Умар стоял бледный. Повязка на руке пропиталась кровью и замерзла.

Диба дрожала. Наверное, больше от перенесенного страха. За Умара, бедняжка, переживала. Мы отвели его к ближайшей бричке.

— Лошадей жалко! — процедил Умар. — Но хлеб на станцию мы все равно отвезем…

— Конечно, отвезем, — согласилась я.

И тут мы увидели, как из-за моста парни выволокли какого-то человека. Тот упирался. Тогда его хлестали кнутом. Бандит!

Парни приволокли и поставили его передо мной. Глаза он уже не мог открыть, лицо распухло, шуба была изодрана, рукав оторван.

— Кто это?

— Не узнаешь, Назират? Жених, сын Тохти! Не успел удрать. С лошади упал. Тут мы его и схватили!

— Вот и карабин!

— Свяжите его! — приказала я. — Отвезем в Чека, там разберутся!

— Отпустите меня! — заканючил бандит. — Мы хотели только напугать вас, шутили…

— Значит, Умару в шутку прострелили руку? — спросила я и показала на Умара. — Лошадей в шутку угнали? Мешки с хлебом тоже в шутку кинжалами продырявили? Телеги перевернули в шутку? Не много ли шуток будет?

Умар выхватил у меня винтовку, приставил к груди бандита, закричал:

— Пристрелю, как бешеную собаку!

Я едва успела отвести дуло, как грохнул выстрел.

— Что ты делаешь! Нам нужно узнать его дружков!..

Лишь к вечеру добрались до станции. Ребята не столько огорчились нападением кулаков, сколько тем, что не увидели кино…

Наступила первая посевная.

Однажды под вечер Аппе вернулся из окружкома с высокой температурой. И нога раненая разболелась. Был злой как никогда. Что-то не ладилось, где-то не клеилось. К утру немного отлежался, но на работу идти не смог. Велел мне пойти и встретить трактор, который выделили нам всего на десять дней.

— Пусть пашет землю Тохти. Вот чертова нога, не дает покоя, сам бы поехал. Вдруг не справятся без меня…

Успокоила, сказала, что справимся. Гайто поедет.

— Но ведь первая борозда. Это же праздник! Всех людей надо звать. И обязательно с кулацкой земли начинать надо! Сама пойди по дворам…

Возле сельсовета увидела Гайто. Спросила, что он думает о сельчанах: созывать их или нет. Гайто рассудил, что сперва надо посмотреть, как трактор пойдет, — тогда и позовем людей, а то вдруг испортится, оконфузимся перед стариками. Мне это показалось правильным.

С ним, на его рессорке, мы и поехали. По дороге, за селом, и впрямь встретили трактор — первый в наших краях трактор, показавшийся мне таким огромным и таким красивым. Даже страшным. Управлял им молодой парнишка — вихрастый и задористый. Вместе с трактором приехал на тачанке Дзыбын. И сразу же предупредил:

— Если допустите простой машины, отберу и передам трактор другим колхозам.

Мы заверили, что все будет в порядке. Показали, где начинать.

Трактор затарахтел и въехал на пашню. Сердце мое запело! Такую радость не опишешь! Лошадь — не лошадь, телега — не телега, на четырех колесах, тащит за собой плуг — три железные сохи. Целый метр в ширину борозда… Двенадцать коней — и то не потянут…

Дзыбын и Гайто молча шли за трактором. Ароматом тепла и свежести благоухала вспаханная земля. Дзыбын взял горсть жирного чернозема, помял, понюхал и озабоченно сказал, обращаясь к нам с Гайто:

— Медлить с пахотой нельзя. Все силы надо приложить, но посеять в срок!

Гайто помедлил с ответом. Тяжело вздохнул:

— Было бы что прикладывать… Полудохлые лошаденки… Если бы не пожар зимой…

…Да, зимой… Было это воскресной ночью. Как сейчас стоит перед глазами: пылают сено и солома на колхозном дворе… Горит амбар с артельными семенами… Огонь пожирает конюшню. Над сеном повисло зарево. Я бегу как шальная по улице к горящим коровникам и кричу во весь голос: «Люди, горим! Погибаем! Скорее на пожар!»

А село будто вымерло: за мной один Дзабо еле волочил ноги. Аппе и Гайто уехали опять в город на какое-то совещание. И народ в то воскресенье гулял на свадьбах. В шести местах справляли их, да еще кувды — пиры в честь новорожденных мальчиков — родители устраивали. И другие разные компании: кто пригласил зятя с дружками, кто сватал сына. Причин хватало, чтобы пьяными быть. Молодежь танцами забавлялась, любовью полнилась…

Добежала я до первого коровника, а соломенная крыша вот-вот рухнет, вся огнем охвачена. Добралась до дверей, распахнула их. Коровы мечутся, мычат. Никак не выгонишь. К счастью, прибежали люди. Скот спасли, лошадей тоже. Но корма с семенами и постройки — все сгорело.

— Где были сторожа? Цицка где? — кричал разъярившийся Дзабо. — Или нарочно кулаку горящую головешку в руки сунули?

Подвыпивший Цицка только разводил руками и бубнил:

— Бог наказал! Грех попутал. Да я теперь эту проклятую араку за семь верст обходить буду. Ни на одну свадьбу вовек не пойду. А вредителя самолично найду и этими руками задушу…

Но сколько ни плачь — беде не поможешь. Сколько ни маши после драки руками — вины не смоешь. Было ясно, что кулаки и подкулачники колхозу и всей советской власти войну объявили. Поджигателей так и не нашли. Но Цицка до сих пор их ищет, все выспрашивает да прислушивается — не проболтается ли кто. А мне партячейка поручила ферму. Гайто сказал:

— Трудно будет тебе — знаем. И то, что ребенка ждешь, — знаем тоже… Но придется тебе спасать общественных коров от гибели. Там нужен хозяйский глаз. Пусть наши враги не думают, что мы отступим…

Пришлось взяться за дело. На помощь позвала подружек и комсомольцев. Перво-наперво надо было думать о кормах.

Пока артельные лошади таскали ноги, мы в зимнюю стужу выезжали косить бурьян и свозили неубранные стебли кукурузы. Мельчили на соломорезке, поливали соленой водой и давали животным кое-как душу в теле удерживать. Потом пришлось бурьян и стебли носить с поля на собственных спинах — от лошадей остались кожа да кости. Аппе и Гайто запрещали мне самой таскать корм и поднимать тяжести. Все-таки первенца под сердцем носила. Только разве сможешь иначе, люди могут всякое подумать… А допустить гибель скота значило нанести еще один удар колхозу…

Хорошо, что все это теперь позади — перебороли трудности, выходили общественное добро. Хорошо, что пришла весна и на нашем колхозном поле появился трактор.

