У двухфутового растения, которое тянулось к свету у стены между кустами крыжовника, были заостренные, с зубчатыми краями, яйцевидные листья густо-зеленого цвета. Плоды и цветы уживались на нем одновременно. Хрупкий, нежный цветок воронкообразной формы ослеплял белизной, а зеленый плод, похожий на очень темный каштан, со всех сторон щетинился шипами — в порядке то ли угрозы, то ли предостережения.

В книге «Флора Британии», которую держал в руках Джеймс, говорилось, что колючие яблоки — или дурман обыкновенный, или datura stramonium — обладают скверным запахом, но никакого запаха не чувствовалось. А вот чего не было сказано, так это того, что datura весьма ядовита. Но Джеймсу это и так было известно, потому что растение, лишь сейчас появившееся в саду у Файфилдов, прошлым летом несколько раз попадалось ему на глаза в деревне. Причем стоило ему лишь глянуть в его сторону, как тут же, словно из-под земли, вырастал какой-нибудь взрослый и начинал растолковывать, какое это опасное растение, словно он, в его-то возрасте, мог взять в рот колючку, напоминавшую скорее морского ежа, чем семенную коробочку. И взрослые не просто предупреждали его и других детей об опасности, они тут же набрасывались на несчастную datura и с победным криком, словно совершая славный подвиг, выдергивали ее с корнем.

У себя в саду Джеймс обнаружил три экземпляра растения. Оно имело свойство появляться в самых неожиданных местах и, как говорилось в энциклопедии, «предпочитало возделанную почву». Его отец не стал бы вести себя, как соседи по деревне, но и не потерпел бы такого гостя у себя на участке. Понятно почему, подумал Джеймс. В общем, если он, Джеймс, намерен приготовить настой или отвар из datura, надо поторапливаться. Он, как можно незаметнее, прошел в дом и, не обращая внимания на сестру Розамунду, которая сидела за кухонным столом и самозабвенно изучала путеводитель по Лондону для иностранцев, направился к себе в спальню, чтобы поставить на место энциклопедию.

В комнате у него было полным-полно интересных вещей. Просто пещера Али-Бабы, как говорила его мать. Он был коллекционером и экспериментатором, умом обладал пытливым, аналитическим, и любознательности ему было не занимать. Аквариум с рыбками, снабженный воздушным насосом, стеклянный ящичек с гусеницами бражника, белые мыши в клетке, на стенах таблицы строения ракообразных, схемы жизненного цикла лягушек и карта звездного неба; книги — с несколько сотен, раковины, сухие травы, змеиная шкура и пара оленьих рогов (обладатель которых лишился их естественным путем), а на верхней полке книжного шкафа выстроились его склянки с ядами. Джеймс поставил на место энциклопедию дикорастущей британской флоры и, забравшись на табурет, с удовлетворением оглядел свои бутылочки.

Содержимое оных он готовил собственноручно: вываривал листья, цветы и ягоды, после чего сцеживал образовавшуюся жидкость. К разочарованию Джеймса, отвары у него получались зеленовато-бурые и красно-багряные — темные, а не ярко-зеленые или шафраново-желтые, как ему бы желалось, потому что именно такие цвета ассоциировались у него с чем-то зловещим и опасным. Бутылочки были снабжены наклейками: conium maculatum и hyoscyamus niger, а не обычными английскими названиями, потому что мать Джеймса, приходившая убирать пещеру, отлично знала, что такое болиголов и белена. Только одна склянка, в которой содержался его лучший трофей — красавка, осталась без наклейки. Наклейка бы ничего не исправила: и без знания латыни было понятно, что такое atropa belladonna.

Разумеется, Джеймсу и в голову не приходило, что он может когда-нибудь воспользоваться своими ядами. Подобное совершенно не входило в его намерения. Он и поставил их повыше, на верхнюю полку, чтобы они не попались кому-нибудь под руку случайно, а, кроме того, если в гости приходил какой-нибудь малыш, Джеймс не забывал запереть свою комнату на ключ. Он готовил яды из глубоко научного, так сказать, академического интереса — чтобы убедиться, что приготовить их он может. Соблюдая осторожность и не теряя все того же бесстрастия, он даже позволил себе попробовать сначала каплю-другую, а потом и полчайной ложки белены. В результате чего расхворался: его тошнило, сильно сводило живот, пришлось вызвать доктора, который определил гастрит. Но Джеймс остался доволен: зелье действовало.

Готовить яды приходилось в обстановке строжайшей секретности. Сначала следовало удостовериться, что мать ушла из дому, да и Розамунда тоже. Розамунде все это было безразлично: она не могла отличить одно растение от другого, вскрикивала при виде гусеницы бражника и вообще больше всего на свете хотела уехать навсегда в Лондон. Но наябедничать — очень даже могла. И хотя ни мать, ни отец не рассердились бы на него, не стали бы его наказывать и уж тем более собственноручно уничтожать его сокровища: люди они были разумные и уравновешенные — но, безусловно, убедили бы его выбросить бутылочки, воззвав к его благородству и здравому смыслу. В общем, если он хочет добавить в свою коллекцию настой datura, лучше всего сделать это в среду, когда мать уйдет на заседание Женского института[1] и к его услугам будут и кухня, и духовка, и кастрюлька, и сито.

Приняв решение, Джеймс вернулся в сад с бумажным пакетом, положил туда пять колючих яблок — больше не удалось найти, и, на всякий случай, добавил два цветка и несколько листьев. Едва он залепил пакет скотчем, как на дорожке появилась Розамунда.

— Ты, наверное, забыл, что мы собирались к тете Джулии, хотели отнести малину.

Да, верно. Но сейчас он жаждал только одного: приняться за содержимое пакета, а это все равно придется отложить до среды, поэтому он бросил на Розамунду рассеянный профессорский взгляд, пожал плечами и заявил, что он не может забыть ничего из того, что помнит даже она.

— Отнесу эту штуку наверх, — сказал он, — и догоню тебя.

Семья Файфилдов жила в Суффолке в деревне Грейт-Синдон, как говорили, на протяжении долгих столетий, переезжая из одного фермерского или деревенского дома в другой, пока в начале девятнадцатого века кое-кто из них не выбился в средний класс. Отец Джеймса, сын учителя, преподавал в Эссекском университете в Уивенхо — примерно в двадцати милях от дома. У Джеймса были все основания получить рекомендацию в Оксфорд. Тем не менее их семья составляла неотъемлемую часть деревни: они были те самые Файфилды с фермы Юз-Филд, чьи праотцы лежали на местном погосте, чьи предки значились на военном мемориале, стоявшем на деревенской площади.

Еще одним членом семьи Файфилдов, и сейчас живущим в Грейт-Синдон, была тетя Джулия, на самом деле не родная их тетка, а породнившаяся с ними через брак: ее муж приходился им троюродным дядей или чем-то подобным. Джеймс не мог припомнить, чтобы бывал к ней как-то особенно внимателен (в отличие от Розамунды), но, тем не менее, тетя Джулия всем остальным родственникам предпочитала его. Пожалуй, за исключением Мирабель. А раз уж предпочитала, то ожидала, что он часто будет навещать ее. И если бы все шло по ее желанию, ему бы приходилось бывать у нее еженедельно, но Джеймс не собирался идти у нее на поводу, да и родители на этом не настаивали.

— Не хочу, чтобы люди думали, будто Джеймс рассчитывает на ее деньги, — говорила его мать.

— Всем известно, что они перейдут к Мирабель.

— Тем более. И думать не хочу, будто кто-нибудь скажет, что Джеймсу досталось то, что по закону принадлежит Мирабель.

Розамунда, не таясь, рассчитывала на наследство или хотя бы на некую его долю, хотя всем родственникам без исключения это казалось несбыточной фантазией. Она призналась Джеймсу, что несколько тысяч тети Джулии очень бы ее выручили: она бы осуществила мечту жизни и купила квартиру в Лондоне — для чего копила деньги с семилетнего возраста. Но квартиры все время росли в цене (она неотступно следила за сводками цен на недвижимость, размещаемыми в «Обсервере»), ее двадцать восемь с половиной фунтов ничего не значили, и без наследства, свалившегося с неба, шансы ее были равны нулю. Но она была такая целеустремленная, эта Розамунда, ничто не могло заставить ее свернуть с намеченного пути. Джеймс догадывался, что это она сама собрала ягоды и «мы хотели отнести малину» было ее собственным желанием, а не просьбой матери. Но он не возражал против похода к тетке. В саду там росла шелковица, и он был рад случаю присмотреться к ней получше. Подумывал завести шелкопряда.

Лето было в разгаре, стоял жаркий душный день с застывшим воздухом, с тонущим в слабой дымке солнцем, со шмелями, которые вились над отцветающими, но все еще благоухающими розами. По склонам холмов, как сизые дымчатые тени, стелились леса, а лоскуты сжатых полей напоминали цветом волосы Розамунды. Как принято в Суффолке, деревенская улица в Грейт-Синдон, была очень длинной и прямой. Тетя Джулия жила в самом ее конце в простом, основательном доме из серого кирпича, с парадным входом и двумя окнами по бокам, с покатой шиферной крышей и двумя высокими дымовыми трубами. В середине девятнадцатого века, в пору, когда его построили, он не считался «джентльменским», потому что там было всего четыре спальни и одна кухня, низкие потолки и крутая лестница, но сегодня любой джентльмен был бы счастлив жить в таком; по мнению деревенских, он стоил очень больших денег. Синдон-Лодж стоял на участке в два акра, С яблочным садом, прудом, заросшим лилиями, и широкой лужайкой, где и раскинулось шелковичное дерево.

Джеймс и его сестра шли, почти не нарушая молчания. Общего у них было мало, к тому же их донимал зной, в воздухе толпилась мошкара, переместившаяся с убранных полей. Джеймс понимал, что сестра позвала его только потому, что, приди она одна, тетка стала бы приставать, куда он подевался, дулась бы и, скорее всего, гостье не обрадовалась. Еще он подумал, заметила ли сестра, что корзинка, которую она застелила белой бумажной салфеткой, прежде чем насыпать малину, на самом деле была предназначена для вина, заканчиваясь с одной стороны петлей для бутылочного горлышка. Он заметил, что сестра переоделась: сменила джинсы на хлопчатобумажную юбку от Лоры Эшли — в мелкий цветочек, расчесала свои пшеничные волосы и повязала их черной бархатной лентой. Очень это ей поможет, усмехнулся про себя Джеймс, но решил не говорить про корзинку, ну только если Розамунда выкинет что-нибудь такое, чего уж никак не вынести.

Но когда они миновали церковь, Розамунда вдруг повернулась к нему и спросила, известно ли ему, что тетя Джулия наняла какую — то женщину, которая будет жить в доме и ухаживать за ней. Компаньонку — так это называется, сказала Розамунда. Джеймс не знал — наверное, задумался о чем-то своем, когда об этом говорили дома, — и был немного раздосадован.

— Ну и что?

— И ничего. Надеюсь, она нам откроет. А ты не знал! Неправда, что ты знаешь больше! Часто я знаю, а ты нет! Часто-часто!

Джеймс не снизошел до ответа.

— Она раньше говорила, что, если ей придется пригласить кого-нибудь, она позовет Мирабель. Мирабель тоже очень этого хотела, обрадовалась, что поживет в деревне. Но тетя Джулия позвала не ее, а эту женщину. Я слышала, как мама сказала, что тетя Джулия больше не хочет видеть Мирабель. Не знаю почему. Мама сказала, что теперь Мирабель, может, и не достанутся деньги тети Джулии.

Джеймс просвистел несколько тактов из увертюры к «Севильскому цирюльнику».

— Я знаю почему.

— Спорим, не знаешь.

— Хорошо, не знаю.

— Нет, скажи почему?

— Мала еще, не поймешь. И, кстати, малину ты положила не в ту корзинку — эта винная.

Дверь им открыла тучная женщина в ситцевом платье и повязанном поверх переднике. Она вроде бы знала, кто они такие, сказала, что ее зовут миссис Кроули, но они могут звать ее тетя Элси, если пожелают. Джеймс и Розамунда молча решили, что не пожелают, и спустились в длинный коридор, где было прохладно даже в самые жаркие дни.

Тетя Джулия сидела в кресле у балконной двери, выходившей в сад, на коленях у нее возлежал серый кот Палмерстон. Волосы у тетки были точно такого же цвета, как шкурка Палмерстона, и даже такие же пушистые. Она была маленькая, сморщенная, очень старая, всегда упрятанная в свитер и брюки, из-за чего, заметил про себя Джеймс, напоминала обезьянку. Артрит, изуродовавший и согнувший ее, постепенно усиливался, из-за чего она, скорее всего, и наняла миссис Кроули.

Призвав к ответу Розамунду, зачем она положила малину в винную корзинку — пусть не забудет вернуть ее матери, тетя Джулия сосредоточила все свое внимание на Джеймсе, стала расспрашивать, чем он пополнил свою коллекцию в последнее время, как поживают гусеницы бражника и что он напишет в отчете о каникулах для школы. В следующие десять минут Джеймс, обычно не слишком сочувственно относившийся к сестре, не мог не сжалиться над ней и заставил себя сообщить тетке, что сестра сдала экзамен по музыке на «пять с плюсом», а он, если можно, хотел бы пойти в сад осмотреть шелковицу.

Сад, как и огород, выглядел запущенным, и крохотные яблочки, так называемая июньская падалица, гнили в высокой траве. Рыба в пруду не водилась уже долгие годы. Шелковица была густо усыпана мясистыми, липкими, с виду пунцовыми ягодами, но Джеймс напомнил себе, что шелкопряд питается листьями. Будет ли ему позволено пользоваться этими листьями? Раздумывая над тем, как много ему еще нужно узнать о разведении шелковичных червей, он медленно обошел дерево и напомнил себе, что это Мирабель первая распознала в нем шелковицу и обратила на него внимание Джеймса, заметив, как было бы замечательно производить собственный шелк.

Ему казалось несправедливым, что Мирабель можно лишить всего этого только потому, что она завела ребенка. Потому что «все это», то есть дом, сад, огород и неизвестно какая, но, должно быть, немалая сумма, которую заработал на строительстве и оставил тете Джулии дядя Уолтер, безусловно, были жизненно важны для Мирабель: она совсем мало выручала как дизайнер на вольных хлебах и наверняка рассчитывала на наследство.

Приди он сегодня один, он бы попробовал заговорить об этом с тетей Джулией, которая готова была вытерпеть от него что угодно, хотя и называла его enfant terrible. Иногда она жаловалась, что он веревки из нее вьет, что обещало благой исход в деле о листьях шелковицы. Но говорить о Мирабель в присутствии Розамунды он не собирался. Зато он осторожно осведомился об этом у матери, как только Розамунду, несмотря на ее горячие протесты, отправили спать.

— Понимаешь, милый, Мирабель взяла и родила ребенка, не обзаведясь при этом мужем. В ту пору, когда тетя Джулия была молодой, это был немыслимый проступок. Теперь мы и представить себе этого не можем, все так изменилось. Но у тети Джулии очень строгие взгляды, и она, должно быть, считает Мирабель пропащей женщиной.

— Понятно, — сказал Джеймс, который, правду сказать, не совсем понимал, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор. — То есть, когда она умрет, в ее завещании Мирабель упомянута не будет, так, что ли?

— Полагаю, нам не стоит говорить об этом в таком тоне.

— Наверняка, — подхватил отец Джеймса.

— Но я хочу знать. Вы же сами всегда говорите, что от детей не нужно заводить секреты! Что, тетя Джулия составила новое завещание и Мирабель там нет?

— Она вообще не составила завещания, вот в чем беда. А по закону внучатая племянница не получает наследство автоматически, если человек не оставил распоряже… в общем, согласно порядку наследования…

— Я знаю, что такое порядок наследования, — перебил ее Джеймс.

— В общем, думаю, Мирабель считала, что сумеет уговорить ее, и она составит завещание. Звучит не очень приятно, когда говоришь это так в лоб, но в самом деле почему бедной Мирабель не получить наследство? Если не она, то найдется ли другой родственник, достаточно близкий, чтобы получить… не вижу такого, все просто отойдет государству.

— Нельзя ли, наконец, переменить тему? — не вытерпел отец Джеймса.

— Ладно, — согласился Джеймс. — Ты собираешься в Женский институт в этот четверг?

— Конечно, милый. Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, интересуюсь.

У отца Джеймса был отпуск — университет не работал, и на следующее утро он вышел в сад с корзинкой и полольником и выкопал дурман, тот, что между кустами крыжовника. Джеймс, сидевший в кровати и читавший «Естественную историю Селборна»[2], наблюдал за ним через окно. Отец положил дурман на компостную кучу и пошел искать его сотоварищей, которых нашел всех до одного, и пяти минут не прошло. Джеймс вздохнул, но отнесся к карательной операции философски. Того, что у него хранилось в бумажном пакете, для его потребностей было более чем достаточно.

Как и предполагалось, дом остался в полном его распоряжении, можно было готовить новый отвар. За ленчем отец сказал, что днем поедет на машине в Бери-Сент-Эдмундс и дети могут присоединиться, если захотят. Розамунда поехала. Бери, конечно, не Лондон, но какой-никакой, а город, где немало такого, что ей очень нравится, то есть магазины, рестораны, кинотеатры, люди на улицах. Оставшись один, Джеймс выбрал эмалированную кастрюлю, которую нетрудно будет отмыть от остатков datura, влил туда с пинту воды и поставил закипать. Тем временем он вскрыл зеленые колючие плоды, так что стали видны черные семена, прятавшиеся внутри. Когда вода закипела, он бросил туда кусочки колючих яблок, семена, листья, цветы и с полчаса держал их на огне, время от времени помешивая ее вертелом. Как он и предполагал, ярко-зеленый цвет жидкости не сохранился, она стала защитно-бурой. Ситом Джеймс не решался воспользоваться — боялся, что не сумеет отмыть его как следует, поэтому он вычерпывал жидкость, пока на дне осталась только влажная гуща.

Ее он вынес в мусорный бак, а жидкость, которой теперь было не больше, чем полпинты, перелил в приготовленную заранее медицинскую склянку, завернул крышечку и сделал надпись: «datura stramonium». Кастрюльку он тщательно выскреб, но, когда через несколько дней заметил, что мать варит в ней зеленый горошек на ужин в качестве гарнира к рыбе, то испугался, что у всех начнутся рези в животе и даже столбнячные спазмы. Но ничего не случилось, никаких неприятностей с пищеварением ни у кого не возникло.

К началу нового осеннего семестра Джеймс приготовил субстанцию, которая, как он надеялся, была мускарином, вываренным из красного мухомора, а также некоторое количество довольно сомнительного цианида из абрикосовых косточек. Теперь на верхней полке его книжного шкафа красовались десять бутылочек с ядом. Но опасность отравиться никому не грозила, даже теперь, когда к семейству Файфилдов прибавились еще два человека, Джеймсу все равно не приходилось запирать свою комнату на ключ, потому что маленькому сыну Мирабель было всего шесть месяцев и, понятное дело, ходить он еще был не в состоянии.

Приезд Мирабель был как гром среди ясного неба. Что за нелепая манера вести себя, заметил отец Джеймса. Истекал срок аренды ее квартиры в Кенсингтоне, и, вместо того чтобы озаботиться этим и найти какое-нибудь другое жилье, она дождалась, пока до конца аренды осталась неделя и заявилась в Грейт-Синдон, чтобы воззвать к милосердию тети Джулии. От вокзала в Ипсвиче она прибыла на такси, в одной руке тащила чемодан, в другой держала малютку Оливера.

Дверь открыла миссис Кроули, но увидеть тетю Джулию Мирабель так и не довелось. Ей было передано, что ей не рады в Грейт-Синдон и, как полагает тетя Джулия, ей это дали понять вполне недвусмысленно и по телефону, и письменно. Мирабель, которая надеялась, что при виде нее тетка смягчится, оставалось сделать выбор между возвращением в Лондон, номером в отеле в Ипсвиче и Файфилдами. Она сказала шоферу, чтобы вез ее на ферму Юз-Холл.

— Не могла же я отправить ее обратно, — Джеймс слышал, как мать сказала это отцу. (Мирабель была наверху: укладывала Оливера спать). — Она появилась на пороге с огромным чемоданом и вопящим во всю мочь младенцем. Бедный малютка! Да она и сама такая малюсенькая.

Отец Джеймса помрачнел, едва переступил порог:

— Мирабель из тех людей, что приезжают на уик-энд и остаются на десять лет, — сказал он.

— Ну кто захочет жить тут десять лет, если он может жить в Лондоне! — вмешалась Розамунда.

Так или иначе, на десять лет Мирабель не задержалась, но спустя десять недель все еще была на ферме. И чуть ли не каждый божий день пыталась предпринять что-нибудь, что помогло бы ей попасть в Синдон-Лодж, но тщетно. Кто бы ни оказался вечером в гостиной фермы Юз-Холл, а в разгар зимы там обычно собирались все обитатели дома, Мирабель щедро потчевала всех жалобами на жизнь и обвинениями в адрес ее обидчиков, а именно родителя Оливера и тети Джулии. Мать Джеймса порой сетовала на то, что Оливеру предстоит расти без отца, но поскольку Мирабель никогда не вспоминала его, не отметив при этом, какой это эгоистичный, предельно инфантильный, бессердечный, подлый, ленивый и самый жестокий человек в Лондоне, Джеймс подумал, что Оливеру будет без него лучше. Ну а тетя Джулия, говорила Мирабель, уже стара и, наверное, выжила из ума.

— Вы знаете кого-нибудь, кто придерживается таких же взглядов, Элизабет, в наше время, в нашем веке? Она в прямом смысле слова не хочет меня пускать в дом, потому что я родила Оливера, не выйдя замуж за Фрэнсиса. И слава Богу, что не вышла, вот и все, что я могу сказать. А вам не кажется, что от ее образа мыслей веет средневековьем?

— Она со временем одумается, — ответила мать Джеймса.

— Со временем! И сколько его потребуется? Я хочу сказать, достаточно ли времени у нее осталось для этого? А я между тем злоупотребляю вашим гостеприимством. Вы не представляете, какое у меня чувство вины, но мне и в самом деле больше некуда деться. Я и правда не могу себе позволить снять квартиру такую, как раньше, честно, не могу на нее заработать. Я уже не могу заключать договоры, как до рождения Оливера, и уж конечно не возьму и пенни у этого мерзкого, эгоистичного скота, а не человека.

Родители Джеймса очень уставали от всего этого, но не могли себе позволить просто повернуться и уйти из комнаты. Джеймс и Розамунда — уходили, но через некоторое время Мирабель завела привычку отправляться вслед за Джеймсом в его «пещеру», усаживаться там на кровать и множить свои бесконечные, нудные, однообразные жалобы, словно он был ее ровесником.

Сначала это его немного стесняло, но потом он привык. Мирабель было около тридцати, но и он, и его сестра воспринимали ее как ровесницу родителей — как человека среднего возраста: старую, как и все, кому перевалило, скажем, за двадцать два.

Она была маленького роста, Джеймс уже перерос ее. У нее было мелкое, остренькое личико с крупными, выпуклыми темными глазами, длинные волосы она носила распущенными, как Розамунда. Файфилды были ширококостной породы, светловолосые, румяные, а Мирабель была темноволосая, очень хрупкая, с тонкими, узкими запястьями, лодыжками, кистями, ступнями. Кровных связей между ними, конечно, не было: Мирабель была внучкой родной сестры тети Джулии.

При крещении ее назвали не Мирабель, а Бренда Маргарет, но было признано, что имя, которое она себе выбрала, подходит ей больше, больше подходит ее улыбчивости и печальной задумчивости, ее облегающим платьям и длинным, легко драпирующимся муслиновым шалям. В деревне она всегда появлялась в накидке или в плаще с капюшоном, и мать Джеймса сказала даже, что не уверена, есть ли у Мирабель пальто.

Джеймса всегда подспудно влекло к ней, он сам не знал почему. Но теперь, когда он повзрослел и виделся с ней ежедневно, до него дошло то, чего он не понимал раньше. Мирабель ему нравилась, и с этим ничего было не поделать, потому что, видимо, и он очень нравился ей и потому что она льстила ему. Забавно, он слушал ее лесть и понимал, что это лесть и ничто иное, но понимание ни на йоту не уменьшало удовольствия от услышанного.

— Для своего возраста ты совершенно невероятный мальчик, Джеймс, понимаешь? — говорила Мирабель. — Ты когда-нибудь станешь профессором. Получишь Нобелевскую премию.

Она просила учить ее разным вещам: пользоваться теоремой Пифагора, превращать температуру по Фаренгейту в градусы по Цельсию, переводить унции в граммы, чинить испорченный штепсель от ее фена для волос.

— Хочется надеяться, что у Оливера будут твои мозги, ну хотя бы наполовину, тогда я буду довольна и счастлива. Фрэнсис вообще-то умный, но такая незрелая личность, и ему лень что-нибудь с этим делать. Я в самом деле думаю, что ты взрослее его.

Тетя Джулия, наверное, давным-давно знала, что Мирабель живет у Файфилдов, ибо ничто нельзя было сохранить в тайне в такой маленькой деревне, как Грейт-Синдон, но стоял уже декабрь, когда она заговорила об этом с Джеймсом впервые. Они сидели у камелька в гостиной в Синдон-Лодж и ели пышки, которые испекла миссис Кроули, запивая чаем «Эрл Грей», а Палмерстон нежился на каминном коврике. Снаружи в оконные стекла постукивал слабый дождик.

— Надеюсь, Элизабет знает, что делает. Как минимум. Если вы не проявите осторожность, вы никогда не отделаетесь от этой особы.

Джеймс ничего не ответил.

— Ты в твоем возрасте еще не понимаешь подоплеку таких вещей, но, по моему мнению, твоим родителям следовало хорошенько подумать, прежде чем пускать в дом эту особу с ее незаконнорожденным ребенком. — Тетя Джулия посмотрела на него хмуро, пожалуй, даже сердито. — Это может оказать очень дурное влияние на Розамунду, понимаешь. Розамунда решит, что в аморальном поведении нет ничего особенного, когда увидит, что люди вроде Мирабель живут себе припеваючи, даже извлекают выгоду.

— Нельзя сказать, что она извлекает выгоду, — не согласился Джеймс, глядя на пышки и сливововое варенье. — Мы не даем ей ничего, кроме еды и ночлега, причем спит она в одной комнате с Оливером. — Ему казалось, что это самое трудное для Мирабель.

Тетя Джулия ничего не ответила. Но потом сказала, глядя на огонь:

— Как ты думаешь, что бы ты чувствовал, если бы знал, что люди приходят к тебе только потому, что надеются заполучить твои деньги? Это все, что интересует мадам Мирабель. Сама я совершенно ее не интересую, ни в малейшей степени. Она приходит, мило разговаривает с миссис Кроули, потому что рассчитывает, что когда-нибудь я не выдержу и разрешу ей ко мне вселиться, а также напишу завещание, в котором все, что у меня есть, оставлю ей и этому ее незаконному ребенку. Как ты считаешь, тебе бы это понравилось? Может, ты когда-нибудь сам испытаешь это на своей шкуре: твои внуки будут подлизываться к тебе из-за того, что у тебя кое-что имеется!

— Неизвестно, приходят ли люди из-за этого, — сказал Джеймс неуверенно, думая о Розамунде.

Тетя Джулия издала звук, означавший издевку: мг! — и стукнула искривленной артритом рукой, словно отталкивая что-то невидимое.

— Я же не вчера родилась, правда? И я не слабоумная. Я бы сама себя презирала, скажу тебе, если бы делала вид, что не понимаю, зачем вы все сюда ходите.

Огонь в камине затрещал, Палмерстон вздрогнул во сне.

— Только не я, — возразил Джеймс.

— Значит, не ты, мистер Белый-Пушистый?

Джеймс улыбнулся.

— Это нетрудно проверить. Напишите завещание, оставьте свои деньги, кому хотите, и сообщите, что я не получу ничего — тогда посмотрим, буду я приходить, как приходил, или нет.

— Можно проверить, почему бы и нет? У тебя такой острый ум, Джеймс Файфилд, что в один прекрасный день ты им не на шутку порежешься.

Ее пророчество странным образом исполнилось в тот же вечер. Джеймс, рывшийся на верхней полке своего книжного шкафа, опрокинул склянку с мускарином и порезался осколками стекла. Дело было не в небольшом порезе, а в том, что жидкость, вытекшая из склянки, попала на ранку, поэтому ближайший час оказался для Джеймса не самым приятным в жизни. Но ничего не случилось, рука не распухла, не посинела, ничего такого не произошло, но этот случай заставил его всерьез задуматься об остальных девяти бутылочках. Не глупо ли хранить их? Этот его особый интерес к ядам, когда-то всепоглощающий, стал ему казаться детским. Кроме того, в доме был Оливер, Оливер, который сейчас ползал, вскоре начнет ходить, и хранение ядов может стать делом не просто опасным, а преступным.

Решение было принято, он спустил все пузырьки вниз без дальнейших раздумий и один за другим вылил их содержимое в умывальник в своей спальне. Иные из них пахли ужасающе. Белена издавала не меньший смрад, чем клетка с мышами, когда ее не чистишь целый день.

Он опорожнил все бутылочки, кроме одной. Просто не мог заставить себя расстаться с datura. Она была предметом его гордости, даже больше, чем паслен. Иногда он сидел за письменным столом, делал уроки, поглядывая наверх на бутылочку с datura, и спрашивал себя, что бы подумали люди, если бы узнали, что у него в спальне хранится средство, которым можно извести полдеревни. Он поглядел на нее и, вспомнив, как быстро собрал колючие зеленые яблоки, прежде чем отец успел выкопать все прекрасные и зловещие растения, — поглядел на склянку и поставил ее на место, на верхнюю полку. А потом сел за стол и сделал с листа перевод латыни.

На Рождество Мирабель все еще была у них. В Сочельник она привезла в Синдон-Лодж бледно-голубой свитер, завернутый в бумагу с узором остролиста, двухфунтовую коробку шоколадных конфет и пуансеттию в золоченом горшке — подарки тете Джулии. С собой она взяла Розамунду. Та надела ярко-красное пальто, отделанное белым мехом — рождественским подарком, полученным загодя, и шарф с изображениями Букингемского дворца и лондонского Тауэра, другим преждевременным подарком, а на Мирабель была темно-синяя накидка, шапка из ангоры и серые замшевые ботинки на очень высоком каблуке, которые опасно скользили на льду. Оливер был оставлен дома с матерью Джеймса.

Но если Мирабель рассчитывала, что присутствие Розамунды обеспечит ей доступ в дом, она ошиблась. Миссис Кроули со скорбным выражением лица вернулась, чтобы сказать, что тетя Джулия никого не принимает. У нее очередное обострение гастрита, она очень плохо себя чувствует, да и вообще она не принимает подарки, когда не может ответить тем же. Мирабель извлекла из этой отповеди больше, чем в нее было вложено:

— Она хочет сказать, что никогда ничего мне не даст, — сказала она, садясь к Джеймсу на кровать.

Это было как-то — Джеймс не сразу нашел нужное слово — постыдно: человек цепляется за деньги, которые он не заработал и на которые у него, по сути, нет ни малейшего права. Но Джеймс был не так глуп, чтобы произносить вслух нечто столь резкое и осуждающее. Он осторожно сказал, что Мирабель, возможно, почувствовала бы себя гораздо лучше, если бы вернулась к своей росписи ткани и забыла о тете Джулии и ее завещании. Та гневно повернулась к нему.

— Что ты в этом понимаешь? Ты сам еще дитя! Ты не знаешь, что я вытерпела из-за этого эгоистичного мерзавца! Когда я ждала ребенка, я была совсем одна, во всем нуждалась, у меня не было для Оливера самого необходимого. Мне нужно растить Оливера в одиночку и без крыши над головой. Как я могу работать? А с Оливером что мне делать, как ты думаешь? Ох, до чего это несправедливо! Почему мне не получить ее деньги? Я же их ни у кого не отнимаю, это не то, что она их кому-то оставила, а я пытаюсь давить на нее, чтобы она изменила решение. Если они не достанутся мне, они просто достанутся государству.

Мирабель уже почти рыдала. Но она вытерла глаза и шмыгнула носом.

— Прости, Джеймс, я не должна была обрушивать все это на тебя. Видимо, я уже дошла до точки.

Днем ровно те же слова она произнесла отцу Джеймса. В отношении Мирабель он уже дошел до точки. Вот пройдет Рождество, а потом, если мать Джеймса не скажет ей, что она превысила пределы гостеприимства, он это сделает сам. Пусть выяснит отношения с этим своим кавалером, отцом Оливера, или снимет где-нибудь жилье, или поселится у кого-нибудь из своих богемно-артистических друзей в Лондоне. Она им даже не родственница, она никогда не была ему симпатична, и, тем не менее, она обретается у них почти три месяца.

— Я знаю, что не могу больше задерживаться здесь, — сказала Мирабель Джеймсу, — но куда мне уехать?

Она возвела очи к небесам или, точнее, к верхней полке книжного шкафа, где они остановились на бутылочке с зеленовато-бурой жидкостью и надписью: datura stramonium.

— Что это такое, скажи на милость? — спросила Мирабель. — Что там в этой склянке? Datura как-ее-там, я даже выговорить не могу. Это не микстура от кашля, верно? Тако-о-ого цвета.

Полгода назад, услышав подобный вопрос, Джеймс постарался бы уклониться от ответа или соврал бы. Но сейчас на эти свои эксперименты он смотрел иначе. И потом, у него было смутное чувство, что, если он скажет Мирабель правду, она перескажет его слова матери, и он вынужден будет совершить то, на что ему самому не хватает духу, и выбросит пузырек.

— Яд, — бросил он коротко.

— Яд!

— Я приготовил его из того, что называется дурья трава или колючие яблоки. Он довольно концентрированный. Думаю, что соответствующая доза его смертельна.

— Ты что, собирался травить мышей или кого-то подобного?

Джеймс и в мыслях не имел убивать ни мышь, ни, само собой, какое-либо другое живое существо. Его рассердило, что Мирабель, которая, казалось бы, уже должна была его знать, жила с ним в одном доме, ежедневно с ним общалась, так мало понимала его, так мало интересовалась истинным его характером, чтобы не осознавать этого.

— Я никого не собирался убивать. Это просто был эксперимент.

Мирабель рассмеялась звенящим деланым смехом.

— А меня он может убить? Вдруг я проберусь сюда, пока ты сидишь в школе на занятиях, достану эту бутылочку и сведу счеты с жизнью. Вот был бы благой исход, правда? Кто обо мне пожалеет? Да никто. Ни Фрэнсис, ни тетя Джулия. Наоборот, все обрадуются. Ни одна живая душа не пожалеет обо мне на всем белом свете.

— По крайней мере, Оливер пожалеет.

— Да, мой дорогой малютка пожалеет, моему Оливеру будет не все равно. Люди просто не понимают, что я хочу денег тети Джулии для Оливера. Не для себя. Они нужны, чтобы у него был шанс в жизни. — Мирабель посмотрела на Оливера, глаза ее сузились. — Иногда мне кажется, что ты единственный человек на свете, к которому тетя Джулия не равнодушна. Даю голову на отсечение, если бы ты сказал ей, что пора забыть прошлое и помириться со мной, она бы так и сделала. Ей-богу, она бы согласилась. Она бы даже составила завещание, если бы ты ей посоветовал. Наверное, это потому, что ты умный. Она обожает умных, семи пядей во лбу.

— Если бы я посоветовал, может, она и составила бы завещание в пользу Оливера. Думаю, могла бы. Он же ее правнучатый племянник, так? Хорошая мысль, пожалуй, она способна пойти на такое.

Он не мог понять, почему Мирабель вдруг так разгневалась и с криком: ты невыносим, ты такой же, как все они! — выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Подумала ли она, что он говорил с насмешкой? Ясно, что она хотела, чтобы он замолвил за нее словечко перед тетей Джулией; он задумался, не подольщалась ли она к нему именно с этой целью. Очень может быть. И все же в ее словах был резон. Она была хорошей племянницей, вернее, внучатой племянницей тете Джулии, до истории с Фрэнсисом она часто бывала в Синдон-Лодж, аккуратно посылала поздравительные открытки — рождественские и ко дню рождения, — по крайней мере, так говорила его мать, была очень внимательна, когда тетя Джулия болела. А если посмотреть на дело с практической или, иначе говоря, с эгоистической точки зрения, когда Мирабель пустят в Синдон-Лодж, она покинет наконец ферму Юз-Холл, где ее присутствие раздражает отца, изматывает мать, заставляет дуться Розамунду и начинает утомлять даже его. Так что в следующий раз он, пожалуй, коснется этой темы в разговоре с тетей Джулией. Тут же он начал разрабатывать нечто вроде стратегического плана: он предложит тете Джулии поглядеть на Оливера — пожилые люди вроде бы любят малышей, — сопроводив это всякими увещевающими словами о том, что Оливеру нужен дом, и средства, и много всего другого, чтобы возместить отсутствие отца. Но так случилось, что говорить ему ничего не пришлось. Потому что миссис Кроули предложили более заманчивое место в каком-то более жизнерадостном доме, и она вмиг снялась с места и уехала, оставив тетю Джулию с ее не гнущимися от артрита суставами и в разгар очередного обострения гастрита.

Она кое-как доковыляла до двери, чтобы впустить Джеймса, — нелепая фигура в красных вельветовых брюках, зеленом свитере и с лицом старой ведьмы, обрамленным легким пухом седых волос, — а за ней, осторожно ступая, шел Палмерстон, задрав хвост трубой.

— Можешь передать этой девице, что, если она хочет, пусть переезжает сюда сегодня же вечером. И пусть прихватит с собой своего незаконнорожденного младенца — не думаю, что твоя мать хочет оставить его у себя.

Тетя Джулия была из тех, кто грозен на словах, а не на деле. Когда Джеймс недели три спустя снова появился в Синдон-Лодж, Мирабель чувствовала себя там, как рыба в воде. Оливер сидел на каминном коврике, выкурив с законного места Палмерстона, а тетя Джулия облачилась в рождественские дары Мирабель.

Она не обменялась с Джеймсом ни единым словом, пока в комнате находилась ее внучатая племянница. Тетка лежала, откинувшись в кресле и полуприкрыв глаза; молодежная одежда поневоле придавала ей вид пугала, подчеркивая ее старость; казалось, лицо ее было словно вырезано из мятой упаковочной бумаги. Но когда Мирабель вышла, уступив настойчивому требованию Оливера напоить его чаем, тетя Джулия, казалось, ожила. Она открыла глаза и обратилась к Джеймсу на редкость резким голосом и в самой беспардонной манере:

— Ну что, полагаю, это последнее твое посещение.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я составила завещание, и ты в нем не значишься, вот почему. — Она подняла скрюченный большой палец и указала на дверь. — Я оставила дом, обстановку и все, что у меня есть, ей. И некую малость еще кое-кому, нам обоим известному.

— Кому же? — спросил Джеймс.

— Не твое дело. Не тебе — значит, тебя это не касается.

Странное выражение мелькнуло в глазах у тети Джулии.

— Вот что я сделала — оставила свои деньги двум персонам, которых терпеть не могу и которые терпеть не могут меня. Думаешь, какая глупость, верно? Они подлизываются, ходят на задних лапках и говорят кучу глупостей о том, как любят меня. И я устала, меня тошнит от этого. Они получат то, чего хотят, и мне больше не придется лицезреть это выражение на их лицах.

— Какое выражение?

— Что-то вроде молящей жадности. Такой взгляд, должно быть, бывает у тех, что умирают с голоду. Ты не понимаешь, о чем это я, верно? Ты уж никак не глупее их, но не знаешь, что такое жизнь, нет, пока не знаешь. Да и откуда бы?

Старушка закрыла глаза, повисло молчание, нарушенное треском верхнего полена, рассыпавшегося на части и выпустившего фейерверк искр, утонувших в самом сердце огня. Палмерстон поднялся с места, где он спасался от Оливера, потерся о ноги Джеймса, улегся, освещенный красными отблесками, и стал умываться. Вдруг тетя Джулия заговорила:

— Я не хотела тебя испортить, ты можешь это понять? Не хотела испортить единственного человека, который что-то для меня значит. Но не знаю… Если бы я не была так стара, если бы я могла выдержать всю эту шумиху, которую они поднимут, я бы отменила сделанное и оставила дом тебе. Или твоей матери, она хорошая женщина.

— У нее есть дом.

— Дом можно продать, глупыш ты эдакий. Ты же не думаешь, что мадам Мирабель будет жить тут, а? — Мирабель, должно быть, это слышала, подумал Джеймс, так как дверь открылась, и Мирабель вкатила сервировочный столик с чаем, но это не заставило тетю Джулию перевести на нее взгляд. — И все же я могу составить другое завещание. Говорят, непостоянство — женская черта.

Мирабель водворилась в комнате, и почти никакой надежды на продолжение разговора не осталось, ибо Оливер, после того как был накормлен, выкупан и обласкан, царил повсеместно. Он был крупным младенцем с рыжеватыми волосами, ничуть не похожий на Мирабель, а пошедший, видимо, в «подлого и бессердечного» Фрэнсиса. Ему исполнилось десять месяцев, он «был способен на все», как шутила мать Джеймса, и было совершенно ясно, что он утомляет тетю Джулию, у которой делалось совершенно несчастное лицо, когда он начинал вопить в ответ на отказ Мирабель выдать ему шоколадный торт. Личико и ручки Оливера были чисто вымыты, он был усажен на пол, где пытался полакомиться кусочками угля из ведерка, а когда ему помешали это сделать, принялся терзать кота. Джеймс поднялся, собираясь уходить, и тетя Джулия, когда он проходил мимо нее, сжала ему руку и прошептала, многозначительно глядя на него, что добродетель — сама себе награда.

Очень скоро он узнал, кто имелся в виду под «кое-кем, обоим известным». Родители Джеймса получили письмо от тети Джулии, в котором она сообщала, что оставляет Розамунде некую сумму. Элизабет Файфилд сказала, что, как ей кажется, в письме есть что-то очень недоброе, похоже, тетка намекала на то, что Розамунда навещала Синдон-Лодж, питая в душе «большие надежды». Мать огорчилась, но Розамунда ликовала. Тетя Джулия не назвала сумму, но Розамунда не сомневалась, что это тысячи и тысячи фунтов — полмиллиона составлял максимумом ее ожиданий, поэтому на деньги, подаренные ей на день рождения (первого марта ей должно было стукнуть одиннадцать), она купит себе альбом Лондона, в основном, таких улиц, как Мейфэр, Белгравия и Найтсбридж. Чтобы легче было выбрать, в каком районе лучше купить себе квартиру.

— Думаю, мы совершили большую ошибку, когда сказали ей, — посетовал отец Джеймса. Потому что Розамунда повадилась наносить в Синдон-Лодж еженедельные визиты, почти всегда заранее запасшись каким-нибудь маленьким сувениром для тети Джулии: букетиком подснежников, кривобоким горшком, вылепленным ею в школе, пакетиком мятных пастилок.

— Завещания порой меняют, не забывай, — предупредил ее Джеймс.

— А я не потому хожу. Не смей так говорить! Я хожу потому, что люблю ее. Ты просто ревнуешь, а сам не был там уже сто лет.

Это была правда. Он видел, что Розамунда испорчена, сомнений нет, а сам он подвергся испытанию и провалился. И все-таки дело было не только в утрате иллюзий или в досаде — не это заставляло его держаться подальше от Синдон-Лодж, скорее, это было чувство, что недопустимо так манипулировать людьми. Он слышал, как его отец употреблял иногда выражение «изображать из себя бога», и теперь он понимал, что тот имел в виду. Тетя Джулия изображала из себя бога и по отношению к нему, и к Розамунде, и к Мирабель. Наверное, она и сейчас это делает, намекая всякий раз, когда Мирабель досаждает ей, что изменит завещание. Поэтому он пойдет туда в порядке протеста против этого манипулирования, он не согласен быть марионеткой, которую дергают за ниточки, он пойдет туда завтра же на обратном пути из школы.

Но хотя он, как и обещал себе, зашел туда, чтобы показать, что его посещения бескорыстны и что он умеет держать слово, ему уже не случилось увидеть тетю Джулию. Когда он повернул к калитке, то увидел, что у дома стоит машина доктора. Мирабель пустила его в дом лишь после того, как он позвонил трижды, — измученная, бледная Мирабель с капризничающим Оливером на руках. У тети Джулии в очередной раз разыгрался гастрит, приступ длился всю ночь. Мирабель не знала, что делать: тетя Джулия запретила ей вызывать «скорую», ложиться в больницу она не желала. Утром первым делом вызвали доктора, тот вернулся еще раз позже, сейчас он снова был у нее.

Ей пришлось отмывать всю комнату, а простыни сжечь в буквальном смысле слова, заговорила Мирабель со злобой. Беспорядок был ужасный, Джеймс ничего подобного и представить себе не может, но не могла же она допустить, чтобы доктор застал тетку в таком виде. Мирабель сказала, что, надо надеяться, худшее позади, но уверенности в ее словах не было, и выглядела она совершенно потерянной. Джеймс все время оставался в холле. Он попросил передать тете Джулии, что заходил — пожалуйста, не забудь это сказать. Мирабель пообещала, что не забудет, и он медленно удалился. В воздухе все дышало весной, и в аккуратном, симметричном палисаднике Синдон-Лодж было полно желтых нарциссов, клонивших головки и подрагивавших на ветру. У калитки ему встретился направлявшийся к дому Палмерстон с дохлой мышью, торчавшей из пасти. Не выпуская из зубов добычи, Палмерстон потерся о ноги Джеймса, и тот, хотя и был в подавленном настроении, погладил его.

Два дня спустя приступ у тетки повторился, и это убило ее. А может, убил инсульт, случившийся следом. В свидетельстве о смерти в качестве причины смерти было указано: пищевое отравление и кровоизлияние в мозг — как сказала миссис Ходжес, уборщица тети Джулии, встретив в деревне мать Джеймса. Очевидно, в свидетельстве доктору пришлось указать и основную причину, и сопутствующую, что стало для Джеймса еще одной крупицей полезной информации, которую он прибавил к уже имевшейся.

Родители Джеймса присутствовали на похоронах, и Мирабель, конечно, была тоже. Джеймс не захотел пойти, и ему и в голову не пришло, что ему бы позволили пропустить школу, но Розамунда рыдала, когда ей запретили идти. Она жаждала перекрасить свое красное с белым пальто в черный цвет и держать в руках букетик фиалок. Условия завещания стали известны в ближайшие дни, но никакого театрального чтения его сразу после похорон, как об этом пишут в романах, не было.

Синдон-Лодж отходил к Мирабель, как и все деньги тети Джулии, за исключением «малости», оставленной Розамунде, и «малостью» это и оказалось в буквальном смысле слова. Пятьсот фунтов. Розамунда сначала рыдала (и говорила, что рыдает, потому что горюет по тете Джулии), затем впала в мрачность. Но когда завещание было утверждено и она в самом деле получила деньги, когда ей был предъявлен чек, а деньги были перечислены на ее счет в Почтовом банке, она приободрилась и почти пришла в себя. Она даже призналась Джеймсу без слез и истерики, что пол миллиона фунтов — слишком большая ответственность: она бы испытывала постоянный страх, что люди только из-за денег стараются дружить с ней.

Джеймс забрал Палмерстона, что и было оговорено в завещании, где кот был поименован, охарактеризован и передан на попечение, в случае если животное переживет меня, Джеймсу Александру Файфилду, проживающему на ферме Юз-Холл в Грейт-Синдон, единственному известному мне человеку, к которому я испытываю доверие…

— Как можно говорить такие жуткие вещи! — сказала Мирабель. — Подумать только, написать черным по белому подобное… Джеймс заслуживает всяческого доверия. Мне бы это было не по силам: невозможно держать кота в доме, где есть маленький ребенок.

Палмерстон так долго жил в Синдон-холле, что частенько возвращался туда, инстинктивно стараясь не попадаться на глаза Мирабель. Ибо, вопреки предсказаниям тети Джулии, дом она не продала. И не пустилась все менять, как ожидали в деревне, когда узнали, что продажи не будет. Синдон-Лодж не был перекрашен в белое, а входные двери — в голубое, в нем не поменяли полы, а кухню не оборудовали всеми мыслимыми и немыслимыми новинками. Мирабель не делала ничего вызывающего, не позволяла себе никакой показухи и не купила ничего, кроме небольшого скромного автомобиля. Казалось, что она на время залегла на дно, предпочитала одиночество, носила траур, и мать Джеймса даже сказала, что, наверное, все они были к ней несправедливы и, может статься, она и в самом деле была привязана к тете Джулии.

Положение изменилось, когда на сцене появился Гилберт Колридж. Никто не знал, где Мирабель с ним познакомилась, но в один прекрасный день его массивная машина «вольво» с кузовом универсал припарковалась у Синдон-Лодж, а на следующий день Мирабель заметили на пассажирском сидении, и через несколько часов вся деревня уже судачила о том, что у Мирабель появился ухажер.

— Он держится, как здравый, подходящий человек, — сказала мать Джеймса: местный беспроволочный телеграф никогда не обходил ее вниманием. — Двумя-тремя годами старше ее, женат не был — впрочем, в наши дни это никогда нельзя знать наверняка, — уже стал партнером в своей фирме. То, что необходимо Оливеру. Мальчику нужно, чтобы в доме был мужчина.

— Будем надеяться, что на этот раз ей хватит ума выйти замуж, — сказал отец Джеймса.

Но в целом, если не считать этого события, семейство Файфилдов потеряло интерес к Мирабель. Их не могло не задевать, что Мирабель, получившая все, чего жаждала: сначала доступ в Синдон-Лодж, а затем и сам Синдон-Лодж, утратила всякий интерес к ним. Джеймс слышал, как мать сказала, что все это выглядит так, словно Мирабель наговорила лишнего, живя у них: слишком открыто демонстрировала истинные свои желания — а теперь, когда они удовлетворены, старается как можно меньше общаться с теми, кто слышал ее излияния. Но Файфилдов это вполне устраивало, ибо любое появление Мирабель неминуемо влекло за собой неприятности и домогательства.

Лето выдалось более сухим и жарким, чем прошлое, и урожай ягод и фруктов был исключительно богат. Но в этом году не было тети Джулии и некому было бросать саркастические взгляды на корзинки с малиной. Дурман обыкновенный — datura, колючие яблоки — тоже не объявился в саду у Файфилдов, да, надо думать, и нигде в Грейт-Синдон. «Случайный гость», как было сказано о дурмане в справочнике дикорастущих растений Британии, он таинственным образом ушел в землю или перебрался в какой-то укромный уголок в дальних лугах.

Но если бы дурман и появился, для Джеймса он уже утратил всякое очарование. В июне ему исполнилось тринадцать, и он чувствовал себя безмерно повзрослевшим — не просто на один год, как прошлым летом. Прежде всего, он вырос на шесть дюймов, «вымахал», как выразилась его мать, так сильно, что порой малознакомая, высившаяся в зеркале фигура внушала ему чуть ли не тревогу. С невероятным удивлением оглядывался он назад, на ребенка, каким был недавно, ребенка, который готовил в кастрюльках отвары из ядовитых плодов и листьев, держал в клетке белых мышей и разводил гусениц в коробке́. Он перешел в подростковый возраст и больше ребенком не был.

Может быть, его рост и стал непосредственной причиной драмы, — «худшего дня моей жизни», как выражалась Розамунда, — а может, дело было в том, что миссис Ходжес попала к хирургу под нож, а может, то обстоятельство, что Женский институт, вопреки заведенному порядку, перенес встречу со вторника на среду. Причиной могло стать любое их этих обстоятельств, хотя, главным образом, случилось это со всей неотвратимостью потому, что Мирабель была тем, что она есть.

Обитатели фермы Юз-Холл очень мало знали о ее образе жизни, поскольку почти никогда с ней не виделись. Для Элизабет Файфилд известие, что миссис Ходжес подолгу сидит с Оливером или же берет его к себе домой, стало полной неожиданностью. Сообщила ей об этом дочь миссис Ходжес, которая тогда же сказала, что ближайшие три недели ее мать проведет в больнице в связи с операцией гистерэктомии, да и потом бог знает сколько времени еще будет приходить в себя. Мирабель предстоит поискать себе няню в каком-нибудь другом месте.

Значит, искать она ее будет, ясное дело, у Файфилдов.

Возникнув у них на пороге с Оливером в одной руке и тяжелой корзиной с покупками в другой, она приветствовала Элизабет обворожительной, но неуверенной улыбкой. Все было, как в прошлом году, вот только Оливер стал маленьким мальчиком — перестал быть младенцем. У Джеймса начались долгие летние каникулы, поэтому он был дома и слышал, как гостья горестно вздохнула и пустилась извиняться за то, что надолго их «забыла». Дело в том, что она обручена, собирается замуж. Элизабет, наверное, не знала?

— Надеюсь, ты будешь очень счастлива.

— Из Гилберта получится прекрасный отец, — сказала Мирабель. — Когда я сравниваю его с этим инфантильным олухом, с этим безмозглым Фрэнсисом, меня просто смех разбирает… да ладно, что было, то прошло… В общем, Элизабет, дорогая, я пришла просить вас вот о чем… Как вы думаете, Джеймс и Розамунда могут понянчить Оливера и выручить меня? Я уплачу, сколько положено, буду платить, как платила миссис Ходжес. Потому что это такой ужас… я никуда не могу пойти со своим женихом, и как раз завтра у меня знакомство с его родителями. Не могу же я взять ребенка возраста Оливера на званый обед, верно?

— О Розамунде и речи быть не может быть, — сказала мать Джеймса без всякой теплоты в голосе. — Ей всего одиннадцать, и я не могу допустить, чтобы она отвечала за Оливера.

— Но Джеймс вполне справится, правда? Джеймс теперь такой высокий, он выглядит как взрослый. И Джеймс, в любом случае, всегда был потрясающе ответственным.

Его мать оставила эту реплику без внимания. И издала один из тех вздохов, которые у кого-кого, а у Джеймса напрочь отбивали охоту просить о чем-то еще. Но не такова была Мирабель.

— Ну только один разок — завтра! Начиная с послезавтра, я буду сидеть дома, как примерная мамочка, а через месяц миссис Ходжес вернется. Только с семи… до, скажем, одиннадцати самое позднее.

— Я сама побуду с Оливером, — сказала мать Джеймса.

Заверения Мирабель ничего не стоили, и, вместо того чтобы сидеть дома с Оливером, она появилась на ферме Юз-Холл три дня спустя, чтобы подбросить им мальчика — на этот раз чтобы отправиться за покупками с матерью Гилберта. Отсутствовала она четыре часа. Оливера стошнило — он объелся ирисками, которые нашел в комнате у Розамунды, вырвал с корнем шесть комнатных растений и оборвал с них все листья, прежде чем Джеймс застал его за этим занятием.

В следующий раз, сказала мать Джеймса, она всего этого ни за что не допустит. Она уже обещала Мирабель посидеть с Оливером в ближайший субботний вечер. И сделает это, а потом — все, конец истории. Решимость ее лишь укрепилась после того, как Мирабель в субботу соизволила вернуться лишь в полпервого ночи. Она бы выложила это Мирабель прямо в лицо, без обиняков, заявила Элизабет Файфилд своим домочадцам за завтраком, но при всем этом присутствовал Гилберт Колридж, и ей не хотелось срамить Мирабель в его присутствии.

Во вторник, на который было перенесено заседание Женского института, отличная погода сменилась грозой, к полудню уступившей место затяжному дождю. Джеймс посвятил день уборке и разборке пещеры. Его столько раз просили об этом, и он в самом деле собирался это сделать, но кто захочет сидеть в душной комнате, когда сияет солнце, а температура за окном больше 26 градусов по Цельсию? А вот нынешний вторник в высшей степени подходил для того, чтобы отобрать книги, которые ты перерос, освободить комнату от аквариумов, клеток и сосудов, которые уже пустовали, коллекций, которые превратились в ящики со всякой дребеденью, в общем, вымести и расчистить дорожку — во взрослую жизнь.

Снимая с верхней полки книжки, он наткнулся на вещь, о существовании которой почти забыл, — на склянку с надписью datura stramonium. Тут раздумывать было нечего — это точно на выброс. Он с любопытством глянул на пузырек, на заполнявшую его зеленовато-коричневую жидкость, которая за минувшее время осела и посветлела. Зачем он ее приготовил, с какой целью? В другие времена он мог бы стать алхимиком или колдуном, и он сокрушенно покачал головой над Джеймсом-ребенком, которого больше не существовало.

Как много книг больше не представляло для него интереса! Детское чтение. Он стал раскладывать их на полу на две кучки: «нужные» и «ненужные». Палмерстон сидел на подоконнике и следил за ним не мигающими желто-золотыми глазами, блестевшими на круглой, серой, довольно крупной мордочке. Как хорошо, подумал Джеймс, что он избавился от мышей до появления Палмерстона. А клетку для мышей можно и продать. Один из мальчиков у него в классе держал хомячков и что-то говорил о том, что ему бы не помешала запасная клетка. Нет ничего зазорного в том, чтобы позвонить и поинтересоваться.

Джеймс спустился в гостиную и снял трубку, чтобы набрать номер Тимоти Гордона, но телефон молчал. Гудка не было, а тишина в трубке нарушалась только потрескиванием и щелчками. Придется идти на дорогу к телефону-автомату и звонить инженерам-ремонтникам, но не сейчас, попозже. Льет, как из ведра.

Он уже пересек вестибюль и почти дошел до подножья лестницы, когда прогремел звонок. Мать что-то говорила о том, что могут прийти из прачечной. Джеймс бездумно открыл дверь, готовый кивнуть посыльному и сунуть ему в руки короб с бельем, но за дверью вместо посыльного стояла Мирабель.

Машину она припарковала на дорожке, в переднем окне виднелась рожица жевавшего что-то Оливера, который елозил по стеклу липкими пальчиками, оставляя следы. Мирабель, как сказала бы тетя Джулия, разоделась в пух и прах, и уж никак не по погоде: на ней было что-то из кремового шифона с плиссированной юбкой и шлейфом, на шее, кроме нитки бус, красовались два или три шифоновых шарфа, бледно-розовые чулки и кремового цвета туфельки из кожаных полосок, каждая шириной с бечевочку, дополняли туалет.

— О Джеймс, будь ангелом! Выручишь меня и посидишь с Оливером сегодня днем? Ты не один дома, Розамунда тоже на месте, я заметила, она выглядывала из окна своей спальни. Я пыталась дозвониться тебе, но у вас не работает телефон.

Мирабель произнесла это с укором, как будто Джеймс поломал телефон намеренно. Она едва переводила дыхание и явно спешила.

— Почему ты не возьмешь его с собой?

— Потому что, если хочешь знать, Гилберт собирается купить мне что-то совершенно особенное и очень важное, и я не могу взять с собой ребенка.

Розамунда, почуяв, что внизу происходит что-то необычное, появилась в изгибе лестницы.

— Это всего-навсего Мирабель, — бросил ей Джеймс.

Но Мирабель, воспользовавшись тем, что внимание Джеймса отвлеклось на мгновение, рванула к машине — ее наряд запестрел мокрыми дождевыми пятнами, и выхватила из машины липкого Оливера.

— Ты же побудешь с Джеймсом и Розамундой, правда, солнышко?

— А мы что, обязаны? — спросила Розамунда, спускаясь вниз и окинув Оливера взглядом, исполненным такого неприкрытого отвращения, что даже Мирабель содрогнулась. Тем не менее она всучила Джеймсу Оливера, стараясь держать перепачканный рот сына подальше от своего платья, и Джеймсу ничего не оставалось, как подхватить того на руки. Оливер тотчас же начал рыдать и тянуть руки к матери.

— Нет, миленький, мама вернется позже. Теперь послушай, Джеймс, дочь миссис Ходжес должна прийти за ним в половине шестого, в это время она кончает работу. Она обещала забрать его к себе, а я заеду к ней на обратном пути. А теперь мне пора бежать, мы с Гилбертом встречаемся в три.

— Ничего себе! — выпалила Розамунда, когда машина отъехала от фермы. — Достала уже! Подумать только, торчать с ним! Я собиралась сделать задание по изо.

— А я — разобрать свою комнату, но что теперь толку жаловаться! Он свалился нам на голову, и все тут!

После того как входная дверь захлопнулась, Оливер хныкал не переставая.

— Если бы не было дождя, можно было бы пойти с ним в сад. Вывезти его на прогулку.

— Если бы, но дождь идет, — парировал Джеймс. — Да и в чем бы мы его вывезли? В маминой сумке на колесиках? В тачке? На случай если ты не заметила, сообщаю: драгоценная Мирабель не позаботилась прихватить с собой прогулочную коляску. Лучшее, что можно придумать, — это покормить его. Когда он ест, он хотя бы не орет.

Джеймс отыскал в кладовке коробку шоколадного печенья «Пингуин» и дал одно печенье Оливеру. Оливер уселся на пол и стал уплетать лакомство, разбрасывая вокруг мелкие кусочки красно-золотой обертки. Затем он открыл кухонный шкафчик с утварью и стал швырять кастрюли, сковородки, дуршлаг, сито на пол — одну вещь за другой, оставляя шоколадные разводы на белом пластиковом покрытии дверец. Розамунда их обтерла, потом попыталась вытереть рожицу и ладошки Оливера, в ответ он раскричался и стал колотить ее кулачками. Когда весь пол покрылся кастрюлями, Оливер приступил к остальным дверцам, стал последовательно их отворять и выбрасывать все подряд: столовые приборы, терки для сыра, картофелечистки, кухонные полотенца, тряпки для пыли.

Джеймс мрачно наблюдал за ним.

— Я где-то читал, что двухлетний ребенок, даже с очень высоким ай-кью, не может сосредоточиться на чем-либо больше, чем на девятнадцать минут.

— Оливеру еще нет двух, и вряд ли у него такой уж высокий ай-кью.

— Вот именно, — отозвался Джеймс.

— Ички, — потребовал Оливер. Расшвыривая ножи и вилки, лежавшие у него на пути, он направился к Джеймсу и стукнул его деревянной ложкой. — Ички.

— Тут только спичек не хватает, представь, что бы он устроил.

— Наверное, это не «спички». Он просит что-то свое, мы просто не понимаем.

— Ички, ички, ички!

— Живи мы в Лондоне, покатали бы его на автобусе. Или повели в зоопарк.

— Живи мы в Лондоне, мы бы не караулили его. Пожалуй, надо ему включить телевизор. У Мирабель ведь нет телевизора.

Он поднял Оливера и отнес в гостиную. Мебель там была кожаная, темно-коричневая, немаркая, поэтому еще одно печенье «Пингуин» не представляло опасности. Джеймс включил телевизор. В это время дня ничего особо интересного не показывали, шел только какой-то сериал о служащих аэропорта. Но Оливер был заворожен цветом и мельканием фигур на экране, поэтому Джеймс засунул его поглубже в кресло и с чувством невероятного облегчения удалился.

В кухне его ждал непочатый край работы. Оливер оставил грязные следы на двух скатертях, кроме того, Джеймсу пришлось перемыть все ножи и вилки. Розамунды и след простыл (обычная история, подумал он). Наверное, вернулась к своему заданию по изо — пошла делать коллаж из сухих цветов. Он вернул на место все кастрюли и прибрал в шкафчиках, чтобы все выглядело примерно так, как до атаки Оливера. Пора, подумал, пойти взглянуть, что он там поделывает.

В гостиной никого не было. Джеймс быстро сообразил, в чем дело. Сериал кончился, яркие движущиеся фигурки, звучные голоса и музыку сменила на экране голова очкастого старика, проводившего беседу о молекулярной физике. Внизу Оливера тоже не было. Джеймс не мог поверить, что тот способен одолеть лестницу. Но, конечно, он был способен. Это был крупный сильный малыш, который научился ходить много месяцев назад.

Джеймс стал подниматься по лестнице, окликая Оливера по имени. Было всего четверть четвертого, и мать Джеймса не вернется из Института раньше половины пятого. Дождь припустил еще сильнее, и в доме стоял полумрак. Джеймсу впервые за все время пришло в голову, что он оставил дверь в свою комнату открытой. Он оставил ее открытой, потому что там был Палмерстон, он спустился вниз, чтобы позвонить Тимоти Гордону насчет клетки для мышей, а тут как раз явилась Мирабель. Казалось, это было вечность назад, но на самом деле прошло минут сорок.

Оливер был в комнате у Джеймса. Он сидел на полу, зажав в кулачке пустой пузырек из-под datura, и из уголка рта стекала струйка бурой жидкости.

Джеймс читал в книжках, что бывает, у людей ноги прирастают к полу, и сейчас именно это с ним и случилось. Он буквально окаменел. Он смотрел на Оливера, и где-то внутри у него рос и поднимался ком, который стал биться у него в горле. Это было его собственное сердце, стучавшее с такой силой, что он испытывал боль.

Он заставил себя стронуться с места. Забрал у Оливера пузырек и автоматически, не соображая, что делает, прополоскал его в умывальнике. Оливер молча глядел на него. Джеймс вышел в коридор и постучал к Розамунде.

— Выйди, пожалуйста, Оливер выпил яд. Примерно полпинты.

— Что?

Она вышла. Поглядела на Джеймса, от ужаса у нее широко открылся рот. Он все объяснил ей, быстро, кратко, в двух словах.

— Что будем делать?

— Позвоним в «скорую».

Она остановилась в дверях спальни Джеймса и смотрела, не отрываясь, на Оливера. Тот сжал кулаки и стал тереть глаза и канючить.

— Как ты думаешь, нам нужно сделать что-то, чтобы его вытошнило?

— Нет. Пойду позвоню. Это моя вина. Я, наверное, был не в себе, когда готовил эту штуку, не говоря уж о том, что я хранил ее. Если он умрет… Господи, Роз, мы же не можем позвонить! У нас не работает телефон. Я же пытался позвонить Тиму Гордону, но соединения не было, и я пошел к телефонной будке, хотел сообщить ремонтникам.

— Ты и сейчас можешь это сделать.

— Это значит, что он останется на тебе.

У Розамунды задрожали губы. Она поглядела на маленького мальчика, который лежал сейчас на полу, широко открыв глаза и засунув в рот палец.

— Не хочу. А вдруг он умрет?

— Тогда иди ты, — сказал Джеймс. — А я останусь с ним. Спускайся, наберешь 9–9–9, вызовешь «скорую», а потом пойдешь в деревню и приведешь маму. Ладно?

— Ладно, — сказала Розамунда и двинулась к выходу, по лицу у нее текли слезы.

Джеймс взял Оливера на руки и бережно положил на кровать. На лице ребенка блестели капельки пота, но пот мог выступить просто оттого, что ему стало жарко. Мирабель слишком сильно его укутала для этого времени года — в шерстяную кофточку поверх свитера и футболки. Он явно хотел пить. Вот почему он твердил ички. Ички значило «водички». Существовала ли хоть малейшая вероятность того, что за год, истекший с тех пор, как он, Джеймс, приготовил datura, яд выветрился? Если по-честному, он в это не верил. Ему припомнилось, что он где-то читал, будто на яд не действует ни жара, ни сухость воздуха и, наверное, время на него не действует тоже.

Глаза у Оливера закрылись, а румянец, игравший на лице, пока он смотрел телевизор, сбежал с пухлых щечек, которые приобрели восковой оттенок. По крайней мере, он вроде бы не испытывал боли, но бисеринки пота все еще блестели на лбу. Джеймс снова спросил себя, почему он был таким дураком, что хранил яд. Час тому назад он уже было почти совсем его выбросил, но нет, не выбросил. Что толку было сейчас рвать на себе волосы — его отец говорил в таких случаях: «Задним умом крепок».

Но Джеймс думал о будущем, не о прошлом. Ему вдруг пришло в голову, что если Оливер умрет, то это он, Джеймс, убьет его, и это, в общем, так же верно, как если бы он выстрелил в него из отцовского дробовика. Пропадет жизнь, пропадет вся его будущность. Потому что он никогда себе этого не сможет простить и навсегда останется сломленным человеком. Ему придется укрыться в какой-нибудь глухомани, учиться в другой школе, а когда он эту школу закончит, устроиться на какую-нибудь бессмысленную работу и влачить жалкое, неполноценное существование, исполненное угрызений совести. Придется забыть навсегда об Оксфорде, о работе в исследовательской лаборатории, о счастье, самореализации, успехе. И ничего он не преувеличивает. Именно так все и будет. А Мирабель?.. Если его жизнь будет разбита вдребезги, то что станется с ней?

Он услышал, как стукнула входная дверь, и на лестнице зазвучали торопливые шаги матери. Он сидел на кровати, глядя на Оливера, а потом медленно обернулся к двери.

— О, Джеймс!

Джеймс ответил, как совершенно сложившийся человек, как ответил бы кто-то втрое его старше:

— Ты не можешь сказать мне ничего такого, чего не сказал бы себе я сам.

Она коснулась его плеча.

— Я знаю, — ответила она. — Я тебя знаю.

Лицо и губы у нее были цвета мела, и в выражении лица читались страх и в такой же мере гнев. Как она смела принести его сюда и бросить на двух детей).

Джеймсу было сейчас не до обид.

— Он… он умирает?

— Он спит, — ответила мать и положила ладонь Джеймса на лоб Оливеру. Лоб был прохладный, пот высох. — По крайней мере, мне так кажется. А может, он в коме.

— Мне конец, если он умрет.

— Джеймс, ну, Джеймс, — она сделала то, чего уже не делала давным-давно: обняла сына за плечи и прижала к себе, хоть он и был на полголовы выше.

— «Скорая» приехала, — сказал Джеймс. — Я слышал звонок.

Двое мужчин подымались по лестнице. Один из них завернул Оливера в одеяло, взял на руки и понес вниз. Розамунда сидела в вестибюле, на коленях у нее лежал Палмерстон, и она тихо роняла слезы прямо в его шерстку. Не хотелось оставлять ее дома одну, но кто-то ведь должен был дождаться прихода дочери миссис Ходжес. Джеймс с матерью сели в «скорую» и поехали с Оливером в больницу.

Они долго сидели в приемной, пока врачи производили какие-то манипуляции с Оливером — наверное, промывали желудок. Потом вышли два доктора — молодой чернокожий и старик белый — и осыпали Джеймса градом вопросов. Какую именно жидкость выпил Оливер? Когда она была изготовлена? Какое количество было в склянке? Ну и кучу других в том же роде. Врачи были не слишком любезны с Джеймсом, и его подмывало отговориться. Ничего ведь не стоило сказать, что он понятия не имеет, что это за жидкость, что он выпаривал дурман, чтобы получить зеленую краску или что-нибудь такое. Но когда разговор зашел о дурмане, он просто не мог соврать. Он должен был сказать горькую правду, должен был сказать, что приготовил яд и знал, что это смертельно опасно.

После того как доктора удалились, последовало долгое ожидание, во время которого ровным счетом ничего не происходило. Дочь миссис Ходжес, должно быть, уже приходила, и отец Джеймса тоже уже вернулся домой с летнего семинара. Пробило 5.30, потом 6, сестра принесла им по чашке чая, и снова потянулось пустое время ожидания. Было уже почти семь, когда вышел молодой врач. Видимо, он принял мать Джеймса за мать Оливера, а когда понял свою ошибку, пожал плечами и сказал, словно у них не было причин для волнений и происшедшее вообще не слишком их касалось:

— Все у него будет в порядке. Нечего вам тут мучиться.

Мать Джеймса вскочила на ноги и вскрикнула:

— Он вне опасности? Он правда хорошо себя чувствует?

— Превосходно, насколько мы можем судить. Содержимое желудка отправлено в лабораторию. Ночь мы подержим его у себя, понаблюдаем — на всякий случай.

Вся семья Файфилдов уселась ждать Мирабель. Они собирались сидеть до победного конца — даже если она появится в два часа ночи. В записке, опущенной в почтовый ящик в Синдон-Лодж, излагалось происшедшее и предлагалось позвонить в больницу.

Джеймс крепился. По пути из больницы мать сказала ему, что он должен быть готов к тому, что Мирабель набросится на него с упреками. Женщины, которые готовы навязать своего ребенка первому встречному, обычно впадают в истерику, когда их ребенку грозит опасность. Наверное, из-за чувства вины, предположила она. Но Джеймс решил, что, даже если Мирабель будет неистовствовать, у нее есть на это право, потому что, если Оливер и не умер и не умрет, а это легко могло случиться, то лишь потому, что они очень быстро приняли меры, чтобы вывести из него эту смертельную пакость. Позвонить на ферму в Юз-Холл Мирабель не могла, потому что телефон еще не заработал. Около десяти вечера все они выпили кофе. И отец Джеймса, который тщательно осмотрел комнату сына, чтобы убедиться, что там больше нет никаких бутылочек со смертоносным зельем, прочел сыну нотацию, немногословную, но справедливую, на тему ответственности, после чего налил себе большую порцию виски.

«Вольво» желтого цвета появилась на дорожке без двадцати двенадцать. Джеймс неподвижно сидел на стуле, сохраняя спокойствие, как и собирался. Дверь пошел открывать отец. Джеймс готовился услышать вскрик или рыдание. Розамунда заткнула пальцами уши.

Входная дверь захлопнулась, на лестнице послышались шаги. Вошла улыбающаяся Мирабель. На среднем пальце ее левой руки переливался большой брильянт. Мать Джеймса поднялась и пошла к ней, протянув руки, заглянула в лицо и спросила:

— Ты нашла нашу записку? Конечно, раз ты тут. Мирабель, не знаю, что и сказать…

Мирабель не успела ответить, как в комнате появился отец Джеймса вместе с человеком, за которого та собиралась замуж, — эдаким большим плюшевым медведем с закрученными вверх усами. Джеймс поймал себя на том, что пожимает ему руку, — все было совсем иначе, чем он себе представлял. Мирабель, рассеянная, счастливая, лучилась улыбками, предлагая всем полюбоваться ее тонкой маленькой рукой с обручальным кольцом.

— Ты звонила в больницу? Что тебе сказали?

— Я не звонила.

— Не звонила? Но как же…

— Я и так знаю, что он в порядке, Элизабет. Зачем мне, спрашивается, строить из себя дуру из-за того, что он выпил полбутылочки подкрашенной водицы?

Джеймс пристально посмотрел на нее. Веселье разом схлынуло с нее: она поняла, что сейчас сболтнула. Рука метнулась вверх, чтобы прикрыть рот, густая краска залила лицо. Она сделала шаг назад и потянула Гилберта Колриджа за руку.

— Боюсь, вы недооцениваете моего сына как токсиколога, — сказал отец Джеймса, а Мирабель отняла руку от лица, сделала серьезную мину и сказала, что им пора — надо поскорее дозвониться.

Теперь Джеймс все понял. Комната медленно снялась с места, пошла кругом и никак не могла остановиться. Он знал, что сделала Мирабель, и, хотя это не станет концом его жизни, не испортит его будущности, случившееся останется с ним навсегда. По глазам Мирабель он понял: она знает, что он знает.

Гости и хозяева сейчас двигались в сторону вестибюля, со всех сторон сыпались извинения, благодарности, пожелания спокойной ночи. Окружающее пространство постепенно приняло свои обычные размеры и форму. Джеймс заговорил с Мирабель впервые за день, и голос у него осекся:

— Спокойной ночи. Жаль, что я был таким дураком.

Она поняла, что он хотел сказать.

Доктор Ватсон не записывает истории, он с нами разговаривает. С эдвардианской учтивостью, у тлеющего камелька. Голос у него ровный — без взлетов и падений. Ясный, энергичный, как и подобает случаю. Голос далеко не глупого колониального британца — в твидовом костюме, пребывающего в мире с собственной особой. Обладатель костюма вволю попутешествовал. Поколесил по свету, что называется, понюхал пороху. Но за границей так и не прижился. Он отличный малый, верный до самозабвения, храбрый, как лев, на таких, как он, земля держится… Подходят все трюизмы, но сам он вовсе не банален.

Тонкие чувства приводят доктора Ватсона в смущение. В искусстве он не силен. Зато, как и его создатель, он один из лучших рассказчиков, каких только знал мир. В тех редких случаях, когда он уступает сцену Холмсу, мы ждем, когда он вернется. Холмса, сложного, блестящего, стремительного, неуемного, небезопасно оставлять одного. О нет, он в полном порядке. Отлично маскируется, умеет залегать на дно, гримироваться так, что мать родная не узнает, притворяться мертвым или умирающим, прочесывать опиумные притоны, вступать с Мориарти в рукопашную на краю уступа, обводить вокруг пальца кайзеровского шпиона. Но все это не меняет главного — того, что сам по себе он лишь половина личности, а полной становится, лишь когда верный Ватсон вновь берет повествование в свои руки.

Слава богу, ни кипы ученых трудов, ни глубокомысленные диссертации чиновников от литературы не могут объяснить, почему один авторский голос нам слаще другого. Отчасти это вопрос доверия, отчасти — вопрос хороших или дурных манер рассказчика, отчасти — его авторитета или отсутствия такового. И отчасти — вопрос красоты, но в очень малой степени, совсем не в той, в какой бы нам хотелось. Я жажду, чтобы меня очаровали как читателя, причем с первых же строк или уж никогда, из-за чего на моих полках теснятся ряды книг, бог весть почему брошенных на двадцатой странице. Но если уж я поддался авторским чарам, дело сделано. С самого детства Конан Дойл приобрел надо мной власть. Я люблю его бригадира Жерара, и его свирепого пирата Шарки, и его профессора Челленджера, но больше всего я люблю Холмса и Ватсона. Такую же власть он обрел над моими сыновьями, и я с удовольствием наблюдаю, как мои внуки один за другим подпадают под его обаяние.