— Ну, теперь можно и людей звать, первую борозду проводить, — весело сказал Дзыбын. — Трактор на ходу, не подведет. О, народ сам уже идет… И звать не надо…

Только что-то не нравился мне этот народ. К нам почти бегом приближались разгневанные люди — с палками, ружьями. Впереди Тохти и Алимурза. Всего человек шесть или семь. Еще издали начали орать.

Жилистый, ссохшийся Тохти подбежал к Дзыбыну и замахнулся на него дубовой палкой, завизжал:

— Не дам изгонять с моей земли изобилие!

Гайто едва успел отвести удар, выхватил палку из рук старика Тохти, отшвырнул ее. От злости слезы навернулись на глаза. Тохти забежал спереди и бросился под колеса «фордзона», скрюченными пальцами в землю впился.

Алимурза, тоже в ярости, накинулся на тракториста, стащил его с сиденья и начал топтать ногами.

Другие подкулачники окружили Гайто и Дзыбына, ружья наставили…

Тут меня осенило: сняла платок, расстелила его на земле и опустилась на колени. Думала, этот старый обычай уймет кулачье. Исстари повелось, что если женщина встает на колени даже перед кровниками, то и они останавливаются и не проливают крови. Но кулачье оказалось дичее и злее кровников. Будто звери, кидались они на Дзыбына и Гайто, продолжали избивать тракториста. Вдруг и у меня потемнело в глазах — и боль охватила все тело. После мне сказали, что это Алимурза в темной злобе ударил меня в живот ногой…

Очутилась я в больнице. К счастью моему, ребенок остался в живых, не мертвым родился. Сын! Весенний скворушка. С первой бороздой и первым трактором колхозным на свет народился. В солнечный день, на радость людскую, назло ворогам…

На другой день ко мне пропустили Аппе. И первый мой вопрос был: «Где Гайто? Что с Дзыбыном?»

— Скоро увидишь Дзыбына, — улыбнулся Аппе. — Вместе с тобой в больницу угодил. Поправляется. А кулаков всех арестовали…

— Значит, Гайто здоров, как я рада, — перевела я дух.

— Гайто умер ночью. Не велели мне говорить… Сорвалось с языка…

Аппе успокаивал меня, а я ничего не понимала, никого не слышала. Только причитала:

— Ничем-то я не отблагодарила тебя при жизни за все хорошее! Бедный Гайто, сеятель света в нашем селе!. Ни пули, ни сабли тебя не брали, кулацкая палка жизни лишила…

А еще через несколько дней, уже после похорон, наведать меня пришла Маша. У самой горе, от слез лицо распухло, а меня успокаивает, добрые слова находит. Спрашивает, на кого сын похож, мол, все говорят, такой же губастый, как Аппе.

— Назвали как? — спрашивает.

— Одно у него имя до самой смерти славной будет — Гайто, — ответила я.

Рос маленький Гайто — наша радость. Ему еще неведомо было, что в жизни бывают горе и подлости. Не мог он понимать и того, как вместе с ним росла, крепла и мужала его родина. И как она на своем пути сметала всякую нечисть. Не видел он, как мы одолевали кулаков, переживали голод и разруху и вражеские заговоры…

Зато свадьбу тети Дибы и первого нашего тракториста Умара он, конечно, запомнил: седьмой уже год познавал жизнь, ее радости и горести. Ходил на своих маленьких ножках между столами. Добрался и до старейшего Дзабо. Старик поднял его на руки и громко пожелал: «Расти на радость людям, малыш, чтоб не посрамил ты имени большого Гайто!» Опустил на пол и по обычаю преподнес целую баранью ляжку. Напомнил: «Чтобы крепко стоял на ногах!» А потом отрезал правое ухо с бараньей головы и добавил: «А это чтобы слушался старших, уму-разуму у них набирался».

Да, только старших — родителей своих — Гайто не слишком часто видел дома: Аппе на работу уходил рано и приходил чуть ли не в полночь. Такая уж у председателя колхоза неспокойная должность! И мне тоже хватало дела на ферме. Я продолжала заведовать МТФ. Теперь у нас были уже сотни голов скота. И везде требовался догляд: о кормах подумать, вовремя и сполна сдать молоко, о молодняке позаботиться, чтобы зимой в тепле были. А там на правлении отчитаться. Аппе был строгим председателем и бесхозяйственности не терпел. Правда, злые языки стали распускать слухи, что мы корысть свою имеем, дескать, муж над всем колхозом стоит, а жена — на ферме, в масле купается. Дело дошло до того, что мы с Аппе даже поехали к Дзыбыну и просили его освободить меня. Но он запротестовал, заявил, что в угоду обывательским разговорам мы не можем разбрасываться кадрами. Тем более что к моей работе в обкоме особых нареканий нет. С тем и вернулись. Пришлось еще больше и дольше работать — только и всего. И результат рукой пощупать можно было.

Рос маленький Гайто, подрастал себе. Иногда увязывался за мной на ферму — «работать». Нравилось ему бегать по длинному коровнику и кричать: «Коровка-морковка, дай молочка на два пятачка!» Пока однажды Краснушка рогом не поддела. Хорошо, что легко обошлось. После этого случая Гайто подружился с телятами и без конца выпрашивал им молока. Как-то рассердился, что его «коровкам» не дали молока, взял и открыл двери телятника и выпустил телят к коровам. Пришлось наказать: не стала я его брать на ферму. Тогда у малыша появились другие забавы. Как-то Цицка подарил ему большого серого кота. С ним он быстро подружился. И уже не просился на ферму, боялся, что кот Цицка (как он его звал) сбежит без пригляда. Играл весь день с котом, спать ложились вместе и засыпали под мурлыканье.

К отцу сын все же был привязан больше. Может, потому, что катал на своей линейке, иногда брал с собой в поле. Вместе с котом. А из города привозил красивые книжки. Конфетами баловал.

Ну что ж, жизнь в колхозе пошла на лад, становилась зажиточной. Рядом с колхозом выстроили МТС. Диба и Умар как раз и работали там. Сестренка моя выучилась на трактористку, а Умар так полюбил машины, что его вскоре поставили работать механиком. Жизнь сложилась у них удачно. Оба были довольны, нянчили первенца.

Теперь на колхозные поля приходили все новые и новые машины. И это никого не удивляло. Будто так и положено было. Жить стало веселее, с достатком. По осени засыпали полные закрома зерна. И шли пиры и празднества.