Загляните ненароком в творческую лабораторию писателя, и поначалу вы испытаете разочарование: ни изысканных оборотов, ни редкостных прилагательных, разбросанных по странице, ни завораживающих психологических откровений. Но зато перед вами своего рода совершенство: совершенный баланс диалогов и описаний, совершенный выбор характеров, совершенное распределение действия по времени. Немудрено, что Конан Дойла, в отличие от других великих повествователей девятнадцатого и начала двадцатого веков, практически без потерь переводят на любой язык.

Профессиональные критики никогда не могли разгромить Дойла и никогда не смогут. Можно было глумиться над его спиритизмом, над его неразборчивой любовью ко всем научным открытиям подряд, можно было хулить позднего Холмса: он-де выродился и уже совсем не тот, что раньше. Но никто не обращал внимания на критиков ни в его время, ни сегодня. Сейчас, как и тогда, водители такси, государственные мужи, ученые и уличные мальчишки сидят у его ног, как зачарованные, — что доказывает, если бы требовались доказательства, что за скупостью языка скрывается великая терпимость — приятие человека во всей его сложности. Даже в его времена у Дойла было множество подражателей, неизменно и во всем уступавших ему, но преуспевающих. Если по какой-то невероятной случайности кто-нибудь из них сподобился бы придумать ужасного профессора Мориарти, готов поспорить, что Мориарти превратился бы в коварного еврея. Придумай его Джозеф Конрад, он был бы озлобленным балканским радикалом, зацикленным на уничтожении индустриального общества. Но у Конан Дойла не было на душе подобного бремени. Он знал, что зло способно жить ради самого себя. И не нуждался в ненависти и предрассудках — был достаточно умудрен жизнью, чтобы не клеить ярлыки на дьявола.

Задумайтесь, как искусно помещает он читателя между двумя своими протагонистами. Холмс — гений, бесконечно нас опережающий, и мы знаем, что никогда нам не догнать его. Да и зачем? Это и не нужно. Но не падайте духом: мы на милю опережаем еле ковыляющего простоватого доктора Ватсона! И что же в результате? Читатель, к своей радости, располагается между двумя главными героями. Есть ли в популярной литературе лучшее соответствие тому, что Томас Манн звучно окрестил противостоянием художника и обывателя?! В Холмсе, о чем нам никогда не дают забыть, воплощено стремление художника к саморазрушению. Ватсон же постоянно напоминает о присущей нам любви к социальной стабильности.

Неудивительно, что пара Холмс — Ватсон вызвала к жизни больше подражаний, чем любой другой литературный дуэт. Современная полицейская драма прибегает к нему снова и снова. Они, и только они, ответственны за кинофильмы, где действуют напарники. Нынешние триллеры тоже много потеряли бы без них. Не будь Шерлока Холмса, мог ли бы я придумать Джорджа Смайли? И без Ватсона мог ли бы я дать ему в сотоварищи Питера Гиллема? Хотелось бы верить, но вряд ли.

Мне было девять лет, когда в моей второй школе-интернате брат директора, святой человек с дивным голосом, раз в неделю в общей комнате читал нам, младшеклассникам, «Приключения Шерлока Холмса» на сон грядущий. В следующем семестре он перешел к «Собаке Баскервилей»: я и сейчас слышу его голос, вижу его мощную фигуру, лысину, на которой играют блики горящих в камине углей.

— Следы?

Это Холмс расспрашивает Мортимера.

— Следы.

— Мужские или женские?

Доктор Мортимер как-то

странно посмотрел на нас и ответил почти шепотом:

— Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки![3]

А теперь читайте. У вас в руках окончательная разгадка всех тайн Шерлока Холмса, собранных воедино и щедро дополненных обстоятельным научным вступлением и комментариями[4]. И не волнуйтесь: о Холмсе и Ватсоне не пишут иначе, как с любовью.

24 октября 2003

Для меня, как и для многих других, чтение детективов сродни никотиновой или алкогольной зависимости. Симптомы таковы: во-первых, непреодолимая тяга. Если я что-то делаю, мне следует держаться подальше от детектива: ведь, начав его читать, я не могу ни работать, ни спать, пока не прочту до конца.

Во-вторых, избирательность: сюжет должен соответствовать определенным требованиям (скажем, мне трудно читать историю, которая происходит за пределами сельской Англии).

И в-третьих, однократность: прочитав детектив, я тут же его забываю и не хочу перечитывать. Если после нескольких страниц, а так иногда бывает, я вижу, что уже читал эту книгу, я прерываю чтение.

Все это убеждает в том, что для меня, во всяком случае, детективы не имеют ничего общего с произведениями искусства. Однако, возможно, анализ детектива (такого, какой доставляет удовольствие мне самому) может пролить свет не только на его магическое воздействие, но и — по контрасту — на воздействие произведения искусства.

Грубо говоря, определение «Кто это сделал?» является правильным. Основная формула такова: произошло убийство, подозревают многих; все, кроме одного (убийцы), постепенно исключаются из числа подозреваемых, убийца арестован или умирает.

Это определение исключает:

1. Изучение убийц, чья вина заранее известна (например, «Злое предумышление»[5]). Есть пограничные случаи, когда убийца известен и нет несправедливо подозреваемых, но доказательство отсутствует, как, например, во многих рассказах Фримена Уиллса Крофтса[6]. Почти все они приемлемы.

2. Триллеры, шпионские рассказы, рассказы о профессиональных мошенниках, где обнаружение преступника вторично, а главное — провал преступного замысла.

В триллере интерес заключен в конфликте между добром и злом, между «мы» и «они». Интерес в наблюдении множества невиновных за страданиями одного виновного. Интерес в детективе заключен в диалектике невиновности и вины.

Подобно аристотелевскому описанию трагедии, здесь есть Сокрытие (невинный кажется виновным, а виновный — невинным) и Раскрытие (настоящий виновник обнаружен). Но возможна и загвоздка: не один поворот фортуны, а два — от кажущейся вины к невиновности и от кажущейся невиновности к вине. Формулу детектива можно изобразить так:

мирная жизнь до убийства — мнимая невиновность

ложные улики, второе убийство и т. д. — обнаружение факта вины

разрешение загадки — ложное местонахождение вины арест убийцы — истинное местонахождение вины

восстановление мира после ареста — катарсис

истинная невиновность.

В греческой трагедии зрители знают правду, действующие лица не знают ее, но по ходу развития сюжета открывают для себя эту правду либо дают свершиться неизбежному. В трагедии Нового времени, скажем, елизаветинской, зрители знают не меньше и не больше самых сведущих исполнителей. В детективе читатели не знают правды, а один из персонажей (убийца) знает ее; сыщик по своей воле направляет все усилия, чтобы открыть и обнародовать то, что убийца по своей воле старается скрыть.

В греческой трагедии и детективе есть одна общая черта, отличающая их от современной трагедии, а именно: характеры персонажей не меняются за время действия и в результате того, что с ними происходит, — в греческой трагедии потому, что все предопределено, в детективе потому, что главное событие — убийство — уже произошло. Поэтому время и место — это просто когда и где произойдет решающее событие или просто что должно случиться и что уже случилось. Вследствие этого детектив должен (и обычно так и бывает) подчиняться классическим единствам, тогда как в современной трагедии, где характеры развиваются во времени, следование единствам выглядит как tour de force. А триллер, как плутовской роман, даже требует частой смены времени и места.

Есть три вида преступлений: (А) грехи против Бога и ближнего (или ближних); (В) грехи против Бога и общества; (С) грехи против Бога. (Разумеется, любое преступление есть грех против самого себя.)

Убийство (и только оно) относится к классу В. Персонаж, обычный для любого преступления, в классе А может (во всяком случае теоретически) либо возместить ущерб потерпевшей стороне (например, украденные вещи возвращены), либо потерпевшая сторона может простить преступника (скажем, в случае изнасилования). Следовательно, общество в целом затронуто лишь косвенно; его представители (полиция и т. д.) действуют в интересах потерпевшей стороны.

Убийство отличается от других преступлений тем, что устраняет потерпевшего, поэтому общество должно занять место жертвы и от ее лица требовать возмещения ущерба или даровать прощение; это единственное преступление, в расследовании которого напрямую заинтересовано общество.

Многие детективные романы начинаются со смерти, которая сначала представляется самоубийством, но позднее оборачивается убийством. Самоубийство — это преступление, относящееся к классу С, в котором не заинтересованы (прямо или косвенно) ни ближние преступника, ни общество. Пока не опровергнута версия самоубийства, никто не вправе проявлять любопытство к подробностям дела. Как только доказано, что произошло убийство, официальное расследование становится обязанностью общества.

В детективе, как правило, пять групп участников: окружение, жертва, убийца, подозреваемые, сыщики.

Требование детектива:

1. Замкнутое общество, при котором появление чужака-убийцы (а тогда общество было бы совершенно невиновно) исключено, при этом все представители этой группы тесно связаны между собой, так что подозревают всех (сравните с триллером, который требует открытого общества, где любой чужак может оказаться как другом, так и замаскированным врагом).

Этим условиям отвечает: а) группа близких родственников (рождественский обед в загородном доме); в) соседи, живущие недалеко друг от друга (деревня в Старом Свете); с) группа коллег (театральная труппа); d) группа людей, оказавшихся в замкнутом пространстве (пассажиры в пульмановском вагоне).

В последнем случае принцип «сокрытие — раскрытие» соблюдается не только по отношению к убийце, но и ко всем членам группы, которые поначалу кажутся никак не связанными друг с другом, но позднее выяснится, что связаны.

2. Окружение должно казаться в высшей степени невинным обществом, находящимся в состоянии благодати, то есть обществом, где нет нужды в законе, нет противоречия между эстетическим индивидуумом и этическим универсумом и где убийство — неслыханный акт, бросающий в пучину кризиса (так как оно обнаруживает, что один из членов общества пал и не пребывает более в благодати). Тогда закон становится реальностью, и на какое-то время все должны пребывать в его тени, пока падший не выявлен. С его арестом невинность восстановлена, и закон удаляется навсегда.

Поэтому персонажи детектива должны быть эксцентричными (эстетически привлекательными) и добрыми (с врожденным этическим чутьем) — во всяком случае, добрыми, согласно первому впечатлению, которое на поверку оказывается ложным, либо они действительно поборники добра, которое вначале скрывалось под маской зла.

Многие авторы детективов, руководствуясь здоровым инстинктом, выбирают в качестве места действия колледж. Господствующая страсть идеального профессора — погоня за знаниями как таковыми, поэтому с другими людьми он связан лишь косвенно — их связывает лишь стремление к истине; такие страсти, как вожделение, алчность, зависть, которые напрямую связывают людей и могут привести к убийству, в его случае полностью исключены. Если убийство происходит в колледже, значит, один из коллег не только плохой человек, но и плохой преподаватель. Базовая предпосылка академической науки, что истина универсальна и распространяется на всех, предполагает, что знание (gnosis) о конкретном преступлении сродни познанию абстрактных идей, хотя такой параллелизм несколько пародиен.

(Еще более неподходящей ситуацией является убийство в монастыре; оно исключено, так как монахи регулярно исповедуются, и, хотя убийца может не признаться в преступлении, другие подозреваемые, виновные в мелких грехах, не станут их скрывать, иначе само их пребывание в монастыре было бы абсурдным. Кстати, можно ли считать случайностью, что детективный жанр расцвел преимущественно в протестантских странах?)

Кроме того, автор детективов достаточно опытен — он выбирает общество с устоявшимися обычаями и традициями и подробно его описывает. Обычаи указывают на гармонию между эстетикой и этикой, при которой тело и ум, индивидуальная воля и всеобщие законы не противоречат друг другу. Знание местных обычаев помогает убийце совершить преступление, и поймать его может лишь тот, кто знает их столь же хорошо или даже лучше.

В детективе, как и в его зеркальном отражении — повествовании о поиске чаши Грааля, желательно, чтобы был соблюден ритуал места и ритуал времени.

Природа должна быть отражением населяющих ее людей, то есть она должна быть Великим Местом Добра, потому что, чем больше это место походит на Эдем, тем сильней ему противоречит убийство. Сельская местность предпочтительней города, богатый район (но не слишком роскошный, иначе возникнет подозрение в неправедном богатстве) лучше трущоб. Труп должен шокировать не только потому, что это труп, но и потому, что он здесь шокирующе неуместен, словно оставленная собакой куча на ковре в гостиной.

Мистер Раймонд Чандлер написал, что собирается убрать тело из сада приходского священника и вернуть убийство тем, кто знает в этом толк. Если он хочет писать детективы, то есть истории, где главный интерес читателя заключается в том, кто убил, то он жестоко ошибается, потому что в среде профессиональных преступников единственно возможным мотивом для желания обнаружить убийцу являются шантаж и месть, которые направлены на отдельных лиц, а не на общество в целом, но в равной мере могут повлечь за собой убийство. Что бы ни говорил мистер Чандлер, думаю, что он заинтересован в создании не детектива, а серьезного исследования преступного мира — Великого Места Зла, и его мощные, но чрезвычайно гнетущие книги нужно читать и оценивать не как развлекательную литературу, а как произведения искусства.

Жертва должна удовлетворять двум противоречивым требованиям. Она должна вовлекать всех в круг подозреваемых — тогда требуется, чтобы это был отрицательный персонаж, и она должна вызывать у всех чувство вины — тогда это положительный персонаж. Жертва не может быть преступником, потому что тогда его судили бы по закону и убивать его было бы незачем. (Единственное преступление, в котором он может быть повинен, — шантаж.) Чем большему числу людей хотелось бы его убить, тем лучше; жажда свободы — предпочтительнее, чем только деньги или только секс. Наилучшие жертвы — плохой отец или плохая мать.

Если происходит более одного убийства, то вторая жертва должна быть более невиновной, чем первая, то есть убийца, столкнувшись с действительной несправедливостью и начав бороться с ней незаконными средствами, в дальнейшем, против своей воли и усугубляя свою вину, вынужден убить еще одного ни в чем не провинившегося перед ним человека.

Убийца — отрицательный персонаж, бунтарь, претендующий на право быть всемогущим. Его пафос в том, что он не согласен страдать. Задача писателя постараться скрыть его дьявольскую гордыню от других персонажей и читателей, ведь если человеку присуща гордыня, она проявляется во всем, что он говорит и делает. Поразить читателя, когда убийца разоблачен, и в то же время убедить читателя, что все, что говорилось об убийце раньше, соответствует его преступной натуре, — вот тест на качество детектива.

Из трех вариантов возмездия — казнь, самоубийство, безумие — первый предпочтительней. Если убийца кончает с собой, он отказывается от раскаяния, если сходит с ума, он не может раскаяться, а если он не раскаивается, общество не может его простить. С другой стороны, казнь — искупление, благодаря которому общество прощает убийцу. В жизни я противник смертной казни, но в детективе у убийцы не должно быть будущего…

Общество в детективе состоит из внешне невинных личностей, это значит, что их эстетические пристрастия не противоречат их этическим обязательствам перед миром. Убийство — разрушительное действие, в результате которого невинность утеряна, теперь личность и закон противостоят друг другу. В отношении убийцы эта оппозиция вполне реальная, в отношении подозреваемых — по большей части мнимая.

Но чтобы существовало это кажущееся противоречие, в нем должно быть и что-то от реальности, то есть неправильно, если подозрения будут основаны просто на случайности или вызваны лишь ухищрениями убийцы. Подозреваемые должны быть в чем-то виновны, так как теперь эстетика и этика противостоят друг другу, и, если подозреваемые полностью невиновны (не нарушают законов этики), они утрачивают эстетический интерес для читателя.

Подозреваемые могут быть виновны в следующем:

1. желании или даже намерении убить;

2. преступлениях из класса А или пороках из класса С (незаконная любовная связь), которые подозреваемый боится или стыдится открыть;

3. интеллектуальной гордыне (hubris), когда человек сам пытается раскрыть преступление и презирает полицию (уверенность в превосходстве эстетики над этикой). Если эта гордыня достаточно сильна, человек погибает;

4. гордыне невиновности, не позволяющей помогать расследованию;

5. отсутствии веры в любимого человека, которого тоже подозревают, заставляющем подозреваемого скрывать или путать следы.

Безупречные сыщики чрезвычайно редки. Я знаю только троих: Шерлок Холмс (Конан Дойл), инспектор Френч (Фримен Уиллс Крофтс) и отец Браун (Честертон).

Задача сыщика — восстановить состояние благодати, в котором эстетика и этика едины. Поскольку убийца, нарушивший это единство, не повинуется эстетическому чувству, его оппонент — сыщик должен быть либо официальным представителем этического начала, либо исключительной личностью, исполненной благодати. В первом случае он — профессионал, во втором — любитель. В любом случае сыщик должен быть совершенно посторонним человеком, непричастным к преступлению, за исключением местной полиции или, как я полагаю, случаев, когда сыщик — друг одного из подозреваемых. Профессиональный сыщик обладает преимуществом: поскольку он не частное лицо, а защитник общественной этики, у него нет личных мотивов для расследования преступления, но в силу тех же причин он не может смотреть сквозь пальцы на мелкие этические прегрешения подозреваемых, поэтому ему труднее завоевать их доверие.

С другой стороны, большинство сыщиков-любителей небезупречны: они либо самодовольные супермены, как лорд Питер Уимзи[7] и Филон Вэнс[8], для которых расследования не более чем прихоть, либо, подобно сыщикам школы «крутого детектива»[9], ими движет алчность или честолюбие, то есть они и сами могли бы быть убийцами.

Гениальный сыщик-любитель может иметь слабости, вызывающие к нему эстетический интерес, но они не должны оскорблять этическое чувство. Самые простительные слабости — вкусная еда и выпивка или мальчишеское бахвальство. В отношении секса сыщик должен либо сохранять целибат, либо состоять в счастливом браке.

Между сыщиком-любителем и профессиональным полицейским стоит адвокат по уголовным делам, чья цель (telos) не раскрыть преступление, а доказать, что его клиент невиновен. Его этическое оправдание в том, что человеческий закон этически несовершенен, то есть не является абсолютной манифестацией универсального и божеского, а подвержен случайным эстетическим ограничениям, значит, зависит от ума или глупости конкретного полисмена или присяжных (вследствие чего невинный человек может быть иногда несправедливо осужден).

Чтобы исправить это несовершенство, решение принимается в эстетической схватке: интеллект защиты против интеллекта обвинения, подобно тому как в былые времена спорные случаи решались в бою между обвиняемым и обвиняющим.

Поэтому адвокат (например, Джошуа Кланк[10]) никогда не бывает полностью прав, так как предан своему клиенту, которого не может оставить, не нарушив своих обязанностей адвоката, даже если его клиент действительно виновен.

Холмс — исключительная личность, которая пребывает в благодати, так как является гением, у которого научная любознательность доведена до статуса героической страсти. Он — эрудит, но в узко профессиональной области (скажем, он имеет смутное представление о гелиоцентрической системе Коперника); во всем, что не относится к его деятельности, он беспомощен, как ребенок (вспомним его неопрятность). За свою приверженность науке (пренебрежение чувствами) он расплачивается меланхолией, которая накатывает на него каждый раз, когда он не занимается очередным расследованием (отсюда его игра на скрипке и увлечение кокаином).

Его желание стать сыщиком (позитивный мотив) — любовь к истине (чувства виновных или невиновных его не интересуют), а также (негативный момент) стремление уйти от меланхолии. Его отношение к людям, а также способ наблюдения и дедукции такие же, как у химика или физика.

Он выбирает людей, а не бездушную материю, потому что изучать неодушевленные предметы легче, в этом нет ничего героического: в отличие от людей они не могут лгать; общаясь с людьми, нужно обладать куда более острой наблюдательностью и железной логикой.

По своему происхождению и культурному уровню он — типичный инспектор Скотланд-Ярда. (Тип старого инспектора, выпускника Оксфорда, непереносим.) Им движет долг. Холмс расследует преступления из любви к искусству и равнодушен ко всем проявлениям чувств, кроме чувства самосохранения. Френч расследует преступления ради невиновных представителей общества и безразличен только к собственным чувствам и чувствам убийцы. (Он предпочел бы оставаться дома с женой.) Он исключителен лишь в своей исключительной преданности долгу, которая делает его исключительно скрупулезным; он делает не более того, что могли бы делать и другие, обладай они его исключительным терпением (находит малейшие просчеты в алиби, которые в спешке были упущены). Он может перехитрить убийцу отчасти потому, что тот не столь скрупулезен, а отчасти потому, что убийца действует в одиночку, тогда как Френчу помогают все честные люди, исполняющие свой долг: почтальоны, железнодорожные служащие, молочники и т. д., которые случайно оказались свидетелями.

Он, подобно Холмсу, любитель; однако, подобно Френчу, не одинокий гений. Расследования преступлений — лишь часть его миссии пастыря, пекущегося о людских душах. Им прежде всего движет сострадание, в котором более всего нуждается виновный, а не невинные. Он расследует убийство не из интереса как такового и даже не ради невиновного, а ради убийцы, который может спасти свою душу, признавшись и раскаявшись. Он распутывает преступления, подходя к ним не объективно, как ученый или полицейский, а субъективно, воображая себя убийцей, и этот способ полезен не только убийце, но и самому отцу Брауну: ведь, по его словам, это позволяет человеку раскаяться заблаговременно.

Холмс и Френч могут помочь убийце лишь как учителя: они могут объяснить, что его преступление будет раскрыто и за ним последует расплата. Ничего большего они сделать не в силах, поскольку убийство их не вводит в соблазн: Холмс слишком одаренный человек, Френч слишком добродетельный. Отец Браун может сделать нечто большее и быть живым примером человека, которого тоже соблазняет убийство, но который, благодаря своей вере, может устоять перед искушением.

Самое любопытное в детективе то, что чаще всего им увлекаются люди, равнодушные к другим видам развлекательной литературы. Типичный любитель детективов — врач, священник, ученый, художник, то есть вполне успешный профессионал, мыслящий и начитанный в своей области, который не переваривает «Сатердей ивнинг пост», «Правдивые признания»[11], киножурналы и комиксы. Если я спрашиваю себя, почему меня оставляют равнодушным истории о сильных молчаливых мужчинах и прелестных девушках, которые предаются любви на лоне природы и получают в финале миллион долларов, то я не могу сказать, что никогда не представляю себя красивым, любимым и богатым, потому что — да, представляю (хотя, возможно, я достаточно преуспел в жизни, чтобы не быть столь наивным или завистливым, как некоторые). Но могу сказать, что я слишком хорошо осознаю нелепость подобных желаний, чтобы получать удовольствие от чтения таких сюжетов в печатной продукции.

Я могу сопротивляться подобным желаниям и искушениям, но не могу не иметь их, и то, что они у меня есть, вызывает у меня угрызения совести, поэтому вместо того чтобы позволить себе подобные удовольствия хотя бы в мыслях, я думаю о том, как избавиться от искушений и чувства вины. Это происходит все время и это неизбежно, потому что вина — субъективное чувство, и всякий следующий шаг ее удваивает: вина за то, что чувствую себя виноватым. Подозреваю, что типичный читатель детективов, как и я, страдает от ощущения греха.

С точки зрения этики, желания и поступки бывают хорошими и дурными, и я должен выбрать добро и отринуть зло, но «я», которое делает этот выбор, — само по себе нейтрально, оно становится добрым или злым только из-за своего выбора. Испытывать чувство греха — значит чувствовать себя виноватым за то, что нужно сделать этический выбор, и эта вина, каким бы «добрым» я ни стал, никуда не исчезает. Иногда говорят, что детективы читают почтенные, законопослушные граждане, чтобы в своем воображении утолить жажду убийства или насилия, которую они не осмеливаются или стыдятся осуществить на деле. Возможно, это относится к читателям триллеров (которые мне редко доставляют удовольствие), но не имеет никакого отношения к читателям детективов.

Наоборот, магическое удовольствие, которое доставляют детективы (которое и делает их развлекательным чтивом, а не произведением искусства), заключается в иллюзии нашей отстраненности от убийцы.

Магическая формула, скорее, в том, что невинность содержит вину, а не в подозрении в вине другого, которое с него снято; исцеление происходит не благодаря мне или моим ближним, а благодаря чудесному вмешательству гения извне, который устраняет вину тем, что дарует знание об этой вине. (Таким образом детектив подтверждает фантазию Сократа: «Грех — это невежество».)

Если говорить о произведении искусства, рассказывающем об убийстве («Преступление и наказание», к примеру), то его цель — заставить читателя идентифицировать себя с убийцей, чего читатель предпочел бы не признавать. Идентификация в фантазийном жанре — всегда попытка избежать собственных страданий, идентификация в произведении искусства есть разделение с другим его страданий. «Процесс» Кафки — другой пример разницы между произведением искусства и детективом. В детективе точно известно, что преступление совершено, но до поры до времени неясно, кто в нем виновен; как только преступник найден, невиновность всех остальных становится очевидной. (Если бы вдруг обнаружилось, что никакого преступления не было, тогда все были бы невиновны.) В «Процессе», наоборот, вина очевидна, а в отношении преступления все неясно; цель расследования, которое ведет герой, — не доказать свою невиновность (это было бы невозможно, ведь он знает, что виновен), а обнаружить, что он сделал, и сделал ли что-либо, чтобы стать виновным. По существу, главный герой Йозеф К. — это портрет человека, который читает детективы, чтобы уйти от реальности.

Таким образом, фантазия, которой предается любитель детективов, — это мечта о возвращении в сад Эдема, в состояние невинности, где он может познать любовь как любовь, а не как закон. Движущей силой этой мечты является ощущение вины, причина которой неизвестна мечтателю. Стремление уйти от реальности будет все тем же, как бы эту вину ни объясняли — в христианских, фрейдистских или других терминах. С другой стороны, то, как человек встречает реальность, конечно зависит, в значительной степени, от его веры.

1948

^{Променад на набережной. Солнечный день. Полковник и Инспектор прогуливаются, ведя непринужденную беседу.}

Инспектор. Нужно состариться, полковник. Состариться, чтобы понять: жизнь начинается в старости. Именно тогда, когда, по мнению зеленых юнцов, она уже прошла. Только старость располагает нас к безделью. Безделье — это искусство, полковник. Единственное искусство, которым не владеют вундеркинды.

Полковник. Значит, отставка вас устраивает?

Инспектор. Отставка — состояние мудрости. Все становится не важным. Важно только кресло, в котором вы живете; библиотека, где вы роетесь в книгах; трубка, которую вы курите. Видел я одну трубку, полковник, в антикварной лавке, недалеко отсюда. Настоящая пасторская пенковая трубка, такие курили лет двести тому назад. С резной головкой и изогнутым чубуком длиной в пятнадцать дюймов. Вот уж полвека я курю этот огрызок, и только теперь понял, что табачный дым должен остывать. Все удовольствия должны остыть. Лишь глупая молодежь заменяет вкус накалом страстей… Ах, эта трубка, полковник… Так я представляю себе счастье.

Полковник. Почему же вы ее не купили?

Инспектор. Не имею права. Я не на пенсии.

Полковник(поражен). Не на пенсии?

Инспектор. Нет.

Полковник. Уж не хотите ли вы намекнуть, что приехали в Брайтон по долгу службы?

Инспектор. По долгу службы.

Полковник. Полагаю, вы ошибаетесь. Я собственными глазами читал в газетах, что вы вышли в отставку. Вот смотрите сами, я собрал все вырезки.

Инспектор. Помилуйте, полковник. Уж не настолько вы молоды, чтобы верить газетам.

Полковник. Возмутительно.

Инспектор. Что именно? Что я еще на службе?

Полковник. Состояние нашей прессы.

Инспектор. Я искренне надеюсь, что вы не имеете ничего против моей профессии.

Полковник. Я? Против полиции? Ровно ничего. Я джентльмен, живу на свои доходы. Что значат доходы без полиции? Деньги нуждаются в полицейском обеспечении даже больше, чем в обеспечении золотом. Если воры и алчные элементы будут отбирать у нас все, что им понадобится, кто их остановит? И до чего мы докатимся?

Инспектор. Приятно слышать. Ваша точка зрения мне импонирует.

Полковник. Моя? Просто британская. Могу я узнать, когда вы уйдете в отставку?

Инспектор. Через месяц.

Полковник. И вы еще хотите работать?

Инспектор. Я должен, полковник. Должен.

Полковник. Выдвигать такие требования… Ваше начальство не слишком гуманно.

Инспектор. Видите ли, собственно говоря, это, скорее, мое требование. Я готовлюсь к своей смерти.

Полковник. К своей смерти?

Инспектор. Да, полковник. Видите ли, молодежь безгранично невежественна. Она считает смерть чем-то ужасным. Невообразимым. Но природа использует последние десятилетия нашей жизни, чтобы подготовить нас к смерти. Кровь замедляет бег. Инстинкты перестают возбуждать нашу плоть. Цели ускользают из поля зрения. Так что смерть — это тихое погружение в забытье. Ничего ужасного. Но что железными кандалами приковывает нас к жизни? Нерешенные задачи. Удачная смерть человека зависит от того, была ли удачной его жизнь.

Полковник. А вы, значит, не удовлетворены своей жизнью, инспектор?

Инспектор. Моя жизнь, как сказали бы скульпторы, — это торс.

Полковник. Торс? Ах, вы имеете в виду эти человеческие фигуры, которым не хватает головы?

Инспектор. В моем случае, конечно, речь идет о тех, которым пока еще не хватает головы. Короче говоря, полковник, быть может, я когда-нибудь заменю свою обгрызанную трубку на пасторскую пенковую. Но это зависит от того, удастся ли мне за месяц закончить те два дела, расследованием которых я занимаюсь несколько десятилетий.

Полковник. Вы возбуждаете мое любопытство. Неужто один из самых успешных криминалистов Англии десятилетиями безрезультатно расследует дела?

Инспектор. Речь идет о двух самых успешных убийцах Англии.

Полковник. Вас не затруднит рассказать мне об этом? Я старый солдат, инспектор. Я еще никогда не имел дела с убийцами.

Инспектор. Одно дело могло бы вас заинтересовать. Представьте себе мужчину, который был женат шесть раз.

Полковник. Но это не преступление, инспектор. Это наказание.

Инспектор. Выгодно женат.

Полковник. Ах, так.

Инспектор. Все его жены были богаты. Ему досталось наследство. Всех шестерых. Его состояние огромно. Он уважаемый гражданин Британии. С ним общаются священники, чиновники, политики. Поразительно, не правда ли?

Полковник. Простите мою непонятливость, инспектор. Я такой тугодум. Не улавливаю криминальной стороны этого казуса.

Инспектор. Неужели я забыл упомянуть, что он убивал своих жен? Ну, конечно, убивал. Он их умертвил, всех шестерых.

Полковник. Просто Синяя Борода.

Инспектор. Просто хладнокровный бизнесмен, извлекающий максимальную выгоду из минимального капитала — молотка, пилы, нескольких бутылок яда.

Полковник. Чудовище.

Инспектор. Джентльмен.

Полковник. Почему вы его не арестуете?

Инспектор. Дорогой полковник, у меня нет доказательств. Ни малейших.

^{Полковник хихикает.}

Все шесть убийств могли быть и несчастными случаями. Конечно, такое скопление несчастий — дело редкое, но ведь бывают люди, которым не везет.

Полковник (с пониманием). Неудачники.

Инспектор. Мне известно каждое из его злодеяний, но я не в силах что-либо доказать.

Полковник. Поразительный человек.

Инспектор. Бесспорно. Хотя я никогда не понимал, что, черт возьми, находили в нем эти женщины. Так-то, полковник Броклсби.

Полковник. Вы обо мне, дорогой инспектор?

Инспектор. Вы немолоды и, судя по фотографиям, никогда не были красавчиком. Вы не блещете ни интеллектом, ни обаянием, ни знаниями. Вы — идеал заурядности. В чем секрет ваших успехов? Или именно это и есть ваш секрет?

Полковник. А, понимаю. Вы шутите. Нет ничего более забавного, чем добрый, старый, истинно английский юмор. Увы, я не понял, в чем соль вашей отличной шутки, инспектор. Прошу приписать мою непонятливость к числу моих пороков. (Раскланивается.)

Инспектор. Увы, это мой просчет. Вас не затруднит забрать утренние газеты, дорогой Полковник?

Полковник. Ничуть не затруднит, дорогой Инспектор. (Уходит.)

^{Инспектор читает газету. Появляются Барбент и Додд.}

Додд. Человек добр, миссис Барбент. Можете поверить мне на слово.

Барбент. Придется поверить вам на слово, мисс Додд, ибо у меня нет иного доказательства вашей правоты.

Додд. В наших головах полно заблуждений. Они попадают туда необъяснимым образом, и самое худшее из них называется преступлением. Бывают же на свете невежественные мозги. Но дурных сердец не бывает. Просто не бывает.

Барбент. И это говорите вы, начальница исправительного заведения для юных негодяек?

Додд. Миссис Барбент, не следует называть так моих воспитанниц. Вы их не знаете. Разумеется, кое-кто из них не имеет четкого понятия о неприкосновенности частной собственности, а кое-кто дурно воспитан и не признает авторитетов. Но это милые девочки. И у каждой есть сердце.

Барбент. Все они рецидивистки.

Додд. Что было, то прошло. Человек — вчера один, сегодня другой. Мои подопечные — дети из плоти и крови, и, с тех пор как я их знаю, ни одна из девочек не совершила деяния, способного омрачить ее сердце.

Барбент. Ваша доверчивость неизлечима.

Додд. Необоснованное недоверие — серьезная ошибка, миссис Барбент. Надеюсь, вы говорите все эти циничные и пессимистичные вещи не только из опасения, что я попрошу у вас денег для моего приюта, где содержатся девушки, несведущие в вопросах морали.

Барбент. Дорогая мисс Додд, я не испытываю ни малейшего уважения к вашим противным девчонкам, но тем большее уважение вызывают у меня ваши взгляды.

Додд. Это очень любезно с вашей стороны. Я была бы весьма вам признательна, если бы вы предоставили в наше распоряжение определенную сумму. Хорошо бы крупную. Откровенно говоря, я на грани разорения. Вы знаете, что мне пришлось уволить эконома?

Барбент. Перкинса?

Додд. Вы обратили на него внимание, не так ли? Он самый безупречный эконом Британии. Он все умеет, все знает, все находит.

Барбент. А он умеет хранить секреты?

Додд. Он — сама скромность. Расстаться с ним — огромная жертва с моей стороны. Я решилась на нее ради моих девочек. И даже это не принесло мне существенного финансового облегчения. Но не могу же я снова выставить их на улицу. Обстоятельства жизни не позволят им руководствоваться принципами, которые я им внушила.

^{Входит Флетчер.}

Флетчер. Прошу прощения. Вы мисс Додд, не так ли? Одна из ваших очаровательных учениц сказала, что я могу найти вас здесь. Она описала мне вас как даму в самой замечательной шляпе с самыми добрыми глазами. Удачная дефиниция, как говорят философы. Меня зовут Флетчер.

Додд. Вы — тот самый мистер Флетчер?

Флетчер. Тот самый.

Додд. Рада знакомству, мистер Флетчер. Как поживает мистер Бомонт?

Флетчер. К сожалению, должен сообщить вам, что он умер, мадам. Но он умер счастливым.

Додд. Мистер Флетчер, вы — тот молодой человек, который должен был преподавать в моей школе? Господи, да это же катастрофа.

Флетчер. Отнюдь, мадам.

Додд. Во всем виноват телеграф. Почта ужасно ненадежна. Видите ли, мистер Флетчер, вам не следовало приезжать, я уведомила вас об этом телеграммой. Неужели я забыла ее отправить? Терпеть не могу телеграмм. Ненавижу эти печатные буквы, эти наклеенные подписи. Они такие безликие, вы не находите? Короче говоря, мистер Флетчер, со времени нашей первой корреспонденции, моя ситуация, к сожалению, очень изменилась. Я не смогу вас оплачивать. И вы приехали напрасно.

Флетчер. Понятно, мисс Додд. Если вы меня не возьмете, значит, я зря сюда явился.

Додд. Не повезло вам. Мне очень жаль. Пожалуйста, дайте мне прийти в себя, я все вам объясню. Но прежде… Дорогая миссис Барбент, это мистер Флетчер, молодой педагог, подающий большие надежды. Миссис Барбент — дама, чья доброта сделала ее последним оплотом нашего маленького предприятия.

Флетчер. Добрый день, миссис Барбент.

Барбент. Прошу вас, мистер Флетчер, не питать иллюзий относительно моих добродетелей. Только симпатия к нашей милой Гонории, которой трудно в чем-либо отказать, и суетное желание придать некоторый вес моему скромному положению в свете, побуждают меня время от времени приходить на помощь приюту.

Додд. Мистер Флетчер, я открою вам всю правду. Я не могу себе позволить взять на работу еще одного учителя. Мои средства исчерпаны. Даже если я буду очень экономной, то продержусь на плаву лишь несколько месяцев. Я рассчитывала на получение скромной ссуды от государства, но мне написали, что в настоящий момент не располагают деньгами. У них, дескать, снова появилась возможность выгодно купить подводную лодку или что-то вроде. Так-то, дорогой мистер Флетчер…

Флетчер. Но мисс Додд, все это вы сообщили мне в телеграмме.

Додд. В телеграмме?

Флетчер. Да.

Додд. Разве вы не сказали, что не получали телеграмму?

Флетчер. Конечно, нет. Ведь в той телеграмме вы мне отказали.

Додд. Но тогда зачем же вы приехали?

Флетчер. Работать, мисс Додд. И раз вы не можете платить, я для начала поработаю бесплатно.

Додд. Мистер Флетчер, решительно заявляю вам: так дело не пойдет.

Флетчер. Пойдет.

Додд. Молодой человек должен зарабатывать деньги.

Флетчер. Он должен жить, и жить в свое удовольствие. Работа — главное удовольствие моей жизни, мисс Додд. И мне это нравится. Немного денег у меня найдется.

Додд. Сколько у вас денег?

Флетчер. На жизнь хватает.

Додд. Значит, денег нет.

Флетчер. Есть, мисс Додд.

Додд. Сколько?

Флетчер. Сто фунтов в год.

Додд. Этого не хватит даже на содержание памятника, не говоря уж о живом молодом человеке. Будь у вас много денег, мистер Флетчер, я бы взяла вас, не раздумывая. Я считаю, что мое заведение изменяет к лучшему судьбы людей. Но я не стану никого разорять, даже во имя гуманности.