И разве могла я подумать, что однажды беда черной кошкой перебежит нам дорогу, черным коршуном взлетит над всей Советской страной.

Первый камень свалился на нашу семью, грянул гром над головой Аппе.

Началось с того, что Аппе вызвали в район и обвинили в тяжких смертных грехах: и что поджог в колхозе чуть ли не он сам совершил, и в смерти парторга Гайто повинен. Мол, науськал кулаков. Я ничего понять не могла, и в колхозе тоже все были огорошены. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Маша, которая теперь работала директором школы. Это она первой сама поехала в обком, а потом и в Москву написала. Через несколько месяцев все выяснилось. Оказалось, пробрался в милицию бывший алдарский подпевала, бичераховский головорез Мытыл, выдал себя за какого-то Михаила Султановича. Это его еще в гражданскую войну захватил в плен Аппе и, конечно, не по головке гладил — шрам на лбу оставил. В трибунал сдал. Думал, давно и кости-то сгнили. Ан нет. Выкарабкался. И в отместку теперь оклеветал Аппе. Да так умело, что без помощи Маши и Дзыбына, которого перевели в крайком, пожалуй, моему Аппе и не выбраться было бы. Но, к счастью, правда всегда верх берет, сколько ты ее грязью ни обливай.

Только короткой была наша радость. Не успели мы и всласть налюбоваться друг дружкой, как грянула война, и ушло сразу чуть ли не полдеревни мужиков… Смерть косматым крылом нависла над горами Кавказскими…

И навернулись слезы на глаза маленького Гайто, когда Аппе садился на машину. Долго бежал он за грузовиком, словно чувствовал, что видит отца в последний раз…

Осенью 1942 года война подошла к самому порогу нашего колхоза, в котором я теперь уже и за председателя была. Как все, и я ходила дежурить по ночам, стояла на своем солдатском посту. В ту ночь мне досталась мечеть. Забралась я на самый верх, откуда мулла когда-то сзывал правоверных совершить намаз. Село как на ладони. И немалая часть Терского хребта, который у нас по-местному называют «Арыки рахта», тоже видна. В звездную ночь даже интересно было смотреть отсюда на высокие белые вершины, с хозяином Казбеком во главе, которые подковой охватили мой родной Иристон. У нас в селе стояла воинская часть, так ее командир однажды как-то даже сказал: «Такой наблюдательный пункт нарочно не придумаешь!» И это верно: откуда бы ни появился враг, незамеченным он не пройдет. Стояла я на посту в сером солдатском полушубке, в кирзовых сапогах и шапке-ушанке — ни дать ни взять — солдат. И конечно, с боевым автоматом. С ним я теперь и по полям колхозным ездила. Председателю прифронтового колхоза, как сказал майор, это делать дозволяется. Еще была у меня ракетница, которой я должна была извещать об опасности или о чем другом подозрительном. Да, война огненным валом докатилась и до моего родного края. К счастью, у Эльхотовских ворот и у всего Терского хребта наши воины преградили фашистам дорогу к Грозному, Баку и перевалам Центрального Кавказа. Поля нашего колхоза оказались чуть ли не рядом с передовой. Чего только мы не перевидели. Не сосчитать было беженцев, которые прошли через наше село, сколько горя перевидено, сколько слез выплакано… На фронт ушли все, кто в силах был держать винтовку в руках. Все больше меня тревожила судьба Аппе. Уже долгое время от него не было вестей. Не знала, что и подумать. Только за работой немного забывала о своей тревоге.

А враг злобствовал. Над колхозными полями появились немецкие самолеты, сбрасывали бомбы, поджигали хлеба, изрывали землю, охотились за каждым человеком. Бывает, выедешь в поле и не знаешь, вернешься ли домой. Да и застанешь ли дом в целости, увидишь ли родных и близких…

В полночь вдруг думы мои оборвала неслыханная артиллерийская канонада. Мечеть дрожала. Подумала, что камня на камне уже не останется. И пост бросить боязно и позорно. Не знаю, что бы делала, если бы не появился солдат. Ухватилась за его руку. А он и говорит. Спокойно так, будто ничего не происходит:

— Не бойся! Фрицев ко сну клонит, вот наши артиллеристы и веселят их…

Тут и я поняла, что, видно, наши в наступление готовятся…

Через час примерно пушки перестали стрелять, но где-то вдали продолжались взрывы — там шел бой.

Рассвело, но горы и поля оставались в тумане. Это самое время для работы. При тумане вражеские самолеты нас не очень беспокоили. Можно было и картофель копать и кукурузу убирать. Делали мы это и ночью. Солдаты тоже помогали нам.

Рано утром — я была еще дома — во двор забежал загорелый, обветренный солдат. Я как раз запрягала лошадь в двуколку. Собиралась в поле.

— Мамаша! — с ходу крикнул солдат. — Мне нужно найти Назират Гаппоевну, по фамилии Дудаева. Кажется, я сюда попал?..

— Сюда-то сюда, только по какому делу? — спросила я и подумала, что солдату, видимо, требуются для кухни продукты.

— Значит, вы и есть супруга нашего лейтенанта! — решил вдруг солдат и обрадовался. — По обличью схожи… А лейтенант переживает, ой как переживает…

— Какой лейтенант? — не поняла я и почему-то подумала о сыновьях ненавистного дяди Алимурзы — Тохе и Хохе, которых призвали в армию в начале войны.

— Вот тут вам послание, так сказать рапорт! — солдат протянул мне смятую бумажку и улыбнулся, словно родной матери.

Развернула я записку, смотрю — знакомый почерк, крупные разлапистые буквы.

— Аппе! — не удержалась и вскрикнула я. Бросилась обнимать солдата, кричу: — Милый мой, дорогой!

— Да жив, жив он, ваш Аппе! Ни одна пуля его не берет! — говорил солдат. — Отскакивают они от него и фашистов под корень секут…

— Значит, жив? — без конца повторяла я.

— Само собой. Не будь я Петром Федуновым, — заверил он. — Как только сюда перебросили, тут же послал меня, чтобы нашел вас живую или мертвую. И сына тоже… Где он?

— Едем! — от радости я снова обняла солдата.

Сказала это и побежала в дом. Передала радость матери, и пока она приходила в себя и крестилась, я быстро нахватала съестного, что под руку попало, сунула в карман фотокарточку маленького Гайто (он еще спал), не забыла и араки прихватить — и к лошади. Пришлось солдату пожать плечами и забираться рядом со мной в двуколку.

За околицей предложила Федунову попробовать нашей араки, выпить за здоровье Аппе. Думала сделать добро.

А Петр открыл бутылку, понюхал и сказал:

— Непьющий я. Если только за здоровье командира своего, супруга вашего. Уж как он расхваливал, бывало, это зелье. Говорит, хоть бы перед смертью поднесли.

В приметы и дурное слово не верю я, но тут будто кто шилом кольнул меня — перед смертью… А Петр глотнул араки, сплюнул, закашлялся.

— От такого яда и без смерти на тот свет отправишься… — И засмеялся.

Мне тоже стало легче на душе. А Федунов стал рассказывать:

— Ваш супруг, надо сказать, душевный человек! Солдата любит и бережет пуще глаза… Вот он каков! И храбрости не занимать. Под Москвой меня взял к себе в ординарцы. Это было еще в декабре прошлого, сорок первого…

Я даже лошадь придержала, чтобы Федунову было спокойнее говорить.

— Да, — вздохнул Федунов. — Под Москвой в такие переплеты попадали, думали — никто не выживет. И не выживали тоже… Только нас с ним пули миловали. Ничего, и здесь выживем, а фрица не пропустим, разве что на тот свет дорогу укажем… Под Москвой наш командир повторял, что за нами Москва, отступать некуда. Сейчас говорит, что за спиной Кавказ и родной колхоз — опять дальше идти некуда… И не пойдем, это я знаю…

Федунов все нахваливал своего командира, моего Аппе, а мне с каждой минутой становилось все страшнее. Навстречу ехали машины и брички с ранеными, а может, и убитыми. Некоторые солдаты шли пешком — перевязанные бинтами, хромые. Боялась увидеть среди них Аппе… «Нет, нет! — твердила я про себя. — Его не убьют, пуля пролетит мимо. Своим телом прикрою его от беды…»

Едва я так подумала, как раздался взрыв, и меня швырнуло наземь. Сперва проваливалась куда-то, потом на меня накинули тяжелое одеяло. И мне захотелось спать…

Разбудил, вернее, откопал меня из-под земли Петя, Петр Федунов.

— Чертовы фрицы! — ругался он. — Ну, погодите, задам я вам перцу!

Пришла в себя, огляделась — лошадь лежит убитая, двуколка без колес. Снаряды еще где-то рвутся, и земля столбом взлетает вверх…

— Дайте-ка я вас перевяжу! — Петя выхватил из кармана пакет. Я даже не подозревала, что ранена в ногу.

— Ну как, ходить можете? — спросил Петя, когда сделал перевязку. — Опирайтесь на меня, доползем, теперь уже недалеко. Только что я командиру скажу — не уберег вас…

Я сделала несколько шагов, кружилась голова. И казалось, что уже не могу идти. Но я должна была увидеть Аппе, вовек бы не простила себе…

И шла, сжимая зубы. По склонам гор, сквозь лесную чащу… Рвались снаряды, горели танки, стонали люди. Своими глазами увидела я войну, битву не на жизнь, а на смерть — в долине у Эльхотовских ворот. Наконец вошли в окопы.

— Пригибайтесь! — закричал на меня Петя, когда я нетерпеливо подняла голову и посмотрела на разрывы.

Через некоторое время Петя остановился возле какой-то землянки. Обернулся ко мне и показал рукой, чтобы я следовала за ним. За дверью, занавешенной плащ-палаткой, услышала его громкий голос:

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить! Ваше задание выполнено. Ваша супруга жива. Только…

— Петя, Петруша, видел ее?! Жива? — донесся зычный голос Аппе, и я застыла на месте. Вся ослабела. Первое время не верила, что все это не сон. И тут же, как ребенок, кинулась в землянку.

Почему-то запомнилось, как Аппе застегивал толстый офицерский ремень. Худой, небритый, растерянные большие глаза. Без слов бросились друг к другу. От счастья и радости боялись открыть глаза.

— Так я пойду, товарищ лейтенант, — услышала я голос Федунова, далекий-далекий.

— Сумасшедшая ты, куда тебя понесло в такое пекло, дуреха ты, — говорил с укором Аппе, а мне казалось, что это были самые ласковые, самые теплые слова, которые мне сказал в жизни супруг.

Сквозь слезы я не могла выговорить и слова, только все протягивала карточку маленького Гайто. Аппе не понимал, чего я хочу, целовал меня и тоже не находил слов. Наконец схватил фотографию, отпустил меня, уставился на сынишку и произнес неожиданно:

— Да неужто это мы с тобой родили такого джигита?

Не успела я ответить, как в землянку вбежал красноармеец. И уже с порога крикнул:

— Товарищ лейтенант, приказ комбата! Поднять роту на круговую оборону: у нас в тылу фашисты. Смяли соседнюю роту и прорвались!..

— Передайте комбату: приказ выполню, роту поднимаю на круговую оборону! — ответил Аппе, не отпуская меня от себя.

— Есть передать! — повторил красноармеец, резко повернулся и пулей выскочил из землянки.

И только тогда Аппе развел руками: мол, прости, некогда.

— Федунов! — крикнул он и начал крутить ручку телефона. Но никто не отвечал. Он еще раз покрутил — и снова ничего.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант! — словно из-под земли появился чуточку сонный Федунов.

— Лети пулей к комвзводам и передай, чтобы организовали круговую оборону. Фашисты прорвали нашу оборону в секторе соседней справа роты. Восстановить связь со взводами… Живо!

— Есть живо! — И Петя исчез.

Аппе посмотрел на меня виновато, будто корил себя за что-то.

— Извини, я скоро вернусь! — Он натянул поглубже на голову скомканную пилотку, передвинул на поясе пистолет, сунул гранаты в карманы ватной фуфайки и пошел к выходу. — Я скоро… Никуда не уходи!..

Даже забыл обнять на прощанье.

Я осталась одна и начала разглядывать фронтовое жилище Аппе. Потолок был накатан из крупных бревен. Среднего роста человек мог здесь свободно стоять. В ширину метра два, в длину — почти три. В одном углу — стол из неоструганных досок, на нем телефон, рядом чадила коптилка, сделанная из снарядной гильзы. В другом углу — сучья и хворост, на них наброшено сено, все это накрыто плащ-палаткой.

Наступила уже ночь. Я слышала, как наверху выли мины, трещали пулеметы и автоматы, рвались с треском гранаты. Где-то дальше взрывались снаряды. Гул ожесточенной схватки все приближался, и мне захотелось быть рядом с Аппе. Схватила автомат и, пересиливая боль в ноге, пошла к выходу.