Флетчер. Только себя, не так ли?

Додд. Мистер Флетчер, будьте любезны, не переходите на личности. У нас с вами чисто деловой разговор.

Флетчер. Хорошо. Уверяю вас, меня привел к вам научный интерес. Хочу повысить свою квалификацию. Ваше учреждение имеет прекрасную репутацию в профессиональных кругах.

Додд. Да, у нас благие намерения. И никакой я не профессионал, а просто люблю свое дело. Я хочу сказать… Мистер Флетчер, своими комплиментами вы пытаетесь заговорить мне зубы.

Флетчер. Конечно. Когда приступаем к работе?

Додд. А вы упрямый.

Флетчер. То есть самый подходящий кадр для трудновоспитуемых детей.

Додд. Боюсь, что так оно и есть.

Флетчер. По рукам, мисс Додд.

Барбент. Очаровательный юношеский пыл! Наш мир был бы намного лучше, если бы все молодые люди проявляли подобную самоотверженность. А не приверженность мотогонкам или большевизму. Сегодня же пришлю вам ваш чек, дорогая Гонория.

Додд. Вы святая, вы ангел, миссис Барбент.

Флетчер. Миссис Барбент.

^{Додд и Флетчер уходят. Инспектор откладывает газету.}

Инспектор. Доброе утро, миссис Барбент.

Барбент. Вы?

Инспектор. Собственной персоной.

Барбент. Какого черта вы сюда явились?

Инспектор. Ради вас, миссис Барбент.

Барбент. Я думала, вы на пенсии.

Инспектор. Вы не думаете, вы читаете газеты. К сожалению, вас неточно информировали. Я буду наслаждаться досугом и чистым созерцанием только через месяц. А до тех пор мне предстоит тяжелая работа. Скажу вам по секрету, мне нужно расследовать еще два дела.

Барбент. Интересно, чем я заслужила такое доверие со стороны полицейского?

Инспектор. Шестью убийствами, миссис Барбент.

Барбент. Что это значит?

Инспектор. Это значит, что в течение вашей, правда, довольно долгой жизни вы шесть раз выходили замуж. Ваши мужья, а именно мистер Инглторп, мистер Масгрейв, мистер Клитеринг, мистер Нокс, мистер Мередит и мистер Барбент, были вами убиты, и вы унаследовали их состояния. Так что вы — одно из упомянутых мною дел.

Барбент. Я говорила вам, что вы ошиблись, инспектор. И не один раз.

Инспектор. Шесть. Шесть раз.

Барбент. И Скотланд-Ярд может ошибаться.

Инспектор. Да, но не шесть раз.

Барбент. В таком случае, я требую, чтобы вы меня арестовали.

Инспектор. Рад бы, но не могу, миссис Барбент. К моему величайшему сожалению, у меня нет доказательств.

Барбент. И вы имеете дерзость говорить об этом?

Инспектор. Только с вами, миссис Барбент. Вы же не станете трубить направо и налево о нашей беседе.

Барбент. Вы всерьез полагаете, что я стану беседовать с вами о ваших фантазиях?

Инспектор. Миссис Барбент, человеку нужен не только успех, ему нужно признание. Самый возвышенный гений хочет видеть отражение своего деяния в восхищенных взорах людей. Надеюсь, вам будет приятно поболтать со знатоком о вашем мастерстве.

Барбент. Бесцеремонность британской полиции превосходит даже ее бездарность. Прощайте, инспектор, не смею вас задерживать.

Инспектор (делая вид, что не услышал намека). Позвольте мне продолжить прогулку. Вон идет полковник Броклсби. (Окликает его.) Полковник!

Барбент. Кто этот жалкий коротышка? Еще один полицейский?

Инспектор. Увы, всем известно, что я работаю один. Это полковник Броклсби, как говорят, богатый бездельник. Но позвольте мне…

Барбент. Останьтесь, мистер Кемпбелл. Не думаю, что джентльмен может оставить даму одну посреди дороги. Это дурной тон, не правда ли?

Инспектор. Однако же я… (Машет полковнику рукой.)

Барбент. Полковник Броклсби непременно подойдет.

Полковник(подходит). Вот ваши газеты.

Инспектор. Большое спасибо, полковник.

Барбент. Вы не считаете уместным представить мне этого джентльмена?

^{Инспектор делает вид, что рассержен.}

Полковник. Окажите любезность, инспектор, познакомьте меня с дамой.

Инспектор(с неохотой). Полковник Броклсби, миссис Барбент.

Полковник. Позвольте выразить вам мое безмерное восхищение.

Барбент. Кажется, я видела вас вчера на концерте в курзале.

Полковник. Польщен. Вам тоже не удалось ускользнуть от моего внимания.

Инспектор. Хотя здесь ужасно много публики.

Полковник. Признаюсь, я отдыхаю лишь на тех курортах, где встречаю людей моего круга. С тем поговоришь, с этим выпьешь по кружке эля. Любуешься красотами природы и наслаждаешься ими вдвойне, обмениваясь впечатлениями с другой чувствительной душой. Иногда я дерзаю устремить взор на очаровательный цветник наших дам. Люди, которые прячутся на болотах, на островах, в пустынях, пустошах и прочих необитаемых местах, не вызывают у меня доверия. Берусь утверждать, что они там смертельно скучают. Но самыми большими притворщиками представляются мне те, кто говорят: «Боже, Брайтон? Да там всегда полно народу!». И где они это говорят? В Брайтоне.

Барбент. Очень тонко подмечено. А как на вас действует морской воздух?

Полковник. Омолаживает. Надеюсь, мистеру Барбенту он также идет на пользу?

Барбент. Я вдова, полковник.

Полковник. Простите.

Барбент. Надеюсь, я буду иметь удовольствие познакомиться с вашей супругой?

Полковник. К сожалению, миссис Броклсби скончалась прошлой весной. Пала жертвой несчастного случая.

Барбент. Значит, мы товарищи по несчастью.

Полковник. Не могу выразить, как меня растрогала эта встреча с вами. Бывают совпадения, миссис Барбент, ускользающие от материалистического объяснения. Те, кто называют их случайными, не видят, что участников свел высший разум согласно своим высоким целям.

Барбент. Инспектор.

Инспектор. Слушаю вас.

Барбент. Вы, кажется, собирались продолжить прогулку?

Полковник. Для поддержания тонуса необходимо регулярно совершать моцион, не так ли?

Инспектор. Вы так внимательны, полковник. Да, наши проблемы надо решать радикально. Иначе не стоит и начинать. С вашего позволения, я удаляюсь. (Уходит.)

Барбент. Должна сказать, вы очаровательный собеседник, господин Полковник. Но от проницательного взгляда не утаить, что вы, в сущности, очень одиноки.

Полковник. У мужчины есть лишь один верный товарищ — одиночество.

Барбент. Неужели у вас нет никакой родни? Ни сестер, ни братьев, ни детей, ни племянников?

Полковник. Никого. Я один на свете, как черный дуб посреди пустоши.

Барбент. Как я вас понимаю.

Полковник. Раз вы так хорошо меня понимаете, я должен предположить, что и вам не чужд горький удел одиночества.

Барбент. Так и есть.

Полковник. Ни сестер, ни братьев, ни детей, ни племянников?

Барбент. И даже ни одной подруги.

Полковник (великодушно). Подруга вовсе не помешает.

Барбент. Я из числа людей, обреченных на одиночество.

Полковник. Не говорите так, миссис Барбент. Красивая одинокая женщина — это как генерал без армии.

Барбент. Вы восхитительно шутите, полковник.

Полковник. Соль в том, что под армией я понимаю британских мужчин. Они только и ждут команды, чтобы все, как один, умереть…

Барбент. Как это — умереть?

Полковник. …от восторга, при виде вашей красоты.

Барбент. Вы так считаете?

Полковник. Совершенно искренне.

Барбент. Чтобы вынести все тяготы жизни, нужно уметь улыбаться. Сквозь слезы, быть может. Ко улыбаться. Признаюсь, вот уже четверть часа я радуюсь, что решила провести лето в Брайтоне.

Полковник. Здесь чудесно. Хотя дороговато, не так ли?

Барбент. Не для меня. Я не стеснена в средствах. Судьба избавила меня от бедности, в которой прозябает элита среднего сословия. Но я слышала, что государство — не слишком благодарный отец для своих офицеров.

Полковник (возмущенно). Не слишком! Тоже мне отец! Вы слишком вежливо отзываетесь о подлом государстве. Оно любит кричать о всеобщем благоденствии, но окружает заботой лишь низшие классы. Выбрасывает огромные средства на их убогие потребности. А те, кто проливали кровь, создавая прежнее богатство и утраченное величие Англии, умирают в нужде и забвении. Эти герои повергли к своим ногам земной шар, а ныне не имеют подушки, чтобы приклонить голову. Они с боями прошли миллионы миль, а у них за душой — ни гроша. Простите, что я так возмущаюсь. Но неблагодарность возмутительна. Мои друзья называют меня гневливым стариком.

Барбент. Да, досадно. Что ж, полковник Броклсби, была рада знакомству. (Хочет уйти.)

Полковник. К счастью, лично я избежал столь печальной участи. Могу сказать, что имею значительное состояние. Было бы бестактностью сообщать вам, какой доход…

Барбент. Больше ста тысяч?

Полковник. Намного.

Барбент. Достаточно, полковник. Не желаю этого знать.

Полковник. Но разве земные блага восполняют отсутствие понимания? Заменяют душевную близость?

Барбент. У каждого человека есть душа.

Полковник. Мое любимое изречение. Сударыня, я счастлив слышать его из ваших уст. Миссис Барбент, у меня к вам просьба, дерзкая просьба. Но я старый солдат. Солдат того времени, когда Англия еще имела обыкновение побеждать. Назовите мне ваше имя!

Барбент. Полковник!

Полковник. Ваше имя!

Барбент. Ну… Лидия.

Полковник. Лидия. (Целует ей руку.)

Барбент. Полковник, вы знаете, что способны убить женщину?

Полковник. Разумеется, знаю. (Пугается.) На что вы намекаете?

Барбент. Le mort douce. Вечное блаженство. А теперь уходите!

Полковник. Мы еще увидимся, Лидия?

Барбент. Возможно.

^{Полковник целует ей руку, раскланивается.}

Барбент(про себя). Олух царя небесного.

Полковник(про себя). Непроходимая дура. Глупее всех прочих.

Они машут друг другу на прощанье, расходятся в разные стороны.

Инспектор(входит с длинной трубкой, раскуривает ее). Какая прелесть.

^{Холл в доме Броклсби. Двери в прихожую, в кухню, в сад и под лестницей в подвал и винный погреб. Галерея с двумя дверями. Занавес поднимается. Пауза. Люстра падает. Пауза. Додд и Перкинс.}

Додд. Перкинс, люстра упала.

Перкинс. Так точно, мадам. Кажется, она упала с потолка.

Додд. Вы правы, Перкинс. Как всегда. Унесите ее.

Перкинс. Слушаюсь. (Рассматривает шнур. Недоумевает.)

Додд. В чем дело, Перкинс?

Перкинс. Ни в чем, мадам. Шнур протерся.

Додд. Какое легкомыслие. Люстра могла упасть кому-то на голову.

^{Перкинс уносит люстру, возвращается.}

Я убеждена, Перкинс, вам понравится служить у полковника Броклсби. Место хорошее. Полковник — человек светский. Я никогда не отдала бы вас хозяину, не способному оценить ваши достоинства.

Перкинс. Я вам очень благодарен, мадам. И все же позвольте заметить, что я предпочел бы остаться на прежней службе.

Додд. Нет, Перкинс, не позволю.

Перкинс. Я не сопротивляюсь неизбежности, мадам. Но, осмелюсь сказать, эта неизбежность мне как острый нож. Мне у вас хорошо было.

Додд. Ваши чувства делают мне честь. Но не следует говорить, что вам жаль покидать меня. Тем самым вы косвенно критикуете своих новых хозяев, Перкинс. Возможно, дворецкий иногда вправе ценить своих хозяев, но он никогда не имеет права оценивать их.

Перкинс. Простите мой промах, мадам. Эти хозяева… Не то чтобы я не имел к ним уважения. Я только выразился в том смысле, что чисто по-человечески мне грустно.

Додд. Вам здесь понравится, Перкинс.

Перкинс. Я бы лучше у вас остался.

Додд. Разве тот факт, что наш контракт расторгнут, дает вам право разбивать мне сердце? Как вы считаете, Перкинс?

Перкинс. Прошу прощения, мадам. Конечно, нет.

Додд. Хорошо. Оставим этот разговор.

^{Броклсби и Лидия входят через садовую дверь.}

Лидия. Проходи, Джон, я поздороваюсь с мисс Додд.

^{Он проходит вперед. Она захлопывает дверь, смотрит на потолок.}

А где же люстра?

Додд. Представляете, она упала, когда мы вошли.

Лидия. Как неприятно. Нынче так трудно найти настоящий готический светильник; обычно вам пытаются всучить подделку. Как поживаете, мисс Додд?

Додд. Спасибо, прекрасно. Как поживаете, дорогой полковник? Я пришла, чтобы представить вам Перкинса.

^{Перкинс кланяется.}

И как чувствуют себя молодожены?

Лидия. О Гонория, какое блаженство снова вступить в брак. Не правда ли, Джон?

Полковник. В самом деле, мисс Додд. Две старые ивы у реки, омытые утренней росой новой любви. Это омолаживает. Возможно, наше решение назовут скоропалительным, но я еще ни на секунду не пожалел о нем.

Додд. Внезапные браки всегда самые лучшие.

Лидия. Мне кажется, мы живем вместе целую вечность.

Полковник. И вечно будем обретать счастье друг в друге.

Додд. Аминь. У меня в этом деле мало опыта, но я слышала, что счастливые браки нынче стали большой редкостью. Мистер Карнеги, выдающийся американский философ, сравнивает брак с фирмой, вероятность банкротства которой равняется восьмидесяти процентам.

Лидия. Вот это и отличает американцев от нас, цивилизованных людей. Они во всем видят коммерческую сторону.

Полковник. Нужно петь в унисон, мисс Додд. В этом весь секрет счастливого брака. Когда муж и жена понимают друг друга без слов. Когда в беседу вступают их души. Когда вопросы не задаются, и в ответах нет надобности. Сегодня утром стояла отличная погода, и я подумал: Нужно сходить за грибами, после дождя будет полно грибов. И тут моя дорогая Лидия вдруг говорит…

Лидия. А не пойти ли нам по грибы, Джон? — говорю я.

Полковник. Вот что значит петь в унисон.

Лидия. Очаровательная была прогулка. В одной руке камышовая корзинка, как у какой-нибудь пастушки, а с другой стороны меня ведет под руку Джон, мой силач-пастух. Представьте себе, у водопада я чуть не свалилась с моста. Я споткнулась, а Джон меня спас. Да, слабый мы пол. Что сталось бы с нами без мужчин? Но действовал он так неуклюже, что я чуть не угодила в воду.

Полковник. Что ты такое говоришь?

Лидия. Да ты не столько держал, сколько толкал меня.

Додд. Все мужчины неуклюжи. И оттого их тирания так забавна.

Полковник. Дорогая мисс Додд, вообразите себе мое волнение, когда я увидел мою любимую Лидию склоненной над бездной. Я чуть не умер от разрыва сердца. И едва ли соображал, что делаю. Ах, страстное чувство так безрассудно, что легко может лишить нас предмета страсти. (Целует Лидии руку.) Мы набрали великолепных грибов.

Додд. Предоставьте их Перкинсу. Перкинс отлично разбирается в грибах.

Полковник, Лидия. Вот как?

Додд. У меня, правда, не было случая в этом убедиться, ведь сама я грибов не ем. Но Перкинс отлично разбирается во всем. Перкинс!

Перкинс. Мадам?

Додд. Перкинс, я передаю вас своим лучшим друзьям. Ведь вы не ударите в грязь лицом, правда?

Перкинс. Я свою службу знаю. Все исполню к вашему удовольствию, мадам.

Полковник. Ну-с, Перкинс, надеюсь, мы с вами поладим. Вот ключи: от дома, от сада, от подвала, от вашей комнаты. Если вам понадобится ключ от винного погреба, то он у меня. Его я из рук не выпускаю, я служил в Индии, Полагаю, вы не пьете?

Перкинс. Нет, сэр.

Полковник. Мои индийские слуги клялись, как говорится, всеми своими святыми, что не берут в рот ни капли спиртного. С тех пор я завел привычку держать этот ключ всегда при себе. Понятно?

Перкинс. Так точно, сэр.

Лидия. Отнесите грибы на кухню. Пусть Люси сварит на ленч грибной суп. И пусть ничего не выбрасывает. Смесь хорошая.

Полковник. Но сначала уберите с ковра осколки люстры. Лидия. А теперь, дражайшая Гонория, вы должны непременно осмотреть наш домик. Из моей комнаты открывается такой прелестный вид. На холмы, на море, прямо как в песне поется.

^{Они поднимаются наверх в комнату Лидии.}

Перкинс(рассматривает грибы). Все съедобные. (Уходит.)

Лидия(прохаживаясь с Додд по галерее). А это комната Джона. Да, это место притягивает, не отпускает от себя. Мы решили, что проживем здесь до самой смерти.

^{Уходят в комнату Броклсби.}

Полковник, который вышел вместе с ними из комнаты Лидии, сбегает вниз по лестнице, сует в корзину горсть грибов, после чего догоняет дам.

Перкинс(входит с совком и веником, начинает сгребать осколки, заглядывает в корзину). Ну и ну! Едкая сыроежка? (Вынимает сыроежку, исследует содержимое корзины, недоумевает.) Веретенник. Ложный подосиновик. Странно. (Бросает грибы в совок, уходит.)

Полковник(спускается по лестнице с Додд). Мы сняли этот дом на полгода. А здесь у нас сад.

^{Оба уходят. Лидия немного отстает, бросает в корзину горсть грибов, после чего догоняет Полковника и Додд.}

Перкинс (входит, берет корзину, недоумевает). Что такое? Волнушка? И дрожалка. И серая лисичка. (Сует грибы в карман, уходит с корзиной.) В высшей степени странно.

^{Полл, Дженнифер, Флетчер. Полл демонстративно разваливается в кресле.}

Полл(орет). Эй, Перкинс, как вам служится у этой старой грымзы, нашей благодетельницы? Вы счастливы?

Перкинс(входя). Доброе утро, мисс Полл.

Дженнифер. Перкинс у нас джентльмен, Полл, не то бы отшлепал тебя. Будь я на месте Перкинса…

Полл. И что?

Дженнифер. А ничего. Мы с Перкинсом люди порядочные, умеем себя вести.

Перкинс. Добрый день, мисс Дженнифер.

Флетчер. Как дела, Перкинс. Мы зашли за мисс Додд.

Перкинс. Как поживаете, сэр? Мисс Додд в саду. Я доложу о вас.

Дженнифер. Перкинс.

Перкинс. Мисс Дженнифер?

Дженнифер. Перкинс, нам вас очень не хватает.

Перкинс. Как это любезно с вашей стороны, мисс Дженнифер.

Дженнифер. Вы были единственным благовоспитанным человеком в этом доме, полном беспризорных созданий.

Полл. А ты, лапочка, ничем не лучше.

Дженнифер. Вот именно. Я нуждаюсь в благотворном влиянии. А его всегда оказывал Перкинс. Впрочем, на тебя он никогда не влиял.

Полл. На меня не действует никакое влияние. Я уже морально разложилась.

Флетчер. Вы еще слишком молоды, Полл, чтобы рассуждать о морали.

Полл. Хотите сказать, что я слишком молода для морального разложения? Прежде чем утверждать нечто подобное, мистер Флетчер, взглянули бы на мои сопроводительные документы.

Дженнифер. Нашла чем хвастаться. Что за вульгарная манера.

Полл. Зато ты у нас — сама утонченность.

Дженнифер. Я не говорю, что я утонченная. Я говорю, что поддаюсь влиянию, и Перкинс может это подтвердить.

Перкинс. Безусловно, мисс Дженнифер. Влиять на вас — одно удовольствие. Но не стоит хвалить художника за превосходное качество материала.

Дженнифер. О Перкинс, вы это говорите только из вежливости. Вы всегда очень любезны.

Перкинс. Любезность у меня профессиональная, мисс Дженнифер.

Дженнифер. Неправда, Перкинс. Вы по натуре вежливый.

Флетчер. Просто нужно выбирать профессию соответственно своим наклонностям.

Полл. Эта доктрина в корне порочна.

Флетчер. Почему порочна?

Полл. Получать удовольствие, а потом еще и деньги за это удовольствие? Как это называется, мистер Флетчер? Меня, например, в бордель нипочем не заманишь.

Дженнифер. Перкинс, я вижу вас насквозь. Признайтесь, что вы и в душе точно такой, каким кажетесь.

Перкинс. Не всегда. И не со всеми.

Дженнифер. Но в глубине души? Очень это удобно и очень нечестно — носить маску, похожую на тебя самого. Ну, как мне вас разоблачить? Как узнать, что Перкинсу кто-то нравится?

Перкинс. Во всяком случае, я позволил бы себе намекнуть на это.

Дженнифер. Так намекните.

Перкинс. Заверяю вас, мисс Дженнифер, что испытываю к вам особую симпатию.

Дженнифер. Да?

Перкинс. Как и ко всем ученицам мисс Додд. Позвольте мне теперь удалиться, чтобы доложить о вас мисс Додд. (Уходит.)

Дженнифер. Если б только он не был таким джентльменом! Но тогда он не был бы Перкинсом. (Идет за ним.)

Полл. А здешняя тетка сильно крутая, да?

Флетчер. Говорите по-английски. Или не со мной.

Полл. Когда вы меня начинаете воспитывать, я сразу плыву.

Флетчер. Меня не интересуют побочные продукты моего труда.

Полл. Типичная для ученого безответственность. (Садится так, чтобы ему были видны ее ноги.)

Флетчер. То, что я вижу ваши бедра, мне ничуть не мешает. Не стесняйтесь. Будьте как дома.

Полл(принимает пристойную позу). Я видела один фильм про садиста. Горбун, маленький и бледный, в пурпурном халате и пурпурном ночном колпаке, с огромными нафабренными усами. Жил в комнате, обитой черным бархатом. А на стенах развешаны плети и бичи. И всегда у него были женщины. А под кроватью он держал змею и заставлял женщин ее целовать. Они поцелуют и сразу умрут, ни от чего, чисто психологически. Это было шикарно.

Флетчер. А я тут причем?

Полл. Прошу прощения, мистер Флетчер, вы тут ни при чем. У вас нет усов. Но никто не смог бы помешать вам отрастить их, не так ли?

Флетчер. Милая Полл, у меня такое чувство, что вы так и не уяснили себе пользу хорошего воспитания.

Полл. Если это единственное чувство, на которое вы…

Флетчер. Однажды я не исполнил приказания моей матери, и это непослушание сделало меня сиротой.

Полл. Вы ее любили?

Флетчер. Упаси бог.

Полл. А как она выглядела?

Флетчер. Я забыл. Мы не любим вспоминать о неприятном. Помню только, что она была огромная и постоянно отдавала мне приказания громким низким голосом.

Полл. Я похожа на нее?

Флетчер. Ничуть.

Полл. Мужчины всегда женятся на своих матерях, правда?

Флетчер. Строго говоря, она была моя приемная мать. Моя мама была совсем другая. Вы бы напомнили мне ее, если бы имели привычку причесываться каждый день.

Полл. А что за приказания были у вашей матери?

Флетчер. Мы с приемной матерью жили у моря. У меня была маленькая складная байдарка, но мне запрещалось плавать даже вдоль берега. Там было сильное течение, каждый день оно затягивало людей в открытое море. Однажды я с ней поссорился, она уехала в город, оставив на столе записку. Вот эту. (Вынимает записку из кармана.)

Полл(читает). «Посмей только взять байдарку, Ланселот. Ты меня еще не знаешь». И что?

Флетчер. Что бы вы сделали?

Полл. Я бы взяла байдарку.

Флетчер. Вы очень неразумны, Полл, и очень дурно воспитаны.

Полл. А вы что сделали?

Флетчер. Взял байдарку, меня унесло в море. Я бы утонул, но меня подобрала команда ирландского грузового суденышка.

Полл. И отослала домой?

Флетчер. Они не сумели. Я им наплел, что забыл свое имя и что у меня нет родителей. У капитана была рыжая борода, она мне страшно понравилась. Он был из Дублина, его звали Френсис Флетчер.

Полл. Он взял вас с собой?

Флетчер. На Мадейру, а потом в Сингапур и Гонконг и в кругосветку. А когда он научил меня всему, что знал, отправил в школу и в университет. А потом он умер и оставил мне сто фунтов в год.

Полл. А у вашей приемной матери было много денег?

Флетчер. Думаю, да. Мой отец умер незадолго до той истории, а он происходил из очень богатой семьи. Но можете мне поверить: я никогда в жизни не думал об этом. А почему, собственно, я все это вам рассказываю?

Полл. Чтобы доказать, что нужно быть последовательным.

Флетчер. Верно, верно.

^{Из сада выходят Лидия, Полковник, Додд, Дженнифер.}

Додд. Как это замечательно, мистер Флетчер, что вы зашли за мной. Такая, как я, сморщенная старушонка, этого не заслуживает.

Лидия. Джон, это мистер Флетчер. Тот очаровательный молодой человек, которого мисс Додд взяла в свой приют для беспризорных девушек.

Полковник. Понимаю. Совместное обучение.

Флетчер. Добрый день, миссис Броклсби. Добрый день, мистер Броклсби.

Полл. Здрасссти.

Додд. Полл, милочка, принятые в обществе правила поведения имеют целью облегчить людям жизнь. Они избавляют от необходимости постоянно решать вопросы этики. К примеру, ты так недолго знакома с миссис и мистером Броклсби, но считаешь уместным разговаривать с ними в развязном тоне. Почему, спрашивается?

Полл(не желая ее сердить). Добрый день. Как вы поживаете?

Лидия. Ваш метод изумителен, Гонория. Он творит чудеса.

Додд. Я откланиваюсь, дорогая моя миссис Броклсби. Ваш дом очарователен, а ваш брак — большая удача. Не могу сказать, как я рада за вас. Вам пришлось так нелегко. Вы держались так героически. Однако, я всегда чувствовала, в какое глубокое отчаяние повергли вас, должно быть, все эти ужасные удары судьбы. Но теперь все, наконец, устроилось. Я уверена, полковник Броклсби — мужчина, способный возместить вам потерю шестерых достойных мужей. Всего наилучшего. (Уходит со своей свитой.)

Полковник. Так ты уже побывала замужем?

Лидия. Да, Джон.

Полковник. Шесть раз?

Лидия. Да, Джон.

Полковник. Почему ты об этом умолчала?

Лидия. Не хотела обременять тебя своим горем, дорогой.

Полковник. Плевал я на твое горе. Я говорю о своем. Я женат на шестикратно разведенной женщине. Проклятье.

Лидия. Джон, твое подозрение оскорбительно. Я не позволила бы себе столь предосудительного шага, как развод. Да, некоторые весьма современные люди считают развод шагом назад — от заблуждения к исходному пункту. Но для меня это шаг от порядочности к развращенности. В глазах света он непростителен.

Полковник. Но что же, черт возьми, случилось с целой ротой твоих мужей?

Лидия. Господь их прибрал, дорогой мой.

Полковник. Ты хочешь сказать…

Лидия. Они умерли.

Полковник. Странно. Вдруг сразу шестеро.

Лидия. Это произошло, конечно, по очереди, дорогой.

Перкинс(входя). Разрешите подавать?

Лидия. Ленч, Джон. Подавайте. Мы не позволим прошлому бросить свою мрачную тень на наш суп. Пахнет восхитительно, правда?

^{Они усаживаются за стол.}

Полковник. Взбуждающий аромат, в самом деле. Этот суп способен оживить мертвых.

Лидия. Приятного аппетита.

Полковник. Приятного аппетита.

Лидия. Вот когда я по-настоящему проголодалась.

Полковник. Я не смог бы вытерпеть больше ни секунды.

Лидия. Что я хотела сказать…

Полковник. Да?

Лидия. Суп вкусный. Тебе понравится.

Полковник. Спасибо.

Лидия. Но ты не ешь.

Полковник. Жду, когда ты начнешь.

Лидия. Жена царит в кухне, муж — за столом.

Полковник. Суп еще слишком горячий.

Лидия. А ты ешь осторожно, с края.

Полковник. Прошу тебя, приступай. Мне будет приятно смотреть, как ты его смакуешь.

Лидия. А где перец? (Встает, задерживается у буфета.)

Полковник. Ведь почему я так люблю грибы? Ощущаешь их близость к почве. Каждый человек — в чем-то Антей, ему хочется съесть землю. Конечно, земля несъедобна, но гриб вытягивает из земного лона самую сильную влагу и самую глубинную пряность, и во рту у тебя оказываются такие вещи, как лес, гумус, черная почва. Да.

Лидия. Джон, ты на что намекаешь? Думаешь, Люси небрежно их почистила?

Полковник. Исключено, дорогая.

Лидия. Тогда ешь. Суп уже, наверное, остыл.

Полковник. А я жду перец.

Лидия. Прости. (Приносит перец.)

Полковник (сыплет в тарелку перец). Ах, я, кажется, переперчил. Как глупо. Теперь, детка, тебе одной придется съесть этот вкуснейший суп.

Лидия. Ну нет, Джон. Вот, возьми мой. (Пододвигает ему свою тарелку.)

Полковник (отодвигает тарелку назад). Ни за что.

Лидия (пододвигает ему тарелку). Без тебя я не сделаю ни глоточка.

Полковник. Прошу тебя, ешь. К чему эти церемонии. Противно, ей-богу.

Лидия. Скажи, ты тоже уже был женат?

Полковник. В общем, да, любовь моя.

Лидия. Неоднократно?

Полковник. Шесть раз.

Лидия. Надеюсь, ты все же не разводился?

Полковник. Лидия! Мои супруги, разумеется, умерли.

Лидия. Все?

Полковник. Все.

Лидия. Странно.

Полковник. Ну да. Как твои мужья.

Лидия. Как мои мужья?

Полковник. Точно так.

Лидия. В самом деле? (Пауза.) Честно говоря, Джон, я не люблю грибы.

Полковник. Я тоже. Собираю их с восторгом, но ненавижу их есть. Не хотел об этом говорить, чтобы не портить тебе удовольствие.

Лидия. Джон, ты прелесть. Жертвуешь собой ради меня. Я промолчала по той же причине, Джон.

Полковник. Восхитительно. (Целует ей руку.) Мы чудесно подходим друг другу. Могла бы ты представить себе наш развод, любимая?

Лидия. Развод? (Задумывается.) Я очень надеюсь, Джон, что ты позволишь мне считать это замечание неудачной шуткой. Я изложила тебе свое мнение относительно развода. Оно полностью совпадает с тем, что сказал нам у алтаря тот восхитительный священник. Мы будем вместе, пока смерть нас не разлучит.

Полковник. Пока смерть нас не разлучит? Как тебе будет угодно, моя дорогая.

^{Та же декорация. Перкинс занимается уборкой. Находит поваренную книгу.}

Перкинс. «Готовить с любовью»? (Из книги выпадают выписки, он подбирает их с пола.) А, секреты домашней хозяйки. (Читает.) Свадебные клецки. Топленое масло и три-четыре яйца взбить до образования пышной пены. Добавить мелко нарубленное подкопченное мясо, тертый пармезан, белокочанную капусту, сухарики. Тесто сдобрить щепоткой муската, щепоткой мышьяка, щепоткой соли… (Недоумевает.) Свадебные клецки? Весьма изысканно. (Читает другую выписку.) Марципаны à la Бренвилье. Растереть миндальные орехи в розовой воде, посыпать сахарным песком, размешать на слабом огне. Синильная кислота добавляется только после охлаждения. Неотразимое лакомство для мужчин, которые любят сладкое (Вздыхает, бросает выписки в камин. Берет стремянку, ставит книгу на полку. Стремянка ломается. Он успевает спрыгнуть, вздыхает).

^{Входит Лидия в сопровождении Полковника и Инспектора.}

Лидия. Вы не видели мою поваренную книгу, Перкинс?

Перкинс. Да, мадам, я поставил ее на место.

Полковник. Что вы собираетесь делать со стремянкой?

Перкинс. Она нуждается в починке, сэр. (Уходит.)

Полковник. Дурень. (Инспектору.) Он все ломает.

Инспектор (снимает с полки поваренную книгу, перелистывает ее). Я первый гость, не правда ли? Весьма сожалею. Приходить раньше времени — верх непунктуальности. Но мне было ужасно интересно, застану ли я вас обоих в добром здравии. У вас действительно все в порядке?

Полковник. А что должно быть не в порядке?

Инспектор. Ваш брак.

Полковник. Не понимаю, куда вы клоните, инспектор.

Инспектор. Судя по моему опыту, брак — это соглашение двух людей противоположного пола. Цель соглашения — создавать друг другу проблемы. Как говорится, один человек уместится и в рыбьем пузыре, а для двоих не хватит места и в раю. Как только двое цивилизованных индивидов затевают этот безумный эксперимент — совместную жизнь, малейшее расхождение во вкусах создает почву для военных действий.

Полковник. Уверяю вас, инспектор, никогда ни один брак не заключался на основе более схожих интересов.

Инспектор. Вы прямо сняли у меня камень с души, полковник Броклсби. Откровенно говоря, я был глубоко озабочен.

Полковник. Вот как?

Инспектор. Да. Ведь это я вас свел.

Полковник. Вы? Ах, черт побери.

Инспектор. Я хочу сказать, случай воспользовался мною. Но будучи всего лишь невольным пособником Гименея, я все же чувствую ответственность за свое дело.

Полковник. Не волнуйтесь.

Инспектор. Простите занудного старого холостяка. Куда мне, профану, поучать настоящих специалистов в вопросах брака. Ведь брак — это же совсем не то, что убийство, не так ли? Два мира. (Внезапно.) А вы, миссис Броклсби, к сожалению, выглядите усталой.

Лидия. Я не высыпалась в последнее время.

Инспектор. Ну да, ну да, медовый месяц. Но я вам искренне желаю не дожить до его конца. Вы, кажется, похудели, полковник?

Полковник. Что-то аппетит пропал.

Инспектор. Мои комплименты миссис Броклсби. Против любви не устоит никакая кулинария.

^{К большому удивлению Лидии он возвращает поваренную книгу на полку.}

Лидия. Скоро на пенсию?

Инспектор. Как только закончу те два дела. Кажется, я рассказывал вам о них.

Лидия. Только об одном.

Полковник. И мне только об одном.

Инспектор. Вот видите, получается ровно два.

Полковник. И далеко вы продвинулись, инспектор?

Инспектор. Далеко и недалеко. С вашего позволения, я бы сказал, есть успехи.

Лидия. Приятно слышать.

Инспектор. Такой уж у меня характер. Хочу подбить бабки, прежде чем подам в отставку.

Лидия. И когда вы подаете в отставку?

Инспектор. Завтра.

Полковник. Не хотите ли взглянуть на подсветку розария, инспектор?

^{Все уходят. Входят Перкинс и Додд.}

Додд. Ну, как вы тут, Перкинс?

Перкинс. Спасибо, мадам.

Додд. Спасибо? Что значит «спасибо», Перкинс? Спасибо — это не ответ.

Перкинс. Хозяйство в порядке, мадам. Жалованье удовлетворительное.

Додд. Вы очень хорошо знаете, что я спросила вас не об этом.

Перкинс. Прошу прощенья, мадам. Я, наверное, вас не понял.

Додд. Перкинс. Что вы чувствуете? О чем думаете?

Перкинс. Я чувствую суетность всего на свете, мадам. Я думаю о смерти, как предписывают мудрые люди.

Додд. Вы несчастливы?

Перкинс. Не имею права высказываться на сей счет.

Додд. Это очень благоразумно, Перкинс, очень благоразумно. Кто сохраняет величие Англии? Не власти, знаю я их. Не коммерсанты, которых я, естественно, не знаю. Не драматурги, все они безумцы. Значит, кто, Перкинс? Английские служащие. Вот кто составляет и поддерживает величие Англии. Сколько скандалов каждый день сотрясало бы наше общество, если б их не предотвращала скрытность персонала. Тактичность взяла на себя миссию добродетели. Полагаю, всемирная история безошибочно чует дурной запах, когда какой-то класс начинает разлагаться. Британскому дворецкому выпала удача обмануть всемирную историю. Британский дворецкий — кариатида империи. Вы понимаете меня, Перкинс?

Перкинс. Так точно, мадам.

Додд. Хорошо. А теперь доложите обо мне.

^{Перкинс уходит.}

Какая я бессердечная. Надеялась обойтись без Перкинса и никогда не задавалась вопросом, способен ли Перкинс обойтись без меня. Придется продать мамины жемчуга. Некоторое время они удержат меня на плаву. Ты должна кое-что исправить, Гонория. (Уходит в сад.)

^{Перкинс и Флетчер.}

Флетчер. Добрый вечер, Перкинс. За мной гонятся.

Перкинс. К вашим услугам, сэр. Речь идет о звере или о существе, одаренном высшим разумом?

Флетчер. Ни то ни другое, Перкинс.

^{Полл, потом Дженнифер.}

Флетчер. Поглядите на это создание. Анатомически оно устроено как Шекспир или Мильтон, но — разум? Порабощен плотью.

Полл. Разве у Мильтона была моя фигура? Очень сомневаюсь.

Флетчер. Она не понимает ни слова.

Полл. Очень хорошо понимаю, что вы опять противный.

Флетчер. Не противный, а объективный.

Полл. Вот именно. Как же вы смеете быть объективным, если я вас люблю?

Флетчер. Хотите кусочек шоколада?

Полл. Всегда хочу.

Флетчер. Прелестно. А почему вы здесь?

Полл. Я прибежала сюда за вами. Я теперь все время бегаю за вами, ведь я же вас люблю.

Флетчер. Еще кусочек?

Полл. Конечно. Неужели у вас еще что-то осталось? Для меня?

Флетчер. Психологи говорят, что сласти — хороший эрзац любви.

Полл. Мне это не подходит. При моей потребности в любви я растолстею за один день.

Перкинс(твердо). Мисс Полл, мисс Дженнифер, боюсь, я не смогу о вас доложить.

Дженнифер. Вы умница, Перкинс. Я тоже предпочитаю беседовать с вами.

^{Входит Лидия.}

Перкинс. Мистер Флетчер, мадам.

Лидия. Как мило, что вы пришли, мистер Флетчер.

Флетчер. Благодарю за приглашение.