Но тут в землянку с оружием в руках ворвались двое — наш солдат и немец… Не успела я поднять автомат, как первый ногой выбил у меня из рук оружие и вдруг удивленно произнес:

— Да это же сестричка моя! Вот так встреча!

— Тох! — удивилась и я. И даже обрадовалась.

Но тут же подумала: зачем он пришел сюда с фашистом? Или тот его взял в плен, но почему Тох не стреляет в него, ведь с автоматом стоит?.. Предатель!

— Предатель! — крикнула я.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Тох. — Ты лучше скажи, почему твой Аппе погубил моего отца? Не ожидал я такой встречи, сестричка! Где Аппе? — И он толкнул меня.

Упала я, к счастью, на походную постель моего Аппе.

— Если змееныш здесь, то и гад приползет! — вдруг хрипло проговорил человек в немецкой форме. И я сразу узнала исчезнувшего некогда сына бывшего алдара Дженалдыко. Постарел он, но копия отца.

Сунула я руку в карман, где лежала граната, но Тох опять опередил, навалился на меня, отобрал — обессилела я от раны.

— О, на хозяина своего хотела руку поднять! — Агубечир подошел ближе и взялся своей холеной рукой за мой подбородок. — Дай-ка я взгляну на тебя! Красное отродье! Век будешь…

Он не договорил, потому что я вцепилась ему в руку зубами…

— Аа! — заорал он и ударил меня в грудь ногой, так что у меня дух захватило. И все поплыло перед глазами. Будто во сне слышала, как ругается Агубечир:

— Ах ты чертенок черный, дьявол — вскормили тебя отбросами с моего отцовского стола. Навострила зубы! Вздумала укусить! Ну ничего, теперь пришло наше время. И я с твоим Аппе сполна расквитаюсь! Двадцать лет соки из моей фамильной земли тянете! Пора и честь знать! А ты не так уж стара: пригодишься мыть мне ноги и чистить сапоги…

Как ножом по сердцу полоснули меня слова Агубечира, не удержалась, сказала:

— Обольешься кровью от моего мытья, господин хороший…

— Вот как!

Тох навел на меня автомат, но Агубечир отвел рукой смертоносное оружие.

— Не время еще! — сказал он. — Она мне пригодится! Сперва я отомщу твоему Аппе за кровь моего отца, и ты расскажешь об этом всему селу… А потом передашь мне в руки — до последнего гвоздика — имущество твоего колхоза… Земля — само собой…

Землянка содрогалась от взрывов. С потолка сыпалась земля.

Я пыталась встать на ноги и не могла. Подумала: «Говорят, у бабы, как и у кошки, семь душ! Так куда же подевалась моя седьмая душа? Чтобы принесла весть Аппе, остерегла бы от беды…» И словно на мой зов, на мое горе, в проходе застыла фигура Аппе — рука перевязанная, на лице кровь…

Не успела крикнуть, как раздалась автоматная очередь, которую выпустил враг. И Аппе повалился головой вперед. Дальше я ничего не видела, только услышала крик: «Полундра, командира убили!» И еще какие-то крики, выстрелы…

А ведь оно и верно — не бывает в жизни конца, не должно быть. Уж как я убивалась после смерти Аппе, руки на себя наложить хотела. Да только что из того вышло бы — лишнего горя прибавила бы на земле.

С того рокового часа вдовью долю несу, уже вырос давно сын Гайто, на инженера выучился, ракеты, которые к Луне летают, и его умом славятся. Только время свое берет, вот и голова поседела, и прыти прежней в теле нет. Добровольно сдала колхозные дела, звеном кукурузным руковожу теперь на старости лет. Пора бы уже и отдохнуть от трудов долгих, только какой же отдых без работы будет.

Люблю вставать на зорьке — первые лучи солнца меня никогда не застают в постели. Небо тогда бывает чистое-чистое, и виснет над селом бледный серпик луны, звезды все уже гаснут. А ветерок теплый и шепчется с деревьями, словно говорит: «Хороший, погожий денек выдался».

Много выпадает человеку в жизни таких погожих деньков, и всех их надо добром оплатить, любовью окупить. Кажется, так все просто — делай по-человечьи, и все благом обернется. Но сколько приходится с неразумностью воевать, с черствостью душевной спорить. Помню, вручали колхозу переходящее знамя за досрочное выполнение плана заготовок, и должна была от нашего колхоза я выступать на митинге в области. Так что бы вы думали: наш председатель за меня написал мне речь и себя же расхвалил в ней. Особенно запомнилось одно место: «Птицетоварная ферма — новая отрасль нашего разностороннего, огромного и ежечасноподнимающегося в гору хозяйства. Несмотря на капризы природы, мы добились с каждой курицы-несушки сто и девять десятых яиц в год…» А ведь разумный человек и говорит по-людски. Но покрасоваться на миру любит и тем себе вредит.

Выступила я, конечно, своими словами и умом своим критику на наши недостатки навела. Сказала про доильный агрегат «Елочка», который день работает, десять отдыхает, про нехватку запасных частей, про то, что фермы не все механизированы, и про председателя, который слишком славу любит, хоть цифры и не подправляет, зато плохое всегда старается скрыть. Бригадиром поставил человека, который в хозяйстве ничего не смыслит, — то чуть ли не в замерзшую землю кукурузу посеял, то дал солнцу иссушить — и опять урожая никакого. Выезжаем на том, что другие бригады и звенья рекордные урожаи берут. И областное начальство не обошла укором: сказала, что разве это правильно в такой погожий день собирать в область столько людей и говорить красивые речи, когда в поле у меня еще стоит семенная кукуруза, которую надо убирать…

Думала, что гром разразится, не дадут нашему колхозу переходящего знамени. Но ничего — обошлось. Меня даже в том году к Герою Труда представили — на старости-то лет. В Москву ездила, в Кремле Золотую Звезду вручали. Потом из Энциклопедии письмо пришло — просили меня о своей жизни рассказать. Только разве в двух словах обо всем расскажешь? А председателя нашего, Урусби, колхозники больше в правление не избрали. Теперь у нас председателем другой человек — не чета прежнему сардару.

Выдалось у меня свободное время, и решила я навестить родные края, подняться в горы, откуда я однажды на скрипучей арбе с отцом, матерью и двумя сестренками спустилась на равнину, чтобы не умереть с голоду. Знал бы мой бедный отец Гаппо, что это мы за счастьем тогда ехали и счастье нашли — две его дочери институты окончили, одна учительницей, другая агрономом работает. И не беда, что мне с рабфаком не повезло, не закончила — время такое неспокойное было. И пусть горя в жизни много хлебнула — зато и счастье пригоршнями сыпало. Почетом у людей пользуюсь, значит, и счастье со мной ходит.

Молодежи сейчас странным кажется, когда говоришь, что не было у нас в Осетии раньше ни университета, ни медицинского, ни сельскохозяйственного и других разных институтов и техникумов. А были лапти и арчита, которые сейчас разве что в музеях и увидишь. И отец бы мой не поверил этому. Не сможет ему рассказать обо всем и моя покойная мать. Только в сказках мертвые сходятся.

Мчалась наша «Волга», будто птица летела. Не камни-глыбины под колесами — асфальтом дорога устлана. Подарки родичам в багажнике лежат. Блестит Звезда Золотая на груди. Не от гордости надела, не красоваться захотела — родичей обидеть боялась. Предстань перед ними без дорогой награды — косым взглядом наделят, добрым словом обойдут. Ведь мой почет — и им радость.

Велел наш новый председатель и к шахтерам — шефам нашим — заехать. О надобностях ихних справиться, о колхозе рассказать, в гости пригласить. Крепкая у нас, хлеборобов, с ними дружба завязалась. Да и как оно может быть иначе, недаром на гербе нашем советском серп и молот выкованы.

Еду я — и себе не верю: прежние ли это кругом поля и села? Шоферу Хасану — молодому пареньку — словно все нипочем, включил музыку, посвистывает себе.

А мои мысли уносятся далеко в детство, в такое далекое, что кажется, его и не было.

Мчится «Волга» через селение Гизель, что раскинулось по правому берегу Гизельдона в нескольких километрах от Орджоникидзе. Больше века здесь живут люди. А сады молодые. Новые кирпичные дома с черепичными крышами. Огромная, в три этажа, школа-интернат. Длинный и широкий мост через реку. И как тут не вспомнить, как на этой реке высоко в горах комсомольцы молодые, ребята и девушки, создавали гидроэлектростанцию!.. Как впервые, на моих глазах, зажглись в саклях лампочки Ильича!.. Первый шаг первой советской пятилетки в наших горах. Потом задымились высоченные трубы Электроцинка и Бесланкомбината. Сколько с тех пор появилось заводов и фабрик! А разве забудешь когда-нибудь ноябрь сорок второго года? Тогда здесь, на берегах этой горной реки, решалась ведь судьба Кавказа! И наши воины выстояли, выстоял мой Аппе, не встал на колени, не показал врагу спины. Одних обезноженных танков осталось на поле почти триста, автомашин разных — больше пяти тысяч. Только возле одного села зарыли в землю после боя чуть ли не шесть тысяч фашистов. Сейчас и могил-то их, очумевших, не найдешь. Время зарастило бурьяном, занесло пылью. И поделом…

Подъехали к соседнему селению Майрамадаг, что упирается в Черные лесистые горы у входа в Суаргомское ущелье. Отсюда можно проехать на Военно-Грузинскую дорогу, минуя Орджоникидзе. Над селением пламя Вечного огня. Зажглось оно в честь славных моряков, которые отдали жизнь свою, но отстояли от фашистов Майрамадаг и важную дорогу на Тбилиси, через Главный Кавказский хребет. Имена героев высечены в черном мраморе золотыми буквами. «Никто не забыт, ничто не забыто». Да, в памяти людской останется подвиг героев, сохранятся имена тех, кто под ленинским знаменем отстоял честь и свободу — нам и тем, кто будут жить после нас.

Незаметно очутились у въезда в мое родное Куртатинское ущелье. У подножья горы здесь раскинулось другое селение — Дзуарикау. Еще издали я увидела, как на его северной окраине сошел с коня всадник. Пригладил седую бороду, достал из хурджина небольшой кувшинчик и направился медленно к памятнику, который увенчан семью красными флажками и огорожен аккуратной изгородью. Шагах в пяти от памятника старик снял лохматую папаху и опустил голову. Постоял с минуту, откупорил кувшинчик, произнес что-то и отлил на землю чуток вина, потом и сам отхлебнул несколько глотков.

Не мог старик проехать мимо и не помянуть добрым словом покойных земляков — Газдановых. Семь флажков — семь братьев. Ушли из этого села на фронт и отдали свои жизни. Погибли кто в Севастополе, кто в Сталинграде… И мы с Хасаном тоже слезли поклониться героям. Так уж ведется у нас. И правильно ведется. Забудешь вчерашний день — не поймешь и сегодняшнего, не будет у тебя и завтрашнего.

Постояла, словно Аппе поклонилась, будто о жизни нашей с ним переговорила…

«Волга» нырнула в узкое ущелье и покатилась по влажному асфальту.

Ехала я и волновалась. И сама не знала почему. Прежние причудливые и грозные скалы нависали справа и слева. По-прежнему клокотал между ними Фиагдон. Высоко в горах, в ледниковых далях, брал он свое начало. Шумит, журчит на камнях вода, что твоя слеза. А над скалами почти невидимые, сливаясь с камнями, — овечьи отары. Вспомнилось, как отец говорил: «Вот приедем на равнину, и увидите вы необъятные хлеба и наедитесь досыта!» Да, хлеб был тогда главной мечтой горца. Только вряд ли сам отец верил своим словам. На авось надеялся. Авось не помрут с голоду все же. Хлеба необъятные мы, конечно, увидели, но досыта хлебом до советской власти только в праздники и наедались…

Иному может показаться: ну, великое там дело — новая дорога в горах, а как же иначе? Но иначе было. Сколько трагедий случалось на старой, узкой, каменистой дороге, по которой горцы-куртатинцы общались с остальным миром и жизнь в теле поддерживали. Везли на базар шерсть, сыр и мясо, чтобы купить хлеба с одежкой и обувкой. Ездили за дровами — по нескольку дней в пути проводили. А нередко единственная лошаденка летела с кручи в пропасть — все добро с собой уносила. Бывало, после рыдали люди, молили, чтобы и их всевышний к себе взял, послал напасть, если уж животины лишил…

А сейчас бегут-несутся птицей автобусы и самосвалы, «Волги» и «Москвичи»… Ни одной арбы, ни волов, ни вьючных лошадей нет, не увидишь и человека, который подгонял бы нагруженного осла. И это никого не удивляет. Я спросила у Хасана:

— А куда подевался проклятый Кадаргаван?

— Старая дорога, что ли? — переспросил он с усмешкой.

— Старая пропасть, где измученные путники стелили бурки и черкески под колеса своих повозок, чтобы не полететь в пропасть.