Лидия. Всего лишь на маленький коктейль, мистер Флетчер. Так приятно видеть вокруг себя молодых людей. Будь вы моим сыном, мистер Флетчер, я бы гордилась вами. Ваша мать, должно быть, очень любила вас.

Флетчер. Не знаю, миссис Броклсби. Я был, что называется, трудным ребенком.

Лидия. Тем более, мистер Флетчер, тем более. Матери, они такие.

^{Полковник, Инспектор, Додд.}

Мистер Флетчер пришел, Джон.

Полковник. Рад, рад. Делаете успехи, молодой человек? Ну-с, что вы, собственно, натворили?

Лидия. Мистер Флетчер — педагог, Джон. Он очень знаменит, о нем уже писали в газетах.

Полковник. Прошу прощения, мистер Флетчер. Я никогда не читаю полицейской хроники.

Лидия. Что за вздор.

Полковник. Да, я и сам не нахожу этому разумного объяснения. Просто какое-то отторжение.

Лидия. Кого же вы к нам привели?

Флетчер. Это мои образцовые ученицы, миссис Броклсби. Полл и Дженнифер — две весьма старательные юные особы. Пример для подражания всем дочерям нашего острова.

Полл. И все неправда. Мистер Флетчер говорит так, чтобы пристыдить нас. Трюк, понимаете? Он всегда использует трюки. На самом деле, мы распущенные, и он нас с собой не приводил.

Додд. Полл — очень смышленая девочка. Я учила ее всегда говорить правду и дружелюбно относиться ко всем людям. И она всегда следует тому из этих двух правил, которое ей больше подходит в данный момент. Это я позволила обеим моим любимицам прийти сюда. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

Полл. Но… (Зажимает себе рот.)

Лидия. Вовсе нет, дорогая Гонория. Я убеждена, что они и вполовину не так плохи, как выглядят со стороны. Что вам может предложить Перкинс?

Додд. Шерри, пожалуйста. И девочки тоже получат по рюмке шерри.

Полл. Мне, пожалуйста, виски.

Дженнифер. Но Полл!

Полл. Перестань меня воспитывать. Ты тоже предпочитаешь джин.

Дженнифер (показывает). С вот таким лимоном.

Полл. Да, на целую бутылку.

Перкинс. Шерри для мисс Полл.

Инспектор. Мне попрошу коньяку, тут уж ничего не случится.

Лидия. А что должно бы случиться?

Инспектор. Головная боль.

Лидия. Что верно, то верно. Полковник тоже предпочитает коньяк.

Инспектор. Тогда, если вас не затруднит, я предпочту виски.

Перкинс. Виски, так точно.

Лидия. Мне бокал ангостуры; Перкинс.

Полковник. Мне тоже.

Лидия. Тебе? Я думала, ты терпеть не можешь коктейлей.

Полковник. Не могу. А сегодня могу.

Лидия. Джон, я терпеть не могу мужчин, которые не знают, чего хотят.

Полковник. Но я-то знаю, Лидия.

Лидия. Стоит мне понять, что тебе по вкусу, как твой вкус меняется. В тот же момент. Это непостоянство. А я-то надеялась встретить в тебе цельную натуру.

Полковник. Съешь сэндвич, дорогая. Белый хлеб успокаивает.

Лидия. Убери это с глаз моих, Джон.

Полл. Выглядит аппетитно. Вы возьмете себе сэндвич, полковник Броклсби?

Полковник. Спасибо, детка. Спасибо. Я думаю, мне не следует есть то, чего не ест моя жена.

Полл (забирается с ногами на кресло, встает на колени, отвешивает поклон). Хотите сэндвич, мистер Флетчер?

Додд. Подумай, Полл, как ты сидишь?

Полл. Я только об этом и думаю. Надеюсь возбудить сексуальность мистера Флетчера.

Додд. Полл, нельзя же так.

Полл. Это и впрямь почти невозможно, мисс Додд. Этот мужчина холоден как лед. (Садится к нему на колени.) Вот видите, он даже не обнял меня. Я для него не женщина, а подопытная лягушка.

Флетчер. Да, но у лягушки, конечно, более высокая способность к обучению.

Полл. Я видела один фильм, про вивисектора. У него был белый кабинет с кафельным полом, а посредине желоб для крови. Он брал лягушек живьем, взрезал им живот и трогал их сердце никелированным пинцетом. Вроде бы ради науки. А на самом деле ему нравилось их мучить. Это его возбуждало. Глаза у него были узкие и холодные, и он сводил женщин с ума.

Флетчер. Вы не понимаете, Полл. О вивисекторе нельзя сказать, что он действует в интересах лягушки. Тогда как я прилагаю титанические усилия исключительно ради вас.

Полл. Ради меня! Он даже не коснулся моей груди! У вас, мистер Флетчер, не только нет никаких чувств, у вас нет даже рефлексов.

Додд. Полл, прекрати.

Лидия. Пусть девочка выговорится, Гонория. Она и в самом деле оригинальна.

Полл(слезает с колен Флетчера). Вы хотите, чтобы я продолжала, чтобы потом рассказывать всем подряд, как восхитительно развратно я себя вела.

Инспектор. Дети так сообразительны.

Полковник. С возрастом это проходит.

Додд. Полл, ты обижаешь миссис Броклсби. Мне это очень больно.

Полл(сразу). Извините, пожалуйста, миссис Броклсби, я нечаянно. Не сердитесь на меня. Я просто жертва социального окружения, я происхожу из благополучного буржуазного семейства. (Пересаживается к Додд.) Мне ужасно жаль, мисс Додд. Теперь мы будем сидеть совсем тихо и вообще никогда больше не шалить.

Лидия. Где моя коробка с конфетами?

Полковник. Какая коробка с конфетами?

Лидия. Серебряная плоская коробка. Джон, где она?

Полковник. Почему ты спрашиваешь?

Лидия. Она стояла на столике, что рядом с тобой. Я ее там видела.

Полковник. Ну, возьми конфету из моей жестянки.

Лидия. Из твоей? Ха! Где мои конфеты? Я к ним привыкла. Это марципановые шарики.

Полковник. У меня тоже марципановые шарики. Ну, бери же и не спорь.

Лидия. Не приставай ко мне с твоими жуткими марципанами. Говори немедленно, где моя коробка.

Полковник. Лидия. Теперь это совершенно неважно.

Лидия. Вот как?

Додд. Боже мой, мне так неприятно, миссис Броклсби.

Инспектор. Почему? Вы ее взяли?

Додд. Нет, конечно нет.

Флетчер. Вы проводите следственный эксперимент, инспектор?

Инспектор. Я? Это вы недавно ставили здесь психологические опыты, не так ли?

Флетчер. Наблюдательность — залог педагогического успеха.

Полл. Вот умора. Можно помереть со смеху. (Хохочет. Все серьезно смотрят на нее.) Не брала я ее. Пусть мистер Флетчер меня обыщет.

Лидия. Я знаю, у кого она. Джон, в последний раз убедительно прошу тебя…

Полковник. Что вы все так волнуетесь? Жестянка пропала, потерялась. Она найдется.

Лидия. Не волноваться? У меня есть все основания для волнения. Господи, какое мучение, я больше не выдержу. (Кричит.)

Перкинс. Прошу прощения, мадам. Позволительно ли мне будет намекнуть, что коробка снова обнаружится.

Лидия. Каким образом, Перкинс, коробка оказалась у вас?

Перкинс. Я бы не взялся с уверенностью утверждать, что она у меня, мадам.

Лидия. Но вы что-то заметили. Перкинс? Ведь так? О, Джон, Джон.

Перкинс. Позвольте, мисс Дженнифер. (Вынимает жестянку из ее сумочки.)

Дженнифер. О, Перкинс, вы и впрямь чудо. (Поясняет.) Стоит мне что-то украсть, как Перкинс пронзает меня взглядом. А потом говорит своим мужским голосом: «Позвольте, мисс Дженнифер». И я уж сама не своя. До дрожи в коленках.

Додд. Дженнифер, ты меня огорчаешь. Я же объясняла тебе цивилизаторское значение частной собственности. Я думала, ты усвоила мои объяснения.

Дженнифер. Но мисс Додд, мое чувство собственности развито очень сильно. Я прямо помешана на нем. Но с тех пор, как попала к вам, я краду только бесполезные вещи.

Инспектор. Зачем же вы тогда вообще крадете?

Дженнифер. А вы, что ли, никогда не воровали?

Инспектор. Нет, насколько мне известно.

Дженнифер. Значит, вы — первый такой человек в мире.

Инспектор. Я выбрал другую профессию.

Дженнифер. Инспектора, да? Удовольствие ниже среднего. Чтобы словить настоящий кайф, надо родиться в Уайтчепле и довести свое мастерство до совершенства. Вот вы, миссис Броклсби, решились бы средь бела дня вынести платье от Толбриджа?

Лидия. О Господи, нет.

Дженнифер(гордо). До меня это считалось невозможным. Я была первой, кому это удалось. Или, например, сумели бы вы, когда вас целует джентльмен, вытащить кошелек из заднего кармана его брюк?

Лидия. Нет, на это я неспособна.

Дженнифер. Мой коронный номер. Но, попав в руки мисс Додд, я имела случай испытать еще большее наслаждение. Когда Перкинс изымал у меня вещи. Перкинс — единственный джентльмен, которого я знаю.

Полковник. Ого, а разве я — не джентльмен?

Дженнифер. Вы? Даже мистер Флетчер — не джентльмен. Честное слово, с тех пор как Перкинс от нас ушел, я не знаю, для чего живу. Посмотрели бы вы, в какой чулан превратилась моя комната: перчатки, ключи, щипцы для снятия нагара, солонки, портмоне мистера Броклсби…

Полковник. Что?

Дженнифер. Да, как-то раз было такое дело, не припоминаете?

Лидия. Ты хочешь сказать, что полковник тебя поцеловал?

Дженнифер. Ну, что вы. Я девушка со вкусом. И все-таки, мисс Додд, с нашей стороны было ошибкой не понять, что без Перкинса дело не пойдет.

Додд. Похоже на то. Миссис Броклсби, когда я сегодня приняла ваше любезное приглашение, у меня возникла тайная мысль обратиться к вам с одной просьбой.

Полковник. Вы опять за свое? Как долго мы должны бросать в вашу ненасытную пасть наши кровные, заработанные тяжким трудом деньги? Какой в этом толк? Разве в городе больше некому заняться малолетними уголовниками?

Додд. Я хотела просить вас вернуть мне Перкинса. Вы видите, насколько он нам необходим.

Полковник. Вернуть Перкинса? С удовольствием, мисс Додд. С превеликим удовольствием.

Лидия. Мы, конечно, очень довольны Перкинсом. Но у вас на него более старые права, дорогая Гонория.

Додд. Значит, договорились. И сердечное спасибо. Перкинс, со следующей недели вы снова у меня.

Перкинс. К вашим услугам, мадам.

Полковник. Э… Скажите… Ведь вы отпускали Перкинса, потому что… Я хочу сказать…

Додд(лжет). У меня изменились обстоятельства, полковник Броклсби. Неожиданное наследство, да. Совершенно неожиданное.

Полковник. Рад за вас, мисс Додд. Страшно рад, клянусь честью. По правде говоря, хотелось бы перекинуться с вами парой слов.

Додд. Как-нибудь в другой раз, полковник. А сейчас нам пора. Детям нужно вовремя ложиться спать.

Полковник. Всего на пару слов.

Додд. Ну, девочки, попрощайтесь. И извинитесь перед миссис Броклсби. Поблагодарите за необычайно приятный вечер.

^{Все уходят, кроме Полковника, Додд, Перкинса.}

Инспектор(уходя). В самом деле, миссис Броклсби, я рад, что побывал у вас. Кажется, здесь все идет, как надо. Просто оазис в мире, полном разочарований.

Полковник. Ваша заинтересованность в этом служащем, мисс Додд, снова навела меня на мысль о вашей судьбе. Одинокая жизнь, без мужа. Плохо, не так ли?

Додд. Но лучше, чем одинокая жизнь с мужем. Это утешает.

Полковник. Перкинс, приберетесь потом.

Перкинс. Слушаюсь, сэр. (Уходит с неохотой.)

Полковник. Я уже давно восхищаюсь вами, дорогая мисс Додд. Маленькая, хрупкая, достойная любви женщина героически служит своему призванию. Жизнь так сурова, а вы совсем одна. Ведь у вас нет родных? Ни брата, ни сестры, ни детей, ни племянников, да? Дорогая мисс Додд, я считаю вас таким же великим английским воспитателем, как Сесил Родс и лорд Китченер. Надеюсь, вас не шокирует мое восхищение?

Додд. Ничуть, полковник. Я сказала, что лучше вообще не иметь мужа, чем иметь мужа-дурака. Но самый глупый флирт, конечно, лучше, чем отсутствие флирта.

Полковник. Потерпеть поражение от превосходящих сил противника — это ли не почетно? (Перкинсу, проскользнувшему в комнату.) Перкинс, извольте перенести уборку на другое время.

Перкинс. Слушаюсь, сэр. (Уходит.)

Полковник. Взять хотя бы любовь и заботу, которую вы дарите бедным беспризорным детям. Увы, моя Лидия не столь добродетельна. А я нуждаюсь в любви и заботе. Хоть многие и считают меня человеком суровым, но я все же очень раним. Да, краткое заблуждение часто влечет за собой долгое несчастье. Но оставим это. Я только хотел сказать вам, Гонория, что, с тех пор как я узнал вас, я снова уверовал в женский пол.

Додд. Что за вздор, полковник. У вас чудесная жена. Сегодня она немного нервничала. Возможно, ей нездоровится.

Полковник. Нездоровится, именно так. Вы весьма проницательны, дорогая моя мисс Додд. Состояние здоровья Лидии внушает мне серьезные опасения. (Перкинсу.) Перкинс, вы здесь лишний. Кажется, я достаточно ясно выразился?

Перкинс. Так точно, сэр.

Додд. Ваше поведение разочаровывает меня, Перкинс.

Перкинс. Прошу прощенья, мадам. (Уходит.)

Полковник. Она отказывается идти к врачу. Но меня не проведешь. У нас, старых солдат, шестое чувство, нюх на то, кого поманит старуха с косой. Гонория, если мне когда-нибудь потребуется утешение, найду ли я его у вас?

Додд. То, что вы говорите, очень странно, полковник. Спокойной ночи.

Полковник. Я чувствую, чую, что найду. (Целует ей руку.)

^{Входит Лидия.}

Дорогая, я дал мисс Додд несколько советов, как ей распорядиться своим состоянием.

Лидия(дружелюбно). Вы можете вполне положиться на Джона, дорогая. В денежных делах он гений.

^{Лидия и Додд уходят.}

Полковник(потирая руки, повторяет несколько раз). Эта никого не угробит.

^{Лидия возвращается. Он пугается.}

На помощь!

Лидия. С каких это пор ты стал таким пугливым?

Полковник. Шпионство отвратительно. Как это мерзко — шнырять по дому.

Лидия. Возьми себя в руки.

Полковник. Я полагал, что женюсь на женщине, которая обеспечит мне спокойную старость в уютном доме. А она оказалась Медузой горгоной.

Лидия. Броклсби, будь мужчиной.

Полковник. Я мужчина.

Лидия. Ты уверен?

Полковник. Я мужчина. Мужчина стремится совершить нечто неслыханное. Строит грандиозные планы, действует в масштабах целого мира. Значит, он нуждается в особой заботе. Ледяной холод его интеллекта требует благотворного домашнего тепла. Я хочу покоя, понимаешь? Оставь меня в покое.

Лидия (презрительно). Тебя в покое?

Полковник. В покое, черт возьми. В покое, в покое, в покое, а не в аду.

Лидия. Что это значит, Джон? Ты мне не доверяешь?

Полковник. Напротив. Считаю, что ты способна на все.

Лидия. Доверие, Джон, — основа удачного брака.

Полковник. И ты смеешь говорить о доверии?

Лидия. Взгляни на мир трезво. Перестань хоть на минуту разводить сантименты. Ведь ты пытаешься убить меня, не правда ли?

Полковник (шокирован). Нет, нет. Я бы так не выразился.

Лидия. Я пытаюсь убить тебя.

Полковник. Ох.

Лидия. Так что можешь мне доверять.

Полковник. Говорить вслух о столь интимных отношениях… Это не по-британски.

Лидия. Может, откровенность неделикатна, но иногда полезна и практична. Выяснилось, что наши силы равны, Джон. Продолжая борьбу, мы сотрем друг друга в порошок. Но, насколько я понимаю, нам нет смысла убивать друг друга. Я имею в виду, ради наследства.

Полковник. И что нам делать?

Лидия. Давай заключим мир, Джон.

Полковник. Могла бы сказать об этом чуть раньше.

Лидия. Сдаваться раньше времени — малодушие. У меня еще оставались кое-какие шансы справиться с тобой, дорогой.

Полковник. Это ты так думала.

Лидия. Но выяснилось, что ты — первый из моих мужей, кто не уступает мне на поле боя. Честно, Джон, ты первый из моих мужей, кто мне симпатичен. Если б я могла убить тебя прямо сейчас… не уверена, что сделала бы это.

Полковник. Лидия, ты сногсшибательна. (Целует ей руку.)

Лидия. Значит, мир?

Полковник. Мир.

Лидия. Дружба?

Полковник. Дружба. Но, Лидия, меня терзает еще один вопрос.

Лидия. Не терзайся, дорогой. Выкладывай.

Полковник. Бутербродики с сардинками в порядке?

Лидия. Что касается меня, то да.

Полковник. Ливерная колбаса хорошая. Сыр тоже.

Лидия. Знать бы об этом раньше.

^{Они с жадностью набрасываются на еду.}

Полковник. Лидия, это надо отметить. Шампанским. (Уходит в винный погреб.)

^{Входит тигр. Перкинс, скрывшись под тигровой шкурой, прокрадывается в комнату и ложится к ногам Лидии. Хлопок. Входит Полковник с шампанским.}

За единственную в мире женщину, которую я уважаю.

Лидия. За доверие.

Полковник. Скажи, Лидия, как ты, собственно, пришла к нашей профессии?

Лидия. Самым естественным путем. Вышла замуж в семнадцать лет. За господина с толстым животом и лысиной. Ему было пятьдесят, мне он казался омерзительным, но мой отец сказал: «Ты выходишь замуж за деньги, а не за этого типа». Хорошо, подумала я. Если я выхожу за деньги, то зачем мне муж?

Полковник. Жениться на деньгах — хороший принцип.

Лидия. Да. В этом смысле я никогда не вдовела. (Полковник хихикает.) К несчастью, у Инглторпа был сын.

Полковник. У кого?

Лидия. У моего первого мужа, Инглторпа. Ты разве знал его?

Полковник. Рассказывай дальше.

Лидия. У него был маленький сын, которому могла бы достаться большая часть наследства. Пришлось усыновить это строптивое чудовище.

Полковник. Это было просто.

Лидия. Не так-то было просто увезти Инглторпа в Калифорнию.

Полковник. Почему в Калифорнию?

Лидия. Наследовать приемному ребенку можно только по калифорнийскому праву. Так что Инглторп лежит в могиле под пальмами неподалеку от Сан-Сити.

Полковник. А ребенок?

Лидия. Утонул в холодном море. Передай мне еще один сэндвич, Джон. Да, это была элегантная смерть.

Полковник. Как ты это устроила?

Лидия. После несчастного случая с Ингторпом мы вернулись в Англию и поселились на побережье. В Америке мальчик научился грести на байдарке. Я при свидетелях запретила ему выходить на байдарке в море. В письменном виде, если не ошибаюсь.

Полковник. И что?

Лидия. Я же говорила, мальчишка был строптивый. Он утонул.

Полковник. Ты знала, что он поступит тебе назло. Очень ловко и элегантно с твоей стороны. Вот видишь, Лидия, элегантность тебе идет. Люблю женственных женщин.

Лидия. Вот и все, Джон. Я поняла, как делаются такие дела. Потом я выходила замуж за мистера Масгрейва, мистера Клитеринга, мистера Нокса, мистера Мередита, мистера Барбента, мистера Броклсби.

Полковник. Не будь бестактной, дорогая. Знаешь, кто я?

Лидия. Нет. А ты важная птица?

Полковник. Да. Ни больше ни меньше, как кузен твоего первого мужа.

Лидия. Не может быть. Ты кузен Джон? Скотина Джон? Скелет в семейном шкафу Инглторпов? Неужели?

Полковник. Так ты слышала обо мне?

Лидия. Только хорошее.

Полковник. Вижу. А ты, моя дорогая, — непосредственная причина моей карьеры. (Целует ей руку.) У меня были долги. Огромные долги. Что ж, ничего бесчестного, тем более постыдного, в этом нет. Долги джентльмену не в укор, особенно в Индии. Но там был один замшелый генерал… Короче, дело приняло неприятный оборот. Спасением был, конечно, кузен Инглторп в Калифорнии. Но он умер с твоей, дорогая моя, помощью. И все, что я получил, было нелюбезное, действительно чрезвычайно нелюбезное, письмо от его вдовы. Как я тебя возненавидел. Тогда.

Лидия. Извини, Джон. Если б я только могла предвидеть…

Полковник. Я был совершенно разорен. Другие в моем положении пустили бы себе пулю в лоб, а я женился. Матильда была действительно очень богата. Однако, мы с ней не спелись.

Лидия. Она была недостаточно богата?

Полковник. Поверь мне, Лидия, я никогда не гнался за деньгами. Но жена отняла у меня высшее благо, которым обладает мужчина. Свободу. Я был женат всего три недели, когда предо мною явилась она. Огромная, темная. Загадочная…

Лидия. Кто? О ком ты говоришь, Джон?

Полковник. Каракум.

Лидия. Кара кто?

Полковник. Пустыня, дорогая. С тех пор каждый раз, когда кончался мой медовый месяц, меня брала тоска по неизведанной, бесконечной дали. Каракум покорила меня, овладела моими мыслями и мечтами.

Лидия. Какие вы, мужчины, лицемеры. Не рассказывай мне, что ты угробил своих жен из-за этой Кары-как-ее-там, а не из-за их состояния.

Полковник. Не из-за денег, Лидия. В глубине души я желал не денег.

Лидия. Ну-ну.

Полковник. Лидия, ты так чудесно женственна. И совершенно бесчувственна. Я нахожу тебя сногсшибательной. Что ты на это скажешь?

Лидия. Я считаю тебя просто совершенством, Джон. Давай разведемся.

Полковник. Развод? Но ты же отвергла мое предложение о разводе?

Лидия. Тогда я тебя не знала, как знаю теперь, Джон.

Полковник. Конечно, идея несколько неожиданная.

Лидия. Позволь мне надеяться, Джон.

Полковник. Лидия, я согласен.

Лидия. Когда?

Полковник. Когда тебе угодно, любовь моя.

Лидия. Как можно скорее.

Полковник. И навек, и навсегда.

^{Обнимаются}.

Лидия. А теперь я устала. Ах, я засну, как сурок.

Полковник. И я. Вот уже шесть ночей, как я не смыкаю глаз.

Лидия. Бедняжка.

Полковник. Я всегда был высокого мнения о твоих способностях.

Лидия. Ты очаровательный льстец.

^{Тесно обнявшись, они поднимаются вверх по лестнице и расходятся по своим комнатам.}

Полковник. Доброй ночи и сладких снов.

Лидия. Доброй ночи, единственный мой.

Полковник. Доброй ночи.

Лидия. Доброй ночи.

^{Оба уходят.}

Перкинс (вылезая из тигра). В этот достопамятный вечер из одного тигра вылезает человек, а из двух людей вылезает целая республика тигров. О, что ты натворил, Создатель!

^{Наливает себе бокал шампанского, выпивает залпом. Один из двух телефонов жужжит. Берет трубку.}

Слушаю, сэр, соединяю. (Набирает номер.) Это адвокат Сеймор? С вами желает говорить полковник Броклсби. Разумеется, прямо сейчас. (Берет другой телефон.)

Слушаю, мадам, соединяю. (Набирает номер.) Прошу пригласить к аппарату сэра Артура Хоггса. Сэр Артур? Миссис Броклсби желает говорить с вами, милорд. Разумеется, это срочно. (Следит за обоими разговорами.) Он уславливается со своим адвокатом. Она уславливается со своим адвокатом. Ах, он хочет изменить свое завещание. Она хочет изменить свое завещание. Лишить наследства? Целиком. И полностью. В десять утра. (Вешает трубки.) Да, доверие — неодолимая сила, пока не сталкиваются противоположные интересы. Если нет наследства, не за что убивать. Значит, с завтрашнего дня, с десяти утра, они будут застрахованы. Бесчисленные ловушки, превратившие этот дом в одну сплошную западню, все яды, волчьи ямы и катапульты исчезнут. И сюда вселится гармония. И они, как ни в чем не бывало, разведутся. Неужто две раздувшиеся гадины расстанутся, обнаружив, что не по зубам друг другу? Неужто они выберутся из своего мерзкого замкнутого круга и расползутся в разные стороны по зеленой травке, чтобы вонзить свое ядовитое жало в беззащитную жертву? О, мисс Додд! Кто спасет вас, мадам? Кто убережет вашу праведную жизнь? Ну что ж, пора действовать. (Задумывается, подходит к телефону, звонит.) Перкинс, сэр. Простите, что потревожил. Вам звонят. Этот господин не представился, сэр. Говорит, что из конторы сэра Артура. Так точно, соединяю. (Измененным голосом.) Алло, полковник? Полковник Броклсби? Ваша жена намеревается лишить вас наследства. Завтра, в десять. Да. У вас еще есть время. Для чего? Хе-хе-хе. (Вешает трубку, звонит.) Перкинс, мадам. Срочный звонок от Сеймора. «Сеймор, Филби и Сеймор». Я знаю, адвокатская контора полковника Броклсби. Но этот господин настаивает. Он желает говорить именно с вами. Так точно, мадам, соединяю. (Измененным голосом.) Миссис Броклсби? Вам интересно узнать, что завтра вас лишат наследства, но до тех пор у вас еще есть время. Что вы сказали? Не относится к делу. Благожелатель. (Вешает трубку.) Болтливость для дворецкого — последнее дело. Но я полагаю, что как человек обязан положить конец этому безобразию.

^{Пауза. Лидия и Полковник в ночных сорочках выскальзывают из своих комнат, сталкиваются. Лидия издает истошный вопль.}

^{Вечер того же дня. Та же декорация. Портьеры на окнах задвинуты. Гроб.}

^{Инспектор входит с венком, возлагает его на гроб. На ленте надпись: «В знак верности». Становится у гроба. Входит Полковник.}

Инспектор(не оборачиваясь). Между покойницей и вами бывали недоразумения?

Полковник. Нет.

Инспектор. Никогда?

Полковник. Вчера за ужином мы выпили две бутылки шампанского. Как вы думаете, за что мы поднимали бокалы? За недоразумения?

Инспектор. Эти бутылки найдены. И бокалы тоже. Значит, вы жили в совершенном согласии?

Полковник. Мы не ангелы. У всех у нас свои капризы, свои интересы, свои властные притязания. Смею утверждать, что мы были счастливой буржуазной четой.

Инспектор. Сколько раз вы были женаты, полковник?

Полковник. Шесть раз. То есть семь. Не могу привыкнуть к ее смерти.

Инспектор. Ваши прежние браки были счастливыми?

Полковник. Все.

Инспектор. Я не всегда делал то, что умел. И не всегда знал, что делал. Но в одном я остался верен себе: я никогда не женился. Полковник Броклсби вы считаете брак несчастливым, если оба супруга остаются в живых?

Полковник. Отнюдь.

Инспектор. Семь счастливых браков со смертельным исходом?

Полковник. Супружество — всегда риск.

Инспектор. Для ваших жен.

Полковник. Для меня, инспектор. Умереть легко. Трудно остаться без жены. Не хочу сказать, что со временем не привыкаешь. Человек привыкает ко всему, не так ли? Но горести накапливаются в душе, как многолетняя сажа в старом доме.

Инспектор. Полковник Броклсби…

Полковник. Вы допрашиваете меня целое утро. С какой стати?

Инспектор. Таков порядок, полковник.

Полковник. Понимаю. Чистая формальность.

Инспектор. Да.

Полковник. Говорю вам, виновато шампанское.

Инспектор. Расскажите по порядку о событиях вчерашнего вечера.

Полковник. Мы отправились спать в прекрасном настроении. Спустя некоторое время я понял, что не могу уснуть.

Инспектор. Почему?

Полковник. Из-за шампанского. Я встал с постели…

Инспектор. Почему?

Полковник. Почему…

Инспектор. Отвечайте на мой вопрос.

Полковник. Так как лежать в постели не имело смысла, естественно было снова встать. Я вышел из спальни, столкнулся с Лидией, которой тоже не спалось. Увидев меня, она расхохоталась, ведь мы только что торжественно распрощались.

Инспектор. Дальше.

Полковник. Мы обнаружили, что у обоих разыгрался аппетит, решили отведать анчоусов, и Лидия спустилась за ними в подвал. Время шло, а Лидия все не возвращалась.

Инспектор. А вы что делали в это время?

Полковник. Читал передовицу в «Таймс».

Инспектор. И что еще делали?

Полковник. Больше ничего.

Инспектор. Как долго Миссис Броклсби оставалась в подвале?

Полковник. Долго. Слишком долго.

Инспектор. А вы все это время читали передовицу?

Полковник. Минимум десять раз, инспектор, что можно считать великой новостью в истории отношений «Таймс» с ее подписчиками.

Инспектор. И о чем говорилось в передовице?

Полковник. Я выучил ее наизусть (Цитирует по памяти.) «Наш старый остров напоминает корабль между двумя встречными штормами. Мы прокладываем курс, а тем временем ураган с востока и западный торнадо мечут друг в друга молнии. Для нас возможен только один курс, решительный курс на национальную самостоятельность. Британцы — все, как один, — должны держаться своих западных союзников, но при этом слышать голоса тех, кто выдвигает резоны в пользу всемирных торговых связей».

Инспектор. Достаточно. А что вы делали потом?

Полковник. Потом я встревожился и пошел поглядеть. И нашел ее там.

Инспектор. Где?

Полковник. Внизу подвальной лестницы. Мертвую среди анчоусов. Должно быть, возвращаясь, она свалилась с лестницы и упала навзничь.

Инспектор. Свалилась? Кто ее свалил?

Полковник. Шампанское.

Инспектор. Понятно, полковник Броклсби. Припомните, пожалуйста, как долго вы ее ждали.

Полковник. Четверть часа.

Инспектор. Будь это правдой, полковник, мы бы поверили в вашу историю.

Полковник (удивлен). Да?

Инспектор. Мы, разумеется, установили, сколько понадобится времени, чтобы спуститься в подвал, открыть дверь, снять с полки банку и вернуться. Со всеми допустимыми задержками. На это потребуется максимум шесть минут. Если ваша жена не вернулась через пятнадцать минут, это может означать только одно.

Полковник. Что она была мертва.

Инспектор. Да. (Звонит в колокольчик.) Если же, паче чаяния, выяснится, что вы последовали за ней через пять минут…

Перкинс (входит). Вы звонили, сэр?

Инспектор. Перкинс, что вы сделали вчера в самом конце вечера?

Перкинс. Заснул, сэр.

Инспектор. Я имею в виду — прежде чем заснуть. Вы приносили шампанское мистеру и миссис Броклсби?

Перкинс. Нет, сэр. Посещение винного погреба — исключительная прерогатива мистера Броклсби. Я подождал, пока господа удалятся на покой, а потом и сам пошел спать.

Инспектор. И больше ничего не знаете?

Перкинс. Знаю, сэр.

Инспектор. Что?

Перкинс. Я слышал крик.

Инспектор. Крик?

Перкинс. Крик, сэр. А именно в тридцать две минуты двадцать секунд первого ночи. Я определил время по будильнику и сразу же записал.

Инспектор. Почему вы это сделали?

Перкинс. Я веду дневник, сэр.

Инспектор. Крик из подвала, не так ли?

Перкинс. Сожалею, сэр, но на ваш вопрос я должен ответить отрицательно. Крик донесся с галереи.

Инспектор. Ваша жена кричала, полковник?

Полковник. Да, когда внезапно увидела меня.

Инспектор. Но вы сказали, что она расхохоталась?

Полковник. Сперва вскрикнула, потом расхохоталась.

Инспектор. Почему вскрикнула?

Полковник. Наверное, не узнала меня.

Инспектор. А если бы узнала, не вскрикнула бы? Вы это имеете в виду?

Полковник. Конечно.

Инспектор. Перкинс, я очень надеюсь, что вы слышали что-то еще.

Перкинс. Конечно, сэр. Я слышал, как господа разговаривали.

Инспектор. После крика?

Перкинс. Так точно, сэр.

Инспектор. А потом?

Перкинс. Потом миссис Броклсби спустилась в подвал.

Инспектор. Когда это было?

Перкинс. В ноль часов сорок четыре минуты, сэр. После чего мистер Броклсби спустился в подвал.

Инспектор. Сразу же?

Перкинс. Не сразу, сэр. До часу оставалось пять секунд.

Инспектор. Значит, через четверть часа?

Перкинс. Так точно, сэр. А затем мистер Броклсби пришел ко мне и сказал, что с миссис Броклсби случилось несчастье. Я поставил в известность полицию и врача.

Инспектор. Да. Ваши сведения оказались очень ценными, Перкинс. Вы можете идти.

Перкинс. Слушаюсь, сэр. (Уходит.)

Инспектор. С таким загадочным стечением обстоятельств я не сталкивался ни разу в жизни. Убийство в доме добропорядочных, благонадежных людей — дело обычное. Но настоящий несчастный случай в доме убийцы?! С ума сойти.

Полковник. Ваша деликатность должна бы удержать вас от подобных определений, раз у вас нет доказательств.

Инспектор. Да есть у меня доказательства. Вашей невиновности. Что случилось, Броклсби? Стареем, а? Ну да, ну да. Буду вам признателен, если вы предоставите мне помещение, где я смогу написать свой протокол. Мое последнее служебное расследование.

Полковник. Не растравляйте себя, инспектор. Деяния человеческие несовершенны. Никто не заканчивает жизнь, уплатив по всем счетам. Угодно вам пройти в библиотеку?

^{Инспектор уходит. Полковник стучит по гробу.}

Эй, ты все слышала? Злишься? Старая коварная крыса. Хотела меня перехитрить? Действовать напролом — это не метод. Маленький удар — и что остается? Труп — и ни единой улики. (Уходит.)

^{Входят Перкинс и Дженнифер. Она несет венок с надписью «Нашей благодетельнице», возлагает его на гроб.}

Дженнифер. Бедная миссис Броклсби. Как это ужасно — быть мертвой. Вы согласны?

Перкинс. На сей предмет трудно сказать что-то определенное, мисс Дженнифер.

Дженнифер. Но, если честно, никому этого не хочется. А что за медальон лежит на гробе?

Перкинс. Мадам говорила, это талисман. Если не ошибаюсь, в нем имеется портрет ее первого мужа.

Дженнифер. И теперь они встретятся?

Перкинс. В хорошем обществе принято в это верить.

Дженнифер. Но у нее было несколько мужей! Правда?

Перкинс. Шесть, мисс Дженнифер.

Дженнифер. Я так огорчена, Перкинс. Не потому, что я так уж сильно любила миссис Броклсби, хотя она, конечно, восхитительно обделывала дела. Просто потому, что она скончалась. Ах, это чувство необратимой разлуки, расставания навсегда. С вами, Перкинс, я не смогла бы расстаться. Никогда.

Перкинс. Я также весьма сожалел бы об этом, мисс Дженнифер.

Дженнифер. А знаете, Перкинс, почему я продолжаю воровать?

Перкинс. Полагаю, вами движет некое артистическое тщеславие.

Дженнифер. Вздор. Какой смысл в искусстве, если оно тебя не обогащает? Я ворую, чтобы не расставаться с вами, Перкинс. Если я перестану красть, мисс Додд объявит мое перевоспитание законченным и сразу порекомендует меня на должность секретарши какому-нибудь вульгарному министру или члену парламента. Так что мне приходится иногда разыгрывать рецидивы моего прежнего порока. Если б я вас потеряла, Перкинс, я бы покончила с собой как индийская вдова. Разумеется, я вовсе не считаю, что эти индийцы хоть в чем-то превосходят нас. Но если бы вы меня покинули, я бы поступила, как они.

Перкинс. Не думаю, что вам следует так поступать, мисс Дженнифер.

Дженнифер. Вы не сможете мне помешать.

Перкинс. Возможно, я сумел бы предотвратить наше мучительное расставание, мисс Дженнифер. Позвольте спросить, могли бы вы представить себе свою жизнь в качестве миссис Перкинс?

Дженнифер. Что вы имеете в виду?

Перкинс. Мисс Дженнифер, у меня к вам просьба. Окажите мне великую честь — протяните вашу руку. На всю жизнь.

Дженнифер. Я весьма рада вашему предложению, мистер Перкинс, но вы застали меня врасплох. Вы никогда не выказывали ко мне особых чувств.

Перкинс. Я считал неуместным проявлять свои чувства — кроме как в те моменты, когда это требуется согласно общепринятой традиции. Теперь, по всей вероятности, наступил такой момент. Дорогая мисс Дженнифер, со дня вашего поступления я был очарован вашими изящными манерами и покладистым характером, нежностью вашей кожи, темнотой ваших глаз и ловкостью ваших пальцев. Со временем я научился ценить ваше обаяние и прелесть ваших суждений. И вот я дерзаю выразиться в том смысле, что, исходя из вышеназванных и ряда других причин, я люблю вас всей душой.

Дженнифер. Я чрезвычайно счастлива, узнать об этом, мистер Перкинс. Вы знаете, что я вас уважаю и восхищаюсь вами. Может быть, вы не знаете, как сильно я вас люблю. Но это так. Я люблю вас со страшной силой.

Перкинс. Милая моя Дженнифер.

Дженнифер. Мой супруг.

^{Перкинс целует ее в лоб.}

Сюда идут.

^{Оба уходят. Входят Флетчер и Полл. Он несет венок «От благодарного учительского состава». Прислоняет его к гробу.}

Полл. Никак не пойму, почему люди так носятся с мертвецами. Мертвецам-то от этого какой прок?

Флетчер. Носятся, потому что совесть нечиста. При жизни не удосужились проявить симпатию и успокаивают себя, оказывая любезность задним числом.

Полл. А к ней никогда никто не испытывал симпатии. Конечно, пока из нее выжимали деньги, приходилось притворяться. Но глупо лицемерить, если больше уж ничего не выжмешь.

Флетчер. Я думаю, ей оказывают уважение просто потому, что она мертва.

Полл. Это не причина.

Флетчер. В каждом человеке есть что-то, достойное уважения, Полл. Об этом вспоминают в тот момент, когда уже нет шанса ничего исправить.