— Зачем пропасть вспоминать, — отшучивается Хасан, — когда лучше по асфальту ехать…

И вот мы уже проскочили мост около старинной крепости Дзивгис, где гигантскими ребрами сомкнулись овеянные легендами вершины Кариу-Хох и Тбау-Хох. Посмотришь с высоты в глубь ущелья и поверишь старинной легенде. Мол, жили когда-то давным-давно или еще раньше того предки нынешних осетин — могущественные аланы, но были они однажды жестоко разбиты татаро-монгольской ордой. Истекая кровью, покидали аланы опустошенные и разрушенные города на Кавказских, Прикубанских и Придонских равнинах и спасались от насильников в тесных ущельях. Но аланов было еще много, и им не хватало места в тех ущельях, и они гибли. Тогда создатель повелел раздвинуться горам… И горы раздвинулись… Расширилось ущелье. Подковой окружают его высоченные вершины, сияют на солнце радужными красками. А в ущелье и на склонах гор — аул на ауле, чуть выше — боевые башни, а там и кладбища: склепы в скалах и на скалах, на ровном месте и даже на склонах гор их было грешно воздвигать — каждый вершок земли берегли для пашни. И живут мертвецы в родных камнях, не жалуются…

Но и сегодня врезалось в гору огромное здание из железа, стекла и бетона. Красуется над аулом Барзикау Фиагдонский комбинат. Здесь перемалывают светящиеся солнечные камни, которые люди добывают в глубоких шахтах под горой Ханикгома, там, где мой дед пуще глаза хранил тайну Золотого ключа.

К шахтерам надо заехать обязательно.

Вот Хасан уже и везет меня прямо к памятнику Ленину. Оглядываюсь кругом. Там, где когда-то аульчане сеяли ячмень и картошку на крошечных полосках сажали, сейчас раскинулся красивый городок — всюду дома, дома: двухэтажные, кирпичные, с большими, светлыми окнами. Виднеются надписи: «Школа-интернат», «Больница», «Амбулатория», «Детсад», «Сберкасса»… А дальше: «Продмаг», «Промтовары», «Ресторан»… Может, кто-нибудь скажет: «Вот удивила чем?» А ведь и впрямь диво! Потому что происходит в моем родном ущелье, где когда-то брат убивал брата из-за чашки гороховой похлебки или вершка земли…

Возле памятника оказались мои давнишние знакомые — тамада ущелья, седобородый джигит Бабо Худзиев, который уже много лет тому назад отпраздновал свое столетие, а все еще трудится в хозяйстве. Рядом с ним Созрыко, высокий, широкоплечий горец лет семидесяти. Как-то я назвала его пожилым, так он обиделся не на шутку:

— Тоже сказала, будто в могилу толкнула! Мне еще электростанцию на Фиагдоне построить надо!..

Верно, что Созрыко Цагараев — самородок, каких не много на свете. Еще до войны придумал паровую молотилку, и она была такой удачной, что обмолачивала урожай нескольких колхозов нашего ущелья. Выдалась у него на славу и маленькая электростанция на горной речушке. Освещала даровым светом несколько аулов. Тогда же загорелся он придумкой самоходного комбайна. В Москву бумаги возил, свидетельство ему выдали. Но пришла война и все перевернула, поломала. А когда Созрыко вернулся с фронта, то и начал думать о большой электростанции на реке Фиагдон. Объявился у Созрыко еще один талант — книгу о колхозной жизни, о том, как боролись мы с кулаками, написал. А тут взялся песни сочинять. А сейчас задумал новый, большой памятник Владимиру Ильичу от трудящихся Куртатинского ущелья поставить. Раньше, говорит, мы жили бедно, потому и памятник не очень видный получился, хоть и вложили в него всю душу.

Тамада ущелья, Бабо Худзиев, кивает: дескать, сущая правда, так оно и есть.

Удивительный человек этот столетний Бабо. Он не только произносит тосты на пирах и читает по памяти стихи Коста Хетагурова. Бабо выращивает в своем саду, который приткнулся к горной круче, еще и необыкновенной сладости яблоки и груши, сочные сливы и душистую малину. Сам накашивает сено своим коровам и овцам. А когда молодые охотники отправляются к вечным ледниковым вершинам, Бабо всегда с тяжелой крепкой палкой гордо шагает впереди. Никто лучше его не изучил турьи тропы.

А сейчас Бабо смотрит на меня и говорит:

— Устали наши гости с дороги. Чего же это мы?

Уселись в машину и поехали в аул Лац, где остановились у одной сакли. Неподалеку находилось ложе нартских богатырей — кресло из каменной глыбы. Говорят, на нем сиживал старейший нарт Урузмаг. По обычаю и гостя приглашают посидеть здесь. Но почему-то Бабо сейчас не собирался следовать обычаю, сказал:

— Созрыко, хватит гостей на ветру держать…

— О каком ветре ты говоришь, Бабо? — удивился Созрыко. — Солнце светит, воздух прохладный. А в сакле душно… — Он развел руками: — Терпенье, Бабо, терпенье, не посрамим горских обычаев! — И, только помедлив, пригласил в саклю…

За ним и мы поднялись на длинный и узкий балкон. Чисто подметенный дворик прилепился к выступу серой скалы. Мы уселись на деревянных скамьях за длинный струганый стол, тщательно выскобленный и вымытый. Разговор шел степенный, неторопливый. Ко мне подходили знакомые и незнакомые, здоровались, разглядывали, с почтением на Золотую Звезду посматривали.

За стеной суетились женщины, тянуло дымком, пахло жареным мясом. Хозяйка дома и ее помощницы пекли осетинские пироги со свежим сыром, готовили барашка. Раздавался дробный стук — рубили мясо на пироги. У нас не отпустят гостя, пока не накормят его до отвала всем, что есть в доме!

Уже солнце спускалось за вершину дальней горы, и небо меняло оттенки, розовело, желтело, становилось сиреневым. Порой разговор прерывался, и тогда тишина приходила на балкон, особенная горная тишина — прохладная и звонкая.