Полл. Считаю, он поступил разумно, что ее угробил.

Флетчер. Кто?

Полл. Полковник. Разве не ясно?

Флетчер. С какой стати ему ее убивать?

Полл. Это было на седьмой день.

Флетчер. На седьмой день — чего?

Полл. Их женитьбы. Седьмой день — критический в любом браке.

Флетчер. Ага.

Полл. А вам доставило бы удовольствие угробить меня? Можете это представить?

Флетчер. Вообще-то не могу.

Полл. А ведь я хорошенькая.

Флетчер. Я имел возможность видеть большую часть ваших прелестей.

Полл. И не хотите меня угробить?

Флетчер. Нет.

Полл. Ничуть?

Флетчер. Ничуть.

Полл. Какой вы противный. Я вас люблю, а у вас даже нет желания меня угробить. Как, по-вашему, вы себя ведете, мистер Флетчер?

Флетчер. Надеюсь, сдержанно.

Полл. Вы ведете себя как грубиян. Как грубиян и как дурак. Будете сдерживать себя до тех пор, мистер Флетчер, пока нечего станет сдерживать. Будете носиться с вашими чувствами и рассматривать их со всех сторон, пока они не сотрутся, как старый грош, который никому больше не нужен. Тупица вы этакий. И сами вы сто́ите не больше, чем траченый молью новый с иголочки костюм десятилетней давности.

Флетчер. Полл, я люблю тебя.

Полл. Что вы сказали?

Флетчер. Сказал, что люблю тебя.

Полл. Не имеете права это говорить. Я же не только шутила. Собственно говоря, я вовсе не шутила, мистер Флетчер.

Флетчер. Я тоже не шучу, Полл.

Полл. Ох.

Флетчер. А ты ничего не сказала.

Полл. У меня нет слов, мистер Флетчер.

Флетчер. У меня тоже. (Целует ее.)

Полл. Мистер Флетчер… Ланс, почему я не знаю, что сказать?

Флетчер. Потому что любовь — серьезное взрослое дело. А ты к этому не привыкла.

Полл. Ты думаешь? (Целует его.) Я тебя люблю. Я тебя люблю. Ланс, я видела один фильм, там у двоих родилась двойня. У одного мужа и одной жены.

Флетчер. Наверное, превосходный был фильм.

^{Целуются.}

^{Входит Перкинс.}

Перкинс. Прошу прощения, сэр. Я только возвращаю предмет, который нечаянно захватила с собой мисс Дженнифер. (Кладет на гроб медальон.)

Флетчер(изумлен). Что это?

Перкинс. Медальон миссис Броклсби, сэр.

Флетчер. В высшей степени странно. Моя жуткая приемная мать имела обыкновение носить в точности такой. Она там хранила моего папу.

Перкинс. Говоря о вашем батюшке, вы имеете в виду мистера Инглторпа?

Флетчер. Да.

Перкинс. В таком случае, сэр, ваша идентичность не вызывает сомнений. (Открывает медальон.) Вы — приемный сын покойной.

Флетчер. Черт возьми.

Полл. Ты ее не узнал?

Флетчер. Узнал, конечно. Только не понял что к чему. Теперь понимаю, почему с самого начала терпеть ее не мог.

^{Входит Полковник.}

Полл. Я страшно рада, что сделала тебе предложение, еще не зная, какой ты богач.

Флетчер. Богач?

Полл. Она же была твоей приемной матерью. Старая грымза имела огромную кучу денег.

Флетчер. Господи. Я же получу наследство.

Полковник. Вы намереваетесь получить наследство миссис Броклсби, молодой человек?

Флетчер. Мне вас так жаль, полковник. Я вам так сочувствую. Но тут уж ничего не поделаешь.

Полковник. Я подскажу вам, что делать. Дитя мое, будьте добры, оставьте нас наедине с мистером Флетчером.

Флетчер. Беги, встречай мисс Додд, Полл. Скажи ей, что у нас есть деньги, дорогая.

^{Полл и Перкинс уходят.}

Полковник. Молодой человек, вы, конечно, понимаете, что я оказался в неприятном положении.

Флетчер. Вполне понимаю, полковник.

Полковник. Вполне не понимаете. Так как еще не представляете, как велико состояние, о котором речь. На эти деньги рассчитывал я, не так ли? Кто не успел, тот опоздал. Да, я беру на себя смелость утверждать, что честно заслужил эти деньги. А чего ради, по-вашему, я женился на этой женщине?

Флетчер. Я никогда раньше не задумывался об этом, полковник. А если бы задумался, вероятно, пришел бы к выводу, что только из жульнических соображений.

Полковник. Послушай, как ты говоришь со своим единственным кровным родственником?

Флетчер. Муж моей матери никакой мне не родственник.

Полковник. Ланселот Инглторп…

Флетчер. Боже, что за фамилия!

Полковник. Ланселот Инглторп, ты помнишь своего дорогого дядю Джона?

Флетчер. Нет.

Полковник. Нет? Разве у тебя не было дяди в Индии?

Флетчер. Дядя Джон? Индия? Ах, этот! О да, сэр. Теперь я все понимаю.

Полковник. Я знал, что мое имя мгновенно восстановит все узы крови и оживит все нежные детские чувства. Мой дорогой племянник. Мой мальчик. Я уверен, что ты не способен лишить своего заново обретенного дядю всех его надежд. Оставь мне эти деньги до моей смерти, Ланселот. О тебе я, разумеется, позабочусь.

Флетчер. Сэр. Деньги принадлежат мне, не так ли? И мне они нужны.

Полковник. Для чего?

Флетчер. Для приюта, сэр.

Полковник. Предоставь приют мисс Додд. Она сама получила наследство.

Флетчер. Ни единого пенни, сэр.

Полковник. Я слышал об этом из ее собственных уст.

Флетчер. Она солгала вам собственными устами, сэр, чтобы под благовидным предлогом вызволить Перкинса из ада вашей семейной жизни. На самом деле, у нее нет средств, чтобы прокормить даже церковную мышь.

Полковник. Это второй удар, поразивший меня за последние десять минут. Увы. Мой дорогой мальчик, должен тебя огорчить. Ты не мог бы истратить эти деньги на приют, даже если б ты их имел.

Флетчер. Вы о чем, сэр?

Полковник. Ты знаешь, откуда взялось состояние твоей матери? Твоя мать была замужем шесть раз и унаследовала состояние шести мужей. Они умерли следующим образом. Один свалился со своей наблюдательной вышки, у другого во время скачек ослабла подпруга, еще один умер, отравившись рыбой, один утонул в ванне, один был убит упавшим на него бюстом Генриха VIII, один попал в аварию, потому что в его автомобиле отказали тормоза. Это был Арчи Инглторп.

Флетчер. Господи, уж не хотите ли вы сказать, что она всех их угробила?

Полковник. Каждого из них. Как, впрочем, и тебя.

Флетчер. Меня?

Полковник. Конечно. Она знала, какой ты своенравный ребенок. Она запретила тебе выходить в море и во время опаснейшего прилива оставила тебя одного. Разве не так?

Флетчер. Да, так оно и было!

Полковник. Все наследство, мой милый, нажито убийством. Кровавые деньги. Греховные. Грязные. Ты не осмелишься вложить их в такое высоконравственное учреждение, как приют мисс Додд.

Флетчер. Если не в такой приют, то куда же?

Полковник. Вопрос, достойный философа, племянник. Неужели ты полагаешь, что общество любой страны состоит из философов? А что скажет городская администрация? Церковный совет? Педагогический совет? Кто вообще перемолвится хоть словом с твоей доброй мисс Додд, когда станет известно происхождение ее финансовых средств?

Флетчер. А вы, возможно, возьмете на себя заботу об их инвестиции?

Полковник. Возможно.

Флетчер. Шантаж, сэр?

Полковник. Упаси бог, нет. Бизнес. Ты упустил из виду, дорогой племянник, что ты — мой единственный родственник, а значит, и мой единственный наследник. В случае, если ты откажешься передать мне в управление наследство миссис Броклсби, я, естественно, лишу тебя наследства.

Флетчер. Естественно.

Полковник. В противном случае ты наследуешь оба состояния и станешь одним из богатейших людей Англии. Так-то. Ты можешь немедленно получить деньги, которые не сможешь использовать. Или через некоторое время — вдвое большую сумму, честно и безупречно. Выбирай.

Флетчер. Добрый дядюшка, я принимаю ваше предложение. Чтоб вам завтра помереть на месте.

Полковник. Благодарю тебя, мой мальчик. (Уходит.)

^{Входят Полл и Додд с венком. Надпись: «Достойнейшей».}

Додд(пожимает руку Флетчеру). Мои сердечные, искренние соболезнования, дорогой мистер Флетчер.

Флетчер. Не понял.

Додд. Ваша мать была выдающейся женщиной. Бедная Лидия. Пока она была жива, я ни разу не решилась обратиться к ней по имени. Мое почтение было даже больше, чем моя любовь. У нее было то, что нынче почти не встречается вместе: сила и доброта.

Флетчер. Вы ее знали лучше всех нас, мисс Додд. Но не обременяйте себя печальными мыслями.

Додд. Я отнюдь не опечалена, мистер Флетчер. Лидия прожила большую жизнь и умерла мгновенно. Ей можно позавидовать. И, кроме того, я очень рада перемене ваших обстоятельств, Ланселот. Конечно, я уповаю, что вы не бросите наш приют на произвол судьбы. Но я действительно беспокоилась за вас; вы не могли жить на такие маленькие деньги.

Флетчер. Мисс Додд, у меня все еще нет денег.

Полл. Что?

Флетчер. Потом, Полл. (Мисс Додд.) Состояние миссис Броклсби вложено в бизнес, и я, к сожалению, смогу распорядиться им только после смерти полковника.

Додд. Ох. Это тяжкий удар для меня, мистер Флетчер. Я знаю, с моей стороны, очень эгоистично думать сейчас о себе, но жизнь научила меня: если хочешь помочь людям, делай вид, что стараешься для себя лично. Я все же верю, что помогала людям. Пусть хоть немного, да?

Флетчер. Не отчаивайтесь, мисс Додд. Как-нибудь пробьемся.

Полл(шепотом). Ты позволишь старому мошеннику обвести себя вокруг пальца?

Флетчер. Он меня шантажировал.

Полл. Как мило. А где твои уязвимые точки?

Додд. Полл, я думаю, тебе не следует шептаться с мистером Флетчером.

Полл. Я знаю, мисс Додд. Шепот дает человеку возможность сказать нечто неподобающее, а из этой возможности проистекает половина всех неподобающих поступков.

Додд. Хорошее наблюдение.

Полл. Неподобающее состоит в том, что мы с мистером Флетчером хотим пожениться.

Додд. Какая прекрасная педагогическая идея, дитя мое! Ты очень благотворно повлияешь на мистера Флетчера. Не могу сказать, как я рада этому браку.

Дженнифер(входя). Откуда вам опять все известно?

Полл. Что известно?

Дженнифер. Что он на мне женится.

Полл. Ланс, если ты сделал и ей предложение, то мог хотя бы упомянуть об этом, делая предложение мне.

Дженнифер. Причем здесь мистер Флетчер? Мисс Додд, мистер Перкинс сделал мне честь, согласившись стать моим супругом.

Додд. Нет, сегодня воистину чудесный день, а начинался, казалось, так неприятно. Теперь вы оба больше меня не покинете.

^{Входит Полковник.}

Полковник, я так счастлива.

Полковник. Я тоже, мисс Додд. То есть я удручен, глубоко удручен.

Додд. Ох, что я болтаю. Простите мою бестактность, полковник. Поверьте, я сочувствую вам всей душой. Это был такой ужасный удар. И такой неожиданный. К счастью, нельзя сказать, что вы не были к нему готовы.

Полковник. Нельзя сказать, хи-хи. (Спохватывается.) Как так — нельзя?

Додд. Только вчера вы мне сказали, что вашей жене нездоровится.

Полковник. Я это предвидел, не правда ли? Она уже долгое время очень страдала.

Флетчер. И наконец-то по-настоящему свалилась с лестницы.

Додд. Признаюсь, полковник, хоть и почти стыжусь признаться, что меня обуревают и радостные чувства. Эти две милые девочки вступают в брак.

Полковник. Друг с другом?

Додд. Намного лучше. Полл выходит за мистера Флетчера, а Дженнифер — за Перкинса.

Полковник. Приятная новость. Мои поздравления, мои поздравления. И я надеюсь, что вы, мисс Додд, настолько повлияли на мистера Флетчера, что он с полной ответственностью вступит в должность отца семейства… Да, вспомнил, у меня в подвале еще найдется очень хороший выдержанный коньяк. Окажите любезность выпить со мной, чтобы отметить этот день. У нас ведь есть повод для радости, не так ли? (Уходит.)

Полл. Бедняга. Похоже, удары судьбы производят на него обратное действие.

Додд. Человек устроен просто, Полл. Он действует наперекор судьбе.

^{В комнату врывается Инспектор.}

Инспектор. Несчастный тупица, болван, олух, как я не догадался.

Додд. Добрый день, инспектор.

Инспектор. Я дурак. Я болван. Я совершенный, готовый к отставке идиот!

Додд. Ведь мы уже знакомы, не правда ли?

Инспектор. Говорю же вам, этого не могло быть. Как так — не могло? Как, как? Конечно, это было. На четверть часа раньше или позже, все равно. Решение должно найтись в подвале. Понимаете? Вопрос: что она там делала? Что делала Лидия Броклсби в подвале целых четверть часа?

^{Свет гаснет. Пауза. Перкинс с подсвечником в руке поднимается по лестнице из подвала.}

Перкинс. Имею сообщить вам печальную новость. На полковника Броклсби больше нельзя рассчитывать.

Флетчер. Что?

Перкинс. Кажется, электрическая проводка из-за необъяснимого повреждения была приведена в соединение со стальной дверью. Из-за этого и умер полковник Броклсби.

^{Дженнифер обнимает его, Полл и Флетчер.}

Додд. Ужасно.

Инспектор. Не так уж и ужасно, мисс Додд. Женитьба — всегда риск.

Конец

Сеньор Вальберг вызывал жалость своей неприспособленностью к жизни. Вот ведь ученый человек, — с восхищением и отчасти даже страхом думал Кинтана, чувствуя, что его подавляют начитанность и обширные познания сеньора Вальберга как в древних и современных языках, так и прочих областях знаний, — а при этом настолько беспомощный. И такой невзрачный, непрактичный, с белыми руками и ухоженными ногтями. Его руки абсолютно ни с чем не могли управиться — разве что с книгами, тут не поспоришь, — ни тебе лампочку ввернуть, не вызвав при этом замыкания, ни консервную банку открыть, ни поворачивать куда следует дверные ручки в доме, в который Кинтана за осень и большую часть зимы уже привык наведываться. Ту зиму в Мадриде запомнят надолго: мало того что она выдалась одной из самых холодных за все столетие — так тут еще эта серия преступлений, из которых телевидение, как водится, раздуло целую историю.

Все никак не привыкну, — признался сеньор Вальберг как раз в тот последний день, когда решился показать ему не только старые журналы, обнаруженные под раковиной, но и пузырек со спиртом, который так и стоит в холодильнике, — с какими-то плавающими внутри комками, вроде раздувшихся слизняков фиолетового цвета, двигающимися, будто живые. — Никак не привыкну, что двери этого дома открываются не так, как все прочие двери на свете, и вечно тяну ручку вниз, а дверь — к себе и, пока не вспомню, что поворачивать-то надо влево и вверх, а дверь толкать от себя, прихожу в отчаяние и думаю, что попал в ловушку, из которой мне не выбраться.

В этом был весь сеньор Вальберг, он изо всех сил старался замаскировать собственную исключительность и остаться незамеченным, подвизался то ли письмоводителем, то ли бухгалтером в какой-то захудалой конторе, где пишущей машинки и той не было, а жалованье наверняка платили совсем мизерное, и замалчивал не только позор, пережитый в недавнем прошлом, но и свое происхождение и заслуги (у Кинтаны ушло несколько месяцев, чтобы выяснить, что он был сыном видного берлинского врача, в тридцатые годы эмигрировавшего во Францию, а затем в Мадрид), подобно отшельнику, который при поступлении в монашеский орден, отрекаясь от мирской суеты, одновременно отрекается от собственного имени. Для него были простыми самые сложные вещи, такие, как склонение в немецком языке или правовое устройство Римской республики — это были два его конька, — и бесконечно сложными и даже невозможными самые простые, и он придавал гораздо меньше значения своим знаниям латыни и греческого, чем сноровистости Кинтаны или ловкости, с которой тот водил «опель-рекорд», приобретенный в январе, как только его назначили старшим группы. Спеша опробовать машину сразу по выезде из магазина, он прокатил на ней сеньора Вальберга и, не в силах сдержать распирающую его гордость, вовсю давил на газ на шоссе М-30, намного превышая дозволенную скорость, а на самых узких улочках в центре так резко жал на тормоз, что, если бы не ремень безопасности, сеньор Вальберг не раз мог врезаться в ветровое стекло. У него на лбу выступил пот, и он вцепился в колени обеими руками, маленькими и белыми, пальцы к ногтю становились тоньше — типичные руки профессора, ученого человека, которые несколько лет назад, вероятно, были перепачканы мелом и по прошествии года жизни в этой квартире так и не обрели нужного навыка, чтобы сразу поворачивать дверные ручки куда надо. Только представить себе, как эти руки касались кожи совсем юной женщины, как же они, должно быть, дрожали при этом. Когда же Кинтана, наконец, остановил «опель» около дома, сеньор Вальберг не пошевелился и продолжал сжимать губы, чтобы унять дрожание подбородка, сконфуженно улыбаясь Кинтане, не глядя при этом ему в глаза, — признательно и как бы подобострастно, словно благодаря его за то, что тот вовремя затормозил и тем самым спас ему жизнь. Эта благодарность схожа с той, которую выказывают подверженные Стокгольмскому синдрому, подумал Кинтана, который узнал, что это значит, именно от Вальберга, своего учителя во всем, говорил он, — а сеньор Вальберг в знак протеста махал рукой у него перед носом, чтобы развеять звучание этих слов, которые в глубине души ему льстили, и, так как ему нечасто случалось выказывать чувства перед Кинтаной и ему хотелось бы их скрыть, он снимал очки и протирал стекла краешком белого платка, при этом открывались взгляду его покрасневшие веки, лишенные ресниц, и водянисто-голубые глаза — косящие, близорукие, такие же бесцветные, как его кожа и жидкие волосы, которые все еще у него оставались. Как-то раз, листая киноэнциклопедию, Кинтана обнаружил, что формой лица и глаз и выражением рта, будто бы говорившим об отчаянии и малодушии, сеньор Вальберг здорово походил на Эдварда Г. Робинсона — американского актера из гангстерских фильмов.

В определенный момент, в самом начале знакомства с Кинтаной, сеньор Вальберг как-то безотчетно решил заняться его воспитанием и обучением, уверенный в том, что, обладая многолетним учительским опытом, открыл в нем талант, который упустила — в силу чего он почти сошел на нет и был растрачен по мелочам — никудышная, поверхностная система школьного образования, к которой сеньор Вальберг испытывал устойчивую неприязнь, разумеется, не только сейчас, но начиная с того давнего времени, когда был уважаемым учителем и никто не мог бы даже заподозрить в нем и тени недовольства. Ему настолько была по душе его работа, — он был просто убежден в том, что средняя школа играет важную роль в воспитании молодежи, — что он перестал обращать внимание на придирки администрации и интриги преподавателей-франкистов, которые в течение двух десятков лет не давали ему стать преподавателем университета, притом что он был одним из самых авторитетных испанских латинистов. Он гордился тем, что он преподаватель старших классов, вернее, когда-то им был, — с грустью поправлял он себя, бормоча при этом: вечно я употребляю не то время, никак не привыкну к глаголу «преподавать» в прошедшем времени.

Что его больше всего угнетало теперь, признался он однажды вечером Кинтане, когда оба расположились в тесной столовой, чтобы выпить по бокалу шампанского (они отмечали первый значительный успех в профессиональной карьере Кинтаны), — так это сознание того, что в глубине души он сильно обижен, а значит, болен, потому что обида есть не что иное, как моральный недуг, причем весьма серьезный, сродни опухоли, которую не имеет смысла удалять, когда она распространилась по всему здоровому организму. Он употребил при этом слово «метастаз», и Кинтане оно так понравилось, что он взял его на заметку, решив, что как-нибудь ввернет его в разговор, желательно когда сеньор Вальберг сможет это услышать. Посмотрите, какая несправедливость, — говорил он, глядя на Кинтану суровым взглядом судьи, пристальность которого поначалу того испугала, потому что показалась провидческой, хотя на самом деле была всего лишь результатом близорукости, — от рождения у меня было все, а в пятьдесят пять лет я остался ни с чем, и стоит мне только дать себе послабление, как начинаю винить весь свет в несчастье, в котором виноват я один. Я все имел и все потерял. Я тот человек, о котором говорится в Евангелии, — я плохо распорядился богатством. А вот вы, напротив, начали с нуля, можно сказать, вам судьбой было предопределено стать преступником, у вас имелось гораздо больше оснований, чем у меня, винить всех и вся в череде лишений и страданий (череда лишений, постарался запомнить Кинтана), но вы смогли преодолеть неблагоприятные обстоятельства без чьей бы то ни было помощи, и сейчас вы — полноценный человек, способный приносить пользу и себе, и окружающим, и семье, когда она у вас появится, и мне — уже сейчас, в эти трудные времена…

Сеньор Вальберг, как это не раз с ним случалось, задумался о чем-то своем — голова опущена, бокал наполовину все еще наполнен шампанским, большие губы сами собой сжались, приобретя привычно горестное выражение, точь-в-точь как у Эдварда Г. Робинсона. Кинтана хотел было встать с дивана и ободряюще похлопать сеньора Вальберга по плечу, но это было бы смешно, — вовремя спохватился он, — смешно и унизительно для бедолаги, который, впрочем, тут же и вышел из своего оцепенения, словно очнувшись, улыбнулся, как бы извиняясь за свою рассеянность, и, взглянув на бокал, обнаружил, что у него еще недопито шампанское.

В те зимние вечера они оба, как правило, пили чай. Кинтана его терпеть не мог, но каждый раз выпивал по целой чашке, чтобы не обижать отказом сеньора Вальберга, и к тому же полагая, что чаепитие — это норма светского общения. Однажды вечером, в декабре, в один из тех унылых, промозглых вечеров, какие обычно бывают перед Рождеством, он отважился заявиться к сеньору Вальбергу с бутылкой коньяка и, достав ее из-за пазухи как раз в тот момент, когда его друг разливал по чашкам чай, спросил, не возражает ли тот, если он подольет в чай коньяку. Сеньор Вальберг, которого Кинтана никогда не видел употребляющим спиртные напитки, какое-то мгновение смотрел на бутылку с молчаливым неодобрением учителя, однако так и не проронил ни слова. Он еще не успел поведать Кинтане, что когда-то — два года назад — сильно пил и чуть не превратился в алкоголика. Сейчас он был таким опрятным, таким деликатным в словах и жестах, таким твердым в своих привычках, что казалось невозможным представить его нетрезвым, небритым, а к вечеру уже еле стоящим на ногах, — там, в том городе, где он преподавал в старших классах гимназии и где все видели, как его в наручниках отвели в полицейский участок, а он при этом прикрывал лицо газетой, дабы защититься от назойливости фотографов. Рассказывая об этом через несколько дней после того, как они распили на двоих бутылку шампанского, сеньор Вальберг, нервничая и запинаясь, спросил у Кинтаны, с собой ли у него еще та бутылка бренди — он никогда не называл это коньяком, — и, сделав глоток, минуту сидел с закрытыми глазами, уже успокоившись, дыша через нос. В тот вечер он поведал ему обо всем — очень тихим голосом, почти на него не глядя. На следующее утро он проснулся мучимый похмельем и раскаянием: ему было жаль, что он все испортил. Он вышел в столовую, на столе, между двумя стаканами, от которых все еще пахло коньяком, так и лежала фотография, которую он накануне показывал Кинтане. Он почувствовал прилив нежности и отчаяния, глядя на фотографию девочки, на размытые черты ее лица, запечатленные в неярком свете зимнего дня. Он вспомнил, каким был на ощупь ее свитер цвета морской волны и ее волосы, словно только что их коснулся. Это была самая лучшая ученица из всех, которые у него когда-либо были, — сказал он Кинтане, а тот согласно кивал головой, будто что-то понимал. Девочка пятнадцати лет, почти шестнадцати, не сказать чтобы красавица, и, разумеется, ничего вызывающего, совсем не из числа тех подростков, что носят обтягивающие маечки с глубоким вырезом, а в девять часов утра в понедельник заявляются в класс размалеванные, как будто явились в ночной клуб. Обычная девочка, скорее даже застенчивая, со светлыми волосами и глазами. Он вспомнил, как постепенно привык ее видеть, каждый день отыскивать ее взглядом всегда на той же парте, слышать ее голос, когда она читала текст. И вдруг что-то произошло, внезапно, неожиданно, когда их бросило друг к другу в полумраке пустой библиотеки в пятницу вечером. Взаимное восхищение, осторожность и страх в течение нескольких месяцев связывали их вместе крепче, чем желание. В небольшом городке их неизбежно должны были поймать с поличным. Когда Кинтана услышал финал истории, у него выступили на глазах слезы. Посягательство на честь, дружище Кинтана, — сказал сеньор Вальберг. — Посягательство на честь, изнасилование и развращение малолетних. Как будто я был насильником. Я боялся выходить на улицу. Женщины в меня плевали. Отец девочки разбил мне нос ударом кулака прямо на пороге гимназии в присутствии других преподавателей. Тюрьма оказалась чуть ли не спасением. — Бывает, что тюрьма не является пятном, сеньор Вальберг, — сказал Кинтана. — Это я вам точно говорю, я, конечно, в университетах не обучался, зато прошел школу жизни. — Она хотела дать показания в мою пользу, но ей не позволили, — сеньор Вальберг громко высморкался в бумажный платок, затем медленно поднял голову и вновь взглянул в лицо Кинтане, у него были покрасневшие, мокрые от слез глаза. — Вы не знаете, что это такое, дружище Кинтана, — вот так сразу превратиться в объект ненависти всего города. Но хуже всего была перемена в тех, кто хорошо меня знал, в тех, кого принято называть близкими. До сих пор не могу понять, почему я тогда не покончил с собой. — Об этом даже в шутку нельзя, сеньор Вальберг, — сказал Кинтана и протянул своему другу бутылку с коньяком. — Я твердо убежден: пока живешь, надо надеяться.

Они познакомились в октябре, когда Кинтана, продавец энциклопедий и компакт-дисков классической музыки, однажды днем позвонил в дверь квартиры сеньора Вальберга — крохотной темной квартирки, правда с высокими потолками, в старинном доме в районе Чуэка, на узкой улочке, населенной, главным образом, людьми пожилыми, где появление автомобиля было большой редкостью. Кинтана, рослый, улыбчивый молодой человек, на левой руке носил перстень с печаткой и серебряный браслет, а на правой, в основании большого пальца, у него была вытатуирована синяя точка, он тоже не сразу признался сеньору Вальбергу в том, что не всегда был праведником и во времена бурной юности чуть было не покатился по наклонной дорожке. Он родился в Карабанчеле и с двенадцати лет подрабатывал, чем только мог. Сеньор Вальберг уговаривал его сдать экзамены за курс средней школы. Но Кинтана, один из ведущих продавцов фирмы, о чем он говорил с большой гордостью, совсем недавно, без всякой, по его словам, учебы, и так получил повышение. Узнав об этом, он первым делом купил бутылку шампанского и, перепрыгивая через несколько ступенек, по деревянной лестнице поднялся на этаж, где жил сеньор Вальберг, его указательный палец не отпускал кнопку звонка до тех пор, пока бывший преподаватель латыни не открыл дверь.

В тот вечер они пили шампанское и вспоминали подробности первого визита Кинтаны, случившегося четыре месяца назад, тогда Кинтана, после того как сеньор Вальберг деликатно, явно испытывая неловкость, отверг его предложение приобрести энциклопедию или компакт-диск, попросил у него стакан воды. Вы были бледны в тот день, вспомнил сеньор Вальберг, как будто силы оставили вас. Когда он вернулся из кухни со стаканом воды, Кинтана сидел на стуле в прихожей, закрыв глаза и прислонившись затылком к стене. Я и правда был без сил, мне сильно не везло в те дни, это была какая-то черная полоса, а вы принесли мне удачу, — сказал Кинтана и хотел подлить еще шампанского, уже теплого и без пузырьков, в стакан сеньора Вальберга, но тот накрыл стакан ладонью, маленькой, бледной, словно все еще хранящей следы въевшегося в нее мела.

В тот первый раз, выпив два стакана воды, Кинтана попросил у сеньора Вальберга разрешение позвонить по телефону. Сеньор Вальберг провел его по темному коридору к столовой и там стал возиться с ручкой двери, которая, как оказалось, открывалась наружу: он объяснил, что поселился в квартире недавно и не успел привыкнуть к не стандартно открывающимся дверям. Пока Кинтана торопливо переговаривался с центральным отделом продаж своей фирмы, сеньор Вальберг с величайшей осторожностью перелистывал атласные страницы «Истории античного мира» с красочными иллюстрациями, в то время Кинтана уже окончательно потерял надежду продать ее кому бы то ни было. Когда Кинтана повесил трубку, сеньор Вальберг стоял с открытой книгой у окна и, медленно шевеля губами, читал надпись на латыни на надгробной плите, фотография которой занимала всю страницу. Он читал вполголоса торжественным тоном, каким священники произносят слова литургии.

В этой профессии приходится быть прямо-таки психологом, сеньор Вальберг, — сказал Кинтана, — как только вы открыли дверь, я сразу смекнул, что человек вы ученый. — Но ведь я был не в состоянии что-либо у вас приобрести, дорогой Кинтана, — возразил сеньор Вальберг. — Вы не представляете, как мне неловко оттого, что я до сих пор ничего не смог у вас купить.

Заметив интерес сеньора Вальберга к энциклопедии, Кинтана подробно описал ему достоинства издания, объяснив при этом, как удобна оплата в рассрочку. В его настойчивости был лишенный всякой жалости расчет: бедняки, как правило, отличаются слабым характером и скорее дадут уговорить себя, чем богачи и хитрецы, — они будут потеть и кусать губы, не осмеливаясь сказать «нет», и не исключено, что по уши влезут в долги, чтобы купить двадцати-, а то и тридцатитомную энциклопедию, убеждая себя, что ради будущего детей оправдана любая жертва.

Я очень расстроился из-за вас, Кинтана, — сказал сеньор Вальберг. — Я видел, как вы устали, каких усилий вам стоило в тот вечер подняться сюда и позвонить, будучи готовым к тому, что вам не захотят открыть или, открыв, тут же перед самым носом захлопнут дверь.

Кинтана вернулся через неделю, на этот раз с томом великолепной энциклопедии «История человечества», от древности до наших дней. Сам сеньор Вальберг показался ему более старым и бедным, чем в прошлый раз, а квартира еще более пустой. Он вежливо полистал глянцевые страницы тома, который Кинтана положил перед ним, но на этот раз слушал объяснения, не скрывая нетерпения, не приглашая гостя присесть, под вельветовой домашней курткой на нем был пиджак и галстук. Вечер был туманный, похолодало, однако сеньор Вальберг не зажигал света, квартира не обогревалась, если не считать небольшой газовой печки, которую Кинтана помнил еще по черно-белой рекламе на телевидении. Он уже собрался было уходить, но в этот момент сильно запахло кофе и раздался свист кофеварки, он повернул голову в сторону кухни одновременно с сеньором Вальбергом, и ему показалось, что тот покраснел, будто застигнутый за чем-то неприличным, и встал между ним и закрытой дверью кухни — инстинктивное движение одинокого и необщительного человека, не привыкшего к присутствию посторонних в своем доме. Кинтана нахально улыбнулся сеньору Вальбергу и поставил портфель на стул. Сеньор Вальберг спросил его, не хотел бы он выпить кофе, и вежливой скороговоркой предложил присесть.

Кто бы мог подумать, что мы станем друзьями, сеньор Вальберг, — сказал Кинтана. — Кто бы мог подумать, что черная полоса для меня так быстро закончится, что я столькому у вас научусь. — Это вы меня учили, дорогой Кинтана, — вероятно, от шампанского, из-за непривычки, у сеньора Вальберга слезились глаза. — Если бы не ваши визиты, я бы этой зимой умер от одиночества. Знаете, что мне приходит на память — фильм, который я видел много лет назад, черно-белый, наверняка вас тогда на свете не было. В нем кто-то говорил: «Я всегда зависел от любезности незнакомцев». То же самое происходит сейчас и со мной: люди, которых я знал, стали мне чужими. Только незнакомые не отворачиваются от меня. Женщина, у которой я покупаю хлеб и молоко, каждое утро продлевает мне жизнь всего лишь двумя словами «добрый день». И вы тоже, сеньор Кинтана, вы меня буквально спасли.

В самом начале, во время первых встреч, сеньор Вальберг говорил очень мало, но Кинтану непреодолимо тянуло расспрашивать его обо всем. Во время второго визита он узнал, что сеньор Вальберг поселился в Мадриде лишь недавно, что он много лет прожил в небольшом провинциальном центре в Андалусии, что работал там заведующим канцелярией в какой-то академии, располагавшейся на улице Фуэнкаррал. Странно, — сказал Кинтана, — меня трудно сбить с толку, а я-то был убежден, что вы преподаватель. — Вы не ошиблись, — заверил его сеньор Вальберг, не глядя в глаза Кинтане, — я преподаватель, — и тут же поправился: — был преподавателем латыни, в старших классах. Он объяснил, что его до срока отправили на пенсию по причине нездоровья, а когда Кинтана спросил, есть ли у него семья, он то ли не расслышал, то ли пропустил вопрос мимо ушей: низко склонив голову над столом, он читал статью в газете, принесенной Кинтаной, что-то об убийствах, которые пресса окрестила «отрезанные губы». Это дело широко освещалось, и вокруг него был нездоровый ажиотаж, поскольку газеты и телевидение не упускали ни одной кровавой подробности. Начиная с лета три женщины примерно одного возраста — тридцати с небольшим лет, — одинокие, достаточно успешные, сами зарабатывавшие себе на жизнь, были обнаружены убитыми у себя дома, украдено ничего не было, убийца отрезал жертвам губы и уносил их с собой в качестве единственного трофея. В квартире сеньора Вальберга не было ни радио, ни телевизора, к тому же он никогда не покупал газет, наверно, он был единственным на всю страну человеком, который ничего не слыхал об убийствах. Здесь сказано, что у полиции есть какая-то надежная зацепка, — сказал сеньор Вальберг. — Ну, допустим, его схватят, что из этого? — Кинтана пожал плечами. — Сегодня такие вот входят в одну дверь тюрьмы и выходят в другую. Прикинется сумасшедшим — и через каких-нибудь два года его выпустят.

Спустя несколько месяцев, вспоминая этот разговор за бутылкой шампанского, Кинтана попросил у сеньора Вальберга прощения, но тот пожал плечами и ответил, что ему не о чем беспокоиться, он не почувствовал себя ни обиженным, ни уязвленным из-за этого невинного комментария Кинтаны — не мог же Кинтана в тот момент подозревать, что его новый друг на самом деле побывал в тюрьме и что между тем днем, когда он туда вошел и когда оттуда вышел, прошло как раз два года. При этом ему вовсе не хотелось напрашиваться на сочувствие, признался он. Если честно, у него не было права сетовать на несправедливость: он нарушил закон, моральные нормы, установленные для его профессии, не говоря уже о приличиях, — его судили и приговорили к наказанию. В греческих городах, рассказал он Кинтане, совершивших особо тяжкий проступок в качестве наказания ожидала не тюрьма, не смерть, а остракизм, изгнание. За пределами города мировой простор оборачивался тюрьмой, а изгнание — медленной смертью. Отбыв срок, сеньор Вальберг чувствовал себя приговоренным к заключению, которому не будет конца, доколе он жив.

Однако несмотря на это, — с поразительным спокойствием сказал он Кинтане в тот вечер, когда разрешил ему пройти на кухню и продемонстрировал то, что там оказалось спрятано еще до того, как он успел снять эту квартиру, — несмотря на это, должен вам признаться, дорогой Кинтана, что хоть меня и гложет стыд, мне неведомо раскаяние. — Вы виделись с ней после тюрьмы? — спросил Кинтана и нерешительно, словно не был уверен, что у него есть право задавать определенные вопросы, добавил: — С той своей подругой, девушкой. — Нет, единственное, что мне известно наверняка — ей не сегодня-завтра исполняется восемнадцать лет. — Проговорив это, он отхлебнул коньяка, и на какое-то мгновенье в нем проглянул другой человек — или же он когда-то и был таким: самоуверенным, молодым, с более прямой спиной, а его взгляд, обычно безучастный, почти всегда трусливый и такой осторожный, что его почти невозможно было уловить, сверкнул гордостью и проницательностью. Вернув бутылку Кинтане, он опять стал сеньором Вальбергом, каким был всегда: вытирал губы платком и не глядел в глаза.

Сейчас он уставился в пустоту, с побледневшим до крайности лицом и перекошенным ртом и с тем же самым выражением, с каким он, вероятно, смотрел сегодня вечером, открыв холодильник, на пузырек со спиртом, в котором плавало нечто, напоминающее пару слизняков. Не глупите, сеньор Вальберг, — сказал Кинтана тоном, каким обычно дают совет больному, — вам надо пойти в полицию. Я вас провожу и, если хотите, сам позвоню им. — Мне никогда не поверят, дорогой Кинтана, — глаза сеньора Вальберга за стеклами очков увлажнились и стали более ясными. — Представляю, как на меня будут смотреть, как только заглянут в свои архивы и узнают, кто я такой и что совершил. — Вы не сделали ничего плохого, сеньор Вальберг, — с жаром сказал Кинтана. — Вы совершили самый что ни на есть человеческий поступок: позволили себе увлечься.

Сеньор Вальберг медленно поднял голову и взглянул на Кинтану с благодарностью, почти с умилением: у него буквально больше никого не было в целом мире, никому больше он не мог доверять. Не то чтобы он надеялся, что Кинтана спасет его от какой-нибудь опасности или же вечно будет выказывать ему все ту же преданность, — он сам был свидетелем того, как преданность улетучивается в считанные минуты, не оставив места даже сочувствию, — однако регулярные посещения, щедрая, даже не знающая меры, заботливость, практические услуги, которые тот постоянно ему оказывал, приучили его рассчитывать на Кинтану, незаметно для него самого подточили сопротивление, питаемое неизбывным стыдом и робостью, и в результате в тот последний вечер он доверил ему то, что, как казалось, не отважится рассказать никому на свете: он уверен в том, что автор преступлений, в которых фигурировали отрезанные губы, жил до него в этой самой квартире, которую он теперь занимает, что у преступника остались ключи и, воспользовавшись отсутствием сеньора Вальберга, он вошел в дом и оставил в холодильнике пузырек, наполненный спиртом, с плавающими в нем губами последней жертвы.

Впервые сеньор Вальберг позвонил Кинтане по телефону. Он позвонил ему из автомата, испытывая некоторые трудности, поскольку еще не успел освоиться с новыми моделями уличных телефонов; впрочем, он вообще не освоился, как он признавался сам себе, с реальной жизнью, будто провел в тюрьме не два года, а все двадцать. Для того чтобы его соединили с кабинетом Кинтаны, ему пришлось преодолеть заслон из двух секретарш, и это внушило ему весьма лестное представление о служебном положении своего юного друга. Кинтана же, услышав его голос, не сразу понял, кто с ним говорит, скорее всего потому, что, соединяя его, секретарша невнятно произнесла фамилию Вальберг. Где-то далеко слышался шум голосов и телефонных звонков, и сеньор Вальберг представил себе офис, в который ворвался его звонок: белые стены, лампы дневного света и экраны компьютеров, — и внезапно почувствовал, что поступает глупо и по-детски. Он с трудом удержался, чтобы не повесить трубку, пока Кинтана еще не узнал его и спрашивает, кто звонит. Не повредит ли его репутации дружба с бывшим осужденным? Однако сеньор Вальберг был настолько напуган, что сумел преодолеть стыдливость. Ради всего святого, дорогой Кинтана, приходите поскорее.

Это было в понедельник в начале марта, было облачно и дул ледяной ветер, но уже темнело с каждым днем все позже, и фасады зданий еще отражали свет дня, приглушенный грязно-серым цветом неба и выхлопными газами. В газетном киоске сеньор Вальберг краем глаза прочитал заголовок о преступлении, совершенном накануне ночью, но не отважился повернуть голову и даже не остановился. В небольших магазинчиках уже зажгли свет, а по ступеням рыночной лестницы спускались женщины в пальто с продуктовыми сумками, из которых торчал батон хлеба или широкие зеленые листья салата. По дороге домой сеньор Вальберг ощутил, что где-то рядом течет нормальная жизнь, согретая теплом, где по утрам царит привычное оживление, а по вечерам — и это видно через балконные двери — работает телевизор и кто-то накрывает стол к ужину. Этот мир находился прямо перед его взором, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что сеньор Вальберг тоже является его частью, однако на самом деле он был для него столь же недостижим, как северный полюс или вчерашний день.

Он подумал, что до скончания века будет жить в подполье и что ему одному — и никому другому — предназначена столь неисчерпаемая порция несчастья. Он смотрел на ставшие привычными лица людей своего квартала и с горечью думал, что за приветливостью незнакомцев тоже может скрываться враждебность и страх: возможно, сегодня он, например, прошел мимо убийцы, который отрезает губы женщинам, не исключено даже, что его лицо показалось ему дружелюбным и знакомым. В подъезде своего дома он немного помедлил в темноте, прежде чем нажать кнопку выключателя. Движимый какой-то суеверной осторожностью, он не стал подниматься на лифте и постарался, чтобы ступеньки не скрипели у него под ногами. Он провозился с дверью в квартиру, несколько секунд пребывая в смятении при мысли о том, что кто-то вновь вошел туда в его отсутствие и задвинул щеколду, чтобы не быть застигнутым врасплох. На самом же деле он, как обычно, поворачивал ключ вправо, а дверь толкал внутрь. В коридоре пахло сыростью и газом. Сеньору Вальбергу не захотелось входить в кухню, он войдет туда только после того, как появится Кинтана. Однако Кинтана сказал, что будет не раньше чем через час. Сеньор Вальберг зажег небольшую газовую горелку и, не включая света и не снимая пальто, опустился в кресло в столовой, где в последние месяцы он столько часов провел за чтением. Внезапно он почувствовал ностальгию по тому времени, которое даже пару часов назад казалось самым ужасным и одиноким в его жизни. Часы молчания и абсолютного покоя, проведенные за чтением Тацита или Монтеня, когда, оторвавшись от книги, вдруг обнаруживаешь, что уже ночь, а ты весь окоченел от холода; изредка разговоры с Кинтаной, в которых он не раз сбивался, сам не знает как, на чрезмерно самоуверенный или менторский тон. Но он чувствовал себя моложе оттого, что Кинтана без конца задавал вопросы и был готов учиться, его поражала способность Кинтаны решать практические вопросы: тот чинил моечные машины, знал, где можно раздобыть, несмотря на воскресенье, баллон с газом, был способен обнаружить неисправность в электропроводке, разыскать единственную на весь Мадрид лавчонку, где все еще продавались штепсели старого образца. И вот теперь, в этот вечер, уже зная о пузырьке со спиртом в холодильнике, сеньор Вальберг ждал Кинтану так, словно волей судьбы оказался преступником, которому только и осталось, что ждать приговора.

Была уже поздняя ночь, когда Кинтана, наконец, заявился, извинившись за опоздание, решительно скинул новое пальто и отставил в сторону огромный портфель из черной кожи с позолоченными пряжками, и, потирая руки, вошел в столовую, словно человек, настроенный совершить благое дело. Ну, рассказывайте, сеньор Вальберг, — сказал он чуть ли не шутливым тоном, — что за пожар, что тут на этот раз вышло из строя. До сих пор сеньор Вальберг не произнес ни слова. Ничто его так не пугало, как фамильярность, особенно со стороны физически сильного человека с отменным здоровьем. Тогда Кинтана обратил внимание на его молчание и бледность и тотчас же обрушил на сеньора Вальберга прямо-таки лавину заботливости: не пытайтесь меня обмануть, сеньор Вальберг, вы знаете, что у меня нюх на такие дела, с вами что то стряслось, опять вы у меня совсем пали духом, ведь так? Ну, выкладывайте все как есть.

Сеньор Вальберг, так и не проронив ни слова, повел его на кухню. До сих пор он не позволял Кинтане проходить дальше столовой. Для одинокого мужчины на кухне сеньора Вальберга было слишком чисто и прибрано. Мебель и посуда были весьма невысокого качества и каких-то незапамятных времен, однако благодаря опрятности сеньора Вальберга, выглядели почти как новые. Кинтана представил себе, как тот в старом переднике, завязанном на спине, не сняв галстук, в войлочных тапочках каждый вечер готовит себе скудный и немудреный ужин, а также обед на следующий день или как тщательно вытирает стакан, выпив немного воды, или стеклянную плошку, в которой разводил суповой концентрат. Ну, проходите же, Кинтана, не стойте там, — сеньор Вальберг пригласил его пройти на крохотную террасу, где стояла мойка. — Я хочу, чтобы вы кое на что взглянули.

Под мойкой было пустое пространство, отгороженное полиэтиленовой занавеской, сеньор Вальберг отодвинул ее и сделал знак Кинтане, чтобы тот присел на корточки рядом с ним. Все пространство под раковиной было завалено кипами старых журналов, они лежали здесь, в темноте и сырости, уже столько времени, что многие из них покоробились. Сеньор Вальберг вытащил охапку и положил на кухонный стол. Это были порнографические журналы, но мало того, на всех фотографиях у женщин были вырезаны губы. Вместо накрашенных красных ртов, искаженных желанием или застывших в сладострастных стонах, на лицах этих женщин зияли дыры, и казалось, что в их глазах застыло изумление, вызванное подобной ампутацией. Пока Кинтана рассматривал журналы, сеньор Вальберг стоял отвернувшись, словно опасаясь, что его друг заподозрит, уж не получает ли он какое-то удовольствие от этого зрелища. Не говорите пока ничего, дорогой Кинтана, — сказал сеньор Вальберг. — Прежде я должен показать вам еще кое-что. На этот раз он пригласил его пройти в спальню. Кинтане пришло в голову, что келья средневекового монаха наверняка выглядела такой же мрачной, пустой и холодной. Напротив кровати стоял встроенный шкаф. Сеньор Вальберг открыл его и стал раздвигать одежду, развешанную на немногочисленных проволочных плечиках, попросив Кинтану тем временем зажечь свет, а затем подал знак рукой, чтобы тот тихонько подошел, словно боялся, что они могут кого-то спугнуть. Вначале, из-за слабого освещения, было трудно разглядеть, чем это так тщательно, без единого свободного участка, обклеены изнутри стенки шкафа. Что-то вроде дешевых обоев в цветочек, которыми раньше обклеивали кухонные шкафчики в бедных домах, и действительно сеньор Вальберг, который был не только близорук, но к тому же и весьма рассеян, далеко не сразу после своего переезда сюда разглядел в тусклом свете спальни, что это вовсе не цветы с сочными и красными лепестками. Это были губы, вырезанные рты, сотни разинутых ртов с влажными и накрашенными губами. Те же самые руки, которые вырезали рты женщин в журналах, хранящихся под мойкой, затем тщательно приклеивали их к внутренним стенкам шкафа, это продолжалось неделями, месяцами, до тех пор, пока неизвестный, занимавший квартиру, не съехал. Кто знает, может, бежал, — сказал сеньор Вальберг, или решил приискать себе более надежное убежище, или он просто устал от лощеной бумаги и фотографий и решил резать губы настоящим женщинам. Однако часа три назад, пока сеньор Вальберг был на работе, он вернулся: сначала кружил по улице, ожидая, когда тот выйдет, пряча в кармане пальто, или в портфеле, или в полиэтиленовом пакете пузырек со спиртом, в котором хранились отрезанные губы, затем поднялся по той же самой лестнице и прошел через ту же самую столовую в ту же самую кухню, где сейчас стояли сеньор Вальберг и Кинтана. Какой-то сумасшедший, — сказал смертельно побледневший Кинтана, взглянув при свете открытого холодильника на губы, плавающие в пузырьке, который сеньор Вальберг держал прямо перед ним. — И притом опасный. — Он не сумасшедший, — печально сказал сеньор Вальберг. — Это меня он хочет свести с ума. Вы понимаете, дорогой Кинтана? Он хочет, чтобы в его преступлениях обвинили меня. Наверняка он меня узнал, моя фотография появлялась в газетах. — Надо действовать, — Кинтана кружил по столовой, опустив голову и крепко сцепив руки. — Мы должны его упредить. Первым делом, наведем справки в агентстве, которое сдало вам квартиру. Завтра, прямо с утра, я этим займусь. И вы, разумеется, не останетесь здесь один сегодня ночью… — Я уже был в агентстве, — ответил сеньор Вальберг. — Когда у меня появились подозрения, в тот самый раз, когда вы принесли газету с сообщением о преступлениях. Мне ничего не могли сказать. Квартира поступила в их распоряжение прошлым летом, незадолго до того, как я ее снял. — Разыщем владельца, — не сдавался Кинтана. — Найдем его, где бы он ни находился. — Я разыскал владельца, — сеньор Вальберг говорил все тише и тише. — Ему девяносто лет и он выжил из ума. Живет в доме престарелых. — Просто невероятно, — сказал Кинтана. — Почему вы, сеньор Вальберг, ничего не рассказали мне об этом раньше, неужели вы мне не доверяете?

Сеньор Вальберг пожал плечами, и вид у него был пристыженный, будто его в чем-то уличили. Он вытер нос бумажным платком, затем сделал глоток из бутылки, которую Кинтана оставил на столе. Затем вновь уселся в кресло и обмяк, испытывая полный упадок сил. Дорогой Кинтана, — сказал он, и на этот раз посмотрел ему в глаза снизу вверх, поскольку Кинтана, который был очень высок, стоял перед ним, опираясь на стол обеими руками. — Мне не хотелось злоупотреблять вашей верностью. Я не хотел, чтобы вы чувствовали себя обязанным мне верить. Мне и так слишком часто приходилось видеть, как лица людей, которые мне полностью доверяли, изменялись в тот момент, когда у них возникало даже не подозрение, а всего лишь тень подозрения. Я больше ни за что не хочу оказаться в полицейском участке. Не желаю, чтобы на меня глазели, а потом переглядывались между собой. Не желаю вдыхать запах подобных мест. Поймите меня, если можете. Наверно, этот тип, который убивает женщин и отрежет им губы, все про меня понял. Он знает, что я буду молить и что вот-вот сойду с ума. — Не говорите так, сеньор Вальберг, — Кинтана склонился над ним, словно над изголовьем больного, который упорствует в своем нежелании жить. — Никто вам ничего не сделает, покуда есть я. Я дам в морду любому, кто вас в чем-либо обвинит, клянусь вам.

Есть что-то театральное в жестах Кинтаны, в приверженности необразованного человека к громким словам, к пафосным заявлениям, с печалью и благодарностью подумал сеньор Вальберг. Он показался ему моложе, чем был на самом деле, — с этой его бесполезной смелостью и преданностью, влюбленностью в историю любви, которая не имела к нему отношения и теперь уже существовала только в памяти сеньора Вальберга да в пылком воображении Кинтаны. Сеньор Вальберг хотел было встать, чтобы налить в стакан воды, но Кинтана ему не позволил: он был не только его охранником, но и сиделкой. Он открыл дверь в кухню, исчез там, послышался звук льющейся из крана воды и звяканье стаканов в шкафчике над раковиной, затем несколько секунд было тихо, и Кинтана вновь появился в дверях кухни, уже со стаканом в руке, — и в этот момент он встретился взглядом с сеньором Вальбергом, тот стоял, и глаза у него были расширены, словно он увидел нечто, что всегда было перед ним, а он никогда этого не замечал.

Кинтана улыбнулся с неожиданной робостью, ставя стакан с водой на стол. Сеньор Вальберг к нему не притронулся, он попросил принести ему из ванной пузырек с таблетками. Кинтана сходил за ними и положил их рядом со стаканом с водой. Оба медленно сели в неловком молчании, под аккомпанемент старых пружин кресла, в котором обычно сидел сеньор Вальберг. Кинтана провел рукой по волосам, сцепил ладони между коленями и хрустнул суставами пальцев. Сеньор Вальберг заговорил так тихо, что Кинтане пришлось наклониться к нему, чтобы разобрать его слова. Это ведь вы, правда? — сказал сеньор Вальберг. — Что вы сказали? — Кинтана покраснел, словно неопытный лгун. — Это ведь вы убили этих женщин, дорогой Кинтана, это вы жили здесь, вы пришли сюда сегодня днем и оставили губы в холодильнике. — Сеньор Вальберг, — начал было Кинтана, но, по-видимому, у него комок подкатил к горлу, и он не смог больше ничего выговорить. Он выгнул ладони, уставился в пол, потом медленно поднял глаза, пока не встретился с глазами сеньора Вальберга, и тотчас же отвел взгляд. Теперь, когда я знаю, кто все это совершил, я не боюсь, — голос сеньора Вальберга звучал немного громче, не требовательно, не испуганно, а спокойно. — Я не чувствую к вам ненависти, потому что я вас не боюсь. Но отвечайте же мне, Кинтана, взгляните на меня, скажите, что я ошибаюсь.

Кинтана учащенно дышал, опустив голову, сцепив руки под подбородком. Казалось, он весь съежился, стал неуклюжим, беззащитным. Судя по тому, как он дышит, он вот-вот расплачется, подумал сеньор Вальберг. Его удивляло не внезапное прозрение, а быстрота, с которой все менялось: нормальное становилось чудовищным, привычное — незнакомым. Он был уверен, что Кинтана будет все отрицать, сделает недоуменное, а затем обиженное лицо. Однако глаза у него были полны слез, и он неотрывно смотрел на сеньора Вальберга из-за сложенных, словно для молитвы, ладоней. Вы могли бы и дальше осуществлять свой план, дорогой Кинтана, — продолжил сеньор Вальберг. — Подталкивать меня к сумасшествию еще и еще, в какой-нибудь день оставить очередной пузырек с губами в любом другом месте, где бы я обнаружил его не сразу, например, в тумбочке у кровати. Но вы только что пошли на кухню за стаканом воды, и я внезапно все понял. По чистой случайности, конечно, потому что, как вам известно, я плохо вижу и обычно мало что замечаю. И я не был вполне уверен и повторил опыт — попросил вас принести мне из ванной пузырек с лекарством…

Кинтана поднялся, кажется, он начинал все понимать… Сеньор Вальберг некоторое время молча смотрел на него и затем продолжил: я обратил внимание на то, как вы открыли дверь. Ведь до сегодняшнего дня вы ни разу не заходили на кухню, не поворачивали дверные ручки в этом доме. Я хочу сказать — в моем присутствии. Ручки следует поворачивать влево, а двери открывать на себя, а не от себя. Открывание дверей — одно из тех действий, которые мы в жизни повторяем чаще всего, дорогой Кинтана, и проделываем это бессознательно. Поэтому-то я все время ошибаюсь в этом доме, хотя и живу здесь не один месяц. А вот вы не ошиблись и ни на секунду не задумались — ни в случае с кухонной дверью, ни с дверью ванной. Ваши руки еще не утратили привычки поворачивать ручки в противоположную сторону, вам не стыдно что вы мучили и убивали этих женщин? Я не испытываю к вам ненависти, но не испытываю и жалости.

Сеньор Вальберг не пошевелился, когда Кинтана стал медленно приближаться к нему. Он лишь вздрогнул, услышав щелчок раскрываемого ножа, но продолжал смотреть в глаза Кинтаны, пока правая рука того подносила к нему зажатое в кулаке кривое и блестящее лезвие. Когда нож вонзился в живот и поднялся, рассекая его, выше и остановился в основании грудной клетки, раздался протяжный стон, неприятный и пронзительный, но издал его вовсе не сеньор Вальберг, а Кинтана, который, отведя в сторону руку с ножом, уселся на то же место, где сидел раньше, — напротив сеньора Вальберга, на лице которого уже не было очков, свалившихся на пол. За креслом, на тумбочке с лампой лежал бумажник сеньора Вальберга. Кинтана кое-как вытер пальцы о собственный пиджак и раскрыл бумажник. Он несколько минут рассматривал фотографию светловолосой девочки с нежным лицом в водолазке с высоким воротником цвета морской волны, она улыбалась в свете зимнего утра. Мертвый сеньор Вальберг выглядел так, будто он задремал или заснул, сидя напротив Кинтаны, — подбородок уткнулся в грудь, рот растянулся, веки были большие и тяжелые, как у того американского киноактера.

Кинтана одним глотком допил коньяк, еще остававшийся в бутылке. Он сходил за портфелем с позолоченными пряжками, в котором у него была точно такая же бутылка, опорожнил и ее, горло ему обожгло, на глазах выступили слезы. Шатаясь, с ножом в руке, как будто опасаясь появления возможного врага, он вошел в спальню сеньора Вальберга, повалился на кровать, широко разбросав ноги, и мгновенно уснул.

Он открыл глаза и увидел слабый свет в окне — сероватый, а затем голубоватый. До него не сразу дошло, что он проснулся от звонка в дверь. Вмиг протрезвев и обретя ловкость и осторожность, он скинул ботинки и тихонько подкрался к двери, сжимая рукоятку ножа правой рукой и поглаживая пружину. Кончиком указательного пальца левой руки он отодвинул медную пластинку, которая прикрывала глазок. Вновь зазвенел звонок и зажегся свет на лестничной площадке. Там, напротив Кинтаны, отделенная от него всего лишь несколькими сантиметрами старой деревянной двери, устремив взгляд как раз в направлении его глаз, стояла девушка с фотографии, которую сеньор Вальберг на протяжении двух последних лет хранил в своем бумажнике, лишь изредка осмеливаясь вообразить себе то, что он считал невозможным: как она приезжает в Мадрид, чтобы разыскать его, как только ей исполнится восемнадцать.

Постоянные читатели «Иностранной литературы» хорошо знают наше правило: не печатать то, что уже переводилось на русский язык до нас. Исключения, пусть и крайне редкие, однако, бывают. В этом номере мы позволили себе напечатать новый перевод уже публиковавшихся двух детективных рассказов — «Дело смеющегося рыбака» Джеффри Дивера и «Без сна в Бостоне» Майкла Коннелли и Денниса Лихейна. Чтобы читатель убедился, что у нас были для этого веские основания, приведем несколько примеров из предыдущих переводов. Не только рассказ «Red Eye», но и весь сборник Коннолли и Лихейна озаглавлен «Красный глаз», тогда как red eye значит поздний рейс, — к глазам это английское словосочетание не имеет никакого отношения. Поражает воображение не только перевод названия, но и отдельные перлы в тексте. Например, такие: «Его собеседник сделал изящный глоток бренди», или: «Женщина представляла собой классический образец бедняка, живущего ради детей», или: «Его тонкий фонарик нашел дыру в темноте».

Перевод рассказа Дивера немногим лучше: «Он (преступник) не думал, куда класть руки: просто хватал и давил», или: «…полуденный свет проник в комнату, точно принятая молитва», или: «Его родители, преуспевающие банкиры (на самом деле речь идет о банковских служащих), сочувствовали болезни сына». Список, как говорится, можно продолжать. Мы готовы признать свою вину, если кто-нибудь из наших читателей объяснит нам, что такое «изящный глоток», «принятая молитва» или «тонкий фонарик», согласится с тем, что сочувствие — это именно то, что испытывают родители во время болезни сына, и подтвердит, что встречал женщину, которая представляет собой «образец бедняка», да еще классический.

Иногда это бремя становится непосильным — бремя осознания того, что человек, которым ты восхищаешься, в реальности не существует.

Тогда депрессия, с которой борешься всю жизнь, берет верх, накатывает тревога. Границы твоего мира съеживаются, ты подавлен, угнетен…

И вот Пол Уинслоу — худощавый молодой человек лет двадцати восьми — снова, после долгого перерыва, входит в опрятный, строгий кабинет своего психотерапевта, доктора Левина, в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене.

— Здравствуйте, Пол, прошу вас, присаживайтесь.

Доктор Левин был из тех психоаналитиков, которые предлагают пациентам обычные кресла, а не укладывают их на кушетки. Во время терапевтических сессий он много говорил, не скупился на советы и не злоупотреблял вопросом «Что вы чувствуете по этому поводу?». Он задавал его только тогда, когда ответ пациента был действительно важен. А такое случалось не часто.

Он никогда не использовал глагол «анализировать».

Пол был знаком с «Психопатологией обыденной жизни» Фрейда (занимательно, хотя и чересчур многословно), читал работы Юнга, Хорни и прочих столпов психоанализа. Он знал, что во многом советы мозгоправов полная дребедень. Но Левин был молодец.

— Я делал все, что в моих силах, — объяснял ему теперь Пол. — И дело шло неплохо, в целом неплохо, но последние пару месяцев стало хуже, и я не могу избавиться от этой… от этой тоски, понимаете? Похоже, мне надо вправить мозги, — добавил он с печальной улыбкой. Чувство юмора не оставляло его даже в самые тяжелые минуты.

С губ чисто выбритого, подтянутого доктора слетел смешок. Он вел прием в рубашке и свободных полотняных брюках. На носу простые очки в металлической оправе, но это вполне соответствовало его непринужденной и дружелюбной манере держаться.

Последний раз Пол был здесь почти восемь месяцев назад, и сейчас доктор просматривал его медицинскую карту, чтобы освежить память. Папка была толстая. Пол время от времени обращался к доктору Левину в течение последних пяти лет, а до этого посещал его товарищей по цеху. Еще в раннем возрасте ему поставили диагноз: биполярное аффективное расстройство и тревожный невроз, и Пол изо всех сил старался держать свой недуг под контролем. Он не прибегал к самолечению с помощью нелегальных препаратов и спиртного, встречался с врачами, посещал терапевтические группы, принимал лекарства — правда, нерегулярно и только те заурядные антидепрессанты, которые тоннами поглощаются в Нью-Йорке и окрестностях. Его ни разу не помещали в клинику, он никогда не терял контакта с реальностью.

И все же заболевание, которым страдала и его мать, вытесняло его на обочину жизни. Пол всегда был неуживчив, нетерпелив, не признавал авторитетов, мог быть язвителен и не стеснялся в выражениях, обличая глупость и предвзятость собеседника.

О да, он обладал блестящим интеллектом, коэффициент умственного развития у него был заоблачно высок. С университетской программой он разделался за три года, с магистратурой — за год. Но потом уперся в кирпичную стену — реальный мир. Преподавать в муниципальных колледжах он не смог (никто не заставляет вас дружить с коллегами-преподавателями, но хоть малая толика терпимости к слабостям студентов просто необходима). Редактирование научных публикаций тоже закончилось провалом (та же проблема с издателями и авторами). Последнее время он в качестве внештатного сотрудника редактировал тексты для одного из своих бывших работодателей, и этот уединенный труд более или менее подходил ему, по крайней мере пока.

Дело было не в деньгах; его родители, оба банковские служащие, были люди обеспеченные и с пониманием относились к недугу сына. Они открыли на его имя трастовый фонд, который обеспечивал ему безбедную жизнь. Располагая этими средствами, он мог позволить себе простую, размеренную жизнь: работал на неполную ставку, играл в шахматном клубе в Гринвич-Виллидж, время от времени заводил романы (без особого, впрочем, энтузиазма) и посвящал много времени своему любимому занятию: чтению.

Реальные люди Пола Уинслоу интересовали мало, но он любил литературных героев. Любил с детства.

Лу Форд и Анна Вулф, Сэм Спейд и Клайд Грифитс, Фрэнк Чамберс и Майк Хаммер, Пьер Безухов и Гек Финн… и добрая сотня других составляли ближний круг Пола. Гарри Поттер был добрым приятелем, Фродо Бэггинс — другом.

Что до вампиров и зомби… стоило лишь упомянуть о них, и Пола было просто не унять.

Однако ни одно литературное произведение, будь то интеллектуальный роман или бульварное чтиво, не захватывало его так, как рассказы и повести одного автора: Артура Конан Дойла, создателя Шерлока Холмса.

Прочитав первую книгу несколько лет назад, он сразу же понял, что нашел своего героя — человека, в котором отражается его личность, его взгляды на жизнь, его душа.

Его страсть выходила за пределы книжных страниц. Он коллекционировал вещи и произведения искусства викторианской эпохи. На стене его гостиной красовалась очень недурная репродукция рисунка пером и тушью Сидни Паггета, на котором заклятые враги Холмс и профессор Мориарти сцепились на узком уступе над Райхенбахским водопадом — сцена из рассказа «Последнее дело Холмса», в котором Мориарти погибает и Холмс, судя по всему, тоже. Пол собрал все существующие экранизации приключений Холмса, хотя и считал старый телесериал с Джереми Бреттом единственно правильным.

Впрочем, в последние месяцы Пол обнаружил, что, проводя время в обществе книг, он все реже и реже испытывал подлинное удовольствие. И поскольку книги утратили былую притягательность, в образовавшуюся пустоту стали просачиваться депрессия и тревога.

Сейчас, откинувшись на спинку кресла в светлом кабинете доктора Левина — сторонника новых веяний, как однажды определил его Пол, — он теребил пальцами непокорные волосы, которые часто забывал расчесывать. Пол объяснял, что кайф, который он раньше испытывал от чтения, внезапно утратил остроту.

— Сегодня мне стукнуло в голову, что это ущербно, понимаете, совершенно ущербно — восторгаться вымышленным героем. Я был настолько… не знаю… зажат, что ли, между обложками книг. А жизнь… проходит мимо, — он медленно выдохнул, надув щеки. — И я подумал, возможно, уже слишком поздно. Лучшая часть моей жизни позади.

Пол оставил улыбку доктора без внимания.

— Пол, вы молодой человек. Вы достигли огромных успехов. У вас вся жизнь впереди.

Глаза на худом узком лице Пола на секунду закрылись. И снова веки взлетели вверх:

— Но это же глупо считать своим героем выдуманного человека, разве нет? Ведь это всего лишь книги.

— Не умаляйте значения вполне естественной эмоциональной привязанности читателя к литературному герою. Известно ли вам, что десятки тысяч людей во времена королевы Виктории были безутешны, когда умер один из персонажей Диккенса?

— Кто именно?

— Малютка Нелл.

— А, «Лавка древностей». Я не знал о реакции читателей.

— По всему миру. Люди рыдали, собирались толпами на улицах, без конца это обсуждали.

Пол кивнул.

— И в «Последнем деле Холмса» все выглядело так, будто Холмс погиб, но Конан Дойла, можно сказать, приперли к стенке — вынудили написать продолжение и вернуть героя.

— Вот именно. Люди любят своих героев. Но, несмотря на бесспорную важность литературы в нашей жизни, я считаю, что в вашем случае ослабленный отклик на истории о Шерлоке Холмсе — огромный шаг вперед.

Доктор говорил с несвойственным ему энтузиазмом.

— Вы полагаете?

— Это знак, что вы желаете — и готовы! — сделать шаг из вымышленного мира в реальный.

Это прозвучало интригующе. Пол почувствовал, что сердце у него забилось чуть чаще.

— Встречаясь со мной, а в прошлом с моими коллегами, вы всегда стремились преодолеть свою замкнутость, влиться в общественную жизнь. Найти работу, девушку, возможно, создать семью. И это очень благоприятный момент.

— Но как?

— Рассказы о Шерлоке Холмсе привлекали вас по нескольким причинам. И, думаю, в первую очередь потому, что ваши таланты — ваш интеллект, врожденный аналитический дар, ваши дедуктивные способности — такие же, как у него.

— Пожалуй, мой мозг нуждается в таких упражнениях.

— Я помню, как вы пришли ко мне в первый раз, — сказал доктор Левин. — Вы спросили про мою жену и про сына — как у него дела в садике? Но у меня на пальце не было кольца, и никаких фотографий на стене не висело. Я никогда не упоминал о своей семье и никогда не выкладывал информации личного свойства в интернет. Тогда я предположил, что вы просто сказали наугад — и, кстати, были правы, — но сейчас подозреваю, что эти факты вы установили методом дедукции, верно?

Пол кивнул.

— Да, верно.

— Но как?

— Ну, что касается вашего ребенка и его возраста… у вас на штанине сбоку был крохотный отпечаток пальца, испачканного желе или вареньем, — судя по высоте, малыш четырех-пяти лет обнял папу за завтраком. И вы никогда не назначаете встреч раньше одиннадцати утра — отсюда я сделал вывод, что ребенка в садик, вероятно, отвозите вы. Если бы он был в первом классе или еще старше, вы бы отвозили его в школу гораздо раньше и могли встречаться с пациентами в девять или десять. Я предположил, что отвозить и забирать ребенка ваша обязанность, потому что у вас более гибкий график, чем у жены, вы работаете на себя. Я был уверен, что она работает на полную ставку. Это Манхэттен — в семье, как правило, два дохода.

Ну и теперь: почему сын? Я подумал, что, вероятнее всего, девочка этого возраста была бы более аккуратной и вытерла руки, прежде чем вас обнять. Почему один ребенок? Ваш офис довольно скромный, как и это здание. Я подумал, вряд ли вы миллионер. Учитывая это и ваш возраст, вполне резонно было предположить, что ребенок у вас только один. Что до жены… я подозревал, что, даже если у вас и были проблемы в браке, будучи психоаналитиком, вы приложили бы максимум усилий, чтобы сохранить семью, так что развод был весьма сомнителен. Оставалась возможность, что вы вдовец, но верилось в это слабо.

Доктор Левин, смеясь, покачал головой.

— Шерлок Холмс мог бы вами гордиться, Пол. Скажите, у вас это получается естественно?

— Совершенно естественно. Это что-то вроде игры. Хобби. Смотрю на людей и делаю логические умозаключения.

— Думаю, вам стоит поразмыслить, как использовать свой дар в реальном мире.

— В каком смысле?

— Я всегда считал, что вам не место среди профессоров и издателей. Полагаю, вы должны найти работу, где ваш дар будет востребован.

— Например?

— Это может быть юриспруденция. Или… Ну, скажем… ведь вы изучали математику и естествознание.

— Верно.

— Возможно, вам подошла бы криминалистика.

— Я думал об этом, — неуверенно сказал Пол. — Вы считаете, я готов? Я имею в виду, готов выйти в реальный мир.

Доктор ответил без колебаний:

— Определенно.

Гарри Босх давно взял за правило во что бы то ни стало избегать туннелей, но из аэропорта Логан иначе не проедешь: либо туннель Тэда Уильямса, либо Самнеровский — выбирай на вкус. Навигатор взятой на прокат машины выбрал туннель Уильямса, и Гарри поехал вниз на дно Бостонской бухты. На самом глубоком участке образовался затор, а потом движение окончательно встало, и Босх понял, что, выгадав время благодаря ночному рейсу из Лос-Анджелеса, он угодил в самую гущу утреннего часа пик.

Конечно, здешний туннель был гораздо больше, шире и светлее, чем туннели из его прошлого, которые снятся ему до сих пор. К тому же в этой переделке он был не одинок. Пространство от стены до стены было сплошь заполнено легковыми машинами и грузовиками — река из стали под рекой из воды, и сейчас текла только одна из них. Но туннель есть туннель, и вскоре тревога, предвестник приступа клаустрофобии, сдавила Босху грудь. Он взмок и в бессильном протесте стал нетерпеливо жать на клаксон арендованной машины. Судя по всему, это лишь выдало в нем приезжего. Местные не сигналили — что толку роптать, если ничего не можешь изменить.

Постепенно очередь машин сдвинулась с места. Босх наконец вынырнул на поверхность и опустил стекло, чтобы проветрить салон. Он дал себе слово раздобыть карту и проложить маршрут до аэропорта в объезд туннелей. Жаль, что в навигаторе нет такой функции. Придется самому искать дорогу назад.

В соответствии с положением о командировках сотрудник отдела нераскрытых преступлений Департамента полиции Лос-Анджелеса обязан немедленно по прибытии в другой город явиться с рапортом к местным властям. В его случае — в отделение полицейского округа Е-13 Департамента полиции Бостона в районе Ямайка-плейн. Именно в этом округе числился адрес Эдварда Пейсли, человека, образец ДНК которого Босх намеревался заполучить — по возможности официально.

Босх, однако, часто пренебрегал служебными инструкциями по расследованию «висяков». Обычно он следовал собственным правилам: сначала осмотреться на местности и, может быть, установить наблюдение за объектом, а уж потом раскланиваться с местными полицейскими чинами.

Босх планировал проверить адрес Пейсли и, если повезет, впервые увидеть его самого, а уж потом поселиться в гостинице «Кортъярд Мариотт», которую он забронировал на сайте Expédia Возможно, он даже вздремнет немного, когда доберется до номера, чтобы компенсировать недосып во время ночного рейса. После обеда он поедет в окружное отделение Е-13 и скажет начальнику (капитану или майору), что прибыл из Лос-Анджелеса расследовать нераскрытое убийство пятнадцатилетней давности. Потом к нему, скорее всего, приставят участкового инспектора, который чем-нибудь не угодил начальству. Сопровождать заезжего детектива, расследующего «висяк» девяностого года, — не самое почетное задание.

Два дня назад в баре на Уоррен-стрит в Роксбери[34] Донтел Хоу спросил Патрика Кензи:

— У тебя дети есть?

Патрик как-то неуверенно кивнул, чуть замявшись с ответом:

— Один на подходе.

— Когда?

— Теперь уже со дня на день.

Донтел Хоу улыбнулся. Это был подтянутый чернокожий мужчина лет тридцати с небольшим, с короткими дредами и в настолько свежей рубашке, что от него издалека пахло крахмалом.

— Первый?

Патрик кивнул.

— А не староват ли ты? — Донтел, растягивая удовольствие, сделал небольшой глоток бренди — на неделе он позволял себе не больше стаканчика за вечер. По субботам — уверял он Патрика — он может ведрами пить в «Хенни», но по будням и в воскресенье свою норму знает, ведь каждое утро он возит сорок пять детишек через весь город от дома до Дирборнской средней школы, той, что в паре кварталов от бара, где они с Патриком встретились сегодня вечером.

— Староват? — Патрик осмотрел себя в зеркале бара: седины многовато, это да, чуть тяжеловат, пожалуй, и волосы на макушке чуть реже, чем хотелось бы, это правда, но для сорока лет вроде неплохо сохранился. Учитывая то, как он прожил эти годы. Может, оно и так, а может, он сам себя разводит, что тоже вполне вероятно. — Да и ты, Донтел, вряд ли сгодишься для команды юниоров.

— Но мои-то двое уже в школу ходят. Не успеешь оглянуться, в колледж пойдут, а мы с супружницей будем прохлаждаться где-нибудь во Флориде. Мне тогда будет, сколько тебе сейчас.

Патрик усмехнулся и отхлебнул пива.

Голос Донтела Хоу посерьезнел, стал мрачнее:

— Так никто ее и не ищет? До сих пор?

Патрик сделал рукой неопределенный жест:

— В полиции думают, это дела семейные. Отец — та еще скотина, и найти его не могут. Ее тоже не могут найти. В общем, они думают, что все сходится один к одному, и она скоро объявится.

— Черт, но ей же всего двенадцать.

Речь шла о Шифон Хендерсон, семикласснице, которую Донтел Хоу каждое утро подбирал в социальном микрорайоне Бромли-Хит в Ямайка-плейн и там же высаживал девять часов спустя. Три дня назад Шифон пропала из своей спальни, выходящей окнами на задний двор. В квартире она жила с двумя сестрами и матерью. Факт исчезновения был несомненным, вопрос заключался в том, по своей ли воле она ушла. Комнату девочка покинула через окно. Никаких следов борьбы или взлома… впрочем, мать сообщила полиции, что дочь часто оставляла окно открытым в теплые ночи, хотя ей тысячу раз говорили этого не делать. Под подозрение полиции попал отец Шифон, Лонни Каллен, непутевый папаша, задолжавший алименты аж четырем семьям. На прошлых выходных он не отметился у инспектора по надзору за условно осужденными и отсутствовал по своему последнему месту жительства. Кроме того, поговаривали, будто Шифон начала встречаться с мальчиком, который жил в том же социальном микрорайоне, хотя ни как его зовут, ни что это за мальчик толком никто не знал.

Мать Шифон, Элла Хендерсон, работала на двух работах. Днем — в регистратуре частной гинекологической клиники при медицинском центре Бет-Израэл, а по вечерам убирала офисы. Типичный пример измотанной работой и бедностью женщины: с утра до вечера гнешь спину, чтобы прокормить детей и хоть как-то свести концы с концами, так что времени на самих детей совсем не остается, пока в один прекрасный день они не скажут тебе, что поезд ушел…

Два дня назад она записывала жену Патрика, Энджи, на последний прием перед родами — их ребенок должен был появиться на свет через неделю. Элла Хендерсон перепроверяла данные страховки и даты рождения родителей и вдруг расплакалась. Она плакала тихо, без драматических всхлипываний, слезы просто текли по щекам, тогда как лицо не покидала вежливая улыбка, а глаза неотрывно смотрели на монитор компьютера.