Хозяйки накрыли стол. Турий рог наполнился черным пенистым домашним пивом. Бабо готовился произнести тост. Оглаживал бороду, собирался с мыслями. О ком он сейчас будет говорить? Может, о тех, кто открыл тайну Золотого ключа? Или за успех Созрыко, которому не дает покоя новая электростанция? А может быть, о молодом инженере Алане — сыне моего племянника Хазби? Алан стоял притихший, как полагается младшему за столом, когда старший произносит первый тост или поминает усопших…

А я думала о том дне января двадцать четвертого года, когда была отложена свадьба отца Алана, когда страшная весть потрясла горы. Сколько прошло с тех пор событий, сколько минуло лет. Вот уже и Алан взрослый и свою жизнь ведет, как и мой Гайто, моя радость. И не знают-то они о себе всего того, что знаем о них мы, матери, вдовы горемычные, — счастливые и несчастные…

…Был выпускной вечер. Товарищи Алана пошли потом бродить по городу и звали его с собой. И ему хотелось пойти с ними. Но он знал: не спит в эту ночь мама, ждет его домой. Потому что аттестат и золотая медаль, которые сегодня вручили ему, — это не просто награда Алану за хорошую учебу и поведение, но и награда матери. Родила его неспокойной весной. 1941 года. И с того дня стал он ее заботой, ее радостью и надеждой. Через три месяца проводила она на фронт мужа — отменного чабана и заядлого охотника, плясуна и лихого джигита. Не прошло и полгода, как получила похоронную — погиб муженек смертью храбрых под Клином. Дорогой ценой досталась фашистам его жизнь — десять танков уничтожил герой. И тогда ушла на фронт мать Алана — мстить за мужа. Воевала на Волховском фронте, после войны осталась в Ленинграде.

Рос Алан и все больше на отца походил — такой же большеглазый и крутолобый. Мать читала ему книги о родном Кавказе. Все мечтала: возьмет отпуск и поедет с Аланом на родину. Но год уходил за годом, а они так и не выбрались на Кавказ. То ее отпуск не приходился на каникулы Алана, то денег не хватало на такое далекое путешествие.

В ночь, когда она ждала сына и прислушивалась к шагам на лестнице, ей с особенной ясностью вспомнилась собственная юность, первые робкие встречи с женихом, короткое семейное счастье. И горькое расставание…

И положил сын перед матерью аттестат зрелости в коричневой ледериновой обложке и блестящую золотую медаль в картонной коробочке… Тогда и она подошла к письменному столу, отомкнула самый заветный ящик и протянула сыну небольшой сверток.

— Здесь тоже аттестат. Аттестат жизни твоего отца, — тихо сказала она. — Теперь ты получил право хранить его. Будь достоин!

Алан развернул белый полотняный лоскут. И увидел тоненькую книжечку стихов. На обложке человек в черной каракулевой папахе. Алан знал его — Коста Хетагуров. Но книжку эту, изданную еще до войны, он видел впервые. Пробита пулями. И обагрена кровью. Кровью его отца. Слипшиеся страницы побурели и стали ломкими. Алан молча держал в руках книжку. И так же молча завернул ее снова в белый лоскут и бережно положил рядом со своим аттестатом.

И хотя не сказали друг другу ни слова, мать поняла: в надежные руки передала она самую большую свою драгоценность. Сколько лет хранила! С того самого дня, когда товарищ мужа привез его документы. Никогда никому не показывала. Ей казалось кощунством, что кто-нибудь увидит кровь дорогого для нее человека. Только сын имеет на это право. Взрослый сын…

И вот он стал взрослым.

…Больше они никогда не говорили об этом. Боялись коснуться вечно незаживающей раны, причинить боль. Но мать видела: что-то новое появилось в Алане. Теперь по вечерам она заставала его над книгами по истории Кавказа и Осетии. Он охотно разговаривал с ней по-осетински. Книги Коста Хетагурова на русском и на осетинском языках занимали самое видное место у него на полках.

Желание Алана исполнилось: он поступил в институт, на горный факультет. Мечтой его было проникнуть в тайны глубин родных гор, которые так беззаветно любил Коста Хетагуров.

По ночам Алану снились снеговые вершины, подпиравшие синеву безоблачного неба, звенели в ушах горные ручьи, словно произносили гортанные звуки хетагуровских стихов. Он скакал во сне по неприступным горным тропам, и черная бурка птицей летела за ним навстречу холодному ветру. Теперь Алан каждое лето приезжал в родное ущелье, наяву бродил по горам, собирал камни, привлекавшие его внимание. Увозил с собой, а потом снова ездил в Ханикгом, к Золотому ключу моего деда. Был уверен, что есть в Ханикгоме золотая жила! Не зря сложили деды-прадеды легенды и сказки про несметные богатства здешних гор…

…И вот уже тамада ущелья старый Бабо поднимает тост за здоровье тех, кто принес в наши горы счастье, тайну Золотого ключа открыл. Значит, за здоровье Алана тоже.

Сколько раз на своем веку Бабо поднимал турий рог и говорил: «Пусть растут сыновья и до конца исполнят заветы Ильича!» И росли наши сыновья на радость родителям и на верность родине. Вышли в люди также внуки и племянники мудрого Бабо. Сколько на виду инженеров и учителей, врачей и генералов из той поросли, кого однажды старый Бабо напутствовал добрым и умным словом!

Если бы вдруг Барастыр — царь смерти — предстал перед ними и сказал бы ему: «Собирайся, Бабо, день твой последний наступил», Бабо мог бы ответить: «Ну что ж, костлявый черт, пусть будет по-твоему, только дай перед смертью вспомнить, как я жил на этом свете, что видел, кому добро пожелал, на чьих рожденьях и свадьбах тамадой побывал… Дай мне время известить людей о моей кончине и на поминки собрать, не будь ты, всемогущий Барастыр, таким торопливым!» Уверена, что долгие годы прожил бы еще Бабо, прежде чем обошел бы всех своих знакомых и близких, кому он пожелал мудрого счастья. Где только не живут они — во всех уголках страны и за ее пределами. Каких только должностей не занимают. И долго, очень долго пришлось бы ждать Барастыру!

Пока я все это вспоминала и думала, тамада успел, наверное, не один тост произнести. Потому как уже немного захмелел и вел рассказ о себе:

— Когда на царской службе солдатом состоял, меня офицер дикарем называл. Сердце злом наполнялось… А сейчас, когда в ауле свадьба или другой какой пир, то вместе за одним столом сидим все. Не смотрим, кто ты — ингуш или чеченец, грузин или украинец… И радость одна, и горе вместе делим. По-советски живем — душа в душу, сердцем к сердцу и плечом к плечу… Возьмем того же Алана — со всеми на шахтах ладит!..

— А как же! — засмущался Алан. — По сердцу и по уму человека ценят, а не по тому, какие у него волосы или цвет кожи. А сейчас, дорогие старшие, дорогая гостья наша, пойдемте, нас ждут.

— Да, люди ждут нашу гостью, нашу дорогую Назират! — Бабо погладил бороду и поднял рог: — За изобилие этого дома!..