Полчаса спустя Патрик согласился навести справки о ее дочери. Следствие вела детектив Эмили Зебровски, у которой в разработке было целых двенадцать дел. Она сказала, что благодарна Патрику за помощь, но никаких признаков похищения не видит. Впрочем, она признала, что если похищение все-таки было, то спальня Шифон подошла бы для этого как нельзя лучше: высокий вяз заслонял ее окно и окна этажа над ним; дом стоял в дальнем конце жилого комплекса на Хит-стрит, а коммунальщики на пять месяцев запаздывали с заменой ламп в фонарях, которые неустановленные пьяные личности в Новый год разнесли выстрелами. В то же время, Эмили Зебровски сказала Патрику, что из спальни Шифон Хендерсон той ночью никто не слышал ни звука. Люди редко исчезают не по своей воле, сказала детектив, по телевизору может часто так и бывает, но не в реальной жизни.

— Итак, ваша рабочая версия? — спросил он.

— Ее отец, — сказала Зебровски. — У него судимостей — мало не покажется.

— С какой целью?

— Прошу прощения?

— Он ублюдок, — сказал Патрик, — спору нет. Но ублюдок вполне разумный, так? Значит, есть мотив. Он похищает одну из своих дочерей — хочет, чтобы ему заплатили или чтобы мать отвязалась от него с претензиями. Но денег-то у матери нет, она никогда не подавала в суд на алименты, да и разве парень с его психологией захочет привести двенадцатилетнюю дочку в свою берлогу, чтобы она доставала его день и ночь?

Зебровски пожала плечами:

— Считаете, отморозки вроде Лонни Каллена думают, перед тем как что-то сделать? Да они вам номер на тюремной робе назовут, если спросите у них дату рождения! Он подонок и идиот, который делает то, что его левая нога захочет.

— А что по линии бойфренда?

— Работаем над этим.

Два дня назад Донтел спросил Патрика:

— А сам-то ты в это веришь?

Патрик пожал плечами.

— Должники-алиментщики обычно шарахаются от своих детей, а не похищают их — по крайней мере такие, как Лонни. Да и вон уж сколько времени прошло, с тех пор как его след простыл. А насчет версии с бойфрендом, так они, что, трое суток сидят безвылазно в своем гнездышке, даже перекусить не выходят, друзьям не звонят?

— Не знаю, — сказал Донтел, — но мне эта девчушка нравилась. Не то, что другие девчонки из неблагополучных районов, эти вечно выделываются, хамят. Она была тихая, но… добрая, понимаешь?

Патрик отхлебнул еще пива:

— Нет. Расскажи.

— Ну смотри, когда устраиваешься на работу вроде моей, у тебя испытательный срок — три месяца, в течение которых тебе могут дать под зад коленом без всяких объяснений. А как срок истечет, ты в штате, и тут уж надо облажать по полной или Бен Ладеном назваться, чтобы тебя выперли. Пару недель назад мои три месяца истекли, так Шифон не только меня поздравила, а еще и пирожком угостила.

— Да ладно? — улыбнулся Патрик.

— Магазинным, правда, — сказал Донтел, — но все равно. Как тебе это?

— Впечатляет, — кивнул Патрик.

— Сам увидишь, лет через двенадцать, по своему мелкому, в этом возрасте они не сильно о других думают. Больше заняты тем, что здесь происходит, — он постучал по голове, — и там внизу, — он показал между ног.

С минуту они молча пили пиво.

— Больше ничего не помнишь про тот день? Ничего необычного?

Донтел покачал головой:

— Самый что ни на есть обычный день: «Увидимся завтра, Шифон». — «Увидимся завтра, Донтел» — и пошла.

Патрик поблагодарил его и заплатил по счету. Сгребая мелочь со стойки, он спросил:

— Так у тебя был испытательный срок?

Донтел кивнул:

— Да, стандартная процедура.

— Знаю, но я подумал… меня удивило, что ты начал так поздно, посреди учебного года. Я имею в виду, сейчас — май. Значит ты начал… когда? В феврале?

Донтел снова кивнул.

— Да, в конце января.

— А до этого что делал?

— Водил туристический автобус. Отсюда во Флориду, в Монреаль, в Провинстаун, в зависимости от сезона. Адова работенка. То в ночь, то в день. Все время в дороге. Как это место освободилось, так я и соскочил.

— А почему освободилось-то?

— Пейсли проштрафился.

— Пейсли?

— Парень, вместо которого меня взяли. Мне другие водилы говорили: тот еще кадр. Везет сорок человек детей, а глаза стеклянные. Даже профсоюз ему не помог после того случая. Улетел в кювет на Лиджен-хайвей, прикинь? — Донтел усмехнулся. — Мыслимое ли дело? Чуть не перевернулся, блин, и выходит отлить. В полседьмого утра, врубаешься? Возвращается в автобус, начинает выруливать с обочины, и что ты думаешь — переворачивается! А это уж дело подсудное. Сам понимаешь — ни в какие ворота.

— Пейсли, — повторил Патрик.

— Эдвард Пейсли, — сказал Донтел, — галстуки такие есть.

Банк располагался в западном конце Пальметто-стрит. Эта длинная безликая улица, по ходу лишь однажды пересекавшаяся с другой, заканчивалась тупиком — полукругом тесно стоящих домов. Банк — неказистое здание в неказистой части города — более-менее выделялся из общего ряда только благодаря длинному крыльцу, украшенному нелепыми белыми колоннами: можно было подумать, кто-то принялся возводить особняк в усадебном стиле, но в процессе строительства забыл, как он должен выглядеть.

В таком странном расположении (ночной кошмар пожарного!) имелось одно несомненное, хотя и не запланированное преимущество: банк ни разу не грабили. И без того узкую улицу постоянно загромождали фургоны, доставляющие продукты и почту, и припаркованные по обеим сторонам автомобили. Банк соседствовал с двумя коммерческими зданиями за железными оградами, а на восточном конце улицы находился один из самых больших в городе полицейских участков. У потенциальных грабителей просто не было условий для бегства, так что оттачивать свое мастерство они предпочитали в других местах. Сметливые ворюги избегают тесных тупиков.

Управляющий Пальметтским филиалом банка Доналд Рамси любил повторять, что нет на свете такого смельчака или такого глупца, который попытается ограбить их банк.

Он заблуждался.

В американской кинокультуре понятие «детектив», с одной стороны, довольно размыто — существует жанр «mystery», куда входит множество поджанровых ответвлений, содержащих ту или иную «загадку», которая не обязательно раскрывается или даже исследуется. Это может быть фантастика или ужасы, а может — и привычный детектив в духе английских романов.

Есть направление «crime», включающее все, что связано с преступлениями, — с расследованием или без. Боевик, экшен, гангстерская и криминальная драма или даже комедия и «бадди-муви» (фильм о дружбе двух героев, например, полицейских). Существует и самый обширный жанровый пласт — «триллер» (thriller или suspense), часто психологический, объединяющий все — в той или иной степени — напряженное и остросюжетное. Чаще всего кинодетектив находится где-то между этими плоскостями. С другой стороны, в американском кино есть вполне однозначная и четко определенная категория детектива, часто многосерийного, который берет свое начало в отечественной литературе, даже если не опирается на конкретное произведение — это «Тонкий человек», все реинкарнации Филипа Марло (последний крупный фильм — «Вечный сон» Майкла Уиннера 1978 года[40]), сериал «Коломбо» и другие.

В нулевых полнометражный детектив во всех его проявлениях начали пытаться по-всякому переиграть, переварить, переосмыслить. Картина Клинта Иствуда «Кровавая работа» (2002) — один из его последних типичных кинодетективов, в котором недостаточно диалога со зрителем, чтобы мы могли «поучаствовать» в расследовании, и при этом недостаточно экшена, чтобы получился боевик; Иствуд делал похожие фильмы и раньше. Недавно вышла лента такого же рода с Лиамом Нисоном — «Прогулка среди могил» (2014, режиссер Скотт Фрэнк). А вот Роберт Олтман в «Госфорд-парке» (2001) уже с долей иронии пытался воспроизвести классическую ситуацию с «убийством в особняке». «Бессонница» (2002) Кристофера Нолана — римейк скандинавской картины, который невольно сам себя разоблачает: зрители сразу догадываются, что убийца — это герой Робина Уильямса: иначе зачем в фильме появляться такой крупной звезде?

В большом кино сегодня чистый детектив — второстепенный жанр. В его классической формулировке (лат. detectio — раскрытие, англ. detect — открывать, обнаруживать; detective — сыщик) преимущественно описывается процесс исследования загадочного происшествия с целью выяснения обстоятельств и раскрытия загадки. Он требует от зрителя терпения, внимания и дисциплины. Блокбастер, который сейчас переживает очевидный расцвет благодаря нагромождению новых технологий, из него не сделаешь.

Показательный пример — «Шерлок Холмс: Игра теней» (2011) Гая Ричи, который пытается слепить из классического детектива прямолинейный «боевик» (первая часть вышла в 2009-м, сейчас снимается третья): экшен, погони, драки в рапиде, искры из глаз, но аккуратный шерлок-холмовский мир деталей, подсказок и улик не выдерживает и разрушается — остаются лишь лихие диалоги при мрачно-серой, неживой, чересчур «компьютерной» картинке.

В другую крайность уходит «Мистер Холмс» (2015, Билл Кондон) с Иэном Маккелленом в заглавной роли. Он рассказывает параллельно две истории — об очень старом Шерлоке уже в XX веке, который ведет одно из своих последних дел и, кажется, влюбляется, и об очень-очень старом Шерлоке, который живет в деревне, вспоминает свою жизнь, готовится к смерти и дружит с маленьким мальчиком. В фильме перебор мелодраматических элементов, и в целом он перестает быть собственно детективом. На телевидении существует свой, гораздо более камерный и аутентичный, британский «Шерлок» (2010, Марк Гатисс, Стивен Моффат), который тоже по-своему, по-постмодернистски, пытается переиначить знакомые правила — не только на поверхности (герои используют всевозможные современные гаджеты, доктор Ватсон ведет блог), но и в попытках сказать что-то новое в области киноязыка. Американский сериал «Элементарно» (2012, Роберт Доэрти) делает доктора Ватсона женщиной, но, если не считать этого, а также некоторых пунктирных сквозных сюжетных линий, он остается наиболее адекватной адаптацией привычного «Холмса» со спокойной эпизодической структурой и дедуктивным методом расследования.

В то же время жанровую нишу, как, например, мелодраме или «ужастикам», в силу своей специфичной «антизрелищности» детективу занять сложно.

Возможно, такой жанровой нишей стал популярный в 90-х особый сумрачный подвид детектива — с разных сторон рассматривающий взаимоотношения с серийными убийцами. Еще раньше, в 80-е, эту комбинацию ярко и самобытно отработал Брайан Де Пальма («Одетый для убийства», 1980, «Прокол», 1981, «Дублерша», 1984 и другие). 90-е начались с классического «Молчания ягнят» (1991, Джонатан Демми) и закончились поделками вроде «Целуя девушек» (1997, Гари Фледер) и «Власть страха» (1999, Филлип Нойс), а закрыли декаду «Кровавое лето Сэма» (1999, Спайк Ли), «Американский психопат» (2000, Мэри Харрон) и «Ганнибал» (2001, Ридли Скотт).

В 2013 году вышли «Пленницы» (режиссер Дени Вильнёв) — новый бросок на эту территорию. Фильм рассказывает историю отца, который берет правосудие в свои руки, когда его маленькая дочь пропадает, а подозрение падает на не совсем здорового подростка. Чуть раньше в картине «Прощай, детка, прощай» (2007, Бен Аффлек) зрителя долгими детективными лабиринтами ведут к непростой развязке: молодой частный детектив, расследовавший похищение девочки, узнает, что все было специально разыграно двумя полицейскими, пытавшимися спасти ребенка от ужасов жизни в неблагополучной семье. Фильмы похожи не только сюжетными ходами и крепкой режиссурой, но и неоднозначными выводами; при этом оба автора стараются — визуально или смыслово — обогатить детективную историю. «Пленницы» дарят зрителю кадры чуть ли не рембрандтовского накала.

В эту же категорию сумрачных, скромных и мощных картин входит «Зимняя кость» (2010, Дебра Граник), где детективная интрига искусно вплетена в экзистенциальное путешествие героя. Девушка-подросток ищет своего отца, для ее семьи — это вопрос выживания: если он не предстанет перед судом в назначенный срок, дом отберут, а семью выселят. Режиссер по максимуму использует все особенности места действия (округ Озарк, штат Миссури): крайняя бедность, неприветливая, буйная природа и такие же неприветливые, странные жители. Еще один редкий пример нового, олдскульного и честного детектива — дебют сценариста Тейлора Шеридана «Ветреная река» (2017). Это спокойный, четкий детектив, где молодая девушка, агент ФБР, в легкой одежде и на каблуках, прибывает в необычную как для нее, так и для зрителей, местность — глухой американский север индейской резервации — для расследования тяжкого преступления. Оба фильма не собрали большой аудитории, но получили заслуженное признание критиков: «Ветреная река» была показана на фестивале в Каннах, «Зимняя кость» получила четыре номинации на «Оскар».

Исключение в мире детективов большого кино также составляют те произведения, которые могут добрать необходимую зрелищность, притягательность для широкой аудитории другими способами. В первую очередь, это экранизации модных бестселлеров — например, Стига Ларссона («Девушка с татуировкой дракона», 2011, Дэвид Финчер), Гиллиан Флинн («Исчезнувшая», 2014, Дэвид Финчер) или Ю Несбё (грядущий «Снеговик», 2017, Томас Альфредсон). Яркий пример неумелого обращения с первоисточником-хитом — «Девушка в поезде» (2016, Тейт Тейлор) по роману английской писательницы Полы Хокинс, попавшему в списки бестселлеров по версии Publishers Weekly за 2015 и 2016 годы. Если в первой же сцене закадровый голос героини-рассказчицы сообщает, что у нее сверхактивное воображение, почти наверняка это означает, что с фантазией дела тут обстоят не лучшим образом и ждать откровений по части киноязыка от фильма не стоит. Так и происходит: вменяемому течению детективной мысли мешает ненадежная рассказчица, страдающая от алкогольной зависимости и депрессии, а также заунывная, на одной ноте закадровая музыка, убивающая всякие зачатки ритма. Ненадежный рассказчик или множественность точек зрения может быть интересным ходом, если знать, что с ним делать. Похожим образом путается в показаниях «Бегущая от реальности» (2016, Джошуа Марстон, по оригинальному сценарию), где в основе детективной интриги — личность главной героини, которая меняет роли как перчатки, но никакой законченной мысли в итоге не рождается.

Разумеется, сегодня не забывают и об экранизации детективной классики — в этом случае акцент делается на пышные актерские работы, тщательно продуманные костюмы и декорации и выбирается довольно прямолинейный подход по отношению к первоисточнику. Пример — две картины, снятые по романам Патриции Хайсмит: «Два лика января» (2014, Хуссейн Амини) и стерильная «Ловушка» (2015, Энди Годдард). В первой упор сделан на игру со всякой двойственностью и двуликостью, в одной из главных ролей — многогранный Вигго Мортенсен. «Ловушка» же сделана гораздо более просто и незамысловато и поэтому выглядит устаревшей. В ближайшем будущем нас ждет пестрое и размашистое «Убийство в Восточном экспрессе» по Агате Кристи (2017, Кеннет Брана): сам Брана в роли Эркюля Пуаро и множество других звезд в соседних ролях. А также экранизация Дафны Дю Морье — «Моя кузина Рэйчел» (2017, Роджер Мишелл) и комедийный «Холмс и Ватсон» (2018) с Уиллом Ферреллом и Джоном Си Райли, по мотивам скетча юмористической американской передачи «Saturday Night Live». Сегодня, как и всегда, образ Шерлока Холмса пользуется популярностью — кроме фильмов Ричи и Кондона, в 2010 году вышла стимпанк версия[41] приключений знаменитого сыщика «Угроза из прошлого» («Sherlock Holmes», Рэйчел Ли Голденберг).

Прослеживается четкий паттерн: многие детективы в современном американском кино — это своеобразные отсылки к старым временам, старым стилям, старым авторам или римейки иностранных детективов и экранизации бестселлеров. Например, «Врожденный порок» (2014) Пола Томаса Андерсона по роману Томаса Пинчона — это одновременно омаж, пародия, костюмный фильм и поклон минувшим временам, когда кинодетектив еще был актуален. Ностальгией пропитаны и редкие детективные комедии: меланхоличные «Славные парни» (2016, Шейн Блэк) и пестрые, шпионские «Агенты А.Н.К.Л» (2015, Гай Ричи).

Заметным явлением еще в 2005 году стал «Кирпич» Райана Джонсона — классический богартовский нуар в обстановке современной американской старшей школы. Удивительное сочетание неожиданно сработало, и получилась на редкость остроумная стилизация — благодаря дикому контрасту двух дискурсов разрушается всякий автоматизм восприятия и рождается эффект остранения чуть ли не в духе Шкловского. «Кирпич» ярко продемонстрировал, как сегодня можно и нужно работать с жанром, в том числе и с детективом.

Конечно, большое кино всех жанров с удовольствием пользуется разнообразными детективными элементами в самых необычных формах.

В экспериментальном анимационно-игровом[42] «Помутнении» (2006, Ричард Линклейтер) главный герой, детектив и наркоман, ведет странное сбивчивое наблюдение за самим собой. В том же году вышел «Престиж» Кристофера Нолана по роману Кристофера Приста — мощный полуфантастический, при этом фактографичный, чуть ли не исторический блокбастер о противостоянии двух фокусников на рубеже веков. История рассказана ретроспективно, повествование идет рвано, закручено — сначала один герой читает дневник другого, потом они меняются местами, а «правда» все время ускользает. Роль детектива предлагается, в первую очередь, зрителю — мы на самом деле видим разгадку на экране, но в то же время не хотим ее видеть, желаем быть обманутыми и в конечном счете позволяем Нолану нас обмануть. «Престиж» с успехом задается вопросами, в чем же природа магии и где та грань между блестяще исполненным фокусом и настоящим волшебством, в том числе в кино?

Многие крупные фильмы последнего времени не обходятся без элементов детектива: «триллер без триллера» «Стрингер» («Nightcrawler», 2014), научно-фантастическая лента про способы коммуникации с пришельцами «Прибытие» (2015), запутанная драма «Под покровом ночи» (2016, Том Форд), авторская трилогия Николаса Виндинга Рефна «Драйв» (2011), «Только бог простит» (2013), «Неоновый демон» (2016) или трагикомедия Вуди Аллена «Иррациональный человек» (2015). Пасмурная шпионская «трилогия в пяти частях» о супергерое Джейсоне Борне («Идентификация Борна», «Превосходство Борна», «Ультиматум Борна», «Джейсон Борн» и «Эволюция Борна», 2002–2016) умело включает в экшен детективные элементы — главный герой не знает, кто он такой, и должен по крупицам восстановить знание о себе и своей прошлой жизни, а пока вынужден опираться только на собственные внутренние ощущения.

Наверное, единственный из больших современных американских режиссеров, кто может сделать зрелище на большом экране, не только сохранив ключевые составляющие лежащего в основе детектива, но и использовав их по максимуму, — это Дэвид Финчер. Главные его фильмы — «Семь» (1995), «Игра» (1997), «Зодиак» (2007) — детективы, но за прочной жанровой схемой всегда скрывается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Режиссер как-то описал киносъемки так: «Ты пишешь акварелью нечто, расположенное в трех кварталах от тебя, глядя через телескоп, сорок человек держат кисть, и ты командуешь ими с помощью рации»[43]. Финчер в своем филигранно-эпичном кино точно знает, как сделать детали-улики мощными выразительно-художественными образами, не разрушая целого, как оставить им их «акварельную», тончайше ювелирную природу (сахарная «буря», в которую попадают герои «Исчезнувшей», или то, как герой Дэниела Крэйга в «Девушке с татуировкой дракона» ловко перехватывает падающую на пол бутылку молока). Картины Финчера — словно шкатулки с множеством потайных ящиков, а сам автор постоянно, с радостью, обманывает ничего не подозревающего зрителя; поразительным образом в его не-фантастичных фильмах кадров, преобразованных компьютерной графикой, больше, чем в блокбастерах вроде «Годзиллы».

От будничного «Зодиака» (2007) невозможно оторваться — это классический детектив, который гипнотически затягивает, особенно под конец, когда о маньяке по имени Зодиак все уже давно позабыли, кроме одержимого главного героя-писателя. Вывод получается гораздо более масштабным — как в «Вороне» (1943) Анри-Жоржа Клузо, неперсонифицированное, рассеянное зло ощущается как повседневное и повсеместное, и после проживания объемно выстроенного, тщетного путешествия-поиска становится уже неважно, кто именно совершал преступления.

В лучшем своем, наверное, фильме «Семь» (1995) Финчер сталкивает кромешный натурализм ужасающих убийств с тотальной недоговоренностью и недосказанностью — ни ведущие расследования детективы, ни зрители так никогда и не узнают, как и почему произошли преступления. Полицейские, молодой энергичный эгоист и его мудрый напарник, вынуждены лишь следовать за прихотью маньяка и не могут сделать буквально ничего — они никуда не успевают, ничего не находят и не раскрывают. Мы вынуждены, не отрываясь, смотреть, как их (и нас) ведут к ужасающему финалу. Получается мощный «детектив без детектива» в духе безысходных криминальных фильмов 70-х — «Ночных ходов» Артура Пенна (1975) или «Китайского квартала» Романа Полянского (1974).

В «Исчезнувшей» перед нами предстает картина семейного благополучия, которое сразу нарушается похищением (или убийством?) красавицы и умницы жены молодого преуспевающего писателя. Однако похищение обставлено слишком театрально, улики в аккуратных конвертах расставлены по всему дому, а герою Бена Аффлека, моментально попадающему под подозрение, нельзя не посочувствовать. Мы наблюдаем историю их отношений глазами жены: она рассказывает, как была несчастна и как хочет отомстить невнимательному мужу — теперь, когда его обвинят в ее убийстве, он наконец-то обратит на нее внимание и получит, по ее мнению, «по заслугам». Но что-то не сходится. Зритель знает, что ее голос — это голос психически нездорового человека и искать ответы придется самому. Чтобы рассказать историю, Финчер использует все виды монтажа, движение камеры, ритм, паузы. А еще зеркальную симметрию в композиции кадров, будто намекая на дьявольскую двойственность (ведь изображение в зеркале магическим образом «переворачивается»: «правое» становится «левым», а «левое» — «правым») во всем: в отношениях между персонажами, между рассказчиками, между визуальным и звуковым, между видимым и невидимым. Комментируя эпизодическую роль Эмили Ратаковски (любовницы главного героя), Финчер сказал, что хотел с ее помощью симметрично разделить аудиторию. «Мне нравится, что она появляется словно какой-то оборотень и набрасывается на него. Очевидно, и что он не очень-то сопротивляется. Мне было важно взять на роль Энди такую актрису, которая могла бы сразу, немедленно разбить аудиторию на своих обожателей и ненавистников. Чтобы можно было буквально расколоть зрительный зал пополам. Женщины бы откинулись в своих креслах, скрестили руки и сказали: ‘Ну что за придурок!’ — а мужчины наклонились вперед и задумчиво заметили бы: ‘Да, но все же это так понятно…’. Какая-то часть в вас понимает, что это ужасная ошибка, но ее невозможно не совершить».

Сегодня детектив нужно искать на телевидении, где жанр продолжает расцветать во всей красе.

Телевизионный детектив всегда представлялся наиболее естественным, потому что ТВ-показ изначально построен на эпизодичности и вечном повторении — как и бесконечные серии литературных детективов. Конечно, можно говорить, что телевидение изменилось — теперь люди могут пересматривать любимое, наверстывать пропущенное, смотреть все за один присест в интернете. Но изначальная эпизодичность слишком удобна и привлекательна, чтобы ее так просто отбросить. Дело не только в том, что раньше люди не могли пересмотреть пропущенные эпизоды, они зачастую и не хотели. Мелодрама и детектив особенно успешно вписались в сериальный формат, так как именно таким историям особенно легко повторяться сколь угодно долго. Правда, это регулярно приводит к бессмысленному и беспощадному — пока рейтинги не отпустят — растягиванию.

Еще не так давно казалось, что географически жанр ТВ-детектива окончательно сместился в Европу. Как всегда в Британию, а еще — неожиданно — на север, в Канаду и Скандинавию: «Валландер» (2008, Швеция), «Мост» (2011, Швеция-Дания), «Убийство» (2011–2014, Канада), «Богатство» (2014, Норвегия) и другие. В Америке в это время вовсю выходили игрушечные «Кости» (2005–2017) о сотрудничестве антрополога и агента ФБР, которые расследуют нераскрытые дела путем изучения и идентификации костей давно пропавших людей. Или столь же плюшевый «Касл» (2009–2016, Эндрю У. Марлоу) о писателе, помогающем настоящему полицейскому в расследовании. В них не было драматического накала или развития — серии, словно перепечатанные на ксероксе, могли выходить бесконечно долго, пока зрителю не надоело. В недавнем сериале «Лучше звоните Солу» (2015, Винс Гиллиган, Питер Гулд) — продолжении выстроенной и законченной саги о трансформации «Во все тяжкие» (2008, Винс Гиллиган) — авторы забывают о всякой трансформации (для которой нужны начало, развитие и завершение) и словно на конвейере лепят похожие друг на друга серии.

Другие сериалы намеренно отходят от детектива — например, суперпопулярная сейчас «Игра престолов» (2011, в 2017-м вышел седьмой сезон) начинается с классической детективной завязки, от которой уже в конце первого сезона не остается и следа. А комедия «Детективное агентство Дирка Джентли» (2016, Макс Лэндис, по книгам Дугласа Адамса) рассказывает о сумасбродном «холистическом», как он сам себя называет, сыщике, который ведет расследование, полагаясь на удачу, интуицию и бог знает на что еще — это, разумеется, прямая насмешка над самой идеей детектива.

Среди этого потока поделок и подделок без начала и конца вдруг появился сериал с беззастенчивым названием «Настоящий детектив» (2014, Ник Пиццолатто), который полностью демонтировал классический детектив, а потом ловко собрал его обратно, протащив зрителя через катарсический ад. Он задуман как сложная кинематографическая игра, в которой противопоставлены четыре точки зрения в четырех историях, параллельно развивающихся.

Первая история — расследование ужасных убийств, которое в двух временных пластах ведут напарники-детективы. В это время из третьего временного отрезка ведется расследование уже их действий — кто эти герои и что они тогда сами наделали: легально и нелегально, официально и неофициально? Также мы отрывочно наблюдаем обычную, повседневную жизнь детективов (с помощью Марти Харта — героя Вуди Харрельсона). Между тем через историю нигилиста Раста Коула (Мэтью Макконахи) всех персонажей постепенно затягивает черная экзистенциальная дыра (с диалогами вроде: — Надеюсь, старушка ошибалась. — Насчет чего? — Что смерть — это не конец). С одной стороны, этот сериал — увлекательный и напряженный детектив, который, в то же время, с его непростой связью и перекличками между историями, играет в жанр и сам себя анализирует. А вся эта многослойность и сложность визуально поддерживаются окружающей обстановкой — неспокойной природой Луизианских болот, нависающими над водой кипарисами, обросшими испанским мхом, рваной архитектурой и обугленными острыми досками сгоревшей церкви. История целиком уместилась в восемь серий первого сезона — второй рассказывает уже о другом. «Настоящий детектив» во многом открыл эру сериалов как законченных кинематографических произведений, мини-сериалов и сериалов-антологий.

Новое «телевизионное кино» обладает новой структурой — оно длиннее полнометражного, так как состоит из нескольких серий (часто до десяти), но отдельный эпизод обычно идет около пятидесяти минут, немногим больше среднеметражного и короткометражного кино. Приходится переосмысливать основы драматургии и киноповествования, некоторые новые сериалы даже называют многочасовыми фильмами. Если в первых сезонах «Твин Пикса» (1990–1991) его создатели Дэвид Линч и Марк Фрост заигрывали с жанром, закидывая удочки во все стороны и мешая карты, то в третьем сезоне (2017, Дэвид Линч) от детектива не остается даже оболочки, все перевернуто с ног на голову. Это уже даже не сериал и уж точно не детектив — это 18-часовое авторское высказывание Дэвида Линча.

Мини-сериалы и антологии, которые не растягиваются бесконечно, а с первых минут как цельное произведение знают, к чему идут и чем закончатся, напоминают британскую телевизионную классику «Смерть в одуванчиках» (1994, Майк Ходжес) или «Забытое» (1999, Бен Болт). Эстафету «Настоящего детектива» подхватила черная трагикомедия «Фарго» (2014, Ной Хоули), которая берет за основу игровую картину братьев Коэнов «Фарго» (1996), точнее, ее атмосферу и образы героев, а историю строит свою. Далее последовал популярный сериал «Американская история преступлений» (2016, Скотт Александер, Ларри Карацевски) и молодежная драма «13 причин почему» (2017, Брайан Йорки), основанная на одноименном романе Джея Эшера 2007 года. Действие разворачивается в старших классах американской школы, а детектив сочетается с черной комедией, триллером и мелодрамой. Агата Кристи и другие классические авторы, кажется, уже перебрали все возможные варианты детективной разгадки: убийца — не один герой, а все; убийца — рассказчик и так далее. В «13 причинах…» историю ведет девушка, которая перед тем, как покончить жизнь самоубийством, решает записать на кассеты рассказ о тринадцати близких и не очень людях, в прошлом совершивших по отношению к ней какой-то темный поступок. Сериал начинается с того, как один из фигурантов списка получает кассеты и начинает их слушать. В какой-то момент становится очевидно, что рассказчица-самоубийца все-таки привирает, но авторы бросают этот любопытный ход на полпути.

Появился детективно-криминальный мини-сериал «Однажды ночью» (2016, Стивен Зеллиан, Джеймс Марш) — калька с британского «Уголовного правосудия» с Беном Уишоу; его герой, молодой застенчивый парень из хорошей семьи пакистанских иммигрантов, проводит ночь с загадочной незнакомкой, что-то выпивает, что-то глотает… а на утро просыпается рядом с ее обезображенным трупом. Улик, доказательств и свидетелей даже больше, чем требуется. Каждый эпизод и весь сериал целиком смотрится, как отдельный законченный фильм.

Также сейчас по телевизору идет экранизация Стивена Кинга «Мистер Мерседес» (2017, Дэвид И. Келли) о противостоянии психопата и полицейского. В первой серии флэшбеком мы видим толпу людей, в том числе мать с грудным ребенком, которые ночью занимают очередь на некую ярмарку вакансий — очевидно, что это безработные и совершенно отчаявшиеся люди. В эту толпу на полной скорости на роскошном «мерседесе» въезжает невидимый человек (человек ли?) в маске клоуна. Детектив (в исполнении фактурного Брендана Глисона), который когда-то пытался раскрыть это преступление, ничего не смог сделать и ушел в отставку, теперь он мается дома от безделья, слушает соул и кормит капустой свою черепашку. В одном этом прологе с помощью точных деталей удается рассказать и показать больше, чем в некоторых современных полнометражных детективах.

Амбициозный мини-сериал «Охота на Унабомбера» (2017, Грег Яйтанс) основан на реальных событиях — охоте на особо опасного преступника, бывшего вундеркинда и преподавателя Калифорнийского университета, который решил заняться рассылкой бомб по почте. Чаще всего террорист, получивший прозвище Унабомбер, выбирал своими мишенями университеты и авиалинии. В борьбу с ним вступает менее выдающийся математик на службе ФБР.

Действие новой любопытной полицейской комедии «Товарищ детектив» (2017, Риз Томас) от студии «Амазон» происходит в 1980-е годы в Румынии, причем обставлено все так, будто это сериал, канувший в румынские коммунистические анналы, который сейчас нашли, отреставрировали и дублировали на английский язык голосами Ченнинга Татума, Джозефа Гордона-Левитта, Хлои Севиньи, Ника Оффермана, Ким Бейсингер, Махершалы Али, Бобби Каннавале и других актеров нерумынского происхождения.

Под руководством вездесущего Финчера скоро выйдет «Охотник за разумом» (2017) про агента ФБР, преследующего серийных убийц. А буквально на днях компания «Нетфликс», специализирующаяся на сериалах, выпустила фильм «Тетрадь смерти» (2017, Адам Вингард) — американский римейк популярной японской манги и анимэ. Фильм в целом сильно торопится, пытаясь уместить гигантское количество материала в одну полнометражную картину, и недостаточно меняет оригинал для культурной адаптации, местами застревая где-то посередине, тем самым одновременно раздражая фанатов первоисточника и отпугивая потенциальных новых поклонников. Любопытно, что у «Тетради смерти» структура эпизода сериала «Коломбо», где нужно не найти убийцу, а доказать его виновность. Существование этого фильма косвенно подтверждает предположение, что детективу в современном кино не место. Вернее, не место в современном кинотеатре. «Тетрадь смерти» с приличным для жанра бюджетом в 40 миллионов долларов в прокат не вышла: никаких трейлеров, аймаксов и три-дэ очков, никакого ожидания (видимо, создатели посчитали такую стратегию продвижения самой верной) — фильм появился сразу у зрителей дома, на компьютере, в стриминговом сервисе.

Возможно, это и есть будущее и идеальная платформа для кинодетектива.

Женский институт — общественная женская организация, возникшая в Великобритании в годы Первой мировой войны и исторически связанная с движением суфражисток. Институт проводит разные кампании — экологические, охраноприродные, связанные со здоровым питанием и т. п. (Здесь и далее — прим. перев.)

Деревня в графстве Гемпшир (Южная Англия).

Перевод Н. Волжиной.

Sir Arthur Conan Doyle. The New Annotated Sherlock Holmes. Volume I: The Adventures of Sherlock Holmes. The Memoirs of Sherlock Holmes. Volume II: The Return of Sherlock Holmes. His Last Bow. The Case-Book of Sherlock Holmes / Ed. with a Foreword and Notes of Leslie S. Klinger. — NY — London: «W. W. Norton & Company», 2004.

Криминальный роман (1931) Энтони Беркли Кокса (1893–1971), автора психологических детективов, пишущего под псевдонимом Фрэнсис Айлс.

Фримен Уиллс Крофтс (1879–1957) — англо-ирландский автор детективов.

Сыщик из романов Дороти Ли Сэйерс (1893–1957) «Труп в оранжерее», «Неприятное происшествие в Беллонском клубе, или Наперегонки со смертью», «Пять отвлекающих маневров», «Почерк убийцы, или Девять ударов за упокой» и др.

Сыщик из знаменитого фильма 1930 г. «Дело об убийстве епископа».

Школа «крутого детектива» — разновидность более жесткого, несентиментального, даже циничного детектива, возникшая в середине 20-х гг. прошлого века в творчестве Кэрролла Джона Дейли, Дэшила Хэммета и, позднее, Рэймонда Чандлера.

«Адвокат с елейными манерами и сомнительной репутацией» из романа Генри Бейли «Тайна Гарстонов».

Журнал, рассчитанный в основном на молодых женщин, основан в Миннесоте в 1922 г., первый редактор Джек Смолли.

Персонажи книги чешского писателя Вацлава Чтвртека «О добром разбойнике Румцайсе, Мане и сыночке их Циписеке».

Джентльменское соглашение (англ.).

Одно из самых криминальных мест Праги (правобережного района Варшавы), прозванное «Бермудским треугольником».

Все будет хорошо (франц.).

Вульгарный писатель (англ.) — отсылка к известной в России под таким названием песне группы «Битлз».

Ближайший пригород Варшавы.

Католическая молитва «Ангел Господень». Каждое воскресенье в полдень Папа Римский произносит на площади Святого Петра проповедь и затем читает вместе с собравшимися Ангелус. В Польше по телевидению идет прямая трансляция.

Обыгрывается название американского многосерийного слэшера (особый вид фильмов ужасов) «Техасская резня бензопилой».

Вокзал в центре Варшавы, с которого отходят пригородные электрички.

Эдвард Герек (1913–2001) — в 1970–1980 гг. первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии.

Александр Квасьневский (р. 1954) — президент Республики Польша в 1995–2005 гг.

Ноябрьское (1830–1831) и Январское (1863–1864) — восстания на отошедших к Российской империи землях бывшей Речи Посполитой за ее восстановление в границах 1772 г.; Варшавское — восстание против нацистских оккупантов (1 августа — 2 октября 1944). Все три восстания были жестоко подавлены.

Район на окраине Варшавы.

Хорошие манеры (франц.).

Следовательно (лат.).

Будущим (лат.).

Мохеровыми беретами в Польше иронически называют набожных пожилых женщин, придерживающихся крайне консервативных взглядов и весьма активно выражающих свою позицию. Берет в данном случае — отсылка к коммандос.

Созданный в XIX в. Адамом Мицкевичем романтический образ Польки-Матери, которая воспитывает сыновей в любви к отчизне, пока отец сражается за свободу, в наши дни чаще ассоциируется с женщиной традиционных взглядов, соблюдающей все предписания Церкви и полностью посвятившей себя семье.

Совокупность почвенно-климатических факторов и характеристик местности, определяющая сортовые характеристики сельскохозяйственной продукции.

Перевод И. Бернштейн.

Я (франц.).

Хедж-фонд — инвестиционный фонд, ориентированный на максимизацию доходности при заданном риске или минимизацию рисков для заданной доходности.

Район Бостона.

Этим прозвищем Бостон обязан излюбленному местному блюду — бобовой похлебке.

Вымышленный персонаж романов Томаса Харриса (р. 1940) «Красный демон», «Молчание ягнят», «Ганнибал» и «Ганнибал: Восхождение», судебный психиатр, серийный убийца и каннибал; громкую известность и награды за исполнение его роли в кино получил американский актер Энтони Хопкинс.

Ротари-клубы — нерелигиозные и неполитические благотворительные организации, объединяющие профессионалов и бизнесменов.

Фрэнсис Малдун — герой ситкома «Патрульная машина 54» (1961).

Строка из песни «Мир твоих фантазий» А. Бергмана, М. Бергман и М. Леграна.

Любопытно, что в недалеком будущем выйдет новый фильм о приключениях Марло — Уильяма Монахана с Лиамом Нисоном. Дата релиза пока неизвестна.

Стимпанк (или паропанк) — направление научной фантастики, моделирующее цивилизацию, в совершенстве освоившую механику и технологии паровых машин.

Сделан с помощью ротоскопирования — метода, при котором художник-мультипликатор обводит кадры натурной съемки.

https://esquire.ru/wil/david-fincher